Елена АРСЕНЬЕВА

ДЕНЬГИ – ЭТО САМОЕ… САМОЕ…

(Софья Блювштейн, Россия)

Может быть, если бы она обладала даром царя Мидаса – превращать в золото все, к чему прикасалась, – она могла бы быть счастлива? Едва ли! Ей всегда было мало того, что у нее имелось, это раз, а во-вторых, просто прикоснуться к камню и в следующее мгновение уже держать в руках золотой слиток… хм… так скучно! Деньги были самым важным в ее жизни, ради них она не жалела ни себя, ни других, но столь же важной была афера, игра, риск. Другие на ее месте волокли бы нажитое или награбленное в темный захорон и сидели тихо, пользуясь богатством, но только не она. Чем больше – тем лучше, чем опаснее – тем лучше. Так думала Сонька Золотая Ручка, настоящее имя которой…

А имя ее было совсем даже убого – Шейндля-Сура. Совершенно в духе убогонького местечка Повонзки Варшавского уезда, где родилась она на свет в семье здешнего барыги (то есть скупщика краденого) Лейбы Соломониака. Ничего удивительного в папенькиной профессии, впрочем, не было: здесь все промышляли краденым, давали в долг, драли три шкуры, грабили кого ни попадя, ну а сестра Шейндли Фейга была такой воровкой, что, чудилось, чужое добро само прилипало к ее рукам. Шейндля другой жизни просто не знала, так и думала, что все люди делятся на тех, кто ворует, и тех, у кого воруют. По сути дела, так оно и есть. Умом она не была обделена, ну и, само собой, решила, что лучше не отягощать себя излишними добродетелями, а сразу пойти по той дорожке, которую уготовила для нее судьба: примкнуть к тем, кто грабит. В облапошенных числиться не хотелось, лучше облапошивать самой.

У своих красть считалось не только зазорным, но и опасным: покрепче люди водились в Повонзках, могли и пришить зарвавшуюся девчонку. Для начала нужно было обрести подобающую опору в жизни. Шейндля отлично знала силу своего хорошенького личика и большущих глаз. Еще сестрица Фейга не раз говорила: «Да ты просто рождена для того, чтобы головы мужчинам кружить!» Первой головой, которую вскружила Шейндля, была голова самого состоятельного мужчины в Повонзках: почтенного бакалейщика Исаака Розенбада, за которого в 1864 году восемнадцатилетняя Шейндля вышла замуж. В придачу к бакалейной торговле Розенбад промышлял также скупкой краденого (ну правда, некуда было деться в Повонзках от сей «профессии»!), но держал это в секрете.

Избавившись таким образом от отца, который пытался заставить ее торговать краденым добром на рынке в Варшаве, и от сестры, которая норовила с ее помощью красть у богатых мужчин, Шейндля решила, что теперь-то заживет в свое удовольствие, тратя деньги мужа так, как хотелось. Но тут она обнаружила три не слишком приятные вещи: во-первых, этих денег не столь много, как казалось; во-вторых, муж вовсе не расположен выкидывать их на прихоти молодой жены; в-третьих, за все в жизни приходится платить, и она заплатила Исааку Розенбаду, избавившему ее от жизни в родительском доме, тем, что забеременела…

Говорят, все еврейки – хорошие матери. Или нет правил без исключений, или Шейндля Лейбова Соломониак не была еврейкой, потому что, едва родив дочку, которую назвали Сура-Ривка, юная мадам Розенбад, прихватив пятьсот рублей из бакалейной лавки мужа, исчезла в неизвестном направлении.

Да, да, больше терпеть добропорядочную жизнь она не была намерена! Она решила измениться совершенно, от и до. И для начала требовалось новое имя. Какое? Почему-то первое, что в голову пришло, было – Сима Рубинштейн.

А почему бы и нет? Звучит!

Теперь следовало уехать из Польши в Россию. В Москву! Новоявленная Сима села в поезд и отправилась в путь. Уже тогда она усвоила, что нужно уметь людям пыль в глаза пустить – чем пышнее ты распускаешь перья, тем лучше тебя принимают. Поэтому Сима купила билет второго класса и налгала соседям, будто едет в Москву, чтобы получить наследство от богатой бабушки. Ее мигом окружили заботами – новоявленная богачка такая хорошенькая, а рассказанная ею история о полуголодном детстве такая трогательная… Двое из попутчиков немедля предложили себя в проводники по Москве, явно намереваясь продолжить знакомство. Это были молодые люди с жадными глазами. Ведь Сима уверяла, будто ей всего пятнадцать и она невинная, неопытная девица. Невеста с приданым, решили москвичи – вот и распустили перья.

Карманы своих соседей Сима решила обчистить непременно, но несколько попозже, чтобы преждевременно не поднялся переполох. А пока отправилась прогуляться в вагон третьего класса. Публика здешняя ее разочаровала: голь перекатная, у всех узлы да мешки невзрачные, взглянуть не на что. Приличным чемоданом владел один только юнкер. Сима мысленно хихикнула: чемодан был в точности такой, какой она позаимствовала (в придачу к пятистам рублям) у приснопамятного Исаака Розенбада. Но, может быть, содержимое его окажется поинтересней?

Сима даже не дала себе труда подумать над тем, куда она денется с этим чемоданом. Вряд ли юнкер возит в нем деньги или такие уж большие ценности, ведь если он богат, то не ехал бы в жалком вагоне третьего класса. Она ни о чем вообще не думала. Приступ желания овладеть чужим добром отбил всякое соображение. Так у нее было всегда, так будет всегда… Сима подсела, поклонилась, похлопала своими хорошенькими глазками (между прочим, только они и были хорошенькими в ее лице, курносеньком и даже слегка рябеньком, но силу их Сима уже успела узнать), прикинулась абсолютной глупышкой (мужчины любят миленьких глупышек, это она тоже успела узнать), назвала «полковником» и принялась пялиться на кокарду, форму, сверкающие сапоги…

Юнкер – звали его Михаил Горожанский – был молод и глуп, иначе бы не принял за чистую монету такую пошлую, откровенную, наглую, местечковую лесть. Ведь кем же надо быть, чтобы за полковника семнадцатилетнего юнца принять! Но, видимо, он принадлежал к разряду тех мужчин, которые любят не просто глупышек, а вовсе уж дурочек, и потому мгновенно пал жертвой банальных Симиных чар. Когда подъехали к Клину, он был готов ради Симы Рубинштейн на все, тем паче – на такую малость, как сбегать за лимонадом в станционный буфет. Ну и сбегал, а когда вернулся, не нашел ни Симы, ни чемодана…

Может быть, если бы она сошла на той же станции, ее не поймали бы. А Сима поперлась сдуру с юнкеровским чемоданом в свой вагон второго класса: ну не бросать же там чемодан Исаака Розенбада, все же какая-никакая, а добрая память о бывшем муже, то-се… Кто-то ее приметил и, когда полиция, поднятая на ноги Горожанским, начала поиски, указал на вагон второго класса.

