Сергей Владимирович Шведов

Проклятие Евы

Если Олег Рыков собирался нас с Черновым удивить, то, надо признать, ему это удалось. Правда, Чернов поначалу усомнился, что между двумя этими преступлениями вообще есть что-то общее. И на первый взгляд он был прав. Семен Песков, бизнесмен средней руки, сгорел во время пожара в собственном доме. То есть сгорел он не совсем, его труп прибывшим на место происшествия пожарным все-таки удалось вытащить из огня. Тем не менее, судмедэкспертиза установила, что причиной его смерти стало отравление угарным газом, а значит, все можно было свести к несчастному случаю на почве злоупотребления алкоголем. Что же касается Максима Кошелева, то здесь и вовсе случился казус, который можно было бы назвать забавным, если бы он не закончился столь трагически. Человек копал погреб на дачном участке и тоже не совсем в трезвом виде, поскользнулся и упал, напоровшись грудью на кол, который по неосторожности, видимо, сам же в этой яме и оставил.

– Все не так просто, как вам кажется, – запротестовал капитан. – Хотя, надо честно признать, моя версия показалась экзотической не только вам. Следователь Синявин, тот просто покрутил пальцем у виска. И понять его можно: и там, и там несчастный случай, дела, можно сказать, сами просятся в архив.

– Тогда я не понимаю, что тебя смущает, – пожал плечами Чернов. – Чего только не случается с людьми, злоупотребляющими спиртными напитками.

– Хотя Минздрав предупреждал их неоднократно, – поддержал я Виктора. – И вообще: алкоголь – наш враг.

– Меня смущают два обстоятельства, – вздохнул Рыков, сбитый, видимо, со своих позиций нашим скепсисом и напором. – Первое – надпись на заборе, и в том, и в другом случае. Второе – деревянный кол, который кто-то воткнул в могилу Семена Пескова. Кол осиновый. И если учесть, что и Кошелев напоролся на осиновый кол, то, согласитесь, есть над чем призадуматься.

– А эти двое были знакомы?

– В молодости они были не разлей вода, но с возрастом пути их разошлись. Изредка, впрочем, они встречались, хотя никаких совместных дел не вели.

В подтверждение своих слов Рыков предъявил нам несколько фотографий. Надо признать, что осиновый кол на могиле смотрелся жутковато, а вот что касается надписей на заборах, то они действительно были идентичны. Но, между прочим, таких надписей на наших заборах пруд пруди, и любой желающий может ими полюбоваться. Незамысловатая такая комбинация из трех букв, но не «мир».

– Это что, одной рукой написано? – спросил Чернов, разглядывая фотографии.

– В том-то и дело, что нет, хотя на первый взгляд почерк вроде похож. Экспертиза установила, что надписи сделаны разными людьми.

– Тогда я тебя отказываюсь понимать, – рассердился Чернов. – Не хочешь же ты сказать, что мелкое хулиганство с матерными надписями тянет на сатанинский ритуал.

– По-моему, это не буква «х», а буква «к», – поправил я его. – Здесь написано: «Иди на куй».

– А есть разница? – спросил Рыков с интересом.

– Вообще-то куй, это божественный огонь. Отсюда пошли слова «кую» и «кузница».

– А при чем тут это самое и каждому мужику родное? – усмехнулся Чернов.

– Во времена языческие женщины рожали детей не от мужчин, они рожали их от богов. А это самое было лишь проводником божественного огня. Во всяком случае, именно так нам объяснял Лешка Семенов в сыром блиндаже под Бамутом. А еще через день его убили. Отец у Лешки историк, кандидат наук. Он живет в нашем городе, так что я могу с ним встретиться и уточнить.

С Иваном Алексеевичем я не виделся года два, что с моей стороны можно было расценивать как черствость, но мне не хотелось лишний раз мозолить ему глаза и напоминать о потере, о которой он, надо полагать, и без того не забывал ни на миг. В армию мы уходили с Лешкой вместе, а вернулся я один. Вряд ли меня можно в чем-то обвинить, но определенное чувство неловкости при встрече с родителями Лешки у меня возникало, и ничего с этим поделать было нельзя. Впрочем, принял меня Иван Алексеевич как всегда радушно. Слегка пожурил за безалаберную жизнь фотографа и намекнул, что пора мне приобрести более солидную профессию. Особенно его огорчило, что я так и не удосужился поступить в институт. Ибо Иван Алексеевич принадлежал к тому типу российских интеллигентов, которые, несмотря на все перемены и разочарования последних лет, все-таки продолжают считать, что знание – это сила.

