Сергей Владимирович Шведов

На муромской дороге

Часть 1

Пророчество шамана

Жара угнетала город. Пахнувший было с утра ветерок, убоявшись удушливого смога, безвольно угас в чахлых кронах насквозь пропылённых деревьев. Жгучие солнечные лучи безнаказанно плавили асфальт, превращая искусственную твердь в нечто подозрительно ненадежное, похожее на топь. Капитан Балабанов, привыкший к свежему таёжному воздуху, почувствовал стеснение в груди и неприятную горечь во рту. Он прожил в столице одни только сутки, но уже успел проникнуться к ней чувством близким к отвращению. Возможно, виной всему была ночь, проведенная на суматошном вокзале среди усталых и потных людей, а также утро, огорошившее Балабанова приказом нового начальства, которое отнеслось к прибывшему провинциалу сухо и по-казенному. Радужные надежды, опьянявшие Балабанова не хуже водки, развеялись по столичным мостовым сизоватой бензиновой гарью.

Ругая про себя идиотские московские порядки, Балабанов, тем не менее, упрямо

пробивался сквозь густую толпу вслед за расторопным проводником с погонами сержанта. Фамилия сержанта была Гонолупенко, а его внешность повергала капитана в некоторое сомнение – а в ту ли столицу он попал? – Негра-то, зачем прислали? – синхронно с Балабановым удивились высыпавшие во двор немногочисленные свидетели.

Дом, во двор которого злодейка судьба занесла Балабанова, был хмур, надменен и капитален в своём величии. Он нависал над слегка оробевшим провинциалом, как ястреб над цыплёнком, если и не с намерением раздавить, то, во всяком случае, с явным желанием напугать. Впрочем, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что претензия на величие огромного сооружения изрядно потрёпана временем, которое оставило заметные следы на его каменных стенах. А двор и вовсе был откровенно грязноват, да и свидетели почему-то собрались возле мусорных баков, словно лучшего места для встречи с представителями власти не нашлось.

– Из Америки, наверное, по обмену, – заметил кадыкастый старичок в полинявшей до полного безобразия майке и пятнистых армейских штанах.

– Сам ты из Америки, – огрызнулся обиженный Гонолупенко.

Капитан Балабанов орлиным взором профессионала окинул свидетелей, выискивая объект, достойный доверия. Кадыкастого старичка он отмёл сразу, как человека треповатого, а потому ненадежного. Следом за старичком отпали две тетехи в цветастых сарафанах на телесах не заслуживающих внимания. Поэтому вопрос свой Балабанов задал человеку средних лет с лицом вечного юноши и глазами младенца, глядящими с испуганным любопытством на грозных стражей порядка:

– Где покойник-то?

Юноша средних лет сморгнул, открыл было рот, но его опередил кадыкастый старичок, произнёсший с надрывом:

– Нет его, ядрёна вошь, такие у нас, значится, дела. – Я говорила вам, нечистый, – дыхнула сбоку мистикой в ухо Балабанову тетёха в сарафане. – Как есть нечистый.

– Полтергейст, – загнул мудрёное слово очкарик. – Дурак, – подвёл итог дискуссии Гонолупенко. – Мог бы и подождать, пока органы подойдут.

– Кто мог подождать? – не понял Балабанов. – Так труп же, – пожал плечами Гонолупенко. – Ищи его теперь по всему городу. – Это с какой же стати? – удивился столичным порядкам Балабанов. – Нет трупа, нет и преступления.

– Как бы не так, – возразил Гонолупенко. – Раз дело запущено в производство, то должен быть труп. Начальству вся эта мистика до фени, ему вынь да положи. – Ты в своём уме, – взъярился Балабанов. – Где я тебе труп возьму, если его нет в природе?

– Должен быть, – твёрдо сказал Гонолупенко. – Таков порядок.

Балабанова аж затрясло от злости – мало того, что негр, так ещё и идиот! А ведь Балабанову из таёжного далека казалось, что уж где-где, а в родной столице собраны лучшие кадры. А тут сам чёрт ногу сломит. С утра попался заполошный майор с оловянными глазами, отправивший прибывшего из провинции витязя туда не знаю куда, в поисках трупа, которого нет и никогда не было, судя по всему, теперь вот выясняется, что в помощники капитану дали чучело с головой, набитой мякиной.

Народ озабоченным профессионалам сочувствовал. Тетёха в сарафане, давеча пугавшая органы мистикой, даже всплакнула, жалостливо помянув горемычных. – Нас-то с какой стати оплакивать, – огрызнулся в её сторону Гонолупенко. – Ты мне покойника дай.

– Это всё змея подколодная виновата, – запричитала тетёха. – Наведёт мужиков, а обиходить не может. Вот они и мрут у неё, как мухи. За ними же уход нужен. – За кем уход? – не понял Балабанов. – За мухами?

– За какими мухами? – удивилась тетёха и заморгала коровьими глазами. – За мужиками, значит. Я вот троих пережила и всех честь по чести схоронила. Народ не даст соврать.

У Балабанова слегка закружилась голова. Ситуация казалось абсолютно бредовой, хотелось проснуться, но некому было разбудить, поскольку вокруг стояли люди, для которых бред был привычной средой обитания. – Мафия это, – сделал вывод старик. – Коза Ностра, скажем, или якудза. – Соображай, что городишь, – возмутился Гонолупенко. – Где та Япония, и где мы! – Прислали по обмену, – косо глянул на сержанта кадыкастый. – Сейчас кого только не присылают, ё моё.

– Всё, – оборвал спор очумевший Балабанов. – Ведите на место преступления.

В сусанины вызвались всё тот же треповатый дедок и очкарик, который, по мнению Балабанова, был слишком молчалив для человека претендующего на звание российского интеллигента. И имя у очкарика было подозрительно нерусское – Хулио-Альберто. От нечего делать, Балабанов принялся изучать наскальную живопись местных неандертальцев, которой был украшен весь подъезд сверху донизу. Живопись носила скандально-эротический характер, а каракули под рисунками не оставляли камня на камне от репутации какой-то Марианны. – А почему Хулио-Альберто? – запоздало удивился Гонолупенко и посмотрел на покрасневшего очкарика.

– Машка чудит, – хихикнул разговорчивый старичок. – Вы будете, говорит, два Хулио, это про нас с Аликом: он, значит, Хулио-Альберто, а я, значит, Хулио-Игнасио. Раньше-то меня Игнатом звали. А теперь всё Хулио да Хулио. Любит она это дело страшно.

– Секс? – насторожился Гонолупенко. – Какой секс? – удивился старик. – Я про телеящик. Для секса у неё другие есть, вроде этого пропавшего покойника.

– А покойник случаем не наркоман? – Худого слова про него не скажу, – возразил Хулио-Игнасио. – Тихий был такой. Сидел всё, на машинке стучал.

– Писатель, что ли? – Может и писатель, – согласился старичок. – Видно было, что человек не в себе.

Хозяйка выплыла навстречу гостям белой лебедицей. Гонолупенко подобрал отвисающий живот. Балабанов смущённо поправил фуражку. Блондинка была роскошных форм и, если судить по глазам, предосудительного содержания. Одним словом Марианна.

Стараясь не смотреть на одетую во что-то лёгкое и невероятно прозрачное хозяйку, Балабанов приступил к расследованию. Сахарно улыбающаяся Марианна ему в этом не препятствовала, хотя взгляд её зелёных колдовских глаз капитан чувствовал даже затылком.

Квартира была, что там ни говори, по настоящему роскошной. Балабанову, привыкшему по большей части к деревенским срубам и поселковым хрущобам, где селился не сановный люд, в таких бывать ещё не доводилось. Более всего поражали потолки, находившиеся на совершенно невероятной высоте, словно данное сооружение строили для сказочных великанов, а потом, по капризу властей, отдали простым смертным. Комнат в квартире было целых три, это не считая кухни и прочих сантехнических каморок, и все они были заполнены не только дорогой мебелью, но и множеством необычных вещей, от которых у Балабанова мороз пошел по коже. Более всего его поразили личины злобных существ, развешанные по стенам гостиной, которые совершенно неприлично скалились в сторону сотрудников милиции и непочтительно пялили на них пустые глазницы. Похоже, наскальная живопись не лгала, когда довольно откровенно намекала, что Марианна ведьма. – Дуры-бабы, – томно вздохнула хозяйка. – Спал он, а эти переполох подняли. – Так ведь холодный был, – прокашлялся Хулио-Игнасио. – И губы синие. Я и то в сомнение впал.

– А он всегда был холодным, – возразила томная Марианна. – Мне то что, заплатил деньги и живи.

Балабанов комнату постояльца осматривал дотошно, но ничего наводящего на размышления не обнаружил. Стол, стул, кровать и потрёпанный временем шкаф, вот, пожалуй, и вся мебель. Гонолупенко старинный шкаф почему-то особенно не понравился, и он долго его обнюхивал, открывая и закрывая дверцы. – Вещички постоялец с собой прихватил? – задал сержант вопрос Марианне. – Не было у него вещей, – возразила хозяйка. – Голым и босым пришёл, таким меня и оставил.

Хулио-Игнасио на слова Марианны глупо хихикнул, а Хулио-Альберто застенчиво кашлянул.

– А у вас ничего не пропало? – спросил Балабанов.

Если верить Марианне, то всё было на месте. Предчувствие подсказывало капитану, то этим зеленым глазам верить нельзя, но это было внеслужебное предчувствие, и он решил им пренебречь.

– Комнату сдавать будете? – Балабанов, задавая вопрос, старался смотреть мимо зелёных глаз.

– Отчего же, – вкрадчиво сказала Марианна. – Вы человек по виду приличный, к тому же лейтенант, за вами я буду, как за каменной стеной.

– Капитан милиции, – поправил её Балабанов. – А дело мы прикроем, если у вас к бывшему постояльцу нет претензий.

Марианна повела плечиком и стрельнула в капитана колдовскими глазами навылет. Балабанов хоть и пошатнулся, но на ногах устоял. Заметивший опасность Гонолупенко попробовал было вздохами и подмигиваниями отвлечь начальника от объекта, но, увы, Балабанов на сержанта не смотрел, занятый хозяйкой. Перед самим собой он оправдывал этот интерес, как служебный, но в глубине души понимал, что дело не только в службе. За тридцать Марианне скорее всего уже перевалило, но свежесть лица она не потеряла, а что касается стана, то был он как раз в Балабановском вкусе – капитан любил баб пышнотелых.

– Приходите вечером, – сказала Марианна. – Тогда и о цене поговорим.

Во двор Балабанов спустился довольный и собой и жизнью. Нельзя сказать, что за это время унылый дворовый пейзаж преобразился, но безысходную тоску на капитана он уже не навевал.

– Ведьма она, – сказал Гонолупенко. – Попал ты, как кур в ощип. – Конечно ведьма, – засмеялся Балабанов. – Хулио-Игнасио – колдун, а Хулио-Альберто – маг и чародей.

– Посмеёшься, – зловеще предупредил Гонолупенко. – От этого дома прямой выход к Лысой горе.

Балабанов только головой покачал: мало того, что негр, мало того, что идиот, так ещё и суеверный. Сам Балабанов в нечистую силу не верил. Хотя, по слухам, в его родных местах пошаливали лешие. Балабанов над суевериями только посмеивался. Правда, однажды капитану довелось расследовать дело о пропавших штанах, совершенно новых, к слову сказать, соседа Митрича, и в этом происшествии, если верить показаниям потерпевшего, не обошлось без русалок. Митричевы штаны Балабанов нашёл в два счёта, а пострадавшему настоятельно порекомендовал, уменьшить дозу до пределов разумного, не то по его душу придут не только русалки, но и зелёные чёртики. Митрич предостережению внял и с дурацкими русалками больше к Балданову не лез.

– Зайдём, что ли, – кивнул капитан на ближайшее заведение. – В горле пересохло.

Гонолупенко, даром что негр, но к жаре явно непривычный, глянул на крикливую вывеску с опаской. Балабанову Гонолупенковская подозрительность показалась просто смешной, и он шагнул за порог первым, с надеждой на тёплый приём и ласку. Однако ни тёплого приёма, ни ласки он так и не получил. Вынырнувший откуда-то сбоку средних лет швейцар в адмиральской ливрее замахал на вошедших руками: – Ни-ни. Всё занято. Велено не пущать.

Зал был почти свободен. Лишь в дальнем конце громко и безудержно колготилось застолье, человек на тридцать. Колготилось, если судить по распаренным лицам и расстегнутым до пупа рубахам уже довольно давно. Мешать им Балабанов не собирался, но претензию на пару свободных стульев у ближайшего столика заявил и даже грозно цыкнул на протестующего швейцара: – Ты поговори у меня, хрен в лампасах.

– Так не своей же волей, – закручинился швейцар. – Меня из штаба прислали. – Из какого штаба? – не понял Балабанов.

– Из генерального, – рассердился его непонятливости адмирал. – Подрабатываем мы здесь.

– Важные люди? – поразился Балабанов. – А хрен их знает, – пожал плечами адмирал. – Шантрапа какая-нибудь, но при деньгах. Полковник генштаба для них, сволочей, дёшево и не престижно. Потребовали адмирала. А нам куда деваться – служба.

Балабанов, ошарашенный беседой с адмиралом, которого он принял за швейцара, поспешно вывалился на улицу.

– Дружки Бамута Абрамовича, – смачно плюнул на мостовую Гонолупенко. – Какого ещё Бамута Абрамовича? – не понял Балабанов.

– Сосновского, знамо дело, – пояснил Гонолупенко. – Он, говорят, един в трёх лицах. Вроде оборотня. Сегодня одно лицо, завтра другое.

За свою жизнь Балабанов многих дураков повидал и даже на ответственных постах, но сержант Гонолупенко явно тянул на нечто совершенно особенное. Минут пять капитан разглядывал его е интересом. Если бы не коричневая кожа мулата, то Гонолупенко вполне мог бы сойти и за хохла и за кацапа одновременно. И откровенно нагло-курносой физиономией и обширным животом, выпирающим из тесноватой рубахи. Роста он был среднего и в плечах неслабый, а глаза имел вроде бы смышлёные. Балабанов не исключал, что Гонолупенко просто перегрелся на солнце. Или принял вчера через меру и к утру не успел протрезветь. А скорее и то, и другое вместе: и жара, и похмелье.

– Веди к начальству, – коротко распорядился Балабанов, на которого столичная жара тоже действовала отупляюще.

Видимо от жары и усталости капитану стали мерещиться совсем уж несерьёзные вещи. Куда-то вдруг пропал солидных размеров гражданин, который вот только что, секунду назад, маячил у Балабанова перед глазами. Капитан решил, что провалился он в канализационный колодец, на котором, кстати говоря, отсутствовала крышка, но у Гонолупенко по поводу пропавшего гражданина с зелёной папкой в руках было своё мнение. – На Лысую гору с докладом, – пояснил со знанием дела Гонолупенко. – Там, говорят, эскалатор. Встал и поехал.

– Несёшь чёрт-те что, – не выдержал Балабанов. – Человек, может, руки-ноги поломал. – Ничего он не поломал, – возмутился Гонолупенко. – Видишь, возле лавки охрана осталась. Им на Лысую гору хода нет.

Балабанову очень хотелось обругать сержанта, но, к сожалению, его идиотский комментарий вполне соответствовал действительности. Трое охранников важного лица, только что угодившего в колодец, спокойно покуривали в двух шагах от места происшествия, не выказывая признаков беспокойства. На глазах ошалевшего Балабанова в люк провалился ещё один пижонистого вида мужчина в тёмных очках и с чёрным чемоданчиком в руке.

– Совещание, наверное, у Сосновского, – прокомментировал Гонолупенко. – А может и у Самого. Хотя Сам-то, говорят, совещаний не любит, всё больше с документами работает

– Бред, – вслух сказал Балабанов.

Однако исчезновение в канализационном люке двух людей непролетарской наружности не произвело на многочисленных прохожих никакого впечатления. Густо заполнив тротуар, они бесцеремонно толкали Балабанова локтями и плечами, не давая себе труда извиниться за причиняемое оперу беспокойство. Балабанов не утерпел и заглянул в пропахший застарелой мочой зев колодца. Никакого эскалатора он там не увидел. Колодец как колодец.

– Секретные проходы, – пояснил Гонолупенко. – Неосведомлённый человек ничего кроме дерьма там не найдёт, а знающие люди по ковровым дорожкам гуляют.

В колодец Балабанов не полез, ему и без того хватало впечатлений. Да и вопросов он Гонолупенко больше не задавал до самого Управления.

– Балабанов, – крикнули ему с порога, не дав опомниться, – быстро к Инструктору. – К какому ещё инструктору? – не понял капитан.

Но никто ничего ему объяснять не стал. Все сновали вокруг с озабоченными и деловыми лицами и на Балабановские вопросы лишь неопределённо махали рукой куда-то вверх по лестнице. Пользуясь этими указаниями, Балабанов очень быстро заблудился в огромном здании. Забрёл уже в совсем невероятный лабиринт, где обитые кожей двери вели в места ещё более тайные и необитаемые. Балабанов запаниковал, ускорил шаги, пару раз даже крикнул придушенным голосом «эй, кто-нибудь»! Но никто на его зов не откликнулся, промолчало даже эхо. Ситуация страшила своим невероятным идиотизмом. Человек заблудился в многолюдном здании, в центре огромного города и мало того, что заблудился, так в какой-то момент потерял душевное равновесие.

Эту дверь он толкнул просто от отчаяния, но в отличие от многих других, она поддалась, однако открывшееся зрелище радости Балабанову, мягко говоря, не доставило. За пятнадцать лет работы в правоохранительных органах он навидался трупов, но этот выплыл ему навстречу как-то уж слишком неожиданно. Балабанов не удержался от крика и шарахнулся назад, едва не столкнувшись при этом с человеком в полковничьем мундире, небольшого роста и спортивного телосложения. – Вы Балабанов? – спросил незнакомец, указывая посетителю жестом на стул. – Так точно, – подтвердил капитан, обретая себя под строгим взглядом небольших острых глаз.

– Рад вас видеть, – мягко сказал полковник, присаживаясь к столу напротив Балабанова. – Я – Инструктор. Так что у нас с трупом?

– Висит, – неожиданно даже для себя брякнул капитан.

В глазах полковника, назвавшегося Инструктором, промелькнуло удивление. Выпуклый широкий лоб сморщился, напряжённо переваривая полученную информацию. Наконец сухое лицо его осветилось понимающей улыбкой:

– Ах, вы об этом. Всё собираюсь снять, да руки не доходят. Это гражданин кантона Ури Николай Ставрогин. Я вас, собственно, о другом трупе спрашиваю.

Балабанову названная фамилия показалась знакомой, и теперь уже он наморщил лоб, силясь вспомнить, в какой ориентировке он её читал.

– Не напрягайтесь, – посоветовал полковник. – Дело это давнее и уже списано в архив. И вообще это не труп, а восковая фигура. Подарок сослуживцев.

Балабанов понимающе кивнул головой, хотя, в общем-то, ничего не понял. А Инструктор в дальнейшие объяснения пускаться не стал. Смотрел спокойно на капитана да отстукивал по столу из красного дерева длинными пальцами барабанную дробь.

Кабинет сухощавого полковника был настолько обширен, что Балабанов сумел охватить только его часть, слабо освещённую настольной лампой, всё остальное тонуло во мраке. Если в помещении и были окна, то их скрывали плотные шторы. – Мне вас характеризовали, как дельного работника.

Балабанову в этих словах послышался упрёк, и он отмобилизовался почти мгновенно:

– Труп мы с Гонолупенко не обнаружили. По моему мнению, его вообще не было, а пропавший скорее всего брачный аферист, который обвёл вокруг пальца наивную женщину.

– Наивную говорите? – поднял тонкую бровь Инструктор. – А у меня о Марианне другие сведения.

– Гонолупенко назвал её ведьмой, – нехотя признался Балабанов. – Но это, конечно, глупость.

– Ну почему же, – мягко не согласился Инструктор. – В этой квартире происходят странные вещи, если верить показаниям свидетелей. Люди появляются ниоткуда и пропадают в никуда.

– Надо арестовать Марианну, – быстро предложил Балабанов. – Я не сторонник крайних мер, – поморщился Инструктор. – К тому же у неё связи. Там, на самом верху. Может получиться довольно крупный политический скандал. Вмешаются весьма влиятельные люди. А у нас нет доказательств. Даже трупов нет, понимаете?

– Понимаю, – кивнул головой Балабанов. – Я напросился к ней в постояльцы. – Похвально, – одобрил сухощавый полковник. – Займитесь этим делом вплотную. Гонолупенко вам поможет. Он в курсе. Желаю успеха, товарищ капитан.

Балабанов поднялся, щёлкнул зачем-то каблуками и покинул кабинет строгого Инструктора. В голове у него была каша. Со слов полковника он понял, что дело ему досталось странное, запутанное и практически безнадёжное. Навалившаяся на плечи ноша так озаботила Балабанова, что он опомнился только на лестнице, столкнувшись лицом к лицу с Гонолупенко. Сержант жевал пирожок с капустой, и толстые губы его лоснились от жира.

– Поговорить нужно, – буркнул Балабанов, проходя мимо.

Гонолупенко понимающе кивнул головой и затрусил следом. Балабанов решительным шагом пересёк вестибюль и оказался на душноватой улице, где эта самая решительность его и покинула. Гонолупенко сурово сопел за спиной и во всей его фигуре чувствовалась готовность к деяниям если и не великим, то, во всяком случае, значительным.

– Докладывай, – коротко бросил Балабанов, не совсем, правда, понимая, о чём ему, собственно, должен доложить сержант.

– Поступаю в ваше распоряжение, товарищ капитан. Согласно приказу. – Что тебе известно о пропавшем?

– Ничего, – пожал плечами Гонолупенко. – А о Марианне?

– Ведьма она. Связана с Лысой горой и Каменными палатами. – Что ещё за Лысая гора? – возмутился Балабанов.

– И мил человек, – обиженно и не по уставу протянул Гонолупенко. – Вы из каких краёв?

– Из медвежьих, – рассердился Балабанов. – Тысяча вёрст отсюда и всё лесом. Глухомань такая, что ни радио, ни телевидения. Одна керосиновая лампа на пять дворов.

– Понятно теперь, почему тебя к нам прислали, – успокоено кивнул головой Гонолупенко. – Свежий взгляд на действительность.

– Так что ещё за Лысая гора? – поторопил Балабанов. – Толком никто не знает, – вздохнул Гонолупенко. – То ли она есть, то ли её нет. В народе слух идёт, что Кухарка там свои шабаши справляет.

– А почему кухарка-то? – Главная она на политической кухне, потому и Кухарка, – пояснил Гонолупенко. Сам-то больше в спальне прохлаждается с документами, а любящая дочь на кухне с горшками управляется.

У Балабанова от Гонолупенковских аллегорий заболела голова. Чёрт знает что, можно ведь всё по-русски объяснить. А тут наводят тень на плетень, что полковник, что этот толстый сержант.

– Кошмар какой-то. Так что делать-то будем? – По злачным местам надо пошататься, – подсказал Гонолупенко. – По тем местам, где смаки и голосуи обитают.

– Это кто ж такие? – ахнул Балабанов. – Увидишь, – обнадежил сержант. – Только переодеться надо. Нормальных людей туда не пускают. Я Стингером прикинусь, а ты будешь моим переводчиком.

Балабанов не успел рта раскрыть, как Гонолупенко исчез в Управлении. Каким таким стингером решил прикинуться сержант, капитан так и не понял. Московские порядки и вовсе казались ему чем дальше, тем страннее. Кто они такие, эти голосуи и смаки, к которым нормальных людей не пускают? Может психи особо опасные или масоны какие-нибудь?

Балабанов настороженно огляделся по сторонам – народ вокруг был самый обычный, разве что сильно утомлённый припекающим солнцем. Не пугали его и машины, сплошным потоком катившие по широкой улице. Балабанов задрал голову к небу и слегка поразился величине окружающих зданий. Возникло ощущение глубокого-глубокого колодца, на дне которого выросший совсем в иных условиях сибиряк почувствовал себя неуютно. Но бояться пока что было нечего и некого, да и здание Управления, солидно громоздившееся за спиной, придавало уверенности в неизбежной победе добра над злом.

Без мундира Гонолупенко смотрелся совершеннейшим отморозком. Кожаный пиджак не сходился на выпирающем из узких штанов пузе, но недостатки одежды перекрывались огромной собачьей цепью, которая гремела при каждом шаге новоявленного Стингера.

– Где-то я слышал эту фамилию? – задумчиво проговорил Балабанов. – О Стингере все слышали, но никто его не видел, – пояснил Гонолупенко. – Не волнуйся, капитан.

– Легко сказать, не волнуйся, – огорчился Балабанов. – Я ведь английского языка не знаю. Как же я буду переводить?

– По-твоему, я знаю, что ли? – удивился Гонолупенко. – А Стингер вовсе не из Англии, он с Каймановых островов.

– Разоблачат, – поморщился Балабанов, натягивая на плечи принесённый сержантом пиджак совершенно дикой расцветки. – Выкинут в два счёта.

– А кто разоблачит-то? – возразил Гонолупенко. – Голосуям не до нас будет. Ты главное, не тушуйся. А коли петь придётся, то я спою. Чай Гонолупенко не хуже какого-то там Стингера.

Балабанов сомневался и потел теперь уже не только от жары, но и от страха. Почему-то жутковато было от собственного самозванства. Хотя, с другой стороны, не он же был Стингером, а с переводчика какой спрос. Гонолупенко перехватил на дороге роскошный лимузин, неизвестной Балабанову, но явно не нашей породы. Балабанов садился на отделанное жёлтой кожей сидение с большой опаской, испытывая при этом чуть ли не муки совести. Ведь недаром же говорится, что в чужие сани не садись, во избежание крупных неприятностей. Впрочем, ехали недолго, Балабанов ещё и расслабиться не успел, как лимузин лихо притормозил у входа в здание приличных размеров. И был тут же окружён возбуждённой толпой. Балабанов струхнул не на шутку, но Гонолупенко держался так, словно родился звездой эстрады. Раскланивался, вскидывал вверх руки и посылал во все стороны воздушные поцелуи. На недоумённые вопросы публики «кто такой?» «переводчик» Балабанов, краснея от собственной лжи, нехотя отозвался «Стингер». Брошенное вскольз имя произвело прямо-таки магическое действие на толпу, она взревела на всю обширную площадь так, что исследовавшие памятник великому русскому писателю голуби испуганным фейерверком взмыли в небеса.

– Стингер, Стингер, – ревела напирающая толпа.

Испуганный Балабанов нырнул вслед за Гонолупенко в предусмотрительно распахнутые двери и попал в объятия странного человека, который обнял и облобызал его, как родного.

– Я переводчик, – возмутился капитан. – А Стингер – вот он. – Ну, ты даёшь, Коля, – со смешком сказал вальяжного вида гражданин. – Кто ж у нас Стингера-то не знает.

Вальяжный обнял Гонолупенко и небрежно бросил Балабанову: – Переведи.

Балабанов, собрав волю в кулак, вывалил на Гонолупенко весь запас иностранных слов, почерпнутых частично за школьной партой, а частично – с продуктовых этикеток. Получилось ничего себе, во всяком случае, Гонолупенко закивал головой и похлопал вальяжного по плечу.

– Портсигаров, – представился тот в ответ на ободряющий мест заезжей знаменитости.

– Могли бы позвонить, – упрекнул Коля. – Шутка сказать – Стингер. – Так мы звонили, – брякнул растерянно Балабанов. – В посольство, в министерство культуры.

– Ну, ты даёшь, – возмутился Портсигаров. – Какая сейчас культура. Сосновскому надо было звонить. Ты что, новенький?

– Да вот, – развёл руками Балабанов. – Больше никого не нашлось, меня и приставили. Каймановский язык жутко трудный, его мало кто знает. Я и сам-то с пятого на десятое.

– Люблю откровенных, – одобрил «переводчика» Портсигаров. – Ты случаем не педераст?

– Боже упаси, – ужаснулся Балабанов. – Тогда дай я тебя расцелую, – сказал Портсигаров. – А то в этом бардаке настоящему мужику расцеловаться не с кем. А Стингер какой ориентации? – Исключительно по бабам.

Портсигаров взвыл от радости «нашего полку прибыло» и полез целоваться с Гонолупенко, расталкивая плечами завсегдатаев странного заведения, окруживших заезжую знаменитость. У Балабанова появилась возможность перевести дух и присмотреться к обстановке. Помещение было относительно небольшое, но народу здесь собралось с избытком, человек за пятьдесят. Половина из них кучковалась вокруг Гонолупенко, остальные держались поодаль, разбившись на мелкие группы и о чём-то переговариваясь. Мебели в зале не было вовсе, ни столов тебе, ни стульев. Балабанову показалось, что все ждут сигнала, который должен, видимо, последовать из-за плотно закрытой двери. Во всяком случае, все на эту дверь искоса посматривали. Люди по виду были самые обычные, правда, попадались отдельные экземпляры, экипировке которых позавидовал бы не только сержант Гонолупенко, но возможно и неведомый Стингер. – Васюковича не видел? – спросил у Коли гражданин с опухшим с адского похмелья лицом.

– На что тебе этот энтэвэшник сдался, – вмешался в разговор оторвавшийся от Гонолупенко Портсигаров.

– Я попрошу тебя, – неожиданно взвизгнул опухший. – В моём присутствии… – Да ладно тебе, – махнул рукой Портсигаров. – Что ты раскудахтался. Можно подумать, что я тебе на больную мозоль наступил.

Опухший побурел от обиды, голова откинулась назад, а в голосе зазвучала слеза:

– Вы знаете, как я вас уважал, Портсигаров, но сейчас скажу откровенно – вы антисемит! – Это я антисемит! – взъярился Портсигаров. – Нашли дурака, бесплатно на вас работать. Пусть мне Сосновский заплатит зелёными, тогда пожалуйста.

Скандал привлёк внимание окружающих, послышались голоса: – Господа, мы же интеллигентные люди.

– В гробу я вас интеллигентов видал, – орал не на шутку рассерженный Портсигаров. – Так Сосновскому и скажите. Даром я ни на кого не работал и работать не буду. Тем более антисемитом.

– О Господи, – воздел руки к потолку гражданин в турецкой феске. – Портсигаров в своём репертуаре.

– От педераста слышу, – не остался в долгу скандалист. – Развели здесь гей-клуб. – Кошмар, – дыхнуло негодованием общество, – Мы же интеллигентные люди. Это же дискриминация по половому признаку.

– Ложь! – громовым голосом произнёс Портсигаров. – Наглая ложь! С любой бабой хоть сейчас расцелуюсь, даже с Примадонной. Но с Запейкиным – никогда.

Возможно, скандал продолжался бы и дальше, но тут дверь дрогнула, и собравшиеся вздохнули с облегчением.

Балабанов ждал чего-то особенного, но вышел некто промежуточного пола, во всяком случае, в юбке. Разочарован был не только капитан, разочаровано было

всё общество. Из чего Балабанов заключил, что существо в юбке вовсе не Примадонна.

– Шотландец, что ли? – полюбопытствовал он у соседей. – Какой там шотландец, – хохотнул ещё не остывший Портсигаров. – Это же Боря. – Поздравляю, господа, – томно сказал Боря. – Банкет отменяется. Бригада Рыжего взяла электростанцию, сейчас отключат свет и начнут грабить.

– Да что же это такое, – взвизгнула стоящая неподалёку от Балабанова дама. – Перед иностранными гостями неудобно. Куда мэр смотрит.

– Да что там мэр, – огорчённо махнул рукой Коля. – Сосновскому надо звонить. – Правильно, – проблеял Запейкин. – Мы же цивилизованная нация. Пусть при свете грабят. Так и Рыжему и народу удобнее.

– Я позвоню Сосновскому, – сказал опухший гражданин, искавший Васюковича. – Рыжий совсем распоясался. Срывает международное мероприятие. – Передай Сосновскому, что Стингер с нами, – крикнул вслед опухшему Коля. – Цивилизованное человечество нам не простит!

– Дадут нам водки или нет, – взорвался Портсигаров. – Что они там канителятся.

На этот раз рёв Портсигарова вызвал всеобщий ропот одобрения. Действительно чёрт знает что. Соберут приличных людей и мытарят как плебс. – Господа, – всплеснул руками сухощавый желчный гражданин, – зачем же так о народе? – Народ бы нас понял, – огрызнулся Портсигаров. – Где это видано, чтобы так с водкой тянуть.

Дверь, наконец, распахнулась, и обрадованная толпа ломанула в места обетованные, смахнув с пути высокого молодого человека с лошадиным султаном на голове. По молодому человеку кажется даже прошлись ногами. Кто-то растерянно крикнул «Фаринелли задавили», но на собравшихся у стола интеллигентных людей это известие не произвело особенного впечатления.

Стол был накрыт богато, это Балабанов отметил сразу, водки тоже хватало, но почему-то не было стульев. И пока растерявшийся капитан искал глазами, куда бы присесть, гости уже приступили к трапезе. Портсигаров хлопнул фужер водки и с наслаждением накинулся на розового поросёнка. Вполне освоившийся среди интеллигентных людей Гонолупенко от Портсигарова не отставал.

– Ты не теряйся, переводчик, – сказал Коля, который был полноват и обладал очень хорошим аппетитом. – Обед в пользу бедных, а потому и бесплатный.

– А этот, с султаном? – Очухается, – пренебрежительно махнул рукой Портсигаров. – Фаринелли у нас живучий.

– А кто такой Рыжий? – полюбопытствовал Балабанов, и этим вопросом поверг соседей в изумление.

– Я что-то не пойму, – задумчиво проговорил Коля, – кто у нас прибыл с Каймановых островов, ты или Стингер?

– Я из провинции, – поспешно пояснил Балабанов. – В столице не нашлось переводчика с каймановского языка, вот меня и прислали.

– Ох уж эти мне провинциалы, – вздохнул Портсигаров. – Тамерланыч, подойди.

На зов Портсигарова откликнулся небольшого роста, но весьма приличных габаритов человек, похожий на поросёнка и маленькими глазками и залитым тиром лицом.

– Вот, – кивнул головой на капитана Портсигаров. – Человек текущим моментом интересуется. А ты у нас, Голышенко, как-никак главный идеолог бандитизма.

– Я попрошу вас, Портсигаров, соблюдайте приличия, – причмокнул толстый Тамерланыч. – Текущий момент рыночных преобразований в нашей стране требует принятия решений не стандартных и потому недоступных пониманию электората, который рыночный механизм воспринимает иной раз как антизаконные действия, именуемые в просторечии бандитизмом, однако, цивилизованные умы из гарвардской школы полагают, что монетаризация экономики, помноженная на регионализацию и приватизацию, неизбежно приведёт к психорегуляции, адаптации и глобализации, как отдельной личности, так и всего общества в целом.

– За что я тебя люблю, Юрий Тамерланыч, – прицокнул языком Портсигаров, – так это за ясность мыслей и краткость их изложения.

Тамерланыч никак на эти слова не отозвался, поскольку как раз в этот момент вплотную занялся красной икрой. Ел он точно так же, как и говорил, причмокивая, словно страдающий неутомимым аппетитом боров. И вообще обстановка за столом была какая-то ненормальная, казалось здесь собрались люди из голодного края и теперь перемалывают все подряд, запивая жирную пищу изрядным количеством водки. Балабанову не раз приходилось бывать на деревенских свадьбах, но там люди вели себя куда приличнее. И тосты произносились, и песни пелись, и разговоры велись не то, чтобы интеллигентные, но всё-таки вразумительные.

А эти молча рвали друг у друга из-под носа икру и мясо, раздраженно сопя при этом на более разворотливых соседей. Создавалось впечатление, что все они боялись кого-то невидимого, который вот-вот отдаст команду гнать гостей от стола. Стоявший напротив Балабанова сухощавый гражданин, тот самый, что недавно заступался за плебс, воровато озираясь по сторонам, торопливо рассовывал недоеденные куски по карманам, другие, впрочем, от сухощавого не отставали.

– А почему не поют? – спросил Балабанов. – Выпили уже прилично. – Ну, ты даешь, провинциал, – засмеялся Портсигаров. – Это же голосуи, они поют только за зелень.

– А для души? – Вот ведь деревня, – покачал головой Коля. – Какая может быть душа у голосуя. – Я думал, что здесь артисты собрались, – разочарованно протянул Балабанов. – Место артиста в театральном буфете, – криво усмехнулся Коля, – где кроме чая с печеньем ничего не дают. А у Сосновского в гостях элита собирается. Лучшие из лучших, понял?

– Врёт, – сказал Портсигаров. – Ты его не слушай, провинциал. Проглоты здесь собираются. Из тех, кто Родину продаст не задумываясь.

– Ну, понёс, – махнул рукой Коля. – Продать, может, и продали бы, да кто купит.

Балабанов уже решил, что ни песен, ни тостов он так и не дождется, когда слово взял аккуратный господин, обширную лысину которого кто-то неосторожно облил соусом.

– Господа, – сказал человек облитый соусом, – мы, как граждане страны в составе СНГ, неотделимая часть прогрессивного человечества, обладающие новым мышлением и потому способные к великим деяниям во славу мировой цивилизации, все как один должны устремить свои взоры на Запад, понимаете ли, где прогрессивное человечество изготовилось к прыжку в светлое будущее, но с человеческим лицом…

– Тоже идеолог? – тихо спросил Балабанов у Портсигарова. – Городской сумасшедший. Ты его должен помнить. Раньше-то он на самом верху сидел. Зануда, в общем, но безобидный.

И Балабанов действительно вспомнил очень активного товарища, который много лет тому назад куда-то звал и даже вёл. А закончил тем, что действительно привёл, правда не всех, а только избранных к столу Бамута Абрамовича Сосновского.

– И долго он будет говорить? – Пока жратва на столах не кончится. – Тогда я отлучусь, – сказал Балабанов. – Присмотрите за Стингером.

От выпитой водки в голове у капитана здорово шумело, дармовая пища давила тугим комом на желудок. Проклиная в душе службу, Балабанов приник к фонтанчику с водой пересохшими губами, а после сполоснул пылающее жаром лицо. – А я тебе говорю, что он уже прибыл, – услышал капитан отчётливый голос из дальней кабинки.

– Мало ли их было, этих Инструкторов, – пренебрежительно отозвался другой голос. – Папа любит пошутить.

– Не от Папы он, а из иных сфер.

Заинтересованный Балабанов, дабы не быть захваченным врасплох, спрятался в одну из кабинок. Слышимость и здесь была идеальной.

– Но не Господь же его прислал, – хмыкнул второй. – Не верю я в божественных инструкторов.

– Учти, Фидоренко, – зло прошипел первый, – мне ведь с вами шутки шутить не с руки. Так и передай Сосновскому. Если Инструктор его изобретение, то он очень скоро раскается в содеянном.

После этих слов в дальней кабинке весело заурчала вода. Балабанов приник к щели, чтобы разглядеть недавних собеседников. Однако из кабинки вышел прихрамывая только один далеко уже немолодой человек. Пригладил редкие волосы на темени, подкрутил торчащие рожками брови и захромал от зеркала к выходу. Второго Балабанов подождал ещё минут десять, но таинственный Фидоренко так и не появился. На цыпочках капитан покинул своё убежище, добрался неслышно до двери, громко скрипнул ею и уже потом уверенной поступью озабоченного только проблемами собственного желудка человека направился к заинтересовавшей его кабинке.

Кабинка оказалась пустой. Ошарашенный Балабанов, не веря собственным глазам, изучал её минут пять. Ведь был же Фидоренко. Капитан слышал его голос собственными ушами. От великой, видимо, растерянности Балабанов заглянул в сливной бачок, а потом в унитаз, но никаких следов загадочной личности, кроме самых дерьмовых, не обнаружил.

Первая из пришедших в голову версия показалась Балабанову не просто фантастической, но до нелепости неприличной. Каким бы скользким налимам не был этот Фидоренко, но уйти сквозь отверстие унитаза в канализационную сеть он не мог. Следовательно, но это уже по версии второй, где-то здесь, в этой самой кабинке, должен был находиться приличных размеров вход, который ведёт в места потаённые, возможно даже к Лысой горе. Балабанов попробовал было обстучать стены, но его вспугнула потоком хлынувшая в двери интеллигенция. Похоже, гражданин облитый соусом действовал на одних кик слабительноё, а на других как рвотное.

Балабанов вернулся в зал и попробовал найти в толпе хромого господина, но, увы, так его и не обнаружил. Ошалевший от водки, закуски и речей городского сумасшедшего интеллигентный народ уже отчаливал. У стола держались пока что идеолог Тамерланыч, сухощавый господин и Гонолупенко с Портсигаровым, допивающие последнюю чудом уцелевшую бутылку.

– Я тебе так скажу, Стингуша, – говорил заплетающимся языком Портсигаров, – люблю тебя, как брата. Потому что ты чёрный, а не голубой. Должна же быть хоть какая-то мораль даже в том бардаке, где нам грешным выпало жить. Ты, как человек выросший на природе Каймановых островов, должен это понимать. – Ага, – сказал Гонолупенко. – В смысле – иес. Я только с гёрлс и вуменс, а с боями и мэнами никс фирштейн.

– Вот, – возликовал в сторону подошедшего Балабанова Портсигаров. – Два умных человека всегда друг друга поймут даже без переводчика. Потому как извращенец, он и на Каймановых островах извращенец, а мораль, она и в Америке мораль. – С Фидоренко мёня познакомь, – попросил Балабанов. – Говорят, интересная личность. – Это Фидоренко личность? – захохотал Портсигаров. – Сволочь хуже Запейкина, даром что извращенец он не сексуальный, а политический.

– Я познакомлю, – сказал вынырнувший из-за Гонолупенковской спины Коля. – Если ты уговорить Стингера, спеть по телеящику.

– Иес, – подтвердил Гонолупенко. – Теле – это гуд. – Десять тысяч зелёными и по рукам, – возликовал Коля. – Ноу, – пренебрежительно отмахнулся Гонолупенко. – Лимон. – Ты охамел, Стингуша, – возмутился даже Портсигаров. – Здесь тебе не Каймановы острова и не Америка, у нас лимоны на деревьях не растут.

– Вы ему в рублях заплатите, – посоветовал Балабанов, сообразивший, что сержант запросил лишку. – Он всё равно дальтоник и цвета не различает. А сейчас пьяный к тому же. Проставьте в контракте лимон цифрами, а я его уговорю, что всё в порядке.

– Протрезвеет, скандал устроит международный, – с сомнением покачал головой Коля.

– А кто ему даст протрезветь, – возмутился Портсигаров. – Я ведь рядом буду.

Коля исчез минут на пять, Гонолупенко с Портсигаровым успели выпить по последней, а на закуску юркий шоумен успел подложить заезжему негру свинью в виде невыгодного контракта. Лимон был честь па чести проставлен цифрами, на что и указали закручинившемуся было Стингеру Балабанов с Портсигаровым. А то, что лимон не зелёный, так это местный колорит и не более того.

У Балабанова были опасения, как бы упившийся сержант не подмахнул драгоценную бумагу русскими, в данном случае совершенно неуместными буквами. Однако Гонолупенко оказался на высоте служебного положения и сумел-таки вспомнить три буквы латинского алфавита, остальные были заменены затейливыми завитушками, так что придраться было не к чему.

– Эх, – обвел горестным оком опустевший стол Портсигаров. – Такое событие, а обмыть нечем. Всё выжрали сволочи. – Завтра обмоем шампанским, – обнадёжил Коля. – Ноу, – упрямо затряс головой Гонолупенко. – Водка, иес. – Пьяный, а соображает, – восхитился Портсигаров. – Готовь водку, Коля.

На улице выяснилась интересная подробность, пропал «Мерседес» дорогого гостя. «Мерседеса», разумеется, никакого не было даже в проекте, но Гонолупенко до того вошёл в роль Стингера, что устроил форменный скандал.

– Вот сволочь народ, – посочувствовал пострадавшей звезде Портсигаров. – Всю обедню нам могут испортить. Из наших шоуменов кто-то не удержался. Ну, никакой гордости у людей, так и сдохнут щипачами.

– Может, просто ошиблись, дверцей, – заступился за подельников Коля. – Какого цвета была машина?

– Белый «Мерседес» – притворно вздохнул Балабанов. – Сделаем, – утешил его Коля. – Завтра к утру подадим белый. Где Стингер остановился?

– «Интернациональ», – бабахнул Балабанов первое же пришедшее на ум название к большому неудовольствию Гонолупенко.

– Отелишко-то не ахти, – покачал головой Портсигаров. – По ошибке это он, – исправил свой промах Балабанов. – Стингер ведь вообще не в нашу столицу летел, а в той столице «Интернациональ»– хоромы. Самолёт его террористы перехватили и к нам завернули. А он, по-моему, не знает, в какой стране находится. Он нас то ли за шведов держит, то ли за финнов. Он ведь мир-то не видел. Порхает по планете из отеля в отель.

– За всю планету не скажу, – хмыкнул Портсигаров. – Но Россию мы твоему Стингеру покажем. Да так покажем, что он нас больше никогда ни с кем не перепутает.

В этот момент охамевшая толпа мужиков с фотоаппаратами и микрофонами насела на Гонолупенко. Все требовали от Стингера какого-то эксклюзива. Что такое зксклюзив Балабанов понятия не имел, зато точно знал, что у Гонолупенко его нет и быть не может.

– Никс фирштейн, – твёрдо стоял на своём сержант, не желавший отдавать эксклюзив кому ни попадя.

– Братки, – пришёл на помощь гостю Портсигаров, – там водка на столах осталась и мировой закусон. Кто проголодался, прошу отведать.

Хамоватые мужики бросили Гонолупенко и бросились в распахнутые двери. Балабанов перевёл дух. Гонолупенко пересчитал пуговицы на пиджаке. Двух не хватало. Пропала и цепь. Имущество было казённое, а потому сержант сильно расстроился.

– Сматываться надо, – сказал Коля Балабанову. – Водку-то всю выжрали. Сейчас эти глоты вернутся и отыграются на нас.

– Вы уходите налево и сбейте их со следа, – сказал капитан. – А мы со Стингером проскочим дворами. А завтра встретимся у отеля.

Опасность, видимо, действительно была нешуточной, поскольку Коля с Портсигаровым рванули с места со скоростью спринтеров, а вслед им уже неслись проклятия обманутых журналюг.

Гонолупенко потянул Балабанова за рукав и первым скользнул в ближайший переулок. Скорость сержант развил приличную, и капитан, плохо ориентировавшийся в городских джунглях да ещё в темноте, с трудом за ним поспевал. Погоня, кажется, отстала. Гонолупенко притормозил и прислушался.

– Ушли, – вздохнул он, наконец, облегчённо.

Балабанов вытер пот со лба. Вместе с потом улетучился и хмель. Водка неведомого Сосновского оказалась слишком слабым напитком для закалённого в таёжной глуши человека.

– Может, они её разбавляют? – предположил капитан. – От Бамута Абрамовича всего можно ожидать, – легко согласился Гонолупенко, тоже не выглядевший захмелевшим.

Балабанов осмотрелся вокруг и поежился. Ночной город нравился ему ещё меньше, чем дневной. Тесные столичные дворики, через которые вёл капитана Гонолупенко, таили в себе неясную до конца опасность. С виду вроде бы обычные дома загадочно подмигивали многочисленными голубоватыми глазами-окнами. А главное, кругом не было ни одной живой души, если не считать Гонолупенко, и капитану показалось, что это неспроста. Вдруг над головой Балабанова раздался душераздирающий крик, потом зазвучали выстрелы, и, наконец, послышался хруст костей и чавканье невидимого зверя. Капитан в ужасе зашарил рукой подмышкой в поисках пистолета.

– Монстр напал на человека, – безошибочно определил Гонолупенко. – А вон там, слева, банк грабят. А наискосок, вампиры вышли на охоту.

– А милиция? – испуганно спросил Балабанов. – Где милиция? – Ну, ты даёшь, капитан, – удивился Гонолупенко. – А мы с тобой кто?

Балабанов, наконец, нащупал рукоять пистолета и обрёл утерянную било на минуту уверенность:

– Будем брать? – Да кто ж ёго нам отдаст, – махнул рукой Гонолупенко. – Костьми лягут у порога, а вынести ящик не позволят.

– Какой ящик? – спросил ошалевший от воплей, несущихся из распахнутых окон, Балабанов.

– Телевизор. – Ах телевизор, – с облегчением перевёл дух капитан. – А я-то думал… – Ты особенно не расслабляйся, – остерёг его сержант. – В городе у нас шалят не только телевизоры, особенно по ночам.

– Неужели и вампиры есть? – ахнул Балабанов. – Слухи идут разные, – уклончиво вздохнул Гонолупенко. – Инструктора-то не зря по нашу грешную душу прислали.

– А кто прислал? – насторожился капитан. – И почему Инструктор? – Может и не Инструктор, а Инспектор, – поправил Гонолупенко. – Но говорят, что больно он крут и спрос будет чинить жесткий.

– Слышал я сегодня один разговор об Инструкторе.

Гонолупенко с большим интересом внимал пересказу подслушанного Балабановым в туалете диалога между Фидоренко и Хромым. Лица серванта капитан в тёмноте не видел, но если судить по тому, что Гонолупенко замедлил шаги, информация показалась ему важной.

– Хромой-та ещё штучка, – вздохнул Гонолупенко. – Был слушок, что служит он кому-то из самого Низа.

– А кто у нас внизу? – не понял Балабанов. – Канализация? – Бери ещё ниже.

– Скажешь тоже, – покачал головой Балабанов. – На вид вполне приличный старец. – Все они приличные на вид, – гнул своё Гонолупенко. – А нутро у них гнилое.

– Не знаю, – поёжился, не смотря на ночную духоту, Балабанов. – Я ведь по нечистой силе не специалист. Может попа пригласить с крестом и кадилом? Всё-таки нечистая сила, это и по их части.

– Пригласим. Вот найдём все ходы и выходы на Лысую гору и пригласим. – Разоблачат они нас, – засомневался Балабанов. – Ну, какой из тебя Стингер? – Завтра в газетах прочтёшь какой, – хмыкнул сержант. – Подожди, – остановился Балабанов. – Ты куда меня привёл?

– К Марианне, – пояснил Гонолупенко. – Ты же к ней в квартиранты напросился. Заждалась, наверное, ведьма. Завтра по утру жду тебя у «Интернационаля», здесь недалеко.

После Гонолупенковских откровений про всякую нечисть, Балабанову почему-то расхотелось идти к распутной бабенке. И даже не потому, что он рассказам сержанта поверил, а просто предчувствие было нехорошее. И дёрнул же чёрт за язык. Другое дело, что идти Балабанову было некуда, не на вокзале же в самом деле ночевать. К тому же он обещал Инструктору разобраться с Марианной, и тот его намерения одобрил.

Пораскинув умом, капитан пришёл к выводу, что перебросили его в столицу по желанию сухощавого полковника, у которого на сибиряка, похоже, свои виды имелись. Конечно, в божественную природу Инструктора Балабанов не верил, но очень может быть, какие-то очень высокие государственные инстанции озаботились проделками Бамута Абрамовича Сосновского и его дружков и приняли соответствующее решение. Из всего увиденного и услышанного Балабанов заключил, что меры принимать самая пора, если с ними вообще не запоздали. А мы в провинции ещё удивляемся, почему у нас света нет и горючка пропала. Нет, шалишь, уж коли капитана Балабанова сюда прислали, то он офицерской чести не уронит и выведет всех нечистых на святую воду.

На первом этаже в Балабанова дважды выстрелили из пистолета. Шарахнувшись от закрытых дверей, он испуганным соколом взлетел на этаж второй, где его встретили раскатистой автоматной очередью. На третьем этаже кого-то с наслаждением душили, и хрипы жертвы заставили Балабанова ускорить ход. На вопли монстров и хохот вампиров он уже не обращал внимания – притерпелся, однако страстные придыхания на шестом этаже заставили его насторожиться. Придыхания доносились как раз из-за той двери, за которой проживала ведьма Марианна. Заинтересованный Балабанов толкнул незапертую дверь. Страстные вздохи и стоны усилились. Капитану пришло на ум, что он явился не совсем вовремя. На всякий случай Балабанов пару раз кашлянул, обозначая свое присутствие.

– Во даёт, ядрёна вошь, – неожиданно прозвучал из соседней комнаты голос Хулио-Игнасио.

В ответ послышались сопение и шорох, зато дышать страстно перестали. Балабанов воспользовался момёнтом и вошел в комнату. Какая-то неизвестная ему дама лежала на роскошном ложе в чём мать родила, а её неистовый кавалер натягивал в раздумье штаны. У стола вокруг лампы сидели Игнат с Альбертом, а Марианна поила их чаем. – Так, – со значением произнёс Балабанов. – Порнуху смотрим. – Никак нет, – доложил Хулио-Игнасио, – Исключительно еротику и по государственному, значит, каналу.

– Присаживайтесь, господин лейтенант, чай с нами пить, – вежливо пригласила Марианна.

Балабанов не заставил себя упрашивать и присоединился к компании. Облачённная в роскошный халат Марианна протянула ему чашку и глянула зелёными очами не то поощрительно, не то призывно.

– Бабка у меня до еротики охотница, – сказал Хулио-Игнасио. – А я как это дыхание услышу, так у меня астма начинается. Вот только чаем и спасаюсь. Сам-то я больше про вампиров люблю, но так, чтобы без драк. Жестокостей разных нам не надо. Выпили, значит, кровушки и тихо-мирно разошлись. А то разведут хулиганство на целый час, а о главном забудут. – О каком главном?

– Пейте чай, лейтенант Коломбо, – ласково улыбнулась Марианна, – Вампиры, это мелочь, не заслуживающая внимания.

– Почему Коломбо? – удивился Балабанов. – Я капитан, а не лейтенант. – Ну да, – кивнул головой Хулио-Игнасио. – А нас сомнение взяло – уж не Коломбо ли вы? А тут ещё этот негр-полицейский с вами. Прошла, значит, такая информация. И Хулио-Альберто, он у нас аналитик, вычислил, что вы тоже маскируетесь. И возраст взяли помоложе, и ростом подтянулись.

Тут Балабанову пришло на ум, что старик просто псих, место которому в клинике. Однако, психом был, похоже, не только Хулио-Игнасио, но и Хулио-Альберто, который настороженно косил на гостя лупатым глазом из-за толстой линзы.

– Вы должны ей помочь, Коломбо, – твёрдо сказал очкарик. – Я не Коломбо.

– Нет, мы понимаем, конечно, – кивнул головой Хулио-Игнасио. – Служба и всё такое. – Конспирация, – подсказал Хулио-Альберто.

– Вот, – радостно подхватил Хулио-Игнасио. – Но войдите же в положение матери, у которой похитили дитя.

– Какой матери? – не на шутку струхнул под упорным взглядом сумасшедшего Балабанов.

– Дитя у Марианны похитили, – солидно кашлянул Хулио-Альберто. – Давно уже, лет двадцать назад. Так вот мы и подумали, а не является ли этот ваш негр Гонолупенко сыном нашей Марианны. Папа у Марианниного ребенка тоже был негром. – Но позвольте, – возмутился чужому нескладному бреду Балабанов. – Гонолупенко уже за тридцать, а вашему младенцу сейчас двадцать.

– А говоришь, не Коломбо, – обидёлся старик. – Сразу, ядрёна вошь, всё просёк. Я предупреждал Алика, что Гонолупенко, это не наш Хуанито, а он, вишь, упёрся и ни в какую. Аналитик хренов. Расстроил женщину. А других негров у вас нет? – Нет, – твёрдо сказал Балабанов, решивший, что с психами надо разговаривать на их языке. – Виденный вами негр вовсе не сержант и не Гонолупенко. Он Стингер, известный всему миру певец. А к нам он прибыл, чтобы с нравами аборигенов познакомиться. Хотел инкогнито побыть, да где там, у нас Стингера каждая собака знает. Разоблачили его и позвали на телевидение. Завтра па ящику смотрите.

– Я же говорил, – завопил в восторге Хулио-Альберто. – Я же сразу просёк, что здесь не всё чисто.

– Может тебе, Марианночка, его усыновить? – предложил Хулио-Игнасио. – Это хоть и не наш Хуанито, но и не Киркоров какой-нибудь, а Стингер. А то, что он годами староват, так может ты себе чуток прибавить. Тебе уж который год всё, тридцать и тридцать.

– Городишь, сам не знаешь что, старый, – обиделась Марианна. – Двадцать девять мне. – А как же сынку-то двадцать? – удивился Балабанов.

– Действительно, ядрёна вошь, – почесал затылок Хулио-Игнасио. – Не совпадаем в цифрах.

– Что вы мне голову морочите, – махнула рукой Марианна. – Десять лет назад украли его у меня на Киевском вокзале.

Марианна до того расстроилась от нечуткости Хулио-Игнасио, что ушла в соседнюю комнату, искать фотографию пропавшего Хуанито.

– Тут такое дело, – доверительно наклонился к Балабанову Хулио-Игнасио. – Этого ребёнка, этого нашего Хуанито, Марианночка то ли на вокзале забыла, то ли вообще забыла родить. Память-то у неё девичья. И, вишь, никак вспомнить не может. То она от негра Хуанито родила, то от испанца, а то и вовсе от какого-то португальца. А мы с Аликом анализировали, анализировали, а всё по срокам не сходится. Ты не смотри, что Альберт у нас молчаливый. В анализах он дока. Похуже, конечно, чем Фидоренко, но много лучше Киселидзе. Да и какой из Киселидзе аналитик. Сплошное недоразумение. А Фидоренко, тот орёл! Как выдаст анализ, так ни сахара в моче, ни в крови гемоглобина.

Очумевший от разговора с явными психами Балабанов уже начал косить глазами на двери, дабы смыться по-английски, не прощаясь с хозяйкой. Однако в этот момент Марианна как раз и вернулась, без фотографии младенца правда, но с просветлённым лицом.

– Чуть не забыла, – сказала она гостям. – Через минуту начинается сериал «Дикая раза тропических джунглей». Вы, мистер Коломбо, смотрите сериалы?

– А как же, – не стал спорить с психопаткой Балабанов. – И не только смотрю, но и сам участвую.

Вообще-то Балабанов соврал, телевидение у них в таёжном районе отменили по причине идущих в стране реформ ещё лет десять назад, да так и не успели восстановить. Поэтому на экран сибиряк смотрел с большим интересом. Диких роз было целых две, хотя, не исключено, что роза была одна, но страдающая шизофренией. Во всяком случае, Балабанов к однозначному выводу на её счёт так и не пришёл, видимо не хватило аналитического дара. Дикая роза не только искала своих пропавших близнецов, но и без конца отвлекалась на торговлю прокладками с крылышками и без, да ещё и жевала какой-то «Дирол» с ксилитом. А потом на экран вылез неопознанный Балабановым Хулио с наглым заявлением, что надо-де чаще встречаться. С кем собирался встречаться этот до сих пор не появлявшийся на экране субъект, Балабанов так и не понял. Но новый Хулио ему почему-то не понравился. И хотя пил он всего лить пиво в компании двух бомжей, капитан по опыту знал, что пивом дело не ограничится, и упьются часто встречающиеся водкой до посинения. А дикой розе Балабанов настоятельно рекомендовал бы держаться подальше от этого Хулио и жевать «Дирол» во избежание кариозных монстров.

Кино закончилось на самом интересном месте, в джунгли приехала Ася с белоснежным постельным бельём и загадочным порошком от москитов. Балабанов гнуса не любил и сейчас сожалел о том, что не запомнил названия чудодейственного средства.

– А чем дело закончилось? – спросил капитан у Хулио-Альберто. – Нашла она своих детей или не нашла?

– Ребёнок был один, – поправил его Хулио-Игнасио. – Хуанито. – Да где же один, – возмутился Балабанов. – Целая банда. Я же помню, как они пили «Несквик». А один вполне подросший охламон всё повторял «мы любим бывать у Нади». – У какой Нади? – удивился Хулио-Игнасио. – Не было там Нади!

Спорить со старым свихнувшимся Хулио Балабанов не стал. Хотя будь на месте психованного деда нормальный мужик, капитан в два счёта бы ему доказал, что Надя то ли племянница дикой розы, то ли двоюродная сестра. А пропавший Хуанито, это, скорее всего, её ребёнок от мужика с пивом, который пить пьёт, а алименты не платит. Это их там, в джунглях, счастье, что не Балабанов у них участковый. Уж он бы навёл порядок. Все эти нечесаные Хулио ходили бы у него под ноль стриженными, и дети бы не терялись, а пили «Несквик» с молоком, зажёвывая его ксилитом.

Балабанов лежал на застеленной белой, совсем как у Аси, простынею постели и сокрушался неустроенности жизни в диких джунглях, где дикие розы, весьма симпатичные на мордашку, мечутся неприкаянные и всё время теряют то очередного Хулио, то непонятно откуда берущихся Хуанито. Другое дело у нас…

Притормозив на этой мысли, Балабанов вдруг пришёл к выводу, что и у нас далеко не всё в порядке. Взять хотя бы Марианну, не ту, что в джунглях, а ту, что за стеной. Как же это она при таком обилии Хулио в столице, так и не обзавелась Хуанито? Правда, народишко эти Хулио, надо честно признать, ненадежный. Иное дело сам Балабанов…

Последняя мысль была особенно интересной, но зацикливаться на ней капитан не стал, памятуя о том, что пришёл в эту квартиру не на свиданку, а исключительно по служебной надобности. И вообще: если каждой столичной Марианне дарить по Хуанито, то ни сил не хватит, ни денег на алименты.

Подхватился Балабанов с первыми лучами солнца и, не тревожа спящей сладким сном Марианны, рванул к «Интернационалю», где его уже поджидал расстроенный Гонолупенко, нервно прохаживающийся перед главным входом. Балабанов окинул взглядом гигантское здание из стекла и бетона, мимоходом прикинув, что под крышей наверняка поместилось бы всё население его участка, да ещё и место бы осталось для скота. Балабанов городов не любил в принципе, а уж о таких мегаполисах, как Москва, и говорить нечего. Всю свою сознательную жизнь он провёл в местах отдалённых от шума, гама и городской суеты. Даже армию отбарабанил на задворках цивилизации. Ну разве что считанные годы, проведённые в училище, можно было зачесть в городской стаж. Но областной центр, это всё-таки не столица, не тот, прямо скажем, масштаб.

– Кинолог, собака, такой лай поднял по поводу пропавшей цепи, словно она его собственная, – пожаловался капитану сержант – Ну попадутся мне эти журналюги, я им пока у, как милиционера грабить.

– Золотая цепь, что ли? – посочувствовал Балабанов. – Да кабы золотая, а то Джульбарсова, – махнул рукой Гонолупенко, – Этот сукин сын никому проходу не даёт, рычит, верните цепь и точка.

– Кто рычит? – не понял Балабанов. – Кинолог? – Джульбарс! – рассердился Гонолупенко. – Ты что сегодня, капитан, как пришибленный?

– Тебя бы на моё место, – вздохнул Балабанов. – Небось, про Джульбарса и не вспомнил бы.

– Я же говорил – ведьма, – просиял лицом Гонолупенко. – Да какая там ведьма, – огорченно сплюнул Балабанов. – А эти два её Хулио, что Игнасио, что Альберто, полные психи. Я им говорю, Надя двоюродная сестра дикой розы, а они мне – какая Надя?

– Какая Надя? – растерянно повторил Гонолупенко.

Ответить Балабанов не успел, поскольку к дверям «'Интернационаля» подкатил белым лебедем «Мерседес», и из него выпорхнули два сизых голубя – Портсигаров и Коля.

– Ну, что же вы, – накинулся на них Балабанов. – Стингер места себе не находит с похмелья, всю посуду в отеле перебил. А вас всё нет и нет. – Фаринелли, кастрат чёртов, зажал лимузин, еле-еле отбились, – отозвался Портсигаров. – Как Стингер, значит, и говорил – «Мерседес» белый.

– Да, – почесал затылок Балабанов. – Но это не Стингерова машина. – Иди ты! – удивился Коля. – То-то кастрат так визжал, словно мы у него любимую собственность отнимали.

– Водка иес? – спросил внезапно Гонолупенко. – Водка есть, – подтвердил Портсигаров. – На опохмел хватит. – Тогда чего мы ждём? – удивился Коля. – Садитесь в машину и поехали. – А Фаринелли? – вспомнил сердобольный Балабанов. – Это же его «Мерседес». – Перетопчется, – махнул руной Портсигаров. – Не велика птица.

Белый лебедь стремительно рванул от дверей отеля «Интернациональ». Балабанов, привыкший к жёсткому седлу мотоцикла, чувствовал себя в чужой машине неуютно. К тому же его мучила жажда, а к водке душа не лежала.

– Пей пиво, – протянул ему банку Портсигаров. – При похмельном синдроме первое средство.

Балабанов советом опытного человека пренебрегать не стал, и выдул сразу две банки. Гонолупенко о Колей пили водку. Сидевший за рулём Портсигаров завистливо вздыхал и с отвращением щурился на дорогу, забитую под завязку рычащими собратьями кастратова «Мерседеса».

– Утренние газеты читали?

Балабанов с опаской взял в руки брошенную на переднее сидение Колей увесистую папку. Душа у капитана в этот момент ушла в пятки от предчувствия разоблачения, но привычное к таёжным хитростям предчувствие в столице, к счастью, попало пальцем в небо. Портрет Гонолупенко украшал первые страницы всех без исключения газет. И также все без исключения газеты напечатали интервью со Стингером и почему-то эксклюзивные.

– Вот тебе на, – расстроился Балабанов. – А эксклюзива мы им как раз и не давали. – Зато они нам морду не набили, – утешил Коля. – Выходит, квиты.

– А куда мы едем? – На телевидение, – глянул на часы Коля. – Чрез час запись. – Как через час?! – ахнул Балабанов. – У нас же это… нет оркестра. – Нет, так будет, – отмахнулся Коля. – В крайнем случае, споёт под фанеру. – Фанера, это не совсем то, – задумчиво протянул Балабанов. – Вы ему бубен дайте или барабан. Что же он по фанере стучать будет, как какой-нибудь аферист. – Вот! – восхитился Портсигаров. – Я всегда тебе говорил, Коля, что настоящий артист под фанеру петь не будет. Это тебе не голосуй. Сунул десять тысяч баксов в потную руку и погнал по городам и весям. – Будет ему бубен, – нехотя сказал Коля. – Что вы волнуетесь. Миллион он у нас отработает по полной программе.

– Миллион-то в рублях, – напомнил Балабанов. – Рубли тоже деньги, – хохотнул Портсигаров. – Тем более для дальтоников.

