Сергей Владимирович Шведов

Снайпер

Мой любимый вид транспорта – самолет. Быстро, выгодно, удобно. В крайнем случае я готов путешествовать на машине. Что же касается поезда, то недостатков в этом способе передвижения, на мой взгляд, больше, чем достоинств: во-первых, медленно, во-вторых, бесконечные остановки, причем необязательно на станции, можно и в чистом поле, ну и в третьих, попутчики. И _хотя человек я по натуре общительный, но даже моего природного оптимизма не хватает на то, чтобы чуть ли не целые сутки любоваться опухшей физиономией джентльмена, который никак не может добрать полной нормы для того, чтобы наконец провалиться в сладкую пропасть сна. Нет, дебоширом его назвать было нельзя, наоборот, своей пьяной вежливостью он достал уже всех окружающих, включая сердитую проводницу, грозившую вызвать бригадира в ответ на претензии захмелевшего донжуана. Словом, обычная история. В какую бы часть нашей необъятной родины вы ни отправились поездом, вам обязательно достанется в попутчики субъект с пьяной претензией на всеобщее внимание и готовностью вывернуть нетрезвую душу наизнанку перед собратьями-пассажирами, отнюдь не горящими желанием весь этот бред выслушивать. Пару раз я предлагал высадить пьяного джентльмена на ближайшей станции и трижды был готов выбросить его из поезда. К сожалению, каждый раз на моем пути вставала вагонная общественность, всегда почему-то готовая у нас отстаивать право пьяницы на достойную жизнь, даже в ущерб людям трезвым и законопослушным. Не сочтите меня водконенавистником или пивофобом, поскольку я и сам иной раз бываю склонен к употреблению горячительных напитков, однако пьяных придурков не выношу. Этот же в течение целых суток пускал слюну по вагону, доводя меня до белого каления.

Звали пьяного джентльмена Васей, о чем он мне доверительно сообщил через минуту после своего появления в вагоне. Самое обидное, что ехал этот Вася аккурат до моего родного города, а следовательно, не было никакой надежды избавиться от него на законном основании до конца путешествия. Я уже проклял тот час, когда согласился на эту поездку, и тридцать три раза укорил себя за то, что не воспользовался собственным автомобилем. К сожалению, далеко не все дороги в наших краях соответствуют высокому званию автомобильных. Во всяком случае, кое-где и в отдельно взятых местах они проходимы только на тракторе или луноходе. Я имел возможность убедиться в этом собственными глазами, когда, выполняя поручение Гальки, навещал ее родителей в глухом медвежьем углу. Приняли меня там как родного, да и вообще поездку можно было бы считать весьма успешной, если бы на обратном пути мне в попутчики не достался натуральный хмырь.

Задремал я только под утро и практически тут же был разбужен сердитой проводницей, поскольку пришла пора выметаться из остановившегося поезда.

– Беда с вами, с мужиками, – покачала головой почетная железнодорожница. – Сумку-то захвати.

Сумка, между прочим, была не моя, сумка была Васина, о чем я и сказал проводнице.

– Да вон же он, этот пьяница, – кивнула она на окно

где действительно красовался в измятой до полного безобразия шляпе мой неугомонный попутчик. – Передай ты ему, ради бога, его барахло.

Вообще-то я был обременен поклажей до полного не могу, и причиной тому была щедрость Галькиных родителей, которые почему-то считали, что их дочь пухнет с голоду в проклятущем городе. Если верить телевизору, то наша деревня разорена подчистую, но ёсли верить собственным рукам и плечам, согнутым под непомерной тяжестью, то приходится признавать, что слухи эти сильно преувеличены.

Почетная железнодорожница все-таки сунула мне эту чертову Васину сумку, и я, проклиная в душе весь белый свет. бросился в погоню за мятой шляпой, которая выписывала немыслимые зигзаги по перрону. Вася, разумеется так и не протрезвел до конца путешествия и теперь распугивал своим расхристанным видом и пассажиров, и провожающих, и встречающих… Двигался он, однако, настолько быстро, что я, несмотря на все старания, так и не смог его настичь. Не исключено, впрочем, что он просто завалился в какой-то закуток, а я, увлеченный погоней, проскочил мимо прикорнувшего человека. Искать по вокзалу этого придурка я не собирался. Сумку же хотел сначала просто выкинуть, но потом передумал. Там вполне могли быть и деньги, и документы, и еще что-то важное.