Выслушал он меня внимательно, более того, кажется, взволновался, во всяком случае без конца поправлял очки и возвращался к фотографиям. Похоже, я своим рассказом задел какую-то струну в его душе, связанную с сыном.

– Нет, это не моя теория, – Иван Алексеевич засуетился с чаем и печеньем, – это теория одного моего знакомого. Он погиб десять лет назад. Попал под машину. Нельзя сказать, что мы были близкими друзьями, но он бывал у нас дома, и Алексей запомнил его рассказы. Соколовский был талантливым, но увлекающимся человеком. Многие считали его фантазером в науке. А опровергнуть своих оппонентов он не успел. Каждому в этой жизни отпущен свой срок, и для многих этот срок несправедливо мал.

Когда-то квартира Семеновых казалась мне если не очень большой, то во всяком случае весьма приличной. Три комнаты как никак. Но времена изменились, и нынешние стандарты по части жилплощади весьма отличны от советских. А главной ценностью в квартире Семеновых были книги. Книг было столько, что впервые оказавшись здесь и получив право пользоваться ими, я подумал, что мне не хватит жизни, чтобы их прочитать. Лешке вот точно не хватило. Не хватило и неведомому мне историку Соколовскому.

– «Иди на куй» – это старинное проклятье. Оно означало изгнание не только из мира людей, но и из мира богов. Вообще-то с куем, молнией Перуна, на Руси было связано много суеверий. Достаточно вспомнить, что людей, пораженных молнией, у нас до средины девятнадцатого века не хоронили на общих кладбищах. Считалось, что их Бог покарал. И это все идет оттуда, из языческих времен. Народ часто помнит то, о чем элита давно уже забыла. И в ситуациях критических эта генетическая память народа вдруг проявляется в образах и действиях с точки зрения нынешнего времени вроде бы абсурдных, но имеющих глубочайшие корни в нашей психике.

– А при чем здесь кол?

– Видишь ли, язычество тем и отличается от христианства, что там Бога не просили о поддержке, а большей частью принуждали к определенным действиям с помощью магии. По принципу – подобное вызывается подобным. Языческие боги порой медлили, и тогда жрецы брали их функции на себя. То есть провинившегося просто сажали на кол, который был в определенном смысле заменителем божественного огня, куя. Так что проклятье «иди на куй» часто имело не столько мистические, сколько вполне практические последствия. И человек, посаженный на кол, считался таким же проклятым Богом, как и человек пораженный молнией Перуна.

– Страшновато, – поежился я.

– Да, – подтвердил Иван Алексеевич. – И отголоски этого страшного обычая дожили до наших дней. Ты, наверное, слышал, как в наших тюрьмах поступают с насильниками? Так вот, именно насилие над женщиной у наших предков считалось одним из самых страшных преступлений. Особенно над беременной женщиной, девушкой или девочкой. Они находились под покровительством высших сил, и насилие над ними приравнивалось к святотатству, к оскорблению богов. За что и следовала жестокая расплата. Кстати, именно женское проклятье, проклятие Евы, считалось наиболее страшным и действенным. Соколовский считал, что само слово «мат» из женского, материнского проклятья и пришло к нам из времен матриархата, когда роль женщины в религиозных культах была определяющей. Можно вспомнить в этой связи хотя бы фурий в древнеримской мифологии, которые вершили волю богов, расправляясь с проклятыми.

– Соколовский опубликовал свои работы?

– Нет, – грустно покачал головой Иван Алексеевич. – Время было смутное. К тому же Соколовскому в последний год было не до публикаций научных работ. Дело в том, что какие-то подонки убили его беременную жену. Она была редкостной красавицей.

– Убийц нашли?

– К сожалению, нет. Хотя у Соколовского были подозрения. Он не верил прокуратуре, он не верил милиции. Мы пытались ему помочь. Ходили, хлопотали. Не исключаю, что смерть его не была случайной.

– А дети?

– Девочкам тогда было лет по девять-десять, по-моему, они близнецы. Их забрали к себе родственники Евы, так звали жену Всеволода Соколовского.

На меня эта трагическая история семьи Соколовских, рассказанная Иваном Алексеевичем произвела, надо сказать, сильное впечатление. Я правда не рискнул бы утверждать, что между событиями десятилетней давности и нынешними трагическими происшествиями с Песковым и Кошелевым есть какая-то связь, но Рыков, которому я передал разговор с Семеновым, был иного мнения. Во всяком случае, он не поленился и сделал запрос по поводу Соколовской. Надо сказать, что нюх и в этот раз не подвел опытного оперативника. Из подробностей дела, которые он нам с Черновым поведал, выяснилось, что кто-то очень влиятельный все время тормозил расследование по делу Евы Соколовской. Рыков развил бурную деятельность, опросил своих коллег и, проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что этим озабоченным человеком вполне мог быть Николай Семенович Бахвалов, человек, ныне занимающий ответственный пост в областной администрации, а во времена десятилетней давности, бывший вице-мэром нашего славного города.