Симу взяли с поличным и отволокли в участок. Спасло ее именно сходство чемоданов – и усвоенное с детства умение зарыдать не тогда, когда тяжело на сердце, а когда сие нужно для дела. Актерка она была первоклассная, и все поверили, что девушка прихватила чужой чемодан по ошибке, приняв за свой. Мало того, в полиции осталось заявление Симы Рубинштейн о пропаже у нее трехсот рублей, и дело дошло до того, что на Горожанского в участке стали посматривать подозрительно: уж не он ли обчистил карманы милой барышни?

Выйдя из этой передряги, Шейндля усвоила несколько уроков. Во-первых, она не желала больше зваться Симой Рубинштейн, то имя попало в полицейские протоколы и может в дальнейшем только навредить, к тому же оно явно несчастливое. Во-вторых, впредь надо быть поумнее и рисковать только ради крупной добычи, а не какой-то жалкой смены белья и вареной курицы, которые в результате обнаружились среди вещей Горожанского. В-третьих, следовало тщательно заботиться о реквизите – ведь не окажись у нее совершенно случайно такого же чемодана, как у юнкера, дело было бы для нее швах…

Шейндля призадумалась. Какое же имя выбрать теперь? Пожалуй, Софья. Оно означает – мудрость. Шейндля, умевшая брать уроки у жизни, с головой, полной самых невероятных замыслов, чувствовала себя умнейшей женщиной на свете, а потому решила, что имя Софья отлично ей подойдет. А прошлое вместе с Исааком Розенбадом и Михаилом Горожанским – вон из головы!

Забегая вперед, можно сказать, что Исаака ей не удалось-таки забыть безвозвратно, да и Горожанский еще раз возник в ее жизни – самым неожиданным и романтическим образом.

Спустя несколько лет судьба привела Соню в Малый театр. Она вообще была большой любительницей драматического искусства, считала себя (и не без оснований!) подлинным талантом, была уверена, что с легкостью утерла бы нос Асенковой, Колосовой и Семеновой, и не упускала возможности бывать в театре, чтобы брать уроки мастерства перевоплощения. Она и в самом деле поумнела с годами и к работе своей относилась весьма серьезно, обдумывала и репетировала выбранные для себя роли тщательно, хотя не исключала из арсенала и внезапное вдохновение. Впрочем, его ведь и профессиональные артисты не исключают!

Так вот о Малом театре. В актере по фамилии Решимов она вдруг узнала все того же Мишу Горожанского из поезда! Судя по всему, он ушел в отставку, подался на сцену – и стал ведущим артистом Малого театра. Соня не могла ошибиться – у нее была отличная зрительная память.

Ох и смех ее разобрал! Бывают же совпадения в жизни! Интересно, был бы рад Решимов повидаться с ней? Небось и не узнает… А ведь он должен чувствовать себя обязанным Соне. Кто, как не она, показали ему, как нужно перевоплощаться, какое огромное значение имеет способность хорошо сыграть свою роль? По сути, она преподала ему первые уроки сценического мастерства!

Соня купила огромный букет роз, вложила в него записку: «Великому актеру от его первой учительницы»… но этого ей показалось мало. Рядом стоял какой-то старикан в мундире. Соня мимоходом улыбнулась ему милой, немного рассеянной улыбкой, которая, как она знала, действовала на мужчин ошеломляюще, и пошла дальше – искать капельдинера, чтобы передать ему букет, приложив к розам золотые часы. Соня, правда, не заметила, что на них выгравирована дарственная надпись: «Генерал-аншефу Хвастову за особые заслуги перед Отечеством в день семидесятилетия». Зато надпись прочел Михаил Решимов – и она его надолго озадачила, особенно в сочетании с запиской «от первой учительницы».

Соне тоже было за что благодарить Горожанского-Решимова. Урок, усвоенный благодаря ему, она не забывала никогда. И хотя болезненные приступы алчности, толкавшие ее на новые и новые кражи, превратились у нее со временем в настоящую манию (род психического заболевания, как считали некоторые врачи, с которыми ей приходилось сталкиваться), она все же умела порою сдерживать их именно для того, чтобы пойти на дело не абы как, с одними только загребущими ловкими руками, а подстелив, елико возможно, соломки и обставив предстоящее действо максимумом реквизита.

Разумеется, ей нужны были сообщники – и они у нее были. Соня до последних дней жизни сохранила привлекательность для мужчин, а уж в молодые-то годы была вообще неотразима. Именно поэтому она так часто выходила замуж. Но, что характерно, покидая мужа для новой страсти, умела сохранить с прежним прекрасные отношения. Она со своими бывшими часто встречалась. Нет, не для милых воспоминаний о тех чувствах, которые их некогда соединяли, а исключительно для дела. Все бывшие Сонины мужья – и Михель Блювштейн, и Хуня Гольдштейн, и прочие (не исключая не раз помянутого Исаака Розенбада!) – становились ее сообщниками, подельниками и не раз оказывали ей весьма ценные услуги, не оставаясь при этом внакладе и сами. Правда, иной раз участие в Сониных предприятиях оканчивалось для них плохо, но, с другой стороны, кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Взять хотя бы ту историю с Динкевичем и особняком графини Тимрот…

Соня не была вульгарной воровкой-мещанкой, которая складывает награбленное в чулок и копит на старость. Алчность к чужому добру сочеталась в ней со страстью жить с размахом! Приехав как-то в Вену, она заложила в ломбард некоторые из похищенных ею вещей и, получив под залог 15 тысяч рублей, истратила в один день. Она обожала отдыхать в Крыму, Пятигорске и в Мариенбаде, причем не дешевенькие номера снимала для поправления здоровья, а выдавала себя за титулованную особу, на всякий случай имея при себе целую кучу разных визитных карточек. И к каждой карточке «прилагалась» история жизни. Эти истории Соня разыгрывала с блеском и размахом.