От выпитого в большом количестве пива Балабанову стало не до споров, захотелось выйти из машины и постоять на обочине в благородной задумчивости. К счастью, белый лебедь уже подрулил к крыльцу огромного здания из стекла и бетона, которое показалось капитану смутно знакомым. К сожалению, вглядываться в него Балабанову было недосуг. Ступеньки крыльца одолели в таком темпе, словно к задумчивости тянуло не только Балабанова.

Заметив в вестибюле знакомые погоны, капитан среагировал мгновенно: – Слышь, мужики, а где тут у вас это самое…

Милиционер, не отрывая глаз от кроссворда, махнул рукой направо. Балабанов вздохнул с облегчением и резво потрусил по коридору, крикнув Портсигарову, чтобы подождали чуток. Поспешал сибиряк, однако, напрасно, поскольку в вышеозначенное место стояла приличная очередь, встретившая новичка без всякого дружелюбия.

– Нужда, мужики, – попробовал подлизаться Балабанов к солидным людям, которые все почему-то были в темных очках. – Мне только отлить и всё.

– Вы на него посмотрите, – возмутился нервный субъект. – Здесь министры стоят и даже один вице-премьер, а у него, видите ли, нужда.

Очередь злобно захохотала, и лишь один дружелюбно настроенный солидный дядя шепнул на ухо капитану:

– Вы вон тому лысому на лапу дайте, он вам организует слив без очереди. Балабанов, делать нечего, совету внял и поспешно приготовил рваный червонец, хотя и на этот раз таёжное предчувствие подсказывало ему – мало. Мало даешь, в таком солидном учреждении берут больше. И, надо сказать, предчувствие не обмануло в этот раз Балабанова. Другое дело, что Балабановскому предчувствию запрошенная лысым сумма даже в кошмарном сне не приснилась бы.

– Сто тысяч! – взвыл возмущённо Балабанов. – Да вы что здесь, офонарели! Ну, пять рублей, ну десять. У меня нужда-то малая.

– Раз нужда малая, – то вали отсюда, – огрызнулся лысый. – Псих какой-то. – Это я псих! – взвился Балабанов. – Вот я тебя сейчас старшине сдам, сортирная твоя душа.

– Это моя душа сортирная? – разъярился в свою очередь лысый. – Здесь солидные люди стоят, понял, придурок.

– А несолидным людям где нужду справлять? – Растерялся впадающий в отчаяние Балабанов.

– Я извиняюсь, – вмешался в разговор давешний добродушный дядька. – Тут явное недоразумение. Гражданин не компромат сливать пришёл, у него нужда другая. – Фу ты чёрт, – выругался в сердцах лысый. – А на телевидение зачем с такой нуждой припёрся?

– Припёрло, вот и припёрся, – возмутился Балабанов. – А ты сразу загнул – сто тысяч. – Шёл бы ты отсюда, – ласково посоветовал лысый. – К Кубовичу, на «Поле чудес».Там бесплатно.

Что это ещё за поле чудес и кто такой Кубович, Балабанов так и не понял, а спрашивать было не у кого. Доброжелатель его куда-то исчез, а очередь озабоченных людей напряглась и зашелестела купюрами. Мимо Балабанова прошёл относительно молодой человек, плотный и широкоплечий, обросший как последний хиппи, которых Балабанов навидался во времена советские по телевизору и почему-то страшно невзлюбил. Волосатый хиппи что-то проблеял, и застоявшиеся очередники аж зашлись в экстазе возмущения.

– Это безобразие, – зазвучали голоса. – За что же такие деньги? – Э-а, – лениво протянул хиппи. – А материалец-то, э…

– У меня министр, – наседал на хиппи солидный дядя. – С девочками. – Кризис жанра, – отмахнулся волосатый и важно прошествовал мимо озабоченных людей.

– Дожились! – всплеснул руками солидный дядя. – Что же это делается, господа? Кругом сплошные проглоты.

– Обнаглели, – возмущённо выдохнула очередь.

Озабоченный не менее очереди проблемой слива, Балабанов сунулся было за волосатым хиппи, но быстро потерял его след, зато столкнулся в одном из переходов с каким-то Мюллером в эсэсовском мундире. На поверку Мюллер оказался Штирлицем и почему-то без сапог.

– Махновцы сапоги сняли, – пояснил Штирлиц. – Хожу теперь как босоногий мальчуган.

– Бывает, – подтвердил вконец сбитый с толку и уже сверх всякого мыслимого предела озабоченный Балабанов. – А где тут у вас Кубович с поля чудес? – К Кубовичу очередь.

– Как очередь? – ахнул капитан. – А мне сказали, что у него бесплатно. – Вот вся страна и рвётся на дармовщину, – вяло махнул рукой Штирлиц. – Что с простых взять.

– А я не простой, – возмутился Балабанов. – Я переводчик Стингера. – Это меняет дело, – согласился Штирлиц. – Зайдём в сортир, покурим.

Облегчив с Штирлицем душу и не только, Балабанов побежал по коридору – в поисках партнёров по шоу-бизнесу. К счастью, долго рыскать ему не пришлось, вынырнувший из-за угла Портсигаров подхватил его под руку.

– На махновцев напоролся, – соврал ему на всякий случай капитан. – Если бы не Штирлиц, то пропал бы ни за грош.

– Махновцы – это ерунда, – утешил его Портсигаров. – Солнцевские, те покруче будут. – Со Штирлица сапоги сняли, – поделился чужой бедой Балабанов.

– Врёт, – возмутился Портсигаров. – Что я Штирлица не знаю. Он так и пришёл в шоу-бизнес босоногим.

Балабанов хотел было уточнить, кто такие, эти солнцевские, но не успел, поскольку Портсигаров втолкнул его в залитый светом зал, посреди которого в окружении жутко возбужденных людей стояли Гонолупенко и Коля. На Коле почему-то не было штанов, и Балабанову пришло на ум, что нарвались они не иначе как на солнцевских. Раздеваться Балабанову не хотелось. Туфли у него были новые, купленные на барахолке в областном центре. Пиджак и вовсе был чужой, взятый на прокат у Гонолупенко, и вдруг нате вам: отдай всё невесть кому, пусть даме и солнцевским. Балабанов хотел уже выхватить пистолет и выстрелить просто так, для острастки, но тут кто-то успел бабахнуты без него. И от этого бабаханья сразу же дико завопили две полуголые девицы. А рядом захрипел простреленной, видимо, грудью Гонолупенко.

– Кто стрелял? – рыкнул Балабанов прямо в рожу молодца с гитарой.

Бритый наголо добрый молодец завыл дурным голосом и забился в конвульсиях отравленный газами, заполнившими всё помещение. Гонолупенко хрипел что-то нечленораздельное, похоже, звал на помощь, а Балабанов никак не мог вырваться из цепких лап насевших на него полуголых девиц, раскрашенных до полной степени безобразия. – Да что же это делается, – взвыл Балабанов и куснул ближайшую ведьму за плечо.

Девица взвизгнула от боли и в сваю очередь укусила Балабанова за ухо. Капитан в долгу не остался и без всяких церемоний провёл против ведьмы-вампирши захват с переводом в партер. Наверное, Балабанов с одной ведьмой справился бы, но на его беду вмешалась вторая. И капитан вдруг с ужасом осознал, что не сдюжит – выпьют вампирши всю его горячую кровь. А то, что потеряет он эту кровь на службе Отечеству, Балабанова в данный момент мало утешало. Отравленный газами Балабановский организм сдавал, а вампирш было уже не две, а целых четыре. Хотя не исключено, что у капитана просто двоилось в глазах от прихлынувшей слабости и дикого воя разгулявшейся вокруг нечисти.

– Снято, – раздался над свернувшимся трубкой Балабановским ухом радостный голос. – Спасибо всем.

И сразу же капитану стало легче. Сидевшая на его груди девица встала и подмигнула подмалёванным глазом:

– А ты страстный.

Балабанов потрогал пальцами прокушенное ухо и мрачно сплюнул. Подлетевший Портсигаров помог ему подняться.

– Ну, брат, не ожидал, – выдохнул шоумен с восхищением. – Классная была подтанцовка, девочки прямо летали. Но и Стингер, это, конечно, звезда. Не нашим голосуям чета.

Гонолупенко вынырнул из дыма вместе с радостным Колей, которому солнцевские успели уже вернуть штаны.

– Ещё пару таких клипов и всё. – Не буду, – угрюмо отмахнулся Балабанов. – Кусаются, заразы. – А что ты хочешь, – возмутился Балабановскому непрофессионализму Коля. – Девочки в образе.

– В образе! – пробурчал обиженно капитан. – Душу едва не вынули! Мы так не договаривались, я вам не Стингер какой-нибудь – я переводчик.

– Ты, старик, пойми, мне страсть нужна. Эмоциональный всплеск, чтобы пипла задергалась у экрана.

– А почему обязательно вампирши? – запротестовал Балабанов. – Есть же кикиморы, русалки, лешие наконец.

– Не лишено, – задумчиво проговорил Портсигаров. – Национальный колорит, в духе надвигающихся перемен.

– А Стингер здесь при чём? – Оденем в красную рубаху, сапоги со скрипом, – продолжал соблазнять Портсигаров. – Справа русалки, слева кикиморы – блеск!

– Никс фирштейн, – сказал Гонолупенко.

– Да брось ты, – возмутился Портсигаров. – Что ты кобенишься. Таких русалочек тебе подберём, пальчики оближешь.

– Он не в курсе, – перевёл Балабанов Гонолупенковскую тарабарщину. – Просит для вхождения в образ по нечистым местам поводить, чтобы проникнуться атмосферой. – Где же мы ему нечистые места найдём? – нахмурился Коля. – Ну и какай ты после этого шоумен? – рассердился Портсигаров. – Иностранцу не можешь русский дух продемонстрировать.

– Может его с Сосновским свести, тот ведь вхож на Лысую гору. В смысле в высшие наши сферы, – осторожно предложил Балабанов.

– Ну, ты хватил, провинциал, – возмутился Портсигаров. – В наших высших сферах русским духом давно уже не пахнет.

– Нечисть-то там есть, – стоял на своём Балабанов. – А Стингер всё равно не поймёт, какой от неё дух, русский или нерусский. Тут ведь главное, чтобы пахло. – Инсценировочку разве что какую-нибудь, – задумчиво проговорил Коля, искоса глядя на Гонолупенко. – Ноу, – отозвался сержант. – Никс фирштейн. – Не пройдёт, – перевёл Балабанов. – Стингер сын каймановского шамана, на мякине его не проведёшь. Нечисть должна быть натуральной.

– Иес, – подтвердил Гонолупенко. – Шабаш вери гуд. – Слышали, – возликовал Балабанов. – Стингер на колдовстве собаку съел. Не говоря уже о лягушках и летучих мышах. У них там, на Каймановых островах, очень специфическая кухня. В том числе и политическая.

– Политическая кухня и у нас специфическая, – обиделся за державу Коля. – Вот и покажите её заезжему человеку, – подсказал Балабанов. – Пусть проникается атмосферой. – Не к Самому же его вести, – развёл руками Коля. – Сам-то занят выше крыши. Работает с документами.

– Что же он так себя не жалеет? – ахнул Балабанов. – Ты, старик, прикинь, сколько народишку вокруг него трётся, – пояснил Портсигаров. – И всем ксивы нужны. А лучше Папы у нас никто их не делает.

– Может из родственников кто полюбопытствует, дочь скажем? – До дочери ещё добраться надо, – вздохнул Коля. – Я тебе не Сосновский, меня к ней на кухню не пускают.

– А кого пускают? – не отставал настырный капитан.

– Кучерявый разве что вхож или Киндер, – задумчиво произнёс Портсигаров. – С этими только свяжись, – махнул рукой Коля. – Они тебе такой дефолт устроят, что на всю оставшуюся жизнь без штанов останешься. Это, брат, сила покруче нечистой.

– Иес, – вновь подал голос Гонолупенко. – Амулет на шею и никс фирштейн нечистая сила.

– Какой ещё амулет? – не понял Балабанов. – Джульбарсов, – пояснил сержант.

Надо отдать должное Гонолупенко – роль ролью, а казённое имущество следовало вернуть во что бы то ни стало.

– Собака-то тут при чём? – не понял Портсигаров. – Джульбарс – это не собака, – принялся на ходу сочинять Балабанов, – а главный шаман Каймановых островов. Пропавшую цепь он собственноручно на шею Стингеру надел, как оберег от злых чар. Стингер говорит, что без этой цепи он в нечистые места не пойдёт и в красной рубахе петь не будет. Он до слёз расстроен потерей амулета.

– Что журналюгам в пуки попало, то считай пропало, – вздохнул Коля. – А уж в «комсомольских агитаторах» и говорить нечего.

– Про амулет заикаться не будем, – сказал Портсигаров. – Скажем, что цепь принадлежит собаке Стингера, и пёсик этой потерей жутко огорчен. Ударим на жалость. Мировой общественностью в случае чего пригрозим. Они там, на Западе, жутко чуткие к страданиям животных.

– Химкина этим не проймёшь, – возразил Коля. – Он же шизанутый. – Ты точно знаешь, что цепь Химкин слямзил?

– Собственными глазами видел, как он её в карман прятал. Я же не знал, что это амулет, думал просто золотая. Хотел потом с Химкина ящик водки содрать за солидарное молчание.

– Золото, никс фирштейн. Гоу хоу прямо с Юпитера. – Иди ты, – ахнул Портсигаров, начинавший уже кое-что понимать на каймановском языке. – Слышал, Коля, метеорит с Юпитера упал, а Джульбарс его переплавил и цепь выковал.

– Не совсем так, – поправил Балабанов, дабы не ронять статуса переводчика. – Этот Джульбарс то ли сам с Юпитера, то ли у него там родственники живут. – Суеверия, – махнул рукой Коля. – Тёмные они там совсем на Каймановых островах. – Этот, Джульбарс у них оборотень, – пояснил «переводчик». – С утра человек как человек, а к вечеру злая презлая псина.

– Ладно, – подвёл итог дискуссии Портсигаров. – Поехали к Химкину. Должен же этот сукин сын осознать ответственность момента и ценность экспроприированного у иностранца предмета для судеб мировой цивилизации.

В «Комсомольский агитатор'» отправились всё на том же Фаринеллиевском «Мерседесе». Как человек законопослушный и сроду никогда чужого не бравший, Балабанов испытывал большое чувство неловкости. С одной стороны, ничего не поделаешь, – служба, а с другой, как ни крути, – чужая вещь. К тому же отобрали её у человека убогого, можно сказать инвалида, у которого кроме «Мерседеса» никаких иных радостей в жизни нет.

– Ну, ты даёшь, заинька моя, – засмеялся Портсигаров. – Он кастрат-то липовый. – Как липовый? – ахнул долго сочувствовавший чужому несчастью Балабанов. – А зачем же…

– Реклама, брат, – пояснил Портсигаров провинциальному недоумку. – Ради рекламы не только кастратом себя объявишь, но и здоровые зубы вырвешь. Такая она, шоу-жизнь.

– Любишь ты, Портсигаров хаять людей за глаза, – осуждающе покачал головой Коля. – Не верь ему, провинциал, не всё у нас так уж плохо. Это я тебе говорю, первый шоумен России.

– Тоже мне доблесть, прилюдно портки снимать, – хмыкнул Портсигаров. – Плебей, – затянул на высокой ноте Коля. – Что ты понимаешь в искусстве. Это ведь символ. Символ открытости России ветрам перемён. Это же освобождениё от семидесятилетних оков тоталитарного режима. Это же полёт души и фантазии. Это же акт свободы, символ либерализма. Я снятыми штанами людей в светлое будущее зову, к свободе, просвещению и цивилизации.

– Ноги у тебя, Коля, для этого слишком кривые и волосатые, – не сдавался Портсигаров. – Не тянут они на символ свободы. Да вот и Балабанов подтвердит.

– У нас тоже один такой в райцентре был, – охотно ввязался в разговор капитан. – Как напьётся, так начинает штаны на публике снимать. Ничего, подлечили в областном психодиспансере, и сейчас пьяный-распьяный, а ходит в штанах честь

по чести. И без всяких символов. Ноги у него тоже кривые и волосатые. Мужики ещё ничего терпели, а беременных баб подташнивало.

Портсигаров захохотал, Коля обиделся и потребовал остановить машину. Весёлый водитель «Мерседес» остановил, но вовсе не в ответ на Колино требование, а потому что приехали. Стингер участие в разговоре не принимал, а храпел на заднем сидении, как распоследний иностранец. Расталкивать его пришлось минут пять. Балабанов сильно переживал, как бы заспавшийся сержант спросонья не перешёл на родной язык, но Гонолупенко, что значит милицейская косточка, сон сном, служба службой, только таращил глаза да повторял «никс фирштейн'». – Приехали, – указал ему Портсигаров на стоящую у дверей очередь обольстительных особ.

– Иес, – воспрял духом Гонолупенко. – Ай лав ю гёрлс. – Без штанов останешься, – остудил его Портсигаров. – Будешь потом всю оставшуюся жизнь агитировать голым задом за либерализм и рыночный прогресс.

– Это что, слив компромата? – удивился многолюдности Балабанов. – Проститутки с объявлениями, – пояснил Портсигаров. – Слив компромата у Аристарха Журавлёва на заднем дворе. Он у нас жутко чистоплотный. Монархист и государственник, в смысле державник, это тебе ни какая-нибудь либеральная шантрапа.

И пока Балабанов удивлялся, почему это чистоплотный монархист назвал свою газету в честь идеологических противников, и какое отношение к державной идее имеют жрицы свободной любви, Портсигаров провёл его по лабиринту порока, не запачкав ничем кроме губной помады. С Гонолупенко всё было куда сложнее. Возбужденная толпа опознала в нём Стингера с газетных передовиц и готова была растерзать на части от восторга. Совершенно напрасно Гонолупенко кричал «никс фирштейн» и «вот стервы», поднаторевшие в раздевании клиентов жрицы любви стянули с сержанта кожаный пиджак и попытались стянуть брюки, но Гонолупенко, проявив редкостную изворотливость, не уронил честь мундира и штаны спас. Коле повезло гораздо меньше. Что и было отмечено главным редактором «Комсомольского агитатора», как только гости переступили порог его кабинета.

– Я этих шоу у себя под окнами не потерплю, – сказал он бесштанному Коле. – Эта либеральная провокация у вас не пройдёт.

– Какая провокация?! – возмутился Портсигаров. – Твои журналюги у нашего Стингера цепь спёрли, а теперь и кожаный пиджак сняли, португальским королём дареный.

– Неужели королём! – ахнул Аристарх, поправляя очки, чтобы лучше видеть заезжую знаменитость.

– Пиджак свой отдашь, – распорядился Портсигаров. – Он хоть и не королевский, но тоже кожаный.

– Пиджак денег стоит, – поморщился прижимистый редактор. – На объявления цены поднимешь, – утешил «комсомольца» Портсигаров. – Не голым же мне звезду шоу-бизнеса по столице водить. – Подумаешь, Стингер, – отбояривался редактор, которому жалко было пиджака. – Коля вон не последний шоумен в России, а без штанов ходит.

– Я попрошу! – взвизгнул травмированный проститутками Коля. – У меня в тех штанах бумажник был с тремястами долларов. Плюс полторы тысячи за оскорбление личности. Итого: две тысячи зеленых с тебя, Аристарх.

– Да что же это такое! – всплеснул руками Журавлёв. – Кто пустил сюда этих рэкетиров?

– Это мы рэкетиры? – возмутился Портсигаров. – А моральная травма, полученная у стен твоей редакции мировой знаменитостью, это как? А изнасилование лучшего шоумена России? А инфаркт у любимой собачки Стингера из-за украденной цепочки? За нашей спиной всё цивилизованное человечество и отечественная прокуратура. Не говоря уже о Сосновском.

– Ты меня Сосновским не пугай, – запротестовал Журавлёв. – К тому же слух пошёл, что он линяет.

– Как линяет? – ахнул Коля. – А как же мы?

– Частично линяет, – уточнил редактор. – Под оппозицию. – Ещё тысячу долларов с тебя, Аристарх, за ложную информацию, – вздохнул с облегчением Портсигаров. – И ещё столько же за оскорбление в нашем присутствии Сосновского.

– Таких расценок даже в суде нет, – обиделся Журавлёв. – К тому же про Сосновского – чистая правда. Линяет. В связи с появлением то ли Инструктора, то ли Инспектора. А Фидоренко, говорят, и вовсе ушёл в подполье.

– Это что же, перемены у нас? – растерянно произнёс Коля. – Ты нам зубы не заговаривай, – рассердился на хозяина Портсигаров. – Мы этих инспекторов видели – перевидели. Ты нам Химкина с цепью вынь да положь.

– Нет его в редакции. Отправился за интервью то ли к Фаринелли, то ли к Примадонне.

– Когда это Примадонна просто так интервью давала. Да ещё Химкину. – Обещал он ей что-то, – нехотя признался Журавлёв.

– Уж не Стингеров ли амулет, – проболтался Коля. – Какой амулет? – сверкнул глазами из-под очков Аристарх.

Портсигаров бросил на болтливого Колю недовольный взгляд и со словами «с паршивой овцы хоть шерсти клак» принялся раздевать главного редактора «Комсомольского агитатора». Аристарх Журавлёв, сразу же забывший о Стингеровом амулете, отбивался ногами. Подобного хамства гости хозяину не простили, сняв с него за одно с пиджаком ещё и штаны. На протестующий писк редактора, с неразборчивыми призывами о помощи, Портсигаров зловеще пообещал ему рёбра пересчитать. Сцена, что и говорить, вышла безобразная, с откровенным криминальным душком, но расстроился по этому поводу один Балабанов. Гонолупенко же спокойно примерил чужой пиджак и остался вполне доволен обновой. Коля без тени смущения натянул на себя редакторские штаны.

– Будешь возникать – натравим на тебя Джульбарса, чёрного шамана с Каймановых островов, – пообещал Аристарху Портсигаров. – Это тебе не цивилизованный Сосновский – враз все перья из хвоста выщиплет.

– Ладно, – сказал Журавлёв, потирая ушибленную в суматохе голень. – Ты меня ещё попомнишь, Портсигаров. Я выведу вашу банду на чистую воду.

Не давая врагу времени опомниться и сосредоточить под своей дланью превосходящие силы, гости ретировались из здания скандальной газеты через чёрный ход. На заднем дворе пованивало, то ли компроматом, то ли дерьмом. Из чего Балабанов сделал вывод, что с канализацией в «Комсомольском агитаторе» не всё в порядке.

– Гиблое место, – подтвердил его предположения Портсигаров. – Чёрт бы их побрал с этим компроматом. Ассенизаторы хреновы. Забьют все столичные коммуникации, в дерьме утонем.

– Теперь жди от Аристарха подлянки, – со вздохом оглянулся на покинутое здание Коля. – Штаны ещё так-сяк, но кожаного пиджака он нам не простит.

– Языком не надо было мести, – огрызнулся Портсигаров, на полусогнутых пробираясь к машине.

– А кто про Джульбарса ему рассказал? – обиделся Коля, ныряя на заднее сидение.

Обманутые проститутки кинулись было преследовать «Мерседес», но забугорная машина оправдала данные ей лестные характеристики, без труда оторвавшись от разъярённых фурий. – Знай наших! – торжествующе захохотал Коля. – Химкина надо перехватить, во что бы то ни стало, – остудил его радость Портсигаров. – Наверняка Журавлёв ему сейчас звонит и исходит ядом. – Рули к Фаринелли, – подсказал Коля. – Если журналюга там, то мы ему быстро руки выкрутим.

«Мерседес» лихо вилял среди обидчивых собратьев по московским улочкам, то узким, то широким. Балабанов с интересом смотрел в окно, пытаясь хоть как-то разобраться в мешанине вывесок и крикливой рекламы. Занятие увлекательное, но практически бесперспективное. Столица напоминала большой муравейник, вот только муравьи здесь были какие-то странные. Суетились они много, но бестолку и вразнобой, управляемые не инстинктом, а тщеславием и глупыми претензиями. Балабанов не рискнул бы предсказать этому муравейнику счастливое будущее. А тут ещё нечистая сила в нём завелась.

В хоромах Фаринелли гостей встретили нелюбезно. Можно даже сказать, по хамски. И вместо приличествующего случаю «здравствуйте» на гостей из уст нервного молодого человека обрушилось «ворьё поганое». Балабанов, узнав в смазливом юноше кастрата Фаринелли, душевному его волнению нисколько не удивился. – Тихо, Витя, – остудил пыл хозяина Портсигаров. – Накличешь на свой дом проклятие шамана.

– Ты мне зубы не заговаривай, – взвился Фаринелли. – Где машина? – Машина у подъезда, – сказал Коля. – Но думаю, это не главная твоя проблема. Беда пришла к тебе, Витя. Пришла, откуда не ждали. Из «Комсомольского агитатора» – Шут гороховый, – отмахнулся кастрат. – На порог не пущу.

И действительно не пустил дальше прихожей. Балабанов с тихим изумлением разглядывал шикарное убранство этой самой прихожей и прикидывал в уме, какие сокровища таят апартаменты звёзд шоу-бизнеса, если диковин, уже открывшихся его взору от порога, вполне хватило бы для средней руки провинциального музея.

– Химкин у тебя был? – деловито спросил Портсигаров.

– Был, – нехотя отозвался Фаринелли. – Полчаса как уехал. – Цепь оставил? – спросил Балабанов.

– Стингерову, что ли? – проговорился кастрат. – Вот! – поднял палец к потолку Портсигаров. – О машине скорбишь, а тем временем краденное скупаешь.

– Ничего я у Химкина не покупал, – возмутился Фаринелли. – И никакой такой цепи не видел. И вообще: шли бы вы отсюда.

Агрессивный тон смазливого молодого человека, который при ближайшем рассмотрении не казался таким уж юным, покоился на основательном фундаменте в лице набыченных и накаченных охранников, которые в напряженных позах ждали команды «фас», живописной группой расположившись вокруг нанимателя.

– Мы не уйдём, – гордо сказал Портсигаров. – Мы уедем, а машину твою возьмём в залог, до возвращения украденной коварным Химкиным цепи.

– Это ты брось, – взвизгнул Фаринелли. – За ржавую железяку машину отбирать – разбой в чистом виде.

– О как ты ошибаешься, Витя, – воздел руки к лепному потолку Коля. – Иван-царевич ты наш дорогой. И хорошо если превратят тебя всего лишь в серого волка, но боюсь, что выше лягушачьего твой новый статус не поднимется. – Иес, – подтвердил молчавший до сих пор Гонолупенко. – Берегись Джульбарса. – Слышал, – торжествующе воскликнул Портсигаров. – Иностранец волнуется. Не гневи каймановских богов, Витя, отдай цепь.

– Плевал я на вашего Стингера, – огрызнулся кастрат. – Я сам звезда. – Это болезнь, – задумчиво сказал Коля. – Мания величия. Будем лечить. – Будем, – крикнул Фаринелли. – Здесь вам не «Комсомольский агитатор». С меня вы штаны так просто не снимете.

Четыре быка стремительно атаковали мирных деятелей шоу-бизнеса, но встретили неожиданный и дружный отпор. Портсигаров хоть и схлопотал по зубам от здоровенного детины, но всё-таки успел с криком «ия» разнести ногой драгоценное венецианское зеркало в прихожей. Балабанов чисто по-деревенски хакнул кулаком в тупое рыло и так удачно, что неразумный оппонент вляпался в резной шкаф и превратил его в груду обломков. Гонолупенко с воплем «вери гуд» уже бил фарфоровою посуду в соседней комнате. Мстительный Коля, которому противника почему-то не досталось, ковырял стены перочинным ножичком, демонстрируя недюжинный дар живописца.

– Это тебе ещё цветочки, кастрат, – пообещал Портсигаров. – Ты у нас ещё наквакаешься лягушкой.

– Иес, – поддержал его выдавленный из апартаментов превосходящими силами Гонолупенко..

– Жди теперь, Витя, большую-пребольшую, чёрную-пречёрную собаку, – зловеще прокаркал Коля.

Гостей не преследовали. Выходя на чистый воздух, Портсигаров в ярости пнул парадную дверь кастратова логова. Дверь жалобно заскрипела и захлопнулась. – К машине, – скомандовал Портсигаров. – Я своему слову хозяин: отдаст Фаринелли цепь – получит «Мерседес», а не отдаст – пусть новый покупает.

– А как же милиция? – робко запротестовал Балабанов. – Кастрат в органы обращаться не будет. Шутка сказать, золотую цепь у иностранца украли.

– Так она не золотая. – А ты скажи, что золотая, – проинструктировал «переводчика» Коля. – Пусть Химкин с кастратом раскошеливаются.

– Лжесвидетельство, – поежился Балабанов.

– А посуды мы сколько у кастрата побили, – напомнил Коля. – Мебели сколько поломали. Органы нас не поймут, если скажем, что цепь железная.

– Иес, – сказал Гонолупенко. – Юпитерголд. – Вот, – торжествующе вскричал Коля. – Цепь из белого юпитерианского золота, так и скажем ментам, если привяжутся.

– Я кастрату разбитой морды не прощу, – прошипел Портсигаров. – Не знаю как там Стингеров шаман, а я с него спрос учиню по полной программе. Кто Портсигарова обидел, тот счастливо двух дней не проживет.

– Сосновскому он может пожаловаться, – вздохнул с заднего сидения слегка опамятовавший после пережитого Коля. – А то и до Кухарки доберётся с жалобой.

Видимо опасность действительно была велика, поскольку вцепившийся в чужой руль Портсигаров так и не нашёл в этот раз, что возразить. Балабанов же и вовсе впал в расстройство. Чёрт знает чем он сегодня занимается. Бред сумасшедшего, а не оперативная работа. Чего доброго до Инструктора дойдут сообщения о его сегодняшних художествах и тогда прости-прощай столица. Хотя, если честно, Балабанов такому обороту дела нисколько бы не огорчился. Уж лучше Митричевы штаны у русалок изымать, чем бегать, высунув язык, по столице за собачьей цепью. И далась Гонолупенко эта Джульбарсова собственность! Перетопчется кобель и без неё. Ну в крайнем случае Балабанов готов отбить телеграмму Митричу, и тот откуёт псине новую цепь. Правда, времени на это уйдёт немало, поскольку телеграмму не иначе как на собаках придётся везти. Ибо в родной деревне Балабанова нет ни света, ни бензина для развалившейся техники. А лошадей завести ещё не успели.

– Слушай, Портсигаров, ты случайно не в курсе, кто такой Николай Ставрогин? – Ставрогин?

– Да. Гражданин кантона Ури – Из швейцарской прокуратуры разве что, – недослышал Коля.

Портсигаров захохотал, что-то, видимо, припоминая:

– Был такой, но повесился. Литературный персонаж. Прочили его в диктаторы России, но кишка оказалась тонка.

– Работы испугался, – подтвердил Коля. – Дворянская честь и всё такое.

Стингера высадили у «Интернационаля». Балабанов, сильно подуставший за сегодняшний суматошный день, тоже покинул салон краденного лимузина. Договорились встретится завтра по утру здесь же, у дверей отеля.

Время было позднее, но город не подавал признаков успокоения. А перед входом в отель и вовсе было светло, как днём. Балабанову такой расход электроэнергии показался неразумным, и он стал прикидывать в уме, каким образом хотя бы часть расточаемого добра перебросить в родную деревню. По слухам, именно здесь, в столице, стоял большой распределительный щит, откуда регулировались потоки электричества по всем городам и весям огромной страны. Добраться бы до этого щита, обрезать к чёртовой матери «Интернациональ» и дать ток родному району. И замаскировать этот провод так, чтобы ни один гад до него не добрался. – Рыжий на том щите сидит, – вздохнул Гонолупенко. – Жук ещё почище Сосновского. – А как же МУР?

– Какие сейчас муровцы, – пренебрежительно махнул рукой Гонолупенко. – Сплошное недоразумение. Не зря же тебя на подмогу прислали.

– Из меня богатырь, как из собачьего хвоста сито, – вздохнул удрученно Балабанов.

– Инструктору виднее, – возразил Гонолупенко. – А наше с тобой дело – выполнять приказы.

– А какой приказ-то? – возмутился Балабанов. – Иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что.

– Хоть бы и так, – пожал плечами Гонолупенко. – Чем тебе не приказ?

Как уже успел понять Балабанов, сержант дураком не был. И знал он, пожалуй, поболее капитана относительно того, куда и зачем идти. Непонятным было другое, кто такой Инструктор и почему его появление переполошило всех этих людей.

Не смотря на поздний час, суматоха в Управлении не прекращалась. За инструкциями Балабанов обратился было к знакомому майору с оловянными глазами, но тот отмахнулся от назойливого провинциала, сославшись на крайнюю занятость. Расстроенный невниманием начальства Балабанов обернулся было к Гонолупенко, но сержант куда-то исчез.

В поисках Гонолупенко Балабанов поднялся на второй этаж и здесь едва не столкнулся нос к носу с Хромым, который торжественно шествовал по коридору в окружении милицейских начальников в генеральских мундирах. Генералитет оттёр с пути важной персоны капитана и прошествовал вместе с Хромым в один из дальних кабинетов. За генералитетом шли люди в штатском, которые втянули Балабанова в свои ряды чуть ли не против его воли. Капитан сопротивляться не стал, тем более что в Управлении внезапно погас свет, и был риск затеряться навек в его бесчисленных переходах.

Балабанову непонятно было одно, почему Хромой, личность во всех отношениях подозрительная, так привольно чувствует себя в цитадели общественного порядка. Удивление и смятение сибиряка оказалось столь велико, что он без приглашения влез вслед за генералитетом в помещение, где ему, возможно, вообще находиться не полагалось.

Балабанов, благо никто его не гнал, присел среди прочих у длинного стола и приготовился слушать докладчика. А докладчиком выступал Хромой. Его лицо, освещённое свечами, капитан видел очень хорошо, а вот лица генералов и людей в штатском тонули во мраке.

Хромой говорил о переменах: о свободе слова, о свободе предпринимательства, о правах человека. Сетовал на неспособность народа эти перемены переварить. И указывал в этой связи на задачи, стоящие перед правоохранительными органами. В принципе Балабанов был с докладчиком согласен и против прав и свобод возражать не собирался. Но когда Хромой закончил выступление и предложил задавать вопросы, Балабанов не удержался:

– Когда бригаду Рыжего брать будем, житья от него людям не стало?

Хромой этому вопросу страшно удивился, генералы и люди в штатском ошеломлённо уставились на Балабанова.

– Опять же с Бамутом Абрамовичем Сосновским что-то надо делать.

Изумлённое молчание сменилось негодующим гулом. На лицах всех присутствующих был написан один вопрос – кто пустил сюда этого придурка? Балабанов начальственного ропота не убоялся, решив, что двум смертям не бывать, а одной не миновать.

– Капитан Балабанов, – назвал он себя. – Прислан Инструктором для укрепления и укрупнения.

Хромой икнул, генералитет шумно вздохнул, люди в штатском бесшумно выдохнули и затаились. А атмосфера в помещении напоминала грозовую. Балабанов нисколько не сомневался, что если сверкнёт молния, то угодит она непременно в него. Но пока молния не сверкнула, следовало предпринять упреждающие действия.

К сожалению, Балабанов не знал, какими должны быть эти действия, а Инструктор почему-то забыл его проинструктировать. Капитану не оставалось ничего другого, как пускаться во все тяжкие на свой страх и риск. – Есть сведения, – твёрдым голосом произнёс он, – что в высшие наши сферы проникли люди крайне сомнительных моральных качеств, связанные как с потомакской разведкой так и с низовыми сферами. Наша задача: вычислить этих людей и изолировать в кратчайшие сроки.

– Но позвольте, – побагровел Хромой. – Причём здесь потомакская разведка? Всем известно, что господа с Потомака наши союзники. – У нас и приоритеты давно поменялись, – робко поддержал Хромого один из генералов.

– А как же наши финансовые обязательства перед заокеанскими партнёрами? – ласково улыбнулся Балабанову лысоватый худенький человек в очках, с лицом отличника и комсомольского активиста.

Балабанов такие лица терпеть не мог ещё со школьной поры. Работать эти активисты никогда не умели, зато умели писать отчёты, восхищавшие вышестоящих товарищей, а главное, всегда были в курсе генеральной линии. Балабанов же в генёральной линии путался и в годы школьные и после, когда вступил на трудовую стезю. За что и получал нередко выговоры, возможно даже заслуженные, но от того не менее обидные.

Сахарная улыбка бывшего комсомольского активиста подействовала на Балабанова, как красная тряпка на быка:

– Перед низовыми сферами у вас тоже есть финансовые обязательства? – Но это же бред, – возмутился Хромой. – Какие ещё низовые сферы? Кто пустил сюда этого человека?

Сидящие рядом с Балабановым люди в штатском отодвинулись в сторону. Генералитет выразил капитану шумное неодобрение.

– Да это псих какой-то, – сказал холёный кучерявый мужчина с нагловатыми глазами карточного шулера. – Гоните его в шею.

На счастье Балабанова в зале собрались сплошь начальственные особы, и не нашлось пары шестёрок, способных выполнить распоряжение. Сообразив это, капитан неспеша поднялся и столь же неспешно прошествовал к выходу. Вслед ему неслись выкрики и даже матерные ругательства. Сибиряк обернулся и от порога выдал генералитету свою порцию красочных определений, настолько шокировавших почтенную публику, что она прямо-таки онемела от изумления. Балабанов плотно прикрыл за собой дверь и расстроенный побрёл по коридору, где и столкнулся с довольно потирающим руки Гонолупенко.

– С кинологом я договорился, – сказал сержант. – Будет у нас завтра Джульбарс. Пусть трепещет вся столичная нечисть.

– Операцию придётся отменить, – вздохнул Балабанов и рассказал Гонолупенко о своих расхождениях с генералитетом по принципиальным вопросам. – Комсомольский активист – это Кукушенко Леонид Витальевич, по прозвищу Киндер, а холёный господин с наглыми глазами – это Михаил Ефимович Цыганков, по прозвищу Кучерявый, вхожий и к Самому, и к Сосновскому. А как ты на заседание попал? – Шёл мимо, – развёл руками Балабанов. – А почему Хромой всем в Управлении заправляет?

– Всем не всем, но влиятельный зараза. Инструктор тебя не вызывал? – Нет. Я спрашивал о нем у Оловянного, но тот не в курсе. – Значит, всё пока идет нормально, – бодро подвел итог Гонолупенко, – иначе Инструктор вызвал бы нас для объяснений.

Балабанов не был уверен, что всё идёт так уж нормально, но спорить с Гонолупенко не стал. Двое суток, проведённых в столице, здорово пошатнули Балабановский оптимизм. А главное, не поймёшь, не разберёшь – кто из ху. Да и вообще: как можно бороться с нечистой силой, если она угнездилась в Управлении, и кто же таком случае будет отдавать Балабанову приказы? Не исключено, правда, что Гонолупенко ошибается, и Хромой с Низом не связан, а что до его связей с чужими разведками, то может быть так оно и должно быть, и за всем этим стоит неведомый капитану государственный интерес. Недаром же тот генерал сказал, что у нас приоритеты поменялись. Балабанов и в прежних приоритетах не разбирался, а о нынешних и говорить нечего. Правда, благодаря новым приоритетам свет в Балабановской деревне всё-таки вырубили, колхоз разогнали и в горючке отказали. Странные какие-то приоритеты, но ведь не сельскому участковому инспектору судить о стратегических замыслах Самого и его ближайших помощников. В столице же пока свет есть. И люди вокруг бодренькие. Пока Балабанов шёл от Управления к Марианне, у него три раза спрашивали дозу и два раза дозу предлагали.

– Слышь, Коломбо, – шёпотом вдруг окликнули Балабанова из подворотни. – Найди правду.

Капитан, хоть и звали его иначе, всё-таки остановился. Уж больно просьба показалась ему странной. Из полумрака навстречу Балабанову выдвинулся худой, как жердь человек в поношенном плаще, подпоясанном шпагатом.

– А зачем тебе правда? – Как же без правды-то? – удивился худой, беря из рук капитана сигарету. – Без правды нам, брат Коломбо, ну никак нельзя.

– Ищи правду сам, – Балабанов прикурил и осветил спичкой лицо странного просителя.

Лицо было самым обыкновенным, разве что необычайно худым и заросшим недельной щетиной. Глаза тоже не казались безумными. Если перед Балабановым стоял псих, то псих явно не буйный.

– Гонят отовсюду, – пожаловался худой. – Как только заикнёшься о правде, так в лицо говорят – шёл бы ты к Кубовичу на «Поле чудес». А у Кубовича очередь большая. Но ты сам посуди, должна же быть правда в жизни?

– Должна, – нехотя согласился Балабанов, которому разговор уже изрядно надоел. – А её нет, – выдохнул со страстью псих. – И вот я думаю, что если правды нет и на «Поле чудес» Кубовича, то тогда нам всем хана. Потому как нельзя совсем без правды.

– Дался тебе этот Кубович, – отмахнулся Балабанов. – Смотри по телевизору, если на студию не пускают.

– Я много раз смотрел, – с горечью сказал псих. – Но так и не понял, где там правда зарыта. А дед Игнат говорит, что если зарыта, то непременно прорастёт. Мы уже который год ждём. Подарки людям дают, а жизнь лучше не становится. И выходит, что правда у нас не хочет расти даже на поле чудес.

Разговор с психом не на шутку расстроил Балабанова. Вод ведь народ, правду им подавай. И что людям, спрашивается, надо: есть свет, сиди и смотри телевизор. Ну, вот хотя бы как Хулио-Игнасио с Хулио-Альберто.

На громкое здравствование Балабанова оба Хулио обернулись, как по команде. – Опять порнуху смотрите.

– Ни-ни, – запротестовал Хулио-Игнасио. – Смотрим Васюковича. «И-го-го» называется передача.

– Тоже правду ищите? – усмехнулся Балабанов, присаживаясь к столу. – Правду Жердь ищет, – возразил старик. – А мы с Аликом – исключительно удовольствие. Вот заварит сейчас Марианночка чай, и будет нам и-го-го на целый вечер. А Жердя ты, Коломбо, не слушай. Он ведь этот, как ты его, Алик, давеча назвал? – Диссидент.

– Вот, – поднял палец к потолку старик. – Он, гад, Кубовичу не верит. А кому же тогда ещё верить. Кубович наш отец родной. Давеча старушке холодильник подарил. А Жердь ему – где правда? Правдоискатель. От таких диссидентов и пошла прахом русская земля. Дают – бери, бьют – беги. А эти всё ищут. Народ в смущение вводят. Ты его не слушай, Коломбо, мутный он человек. А как там наш Хуанито?

Вошедшая в этот момент с чаем Марианна порозовела под Балабановским взглядом. Капитан тоже пришёл в некоторое смущение и откашлялся.

– Будет Хуанито, – сказал он Игнасио. – В свой срок. Под ногами только не путайтесь. – Ну да, – сказал понятливый старик, поднимаясь с места и дергая за ворот Хулио-Альберто. – Большому кораблю, значится, большого плавания желаем.

– Это ты к чему сказал? – зарделась пуще прежнего Марианна. – Это я к тому, что совет вам да любовь, – хитренько подмигнул Игнасио. – А нам с Аликом выпадает дорога. Я так думаю, что Хуанито с глазу на глаз искать легче.

– Вот выдумщик, – томно сказала Марианна в спину уходящим Хулио. – Ну почему же, – возразил Балабанов. – Игнат долго жил и много знает.

Поисками Хуанито занимались весь вечер и половину ночи. Марианна оказалась женщиной на редкость расторопной и усердной. Балабанов соответствовал столь старательно, что едва не проспал на службу.

Гонолупенко, разглядывая утомившегося в ночных поисках капитана, только головой качал. Рядом с сержантом зевал во всю свою чудовищную пасть огромный пёс чёрного цвета. Зевать-то он зевал, но при этом ещё и косил на Балабанова настороженным взглядом.

– Свой, – сказал Джульбарсу Гонолупенко. – Хотя и слегка помятый жизнью.

Джульбарс лениво обнюхивал капитана и осмотром, видимо, остался доволен. Во всяком случае, вывалил на сторону большой розовый язык. Подлетевшие на забугорном белом лебеде Портсигаров и Коля разглядывали псину придирчиво, правда держась при этом на почтительном расстоянии.

– Редкостный кобель, – резюмировал Портсигаров. – Оборотень или не оборотень, но что-то в нём есть, согласитесь.

Свинью, однако, в это утро подложил озабоченным людям вовсе не пёс Джульбарс, а редактор «Комсомольского агитатора» Аристарх Журавлёв, разразившийся громадной статьёй под угрожающим заголовком «Заговор генералов».

– А при чём здесь генералы? – удивился Балабанов, с интересом разглядывая газету. – На Шамана намекает, – пояснил Портсигаров. – Есть такой среди генералитета.

– Так ведь наш шаман не из генералитета, – запротестовал Балабанов, – а с Каймановых островов. – Бог не выдаст, Аристарх не съест, – махнул рукой Портсигаров. – Наша задача: предъявить Джульбарса голосуям в лучшем виде, изъять цепь и познакомить Стингера с нечистой силой. – Берём собаку Баскервилей и едем к Примадонне, – предложил Коля.

Балабанову страсть как захотелось увидеть королеву шоу-бизнеса, а потому он горячо Колю поддержал. Гонолупенко выразил согласие извечным своим «иес». Джульбарс покладисто гавкнул, и только Портсигаров пребывал в сомнениях. – К Примадонне без Химкина лучше не соваться. Отопрётся она, скажет, что никакой цепи не видела.

После некоторых раздумий Коля согласился с Портсигаровым. Брать штурмом «Комсомольский агитатор»,однако, не рискнули, памятуя о вчерашней успешной операции. Сегодня Журавлёв конечно же держится настороже и готов отразить любой наскок противника. Химкина следовало выманить из цитадели порока хитростью, запугать с помощью Джульбарса и принудить к бескорыстному сотрудничеству.

План охмурения журналиста составили Коля с Портсигаровым, знавшие Химкина, как облупленного. Для затравки пришлось выдумать совсем уж дикую историю о готовящегося ограблении форта Нокс и изъятии всего американского золотого запаса в пользу банка отечественных аграриев.

– А зачем аграриям столько золота? – удивился Балабанов. – Пяти миллиардов зелеными за глаза хватит.

– Ну, ты охамел, провинциал, – возмутился Коля. – Пять миллиардов зелёными! Да у нас весь бюджет в двадцать миллиардов.

– Как пожрать, так вы все мастера, – обиделся за родню Балабанов. – А как выделить крестьянину лишнюю копейку, так сразу – много, жирно будет!

– Хороша копейка! – взвился Коля. – Пять миллиардов баксов! Уйдёт в дерьмо и не заметим. – А хлеб, по-твоему, на чем растет?! – заорал Балабанов. – Асфальтовая твоя душа. На дерьме и растет!

– Вы что, собственно, делите? – с интересом спросил Портсигаров. – Как что – бюджет.

– Бюджет без нас поделят, – остудил страсти Портсигаров. – Мы не в Думе. А форт Нокс мы ещё не ограбили.

– А будем грабить? – спросил Балабанов. – Пока такая задача не стоит. Наша цель: выманить Химкина из редакции. – Ах да, – спохватился Коля. – Ну, этот прибежит.

Удочку в сторону заполошного журналиста закидывал Балабанов. Его голос не был знаком Химкину. Коля стоял рядом и шепотом давал советы. Химкин на золотой запас клюнул и назначил встречу через пятнадцать минут в соседнем кафе. – Возьмем, – сказал, потирая руки, Коля. – Никуда он от нас не денется.

Балабанов слегка волновался. Сидел он за столиком пока что в одиночестве, посетителей в кафе было мало, и наверное поэтому ему здесь было неуютно и даже тоскливо. Столичный лоск был капитану чужд, хотелось назад в деревню, в родные места, где токуют глухари, а не заполошные журналюги. И вообще вся эта история с похищением золотого запаса показалась вдруг Балабанову дикой и несуразной. Если в голове у Химкина есть хоть одна извилина, то на встречу с информатором он, конечно, не явится, а Балабанов только здоровье себе подорвёт этим дурацким кофе.

Однако Балабановское предположение по поводу извилины у Химкина оказалось чрезмерно оптимистическим, и вышеназванный журналист возник на пороге кафе в точно назначенное время. Держался Химкин настороже, с опаской разглядывая посетителей подслеповатыми глазами. Мышиное личико его при этом выражало крайнюю степень любопытства. Тем не менее, подходил он к Балабанову боком, а носки его модных туфель всё время норовили развернуться к выходу.

– Надо чаще встречаться, – назвал Химкин оговоренный пароль. – Мы любим бывать у Нади, – не замедлил с отзывом Балабанов.

Химкин сел на предложенный стул и оглянулся на дверь. В общем, журналист являл собой живую иллюстрацию народной мудрости, которая гласит – охота пуще неволи.

– Проверенные сведения? – Компромат первосортный, – солидно заверил Балабанов. – Схемы, карты, отпечатки пальцев.

– Чьих пальцев? – уточнил Химкин. – Генералитета.

– Значит, всё-таки заговор, – ахнул журналист. – Он самый, – подтвердил Балабанов. – Воруем у американцев золотой запас, их госдеп шлёт нам ноту. Папа читает документ, шибко расстраивается и от огорчения подхватывает насморк. А генералитету только этого и надо. Берут золотишко, едут на Каймановы острова и гудят там по-чёрному. Я, главное, говорю, вы хоть аграриям дайте пяток миллиардов для выращивания закуски. Нет, говорят, всё сами пропьём, а для народа такие деньги – жирно будет. Ну у меня в груди всё, понимаешь заклокотало. Думаю, если генералы без народа пить будут, то я, как истинный патриот, такую свинью им подложу, что они захлебнутся этой водкой.

– Вы в каком чине? – Капитан, – не стал врать Балабанов, чтобы не запутаться. – Сколько вы хотите за информацию? – спросил Химкин, кося одним глазом на дверь, другим на окно.

– Информацию в обмен на цепь, – твёрдо сказал Балабанов. – Какую цепь? – насторожился Химкин и даже дёрнулся по направлению к выходу. – Сидеть, – свистящим шёпотом остановил его Балабанов. – Если жизнь тебе дорога.

Побелевшему от испуга Химкину жизнь была дорога, а потому он остался сидеть на стуле, как приклеенный и только косил глазами на чёрного пса, возникшего неведомо откуда. Пёс скалил в сторону впечатлительного журналиста зубы и даже, как показалось Балабанову, подмигнул ему. – Не пугайтесь, – успокоил Химкина капитан. – Я резидент каймановской разведки, и на вашего Шамана у нас есть свой шаман. Извините, что сейчас он в собачьем обличье, но этого требует конспирация и государственная необходимость.

– Я понимаю, – прошелестел посеревшими губами Химкин. – Очень хорошо, – похвалил его Балабанов. – План у нашего шамана такой: как только ваш генералитет разворачивает на Каймановых островах грандиозную пьянку, мы изымаем у них золотой американский запас плюс золото партии…

– Какой партии? – испуганно переспросил Химкин. – У нас же многопартийная система.

– Вот у всех и изымем, – твёрдо пообещал Балабанов. – Закупаем в Америке их шатлы и летим на Юпитер за белым золотом. Грузим его в шатлы, привозим на Землю и скупаем всю промышленность.

– А генералитет? – Ваш генералитет будет обеспечивать нашу безопасность, – пояснил Балабанов. – Не даром конечно. Для этого мы всеми Каймановыми островами войдём в состав СНГ.

– А кто будет президентом? – насторожился Химкин. – Александр Григорьевич? – Почему нет, – пожал плечами Балабанов. – Дельный мужик. – Цепь-то вам зачем? – Цепь – это пропуск в высшие Юпитерианские сферы, без неё нас на Юпитер не пустят.

– Я извиняюсь, – проблеял Химкин. – А этот Инструктор, о котором все говорят, случаем не с Юпитера?

– Всего я вам сказать не могу, – вздохнул Балабанов. – Но одно точно: юпитерский он.

– Да, – протянул Химкин. – А то у нас все говорят: питерский, питерский. А я думаю – при чём здесь Питер?

– Абсолютно не при чём, – авторитетно подтвердил Балабанов. – Так как же цепь? – Я, извиняюсь, никакой цепи не брал, – завилял Химкин. – Я вообще не беру чужого, a тем более с шеи зарубежного гостя. Но в поднявшейся суматохе мне эту цепь кто-то в карман сунул. Прихожу домой, батюшки светы, – цепь.

– И от удивления ты её сбагрил Примадонне? – прищурился Балабанов. – Не своей волей. Редактор послал.

– С Аристарха мы ещё спросим, – зловеще пообещал Балабанов. – Пройдемте, гражданин.

– В воронок? – обомлел Химкин. – Воронок ещё заслужить надо, – разочаровал его Балабанов.

Химкин хоть и был озабочен до посинения губ, но приказу каймановского резидента подчинился безропотно. Гордый оказанным доверием Джульбарс отконвоировал его к кастратову «Мерседесу». Балабанов очень даже понимал Джульбарса: всё-таки не мелкого воришку прихватили на кармане, а свернули в баранку видного столичного журналиста.

– Нашего полку прибыло! – радостно воскликнул Коля при виде арестованного.

Химкин глянул на оскалившего пасть Джульбарса, вздохнул и полез на заднее сидение «Мерседеса». Джульбарс запрыгнул следом и устроился справа от проштрафившегося журналиста. – Обманули, – сказал в пространство Химкин. – Заманили.

– Помолчите подследственный, – холодно оборвал оживившегося журналиста Балабанов, устроившийся на привычном месте рядом с Портсигаровым. – Никто вас не обманывал. Будете честно работать на каймановскую разведку, мы сохраним вам жизнь.

– Пароли, явки? – обернулся к насупившемуся Химкину Портсигаров. – Не знаю я ничего, – взбрыкнул враз охамевший при виде знакомых лиц журналист. – Будем бить? – спросил Коля.

– Иес, – сказал Гонолупенко. – Джульбарс!

Джульбарс глухо зарычал, и для Химкина этого было достаточно. – На дачу к Примадонне, – поспешно проговорил он. – Смотри, – предостерег Коля. – Каймановский шаман мужик серьёзный, ему всё равно: одним «комсомольцем» больше, одним меньше. По слухам, он человечиной питается.

– Ноу, – запротестовал Гонолупенко. – Жертва иес. – Понял, – перевёл пригорюнившемуся Химкину Коля. – Не просто человечиной, а жертвенным мясом. И не на тусовке тебя сожрут Химкин, а во время религиозной церемонии. Для посредственного журналиста, это большая честь. – Продались, – выдохнул в пространство Химкин.

– Мы не продались, – возразил Портсигаров. – Нас купили. К тому же действуем мы исключительно в интересах СНГ и военно-промышленного комплекса. С благословения Инструктора.

– Не надо его информировать о наших планах, – остановил шоумена Балабанов. – Человек он ненадёжный. Если много узнает, то придётся его изолировать. – Куда изолировать? – удивился Коля.

– Отправим на Юпитер, – твёрдо пообещал Балабанов. – Первым же шатлом.

Химкин настороженно засопел и покосился на вывалившего язык Джульбарса. Что там ни говори, а была в чёрном милицейском кобеле какая-то чертовщина. Работал он как часы, понимая команды с полуслова. И вид при этом имел солидный и даже значительный.

– Приехали, – сказал Портсигаров, когда сомлевший от долгой дороги Балабанов едва не впал в дрёму.

Время была уже достаточно позднее, во всяком случае, солнце клонилось к закату, окрашивая горизонт в багрово-кровавые тона. За забором загородного дома повизгивали его беспечные обитатели, не чуявшие беды. Обиженный чужой забубённой радостью Джульбарс поднял морду к жестяной крыше салона и завыл. Химкин вздрогнул и на всякий случай отодвинулся от черного оборотня.

– К покойнику, – прокомментировал собачий вой мистически настроенный Коля.

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – оптимистично возразил Портсигаров.

Вперёд пропустили Химкина, как самого малоценного для страждущей Родины человека. Следом пошёл Стингёр – иностранца у нас в любом случае с порога бить не будут. За Гонолупенко послали Джульбарса – для устрашения и пресечения возможных эксцессов. Балабанов прикрывал левый фланг, Портсигаров – правый, Коля надёжно обеспечивал тыл.

– Шабаш вери гуд, – сказал Гонолупенко, прислушиваясь к воплям, несущимся из раскрытого окна.

– Какой там шабаш, – махнул рукой Портсигаров. – Так, небольшая тусовочка. Словно бы в опровержение Портсигаровских слов из окна особняка вылетел гражданин, сделал изящный пируэт над двором и рухнул вниз подстреленным селезнем. Ни Портсигаров, ни Коля подбитого селезня не опознали, а тот, слегка оклемавшись, попытался исполнить танец гор. Подвела координация, помешавшая селезню взмыть орлом. Пьян он был, как свинья.

– Химкин, ты кого привёл, паразит? – взвизгнули навстречу гостям от порога. Балабанов на всякий случай прикинул соотношение сил. В доме хоть и плавал сизый дым, но видимость была приличной. Гостей оказалось много, десятка полтора, но полноценными и готовыми к отпору можно было считать троих от силы: саму Примадонну, молодящуюся даму вышесредних лет, одетую в просторный балахон, тщательна скрывающий фигуру, кучерявого господина с глазами карточного шулера, уже виденного однажды Балабановым, и совершенно голого человека, который сидел задумчиво в углу и жевал квашенную капусту.

– Я тебя умоляю, дорогуша, – выступил вперёд Портсигаров. – В век бы к тебе не пришёл, старая мымра, кабы нужда не заела.

– Это я старая мымра! – взвилась хозяйка. – Убейте этого негодяя!

Никто, однако, не ринулся выполнять приказ рассерженной дамы: Цыганков Михаил Ефимович, он же Кучерявый, курил, пуская к потолку изящные кольца, голый господин всё так же лениво жевал кислую капусту. Правда, некий лежащий на полу субъект, заслышав голос Примадонны, попробовал было встать на четвереньки, но Джульбарс придавил его мощной лапой.

– Будь ты молодой и не мымрой, я бы тебе никогда Стингера не привёз, – продолжал как ни в чём не бывало Портсигаров. – Попала шлея под хвост иностранцу, вынь да положь ему русскую ведьму. Ну мы с Колей прикинули и решили, а кто у нас ещё ведьма если не ты.

Примадонна данной Портсигаровым характеристикой была польщена, хотя из природной, видимо, скромности пробовала протестовать:

– Какая я ведьма, скажешь тоже. – Есть проект, – доверительно поделился Портсигаров, присаживаясь рядом с ней на стул. – Финансирует его главный шаман Каймановых островов, некий мистер Джульбарс. Стингер-то у него в любимчиках ходит. Так вот этот Джульбарс задумал грандиозный сериал под названием «Вальпургиева ночь» и собирает под свои знамёна нечисть со всего света. Мы уже тут с Колей прикидывали. Подсветку дадим снизу. Под бой курантов выходит Стингер, в красной рубашоночке, хорошенький такой, одесную от него – ты, ошую – Лариска, вы обе, естественно, в одних волосах. По бокам ведьмы рангом поменьше, ну а далее русалки, кикиморы и прочая ерунда. Музыку мы уже заказали Крутому, слова – Дельфину.

– Мне только Наташки не хватало, – раздраженно бросила Примадонна. – Так, – перестроился Портсигаров. – Дельфина побоку, его Русалку в джунгли. Слова закажем на «Лесоповале».

– А что я буду петь? – нахмурилась Примадонна. – Что-нибудь простонародное, – подсказал Коля. – Вроде: на Муромской дороженьке стояли три сосны. Западная пипла ахнет.

– Надо подумать, – нервно закурила Примадонна. – Я тебя умоляю, дорогуша, – всплеснул руками Портсигаров. – Международный проект, солидные люди. С благословения Инструктора, вот Ефимыч не даст соврать. – Не знаю я никакого инструктора, – отбоярился доселе молчавший, но внимательно наблюдавший за гостями Цыганков. – Ты меня в это дело не путай.

– Ну вот, – обиделся Портсигаров. – Как международный культурный проект, так отечественный бизнес в кусты. А кто говорил – «мы люди не бедные?» А у кого выборы на носу?

– А при чём здесь выборы? – огрызнулся Кучерявый. – А при том, что Стингер – это миллионы голосов. – Сосновский в курсе ваших затей?

– Сосновский всегда в курсе.

Ефимыч задумчиво курил, примадонна нервно покусывала губы, голый мужик перестал жевать капусту и с интересом разглядывал Джульбарса. Джульбарс с не меньшим интересом смотрел на голого мужика. Балабанов нудистом тоже заинтересовался и даже не столько нудистом, сколько цепью, висевшей на его поросшей чахлой шерстью груди. Сомнений у капитана не осталось – цепь была Джульбарсова. Дабы не травмировать творческих людей, капитан решил уладить всё миром.

– Я извиняюсь, – сказал он тихо голому гражданину. – Цепочку не одолжите на пару минут. Собачку надо во двор вывести по нужде. А пёсик у нас до того привередливый, что без цепочки его во двор не вытащишь.

Нудист оказался настолько покладистым, что, не говоря лишнего слова, снял цепь. Балабанов уже готовился праздновать победу, как в чужой разговор встрял Химкин с совершенно идиотским заявлением:

– Арестуй их, Ефимыч, они агенты каймановской разведки.

Задумавшийся Цыганов от Химкинского визга даже вздрогнул и уронил сигарету на дремавшего у его ног субъекта. Субъект то ли пьян был недостаточно, то ли от природы был такой агрессивный, но ни с того, ни с сего взял да и тяпнул за ухо Джульбарса. Милицейская собака не вынесла оскорбления власти со стороны в стельку пьяного хулигана и в расстроенных чувствах отыгралась на подстрекателе-журналисте. Пришедший от укуса в невменяемое состояние Химкин запрыгнул на стол и принялся истошно вопить:

– Оборотень, оборотень!

Чем окончательно привёл в расстройство несчастного кобеля, который кусаться, правда, не стал, но зато завыл дурным голосом.

– К покойнику, – снова совершенно не к месту напророчил Коля.

Покойника, однако, не случилось, но пьяные очнулись и, как у нас это обычно водится, очнулись с чрезмерными претензиями друг к другу. Короче говоря, поднялся такой бедлам, что даже Примадонна вышла из задумчивости.

– Уймите пса, – сказала она сердито. – Пёс тут не при чём, – возразил Портсигаров. – Во всём виноват Химкин, бумажная душа.

– Так уймите журналиста, – поморщилась Примадонна.

Химкина сняли со стола и силой влили в него бутылку водки, после чего он обмяк и уснул.

– Что ещё за каймановская разведка? – спросил Цыганков. – Что ты Химкина не знаешь, – засмеялся Коля. – Всю дорогу нам талдычил про заговор генералов. Они там, в «Комсомольском агитаторе» все шизанутые.

– А об Инструкторе ты от кого узнал? – От Химкина и узнал, – сказал Коля, честно округлив глаза. – Прибыл-де он с Юпитера наводить у нас порядок. Бред сивой кобылы. – Действительно бред, – процедил сквозь зубы Кучерявый.

После чего чем-то сильно озабоченный покинул дом по-английски, не прощаясь с хозяйкой. К этой минуте утих и поднятый Химкиным шум. Кто-то принял ещё одну дозу на грудь и упал надорвавшись, кого-то выкинули из окна, иные выпали сами. Словам, всё улеглось и успокоилось само собой. Балабанов вздохнул с облегчением, но, как вскоре выяснилось, преждевременно. Джульбарсова цепь, которая, казалось, была совсем уже у него в руках, куда-то запропастилась, а её голый обладатель вернулся к своему занятию – поеданию капусты.

– А где цепь-то? – спросил у него удивлённо Балабанов.

В поисках цепи приняли участие не только гости, но и все способные стоять на ногах тусовщики. Больше всех усердствовал голый гражданин, который то и дело разводил руками и хлопал ладонями по ляжкам. Поиски не принесли результата, а в заключении выяснилось, что пропала не только цепь, но пропал и голый гражданин, который, кажется, только что был здесь и вдруг исчез, испарился, словно его не было вовсе.

– Мистика, – выдохнул Коля.

– Иес, – подтвердил Колины слова Гонолупенко. – Нечистая сила.

Примадонна, обиженная нелицеприятным выводом Стингера, попыталась сама выяснить, кто привёл в её дом нудиста, но безуспешно. Не удалось даже установить, пришёл ли он в дом голым или его раздели здесь. Осталось так же тайной, каким образом на его шее оказалась Стингерова цепь, которая, как утверждала хозяйка, должна была храниться в её спальне, куда вход гостям, да ещё малознакомым, был категорически запрещён.

– Вот так у нас всегда, – покачал головой Портсигаров. – Великие проекты срываются из-за совершеннейшей ерунды. Коммунизм не построили, сибирские реки вспять не повернули, а теперь ещё и Стингерову цепь потеряли.

– Может её Цыганков унёс? – предположил Коля.

Предположение нельзя было считать беспочвенным, однако, хозяйка запротестовала. По ее словам выходило, что Кучерявый никогда не брал чужого, а брал только государственное, да и то если это государственное стоило более ста тысяч долларов. А красная цена Стингеровой цепи – десять баксов.

– За кого ты нас принимаешь?! – возмутился Портсигаров. – Стали бы мы за десять долларов ноги бить. У нас по вашей милости грандиозный проект на миллион долларов срывается.

– Знаю я твои миллионы, Портсигаров, – пренебрежительно отмахнулась Примадонна. Ни один приличный человек не станет с тобой связываться.

– Вот как, – зловеще процедил сквозь зубы Портсигаров. – Вы, сударыня, ещё пожалеете, что оскорбили честного художника. Ибо за моей спиной силы, о которых вы понятия не имеете.

– Ах силы за твоей спиной, – вперила руки в боки Примадонна. – Уж не этого ли паршивого кобеля ты имеешь в виду?

– Остановись! – в ужасе всплеснул руками Портсигаров и понизил голос до шёпота. – Это не кобель, это сам Джульбарс, шаман Каймановых островов. Личность загадочная и противоречивая. Знаю одно: оскорбления он тебе не простит.

– Он меня ещё пугать будет в собственном доме, – взъярилась Примадонна и грозно надвинулась на Портсигарова. – Вали отсюда, чтобы духу твоего здесь не было.

– Мы уходим, – гордо сказал шоумен. – А что касается духов, то это не по моей части. Но думаю, главный шаман Каймановых островов не оставит тебя своим вниманием.

Джульбарс в подтверждение прозвучавших угроз очень вовремя гавкнул, после чего первым двинулся к выходу, всем своим видом выражая глубочайшую обиду. Следом за шаманом-оборотнем удалились и оскорблённые грубым приёмом гости. У порога Портсигаров остановился и обернувшись к хозяйке сказал голосом театрального Мефистофеля:

– Сатана здесь правит бал. Ха-ха.