Разумеется, Бахвалов, дядька солидный и достигший пятидесяти пятилетнего рубежа, вряд ли был лично причастен к этому преступлению. Я имею в виду изнасилование и убийство Евы Соколовской, зато у нас были некоторые основания полагать, что к страшному преступлению может быть причастен его отпрыск, ныне вполне солидный преуспевающий бизнесмен, а десять лет назад студент вуза. Тем более что люди, знавшие Бахвалова-младшего той поры, отзывались о нем далеко не лучшим образом. В ту пору это был наглый, самоуверенный и на многое способный красавчик. Словом, хамоватый сынок влиятельного папы. И самое любопытное, он в ту пору был очень близко знаком, как с Семеном Песковым, так и с Максимом Кошелевым.

– К сожалению, – развел руками Рыков, – прокуратура не усматривает никакой связи между делом Соколовской и смертью Пескова и Кошелева. И формально они правы. Аркадий Бахвалов даже не упоминается на страницах этого дела десятилетней давности. Так же, впрочем, как и его ныне покойные друзья. В общем, я связан по рукам и ногам.

– А смерть Всеволода Соколовского? – напомнил Чернов.

– Соколовский был сбит машиной. Несчастный случай. Водитель с места происшествия скрылся и найти его не удалось.

– Видимо, не слишком искали, – заметил я.

Все надежды капитана Рыкова были на нас с Черновым. Чернов, как практикующий юрист и известный в городе частный детектив, не то чтобы мог отмахнуться от мнения прокуратуры, но во всяком случае имел большую свободу рук, чем несчастный опер, обложенный параграфами закона, как волк красными флажками. Что же касается меня, то я вообще птица вольная, и остановить меня может только пуля, неосторожно выпущенная из охотничьего ружья.

– Ты не очень-то хвост распускай, сокол наш парящий, – остерег меня Рыков. – Отец и сын Бахваловы люди в нашем городе очень влиятельные. Понимаешь, очень. И если у них под ногами начнет путаться какой-то там фотограф, со своими неудобными вопросами, то они найдут способ от него избавиться.

По данным, хранящимся в картотеке Чернова, вокруг Бахвалова-старшего крутились большие деньги. Вникать во все эти финансовые махинации я не стал, но и без того было понятно, что Николай Семенович имеет выходы в самые высокие федеральные сферы. А что до Бахвалова-младшего, то здесь связи тянулись не только вверх, но и вниз, то бишь в сферы криминальные. Словом, та еще была семейка.

Чернов, используя свои тайные и явные связи, все-таки умудрился договориться о встрече с областным сановником. Причем встречу ему назначили ни где-нибудь, а в загородном особняке Бахваловых. Подъехав в назначенное время к вышеназванному объекту, я пришел к выводу, что назвать простым таким словом «особняк» это сооружении, мало будет. Здесь более подходящим является слово «дворец». Чернов в ответ на мои научные изыскания только плечами пожал. Был он в это серенькое осеннее утро напряжен и отмобилизован, словно в одиночку собирался взять на рогатину медведя. Что касается меня, то я завелся. Уж больно страшной и несправедливой мне показалась судьба Евы и Всеволода Соколовских, и если я не в силах изменить прошлое, то, во всяком случае, сделаю от меня все зависящее в настоящем, чтобы люди виновные в их смерти, не дожили в спокойствии и довольстве до старости. Я не знаю, что это такое. Я не знаю, что нас гонит по следу. Меня, Чернова, Рыкова. Можно назвать это чувство азартом охотника, но вряд ли это будет правдой. Деньги здесь тоже особой роли не играют, хотя материальный стимул имеет место быть. В торжество закона ни я, ни Чернов не верим. Тогда что же движет нами? Жажда справедливости? Неужели справедливость стоит того, чтобы из-за нее подставлять лоб под пули? Да ведь никто, в сущности, не знает здесь, на Земле, что справедливо, а что нет. Во всяком случае, есть очень серьезные разночтения. Возможно, о справедливости больше знают выше. Но, к сожалению, я атеист по образованию, воспитанию, образу мыслей, и только иногда у меня появляется ощущение, что статистика знает далеко не все, а есть Некто, который знает гораздо больше.