У нее были свои люди в ссудных кассах и конторах по продаже недвижимости. Она всегда знала о предстоящих крупных сделках и не упускала случая приложить к ним свою жадную ручку, которую в ту пору уже прозвали Золотой. От кого-то из своих осведомителей она и узнала о Михаиле Осиповиче Динкевиче, почтенном отце семейства, который после двадцати пяти лет образцовой службы на должности директора мужской гимназии в Петербурге ушел в отставку и решил исполнить свою давнюю мечту: вместе с дочерью, зятем и тремя внуками переехать на родину, в Москву. Динкевичи продали дом, прибавили сбережения – набралось 125 тысяч. Очень неплохие деньги, которые Соня решила немедленно прибрать к рукам. Она принялась следить за Динкевичем… Ну а он-то решил, конечно, что его внезапное столкновение в дорогой кондитерской с нарядной красавицей, от неожиданности выронившей зонтик, было сущей случайностью. И она так на него посмотрела, с таким очаровательным выражением выслушала его извинения, что Динкевич мигом обо всем забыл и счел себя вполне равным дорого одетой даме, в которой за версту можно было признать представительницу самого высшего общества. Во всяком случае, она вполне соответствовала тем представлениям о дамах высшего общества, которые сложились у Динкевича.

Разговорились, сели за столик, пили ликер и кофе… Динкевич в обществе милой дамы чувствовал себя бароном. Осмелился спросить ее имя. Оказалось, ее зовут графиня Софья Ивановна Тимрот, из знаменитой и родовитой московской семьи. Михаил Осипович сообщил, что он тоже из Москвы и намерен туда воротиться с семейством, вот только дом подыскать надобно. Капитал у него небольшой, всего 125 тысяч…

– Удивительное совпадение! – воскликнула графиня. – Мы ведь с мужем ищем покупателя на дом. Граф получил назначение в Париж, послом его величества, так что продать дом нам нужно срочно, и за деньгами мы не гонимся.

– Да что вы, графиня! – вздохнул Динкевич. – Я и мезонина вашего не смогу оплатить. Я человек небогатый.

– Но достойный! – ласково возразила Софья Ивановна. – А это многого стоит. Мой муж – гофмейстер двора. Нам не к лицу торговаться, а дом хочется передать в честные, надежные руки.

Динкевичу казалось, что он спит и видит волшебные сны. Вот он с семейством прибыл в Москву. Софья Ивановна была с ними. В Москве ее и ошарашенных Динкевичей встречал великолепный выезд: кучер, карета с гербами, шестерка гнедых, кучер весь в белом… И вот они стоят у ворот арбатского особняка – истинного дворца, затаившегося за чугунной оградой. На пороге – величавый дворецкий в пудреном парике. А внутри-то, внутри… бронзовые светильники, дубовые панели, венецианские окна, павловские кресла, все красного дерева, бесценная библиотека, ковры… Дом продавался с обстановкой, садом, хозяйственными постройками, прудом – и всего за 125 тысяч!

«Этого не может быть, – думал Динкевич. – Не может быть!»

Вероятно, у него и зародились бы крохи подозрений, но тут принесли телеграмму: «Ближайшие дни представление королю вручение верительных грамот тчк согласно протоколу вместе супругой тчк срочно продай дом выезжай тчк ожидаю нетерпением среду Григорий».

Ну, теперь у простодушного и обалделого Динкевича не осталось ни малейшего сомнения. Он мог только пожалеть графиню и ее мужа, которых служба вынуждает потерять кучу денег. Ведь дом стоит раз в пять-шесть дороже той цены, которую мог дать Динкевич!

Он уже свысока посматривал на Софью Ивановну и несколько поубавил любезности. А между тем Софья Ивановна повезла его в нотариальную контору на Ленивке. Почтенный толстяк поднялся им навстречу. Это был не кто иной, как тот самый Ицка Розенбад, первый муж Соньки и отец ее дочки. Зла на ветреную Шейндлю он не держал, давным-давно простил ей пятьсот рублей, тем паче что по ее наводкам получил уже раз в сто больше. Он всегда был рад оказать Соне помощь в любом ее деле – оказал и теперь, когда кинулся, невзирая на почтительную осанку, целовать руки графине Тимрот.

– Ваше сиятельство! – вскричал он. – Какая честь для меня! Вы решили продать свой прелестный дом? Невозможно поверить! И так дешево? Нет, умоляю вас, я найду покупателя, вы получите куда большие деньги…

– Оставьте, сударь, – с достоинством произнесла Софья Ивановна. – Я дала слово этим людям.

И она указала на Динкевичей, которые едва сознания не лишились, вообразив, что дом от них уплывает.

– Ваше слово, графиня, ценнее золота, – поклонился нотариус, и через пять минут была готова купчая.

Динкевич вручил графине деньги и переехал в особняк со счастливым семейством. Правда, им пришлось искать новую прислугу – весь свой прежний штат Софья Ивановна забрала с собой за границу. Ну разумеется, не могла же она покинуть на произвол судьбы еще двух своих бывших мужей – Михеля Блювштейна (он изображал дворецкого) и Хуню Гольдштейна (кучера)… А через две недели к Динкевичам на Арбат вдруг вторглись двое каких-то наглых господ. То были братья Артемьевы, модные архитекторы, на время путешествия по Италии сдавшие свой дом «графине Тимрот».

Динкевич покончил с собой. След графини затерялся, ну а Блювштейн с Розенбадом и Гольдштейном угодили в арестантские роты. Но лишь спустя два года, а за это время деньги Динкевича исчезли, как сон, как утренний туман, и у Сони возникла нужда в новых поступлениях.

Впрочем, алчностью она была, как уже сказано, больна неизлечимо. Причем усвоила, что той же болезнью страдает большинство человечества. Выражалась эта алчность не только в страсти к деньгам, но и к дешевой жизненной мишуре, которая лишь бы блестела поярче, а поймать на нее, как на приманку, можно любого. Разве одни Динкевичи числились в списке Сониных простодушных жертв, пожелавших поживиться на халяву и поглупевших от этого? Да имя им – легион, и чем ярче сияла пустышка-приманка, тем более жадно разевали рты алчные глупцы.

Ну как можно было устоять перед разодетой дамой, явившейся в ювелирный магазин Хлебникова на Петровке, назвавшейся курляндской баронессой Софьей Буксгевден и набравшей драгоценностей аж на 22 300 рублей? Разумеется, управляющий развесил уши и, как принято выражаться, раскатал губу. Но когда драгоценности были упакованы, обворожительная баронесса вдруг вспомнила, что забыла деньги дома. Она поспешно отправилась домой за наличностью, прихватив бриллианты и оставив в качестве залога сопровождающих ее родных – седовласого почтенного отца и бонну, державшую на руках маленькую и миленькую дочь баронессы. Когда через два часа баронесса не вернулась, управляющий своим куриным умом почуял неладное и заявил в участок, то выяснилось, что «отец» и «бонна» вместе с ребенком были наняты на Хитровке по объявлению в газете…

Или другой случай. В мае 1883 года в магазин ювелира Карла фон Меля вошла клиентка, разодетая по последней парижской картинке. Уж казалось бы, ювелиру следовало быть осторожным – руки слишком многих мошенников тянутся к прелестным драгоценным безделушкам. Но нет, фон Мель оказался совершенно по-дурацки доверчив. Молодая дама представилась женой известного психиатра и выбрала ювелирных изделий на 30 тысяч рублей. Она выписала счет и договорилась, что ювелир припожалует к ней домой и сам доставит покупку. В назначенный час фон Мель с коллекцией бриллиантов вошел в приемную доктора. Покупательница его встретила, взяла шкатулку, чтобы примерить сокровища к вечернему платью, и пригласила в кабинет к мужу. Когда ювелир заговорил об оплате счетов… его скрутили санитары и увезли в лечебницу. А вскоре выяснилось, что психиатру любительница бриллиантов представилась женой фон Меля и объяснила, что муж свихнулся на «камушках». Она даже оплатила вперед его лечение. Разумеется, заботливой супруги не то ювелира, не то врача и след простыл…

Стоит ли уточнять, что эту роль играла Соня?

