Елена Арсеньева

Коль любить, так королеву! (Роберт Дадли, граф Лестер, Англия)

Да-да, если сам не родился королем, но мечтаешь о престоле, нужно любить королеву!

Так-то оно так, но… как же непросто ее любить. Как мучительно… Каким идиотом себя порою чувствуешь…

Именно так думал Роберт Дадли, и если бы кто-нибудь мог проникнуть в его мысли, то был бы немало удивлен. Ведь он был признанным, бесспорным фаворитом королевы. Человеком, которого поистине любила странная дочь страшного короля Генриха VIII. Может быть, потому что они с Робертом родились под одним созвездием, а это, как говорят звездочеты, волей-неволей притягивает души человеческие. Но возможно, потому, что он, с его темными глазами и смуглым лицом, был одним из красивейших мужчин своего времени. Или, может быть, потому, что она трепетала в его руках и дрожала под его поцелуями… пусть даже Роберт никогда не позволял себе зайти дальше поцелуев. Неважно, по каким причинам, но Елизавета его любила – с тех самых пор, как оказалась одновременно с ним заключена в Тауэре – оба они жестоко платили за то, что были детьми своих отцов…

После смерти Генриха VIII, отца Елизаветы, начались интриги из-за наследования престола. Граф Варвик, герцог Нортумберлендский (младшим сыном которого и был Роберт), уговорил молодого короля Эдуарда VI сделать своей наследницей далекую родственницу, внучку герцогини Суффолкской, Джейн Грей. Королевские дети, из которых ни одному еще не было шестнадцати лет, относились друг к другу с нежностью и, даже возможно, вступили бы в брак, но у герцога Нортумберлендского были другие честолюбивые планы. Он тайно обвенчал Джейн Грей со своим сыном, лордом Гильфордом Дадли. Затем он отравил сына и скрывал его смерть в течение нескольких дней, чтобы погребение состоялось одновременно с коронованием Джейн. Бедняжка против воли сделалась королевой, причем в то время, когда она оплакивала безвременно умершего мужа. Но молодая королева не пробыла на престоле и двух недель – Мария Тюдор, старшая дочь Генриха VIII, сославшись на предоставленное ей отцом право, в 1553 году провозгласила королевой себя!

Она тотчас же приказала арестовать Джейн Грей, а когда несколько заговорщиков попытались сбросить Марию с престола, велела тайно казнить ее, опасаясь, как бы красота, молодость и невинность Джейн не вызвали сочувствия народа. Все Дадли попали в Тауэр. Вскоре Мария издала указ заключить в Тауэр и свою сестру Елизавету, которую подозревала в связях с заговорщиками. Подозревала или нет, неважно, впрочем, просто Мария рыжую Елизавету терпеть не могла!

Между сестрами никогда не было родственной любви. Мария ненавидела Елизавету за то, что она – дочь Анны Болейн, «шлюхи Нэн», как говорили, укравшей корону у законной королевы Екатерины Арагонской, матери Марии… Ну а маленькая Мария злилась, что Елизавету поселили в загородном дворце Хэтфилде в окружении целой армии нянюшек и слуг. Прежде его занимала Мария, которую отселили в дальний флигель, лишив всех почестей.

Потом, когда Анну казнили, обвинив в распутстве, Мария с превеликим удовольствием распространяла слухи, будто Елизавета – не королевская дочь: ведь худенькая рыжеволосая девочка мало напоминала Генриха VIII, зато была очень похожа на мать, а также на ее предполагаемого любовника – придворного музыканта Марка Смитона. Впрочем, Генрих, видимо, не сомневался, что она – его дочь, поэтому не изгнал ее, а просто оставил по-прежнему в Хэтфилде. Он сократил расходы на содержание дочери, но распорядился воспитывать ее по-королевски – ведь она оставалась выгодным товаром для иностранных женихов! Вскоре у Елизаветы появилась новая гувернантка, Кэтрин Эшли, которая заботилась не только о воспитании девочки, но и об образовании, обучая ее читать и писать по-английски и на латыни. Долгое время Кэт поистине была принцессе вместо матери, и Елизавета любила ее всю жизнь, с благодарностью вспоминая: «Она провела подле меня долгие годы и прилагала все усилия к тому, чтобы обучить меня знаниям и привить представления о чести… Мы теснее связаны с теми, кто нас воспитывает, чем с нашими родителями, ибо родители, следуя зову природы, производят нас на свет, а воспитатели учат жить в нем».