Словом, как ни был я зол на Васю, природный гуманизм взял свое, и я допер чужое барахло до собственной квартиры, где и предался отдохновению после трудов праведных. Отсыпался я до вечера и был разбужен вернувшейся с работы Галькой.

– А это что за сумка? – немедленно обнаружила она мое нечаянное приобретение.

– Попутчик, будь он неладен.

Сумка была приличная, кожаная. Рыться я в ней, разумеется, не стал, тем более что документы, а именно паспорт, лежали в боковом кармашке. Паспорт был вы дан на имя Шабанова Михаила Михайловича. Последнее меня особенно удивило, поскольку я точно знал, что человек, которому принадлежало барахло, называл себя Васей.

Всякое, конечно, бывает. В пьяном виде себя можно вообразить и Наполеоном Бонапартом и Аполлоном Бельведерским, были бы, как говорится, градусы, а уж белая горячка себя ждать не заставит, но называть себя Васей, будучи по паспорту Мишей, это странно даже для человека, страдающего психозом. Адрес Васи-Миши в паспорте был указан, и жил этот хмырь чуть ли не на соседней улице, так что я не стал на его счет напрягать извилины. Ну хочется Мише называться Васей, и на здоровье, какое мне до этого всего дело. В конце концов, у меня и своих забот хватает.

О Мише-Васе я вновь вспомнил только поутру, а точнее, к обеду следующего дня, собираясь на промысел. Сумку я взял с собой, надеясь заскочить по ходу дела к господину Шабанову, проживающему в доме под номером пять на улице имени Парижской коммуны. Дабы не ошибиться с квартирой, я еще раз заглянул в паспорт, и при дневном свете мне показалось, что Миша Шабанов на фотографии напоминает моего попутчика Васю лишь отдаленно. То есть на фотографии он значительно моложе, чем в действительности. Удивляться этому не приходилось, поскольку паспорт советского образца был выдан еще семнадцать лет тому назад, когда Миша был относительно молод, обладал пышной шевелюрой и, видимо, нравился тогдашним девушкам, которые ныне уже грозили стать бабушками. Мой же Вася морду наел чуть не вдвое больше против Мишиной и здорово облысел за минувшие годы. В общем, Васе-Мише пора было менять краснокожую советскую паспортину на не менее роскошную книжицу с двуглавым орлом на обложке.

Дом номер пять был самым обычным панельным домом, а дверь третьего подъезда, на мое счастье, не была снабжена замком, как принято ныне по занесенной с Запада моде. В общем, я рассчитывал без проблем подняться на третий этаж и расплеваться с надоевшим мне за два дня Мишей-Васей. Увы, моим светлым надеждам не суждено было сбыться. Три молодых человека хулиганской наружности преградили мне путь на лестничной площадке между вторым и третьим этажами с намерением пощупать область лица. Причем это намерение столь ясно читалось на их решительных физиономиях, что я принял оборонительную позу еще до того, как успел спросить, за что. За что, дорогие сограждане, хотите изувечить соотечественника вашего, Веселова Игоря Витальевича, холостого, несудимого и благожелательно расположенного к окружающему миру? К сожалению, я не успел ни вопрос задать, ни тем более получить на него вразумительный ответ. По-моему, на руке пижонистого блондина в кожаной куртке и синих джинсах был кастет. И хотя достал он меня всего лишь в плечо, удар получился более чем чувствительным. Собственно, целил-то он в челюсть, и если бы не моя расторопность, перелом лицевых костей был бы мне обеспечен.

В долгу я не остался и со своей стороны отметился кулаком на луноподобном лике хмыря в кепочке, наседавшего на меня слева. Лица третьего я не успел разглядеть, поскольку врезал в это самое лицо увесистой Васиной сумкой и заметно его при этом деформировал. После двух подряд совершенных подвигов я решил с третьим погодить, да и к Михаилу Михайловичу Шабанову мне почему-то идти расхотелось, словом, я очень и очень быстро спустился вниз, несмотря на громкие протесты моих оппонентов, которые в матерных выражениях настаивали на продолжении знакомства. Чрезмерно прыткому пижонистому блондину, который догнал меня почти у самой машины, я от души врезал ногой в живот.

Однако смыться с места происшествия мне не дали. Стоило мне только ухватиться за руль, как в голову мою уперлось нечто железное, скорее всего ствол пистолета. Я все-таки попытался обернуться, но разглядеть лицо владельца пистолета не успел. Сознание вдруг вспыхнуло огненным шаром и ухнуло вниз, в черную непроглядную пропасть.