К драгоценностям у Сони была совершенно патологическая тяга. Она расхаживала по ювелирным лавкам и приглядывалась к блеску перстней и серег, колье и браслетов. Иногда ею овладевало то чувство, которое знакомо человеку однажды изголодавшемуся: вот если не поест сейчас, то просто умрет. Когда ей взбредало в голову получить ту или иную вещь, остановить ее было невозможно! Ну а кроме того, бриллианты охотно брали все барыги, что позволяло пополнить ее бездонный кошелек… И тогда Соня в образе какой-нибудь очередной баронессы отправлялась на дело. Иногда она брала с собой обезьянку, которая неприметно таскала с прилавка баснословные безделушки и засовывала за щеку. Иногда прятала небольшие изделия под невероятно длинные ногти. Умела ловко сунуть понравившуюся штучку в цветочный горшок, чтобы прийти на другой день в другом наряде и спокойно извлечь краденое на глазах дурака-приказчика.

Что касается нарядов, то они были очень непросты и шились, конечно, у особых портных, знающих все тайны воровского ремесла. Они были снабжены особыми карманами, куда, по слухам, можно было сунуть целую штуку ткани! Даже туфли у Сони были особенные, с отвинчивающимися каблучками-тайниками…

И все это было придумано, создано, осуществлено для удовлетворения патологической страсти к деньгам и… к опасным приключениям. Алчность и рисковость – вот две составляющие Сониной натуры, которые вели ее по жизни и составили ей невероятную славу.

Причем она очень заботилась о рекламе своего имени. То есть среди воров и рекламы никакой не нужно было – репутация Соньки в преступном мире росла с каждым днем. Еще в 1872 году она получила предложение войти в самый крупный клуб российских мошенников «Червонные валеты», а уже спустя несколько лет возглавила его. Сфера «деятельности» клуба охватывала всю Россию. Впрочем, предпочитая действовать в одиночку, Соня там же, в Петербурге, создала собственную шайку, пригласив известного вора Левита Сандановича. Позднее к ней примкнули знаменитые воры Березин и Мартин Якобсон.

Но вот среди потенциальных жертв реклама была Соне не нужна. Когда ей осточертевало читать в газетах статьи, полные злобы и ненависти по отношению к знаменитой мошеннице, омерзительной воровке, безнравственной твари, которая довела до самоубийства отца семейства или молодого человека, украв или выманив у них обманом последние деньги (несчастный Динкевич был не единственной жертвой собственного простодушия, и по меньшей мере два приказчика из ограбленных Соней лавок сошли от горя с ума, двое же покончили с собой), она начинала распускать слухи совсем другого рода. Иногда ей удавалось подкупить нечистого на руку репортера, иногда падкие до дешевых сенсаций газетчики сами охотно подхватывали пущенные ею «утки». Так рождались истории, в которых Соня рисовалась не жестокой и наглой воровкой, для которой нет ничего святого, а чуть ли не ангелом добросердечия.

Вот якобы как-то из газет Сонька узнала, что вчистую обворовала (в поезде украла 5 тысяч рублей) несчастную вдову, мать двух девочек. Деньги были единовременным пособием по смерти ее мужа, мелкого чиновника. Сонька почтой отправила вдове пять тысяч и небольшое письмецо: «Милостивая государыня! Я прочла в газетах о постигшем вас горе, которого я была причиной по своей необузданной страсти к деньгам, шлю вам ваши 5000 рублей и советую впредь поглубже деньги прятать. Еще раз прошу у вас прощения, шлю поклон вашим бедным сироткам». Правда в этой истории – только диагноз, якобы сам себе Сонькой поставленный: «необузданная страсть к деньгам»…

А другая байка, призванная прославить Сонино мягкосердечие, была связана с изобретенным ею способом краж, который назывался в определенном кругу «Гутен-морген».

Метод сей гениален по своей простоте. Элегантно одетая (этого, впрочем, можно не уточнять, это как бы само собой подразумевалось, «реквизиту» и костюмам наша героиня придавала колоссальное значение, ибо дорогая и модная одежда была первейшим способом пустить жертвам пыль в глаза) Соня ранним утром, когда самый сладкий и крепкий сон, проникала в гостиничный номер и тихо-тихо начинала искать деньги и драгоценности. Если хозяин просыпался, она страшно смущалась, рассыпалась в извинениях, делала вид, что ошиблась номером. Сонька никогда не покидала номер без добычи, при необходимости могла даже переспать с жертвой и не видела в том ничего зазорного – прибарахлиться да еще и удовольствие получить, что ж тут дурного?!

Ну так вот о рекламе.

Якобы однажды утром Сонька оказалась в номере провинциальной гостиницы, где увидела спящего юношу с бледным страдальческим лицом. На столе лежал револьвер и письма. Сонька прочла одно – к матери. Сын писал о краже казенных денег: пропажа обнаружена, и самоубийство – единственный путь избежать бесчестья. Сонька положила поверх конвертов пятьсот рублей, прижала их револьвером и так же тихо вышла из комнаты.

Нелепая байка (стоит только вдуматься в детали!) была выдумана Соней для оправдания собственной деятельности и для придания своему образу флера не столь черного, как обычно.

Помогло это все не слишком. В Петербурге и Москве Соня успела изрядно примелькаться. Делать было нечего: пришлось прокатиться по другим крупным городам. В их числе оказалась и Одесса.