Туда, в Хэтфилд, порою приезжал герцог Нортумберленд с сыном, который был всего лишь на два года старше Елизаветы. Она так доверяла Роберту, что однажды сообщила ему свою тайну: решение никогда не выходить замуж, ведь участь королевской жены ужасна.

А между тем Елизавету воспитывали именно для того, чтобы она стала достойной невестой для иноземного принца. К двенадцати годам она умела читать и говорить на пяти языках – английском, латинском, греческом, французском и итальянском. Ее таланты произвели впечатление даже на королевского антиквара Джона Лиланда, который, проверив знания девочки, пророчески воскликнул: «Это чудесное дитя станет славой Англии!»

И вот умер Генрих… В положении Елизаветы многое изменилось. Вернее, изменилось все.

Ее вместе с Марией перевезли в Челси, в особняк бывшей королевы Екатерины Парр, а вскоре единственная супруга Генриха, пережившая его, вышла замуж за адмирала Томаса Сеймура. Этот интриган играл важную роль при дворе своего племянника короля Эдуарда и не терял надежды закрепить ее браком с одной из принцесс. До женитьбы на Екатерине он безуспешно сватался к Марии, а потом добивался позволения жениться на ее сестре. Мария считала брак с ним мезальянсом, но простить «измены» не могла. Тем паче что в Челси Томас Сеймур откровенно приставал к Елизавете. Мария с охотой участвовала в распространении сплетен об их несомненной связи. Разыгрался скандал, и в апреле 1548 года Елизавета со своими слугами переехала в поместье Честнат.

В сентябре, за два дня до ее пятнадцатилетия, умерла от родов королева Екатерина. По Лондону разнеслись слухи (не без участия Марии), что адмирал, амбиции которого продолжали расти, вот-вот посватается к Елизавете. «Сеймур уже соблазнил Бесс, и именно это ускорило смерть его супруги. Похоже, рыжая чертовка пошла в свою развратницу-мать!» – твердила Мария. В обстановке подобных разговоров Елизавета только укреплялась в своем отвращении к браку. Она жила в постоянном страхе, что Сеймур просто вынудит ее выйти за него замуж. Конец наступил через год в марте – Томас Сеймур был арестован за участие в заговоре против Эдуарда и спустя неделю казнен.

Неприязнь между сестрами не утихала. Ее усиливало то, что Мария была убежденной католичкой, Елизавету же воспитали в протестантском духе, и она все больше проявляла себя защитницей новой веры.

И вот в июле 1553 года болезненный Эдуард умер. Корона досталась Марии, быстро восстановившей в Англии католические порядки. Елизавета выразила полную покорность сестре, однако испанские советники Марии, прибывшие вместе с Филиппом II, за которого она собиралась замуж, убеждали, что доверять принцессе нельзя. А вдруг она очарует какого-нибудь могущественного вельможу или даже иностранного государя и с его помощью захватит власть? Первое время Мария не особенно верила слухам, но заговор протестантов в марте следующего года изменил ее мнение. Елизавету отправили в Тауэр, и ее жизнь спасли только унизительные просьбы о пощаде.

Там снова и встретились эти двое, Елизавета и Роберт, которые были созданы друг для друга… но не для того, чтобы изведать счастье.

Точно так же, как жизнь Елизаветы, под угрозой была и жизнь Роберта Дадли. Точно так же грозила смерть и ему. Но, увидев его, Мария не смогла подписать приговор: красота юноши очаровала ее. Она вообще была неравнодушна к черноволосым и черноглазым красавцам. Правда, ей и в голову не могло прийти, что Роберт, который смотрел на нее с таким почтительным восхищением, смотрит и на ее нелюбимую младшую сестру – с куда бо€льшим восхищением, хоть и с меньшим почтением. Впрочем, Елизавета была не в претензии.

Воспоминания об их вспыхнувшей любви и тайных поцелуях скрашивали обоим жизнь в разлуке: Роберт Дадли удостоился полного прощения с возвращением всех прав и с производством в фельдцейхмейстеры, а Елизавету сослали в захолустный, сырой Вудсток. Роберт тайно навещал там Елизавету, ведь она жила, всеми забытая: парламент в угоду Марии Тюдор объявил брак Генриха VIII с Анной Болейн недействительным, а Елизавету – незаконнорожденной, тем самым лишив ее надежды взойти на престол.

В Вудстоке она болела, с трудом пережила зиму, но, на счастье, Филипп Испанский, ставший мужем Марии, решил безопасности ради держать Елизавету поближе ко двору. А впрочем, многие уверяют, что он просто был к ней неравнодушен… недаром же потом домогался ее руки!