Николай Семенович Бахвалов, что стало ясно мне по первому же брошенному на него взгляду, тоже был атеистом. А после недолгого обмена любезностями выяснилось, что мистицизм чужд ему настолько, что у нас есть шансы быть выброшенными из его дворца доблестными охранниками раньше, чем мы успеем изложить ему суть проблемы.

– Мне сказали, господин Чернов, что вы хотите поговорить со мной о химическом комбинате. Вы ведь юрист?

– Я действительно юрист, – подтвердил Чернов. – И возможно, мы с вами поговорим еще о комбинате. Но в данном случае меня интересует другое.

Вообще-то наша номенклатура в этой жизни боится только двух вещей: КГБ и партийного контроля. Но поскольку свершившаяся на просторах отечества буржуазная революция избавила их от этого почти иррационального страха, то легкое беспокойство у них может вызвать лишь снайпер, засевший на крыше соседнего дома. А здесь извольте видеть, какой-то там божественный огонь. Нельзя сказать, что господина Бахвалова никто и никогда не посылал на три буквы, но ведь прежде этот посыл никогда не таил в себе разрушительных последствий. И он никак не мог взять в толк, почему замена всего лишь одной буквы в известном выражении может привести к последствиям фатальным.

– Кто такой Кошелев, я вообще не знаю, – отяжелевшая от груза прожитых лет и накопленного жира физиономия заслуженного чиновника России стала багровой. – С Песковым знаком шапочно. Какого черта вам от меня надо?

Дальше прихожей нас с Черновым не пустили. Не того калибра мы были люди, чтобы ради нас накрывать банкетные столы. Но и в прихожей господина Бахвалова было на что посмотреть. Я во всяком случае до того увлекся разглядыванием мебели красного дерева и картин, кисти неизвестных художников, что едва не утерял нити разговора. К действительности меня вернули кабаньи глазки хозяина, которые уставились на меня если не с ненавистью, то во всяком случае, с возмущением. Бахвалов был толст, его мучила одышка, но в выражении его лица было нечто, напрочь отвергающее подозрения в душевной слабости или вялости характера. Мы имели дело с человеком битым, умеющим как держать удары, так и наносить их. Смутить такого человека трудно, а уж напугать тем более.

– Иными словами, – подал я свой голос, – вас, господин Бахвалов не волнует, что будет с вашим сыном в ближайшие дни. И вы отказываетесь от наших услуг?

– А разве вы мне предлагаете услуги? – гнев в кабаньих глазках сменился удивлением.

– Разумеется, – подтвердил Чернов. – Я улаживаю в частном порядке проблемы, возникающие у моих клиентов. Господин Веселов мне в этом помогает. Но если вас изложенная мною проблема не волнует, то мы вынуждены будем последовать примеру прокуратуры и прекратить расследование.

Кажется, до господина Бахвалова начала доходить суть происходящего, во всяком случае кровь отхлынула от его лица, и оно приняло более менее естественную окраску:

– Так вы подозреваете, что Пескова убили? Мне сын сказал, что это несчастный случай.

– Ваш сын либо ошибся, либо сознательно ввел вас в заблуждение. Десять лет назад на пустынной ночной улице три негодяя затащили в машину молодую женщину, изнасиловали ее, а потом убили. Женщину звали Евой Соколовской. А фамилии ее убийц вы знаете не хуже меня. Вы так же знаете фамилию человека, который своей немалой властью помешал прокуратуре расследовать это преступление, и знаете, почему он это сделал. Я думаю, что этому человеку грозит большая опасность.

– Вы что, шантажировать меня пришли? – в голосе Бахвалова прорезался начальственный рык.

– Бросьте, Николай Семенович, – поморщился Чернов. – При чем здесь шантаж. Это ведь вы наняли киллера, убившего Всеволода Соколовского?

– На вашем месте я бы покаялся, – дополнил я Виктора. – Если не в прокуратуре, то хотя бы в церкви. Народная мудрость ведь не даром гласит, что береженого Бог бережет. А на вас проклятье, Бахвалов, самое страшное из существующих на земле – проклятие Евы.

Несколько долгих мгновений хозяин смотрел на гостей совершенно безумными от ярости глазами. Видимо, он вообразил, что над ним издеваются. Это было верно лишь отчасти. Нам куда важнее было знать, причастен ли Бахвалов к убийству Всеволода Соколовского, и насколько он в курсе трагедии, случившейся с Евой. Из поведения видного чиновника, все более неадекватно реагирующего на действительность, становилось очевидным, что он причастен и в курсе. Никакого сочувствия во мне этот человек не вызывал, я вообще не люблю чиновников. И в этой своей нелюбви отнюдь не одинок. Однако я не хотел его смерти, хотя и считал, что этот человек заслуживает наказания. Все-таки тысячелетия социального прогресса не прошли даром для моей психики, и я куда менее непримирим, чем мои далекие предки.