Очнулся я от звука голосов и звона в собственных ушах. Болела голова, с которой обошлись откровенно по-свински, ныло плечо, поврежденное хулиганским кастетом. Однако душевная травма была куда серьезнее физических повреждений. Первой же мыслью, пришедшей мне в голову после довольно продолжительного небытия, была мысль о собственной чудовищной глупости. Ведь догадывался же, что дело здесь не совсем чисто, и тем не менее легкомысленно поперся в пасть зверя, не позаботившись о подстраховке. Возможно, я и дальше бы травил себе душу запоздалым раскаянием, но мешала боль за ухом и тошнотворная муть в голове. Чтобы избавиться и от того, и от другого, я открыл глаза и, наверное, напрасно это сделал. Поскольку действительность, в которую я столь неосторожно решил вернуться, не сулила мне ничего хорошего.

Первое, что я увидел, была сумка, то ли Васина, то ли Мишина. Сумка стояла на столе, и над ней с видом фокусника колдовал бритый наголо человек, явно перешагнувший сорокалетний рубеж. Мне показалось, что я его опознал, во всяком случае, этот тип вполне мог быть Мишей Шабановым, постаревшим, погрузневшим и весьма

потрепанным жизнью за минувшие семнадцать лет. Нельзя сказать, что это было типично дегенеративное лицо, но, во всяком случае, печать интеллекта на нем отсутствовала явно. Нет, на «моего» Васю этот субъект был мало похож. К сожалению, и от Миши семнадцатилетней давности ему удалось сохранить немногое, и дело, разумеется, здесь не только в прическе.

В общем-то я предполагал, что в сумке находится нечто увесистое и твердое, но о снайперской винтовке, пусть и в разобранном виде, я, честно говоря, не подумал. Как не подумал и о двух пистолетах, скорее всего, иностранного производства. Все это аккуратно было завернуто в штаны и рубахи. А сверху тоже лежало барахло, давно не стиранное, отбивающее всякое желание в нем копаться.

– Все на месте, – радостно сказал Миша, взглянув на меня при этом почему-то без особой симпатии.

– Никто не притрагивался? – Голос прозвучал справа, и я с трудом повернул голову, чтобы увидеть говорившего.

Этого человека можно было назвать полной противоположностью потрепанного и облинявшего Миши. Во-первых, он был моложе, вряд ли ему перевалило за тридцать пять, во-вторых, явно крепче и по внешнему виду, и по уверенному острому взгляду, который он бросил на меня. Словом, именно этот человек с резкими чертами лица и скрипучим голосом был здесь главным, о чем свидетельствовало и суетливое поведение Шабанова, и почтительное молчание пижонистого блондина, стоящего за моей спиной.

– Все абсолютно так, как я укладывал, – с готовностью заверил Шабанов. – По-моему, он даже замок не расстегивал.

– Смотри, Сова, не ошибись, – главарь холодно глянул уже на подельника. – Второй ошибки я тебе не прощу.

– Ну что ты в самом деле, Николай. Кто мог подумать, что этот лох способен украсть сумку. Да и распили мы всего бутылку. Наверняка он, гад, что-то мне подсыпал.

В общем, насколько я понял, история была самая банальная, типично железнодорожная. Миша с Васей познакомились на вокзале и, чтобы скоротать время, раздавили бутылку водки, а возможно, и не одну, после чего Миша слегка прикемарил, а когда очнулся, то рядом не было ни Васи, ни сумки. Причем я не исключаю, что Вася даже не был вором, а сумку просто прихватил по ошибке, спьяну посчитав своей. В пользу этой версии говорил тот факт, что он эту сумку забыл в вагоне, на этот раз посчитав, и совершенно справедливо, чужой. Откуда же бедному пьяному Васе было знать, что некая банда прикупила для каких-то темных дел три ствола и с помощью ротозея Миши пыталась перебросить их в нужное место.

– Я ведь как очнулся, так сразу вам позвонил и приметы этого лоха передал. Он ведь в наш город ехал.

– Ты меня не серди, Сова, – скосил злые глаза на подельника Николай. – Ты нас всех подставил. Окажись на месте этого парня какой-нибудь крохобор, мы бы сейчас уже на нарах куковали. Или проводница передала бы забытую пассажиром сумку в милицию.