Скоро Елизавета вернулась в Хэтфилд, и все больше придворных и церковников приезжали сюда, покинув королевский дворец, где хозяйничали испанцы. Роберт ездил туда постоянно. Но, чтобы избежать кривотолков и заботясь о репутации Елизаветы, в которой видел, несмотря ни на что, будущую королеву, он женился на знатной, богатой девице Эми Робсарт.

К осени 1558 года, когда здоровье Марии резко ухудшилось, на пути Елизаветы к трону находились лишь два человека: Филипп Испанский и Реджинальд Поул, кардинал и архиепископ Кентерберийский, который был убежденным католиком и пользовался большим влиянием при дворе. Однако вышло так, что 16 ноября, когда Мария скончалась от водянки, Филипп находился в Испании, а кардинал Поул был при смерти. В тот же день, ближе к полудню, в зале парламента Елизавета была провозглашена королевой Англии. Огромная толпа горожан, собравшаяся у мэрии, встретила известие радостными криками.

Немедленно вскоре после этого Роберт Дадли получил место королевского конюшего, что давало ему право командовать кавалерией во время войны. Затем он был произведен в кавалеры ордена Подвязки – самого престижного ордена страны. И еще королева сделала Роберта смотрителем своей резиденции в Виндзоре.

В январе 1559 года прошла пышная коронация. Здесь было все: костюмированные шествия, военные парады, фейерверки. Поэты читали стихи, в которых называли Елизавету «львицей Англии». Всеми было замечено, что главный конюший держал себя с королевой весьма фривольно, и при дворе пошли сплетни. А между тем молодую королеву окружила толпа восторженных поклонников, среди которых был и Филипп II Испанский. У нее вообще, можно сказать, не было отбоя от женихов! Например, в первые недели правления Елизаветы граф Арундел взял взаймы у итальянского купца крупную сумму денег, которые щедро тратил на развлечения и подкуп подруг и слуг королевы, чтобы они склонили ее выйти за него. Елизаветы домогались электорпалатин Казимир, эрцгерцог австрийский Карл, герцог Голштинский, наследный принц Эрик XIV Шведский.

Елизавета, впрочем, решительно заявила, что не намерена пока выходить замуж. «Для славы Божьей, для блага государства я решила нерушимо хранить обет девственности. Взгляните на мой государственный перстень, – сказала она, показывая депутатам парламента на этот символ власти, еще не снятый после коронования, – им я уже обручилась с супругом, которому неизменно буду верна до могилы… Мой супруг – Англия, дети – мои подданные. Я изберу себе в супруги человека достойнейшего, но до тех пор желаю, чтобы на моей гробнице начертали: „Жила и умерла королевою и девственницей“.

Обещание Елизаветы выбрать в супруги достойнейшего из достойных показалось Роберту Дадли намеком на его персону. Да и не только ему! Когда посланник шведа при английском дворе, Гилленстерн, узнав о нежных отношениях между Елизаветой и Дадли, уведомил Эрика об истинной причине упорства королевы, то получил от него в ответ приказ нанять итальянца или француза и предложить ему 10 тысяч талеров за убийство фаворита.

Количество своих женихов Елизавета сократила одним махом, когда в 1559 году был принят Акт о церковном главенстве, восстановивший в Англии протестантскую веру. Испанские послы в гневе покинули Лондон. Место официального жениха Елизаветы, освобожденное королем Филиппом, занял Роберт Дадли, который вел себя как настоящий принц-консорт.

Казалось, он был близок к тому, чего желал всегда, ради чего был убит его брат и сложил голову на плахе его отец: к полной власти. Он неизменно восседал рядом с Елизаветой в Совете, и его благосклонно выслушивали, на него были устремлены взоры всех, кто хотел на что-то надеяться при дворе; иностранные послы осыпали его самыми льстивыми заверениями в глубоком уважении к нему со стороны их монархов… Казалось, Елизавета лишь выбирала время и ждала удобного случая, чтобы, обвенчавшись с Робертом, разделить с ним свою верховную власть.

Коль любить, так королеву! Если сам не родился королем, но мечтаешь о престоле, нужно любить королеву!