Вслед гостям понеслись прощальные слова, самым ласковых из которых было слово «придурки». Но «придурки» брань проигнорировали и не пожелали опускаться до примитивного тусовочного скандала.

– Красиво ушли, – восхищённо прицокнул языком Коля. – Зато дело не сделали, – вздохнул Портсигаров, садясь за руль «Мерседеса». – Иес, – подтвердил Стингер. – Ноу Ти Ви без шаманова амулета.

– Далась тебе эта железяка, ей богу! – возмутился Коля. – Не скажи, – покачал головой Портсигаров, выруливая на столбовую дорогу. – Что-то в железяке есть, если за ней устроили охоту.

– Да какую охоту, – нерешительно махнул рукой Коля. – Аристарху скажи спасибо, – огрызнулся Портсигаров. – Теперь в чьих-то глазах мы участники заговора генералов во главе с Инструктором. – Вот влипли, заиньки мои, – ахнул Коля. – Надо немедленно к Сосновскому ехать с покаянным словом.

– Нет, брат, шалишь! Портсигарова не запугаешь! Зато мы под этот заговор много чего сможем выбить. Сдаётся мне, что это сам Сосновский мутит воду.

Более Портсигаров ничего к сказанному не добавил, да и Коля, расстроенный открывшейся сутью вещей, притих. Балабанов анализировал обстановку. Па всему выходило, что нудист был связан с кучерявым Цыганковым. И слежку они вели за Гонолупенко и Балабановым. Не исключено, что Цыганков капитана опознал и теперь пытается выйти на него через Инструктора.

Своими размышлениями Балабанов поделился только с Гонолупенко. Сержант почесал за ухом и кивнул головой:

– Прятаться не будем. Я постараюсь проследить Кучерявого, а ты тряси Марианну. Должен быть от неё ход на Лысую гору.

– Да какой там ход, – махнул рукой капитан. – Марианна самая обыкновенная баба. – Обыкновенных баб не бывает, – сказал Гонолупенко, пожимая на прощанье руку капитану. – Все они ведьмы. А твоя ведьма особенная. Её не раз к Папе приглашали. И на политическую кухню она вхожа. Налимов вокруг неё крутился и даже консультировался, по нашим сведениям.

Кто такой Налимов, сержант Балабанову не сказал, а тот оглушенный сведениями, порочащими Марианну, забыл у него спросить. Но фамилия в голову капитану запала, и он даже испытал к этому неизвестному господину чувство очень похожее на ревность.

У Балабанова к Марианне накопилось много вопросов, но, к сожалению, задать их не пришлось – хозяйки не было дома. Отсутствовали и оба Хулио, так что капитану за весь вечер не с кем было словом перемолвиться. На лежащую на столе бумажку он не сразу обратил внимание, хотя предназначалась она ему. Записка прямо-таки потрясла сибиряка своей простой до жуткой таинственности сутью. Марианна писала: "Я на шабашке, дорогой Коломбо. Котлеты в холодильнике, макароны на плите. К утру буду.

Весь вопрос был в том, чем считать «шабашку»: левой работой или малым шабашем ведьм? Ответить капитану могли бы жуткие личины, развешанные по стенам гостиной, но у него не хватило духу обратиться к ним за советом. Сидеть среди этих предметов таинственного культа Балабанову было жутковато, и он отправился на кухню, потрошить холодильник. Котлеты с макаронами Балабанов съел, но, к сожалению, сомнений его они не рассеяли.

Промаявшись в раздумье часа полтора капитан пришёл к неоспоримому выводу, что утро вечера мудренее, а потому и завалился спать, утомлённый тяжело прожитым днём. Снились Балабанову не то, чтобы кошмары, но довольно странные вещи. Вроде бы, безобидные двери вроде бы совершенно обычного шкафа открылись, и в комнату вошел сутулый господин небольшого роста. В лунном свете лицо господина смотрелось синеватым, однако живость движений указывала, что перед Балабановым не покойник, хотя не исключено, что вампир. Во всяком случае, капитан не очень удивился, если бы на лысом черепё пришельца обнаружились рожки.

– Вы кто такой? – нагло спросил вампир, пристально вглядываясь в Балабанова. – А вы кто такой? – не остался в долгу капитан.

– Я гость, – глупо хмыкнул сутулый. – А где Марианна? – Марианна на шабаше, – отозвался Балабанов. – А я поставлен, вход охранять.

Последнее было ложью, но капитан, обнаружив, что разговор происходит не во сне, а наяву, решил не слишком церемониться с гостем.

– Вы от Налимова? – спросил незнакомец. – А вам какое дело? – огрызнулся капитан.

– Я не вмешиваюсь, – хихикнул ночной посетитель. – Я и Марианне говорил, что не претендую на её любовь.

Смех незнакомца Балабанову не понравился, как не понравилась и хитренькая физиономия. Чувства свои капитан не стал скрывать от гостя.

– Вы совершенно напрасно беспокоитесь, – заюлил вампир, заметивший недовольство собеседника. – Я ведь допущен в круг Семьи. Знаком и с Налимовым. А вчера мне сам Волокушин руку жал. И в сеансах я тоже участвовал.

– В шабашах, что ли? – сообразил Балабанов. – Можно сказать и так. Астрология, знаете ли. Магия, женская интуиция. А вы кого охраняете?

– Я не только охраняю, но и перевожу. Меня приставили к одной знаменитости по фамилии Стингер.

– Стингер, – задумчиво протянул вампир. – Знакомая фамилия. – Его весь мир знает. А у нас он с секретной миссией и не один: Оборотень при нём. В виде чёрного пса. А на самом деле это главный шаман Каймановых островов.

– И зачем они к нам пожаловали? – Ищут контакт с нашей нечистой силой, в смысле с астрологами. – Зачем?

– Откуда же мне знать, – развёл руками Балабанов. – Амулет они ищут. Вроде бы в той цацке заключена огромная сила, и кто ею владеет, тот всем миром правит. Амулет этот у них спёрли. И эта штуковина сейчас в руках у Цыганкова. Шаман-оборотень прямо-таки рвёт и мечет.

– Ситуация, – задумчиво протянул пришелец. – А Налимов в курсе? – Не знаю. Мне сказали переводить, вот я и перевожу.

Незнакомец заволновался, засеменил по комнате, забубнил что-то себе под нос. Балабанов разобрал только слова «Налимов» и «надует, сукин сын». – Заговор у них против Сосновского, – решил подбросить дровишек в костёр Балабанов. – Собственными ушами слышал.

– У кого? – насторожился пришелец. – У Хромого, Кучерявого и Киндера, – пояснил Балабанов. – Генералов там была целая куча. Сидят при свечах и бубнят: с Бамутом пора кончать, с Абрамовичем пора кончать, пора кончать с Березовским… – С Сосновским, – поправил пришелец. – А мне без разницы.

Незнакомца слова Балабанова взволновали не на шутку, ему, судя по всему, было не без разницы.

– Извините, что я вас побеспокоил, – спохватился вдруг вампир. – Никак не ожидал вас здесь встретить. Всего хорошего.

Балабанов раскрыл было рот для вопроса, но задавать его уже оказалось некому: сутулый незнакомец исчез словно растворился в воздухе. Потрясённый его прытью капитан довольно долго хлопал глазами, а когда пришёл в себя, думать о преследовании было уже поздно. Тем не менее, Балабанов включил свет и тщательно исследовал помещение. Собственно, ничего нового и интересного в комнате он не нашёл. Вся мебель, стол, стулья, кровать были на своих местах. Разумеется, на своём месте был и шкаф, тяжёлый, большой, старинный, таких сейчас точно не делают.

Балабанов довольно долго изучал шкаф снаружи, попробовал даже отодвинуть его от стены, но безуспешно. Шкаф был то ли слишком тяжел, то ли просто крепко вделан в стену, во всяком случае, он даже не шевельнулся в ответ на прилагаемые нехлипким сибиряком усилия.

Устав бороться с упрямым шкафом, Балабанов открыл дверцы и вошел внутрь. Шкаф был вместителен, но пуст. Крючок здесь был всего один. Не долго думая, Балабанов потянул за крючок, и случилось чудо.

Под ногами неосторожного исследователя что-то тихо загудело, и неподвижный доселе пол медленно пополз вниз. Балабанов стоял, ни жив, ни мёртв, тупо уставившись в то место, где по его расчётам должен быть выход. Лифт опускался, но куда и на какую глубину, этого капитан вычислить не мог, хотя в душе надеялся, что везут его всё-таки не в преисподнюю, то есть тот самый Низ, который, если верить сержанту Гонолупенко, находился аккурат под канализацией. Собственно, и в дерьмо Балабанова тоже не слишком тянуло, но, положа руку на сердце, он, безусловно, предпочёл бы оказаться в канализации, но никак не ниже.

Лифт остановился. От ударившего в лицо света Балабанов невольно прикрыл глаза. Если судить по запаху, то попал он не в канализацию. Серой здесь тоже не пахло, и обнадёженный сибиряк открыл глаза. Прямо под его ногами стелилась ковровая дорожка, а стены помещения, куда он ненароком угодил, были отделаны мрамором. Огромный тоннель был пуст, но ярко освещён. Балабанов вспомнил слова Гонолупенко о подземных эскалаторах, которые ведут туда, где Папа работает с документами, а его дочь гремит горшками, и приободрился.

Сибиряк шёл по ковровой дорожке вот уже минут двадцать, но ни одной живой души так и не встретил. Никто его не окликнул, не потребовал документы, не обозвал самозванцем, а возможно и диверсантом, и не отправил, куда следует. Впрочем, ничего таинственного и даже просто заслуживающего внимания Балабанов в этом тоннеле пока что не обнаружил. Воздух же здесь был посвежее, чем на столичных улицах.

Нельзя сказать, что Балабанов пришёл в ужас от царивших вокруг тишины и безлюдья, но первый же попавшейся на пути двери он обрадовался так, как радуется человеческому жилью путник много дней бродивший по пустыне. Помещение, в котором оказался Балабанов, скорее всего было подсобным. Об этом говорили пустые вёдра, щётки, и швабры, в которых он едва не запутался. Капитан собрался уже было поворачивать оглобли, но тут обнаружил ещё одну дверь, которая вывела его на лестницу. Лестницу, кстати говоря, весьма солидную, слегка потёртую за минувшие годы подошвами многочисленных посетителей, но, по прикидкам Балабанова, способную ещё тысячу лет простоять. Эта лестница вселила в сибиряка надежду, что загадочная номенклатурная тропа вывела его в места если не обетованные, то, во всяком случае, людные. На это указывали и приглушённые голоса, доносившиеся сверху. Голосам Балабанов обрадовался, но сломя голову на людской зов не бросился. В это роскошное здание провинциала никто не звал, а потому и не было уверенности, что ему обрадуются.

Поднявшись на не совсем понятно какой, но всё-таки обитаемый этаж, Балабанов заглянул в приоткрытые двери ближайшего кабинета. Собственно, это был не кабинет, а приёмная. Солидный начальственный кабинет был рядом, за обитой кожей дверью, и, судя по всему, он был пуст. Балабанов подошёл к столу, за которым коротала время секретарша значительного лица и присел в кресло.

Прежде чем предпринимать какие-то действия, следовало крепко подумать. Пораскинув умом, Балабанов пришёл к выводу, что попал он в места хоть и секретные, во всяком случае, не всем доступные, но далеко не таинственные. Здание, в котором он находится сейчас, принадлежит, скорее всего, какому-нибудь солидному учреждению, и его сотрудники страшно удивятся, если их вдруг заподозрят в связях с нечистой силой. А самого Балабанова вполне могут счесть вором, а то и шпионом, если в этом здании хранятся секреты. Поэтому самым разумным для капитана было бы тихо просидеть до рассвета в кресле, а потом, незаметно смешавшись с завсегдатаями здания, выскользнуть на улицу.

Чтобы не привлекать внимание охраны, Балабанов решил выключить свет, оставленный гореть растрепухой-секретаршей. В поисках выключателя, он почти случайно нажал какую-то кнопку и страшно удивился, когда в ответ на его неосторожное движение откуда-то из-под стола зазвучали приглушённые голоса:

– Всё это лишь дурацкое шоу, развернувшееся вокруг заезжей знаменитости и не более того.

– Не торопитесь с выводами, – остерёг говорившего знакомый капитану голос. – Я не первый десяток лет толкусь по столичным коридорам власти и готов с уверенностью вам заявить – здесь не без чертовщины.

– Но помилуйте, – возмутился собеседник Хромого, в котором Балабанов без труда опознал Цыганкова. – Прикажете поверить психопату Химкину с его летающими тарелками и юпитерианскими агентами?

– Поверьте моему опыту, дыма без огня не бывает, – остановил собеседника Хромой. – Вы лично допрашивали журналиста?. – Химкина мои люди взяли сразу же по выходе от Примадонны, – доложил Кучерявый. – Допрашивал я его лично и со всей ответственностью могу заявить, что все его россказни – пьяный бред.

– А цепь? – напомнил Хромой. – А статьи Журавлёва с намёками? Ну и, наконец, беспокойство наших друзей с Потомака. Сам посол у меня вчера справлялся – ху из мистер Инструктор? Подобные вопросы просто так не задают, молодой человек. – Они что же, боятся за свой форт Нокс?

– Речь идёт об активизации генералитета и российских спецслужб. – Ну а Юпитер здесь при чём?

– А вот это уже я вас спрашиваю – при чём здесь Юпитер? И какое отношение к нашим специальным службам имеет этот Стингер с Каймановых островов и этот якобы переводчик Балабанов? Почему они с такой настойчивостью ищут дорогу на политическую кухню?

– А вы уверены, что они её ищут? – спросил Цыганков. – По внешнему виду эти двое не меньшие придурки, чем Коля с Портсигаровым.

– Вот-вот, – подтвердил Хромой. – С какой стати двое наших шоуменов вздумали помогать заезжим иностранцам?

– Вы что, не доверяете Сосновскому? – А с какой стати я должен ему доверять? – возмутился Хромой. – Я пока ещё в своём уме. Как вы сказали, этот каймановский шаман назвал свой проект? – Вальпургиева ночь.

– Случайное название, как по-вашему? Оно никаких нежелательных аналогий у вас не вызывает? И почему Стингеру непременно нужно снимать свой сатанинский клип у Каменных палат? – Да мало ли шабашей там в последнее время проводится. – Именно шабаш! – воскликнул Хромой – Сбор нечисти в назначенный срок. – Я полагал, что Инструктора нам подсунул Сосновский, – с вздохом произнёс Цыганков. – С какой целью?

– Заменить нижегородцев на питерцев.

– Мелко вы плаваете, уважаемый, – отрезал Хромой. – Излишний прагматизм вас подводит. Не чувствуете страны. Вкуса власти не чувствуете.

– Ну, это положим, – возразил Цыганков. – Власть я не только чувствовал, но и пробовал.

– В том-то и дело, что пробовали да не распробовали. А сколько денег наши друзья в вас вложили.

– Я сделал всё, что мог, – обиженно процедил сквозь зубы Кучерявый.

– Надо нейтрализовать Сосновского и Фидоренко, – сказал Хромой. – Через иглу. В игле смерть кощеева.

– Я думал, вы договорились с Фидоренко. – Дело не в Фидоренко, дело в Сосновском. Похоже, это именно он придумал миф об Инструкторе, который должен-де спасти Отечество. Не забывайте, в како стране мы живём. Я жизнь положил, чтобы загнать Россию в объятия Запада. А сколько потребовалось усилий, чтобы развалить прежние наши мифы. И вот появляются люди, которые ради своих корыстных интересов готовы обратить результаты наших трудов в прах.

– Объятия у наших друзей слишком уж жестковаты, – вскольз заметил Цыганков. – Придушат, чего доброго. – Россия – лишняя страна, – холодно сказал Хромой. – Либо она станет сырьевым придатком мировой цивилизации, либо её вообще сотрут с лица Земли. Для меня очень важно, с какой целью Сосновский запустил миф об Инструкторе – собирается ли он делать сказку былью, либо всё ограничится лишь потрясениями на виртуальном уровне. Я не против того, чтобы Сосновский занимался мифотворчеством, но в мифах тоже надо знать меру. А вот если он по неосторожности, глупости и легкомыслию зачал монстра и выпустил его из мира виртуального в мир реальный, то этого монстра следует отловить и уничтожить. Сосновскому дать хорошую взбучку, чтобы надолго запомнил. – И что вы конкретно предлагаете? – Задействуйте Лебедянского с Васюковичем. Активизируйте Киселидзе. Надо уничтожить миф об Инструкторе. Этот миф сам по себе является угрозой для наших целей! Если Папе нужен преемник, то получить его он должен из наших рук и с благословения потомакских друзей.

В коридоре послышались чьи-то уверенные шаги. Балабанов едва успел щелкнуть выключателем и спрятаться в шкаф, как в приемную вошел похожий на перекормленного поросёнка человек, в котором капитан без труда узнал Тамерланыча. Голышенко проследовал в кабинет, но, к сожалению, забыл закрыть за собой дверь, что помешало Балабанову подслушать разговор с помощью технических средств. Впрочем, разговор был непродолжительным, и через минуту не святая троица появилась на пороге. Балабанову в эту минуту показалось, что Хромой, Кучерявый и Тамерланыч оборотни ещё почище Сосновского. И вместе они способны соорудить такого дракона, с которым далеко не каждый богатырь справится.

Нет, если бы речь шла о том, чтобы набить морды вышеозначенным лицам, то капитан не оплошал бы, но это в мире реальном, а вот что касается мира виртуального, то тут Балабанов был полным Иванушкой-дурачком.

Вывески на здании, в котором провёл ночь, Балабанов не обнаружил. И лишь у прохожих узнал, что это центр не то экономических, не то экологических исследований. Уже то хорошо, что капитан вырвался из гнезда оборотней без всякого для себя ущерба. Заспанная охрана на выходе просто проморгала сибиряка, который сделал дядям ручкой и с быстротой молнии ретировался через приоткрывшиеся двери.

Гонолупенко, поджидавший Балабанова возле отеля «Интернациональ» выслушал его рассказ с большим вниманием. На вопрос же капитана, что это ещё за бяка такая виртуальный мир? Гонолупенко криво усмехнулся и обронил с детства знакомое слово «телевизор». В то, что старый надёжный вроде бы друг может стать в руках колдунов страшным оружием, Балабанов верить категорически отказывался.

– Ну и зря, – сказал Гонолупенко. – Мой дед по отцовской линии, шаман одного африканского племени, сказал как-то – дай мне эту штуку, то есть телевизор, и весь мир сойдёт с ума от любви к моим богам.

– Сойти с ума, это не такое уж большое счастье. – Так ведь дед и не обещал счастья. Он обещал сумасшествие и полный разор. Ибо каждый должен своим богам кланяться и своим обычаем жить. А тот, кто пускает в свою душу чужих демонов, рано или поздно гибнет.

– Умный у тебя дед, однако.

Как человек неглупый от природы, Балабанов сообразил, что Инструктор подключил Гонолупенко к операции не случайно, а как раз в расчёте на его познания в африканских культах. А в судьбе самого Балабанова не последнюю роль, похоже, сыграли украденные русалками Митричевы штаны. Положим, никаких русалок в местном озере, скорее всего, не водилось, но ведь Митрич тогда всё село переполошил. Особенно почему-то бабы взволновались. Штаны так сяк, но русалки-де уже и на мужиков покушались, уводя под воду кого на день, а кого и на неделю, и пора властям уже эту самую власть употребить и навести в округе хоть какой-то порядок. Балабанов упрашивать себя не заставил, хитро посмеивающимся мужикам мозги вправил, а Митричу и вовсе пригрозил двухнедельной отсидкой, если он и далее ложной информацией вздумает смущать бабьи умы.

Гонолупенко, выслушав Балабановский пересказ операции под кодовым названием «Русалки», от себя добавил сведений, полученных от другого своего деда, но уже по материнской линии. А рассказал дед своему внуку Гонолупенко, как мужики его деревни отвадили от богатого рыбой озера жадного сукина сына, вздумавшего прибрать его к рукам. И активную помощь в этом деле местным мужикам оказал водяной,

– Сказки это всё, про водяных, – удивился чужому легковерию Балабанов. – Сети-то пропали, – хитро прищурился Гонолупенко. – Тот мироед уже и полицию звал и попа с кадилом и судебных крючков из города. А мужики в один голос твердят – нечистая сила. И ведь убедили и полицию, и судебных крючков. Даже приезжавшие из Питера учёные эксперты развели руками – научного объяснения сему факту нет.

– И действительно не было? – Может и было, да на что оно моим землякам. А о нашем озере до сих пор в округе дурная слава идёт. И чужие рыбу в нём не ловят. А если кто-то из чужих начинает хвост поднимать по поводу пропавших сетей, то наши тут же несут ему судебное решение ещё царского суда и заключение старорежимных экспертов о том, что против нечистой силы наука бессильна. И что примечательно: даже в советские времена всёсокрушающего атеизма водяной, зараза, перековке не поддался. Комсомольцев на него натравливали, видные партийцы к его совести взывали. Однажды даже инструктор обкома партии приезжал, а водяной, паразит, хоть бы хны. Так и не удалось его распропагандировать. Как портил чужие сети при царе-батюшке, тан и при генсеках продолжал своё несознательное дело. Учёные умы, на сей раз московские, пришли к выводу, что в озере живет чудище подобное лох-несскому. Мужики наши спорить не стали, но потребовали с учёных бумагу, где чёрным по белому написано об этом дожившем до наших дней доисторическом чудовище. И теперь всякому, кто не верит выводу питерских учёных о нечистой силе, тут же предъявляют бумагу, подписанную учёными московскими. – Это что же выходит, – задумчиво протянул Балабанов. – Кто байки рассказывает, тот и рыбу ест?

– Выходит так, – усмехнулся Гонолупенко.

Теперь многое в разговоре Хромого с Кучерявым Балабанову стало ясно. А то «реальный Инструктор», «виртуальный Инструктор»… Вопрос-то, оказывается, о «рыбе» идёт. Кому большой кусок достанется.

– Что-то припозднились сегодня наши виртуальщики, – сказал Гонолупенко, вглядываясь в тревожную даль.

Тревожная даль откликнулась на его беспокойство белым лебедем, который летел к ожидающим на крыльях Любви и ликования. Во всяком случае, глаза вывалившегося из «Мерседеса» Коли сияли восторгом: – Деньги, мужики, – выдохнул он. – В золоте будем купаться.

Опьяневшего от водки и радужных перспектив шоумена забросили обратно в салон, после чего утвердились там сами. Портсигаров слюной не брызгал, был по виду сух и деловит, но и у него глаза горели как у мартовского кота, получающего удовлетворение на празднике жизни.

– Цыганков мне звонил, – сказал он Балабанову. – Предложил взять часть расходов по осуществлению проекта на себя.

– Маленькая закавыка, – попробовал утихомирить море-окиян радости прагматичный сибиряк. – Никакого шамана под рукой у нас нет. А с Джульбарса мы ломаной копейки не получим. Он ведь у нас только в виртуальном мире шаман, а в реальном самый обычный пёс.

– Растёшь, провинциал, – одобрительно хмыкнул в его сторону Портсигаров. – Одно только ты упустил: шоумены добывают пропитание в мире виртуальном, а потому кем бы там ни был Джульбарс в мире реальном – наплевать и забыть. В нашем виртуальном мире он главный шаман Каймановых островов, руководитель грандиозного шоу-проекта стоимостью в миллион долларов, а в каком он виде решения принимает, это ровным счётом никого не касается.

Джульбарс, сидевший рядом с Колей, в ответ на повышение своего статуса, пусть даже и в виртуальном мире, радостно гавкнул. За два дня карьеру он сделал прямо-таки на зависть: из заурядных милицейских церберов махнул прямёхонько в шаманы Каймановых островов.

– А что, – с вызовом бросил миру Коля. – Конь Калигулы был сенатором в Риме, так неужели же наш умница Джульбарс не способен осуществить грандиозный проект в России.

– Так ведь денег нет, – всё ещё продолжал сомневаться Балабанов. – Цыганков согласился только часть проекта оплатить. Где мы остальные деньги возьмём? – У Сосновского, – быстро ответил Коля. – Если он нас поддержит, то в золоте купаться будем, серебром дорожки посыпать, а баксами сортиры оклеивать.

– А как выглядит этот Сосновский? – спросил Балабанов. – Да ничего особенного, – махнул рукой Коля. – Невысокий, лысый, сутулый. – Тогда я его, кажется, видел сегодня ночью. И если вы такие отчаянные я готов вам показать дорогу на политическую кухню.

Подремывавший на заднем сидении Гонолупенко очнулся и с интересом уставился на капитана.

– Не такие уж мы и отчаянные, – засомневался Коля.

Балабанов пребывал в затруднении: говорить шоуменам о местах обетованных, дорогу в которые он открыл сегодня ночью или лучше промолчать. Конечно, если бы у капитана была постоянная связь с Инструктором, то правильнее было бы доложить в первую голову ему, но поскольку связи не было, то решение приходилось принимать самостоятельно. – Иес, – сказал Гонолупенко. – Гоу в Кремль.

Балабанов расценил эти слова Стингера как подсказку, а потому, отбросив все сомнения, рассказал шоуменам о своих ночных приключениях. – Заманчиво, – сказал Портсигаров. – Все кремлёвские тайны у нас будут в кармане.

– А зачем нам эти тайны, – поморщился Коля. – Меньше знаешь – дольше живёшь. Нам деньги нужны, а не тайны.

– Там где тайны, там и деньги, – наставительно заметил Портсигаров. – Может мы в тех схронах золото партии надыбаем.

– Золото партии давно уже промотали по европейским кабакам и кафешантанам, – возразил Коля.

– Трус не играет в хоккей, – пропел Портсигаров. – А в теннис тем более.

Почему трус не играет в теннис, Балабанов так и не успел узнать, поскольку белый лебедь тормознул у знакомого уже капитану здания. Здание по виду ничего вроде бы особенного из себя не представляло, но, похоже, таило в своём нутре нечистую силу. Огромные витражи роскошного фасада хитренько перемигивались под лучами яркого утреннего солнца. И было в этом перемигивании столько неискренности, что Балабанов невольно поморщился. Русским духом здесь тоже не пахло, во всяком случае, чуткий сибиряк ничего родного ни внутри, ни снаружи не уловил.

– Пошли садиться на иглу, – сказал Коля, с вздохом выбираясь из машины. – Какую ещё иглу? – не понял Балабанов.

– А вон она, – кивнул головой на устремившуюся к небу телебашню Портсигаров. – Гадко, конечно, травить народ опиумом, но что поделаешь.

Балабанов вспомнил слова Хромого об игле, в которой заключена смерть Кощея и почесал затылок. Хромой, возможно, просто пошутил, но, как известно, в каждой шутке есть доля истины. Во всяком случае, Балабанову игла не понравилась. И он поспешил отвернуться от материализированного символа Кощеевой власти. Такую мощную иглу враз не переломишь, будь ты хоть Илья Муромец.

Волосатый телебосс Эдик Аристов встретил шоуменов неприветливо. Минут пять он мекал и экал, силясь объяснить навязчивым людям, к сколь занятому человеку они попали. Эканье и меканье сопровождалось столь замысловатыми словечками, что они ставили в тупик не только Балабанова, но и Портсигарова с Колей. – Индифферентная энтропия конфиденциально дезавуирует экспериментальный посыл э…, что чревато э… паронормальными инцидентами в геморроидальной сфере.

На высоте положения оказался только Гонолупенко, который не уронил чести каймановской эстрады и не посрамил своего африканского деда.

– Иес, – сказал он в ответ. – Энтропическая сексуальность генерирует безапелляционность энд сублимирует прострацию при переходе в гиперинфляцию с последующей импотенцией.

Минут пять Гонолупенко с Эдиком, глядя друг на друга с большой симпатией, перебрасывались строго научными фразами, пока, наконец, не выдержал Балабанов, высказавшийся по обсуждаемой проблеме с опрично-милицейской прямотой. – Индо исчо какой-нибудь собачий сын помянет корреляцию, то я ему так врежу по кумполу, что стыд срамнику очи выест, а плоть его мы разнесём клочками

по закоулочкам. – Здраво рассудил, – поддержал сибиряка Портсигаров. – Как мы сиречь словоблудию не подвластны, то и другим темяшить нам байки позволения не дадим.

После столь решительного заявления Эдик Аристов перешёл с птичьего языка на человеческий.

– Ну не могу. Э…о… ситуэйшн, мужики, ни в какие ворота не лезет, а намедни в Кремле мне дали такой промоушн, что у меня от того мытья до сих пор голова болит.

– Вот тебе и независимое телевидение, – возмутился Коля. – Независимыми бывают газеты, – покачал головой Эдик. – А телевидение у нас общественное э… Первый он и в Африке первый. Или что-то в этом роде.

– А как же Лебедянский? – ехидно напомнил Коля. – Лебедянский семье уже не фрэнд и может себе позволить кинуть её по провайтеру, а я э… человек подневольный, потому как сублимирую не только флюиды Сосновского, но вынужден держать нос по ветру, дующему из каменных палат. – Что там ещё за ветры перемен? – насторожился Портсигаров.

– Ветры дуют с Северной Пальмиры, – намекнул Аристов. – И кто вовремя их познаша, тому соколом пырхать.

– А кто не познаша? – ахнул Коля. – Секир э… башка, – вздохнул Эдик. – Поелику величие Руси ныне Питером прирастать будет.

– А Устроевско-Симаковский стан? – Затоплен будет компроматом аки во времена Ноевы, – пояснил Аристов. – Так что ваше «в красной рубашоночке, хорошенький такой» ныне не актуально. А Змея Горыныча поражать будет вовсе не Георгий Победоносец, а как раз наоборот – Владимир Красно Солнышко.

– Значит, Вова Питерский, – задумчиво произнёс Портсигаров.

– Вельми э… – сказал Эдик. – Зело ме…ситуэйшн, мужики. Не могу попасть пальцем в небо. Скоррелируйте Кремль и милости прошу к нашему шалашу. – Сказанул, – возмутился Коля. – Да чем же твоему Красну Солнышку кикиморы не по нраву? Небось русский дух ему очи не выест.

– Может Стингера арапом Петра Великого нарядить, – задумчиво проговорил Портсигаров. – А кикимор и русалок переписать в наяд и нимф. Дать, так сказать, питерский колорит.

– Это ближе к теме, – кивнул головой Аристов. – Но есть сомнения, что ситуэйшн не вельми ясна, а фантом может оказаться не питерским, а юпитерским, как о том пишут наши фрэнды из «Комсомольского агитатора».

– Нашел, кому верить, – возмутился Коля. – Когда это «комсомольцы» правду писали, китайский шуз им в глотку.

– Дыма без огня не бывает, – развел руками Аристов. – Прямо не знаешь к чему призывать, то ли боярам бороды брить, то ли всем сублимировать в гиперпространство.

– Нам только НЛО не хватало, – ругнулся Портсигаров. – А что говорят флюиды Сосновского? – Источают э… сомнение. Он в последнее время флюидирует неразборчиво, видимо впал в суггестию от сложностей многополярного мира.

– Дела, – задумчиво протянул Портсигаров. – Придётся, видимо, брать Кремль напуском и самим выяснять, кто там коррелирует ситуэйшн.

– Если узнаете, мужики, то про меня не забудьте, – попросил Аристов. – Зело жить охота

Шоумены покинули кабинет пребывающего в мучительных раздумьях телебосса в сильном раздражении. Порывистый Коля прямо-таки рвал и метал:

– Ему, видишь ли, зело жить охота, а тут хоть пропадай. Вот она свободная пресса. Вова Юпитерский! Юпитер-то здесь при чём?

– Это я виноват, – пояснил Балабанов. – Сказал Химкину, что Инструктор с Юпитера прибыл. Но я же просто пошутил.

– Ну, ты нашёл с кем шутить! – заржал Портсигаров, трогая «Мерседес» с места. – Вот так один пошутит со свободной прессой, а вся страна впадает в сублимацию с последующими вегетативными расстройствами.

– Может к Лебединскому наведаемся? – предложил Коля. – У меня есть телефон Васюковича.

– Вообще-то у Лебедянского любят всякую чертовщину, – задумчиво сказал Портсигаров. – Вот только рубашка красного цвета там не пройдёт.

– Переоденем в голубую, – предложил Коля. – Ноу голубой, – решительно запротестовал Гонолупенко. – Ну не знаю, – расстроился Коля. – Давай тогда в чёрную. – И будет он у нас анархистом смотреться, – возразил Портсигаров. – Ты бы ему ещё маузер в деревянной кобуре подвесил и лозунг по всему экрану дал: Анархия – мать порядка.

– Я бы подвесил, – обиделся Коля. – Да ныне анархия не в моде. Державность всем подавай.

– Может, звёзды пустить по пузу, – проговорил Портсигаров. – В духе времени. – Тебе же человек русским языком сказал, пошутил он с Химкиным про Юпитер, – возмущённо указал Коля на Балабанова. – Что написано пером, то не вырубить топором, – припомнил народную мудрость Портсигаров. – Может Инструктору удобнее называться Юпитерским, чем Питерским. Хлопот меньше с земляками.

– Амулет на мэне, – вдруг вклинился в разговор Гонолупенко.

Портсигаров Стингера не понял, но на всякий случай притормозил. А Балабанов вдруг увидел в окно, как по тротуару идёт человек с Джульбарсовой цепью в руках. Цепь-то, конечно, могла быть и не Джульбарсова, мало ли в столице собачьих цепей, но мэна он опознал. Именно у этого гражданина он в доме Примадонны выпрашивал цепь для Джульбарса. Сейчас любитель капусты был одет и обут и решительно печатал шаг по направлению к зданию, на которое, как вскоре выяснилось, положили глаз и Портсигаров с Колей.

– Медийная берлога, – пояснил Балабанову Портсигаров, когда за бывшим нудистом закрылась дверь. – Вот откуда к Примадонне этот ощипанный залетел.

– У Лебедянского служба безопасности почище, чем у генсека, – выдал страшную тайну Коля. – И кадры подобраны со вкусом. Что будем делать, повернём назад? – Смелого пуля боится, смелого штык не берёт, – пропел Портсигаров, – Вперёд, орлы!

На входе орлов, однако, тормознули. Колю с Портсигаровым опознали как духовно близких, со Стингером и переводчиком тоже проблем не было, а вот Джульбарс бдительной охране почему-то не поглянулся.

– Вы с ума сошли, – возмутился Портсигаров. – Это же подарок Васюковичу от заезжей звезды шоу-бизнеса мистера Стингера.

После этого заявления бдительная охрана принялась обнюхивать не только Джульбарса, но и Гонолупенко и даже скромного «переводчика». Портсигаров пригрозил пожаловаться на бесчинствующую службу безопасности самому Лебедянскому, а также в ООН и в прокуратуру по поводу ущемления собачьих и человечьих прав, но не произвёл на охрану должного впечатления. А Балабанов из всей этой суматохи сделал вывод, что медийные церберы были наслышаны и о заезжей звезде, и о его переводчике, и о шамане Каймановых островов мистере Джульбарсе, в его человечьем и собачьем обличьях.

Обнюхивание заняло довольно много времени. Охранники куда-то звонили, с кем-то советовались и, наконец, чуть ли не через полчаса дали добро. Оскорблённый гнусным приёмом Портсигаров ногой толкнул дверь и первым переступил порог кабинета известного всей стране ведущего программы «И-го-го»

– Картина называется «Не ждали», – поднялся навстречу гостям средних лет мужичина с бородкой и искрящимися профессиональным весельем глазами.

– Полюбите нас чёрненькими, – попросил с порога Портсигаров. – А беленькими мы и без вас всем милы.

– Вот так всегда, – вздохнул с ехидным доброжелательством Васюкович. – Как нужда припрёт, так все бегут к независимым.

– А кто тебе сказал, что нас нужда припёрла? – удивился Портсигаров, присаживаясь к столу без приглашения. – Наоборот, мы на гребне успеха, а потому, учитывая стеснённые финансовые обстоятельства вашего холдинга, мы с Колей решили вас поддержать и морально и материально.

– Даже и материально? – удивился Васюкович, с интересом разглядывающий Джульбарса, который с чувством собственного достоинства уселся на стул рядом с Портсигаровым.

Что уж там вообразила о себе эта чёрная псина, Балабанов не знал, но про себя отметил, что общение с шоуменами разлагающе действует на прежде дисциплинированного Джульбарса, и хамеет он прямо-таки на глазах. – Глава проекта «Вальпургиева ночь» мистер Джульбарс, – представил его широким жестом Портсигаров, – шаман Каймановых островов, один из самых богатых людей планеты. Ну, мистера Стингера ты, разумеется, знаешь, а это господин Балабанов, переводчик и подающий большие надежды танцовщик.

Балабанов хотел было опротестовать данную шоуменом характеристику, во всяком случае, заключительную её часть, но потом передумал по той простой причине, что танцевать его никто не заставлял, а ложь в виртуальном мире, похоже, является основным средством общения. Пышные титулы, навешанные на обыкновенного чёрного кобеля Портсигаровым не вызвали протестов со стороны Васюковича.

– Почему Аристов вам отказал? – На Эдика давят из Каменных палат, – вздохнул Портсигаров. – А вам самое время поддержать имидж неподкупно-независимых. Нам с Колей всё равно, кто победит Змея Горыныча, Владимир Красно Солнышко или Георгий Победоносец.

– А кто в роли Змея Горыныча? – Олигархи, кто ж ещё.

– А Стингер здесь при чём? – Стингер будет представлять цивилизованное человечество, которое рука об руку с одетыми в плисовые штаны и сапоги со скрипом представителями русского народа, побеждает злодеев. Тут тебе и русский дух и смычка с Западом. – А шаман?

– Шаман нам нужен для раскрутки, – пояснил Коля. – Пресс-конференции и всё такое. Журналюги взвоют от восторга, пипла обалдеет от ужаса. Шутка сказать: оборотень во главе проекта «Вальпургиева ночь».

– Для затравки дадим интервью с мистером Джульбарсом в твоей программе «И-го-го», – продолжал развивать тему Портсигаров. – Потом Киселидзе проанализирует ситуацию в своей передаче, ну и далее вперёд и с песней.

– Вопрос нужно провентилировать в руководящих сферах, – задумчиво протянул Васюкович. – А этот мистер Джульбарс, насколько я понимаю, не более чем фантом? – Вот тебе раз, – удивился Портсигаров. – По-твоему, бывают фантомы с миллионом долларов в кармане. Абсолютно реальная личность, вот тебе и Стингер подтвердит.

– Иес, – сказал Гонолупенко. – Голд энд баксы полный хаус. – Золота и долларов полные хоромы, – перевёл Балабанов. – Исключительно между нами, – понизил голос Портсигаров. – Этот мистер Джульбарс ищет выходы на влиятельных людей в нашей стране для вложения капиталов в российский бизнес и «Вальпургиева ночь» для него лишь проба пера. Почему бы вашему холдингу не заручиться финансовой поддержкой богатого иностранца, владеющего нефтяными скважинами в Панаме и алмазными копями в Южной Африке. – Уж больно экзотический путь к цели он выбрал, – покачал головой Васюкович. – А что взять с шамана, – пожал плечами Коля. – У каждой богатой тетешки свои матрешки.

– Иес, – сказал Гонолупенко. – Рашн дух. – Мистика, – перевёл Портсигаров. – Этот мистер Джульбарс великий мистификатор, маг и чародей. Ну и малость шизанутый на религиозной почве. Он, видишь ли, прочёл в древних манускриптах, что у нас тут на семи холмах шибко волшебный дух. И путём кабалистических манипуляций он вычислил, что Россию ждёт неслыханное будущее, то ли со знаком плюс, то ли со знаком минус. Но до этого нас должен посетить Инструктор с Юпитера, и уж он-то укажет нам правильный путь. – Кажется, я что-то слышал об этом Инструкторе.

– Ну, ты даёшь, – возмутился Коля. – Да вся столица буквально кипит. «Комсомольский агитатор» от корки до корки переполнен материалами об Инструкторе. А ты знаёшь Журавлёва, даром он двух строчек не напечатает.

– Так все материалы о генералитете, спецслужбах и прочем оплачены вашим мистером Джульбарсом?

– Ты знаешь, как я тебя уважаю, Васюкович, за ум и проницательность, – подлизался к значительному лицу Портсигаров. – Другому бы не сказал, а тебе как на духу: очень может быть. Во всяком случае, я твёрдо знаю, что мистер Джульбарс нацелился в Каменные палаты к Самому и не прочь полакомиться борщом, сваренным Кухаркой. И если такой человек споется с Сосновским, Налимовым и прочими членами Семьи, то Лебедянскому останется только тушить свет и сливать воду. – И ты решил этому союзу воспрепятствовать? – недоверчиво прищурился на Портсигарова Васюкович.

– Я человек принципиальный, – поднял палец к небу шоумен. – И принцип мой таков: кто больше заплатит, на того и работаю. Моя совесть чиста. Я в политике не участвую, задних мыслей у меня нет. Грызитесь между собой за большой кусок, а Портсигаров готов удовольствоваться малым. Хотите участвовать в проекте – милости просим. Не хотите – бывайте здоровы. А натравливать на бедных артистов службу безопасности, это моветон, мой друг. Это пахнет скорбными временами и может уронить ваш медийный имидж в глазах цивилизованного Запада. – Никто за вами не следит, – возразил Васюкович, и в глазах его промелькнуло недовольство.

– У лжи короткие ноги, – хмыкнул Портсигаров. – Я точно знаю, что украденная у Стингера цепь находится в вашем логове. Ты пойми, Васюкович, мистер Джульбарс человек с норовом и сотрудничать с нечистоплотными делягами, ворующими чужое имущество, он не будет. За державу обидно, ей богу.

– Ладно, – нехотя сказал хозяин. – Я попытаюсь выяснить, в чём тут дело.

Пока Васюкович ходил выяснять судьбу пропавшего амулета, Коля с Портсигаровым на все лады перемывали косточки коллег па шоу-бизнесу. Ну, ты смотри, что делается: вцепились в разнесчастную цепь, как в родную. Совсем наша творческая элита совесть потеряла.

– Может Стингер нам не соврал, – задумчиво почесал затылок Коля. – И цепочка действительно из юпитерианского золота.

– Не надо путать каймановские мифы с суровой российской реальностью, – запротестовал Портсигаров.

– Ты ведь сам только что убеждал Васюковича, что все статьи в «Комсомольском агитаторе» оплачивает каймановский шаман, – удивился чужой непоследовательности Балабанов.

– Ну, старик, – возмутился Портсигаров, – нельзя хватать за язык творческую личность, впавшую в экстаз. Наплести можно что угодно. Ты ещё скажи, что Джульбарс, это оборотень.

– Если цепь юпитерианская, то почему кобель не может быть оборотнем? – Ты мне мозги не пудри, переводчик, – рассердился Портсигаров. – И не путай мир виртуальный с миром реальным.

– А я и не путаю, – возразил Балабанов. – Это кто-то другой путает.

– Может, бес нас водит, – струхнул проникающийся каймановскими суевериями Коля.

Портсигаров с сомнением посмотрел на Джульбарса. Кобель взгляд шоумена выдержал и даже оскалился всей собачьей пастью. Оскал хоть и бил дружелюбным, но подозрений не развеял.

– Откуда взялась эта собака? – спросил Портсигаров. – Стингер привёл, – пожал плечами Балабанов.

Портсигаров с Колей уставились на Гонолупенко. Стингер смотрел на шоуменов подозрительно чистыми и честными глазами.

– Ху из Джульбарс? – спросил Коля заезжую знаменитость. – Джульбарс из оборотень, – не остался в долгу Гонолупенко. – Откуда он пришёл? Откуда он гоу к нам? Со стрит?

– Ноу стрит, – запротестовал Стингер. – Каймановы острова иес. – Что же он пришёл с островов по воде аки по суху? – поразился Коля. – Гоу волею шамана, – подтвердил Гонолупенко. – За амулетом. – Суеверия, – не поверил Каля.

– Может и суеверия, – согласился Балабанов. – Что ты хочешь взять со Стингера, у него три класса образования. Вырос в глухой деревушке, вдали от просвещённых умов. – Ладно, – оборвал спор Портсигаров. – Со стрит эта псина или с Каймановых островов, лишь бы с ролью он справился.

– Нет уж, позволь, – завибрировал Коля. – Я человек творческий, а потому жутко нервный, я должен точно знать-оборотень передо мной или собака?

– Вот полюбуйтесь на него, – возмутился Портсигаров. – А ведь среди просвещённых умов произрастал и не в глухой каймановской деревушке.

– Бережёного Бог бережёт, – сказал в своё оправдание Коля.

Возвращение Васюковича прервало дискуссию на самом интересном месте. Медийщик держал в руках искомую цепочку, при виде которой радостно взвыли Коля и Джульбарс. Причём Коля своего воя тут же убоялся, а Джульбарс выл, как ни в чём не бывало.

Портсигаров протянул уже руку за амулетом, но расторопный Васюкович тут же спрятал его за спину:

– Только после того, как Стингер и Джульбарс дадут мне зксклюзив. – Это нам раз плюнуть, – легко согласился Портсигаров. – Веди нас, провожатый в гнездо лжи и порока.

Пока шли по медийным коридорам Коля весь испереживался. И всю дорогу каркал в сторону Портсигарова обиженным вороном. – Втравит нас Васюкович в политику, помяни моё слово. – Да брось ты, – отмахнулся Портсигаров. – Самое обычное шоу: «Заезжая знаменитость и её собака».

Балабанов тоже заволновался: – А как я с собачьего языка переводить буду, я же на нём не бельмеса? – Вот кадры, – возмутился Портсигаров. – Не волнуйся, Васюкович сам переведёт.

Как вскоре выяснилось, волновался Балабанов действительно совершенно напрасно. В святая святых его даже не пустили, оставили млеть и переживать у порога. К чести медийщиков, дымом гостей они не травили, похабного вида вампирш на них не напускали. Всё было чинно и строго. Сам Васюкович сидел за столиком, напротив него посадили Стингера, обсыпанного пудрой, справа от звезды разместили мистера Джульбарса. Гонолупенко был на слова скуп и кроме «иес» и «никс фирштейн» ничего важного не сказал. Зато Джульбарс гавкал и выл беспрерывно.

– Как бы не ляпнул чего-нибудь лишнего, – переживал Коля. – Васюковичу пальца в рот не клади.

– Джульбарсу я бы палец в рот тоже не положил, – утешил его Балабанов. – Все-таки дог-оборотень.

– Какой там дог, – возмутился Коля. – Только камеру на него навели, так и завилял хвостом, как последняя дворняжка.

Хвостом Джульбарс не вилял, держался с достоинством, но разговорчивость его подводила. Гавкать он мог бы и поменьше.

– Как хотите, но не нравится мне эта затея, – возмущался Коля. – Джульбарсу с Васюковичем не совладать.

– Подумаешь Васюкович, – обиделся за оборотня Балабанов. – Васюкович у нас маг и чародей, – пояснил неучу Коля. – Личность в своём роде исключительная. Он людей сначала в кукол превращает, а потом заставляет плясать под свою дудку. Это, провинциал, магия высшего разряда. Твоему каймановскому шаману такое и не снилось.

– Поживём и увидим, чей козырь в сатанинской игре старше, – не сдавался Балабанов

Коля Балабановским словам возмутился не на шутку. По его словам выходило, что провинциал все время путает мир мистический с миром виртуальным. Ибо сатанизмом в виртуальном мире и не пахнет, а пахнет исключительно пиаром. А пересечение двух миров, мистического и виртуального, может породить такую жуткую реальность, что многим мало не покажется.

Балабанов Колиных рассуждений не понял. Для него весь этот виртуальный мир был бредом сивой кобылы. А ложь так и останется ложью, хоть пиаром её назови, хоть сатанизмом.

Портсигаров спор бывалого шоумена с наивным провинциалом слушал без интереса и вздохнул с видимым облегчением, когда интервьюирование гостей с Каймановых островов, наконец, закончилось.

Васюкович слово сдержал и цепь Портсигарову вернул, после чего затерялся в медийных коридорах. Однако при внимательном рассмотрении предмета культа Стингер обнаружил, что медийные сукины сыны амулет подменили. К сожалению, подмена была обнаружена уже по выходе из центра, и попытки найти правду тут же натолкнулись на сопротивление охраны. Портсигаров ругался последними словами, грозил пожаловаться в ООН и Еврейский национальный конгресс. Коля обиженно плевался и клялся страшно отомстить. Джульбарс лаял и бесновался от обиды, но медийная охрана стояла непоколебимо и, пользуясь, численным превосходством, даже спустила со ступенек крыльца расходившегося Портсигарова. Джульбарс успел цапнуть за ляжку одного медийца, после чего дверь в центр была закрыта наглухо, и собравшаяся невдалеке толпа праздных зрителей разочарованно вздохнула.

– Порчу наведём, – орал в исступлении обиженный Портсигаров. – Разорим и по ветру пустим. Прокуратуру на вас натравим.

Джульбарс вёл себя ещё хуже шоумена, забыв о воинской дисциплине, бесновался так, что слюна капала с клыков. Все попытки встревоженного Балабанова оттащить собаку от медийного центра, закончились ничем.

Наконец, усевшись в двадцати шагах от закрытых дверей, Джульбарс завёл такую чудовищную музыку, что у окружающих волосы встали дыбом.

– К покойнику, – сразу же определил знаток из толпы.

Собачий концерт неожиданно сменился воем милицейской сирены. Удивил и насторожил этот вой всех, но только не Джульбарса. Последний был, похоже, единственным существом, которое от души порадовалось появлению трёх десятков амбалов в камуфляже и масках, в два счёта захвативших медийную цитадель и разбросавших по стенам с поднятыми руками зловредную охрану.

Столь неожиданно и быстро сбывшееся пророчество поставило в тупик даже самого Портсигарова. Толпа же и вовсе оцепенела в изумлении, глядя, как распоясавшиеся камуфляжи пушили доселе казавшуюся неприступной крепость виднейшего олигарха.

– А говоришь – не оборотень! – со страхом и восторгом глянул на Джульбарса ещё не пришедший в себя от пережитого Коля.

Потрясённая толпа подхватила Колин вопль, и слово «оборотень» зашелестело по настороженным рядам. Балабанову пришло на ум, что самая пора сматываться отсюда, дабы не попасть под горячую руку правоохранителям, которые, всё увеличиваясь и увеличиваясь в числе, начинали уже строго покрикивать на ошалевших зевак.

От медийного центра удалялись с торжеством в душе и под восхищённый шёпот толпы. Однако кроме торжества в душе присутствовало также смущение и даже страх. Балабанова так и подмывало спросить Гонолупенко, где он всё-таки взял чёрную собаку, но он сдерживал себя, памятуя о конспирации. Зато Коле конспирация не мешала, и шоумен во всю анализировал потрясшее всех событие, путая мистицизм с виртуализмом.

– Может, случайно совпало, – охладил его пыл Портсигаров. – Ничего себе «случайно», – аж взвизгнул от возмущения Коля. – На наших глазах правоохранители режут священную корову, а ты говоришь «совпало». Это мы могли случайно набить морду Васюковичу за обман. А когда трясут Лебедянского, тут либо революция, либо шаманово наваждение.

– Может, это рука Инструктора? – осторожно предположил Балабанов. – Не верю, что питерский осмелился поднять руку на Лебедянского, – отмахнулся Коля. – Разве что этот Инструктор действительно юпитерский и не в курсе, на кого наехал. В любом случае Инструктор связан с шаманом и присланным им чёрным псом. Это как же он выл, это же не собачий вой был, а что-то из ряда вон выходящее!

Портсигаров пребывал в задумчивости и не спешил опровергать Колин бред. Гонолупенко тоже выглядел взволнованным и косил глазом на сидящего рядом Джульбарса. Сам же чёрный кобель был спокоен до безмятежности, словно это не он всего каких-то десять минут назад потряс основы российской государственности.

– Звони Коля Васюковичу, – распорядился Портсигаров. – И скажи ему, что через сутки мы ждём его с настоящим амулетом. А буде он вздумает шутки с нами шутить, то нынешняя неприятность скоро покажется медийщикам мелким недоразумением. Много не рассусоливай, держись солидно, оправданий не слушай.

Коля выполнил Портсигаровскую инструкцию буква в букву. Выпалил, что было велено, и мгновенно отключился.

– Переживает, – торжествующе заржал он. – Звони Журавлёву и скажи этому монархическому комсомольцу, что если он ещё хотя бы раз обмолвится о заговоре генералов, то сидеть ему на нарах рядом с Лебедянским. И пусть срочно пришлёт к нам Химкина. Железо надо ковать, пока оно горячо.

Коля уже вошёл в роль если не диктатора, то его пресс-секретаря. В голосе шоумена звенел металл, а слова звучали отрывисто, как лай Джульбарса. Балабанов прикидывал в уме: к выгоде Инструктора поднявшаяся суматоха, или она будет ему во вред? Пораскинув мозгами, он пришёл к выводу, что вреда не будет, если правоохранители прижмут расшалившихся виртуальщиков и пиарщиков. А уж с помощью мистики прижмут или просто дубинками, это не столь важно.

– Химкин будет ждать нас в кафе, – сказал Коля, откладывая в сторону мобильник. – Заодно и перекусим.

Химкин был уже на месте и стоя приветствовал высоких гостей. На Гонолупенко он смотрел подобострастно, а на Джульбарса с тихим ужасом. – Вери гуд, – сказал сержант, оглядывая стол. – Неплохо, неплохо, – в свою очередь похвалил журналиста Портсигаров. – Докладывайте, агент, о проделанной работе.

К трапезе приступили незамедлительно, предоставив Химкину возможность развлекать почтенное общество разговором. Химкин, кося глазами на сидящего в двух шагах от него на стуле Джульбарса, начал доклад.

– Примадонна нажаловалась на вас Кухарке, а та сказала – в порошок сотру лиходеев.

– Дамские штучки, – пренебрежительно махнул рукой Портсигаров. – Фаринелли интригует против вас во всех инстанциях и добился встречи с Сосновским. Встреча назначена на сегодняшний вечер.

– Что слышно о нас в ваших палестинах? – После сегодняшнего наезда на медийщиков Журавлёв впал в сомнение. Вслух говорит, что я им ни на грош не верю, а по глазам видно, что вибрирует.

– Это ещё цветочки, – захохотал Коля. – А ведь говорили мы ему – с огнём играешь. Не внял.

– А я что, – завилял Химкин. – Моё дело маленькое. Аристарха я предупреждал, что за вами влиятельные Юпитерианские силы, так он меня на смех поднял и посоветовал обратиться к психиатру. Про Инструктора он сказал, что это происки Сосновского. И что запустил он его на российскую орбиту, с целью запудрить мозги электорату.

– Откуда у Журавлёва такие сведения? – прищурился Портсигаров. – Хромой его просветил. Но это ещё до наезда на медийщиков было. А ceйчac у нас не знают, что и думать. Конечно, Сосновский и Лебёдянский всегда жили как кошка с собакой, но тут ведь даже не в Лебедянском дело, тут на Олигарха наезд. Вся нынешняя система под сомнение поставлена.

Химкин вновь с испугом покосился на Джульбарса, который как ни в чём не бывало жрал свою икру, ни мало не заботясь о том, какое впечатление его поведение производит на посетителей. А посетителей в кафе набралось с избытком. Но, по наблюдениям Балабанова, это были довольно странные люди. Пёс, сидевший за столом, в компании подозрительных личностей, и по нынешним разухабистым временам должен был вызвать удивление и протесты. И даже требования излишне брезгливых и нервных субъектов выбросить псину за порог. Но как раз протестов на Джульбарсово поведение никто не заявлял. Все делали вид, что ничего странного не происходит, хотя и посматривали украдкой на мохнатого посетителя солидного во всех отношениях кафе. Балабанову пришло на ум, что большинство этих людей явились сюда утолять не столько аппетит, сколько профессиональное любопытство. И если судить по тому, с какой настороженностью и недоверием они следили в том числе и друг за другом, то не оставалось сомнений в том, что шоуменов пасут сразу несколько секретных служб.

Видимо повышенное внимание со стороны хорошо обученных молодых людей насторожило и Портсигарова, во всяком случае, он распорядился об окончании затянувшейся трапезы. Никто ему возражать не стал, и даже Джульбарс покинул гостёприимное заведение без споров.

– К Фаринелли, – коротко пояснил Портсигаров, садясь за руль.

Химкин безропотно устроился рядом с Гонолупенко. Балабанов считал присутствие журналиста не обязательным, но у Портсигарова, похоже, были на «комсомольца» свои виды, о которых он не спешил распространяться.

К кастрату нагрянули внезапно, застав того врасплох. Не ожидавший подобной наглости от находящихся в монаршей немилости людей Фаринелли выбрал неверный тон. Охрану свою он на гостей натравливать не спешил, но дал понять, что разговаривает с ними исключительно из природного гуманизма, не позволяющего ему гнать от порога людей, находящихся в шаге и от тюрьмы, и от сумы.

– Вами уже заинтересовалась прокуратура, – ласково заявил он гостям. – Не усугубляйте своей вины, верните машину, и я лично готов хлопотать перед властями о сокращении причитающихся вам сроков. – Были за нас и покруче тебя хлопотальщики, да ныне они пребывают в глубоком смущении, – усмехнулся Портсигаров. – Короче, Витя, отвезёшь нас сейчас к Сосновскому и там на месте решим, какому наказанию тебя подвергнуть за негостеприимны приём звезды забугорного шоу-бизнеса и деятелей отечественной культуры. – Ха-ха-ха, – театрально произнёс Фаринелли. – Меня, Портсигаров, на пушку не возьмешь.

– Ты многого не понимаешь, Витя, – отечески пожурил его Коля. – А политика, брат, дело тонкое, требующее больших умственных усилий, к коим ты с детства приучен не был, а в твои годы овладеть искусством анализа уже практически невозможно. Между тем ты оказался втянут в сложнейшую интригу с участием сил российских, зарубежных, земных, внеземных и потусторонних. Давеча я предупреждал, что тебе грозит лягушачья стезя, а ты отнёсся к моим словам легкомысленно, в расчёте на заступничество сановных покровителей. Зря ты, Витя, на них надеешься. Ибо грядет для них Страшный Суд.

– Я передам твои слова Сосновскому, – усмехнулся Фаринелли. – Вот уж он посмеётся над твоими угрозами.

– Легкомысленный ты человек, Витя, – покачал головой Портсигаров, – нет у тебя способностей к философскому осмыслению действительности. Что, между прочим, отрицательно сказывается на твоём творчестве. Химкин, объясни человеку всю пагубность его поведения.

Химкин упрашивать себя не заставил и начал с того, что времена нынче сложные, очень непростые времена. Фаринелли слушал журналиста поначалу со снисходительной улыбкой на накрашенных губах, но по мере того, как Химкин излагал суть происходящих в стране перемен, улыбка на губах кастрата бледнела, а потом и вовсе слиняла в неизвестном направлении. А польщённый всеобщим вниманием Химкин впал в экстаз и проповедовал уже Страшный Суд, Армагеддон и Апокалипсис. Слабо разбирающийся в Священном писании Балабанов сомлел от пророчеств оратора, а под конец и вовсе утерял нить его довольно сумбурных рассуждений.

По Химкину выходило, что Инструктор по меньшей мерё архангел Гавриил, прибывший трубить конец света. А скромнейший милицейский кобель Джульбарс в Химкинских откровениях предстал дьяволом во плоти, в чьи обязанности входит выявление падших и неспособных к исправлению душ, с последующей отправкой их в места не столь отдалённые. В том смысле, что находятся эти места аккурат под канализацией.

Апокалипсические видения Химкина произвели впечатление не только на Балабанова, но и на кастрата Фаринелли и даже на нервного Колю, который в конце мрачных пророчеств троекратно перекрестился. И только Портсигаров с Гонолупенко сохраняли полную невозмутимость.

– Ну это ещё доказать надо, – попробовал протестовать Фаринелли. – Химкин для меня не авторитет.

– Позвони Васюковичу, уж он-то для таких как ты оракул, и узнай, что он думает по поводу чёрной собачки, посетившей медийцев сегодня утром. Кстати, выясни, чем для них закончился сегодняшний налёт архангелов. – Какая чёрная собачка? – растерялся Фаринелли. – Какие архангелы?

– Собачка перед тобой, – кивнул головой Портсигаров на Джульбарса. – А архангелы самые обычные, в камуфляже и чёрных масках.

– Ну и что, – неуверенно огрызнулся Фаринелли. – Мало ли что в жизни бывает. – Не хочешь звонить Васюковичу, выгляни в окно. Там ты увидишь молодых тренированных людей. Как ты думаешь, по чью душу они здесь собрались?

Сбитый с толку и не на шутку взволнованный кастрат не поленился сходить к окну, выглянул из-за портьеры наружу и вернулся к креслу изрядно бледный. – Это что же, за мной?

– Ты ведь спасать тебя приехали, Витя, – со вздохом сказал Портсигаров. – Сволочь ты, конечно, изрядная, но всё-таки хороший знакомый.

– Да что им от меня надо? – ударил на слезу Фаринелли. – А кто их знает, – развёл руками Коля. – Это же нелюди. Скажут им, порвать на куски Фаринелли – порвут. Скажут, пристрелить – пристрелят. Скажут, заковать в кандалы – закуют.

– У нас же демократия, – взвизгнул кастрат. – Нельзя же безвинного человека арестовывать и сажать без суда и следствия.

– Как это без суда! – громовым голосом оборвал его стенания Портсигаров. – Тебе Химкин объяснил, что Суд идёт, Страшный суд, а на твоём лице я не вижу раскаяния.

– Я человек маленький, – заюлил Фаринелли. – Ни в чём таком не участвовал. – Грешил ты, положим, немало, – возразил Портсигаров. – Но не исключено, что Суд окажет тебе снисхождение. Разумеется, лишь в случае раскаяния и готовности к сотрудничеству с правоохранительными органами. – Я, выходит, грешен, – возмутился Витя. – А органы наши святы?!

– А не о наших органах речь! – возмутился Портсигаров. – Короче: готов ты везти нас к Сосновскому или будешь упорствовать в заблуждениях?

– Да хоть сейчас, – сдался Фаринелли.

На выходе из дома кастрат проявил малодушие и выказал опасения по поводу сгрудившихся поодаль тренированных молодых людей. Однако Портсигаров, вошедший в роль доверенного агента высших сил гарантировал ему полную безопасность В подтверждение собственных слов, он даже выпустил первым за дверь Джульбарса. Появление на пороге чёрного пса мгновенно разрядило ситуацию: молодые люди разлетелись по машинам и уже оттуда наблюдали за всем происходящим.

Фаринелли поместили на заднее сидение его собственного «Мерседеса», а Химкина, поблагодарив за образцовое выполнение обязанностей агента юпитерианских спецслужб, отправили обратно в редакцию с наказом, воплотить в статью только что изложенные перед Фаринелли мысли и непременно напечатать в завтрашнем номере газеты. За это ему были обещаны орден Владимира Красно Солнышко 1 степени и бесплатная путёвка на лучший юпитерианский курорт.

Фаринелли дёргался и всё время оглядывался назад, на тянущийся за белым лебедем хвост из машин, под завязку наполненных агентами непонятных служб. Портсигаров охамел уже до такой степени, что не обращал внимания ни на запретительные знаки, ни на суетящихся на обочине гаишников. К удивлению Балабанова, никто не предпринимал попыток притормозить «Мерседес», а иные стражи дорожного порядка даже отдавали честь проезжающему автомобилю. Похоже, на всякий случай и во избежание.

– Видел, – гордо указал Коля кастрату. – А ты сомневался.

Балабанов пребывал в тихом недоумении – что же, собственно, всё это может означать? Неужели дурацкий слух, по неосторожности пущенный Колей у медийной цитадели по поводу пса-оборотня, посланного Инструктором для наведения порядка в столице, успел уже за короткое время овладеть массами? Конечно, само по себе это предположение было бредовым, но Балабанов уже привык ничему не удивляться в этом городе. Если здесь есть Лысая гора, Бамут Абрамович Сосновский о трёх головах и прочая разноплановая нечисть, то почему бы не прибыть Инструктору с инспекционной проверкой аж с самого Юпитера.

Здание, в котором жил Кощей Бессмертный, хоть и не напоминало ни вблизи, ни издаля ООН, но всё-таки по виду было нечего себе. Бдительная охрана стерегла его по всему периметру и поначалу ни в какую не хотела пропускать прибывших в Кощеево логово. Кастрату Фаринелли пришлось долго доказывать мрачной личности, что он из гостей званых и дорогих сердцу хозяина.

Возникшую на пустом месте проблему разрешил добрый молодец с сахарной улыбкой на устах, опознавший шоуменов и хоть не кинувшийся к ни с лобзаниями, но, тем не менее, не отдавший их на растерзание злобным кощеевым псам. – Сосновский пока занят, – небрежно бросил добрый молодец, указывая гостям величественным жестом путь в хоромы, сделавшие бы честь и Змею Горынычу.

Балабанов, поражённый уверенностью добра молодца, распоряжавшегося в кощеевом замке, как у себя дома, спросил шёпотом у Коли;

– Это кто ж такой? – Фидоренко, – столь же тихо ответил Коля.

Балабанов принюхался к знаменитому аналитику, но неприятного запаха не почувствовал. И слегка подивился тому обстоятельству, что человек, зарабатывающий кусок хлеба тяжёлым ассенизаторским трудом, сохраняет цветущий вид и хорошее настроение. Сам Балабанов в информационно-канализационных каналах не выдержал бы и дня.

Если бы не провожатый, то гости непременно бы заблудились в бесчисленных переходах кощеевых палат. Строился Сосновский с размахом и с явной претензией переплюнуть Кремль. Балабанов, до недавнего времени считавший самым роскошным зданием губернаторский дворец в родной области, был потрясён мраморно-золотым великолепием логова нечистой силы.

Стол, за который усадил гостей Фидоренко, был сделан из слоновой кости, а кресло, которым была удостоена Балабановская задница, вполне бы сгодилось в качестве трона для монарха средней европейской страны. Зато картины, развешанные по стенам, Балабанову не понравились. Чёрт-те что было намалёвано на этих картинах. Создавалось впечатление, что рисовал их сильно подвыпивший художник, которому дражайшая половина наставила рога, за что он и отомстил ей столь странным способом, разместив органы и члены совсем не в том порядке, какай был предусмотрен природой.

Фидоренко предложил гостям кофе, Балабанов этот напиток терпеть не мог, но придавленный неземной роскошью, не нашел в себе смелости отказаться. Все прочие шоумены тоже пили кофе с каменными лицами и напряженно ждали появления значительной персоны.