– Идите к черту! – прорвало наконец Бахвалова. – Чтобы духу вашего здесь не было! Василий!

Мы не стали дожидаться, пока мордоворот Василий призовет на помощь своих коллег и покинули «гостеприимный» дворец сатрапа не то чтобы спешно, но, во всяком случае, без должной солидности, приличествующей уважающим себя джентльменам.

Рыков, выслушав наш пересказ о визите к видному чиновнику областной администрации, только головой покачал. По его мнению, нас ждали большие неприятности. Бахвалов славится на всю область крутым нравом и мстительностью. Однако на Чернова предостережения капитана особого впечатления не произвели. Что же касается меня, то попав из личных апартаментов сановного лица в кабинет милицейского опера, я пришел к неутешительному выводу, о слабости правоохранительной системы у нас в стране. Ибо сильная структура никогда не допустит, чтобы ее члены пусть и не столь высокого ранга, прозябали в откровенной нищете. Я даже не пытаюсь сравнивать кабинет Рыкова с дворцом Бахвалова, выстроенном, надо полагать, на краденные деньги, но обшарпанное помещение, которое занимал капитан вместе с двумя своими коллегами, сильно уступало даже не блещущему роскошью офису резидента Шварца.

– По нашим сведениям, Кошелев и Песков получили накануне смерти по письму. Вот одно из них, – Рыков достал из папки конверт и протянул Чернову. – Его нашли в кармане Кошелева. Кроме того нам удалось выяснить, что Песков буквально за два дня до смерти познакомился с девушкой. Во всяком случае, так утверждает его шофер. Никаких ее примет он не запомнил, кроме одной: девушка была брюнеткой.

В конверте была ничем не примечательная открытка с видом какого-то Петербургского здания, а самое интересное было на обороте. Впрочем, новой информации это интересное нам не принесло. Та же самая надпись, разве что «к» здесь читалось более отчетливо.

– Странно, что Кошелев не выбросил это послание, – вскольз заметил Чернов.

– Меня интересует другое, – вздохнул Рыков, получили ли подобные послания отец и сын Бахваловы?

– Если и получили, – отозвался Чернов, – то, вероятно, сочли неостроумным розыгрышем, а то и хулиганством. Не исключено так же, что бдительные секретарши просто выбросили открытки в мусорные корзины.

– Ладно, – поднялся со своего места Олег, – попробую поговорить еще раз с Синявиным. Должен же этот сухарь понять, что мы имеем дело с нестандартно мыслящими преступниками.

Однако Рыкинский оптимизм разбился о непробиваемую стену Синявинского скептицизма. И даже наше с Черновым посильное участие в неофициальной беседе опера со следователем прокуратуры никаких положительных результатов не принесло. Следователь Синявин, средних лет лысоватый шатен, замученный язвой желудка и многочисленным семейством, только морщился, выслушивая мистические откровения Олега.

– Не могу я реанимировать дело, давно уже сданное в архив, понимаешь, не могу. Нет для этого веских оснований. Собственно, вообще нет никаких оснований, кроме твоих фантазий, товарищ капитан. А то, что ты привлек к делу посторонних людей, очень тебя характеризует.

По слухам, Синявин был честнейшим человеком. Об этом, кстати, красноречиво свидетельствовал его обшарпанный на обшлагах пиджак. Но честность, это не синоним храбрости. И по Синявину это очень хорошо было видно. Не мог он вот так просто взять и возбудить дело против виднейшего в области чиновника, пусть тот хоть тридцать три раза виноват.

– Не моя это компетенция. Иди, в конце концов, к прокурору.

К прокурору Рыков, к слову, уже ходил, с той же степенью успеха и ответного понимания. Районный прокурор даже счел поведение капитана милиции скандальным и пригрозил пожаловаться начальству.

– Твой Курочкин туп как пробка, – наседал Рыков. – Но ты-то у нас умница. К твоему мнению он прислушается.

– Не соблазняй, Олег, – отбивался Синявин. – У меня семья, дети.

– А если Бахваловых постигнет та же участь, что и Пескова с Кошелевым?

– Вот тогда и откроем дело, – отрезал Синявин. – Все, мужики, у меня дела.