Так-то оно так, но… как же непросто ее любить. Как мучительно… Каким идиотом себя порою чувствуешь…

Находясь на вершине успеха, Роберт видел и понимал то, что оставалось непостижимо другим. Он превосходно знал характер своей возлюбленной, знал, что для нее превыше всего – трон и власть. Она любит Роберта, тут не было сомнений, но свой монарший венец она любит сильнее. И чем дальше, тем больше…

«Нужно принудить ее выйти за меня как можно скорее, – беспрестанно думал Роберт. – Пока она еще молода, пока на нее еще можно повлиять зовом плоти, трепетом сердечным. Иначе… иначе она вся уйдет в заботы о своем престиже, о своем королевском достоинстве! И теперь-то это уже не та Елизавета, к которой я приезжал на тайные свидания в Вудсток и Хэтфилд. Дальше будет еще хуже…»

Да, он опасался внезапной и безоговорочной немилости. Ведь в королеве Елизавете могучий мужской ум странно уживался с чисто женскими причудами. Подданные были убеждены в разумности королевы, но приближенным часто приходилось сносить внезапные проявления ее подозрительного, капризного и деспотичного нрава. Она была истинной дочерью своего отца! Не зря остроумный сэр Джон Хэррингтон говорил: «Нрав ее зачастую был подобен ласковому ветерку, который веет с запада летним утром; он был нежным и освежающим для всех. Речь ее завоевывала сердца. И вдруг при малейшем ослушании она способна была так перемениться, что не оставалось сомнений в том, чья она дочь. Улыбка ее была солнечным сиянием, в лучах которого каждому хотелось согреться, но внезапно набегали тучи и раздавался удар грома, поражавший всех без разбора».

Елизавета высоко ценила Берли, или Уолсингема, или Сесила, но за то, что они существовали как бы сами по себе. Они служили ей, но она больше зависела от них, чем они от нее. Ей нужны были те советы, которые они подавали. А с Робертом дело обстояло сложней. Любя Дадли, Елизавета в то же время словно бы слегка презирала его за то, что он выдвинулся благодаря этой любви. Роберт зависел от ее легковесных и мимолетных капризов и настроений, как слуга зависит от госпожи, да еще такой, которая все время боится забыть о чувстве собственного достоинства и подвергнуть опасности свой авторитет королевы, позволяя себе предаваться чувствам женщины.

В любую минуту она может счесть, что ее погубит, если ее начнут называть любовницей, которая хочет увести мужа от жены. И тогда она прогонит от себя Роберта Дадли или, во имя упрочения своей репутации, выйдет замуж за кого попало.

Как горько он жалел теперь о том, что женился… И как неистово мечтал о том, чтобы Эми вдруг куда-нибудь исчезла!

Ее и так словно бы на свете не было – сидела себе безвыездно в замке Камнор-Холл, словно в заточении, каждую минуту мечтая о прибытии мужа, которого обожала. Роберт не появлялся месяцами, но всегда жил под дамокловым мечом: а вдруг жена возьмет да и приедет в Лондон?!

Какое это было бы счастье, если бы нечего было бояться…

Мысль об Эми Робсарт отравляла и жизнь Елизаветы. Не то чтобы она так уж рвалась выйти за Роберта. Она прекрасно понимала, что перестанет быть королевой: знай рожай тогда! Робин, обожаемый Робин любит ее, но власть он любит чуточку больше. Вот и Елизавета чуточку больше любила власть… Но к Эми она все же ревновала. Женщина, с которой Робин спит! Целует ее! А ведь поцелуи его должны принадлежать только Елизавете, как и все в Англии принадлежит ей…

Елизавета замечала, что взгляды Робина становятся более страстными, когда она дает понять, что рано или поздно выйдет за него. И беззастенчиво пользовалась этим средством. Но порой все же забывала, сколько глаз устремлено на нее… И не всегда доброжелательных глаз. Более того! Елизавета даже не подозревала, что имя ее уже попало в самый эпицентр разгорающегося скандала.

В октябре 1559 года Альварес де Квадра, испанский посланник, писал на родину: «Я узнал кое-что об отношениях королевы и лорда Роберта, и это совершенно невероятно!»

В то время де Квадра был одним из десятка послов, добивавшихся руки королевы, и лорд Роберт, казалось, поддерживал его. Но это была лишь видимость, которая не могла обмануть проницательного испанца. «Все заигрывания с нами, – писал Квадра своему королю, – все заигрывания со шведом и остальными – всего лишь заигрывания, имеющие целью чем-то занять врагов лорда Роберта до тех пор, пока он не свершит злодейства над своей женой». Что за злодейство посол имел в виду? Ответ находим в другом письме: «Я узнал от лица, обычно дающего мне верные сведения, что лорд Роберт подослал к супруге отравителей».