Персона появилась, на ничего значительного Балабанов в ней не обнаружил. При дневном свете его недавний ночной собеседник смотрелся ещё более неавантажно, чем при лунном. Но рожек на его лысоватом черепе не было, это Балабанов отметил с некоторым даже облегчением. Что касается лица, то создавалось впечатление, что хозяин постоянно борется с проступающей на нём хитростью, но это ему плохо удаётся. Лицо сохраняло лисье выражение, несмотря на все старания Сосновского придать ему благородный львиный вид. – Наслышан, – хозяин кивнул гостям, присаживаясь к столу. – Что ж вы так неосторожно с Лебедянским?

– Достали, – пожаловался Портсигаров. – Мы хотели всем миром уладить, но Васюкович, коварный тип, подсунул нам туфту вместо Джульбарсова амулета, собачка обиделась с прискорбными для медийщиков последствиями.

– Они и меня псом терроризировали, – тут же донёс Фаринелли. – Грозили Страшным судом.

– Так этот чёрный пёсик оборотень? – спросил хозяин, не обращая внимания на жалобы кастрата.

Портсигаров слегка смутился под взглядом острых Кощеевых глазок и развёл руками:

– Есть кое-какие основания так полагать. – Ты нас баснями не корми, – хмыкнул презрительно Фидоренко. – Здесь тебе не детский сад. – Ну почему же, – задумчиво поправил своего излишне расторопного помощника Сосновский. – Жизнь сложна и многогранна. Так говорите, Устроевско-Симаковский стан сделал ставку на зарубежную поддержку в то время, когда вся страна захлёбывается в патриотизме?

Балабанов, честно говоря, не понял Сосновского, и, надо сказать, что печать недоумения застыла не только на лице сибиряка, все остальные гости тоже хранили растерянное молчание.

– Не совсем удачный контакт с нечистой силой, – продолжал, как ни в чём не бывало, Сосновский, – вызвал небольшой катаклизм в вотчине господина Лебедянского. И теперь эти господа пытаются свалить свою вину на людей к шаманизму совершенно непричастных:

– Не слишком ли круто для электората? – с сомнением покачал головой Фидоренко. – Электорат уже давно готов к общению с нечистой силой, – пожал плечами Сосновский.

– Так ведь продыху от неё нет, – не выдержал Балабанов. – Прёт буром со всех экранов.

– Именно, – ласково глянул на сибиряка Сосновский. – Так как, вы говорите, называется ват проект?

– «Вальпургиева ночь», – подсказал Коля. – Сложновато для электората, – засомневался Фидоренко. – Надо бы попроще. – Пожалуй, – согласился в этот раз с подручным Сосновский.

– Может быть «Ночь на Лысой горе», – предложил Портсигаров. – Да, – немедленно поддержал хозяин. – Очень удачное название и очень актуальное. Шабаш, разгул преступности, разгул коррупции, и здесь появляется добрый молодец…

– Я буду добрым молодцом, – тут же высунулся Фаринелли. – Не пачкай идею, – одёрнул его Фидоренко. – Нужен ничем не запятнанный спортсмен-каратист в стиле Брюса Ли или Чака Нориса. Чтобы народ на него глянул и сразу же решил – этот сможет.

– Да-да, – кивнул головой Сосновский. – В красной рубашоночке, хорошенький такой – А это ничего, что – в красной? – засомневался Коля.

– По красному пустим золотые узоры, – предложил Портсигаров. – В духе времени: вместо серпа и молота – скипетр и державу.

– Замечательно, – кивнул головой Сосновский. – Под чьим именем собираетесь его выпустить?

– Владимир Красно Солнышко, – быстро сориентировался Коля, вспомнивший разговор с патлатым телебоссом Эдиком.

– Браво, – плесканул руками Сосновский. – Вы, господа, схватываете всё на лету. – А откуда появится этот Владимир Красно Солнышко? – задал коварный вопрос Фидоренко. – Из-за кремлевской стены?

– Неудачная ассоциация, – поморщился Сосновский. – А если с летающей тарелки? – предложил Балабанов. – Вот это самый раз, – возликовал Фидоренко. – Тарелка – символ изобилия. – Согласен, – кивнул головой Сосновский и обернулся к Портсигарову. – Пары миллионов вам хватит? – Долларов? – ахнул Фаринелли. – Знамо не рублей, – хмыкнул Фидоренко.

Портсигаров откашлялся, похоже, у него перехватило дыхание. Балабанов сидел ни жив, ни мёртв, подсчитывая в уме, на сколько лет безбедной жизни хватило бы названной суммы родному селу.

– Хватит, – севшим голосом сказал Портсигаров. – Но есть одна закавыка. Мы тут по наивности и излишней доверчивости дали эксклюзив Васюковичу. Как бы этот прохвост не использовал Джульбарсовы откровения вам назло.

– Это ничего, – благодушно махнул рукой Фидоренко, – Ни Васюкович, ни Киселидзе мне не конкуренты. Обработаем их так, что пипла ахнет.

– Насчёт собачки, – сказал Сосновский, задумчиво глядя на притихшего Джульбарса. – Она не могла бы повыть в других местах: у мэрии, например, у генеральной прокуратуры?

– Повыть-то она может, – осторожно заметил Портсигаров, – но за последствия я не ручаюсь.

– За последствия ручаюсь я, – сказал Сосновский. – А списочек мест вам Фидоренко предоставит. Разумеется, господа, собачий вой пойдёт за отдельную плату. Ну а если вам удастся в Каменных палатах организовать вой, под окнами политической кухни, скажем, или у дверей спальни Самого, то эту услугу я готов оплатить вдвойне.

Шоумены сидели в некотором очумении, ибо ход мыслей господина Сосновского оказался им не по зубам, а до объяснений хозяин не снизошёл. Правда, сумма, предложенная им за услуги, была настолько значительна, что Колю едва не парализовало.

– У нас в Каменные палаты хода нет, – огорчённо вздохнул Портсигаров. – Разве что вы нам поможете.

– Нет, нет, – замахал руками хозяин. – На меня в этом деле не рассчитывайте. И уж тем более не ссылайтесь, – и посмотрел при этом на кастрата.

– Гадом буду, – произнёс страшную клятву Фаринелли. – Век свободы не видать. – Проболтаешься – раздавим как клопа, – строго сказал Портсигаров. – Будешь всю оставшуюся жизнь дрыгать ногами в подтанцовке.

– Вы через Марианну попробуйте в Каменные палаты пробраться, – посоветовал Сосновский. – Господин переводчик вас с нею познакомит. Не смею вас больше задерживать, господа.

Фидоренко проводил гостей той же дорогой и без приключений выпихнул за ворота. За воротами едва не оплошал пёс Джульбарс, вздумавший было в очередной раз проявить свои певческие способности.

– Цыц, – прикрикнул на него Портсигаров. – Нашёл место. Оставлю без чёрной икры и на обед, и на ужин.

Джульбарс, на редкость понятливая и хитрая псина, предостережению внял и всего лишь облаял охрану.

– Видал солиста, – с гордостью указал на Джульбарса Коля, обращаясь Фаринелли. – Не тебе, голосуй, чета. А уж его гонорары тебе и не снились.

Огорчённого Фаринелли выкинули по дороге, а сами помчались к прокуратуре, где Джульбарсу предстояло исполнить коронный номер. Балабанов мучился сомнениями: прилично ли капитану милиций подкладывать свинью работникам прокуратуры. Сибиряк косился на Гонолупенко, но сержант Стингер хранил на лице полнейшую безмятежность. Видимо был стопроцентно уверен, что вой милицейского кобеля ни в коей мере не повредит родственной организации. Пораскинув умом, Балабанов пришёл к выводу, что Гонолупенко в своей безмятежности совершенно прав, а капитану пора бы уже выбросить из головы деревенские суеверия. Другое дело, что капитан никак не мог понять, почему Сосновский и Фидоренко ухватились за Джульбарса. Да ещё и выложили гигантские деньги за совершеннейшую ерунду. А по виду эти двое на простаков никак не тянули. Неужели нечисть почуяла нечисть? Но в этом случае служебную собаку Джульбарса следовало немедленно разжаловать в дворовые псы и с позором изгнать из органов за полное служебное несоответствие. Пока Балабанов мучительно размышлял, Джульбарс прилежно выл сначала у мэрии, потом у прокуратуры, собрав и там и там огромные толпы почитателей. А в последний момент подкатила пресса, которая тут же полезла за эксклюзивом.

Прессе, однако, обломилось, ибо шоумены вершили чёрный обряд в таинственном молчании. А разъяснения журналисты получали в толпе почитателей собаки-оборотня. От этих разъяснений у слышавшего их краем уха Балабанова волосы вставали дыбом.

После прокуратуры и мэрии обшаманили ещё ряд солидных учреждений и банков. Причём в последних случаях напуганные обитатели денежных домов сулили шоуменам крупные взятки, но Портсигаров, проявив недюжинную по нынешним временам принципиальность, остался неподкупным. Физическое же воздействие никто из обшаманенных против колдунов применить не решился. – Кажется всех обкамлали, – сказал Коля, с трудом, по случаю наступающей темноты, вглядываясь в список.

– А Каменные палаты? – спохватился Балабанов. – Каменные палаты за тобой, переводчик, – напомнил Портсигаров. – Сколько тебе надо времени, чтобы уговорить Марианну? Ночи хватит?

– Наверное, хватит, – пожал плечами капитан.

Отвязавшись, наконец, от разворотливых шоуменов, работники правоохранительных органов направились в родное Управление, с единственной целью – получить необходимые инструкции для продолжения оперативной работы. Без прямого указания начальства Балабанов категорически отказывался проводить диверсионную акцию в Кремле. Гонолупенко с ним согласился. Избаловавшийся за последние дни пёс Джульбарс был, похоже, иного мнения и готов был выть даже в родных стенах. Однако здесь у него этот номер не прошёл, и сержант Гонолупенко в два счёта сдал его на руки кинологу, для вправления свихнувшихся собачьих мозгов. – Балабанов, вам секретная депеша, – окликнул капитана майор Оловянный..

Сибиряк почувствовал облегчение и с радостью хватился за казенную бумагу.

Гонолупенко заглядывал ему через плечо и усердно сопел, разбирая печатные буквы на казенном бланке. Инструктор в первых строках официального послания выражал благодарность капитану Балабанову и сержанту Гонолупенко за проделанную работу. Далее сообщалось, что их активная деятельность уже принесла Отечеству громадную пользу, и Инструктор надеется, что операция и дальше будет развиваться столь же успешно. Далее капитану и сержанту было приказано под любым предлогом пробраться в Каменные палаты и внедриться в окружение Самого, не теряя при атом связи с шоу-бизнесом.

– Ну вот, – сказал Гонолупенко, прочтя бумагу до конца. – Я же говорил, товарищ капитан, что мы с тобой на правильном пути.

Балабанов благодарностью Инструктора был польщён, но всё-таки некоторые сомнения внеслужебного характера у него ещё остались. Стратегический замысел операции был ему пока неясен.

– Ну, брат, – возмутился Гонолупенко, – стратегический замысел, это не капитанского ума дело. Мы с тобой выполняем поставленную перед нами тактическую задачу, а уж во что это выльется на общем театре военных действий, об этом знают только высшие чины.

– Хотелось бы знать конечную цель операции.

Разговор происходил уже вне стен Управления а потому можно было позволить себе некоторое вольнодумство. Гонолупенко в ответ на Балабановские стенания, оглядевшись на всякий случай по сторонам, выдал собственные предположения, весьма капитана озадачившие: – Власть у нас, похоже, меняется.

– Переворот? – ахнул Балабанов. – Или революция? – Не революция и не переворот, – не очень уверено возразил Гонолупенко, – а относительно мирный переход власти от одного лица к другому. – А почему только относительно мирный? – насторожился Балабанов. – Потому что совсем уж мирно у нас власть не отдают, – вздохнул сержант. – Национальная традиция, ничего не поделаешь.

Пораскинув умом, Балабанов пришёл к выводу, что сержант, пожалуй, прав в своих предположениях. Заработавшегося с документами Папу решили убрать потихоньку и с почетом, не допустив при этом на освободившееся место людей того не достойных. Пока, правда, Балабанову не совсем понятно было, кто достоин занять место в Каменных палатах, а кто не очень. И если не Балабанов с Гонолупенко определяют достоинства того или иного претендента, то кто взял на себя такую смелость?

– Игра идёт сложная, – важно произнёс Гонолупенко. – С использованием заковыристых ходов.

Балабанов не хуже сержанта видел, что ходы заковыристые. А иной раз ему казалось, что борьба за власть происходит не в родном Отечестве, а в сумасшедшем доме или в заколдованном лесу, где разгулялась всякая нечисть.

– Нечисть из заколдованных лесов давно уже в города переселилась, – усмехнулся Гонолупенко. – Поближе к финансовым потокам. И в этих каменных дебрях водятся свои кикиморы, шишиги, бесы, черти с рожками и без, кощеи бессмертные, соловьи-разбойники и змеи горынычи, которые ещё похлеще тех, что шустрики в стародавние времена. – Ну и что мы со всей этой нечистью делать будем? – Пока перед тобой, добрый молодец, одна задача, – пояснил Гонолупенко. – Задача, в общем, для богатыря и витязя традиционная: освободить красавицу от злых кощеевых чар и вывести ей на верную дорогу.

– Это ты про Марианну, что ли? – По твоим словам, она не окончательно испорченное создание, а потому и отправлять её на костер мы пока не будем.

Марианна была не одна, за столом с чашками в руках сидели оба Хулио и в четыре глаза пялились на экран, где как раз в этот момент Васюкович в своём «И-го-го» пытал заезжую звезду Стингера, и пса Джульбарса на предмет политической зрелости. Хулио-Альберто и Хулио-Игнасио до того были увлечены зрелищём, что не сразу обнаружили присутствие Гонолупенко в реальной, а не только виртуальной сфере. Марианна налила гостям чаю и скромно потупила глаза. На щеках её играл румянец, и Балабанов записал это смущение на счёт неотразимости собственной персоны.

– Во даёт, Васюкович, – восхищённо захохотал дед Игнат. – Он ему, как вы относитесь к нашему дорогому мэру Устроеву, а тот ему радостно «гав-гав». А Стингер какой-то туповатый, твердит одно и то же – никс да никс.

Хулио-Альберто, первым заметивший Гонолупенко, закашлялся и ткнул расходившегося Игнасио локтем в бок. Дед Игнат, обнаружив в двух шагах от себя объект неосторожной критики, обомлел и едва не пролил чай себе на колени. Однако Марианна вовремя подстраховала растерявшегося старика, а потому явление Стингера в скромной московской квартире обошлось для критически настроенного народа без последствий.

– Я извиняюсь, – сказал растерянно Игнасио. – Не ожидал. Никого не было и вдруг нате вам.

– Это Марианночка колдонула, – соврал на чистом глазу Балабанов. – Материализовала виртуальный образ в реальный.

– Марианночка, конечно, много может, – искоса глянул на хозяйку старик. – Но Стингер, это слишком! Куда его теперь девать.

– А я у тебя переночую, – сказал Гонолупенко. – Оно конечно, милости просим, – заюлил Хулио-Игнасио. – Но что же ты, Марианночка колдуешь неосторожно. Можно сказать, звезда и такие неудобства испытывает. – Уймись, Игнат, – нахмурила брови Марианна. – Капитан пошутил. И пришли они как самые обычные люди – через двери.

– Ага, – с облегчением вздохнул старик. – Но ты, Марианночка, тоже иной раз злоупотребляешь своим даром. Вот и лейтенанта Коломбо приворожила.

– Несёшь всякое, – Марианна стрельнула глазами в Балабанова. – При чём здесь ворожба.

– Я это к тому, что ты у нас специалистка, – проболтался дед Игнат к неудовольствию Хозяйки. – Большая она, значит, дока в этой, как ее, Алик?… – В астрологии.

– Ты не смотри, Стингер, что мы тут люди простые, – обратился к Гонолупенко старик. – У Марианны такие особы бывают, такие особы… Что тебе, брат, и не снилось. Потому как без астрологии у нас даже Сам решения не принимает. А уж которые рангом поменьше, те, значит, Марианну на руках носят. Чин ей предлагали генеральский, но она скромно согласилась быть просто полковницёй.

– Да что ты меня нахваливаешь, – притворно возмутилась Марианна. – Словно залежалый товар с рук пытаешься сбыть.

– Товар первый сорт, – запротестовал дед Игнат. – А почему бы в таком случае не похвалить, если кавалер интересуется.

– Без тебя обойдёмся, – рассердилась Марианна. – Я ведь для твоей пользы стараюсь, девонька, – обиделся старик. – А то ведь люди могут подумать, что ты ведьма какая-нибудь. А Марианна у нас специалист с дипломом. В академиях разных состоит Белой Магии. А народишко-то вокруг неграмотный в этом деле. Какая же она ведьма, если у неё официальная бумага имеётся. Всё честь по чести, с печатями и подписью. На Марианне, можно сказать, вся наша политика держится. Если она звёзды по ранжиру не выстроит, то всем нам труба: либо конец света, либо пенсии вовек не дождёмся.

– За пенсии я не ответчица.

– Да я же тебя не обвиняю, спаси и сохрани. Я же понимаю, что если, скажем, Марс за Венеру зацепился, то эта, значит, к финансовому кризису, а если, скажем, Юпитер с Сатурном поссорятся, то это уже полный, понимаешь, дефолт с конфискацией сбережений. А людишки-то всё митингуют, митингуют, а того не могут понять, что от Самого ничего не зависит. Ему бедному только и остаётся с документами работать. Ну, разве что иной раз соберёт специалистов вроде Марианночки, они покумекают, поколдуют над звёздами, и нам от этого выходит послабление. Но тут такая закавыка, лейтенант Коломбо, специалистов с дипломами у нас раз, два и обчёлся, а звёзд на небе видимо-невидимо. Ну и лезет всякая бездипломная шантрапа, смущает Самого, ну а тот не разобравшись да по наущению неспециалистов как ткнёт, значит, указом, так пальцем в небо.

– Ах, оставь, дед Игнат, – замахала руками Марианна. – Господину Балабанову это не интересно.

– Нет, почему же. Очень интересно, как у нас большая политика делается. – А как же, – возликовал от поддержки гостя Хулио-Игнасио. – Политика это, брат, серьёзное дело. Это тебе не указы в Думе принимать. Заседают, понимаешь, спорят, ругаются, а примут закон – хоть стой, хоть падай. Без астрологии ныне, Коломбо, никак нельзя. А если Марианночка иной раз на метле полетает, то это же для пользы дела и исключительно для народного блага. И почему это одним на личных самолётах можно туда-сюда шастать, даже и за границу, а ей на метле, вишь, нельзя полетать. Народишко у нас необразованный, без всякого понимания сути вещей. – Не летаю я на метле, – возмутилась Марианна. – С чего ты взял, старый?!

– А я ничего такого и не сказал, сударушка ты наша. Я ведь это к тому только, что если ты вздумаешь полетать для блага, значит, народа, то я, как просвещённый элемент, буду это только приветствовать. – Фидоренко выступает, – прервал дискуссию на самом интересном месте Хулио-Альберто.

Дед Игнат тут же забыл и про астрологию и про полёты на метле, мигом переключившись на любимого народом оракула. И, надо сказать, Фидоренко доверие народа оправдал с лихвою. Оба Хулио только ахали, слушая его откровения. А уж в анализе вяло текущей ситуации Фидоренко сегодня превзошёл сам себя.

– Вот вам и псина, – вздыхал дед Игнат. – А я ведь, ядрёна вошь, сразу просёк, что с ней не чисто. Гавкала она как-то неискренне. Вот господин Стингер скажет своё «никс» и всё, а эта вражина – гав да гав. А теперь и вовсе из-под контроля вышла. Да и чему тут удивляться? Вот Марианна не даст соврать – магия, она ведь осторожного обращения требует. А Васюкович ведь не специалист. Ему бы в куклы играть, а он, вишь, куда замахнулся.

Оракул Фидоренко от обвинений вредной псины уже перешёл к разоблачению мэра Устроева и в два счёта доказал изумлённому электорату, что оборотень появился на столичных улицах не просто благодаря попустительству мэра, но и при его непосредственном участии. Далее пошли фото и видеодокументы, подтверждающие преступные связи коварного Устроева с шаманами дальних островов и сайентологами ближнего зарубежья. Особенно впечатляли кадры, где столичный мэр в облачении ассирийского шамана призывал нечистую силу на головы своих политических противников. А ассистировали ему в этом греховном деле Лебедянский и Киселидзе. Ну а что касается бывшего премьера Симакова, то всем известно, что поправлял он своё здоровье в местах подозрительных, и чего он там набрался, можно только догадываться.

По мнению господина Фидоренко, которое он отнюдь не собирался скрывать от озабоченного электората, чёрная псина-оборотень, уже сгубившая своим воем репутацию и карьеру генерального прокурора, это ещё цветочки, а ягодки начнутся тогда, когда скорбный здоровьем Папа попросится в отставку, оставив страну на растерзание нечистой силе, выпущенной устроевско-симаковским станом на улицы наших городов.

Фидоренко пророчествовал гиль и мор, голод и разруху, нашествие монголов и кавказских террористов. А спасение он видел только в светлой личности, которая вот-вот явится народу в образе бесстрашного витязя, сокрушающего всех врагов Отечества. Имя и фамилию бесстрашного витязя-спасителя Фидоренко обещал сообщить дополнительно. После чего тепло распрощался с народом, сильно озабоченным мрачным пророчеством и убойным видеорядом.

– Вот оно, значит, как, – расстроенно вздохнул Хулио-Игнасио. – Ну, как в воду мы с Альбертом глядели. Куда ни кинь, всюду у нас нечистая сила. Взять хотя бы

бывшего Марианниного постояльца: ведь помер уже, так ведь нет, неймётся человеку. Теперь наверняка в вампирах ходит, Пьёт, понимаешь, кровь из трудового народа.

– Да никакой он не вампир, – возмутилась хозяйка, – а видный общественный и государственный деятель. У меня он не квартировал, а просто использовал комнату как рабочий кабинет.

– И как вход в высшие сферы, который пролегает под столичными улицами и площадями, – подсказал с невинным видом Балабанов.

Марианна смутилась, но опровергать гостя не стала, а засуетилась с остывшим чаем. Балабанов ей в этом не препятствовал, надеясь, что главный и откровенный разговор ещё впереди.

– Врёт ваш Фидоренко, как сивый мерин, – неожиданно сказал Гонолупенко. – Никудышный он аналитик.

– То есть как это никудышный, – обиделся Хулио-Альберто. – Конечно, если человек Васюковичу интервью даёт и с оборотнями знается…

– Но-но, – остановил расходившегося Алика Балабанов. – Не обижай гостя. Господин Стингер прислан к нам с высокой миссией, дабы спасти Папу от ожидающих его больших неприятностей. Он ищет встречи с ближайшим окружением главного обитателя Каменных палат, дабы указать путь к спасению не только Самого с Семьей, но в некотором смысле и народа.

– Я же собственными глазами видел по телевизору, как он пел и танцевал, – не поверил Хулио-Альберто.

– Конспирация, – пояснил Балабанов, не столько упрямому Хулио, сколько внимательно слушающей Марианне.

– Главный шаман Каймановых островов, – продолжил Балабановскую мысль Гонолупенко, – путём наблюдения за астральным миром, пришёл к выводу, что Папе грозят крупные неприятности, и решил поддержать лично симпатичного ему человека.

– К сожалению, – вздохнул Балабанов, – тёмные силы нас злобно гнетут и не пускают пред светлы очи. А что касается чёрного кобеля, которого несправедливо охаял Фидоренко, то он вовсе не напускает порчу, а как раз наоборот: определяет те места, где завелась гниль.

– Нам бы господина Налимова повидать, – с намёком посмотрел на Марианну Гонолупенко. – И передать через него послание каймановского шамана.

Марианна задумчиво ковыряла ложечкой вишнёвое варенье, а на лице её было написано сомнение. Хулио-Игнасио, заметив смущение хозяйки, тут же поспешил ей на помощь.

– А может вы аферисты или террористы, – сказал он с надрывом. – Как же вас перед светы очи допускать?

– Ты соображай, что городишь, – возмутился Балабанов. – Марианна меня уже со всех сторон рассмотрела и, посоветовавшись со звёздами, допустила в свой астральный мир.

– Нет, если Марианночка допустила, тогда конечно, – быстро пошёл на попятный Хулио-Игнасио.

Если слова Балабанова и произвели сильное впечатление на деда Игната, то Марианне, судя по сморщенному носу, они не показались убедительными. Допустить-то она допустила, но вот только можно ли считать тот мир астральным, капитан не знал. Балабанов вообще был малосведущим человеком в магии и астрологии. – Хорошо. Я позвоню Налимову и попрошу его встретиться с вами, – Марианна поднялась и прошла в соседнюю комнату.

– Телефон там у неё, – пояснил знающий Хулио-Игнасио. – Прямая связь с Каменными палатами. Случается, Сам ей звонит, когда у него возникают проблемы в международных делах.

Отсутствовала Марианна минут десять, после чего вернулась вполне удовлетворённая переговорами. – Налимов подойдёт через полчаса, – сказала она усаживаясь на своё место. – Разговор будет конфиденциальным.

– Чего? – не понял Хулио-Игнасио. – Секретным, – пояснил ему Хулио-Альберто. – Ну конечно, – обиделся дед Игнат. – Как выборы, так народ, а как спасение Отечества, так у них сразу секреты. А какие могут быть секреты от народа, я вас спрашиваю`?

– Никаких, – охотно подтвердил Гонолупенко. – Кроме конфиденциальных. – Ага, – успокоился Хулио-Игнасио. – Тогда конечно. Так я тебя жду, Стингер. Мои двери аккурат напротив Марианниных.

Оба Хулио покинули помещение, а Балабанов от нечего делать уставился в телевизор и прямо-таки вздрогнул от возмущения. Тот же самый любитель пива, набравшись с друзьями, нацелился уже на какую-то Марию, которая была к тому же Еленой. Зачем ей второе имя, капитан так и не понял, но не исключено, что она была агентом иностранной державы. Но в этом случае мужику с пивом вобла точно не понадобится, ему и без того солоно придётся. И Балабанов считал, что поделом. Наплодил, понимаешь, целый ворох Хуанито, алиментов не платит и пьянствует беспробудно. За то время, пока капитан смотрел телевизор, небритый Хулио успел трижды встретиться с друзьями. Ну и куда же чаще, спрашивается!

Появившийся из шкафа Налимов не произвёл на Балабанова приятного впечатления. Был он невелик ростом, относительно молод, прыщеват и, если судить по маленьким масляным глазкам, плутоват. Такого, пожалуй, на мякине не проведёшь. Как показалось Балабанову, Налимов о Стингере был наслышан. Также, впрочем, как и о каймановском шамане. Во всяком случае, изложенная Гонолупенко просьба его не удивила. Капитану даже пришло на ум, что Налимов действует рука об руку с Сосновским и лично заинтересован в том, чтобы свести Стингера с Папой.

Тем не менее, Налимов, между двумя глотками предложенного Марианной чая, выразил сомнение по поводу пса, Джульбарса:

– Уж больно слава о нём идёт нехорошая. Папа после просмотра программы Фидоренко был весьма озабочен. Хотя с другой стороны, напрягавший нас в последнее время генеральный прокурор был отстранён от должности Советом Федерации как раз после собачьего воя. А вот с мэром Устроевым проблемы.

– Так ведь, если верить Фидоренко, мэр с ассирийскими шаманами якшается, – оправдался Балабанов. – Такой астрал себе нарастил, что его пушкой не пришибешь, не то что собачьим воем. Может Джульбарсу на Совет Федерации повыть или на Думу?

– С этим спешить пока не будем. А что каймановский шаман велел передать Папе? – Ноу, – сказал Гонолупенко. – Только лично в руки, вери велл.

– От головы к голове, – перевёл Балабанов. – Астральный портрет спасителя Отечества, витязя по имени Владимир Красно Солнышко. – Йес, – подтвердил Гонолупенко. – Хэппи энд для Семьи и Самого. – Хэппи – это хорошо, – вздохнул Налимов. – А энд – не очень.

– Как хэппи не тянись, – возразил Гонолупенко, – а энд всё равно будет. – Тут ведь важно, чтобы энд не оказался совсем уж каюк, – добавил Балабанов. – А Сосновский в курсе астрального образа?

– Он лично одобрил сценарий пришествия спасителя из летающей тарелки. – Значит, всё-таки не питерский, а юпитерский?

– Питерский – мелковато будет для спасителя Отечества, – высказал своё мнение Балабанов.

– Смущает генералитет. Сосновский ничего по этому поводу не говорил? – Сосновский считает, что всё это выдумки «Комсомольского агитатора», который слышал звон да не знает где он.

– Сам может заартачиться, привык, понимаешь, работать с документами. – Вот и надо ему объяснить, что против астрологии не попрёшь, – стоял на своём Балабанов. – Пусть встретится с зарубежным специалистом Стингером.

Налимов задумался. На прыщавом лице его отразились все муки душевной борьбы. С одной стороны не хотелось уходить с насиженного подле Папы места, с другой, всё более очевидным становилось, что побьют. И это в лучшем случае. О худшем Налимову думать не хотелось, но думалось.

– Встречу я вам организую, – сказал он, наконец. – Завтра в десять вечера. – Пароль?

– Привет из Сибири, отзыв – милости прошу к нашему шалашу.

На том и расстались с видным политиком и членом Семьи. Гонолупенко отчалил к Хулио-Игнасио, скоротать ночь в разговоре с умным собеседником. Балабанов же с Марианной приступили к обычному своему занятию – поискам Хуанито. Однако в перерывах вели и политические разговоры.

– Я сразу же поняла, что ты посланец астральных сил, хранящих наше Отечество, – сказала Марианна. – А во время медитации я ясно услышала голос – «это он». – Кто «он»? – не сразу врубился сомлевший после активных поисков Балабанов. – Витязь на белом коне из дружины Владимира Красно Солнышко, присланного астралом.

Белого коня у Балабанова сроду не было. Был, правда, старенький мотоцикл с люлькой канареечного цвета, который из-за отсутствия запчастей и горючки пришлось загнать в сарай, но спорить с провидицей он не стал – витязь так витязь, конь так конь. И почему бы Балабанову не быть витязем, если какой-то там Сосновский нагло пробрался в Кощеи Бессмертные. Марианна, конечно, баба заполошная и с придурью, но, похоже, они здесь в столице все такие. С другой стороны в хозяйственности ей не откажешь и готовит она – пальчики оближешь. А найденного Хуанито вполне можно перекрестить в Ивана. – Нет, – возразила Марианна, – назовём его Владимиром. – А если будет девочка?

– Астрал мне подсказывает, что будет мальчик.

Возражать астралу Балабанов не стал: как говорится, будущее покажет, да и выбор у звезд, в сущности, невелик – либо мальчик, либо девочка. С тем капитан и уснул умиротворённый, приткнувшись к горячему боку специалистки с дипломом.

Утро обрушилось на Балабанова горячей волной грандиозного скандала, затеянного Примадонной. Сия особа перехватила белый «Мерседес» озабоченной государственными проблемами четвёрки прямо на дороге, вперила руки в боки и понесла по кочкам в таких выражениях, что смутились даже видавшие виды гаишники, не в добрый для себя час сунувшиеся было к даме с претензиями по поводу парковки.

Портсигарова, однако, смутить было трудно, а уж запугать тем более: – Я тебя предупреждал, кто в твоём доме правит бал. Пёсик этот нечистый дух только зафиксировал.

Примадонну слова Портсигарова не убедили, и на голову шоуменов обрушился новый вал из отборных ругательств и обвинений в связях с нечистой силой. Под посланцем ада подразумевался кобель Джульбарс, известный уже всей Москве как предвестник катаклизмов и прочих несчастий.

– Ты зачем этого кобеля в мой дом притащил, – надрывалась Примадонна. – Я тебе, гад ползучий, пасть порву.

– Это не я его к тебе привёл, это Джульбарс сам нашёл дорогу к украденному амулету. Спрашивай с Химкина и кастрата, это они устроили бедлам.

То ли доводы Портсигарова подействовали на Примадонну успокаивающе, то ли ей надоело выплёскивать бесплатно запас эмоций, но она неожиданно успокоилась и даже подсела в «Мерседес» рядом с гостеприимно оскалившимся Джульбарсом

– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, – Портсигаров щелкнул зажигалкой перед носам расстроенной Примадонны. – Другой бы на моём месте давно бы уже взял на роль главной ведьмы дельфинову русалку и дело к стороне.

– Это ты про свою «Вальпургиеву ночь»? – затянулась сигаретным дымом Примадонна – Деньги уже выделены, осталось их только потратить, – поделился радостью Коля. – Деньги здесь не главное, – пренебрежительно махнул рукой Портсигаров. – Власть меняется.

– Как меняется?! – ахнула Примадонна. – А мне Кучерявый сказал, что Инструктора близко не подпустят к Каменным палатам.

– Ну что такое в нынешнем раскладе Кучерявый, – скривился Портсигаров. – На нашей стороне астральные силы и весь синклит московских ведьм и магов, которые уже предсказали смену власти и явление державного спасителя. А как ты знаешь, наши ведьмы и маги не те люди, которые полагаются только на звёзды.

– А Устроевско-Симаковский стан? – не сдавалась Примадонна. – А Лебедянский? – По данным каймановского шамана, полученных из надёжных юпитерианский источников, – поведал Примадонне поднаторевший за ночь в магическо-астрологических прогнозах Балабанов, – Лебедянского за строптивость ждёт отсидка, пусть и краткосрочная, в Бутырской тюрьме. А мэру Устроеву наш добропорядочный электорат никогда не простит связи с ассирийскими шаманами.

– Поняла, – хмыкнул Портсигаров. – Мой тебе совет: уйми гордыню и перестраивайся в соответствии с велениями времени, а то останешься у разбитого корыта.

– Я подумаю, – сказала Примадонна, выбрасывая недокуренную сигарету в открытое окно.

– Сбор голосуев на прежнем месте. Кто не успел, тот опоздал.

В знакомом Балабанову помещении было, пожалуй, даже многолюднее, чем в первый раз. Да и народишко был взбудоражен не на шутку. Пообтёршийся среди шоуменов сибиряк вошел в круг творческой и политической элиты без трепета в душе.

В сгрудившейся у заветных дверей толпе мелькали знакомые лица. Были здесь Запейкин и Боря, был кастрат Фаринелли, был господин, облитый соусом. Мелькнул Тамерланыч, которого Балабанов никак не ожидал здесь встретить. Насторожила капитана и ещё одна знакомая фигура, которую он видел со спины, поскольку лицо своё этот человек тщательно прятал. Тем не менее, Балабанову показалось, что перед ним агент медийных спецслужб, который уже дважды обвёл его вокруг пальца. – Цыганков готовит нам какую-то пакость, – поделился капитан своими подозрениями с Колей.

– Не осмелится, – самоуверенно хмыкнул тот. – Мы теперь на коне.

Портсигаров тем временем открыл вожделённые двери, но хлынувшая было за ним толпа творческой и политической элиты застыла в печальном недоумении. На столе кроме минеральной воды ничего не было. Зато перед столом стояли три витязя: витязь от сил чрезвычайных, витязь от сил внутренних и просто витязь от избытка сил собственных.

– Да что же это такое, – истерично взвизгнул Запейкин. – Они над нами издеваются. – Это безобразие, – поддержал заслуженного педераста человек облитый соусом. – Нельзя так обращаться с элитой.

Витязи хладнокровно выдержали обрушившийся на них шквал возмущения, после чего представитель сил чрезвычайных примирительно заметил:

– Вы же интеллигентные люди. Сначала платформа, а потом водка. – Какая ещё платформа? – возмущённо дёрнулся человек в чёрной шляпе, с усами заслуженного мушкетёра на пенсии. – Нас зачем здесь собрали?

– Только труд на благо идеи и патрона делает голосуя человеком, – поспешил на помощь витязям-учредителям Портсигаров. – Это должны уяснить все.

– Мы уже уяснили, – осторожно заметил кастрат Фаринелли. – Хотелось бы ещё уяснить, чем заряжен этот патрон.

– Ху из мистер Инструктор? – раздалось из задних рядов. – Да при чём тут «ху», – возмутился Боря. – Кормить-то будут? – А водка, господа? – заволновались справа от Балабанова. – Неужто без водки? Что же это за партия такая?

– Водка будет, – твёрдо пообещал витязь от сил чрезвычайных, – но только патриотам-державникам. – А как же демократия? – нервно дёрнулся желчный человек в первых рядах. – Раз будет водка с икрой, значит будет и демократия, – пояснил желчному Коля. – А когда на столе кумач и минёралка, это тоталитаризм.

– Так ведь ни икры, ни водки, – взволнованно загудела элита.

Не выдержав давления творческих личностей, витязь от сил чрезвычайных обречённо махнул рукой. И сразу же на пустой стол как из рога изобилия посыпались столь дорогие сердцу элиты напитки и яства. Роль рога изобилия исполняли расторопные молодые люди, но никто витязей-учредителей за подтасовку не осудил. В конце концов, каждый у нас делает сказку былью в меру своих способностей. Тут ведь важен результат.

Нельзя сказать, что собравшиеся на политический митинг творческие личности только пили и ели. Время от времени раздавались прочувственные реплики и политически грамотные тосты. Вроде: «Пока мы едины, мы непобедимы» или «Даёшь порядок».

– Даёшь партию, – крикнул мушкетёр-пенсионер. – Какой же это вождь без дружины проверенных в деле соратников.

– Есть такая партия, – твёрдо сказал витязь от сил чрезвычайных. – Как есть? – ахнули от столов. – А как же мы? Что же это делается, господа, – мы же элита как-никак?! Неужто без нас теперь банкеты будут проводить?

Тусовка заволновалась, послышались протестующие выкрики, вроде «Без нас не будет единства» и «Народ не поймёт варваров, кинувших творческую интеллигенцию»

– Тихо, – рявкнул Портсигаров. – Всех накормим. Но порядок должен быть. На следующий банкет пропускать будем только по партийным билетам.

– А взносы? – насторожился мушкетёр. – Взносы брать не будем, – твёрдо пообещал витязь от сил внутренних. – Деньги на партийное строительство внесут олигархи.

– А если не внесут?

– Отберём заводы, пароходы и прочую мелочь, – пообещал витязь от сил чрезвычайных. – Не дадим кормиться от бюджета.

– Круто, – ахнули от столов. – Это же авторитаризм какой-то, хороших людей от бюджета отлучать.

– Достойных допустим, – дрогнул сердцем витязь от сил чрезвычайных. – Из тех, кто докажет преданность идее.

– А какая у вас идея? – полюбопытствовал Фаринелли. – Медвежья, – спокойно пояснил витязь от избытка сил собственных. – Кто медведей любит, тот с нами, а кто к медведям равнодушен, тот оппортунист. – Простенько, но со вкусом, – одобрил Запейкин. – Будут ли преследоваться сексуальные меньшинства?

– Будут, – твёрдо пообещал витязь от сил внутренних, – но только в том случае, если медвежья идея окажется им не по плечу.

– А как же демократия? – стоял на своём желчный, запивая очередной кусок водкой.

– На фига козе баян, а медведю демократия, – хмыкнул Коля. – Партия власти, вот что нам нужно.

– Медведь – животное специфическое, – вынырнул из-за чужих спин Юрий Тамерланович Голышенко. – Его кормят только летом, а зимой он лапу сосёт.

Слова Тамерланыча произвели на публику прямо-таки ошеломляющее впечатление. Творческие личности так и застыли с куском у рта. Многим тут же пришло на ум, что медвежья идея в некотором роде двойственна. Есть в ней диалектические противоречия, почти как в марксизме. Правда, в марксизме противоречия классовые, а здесь сезонные.

– Это провокатор, – сказал витязь от сил внутренних, указывая перстом на Тамерланыча. – Гоните его от стола.

Однако оппозиционер не стал дожидаться, когда против него применят физическое воздействие, и ретировался с поразительной быстротой.

– Не надо путать нас с дикими животными, – сказал витязь от сил чрезвычайных в ответ на провокацию либерала. – Мы медведи цивилизованные, а прирученных медведей кормят круглогодично.

Тусовка, расстроенная Голышенко, успокоилась, однако, только тогда, когда внесли новую партию водки. Балабанов хотел было хлопнуть ещё одну рюмашку за единство цивилизованных медведей, но его остановил шёпот Гонолупенко: – Джульбарс пропал.

– Как пропал? – ахнул капитан. – Да быть того не может!

Пропажа чёрного пса не на шутку встревожила не только Балабанова, но и Портсигарова с Колей. После того, как организованные тут же поиски Джульбарса не дали результата, шоумены пришли к однозначному выводу – ценного пса похитили политические противники.

– Тамерланыч, – догадался Коля. – Недаром он у стола крутился.

Балабанов припомнил медийного агента, которого он вроде бы опознал, хотя и со спины, но по безалаберности и легкомыслию упустил. А у медийца между тем наверняка была Джульбарсова цепочка. Вот на эту цепочку несчастного дисциплинированного пса и подловили.

– Теперь они нашего кобелька так запрячут, что и следов не найдем, – сокрушался Коля.

– Иес, – мрачно изрёк Гонолупенко. – Капут гастролям в Каменных палатах. – Не доглядели, – едва не пустил слезу Коля. – А ведь как выл – куда там собаке Баскервилей. Ну, Тамерланыч, ну гад, ведь без гроша в кармане оставил. – Тебя одного, что ли, – горько усмехнулся Портсигаров. – Специализация у него такая – монетарист.

Балабанов мучительно искал выход из создавшейся ситуации, и после выпитой от огорчения рюмки его вдруг осенило:

– Я знаю, где у них лежбище. Наверняка они и Джульбарса там прячут. Здоровенное такое здание.

«Мерседес» рванул с места испуганной собачонкой и в два счёта домчал озабоченных государственными проблемами людей до мрачного сооружения. Оплот экономической мысли был забит народом под завязку. Да и у входа царило оживление. Ухоженные господа в шикарных костюмах бодренько выскакивали из забугорных лимузинов и неспешно поднимались по парадному крыльцу в сопровождении бдительной охраны. Разговоры, как успел уловить поднаторевший с помощью Гонолупенко в иностранных языках Балабанов, велись исключительно по-английски. Стингер попытался было сунуться в солидное здание в качестве зарубежного гостя, но каймановсний язык в цитадели англоманов был не в почёте, и внука шамана вместе с переводчиком вышвырнули со скандалом за порог.

– Живут же сволочи, – выдохнул с ненавистью Балабанов. – Экономисты. Трём свиньям корма разделить не могут, а туда же. – Свой интерес они грамотно просчитывают, – не согласился с капитаном Гонолупенко.

– Свой интерес каждый дурак просчитать сможет. Для этого незачем институт открывать.

Портсигаров грязно ругался, глядя на оплот монетаризма. Коля плевался в сторону забугорных лимузинов, что едва не вызвало дипломатический скандал с далеко идущими последствиями, ибо оплёванный автомобиль оказался американским. Какой-то зачуханный атташе-кейс принял абсолютно невинный плевок российского интеллигента за оскорбление звёздно-полосатого флага.

Подоспевший на помощь шоуменам Балабанов в два счета осадил сноба с кейсом: – Куда прёшь, зараза, разуй глаза, перед тобой посол великой Каймановской державы. – Ху из Кайманы? – не понял атташе.

– Вот ведь шовинист великодержавный, – возмутился Портсигаров. – И куда только ООН смотрит. Как звёздно-полосатый, так уже можно оскорблять посла дружественной нам державы.

– Янки гоу хоу, – сказал Гонолупенко. – Но пасаран. – Вот, – возликовал Коля. – Долой глобализацию и американизацию.

– Короче, вали отсюда, империалист, – ласково посоветовал атташе-кейсу Балабанов. – Каймановский посол человек нервный, запросто может тебе рыло начистить, а у

тебя под рукой ни «Томагавка», ни «Аппачи».

Атташе-кейс оценил неравенство сил и ретировался по направлению к зданию, где, видимо, /ох уж эти янки!/ настучал охране на дружески пошутивших с ним людей. Здоровенные амбалы, числом превосходящие шоуменов вдвое, упругим и решительным шагом спустились с крыльца и направились к белому «Мерседесу». – Отступление перед численно превосходящим противником нельзя расценивать как бегство, – заметил Коля, садясь в лимузин. – Иес, – подтвердил Гонолупенко, устраиваясь рядом. – Пора и нам гоу хоу.

Злобствующие перекормленные молодчики погрозили противникам глобализации пудовыми кулаками, что в белом «Мерседесе» расценили, как хамство, но в силу интеллигентского воспитания оставили неприличные жесты без последствий. – Что они здесь стерегут с таким рвением, экономические программы, что ли? – удивился Коля. – Так кому они нужны, кроме нашего недоразвитого правительства. – Боятся, что побьют, – предположил Балабанов. – Народ осерчает и…

– Пока наш народ осерчает, этого института здесь ужё не будет, как и нашей экономики, впрочем, – хмыкнул Коля.

– Надо спасать державу, – подвёл итог дискуссии Портсигаров.

– Как ты её спасать собираешься? – вздохнул Коля. – Мобилизуешь революционных матросов на штурм оплота монетаризма?

– Мы пойдём другим путём. – Это, какие же другие пути ты знаешь? – Я знаю другие пути, – возвестил Балабанов. – Подземные. – В дерьмо не полезу, – заартачился Коля. – Я, конечно, люблю державу, но не до такой же степени безобразия.

– По ковровой дорожке проведу, – гордо заверил Балабанов. – Ни ног не замараешь, ни рук.

После недолгого спора Портсигарова с Колей решено было рискнуть и наведаться в логово врага через чёрный ход. Марианны дома не было, так что никто спасителям Отечества препятствий не чинил. Увидев хитрый шкаф, Портсигаров только языком прицокнул от изумления. Коля на всякий случай обстучал стенки шкафа, но никакого подвоха не обнаружил.

– Самый обычный лифт, – заверил его Балабанов. – Работает, как часы. – Знаю я, как у нас часы работают, – вздохнул Коля. – Застрянем где-нибудь на полпути и будем до пенсии лифтёра ждать.

Спуск, однако, прошёл без сучка и задоринки, а ковровая дорожка и вовсе произвела на Колю хорошее впечатление. Балабанов, уже имевший опыт блуждания по подземному лабиринту, вывел своих спутников точно к цели. К сожалению, то ли по случаю не слишком позднего времени, то ли в силу иных, пока неясных причин, но здание, где окопались светочи экономической мысли, было заполнено народом. На внедрившихся через черный ход шоуменов никто не обратил внимания. Во всяком случае, во время прохода по коридору их не окликнули и не остановили. – Берём в заложники Голышенко и обмениваем его на Джульбарса, – набросал план действий Портсигаров.

– Ой, не согласятся, – засомневался Коля. – Кому он нужен, этот Тамерланыч. – Как-никак видный деятель либерального движения, – не очень уверенно заступился за Голышенко Портсигаров. – Будем надеяться, что собаку на него выменять всё же удастся.

Кабинет Тамерланыча взяли штурмом, отодвинув в сторону секретаршу. Пока Балабанов отключал связь, Гонолупенко с Портсигаровым уже крутили руки хозяину кабинета.

– Попался, вражина, – зловеще прошипел Коля. – Под трибунал пойдёшь.

– Под какой ещё трибунал? – возмутился Голышенко, посвёркивая маленькими глазками на непрошенных посетителей.

– Революционный вестимо, – пояснил Портсигаров. – Матросы уже взяли телеграф, спец. войска штурмуют Белый дом.

– Переворот! – ахнул Тамерланыч. – Вы за это ответите! – Это перед кем же я буду отвечать, если народ на моей стороне? – Перед цивилизованным человечеством, – истерично взвизгнул Голышенко. – Во видал, – показал ему кулак Балабанов, для пущей убедительности поднося его к самому носу агента цивилизантов. – Аргумент революции и её правовая база. – Пособники тоталитаризма, – зло процедил либерал.

– Я комиссар Временного правительства, – сделал громкое заявление Портсигаров. – Мы пособники авторитаризма и попрошу нас с тоталитаристами не путать. – Ваши требования? – обрел, наконец, необходимее равновесиё Тамерланыч. – Назови имена заговорщиков, – вошёл в роль следователя Портсигаров.

– Не было заговора. Была политическая борьба. – Ты мне зубы не заговаривай, – возмутился Портсигаров. – А атташе-кейс из американского посольства? Родиной торгуешь, паразит.

– Попрошу не оскорблять. – Оскорблять не будем, – пообещал Коля. – Будем бить. Ты наши методы знаешь, Юрий

Тамерланович: с врагами революции, как с врагами революции. Короче: списки заговорщиков на стол. Пса Джульбарса на ковёр. И смотри у меня, без фокусов. Иначе в силу революционной необходимости шлёпнем тебя и без трибуналов.

К некоторому удивлению Балабанова, Тамерланыч в переворот поверил. И от этой своей глупой доверчивости даже покрылся холодным потом. Нельзя сказать, что он совсем растекся по столу, но обмяк, это точно.

– А ведь мы догадывались, – глухо сказал он. – И вот, опоздали.

– Догадывались, – зловеще захохотал Коля. – Да вас Аристарх открытым текстом предупреждал о заговоре генералов. А Химкин все уши прожужжал о юпитерианском нашествии.

– Как о нашествии? – ахнул Голышенко. – Речь ведь шла о питерских?! – Питерские на тарелках не летают, – пояснил неучу Балабанов. – Два часа назад юпитерианский десант высадился на Красной площади и на берегах Потомака. Карта твоих хозяев бита, Голышенко.

– Какой кошмар, – схватился за голову Тамерланыч. – А мы ведь Химкина за идиота держали.

– Фидоренко, по-твоему, тоже идиот? – возмутился Портсигаров. – А он ведь говорил – ждём Инструктора. Сосновский давно уже на сторону юпитерских переметнулся. Налимов икру мечет у летающих тарелок. И только ты, Тамерланыч, вздумал разыгрывать из себя идиота-героя. Как хочешь, но я тебя не узнаю. Твой опыт, научные заслуги вполне могут быть востребованы не только нижегородскими, но и юпитерскими.

– Это что, предложение о сотрудничестве? – В будущем, при правильном поведении, я не исключаю и этого, – кивнул головой Портсигаров. – Ну а пока что я предлагаю тебе жизнь в обмен на информацию и пса Джульбарса.

– А при чём здесь собака? – Собака – это наше знамя, – пояснил Коля. – Символ авторитарной революции. Потом мы её переделаем в медведя.

– Как переделаете? – Откормим с помощью Инструктора. Всё-таки собака, как символ державности, смотрится не очень. Пойдут намёки на полицейскую сущность режима. А медведь совсем другое дело.

– Ладно, – процедил сквозь зубы Голышенко. – Пишите расписку.

Портсигаров просить себя не заставил, и пока Тамерланыч с помощью Гонолупенко и Балабанова потрошил свой сейф, шоумен набросал на бумажке текст мандата, где гарантировал опальному либералу не только жизнь, но и сохранение имущества. Печать для мандата он одолжил у того же Голышенко, заявив при этом, что всё имущество экономического института переходит в собственность народа. После чего «комиссар временного правительства» размашисто расписался на документе.

Мандат Тамерланычу, однако, отдали только после того, как он связался с подручными и велел привести в кабинет Джульбарса на украденной Химкиным у Стингера цепи.

Собаку привёл рассеянный охранник, которого Балабанов с Гонолупенко, продемонстрировав профессиональную сноровку, скрутили ещё в дверях, не дав ему рта раскрыть. Перепуганная секретарша хлопала испуганно глазами, Тамерланыч тяжело сопел,

Джульбарс прямо-таки взвыл от радости, увидев знакомые лица. Гавкать он не мог по причине надетого на пасть намордника. – Вот оно, ваше понимание свободы, – указал на пса Коля. – Но на всех у твоих потомакских хозяев, намордников не хватит.

– Йес, – сказал Гонолупенко. – Пора гоу хоу отсюдова.

Прихватив пса Джульбарса и забыв секретные документы, отважная четвёрка поспешно ретировалась из кабинета отечественного столпа либерализма. Тамерланыч не нашёл ничего лучше, как прошипеть вслед гостям гадкое слово «ренегаты». Гости, опьянённые успехом, на слова хозяина не обиделись, для перебранки задерживаться не стали, а торжественно протестовали по коридору.

Попадавшаяся навстречу почтенная публика вела себя пристойно, а с Джульбарсом, освобождённым от намордника, даже почтительно. Травмированный пленением кобель почтительности либералов не верил и рыкал в их сторону со всей злостью ущемлённого милицейского самолюбия. До укусов дело, правда, не дошло. Балабанов, гуманист и по природе и по роду профессии, удержал Джульбарса от кровавой расправы над коварными либералами.

– Закон есть закон, – сказал он сочувственно кобелю. – Отольются ещё им наши слёзы.

Видимо, Тамерланыч слегка очухался от пережитого потрясения, а возможно охранник объяснил струхнувшему начальнику, что грозовыми событиями в городе и не пахнет, а равнодушные к революции матросы по-прежнему несут свою службу на кораблях. И вообще: «Аврора» в Москва-реку пока что не заходила. За спиной поспешавших шоуменов раздался вой сирены. И откуда-то из глубины здания послышался вопль Тамерланыча «держите грабителей», вызвавший жуткую нервозность в набитом людьми здании. Портсигаров внёс свою лепту в набирающую силу истерию. С криками «караул» и «пожар» он бросился к гидранту и открыл воду. Мощная струя сшибла какого-то рассеянно-элегантного господина, к счастью иностранца, который завопил на чистейшем английском нечто грубое и возможно даже непечатное. К сожалению, переводчика с английского под рукой у шоуменов не оказалось, и они гурьбой бросились вниз по лестнице. А сверху им вслед неслись вопли уже не только по-английски, но и по-нижегородски:

– Держите грабителей!

По нижегородски кричали Киндер с Кучерявым, бесновавшиеся где-то вверху под струями бившей из гидранта воды.

– Прямо гибель `"Титаника", – сказал, обернувшись, Коля. – Жаль, видеокамеру не захватили.

– Время, – одёрнул шоуменов Балабанов. – Налимов уже заждался на боевом посту.

Балабанов как в воду глядел. Налимов действительно дрых у решётки, преграждавшей путь из подземного лабиринта в Каменные палаты. Вот ведь кадры подобрались вокруг Папы, ну никакой ответственности перед старушкой Историей. Балабанов, как человек дисциплинированный, подошёл к решётке и негромко произнёс оговоренный пароль:

– Привет из Сибири.

На Налимова эти невинные, в общем-то, слова произвели прямо-таки ошеломляющее впечатление. Глаза его не только открылись, но буквально едва не вылезли из орбит. Руки мелко затряслись и взлетели к потолку.

– Всех сдам, начальник, – завизжал он вместо оговоренного отзыва. – Всё возмещу государству. Век воли не видать.

– Тихо, – рявкнул на него Балабанов. – Сними замок.

Налимов подчинился как сомнамбула. Своего недавнего собеседника он признал только через пять минут, да и то с помощью Портсигарова, слегка пощекотавшего ему рёбра и прошептавшего на ухо:

– Тебе привет от Сосновского.

Налимов, наконец, окончательно проснулся и вздохнул с облегчением: – Господи, как вы меня напугали.

– То-то, я смотрю, вцепился в решётку, едва оторвали, – хмыкнул Коля. – С такими нервами, брат, тебе место в психушке, а не в Каменных палатах.

– Да уж скорее бы всё закончилось, – дёрнулся Налимов. – Которую ночь во сне наручники вижу. Пропади она пропадом такая работа.

– А Сам-то как? – осторожно спросил Балабанов. – Папе-то что, – вздохнул Налимов. – Он ведь жизни не знает. Сидит себе, перебирает бумажки и воображает, что кругом тишь да гладь да божья благодать. А тут хоть топись. Волокушин сказал, что если дело так и дальше пойдёт, то не миновать нам революции и лесоповала. А Сосновский его поддержал. Вот тут меня и заколотило. Шутка сказать – живого царя от власти отстранить. Я как нашу историю прочитал, так всё во мне оборвалось: царевича Дмитрия зарезали, Петра Третьегo канделябрами забили, Павла Первого задушили шарфом. Вот как власть-то в России меняется. А эти в одну дуду – надо искать преемника, иначе всем хана. Верите, месяц у Марианны в задней комнате отсиживался, дверного скрипа боялся. Но ведь всё равно нашли, даже когда мёртвым прикинулся. За шиворот ухватили и опять швырнули в политику. – Всё о кей, – похлопал Коля по плечу нервного Налимова. – Король умер, да здравствует король. – Как умер? – ахнул Налимов. – А мне Сосновский сказал, что всё обойдётся без крови.

– И правильно сказал, – утешил Налимова Портсигаров. – Мы же не мясники и не гвардии преображенцы.

– Самого подготовили к визиту шаманова посланца? – строго спросил Балабанов, которому надоели причитания интеллигентного сотрудника администрации. – Марианна полдня Папе про звёзды рассказывала и настоятельно рекомендовала послушать заезжего ясновидца.

– Добро, – сухо сказал Балабанов. – Иди, проверь, всё ли чисто. А мы за тобой следом. – Только я попрошу без крови, ради Бога. У меня же потом кровавые мальчики в глазах будут всю оставшуюся жизнь. – Идите, Налимов, – рявкнул Балабанов. – Что вы дёргаетесь как институтка перед брачной ночью.

На Налимова командирский окрик подействовал незамедлительно – приказ он отправился выполнять чуть ли не бегом. Капитан посмотрел ему вслед и покачал головой:

– Шизофреник ещё почище Химкина.

Гонолупенко, лишнего слова не говоря, стал отстёгивать цепь с ошейника Джульбарса. Милицейский пес вел себя дисциплинированно, зато заегозил, заволновался шоумен Коля, который в этой невинной процедуре углядел невесть что.

– Я не смогу, не смогу, – замахал он руками. – Ну ладно бы – гвардейскими шарфами, а то – собачьей цепью, нас же потомки проклянут. Сволочь, Сосновский! Мы так не договаривались, мужики.

– Смирно, – рявкнул на него Гонолупенко на чистейшем русском языке. – Интеллигенция, мать вашу. Сгною в тайных подвалах ГПУ.

Коля до того поразился преображению Гонолупенко из заезжей знаменитости в родную и до боли памятную власть, что застыл истуканом, вытянув руки по швам.

– Останешься с Джульбарсом, – распорядился в сторону Коли Балабанов, – и на мои слова «всё в воле астрала, господин президент» скомандуешь Джульбарсу – «вой!». – Я извиняюсь, гражданин начальник, а если псина не выполнит команду?

– Тогда вой сам. И погромче, понял? – Так точно, – по-военному чётко отозвался Коля.

Оставив Джульбарса на попечение взволнованного шоумена, за угол отправились втроём. Полного доверия к Налимову у Балабанова не было. Запросто мог сдать охране, просто по слабости нервов. Да ещё и наплести с три короба по поводу злоумышленников, тайком пробравшихся в Каменные палаты. Источавший до сих пор оптимизм Портсигаров подобрался и построжал лицом. Наверняка воображал себя графом Орловым и думал о канделябре.

– Сюда, – послышался голос Налимова.

Балабанов первым решительно шагнул на этот голос и едва не столкнулся с взвизгнувшим от ужаса неврастеником. Капитан уже собрался выругаться, но тут его взгляд упал на стоящую за спиной интеллигента мрачновато – лысоватую личность. Личность тоже нервничала, но в отличие от эмоционального Налимова на визг не переходила.

– Волокушин, – представился мрачноватый. – Балабанов, – чётко отрекомендовался капитан. – По специальному заданию Инструктора.

– Я в курсе, – кивнул Волокушин. – Следуйте за мной.

Волокушин вывел гостей из подземелья наверх и повёл переходами, от вида которых у сибиряка даже дух перехватило. Истраченного на отделку стен, дверных ручек и прочих прибамбасов золота вполне хватило бы на то, чтобы родной Балабановский колхоз, да что там колхоз, весь район вышел в передовики не только во всероссийском, но, пожалуй, и в мировом масштабе. И пока Балабанов размышлял, благородно ли с его стороны будет стырить золотую ручку от двери и обменять её потом на комбайн или горюче-смазочные материалы, Волокушин ввел гостей в огромный кабинет, где сидел опухший старик и подслеповато щурился на горевший в камине огонь. Балабанов не сразу сообразил, что перед ним Отец Российской Демократии. А сообразил он только тогда, когда старик обернулся и спросил у вытянувшегося в струнку Волокушина:

– Чта?

Налимов за спиной Балабанова икнул, Портсигаров кхекнул, сам капитан растерянно сморгнул, и только сержант Гонолупенко, выступив вперёд, ответил на приветствие первого лица:

– Хаудуюду, мистер президент. – Здравия желаем, ваше высокопревосходительство, – вспомнил о своих обязанностях переводчика Балабанов.

– А этот негр вроде как чаю попросил? – недоумённо развёл руками хозяин Каменных палат. – Вот ведь иностранец, понимаешь, чай он к нам пришёл дуть. – Это каймановский язык такой забавный, – поспешил на помощь «переводчику» Портсигаров.

– Понавыдумывали языков, понимаешь, – обиделся хозяин. – Никс фирштейн чай, – поправился Гонолупенко. – Исключительно рашн водка. – Соображает, – прицокнул языком отец демократии. – Ну, садись к столу, как там тебя…

– Стингер, – подсказал Балабанов.

– А ты зачем, понимаешь, всё время в чужой разговор встреваешь? Смотри какой прыткий.

– Это переводчик, – вежливо прокашлялся Волокушин. – Ну, тогда и ты садись, – кивнул хозяин. – А третий кто? – Портсигаров, – щёлкнул каблуками шоумен. – Представитель российской интеллигенции.

– Этого добра у нас хватает, – добродушно кивнул головой Папа. – Звание, что ли, пришёл просить?

– Никак нет, – мгновенно нашёлся Портсигаров. – Орден «За заслуги». – Первой степени небось? – Третьей, – без смущения поправил его Портсигаров. – Мы своё место знаем. – Люблю, понимаешь, скромных, – восхитился Папа и, обернувшись к Волокушину, властно распорядился: – Дай, и сейчас же, а то знаю я тебя, заволокитишь. И этому дай, – кивнул он на Балабанова. – Люблю, понимаешь, языкастых.

– А иностранцу как же? – подсказал Портсигаров, примеривая орден. – Обидится ещё, раззвонит, что обошли?

– Дай, пусть знают нашу доброту.

Волокушин обиженно засопел, но прыткий Портсигаров уже запустил руку в коробку и выудил оттуда лишний орденок.

– Четвёртый-то кому? – зашипел на него жадный Волокушин. – Подарок каймановскому шаману, – не моргнув глазом, соврал Портсигаров.

Хозяин на протесты Волокушина только рукой махнул, а шоумен сунул орден в карман пиджака. Стингер, добрая душа, получив высокую награду, в долгу не остался и повесил на грудь Самому Джульбарсову цепь.

– Презент, – сказал он на чистейшем каймановском языке. – От шамана. – Чта? – не понял чужого речения Папа.

– Он говорит, что всё в воле астрала, господин президент.

В ответ на эти громко произнесённые Балабановым слава под полом кабинета громко завыла собака. Капитану даже показалось, что завыли дуэтом две собаки, и он не сразу сообразил, откуда взялась вторая.

– Чта? – вздрогнул хозяин от берущего за душу воя. – Астрал вери гуд, – пояснил Гонолупенко. – Элита гоу хоу. – Чта?

– Стингер говорит, что это местные духи распоясались, – пояснил Балабанов. – И советует вам спасаться.

– Куда спасаться, понимаешь? – Кому – на пенсию, а кому – в отставку. – Сказанул, понимаешь. А с бумагами кто работать будет, вон их сколько накопилось.

– Всё в воле астрала, господин президент, – развёл руками Балабанов. – Какой астрал, понимаешь, – возмутился Папа в ответ на новый вой, донёсшийся из-под пола. – Развели псарню в Каменных палатах.

– Я извиняюсь, – прокашлялся Волокушин. – Мы проверяли, даже кинологов привлекали, но ничего не обнаружили.

– К покойнику воет, – сказал Портсигаров, вслушиваясь в собачью музыку. – Ты что несёшь, понимаешь?! Лишу всех орденов и званий, интеллигент. – Народное поверье, – обиделся Портсигаров. – Если собачий вой невесть откуда раздаётся, то это либо к покойнику, либо к смене власти. – Поверье, понимаешь!

– Астрологи тоже пророчат, – вновь вмешался Волокушин. – Марианна и все прочие твердят в один голос – быть беде. Вот мы и пригласили эксперта с Каймановых островов, специализирующегося по нечистой силе, чтобы он выдал окончательное заключение. – Это негр, что ли, эксперт, понимаешь? – Самый лучший в мире, – подтвердил Портсигаров. – Он и Биллу отставку напророчил и Гельмуту и иным прочим.

– Сбылись пророчества? – Сбылись, – вздохнул Балабанов. – Одни ушли по доброй воле на пенсию, а другие, особо упорные, – в мир иной. Всё в воле астрала, господин президент.

И вновь в ответ на эти слова раздался за душу берущий вой. Артистично выли Джульбарс с Колей, ничего не скажешь. Таким воем не только хозяина, но и всех его присных можно было выжить из Каменных палат.

– Звёзды не благоприятствуют, – пискнул из своего угла Налимов. – Заладил, понимаешь, звёзды, звёзды! – пыхнул в его сторону гневом Папа. – Уволю всех к чёрту.

– Никс фирштейн, – возразил Гонолупенко. – Астрал касаем только гранд персон, а на шушеру ему тьфу и растереть.

– Астрал влияет только на людей великих, – начал переводить Балабанов, – а на… – Про шушеру я понял, – махнул в его сторону рукой Папа. – И правильно: на кой хрен астралу какой-то там Налимов.

То ли Коля недослышал, то ли Джульбарс разохотился, но на произнесенное хозяином слово «астрал» отклик был просто душераздирающим.

– Нечисти много развелось, – сказал негромко Балабанов. – По столице не пройти, не проехать. А теперь они и до Кремля добрались.

– Какая такая нечисть, понимаешь? – Собачка ведь не только у нас воет, – пояснил Волокушин, – но и в иных местах. К сожалению, есть уже прискорбные последствия.

– Какие могут быть последствия без моего указу, понимаёшь? – Так ведь нечистая сила, – развёл руками Портсигаров. – У неё своё начальство. А народ волнуется, генералитет нервничает, вплоть до заговора. Массы ждут Владимира Красно Солнышко то ли с Питера, то ли с Юпитера, с целью наведения порядка.

– С какого такого Питера, понимаешь?! Ты что тут несёшь! – Чаяния народа у нас почему-то всегда с Питером связаны, – сделал скорбную мину Волокушин. – И были прецеденты, когда действительно приходил в Москву питерский, садился в Каменных палатах, и именем он был Владимир.

– Не дай Бог, – прошептал побелевшими губами Налимов.