Известие о смерти Бахвалова-старшего мы получили в полдень следующего дня, когда я, по своему обыкновению, пришел в Черновский офис пить кофе. Звонил Олег Рыков. Голос капитана подрагивал, не знаю, от каких переполнявших его чувств, но уж точно не от горести. Пришлось нам откладывать ставшее уже почти традиционным кофепитие и отправляться на место происшествия. Именно происшествием, несчастным случаем, но никак не преступлением именовал случившееся упрямый следователь Синявин, который с привычно-измученным выражением лица осматривал местность. Смерть Бахвалова-старшего действительно выглядела случайной до нелепости. В кои веки человек оторвался от начальственного кресла и выехал на объект. И по какому-то роковому стечению обстоятельств этот объект находился неподалеку от высоковольтной линии. Как показали свидетели, провод то ли уже был оборван, то ли оборвался в момент, когда Бахвалов отправился к опоре. Как раз в этот момент все сопровождавшие высокопоставленного чиновника лица, включая охрану, смотрели почему-то в противоположную сторону. Что их привлекло в той стороне, опять никто не смог внятно объяснить. Умер Бахвалов практически мгновенно, а на его почерневший труп страшно было смотреть.

– Не могу понять, зачем он туда пошел, – покачал головой Синявин. – Это же тридцать метров в сторону.

– Надпись, – пояснил я.

– Что? – не понял или сделал вид, что не понял, следователь.

– Надпись на опоре, – вежливо пояснил ему капитан Рыков. – «Иди на куй». Вот он и пошел.

В толпе свидетелей зашелестели голоса. Похоже, слухами земля полнится. И с легкой руки капитана Рыкова, известное всей России с младенческих лет выражение, которое на заборах не писал только ленивый, стало принимать зловещий первоначальный смысл.

Прибывшего на место происшествия или преступления, уж не знаю, как точно назвать, Бахвалова-младшего публика, в лице как соратников и сподвижников его отца, так и представителей правоохранительных органов, встретила настороженным молчанием. На Аркадии Бахвалове лица не было. Думаю, дело здесь было не только в смерти отца. Этот сильно помятый жизнью для своих тридцати пяти лет человек знал, что за ним началась охота. Во всяком случае, он привез с собой чуть ли не взвод охраны. Широкоплечие ребята окружали Бахвалова-младшего со всех сторон и допустили к нему только районного прокурора Курочкина, поспешившего выразить бизнесмену соболезнование.

До жути нелепая смерть высокопоставленного чиновника оказалась событием столь значительным, что на место происшествия с большой помпой и немалой свитой прибыли и глава областной администрации, и мэр. Одетые в спецовки работники энергетической компании уже успели ликвидировать последствия аварии, труп Бахвалова-старшего увезли медики, а взволнованный бомонд все не покидал место происшествия, мешая профессионалам выполнять свою трудную работу.

Прокурор Курочкин, еще молодой, но уже изрядно полноватый человек невысокого роста, челноком сновал между мэром и губернатором, которые почему-то стояли на приличном друг от друга расстоянии и не спешили обмениваться приветствиями.

– Вы хотите сказать, что это террористический акт? – долетели до меня произнесенные начальственным баритоном слова. Что ответил прокурор Курочкин я так и не понял, поскольку говорил он тихо и доверительно, чуть ли не в самое ухо губернатора.

– Да бросьте вы, – недовольно и громко хмыкнули в ответ. – При чем тут куй?

Для полноты картины добавлю, что губернатор произнес это слово в более привычной и осовремененной транскрипции, значительно смягчив букву «к». В общем, прокурор Курочкин оказался практически в той же ситуации, в которой до недавнего времени находился капитан Рыков. Начальственные особы смотрели на него с изумлением и только что не вертели пальцами у виска.

– Похоже, провод перебит пулей, – сказал подошедший к нам Синявин. – А стреляли, скорее всего, вон из того здания.

До недостроенной кирпичной многоэтажки было по моим прикидкам метров двести пятьдесят. Я не пробовал стрелять из снайперской винтовки по проводам, но в принципе, попасть можно. Другое дело, что это должен быть очень хороший стрелок. Среди женщин такие встречаются.

– А при чем тут женщины? – с досадой покосился в мою сторону Синявин.

– У Соколовских остались дочери-близнецы. Сейчас им лет по двадцать, наверное.

– Игорь прав, – поддержал меня Рыков. – Если Эксперты подтвердят, что провод высоковольтной линии был срезан пулей, то вам С Курочкиным придется вернуться к делу Евы Соколовской. Кстати, это в интересах Бахвалова-младшего, если он не торопится умирать.

– Но ты же видишь, как реагируют люди! – возмущенно фыркнул Синявин.

Люди реагировали по разному, но следователь имел в виду губернатора, как раз в этот момент покидающего место происшествия. Прокурор Курочкин, получивший от высокого начальства нагоняй за нелепый экскурс в древнюю историю, потерянно стоял в стороне. Сейчас ему точно было не до божественного огня и не до Соколовской.