Даже если это были всего лишь слухи, то слухи очень неприятные. А ведь возникли они не на пустом месте.

У Дадли был верный слуга по имени Ричард Верни. Он жил между Камнор-Холлом и Лондоном, а потому был в курсе всех дел хозяина. И прекрасно знал о его честолюбивых планах. Что и говорить, мечты Роберта Дадли о том, чтобы в один прекрасный день оказаться свободным, были понятны верному Верни. И он решил пока разведать обстановку. Для начала распустил весть о болезни госпожи Дадли. Правда, ни один доктор не мог бы сказать, что освидетельствовал ее, но слухи ползли. А потом Верни сообщил доктору Бэйли из Нового колледжа в Оксфорде, что госпожа Дадли «занемогла и впала в хандру», и попросил какое-нибудь сильнодействующее средство.

Однако до врача тоже доходили отголоски сплетен о лорде Дадли и его мечтах, а также донеслось известие о болезни ее светлости и о том, что она, вероятно, скоро умрет. Бэйли пораскинул мозгами и отказался выписать требуемый рецепт. Причем не позаботился сохранить врачебную тайну, и новый неприятный слушок начал гулять по Англии.

К несчастью, он не достиг ушей Елизаветы.

А между тем она вдруг впала в какое-то странное состояние, нежное такое… Дадли казалось: еще мгновение – и она скажет: «Я выбрала себе господина. Это ты!»

И что он сможет ответить ей?

Неуютно чувствовал себя Роберт, гуляя с Елизаветой вечерами в королевских садах… и не осмеливался поцеловать, хотя губы ее были так близко.

– Неужели судьба против меня? – пробормотал он внезапно.

– Она справедлива, – сухо проговорила Елизавета, и Роберт угадал, что она подумала об Эми. У нее всегда вот так холодел тон, когда речь заходила о его жене.

– Скоро судьба исправит собственные несправедливости. Теперь уже очень скоро, – глухо сказал Дадли.

– Что вы имеете в виду, Робин? – встревоженно спросила королева.

– Ее конец близок, я знаю. Это вопрос нескольких дней. Она ведь неизлечимо больна. Я… получил вести из Камнор-Холла. Она совсем плоха, – бормотал Дадли, не владея собой.

Королева вдруг, дав себе волю, вскинула руку и погладила его по смуглой щеке:

– Я отдамся в твою власть, если ты будешь свободен.

Роберт сжал королеву в объятиях. Вдруг гравий заскрипел под чьими-то шагами.

Они отпрянули друг от друга и неприязненно уставились на Альвареса де Квадру, епископа Аквилского, испанского посла. Именно после этой встречи он и написал донесение в Эскориал.

Ну что ж, испанец оказался прав… Роберт окончательно решился избавиться от Эми.

Наутро Дадли заперся у себя с Ричардом Верни.

– Ты либо вознесешься, либо падешь со мною вместе, Ричард, – угрюмо сказал он. Слуга кивнул – он прекрасно понимал своего господина. – Так помоги же мне! Став королем, я сумею тебя отблагодарить. Но только не оставляй следов, по которым нас могли бы найти и изобличить. Если ты дашь маху, на меня не надейся. Завтра двор выезжает в Виндзор. В недельный срок прибудешь туда с вестями.

– Я не подведу вас, милорд, – с жаром пообещал Ричард.

Да, Верни твердо решил помочь хозяину, в котором уже видел будущего короля. Он ненадолго съездил в Камнор-Холл, а потом снова принялся с озабоченным видом распространяться о том, что хозяйка бледна и неважно выглядит. Не преминул заявить об этом и домочадцам леди Эми, не поскупился на упреки в их адрес, ибо они, по его мнению, недостаточно заботятся о своей госпоже.

Потом он отправился в Оксфорд искать медика, более покладистого, чем доктор Бэйли. Но доктор Бэйли оказался слишком болтлив, поэтому двое других врачей не поверили, что леди Эми «занемогла и опечалена», а потому нуждается в сильнодействующем зелье.

– У нас нет лекарства от тоски, – благоразумно отвечали они.

Пришлось Верни составить другой план действий. И помочь ему должна была именно тоска Эми по мужу…

Он написал ей из Оксфорда, что имеет срочное и секретное сообщение относительно милорда Дадли, но это большая тайна, от сохранения которой зависит жизнь милорда. Верни хотел бы тайно посетить миледи в Камноре, посему она должна удалить слуг. И пусть никто из них не знает о его приезде, иначе стремление услужить ей приведет его к гибели.