Папа призадумался. И, между прочим, было о чём. Балабанов его очень даже хорошо понимал. Потому как народные традиции вот так просто указом не спишешь в архив.

– А был ещё один Владимир, – вспомнил Балабанов. – Правда не Питерский, а Новгородский, и сел он не в Москве, а в Киеве, но тоже шухер был до самого неба. – Это что же, – ахнул Папа, – Кучму, значит, сняли? А почему мне не доложили? – Того снятого киевского князя не Кучмой звали, а Ярополком, – уточнил начитанный Налимов. – Это тысячу лет назад было.

– Так что ты мне голову морочишь, понимаешь?

– Я это к тому, что народные чаяния с именем «'Владимир» связаны, – пояснил Балабанов

– Иес, – поддержал капитана Гонолупенко. – Владимир – вери гуд. – Дался им этот Владимир, – обиделся на народ Папа. – Чем им, скажите, Борис не по нраву?

– Кто ж его знает, этот народ, – вздохнул Налимов. – Но в прошлый раз, значит, как этот самый Борис не того, то его, значит, того.

– Того, не того, – взъярился хозяин. – Куда девали прежнего Бориса? – Кажется, отравили, – припомнил Портсигаров. – Времена были смутные. Самозванец пришёл в Кремль и всем, кто Борису верно служил, голову снял. Такая вот вышла похабная история.

Налимов зарыдал от воспоминаний о будущем. Сам, глядя на него, поморщился, но гнев умерил.

– Я ведь это к тому, – осторожно заметил Портсигаров, – что Борис, учитывая фатальные ошибки прошлого, мог бы Самозванца и сам назначить. И тогда это уже будет не Самозванец, а назначенец и Преемник.

– Иес, – сказал Гонолупенко. – Патриа энд Либертад. – Чего? – не понял распоясавшегося Стингера «переводчик» Балабанов. – Державность и либерализм, – пришёл ему на помощь Волокушин.

– Ты мне по простому давай, – обратился Сам к посланцу каймановского шамана. – А то, понимаешь, «партия». Какая такая партия? Либералы твои сроду её не создадут. Грызутся, понимаешь, друг с другом без продыху. Кабы не я, так от их либертад только рожки да ножки остались. – Я тут набросал портрет преемника, – подытожил дискуссию с калькулятором в руках Волокушин. – Питерский, именем Владимир, патриот и либерал. – Невысокого роста, – добавил Балабанов, – сухощав, лоб широкий, выпуклый. – Скромен, в питии воздержан, – добавил отсебятину Портсигаров. – Иес, – возликовал Гонолупенко. – Вылитый портрет. Шаман сказал бы «вери гуд». – Шаман, – проворчал Папа. – Мы тут, понимаешь, тоже не лаптем щи хлебаем. И без астрала кое-что кумекаем. Пиши, Волокушин, указ о Самозванце. Утрём нос прежнему Борису.

– Может, мы Самозванца Преемником назовём? – осторожно поправил Папу Волокушин. – Так стилистически лучше будет звучать.

– Вот дал Господь бояр, – тяжко вздохнул Сам. – Налим на налиме. С красного крыльца некого сбросить. Хоть самому, понимаешь, в народ прыгай. Ладно, пиши «преемник».

Бумагу Папа подмахнул не глядя и отвернулся к полыхающему в камине огню Балабанов даже насторожился – уж не задумался ли Сам о делах государственных, но раздавшийся вдруг громкий храп опроверг его подозрения. Аудиенция закончилась полной победой сил обновления.

Выводил Налимов каймановскую делегацию той же дорогой, что и вводил. А Волокушин на прощанье сунул Балабанову солидный конверт под большой казённой печатью. Капитан спрятал конверт в карман, подальше от глаз шоуменов. Не приходилось сомневаться, что в этом послании содержаться указания о дальнейшей деятельности от Инструктора.

Джульбарс встретил заговорщиков радостным лаем, Коля – нервным подёргиванием правого глаза, которое можно было счесть и подмигиванием, если бы не посиневшие губы на побелевшем лице.

– Держи, – царским жестом бросил ему орден «За заслуги» Портсигаров. – Носи с честью, заслужил.

– Это от нового? – испуганно спросил Коля. – Пока от старого, – пояснил сияющий Налимов. – Слава Богу, всё свершилось в русле новых веяний.

– А Джульбарсу? – взыграла в Коле чувство справедливости. – Мы ведь вместе выли?

Портсигаров достал из кармана медаль и повесил на грудь слегка занервничавшего милицейского кобеля:

– Всё, что смог, – извиняясь перед псом, развёл руками Портсигаров. – Волокушин, жадюга, зажал орден. Дал только медаль «За спасение утопающих». Собаке, мол, большего по статусу не положено. Как я его не убеждал, что Джульбарс у нас не собака, а оборотень, упёрся и ни в какую. Представь-де в человеческом обличье, тогда и рассмотрим.

– Бюрократы, – с негодованием выдохнул в сторону Налимова Коля. – Сами-то орденами не ограничатся.

Однако негодование шоумена пролилось в пустоту, поскольку расторопного Налимова уже и след простыл.

Из подземелья выбрались без приключений. А в квартире Марианны Балабанова ждал сюрприз в лице Хулио-Игнасио.

– Радость у нас, – сказал дед Игнат. – Хуанито нашёлся. – Как нашёлся? – ахнул Балабанов. – Где?

– Где ты его, значит, искал, там он, значит, и нашёлся, – пожал плечами дед. – Марианна сказала, что через девять месяцев оформлять будем.

– Одной бутылкой мы не обойдемся, – сказал Гонолупенко, потирая руки. – Это уж как пить дать, – дуэтом поддержали его шоумены.

Прихватив Гонолупенко, Балабанов отправился за напитками и, выйдя во двор, распечатал заветный конверт.

– Майору Балабанову и лейтенанту Гонолупенко, – прочёл из-за его плеча теперь уже бывший сержант, – выношу благодарность за проделанную работу. Приказываю: в течение ближайших месяцев взять под контроль виртуальный мир.

– Ну что ж, – сказал майор Балабанов. – Приказ есть приказ, лейтенант Гонолупенко: шоу продолжается. Вперёд и с песней.

Наша служба и опасна, и трудна,

И на первый взгляд как-будто не видна…

Часть 2 Бойцы виртуального фронта

Майор Балабанов проснулся от звуков четких уверенных шагов по ступенькам лестницы. Марианна безмятежно спала рядом и если и способна была подхватиться среди ночи, то только от крика маленького Вовки, сопевшего в своей кроватке. Балабанова же звучащие по ночам шаги почему-то сильно тревожили.

Он даже не стал смотреть на часы, поскольку точно знал, что сейчас полвторого ночи. Именно в это время он уже почти месяц неизменно просыпался, разбуженный пугающими звуками. Почему звуки шагов бросали его в холодный пот, Балабанов и сам не мог объяснить. Вроде бы ничего устрашающего в них не было. Звуки возникали в районе второго этажа и затихали где-то в районе седьмого после продолжительного и уверенного стука в дверь. Раза три Балабанов пытался прихватить неведомых людей, но, увы, стоило ему только выглянуть в дверь, как звуки немедленно стихали, а лестница смотрелась пустынно, как Земля в первый день творения. Балабанов попробовал было проконсультироваться у Хулио-Игнасио, кто из соседей, живущих на седьмом этаже, болтается по ночам по подъезду, мешая спать занятым людям, но старик многозначительно закатил глаза и понёс совершеннейшую ахинею. Хулио-Игнасио, как успел заметить Балабанов за почти два года проживания под крышей этого дома, вообще был склонен к мистицизму. Что, впрочем, и не удивительно, когда имеешь в соседках настоящую ведьму и живёшь в доме, где творились, творятся и, видимо, ещё будут твориться совершенно непотребные вещи, именуемые отечественной историей. По словам, Хулио-Игнасио дом был построен на том самом месте, где сатрапы Петра Великого пытали несчастных стрельцов перед тем, как утром отправить их на плаху. Здесь же царь Иоан Грозный казнил лютой смертью купца Калашникова за то, что тот набил морду его любимому опричнику Кирибеевичу. Здесь же, по слухам, лишили зрения князя Василия, которого впоследствии сердобольные москвичи прозвали Тёмным, намекая тем самым на сиё скорбное обстоятельство. Были в репертуаре Хулио-Игнасио и ещё несколько подобного же сорта душераздирающих историй, связанных с местом, где его угораздило родиться и прожить целую жизнь. Но особенно «повезло» дому в суровые времена разгула исторического материализма, когда заселявшая странный дом элита буквально не спала ночей, вслушиваясь в шум на лестнице, подобный тому, который тревожил воображение Балабанова. Конечно, ныне бывший сановный дом растерял всех своих высокопоставленных постояльцев, но, тем не менее, и по словам того же Хулио-Игнасио, и по наблюдениям Балабанова, не утратил мистической связи с центрами власти.

Если верить деду Игнату, дом населяли привидения, причём в совершенно запредельных количествах. Здесь были и опричники Ивана Грозного, и заплечных дел мастера Петра Великого, и доблестные сотрудники НКВД, курируемые товарищем Берия. Именно последние, по мнению деда Игната, и тревожили ночной покой майора Балабанова. Старик, после выпитой бутылки водки, под большим секретом, сообщил соседу, что собственными глазами видел князь-кесаря Рамодановского, который в компании с Малютой Скуратовым и Лаврентием Берия, гужевался с непотребного вида девками на чердаке. И было это якобы накануне известных Балабанову событий в Каменных палатах, потрясших не только Москву, но и всю Россию. События, как известно, сопровождались из ряда вон выходящими происшествиями и знамениями вроде прилёта инопланетян с далёкого Юпитера и появления на улицах столицы пса-оборотня, которого всё знающий аналитик Фидоренко на всю страну ославил как мага и чародея, главного шамана далёких и загадочных Каймановых островов. Знавший о происходящих в те поры чудесах несколько больше деда Игната майор Балабанов выразительно покрутил пальцем у виска, намекая, что не худо бы пожившему и повидавшему мир человеку более реалистично смотреть на политику, а уж тем более на аналитические изыски впавшего ныне в немилость властей златоуста Фидоренко.

Хулио-Игнасио в ответ на невежливые намёки Балабанова многозначительно улыбался и подмигивал собутыльнику хмельным глазом. И черт бы с ним, с этим выжившим из ума старым Хулио, если бы не шаги, которые с каждой новой ночью звучали всё уверенней.

Смирив гордыню и спрятав в карман свойственный каждому сибиряку скепсис по поводу московских штучек, Балабанов обратился за разъяснениями к Марианне. Ведьма с дипломом отнеслась к делу с большой ответственностью и в два счёта по положению звёзд и кофейной гуще определила, что Россию ждут суровые времена, а главное грядут перемены. По поводу суровых времён Балабанов не огорчился, по той простой причине, что иных времён в родимом Отечестве, попросту не бывает, и уж кому как ни звёздам это знать, но вот что касается перемен, то проживший последние два года в относительном спокойствии майор встревожился не на шутку.

Лейтенант Гонолупенко, которого Балабанов встретил по утру в родном Управлении, выслушал сбивчивую речь майора с большим вниманием и вскинул к потолку правую бровь. Что сей жест потомка африканских шаманов мог означать Балабанов выяснить не успел, поскольку его тут же вызвали к руководителю отдела подполковнику Оловянному.

Оловянный был сух и деловит. Серые под цвет фамилии и пуговицам на мундире глаза его строго смотрели на пребывающего в недоумении майора. Однако Балабанов, успевший за два года изучить своего начальника, с первого взгляда определил, что подполковник чем-то сильно встревожен, возможно, даже напуган. По мнению сибиряка, Оловянный умом не блистал, но зато обладал незаурядным нюхом и умением держать нос по ветру, а потому к тридцати с небольшим годам успел сделать вполне пристойную карьеру и, по слухам, был одним из самых приближённых к новому министру людей.

Оловянный с порога огорошил Балабанова известной всей России фразой: – Есть мнение, товарищ майор.

Чьё это мнение Балабанов даже спрашивать не стал, ибо так уж издавна в нашем Отечестве повелось, что это самое мнение вправе высказывать глава государства, премьер-министр ну и глава президентской администрации. Все остальные говорят глупости, по поводу которых можно лишь снисходительно улыбнуться.

– Вам, майор Балабанов, доверена высокая миссия. Доверена сами знаете кем.

Балабанов не знал, но уточнить не рискнул, по той простой причине, что раз подполковник Оловянный не назвал ни должностей, ни фамилий, то это, разумеется, неспроста. А значит, миссия, скорее всего, будет секретной, от которой в случае провала все вышестоящие лица немедленно отрекутся, как это и положено нашими обычаями, а все неприятности свалятся снежным комом, а то и ледяной глыбой на стрелочника, роль которого, похоже, отводилась Балабанову.

Обычно подполковник Оловянный страдал затруднениями речи только с похмелья, но ныне он был, что называется, ни в одном глазу, а следовательно, только сильнейшие душевные переживания могли негативно отразиться на его красноречии. Кто-то чрезвычайно властный и могущественный настолько сильно накрутил хвоста подполковнику, что тот до сих пор пребывал в состоянии близком к истерическому и сомнамбулическому одновременно. Он то начинал энергично размахивать руками, то впадал в прострацию, и изнывающему от любопытства Балабанову приходилось долго ждать продолжения рвущейся на полуслове фразы. – Общее руководство операции возложено на меня.

Балабанову показалось, что после этой фразы подполковник умер, или, как выражался один знакомый майору телебосс, впал в суггестию от многополярности окружающего мира, но нет, не прошло и пяти минут, как Оловянный ожил, задёргал длинным носом и зашевелил тонкими синими губами.

– Вам, Балабанов, следует восстановить связи с шоубизнесом и совместно с лейтенантом Гонолупенко обеспечить всё необходимое для успешного проведения операции под кодовым названием «Ответный визит».

– Так вроде всех олигархов мы уже того… – осторожно напомнил Оловянному Балабанов. – В том смысле, что они сами всё осознали и ушли кто в Лондон, а кто ещё далее. – Вот именно! – вскинул руку к потолку Оловянный. – Сами! Никто их, заметьте, не принуждал. Мы как-никак цивилизованная страна.

– Вне всякого сомнения, – поддакнул начальнику Балабанов.

– Сомнений не должно быть не только здесь, но и там!

Балабанов посмотрел на потолок, в который утыкался перст подполковника, и в оторопи почесал затылок. Не хотелось верить, что в нашей цивилизованности сомневаются высокие чины Управления, чьи кабинеты были расположены над головой Оловянного. Правда, не исключено, что подполковник указывал на потолок в переносном смысле, имея в виду как раз лиц обладающих правом на мнение. Но это было какое-то совершенно абсурдное предположение, обидное донельзя для власть предержащих. Уж они-то в первую голову должны бы знать, что управляют цивилизованной страной. Ещё выше был Господь Бог, который имел право не только на мнение, но и на сомнение, но Балабанов, конечно, не того калибра работник, чтобы проводить разъяснительную и оперативную работу в небесных сферах. Словом – миссия невыполнима.

Видимо, подполковник Оловянный и сам сообразил, что ставит перед подчинённым нереальные планы, а потому, изящно крутанув в воздухё рукой, указал перстом на окно. Балабанов вздохнул с облегчением. За окном бушевала в самая обычная, по утреннему нахрапистая, московская толпа, которой доказать величайшую степень её цивилизованности да ещё по высочайшему указанию, особого труда не составляло. Балабанов уже прикидывал в уме, сколько омоновцев потребуется для этой операции и надо ли привлекать внутренние войска, как Оловянный изрек ещё одну окончательно запутавшую дело фразу.

– Я имею в виду Запад.

У Балабанова внутри всё оборвалось. Ему поручили миссию, которую вот уже в течении более чем десяти лет благополучно заваливало наше доблестное министерство иностранных дел вкупе с ордой правозащитников-либералов, депутатов-обновленцев, экономистов-реформаторов и прочей высокооплачиваемой шушерой. – И чтобы никто не пикнул, – теперь палец Оловянного, которым, безусловно, управляла куда более значительная рука, уже не указывал, а грозил. – Но протесты и свободное изъявление чувств должны присутствовать. Непременно. Мы демократическая и цивилизованная страна. Вы меня поняли, майор Балабанов?

– Так точно, понял, товарищ подполковник, – громко и чётко отозвался сибиряк.

Хотя, если честно, не понял он ни черта. Но не станешь же говорить об этом находящемуся на грани нервного припадка начальнику, который, если судить по круглым от страха глазам, сказал даже больше, чем это было дозволено генералитетом.

Лейтенант Гонолупенко, выслушав Балабановский пересказ только что состоявшегося разговора, вскинул теперь уже не правую, а левую бровь. Став лейтенантом, внук шамана слегка прибавил в солидности, в смысле пуза, но в остальном за два года изменился столь мало, что, в принципе, и сейчас был годен на роль заезжей знаменитости мистера Стингера.

– Стингер в данной ситуации не пройдёт, – задумчиво теребил мочку уха лейтенант. – Жору на мякине не проведёшь, он свою попсу в лицо знает.

– Какой Жора? – удивился Балабанов. – Ну ты даешь, майор, – усмехнулся Гонолупенко. – Потомакский президент. Он к нам на днях приезжает. Вся пресса в мыле, а он, видите ли, один не в курсе.

Ну, положим, Балабанов был в курсе, поскольку смотрел по телевизору не только сериалы про питерских ментов, но и новости. Непонятно только, при чём тут офицеры милиции Гонолупенко и Балабанов, и зачем понадобилось опять внедрять их в шоубизнес. Тем более что они там изрядно наследили и даже подмочили себе репутацию в глазах свободолюбивой общественности. Нельзя сказать, что по их вине пали два столпа отечественного телевидения, но руку к их низвержению они приложили, это точно. Хотя, разумеется, об этом не рекомендовалось говорить вслух. Ибо, как совершенно правильно заметил подполковник Оловянный, живём мы в цивилизованной стране, где всё вершится волею народа и в рамках строгих законов и уложений.

– Звони Портсигарову, – посоветовал Гонолупенко Балабанову. – Шоумен наверняка в курсе кремлёвских планов. Это наш генералитет вечно конспирируется от своих сотрудников, боясь сболтнуть лишнее.

Встреча с деятелями шоубизнеса состоялась на в Балабановской квартире, за обильно накрытым столом, ибо по иному заманить избалованных звёзд эфира на свиданку с милицией не представлялось возможным. Балабанов, вбухавший в выпивку и закуску чуть не половину месячного жалования, пребывал в минорном настроении. Гонолупенко показывал Вовке козу и строил ражи, чем довёл дитя сначала до смеха, а потом до слёз. Слёзы, впрочем, тут же испарились, поскольку Портсигаров заявился в гости со смешным монстром в руках и презентовал его Балабановскому отпрыску, который вместо того, чтобы завопить от ужаса при виде чудовищно уродливой игрушки, заверещал от восторга.

Портсигаров был надменен и груб, верный признак того, что финансы у него опять поют романсы. Коля наоборот являл собой джентльмена, преуспевающего на избранном поприще, самодовольного и благожелательно настроенного к окружающему миру.

Дабы слегка развлечь гостей перед серьёзным разговором, Балабанов передал им в собственном изложении пару тройку исторических анекдотов, услышанных от деда Игната,

– Эк, удивил! – хмыкнул Коля. – Про этот дом, брат, и не такое рассказывают. Сам-то небось по ночам вздрагиваешь?

Балабанов от заданного в лоб вопроса смутился, что не ускользнуло от настроенного на весёлый лад Коли.

– Колись, мент, – сказал хмелеющий Портсигаров. – Не зря же ты нас к себе пригласил. Только учти, в переворотах я больше не участвую: дело хлопотное и неблагодарное.

– Орден же тебе дали, – осудил Портсигарова за жлобство Коля. – Войди же в положение нищей российской казны. Вокруг неё и без того народу толчется – палкой не провернёшь, а тут ещё ты со своими претензиями.

– Сосновского нет, – закручинился Портсигаров. – Эх, пропадёт человек ни за грош в своём зачуханном Лондоне. А какое шоу сорвалось!

– Огребли-то мы немало, – напомнил рассеянному другу Коля. – Вот и Гонолупенко не даст соврать.

– А расходы, – возмутился Портсигаров. – Всё же на мне было. Коронацию, можно сказать, на мои средства провели.

– Положим и олигархи не подкачали, – заметил вскольз Коля. – Но в одном ты прав: власть наша преданных и умных людей не ценит. А посему пусть впредь обходится без нас.

– А патриотизм, – напомнил вдохновившийся после третьей рюмки Балабанов. – За державу вам не обидно, интеллигенты? А потом, о перевороте сейчас и речи нет. Задача перед нами поставлена, в общем-то, плёвая: без сучка и задоринки ввести в Россию в состав цивилизованного человечества, не ударив в грязь лицом перед высоким гостем.

Каля хмыкнул, Портсигаров захохотал. На лицах обоих шоуменов скепсис был написан самыми яркими красками. Сам Балабанов весьма смутно представлял, что нам в цивилизованном мире делать. Но как раз мнение майора милиции никого из власть предержащих не интересовало, а приказы у нас обсуждать не принято, даже если от этих приказов за версту несёт абсурдом.

– Нет, если брать аспект не политический, а художественный, то в поставленной задаче есть рациональное зерно, – задумчиво проговорил Коля.

Фраза была слишком замысловатой для милицейского ума, а потому Балабанов шоумена не понял, о чём не постеснялся поведать вслух:

– Пыль надо в глаза пустить Жоре, – перевёл Гонолупенко речь Коли с языка интеллигентского на простонародный. – Причём так пустить, чтобы мир ахнул. Задачка, конечно, не для средних умов и не для средних талантов. Придётся Масальскому с Аристовым подсуетиться.

– Я тебя умоляю, – всплеснул руками Портсигаров. – Что твой Масальский может, кроме как пудрить мозги пенсионерам державной идеей. А самое большое, на что способен Эдик Аристов, так это показать, как Вова поит Жору пивом и рассказывает ему байки про осетров. Тут гений нужен! Тут нужна игра на грани мирового катаклизма.

– Ой, не надо, – засомневался Балабанов. – Привлекут ещё, чего доброго, за экстремизм.

Но Портсигарова уже понесло, возможно, от выпитой водки, а возможно его вдохновил масштаб поставленной задачи, а скорее то и другое вместе.

– Может быть, организуем нашествие инопланетян? – неуверенно предложил Коля. – И совместное его отразим?

– Портсигаров не повторяется, – гордо отмахнулся шоумен. – Глобальная демонстрация антиглобалистов, – робко подсказал Балабанов. – Я тебя умоляю, майор, не лезь со своими милицейскими экспромтами. Мы Россия как никак, а не зачуханная Европа, чтобы пугать Жору хулиганствующими молодчиками.

– Зато, какая была картинка, – запротестовал обиженный за мундир Балабанов. – Одних полицейских было десять тысяч. Весь мир с замиранием сердца следил – прорвутся или не прорвутся, набьют морду или не набьют.

– Может цыганский табор покажем в стиле а ля Михалков? – предложил Коля. – К нам приехал наш любимый, Георгий Георгиевич дорогой.

– А за цыганами выпустим дрессированных медведей во главе с министрами дел чрезвычайных и дел внутренних, – саркастически хмыкнул Портсигаров. – Вся Европа захлебнется от восторга на нас глядючи. Я тебя не узнаю, Коля. Идеи на уровне Киселидзе.

– Державную мощь надо явить, – солидно сказал Гонолупенко. – чтобы Жора не слишком возносился.

– Где ты её возьмёшь, эту мощь, – вздохнул Коля. – Боеголовок осталось – слёзы. – Трясти боеголовками – это моветон, достойный какой-нибудь Верхней Вольты, а не нашего демократизированного Отечества. Да и кого ныне боеголовкой напугаешь? А уж с Жорой на эту тему и вовсе шутить опасно. По слухам, он человек с весьма скромным чувством юмора.

Только после четвертой рюмки Балабанов оценил по настоящему масштаб поставленной перед ним задачи и из состояния экспрессивного передёл в состояние депрессивное. Уж если Портсигаров пасует, то что же, спрашивается, требовать от скромного майора Балабанова, для которого вся мировая политика – тёмный лес. Стыдно признаться, но Балабанов до сих пор не мог уяснить, чем народ цивилизованный отличается от народа нецивилизованного. Может водки пьют меньше? Или политическая элита на лапу меньше берёт? Ну чем, скажите, их слон и осёл цивилизованнее нашего медведя?

– Надо брать интеллектом, – подсказал Коля. – Гражданский форум провести. – А где мы столько граждан наберём? – усомнился Гонолупенко. – У нас же либо народные массы, либо тусовочники. Может этого Жору сначала того, а потом того. Первое того спишем на террористов, а второе – на наши доблестные службы, проявившие расторопность.

– Скандал будет международный, – поморщился Коля. – Принимающая сторона должна обеспечить безопасность. Первое «того» до такой степени дискредитирует наши спецслужбы, что вторым «того» их репутацию в мире уже не спасешь. – Террористы не годятся, – согласился с Колей Портсигаров. – А потом, было всё это и не один раз. Ни Жору, ни его электорат бородами не удивишь. Хороши союзники по антитеррористической коалиции, проспали вылазку в собственном доме. – Уж чья бы корова мычала, а их бы помолчала, – обиделся на отповедь Гонолупенко.

Балабанов уже пожалел, что купил столько водки. Судьбу Отечества надо обсуждать если и не совсем на трезвую голову, то, во всяком случае, вокруг одной бутылки, ибо бутылка вторая неизбежно рассеивает внимание и порождает массу ненужных фантазий там, где требуется холодный расчёт.

– Именно расчёт, – охотно подтвердил Портсигаров. – Без мистики нам не обойтись. – Опять запускаем в оперативную разработку Джульбарса? – насторожился Балабанов.

– Шаман пойдёт только для затравки, а дальше будет Апокалипсис – тотальное противостояние Добра и Зла.

– А устоим? – усомнился Балабанов. – С Аль Каидой не можем справиться всем цивилизованным человечеством, а тут шутка сказать, вся Сатанинская рать.

– Ой, темнота, – покачал головой Портсигаров. – Глубинка. Что нужно для крепкого и нерушимого союза двух не шибко расположенных друг к другу стран?

– Общий враг, – быстро подсказал Гонолупенко. – Вот! – возликовал от чужой понятливости Портсигаров. – Людей объединяет не любовь, Балабанов, а страх. Если есть ось зла, то полюбишь и козла.

– Не лишено, – сказал Коля. – Так ведь у нас нет связи с Низом, – забеспокоился Балабанов. – То есть туда – милости просим, а оттуда пока никто не приходил. И, может быть, к счастью.

– Ох уж эти мне провинциалы, – покачал головой Портсигаров. – Да ещё в милицейских мундирах. Современным миром, майор, правит не факт, а видимость. Факты же признаются за реальность только тогда, когда они эту видимость подтверждают. Вот это и есть цивилизованный подход к мировым проблемам. – Правильно, – сказал Коля. – Дайте мне видимость, а факты её подтверждающие я вам подберу. Пальчики оближите.

Балабанов облизал собственные запачканные майонезом пальцы, но никакой видимости в смысле глюков не узрел. Находился он всё в той же комнате, оклеенной финскими обоями, где кроме него присутствовали ещё трое сильно захмелевших мужиков, однако захмелевших всё-таки не до такой степени, чтобы их присутствие можно было считать просто видимостью. То ли Балабанов много выпил, то ли наоборот выпил явно недостаточно, в любом случае полёт Портсигаровской мысли оказался недоступным для его ума. Оставалось надеяться, что сон освежающе подействует на Балабанова, и он сумеет связно объяснить подполковнику Оловянному, что возложенная на него миссия никак не может быть выполнена. В конце концов, майора в милицейской школе учили работе с уликами, а не с видимостями. Садится же на колёса или на иглу сибиряк категорически отказывался даже ради интересов горячо любимого Отечества, поскольку у него на руках жена и ребёнок. И должно же, наконец, начальство войти в положение добросовестного работника.

– Химкина надо подключить, – сказал Портсигаров. – Его обработку в нужном направлении я беру на себя.

Коля и Гонолупенко закивали головами, а Балабанов, увлечённый собственными мыслями, похоже, упустил из разговора, продолжающегося за столом, нечто весьма важное, возможно даже судьбоносное, чреватое потрясениями для цивилизованного человечества, даже и не подозревающего, что его судьба решается в эту минуту в скромной московской квартире.

Гром грянул через два дня, когда отошедший после пьянки с шоуменами Балабанов явился в кабинет подполковника Оловянного с докладом о текущих и малозначительных делах.

Лицо подполковника было бледным до синевы, а в руках его прыгала газета, причём прыгала с такой интенсивностью, что Балабанов с большим трудом разобрал её название. Разумеется, это был «Комсомольский агитатор» и уж наверняка со статьей шизанутого Химкина. Майор смутно припомнил состоявшийся два дня назад пьяный разговор с шоуменами и внутренне приготовился к самому худшему. – Это что такое? – голосом умирающего лебедя спросил подполковник Оловянный. – По всей видимости, газета, – высказал своё мнение Балабанов.

Подполковник Оловянный рыкнул раненным львом, но не удержался на взятой низкой ноте и перешёл на визг побитой дворняги. Из сбивчивой речи травмированного журналюгам начальника Балабанов уяснил, что Химкин в этот раз превзошёл сам себя и выплеснул на ошарашенного обывателя бред Хулио-Игнасио, о котором майор неосторожно по пьяному делу поведал Портсигарову. Хорошо ещё, что журналист-шизофреник не упомянул имени Балабанова, и можно было всё списать на дикое недоразумение.

– Какое ещё недоразумение! – заходился в негодовании Оловянный. – Это ваши шуточки, майор Балабанов. И даром они вам не пройдут. Призраки в Москве, во вверенном нашему попечению городе. Вы в своём уме, майор? Вам что, скинхедов мало? В конце концов, можно было бы организовать демонстрацию гомосексуалистов, в защиту меньшинств. Но призраков то вы зачем привлекли на нашу голову?!

– А кто их привлекал, – возмутился Балабанов. – Сами вылезли. – Что значит вылезли?! Что вы мне голову морочите, майор Балабанов. Мне министр звонил. Он в шоке. А эти грязные намёки на связи призраков с Кремлём, и это накануне операции «Ответный визит»!

Честно говоря, Балабанов возмущение Оловянного разделял и будь его воля, он давно бы отправил Химкина в психбольницу, а редакцию «Комсомольского агитатора» – на пятнадцать суток, мести не очень чистые московские улицы. Но, увы, мнением Балабанова ни в этом городе, ни в мире никто особенно не интересовался. Оставалось набраться наглости и как ни в чём не бывало стоять на своём, а точнее на Химкинском бреде, спровоцированном коварным Портсигаровым. – В Великобритании призраки на каждом углу, а никто пока ещё в их цивилизованности не усомнился, – выдал он почёрпнутую ещё в школьные годы информацию. – Там даже чудовище есть в озере Лох-Несс. Деньги они на этом лопатой гребут, не говоря уже о политических дивидендах. А мы чем хуже-то.

Возможно, Оловянный кое-что слышал о британских призраках, во всяком случае, на лице его появилось сомнение, которое Балабанов расценил, как свою маленькую победу.

– Что это за цивилизованная страна, в которой нет ни призраков, ни чудовищ, ни летающих тарелок. Посчитают за сиволапых.

– Ты мне тут без политических намеков, Балабанов, – вновь возмущённо, правда, без истерического накала в голосе взвизгнул Оловянный. – Называй тогда уж просто лапотниками.

– Виноват, – спохватился Балабанов. – Оговорился.

Вот ведь дал маху! В свете новых политических веяний о медведе было велено отзываться как о животном умнейшем и просвещённейшем, имеющем четкую политическую позицию. И уж конечно лояльно настроенном как к державному орлу, так и к правящему под его сенью президенту.

Оловянный задумчиво прошёлся по кабинету. Балабанов задумчивость подполковника очень хорошо понимал. С одной стороны, министр выразил ему своё недоумение по поводу статьи, с другой, и в словах Балабанова была своя сермяжная правда. А потом, «Комсомольский агитатор» та ещё газета. По слухам, её во времена оны любил почитывать сам Папа, ныне благополучно пребывающий на пенсии. Нет, с плеча рубить нельзя. – Этот вопрос надо бы провентилировать, – осторожно посоветовал Балабанов и вскинул очи горе. – Очень может быть, что там нашу инициативу оценят.

Оловянный поморщился. Вообще-то у нас не любят инициативных. Но и дело-то не совсем обычное, требующее нестандартных подходов. Вот и думай тут. На месте Оловянного Балабанов тоже бы сейчас чесал репу. Смешно предполагать, что столь серьёзное дело доверили бы некому неведомым офицерам милиции, наверняка они всего лишь шестерёнки огромной машины, которая властью уполномоченных народом людей, потихоньку начинает набирать обороты. – А что он тут в газете пишет о Сосновском. Намекает на его возвращение из эмиграции. Нам только олигарха сейчас не хватало.

– Ну, это вряд ли, – в очередной раз удивился полёту Химкинской фантазии Балабанов. – Разве что в качестве призрака.

Про призрака Балабанов, естественно, пошутил, но подполковник Оловянный шутки не понял, чем поставил подчинённого в весьма неловкое положение. Майору пришлось минут десять доказывать начальству, что сведениями о появлении призрака Сосновского он не располагает.

– А депутат Полуэктов? – напомнил Оловянный. – Так депутат в некотором роде не призрак, он живое лицо. – Кто его знает, – усомнился подполковник. – «Независимый колокол» гудит уже который день, и там, наверху, этим обстоятельством очень обеспокоены. По слухам, Полуэктов привёз компромат, с которым обязательно попытается прорваться в виртуальный мир. Задачу уяснили, майор Балабанов?

– Так точно, уяснил. Разрешите действовать. – Действовать разрешаю, – выдавил из себя с трёхминутной задержкой Оловянный. – Но помните, Балабанов, о той ответственности, которая на нас с вами лежит. Любая промашка и…

И прощай погоны, с вздохом дополнил про себя Балабанов. Прямо напасть с этим Сосновским, и дёрнул же чёрт Химкина за перо. А тут ещё депутат Полуэктов с дурацким компроматом!

Химкин на зов Балабанова откликнулся без большой охоты, чем чрезвычайно того рассердил. Вот ведь люди, тут судьба Отечества решается, а они позволяют себе манкировать гражданским долгом. Майор решил, что никак не помешает нагнать на Химкина побольше страху, дабы впредь он более ревностно относился к обязанностям агента юпитерианских спецслужб.

– А я полагал, что вы улетели, – Химкин зыркнул глазами по сторонам, пытаясь установить, не привёл ли резидент за собой хвоста

Но в уже знакомом обоим кафе народу было мало, да и те являли миру среднестатистические наши образины, с которыми в специальные агенты, разумеется, не берут.

Балабанов благородно позволил богатому журналисту оплатить общий счет, однако хранил на лице суровость, даже заедая чёрной икрой коньяк в целых пять звёздочек. Балабанов икру не любил и очень сожалел, что не захватил с собой Джульбарса, который с удовольствием вылизал бы тарелку.

– Что вам известно о Сосновском?

– Олигарх в Лондоне и по слухам устроился совсем неплохо. – По моим сведениям от эмигранта в Москву направлено доверенное лицо, некто Полуэктов. Что вам известно об этом человеке?

Химкин смутился, завилял туда-сюда глазами, попробовал даже уткнуться носом в чашку кафе, но обжёгся и вернулся в исходное положение.

– Вы меня разочаровываете, господин Химкин, – строго заметил Балабанов. – А это чревато сами понимаете чем.

Чем это чревато для Химкина Балабанов и сам не знал, но журналист, что значит интеллектуал высокого полёта, его понял и полинял лицом почти до обморочного состояния. Для приведения агента в чувство майор воспользовался коньяком.

– С Полуэктовым у меня на сегодня назначена встреча, – упавшим голосом сказал Химкин.

– Цель конспиративной встречи? – Передача компромата на очень высокопоставленных лиц. – А что, «Независимый колокол» сам не может компромат опубликовать? – Нам доверия больше.

Надо быть уж очень большим идиотом, чтобы доверять «Комсомольскому агитатору», но, как известно, Россия издавна славится своими дорогами и очень простодушными гражданами. У Балабанова были сомнения, имеет ли Полуэктовский компромат отношение к операции с кодовым названием «Ответный визит», но долг требовал от майора установления истины, а посему он решил на всякий случай подстраховаться.

– Я пойду с вами на встречу с Полуэктовым. – А в качестве кого, простите?

– В своём истинном качестве резидента юпитерианский разведки.

Химкин осторожно прокашлялся и высказал робкое сомнение, что подозрительный Полуэктов поверит в присутствие инопланетян на нашей грешной Земле.

– Они все принимают меня за идиота, – пожаловался резиденту агент Химкин. – Говорят, что нет никаких доказательств вашего здесь пребывания.

– Если бы у ваших спецслужб были бы хоть какие-то мало-мальски значимые сведения о моей работе на юпитерианскую разведку, то меня либо арестовали, либо объявили персоной нон грата.

Аргумент был, что ни говори, железный, и Химкин с готовностью закивал птичьей головой. Его доверчивость действительно можно было бы считать идиотизмом, если бы не высокие, ну просто очень высокие гонорары, которые он получал. Умному Балабанову о таких деньгах и мечтать не приходилось. Вот и думай тут, что в нашей замечательной стране считать шизофренией, а что нет. Тем более что Химкинский бред, как успел заметить майор, так или иначе, рано или поздно, оборачивается былью. В чём тут фокус Балабанов постичь не мог, а шевелить извилинами в этом направлении было опасно, запросто можно было впасть в энтропию с последующей сублимацией в геморроидальную сферу. Столичная жизнь, это вам не таёжное прозябание, здесь мало увидеть глазами, надо ещё собрать доказательства подтверждающие факт наличия события, в противном случае оно рассосётся с поразительной быстротой, и вы долго будете потом мучиться сомнениями – а был ли мальчик, или все это вам только пригрезилось?

Встреча посланца лондонского изгнанника с видным московским журналистом должна была состояться в Думе. Балабанов выразил по этому поводу своё неудовольствие Химкину. По его мнению, проводить конспиративную встречу в стенах столь уважаемого государственного учреждения было верхом неприличия, противоречащим профессиональной этике, на нарушение которой ни один уважающий себя агент не пойдёт.

По пути в Думу заскочили в Управление и прихватили с собой Гонолупенко. Лейтенант предлагал взять на всякий случай и Джульбарса, но эту идею пришлось отбросить, поскольку пса в солидное учреждение, скорее всего, не пустили бы.

У стен парламента разъярённая толпа о чём-то горячо спорила с известным всей стране депутатом Жигановским. Спор явно уже перерастал рамки дискуссии и грозил превратиться в народный бунт локального масштаба. Доблестные стражи порядка кучковались поодаль, давая журналистской братии возможность, заснять эксцесс во всех ракурсах. Гонолупенко тоном знатока прокомментировал увиденное. По его мнению, пиаршоу не хватало экспрессии. И Жигановский не дотягивал до лучших своих образцов, и толпа как-то вяло швыряла в него камнями. Словом, на экстремизм заварушка явно не тянула, и можно было не сомневаться, что строгий телебосс Эдик Аристов подобную халтуру в эфир не пустит, дабы не дискредитировать непрофессионально сделанной работой свою компанию.

Химкин прошёл в Думу беспрепятственно. Балабанову с Гонолупенко пришлось предъявлять служебные удостоверения и долго лаяться с коллегами, которые ревниво отнеслись к прибывшим по служебной надобности людям и выказали рвение совсем не там, где требовалось. Балабанов пригрозил пожаловаться министру, после чего был, наконец, опознан, как свой, и допущен в святая святых Российского государства. В святая святых царил натуральный бардак. Народ бродил по зданию толпами, а в буфете торговали водкой на разлив и пивом, что, по мнению Балабанова, должно было непременно сказаться на качестве принимаемых законов

Недобитый толпой депутат Жигановский вздумал было компенсировать неудачу с пиаракцией скандалом в стенах Думы, но, оценив взглядом габариты Балабанова и вежливую улыбку лейтенанта Гонолупенко, передумал.

– Иностранная делегация, однозначно, – сказал он сопровождающим лицам и прошествовал мимо с видом оскорбленного в лучших чувствах человека.

В кабинете Полуэктова Химкина уже ждали. Правда, и видного депутата и его скромного помощника слегка шокировало появление вместе с журналистом ещё двух лбов, совершенно лишних при конфиденциальном разговоре.

– Я всё объясню, – заторопился Химкин. – Здесь не подслушивают? – Как можно, – гордо вскинул голову депутат. – Это запрещено законом. – Значит, подслушивают, раз запрещено, – сделал вывод Гонолупенко.

– С кем имею честь, – свёл брови у переносицы депутат Полуэктов, которого прямо-таки распирало от собственной значительности и от важности порученной ему миссии. Впрочем, небольшой рост и хлипкая комплекция Полуэктова не позволяли ему превратиться в гранитную глыбу.

– Мистер Балабан, – взял на себя инициативу резидент юпитерианских спецслужб, отодвинув в сторону агента Химкина. – А это мистер Гонлоу, пресс-атташе посольства Каймановской державы.

– Собственно, чем обязан? – растерялся депутат, не на шутку озадаченный напором неизвестных лиц. – Ай гоу компромат, – с ходу перешёл на каймановский язык мистер Гонлоу.

Лицо Полуэктова покрылось мелкими каплями пота. Взгляд, который он бросил на скромно стоящего в углу журналиста мог бы испепелить любого, ну, в крайнем случае, вогнать в краску, но Химкин на демарш депутата никак не отреагировал, возможно потому что чувствовал себя в полной безопасности под защитой могушественнейших в нашей Галактике юпитерианских спецслужб.

– Си-эн-эн вам подойдёт? – в лоб спросил мистер Балабан. – Мне не совсем понятно, о каком, собственно, компромате идёт речь, – депутат бросил растерянный взгляд на своего помощника.

Полуэктов явно трусил. Депутатская неприкосновенность депутатской неприкосновенностью, но за компромат у нас в лучшем случае могут набить морду. Но бывают и случаи худшие.

– Хорошо, пусть будет Би-би-си. В крайнем случае «Голос Америки» или «Свободная Европа»

– Видите ли, господа, – слегка очухался, наконец, депутат, – у меня есть строгие инструкции от человека, поручившего мне деликатное дело. В конце концов, господин Сосновский и без вашего посредничества мог обратиться к вышеназванным компаниям, если бы считал это полезным для себя.

Балабанов оглядел рассеянным взором кабинет известного политического деятеля и пришёл к выводу, что слухи о роскошной жизни наших депутатов сильно преувеличены. Ни тебе серебряных раковин, ни золотых унитазов. Мебель – самый обычный итальянский ширпотреб. И кроме компьютеров да телевизоров в этой обители странствующего по забугорным столицам либерала не на чем взгляду остановиться.

Разумеется, Балабанов и не рассчитывал, что господин Полуэктов вот так сразу выложит незнакомым людям привезённый из Лондона компромат, а потому и не слишком огорчился отказу. Важнее было другое: требовалось создать у нервничающего депутата впечатление, что им заинтересовались некие могущественные и наглые структуры, цели которых непонятны, но вряд ли дружественны.

– Я расцениваю ваш визит, как провокацию спецслужб, – гордо вскинул голову Полуэктов. – И на ближайшем же заседании Думы поставлю вопрос о доверии нашему правительству.

– Не смешите, – холодно усмехнулся Балабанов. – К тому же судьба вашего правительства нас с мистером Гонлоу совершенно не интересует. Всего хорошего, мистер Полуэктов. Настоятельно рекомендую вам, хорошенько подумать над нашим предложением.

Оставив Химкина объясняться с встревоженным депутатом, доблестные стражи порядка отправились в парламентский буфет, где, не мудрствуя лукаво, заказали себе по рюмке водки с закуской по очень смешным ценам. Окружающие столики не пустовали. Балабанов опознал нескольких известных по телерепортажам людей, среди которых колоритной внешностью выделялся депутат Кандыба. К удивлению майора, Кандыба пил не водку, а чай, что, между прочим, стань это достоянием гласности, могло бы сильно подорвать его репутацию в глазах простого народа, о благосостоянии которого он неустанно пёкся. – Хаудуюду, – помахал Кандыба Гонолупенко рукой, приняв его, видимо, за представителя дружественного нам африканского народа.

– Здоровеньки булы, – не отстал лейтенант милиции от депутата в знании иностранных языков.

Кандыбу приветствие слегка удивило, и он посмотрел на свет стакан с чаем, возможно, на минуту усомнился в крепости потребляемого напитка. Появление журналиста Химкина помешало завязавшемуся контакту милиционера с депутатом перерасти в дружеское выяснение сходства идеологических платформ. Балабанов пожалел, что не успел спросить у Кандыбы, запрещено ли новым уставом КПРФ пить водку или это личная инициатива избранника народа. Выходило как-то уж слишком не по-русски: демонстративно пить чай там, где все остальные пьют водку. – Оппозиция как-никак, – напомнил майору Гонолупенко. – А водку они, вероятно, пью там, где все остальные фракции наслаждаются чаем.

Объяснение лейтенанта показалось Балабанову вполне логичным, и он с готовностью переключился на агента Химкина, приступившего, наконец, к докладу: – Полуэктов ударился в истерику сразу же, как только вы ушли. Грозился пожаловаться в суд по правам человека в Страсбурге. Он ещё от границы почувствовал, что за ним следят и, естественно, всю дорогу метал икру.

– А он какую границу переходил, польскую или финскую? – полюбопытствовал Гонолупенко.

– Его самолёт приземлился в Шереметьево, но на таможне Полуэктова едва не взяли. Потом оштрафовали за превышение скорости на пути из аэропорта до дома. Тут уж и совсем наивный понял бы – следят.

– Компромат-то хоть стоящий? – лениво полюбопытствовал Гонолупенко. – Вроде да.

– Опять голые девки? – Не совсем. По слухам, очень серьёзные вещи. – Вы ему сказали, что я резидент юпитерианский разведки? – А как же, – с готовностью кивнул головой Химкин. – Не поверил, но очень испугался.

– Вы слышали, что за Полуэктовым охотятся десять разведок? – Как десять! – присел от ужаса Химкин.

– Двенадцать, – поправил начальника Гонолупенко. – Правда, по поводу двух у нас есть сомнения – а разведки ли это вообще?

– Мафия? – ахнул Химкин.

– Бери ниже, – посоветовал Гонолупенко. – Ниже канализации. – Но это же в некотором роде…

– Именно, – со значением глянул на ошалевшего журналиста Балабанов. – Есть мнение, что господин Сосновский давно находится под пристальным наблюдением нижних сфер. А теперь под их присмотр попал и разнесчастный господин Полуэктов.

– Но зачем? – продолжал сомневаться Химкин. – Они же в некотором роде и так всевидящи. Какая тут может быть слежка. – Потому и всевидящи, что неустанно бдят, – Балабанов потянул, было, палец кверху, но тут же опустил его вниз и ткнул им в пол под ногами вздрогнувшего от ужаса Химкина. – Везде, знаете ли, своё делопроизводство. Свой счёт и свой учёт. Ну и компромат, как водится. Без компромата в Низовые сферы не попадёшь. Вот они и контролируют потенциальных клиентов.

– Всё бы ничего, – вздохнул Гонолупенко. – Но, как вы знаете, в нашу страну на днях пребывает высокий гость. Можете себе представить, какой будет конфуз, если видного российского депутата, к тому же либерала, утащат вниз как какого-нибудь развратника Дон– Жуана. Они там, на Западе, очень чуткие к вопросам морали.

Пока журналист Химкин стыл столбом у открывшейся под его ногами бездны, Гонолупенко успел поручкаться с проходившим мимо демократичнейшие спикером парламента, только вчера вернувшимся с симпозиума по случаю экономических успехов Занзибара, который почему-то проходил в городе Париже. Возможно спикер ещё не совсем отошел от парижских впечатлений, а возможно успел к ним добавить в буфете, проигнорировав устав партии, предписывающий пить чай в местах, где правящая элита пьёт водку, но во всяком случае, он принял Гонолупенко за занзибарского посла и настоятельно приглашал в кабинет. – Иес, – подтвердил Гонолупенко. – Ун моменто. Прикончим файф-о-клок и гоу к вам. На чашку чая.

Удовлетворённый его согласием спикер покинул буфет, а Гонолупенко высказался в том смысле, что пора отсюда сматываться, иначе есть риск провалить всю здешнюю юпитерианскую агентуру, которая излишне нервно реагирует на присутствие резидента.

– А у вас есть агенты и в Думе? – свистящим шёпотом спросил Химкин. – Агенты влияния, – поднял указательный палец, но теперь уже уверенно к потолку Балабанов. – В подобных случаях терминология крайне важна.

Майор из-за спины Химкина показал посмеивающемуся Гонолупенко кулак. Шутки шутками, но у Химкина чего доброго может окончательно съехать крыша, и его придётся лечить за счет министерства внутренних дел, которое и без того испытывает острую нужду в деньгах.

Из суматошной Думы Балабанов вернулся в родное Управление, где проработал до позднего вечера над составлением отчёта о давным-давно уже проделанной и благополучно забытой работе. К сожалению, наше начальство обладает куцей памятью, когда речь идёт о жаловании и наградных, но цепко хранит под черепной коробкой сведенья о никому не нужных бумагах.

Появление в кабинете Оловянного едва не ввергло Балабанова в состояние близкое к тоскливому, но, к счастью, подполковнику сегодня было не до скучных отчетов. Оловянный был настолько сильно чем-то ошарашен, что с него смело можно было писать картину «Не ждали». Обычно круглые глаза его ныне казались квадратными, а где-то в глубине расширенных зрачков прятались дикие красные огоньки, предвестники начинающейся шизофрении. В общем подполковник был явно сбит с толку и не нашёл в себе моральных сил, чтобы скрыть своё состояние от подчинённого. – Получено разрешение на проведение операции под кодовым названием «Призраки», в рамках ранее объявленных мероприятий под общим названием «Ответный визит». Нам с вами, майор Балабанов, доверёна разработка плана, а также подбор лиц для его реализации. – Каких лиц? – спросил растерявшийся Балабанов. – Откуда мне знать, – огрызнулся Оловянный. – Вероятно призраков. Втравил ты меня в историю, майор, теперь хоть топись.

Подполковник обессиленно опустился на стул напротив Балабанова. Очумелость на его лице сменилась паникой. И, в общем Балабанов его понимал: одно дело статья полоумного Химкина в давно уже шизанутом «Комсомольском агитаторе», где чего только не напишут, и совсем другое – легализация призраков Генералитетом, когда они перестают быть бредом воспалённого ума и становятся объектом оперативных разработок.

– Ну, что молчишь?

Обычно подполковник говорил подчиненным «вы», но сейчас было не до милицейского политеса. Существуют эти призраки в реальности или нет, в данный момент было не самым главным. Главным было то, что они в два счёта могли похоронить карьеры, майора Балабанова и подполковника Оловянного. Возможно даже – кого-то рангом повыше. Или, страшно сказать, самого министра. Старческий маразм Хулио-Игнасио, подогретый сорокоградусной, грозил обернуться катастрофой если и не глобальной, то, во всяком случае, в рамках отдельно взятого и далеко не второстепенного министерства.

– Приказ подписан? – осторожно спросил майор у подполковника. – Сам министр подмахнул, – понизил голос до шёпота Оловянный. – Это какой-то кошмар.

Очень может быть, что подмахнул не читая. Текучка, будь она неладна. Скорее всего наверху не так поняли намёки Оловянного на Лох-Несское чудовище. Возможно, кто-то решил, что «призраки», это закодированное обозначение суперагентов, которых кто-то куда-то пытается внедрить.

– Ну и где мы теперь возьмём этих призраков?

Теперь уже в суггестию впал Балабанов. Что написано пером, то, как давно известно, топором не вырубишь. Тут нужен куда более тонкий инструментарий. Конечно, можно просто попросить аудиенцию у министра и разъяснить ему некоторое несоответствие приказа жизненным реалиям.

– Ты в своём уме? – постучал по сморщенному лбу кулаком подполковник Оловянный. -

Кому как ни министру знать, где у нас реалии, а где нет. Стоит мне только заикнуться, что никаких призраков нет и в помине, как генералитет меня на куски порвёт. Это ведь коллегия готовит приказы. Можно сказать, разум нашего министерства.

Балабанов мог бы, конечно, намекнуть, что и разум подвержен болезням, но это было бы с его стороны наглым поклёпом на Руководящий и Направляющий орган, ибо предположить, что Генералитет сбрендил, мог только карбонарий, террорист и скинхед в одном лице. Крыша может поехать у народа, но никак не у тех, кто осуществляет за ним властный надзор. А если всё-таки невероятное происходит, то самое умное, что народ может сделать, так это подстроиться под шизофрению руководящих органов и выйти из сложившейся ситуации с наименьшими для себя потерями. В конкретном случае в роли народа предстояло выступить майору Балабанову и подполковнику Оловянному. – С приказом можно ознакомиться? – Балабанов вопросительно посмотрел на Оловянного.

Приказ, разумеется, был для внутреннего пользования, со всеми сопутствующими подобного рода документам угрозами в адрес лиц, допускающих утечку информации из стен родного учреждения. В принципе ничего такого уж сверхсекретного приказ не содержал. Были здесь призывы хранить честь мундира и как зеницу ока беречь частную собственность. Балабанов на своём веку таких грозных указивок видел-перевидел. Новым в приказе министра было только слово «экстремизм». Это жуткое слово так часто в последнее время звучало со страниц газет и экранов телевизоров, что любой даже самый тупой опер уже допёр, что именно оно будет отныне ключевым во всех сводках, отчётах, наградных листах и прочих бюрократических и поощрительных бумагах. В принципе Балабанов давно уже внутренне созрел для борьбы с экстремизмом и брался хоть сейчас продемонстрировать свою готовность начальству, если бы не одно существенное «но». Среди склонных к экстремизму фашиствующих организаций наряду со «скинхедами» в грозной бумаге были означены и никому неведомые «призраки». Причём призраки в приказе стояли даже впереди «скинхедов», что, безусловно, указывало на их особую для общества опасность. Самым существенным в приказе было то, что борьба с экстремизмом берётся под контроль самим президентом и его администрацией, и тут уж все сомнения побоку, тут уж все руки по швам и шагом марш на борьбу со странной опасностью. – Нам с тобой дана неделя, Балабанов, чтобы либо сковать, либо вовсе ликвидировать организацию «призраков» до начала операции «Ответный визит». Думай, майор, думай.

Легко сказать – думай! Балабанов произнес в спину уходящему начальнику несколько нехороших слов, но, разумеется, не вслух. Если кто-то воображает, что ликвидировать несуществующую организацию проще простого, тот ничего не понимает в оперативной работе, юриспруденции и в управляющей государством бюрократической машине. Майора, не первый год работающего в органах, стоящая передним задача просто ужаснула. Дабы не тонуть в ужасе в одиночку, он привлёк к обсуждению проблемы лейтенанта Гонолупенко, как человека имеющего большой опыт работы с опасностями виртуального уровня и обладающего от рождения практической сметкой.

Гонолупенко ознакомившись с приказом и выслушав Балабановские разъяснения, озадаченно крякнул:

– Задачка-то, брат, глобального масштаба. – Это я и без тебя знаю, – вздохнул Балабанов. – Что делать-то будем?

– Будем действовать в рамках уголовного и уголовно-процессуальных кодексов, – сморозил очевидную глупость Гонолупенко. – Перво-наперво, следует установить цели и задачи, которые ставит перед собой организация призраков, потом – внедрить в организацию агентов и выявить вождей заговора, и наконец – расколоть организацию изнутри, с последующей её ликвидацией, как действующей и опасной для общества структуры:

– Тебе же русским языком сказали, – прошипел рассерженный Балабанов, – нет такой организации.

– Уже есть, раз её антигосударственная деятельность отмечена в приказе министра. А вот тут прямо написано – «взято под контроль главой государства». По нынешним временам это не шутка – десятки генералов останутся без погон, если мы с тобой оплошаем. Да что там генералы, политический кризис нам обеспечен. Ты нынешние новости смотрел?

– А что такое? – похолодел от дурных предчувствий Балабанов. – Молодёжные погромы на улицах Москвы. Как, по-твоему, должны реагировать на это руководители партии и государства?

– Найти зачинщиков и организаторов, – пожал плечами Балабанов. – Правильно, – обрадовался чужой понятливости Гонолупенко. – Вот генералитет их и нашёл. А наша с тобой задача, врагов отловить и представить обеспокоенному электорату.

– Скинхедов?

– Ну что это за опасность, прости господи, для уважающего себя государства – скинхеды, – поморщился Гонолупенко. – Бритые сопляки в наколках. Такими только торговок семечками пугать. Нет, брат, нам грозит серьёзная опасность. Настолько серьёзная, что своими силами мы с ней никак не справимся. Против призраков надо ополчать всё цивилизованное человечество. Задачу уяснили, майор Балабанов?

Балабанов уяснил. Задачу ему, разумеется, поставил не лейтенант Гонолупенко и даже не министр – задачу поставило само время. Можно было конечно сетовать на дурость простого народа в лице Хулио-Игнасио, с его глупыми суевериями, на безответственность отечественной интеллигенции в лице Портсигарова и Химкина, сотворивших, с невольной подачи самого Балабанова, очередную видимость, но пользы от такого сетования никакой. Портсигаров прав: видимость в очередной раз оказалась для власть предержащих нужнее реальности, а следовательно, кровь из носу, должна быть подтверждена фактами. Машина заскрежетала своими шестерёнками, с наглой претензией перемолоть не одну человеческую жизнь. Самое страшное, что остановить эту машину не сможет, пожалуй, уже никто, ни генералитет, ни министр, ни даже сам президент. А майору Балабанову не остаётся ничего другого, как либо стать одним из винтиков этой машины, либо разделить участь тех, кто станет жертвой Молоха, жуткого чудовища, живущего своей непонятной ни простым смертным, ни власть предержащим жизнью.

Лейтенант Гонолупенко упаднические настроения майора Балабанова не разделял. По его мнению, никакого Молоха не существует в природе, а есть просто данность, человеческая цивилизация, которой для нормального существования нужны не только реалии, но и мифы, не только вожди, но и фантомы. И роль последних если не всегда, то очень часто оказывается значительней и весомей, чем роль реальных, наделённых властью людей. А в данной конкретной ситуации ещё большой вопрос, кто является шестерёнками и винтиками, Гонолупенко с Балабановым или Вова с Жорой.

Балабанов претензию внука шамана на мировое величие расценил как психопатию, на что Гонолупенко даже не обиделся. И, в общем, был прав: а кого, собственно, в нынешнем сумасшедшем мире можно считать нормальными?

– Значит так, – сказал Гонолупенко, подвигая к себе лист бумаги и беря в руку авторучку. – Цель организации мы знаем – власть над цивилизованным человечеством. Имена вождей нам тоже известны. Остаётся внедрить к ним агентов. Подходящие люди у меня на примете есть.

– Подожди, – спохватился слегка ошалевший от дум Балабанов, – от кого ты узнал имена вождей? – От деда Игната. Значит так: некто Рамодановский, по кличке Князь-кесарь, некто Скуратов, по кличке Малюта, и некто Берия, по кличке Лаврентий. – Ты что, с ума сошёл! – возопил Балабанов. – Где мы их найдём в нынешней Москве. – Ну, не найдём, так ликвидируем, – утешил начальника лейтенант Гонолупенко. – Больше оптимизма, товарищ майор. Правоохранительным органам не в первой работать с фантомами.

То, что не впервой, Балабанов даже и не спорил, но тут ведь имена самые что ни на есть неподходящие. Это же исторические персонажи, о которых у нас знает каждый школьник.

– Ну и что? – пожал плечами Гонолупенко. – В Европе поймали террориста по имени Ильич. Представь себе, никто даже не удивился. Посадили как миленького. А тут подумаешь князь-кесарь, да у нас и не такие сидели.

– Ну хорошо, – обречённо вздохнул Балабанов. – А агентов ты где найдёшь? – А зачем их искать? – удивился Гонолупенко. – Портсигаров, Коля, Химкин, ну и мы с тобой внедримся в случае острой нужды, чай вам не привыкать.

Балабанов взял исписанную четким и красивым Гонолупенковским почерком докладную, тихо ужаснулся её содержанию и побрёл к подполковнику Оловянному, которого расторопность подчинённого приятно удивила. Однако, прочитав опус, состряпанный подчиненными, он впал в задумчивость.

– А нельзя ли сократить количество агентов?

– Нельзя, – раздражённо отозвался Балабанов. – Мы их не к скинхедам засылаем.

– Субсидии дополнительные потребуются, – поморщился Оловянный. – А у нас с бюджетом напряжёнка.

– Так не те люди, чтобы работать даром, – согласился с начальником Балабанов. – Пусть подбросят из президентского фонда. Опасность-то не шуточная. – Подведёшь ты меня под монастырь, майор, – затрясся от нехороших предчувствий Оловянный. – Могли бы хоть имена этим «призракам» подобрать поскромнее. – Так не я их подбирал, – возмутился Балабанов. – История.

Подполковник Оловянный спорить со старушкой историей не решился, но у Балабанова всё-таки теплилась надежда, что где-то там наверху, быть может в президентской администрации, найдутся люди, которые распознают в докладной записке бред свинячий и дадут отмашку, которая пусть и обернётся для майора Балабанова записью в личном деле о неполном служебном соответствии, но всё же снимет камень с его души.

Эта надежда теплилась в майоре аж до полвторого ночи, а потом разлетелась на куски вместе с тишиною, потревоженной всё теми же звуками шагов на лестнице в районе второго этажа. Балабанов отмобилизовался мгновенно. То бишь соскочил с постели, натянул на всякий случай штаны и, прихватив пистолет, решительно направился к двери. Выскочить на лестничную площадку он собирался как раз в тот момент, когда шаги зазвучат подле его дверей. Как ему казалось, рассчитал и сделал он всё вроде бы правильно, но, увы, шаги уже звучали этажом выше, а спустя короткое время послышался знакомый уверенный стук в дверь.

Разочарованный Балабанов даже не стал подниматься на следующий этаж, в очередной раз признавая своё поражение.

После всего пережитого на лестнице Балабанову захотелось пить, и он отправился на кухню. Прежде чем залезть в холодильник, где стояла бутылка минеральной воды, Балабанов бросил рассеянный взгляд в окно и вздрогнул, поражённый открывшимся зрелищем. Подле дверей его подъезда стоял «Воронок», абсолютно такой же, как в немалом числе фильмов на тему тридцатых годов, виденных Балабановым в кинотеатрах и по телевизору. И в довершение ко всему на лестнице опять зазвучали шаги, на этот раз кто-то спускался, столь же уверенно, как и поднимался.

Потрясённый и донельзя заинтересованный Балабанов вновь метнулся к выходу. И в этот раз он опоздал, но опоздал самую малость и мог собственными расширенными от удивления глазами наблюдать, как двое людей в синих галифе и защитного цвета гимнастёрках без погон ведут, придерживая за локти полноватого человека среднего роста в коричневом костюме и с шляпой в руке. Заслышав шум за спиной, полноватый оглянулся и бросил на Балабанова затравленный взгляд.

– Вам чего, гражданин? – лениво спросил один из гэпэушников, щуря в сторону майора наглые глаза.

– Да вот покурить вышел, – растерянно произнёс Балабанов. – А что, нельзя? – Пока можно, – холодно отозвался второй гэпэушник и подтолкнул небрежно в спину свою жертву.

Балабанов пребывал в полной растерянности. Возможно, надо было вмешаться, но с другой стороны – а по какому праву? К тому же майор забыл пистолет на холодильнике. И вообще – не станешь же стрелять в своих, выполняющих государственной важности работу. Пока Балабанов размышлял, можно ли считать своими гэпэушников тридцатых годов, вздумавших ни с того, ни с сего возобновить карательные мероприятия в начале двадцать первого века, звуки шагов смолкли.

Балабанов метнулся на кухню к окну и успел зафиксировать зорким милицейским глазом, как от подъезда отъезжает «Воронок», внушающий почти мистический ужас нашим гражданам. Майор не стал пить минеральную воду, а хлопнул молодецки полстакана водки для успокоения расстроенных визитом призраков нервов. Неврастеником майор Балабанов никогда не был, более того никто в его роду не страдал психическими расстройствами. Даже алкаши среди его близких родственников не числились. Хотя пьющие, разумеется, были. Откуда же тогда взялись эти гэпэушники? Кошмар какой-то. Поверить до конца в привидения ему мешало атеистическое воспитание, полученное в советские годы. В конце концов, какую бы там лапшу он не вешал на уши подполковнику Оловянному, мы всё-таки Россия, а не Англия, чтобы у нас вот так запросто по столице расхаживали призраки, пусть и в форме солидной организации, каковой бесспорно можно считать ГПУ-НКВД.

Выходит, правы оказались генералы из Управления, которые поставили «призраков» впереди скинхедов, возможно опираясь на пока ещё недоступную Балабанову, но полученную из надёжных источников информацию. Очень может быть, что такая организация действительно существует, наводя ужас на обывателей. Менее всего виденные майором гэпэушники были похожи на привидения. Очень хорошо откормленные и по внешнему виду тренированные ребята.

Чуть ли не до утра, перейдя с водки на минералку, майор Балабанов анализировал ситуацию. Совсем уже под утро ему в голову пришла шальная мысль, что, очень может быть, таким вот странным образом над ним подшутили друзья-шоумены. С этих, пожалуй, станется. Слегка успокоенный удачной мыслью Балабанов отправился спать, утешая себя народной мудростью, что утро вечера мудренее.

Увы, никаких разумных ответов от наступившего утра он так и не получил. Скорее уж дело окончательно запуталось и стало принимать фантасмагорические формы. Портсигаров и Коля, срочно вызванные для дачи показаний на Балабановскую квартиру, были ошарашены ночным происшествием не меньше майора. Гонолупенко, выполняя профессиональный долг, уже опрашивал соседей, а шоумены всё никак не могли успокоиться, в десятый раз выпытывая у окончательно сбитого с толку Балабанова подробности.

– Не был я пьян, – стоял на своем Балабанов. – Разве что рюмку водки выпил во время обеденного перерыва в Думе.

– Может, водка была отравленной? – предположил Коля. – Ты соображай, что городишь, – возмутился Балабанов. – Это же можно сказать не просто забегаловка, а святая святых всей демократической системы. Не станут там палёную водку продавать.

– Ну, это положим, – поддержал Портсигаров Колю. – Если взять в расчет законы и постановления, которые они там принимают, то совсем уж сбрасывать со счетов подобное предположение никак нельзя. Очень может быть, что наши доблестные органы опять проморгали крупномасштабную диверсию. Сейчас, брат, такие порошочки выпускают в секретных и не очень лабораториях, что увидишь не только гэпэушников, но и опричников Ивана Грозного.