В октябре 1884 года в одесском кафе Фанкони за столик банкира Догмарова совершенно случайно подсела прелестная дама, не разговориться с которой было просто невозможно. Она оказалась госпожой Софьей Сан-Донато. За свой кофе дама наивно попыталась заплатить банковским билетом в тысячу рублей. Кельнер чуть не упал в обморок от восторга при виде его, но сдачи, понятно, у него не нашлось. Догмаров оказался истинным рыцарем и счел за счастье вмешаться со своим кошельком. Вскоре выяснилось, что милая, очень признательная дама уезжает в Москву вечерним поездом, тем же самым, что и господин Догмаров. Банкир предложил себя в попутчики. Удалось взять одно купе. Ах, как много обещали ее благодарные глаза… Прелестная беседа, шоколадные конфеты, до которых мадам Сан-Донато оказалась великой охотницей и которых у нее с собой была большая бонбоньерка… Догмаров и не заметил, как сон сморил его прежде, чем дело дошло до «благодарности». Утром крепко выспавшийся банкир не нашел ни очаровательной попутчицы, ни денег, ни ценных бумаг на сумму 43 тысячи рублей.

К слову сказать, мастерицей поездных краж она была непревзойденной! Причем отнюдь не ограничивала себя российскими железнодорожными путями. Соня в совершенстве владела немецким, французским, польским языками, ей без труда удавалось выдавать себя за русскую аристократку, путешествующую за границей.

Ничего особо аристократического в ее внешности не было, да и красавицей ее никто не мог бы назвать. И все же… Небольшого роста, но имела изящную фигуру, правильные черты лица; взгляд ее глаз действовал на мужчин сексуально-гипнотически. Знаменитый журналист Влас Дорошевич писал, что ее глаза были «чудные, бесконечно симпатичные, мягкие, бархатные… и говорили так, что могли даже отлично лгать».

Сонька постоянно пользовалась гримом, накладными бровями, париками, носила дорогие парижские шляпки, оригинальные меховые накидки, мантильи, украшала себя драгоценностями, к которым питала слабость.

Жертвами мошенницы становились банкиры, иностранные дельцы, крупные землевладельцы, даже генералы – у одного из них, Фролова, например, на Нижегородской железной дороге она похитила 213 тысяч рублей… Кстати, она вообще питала особую слабость к Нижнему Новгороду – видимо, из-за знаменитой ярмарки, которая совершенно замечательным образом позволяла пополнить кошелек.

Но вернемся в многочисленные купе первого класса, где располагалась изысканно одетая Соня, называвшая себя непременно маркизой, графиней, титулованной богатой вдовой. С ее точки зрения, мужчины поразительно однообразны: так и летели на яркие лепестки. Расположив к себе попутчиков и делая вид, что поддается их ухаживаниям, маркиза-самозванка много говорила, смеялась и кокетничала, ожидая, когда жертву начнет клонить ко сну. Ускоряли сие одурманивающие духи летучим веществом, опиум в вине или табаке, а часто и в конфетах, бутылочки с хлороформом и тому подобное. У одного сибирского купца, у которого разгорелись глаза на маркизу-попутчицу, Сонька похитила 300 тысяч рублей (немыслимые деньги по тем временам!).

Слухи о ней пошли по миру. Ее приметы были известны, людей предостерегали, да они и сами стали осторожней. Кличка ее, обозначение невероятной удачливости, – Золотая Ручка – прилипла к ней, словно клеймо.

И вот однажды случилось то, что должно было случиться: легендарная удача изменила Соньке. Однако «подломили» ее не хитроумные и глазастые сыскари – «подломила» ее сама судьба. Соня влюбилась.. Она была уже, что называется, «взрослой женщиной», когда совершенно безумно влюбилась в Вольфа Бромберга, двадцатилетнего шулера и налетчика по прозвищу Владимир Кочубчик. Был он охоч до денег еще пуще, чем Соня, и она, воплощение алчности, порой упрекала в алчности его! Все же деньги – это было самое-самое главное, самое любимое в ее жизни. Они слишком тяжело ей доставались! И ей было невыносимо выбрасывать их, можно сказать, на ветер. И все же Соня никак не могла расстаться с Вольфом. Вот такая это штука – любовь…

Но она оказалась для Сони роковой.

В день ее ангела (бывшая Шейндля так привыкла к взятому себе имени, что искренне считала его своим и непременно праздновала 30 сентября, день Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи) Вольф презентовал ей бархотку с голубым бриллиантом. Бесценный камень был взят под залог у одного одесского ювелира. Залогом являлась закладная на часть дома на Ланжероне. Стоимость дома на четыре тысячи превышала стоимость камня – и разницу ювелир уплатил наличными. Но через день Вольф тайно вынул камень из Сониной шкатулки и вернул ювелиру, объявив, что подарок не пришелся по вкусу даме. Через полчаса ювелир обнаружил подделку, а еще через час установил, что и дома-то никакого на Ланжероне нет и не было. Когда он вломился в комнаты Бромберга на Молдаванке, Вольф «признался», что копию камня дала ему Сонька и она же состряпала фальшивый заклад. К Соньке ювелир отправился не один, а с урядником.

Ее арестовали по такой пошлой причине, как предательство любимого мужчины…

Судить знаменитую преступницу отвезли в Москву. Здесь, в окружном суде, разыгрывая благородное негодование, Соня не признавала ни обвинений, ни представленных ей вещественных доказательств. Отрицала показания свидетелей, которые опознали ее по фотографии. Заявляла, что знаменитая Золотая Ручка – совсем другая женщина, а она, честная вдова, жила на средства мужа, знакомых и поклонников.

Полиция готова была на все, только бы не выпустить из рук преступницу. Поэтому кто-то додумался подбросить ей революционные прокламации. Она возмутилась так, что от прокурора пух и перья полетели. Это было самое праведное на свете негодование, и много лет спустя присяжный поверенный А. Шмаков, вспоминая о том процессе, назвал ее женщиной, способной «заткнуть за пояс добрую сотню мужчин». Ее негодование против «крамольников» немало расположило к ней суд, но все же приговор был суров: «Варшавскую мещанку Шейндлю-Суру Лейбову Розенбад, она же Рубинштейн, она же Школьник, Бреннер и Блювштейн, урожденную Соломониак, лишив всех прав состояния, сослать на поселение в отдаленнейшие места Сибири».

Отдаленнейшим местом стала деревня Лужки Иркутской губернии, откуда летом 1885 года осужденная умудрилась сбежать. Но через пять месяцев она была схвачена полицией. Сонька слишком исстрадалась от убогой тюремной жизни и жаждала тех удовольствий, которые можно купить только за деньги. Большие деньги! Поэтому она очертя голову ринулась грабить ювелирные магазины, но от жадности не подумала о мерах безопасности так, как думала прежде. В результате была арестована уже спустя пять месяцев. На сей раз приговор был построже, да еще наказание за побег присоединилось – ее приговорили к трем годам каторжных работ и сорока ударам плетьми. Однако до наказания дело не дошло: даже в тюрьме Сонька не теряла времени даром. Воспользовавшись своим легендарным обаянием, она влюбила в себя тюремного надзирателя унтер-офицера Михайлова. Ради нее он был готов на все. Михайлов принес Соне платье и среди ночи вывел ее на волю.