Письмо наполнило душу Эми тревогой и страхом. Однако она ухватилась за возможность оказаться причастной к делам мужа и написала ответ, пригласив приехать днем в воскресенье. Она устроит так, чтобы в доме больше никого не было, и Верни может не опасаться лишних глаз и ушей.

В воскресный день леди Эми отпустила всю челядь на ярмарку в Абингдон. Тех, кто не желал уходить, она выставляла чуть ли не насильно. Но в конце концов все до последнего человека ушли, и миледи стала с нетерпением поджидать своего тайного гостя. Он явился под вечер и прошел к дому через сад.

Хозяйка нетерпеливо ждала его. Они поднялись по крутой винтовой лестнице, прошли через галерею на втором этаже и очутились в маленькой комнате с видом на сад. Здесь леди Эми проводила почти все время – здесь заботилась о делах поместья, разглядывала в зеркало свою увядающую красоту…

– Итак, что за вести вы принесли, сэр Ричард? – нетерпеливо спросила она.

– В двух словах они сводятся к тому, что милорд… – тут он осекся и сделал вид, будто прислушивается. – Что это? Вы что-нибудь слышали, миледи?

– Нет, а в чем дело? – Эми испугалась: обилие тайн тревожило ее.

Верни подкрался к двери и проговорил таким тоном, что Эми и в голову бы не пришло ослушаться его:

– Подождите, миледи. Я сейчас вернусь.

Выйдя из комнаты, он прикрыл за собой дверь и бросился к лестнице. Все было приготовлено заранее: кусок тонкой бечевки, один конец которой был прикреплен к маленькому шильцу, острому как игла. Воткнув эту иглу в деревянную стену на уровне верхней ступеньки, Верни прикрепил второй конец бечевы к стойке перил примерно на фут выше ступени. Все было так тщательно продумано, что у него ушло всего несколько секунд. В тусклом сумеречном свете бечевку было не разглядеть.

Верни вошел в комнату и увидел, что леди Эми сидит на прежнем месте с тем же встревоженным выражением.

– Ничего страшного, – сказал Верни, – это сам милорд.

– Милорд?! – Эми вскочила.

– Конечно, миледи. Ведь именно он хотел тайно встретиться с вами. Лорд Роберт в такой опасности, что не посмел бы показаться в Камноре, не будучи совершенно уверенным в том, что вы здесь одна. Стоит королеве узнать о его желании, и ему грозит Тауэр. Вы и представить себе не можете, что приходится терпеть милорду из-за любви к вам. Королева…

– Так вы хотите сказать, что он – здесь? – перебила Эми, совершенно счастливая.

– Да внизу, миледи.

Эми ринулась к двери. Верни молча смотрел ей вслед.

Вот хлопнула дверь, вот торопливые шаги Эми прозвучали в коридоре, вот… вот раздался пронзительный вопль. А мгновение спустя внизу послышался глухой удар, и наступила мертвая тишина.

Верни вышел. Руки у него дрожали, когда он отвязывал бечевку от стойки перил. Шильце само выскочило из стены, когда Эми задела за шнур ногой. Верни смотал шнурок, спрятал в карман и подошел к телу, лежащему у подножия лестницы. Шея женщины была вывернута так, что Верни стало ясно: Роберт Дадли стал вдовцом и волен жениться на ком угодно, хоть бы даже и на королеве. Когда слуги, вернувшиеся с абингдонской ярмарки, найдут свою госпожу, они расскажут всей округе, что в их отсутствие Эми Робсарт упала с лестницы и сломала себе шею. Дадли свободен.

Да, он стал свободен, однако… однако жениться на королеве все же не смог.

Случилось так, что несколькими днями раньше Альварес де Квадра, обеспокоенный тем, что он наблюдал во время некоей прогулки королевы с Дадли, решил напомнить Елизавете, что эрцгерцог Испании ждет ответа на свое предложение. Елизавета весьма сухо ответила, что эрцгерцогу больше нечего ждать, потому что она решила выйти замуж.

– Ну что ж, ваше величество, – проговорил посол, с трудом скрывая раздражение, – желание выйти замуж – вполне достаточная причина для отказа. Но, простите, ваше величество, я не расслышал, за кого.

– Такой проницательный человек, как вы, вполне мог бы догадаться, – ответила королева.

– Догадаться? Нет. Моя догадка может обидеть ваше величество. Ведь мудрая королева никогда не связывает себя узами с собственным поданным, особенно если он уже женат.

От его слов Елизавета потеряла голову. Такое случалось с ней редко, но случилось и сейчас. И она допустила величайшую неосторожность на свете.