После этих слов знающего человека Балабанова прошиб холодный пот. Организация, которую он по простоте душевной считал несуществующей, стала принимать грозные прямо-таки пугающие очертания. Чтобы решиться на диверсию в Думе, надо, обладать поистине невероятной наглостью и огромными возможностями.

Вернувшийся с оперативного задания Гонолупенко доложил, что никто из соседей «Воронка» не видел, о гэпэушниках не слышал, и вообще – моя хата с краю, я ничего не знаю.

– По глазам вижу, что врут, а ухватить не за что, – вздохнул Гонолупенко. – Запугали, – констатировал Коля. – Что, в общем-то, и неудивительно.

– А кто проживает в пятьдесят шестой квартире, установил? – спросил майор у Гонолупенко.

– Мансуров Семён Венедиктович, – зачитал лейтенант по бумажке, – пятьдесят второго года рождения, муниципальный служащий, женат, соседями характеризуется положительно. По моим сведениям, супруга вышеозначенного Мансурова сейчас

в отъезде, навещает родных. А самого Семёна Венедиктовича нет ни дома, ни на работе. Пропал словом. Коллеги по работе слегка волнуются, поскольку Мансуров человек на редкость пунктуальный.

– Может ещё объявится, – выразил робкую надежду Коля. – Мало ли: седина в бороду, а бес в ребро.

– Когда бес в ребро, – наставительно заметил Портсигаров, – время проводят с девками, а не с сотрудниками ГПУ.

Замечание было по делу, и Коле пришлось прикусить язычок. Балабанов воспользовался удобным случаем для вербовки агентов в рамках операции «Призраки».

Интеллигенты, как водится, закочевряжились, не желая связывать себя контрактами с любимыми народом органами.

– Никогда, – гордо сказал Портсигаров. – Тем более за такие деньги. – Деньги будут, – соблазнял Балабанов. – Подбросят из президентского фонда. В конце концов, это ты, Портсигаров, кашу заварил.

– Какую кашу? Когда? Да ни сном, ни духом, – обиделся шоумен. – А кто три дня назад грозился устроить Армагеддон? – Было, – поддержал неожиданно милиционеров Коля. – Ты, по-моему, даже Химкину звонил.

Портсигаров, припёртый к стене, начал медленно что-то припоминать. А Балабанов в который уже раз ругнул себя за то, что переборщил тогда со спиртным. Нельзя нашу творческую интеллигенцию поить водкой. Рюмку вина и кружку пива, это самое большое, что можно этим людям позволить. Иначе они запросто доведут страну не только до Армагеддона, но и до экономической катастрофы. – Ну, старик, – развёл руками шоумен, – войди и ты в моё положение. У меня кинофорум на носу, презентация книги Будимира Ковыля «Бред сивой кобылы в период течки», а тут ещё ты со своим Жорой. А кто они такие, эти призраки, и какие цели перед собой ставят?

– Цели у них глобальные, если верить Химкину. А в главарях у них князь-кесарь Рамодановский.

– Ну Химкин! Ну удружил, – покачал головой Портсигаров. – Я ведь просил его помягче. Ладно, менты, уговорили. Так и быть, внедряюсь в организацию и беру бразды правления на себя. Можете доложить начальству, Портсигаров не подведёт.

Как раз в шоуменах Балабанов не сомневался, в данную минуту его мучило совсем другое: куда подевался Мансуров, и что могла означать вся эта интермедия с переодеваниями, которую он имел возможность наблюдать сегодня ночью.

В родном управлении майора огорошили ещё одной новостью, которая могла не только сильно подорвать наш имидж в глазах цивилизованного мира, но и поколебать основы государственности. Непонятно куда пропал посланник лондонского изгнанника депутат Полуэктов. Если верить словам его помощника, то видного политического деятеля похитила юпитерианская разведка. Подполковник Оловянный буквально вибрировал от бешенства. Да что там Оловянный, всё Управление гудело, как потревоженный улей. Всё начальство от полковников до генералов металось по лестницам из кабинета в кабинет, подгоняя и без того взмыленных от непосильной задачи оперативников. По слухам, сам президент отдал указание, найти Полуэктова в течение суток и явить во всей красе миру. – Вы где пропадаете, товарищ майор, – взвился доведённый Генералитетом до отчаяния подполковник Оловянный.

– Ищу Мансурова, – доложил Балабанов.

– На кой чёрт мне ваш Мансуров, когда всё Управление ищет Полуэктова?! Этот его помощник полный идиот. Сам генерал его допрашивал. Несёт такую бредятину, что волосы дыбом встают. Нам приказано задержать журналиста Химкина, который, по словам помощника, причастен к этому грязному делу.

– А где сейчас помощник? – осторожно полюбопытствовал Балабанов. – Составляет фотороботы. С его слов стало известно, что возглавляют похитителей двое: высокий шатен, говорящий с сильным арабским акцентом и среднего роста полноватый мулат, вообще не говорящий по-русски. Последний представился пресс-атташе посольства Каймановых островов. Разумеется, всё это оказалось липой. Но какая наглость: выкрасть депутата чуть ли не из стен Думы!

– А Полуэктова выкрали из стен Думы? – До этого мы ещё не дошли, – возмутился Оловянный – Депутата выкрали из собственной квартиры. То есть вчера вечером он там был, а по утру его на месте не оказалось.

– Так может он с девками гужуется? – пожал плечами Балабанов. – Ты соображай, что городишь, – обиделся подполковник. – Речь идёт о депутате. – Виноват, – поправился Балабанов. – Может, у него ночная встреча с избирательницами или, скажем, парламентские слушания в казино.

– Всё может быть, – вздохнул Оловянный. – А что у тебя с призраками? – Сегодня ночью ими был похищен служащих муниципалитета Мансуров Семён Венедиктович. Похищен прямо из квартиры и увезён в «Воронке» в неизвестном направлении.

– Час от часу не легче, – схватился за голову Оловянный. – Откуда у тебя такие сведения?

– Видел собственными глазами, как два сотрудника в форме ГПУ арестовали вышеназванного Мансурова и отконвоировали вниз по лестнице. – Так почему же вы им не воспрепятствовали, майор Балабанов?! – Как же я мог им воспрепятствовать если они, во-первых, призраки, а во-вторых, действовали в строгом соответствии с тогдашним законодательством.

– Какой кошмар, – только и сумел выдавить из себя Оловянный.

Пока подполковник докладывал по генеральским кабинетам об имевших место ночных событиях, Балабанов успел предупредить Гонолупенко о показаниях помощника депутата Полуэктова. Дело могло обернуться ой как скверно для майора Балабанова, в котором этот прыщавый придурок запросто может опознать резидента юпитерианский разведки, говорящего к тому же с арабским акцентом. Откуда он, кстати говоря, взял арабский акцент, если Балабанов разговаривал с депутатом на чистейшем русском? – Позвони Портсигарову и Коле, – проинструктировал лейтенанта Балабанов. – Пусть отловят Химкина и спрячут где-нибудь денька на два.

Через пять минут явился Оловянный с совершенно уже безумными глазами и потащил Балабанова на ковёр, объясняться с начальством. Всю нешуточность происходящих событий майор осознал ещё в приёмной, в которую из начальственного кабинета доносились голоса. О чём шёл спор Балабанов не разобрал, но отдельные слова и фразы до него долетали. Сначала он уловил слово «сибиряк», потом – «психически здоров и неоднократно проверен». Речь, судя по всему, шла именно о нём. Дважды прозвучало и на очень высокой ноте слово «абсурд», и майор охотно согласился с этим определением.

Наконец начальство решило, что пришло время впрямую пообщаться с «психически здоровым и неоднократно проверенным» сотрудником. Балабанова ввели в кабинет, где за безразмерным столом сидели, по меньшей мере, человек пятнадцать, причём только половина из них была в генеральских мундирах, остальные – в штатском.

– Так вы полагаете, что Полуэктова похитила новая хорошо законспирированная организация под названием «призраки», – сразу же взял быка за рога Генералитет.

Ничего подобного Балабанов не полагал, более того и вслух таких мнений не высказывал, видимо что-то опять напутал подполковник Оловянный. Но не станешь же бросать тень на непосредственного начальника да ещё в присутствии высокопоставленных лиц, которые прямо-таки впились глазами в майора, словно он был носителем особо важной информации, от которой зависела судьба Российского государства и всей мировой цивилизации.

– Есть некоторые основания полагать именно так, – осторожно ответил Балабанов. – Во всяком случае, именно «призраками» по оперативным данным похищены служащий муниципалитета Мансуров и журналист Химкин, первым сообщивший о неведомо откуда взявшейся организации.

Высокопоставленные лица заволновались. Нет ничего обиднее для спецслужб, как узнавать о заговорах из газет. Но в данном случае, как ни крути, а промах на лицо. – Нам уже звонили из американского посольства, – негромко заметил холёный брюнет в штатском, манеры и лощёное обличье которого не оставляли никаких сомнений, что служит он по ведомству иностранных дел. – Наши друзья выразили беспокойство по поводу исчезновения видного либерального политика и шума в прессе, в связи с ростом экстремизма в столице.

– Дались им эти скинхеды! – поморщился полноватый генерал от внутренних дел. – Теперь, как мы видим, речь идёт не только о скинхедах, – небрежно заметил лысоватый штатский, сидящий рядом с генералом.

– Но Мансуров-то тут при чём? – возмутился генерал. – Мелкий муниципальный служащий.

– Так вот именно, что муниципальный, – криво усмехнулся худой господин в штатском, скорее всего представляющий ФСБ. – Человек, отлично знающий как подземные, так и наземные городские коммуникации.

– Но тогда простите, при чём здесь сотрудники ГПУ? Это же бред какой-то, – генерал зло глянул на Балабанова.

– Возможно, это просто инсценировка, – встрял со своим мнением в спор высоких особ сибиряк.

– Это происки Сосновского, – раздался голос с противоположного конца стола.

На месте Генералитета Балабанов с ходу не стал бы отмахиваться от подобной версии. Личные впечатления майора от встреч с Кощеем Бессмертным российской политики были весьма негативными. Во всяком случае, Сосновский вполне мог подложить подлянку своим политическим противникам в самом неподходящем месте, используя при этом нестандартные методы.

– А если это действительно нечто? – спросил кто-то тихим утомлённым голосом, и Балабанов не сразу разглядел говорившего. Однако, приглядевшись к человеку, утомлённому славой и собственной значительностью, он без труда опознал в нём звезду российского политического небосклона Сержа Массальского, изрекавшего глупости и банальности с таким высокомерным выражением лица, что терялись даже наши всё вроде бы повидавшие телеаналитики. Почему именно этому вечно путающемуся не только в мыслях, но и в словах деятелю молва приписывает авторство нынешней невразумительной стратегии государственного строительства, Балабанов затруднялся ответить. В любом случае, никто из значительных персон, присутствующих в просторном кабинете, не посмел прервать лениво роняющего слова кремлёвского любимца, и все почтительно внимали новоявленному стратегу и оракулу.

– Нынешнее время, – продолжал, как ни в чём не бывало, господин Массальский, – это время новых угроз, порождённых человечеством, стремительно меняющим привычные приоритеты. А новые приоритеты в свою очередь предполагают и новые взаимоотношения с окружающей нас вроде бы привычной средой обитания. Мы привыкли к тому, что человек, по мере утверждения своих приоритетов, влияет на окружающую среду, но упустили из виду, что и окружающая среда может ответить нам тем же. То есть утвердить свои приоритеты в рамках человеческой цивилизации, используя для этой цели нестандартные и непривычные для нас способы.

Если судить по лицам собравшихся здесь людей, то никто господина Массальского не понял, что же касается Балабанова, то он даже и не стремился понять. Для него слово «интеллектуал» давно уже стало синонимом слова «придурок», и уяснить он пока что не мог одного – является ли подобного рода заявления игрой хитрых людей, пускающих таким образом пыль в глаза доверчивому электорату, готовому за каждой малопонятной фразой видеть кладезь ума, или эти деятели действительно находятся в завершающей фазе психического распада, когда мыслям становится тесно в мозгу, иссыхающем от мании величия, и они начинают беспорядочно вываливаться наружу, повергая окружающих в шок и изумление.

– Так вы, господин Массальский считаете, что призраки могут быть порождением не столько человеческой цивилизации, сколько природным феноменом? – осмелился, наконец, уточнить существенное представитель министерства иностранных дел.

Господин Массальский демонстративно развёл руками, а его многозначительное лицо стало ещё многозначительнее. Генералитет опять ничего не понял ни в жестах кремлёвского оракула, ни в уточнениях мидовского интеллектуала. Балабанов, поднаторевший в среде шоуменов и усвоивший все без исключения наречия каймановского языка, на которых изъясняется наша элита, сжалился над пребывающем в мучительном недоумении Генералитетом и перевёл мысли оракула с изысканного на общедоступный:

– Господин Массальский предполагает, что призраки не что иное, как натуральные привидения, присланные Низом с целью сбора информации.

– Каким ещё Низом? – не понял Генералитет теперь уже собственного майора. – Речь идёт о персонификациях энергетических полей, носителей отрицательного заряда, именуемых в просторечии зоной действия Сатанинских сил, – пояснил Балабанов и сам ужаснулся собственным словам.

Разумеется, ужаснулся он не предстоящему предполагаемому вмешательству сатанинских сил в дела человеческие, а собственным мыслям, которые, чего доброго, могли быть предвестниками шизофрении. К счастью, господин Массальский пришёл на помощь милицейскому офицеру, впавшему в интеллектуализм.

– Господин Балабанов совершенно правильно понимает стоящую перед обществом задачу, поэтому я предлагаю именно ему поручить расследование этого запутанного дела.

Самым скверным для начальников было то, что они так и не уяснили в полной мере, какие именно задачи поставлены перед исполнительным майором, а следовательно никто не знал, каким будет конечный результат. Представитель МИДа переглянулся с представителем ФСБ. Лысоватый господин в штатским вскинул густую бровь. Генералы в мундирах недоумевающе загудели, не в силах постичь глубины замысла кремлёвского стратега, что в будущем могло обернуться большими неприятностями для проявивших расторопность не в ту сторону.

Балабанов в глубине души Генералитету сочувствовал. Золотое время, когда верховная власть чётко и однозначно формулировала свои установки и требовала их неукоснительного воплощения в жизнь, канули в лету. Ныне наверху плавал лишь тот, кто мог безошибочно вычленить из мутного потока бессмысленных фраз, неясных обещаний и расплывчатых формулировок именно ту идею, которая владела умами кремлёвских стратегов, но никогда не произносилась вслух, дабы не вызвать раздражения у вечно недовольного жизнью электората.

Балабанов из всех этих слов, недомолвок, вскидываний бровей, разведения рук и прочих мимических жестов твёрдо уяснил одно: Кремлю зачем-то понадобились факты, подтверждающие очередную невесть откуда выплывшую видимость, а если действительность будет скупа на подобные проявления, то их следует создать на уровне театрального действа, с последующей телетрансляцией срежиссированного происшествия.

Балабанов, получивший благословение из высших сфер, был отпущен в большую жизнь растерянным и расстроенным Генералитетом без обычных напутствий и накачек, ибо никто из членов Высокой Коллегии понятия не имел, каким образом можно бороться с персонификациями отрицательных энергетических полей, в просторечии именуемыми привидениями или призраками.

Если судить по внешнему виду подполковника Оловянного, то он в ближайшее время должен был либо выйти в интеллектуалы, с последующим стремительным продвижением по службе, либо окончательно рехнуться и угодить в психушку до скончания дней. Балабанову начальника было жаль. Оловянный, несмотря на занудливость и излишнее рвение, был в общем неплохим человеком. Самым главным его недостатком было то, что он слишком прямолинейно понимал распоряжения начальства и пытался воплотить их буква в букву, что по нынешним временам, склонным к лицемерию, могло в два счёта погубить его карьеру.

– Ну и как мы теперь будем отлавливать этих призраков? – спросил подполковник, со стоном падая на стул.

– А кто тебе сказал, что нам поручено их ловить? – пожал плечами Балабанов. – Так ведь… – Оловянный тоже развёл руками, как это сделал десять минут назад господин Массальский, но жест его не был бы никогда расценен аналитиками как загадочно-гениальный, скорее уж он откровенно оповещал мир о полном интеллектуальном бессилии.

– Наша задача – отслеживать проявления отрицательных энергетических полей и брать на заметку, а возможно и за шиворот лиц, подверженных их влиянию.

Всё-таки как жаль, что подполковник не прошёл школу великого шоумена Портсигарова, а потому его негибкий ум отказывается принимать новые стратегические подходы, начинающие главенствовать в мировой политике, даже в разжеванном подчинённым виде. Балабанов готов был и дальше продолжать просветительскую беседу, но в этот момент на пороге кабинета появился озабоченный лейтенант Гонолупенко, с давно ожидаемым докладом.

– Химкина похитили. – Нам об атом уже известно, – вздохнул обречённо Оловянный. – По уточнённым данным, – Гонолупенко подмигнул Балабанову, – Химкина похитили совсем не призраки, а совершенно неведомые нам службы.

– Вот тебе раз, – возмутился Балабанов, мигом догадавшийся, что дело развивается отнюдь не по написанному им сценарию. – А куда Портсигаров смотрел?

– Портсигаров опоздал буквально на пару минут. Химкина вырвали из-под самого его носа.

– А кто такой Портсигаров? – насторожился Оловянный, не вполне понимающий, о чём столь оживлённо беседуют его подчинённые.

– Это наш лучший агент в стане призраков, – пояснил Балабанов, мучительно соображающий, что это ещё за спецслужбы, вздумавшие столь бесцеремонно вмешиваться в чужую игру. – Позвольте, – возмутился Оловянный. – Как вам удалось его внедрить к призракам, если они всего лишь сгусток энергии, а не материя.

Судя по всему, подполковник Оловянный в юные годы очень усердно изучал диалектический материализм и сейчас решился, наконец, применить его на практике. К сожалению, опоздал он с этим решением, по меньшей мере, лет на двенадцать. Ныне в ходу были совсем иные философские системы, когда энергия жульничества без всяких помех со стороны власть предержащих превращалась в материальную выгоду, прикидываясь дымовой завесой из образов, слухов и телекартинок.

Ситуация для Балабанова складывалась критическая, так что времени для философских дискуссий у него уже не оставалась. Не было никаких сомнений, что похищение Химкина обернётся катастрофой для самого Балабанова, которого наверняка уже ищут, как резидента юпитерианской разведки по наводке прыщавого помощника пропавшего депутата Полуэктова.

– Подробности внедрения господина Портсигарова в стан призраков я доложу вам вечером, товарищ подполковник. Тогда же мы обговорим финансовые проблемы, ибо это очень дорогой агент, и боюсь, что он обойдётся казне в немалую сумму. А сейчас нам нужно спасать журналиста Химкина, иначе нам не избежать грандиозного скандала в прессе.

Как раз по поводу скандала у Оловянного никаких сомнений не было, ибо журналист, это даже не депутат, это много гаже. Будет не просто скандал, а форменная истерика, с последующими кадровыми перестановками, которые неизбежно затронут подполковника Оловянного, неожиданно на свою беду оказавшегося на самом острие копья, направленного в практически неуязвимого и крайне опасного врага.

Пока Оловянный глубоко переживал возможность замаячившей на горизонте бесславной отставки, Балабанов с Гонолупенко покинули его кабинет, готовые к действиям решительным, а возможно и выходящим за рамки, предписанные законом, – Что ещё за спецслужбы? – закипел Балабанов, закрывая дверь начальственного логова.

– Есть основания полагать, что это одна из наших силовых структур решила отличиться.

– Веди Джульбарса, – распорядился майор. – Уж если кто и достанет Химкина из лап недругов, так это главный шаман Каймановых островов.

Пока Гонолупенко ходил за чёрной псиной, Балабанов в вестибюле родного Управления изучал составленный с помощью компьютера собственный портрет, который висел совершенно не на том стенде, на котором хотелось бы. Рядом красовался тоже весьма реалистически сварганенный портрет лейтенанта Гонолупенко. Помощник депутата Полуэктова оказался на редкость памятливым человеком, во всяком случае, составленные им фотороботы были весьма далеки от кубизма и прочего абстракционизма и откровенно намекали, что в похищении известного либерального политика приняли участие доблестные офицеры милиции, люди отмеченные орденами «За заслуги» самим Папой, майор Балабанов и лейтенант Гонолупенко.

К счастью, Портсигаров был на машине, довольно приличном «Форде», стоимость которого оценивалась в сумму равную Балабановскому жалованию по крайне мере за двадцать пять лет беспорочной службы. Не говоря, уже о том, что это жалование майору ещё предстояло заработать, а в свете открывающихся не радужных перспектив такой возможности могло и не представиться.

Джульбарс при виде шоуменов радостно взвизгнул и лизнул в лицо дружески настроенного к нему Колю.

– А вас разыскивает милиция, – приветствовал озабоченных офицеров, подсаживающихся к нему в машину, Портсигаров. – Весь город обклеен фотороботами. Дважды ваши изображения показывали по телевидению. Такие вот дела мистеры Балабан

и Гонлоу. Партия Либеральной Свободы обещает за ваши головы миллион долларов. Так что оцените наше с Колей благородство.

– Причём тут благородство, – ухмыльнулся Коля. – Мы просто не смогли поделить на две равные части миллион. Всё время выходило по семьсот тысяч долларов на брата.

Конечно шоумены, как люди легкомысленные и не обременённые служебными обязанностями, могли себе позволить дружеский розыгрыш, но Балабанову сегодня было не до шуток.

– Так что случилось с Химкиным? – Химкина взяли в кафе, где мы ему назначили встречу, – доложил Портсигаров, проникающийся серьёзностью ситуации. – Из чего я, между прочим, делаю вывод, что за нами не только следят, но и подслушивают наши с Колей разговоры.

После этого сообщения и без того нерадостное настроение Балабанова испортилось окончательно. Не приходилось сомневаться, что за них взялись всерьёз люди, располагающие большими возможностями. Прослушивание телефонных разговоров да ещё без санкции прокурора, это вам не шутка. По словам Портсигарова, Химкина спрятали в одном из московских отелей, а именно в известном Балабанову по приключениям двухгодичной давности «Интернационале».

– А почему его не отвезли на конспиративную квартиру? – удивился майор. – Ты ещё скажи – сразу на Лубянку, – засмеялся Портсигаров. – Такие операции, товарищ мент, никогда не проводятся официально. Химкина сначала попытаются подкупить, потом запугать, а в конце концов завербуют. Не думаю, что видный журналист будет сильно сопротивляться. Я очень удивлюсь, если в нынешней ситуации Химкин не окажется агентом всех ведущих разведок мира.

– Везёт журналюгам, – вздохнул Коля. – А тут ходишь не завербованным, как последняя сволочь. – Как это не завербованным, – возмутился Балабанов. – Да я уже генералитету доложил, что заслал вас в стан призраков. Подполковник Оловянный утрясает сейчас наверху финансовые проблемы. А благословил операцию сам Серж Массальский. – О брат, – с уважением протянул Портсигаров, – вознесло тебя, однако. Дело, выходит, серьёзнее, чем я полагал.

«Форд» лихо подрулил к парадному крыльцу «Интернационаля». Перед тем как кинуться на штурм вражеской цитадели, Портсигаров быстренько проинструктировал соратников:

– Значит так: для охраны отеля Гонолупенко сотрудник администрации потомакского лидера в чине генерала, Балабанов представляет нашу аналогичную службу. Ну и, наконец, я буду высокопоставленным сотрудником МИДа, сопровождающим высокого гостя.

– А я? – спросил Коля. – Ты будешь проводником служебной собаки. – В генеральском звании, – попробовал поторговаться Коля. – Отставить, товарищ сержант, – прикрикнул на него Портсигаров.

– А зачем Джульбарса тащить в отель?

– Я тебя умоляю, Коля, – возмутился Портсигаров. – Кто ныне селит высоких гостей в номера, не обнюхав их предварительно на предмет наличия взрывчатки. А заодно Джульбарс вынюхает нам Химкина, я на всякий случай прихватил в редакции его куртку.

Куртка была довольно поношенной и местами грязноватой, а посему Джульбарс обнюхивал её брезгливо. Но тут уж ничего не поделаешь – служба. Коля, хоть и разжалованный из генералов в сержанты, был, тем не менее, чрезвычайно горд выпавшей на его долю честью работать с самой что ни на есть настоящей служебно-розыскной собакой, награждённой к тому же медалью «За спасение утопающего Отечества».

Однако службе безопасности отеля появление черной собаки на территории, вверенной их заботам, почему-то не понравилось, и она не замедлила прорасти двумя деревянными идолами по бокам от озабоченных проблемами людей. На нервический вскрик какой-то зарубежной дамы, испугавшейся дружелюбно улыбнувшегося ей милицейского кобеля, примчался управляющий отелем, с истерическими претензиями к гостям. – Сидоров, сотрудник МИДа, – холодно отреагировал на его истерику шоумен. – Вам разве не звонили из управления делами президента?

– В некотором роде я не в курсе, – засмущался сбитый отпором заведующий. – Сейчас выясню.

– Не надо выяснять, – раздражённо одёрнул его Портсигаров. – Позвольте представить вам генерала Чарльза Хиггинса, высокопоставленного сотрудника службы безопасности сами понимаете какой страны. А это полковник Барановский из ФАПСИ.

Ни Джульбарса, ни Колю Портсигаров заведующему не представил, чем чрезвычайно огорчил обоих: Коля обиженно засопел, чёрный пёс показал великолепныё клыки, заставив нервно дёрнуться конопатого охранника, продолжавшего стыть столбом в двух шагах от высоких гостей.

– Хэллоу, – сказал генерал Хиггинс. – Вочезнонэйм?

Балабанов па привычке приготовившийся было переводить с каймановского, прикусил язык, во-первых, переводить ему по статусу не полагалось, особенно в присутствии знатока иностранных дел и языков Портсигарова, а во-вторых, он понятия не имел, что сие слово означает.

– Алекс Мыскин, – назвал себя заведующий. – Можно просто Алекс.

Ничего особенного этот худой и вертлявый просто Алекс собой не представлял. Можно сказать, типичный выходец из сословия советских завсегдатаев вещевых рынков, волею судеб вознесенных ныне в головокружительные выси, под крыши приватизированных небоскрёбов, где они смотрятся столь же уместно, как плохо выдрессированные обезьяны в кабинах современных авиалайнеров.

– Иес, – важно кивнул головой просто Чарльз. – Ваш отель, как это по-русски, очень бьючифул.

– Прекрасный отель, – перевёл Портсигаров. – Генералу понравилось. Возможно, здесь разместится значительная часть потомакской делегации.

– Это честь для нас, – расплылся в ослепительной улыбке Алекс. – Уверяю вас, вы не пожалеете, мистер Хиггинс. У нас первоклассная кухня. И великолепное обслуживание.

– Надо проверить отель на предмет террористов, – по топорному вмешался в великосветский разговор полковник Барановский и кивнул головой на пса, изнывающего в служебном рвении.

– Увы, – царственно развёл руки Портсигаров, словно бы извиняясь за чужую бестактность. – Международное положение вам хорошо известно.

– У нас прекрасная служба безопасности, – понимающе кивнул головой господин Мыскин. – Но, разумеется, мы не в претензии. Миша с Васей вас проводят. – Хватит одного Васи, – отмахнулся от услужливого заведующего полковник ФАПСИ. – Не надо привлекать к вам излишнего внимания.

– Сэнкью вери матч, – поблагодарил мистера Алекса мистер Чарльз. – Да, – резко обернулся к господину Мыскину Балабанов. – Не надо афишировать наш визит. Вы меня понимаете?

– Безусловно, – молитвенно сложил руки на груди просто Алекс. – Конфиденциальность я гарантирую.

Что ему гарантирует господин Мыскин, майор Балабанов не понял, да это было не важно. Главное, чтобы этот сукин сын не поднял шум раньше времени и не взбаламутил похитителей журналиста Химкина. Отель «Интернациональ» насчитывал немыслимое количество этажей и для того, чтобы обойти их все времени требовалось вагон и маленькая тележка. Дабы ускорить процесс, Балабанов счёл возможным опросить охранника Васю, который вконец сомлел от соседства высокопоставленных лиц. Весьма представительная внешность охранника мало соответствовала внутреннему содержанию. Балабанову пришлось затратить массу усилий и использовать весь свой розыскной опыт, чтобы через десять минут наконец выяснить, что человек, похожий на Химкина действительно приехал в отель в сопровождении трёх лиц и поселился в районе восьмого, а возможно девятого этажа. Услужливый Вася готов был уточнить информацию у соответствующих лиц, но Балабанов его остановил.

– Не надо ничего уточнять. Проводите нас на восьмой этаж. Это наши коллеги, присланные для предварительного осмотра местности. Мы сами установим с ними контакт.

Ничего не понявший Вася, тем не менее, кивнул головой и повёл гостей не к роскошному лифту с постояльцами отеля, а к весьма скромному, которым пользовалась обслуга. Входящий в роль ищейки Джульбарс обнюхал тесноватую кабину, но ничего примечательного не обнаружил. К сожалению, ничего не обнаружил он и на восьмом этаже, хотя вроде бы обнюхал все двери.

– Может это куртка не Химкина? – раздраженно спросил Балабанов у Портсигарова. – Скорее это наш Джульбарс нюх потерял, – тяжело вздохнул шоумен.

– Нюх у собаки на высочайшем уровне, – обиделся за своего подопечного «сержант» Коля. – Просто охранник ошибся.

Вася смущенно откашлялся: – Я же сказал – предположительно на восьмом. – Так ведите на девятый, милейший, – с металлом в голосе приказал «полковник ФАПСИ». – Вы, надеюсь, понимаете, в какое неловкое положение ставите нас перед зарубежным гостем, и что подумают о нас на Потомаке.

– Так точно понимаю, – вытянул руки по швам исполнительный Вася.

– Тогда вперёд, – приказал Балабанов. – И помните, в случае промашки Родина вам не простит.

Теперь след искал не только Джульбарс, но и проникшийся, наконец, ответственностью Вася. Совместными усилиями, обнюхав подол платья проходившей мимо горничной, оба с уверенностью указали на дверь ближайшего номера. Причём Вася некультурно ткнул в дверь пальцем, а Джульбарс деликатно гавкнул.

– Вы не подскажете, на чьё имя снят этот номер? – вежливо спросил Портсигаров у горничной, перепуганной домогательствами охранника. – Какой-то нефтяник из Сибири, – нехотя ответила горничная. – Представительный такой, правда жмот. Подмигивал, подмигивал, а авансировал всего доллар.

– Ну, это не сибиряк, – заявил Балабанов. – Если ограничивался только подмигиванием.

– И не нефтяник, – констатировал Коля. – Если дал на чай только доллар. – С ним два амбала и еще какой-то задохлик, видимо секретарь, – продолжала сдавать скупых клиентов мстительная горничная. – Спасибо, девушка, – поблагодарил сотрудницу отеля Портсигаров. – Ваша помощь для нас бесценна.

Горничная, стрельнув глазами навылет в благородно склонившегося перед ней шоумена, удалилась, вдохновенно виляя бёдрами. Балабанов приступил к решающей фазе операции по спасению Химкина, то есть попытался плечом открыть дверь. Дверь, однако, не поддалась, чем поставила присутствующих в неловкое положение – Будем ломать? – спросил Коля. – У меня отмычка есть, – выступил вперёд услужливый охранник. – Действуйте, юноша, – кивнул головой Балабанов. – Видимо наши товарищи просто уснули, сморенные усталостью после трудов праведных на благо Отечества.

Дверь распахнулась беззвучно, и Балабанов первым ворвался в помещение. Разумеется, номер не был президентским, но сибиряка размеры и обстановка шикарных апартаментов поразили даже больше, чем фигура уныло сидевшего в кресле Химкина. Всё-таки, надо честно признать, ведомство, похитившее журналиста, было побогаче Балабановского, ибо снять номер «люкс» пусть и не в самой первосортной гостинице стоит наверняка немалых денег. Впрочем, не исключено, что у вставшего навстречу гостям господина с физиономией и повадками бульдога, были богатые спонсоры.

При виде возникшего на пороге резидента юпитерианской разведки мистера Балабана, журналист Химкин испуганно взвизгнул и метнулся в угол. А охранявшие его амбалы начали лихорадочно шарить подмышками, словно пытались щекоткой вызвать у себя приступ веселого и незлобивого смеха. Заметив, что ни у Балабанова, ни у сопровождающих его лиц в руках нет оружия, представительный господин махнул рукой в сторону подручных, призывая их к спокойствию.

– Вот и отлично, товарищ майор, – сказал липовый нефтяник и липовый сибиряк. – Рад, что именно мне удалось вас задержать и препроводить в прокуратуру. – А с кем, собственно, имею честь? – вежливо полюбопытствовал Балабанов, присаживаясь в кресло, которое только что покинул перепуганный до икоты Химкин.

К сожалению, стульев на всех не хватило, и Коле с Джульбарсом пришлось встать у стенки, тогда как услужливого Васю и вовсе выставили из номера. – Подполковник Иванов, – соврал, не моргнув глазом, представительный.

То есть подполковником он вполне мог быть, но вот Ивановым – вряд ли. Впрочем, Балабанов не собирался спорить с липовым Ивановым, липовым сибиряком и липовым нефтяником по столь пустяковому поводу, как фамилия.

– Значит, ваше ведомство всё-таки ведёт просушку, – ласково улыбнулся Балабанов. – А как же примат закона над произволом?

– Это делалось в интересах господина Полуэктова. – А прокурор в курсе?

– При чём здесь прокурор? – поморщился «нефтяник». – Ваша вина установлена. Журналист Химкин подтвердит в суде, что вы угрожали Полуэктову, вымогая у него компромат.

– Вы очень самоуверенны, господин Иванов, – вежливо улыбнулся собеседнику Портсигаров. – Не называю вас подполковником только потому, что вас, скорее всего, уже разжаловали в рядовые. За похищение известного журналиста.

– Не смешите меня, господин шоумен. На вас, кстати, мы тоже собрали обширный материал. А Химкина никто не похищал, он приехал сюда добровольно.

По лицу господина Химкина было видно, что он хоть и не собирается оспаривать заявление представителя спецслужб, но испытывает робкое сомнение в своём праве не только на свободу передвижения, но и на свободу слова. Не дождавшись поддержки со стороны журналиста, бульдог перешёл в атаку:

– Вас будут судить, майор Балабанов, вы замарали честь мундира, и не думаю, что вас спасут высокие покровители, какие бы посты они не занимали.

– У вас неверные сведения, рядовой Иванов. Я не майор и не Балабанов.

На этот раз липовый сибиряк смеялся минут пять. К начальнику присоединились и два амбала, для которых, похоже, щекотание подмышкой было любимейшим занятием и не всегда безуспешным, если судить по идиотскому похихикиванию. – Химкин нам много чего рассказал интересного, господин резидент юпитерианской разведки. – По-вашему Химкин идиот? – полюбопытствовал Балабанов. – В этом у меня нет никаких сомнений.

– Ну и какая будет цена показаниям идиота в суде? – Слушайте, майор, не морочьте мне голову, – рассердился Иванов. – Повторяю вам, бывший подполковник, что я не майор, а офицер ФАПСИ полковник Барановский, выполняющий ответственное задние в рамках операции под кодовым названием «Ответный визит». Вот и мистер Чарльз Хиггинс вам подтвердит. – Иес, – сказал Гонолупенко. – Колонел Барановский вери гуд.

– Наглая ложь! – голос «нефтяника» впервые за время разговора дрогнул. – Этот мулат никто иной, как лейтенант Гонолупенко. У меня сведения на вас из самых надёжных источников, майор Балабанов.

– Очень жаль, господин Иванов, что ваш источник забыл вам сообщить, что лейтенант Гонолупенко уже неделю как в отпуске, а под его именем на время операции задействован наш коллега, господин Хиггинс. Мне право неловко перед господином генералом за ваше глупое упрямство. Вы разве не слышали ничего об экстремистской организации «Призраки»? – Ну, допустим, – нехотя отозвался «бульдог». – Но какое всё это имеет отношение к похищению депутата Полуэктова?

– Самое прямое, – вмешался в разговор Портсигаров. – Сначала воруют видного депутата, потом видного журналиста.

– Вот именно, – строго глянул в сторону смущённых амбалов «полковник Барановский». – Причём оба, и депутат, и журналист, обладают ценнейшей информацией о загадочной организации. Создается впечатление, что кто-то заметает следы. Вы на кого работаете, господин Иванов? Или вы не Иванов?

– Он призрак, – сделал вывод стоящий у стены в героический позе со скрещенными на груди руками Коля, а Джульбарс в подтверждение его слов испустил душераздирающий вой, заставив вздрогнуть и побледнеть подручных «нефтяника».

– Собака и та реагирует, – вскольз заметил Портсигаров.

Подручные лже-Иванова подозрительно косились, то на чёрного пса, то на своего начальника, и на лицах обоих было написано сомнение. Разжалованный Портсигаровым подполковник не мог не заметить падения своего авторитета в глазах подчинённых. – Скорее уж это я могу вас считать призраком, господин Барановский-Балабанов, или как вас там. – Логично, – кивнул головой Портсигаров. – Нелогично другое: почему призраком может быть некий Балабанов и не может быть некий Иванов? Ведь это именно вы похитили журналиста, милейший, и если бы не наше здесь появление, то судьба господина Химкина была бы незавидной.

Липовый нефтяник раздражённо выругался, спор показался ему совершенно идиотским, что отчасти было верно. К сожалению, он совершил крупную ошибку, ввязавшись в него, и оказался в неловком положении человека, которому приходится доказывать, что он это он, а не кто либо другой. Положение привычное для рядовых граждан, по рассеянности забывающих документы дома, но совершенно нетерпимое для сотрудника специальных органов.

– Я подполковник Барсуков, – решился, наконец, на отчаянный шаг господин лже-Иванов. – Попрошу и вас, господа, предъявить документы.

Балабанов охотно взял чужое удостоверение и собственными глазами убедился, что лицо на документе отдалённо напоминает лицо стоящего перед ним гражданина, но ровным счётом ничего не доказывает. В конце концов, если нефтяник Иванов может быть призраком, то почему им не может быть подполковник Барсуков.

– Но вы-то, между прочим, тоже не майор Балабанов, – возмутился вконец замороченный Барсуков, возвращая оппоненту милицейское удостоверение. – Вы полковник Барановский.

– Правильно, – согласился Портсигаров. – Но в отличие от вас, милейший, товарищ полковник сразу и честно назвал коллегам своё настоящее имя, дабы избежать недоразумений. Так же поступил и генерал Хиггинс. А вот вы, липовый наш, финтили

до того самого момента, пока не запахло жаренным, и специально обученная собака не заподозрила в вас оборотня, засланного нечистой силой в ряды доблестных сотрудников спецслужб. Как эксперт, привлечённый к делу по просьбе главы администрации президента, я вынужден констатировать: улики, собранные против господина, именующего себя Ивановым-Барсуковым, весьма и весьма серьёзны.

– Я выполнял приказ, – огрызнулся Барсуков.

– Чей приказ? – мягко полюбопытствовал Балабанов. – Назовите мне имя своего начальника.

– С какой стати я буду называть имя генерала какому-то авантюристу!

– Имя его начальника Вельзевул, – произнёс загробным голосом Коля, а Джульбарс подтвердил его слова продолжительным воем.

Первым не выдержал напряжения Химкин: побледнев как покойник, он распластался на ковре прямо у ног растерявшихся амбалов. И журналиста можно было понять, редкий человек сохранит самообладание в шаге от преисподней.

– А может, они все трое призраки? – предположил Коля.

Подельники господина Барсукова-Иванова ошалело переглянулись. Потом выразили робкий протест, ссылаясь на подтверждающие их личность документы. – Старший лейтенант Забродин и лейтенант Василенко, – вслух прочитал полковник Барановский. – Здесь все в порядке, да и собака на них не реагирует.

Последнее было абсолютной правдой. Джульбарс подошедший чуть ли не вплотную к вышеозначенным лицам, только добродушно вилял хвостом да косил на струхнувших амбалов плутоватым глазом. – Итак, господин Никто, у вас есть единственная возможность доказать свой статус человека – это вывести нас на депутата Полуэктова, явив его живым и здоровым, – резюмировал Балабанов.

– Не на того напали, – выругался Барсуков. – Дырку от бублика вы у меня получите, а не депутата Полуэктова.

– Ну что же, – сокрушенно покачал головой Балабанов, – иных доказательств причастности господина Никто к сатанинской рати, пожалуй, не требуется. Товарищи офицеры, – обернулся он к Василенко и Забродину, – приказываю вам доставить неопознанного субъекта на Лубянку и доложить генералу, что задержан он по приказу полковника ФАПСИ Барановского, как причастный к похищению депутата Полуэктова и журналиста Химкина, а также за порочащие его связи с Низом, в частности с небезызвестным Вельзевулом. Выполняйте.

– Есть, – дуэтом ответили амбалы. – Идиоты, – взвизгнул бульдог побитой собачонкой. – Он же вам лапшу на уши вешает. Я не призрак. – На Лубянке разберутся, – холодно осадил скандалиста Портсигаров. – Всего вам хорошего, рядовой Иванов.

Подполковник Барсуков, а может быть действительно уже не подполковник, видимо сообразил, что продолжение спора в столь невыгодных для него условиях совершенно бессмысленно и только усугубит провальную ситуацию, в которой он оказался. Не устраивать же драку с собственными подчинёнными на потеху торжествующим врагам. – Мы с тобой ещё встретимся, Балабанов, – процедил, уходя, сквозь зубы разоблачённый агент Низа.

Майор собрался было ему достойно ответить, но тут за дверью послышался шум, отвлекший его внимание. Если судить по звуку, то упало нечто весьма тяжелое, но в то же время не железное, хотя не исключено, что деревянное. Первыми выскочившие в коридор Коля с Джульбарсом наткнулись на тело охранника Васи. Беглый осмотр, проведённый Балабановым, показал, что Вася стал, скорее всего, жертвой собственного любопытства, ибо подслушанный разговор произвёл на молодого человека очень большое впечатление, закончившееся тривиальным обмороком. И Васю, в общем-то, можно понять: не каждый же день у нас разоблачают призраков, связанных с потусторонним миром.

Васю довольно быстро привели в чувство и сдали с рук на руки всё той же вовремя подвернувшейся горничной, после чего, прихватив оклемавшегося Химкина, в быстром темпе покинули отель «Интернациональ», забыв попрощаться с любезным господином Мыскиным.

– Я разочарован вами, агент Химкин, – сказал, садясь в машину, Балабанов. – Вы едва не стали тенью в царстве мёртвых, доверившись безответственному субъекту. – Я тут совершенно не при чём, – попробовал оправдаться журналист. – У них была запись нашего разговора в Думе с депутатом Полуэктовым. А я только подтвердил, что мы это действительно мы.

– И совершенно напрасно это сделали, – ворчливо заметил Балабанов. – Вы Химкин там действительно были, но нас с Гонолупенко там не было. Нашим обличьем воспользовались призраки. Вы меня поняли?

Если судить по лицу Химкина, то в эту минуту он вообще ничего не способен был понять, а потому Балабанов решил отложить разговор до более подходящего случая.

– Ах чёрт, я же опаздываю, – спохватился Портсигаров и увеличил и без того немалую скорость до запредельной.

– Куда опаздываешь? – удивился Балабанов, оборачиваясь назад, где в хвост Портсигаровскому «Форду» уже подстраивались доблестные сотрудники ГИБДД.

– На пресс-конференцию Будимира Ковыля, – крякнул раздраженно шоумен. – А вам, менты, придётся отмазывать меня от гаишников.

– Надо бы тебе мигалку выхлопотать, – сказал Балабанов. – Всё-таки и ты теперь секретный агент не только МВД, но и Кремля, и надо, чтобы об этом знало, как можно больше народу.

– Это Химкину карты в руки, – посоветовал Коля. – Он в два счёта на всю страну раззвонит.

Портсигаров затормозил так резко, что Балабанов едва не соприкоснулся с лобовым стеклом «Форда». И пока ошалевший майор приходил в себя, сотрясая воздух непарламентскими выражениями, шоумен уже вылетел из машины и метнулся очумевшей борзой в распахнутые предупредительно двери знакомого Балабанову здания. Сибиряк без труда припомнил, что именно здесь состоялся его московский дебют в роли переводчика звезды Каймановской эстрады мистера Стингера. Сегодня здесь тоже кучковалась изрядная толпа, но по какому поводу она собралась, и кто такой этот Будимир Ковыль, ещё предстояло выяснить.

Минут пять у Балабанова ушло на разбирательство с гаишниками, которые прямо таки вибрировали от возмущения по поводу нахального «Форда» с обычными номерами, который, однако, вел себя на дороге так, словно вез важное лицо. Претензия Балабанова на сановное величие было отвергнуто с порога, попытка воззвать к милицейской солидарности тоже не нашла отклика в разгорячённых сердцах, пришлось в который уже раз являть миру генерала Чарльза Хиггинса, манеры и осанка которого произвели на сотрудников ГИБДД столь сильное впечатление, что они немедленно ретировались, убоявшись международного скандала.

Чтобы не стоять истуканами на крыльце, решили почтить своим присутствием пресс-конференцию неведомого Ковыля, что оказалось, однако, совсем непростым делом. Зал был забит приглашенными под завязку, и без пропусков в помещение уже не пускали. К счастью, Коля был опознан устроителями как близкое по духу лицо, и вместе с известным шоуменом в зал просочились не только Балабанов с Гонолупенко, но и Джульбарс. Балабанов, не успевший пообедать, непрочь был перекусить за чужой счёт, но, увы, программа мероприятия ничего подобного не предусматривала. Вместо пищи телесной устроители предлагали страждущим исключительно пищу духовную.

Из путаных объяснений Коли и Химкина выяснилось, что Будимир Ковыль в младенческие годы то ли был похищен буддийскими монахами, то ли сам к ним ушёл. А путанными объяснения были потому, что никто доподлинно биографии знаменитого писателя не знал, а слухи из его окружения исходили противоречивые.

Так или иначе, но достоверно было известно, что Будимир Ковыль был допущен в Шамбалу и пробыл там несколько лет. Что такое Шамбала никто тоже объяснить не смог, но произносилось это слово с таким придыханием и закатыванием глаз к самому потолку, что создавалось впечатление, будто Будимир Ковыль живым возносился на небо. И в общем, как вскоре выяснилось, в своих предположениях Балабанов был прав – Шамбала, это не то, чтобы самый Верх, но где-то рядом. Почему Ковыля выперли из Шамбалы, не знал никто, но предположения строились самые разные, и в большинстве своем эти предположения были крайне нелестные для популярного писателя и медиума. Короче говоря, если Будимир Ковыль и был ангелом, то ангелом явно падшим. Балабанов не утерпел и понукаемый любопытным Гонолупенко купил капитальный труд Ковыля под названием «Сексуальная музыка небесных сфер» аж за сто двадцать рубликов

Первая же страница потрясла майора обилием матерщины до такой степени, что он немедленно захлопнул книгу, ибо посчитал верхом неприличия читать её вслух даже в очень раскованной и просвещенной компании.

– Видал я таких медиумов и не только среди небесных сфер, – солидарно с Балабановым вздохнул Гонолупенко.

Продвинутый Коля выразил возмущение тупостью погрязших в буднях средних милицейских чинов, не способных оценить полёт воображения истинного интеллектуала. Службист Балабанов возразил возмущённому интеллигенту, что полёт писателя Ковыля он оценил бы сроком в пятнадцать суток, а в случае рецидивов впаял бы ещё год исправительных работ с конфискаций капитальных трудов. – Теперь я понимаю, почему тебе являются привидения специфического рода, – обиделся на опричника Коля.

Будимир Ковыль был, наконец, явлен заскучавшей публике. И, надо сказать, своим внешним видом особенного впечатления на собравшихся не произвёл. Фоторепортёры, правда, защелкали фотоаппаратами, но это уж скорее по долгу службы, ибо снимать-то, в общем, было нечего. Будимир Ковыль оказался бритым наголо худым человеком небольшого роста, облачённым в грязно-жёлтую хламиду, расписанную непонятными Балабанову знаками:

Разочарован был не только Балабанов, из задних рядов, где собралась невесть как попавшая на мероприятие молодёжь, начали уже подсвистывать. Майор в данном случае был абсолютно с молодежью солидарен. Собрали людей, ни выпивки тебе, ни закуски, а без них мат, это ни что иное, как злостное хулиганство. – Эстет, – бросил в сторону недовольно бурчащего Балабанова Коля.

Слово было хоть и малопонятным, но вряд ли оскорбительным, а потому Балабанов решил пропустить его мимо ушей. Тем более что Будимир Ковыль заговорил неожиданно басовитым и громким голосом. К счастью, в устной речи он обходился без нецензурных выражений, в противном случае Балабанову волей неволей пришлось бы исполнять служебный долг и определять медиума в тюремные сферы на пятнадцать суток.

По мнению Балабанова, Ковыль порол ахинею, во всяком случае, за первые десять минут его речи майор не уловил ничего, что хотя бы отдалённо напоминало законченную мысль. К пятнадцатой минуте Балабанов всё-таки усвоил, что речь идёт о страданиях кобылы, разумеется сексуальных, в которую вселилась странствующая по миру душа Будимира Ковыля. Почему душа вселилась именно в Кобылу, а не в жеребца, Балабанов не понял, а Будимир Ковыль не объяснил, поскольку для писателя это был уже пройденный этап в творчестве, и он говорил о нём без большого подъёма. Зато, перейдя к творческим планам, Ковыль оживился, а вместе с ним оживился и Балабанов, поскольку в словах медиума зазвучали знакомые мотивы. Оказывается, медиум собирался ни много, ни мало, как погрузиться в век шестнадцатый, чтобы на своей шкуре испытать все прелести опричнины, в сексуальном, разумеется, плане, чтобы потом поделиться впечатлениями с читателями.

– А как он собирается попасть в шестнадцатый век? – спросил заинтересованный Балабанов у Коли.

– Полёт воображения, – пожал плечами шоумен.

Однако ответ интеллектуала майора милиции не удовлетворил, ему как раз показалось, что медиум говорил о поездке в шестнадцатый век вполне предметно, как иные прочие рассуждают о поездке к морю или к любимой тёще на блины. Балабанов даже вслух выразил надежду, что посланец Шамбалы знает координаты вокзала, с которого отправляются поезда в прошлое, а возможно и в будущее. Обиженный Коля назвал эту надежду идиотской и даже обвинил Балабанова в том, что тот хочет надеть оковы совкового реализма на парящую в экзистенциализме либеральную душу.

Пресс-конференция Ковыля тем временем закончилась и закончилась конфузом. Разочарованы были все: и профессиональные охотники за скандалами, в смысле журналисты, и дилетантствующая публика, которая ждала то ли раздачи слонов, то ли хождения по проволоке, то ли просто парения над столом, словом чего-то из ряда вон выходящего, а получила даже более чем ничего. Если бы пригласительные билеты были платными, то публика непременно бы потребовала деньги обратно, к счастью, устроители подобный оборот событий предусмотрели, и недовольство обманутых граждан обернулось пшиком. То бишь свистом, ропотом и матерными ругательствами.

Ехидный Коля не преминул указать сотрудникам милиции на хулиганские действия толпы, однако Гонолупенко в ответ заявил, что цитирование современных классиков у нас законом не возбраняется, тем более на вечерах, посвящённых их творчеству. Зал стремительно пустел, освобождаясь от обывателей, недовольных несостоявшимся зрелищем, зато появился Портсигаров, который прямо-таки клокотал от ярости. – Кретины! – прорычал он. – Провалить такое мероприятие! Чтобы я хотя бы ещё раз связался с этим засушенным кришнаитом. Что он вообще понимает в Шамбале и заветах великого Рабаматахатраурпы.

– А кто он такой, этот Рабамата? – полюбопытствовал Гонолупенко.

– Какая разница, – огрызнулся не на шутку разъярённый Портсигаров. – Чтобы он провалился в Тартар, этот Будимир Ковыль! Я убил на него кучу времени, пригласил нужных людей, созвал море журналистов, а этот страдающий манией величий придурок всё отменил за пять минут до начала представления. Его, видите ли, будут слушать и так. Он-де пророк Камасутры Вдохновения. Боже, избавь нас от идиотов, а всё остальное мы сделаем сами.

– А что он действительно был в детстве похищен буддистами? – полюбопытствовал Балабанов.

– Я тебя умоляю, провинциал, – всплеснул руками Портсигаров. – Нельзя же понимать всё так буквально. В детстве этот сукин сын сидел со мной за одной партой и списывал сочинения из моей тетради. Это я придумал ему биографию. Я вывел его на вершину интеллектуализма. И вот она человеческая благодарность. В тот самый момент, когда наступила пора сбора урожая радужных купюр, этот кретин свихнулся. Прибабахнутым, положим, он был всегда, но есть же и пределы сумасшествия для порядочных людей.

Монолог Портсигарова прервал какой-то потасканного вида гражданин, который зашипел ему что-то испуганно в правое ухо.

– Соблазнённых девственниц гони в шею, блудницам выдай по сто рублей, а буддийским монахам – кукиш с маслом.

– Так ведь побьют, – охнул нервный и потасканный. – Эти бритоголовые шуток не понимают.

– А зачем ты мне скинхедов привел? Я тебе кого заказывал? – взревел Портсигаров. – Я тебе буддистов заказывал?

– Ну не было там буддистов, – всплеснул руками замученный неврастеник. – Да и какая разница: и те бритые, и эти.

– С кем приходится работать, – вскинул руки к небесам Портсигаров. – Ладно, выдай скинхедам по литру пива, и чтобы я их здесь больше не видел.

Из последующего обмена мнениями между шоуменом и его подручным Балабанов заключил, что зрелище действительно намечалось грандиозное, с участием многих персон из богемных и около богемных кругов. Но тогда тем более странно, что Будимир Ковыль, отнюдь не новичок в литературном бизнесе, если верить Портсигарову, вдруг, ни с того, ни с сего, отказался от столь мощной рекламной акции, сулившей если не всемирную, то всемосковскую славу.

– Хочешь сказать, что на него кто-то повлиял? – покосился в сторону Балабанова Портсигаров.

– Во всяком случае, меня заинтересовали его планы путешествий в прошлое нашей замечательной страны, и я непрочь составить ему компанию.

Коля выразительно покрутил пальцем у виска, намекая на то, что с ума у нас сходят не только творческие личности, но и сотрудники правоохранительных органов. Однако Портсигаров отнёсся к делу куда серьёзнее:

– Вообще-то Сенька человек со странностями, но не до такой же степени, чтобы свихнуться на примитивной машине времени в стиле Герберта Уэллса. – Какой ещё Сенька? – не сразу врубился Балабанов. – По-твоему, наш Ковыль Будимиром родился, что ли, – усмехнулся Портсигаров. – По паспорту он всего-навсего Семён Васильевич Ковалёв, с соответствующей биографией, то бишь учился в литинституте, был оттуда изгнан за пьянку и склонность к нетрадиционному сексу. Лет десять болтался по желтым газетенкам, пока я его не подобрал и не вывел в люди. Уйму денег, между прочим, в этого негодяя вбухал. На раскрутке «Сексуальной музыки небесных сфер» едва язву желудка не нажил. Не говоря уже о моральной травме, полученной при штудировании этого капитального труда.

– Мата там могло быть и поменьше, – вскольз заметил Гонолупенко. – Мат там самое ценное, – отмахнулся Портсигаров. – Всё остальное на уровне горячечного бреда.

– Так познакомь меня с титаном мысли, – попросил Балабанов.

Будимир Ковыль на встречу согласился, но только после того, как Портсигаров без всяких дипломатических выкрутасов пообещал набить ему морду. Балабанов, стоявший у дверей гримерки великого писателя, очень хорошо слышал разговор, а потому сделал из услышанного вывод, что Будимир ещё не ушёл окончательно в Астрал и вполне способен трезво оценить угрозу, исходящую от оппонента.

– Мистер Балабан, – представился сибиряк, допущенный, наконец, к великому писателю. – Резидент юпитерианской разведки.

– Не понял, – растерянно пробасил Будимир Ковыль, которого угрозами вынудили к встрече всего лишь с поклонником его творчества.

– Это ничего, – махнул рукой Балабанов. – Позвольте представить вам мистера Джульбарса, великого шамана Каймановых островов, сразу в двух его обличьях, собачьем и человечьем.

– Хэллоу, – поприветствовал Ковыля Гонолупенко, тогда как чёрный пёс вежливо гавкнул.

– А как этот шаман умудрился раздвоиться? – растерянно произнёс Будимир. – Шизофрения, – пояснил Балабанов, присаживаясь на стул напротив писателя расслабленно лежащего в кресле. – Материализация образов под воздействием астрала, потерявшего опору во вселенной. С медиумами это бывает. Сколь мне известно, вы ведь тоже имеете склонность к переселению душ и, подчиняясь законам кармы, способны перемещаться во времени и пространстве. Вы, кстати, бывали на Юпитере?

– Нет, – сказал Ковыль и испуганно покосился на Портсигарова, стывшего в задумчивой позе. – Я по Земле специализируюсь.

– Зря, – мягко пожурил его Балабанов. – Юпитер – место паломничества всех медиумов, колдунов, знахарей и пиарщиков Вселенной. Будете пролетать мимо – милости прошу к нашему шалашу. Вы, кстати, знакомы с Магадишмозароастропутрой? – Не совсем. То есть слышал кое-что, но лично видеть не довелось. – Так приезжайте, я вас познакомлю.

Будимир Ковыль, похоже, уже не сомневался, что мстительный Портсигаров привёл к нему опасных сумасшедших и принялся лихорадочно искать выход из создавшегося положения, пытаясь подмигиванием привлечь внимание трёх остолопов в таких же, как и на нём, жёлтых хламидах. Эти явно не блещущие интеллектом молодые люди выполняли при любимце астрала и кумире широких читательских масс роли то ли охранников, то ли учеников. Увы, нерадивые ученики на знаки гуру не обратили внимания, целиком захваченные изучением шамана с далёких островов сразу в двух ипостасях. – У меня к вам просьба, – улыбнулся Балабанов струхнувшему медиуму. – По моим сведениям, вы хорошо знакомы со Скуратовым.

– С прокурором?

– Нет. Я имею в виду, собственно говоря, Малюту Скуратова, сподвижника царя Иоанна Васильевича. Я, видите ли, в свободное от основных дел время подрабатываю в министерстве внутренних дел, и у меня к нему возникли кое-какие вопросы.

– Но позвольте, – растерянно произнес Будимир Ковыль. – Речь шла всего лишь о кармическом опыте, и я не совсем уверен, что его удастся повторить. – Насколько я знаю, первый раз вы путешествовали не очень далеко – в конец тридцатых годов минувшего столетия. Кстати, фамилия Мансуров вам ничего не говорит?

– А при чём здесь Мансуров? – Семён Венедиктович большой поклонник вашего творчества. Он мне буквально все уши про вас прожужжал.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Ковыль. – Я его видел раза два-три у Мыскина, но никакой склонности к астральным мирам он не выказывал.

– Вы имеете в виду Алексея Мыскина, заведующего отелем «Интернациональ»? – насторожился Балабанов.

– Кажется да, – поморщился Будимир Ковыль. – Но какое отношение всё это имеет к нашему разговору? – Никакого, – охотно подтвердил Балабанов. – Просто приятно, что у нас с вами оказалось так много общих знакомых. Итак: ваше путешествие началось с «Воронка» и двух полуинтеллигентного вида молодых людей в форме офицеров ГПУ. – Я бы назвал это перемещением.

– Хорошо, – согласился с поправкой Балабанов. – Вас переместили в Бутырскую тюрьму. Кстати, вы сознались в сотрудничестве с английской разведкой?

– Да ничего подобного, – возмутился Будимир Ковыль. – Я работал на барона Унгерна в Бурят-Агинском автономном округе.

– Эк тебя угораздило, – прицокнул языком Портсигаров, с интересом слушавший диалог поклонников астрала. – Это же верная вышка.

– Кстати, почему вас не расстреляли? – вскинул бровь Балабанов. – Мне удалось с помощью астрала переместиться в нате время, – завилял глазами Ковыль.

– Не пудрите мне мозги, гражданин Ковалёв, – рыкнул на завравшегося писателя Балабанов. – От ГПУ ещё никто не убегал. Вы слили им информацию на всех ваших знакомых.

– А что я мог, – нервно дёрнулся Сеня. – Сначала я думал, что всё это мура, но когда меня к товарищу Сталину отвезли, то я понял, что всё это очень и очень серьёзно. Я избран астралом для высокой миссии.

– И что тебе сказал товарищ Сталин? – спросил заинтересованный Гонолупенко, забывший на время свою роль каймановского шамана.

– Сказал, что Родина меня не забудет. – В каком смыслё?

– Во всех смыслах, – вздохнул Будимир Ковыль. – И ГПУ тоже. – А домой ты как вернулся? – спросил Балабанов.

– Те же самые ребята привезли меня на «Воронке».

В общем, нечто подобное Балабанов и предполагал – дыма без огня, как известно, не бывает. И если по городу ползут слухи о призраках, то наверняка ползут

они неспроста. В таких делах главное не захлебнуться в мистике и, отделив

мух от котлет, установить, что является плодом разгорячённого творческого воображения, а что вполне конкретными делами нечистых на руку людей. Смущало Балабанова только одно обстоятельство: не та вроде бы фигура Будимир Ковыль, чтобы морочить ему голову столь сложным способом.

– Вы с депутатом Полуэктовым знакомы? – вежливо спросил ерзающего в кресле медиума Балабанов.

– Первый раз слышу, – нервно дёрнулся Ковыль. – Мы, конечно, не опричники и не гэпэушники, – ласково улыбнулся ему Балабанов. – Но и у нас на Юпитере есть заплечных дел мастера. Мне что, вызвать летающую тарелку и доставить вас прямёхонько им в лапы?

– Шутите? – криво усмехнулся Семён Ковалёв. – Джульбарс, – подал короткую команду Балабанов.

Шаман Каймановых островов не стал рычать на перетрусившего писателя и уж тем более не стал его кусать, он просто подошел к креслу, положил мощные лапы на подрагивающие колени медиума и заглянул тому в глаза. Улыбка при этом у чёрного пса была воистину сатанинская. Если до сего момента у Будимира Ковыля и были сомнения по поводу шаманова статуса представленного ему пса, то в эту секунду они испарились безвозвратно. Милицейский пёс Джульбарс умел производить впечатление на интеллигентных людей.

– Я знаком с его помощниками, – прошептал побелевшими губами Ковалёв. – Уберите, пожалуйста, шамана.

– Он сам уйдёт, как только выдавит всю ложь из вашей порочной души, гражданин Ковалёв. Адрес Полуэктова вы узнали у помощника?

– Да. – И кому его передали? – Резиденту советской разведки товарищу Барсукову.

Видимо, Сеня Ковалёв действительно сказал всё, что знал, поскольку Великий шаман Каймановых островов благосклонно гавкнул прямо ему в физиономию и важно вернулся на своё место. А Балабанов пожалел, что не встретился с писателем хотя бы двумя-тремя часами раньше. Ведь, можно сказать, в руках держал этого самого резидента. С другой стороны, можно ли считать врагом резидента Державы, правопреемницей которой является нынешняя Российская Федерация?

В любом случае, этот агент Сталина служит в нынешнем ФСБ, в чём Балабанов мог лично убедиться из предъявленного ему документа. Конечно, корочки могли быть фальшивыми. Но вряд ли фальшивыми были лейтенанты, истинность которых подтверждали не только документы, но и такой авторитет по части призраков и прочих проявлений астрального мира, как мистер Джульбарс в собачьем обличье. – Что тебе известно о Мыскине? – спросил Балабанов, когда отважная пятёрка охотников за привидениями вместе со спасённым Химкиным вновь утвердилась под крышей забугорного «Форда».

– Ничего, – пожал плечами Портсигаров. – Но то, что Химкина прятали именно в его отеле, уже о многом говорит.

С этим утверждением Балабанов спорить не собирался. Дело было конечно не в Химкине, дело было в посланце лондонского изгнанника господине Полуэктове. Именно его похитили с помощью призраков в лице сотрудников из ГПУ-НКВД.

И в этой связи очень интересным выглядело поведение подслушивавшего у дверей охранника Васи. С чего бы это здоровый молодой мужик вдруг хлопнулся в обморок, словно барышня, узнавшая о своей нечаянной беременности?

– Агент Химкин, какого рожна вам вздумалось писать о призраках? – Так Портсигаров просил, от вашего имени, – обиженно надул губы журналист. – Допустим, – согласился Балабанов. – Но я всегда считал, что газетчики в работе должны опираться не на фантазии своих знакомых, а исключительно на факты. – Где ты таких журналистов видел? – засмеялся с заднего сиденья Коля.

– У меня были факты, – запальчиво возразил Балабанову и Коле сотрудник известной газеты. – О дырах в Мироздании мне Философ рассказал. Ему на бутылку не хватало, вот он и продал мне информацию.

– Адрес Философа? – Не знаю я, где он живёт. Но место, где он постоянно пасётся, показать могу. – В каком смысле пасётся, он что, травоядный?

– Пьющий он, а не травоядный, – вздохнул Химкин. – Трётся он у кафе и ресторанчиков, где добрые люди всегда готовы отстегнуть червонец попавшему в беду интеллигентному человеку.

– Он что, действительно философ? – Четыре класса образования и длиннющий коридор в несколько сроков, проведённых в местах отдалённых. Классный когда-то был аферист, но спился.

– Хороши у наших журналистов информаторы, – покачал головой Гонолупенко. – Можно подумать, что у милиции лучше, – хмыкнул Коля.

В словах шоумена была, конечно, своя сермяжная правда. Сам Балабанов тоже не брезговал черпать истину из источников сомнительной свежести, однако настораживало то, что мнение людей социально и психически здоровых никого в нашей стране, видимо, не интересует, вся политика строится на основе информации, полученной от аферистов как с тюремным стажем, так и без оного, но вхожих в наши высшие сферы, из которых, если верить Гонолупенко, явственно несёт серой.

Философ оказался на трудовом посту, то бишь за столиком у кафе с романтическим названием «Парус». Балабанов, ожидавший увидеть вконец опустившегося бомжа был приятно удивлён, обнаружив человека средних лет, представительной и даже типично интеллигентской внешности, в очках, светлой рубашке и в синих поношенных джинсах. Несколько выпадали из ансамбля шлёпанцы на босу ногу, казённого образца. В таких большей частью ходят пациенты психиатрических лечебниц. Пожалуй, только похмельная дрожь конечностей выдавала в философе человека, склонного не только к рассуждениям на отвлечённые и непонятные обывателю темы, но и иным радостям жизни. Если бы этот тип заговорил бы сейчас об интервенции субвенций в сферы подверженные эрозии коррупции, Балабанов бы не очень удивился. К счастью, Философ принадлежал к иному течению любомудров, склонному к опрощению, а посему он всего лишь попросил Балабанова не загораживать солнце. Просьба эта была выражена на языке современных классиков, поклонников и последователей великого Рабаматахатраурпы.