– Но вы же опросили проводницу, – обиженно прогундел Миша, который и круглыми глупыми глазами, и чуть загнутым книзу носом как нельзя более оправдывал свое прозвище.

– Опросили! – возмущенно вскрикнул пижонистый блондин. – Да мы сутки глаз не смыкали. Этот лох так ничего и не сказал. В крови пришлось по твоей милости измараться.

– Зря, – подал я наконец свой голос. – Зря убили Васю. Он ведь даже и не понял спьяну, что украл эту сумку. И меня зря схватили, я же эту сумку нес гражданину Шабанову. Вручил бы и сумку, и паспорт, все как положено. Получил бы от него спасибо и забыл бы навсегда о существовании Миши Шабанова.

– Все так, уважаемый Веселов Игорь Витальевич, – отозвался Николай, задумчиво разглядывая лежащие на столе документы, паспорт и военный билет, по всей видимости вытащенные расторопными подручными из моего кармана. – Но никто нам не мог дать гарантии, что ты предварительно не заглянул в сумку и не известил ментов о ее содержимом. Либо не обратился к расторопным людишкам с целью нас выследить и сорвать возможный куш. Я, кстати, и сейчас в тебе до конца не уверен, хотя пока вроде бы все тихо. Вот я и организовал это нападение наркоманов на одиноко бредущего по подъезду путника. При нужде нападение можно было бы списать на самую обычную драку. К тому же Шабанов в той квартире давно уже не живет, он там только прописан. В общем, тебе крупно не повезло. Обстоятельства сложились не в твою пользу, сержант. Не надо было тебе брать у проводницы эту сумку, герой-десантник. Глядишь, и прожил бы оставшуюся жизнь в покое и радости.

Миша Шабанов глупо хихикнул и за свое поведение получил выговор от склонного к философскому осмыслению действительности начальника:

– Закрой рот, Сова. Из-за твоей дурости приходится отправлять на тот свет ни в чем не повинных людей.

Мне почему-то не себя стало жаль, а Васю. Возможно, виной тому был удар по голове, возможно, врожденный гуманизм, от которого меня не излечила даже война. Но мне казалось, что пьяница Вася не заслужил такой нелепой и страшной смерти. И еще меньше такой смерти заслуживал я. Если честно, то мне стало страшно. Я очень даже хорошо понимал, что с такими замороженными глазами, как у этого Николая, не шутят о смерти. Мне и прежде доводилось встречать таких людей. Садистами их назвать, пожалуй, нельзя, ибо вряд ли чужая боль доставляет им наслаждение. Просто они существуют по другую сторону добра и зла. А побудительной причиной их действий скорее всего является власть над чужими жизнями. Пустъ даже если это жизни таких ничтожеств, как Сова или этот пижонистый блондин с повадками обласканной паханом шустрой шестерки.

– Я ведь ме зверь какой-нибудь, сержант, – теперь Николай обращался уже непосредственно ко мне. – Мне жаль тебя убивать, тем более что ты ни в чем передо мной не провинился. Просто так карта легла. Войди и ты в мое положение. Ну не могу я вот так просто взять и отпустить тебя. Это все равно что удавку себе на шею накинуть, а конец ее тебе в руки отдать. Захочешь – задушишь, не захочешь – пощадишь. А у меня обязательства перед людьми.

– Да ты что, Николай? – вякнул из угла сконфуженный Сова. – Он же нас продаст. Да я его своими собственными руками… Только скажи.

– Молчи, Миша, – строго сказал главарь. – Это не твоего ума дело. Я буду решать.

Он, конечно, рисовался и передо мной, и перед Митей, и перед преданно сопевшим над моим ухом блондином. Ему приятно было осознавать свою власть большого сильного кота над попавшей в беду мышью, и он просто не мог отказать себе в удовольствии поиграть с нею. Для меня это был шанс, хотя, возможно, шанс призрачный. Очень трудно противостоять трем физически крепким и вооруженным мужикам в одиночку, да еще со связанными за спиной руками. А руки у меня были связаны крепко, настолько крепко, что я их практически уже не чувствовал.

– Из патового положения у тебя есть только один выход, десантник.

– И что это за выход?

– Винтовку видишь? Ты ведь стрелял из таких? – Ну допустим.

– Выстрелишь еще один раз. Только один. И ты свободен.

– Да ну… – протянул было Сова.