Кстати, говорят, кнутом арестованную все же били, но на «кобыле», скамье для сечения приговоренных, извивалась не Соня, а какая-то другая женщина, которой Соня посулила большие деньги на воле. Опять же, по слухам, долг бы честно отдан: Соня совсем не хотела, чтобы ее хоть кто-то мог назвать сявкой.

Однако сколько веревочке ни виться… Всего каких-то четыре месяца наслаждалась Соня свободой. Теперь ей предстояло отбывать каторжный срок на Сахалине.

Существует легенда о том, как Соня отправилась в путь. До Сахалина нужно было добираться на пароходе, плавучей тюрьме для перевозки заключенных. Незадолго до отправки из Одессы в городе узнали, что на корабле с другими каторжанками повезут и знаменитую Соньку Золотая Ручка, которую Одесса считала своей в доску. Любопытствующая публика заполнила всю набережную, и даже градоначальник со свитой решил подняться на корабль и посмотреть на легендарную преступницу. Произнеся пару незначащих слов, градоначальник пожелал арестантке счастливого пути и снисходительного тюремного начальства. Соня пустила слезу и преподнесла ему прощальный подарок – золотые карманные часы с накладным двуглавым орлом на крышке. Градоначальник поблагодарил и сказал, что у него уже есть точно такие же, вот ведь удивительное совпадение… И только потом заметил на своем животе пустую цепочку. Он сухо велел поскорей увести арестованную в трюм, а про себя пожалел сахалинское начальство.

И не зря. Начальству тому и в самом деле солоно приходилось!

Такие горки, которые пришлось преодолеть Соне, укатают какого угодно сивку, но она была поистине неисправима. Хотя, впрочем, сначала очень старательно делала вид, что смирилась со своей участью. Еще на этапе, когда гнали арестованных по Сахалину от порта до Александровска, места заключения, сошлась она с прожженным вором и убийцей Блохой. Во время кратких свиданий Сонька и ее новый сожитель разработали план побега…

Блоха бежал с Сахалина уже не впервой и знал, что из тайги, где три десятка человек работают под присмотром одного солдата, пробраться среди сопок к северу, к самому узкому месту Татарского пролива между мысами Погоби и Лазарева, вполне возможно. А там – безлюдье, там можно никого не бояться. Останется сколотить плот и перебраться на материк. Но Сонька побаивалась многодневной голодухи и лишений, которые неминуемы, если беглецы пойдут в своей одежде и этим путем. Она вот что придумала: они с Блохой пойдут дорожкой хоженой и обжитой, но прятаться не будут, а Сонька в солдатском платье будет «конвоировать» Блоху. По закону, жители деревень и городов должны были оказывать всякую помощь, в том числе и денежную, конвойным, и Сонька надеялась не только спастись, но и малость разжиться для первых дней на материке. Послушный ее воле Блоха убил караульного, в его одежду переоделась Сонька, и беглецы пустились в путь…

Первым поймали Блоху. Сонька, продолжавшая путь одна, заблудилась и вышла прямиком на кордон, где ее тотчас повязали. Ей полагалось десять плетей, однако врач Александровского лазарета вступился за нее и уговорил начальство отменить наказание: какая-никакая преступница, но сечь беременную… Ну да, Соня сказалась беременной, а когда нужно было идти на проверку к специалисту, послала вместо себя другую ссыльную, в самом деле находившуюся в интересном положении. Ее умение дурачить людей пригодилось и здесь! А некоторые рассказывают, что помогла ей все та же человеческая алчность: сунула доктору «барашка в бумажке», то есть денежку, а то и колечко драгоценное (у нее всегда водились какие-то немыслимые захоронки, до которых не мог доискаться ни один обыск).

Так или иначе, от плетей ее освободили, на правеж послали одного Блоху, которого признали организатором побега. К тому же за ним было убийство конвойного… Блоха получил сорок плетей. Когда его секли, он кричал: «За дело меня, ваше высокоблагородие! За дело! Так мне и надо!» Он мог сколько угодно каяться в том, что связался с Соней, но был закован в ручные и ножные кандалы.

Соня вела себя так, что казалось – воды не замутит. Жила на поселении и постепенно собрала вокруг себя новую банду. Она подкупала охрану, давала деньги в рост, приторговывала самогонкой и квасом, водилась с местными жителями и обводила их, простаков, вокруг своего многоопытного пальца с легкостью. Ее панически боялись, особенно после того, как местный торговец Никитин, главный конкурент Сони, отбивавший у нее покупателей низкими ценами, был найден зарезанным. Никто из местных не сомневался, чьих рук это дело, и все, кто пытался роптать против Сони и ее сожителей-рецидивистов, бравших за горло всякого недовольного, умолкли. Теперь она стала монополисткой, теперь она смогла разбогатеть… и только человек незнающий мог сказать, что богатством ее накопления не назовешь, просто тьфу по сравнению с тем, что было у нее раньше. Все на свете относительно, во-первых, а во-вторых, золотой песок и жемчуг, которыми иногда рассчитывались заключенные да и местные бродяги, помог Соне довольно быстро восстановить душевное здоровье. Деньги – вот что было самое главное в ее жизни, и чем больше их было, тем лучше она себя чувствовала!

К несчастью, личность убийцы Никитина оказалась ясна не только струсившим поселенцам. И тюремное начальство проявило вовсе ненужную Соне догадливость. Всех ее подельников мигом взяли в оборот. Соню не выдал никто, и хотя не было сомнений, что именно она заморочила мужикам головы, зацепить ее оказалось невозможно. Двоих отъявленных рецидивистов казнили, некоторых секли плетьми, ну а Соня вышла, вернее, выползла (потому что с трудом) сухой из воды. Однако все нажитое у нее отняли, оставили на скудном содержании ссыльнокаторжной.

«Ну уж нет! – мрачно думала она. – Нищенствовать тут я не останусь!»

В мае 1891 года она вновь ударилась в бега. На сей раз сама по себе. В погоню бросили два взвода солдат. Искали несколько дней, но этак можно было искать иголку в стоге сена. Соня, как и в первый раз, «нашлась» сама, в смысле – снова наткнулась на облаву. Солдатам было приказано открыть по ней при встрече огонь, и когда из леса на опушку, где протянулась цепь поисковиков, выбежала худенькая маленькая женщина, офицер скомандовал: «Пли!» Но Соня успела упасть на землю мгновением раньше, так что тридцать пуль прошли над ней. Подняться она не рискнула – смирилась с тем, что попалась. Ее скрутили и притащили в острог. За побег Сонька получила пятнадцать ударов плетью. Но сахалинский палач Комлев утверждал, что ударов было двадцать, «потому как считал сам». Злоба у тюремного начальства против нее накопилась такая, что никто даже не вспомнил, что наказывают женщину, и уже не очень-то молодую: ей было сорок пять. Сонька теряла сознание. Фельдшер приводил ее в чувство спиртом, и экзекуция продолжалась. Потом на Сахалине ни одну женщину уже так не наказывали.