– Вы ошибаетесь, сэр, – резко сказала она. – Роберт Дадли, можно сказать, свободен. Леди Эми либо уже мертва, либо на грани смерти.

Разумеется, она имела в виду всего лишь слова Роберта о болезни Эми. Но когда спустя несколько дней весть о внезапной и очень загадочной гибели леди Дадли стала передаваться из уст в уста, когда Роберт Дадли с видом неподдельного горя потребовал поручить судебному следователю провести самое строгое дознание и «действовать, невзирая на чины и звания», де Квадра на придворном приеме как бы ненароком бросил, что пророческий дар ее величества достоин восхищения. И столько яду было в его словах, что Елизавета опешила и встревожилась. Ей с трудом удалось скрыть волнение. Получилось, что она предрекла гибель Эми всего за сутки до того, как она погибла… Правда, королева имела в виду смерть от тяжелой болезни, однако кто поверит ей? Кто поверит, что к происшествию не приложил руку Роберт Дадли и королева, которая мечтала выйти за него, не была с ним заодно?

Да, она испугалась. Но шли дни, и страхи понемногу развеивались. Суд в Камноре вынес вердикт: «Найдена мертвой», что избавляло Дадли (который, как известно, был в Виндзоре, когда погибла его супруга) от всякой ответственности. Снова начались разговоры о том, что по истечении срока траура Елизавета назовет Роберта своим супругом.

Однако многим решение суда показалось неубедительным. Со всех сторон звучали мрачные намеки на действительную причину гибели Эми Дадли, а за границей это обсуждалось вполне открыто. Мария Стюарт язвительно высказывалась: «Королева Англии хочет выйти замуж за своего конюшего, убившего жену, чтобы освободить для нее место».

В конце концов трезвомыслящий Уильям Сесил, государственный секретарь, намекнул королеве, что в стране тлеет огонек смуты. Открыто-де говорят о сговоре королевы и Дадли… Правда, Сесил не уточнил, что он и сам в некоторой степени приложил руку к возникновению этих разговоров. У Дадли было некое увлечение, о котором слышали немногие: он занимался химией, знал прописи многих ядов и один из них называл «итальянским утешителем» (очевидно, в состав «утешителя» входил мышьяк, который обычно присутствовал в итальянских ядах). А что, если леди Эми получила некий настой, пусть и слабый? Он обессилил ее, голова закружилась, вот она и упала с лестницы… Сесил не сказал королеве, что он намекнул об увлечении Дадли испанскому послу в беседе с ним. Государственный секретарь был убежден, что Дадли в качестве короля принесет гибель Англии, и пригрозил оставить должность, если королева не выбросит из головы безумную мысль соединить свою судьбу с Робертом.

Конечно, для Елизаветы это был довод. Очень серьезный довод! Но не это заставило ее в конечном итоге задуматься – и отказаться от своей тайной мечты. Она поверила, что Роберт причастен к убийству Эми. Убийство было совершено ради Елизаветы… вернее, ради власти. И она с ужасом подумала: а вдруг Роберт когда-нибудь захочет избавиться и от нее, чтобы унаследовать трон? Одну жену убил – может убить и вторую…

Спустя несколько часов после беседы с лордом Сесилом Елизавета сообщила ему, что не намерена выходить замуж за Дадли. Сэр Уильям вздохнул с таким облегчением, словно у него гора с плеч свалилась. А Елизавета… Сохранив на лице привычное надменное выражение, могла ли она знать, что в эту минуту приговорила себя к безбрачию навсегда?

А к слову о ее безбрачии. Каких только причин не выдвигали историки тому, что она решила навсегда остаться «virgin queen», королевой-девственницей!

Наиболее распространенная версия – маниакальная страсть Елизаветы к власти, к престолу, нежелание делить их с супругом, стремление сохранить полную политическую самостоятельность. Ведь во всех многочисленных брачных проектах, которые затевались Елизаветой и ее приближенными, обязательным условием договора был отказ мужа от правления. То есть изначально искали не соправителя, а исключительно отца будущего ребенка: Англии был нужен наследник, а не король. Но, между прочим, это непременное условие – отказ мужа от правления – возникло лишь после того, как Елизавета окончательно отказалась выходить за Дадли…