– Заткнись, – последовал в его сторону короткий приказ.

Дураком этот Николай в любом случае не был. Выстрел из винтовки вязал меня по рукам и ногам крепче веревки. А пуля, посланная мною в чужую голову, становилась надежнейшим кляпом для моего рта.

– Я солдат, а не убийца.

– Я тебя понимаю, сержант: убивать людей для нормального человека не такая уж приятная работа. Давит на психику. Но ведь и ты не красная девица. И уже убивал на войне. Даже медаль за это получил, судя по записи в военном билете, – «За отвагу».

– Я выполнял приказ.

– Понимаю. Но ведь и жизнь свою тем самым спасал. Не убьешь ты – убьют тебя. На войне, как на войне. Я предлагаю тебе то же самое. А чтобы совершенно успокоить твою совесть, я скажу, что убивать придется чеченца. Понимаешь, чеченца. Врага! И в обмен на его жизнь ты получишь свою. Для тебя это будет еще один день войны, и только. Ты ведь убивал их из засады, сержант. Так убей еще и этого. Вот, полюбуйся, он здесь на фотографии.

На фотографии действительно был человек с лицом, как ныне принято выражаться, кавказской национальности. Скорее всего он действительно был чеченцем, во всяком случае, никто не мог помешать мне думать именно так. А чеченцев я не люблю, и это тоже правда. И никакие разговоры о дружбе народов никогда не заставят меня забыть ни окровавленного тела Сереги Зайцева, снятого с креста, ни обглоданного грозненскими псами лица Андрюхи Безбородова.

А Андрюху убил чеченский снайпер. И мне не составляло никакого труда представить, что снайпером был этот чеченец на фотографии. Никакого! Даже сейчас, вспоминая о том, что было несколько лет назад, я чувствовал, как тугой комок ненависти подкатывает к горлу, понуждая сказать – «да». И ведь действительно всего-то навсего чеченец. А я таких убивал. Я их ненавидел тогда, и я их ненавижу до сих пор. Наверное, и им меня любить не за что, но это уже их проблемы. Это проблемы джигита, ухмыляющегося с фотографии на фоне богатого особняка, испохабивившего среднерусский ландшафт.

– Ладно. Я согласен.

– Ой, не верю я ему, Николай, – завелся было Сова, но, перехватив взгляд главаря, тут же и осекся.

– Развяжите ему руки. Им еще предстоит сегодня потрудиться.

Николай был явно доволен моим решением. И вероятно, гордился собственным знанием человеческой природы. Конечно, меня могли прикончить после того, как я отправлю в мир иной намеченную жертву, но это маловероятно. Как маловероятно и то, что эти люди оставят меня в покое. Однажды став на путь киллера, с него потом так просто не сходят. И я не был настолько наивен, чтобы этого не понимать.

Мне дали подержать собранную винтовку и заглянуть в оптический прицел.

– Патрон будет всего один, – криво усмехнулся Миша Сова. – Так что не промахнись, десантник. Я-то в твой затылок с двух метров уж точно попаду.

На всякий случай они завязали мне глаза. Все-таки надо отдать должное Николаю, он был очень предусмотрительным человеком и не хотел, чтобы о его тайном логове знал посторонний. Кроме всего прочего, это должно было убедить меня в том, что в случае выполнения условий договора убивать они меня действительно не будут. Тонкий намек, ничего не скажешь. Одно непонятно, как при таком уме и предусмотрительности Николай доверился Мише Шабанову в столь, ответственном деле, как переброска оружия. Конечно, и на старуху бывает проруха, но скорее речь идет о дефиците стоящих кадров. А кадры, как сказал один известный политик, решают всё. Повязку с моих глаз наконец сняли, и я без удивления опознал салон собственного автомобиля. В общем-то сидящий за рулем Николай ничем не рисковал. Хозяин машины был здесь же в салоне, и если бы нас вдруг остановила расторопная ГИБДД, то я был бы ей представлен в лучшем виде, вместе с документами, подтверждающими мои права на владение транспортным средством. А то, что хозяин сидит на заднем сиденье в компании двух придурков, тычущих ему в бок пистолетами, вряд ли было бы замечено равнодушным взглядом. Мне не доверяли, и в своих сомнениях эти люди были правы. Если бы у меня была хоть малейшая возможность от них скрыться, то я бы воспользовался ею не задумываясь.