Предъявленное милицейское удостоверение подействовало на Философа отрезвляюще, он мгновенно спустился из высоких небесных сфер на грешную землю.

– А что я в натуре сделал, гражданин начальник, Козёл сам виноват, не надо было свистеть соловьём фраеру в уши.

– Не о Козле речь, – сходу оборвал спившегося афериста Балабанов. – О дырке в Мироздании.

– Так бы сразу и сказали, – с облегчением вздохнул Философ. – А я ведь сразу смекнул, что дело нечисто. Ты прикинь, гражданин начальник, это же диверсия на уровне гражданского мышления с последующим его возвращением в лоно привычных схем, образов и трудовых отношений. Я сразу в натуре понял, что копают под основы.

– Ближе к факту, – потребовал Балабанов. – Так факта не было, а был слом сознания от трудностей земного бытия. Я, гражданин начальник, не спорю, что выпил, но не больше чем всегда. Успел даже протрезветь, а потому и захотелось добавить. А приличный человек, если ему захотелось выпить, ныне идёт в кафе или ресторан, либо пасётся около. Не прежние времена, правильно, чтобы у пивного киоска в очереди париться. Район, правда, для меня новый, я там прежде никогда не бывал, но тем больше шансов встретить сочувствие к человеку, потерявшему основу под ногами в результате качки на попавшем в шторм корабле. Меня, главное, название удивило: «Столовая номер семнадцать от треста столовых номер три». Ну, думаю, хозяева – за пятнадцать лет реформ вывеску не сменили! Однако зашёл на свою голову, хотя кошки сразу же заскребли на душе. Запах, в натуре, как в заводской столовой. Я на том заводе полтора месяца отпахал, но на всю жизнь запомнил. Сразу с порога мне бац кумачом по глазам: «Партия – наш рулевой». А у нас ведь «медведи» сейчас рулят. Ну, думаю, нет проблем – пусть себе. Столики мне показались подозрительными, сейчас таких не делают. А над теми столиками в красивой такой рамочке золотая надпись: «Вас обслуживает бригада коммунистического труда». А далее уже на простом листе бумаге чёрным по белому: «У нас самообслуживание» А за прилавком тетёха в три обхвата в грязном халате, который белым назвать можно только условно. И эта тетёха прямо в лицо мне орёт: «Куда прёшь, интеллигентская морда, очки надел, а читать не научился». А народ кругом, нет чтобы защитить товарища по социальной прослойке, ржёт как известные представители мира фауны. Тут меня обида взяла: за что, кричу, боролись, зачем великую криминальную революцию делали, чтобы, значит, каждая кухарка-пролетарка человеку, семь лет отмотавшему на зоне, в морду плевала.

– Я бы плюнул, – сказал Балабанов.

– Чего? – не понял Философ.

– Продолжайте, гражданин.

– А чего продолжать-то: подходит ко мне комса с красными повязками, на которых золотом написано «Дружинник», берёт под белы ручки и через чёрный ход, мимо мусорных баков выводит на улицу. Я, естественно, возмущаюсь, а они мне прямо в лицо « Вали отсюда, контра, а то в ГПУ сдадим». Тут меня прямо холодный пот прошиб. Даром, что поддатый, а сразу сообразил, что к чему. И, значит, дворами, переулками короткими перебежками из провала выбрался.

– Из какого провала? – Из дырки в Мироздании. Тоже ведь не первый год лаптем щи хлебаем. Кумекаем кое-что.

– А больше ты в ту столовую не ходил? – Да что я псих, что ли, гражданин начальник. Мне в нашем времени комфортнее и уютнее, пусть пролетарии туда ходят. Я тот район за три версты обхожу, у меня расхождения с диалектическим материализмом, как на платформе сознания, так и на платформе бытия.

– Тогда заходи к нам в Управление.

– Зачем? – удивился Философ.

– Я тебе годик оформлю.

– Да за что? Что я такого сделал, гражданин начальник? – За разжигание социальной розни и дискредитацию интеллигентского сословия. Ныне это называется «экстремизм». Так что следи за базаром, Философ.

По всему выходило, что спившийся аферист не врал. Уж больно подробно он всё описывал. Дружинники, это, конечно, не сотрудники НКВД в галифе и гимнастёрках, да и эпоха, описанная Философом, вроде бы не совсем та, но предчувствие подсказывало Балабанову, что напал он на верный след, который выведет его на похитителей как Мансурова, так и Полуэктова.

В эту ночь Балабанов спал спокойно, правда, он привычно проснулся в полвторого ночи, но никаких звуков, как ни прислушивался, со стороны лестницы не уловил. То ли призраки успокоились, изъяв из мира живых гражданина Мансурова, то ли их насторожила кипучая деятельность Балабанова на антисатанинском фронте.

Подполковник Оловянный встретил Балабанова со спокойствием человека, всё

уже потерявшего и более того, смирившегося с потерями. «Комсомольский агитатор» лежал на столе скомканным. Газету, видимо, пытались порвать, но во время сообразили, что сей труд столь же бессмысленен, как попытка остановить снежную лавину в растревоженных эхом горах.

– Майор, Балабанов, – начал слабым голосом Оловянный, – мне звонили из ФСБ. Вы преступник, майор, и даже более того – вы оборотень в мундире. – И что же в этом сообщении для вас стало новостью? – ласково спросил Балабанов, присаживаясь напротив парализованного начальника.

– Я вас арестую, – неожиданно воспрял духом Оловянный и даже почти воспарил над столом, как известная птица Феникс над кучкой пепла.

– У вас есть санкция прокурора? – деловито спросил Балабанов. – Об этом позаботится ФСБ`

– Улита едет, когда-то будет, – успокоил начальника Балабанов. – Вам звонил Барсуков?

– Допустим. Но и без Барсукова у нас вагон улик против вас. За поимку гражданина Балабанова партия Либеральной Свободы миллион долларов предлагает. Вы понимаете, миллион!

– Я стою дороже. Не говоря уже о ценной информации, которой я владею – она практически бесценна. Вы знаете, что подполковник Барсуков копает против нашего министра?

– Не говорите ерунды, гражданин Балабанов. Я знаю, подполковника Барсукова десять лет.

– Пойми, Оловянный, сдавая нас с Гонолупенко, ты тем самым подписываешь отставку не только министру, но и всей коллегии.

– Но и ты меня пойми, Балабанов, я не могу тебя прикрывать до бесконечности. Этот Кузякин, помощник Полуэктова, чёрт-те в чём тебя обвиняет. По его словам выходит, что ты агент шейха Мансура, засланный к нам для террористических акций. Решение о вашем с Гонолупенко аресте вот-вот будет принято. Сейчас между генералитетами, нашим и фсбшным, идёт торг, кем тебя считать, просто затесавшимся в органы случайным авантюристом или агентом шейха Мансура, на чём настаивают Кузякин и Барсуков. А меня уволят из органов, генерал мне об этом уже намекнул. Да что там намекнул, сказал открытым текстом – гнать, мол, надо таких как ты, Оловянный, из органов поганой метлой. А у меня двое детей. И пятнадцать лет беспорочной службы за плечами.

Если честно, то Балабанов с того самого момента, как Оловянный известил его о высокой миссии, порученной ему, заподозрил, что добром всё это не кончится. Что его и Гонолупенко непременно подставят, правда не знал как, где и по какому поводу. О том, что его могут объявить агентом шейха Мансура, он правда не догадывался. А такое обвинение тянуло минимум лет на пятнадцать, а то и на пожизненное заключение. Конечно, можно было обратиться в суд по правам человека в Страсбурге, но Балабанов сильно сомневался, что в нынешнее, прямо скажем, непростое время, кто-то станет защищать арабского террориста. Надо признать, что Балабанов недооценил Барсукова, а этот сукин сын оказался с воображением и успел буквально за ночь выкопать для своих оппонентов огромную яму, выбраться из которой будет нелегко.

– О вас с Гонолупенко уже и в газетах пишут, – продолжал шептать Оловянный. – Вот полюбуйся.

Балабанов взял смятую газету и полюбовался. Вообще-то Химкину было поручено резидентом юпитерианской разведки лишь слегка приподнять завесу секретности над тайнами операции «Призраки», а именно – засветить Портсигарова, дабы оппоненты заспешили к нему, как мотыльки, но Химкин перевыполнил задание, что, возможно, и зачлось бы ему как достижение, если бы этот субъект точал сапоги, но в данном случае он трудился на ином поприще, где за чрезмерное усердие бьют морду. Журналист успешно засветил не только шоумена, но и своего резидента, и великого шамана Каймановых островов, сразу в двух его ипостасях. Если верить Химкину, то именно шаман готовил террористическую акцию под кодовым названием «Призраки» для потрясения основ мировой цивилизации во время предстоящего на днях визита лидера Великой Потомакской державы. Очень может быть, что Химкина подвело чрезмерное усердие, но, скорее всего, прав был Портсигаров, предупреждавший, что Химкин работает сейчас на все мыслимые разведки мира. – Если у нашего генералитета и были сомнения на ваш счёт, то после этой статьи они рассеялись.

– Ладно, – сказал Балабанов, поднимаясь. – Раз такое дело, я пошёл сдаваться партии Либеральной Свободы за миллион долларов.

– Ты с ума сошёл? – округлил серые глаза Оловянный. – Разумеется. Можешь объявить об этом генералитету.

Шоумены выслушали сообщение Балабанова с олимпийским спокойствием. За долгую тусовочную карьеру с кем они только не общались и в каких только компаниях не бывали: эка, скажите, невидаль, агент арабского шейха. Да среди нашей интеллектуальной и политической элиты каждый второй чей-нибудь агент. Куда больше их заинтересовало предложение милицейского майора, продать его партии Либеральной Свободы за миллион долларов.

– А у них есть этот миллион? – усомнился принимавший участие в совещание генерал Чарльз Хиггинс, он же лейтенант Гонолупенко.

– На этот счёт можешь не сомневаться, – подтвердил Коля. – Это с электоральной базой у них проблемы, а с деньгами полный ажур.

– Риск слишком велик, – покачал головой Портсигаров. – Есть все шансы загреметь в места отдалённые.

– Риск загреметь у них так и так очень велик, – возразил Коля. – Зато появляется возможность материально обеспечить семьи.

– Ну что ж, – сдался Портсигаров. – Кто не рискует, тот не пьёт шампанское. Звони, Коля, либералам.

Пока шоумены проворачивали крайне непростую финансовую операцию по купле-продаже своих хороших знакомых, доблестные сотрудники правоохранительных органов занялись отловом охранника Васи, о котором Гонолупенко весь вчерашний вечер наводил справки.

Охранник Вася, отбарабанив суточную смену в отеле «Интернациональ» и посидев с приятелем за банкой пива в близлежащей забегаловке, уже собирался с чувством хорошо исполнённого долга отправиться на боковую в компании пёстро раскрашенной девицы, но был неожиданно остановлен на шумном Мостовском перекрестке полковником ФАПСИ Барановским и вместе с заскандалившей девицей препровожден в одолженный у Портсигарова солидный «Форд». Скандальную девицу, проверив документы, отпустили, а тихого и задумчивого Васю запихали в салон для допроса, а возможно и экзекуции. Последнее, разумеется, запрещено уголовным кодексом, но, увы, жизнь диктует свои законы, часто далеко отстоящие от прописных истин.

– Ну что, юноша, – сказал Балабанов, усаживаясь за руль, – поздравляю, вы вляпались в большое дерьмо.

– Я ни в чём не виноват, – быстро отозвался Вася и покраснел так, что в этом румянце стыдливости утонули густо усыпающие его лицо конопушки.

– Нам что же, по-вашему, юноша, делать больше нечего, как только отлавливать на улицах Москвы ни в чем не повинных людей. Не усугубляйте свою вину, молодой человек. И без того вами уже несколько часов вынуждены заниматься две самые могущественные спецслужбы мира.

– Но я ведь ничего не знаю. Абсолютно ничего. – Что не мешает вам подрабатывать на организацию, о преступном характере деятельности которой вы, конечно, догадывайтесь.

– Но я же не знал, мне сказали, что это розыгрыш, шутка, стёб. Людей-де мучает ностальгия по ушедшим временам. Сначала меня взяли дружинником в столовую, а потом произвели в сотрудники НКВД.

– И много на вашем счету незаконных арестов? – спросил генерал Хиггинс. – Всю ночь пашем, не покладая рук. До десяти клиентов за выезд собираем, а больше в «Воронок» не помещается.

– И куда вы доставляете этих, как вы изволите выражаться, «клиентов»? – В зависимости от прейскуранта: кого на допрос к следователю, кого сразу в камеру, а если по высшему разряду, то на дачу к товарищу Сталину.

– А ордера на арест у вас есть? – Ордеров нет, есть квитанции. Вот по этим квитанциям мы сортируем клиентов. – И сколько стоит визит к Иосифу Виссарионовичу? – полюбопытствовал Гонолупенко. – Десять тысяч зелёными. Но там всё по высшему разряду. Включая выпивку и ночь с девочкой. У нас есть и постоянные клиенты. Некоторых я уже чуть не по двадцатому разу к следователю возил.

– А заправляет всем Мыскин? – Мыскин, – подтвердил Вася. – Он арендует дачи, камеры, ну и столовые тоже ему принадлежат. Народ валом валит. Я три месяца в столовке проработал. На этот суп смотреть не мог. О рыбных котлетах и говорить нечего, а клиенты летят, как саранча, и жрут, что ни попадя. – По дешевке, что ли? – удивился Балабанов. – Кой по дешёвке, – возмутился Вася. – Тарелка супа – двадцать долларов. А рыбные котлеты – тридцать. Мыскин кухарку тётю Дусю из Урюпинска выписал, так как она готовит, больше никто не может. Тараканы со всего квартала сбегаются. А соседи уже два раза жаловались властям на газовую атаку неизвестных террористов.

– А у вас только по тридцать седьмому году прейскурант? – Мыскин собирается расширять дело. Я уже написал заявление, чтобы меня в опричники перевели. Там, говорят, платить будут больше. Да и работа не в тюряге, а в царских палатах.

– А крышу вам обеспечивает полковник Барсуков? – Он и следователем подрабатывает. В смысле следователем НКВД. Я сам возил к нему нескольких клиентов.

– Тоже по квитанции? – Естественно. С какой стати сапоги даром бить. – Ну а если клиент сопротивляется, требует, скажем, адвоката? – Бывает, что и по шее даём, для пущей достоверности. Люди ведь большие деньги заплатили и хотят, чтобы всё было натурально.

– Страна мазохистов, – засмеялся Балаганов. – Нет, как вам это понравится?! – Ностальгия, – повторил явно малопонятное, но очень нравящееся ему слово Вася. – Я же не знал, что они призраки, думал, самый обычный бизнес. А когда вы Барсукова арестовали, то я до смерти испугался. Вот, думаю, влип. Запросто ведь могли утащить.

– Куда утащить? – не понял Балабанов. – На тот свет, наверное, – пожал плечами Вася. – Я не знаю, откуда призраки приходят.

Вот ведь молодежь пошла, призраков она боится, а НКВД нет! В опричники он заявление подал! Да что же это делается на белом свете, граждане! Балабанова аж затрясло, то ли от смеха, то ли от возмущения. Хотя смеяться вроде было не над чем, а вот что касается возмущения, то для него открывался прямо-таки бескрайний простор. Судя по всему, «призраки» решили не ограничивать себя только сбором денег с добровольных клиентов, и стали использовать удачно найденную форму работы с народом, заскучавшим от демократии, для целей политических

Конопатого Васю выкинули по дороге, настоятельно порекомендовав ему подыскать другое место работы, если он, конечно, не собирается провести остаток дней на нарах. А сами продолжили скорбный путь возможно к славе, а возможно и к небу в крупную клетку.

Гонолупенко связался с шоуменами и установил, что сделка прошла успешно, аванс свободные либералы уже выплатили в размере двухсот тысяч, осталось только угодить им в лапы. Подтверждением тому, что дело действительно движется в нужном направлении, были «Мерседес» и «Хонда», цепкими моськами повисшие у сотрудников милиции на хвосте. Балабанов, разумеется, отрываться от них не собирался, наоборот – присматривал место, где можно было бы сдаться как можно более натурально и красиво.

– Облицовку мне не повредите, – забеспокоился по поводу своей собственности Портсигаров, который сопровождал процессию на Колиной машине, название которой Балабанов никак не мог запомнить из-за её абсолютной неудобоваримости для русского уха.

Задержание состоялось на тихой московской улочке на виду всего лишь у двух десятков прохожих. «Мерседес» подрезал беглецов, а «Хонда» лихо перекрыла им путь к отступлению. Дабы орда, ринувшаяся из обоих машин, не помяла в буйном раже чужую собственность, Балабанов с Гонолупенко её покинули и даже изобразили попытку побега, но тут же были схвачены молодцами из охранной фирмы «Сокол», которых либералы наняли для проведения сложной операции. Боясь схлопотать случайно по морде от настырных сотрудников частной фирмы, доблестные офицеры милиции хранили гордое молчание на всём пути от места задержания до офиса партии.

Встречать их вышел чуть ли не весь политсовет во главе с малоизвестными пока что широкому кругу, но отлично зарекомендовавшими себя в тусовочных кругах деятелями. Некоторых из них Балабанов помнил ещё по стародавним временам, когда, будучи переводчиком звезды каймановской эстрады Стингера, вращался в кругах творческой элиты. Верхушка свободолюбивых либералов пребывала в возбужденном состоянии от предвкушения мировой славы. Сбылась, можно сказать, мечта либерала. Удалось посадить в лужу все силовые министерства и службы разом, захватив с помощью подручных средств и некоторого количества денег двух преступников, которые, если верить телепрограммам и расклеенным по всему городу фотороботам, являлись угрозой цивилизованному миру.

– Это они, это они! – возбуждённо кричал вынырнувший из-за спин членов политсовета помощник депутата Полуэктова, прыщавый юноша Кузякин. – Агенты шейха Мансура. Я их опознал!

Задержанных провели в офис, окружив двойным кольцом из широкоплечих и статных сотрудников фирмы «Сокол» и куда более хлипких, но гораздо более агрессивных и недружелюбно настроенных очкастых либералов. Торжество горячих сторонников Свободы и Глобализации едва не было испорчено вспыхнувшим скандалом, который устроили Коля с Портсигаровым, требовавшие немедленного расчёта. Не то, чтобы либералы отказывались платить, но в вынесенной скандалистам коробке из-под ксерокса было всего лить триста тысяч долларов в дополнение к тем двумстам, которые шоумены уже успели получить за удачную наводку. – Договаривались за миллион, – орал обиженный Портсигаров. – Вы об этом миллионе народу все уши прожужжали, зарабатывая политические дивиденды. – Аферисты, – поддержал товарища по шоу-бизнесу Коля. – Мы вас на весь цивилизованный мир ославим.

– Войдите же в наше положение, – смущённо оправдывался желчный господин в светлом костюме. – Вы же либералы, в конце концов. У нас одна Идея. – Это я либерал?! – взвился Портсигаров, бия себя мощным кулаком в грудь. – Да я в пионерах был пять лет! В гробу я видал вашу Идею! Я жизнью рисковал, Янушевич, понял, жизнью! Три дня ползал по-пластунски по Москве, чтобы выследить вооружённых агентов, а вы мне суёте подачку в жалкие полмиллиона да ещё взываете к моей совести.

– Куда мы катимся! – всплёснул руками Коля. – Либералы, цвет нации, а ведут себя как абсолютно нецивилизованные медведи. Мы же с тобой договорились, Янушевич, ты же мне партбилетом клялся!

– Всё, – рыкнул Портсигаров, – раз такое дело мы забираем одного агента. Да я его лучше коммунистам продам. Пусть по дешёвке, пусть за моральное удовлетворение, но никто не посмеет сказать, что надул Портсигарова на целых полмиллиона.

– Стыдитесь, Портсигаров, вы же орденоносец, – зашумела либеральная общественность. – Нельзя же всё мерить на деньги.

– А не о деньгах речь, – надрывался Портсигаров. – Идеалы втоптаны в грязь. Попрано право личности продавать ближних и дальних за миллион долларов. Вы за это ответите, господа! Я устрою такой скандал, что от вас отвернётся всё цивилизованное человечество во главе с потомакским лидером Жорой.

– Ваш Жора не либерал, – обиженно отозвались из-за спины краснеющего Янукевича. – Он консерватор и ретроград.

– Это наш Жора не либерал!!! – возопил на всю Москву Портсигаров. – Ты слышал, Коля? Это куда мы попали, Это же сборище экстремистов, это скинхеды и антиглобалисты в одном лице. То есть лицо-то не одно, но ты посмотри на эти морды, Коля, это действительно не медведи – это гамадрилы, враги человечества.

Обиженные шоуменами либералы протестующе загудели, кто-то предложил набить скандалистам морду, кто-то назвал их крохоборами. Нехотя подчиняясь отчасти моральному, а отчасти и силовому давлению, Портсигаров с Колей и коробкой из-под ксерокса, заполненной купюрами, вынуждены были покинуть помещение. Их отступление, похожее на бегство, было встречено воплями торжества разгорячённых поборников свободы.

– Прошу прощения, – обратился к Янукевичу Балабанов. – Вы не могли бы уделить мне пять минут? Произошло какое-то недоразумение.

– Здесь виднейшие члены партии, – огрызнулся человек в белом костюме. – У нас нет секретов друг от друга.

– В таком случае давайте пройдём в кабинет, что же мы с вами так и будем митинговать в коридоре.

– В коридоре мы митинговать не будем, – надменно вскинул лысеющую голову Янукевич. – Мы сейчас пригласим журналистов и в торжественной обстановке передадим вас генеральному прокурору. Пусть вся страна видит, кто у нас борется с террористами, а кто всего лишь имитирует борьбу. Вам не уйти от возмездия, господин Балабан.

– Моя фамилия Барановский. Я полковник ФАПСИ. Сопровождаю генерала службы безопасности потомакского лидера, господина Чарльза Хиггинса, который весьма удивлён, что в самом центре Москвы его захватили экстремисты-скинхеды. – Но позвольте, – возмутился Янушевич. – Какие скинхеды? При чём здесь ФАПСИ? – Как при чём? – удивился полковник Барановский. – Вы что забыли – завтра к нам пребывает с визитом лидер одной далеко не второстепенной державы. Мы с господином Хиггинсом, разумеется инкогнито, объезжаем гостиницы, где будут размещены члены потомакской делегации. И вдруг бандитский налёт.

– Ху из пиплз? – подал голос мистер Хиггинс, чем едва не опрокинул на пол добрую половину партии Либеральной Свободы, с замиранием сердца вслушивавшихся в разговор.

– Кузякин, – страшным голосом крикнул побелевший как полотно господин Янукевич.

Прыщавый Кузякин явился на зов без большой охоты и в сильно расстроенных чувствах:

– Но я же собственными глазами их видел в Думе, вот и Кизяковский подтвердит.

Кизяковского Балабанов опознал, он действительно пил водку за соседним столиком, слева от пьющего чай депутата Кандыбы.

– Так я ведь не отрицаю, господа, что мы были в Думе с господином Хиггинсом. Мы действительно встречались и с господином Полуэктовым и с депутатом Жигановским и с депутатом Кандыбой. Вероятно, депутат Кизяковский подтвердит, что сам спикер жал руку господину Хиггинсу и приглашал в кабинет. И мы навестили его в рамках подготовки к визиту.

– Было, – сказал упавшим голосом Кизяковский. – На моих глазах они о чём-то говорили.

– Так что же ты молчал! – истерично взвизгнуло сразу несколько голосов. – Это всё Кузякин, – расстроенно крякнул Кизяковский. – Заладил как попугай: арабский акцент, террористы…

– Мне подполковник Барсуков сказал, что он агент Мансура, – обиженно заблеял прыщавый помощник. – Откуда мне знать. Но если он полковник Барановский, то пусть предъявит документы. И этот Хиггинс тоже.

Крыть претензию помощника похищенного депутата Балабанову было нечем. Кроме разве что милицейским удостоверением на имя майора Балабанова. Господин Янукевич, бравший предъявленные корочки с большой опаской, не мог скрыть удивления.

– А что вы хотите? – возмутился Барановский. – Не могу же я участвовать в операции, абсолютно секретной по своему статусу, под своим настоящим именем. Мы и господина Хиггинса возим по Москве как лейтенанта Гонолупенко, сотрудника министерства внутренних дел.

– Да, но нам-то вы не побоялись представиться настоящими именами? – подозрительно прищурился Янукевич.

– А разве мы находимся в стане врагов? – вскинул бровь Балабанов. – Я полагал, что здесь собрались люди, посвященные в тайны мировой политики. Искренние сторонники нашего сближения с Потомакской державой. Люди, которые не задумываясь кладут свои жизни ради единства всего цивилизованного человечества.

Собравшаяся либеральная публика была польщена характеристикой, прозвучавшей из уст высокопоставленного сотрудника ФАПСИ, однако всех подозрений она не рассеяла. Опять на авансцену вылез помощник депутата Кузякин, который, не смотря на молодость, обладал поразительно въедливым и вздорным характером.

– В прошлый раз он представлялся резидентом юпитерианской разведки, а мулата называл каймановским пресс-атташе.

– У вас, молодой человек, то ли со здоровьем нелады, то ли с чувством юмора, – тяжело вздохнул в ответ на выпад политического недоросля Балабанов. – Это была шутка и не более того. Согласитесь, депутату Думы не совсем ловко принимать в своем кабинете представителей спецслужб, один из которых к тому же хоть и из дружественной нам, но всё же чужеземной державы.

– А зачем вы хотели изъять у него компромат? – К сожалению, господа, я не могу вас посвятить во все подробности проводимой операции, но мы всего лишь пытались предупредить депутата Полуэктова о грозящей ему опасности. Увы, он не внял нашему предупреждению. Что касается вас, господин Кузякин, то по нашим сведениям вы знакомы с неким Будимиром Ковылём.

– Ха-ха-ха, – демонстративно засмеялся настырный Кузякин. – Будимира Ковыля знает вся страна.

– Очень может быть. Но далеко не вся страна знает, что писатель Ковыль является не только агентом барона Унгерна в Бурят-Агинском автономном округе, о чём он честно признается в своём капитальном труде «Сексуальная музыка небесных сфер», но и агентом НКВД, в некотором роде доверенным лицом самого товарища Сталина.

– Но это же бред, – возмутился Кузякин. – Бред сивой кобылы. – Вы совершенно правы, молодой человек, – охотно подтвердил полковник Барановский. – Именно в своей новой книге «Бред сивой кобылы в период течки» Ковыль и рассказывает о своей встрече с вождем. – Но позвольте, – вмешался в разговор нервный субъект с профессорскими залысинами. – Нельзя же так, по-солдафонски, вмешиваться в творческий процесс. Это же полет мысли!

– Этот полёт мысли над кукушкиным гнездом уже привёл к похищению неустановленными лицами сотрудника муниципалитета господина Мансурова и депутата Полуэктова. Вы, разумеется, слышали, господа, о подпольной организации под названием «Призраки»?

Гул недоумения был ответом на вопрос осведомлённого сотрудника ФАПСИ. Послышались даже голоса, что господин то ли Барановский, то ли Балабанов просто морочит людям голову.

– Вы нам ещё о призраке коммунизма расскажите, – съехидничал Кузякин. – Ну а имя Сержа Массальского вам что-нибудь говорит?

О Масальском слышали, разумеется, все, но доброго слова никто из присутствующих о нем не сказал. Кремлевского оракула обозвали ренегатом, авторитаристом и авантюристом. С определениями поборников Свободы по адресу близкого к Каменным палатам стратега Балабанов спорить не стал, но настоятельно рекомендовал господину Янукевичу, во избежание крупного международного скандала, позвонить господину Массальскому и выяснить, знаком ли он с неким майором милиции Балабановым?

– Так вы же Барановский? – опять не удержался от реплики Кузякин. – Помолчите, молодой человек, – настоятельно порекомендовал ему Балабанов. – Вам с вашим куцым политическим опытом трудно оценить истинный масштаб явлений. Здесь есть люди поопытнее вас, которые понимают, что не всякую фамилию в этом мире рекомендуется произносить вслух. А тем более по телефону.

Господин Янукевич бил опытным политиком, сразу сообразившим, что случайно соприкоснулся с одной из величайших кремлёвских тайн. Ибо господин Массальский, что всем хорошо было известно, по мелочам не разменивался

– Только убедительная просьба, господин Янукевич, не затягивайте разговор. И ни в коем случае не упоминайте имени нашего гостя господина Хиггинса. Это может повредить нашим отношениям с Потомакской державой.

Янукевич совету внял, и его разговор с господином Массальским занял не более тридцати секунд. То ли кремлёвский оракул, занятый мировыми проблемами, не счёл возможным уделить больше времени пусть и либеральному, но откровенно маргинальному политику, то ли сам Янукевич, опасаясь обвинений со стороны товарищей по партии в сговоре с политическим противником, не пожелал затягивать контакт, но после заданного вопроса и выслушанного ответа беседа тут же прервалась. К счастью для полковника Барановского, Серж Массальский майора Балабанова не забыл, как не забыл, видимо, и данного ему Генералитетом поручения

– Рад был с вами познакомиться, господин Барановский, – тяжело вздохнул Янукевич, пряча в карман мобильник. – Надеюсь, вы извините нас за причиненные неудобства. Отдельные наши извинения господину Хиггинсу.

– О иес, – охотно откликнулся добродушный мистер Чарльз. – Вери гуд. – А как же деньги? – вскричал опомнившийся депутат Кизяковский. – Мы же за них полмиллиона баксов заплатили!

Этот вопль либеральной души растрогал полковника ФАПСИ почти до слез, но, к сожалению, он ничем не мог помочь потерпевшей от собственного рвения стороне. Конституция, как известно, запрещает офицерам спецслужб вмешиваться в партийные дела, а уж тем более контролировать связи партий с общественностью. – Да какие они общественность, – вскричал неуёмный помощник похищенного депутата. – Они же аферисты.

– А вас, господин Кузякин, я попрошу пройти с нами, – с металлическими нотками в голосе потребовал полковник Барановский, чем поверг присутствующих сначала в смущение, а потом и возмущение.

После разговора Янукевича с Массальским в коридоре стало значительно просторнее. Куда-то испарились доблестные сотрудники охранной фирмы «Сокол», столь лихо задержавшие и, между прочим, без санкции прокурора, арабских террористов в лице двух сотрудников милиции. Потеряв силовую опору, либералы подрастерялись, но отнюдь не ударились в панику. Наоборот, готовы были грудью встать на защиту однопартийца.

– Господин Кузякин привлекается по делу всего лишь как свидетель, – счел нужным дать пояснения Балабанов. – Долг каждого законопослушного гражданина помочь следствию. Я удивлён, господа. Сначала вы захватываете двух представителей спецслужб на улицах Москвы. А потом пытаетесь воспрепятствовать работе представителя власти. Господин Кизяковский подскажите коллегам, как в рамках недавно принятого закона можно охарактеризовать их недостойное поведение. – Экстремизм, – нехотя отозвался депутат.

Звучное слово, да ещё произнесенное коллегой охладило пылкие сердца либералов. Кое-кто в задних рядах ещё пытался хорохориться, но передние ряды, где стояли самые видные деятели из политсовета, оторопело молчали. Лишь нервный господин с профессорскими залысинами зло бросил смущённому депутату:

– Ну, спасибо тебе, Кизяковский, от лица либеральной общественности. Удружил.

Молчание товарищей по партии удручающе подействовало на не закаленного в политических баталиях Кузякина, который понуро побрёл к выходу, лишь слегка подталкиваемый в спину Балабановым.

– Я буду жаловаться, господин Барановский, – нашёл всё-таки силы для протеста Янукевич.

– Вы вольны делать всё, что вам угодно, господа, – великодушно разрешил сотрудник ФАПСИ от дверей. – Но только в рамках закона и никак иначе. Всего хорошего.

Портсигаровский «Форд», к счастью, не был брошен либералами на месте задержания и теперь паинькой стаял у входа в цитадель либерализма, готовый к новым трудам на благо Отечества. Кузякина без особых церемоний втолкнули на заднее сидение. Балабанов пожалел, что там нет Джульбарса, умеющего поворачивать к смирению самые мятежные души. Впрочем, Кузякин пока не собирался поднимать восстание на корабле, сбитый, видимо, с толку уверенными действиями его команды.

– Вы в курсе, господин Кузякин, что чистосердечное признание учитывается судом при вынесении приговора?

Слегка побледневшее лицо помощника депутата указывало на то, что он в курсе, но до сего момента был уверен, что приговор ему не грозит, поскольку ничего выходящего за рамки закона он вроде бы не совершал. И эту свою уверенность он попытался донести до сотрудников спецслужб.

– Приговоры выносятся не только виновным, – объяснил неучу Балабанов. – Но вы правы в одном: не всякое дело доходит до суда. Вы меня понимаете?

– Не совсем, – робко отозвался Кузякин. – Молодость, молодость, – пожурил его Балабанов. – Вы ведь, господин Кузякин, убеждённый либерал, а следовательно готовы пожертвовать жизнью за процветание цивилизованного человечества.

– Э… В некотором роде. Я не понимаю, при чём тут моя жизнь. Я ведь ни в чём не виноват.

– А жертвы и не бывают виноватыми, – пояснил Гонолупенко. – На то они и жертвы. – Я так и знал, – вскричал Кузякин. – Вы не генерал Хиггинс, вы… – Я атташе каймановского посольства, а мистер Балабан резидент юпитерианской разведки, – перебил его Гонолупенко. – Вам же Химкин сказал.

– Полуэктов сказал, что Химкин идиот и провокатор, – задергался Кузякин. – Абсолютно точная характеристика, – подтвердил Балабанов. – Но что это меняет в вашей судьбе, молодой человек? Вы знакомы с Алексеем Мыскиным?

– Нет, то есть да, но какое это имеет отношение к делу? – Очевидное. Вы читали последние статьи Химкина в «Комсомольском агитаторе»? – Химкину всюду чудится чертовщина, он вообще помешан на Апокалипсисе. – Значит, вы не верите в призраков, вздумавших разрушить человеческую цивилизацию? И в летающие тарелки вы тоже не верите?

– Я же не идиот. – Что не помешало вам совместно с подполковником Барсуковым объявить меня посланцем шейха Мансура. Кстати, с чего вы взяли, что у меня арабский акцент? У вас есть знакомые арабы?

– Мне показалось. Я очень испугался, и мне показалось, что похитители говорят с арабским акцентом. Подполковник Барсуков скакал, что Аль Каида хочет помешать встрече двух президентов. И будет теперь шантажировать Кремль изъятым у Полуэктова компроматом.

– Значит, депутата похитили на ваших глазах? – Балабанов резко обернулся, что едва не привело к неприятным последствия. В последний момент майор успел, однако, увернуться от «Жигуленка», не вовремя пошедшего на обгон.

Кузякин сначала покраснел, потом побледнел, похоже, осознал, что неосторожно проговорился. Дабы не угодить в аварию, Балабанов притормозил у обочины, и теперь они с Гонолупенко на пару жгли помощника депутата глазами. Кузякин ёрзал, потел, но никак не хотел признавать своё поражение. Судя по всему, человеком он был самоуверенным и себе на уме, иначе не подался бы в столь молодые годы в политику.

– Тебя не будут судить, Кузякин, по той простой причине, что до суда ты не доживёшь. Слишком уж много знаешь.

– Ничего я не знаю, слышите, ничего. Вам меня не запугать. Я буду жаловаться вашему начальству.

– Наше начальство на Юпитере, – вздохнул Гонолупенко. – Далеко и высоко. Так ты говорить, что был в квартире у Полуэктова, когда того забирали арабские террористы?

– Разумеется был, – ответил за помощника Балабанов. – Ты случайно не состоишь с депутатом в гомосексуальной связи?

– С чего вы взяли, – возмутился до покраснения лица Кузякин. – Он просто боялся. Ему угрожали. Он прятался на квартире моей знакомой.

– И там его прихватили люди говорящие с акцентом? А где были в это время вы, господин Кузякин?

– Сидел в шкафу, – обречённо вздохнул помощник депутата. – Когда они вошли, я спрятался. А что я мог сделать. – Вы рассказывали об этом подполковнику Барсукову?

– Нет, никому не рассказывал. Да меня никто и не спрашивал.

Любопытная ситуация. Выходит, Полуэктова похитили всё-таки не «призраки». Или тот, кто планировал похищение, решил, что люди с арабским акцентом в данном случае будут уместнее, чем гэпэушники конца тридцатых годов? Непонятно другое, зачем Барсукову понадобилось переводить стрелки на Балабанова да ещё в столь абсурдной форме, объявляя его агентом несуществующего шейха. В конце концов, обвинение строилось на слишком зыбких основаниях для того, чтобы выдержать мало-мальски серьёзную проверку. Однако Генералитет, несмотря на очевидную абсурдность обвинений, тем не менее, с охотою пошёл на поводу у родственной фирмы и готовился сплавить далеко не худших своих сотрудников прокуратуре для дознания с последующей возможной передачей дела в суд. За каким дьяволом им понадобились арабские агенты в собственных рядах?

– Вы знаете, где живёт Мыскин? – Был у него несколько раз, – нехотя признался Кузякин. – Но ведь Алекс здесь совершенно не при чём.

Квартира господина Мыскина находилась в весьма престижном доме. Впрочем, квартир у Алекса было, если верить Кузякину, три или четыре. Плюс особняк под Москвой и вилла на Канарах. Небедный, судя по всему, господин. И проникнуть к нему в апартаменты оказалось совсем непросто. Конечно, полковник Барановский и генерал Хиггинс могли бы надавить своим авторитетом на охрану, но в данном случае этот номер не проходил. Если Мыскин тесно связан с подполковником Барсуковым, то, скорее всего, он уже в курсе, кто так изящно надул его в «Интернационале».

– Портсигаров, – сказал в мобильник Балабанов, – двигайте к дому Мыскина и прихватите с собой Ковыля.

Шоумены прибыли через час в приподнятом настроении. Зато Будимир Ковыль являл собой жалкое зрелище. Был он с жуткого похмелья и не совсем адекватно реагировал на окружающую действительность. Известного писателя мучила совесть и раздирали противоречия. С одной стороны он раскаивался, что позволил себя завербовать барону Унгерну, с другой, что стал проводником идей сталинизма в либеральном Отечестве. В заключение он попросил мистера Балабана отправить его на Юпитер, ибо нынешняя политическая атмосфера в России для него невыносима.

– А на Юпитере ты задышишь, – поддержал просьбу старого школьного приятеля Портсигаров.

Сердобольный Коля не поленился и сбегал в ближайший ларёк за пивом. Хлебнув живительного напитка, Будимир Ковыль слегка оклемался и проявил определённый интерес к миру в лице представителей внутренних органов и шоубизнеса. Не признал он только Кузякина, но в этой его забывчивости угадывалась большая доля фальши, а возможно просто страха перед ответственностью за совершённый грех предательства либерального депутата.

– Значит, с господином Кузякиным вы незнакомы? – в лоб спросил у писателя Балабанов.

– Кажется, где-то встречались, – увильнул от прямого ответа Ковыль. – У Мыскина мы встречались, – возмутился Кузякин. – Как раз накануне похищения Полуэктова. Я ему как путному адрес сообщил, а он, гад, с террористами связался. – Клевета, – попробовал встать в позу оскорблённой невинности писатель. – Ни с Мыскиным, ни с Полуэктовым я не знаком, а этого гражданина вижу первый раз в жизни.

Кузякин был до такой степени возмущён наглой ложью известного писателя, что тут же потребовал с того, вернуть долг в пять тысяч рублей, которые Будимир Ковыль занял у него неделю назад.

– У меня свидетели есть, – потрясал кулаком помощник депутата. – Это тебе, аферист, даром не пройдёт.

Сцена, что ни говори, получилась безобразная, и Балабанов её пресёк грозным милицейским рыком. Кузякин и Ковыль его в настоящий момент не интересовали, их роль в развернувшейся вокруг депутата Полуэктова драме была ясна, а волновал сейчас майора господин Мыскин, в логово которого ещё предстояло проникнуть.

– Проще пареной репы, – махнул рукой Портсигаров. – Представимся охране как иностранная делегация, прибывшая на форум «Гостиничный бизнес и пути его развития в зоне вечной мерзлоты», организованный начальником Чукотки.

– А Мыскин знаком с начальником Чукотки? – спросил Балабанов у Кузякина. – Он со всеми знаком, – вздохнул тот.

– Тогда вперёд и с песней, – распорядился Балабанов.

Мыскин занимал чуть не целый этаж дома. Бдительная охрана перехватила иностранную делегацию ещё на лестнице и встала стеной на пути прогресса с извечной нашей фразой: «Не велено пущать». Расклад был явно не в пользу гостей. Великолепной семёрке откормленных и тренированных рыл Балабанов мог противопоставить только четверых бойцов, находящихся к тому же не в лучшей форме. Кузякин и медиум Ковыль были, разумеется, не в счёт. Судя по тому, как вела себя охрана, Мыскин был чем-то сильно напуган и ждал удара от неведомых пока что майору сил.

– Вы в своём уме, – наседал на блондинистого охранника Портсигаров. – Мыскин сам назначил нам встречу. Со мною личный представитель шейха Мансура из Эмиратов и господин Альдо Мордо с Гавайских островов. Речь идёт о проекте в миллиарды долларов. О строительстве оазиса в Эвенкийской тундре. Я буду жаловаться Роме, так и передайте Алексу.

Напор Портсигарова имел успех. Во всяком случае, блондин не выдержал давления, отошел в сторону и о чём-то долго разговаривал с забугорной игрушкой, поднося её к самому рту, видимо в целях конспирации.

Живая стена дрогнула и расступилась, давая дорогу инвесторам из Эмиратов и Гавайских островов. Впрочем, бдительная охрана, окружив делегацию со всех сторон, сопровождала её до самых хозяйских апартаментов.

Господин Мыскин, вышедший навстречу гостям, в сопровождении молодого человека, с тщательно зачёсанными назад волосами и выпученными от вечного удивления глазами, был весьма разочарован открывшемся ему зрелищем. Разочарование настолько явно читалось на его лице, что бдительная охрана не на шутку взволновалась, грозя впасть в экстремизм, с печальными для делегации последствиями.

– Не валяйте дурака, Мыскин, – остерёг гостиничного босса Балабанов. – Вам же хуже будет.

По лицу Мыскина было видно, что ему плохо уже сейчас, кажется, он здорово перетрусил, хотя немедленное мордобитие ему вроде бы не грозило. В конце концов, он очень хорошо знал, что перед ним представители правоохранительных органов, а не банда киллеров.

– Мне Барсуков сказал, что вас вот-вот арестуют, – протянул Мыскин, взмахом руки отпуская охрану.

– Это мы вот-вот арестуем Барсукова, – хмыкнул Портсигаров. – И угораздило же тебя, Алекс, вляпаться в историю.

Балабанов с интересом разглядывал логово друга и делового партнёра благодетеля чукчей и нашёл, что оно хоть и уступает дворцу Кощея Бессмертного по роскоши убранства, но зато превосходит жилище звезды шоу-бизнеса кастрата Фаринелли. Нога Балабанова чуть не по щиколотку утонула в лежащем посреди гостиной ковре, а взгляд прошёлся по висящим по стенам картинам. Господин Мыскин, в отличие от господина Сосновского, был поклонником реалистического искусства, правда специфического направления, представители которого экономят не на деталях человеческого организма, а преимущественно на одежде.

Не дожидаясь приглашения от пребывающего во взвинченном состоянии хозяина, гости чинно расселись в финские кресла. Впрочем, не исключено, что мебель была не финская, но Балабанов уточнять не стал.

– Я попрошу политического убежища, – завибрировал от возмущения Мыскин. – В этой стране честному бизнесмену работать не дадут. Ты должен подтвердить, Боб, в своём госдепе, что я жертва беспредела спецслужб. Меня хотят отправить на нары, и сделают это, будь уверен.

Пучеглазый, которого Мыскин назвал Бобом, растерянно улыбался гостям, смущённо приглаживая и без того тщательно уложенные волосы.

– Не смеши меня, Мыскин, – прервал хозяина Портсигаров. – Где ты найдёшь в России суд, который отправит на нары миллионера. В крайнем случае, дадут пятнадцать лет условно. Отмотаешь срок на Канарах.

Получив отповедь от осведомлённого человека, Мыскин обессиленно упал в кресло и обречённо махнул рукой:

– Только учтите, я ни в чём не виновен, Полуэктова знать не знаю и знать не хочу. С Сосновским никаких дел не имел последние два года. Так и передайте Массальскому – меня на понт не возьмешь.

– Значит, это не ваши люди незаконно арестовали, а точнее похитили депутата Полуэктова?

– Слушайте вы, резидент юпитерианских спецслужб, я же вам русским языком сказал, что занимаюсь честным бизнесом. Вот и мистер Робертсон это подтвердит. – Юпитерианские высшие сферы, которые я в данный момент представляю, интересует, какое отношение вы имеете к призракам, терроризирующим нашу столицу накануне визита лидера Потомакской державы. Вы слышали о призраках, мистер Робертсон?

Пучеглазый развёл растерянно руки-грабли и отрицательно покачал головой: – Я в Москау совсем недавно. Мистер Мыскин мой фрэнд.

По-русски Боб говорил так себе, но каймановским языком владел в совершенстве, поэтому Балабанов понял его без переводчика.

– Ваш фрэнд, господин Робертсон, просверлил дырку в Мироздании и наладил контакт с представителями опричных организаций разных времён, что чревато для неокрепшей российской демократии большими потрясениями.

– Ху из опричник? – Опричник, это что-то вроде вашего цэрэушника, но с чисто русским колоритом, – пояснил Коля.

– Я протестую, – взвизгнул Мыскин. – Никаких дырок я не крутил. Это чистой воды шоу. Диснейленд по-русски.

– Так депутата Полуэктова похитил Микки Маус? – усмехнулся Гонолупенко.

– При чём здесь Микки Маус! – взорвался Мыскин. – Я буду жаловаться на вас в Страсбург. Слышите вы, полковник Барановский. Все знают, что вы агент шейха Мансура. – Мы уже договорились, что я агент юпитерианских спецслужб, господин Алекс. Если вы будете менять правила игры каждые пять минут, то мистер Робертсон может окончательно запутаться. Вы в курсе, Боб, что ваш фрэнд готовил похищение Потомакского лидера?

– Клевета, – Мыскин аж подпрыгнул в кресле. – Так и скажите Массальскому, этот номер у него не пройдёт! Вы же меня, гады, под вышку поведёте.

– Ху из вышка? – глаза мистера Робертсона грозили окончательно вылезти из орбит.

– Вышка – это смертная казнь, – пояснил Коля. – Но с некоторых пор её в России дают условно. То есть убивают, но без приговора.

– Я буду жаловаться в ООН, – завопил Мыскин в истерике. – Это грязная провокация. – Зачем вы похитили Мансурова? – холодно спросил Балабанов. – В ФСБ считают, что вы собрались выпытать у муниципального служащего систему подземных и наземных коммуникаций.

Мыскин, обладавший, видимо, не только изворотливым умом, но и немалыми знаниями в хитросплетениях нынешней как политической, так и экономической жизни, начал потихоньку соображать, что дело его даже хуже, чем он полагал. И эти соображения проступили мелкими капельками пота по побелевшему лицу. – Хотите сказать, что кто-то готовит раскрытие крупномасштабного заговора? – пристально посмотрел Мыскин в глаза Балабанову.

– Об атом тебе следовало давно бы уже догадаться, Алекс, – усмехнулся Балабанов. – А ты не нашёл ничего лучше, как подтолкнуть к электрическому стулу своего фрэнда мистера Боба.

– Ну, гад Барсуков! – с ненавистью выдохнул Мыскин. – Я так и знал, что где-нибудь он меня подставит. – Не водись со спецслужбами, козлёночком станешь, – запоздало посоветовал Портсигаров. – И вообще шире надо смотреть на мир, Алекс, иначе так козлёночком и помрёшь.

Мыскин лихорадочно пытался смотреть на мир шире, его и без того не слишком красивое лицо буквально сморщилось от чрезмерных усилий. Будимир Ковыль не выдержал напряжения свалившихся на него мировых проблем и благополучно уснул. Не исключено правда, что дело было не в мировых проблемах, а в отечественном алкоголе, который ещё не выветрился из его головы. Юноша Кузякин смотрел на Балабанова расширенными от ужаса глазами и наверняка подумывал о том, что поступил опрометчиво, променяв тихую жизнь школьного учителя на бурную и чреватую катаклизмами деятельность политика. Гонолупенко с интересом разглядывал импортную мебель, Коля с не меньшим любопытством – срамного вида картины. А Балабанов раздумывал над тем, за каким дьяволом житель тихой американской провинции Боб Робертсон пустился в сатанинскую пляску на одной шестой части суши, рискуя потерять не только нажитые папой капиталы, но и бессмертную душу. Лет американцу наверняка было уже за тридцать, но в глазах всё ещё таилась любопытство подростка, допущенного во взрослую жизнь, или агента-стажёра, дебютирующего на секретном поприще.

– Идея проекта «Ностальгия» действительно принадлежит мне, – начал признательные показания Мыскин. – Но вы же знаете, что без крыши в нашем деле не обойтись. Знающие люди порекомендовали мне подполковника Барсукова. Все складывалось более чем удачно. Народ валом валил в наши столовки. И уж разумеется это были люди не бедные. Вы понимаете, что значит для человека, всего в этой жизни попробовавшего, который не знает, куда деньги тратить и испытывает от этого сильный дискомфорт, вернуться к истокам. Ощутить, какой гигантский путь им пройден, ну и почувствовать от этого восторг.

– Бутырская тюрьма тоже приводит людей в восторг? – удивился Балабанов. – Представьте себе. Я и сам удивился количеству желающих пощекотать нервы. И уверяю вас, что поначалу всё было без обмана. Человек платил деньги и получал услуги. Но с некоторых пор я стал замечать, что у меня появились конкуренты, действующие под той же маркой, но преследующие цели далёкие от чистой коммерции.

– Были скандалы? – Скандалов не было, но, как известно, слухами земля полнится. Кое-что стало доходить и до моих ушей. Я бросился за разъяснениями к Барсукову, но этот сукин сын заявил, что защищает государственный интерес, и посоветовал мне, во избежание неприятностей, не лезть в чужие дела. Вот тогда я и сообразил, что меня хотят подставить. А тут ещё этот закон об экстремизме…

– А какую роль в ваших делах играл Мансуров? – Он был посредником между мной и властями. Мне не хотелось бы вдаваться в подробности. – Мансуров тоже был любителем острых ощущений?

– Кажется, да..

Вот ведь извращенец, прости господи! Этот паразит получал удовольствие, а майор Балабанов ночей не спал, ломая голову по поводу чудесных звуков на лестнице. Другое дело, что для Семёна Венедиктовича игра в Диснейленд в один прекрасный момент закончилась совсем не так, как он ожидал.

– У вас есть конкуренты? – спросил Балабанов. – Конкуренты, это слишком мягко сказано, – криво усмехнулся Мыскин. – У меня давний спор с одним человеком по поводу изрядного куска собственности. – И вы подозреваете, что этого человека поддерживает Масальский?

– Прямых тому доказательств нет, но после его последнего интервью Первому каналу у меня возникли серьёзные подозрения;

– И что это было за интервью?

– Я записал его на видеокассету на всякий случай, так что можете полюбоваться.

Мыскин вставил кассету в видеомагнитофон, и на экране большого телевизора возникли две физиономии: известного всех стране ведущего бородатого Киселидзе и не менее известного своими нестандартными заявлениями кремлевского оракула Массальского. Господин Киселидзе в свойственной ему вкрадчивой манере пытал политолога по поводу прокатившейся по столице волны хулиганских действий бритой наголо молодёжи и тех сил, что за ними стоят. Господину Киселидзе чудился полномасштабный заговор до жути таинственных и до чрезвычайности могущественных людей, справиться с которыми монет только танковая дивизия. Господин Массальский наличие могущественных сил не отрицал, но усомнился, что в данном случае танковая дивизия способна разрешить возникшую политическую коллизию. Причём сомнения видного политолога сопровождались такими мимическими выкрутасами и на редкость выразительными жестами, что испугался не только нервный и впечатлительный Киселидзе, струхнул и не склонный к истерикам Балабанов. И, в общем-то, страх известного телеаналитика и никому не известного майора был понятен: шутка сказать, вдруг, непонятно откуда появилась неведомая сила, с которой не в силах совладать одетая в бронированную шкуру махина. Господин Киселидзе, как опытный интервьюер поспешил на помощь гостю, который до того витиевато искал определение грозящей Державе и Демократии опасности, что окончательно запутался в паутине своих слов. Именно Киселидзе произнёс слово «призраки». Опытный политолог и кремлёвский стратег на подброшенную известным телеаналитиком приманку не клюнул, а продолжал мимические упражнения, едва не вогнавшие Киселидзе в истерику. Господин Массальский за двадцать минут содержательного разговора так и не подтвердил наличие в России организации с грозным названием «Призраки», наоборот он всячески отрицал её существование, но отрицал столь многозначительно, с такими длинными паузами, что к концу передачи ни у Киселидзе, ни у зрителей, включая Балабанова, не осталось никаких сомнений, что такая организация есть. Более того, её мощь настолько велика, что она не ограничится Российскими просторами и непременно выплеснется на цивилизованное человечество с весьма драматическими последствиями. Ужас господина Киселидзе был неописуем. Он даже настоятельно порекомендовал нашему президенту обратиться за помощью к потомакскому лидеру и его европейским союзникам, неизменно к нам благожелательно настроенным. Господин Массальский выразился в том смысле, что пока за помощью обращаться рано. Причём слово «пока» было произнесено таким тоном, что всем стало ясно: сегодня рано, а завтра будет слишком поздно.

– Учитесь, юноша, – ткнул Портсигаров в бок локтем ошалевшего Кузякина. – Это высший политический пилотаж: успокаивая страну, довести её до состояния психоза. – Так ты считаешь, что подозрения Мыскина в отношении Массальского не беспочвенны? – Да ничего подобного, – запротестовал Портсигаров. – Массальский не того масштаба фигура, чтобы вмешиваться в мелкую грызню по поводу гостиничного бизнеса. Ему нужна была угроза всему цивилизованному человечеству, и с помощью Мыскина он её получил.

Портсигаров забыл сказать, что и сам принял посильное участие в создании этой угрозы, а Балабанов не стал ему об этом напоминать по той простой причине, что и сам не без греха. Впрочем, не исключено, что Химкина подстрекали к публичным высказываниям и иные влиятельные лица силы в лице оппонентов Мыскина, жаждавших подставить конкурента под карающий меч не столько даже российского, сколько международного правосудия. Для этого им следовало всего лишь наметить, пусть даже и пунктиром, связь «призраков» с арабскими террористами. В этот пунктир стараниями подполковника Барсукова и попали сначала депутат Полуэктов с Мансуровым, а потом и майор Балабанов с лейтенантом Гонолупенко. В результате раскрытия столь полномасштабного, можно даже сказать планетарного, заговора, подполковнику Барсукову светили генеральские погоны, а его покровителям и спонсорам из коммерческих сфер доставался изрядный кусок пирога, оттяпанный у создателя российского Диснейленда господина Мыскина.

– Как фамилия вашего конкурента?

Мыскин ответил не сразу, видимо не слишком доверял резиденту юпитерианской разведки, пусть и с погонами майора милиции на плечах. Однако здравый смысл и страх перед замаячившими на горизонте большими неприятностями сделали свое:

– Белявский Борис Семёнович. Весьма влиятельная личность. Вхож в папину семью и вообще сволочь, каких поискать.

Положим, и господин Мыскин не был свят и, надо полагать, тоже был куда-то вхож, иначе не сидел бы в роскошных апартаментах и не трясся бы от страха потерять бесчисленные миллионы, но Балабанов, с присущей сотрудникам нашей милиции деликатностью, не стал заострять внимание на этой стороне проблемы. – А вы, Кузякин, знакомы с Борисом Семёновичем? – повернулся Балабанов к помощнику депутата.

– Откуда, – нервно дёрнулся поборник либеральной свободы. – Белявский один из самых видных наших олигархов, а я всего лишь мелкая сошка.

– Похвальная скромность в человеке, вышедшем на борьбу за Свободу, Равенство и Братство, – вскольз заметил Коля. – Уж чья бы корова мычала, – обиделся Кузякин. – Вы аферисты, вы украли у нашёй партии полмиллиона долларов.

– Это мы украли! – завибрировал Коля. – Да это вы украли у нас полмиллиона. А мы условия договора выполнили буква в букву. Вот ведь люди, ну ни стыда, ни совести.

– А кстати, где деньги? – вспомнил Балабанов. – В банке, разумеется, – пожал плечами Портсигаров. – Мы с Колей решили учредить фонд помощи жертвам виртуальных репрессий. И у господина Мыскина есть все шансы стать как соучредителем фонда, так и его первым клиентом.

Пораскинув умом, Балабанов пришёл к выводу, что идея Портсигарова заслуживает самого горячего одобрения. Он сейчас уже мог подсказать шоуменам фамилии людей, которые вот-вот станут этими самыми жертвами. Взять хотя бы ни в чём не повинного подполковника Оловянного с его двумя детьми. Да и Балабанов с Гонолупенко запросто могли отправиться в результате очередных потрясений на виртуальном уровне в места не столь отдалённые, оставив жён и отпрысков без копейки. А потом, не отдавать же эти полмиллиона партии Либеральной Свободы, находящейся в оппозиции к самому президенту. Чай не обеднеют либералы если малая толика, выброшенных ими на ветер средств достанется пострадавшим в борьбе с нечистой силой сотрудникам правоохранительных органов и их потерявшим кормильцев семьям.

– Одно условие, – сказал Мыскин. – Деньги будут перечислены на счёт фонда не раньше, чем я избавлюсь от реальной опасности угодить за решётку. – Замётано, – сказал Портсигаров. – За дело берётся спецотряд по борьбе с привидениями, и пусть трепещут силы Зла!

У Балабанова были некоторые сомнения по поводу возвращения в собственную квартиру. Если Генералитет уже принял решение по поводу заподозренного в связях с террористами майора, то там его, скорее всего, ждёт засада. Марианну с ребёнком Балабанов ещё рано утром отправил к хорошим знакомым с наказом, не возвращаться домой в течение двух-трех дней. Ведьма с дипломом, надо отдать ей должное, лишних вопросов не задавала, очень может быть, что всё уже вызнала сама у звёзд и кофейной гущи. Майор хотел было навести кое-какие справки у Хулио-Игнасио, но потом передумал. Чего доброго доблестные коллеги вздумают припаять деду участие в сатанинско-террористических мероприятиях. А старый Игнат уже не в том возрасте, чтобы получать удовольствие от игр в российском Диснейленде.

В квартире никого не было, и Балабанов смог без забот провести вечер у телевизора, выискивая на многочисленных каналах приметы надвигающегося шторма. Надо признать, что таких примет было с избытком, и хоть шли они вперемешку с рекламой мыла, пива и прокладок, Балабанов, приобретший за два года опыт общения с виртуальным миром, без всякого труда отделял мух от котлет. Интервью Масальского Киселидзе наделало среди политологов и политических деятелей немало переполоха. Некий глава новообразованной партии под на редкость актуальным названием «Жизнь отдам за президентское дело», фамилии которого Балабанов не расслышал, требовал мер срочных и по возможности жёстких, тем более накануне визита потомакского лидера, когда промедление смерти подобно. На робкий вопрос журналистки-дебютантки, против кого должны приниматься эти жёсткие меры, лидер партии Жизни, человек, видимо, недостаточно искушенный в российской политике, ляпнул что-то сразу и против праворадикального и против леворадикального крыла. И тут же получил по мордасам двумя крылами сразу. Его обвинили в разжигании социальной розни и пригрозили законом об экстремизме. Место неофита тут же занял закалённый в политических баталиях депутат Жигановский, который, мягко пожурив своего неопытного коллегу, добрые пятнадцать минут в граничащих с непристойностью выражениях обличал Запад за скудоумие и призывал потомакского лидера Жору разуть зенки и взглянуть ими, наконец, в глаза правде. Что это за правда, депутат Жигановский умолчал, а у запуганной им журналистки не хватило духу уточнить. Глава партии «Народная свобода» депутат Райский долго и нудно говорил о негативном влиянии сексуальных меньшинств на морально-политический климат в стране и призывал Думу и президента ополчиться против этой напасти. На филиппику Райского против сексуальных меньшинств депутат от партии «Яблони в цвету» господин Сухомлинский со свойственным ему чувством юмора заметил, что в огороде растёт бузина, а в Киеве живет дядька, и пора-де уже пропрезидентским партиям усвоить эту нехитрую истину. За партию «Народная свобода» обиделись депутаты-медведи, которые стали обвинять яблоневого депутата в попытке поссорить нас со стратегическим партнёром в лице Вольной Украины. Итог дискуссии подвёл дёпутат Кандыба, заявивший от лица всего левого электората, что этот номер господа правые у вас не пройдёт, и что фракция левых аграриев вся как один человек встанет на пути закона о приватизации яблоневых садов и овсяных полей, вытоптанных медведями до полного безобразия.

Балабанов, слегка ошалевший от безбрежного политического плюрализма, отправился спать уже в первом часу, но отдохновению предавался недолго. На этот раз проснулся он не от звука шагов, а от деликатного покашливания двигателя внутреннего сгорания под окнами. Балабанов отмобилизовался мгновенно, и встревоженным соколом взлетел с постели. Предчувствия его не обманули: под окнами стоял «Воронок» и кажется даже тот самый, который увёз в ночь Семёна Мансурова. Пака Балабанов натягивал на себя одежду, уверенные шаги зазвучали уже едва ли не у самой его квартиры. Однако стука в дверь Балабанов так и не дождался. Зато кто-то откровенно наглый стал беспардонно ковыряться в замке то ли ключом, то ли отмычкой. Прикинув в уме возможное соотношение сил, Балабанов пришёл к выводу, что самое время спасаться бегством. К сожалению, путь к спасительному лифту пролегал через коридор, где шаркали по линолеуму чьи-то грязноватые подошвы. Недолго думая, Балабанов завернулся в простыню и натянул на себя снятую со стены жутковатую африканскую личину. Личины, к слову, были привезены с Чёрного континента покойным папой Марианны, который по роду профессии был этнографом, и имел отношение к загадочным культам. В любой другой ситуации Балабанов ни за что бы не стал прятаться за личину специфического назначения, но в данном случае у него просто не было выбора. Взломщиков было трое, они почему-то не рискнули включить свет в чужой квартире и сейчас осторожно шарили по стенам электрическими фонариками. Конечно, это могли быть и просто воры, но предчувствие подсказывало Балабанову, что, скорее всего, взломщиков привёл к нему в гости политический интерес.

Луч фонарика задержался на прикрывающей Балабановскую физиономию личине и почему-то задрожал. Похоже, кто-то просто не поверил своим глазам. Балабанов пошевелился. На его движение отреагировали уже все три фонарика. Балабанов взмахнул завёрнутыми в простынь руками, как белый лебедь крылами, и зловеще захохотал. В ответ раздался вопль, потом что-то грохнулось со страшным шумом на пол. Лучики фонариков заметались по стенам, высвечивая висевшие на них личины, которых числом было семь, не считая той, что сейчас украшала Балабанова. Впечатление от происходящего было настолько жуткое, что запаниковал даже сам сибиряк, рванувший в коридор прямо через распростёртое на полу тело, мимоходом угодив в подвернувшуюся ненароком челюсть. В ответ послышались такие вопли, что у отважного сибиряка волосы зашевелились на голове. Кто-то невидимый двинул ему кулаком в спину, буквально выбросив из гостиной. Майор едва успел скользнуть в комнату с чудесным шкафом, как мимо него к выходу из квартиры с воплями протопали взломщики, а потом что-то загремело, загрохотало, но уже на лестнице в подъезде. Не желая больше оставаться в квартире и не рискуя воспользоваться лестницей, где его могли поджидать опомнившиеся неприятели, майор без раздумий открыл дверцы шкафа, предварительно избавившись от простыни и личины. Заветный шкаф принял беглеца как родного, а лифт плавно понёс его вниз, туда, где пролегали доступные лишь избранным почти что сказочные пути дороги.

К сожалению, и на сказочных путях-дорогах с неосторожными путниками случаются неприятности. Балабанов не успел сделать и двух шагов по ковровому покрытию тоннеля, как на него сверху обрушилось нечто и, как в таких случаях говорят поэты, свет померк в его очах.

Очнулся Балабанов в незнакомом помещении, в окружении лиц не то что бы совершенно злодейских, но и не отмеченных печатью доброты и высокого интеллекта. Майор почесал вполне приличных размеров шишку на голове и вслух процитировал классика современной российской литературы Будимира Ковыля.

– Мы очень сожалеем, мистер Балабан, что наше с вами знакомство началось со столь обидного недоразумения.

Говорил некто, прятавшийся на дальнем конце длинного стола и отгороженный от щурившихся Балабановских глаз яркой электрической лампой. Обладатели не отмеченных интеллектом лиц помогли майору подняться и подвели к столу, где он и утвердился на предупредительно подставленном под его задницу стуле. Свет лампы уже не резал Балабанову глаза, и он мог без помех разглядывать сидевшего перед ним господина. Незнакомец был сухощав, почти полностью лыс, а нависающий на тонкую нижнюю губу нос и вовсе придавал ему сходство с хищной птицей, и смотрел он на пленника тоже по-птичьи – боком. Было во всём его облике что-то неуловимо неродное, а потому Балабанов насторожился.

– С кем имею честь? – спросил он сухо. – И на каком основании вы захватили майора российской милиции?

– Боже упаси, мистер Балабан, никто и не собирался вас захватывать, – с мягкой улыбкой отозвался сухощавый незнакомец. – Мы уважаем законы этой страны. Вам на голову упал кирпич, а мои люди вас подобрали, чтобы оказать немедленную помощь. К тому же, по моим сведениям, вы не майор милиции, хотя в кармане у вас действительно лежит удостоверение на имя Балабанова.

– И кто же я, по-вашему? – Вы резидент юпитерианской разведки, готовящий совместно с неким Мыскиным похищение президента Потомакской державы. Вы не против, если наш с вами разговор будет сниматься на видеокамеру?