Впрочем, никого подобного Соне среди каторжанок больше и не было.

После правежа ее заковали в ручные кандалы и посадили в одиночную камеру. Там, в каморке с тусклым крошечным окном, закрытым частой решеткой, она провела два года и восемь месяцев.

А.П. Чехов в это время совершил свое знаменитое путешествие на остров Сахалин и так описал Соню: «Маленькая, худенькая, уже седеющая женщина с помятым старушечьим лицом… Она ходит по своей камере из угла в угол, и кажется, что она все время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное…»

Как раньше Соня делала деньги на чужих бедах, так теперь тюремное начальство вовсю использовало свою легендарную арестантку для наживы. Соньку Золотая Ручка посещали писатели, журналисты, иностранцы. За плату разрешалось с ней побеседовать. По отзывам, «говорить она не любила, много врала, путалась в воспоминаниях». Любители сахалинской каторжной экзотики фотографировались с ней в компании с кузнецом и надзирателем – это называлось «Заковка в ручные кандалы знаменитой Соньки Золотая Ручка».

Страшный сон одиночного заключения наконец-то кончился. Отсидев срок, Сонька должна была остаться на Сахалине в качестве вольной поселенки. Женщин здесь было мало, и, несмотря на годы и некрасивость, ее с удовольствием взял бы в сожительницы любой немолодой поселенец. Начальство, чтобы жизнь медом не казалась, определило ее «в супруги» рецидивисту Кириллу Богданову, одному из самых жестоких людей, которого знала каторга.

Это была роковая ошибка, потому что «супруги» оказались поистине одна сатана и два сапога пара. Соня пустила в ход все свои способности наживать деньгу, ну а Богданов держал в страхе население и конкурентов. Вскоре Соня опять варила квас, торговала из-под полы водкой и даже устраивала веселые вечеринки с танцами. Она запустила в обиход забытое, нетутошнее слово – «кафе-шантан» – и начала сговариваться с молодыми и привлекательными каторжанками, чтобы те позволили «пускать их в оборот», то есть намерилась открыть подпольный бордель. Кто-то донес… Соню опять крепко прижали, отняли деньги, которые удалось нажить, раскопали все ее захоронки. Вот уж что было немыслимо тяжелым ударом. Ярость и мстительность ее не знали предела. Убить кого-то из «гонителей» руки были коротки и у нее, и у Богданова, и тогда парочка решилась доказать свою ненависть самым решительным образом: ударилась в бега.

Но силы от долгого и нелегкого житья на Сахалине были у Сони уже не те. Вдобавок у нее начала отказывать и сохнуть от кандалов левая рука. Соня быстро выбилась из сил, и Богданов несколько верст нес ее на руках, пока не свалился сам… Тут их и настигли солдаты. Наказывать полуживых людей не стали, только до предела усилили надзор..

Соня, похоже, смирилась с тем, что с Сахалина ей больше ни ногой. Надо было решиться – и зажить здесь, приноровиться к острову. Она поняла, что вела себя глупо и вызывающе, настраивая против себя тюремное начальство. В тюремной больнице старательно читала Священное Писание, а потом решила принять православие. Строго говоря, в родную Тору она тоже с детства не верила, внезапно пробудившаяся религиозность отнюдь не была искренней.

Ну что ж, общеизвестно, что многие воры и разбойники, даже самые жестокие убийцы, раскаивались и становились поистине святыми людьми. Начальство Александровской каторги было не злое – оно искренне верило в целительную силу религиозных постулатов. Соня очень старалась убедить всех, что исправилась. Ее снова выпустили на поселение, она вновь сошлась с Кириллом Богдановым. Держались они тише воды, ниже травы.

К тому времени и относится встреча Власа Дорошевича с Соней. Дорошевич с нетерпением ожидал встречи с «Мефистофелем», «Рокамболем в юбке», с могучей преступной натурой, которую не сломили ни каторга, ни одиночные камеры, ни тяжелые ручные кандалы. Но увидел именно ту, которую по лагерной терминологии именовали «крестьянкой из ссыльных».

Перед Дорошевичем оказалась невысокая, хрупкая старушка, с нарумяненным, сморщенным, как печеное яблоко, лицом, в ветхом капоте. «Неужели, – подумал Дорошевич, – это была Она?» Все, что осталось от прежней Соньки, – мягкие, выразительные глаза, которые могли отлично лгать. По манере говорить она была простая одесская мещанка, лавочница, знавшая идиш и немецкий язык. Прекрасный знаток человеческих характеров, Дорошевич не мог понять, как ее жертвы могли принимать эту женщину за титулованную вдову, даму из общества?!

Ну, он просто не учитывал, что два года и восемь месяцев в кандалах и лишения каторги не способствуют расцвету женской красоты, тем паче в такие годы, как у Сони…

Соня, надо сказать, была столь знаменита своей неуловимостью, что даже тюремное начальство не вполне верило, находится ли именно Золотая Ручка на Сахалине. Поговаривали, что, возможно, вовсе не она, а ее «сменщица», которая отбывает наказание за подлинную Соньку, продолжающую морочить людям голову и обчищать их кошельки в далекой России. Сахалинские чиновники, узнавшие, что Дорошевич видел и помнит фотографии Золотой Ручки, снятые еще до суда, расспрашивали его: «Ну что, она? Та самая?» И журналист, обладавший прекрасной профессиональной памятью, отвечал: «Да, но только остатки той Соньки…»

Сожитель Софьи, Богданов, говорил о ней Дорошевичу: «Теперича Софья Ивановна больны и никакими делами не занимаются». Дорошевич знал ее официальное положение: она варила великолепный квас, построила карусель, организовала из поселенцев оркестр, отыскала фокусника, устраивала представления, танцы и гуляния. А неофициально – торговала водкой, что было строго запрещено на Сахалине. И хотя о тайной ее деятельности было широко известно, никакие обыски не выявляли производителя «зеленого змия», только пустые бутылки из-под кваса находили стражи порядка. Она держала «малину», продавала и покупала ворованные вещи, но засечь краденое полиции не удавалось. Сонька оставалась сама собой… Она надеялась на чудо, на амнистию, на то, что доживет до истечения срока ссылки.