Руки у меня не были связаны, и я попробовал взглянуть на часы. Блондин тут же ткнул меня пистолетом под ребро, и довольно чувствительно. А часы, к сожалению, были разбиты вдребезги. Галькин подарок, между прочим. Потеря меня огорчила, хотя это была не самая большая неприятность из пережитых мною за сегодняшний день.

– Сейчас половина шестого, – сказал заметивший мое движение Николай. – Чеченец возвращается в свой особняк приблизительно пятнадцать минут седьмого. Так

что время у нас пока есть. – А если он задержится?

– Если он задержится, то мы его подождем. Ну а если он вообще сегодня не приедет, то тогда тебе опять не повезло, десантник. Как ты понимаешь, своей тюрьмы у нас пока еще нет.

– Зато свое кладбище имеется, – хохотнул Сова и тут же заткнулся под строгим взглядом начальства.

Место было глухое. То ли недостроенное, то ли уже успевшее развалиться трехэтажное

кирпичное здание, окруженное полусгнившим деревянным забором, выкрашенным когда-то очень давно зеленой краской. Двор был завален железным хламом, кажется, остатками оборудования, которые то ли не успели разворовать, то ли не сочли достаточно ценными, а может быть, они были слишком тяжелым для мелких несунов. Во всяком случае, я очень озаботился колесами своего автомобиля, но, кажется, все обошлось.

На третий этаж мы поднимались втроем. Винтовку нес блондин, а Сова в нетерпении тыкал мне пистолетом в спину и зло ругался сквозь зубы.

– Ты не дергайся, – посоветовал я ему. – Побереги нервишки.

Николай остался в машине, взяв на себя обязанность постоять на шухере, пока его подручные вершат преступные дела. Позиция, впрочем, была выбрана идеально. Она позволяла видеть особняк, который я опознал с первого взгляда, даже без оптики. И было до этого особняка метров четыреста, не больше.

– С такого места трудно промахнуться.

– Тебе и карты в руки, – криво усмехнулся блондин. Стрелять я решил с колена. Просто так мне было удобнее. В случае нужды я мог опереться на подоконник. Сова расположился справа от меня с пистолетом, который постоянно держал на весу в полусогнутой руке. Придурок. За десять-пятнадцадь минут рука непременно устанет, и выстрел, предназначенный врагу, почти наверняка уйдет в молоко». Да и расположился Сова в трех-чeтыpex шагах от провала, которым обрывалась площадка, где мы столь удобно расположились. Блондин стоял у меня за спиной, пристроив ствол между моих лопаток. Дышал он прерывисто и зло, видимо, здорово нервничал.

– Убери пистолет, – процедил я ему сквозь зубы. – Рука у тебя дрогнет в ответственный момент – собьешь мне прицел.

Видимо, мой совет показался блондину разумным поскольку пистолет он убрал и даже отступил на два шаг

– Вот они, – крикнул чуть не в полный голо Сова, тыча пистолетом в окно.

Похоже. Это действительно были они. Машина уверенно двигалась к особняку, и я уже видел сквозь оптический прицел сидевшего за рулем человека. Кажется, это был тот самый чеченец с фотографии. Впрочем, я мог и ошибаться. Следовало подождать, пока машина остановится, и водитель с пассажирами выберутся из салона. Все-таки я оказался прав – за рулем сидел именно он, я сразу его опознал, как только он ступил на плиты двора. Странно что дом не был обнесен забором. Возможно, просто не успели. И эта либо промашка, либо нерасторопность могла стоить чеченцу жизни. Пассажиры «Мерседеса» были скорее всего охранниками. Во всяком случае, очень уж профессионально они оглядывались по сторонам.

– Стреляй, – прошипел Сова.

– Заткнись, – цыкнул на него блондин.

Я не мог промахнуться. Я был уверен, что попаду. Небольшое движение пальцем, и все. Вот только убить человека всегда непросто. Особенно когда он и думать не думает о смерти, вполне довольный жизнью и самим собой. Он не собирался умирать, этот чеченец, но он не со5ирался и убивать. И это было моей главной проблемой. – Стреляй, – прошипел теперь уже блондин.