– Надо поговорить с Бахваловым-младшим, – сказал Чернов Рыкову, – и узнать, получал он письмо с проклятием.

Рыкова к перепуганному бизнесмену все-таки допустили. Хотя разговор был не слишком продолжительным. Бахвалов очень торопился. Наверняка отец ему рассказал о нашем визите, и теперь он косил в нашу с Черновым сторону злыми почти отцовскими глазами. Если этот человек и был смазлив в молодости, то сейчас от былой красоты ничего не осталось. Мне он был противен. И я вовсе не собирался заслонять его своей грудью ни от деревянного кола, ни от божественного огня.

– Думаешь, его ждет та же участь? – прищурился в мою сторону Чернов.

– Наверняка он зачинщик. Фурии оставили его на десерт.

Подошел Рыков и передал грустившему Синявину два одинаковых конверта. Следователь открыл их один за другим и извлек две открытки.

– Это здание Эрмитажа, – сказал он мне. – Все то же самое. Кошмар какой-то.

– Начатое дело надо доводить до конца, – процедил сквозь зубы Чернов. – Когда земная власть бездействует, силы небесные вынуждены брать ее функции на себя.

Возможно Чернов пошутил, но никто из нас на его слова даже не улыбнулся. Синявин поежился и спрятал конверты в папочку.

– Выходит, Бахвалов-старший тоже получил послание?

– Вчера, – нехотя отозвался Рыков. – Сразу же после вашего ухода. Он его прочитал, выругался и передал охраннику.

– А сегодня, увидев знакомую надпись на опоре, пошел к ней, как завороженный. Но почему все остальные смотрели в другую сторону?

– Вероятно, среагировали на прозвучавший выстрел, – предположил Рыков и, по-моему, был прав.

В принципе, любому из ряда вон выходящему событию можно дать логическое и правдоподобное объяснение. Не сомневаюсь, что данные экспертизы подтвердят механическое повреждение провода. Наверняка установят, что сделано оно пулей. Даже просчитают траекторию полета этой самой пули. Ныне наука творит чудеса, опровергая суеверия. Вот только веры у меня к выводам экспертизы не будет. И боюсь, я не одинок в своих сомнениях. Даже непробиваемый скептик Синявин призадумался. Не говоря уже о съежившемся на ветру прокуроре Курочкине.

Словно подслушав мои мысли, Курочкин встрепенулся и подошел к нам. На курносом и конопатом лице отчаяние мешалось с решительностью. После начальственной выволочки чувствовал он себя неловко, однако старался держаться значительно, как это и подобает наделенному властными полномочиями лицу в присутствии подчиненных.

– Надо обеспечить надежную охрану Аркадию Бахвалову. Я уже звонил подполковнику Спирину.

– А основания? – вежливо полюбопытствовал Рыков. – От кого или от чего мы его будем охранять? Я же должен объяснить задачу своим людям.

– А потом, средства? – поддакнул я капитану. – От нечистой силы пулей не открестишься.

– Не морочьте мне голову! – взвизгнул Курочкин. – Я получил четкие распоряжения от губернатора.

– Почему бы вам не арестовать Аркадия Бахвалова за убийство Евы Соколовской? – Чернов в упор посмотрел на розовеющего от гнева прокурора. – В тюрьме ему будет безопаснее.

– Не ваше дело, Чернов. И не думайте, что деятельность вашего агентства вне сферы нашего внимания. Мы за вами пристально следим.

– Бог в помощь, – равнодушно отозвался Виктор. – Но запомните, Курочкин, смерть Аркадия Бахвалова будет на вашей совести. Ибо вы не захотели выполнить свой долг.

– Не я вел дело Соколовской, и не я отправлял его в архив, – огрызнулся прокурор.

– Значит, вы все-таки признаете, что Еву Соколовскую убили Кошелев, Песков И Бахвалов?

– У меня нет улик. У меня нет доказательств, Чернов. Можете вы это понять.

Я даже не уверен, что Бахвалова-старшего убили. Это вполне может быть несчастным случаем. Так же как в деле Кошелева и в деле Пескова. Это могут быть три совершенно разных дела, не имеющих между собой ничего общего.

– Добавьте к этим трем еще и четвертое, – бросил Чернов и пошел к машине.

У меня было предчувствие, что этим вечером непременно что-то должно случится. Если и не судьбоносное, то, во всяком случае, значительное. Наверное поэтому я пришел в Черновский офис где-то около шести часов вечера. Виктор бросил на меня вопросительный взгляд. Я в ответ развел руками. Надо было ехать. Надо было посмотреть финальный акт трагедии, которая началась десять лет назад. В общем, мы отправились к дому, где находилась квартира Аркадия Бахвалова. Дом был элитный, построенный два года назад чуть ли не в центре города, но в месте тихом, отгороженном от основной городской магистрали целым кварталом старых кирпичных и панельных домов.