Во время одной из встреч Соня сказала Дорошевичу, что у нее в Одессе остались две дочки, теперь уж взрослые. С умилением рассказывала, что они были столь хорошенькими, что выступали в оперетте в качестве пажей. Она умоляла сообщить ей об их судьбе, так как долгое время не получала от них никаких известий. Как писал Дорошевич, «Рокамболя в юбке больше не было. Передо мной рыдала старушка – мать своих несчастных детей, о судьбе которых она давно ничего не знала».

Влас Михайлович вообще обожал эту тему – раскаяние преступных душ. Верил ли он в то, о чем писал?

Всему на свете приходит конец. Пришел конец и сроку Сониной ссылки.

Как гласят документы Российского государственного исторического архива Дальнего Востока, «крестьянка из ссыльных Рыковского селения Тымовского округа Шендля Блювштейн… по паспорту, выданному начальником Тымовского округа за № 2998 – 1898 года на основании распоряжения г. военного губернатора острова Сахалина от 28 февраля за № 2247 с.г.» прибыла на станцию Иман (ныне Дальнереченск) с правом поселения в сибирских губерниях, а также в Семипалатинской, Семиреченской и Акмолинской областях.

Почему в Иман? Она прослышала об этом городке еще на каторге. Славное местечко! Рядом китайская граница. Шныряют спиртоносы, вовсю идет торговля золотишком, опиумом, женьшенем. Процветают притоны, народ грабит всякого прохожего и проезжего – тем и живет. Есть где развернуться Сониной натуре! Иман тех лет – некое подобие местечка Повонзки, родного Соне, Владивосток – некое подобие любимой ею Одессы. Только размах преступлений пошире, народ покруче и посвирепей. Но ведь и Соня уже не была той девочкой, которая брала некогда уроки воровского мастерства у сестрицы Фейги…

Приехала Соня в Иман не с пустым кошельком, денег было достаточно, чтобы купить дом и попытаться торговать квасом. Ну а за квасом, она ничуть не сомневалась, пойдет и спиртяшка, и самогон, а там и к опиумной торговле, самому доходному делу, можно пристроиться, потом, глядишь, во Владивостоке притон открыть… Планы у Сони были самые невероятные, однако не все вышло так, как мечталось. Здесь были свои «авторитеты», которые вовсе не хотели пускать к кормушке невесть откуда взявшуюся старушонку, выдающую себя за Соньку Золотая Ручка. В ее баснословную славу никто не верил, и даже принеси она справку из полиции с печатью, ее подняли бы на смех. Зато в полиции ее имя, ее известность сыграли с нею дурную шутку – полиция приставила к ней слежку. Не простой филер из нижних чинов, а офицер, сотник М. Фиганов, опытнейший сыщик, следил за каждым ее шагом. В архиве сохранилось не менее десяти донесений за период с декабря 1898 года по июнь 1899 года. Фиганов сообщал, что Соня ведет законопослушный образ жизни и наказать ее не за что. Местное население к ней относится враждебно, и даже отмечались случаи битья оконных стекол. Что касается мыслей Сони, то сотник отмечал «тоску по своему сожителю Кириллу Богданову, находящемуся на Сахалине», и «отсутствие средств к жизни».

Последний рапорт, датированный 17 июня 1899 года, гласил: «Проживающая на Имане преступница София Блювштейн («Золотая Ручка») продала свой дом и выехала в Хабаровск. О чем Вашему Превосходительству доношу. М. Фиганов».

Не во Владивосток, где расцвела бы, как мечталось, Сонина опиумная торговля, а в Хабаровск. Зачем?

Да затем, что оттуда лежал путь в дальневосточные порты, откуда ходили корабли на Сахалин…

Итак, она вернулась туда, откуда бежала! Все-таки годы ссылки не прошли даром: она сроднилась с Сахалином. Там даже воры и убийцы были свои, прикормленные. Там был единственный родной для нее человек, ее последняя любовь – Кирилл Богданов. Какой-никакой, а все же муж…

Соня немедленно наладила старые связи и вовсю развернула торговлю своим любимым «квасом». Однако здоровье ее было совершенно подорвано. И впервые перед глазами прожженной авантюристки замаячили те места, где деньги – деньги, которые были самым главным для нее в жизни! – не будут иметь значения. Впервые алчная душа ее встревожилась, испугалась… и Соня, со свойственной ей предусмотрительностью, решила похлопотать о тепленьком местечке для этой самой души.

В Сахалинском областном архиве уже в наши дни обнаружился уникальный документ – церковно-приходская книга, а в ней неподшитые и каким-то чудом не потерянные для истории свидетельства о крещении Соньки Золотая Ручка – с ее личным, хотя и весьма корявым автографом.

Итак: «Тысяча восемьсот девяносто девятого года июля 10 дня, нижеподписавшаяся крестьянка из ссыльных Тымовского округа на о. Сахалин Шендель Блювштейн, даю показания в нижеследующем. Родилась я в городе Варшаве от родителей мещан, иудейского вероисповедания. От роду имею 48 лет. До ссылки на Сахалин имела законного мужа Михаила Яковлева Блювштейн, которого в живых нет, от него имею двух дочерей – Софью 24 лет и Антонину 20 лет, они живут в Москве.

Страдая 12 лет в ссылке и иногда читая св. Евангелие, я вполне убедилась, что Господь Иисус Христос есть истинный мессия и что спасение души возможно только в лоне православной церкви. А потому сим удостоверяю, что не ради каких-либо мирских выгод и по искреннему убеждению желаю присоединиться к православной церкви… 1899 года 10 июля». И собственноручная подпись Золотой Ручки: «Шендель Блювштейн».

К изумлению Сони, после крещения она выздоровела… и прожила еще три года. Новообращенная православная лихачила вовсю, радуясь, что обманула всевидящего Бога, но…

В 1902 году Влас Дорошевич вновь посетил пост Александровский. И в журнале «Русское слово» № 317 дополнил свои сахалинские записи следующим комментарием: «В тюремном ведомстве получено сообщение, что известная в свое время железнодорожная воровка София Блювштейн, более известная под кличкой Сонька Золотая Ручка, недавно умерла на Сахалине, где она, отбыв каторгу, жила на поселении. Смерть Софьи Блювштейн, более известной под кличкой «Золотая Ручка», последовала от простуды».

Итак, она умерла на Сахалине, там же и была похоронена на старом Александровском погосте, что на Кладбищенской высотке. Еще до последнего времени находились старожилы, которые ту могилу помнили. Так что мифы о могиле Сони на Ваганьковском кладбище – не более чем мифы. И совершенно попусту тратят время воровские авторитеты, захаживая туда и прося удачи у «мамы Сони». Конечно, деньги – это самое… самое… но факты все же вещь упрямая: Сони там нет.

Content

Елена АРСЕНЬЕВА
ДЕНЬГИ – ЭТО САМОЕ… САМОЕ…

(Софья Блювштейн, Россия)