Зря он это сделал. Его голос меня подхлестнул, я в секунду перекинул винтовку стволом назад, упер приклад в подоконник и действительно выстрелил. Отдача была такой сильной, что вывихнула мне кисть правой руки. Но закричал от боли не я – закричал блондин, роняя на пол пистолет. Я развернулся и ударил Сову ногой в плечо. Опоздал я буквально на мгновение – прежде чем рухнуть в провал этот сукин сын все-таки успел выстрелить. И к боли в вывихнутой руке добавилась еще боль в боку. Я очень надеялся, что пуля прошла скользом и рана не помешает мне двигаться. Надо было дотянуться до пистолета, утерянного вопящим блондином, и удержать его в левой руке.

Блондина я, кажется, попортил изрядно, правая рука его была красной от крови, и он держал ее на весу, глядя на меня обезумевшими глазами. Был он в шоке, и я без труда овладел его пистолетом. Откуда-то снизу вопил травмированный Миша. Потом к голосу Миши присоединился голос Николая, который ругался матом, пытаясь выпытать у Совы подробности случившегося, но тот лишь выкрикивал в беспамятстве:

– Нога, нога, моя нога…

Была у меня надежда, что Николай, бросив подельников, скроется на моем «Форде», дабы не искушать судьбу. Но это была тщетная надежда, мой противник не принадлежал к типу людей, которые прощают своих врагов.

– Зря, Игорек, ты это сделал, – раздался снизу его уверенный и почти спокойный голос. – Мог бы дожить до пенсии.

На помощь извне я не надеялся. Маловероятно, что в расположенном в полукилометре поселке могли слышать нашу стрельбу. А если и слышали, то вряд ли обратили внимание. Кому какое дело, что там происходит на давно заброшенном заводике.

А на заброшенном заводике два человека играли в прятки. В детстве это было моей любимой забавой. Я умел двигаться бесшумно и находить укромные уголки в самых неожиданных местах. Сейчас силы были явно неравные. У Николая две руки, а у меня только одна, да и та левая, и вдобавок ко всему – окровавленный бок с раной, пусть и неглубокой, но весьма болезненной, мешающей быстро двигаться. И в довершение ко всем неприятностям я родился правшой, и с левой руки если и мог попасть в цель, то с весьма небольшого расстояния. Зато Николай себя не стеснял и упражнялся в стрельбе с завидной регулярностью. Во всяком случае, он уже дважды мог в меня попасть, а моя пуля ушла так далеко от объекта, что исторгла из его груди откровенный смех.

– Кто учил тебя так стрелять, сержант?

Положим, стрелять меня учили грамотные инструкторы, просто силы у здорового поболее, чем у раненого. В дискуссию с Николаем я, однако, вступать не стал. Николай быстрее двигался, точнее стрелял, а потому у меня была только одна возможность уравнять шансы: сблизиться с ним до расстояния пяти-шести метров и выстрелить первым. Причем сделать это нужно было как можно скорее, ибо от потери крови у меня кружилась голова, а тело все неохотнее выполняло команды перевозбужденного страхом мозга.

Я стоял за углом и ждал, считая шаги уверенно передвигающегося Николая, по моим прикидкам ему оставалось сделать еще десять шагов до рандеву, но моего терпения хватило только на то, чтобы досчитать до шести. Я вывернул из-за угла и выстрелил почти сразу же, не целясь. А потом прыгнул вперед, вложив в удар рукоятью пистолета все оставшиеся силы. Кажется, я на минуту потерял сознание, возможно, беспамятство длилось дольше. Во всяком случае, очнулся я раньше Николая и успел ногой отбросить его пистолет в сторону, а потом отполз шагов на пять назад и сел, прислонившись спиной к стене.

Удивительно, но я попал в Николая, правое плечо его было темным от крови. А удар рукояти пришелся в челюсть. Во всяком случае, именно за челюсть он схватился левой рукой, едва успев открыть глаза. Впрочем, челюсть, кажется, не слишком пострадала – то ли удар пришелся скользом, то ли силы мне изменили.

– Ну вот и приехали, – сказал я ему.

– Куда? – спросил Николай, не успевший вырваться из пут беспамятства.

– К теще на блины.

Он наконец очнулся и взглянул на меня вполне осмысленными глазами:

– Ты не выстрелишь.

– Ну почему же, Коля. Я ведь солдат, а ты вышел на тропу войны. Здесь убивают, ублюдок, слышишь, убивают. Но тебе я дам шанс. У тебя в кармане мой мобильник. Набери номер милиции и расскажи все, как было. А иначе сдохнешь, понял, сволочь, сдохнешь! Звони, Коля, звони.

Content

Сергей Владимирович Шведов
Снайпер