Напротив Бахваловского дома уже стоял милицейский Уазик. Видимо, подполковник Спирин выполнил просьбу губернатора, переданную ему прокурором Курочкиным и прислал на подмогу взводу Бахваловской охраны милицейский наряд численностью в три человека.

Рыков, увидев мой «Форд» покинул милицейскую «канарейку» и перебрался к нам, в куда более комфортный салон. Настроен был капитан философски, почти лирически. Оказывается, Бахвалов еще не вернулся, хотя было уже около семи вечера и на улице стало по осеннему быстро темнеть.

– Ты возглавляешь наряд?

– Нет, – покачал головой Рыков. – От этой чести я уклонился. Какой мне смысл из-за сукиного сына очередным званием рисковать. Спасибо Спирину, он вошел в мое положение. Так что я просто гулял мимо и случайно набрел на знакомых в «Форде».

– А мы здесь тоже случайно, – отозвался я. – Обслуживаем клиента.

– Свадьба? – кивнул на мой фотоаппарат Рыков.

– Да уж скорее похороны.

Бахваловский «Мерседес» подкатил в половине восьмого, в сопровождении еще одной иномарки, из которой тут же выскочили бравые ребята и с руганью обрушились на растяпу-грузоперевозчика, поставившего свою «Газель» прямо напротив подъезда. Шофер, у которого, судя по всему, заглох двигатель, вяло огрызался. Бахвалову, видимо, надоело сидеть в машине в двух шагах от родного подъезда, и он вылез из «Мерседеса». Опасаться вроде бы действительно было нечего. Двор был практически пуст, по причине зарядившего к вечеру дождя. Милицейский Уазик надежно страховал бизнесмена с тыла, охрана взяла его в плотное кольцо. Бахвалов неспеша и, как мне показалось, вальяжно двинулся по тротуару. Потом вдруг остановился и посмотрел вверх. Крикнуть он, кажется, не успел, во всяком случае я ничего не услышал. Что-то не очень объемное, но тяжелое рухнуло на него с неба, и все было кончено еще до того, как мы успели добежать до растерявшихся охранников.

– Еще один несчастный случай, – хрипло сказал Чернов, скосив глаза на деревянный ящик доверху набитый землей. В таких ящиках рачительные хозяйки высаживают цветы или декоративные растения. Трудно сказать, с балкона сорвался этот ящик, или он был выброшен из окна, но попал он точно в голову Аркадию Бахвалову. Кажется, у бизнесмена была сломана шея. Во Всяком случае, медицинская помощь ему уже была не нужна.

Охранники подхватили обмякшее и еще теплое тело, затащили в «Мерседес» и повезли в больницу, в тщетной надежде спасти того, кого спасти уже было невозможно. На месте падения ящика глупо суетились трое ребят в милицейской форме, зачем-то собирая высыпавшуюся из него землю.

– Бросьте, – резко сказал им Рыков. – Проверьте лучше квартиры, окна и балконы которых выходят на эту сторону дома.

Милиционеры бросились в подъезд, выполнять разумный приказ капитана, а мы вернулись в мой «Форд», потому что стоять под дождем не было никакого смысла. Рыков закурил и предложил нам с Черновым по сигарете. Чернов отказался, а я сигарету взял, хотя и числюсь в некурящих.

– Всего ждал, – дыхнул в мою сторону сигаретным дымом Рыков. – Но чтобы вот так, цветочным горшком…

– Ящик-то был увесистый, – не согласился Чернов, – и летел издалека.

А больше в напутствие почившему бизнесмену нам нечего было сказать. О покойнике либо хорошо, либо ничего. А Аркадий Бахвалов был не тем человеком, над прахом которого я стал бы произносить прочувственные речи.

Этих двух девушек я увидел не сразу, наверное из-за дыма, который напустил в салон курящий Рыков. Позднее Чернов утверждал, что они вышли из Бахваловского подъезда. Я же с уверенностью могу сказать только одно – эти одетые в кожаные куртки и высокие сапоги красавицы были близнецами. Они шли прямо на нас, рука об руку, потом разделились, обошли машину с двух сторон и вновь соединились. Кажется, одна из них даже помахала нам рукой. Я сидел как парализованный. Рыков рванулся было из машины, но его остановил строгий голос Чернова:

– Сиди. Не нам их судить.

Content

Сергей Владимирович Шведов
Проклятие Евы