– Допустим, против. Это что-нибудь изменит? – Разумеется, нёт. В данном случае, я рассчитывал всего лишь на ответный жест вежливости. Вежливость – это самое ценное, что есть в нас землянах, но вам уроженцу другой планеты этого не понять.

– Зато я понял, что имею дело с коллегой. Может, вы назовёте своё имя? – Вы проницательны, господин Барановский. А что касается имени, то зовите меня мистер Джо.

Конечно, о резиденте юпитерианской разведки мистер Джо мог узнать и у Химкина, но журналист ничего не знал о визите Балабанова к Мыскину, и о случившемся там разговоре, когда майор действительно упомянул вскольз о готовящемся похищении президента Жоры.

– Меня вам сдал фрэнд Боб. Вот и верь после этого янки. – Мистер Робертсон патриот, он не мог оставить без внимания инопланетную угрозу старушке Земле. Кстати, вам известно, что отец Робертсона-младшего мистер Робертсон-старший очень влиятельный конгрессмен-демократ от штата Оклахома.

– Рад за него, – сказал Балабанов. – Рад, что он конгрессмен, но сочувствую по поводу сына-дебила.

– Так сразу и дебила, – укоризненно покачал головой мистер Джо. – Боб всего лишь три месяца назад окончил разведывательную школу. Это его дебют на привычном нам с вами поприще, так давайте же подбодрим начинающего коллегу.

– Пусть земля ему будет пухом, – с охотою откликнулся Балабанов.

– Это юпитерианское выражение? – насторожился мистер Джо. – Безусловно, – подтвердил Балабанов. – Означающее что-то вроде-мягкой ему посадки. – Кстати, мистер Балабан, с вами в гостях у Мыскина был мулат, вы не подскажете, на какую разведку он работает?

– Никакой он ни мулат, – возмутился Балабанов. – Это арап Петра Великого. Раньше он жил в Петербурге. Но, как только питерские подались в Москву, он решил от них не отставать.

– А вы не подскажете, какого он года рождения? – Точно сказать не могу, но родился он в конце семнадцатого века. – Завидное долголетие, – покачал головой мистер Джо. – Призрак как-никак. А фантомы, как вам известно, очень долго живут. – А вы сами мистер Балабан, родились на Юпитере?

– Нет, я родился в Сибири, но мои дедушки и бабушки были родом оттуда. Вы слышали о Тунгусском метеорите?

– Только в общих чертах. – Это, разумеется, был не метеорит, а космический корабль, на подлете к Земле он потерпел аварию, и посадка оказалась менее мягкой, чем хотелось бы. – А как вы поддерживаете связь с родной планетой?

– Через пианистку Кэт. Она слушает музыку небесных сфер, кодирует и пересылает мне электронной почтой.

– Вы знаете, мистер Балабан, у меня создаётся впечатление, что вас очень сильно ударили кирпичом по голове. Для резидента разведки, пусть даже и юпитерианской, вы слишком уж откровенны.

– Видите ли, мистер Джо, я откровенен только потому, что ни один здравомыслящий человек мне не поверит. И если вы явитесь в свой замечательный Конгресс с записью нашего разговора, то деньги на звёздные войны вам вряд ли дадут, зато отправят в психиатрическую лечебницу.

– Не знаю, огорчу я вас или обрадую, но вы слишком хорошего мнения о нашем Конгрессе, господин Балабан.

По лицу мистера Джо скользнула ироническая улыбка, и Балабанову пришло в голову, что он действительно слишком уж разоткровенничался, с сотрудником потомакских спецслужб, что, чего доброго, может обернуться издержками для Юпитера.

– Так зачем вам понадобился наш президент, мистер Балабан? – А кто вам сказал, что он мне нужен?

– Но вы ведь собираетесь его похитить? Возможно, даже переправить на Юпитер. – А что, ваш Жора владеет особо ценной информацией? По внешнему виду не скажешь. – Я ценю ваш юмор, мистер резидент, – мягко улыбнулся американец. – Но по нашим сведениям вы уже давно готовите ограбление форта Нокс, и я не исключаю, что именно для этой цели вам понадобился президент.

А вот эту информацию мистер Джо мог получить только от агента Химкина. Вот веды сукин сын! Балабанов твёрдо решил при первом же удобном случае учинить служебный разнос недобросовестному сотруднику, распространяющему порочащие слухи о непосредственном начальнике.

– Мы действительно испытывали определённые финансовые трудности, но в последнее время наше положение значительно улучшилось, и нужда в ограблении форта Нокс отпала.

– Тем лучше, мистер Балабан, тем лучше. Остаются ваши связи с шейхом Мансуром, которые таят для нас очень большую угрозу.

– Никакого шейха Мансура я не знаю, – пожал плечами Балабанов. – Юпитерианская разведка никогда не интересовалась столь одиозными фигурами.

– Мне крайне неприятно уличать вас во лжи, но, к сожалению, имеются неопровержимые данные о том, что ваши, мистер Балабан, контакты с шейхом, это не бред воспалённого воображения.

– Вы имеете в виду показания Кузякина? Так ведь он придурок. – Нет, я имею в виду показания самого шейха, арестованного вашими спецслужбами на днях. Вы разве ничего об этом не слышали?

Об аресте шейха Балабанов не слышал ничего, зато он видел собственными глазами, как два мордоворота в форме сотрудников НКВД уводили глухой ночной порой Семёна Венедиктовича Мансурова, который, к слову, был таким же арабом, как майор Балабанов инопланетянином. Но подобные мелочи имели значение лишь в мире реальном, а в мире виртуальной политики возможно всё. Не приходилось сомневаться, что подполковник Барсуков вкупе с олигархом Белявским раскрутили муниципального служащего и вынудили его оболгать не только себя, но и соседа Балабанова. А возможно и не только его. Чего доброго, в свете начавшейся тотальной борьбы с экстремизмом и терроризмом на скамье подсудимых, а то и далее окажутся если и не все, то очень многие жильцы разнесчастного дома, как это уже было однажды в не такие уж далёкие, как теперь выясняется, времена.

– Разумеется, я об этом слышал, ибо в свободное от основной службы время подрабатываю в МВД, и если иметь в виду жалование, которое мне там платят, то можно сказать, подрабатываю на общественных началах. Скажу более, именно мне было поручено руководством расследование дела о похищении человека, которого вы называете шейхом Мансуром, и который по документам нашего ведомства проходит как Мансуров Семён Венедиктович.

– И что вам удалось установить, если не секрет? – Мансуров был похищен вашим тёзкой, а точнее его агентами, некими Барсуковым и Белявским.

– Я не понял, о каком тёзке идёт речь? – недоумённо развёл руками мистер Джо. – О Сталине Иосифе Виссарионовиче.

– Но он же в некотором роде покойник, – нервно повёл плечом американец. – Если говорить о мире реальном, то да, но есть же ещё и мир виртуальный. Вы ничего не слышали о писателе Будимире Ковыле? Настоятельно рекомендую почитать. В своём бессмертном труде «Бред сивой кобылы в период течки» он подробно описывает и сам процесс ареста и свою встречу с товарищем Сталиным, состоявшуюся в текущем году на ближней даче.

– Мистер Балабан, – в голосе американца зазвучали мёталлические нотки, – вы виртуозно изображаете психопата, но пора бы уже и честь знать.

– Мистер Джо, – ласково отозвался сибиряк, – если вы и дальше будете столь же опрометчиво участвовать в чужой психопатии, то рискуете в один непрекрасный момент предстать перед комиссией Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности. И у вас появятся большие шансы угодить в тюрьму в качестве агента НКВД.

Американец засмеялся, птичьи глаза заслезились, острый гнутый нос задёргался, словно он пытался клюнуть собеседника, но никак не мог дотянуться. Сначала смех звучал вполне искренне, потом в нём появились нотки сомнения, а потом он и вовсе оборвался, словно мистер Джо внезапно подавился пришедшей ему в голову мыслью.

– Если ваш Конгресс способен поверить в инопланетян, то почему бы ему не поверить в призраков?

– Фантомы – это всё-таки слишком для наших конгрессменов, – не очень уверенно возразил мистер Джо.

– Даже если на борьбу с ними надо будет выделить несколько десятков миллиардов долларов, о которых будут просить очень влиятельные структуры? – невинно полюбопытствовал Балабанов.

Мистер Джо нервно глянул на красный огонёк телекамеры, продолжающей всё так же бесстрастно фиксировать происходящее. На его лице явственно читалось желание, либо выключить телекамеру, либо каким-то образом прекратить допрос, который мог обернуться в будущем большими неприятностями. Мистер Джо не первый год работал в разведке и не хуже Балабанова знал, какими способами видимость выдают за реальность с помощью удачно подобранных фактов.

– Вы ведь знакомы с резидентом сталинской разведки товарищем Барсуковым? – Я протестую, – почти взвизгнул мистер Джо. – Вопросы здесь задаю я. – Разумеется, – пожал плечами Балабанов. – Но ваша излишне нервная реакция только подтверждает моё предположение, что вы всё-таки попались в тенета опасных пауков, старательно ткущих свою паутину не только в Москве, но и за её пределами

Конечно, операцию по поимке Балабанова мистер Джо проводил совместно с Барсуковым, на которого он, скорее всего, вышел через Белявского. Не исключено, что у мистера Джо с господином Белявским были свои весьма далёкие от сферы разведки делишки. Но в любом случае, мистеру Джо не очень хотелось, чтобы о его совместных с русскими коммерческих проектах стало известно непосредственному начальству. И боже упаси, если в дела коммерческие вдруг вмешаются дела политические да ещё с явным душком сталинизма, выступающем как в реальном, так и виртуальном обличии.

– Сожалею, господин Балабанов, что вообще с вами связался, – в сердцах бросил мистер Джо и крикнул что-то по-английски своим подручным.

Красный огонёк погас, телекамера исчезла, что Балабанова не столько обрадовало, сколько огорчило. – Я так понимаю, что вы прибыли в нашу страну вполне официально, в рамках подготовки к визиту своего президента, а посему вы не заинтересованы в скандале. – Вы совершенно правильно понимаете, господин агент арабского шейха, – усмехнулся мистер Джо, – Ваше задержание проходит в рамках операции по борьбе с терроризмом, которую благословили и ваш и наш президенты, а курируют самые высокопоставленные лица ваших и наших спецслужб. – А оперативное руководство осуществляет подполковник Барсуков?

– Совершенно верно. И как только я закончу допрос, вы будете немедленно арестованы, господин Балабанов, российскими органами. – А как же кассета с записью нашего разговора? – улыбнулся Балабанов. – Она ведь обязательно попадёт к вашему начальству.

– Моему начальству не впервой слушать откровения психопатов.

– Но я ведь не психопат, – запротестовал Балабанов. – Я человек обвиняемый в сотрудничестве с арабскими террористами. Мне приписывают похищение депутата Полуэктова и ещё целый ряд противоправных действий. Согласитесь, если экспертиза признает меня вменяемым, вам предстоят очень серьёзные объяснения с начальством.

– Да какие там объяснения. Не смешите меня, господин Балабанов. – Ну, хотя бы по поводу призраков, не говоря уже об инопланетянах.

– Призраки, это, конечно, забавная выдумка. Вы человек с воображением, господин майор. Я вам настоятельно советую засесть в тюрьме за мемуары.

– А вот здесь вы глубоко заблуждаетесь, мистер Джо. Если мне не изменяет память, то знаменитая Аль Каида была создана не без помощи ваших спецслужб?

– И что с того? – А то, что организация призраков уже фигурирует в приказах нашего МВД, и о её существовании доложено президенту. Получен приказ из самых верхов о немедленной ликвидации этой вредной организации. О призраках пишут газеты и говорят на телевидении. Не исключено, что эта тема всплывёт во время встречи двух президентов. Начнутся проверки и перепроверки, допросы и вопросы. И вдруг в самый неподходящий момент всплывёт, что мистер Джо не только знал о существовании призраков, но и сотрудничал с ними. Более того, пытался скрыть ценную информацию, поступившую от агентов Робертсона и Химкина. – Бред, – процедил сквозь зубы мистер Джо.

– Совершенно с вами согласен, но если из-за бреда можно отправить на нары меня, то почему нельзя отправить вас?

– К вашему сведению, арабские террористы, это не миф, а вас собираются арестовать именно за сотрудничество с ними.

– Так и призраки, это не миф, коли собираются похитить вашего президента. У меня есть куча свидетелей, мистер Джо. Среди них есть и такие, которые встречались с самим товарищем Сталиным.

– Это всё шоу, дурацкий маскарад. Коммерческое предприятие. И я знаю, что его организовал Мыскин.

– Дурацким маскарадом всё это было до тех пор, пока не вмешалась политика, с этого момента шоу стало политическим, со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Совершенно официально установлено и документально зафиксировано, что целью организации призраков является захват власти над цивилизованным человечеством, с последующей ликвидацией всех демократических свобод. – Откуда вы знаете? – удивился мистер Джо.

– Я сам написал это в рапорте, который уже отправлен в вышестоящие инстанции. Можно подумать, мистер Джо, что вы никогда не пудрили мозги собственному начальству. Короче говоря, цель у нас с вами, господин американец, одна: ликвидировать организацию призраков в самом зародыше, пока она не стала реальной угрозой для наших стран.

– Чёрт бы вас русских побрал, от вас всегда одни неприятности.

– Если нас чёрт возьмёт, то только вместе с вами, господин американец. У нас теперь общий враг. И успешная операция против этого врага сулит старательным сотрудникам продвижение по службе и правительственные награды.

Мистер Джо дал ответ далеко не сразу. Во всяком случае, пока он куда-то звонил и что-то выяснял, Балабанов успел недурно выспаться. Что же касается американца, то по утру он выглядел сильно помятым жизнью, из чего майор заключил, что у оппонентов возникли неприятности и возможно немалые. – Ладно, мистер Балабан, вы меня убедили. Будем считать, что вы скрылись от меня, разметав моих людей, как титан.

Оставив любезного мистера Джо в задумчивости, Балабанов продолжил прерванный путь по подземному лабиринту. Ковровая дорожка вывела Балабанова в логово экономистов-реформаторов, где ему доводилось бывать и прежде, и оба раза он едва успевал уносить отсюда ноги. Была у него надежда, что с приходом нового президента это гнездо экономического разврата прихлопнут, но, увы, этой надежде не суждено было сбыться. В отмеченном нечистой силой здании по-прежнему царил приподнятый дух авантюризма и глобализма. Во всяком случае, народу в здании стало даже больше, чем два года назад. Видимо, здесь готовились к встрече Потомакского лидера и в срочном порядке рожали идею экономического прорыва, которую не стыдно явить цивилизованному миру хотя бы на время визита. Потом идею, как водится, выбросят в мусорную корзину, но это уже будет неважно. А важно другое – ещё раз убедительно показать и России и цивилизованному миру, что кроме Голышенко Юрия Тамерлановича в стране нет и не может быть светочей экономической мысли.

Балабанов, не долго думая, растолкал толпившихся в приёмной хорошо одетых посетителей и предъявил слегка опешившей секретарше милицейское удостоверение.

– Срочно, – сказал он негромко, но веско. – Вопрос чрезвычайной важности. – Но Юрий Тамерланович сейчас занят, – заволновалась секретарша и обернулась за поддержкой к посетителям.

Поддержку она получила. Деловые люди и глобалисты-просветители выразили свой решительный протест по поводу незаконного вторжения представителя силовых ведомств в святая святых демократии. Ропот грозил перерасти в скандал, подобный тому, что происходит в очереди за пивом, когда какая-нибудь особо наглая морда много на себя берёт.

– Проблема мирового значения, – холодно бросил через плечо Балабанов. – Речь идёт о спасении мировой цивилизации. Передайте господину Голышенко, что я располагаю сведениями о пропавшем депутате Полуэктове.

Ропот среди посетителей начал потихоньку затихать, как это и происходит всегда, если наглая морда, не убоявшись общественного мнения, продолжает стоять на своем, а в очереди не находится желающих пустить в ход кулаки. Драка с нахальным милиционером видимо не входила в планы собравшейся в приёмной элиты, и секретарше не осталось ничего другого, как потревожить шефа. Балабанов направился за ней следом, чем буквально потряс собравшихся в приёмной посетителей, ибо Юрий Тамерланович, несмотря на рыхловатую внешность славился среди либералов крутизною характера и решительностью в отношениях с сильными мира сего. Все ждали, что нахальный мент вылетит из сановного кабинета, как пробка из бутылки, но так и не дождались. Из кабинета выскочила лить порозовевшая секретарша, а странный посетитель остался и остался, похоже, надолго, что показалось многим присутствующим дурным предзнаменованием. – Опять нашествие летающих тарелок? – прищурил заплывшие жиром глазки в сторону настойчивого посетителя Юрий Тамерланович, демонстрируя тем самым незаурядную память.

– На этот раз дело идёт всего лить о готовящемся похищении лидера потомакской державы.

Балабанов сел на стул справа от хозяина кабинета, хотя разрешения на столь решительное действие не получил. Надо сказать, что за два года в этом кабинете мало что изменилось. Даже сейф, который столь бесцеремонно потрошили Гонолупенко с Портсигаровым, всё той же железной паинькой стоял в углу. Сам Тамерланыч тоже изменился мало, ну разве что прибавил в весе.

– Это ваш очередной розыгрыш? – Вы же знаете, господин Голышенко, что я если и пускаюсь в розыгрыши, то исключительно для блага государства.

Юрий Тамерланович знал если не всё, то многое. Во всяком случае, у него были все основания полагать, что сидящий перед ним человек имеет доступ во властные кабинеты, а возможно даже и в самый властный. Балабанов, разумеется, не собирался разубеждать видного либерала и скандально известного экономиста в этом лестном заблуждении на свой счёт.

– Почему вы не обратились в ФСБ?

– Этому препятствуют некоторые обстоятельства, о которых я предпочёл бы умолчать. Вы, конечно, слышали об организации «Призраки»?

– Но это ведь очередная галиматья, – пренебрежительно махнул руной Тамерланыч. – Не судите опрометчиво. Если галиматья появляется на страницах газет и экранах телевизора, то это кому-то нужно. Даром эти ребята ничего ни печатать, ни показывать не будут.

– Так вы считаете, что к появлению этой информации причастны наши спецслужбы? – У меня есть основания полагать, что не только наши. Во всяком случае, некий мистер Джо, представляющий наших друзей, проявляет к проблеме странное равнодушие. И было бы совсем неплохо, если бы лично вы, Юрий Тамерланович, намекнули американскому послу о возможных неприятных инцидентах во время визита.

– А почему я должен вам верить, господин э… – Барановский, – подсказал Балабанов, – полковник ФАПСИ. Разумеется, вы можете мне не верить, но никто и ничто не помешает вам провентилировать вопрос в высших инстанциях и сделать необходимые выводы. – Всё это слишком сомнительно, господин Барановский, – недовольно поморщился Юрий Тамерланович.

– Более чем сомнительно, господин Голышенко. Как вы знаете, в Потомакской державе есть немало людёй, которых не то что бы обрадует неприятность, случившаяся с президентом Жорой в Москве, но и не очень огорчит. Как вам хорошо известно, в нашей стране тоже есть люди, критически настроенные по отношению к нашему президенту, которых порадует срыв предстоящих важных переговоров. Совсем недавно был похищен депутат Полуэктов, посланец небезызвестного вам лондонского изгнанника. Если верить его помощнику в деле не обошлось без арабских террористов.

– А зачем арабам нужен Полуэктов? – Так и я о том же, – с энтузиазмом подхватил Балабанов. – Но если арабы, липовые или настоящие, могут похитить депутата, то почему бы им не похитить и президента. Тут ведь важно то обстоятельство, что они в Москве всё-таки есть, и об этом уже известили широкую общественность.

– Вы меня пугаете, господин Барановский? – Скажу больше. На днях был арестован один из видных деятелей Аль Каиды шейх Мансур, и арестован он в нашем городе. Об этом аресте пока ничего не известно широкой общественности. Думаю, его арестовали для того, чтобы в нужный момент явить миру, как главного организатора похищения и тем самым отвести все подозрения от истинных организаторов преступной акции.

Тамерланыч задумался. Разумеется, он не был настолько наивен, чтобы поверить сидящему перед ним человеку на слово. Тем более что этот человек уже однажды крепко его надул. Но совершенно очевидным для Голышенко было другое: кто-то проводил в жизнь лихо закрученную интригу, а сам Юрий Тамерланович и его подельники по партии её проспали, что говорило о недопустимом падении влияния либералов в коридорах власти. Похитят там Жору или не похитят, это дело десятое. Куда важнее сам процесс конструирования событий и степень участия в нём прогрессивных сил.

– Хорошо, я поговорю с американским послом.

Логово экономистов-реформаторов Балабанов покинул без больших хлопот и с хорошим настроением. Надо полагать, Тамерланыч сумеет донести до потомакского посла всю неоднозначность ситуации, сложившейся вокруг визита, а тот в свою очередь выразит неудовольствие мистеру Джо по поводу преступного легкомыслия некоторых сотрудников спецслужб, не желающих в упор видеть опасность, назревающую под самым их носом. Так что мистеру Джо волей-неволей придётся заняться охотой за таинственными призраками в ущерб своим обязательствам перед Барсуковым и Белявским.

Прежде чем вернуться в родную квартиру Балабанов на всякий случай позвонил в Управление подполковнику Оловянному, дабы уточнить сложившуюся за последнее время оперативную обстановку.

– Где вы пропадаете, товарищ майор, – зашипела трубка голосом подполковника. – Здесь у нас такое творится, что ни в сказке сказать, ни пером описать. – А в чём дело? – не на шутку встревожился Балабанов. – Я был у тёщи на блинах. – Тяжелейшие ранения получил подполковник Барсуков: у него свёрнута на бок челюсть и вывихнута рука. Подполковник не может ни писать, ни говорить и находится сейчас в госпитале. Зато его подчиненные Василенко и Забродин наговорили и написали много чего интересного. Генералитет в шоке. Никто ничего не может понять. То ли лейтенанты свихнулись, то ли в вашей квартире действительно происходит чёрт знает что.

– А что эти люди делал в моей квартире? – полюбопытствовал Балабанов.

Оловянный замялся, но через некоторое время всё-таки ответил: – По настоянию подполковника Барсукова, Генералитет дал согласие не то чтобы на ваш арест, но на предварительное собеседование. В общем, это всё, что я могу вам сказать Балабанов.

– Спасибо и на этом, товарищ подполковник. – Что вы собираетесь делать?

– Продолжаю выполнять порученное мне задание. – Ну что же, – вздохнул Оловянный, – лично у меня нет возражений. А про Генералитет даже и не скажу.

В покинутой в спешном порядке квартире Балабанова уже поджидал Гонолупенко, извещённый, как выяснилось, о ночной возне перед соседской дверью бдительным дедом Игнатом. Не успел Балабанов поведать арапу Петра Великого о своих ночных приключениях и о встрече с сотрудником потомакских спецслужб, как в помещение ворвался Коля с круглыми от удивления глазами.

– Слышали новость? Спикера из партии исключили. – За что? – ахнул потрясенный известием Балабанов. – За связь с инопланетянами.

Балабанов хотел уже сказать по адресу спикера извечное в таких случаях слово «доигрался», но потом передумал. Ему вдруг пришло в голову, что в крупных неприятностях спикера виноват никто иной, как резидент юпитерианской разведки мистер Балабан. И дёрнул же чёрт за язык Гонолупенко, который вздумал шутить в месте, где этих самых шуток никогда не понимали. Но и Химкин хорош: раззвонил по всей стране.

– Да что ты расстраиваешься, – махнул рукой внук шамана. – В другую партию вступит, у нас же многопартийность.

– А что вам с Портсигаровым удалось выяснить по поводу Белявского? – спохватился Балабанов.

– Это, брат, ещё тот фрукт, – возвёл очи к потолку Коля. – Тут такое дело Балабанов: у царского трона сейчас две боярские партии, одна из которых новопитерская, другая старомосковская. В общем, почти как в Англии – тори и виги.

– Какие ещё тори? – не понял подзабывший чужую историю Балабанов. – Это, кажется, война Белой и Алой розы, – припомнил Гонолупенко, но, оказывается, припомнил не то.

– Так вот, – отмахнулся от неучей Коля, – Мыскин принадлежит к новопитерской партии.

– Алая роза, – прокомментировал упрямый Гонолупенко. – А Белявский – к старомосковской, куда входит и известный вам сотрудник президентской администрации Налимов.

– Белая роза. – А почему не наоборот? – полюбопытствовал заинтересованный Гонолупенковской классификацией Балабанов.

– Вы будете слушать или нет? – рассердился Коля.

– Слушаем, слушаем, – заверил Балабанов, разливая по чашкам чай.

Сидели за кухонным столом, по-простому или по конспиративному, благо кухня была солидных размеров и могла без проблем вместить политсовет любой из ныне действующих партий в полном составе, а иные партии целиком. Если верить захлёбывающемуся в словах Коле, то партия Алой Розы вела затяжную борьбу с партией Белой розы из-за собственности, что, в общем-то, и не удивительно. Чтобы там ни говорили об идейной подкладке, но как давно уже и совершенно справедливо заметил товарищ Маркс, краеугольным камнем всех конфликтов является именно собственность. Не то что бы Балабанов читал Маркса, но уроки обществоведения в школе он ещё не забыл. Короче говоря, классический конфликт интересов.

– Как только Мыскин затеял свой проект со столовками советских времён, тут у старомосковских появился совершенно уникальный шанс подловить новопитерских на ностальгии по ушедшим временам, а если удастся, то и ославить на весь мир, как приверженцев тоталитарного образа жизни.

– Ну а арабские террористы тут при чём? – не понял Балабанов. – И зачем они арестовали шейха Мансура, в смысле Мансурова Семёна Венедиктовича? – Мансуров много знает и во многом замешан, так что Барсукову без всякого труда удалось подцепить его на крючок и заставить плясать под свою дудку. Конечно, в суде эти обвинения рухнут, как карточный домик, но тут ведь не в суде дело, а в скандале. И разразится этот скандал аккурат во время визита президента Жоры, когда в дополнение к липовому шейху из подпольных застенков ГПУ вырвется депутат Полуэктов, похищенный офицерами милиции Балабановым и Гонолупенко, связь которых с Мансуровым очевидна.

– Хитро закручено, – хмыкнул Гонолупенко. – Тут такая закавыка, – продолжал Коля, – ни к Налимову, ни к Белявскому сейчас не подобраться. Белявский окружил себя ордой рыл, видимо боится мести Мыскина и стоящих за ним сил, Налимов в дни важного визита днюет и ночует в Кремле.

– И что предлагает Портсигаров?

– Портсигаров предлагает брать Налимова тёпленьким прямо в Каменных палатах, ибо промедление смерти подобно. Ещё вчера было рано, а завтра, с приездом президента Жоры, будет поздно.

– Эк хватил! – постучал пальцем по лбу Балабанов. – В Каменных палатах чуть не дивизия охраны в обычные дни, а уж во время визита главы Потомакской державы туда пригонят целую армию и в военном, и в штатском. Мышь не проскользнёт. А уж выкрасть Налимова из Кремля, это задача непосильная даже для Джеймса Бонда.

– Подумаешь, Джеймс, – презритёльно хмыкнул Коля. – А что касается мышей, то это уже ближе к теме. Короче, в Каменные палаты будем проникать призраками. – Да зачем нам едался этот Налимов?

– Как зачем? – удивился Коля. – Только Налимов может провести нас без помех в замок рыцаря Белой розы сэра Михаила Белявского, где эти хмыри наверняка прячут Полуэктова и Мансурова, чтобы явить их в самый, неподходящий момент миру. – Молодёжь у нас пошла малообразованная, – задумчиво проговорил Гонолупенко. – Наверняка они не знают, в каких мундирах ходили их предшественники. – Стрельнут ещё, чего доброго, в представителей НКВД.

– Это мы учли, – подтвердил Коля. – К Налимову пойдём в гвардейских мундирах преображенского полка.

– Стрельцы бы лучше вписались в Кремлёвские декорации, – покачал головой Балабанов, всё больше проникающийся мыслью, что иного выхода, чем эта дерзкая диверсия, пожалуй уже нет

– А амуниция? – напомнил Коля. – Взяли то, что подвернулось под руку. Короче, одевайтесь и с песней вперёд.

Коля притащил из коридора здоровенную сумку и начал выкладывать прямо на стол обмундирование, бывшее когда-то в ходу у приближенных к главе государства лиц. Гонолупенко в преображенском мундире смотрелся истинным Арапом Петра Великого. Балабанов не знал, куда девать шпагу, которая всё время норовила угодить эфесом между ног. К счастью, шоумен, в своё время рядившийся в костюмы всех стран и эпох, без труда объяснил неучам что к чему.

Портсигаров, пока ещё в цивильном, уже поджидал троицу в тоннеле у лифта. Окинув «преображенцев» критическим оком, он довольно заржал:

– С такими молодцами, да отступать!

Балабанов чувствовал себя очень неловко. Хотя никакого преступления он пока что не совершил, но его томили предчувствия. Незаконное проникновение на охраняемый объект да ещё и с оружием, пусть и с холодным, это вам не шутка. За подобное шоу по головке не погладят. Однако Портсигаров, переодевшийся в принесённый Колей преображенский мундир, только рукой махнул:

– Не волнуйся, майор, план разработан в мельчайших подробностях.

Балабанов шоумену не поверил и оказался в своих сомнениях прав. Тщательно якобы разработанный Портсигаровым план начал трещать по всем швам уже в дебюте. «Призраки» умудрились заблудиться в самом начале пути и вперлись на полном ходу в галантерейный магазин, построенный расторопным мэром Устроевым буквально в сотне метров от секретного правительственного тоннеля. Естественно народ, никак не ожидавший появления преображенцев в центре столицы, выказал к ним немалый интерес. А самое паскудное, их зафиксировали видеокамеры, понатыканные в разных местах владельцами товаров. Растолкав взволнованных покупателей, четвёрка вроде бы вырвалась из торгового зала, но тут же попала в зал игровой, где шустрые дети и их впавшие в ребячество папы резвились в своё удовольствие у напичканных электроникой автоматов. Век восемнадцатый в веке двадцать первом смотрёлся по особенному экзотично, что незамедлили отметить расторопные телевизионщики, ринувшиеся навстречу «преображенцам» с камерой и микрофоном. Последним бежать было некуда, оставалось только провалиться сквозь землю. Балабанов уже собрался было проделать этот маневр, но вовремя вспомнил, что они и так под землёй. И если спуститься ещё ниже, то есть все шансы к угодить туда, куда никто, в общем-то, не торопится, то есть в Низовые сферы, славящиеся своим гостеприимствам при очень низком уровне комфорта. Словом, у преображенцев было два выхода: либо сгореть в геенне огненной, и либо броситься грудью на объектив телекамеры. Разумеется, как истинный шоумен, Портсигаров выбрал второе.

– Прокурор Ягужинский, – представился он журналистам, мрачно глядя в объектив телекамеры.

– А каким образом вы, господин прокурор, оказались в вашем времени? – с ходу включился в предлагаемые обстоятельства расторопный молодой человек в джинсе.

– Волею императора всероссийского Петра Алексеевича призван бороться с мздоимцами-боярами и прочим чиновным людом, кои, не зная меры, как саранча ненасытная стригут всех подряд к своей выгоде.

– И куда вы сейчас направляетесь? – полюбопытствовал джинсовый. – В мэрию или Каменные палаты?

– В Каменные палаты, – не стал скрывать Ягужинский и, обернувшись к спутникам, прибавил: – Преображенцы, за мной.

Сквозь строй мордоворотов охранников, вздумавших встать на пути посланцев Петра Алексеевича прорвались на одном нахальстве, не прибегая к холодному оружию. Забитый товаром склад миновали на рысях, распугав при этом кладовщиц, собравшихся в рабочее время обсудить сугубо женские проблемы. Оказавшись вновь в секретном тоннеле Балабанов вздохнул с облегчением. И тут же выразил вслух обоснованное сомнение в успешности столь плохо организованной операции.

– Стыдитесь, гвардии поручик Балабанов. Что вы дёргаетесь при первой неудаче как какой-нибудь майор милиции. Сказал же мин херц «ни чинов, ни званий не считая». А тут всего лишь статский советник Налимов. Да в Каменных палатах этих статских советников, как собак нерезаных. Изымем одного, никто даже не заметит.

Портсигаров, судя по всему, впал в творческий экстаз и готов был вести соратников на штурм не только Каменных палат, но и неприступной крепости Измаил. К счастью ни крепости, ни защищающих её турок на пути преображенцев не случилось. Зато на первой же мраморной лестнице их остановили хорошо сложенные молодые люди славянской наружности, с удостоверениями службы президентской охраны в карманах хорошо пошитых пиджаков. – Ну наконец-то, – облегченно вздохнул Портсигаров. – А то привезли, бросили, ничего толком не объяснили.

– А вы кто такие? – настороженно следила за враз поскучневшими преображенцами дюжина глаз.

– Как кто?! – завибрировал от возмущения Портсигаров. – Артисты, конечно. Из МХАТА. У нас репетиция сегодня в Каменных палатах.

– Репетиция чего? – не поняли молодые люди. – Встречи потомакского президента. Вы что, не в курсе, что он завтра приезжает? – В курсе, – дрогнули молодые люди. – А артисты здесь при чём?

– Мы должны явить мощь державы во всём блеске, – возвысил голос Портсигаров. – Мы культурная программа. Нас Налимов пригласил.

Лёгкое замешательство, а потом и совещание среди сотрудников президентской охраны привели к самой обычной просьбе, предъявить документы. И если с документами Портсигарова и Коли, предъявивших удостоверения творческих союзов, никаких проблем не возникло, то по поводу Балабанова и Гонолупенко у молодых людей появились определенные сомнения. Они почему-то решили, что МВД организация хоть и уважаемая, но не совсем творческая.

– Я вас умоляю, мужики, – зашипел обиженно Балабанов. – Ну, кто такое серьезное дело доверит артистам. Вы как со вчерашнего дня в органах. А я по милости потомакского Жоры уже почти месяц болтаюсь в скоморохах. Хорошо хоть в стрельцы не определили, там, говорят, с бердышом намаешься.

Видимо президентской охране тоже пришлось несладко в связи с визитом потомакского лидера, поскольку к страданиям милицейского майора они отнеслись с большим сочувствием. И даже простёрли свою любезность до того, что выделили «артистам» двух сопровождающих, без которых «преображенцы» точно бы заблудились в Каменных палатах, недавно отреставрированных знаменитым на весь мир Пал Палычем Аустерлицем.

За время долгого пути Балабанов вдоволь налюбовался своим отражением, как в зеркалах, так и в начищенном до зеркального блеска полу. И надо сказать, что среди всей этой византийской роскоши преображенцы смотрелись куда уместнее, чем сопровождавшие их скромные молодые люди в штатском. Однако господин Налимов, видимо, так не считал, потому что при виде нахлынувших в его кабинет посетителей едва не хлопнулся в обморок. Что уж ему померещилось, Балабанов не знал, однако ещё по прошлой встрече приметил за сотрудником президентской администрации, благополучно перекочевавшего от старого главы государства к новому, склонность к истерике в самый неподходящий момент.

Реакция сановного лица на доставленных к нему артистов видимо показалась молодым людям странной, и они слегка заволновались. К счастью, Налимов успел прийти в себя, и опознал давно ему известного Портсигарова.

– Связался я с тобой, – шоумен с досадой бросил треуголку на заваленный бумагами стол. – Ну, обо всём, кажется, договорились. Так нет, вечный наш бардак. Полдня хожу по Каменным палатам, как призрак отца Гамлета, пугая бдительную охрану.

– А в чём дело-то? – удивился Налимов.

– То есть как в чём дело! – взвился присевший было на стул Портсигаров. – Я привёл два полка, Преображенский и Стрелецкий, а ворота Кремля оказались закрыты. Более того, нас даже на Красную площадь не пускают, толчёмся как последние придурки на Манежной. И это ты называешь культурной программой, Налимов?! И ждёшь, что Жора скажет тебе за неё своё знаменитое «бьючифул».

Успокоенные молодые люди деликатно не стали слушать чужую перебранку и покинули кабинет. Балабанов вздохнул с облегчением – на этот раз, кажется, пронесло. Однако не приходилось сомневаться, что молодые люди уже доложили, куда надо,

о появлении в Каменных палатах «артистов», с перечислением их фамилий, званий и регалий. Конечно, родное министерство должно подтвердить, что Балабанов и Гонолупенко в списках значатся, сложнее будет определить, кто и за каким чёртом откомандировал их во МХАТ?

– Но при чём тут преображенцы, а тем более стрельцы? Я точно помню, что их в культурной программе не было.

– А что было? – спросил Коля. – Посещение храмов, осмотр царь-пушки. Встреча с народом, допущенным пред очи. – А утро стрелецкой казни по Сурикову? – изобразил волнение Портсигаров. – В постановке то ли Михалкова, то ли Кончаловского. Мне мэр Устроев лично звонил. Он уже договорился с президентом.

– Как договорился? – ахнул Налимов. – Ну, интриганы! Но меня же не известили! – Сидишь тут копаешься с бумажками, – расстроенно крякнул Коля. – А репетиция назначена на четыре часа пополудни, сам президент в ней будет участвовать. – Так мы же не успеем, – подпрыгнул Налимов. – Сейчас же три!

– А я тебе о чём битый час толкую, – рассердился Портсигаров. – У меня люди с утра не кормлены, и кони стоят не поены.

– Какие кони? – схватился за голову Налимов. – Какие могут быть ещё кони? – Конногвардейские, разумеется. Что ты как с Луны свалился. По-твоему, кавалергарды должны перед потомакским лидером в пешем строю позориться.

– Ну, Устроев, – запричитал Налимов. – Ну, подложил свинью! Ведь хотели же по-простому. Тихо мирно, по-семейному. А тут мэрия со своей гигантоманией.

– Ты шевелиться сегодня собираешься? – ехидно спросил Коля. – Стоишь как памятник работы Церетели. Где твоя машина? Выписывай пропуска, и поехали на Манежную.

Налимов засуетился, куда-то звонил, с кем-то ругался. Похоже известие о намечаемом «Утре стрелецкой казни» захватило президентскую администрацию врасплох. Во всяком случае, Налимов аж охрип, отдавая распоряжения.

– А я что, – орал он в трубку. – Мэра благодарите. Так скажите Волокушину, чтобы изыскал миллион. Мне людям платить нечем. И кони стоят не поены. Какое шампанское, вы что там, с ума посходили. Водою ключевою. Да не потомакского президента, а коней кавалергардского полка.

Через пять минут машину, наконец, подали к подъезду. Деликатно отодвинув шофёра в сторону Портсигаров сам полез за руль, путаясь в ботфортах, совершенно неприспособленных для современного транспорта. Шпагу он отдал преображенцам, разместившимся на заднем сидении. Из Кремля их выпустили без помех, видимо охране вполне хватило бумажки, которую сунул им под нос взволнованный Налимов. Балабанов, оглянувшись на остающиеся за спиной солидные стены, вздохнул с облегчением. Но вздохнул он, разумеется, преждевременно, поскольку до окончания дела было ох как далеко.

– А мы разве не на Манежную? – удивился Налимов: – Сначала заедем к Белявскому, – отозвался Портсигаров. – Он мэру Устроеву обещал на проведение мероприятия сто тысяч наличными. – А что же он мне ничего не сказал, – обиделся на подельника Налимов.

Белявский расположился со всеми удобствами в скромном особнячке на тихой улочке. Особнячок был огорожен железным забором, который хоть и уступал размерами Кремлёвской стене, но всё же не настолько, чтобы посторонние люди могли с наскока навязать хозяину свое присутствие. У ворот бдила охрана, настроенная решительно и даже воинственно. Впрочем, Налимов был опознан решительными, как социально близкий, перед которым не грех распахнуть ворота. Однако Портсигаров в логово олигарха въезжать не стал, а отправил за Белявским взопревшего от забот и духоты Налимова с твёрдым наказом, никаких объяснений не слушать, а тащить спонсора сюда, не взирая на протесты и отговорки.

– Знаю я эту братию, как обещать власть предержащим, так они все мастера, а когда приходит срок расплачиваться с трудовым народом, так они норовят улизнуть в кусты. – С каким трудовым народом? – не понял шоумена сотрудник администрации.

– Со мной, Налимов. Я один во всей беспредельной и бескрайней России добываю хлеб в поте лица своего. И поторапливайся, времени у нас в обрез.

Надо отдать должное Налимову, не прошло и пяти минут, как он скатился с крыльца роскошного особняка рука об руку с коротконогим господином изрядной комплекции, на побагровевшем лице которого недоумение было написано яркими красками. Коротконогий всё пытался что-то доказать Налимову, но тот досадливо от него отмахивался.

– Говорю же тебе, кони не поены, – донеслось до «преображенцев». – Так ведь ни сном, ни духом, – оправдывался коротконогий, в котором Коля вслух опознал Белявского. – Ты же знаешь, сколько у меня дел.

Возле самой машины Налимов остановился и завизжал, как поросёнок: – Ты что, меня без ножа зарезать хочешь! Сам президент дал добро. Это будет позор на весь цивилизованный мир.

– Так я же не против, Василий, – растерялся Белявский. – Я просто не в курсе. Денег на благое дело мне не жалко. Сто так сто, двести так двести. Подожди, охрану возьмём.

– Да какая там охрана, – махнул рукой Налимов. – Садись быстрее.

Балабанов пропустил на заднее сидение багроволицего Белявского и сам с трудом втиснулся следом. Портсигаров тут же сорвался с места, оставив решительных и воинственных в тихом недоумении. Растерявшийся босс так и не успел им отдать никакого распоряжения. – Будет вам охрана, – сказал, оборачиваясь, Портсигаров. – Полк преображенцев и полк стрельцов в дополнение к кавалергардам на непоеных конях.

Погони не было. Балабанов мог убедиться в этом собственными глазами. Всё свершилось на удивление просто и быстро. Скорее всего, охрана не скоро сообразит, что прошляпила дорогого босса.

– А вы кто такой? – растерянно спросил Белявский у Портсигарова. – Прокурор Ягужинский. От Петра Алексеевича.

– От какого Петра Алексеевича? – возмутился опамятовавший олигарх. – Вы что тут со мной шутки шутить вздумали

Прокурор Ягужинский промолчал, зато гвардии поручик Балабанов так сильно сдавил плечо мультимиллионеру, что тот даже охнул.

– Налимов, это что, похищение? – испуганно вскрикнул он.

– Какое к чёрту похищение, ты в своем уме?! – очнулся от дум чиновник администрации. – Тебе же русским языком сказали, кони не поены.

Портсигаров тормознул «Мерседес» у дома Мыскина. Налимов удивленно глянул на шоумена:

– А где кавалергарды? – Будут и кавалергарды, – обнадежил политического деятеля прокурор Ягужинский. – Но для начала нужно разрешить кое-какие вопросы.

– Я же тебе сказал, это похищение, – взвизгнул Белявский и тут же осёкся под взглядом колдовских карих глаз арапа Петра Великого.

Растерявшегося сотрудника президентской администрации и перетрусившего олигарха без лишних разговоров извлекли из машины и отконвоировали в квартиру Мыскина, где их встретил воплями торжества сам хозяин, во главе своей рати и с неизменным фрэндом Бобом по правую руку. При виде заклятого врага Белявский испустил стон и даже предпринял отчаянную, но безуспешную попытку вырваться из лап преображенцев. Попытка была пресечена гвардии поручиком Балабановым, который без церемоний ткнул олигарха кулаком под рёбра. После чего Белявский потерял всякую охоту к сопротивлению.

Пленников торжественно ввели в уже знакомую Балабанову гостиную, где у стеночки на финском диване под изображением купающейся Сусанны сидели паиньками писатель Будимир Ковыль и помощник пропавшего депутата господин Кузякин.

– Я буду жаловаться президенту, – неуверенно пригрозил Налимов. – Тебе, Портсигаров, это даром не пройдёт.

– А что мне президент, – пожал плечами прокурор Ягужинский. – Я на императора Петра Алексеевича работаю. А мин херц сказал – «Налимова и Белявского к ногтю, а если дёргаться начнут, заковать в кандалы и этапом в Сибирь, на Неречинские рудники».

– Какие рудники? – обомлел Налимов. – Ты в своём уме? Слушай, Белявский, они тут все сумасшедшие.

– О, – сказал Коля. – А нас по телевизору показывают.

И, между прочим, оказался прав. Захлебывающийся от восторга джинсовый журналист комментировал в новостийной программе свою встречу с призраками в торговом центре под Манежной площадью. Искренность журналиста подтверждалась совершенно убойным видеорядом, когда невесть откуда взявшиеся преображенцы, с зверскими физиономиями, разметав ни в чём не повинных покупателей и опрокинув доблестную охрану, скрылись в неизвестном направлении. Далее последовало короткое интервью, взятое у призрака, назвавшего себя прокурором Ягужинским, который грозил карами нерадивым российским чиновникам. По словам джинсового журналиста, это первые по настоящему документальные кадры, подтверждающие обоснованность газетных публикаций о появившихся на улицах столицы таинственных призраках. Конечно, продолжал джинсовый журналист, можно предположить, что перед нами шутники или ряженые, преследующие какие-то свои, далёкие от высокой политики цели, но в любом случае властям пора уже обратить внимание на вооружённых холодным оружием людей, которые пугают московских обывателей. Что же касается личных впечатлений джинсового комментатора и впечатлений его коллег, то у них практически нет сомнений, что столкнулись они в торговом центре с явлением необычным и даже возможно выходящим за грань реальности. Того же мнения придерживались и многочисленные покупатели, которые в один голос настаивали, что видели именно призраков. Или фантомов, как сказал очкастый дядя, пустившийся в пространные рассуждения по поводу участившихся аномальных явлений и происшествий в нынешнем неспокойном мире. По мнению очкастого, всё это было далеко не случайно, и видимо прав журналист Химкин в своей последней статье, предупреждающей о грядущем Апокалипсисе. Что же касается Балабанова, то он готов был согласиться и с джинсовым журналистом и с очкастым интеллектуалом, ожидающим конца света, ибо мельтешившие по экрану преображенцы менее всего напоминали нормальных людей. То ли ракурс телекамерами был выбран неудачно, то ли хитрили сами телевизионщики, но Балабанов не только сам себя не узнал в ражем преображенце, но и сильно усомнился в прокуроре Ягужинском, который почему-то лишь отдалённо напоминал шоумена Портсигарова. Тем не менее, не приходилось сомневаться, что молодые люди из президентской охраны, посмотрев телесюжет, могут сделать совершенно неправильные выводы из случившегося в Каменных палатах и чего доброго станут наводить подробные справки об «артистах МХАТа» с весьма прискорбными выводами для последних.

Видимо к тому же выводу пришли и Налимов с Белявским, которые разразились весьма ехидным и неуместным смехом:

– Ваша карта бита, господа аферисты. Не пройдёт и двух часов, как вы окажетесь за решеткой за похищение уважаемых людей.

– Это не похищение, а превентивная мера, – возразил Портсигаров. – Решение было принято на астрально-виртуальном уровне с последующим переводом в сферу деятельности специальных служб.

– Да что мы их слушаем, – возмутился Белявский. – Собирайся, Василий и пошли. Ничего эти придурки нам не сделают, их песенка спета.

– Разумеется, господа, вы можете уйти, – пожал плечами Балабанов. – Поскольку приехали вы сюда добровольно. Но должен вас предупредить, что по выходе отсюда вас арестуют. Конечно, похищение депутата Полуэктова и чиновника Мансурова, это мелочь, но лидер потомакской державы, это уже явный перебор, господа. Его похищение цивилизованное человечество вам не простит.

– Вы в своем уме, – побледнел Налимов. – Какое похищение, что вы несёте? – Господин Робертсон, – обернулся к пучеглазому фрэнду Балабанов, – подтвердите этим господам, что на вашего президента готовится покушение.

Застигнутый врасплох мистер Боб мучительно покраснел. Ему никак не хотелось признаваться в своей причастности к спецслужбам в такой, во всех отношениях приличной компании. Балабанов понял мучения агента-дебютанта и потому поспешил ему на помощь:

– Господин Робертсон за короткий срок пребывания в Москве переплюнул даже знаменитого Джеймса Банда, раскрыв тщательно законспирированную организацию. У него есть все шансы получить за это высшие награды, как потомакской, так и нашей державы.

– Ноу, – выдавил из себя Боб. – Я всего лишь сообщил некоторые ставшие мне известными факты.

– Которые нашли подтверждение и среди иных источников посольства Потомакской державы. В частности небезызвестный миру Голышенко Юрий Тамерланович лично предупредил посла о возможных эксцессах. Я правильно излагаю суть дела, мистер Баб?

– Иес, – согласился Мыскинский фрэнд и покраснел ещё больше, хотя дальше вроде бы уже некуда было краснеть.

– Таким образом мой потомакский коллега мистер Джо, я надеюсь, примет необходимые меры, чтобы с помощью наших спецслужб задержать организаторов похищения, то есть вас, господа Белявский и Налимов.

– Что за бред! – в отличие от фрэнда, алевшего пролетарским стягом, олигарх побурел почти до черноты. – При чём здесь мы с Налимовым?

– А разве не с вашего согласия известным сталинистом Барсуковым были изолированы от всевидящего ока милиции депутат Полуэктов и шейх Мансур, на след которых мы вышли совсем недавно.

– Но позвольте, – воскликнул обиженно Налимов. – Полуэктова похитили арабы, об этом даже газеты писали.

– Это была инсценировка, талантливо разыгранная вашим подельником Барсуковым, чтобы навести тень на плетень. И Полуэктов и Мансуров прячутся сейчас в доме господина Белявского, и очень скоро будут там обнаружены правоохранительными органами.

Налимов подозрительно посмотрел на олигарха, который из бурого стал серым, и растерянно развёл руками:

– А я-то тут при чём. Ни с Полуэктовым, ни с шейхом Мансуром я не знаком. – Зато вы состоите в одной партии с господином Белявским, которая по оперативным разработкам проходит как старомосковская или партия Белой розы. – Удивительно поэтичное название, – восхитился Портсигаров. – Это провокация, Василий, – прошипел Белявский. – Провокация новопитерских. – Партии Алой розы, – дополнил Гонолупенко, чем привёл Портсигарова в полный восторг.

Лицо господина Белявского из серого стало откровенно землистым, и он буквально рухнул в любезно пододвинутое Алексом Мыскиным кресло. Балабанов несчастного олигарха очень даже хорошо понимал. Тщательно разработанный план, суливший огромные барыши и немалые политические дивиденды улетел коту под хвост. А ведь как удачно всё складывалось. На глазах у Потомакского лидера должно было свершиться грандиозное разоблачение погрязших в сталинизме новопитерских. А вовремя вырванный из их лап Полуэктов должен был потрясти мир pacсказами о страданиях в тайных застенках ГПУ, о существовании которых цивилизованный мир догадывался, но помалкивал, не имея к тому явных доказательств. Конечно, и у депутата Полуэктова таких доказательств не густо, их не хватит даже для лояльного к узникам сталинизма Страсбургского суда, но тут ведь важно создать видимость, а уж факты в виде отставок новопитерских, проморгавших полномасштабный заговор, посыпались бы нак из рога изобилия. А тут вдобавок изумлённому человечеству был бы явлен запуганный Барсуковым шейк Мансур, который бы поведал о своих связях с сотрудниками внутренних дел. Разумеется, Мансуров был бы очень скоро разоблачён, как самозванец и психопат, но этим разоблачениям никто бы не поверил, ибо наш народ, и не только наш, кстати, пребывает до сих пор в приятном заблуждении, что дыма без огня не бывает. Впрочем, не исключено, что запуганный международным общественным мнением Генералитет счёл бы полезным для блага государства существование этой созданной Белявским и Барсуковым видимости и подтвердил бы его её фактом осуждения самого Мансурова Семёна Венедиктовича, а также высылкой за казенный счёт в места не столь отдалённые его агентов Балабанова и Гонолупенко.

Однако фокус не удался. Теперь уже олигарху придётся опровергать фактами созданную изощренной фантазией видимость. А таких фактов мотет и не хватить. И обнаруженные в доме Белявского депутат Полуэктов и Семён Мансуров станут таким оглушительным громом на весь мир, что испепеляющая молния станет неизбежным возмездием за проигранную партию. Господ Белявского и Налимова сдадут свои и сдадут с величайшим удовольствием, ибо кому же по нынешним временам охота ходить в пособниках арабских террористов на глазах недружелюбно настроенного к последним цивилизованного человечества.

– Но мы же никакого похищения не планировали, тем более потомакского лидера, выговорил, наконец, Белявский. – И в мыслях не держали.

– А кому, собственно, интересно, что вы держали в мыслях, а что нет, господин олигарх, – пожал плечами Портсигаров. – Вольно или невольно, но вы стали организатором грандиозного заговора против цивилизованного человечества с участием сил земных и внеземных, наземных и подземных. Словом, вы с Налимовым злодеи такого масштаба, каких в многогрешной истории человечества ещё не было. Я прямо содрогаюсь от ужаса, находясь с вами в одной комнате. – Но я же не о чём не знал, – прошептал побелевшими губами Налимов. – Я же ни сном, ни духом.

– Что значит, не знали?! – возмутился Портсигаров. – Да о призраках уже который день трубит пресса. Вам же буквально десять минут назад показали фантомов, проникших в экономическое сердце столицы, которое сразу же забилось с перебоями. Призраки заявились даже в ваш кремлевский кабинет, господин Налимов, и вы на глазах изумлённых сотрудников президентской охраны приняли их как родных, более того помогли им избежать ареста за незаконное проникновение на охраняемый объект и вывезли их из Кремля на своей машине. Это серьёзное преступление, господин Налимов, совершённое к тому же на глазах многочисленных свидетелей.

– Но позвольте, – подхватился со стула Налимов. – Этими призраками были вы! – А что это меняет? – удивился Портсигаров. – Это ведь обычная практика спецслужб – засылать проверенных агентов в преступные организации. Документы о нашем внедрении в организацию, ставшую угрозой человечеству, лежат в надёжных сейфах Министерства внутренних дел. О нашей благородной деятельности известно президенту. Нас наградят орденами, а вас, Налимов, отправят на нары, как заговорщика и международного преступника.

– Я протестую, – взвыл Налимов. – Это провокация. – Возможно, – великодушно согласился Портсигаров. – Но что это меняет в непреложном для следствия и суда факте – вы, Налимов, сотрудничаете с призраками, готовящими полномасштабную акцию против человечества.

– Так ведь их нет! – затрясся от страха и злости Белявский. – Это фикция. Никто и не думал угрожать человечеству! Это дурацкий Диснейленд, придуманный Мыскиным.

– Человечеству, господин олигарх, виднее, фикция это или не фикция, – наставительно заметил Портсигаров. – А уж тем более виднее пастырям человечества, которые уже документально засвидетельствовали и разослали всем ведомствам инструкцию, регламентирующую борьбу с чрезвычайно опасным явлением. Я прав, мистер Робертсон, у вас есть такая бумага?

– Иec, – негромко произнёс фрэнд Боб. – Президенты говорят, понимаешь, «иес», а какой-то там олигарх Белявский сомневается, – сердито вскинул руку к потолку Портсигаров. – Ну и кто вы после этого, как не агенты Низа?

От столь чудовищного обвинения Налимов едва не грохнулся в обморок. Следом за слабонервным сотрудником президентской администрации собрался уже отключиться впечатлительный Кузякин, но был приведён в чувство рюмкой коньяка и моральной поддержкой закалённого в астральных путешествиях писателя и медиума Будимира Ковыля.

– Единственное, что может вас спасти, господа, – сказал Портсигаров. – Это обращение в фонд помощи жертвам виртуальных репрессий.

– И, разумеется, нам эту помощь придётся оплатить? – не удержался от ехидства Белявский.

– Разумеется, – пожал плечами Портсигаров. – Ликвидация заговора такого масштаба потребует гигантских средств. Плюс профилактическая работа с перепуганным населением, материальное стимулирование прессы и чиновников разного ранга. Плюс компенсационные выплаты пострадавшим. Я прямо-таки поражён вашим упрямством, господин Белявский. Партия Либеральной Свободы уже внесла свою немалую лепту в полмиллиона долларов для спасения человечества, господин Мыскин дал твёрдые гарантии на ту же сумму, и только вы, уважаемый, кочевряжетесь. Что не может не настораживать. Вы что же, сочувствуете врагам цивилизованного человечества?

– Да с чего вы взяли! – возмутился взмокший от напора шоумена олигарх. – Так платите, достойнейший представитель экономической элиты, в противном случае мы просто обязаны будем принять меры.

Сумма в полмиллиона для олигарха, ворочающего, по слухам, миллиардами, была плёвой, но господин Белявский не был бы буржуем, если бы вот так прямо взял и отдал деньги на нужды цивилизованного человечества. Мучился сомнениями

он минут десять и сдался только тогда, когда Портсигаров заявил, что он сейчас же, сию минуту, пойдёт звонить Сержу Массальскому по поводу разоблачённой и обезвреженной организации призраков.

– Значит так, – подвёл итог дискуссии Балабанов, после того как шоумен с олигархом уладили финансовые дела, – вы сейчас же освобождаете Мансурова и выводите из подполья Полуэктова.

– Но Полуэктов может не согласиться, – растерянно развёл руками Белявский. – У него строгие инструкции от Сосновского.

– В таком случае Полуэктов будет публично объявлен террористом номер два после Бен Ладена и выдан международному трибуналу в Гааге, – зловеще пообещал Балабанов. – Мистер Робертсон, вы готовы судить террориста? – Иес, – торжественно произнёс застенчивый фрэнд.

Кузякин всё-таки хлопнулся в обморок, даже рюмка коньяка ему не помогла. Судя по всему, широкомасштабные битвы на виртуальном фронте не всем у нас ещё по силам, а человек, можно сказать, только прикоснулся к тайнам отечественной и мировой политики. Кузякина откачали и посадили за стол, писать покаянное письмо в органы. Под диктовку Гонолупенко помощник депутата торжественно отрёкся от своих прежних показаний и возвел на своего начальника напраслину.

Прочитав Кузякинскую писанину, Балабанов удовлетворённо кивнул головой: – Генералитет я беру на себя. Налимова и Белявского освободите только тогда, когда объявившийся депутат проведёт пресс-конференцию и честно признается, что гужевался с девками.

– Про девок я бы не стал объявлять публично, – с сомнением покачал головой Портсигаров. – Всё-таки депутат. Имиджу власти будет нанесён чудовищный удар и это накануне судьбоносного визита.

– Ладно, – не стал возражать Балабанов. – Придумайте для него что-нибудь более удобоваримое. Я на вас надеюсь шоумены.

– Будь спокоен, – заверил его Портсигаров. – Как официально признанный тайный агент Кремля я сделаю всё от меня зависящее для блага государства.

Балабанов до того запарился с разоблачением очумевшей от вседозволенности элиты, что едва не отправился в Управление в преображенском мундире и при шпаге, но был остановлен бдительным Колей. К сожалению, в богатом гардеробе гостиничного магната на гренадёрскую фигуру сибиряка одежды не нашлось. Подошёл только фрак, сшитый хозяином на вырост. Положение было безвыходным, времени катастрофически не хватало, и пришлось майору ехать в Управление на Мыскинской машине, экипированным как для светского раута.

На милицейской вахте в джентльмене не сразу признали родственную душу и долго проверяли документы. Всё-таки майор милиции во фраке, это пока что не типично для нашей цивилизующейся прямо на глазах страны.

– Оперативная работа требует если не жертв, то жертвенности, – объяснил Балабанов молоденькому лейтенанту. – Пришлось присутствовать на балу у Вельзевула.

Подполковник Оловянный при виде Балабанова собрался было встать во фрунт, но потом передумал. Если судить по лицу, то он уже смирился с судьбой и теперь готов был к самому худшему, вплоть до разжалования и суда.

– Сверли дырку для ордена, – посоветовал ему Балабанов. – «За заслуги перед Отечеством» третьей степени я тебе гарантирую.

Оловянный только безнадёжно махнул рукой – для него всё уже было потеряно, в том числе и честь.

– Тебя разыскивают по всему городу. Уже подписаны ордера на ваш с Гонолупенко арест. Даже мои уверения, что это я вас направил для оперативной работы во МХАТ, не произвели впечатления. Похищение сотрудника президентской администрации, это же уму непостижимо. Я теперь наверняка пойду как соучастник. Как только нам сообщили об этом из службы охраны президента, генерал поседел на моих глазах, министра отпаивали валерьянкой. Весь Генералитет сейчас пишет объяснительные, как они умудрились проморгать опасного преступника в своих рядах.

Информация, конечно, была из ряда вон выходящей, но Балабанов не слишком взволновался по этому поводу. Нет слов, подполковник Барсуков и его высокие покровители работать умеют, но так ведь и мы не лыком шиты.

– Веди к Генералитету, – сказал начальнику Балабанов. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

В уже знакомом Балабанову кабинете царила мёртвая тишина. Взмокший от объяснительных Генералитет, а также гражданские лица уставились на опального майора как на привидение или, выражаясь интеллектуально-каймановским стилем, персонификацию отрицательного энергетического заряда.

– Ваше приказание выполнено, товарищи генералы, – чётко и уверенно доложил Балабанов.

Генерал, сидевший в расслабленной позе прямо против Балабанова, икнул и тут же испуганно зажал рот ладошкой. Человек с залысинами в штатском возмущенно крякнул. Сотрудник МИДа попытался изобразить на лице презрительно-высокомерную усмешку, но вышла лишь страдальческая гримаса. – Вы хоть отдаёте себе отчёт, что натворили, Балабанов? – тихо и скорбно спросили из рядов Генералитете.

– Так точно отдаю, – подтвердил Балабанов. – Мною совместно с лейтенантов Гонолупенко разоблачена организация под условным названием «Призраки», в ближайшие часы будет завершена её частичная ликвидация.

– А почему не полная? – растерянно спросил кто-то из дальнего угла. – Персонификации отрицательного энергетического заряда полной ликвидации не поддаются.

– А Налимов где? – не выдержал икающий генерал. – Господин Налимов, принявший добровольное и посильное участие в операции, сейчас находится на квартире у господина Мыскина. Депутат Полуэктов освобождён и с минуты на минуту даст пресс-конференцию.

– А шейх Мансур? – вскинулся лысоватый представитель ФСБ. – О шейхе Мансуре мне ничего не известно. Возможно, вы имеете в виду похищенного призраками чиновника муниципалитета Семёна Венедиктовича Мансурова, так он тоже освобождён.

– Но у нас есть запрос от Потомакской стороны по поводу готовящегося похищения их лидера, – дёрнулся лощёный сотрудник МИДа. – С ним что прикажете делать? – Я думаю, запрос скоро будет отозван, поскольку представители потомакской державы мистер Джо и господин Робертсон лично участвовали в ликвидации призраков и на собственном опыте убедились насколько это сложный и трудоёмкий процесс.

– Но откуда они вообще взялись, эти призраки? – возмущённо спросил переставший, наконец, икать и на глазах оживший генерал.

– Возможно, причиной их появления стали подземные работы, нарушившие геологические и исторические пласты в зоне, где в нашем Отечестве издавна вершились славные дела, – задумчиво предположил Балабанов.

– Я всегда говорил, что Устроев накопает неприятностей на нашу голову, – прощипел кто-то теперь уже из правого угла.

– А что нужно для полной ликвидации этих порождающих фантомов отрицательных зарядов? – спросил заинтересованный сотрудник МИДа.

– Понятия не имею, – пожал плечами Балабанов. – Я простой оперативник, моё дело хватать и не пущать.

– Право, господа, вы слишком многого хотите от подполковника милиции, – подал голос молчавший до сих пор Серж Массальский, мечтательно глядя куда-то поверх голов Генералитета.

– Майора милиции, – вежливо поправил его генерал. – Подполковника милиции, – не принял поправки кремлёвский оракул. – Изучением свойств отрицательных зарядов энергетических полей займётся специальная международная комиссия из лучших специалистов в этой области. Думаю, работу в этом направлении возглавит либо «восьмёрка», либо «двадцатка». Позвольте мне от лица президента выразить благодарность полковнику Оловянному, подполковнику Балабанову и старшему лейтенанту Гонолупенко. Наградные листы на вышеназванных офицеров я попрошу вас, товарищ генерал, отправить в президентскую администрацию сегодня.

Балабанов с некоторым беспокойством ожидал падения в обморок от новоиспечённого полковника и орденоносца, но Оловянный улыбку фортуны выдержал с такой же стойкостью, как до сих пор выдерживал её безжалостные удары. Генерал, сидевший напротив Балабанова, вновь икнул, но теперь уже радостно. Господин с залысинами крякнул, но теперь растерянно, а господин из МИДа со снисходительным доброжелательством кивнул вытянувшемуся во фрунт Балабанову. – Разрешите идти.

– Идите, товарищи офицеры, – благодушно разрешил генерал. – Отчёт о проделанной работе я жду от вас через три дня.

Вернувшись в свой кабинет Оловянный обессиленно рухнул в кресло и выговорил трясущимися губами только одну фразу:

– Кошмар какой-то.

Балабанов в принципе с ним был согласен и тоже сейчас непрочь был бы предаться блаженному отдохновению, но, к сожалению, отдыхать пока что было рано. Во-первых, следовало завершить с блеском начатую операцию, во-вторых, составить о ней отчёт. Последнее было даже сложнее первого, и на всём пути до Мыскинской квартиры Балабанов мучительно морщил лоб, пытаясь перевести на канцелярит выкрутасы своего и чужого воображения.

К тёплой компании, собравшейся в квартире Алекса, добавились пребывающий в глубокой меланхолии депутат Полуэктов, запуганный донельзя муниципальный служащий Мансуров и кипящий от возмущения мистер Джо.

– Ну и кто ты после этого? – сходу насел на свежеиспечённого подполковника рассерженный представитель потомакских спецслужб. – Где я теперь найду этих призраков? Мне же отчёт писать надо! А к отчёту ещё и видеозапись события. То есть процесса ликвидации.

– Я тебя умоляю, Джо, – подлил в рюмку забугорному гостю коньяка Портсигаров. – Будут тебе события. А процесс ликвидации мы тебе организуем – пальчики оближешь. Почище чем в Голливуде.

– Фейерверк надо будет запустить в самых опасных местах, – подсказал Коля. – Для снятия энергетического напряжения. И народу какая-никакая, а радость. Ну, за дружбу, мужики. За союз деятелей культуры с бойцами виртуального фронта. Наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд как-будто не видна…

– Вам легко рассуждать, – спохватился после третьей рюмки мистер Джо. – А что мне на это президент скажет?

– Жора скажет «бьючифул», – заверил Портсигаров. – Четыре раза. Даю руку на отсечение.

И ведь как в воду глядел!

Content

Сергей Владимирович Шведов
На муромской дороге

Часть 1 Пророчество шамана

Часть 2 Бойцы виртуального фронта