Многие уверены: супруг-«производитель» тоже не был нужен – Елизавета не выходила замуж, потому что опасалась своего бесплодия (ее сестра Мария была бесплодна), и, следовательно, замужество не решило бы проблему наследника. Но испанские послы, чей король невероятно интересовался положением дел в Англии, неоднократно выясняли, подкупая самых разных лиц – медиков, прачек etc., что королева способна к деторождению хотя бы потому, что не страдала нарушением менструального цикла. Историки позднейших времен, уже на рубеже 1920-1930-х годов, когда в Европе происходило повальное увлечение фрейдизмом, утверждали, что Елизавета в самом деле, буквально, была королевой-девственницей, так как некие физиологические особенности ее организма не позволяли ей вступать в близкие отношения с мужчиной. Что это за «физиологические особенности» – неизвестно, но, наверное, именно их подразумевала Мария Стюарт в своем знаменитом «обличительном» письме к Елизавете, где называет ее «не такой, как все женщины», неспособной к браку, потому что «этого никогда не может быть».

Все могло быть, конечно… Но, скорей всего, ее нежелание выйти замуж сначала основывалось на страхе перед Робертом, а потом превратилось в продуманный политический ход. Елизавета любила повторять, что она «замужем за Англией»; и все ее «брачные игры» превратились чуть ли не в основное оружие королевы, чтобы будоражить Европу. Да-да, ни больше ни меньше. Ведь замужество Елизаветы (если бы оно состоялось) способно было нарушить политическое равновесие в Европе и создать совершенно иной расклад сил. Королева этим пользовалась. Не собираясь никому говорить «да», она тем не менее чуть ли не постоянно находилась в состоянии «невесты» то одного, то другого претендента. Возьмем для примера сватовство французского герцога Алансонского, которое длилось аж десять лет (с 1572 по 1582 год). В зависимости от политической ситуации во Франции и Испании Елизавета то приближала, то отдаляла герцога Франсуа, заставляя Екатерину Медичи (регентшу во Франции) и Филиппа II (короля испанского) изрядно поволноваться, ибо брак английской королевы и французского принца изрядно подорвал бы возможность мирного сосуществования между Валуа и Габсбургами.

Однако вероятно, что главное крылось вовсе не в политике, а в непременном желании Елизаветы очаровывать как можно больше мужчин: своих советников и придворных. Что дозволено девице, не дозволено замужней даме! Мужчины, влюбленные в нее, делались покорнее и превращались в более надежных помощников. Впрочем, на сей счет Елизавета особо не обольщалась: любя лесть, она тем не менее знала всему истинную цену; одной «влюбленности» здесь было недостаточно, и в сердцах придворных так же, как у и иностранных принцев, жила надежда на брак или тайную связь с повелительницей. Всячески распаляя желания в умах и сердцах мужчин, Елизавета после разочарования в Дадли ни разу не думала о браке серьезно: «Скорее одинокая нищенка, чем замужняя королева!»

По сути дела, она презирала мужчин. И даже Роберта. Прежде всего Роберта! Невеликой доблестью в ее глазах была его готовность убить ради нее.

А он… В самом начале 1560-х годов, когда его надежды заполучить Елизавету в жены начали стремительно таять, Дадли заключил за ее спиной неблаговидную сделку с Филиппом II: если последний поддержит его брак с королевой, Роберт берет на себя обязательство отстаивать испанские интересы в Англии и править страной именно в соответствии с ними, что сильно напоминало государственную измену. Разумеется, королеве стали известны его дерзкие планы, и Дадли не был наказан лишь потому, что в нем еще нуждались. Однако Елизавета окончательно перестала ему доверять.

Вскоре, в 1562 году, Елизавета заболела оспой. В те времена это почти наверняка означало смерть. Дадли в сопровождении нескольких тысяч вооруженных приспешников подступил ко дворцу, надеясь захватить власть. Но вот… пойми этих женщин! То ли чувства прежние взыграли (а они никогда и не остывали, вернее сказать), то ли Елизавета опасалась возможности гражданской войны, но она вновь доказала всему миру, что для нее нет дороже человека, чем Роберт Дадли. Члены Тайного совета обратились к Елизавете с просьбой назвать преемника. По статусу эту должность должен был занимать ее кузен – герцог Норфолк, а королева, ко всеобщему удивлению, назвала в качестве лорда-протектора… Роберта Дадли. К счастью, Елизавета поборола болезнь, оспа лишь чуть-чуть тронула ее лицо.

И как бы ни упрекали ее в нежелании найти себе мужа лорды и народ, как бы ни твердили, мол, во дворце перегрызлись ее поклонники и их сторонники, плодятся и множатся интриги, народ не понимает свою королеву, которая отказывается делать то, что делают все ее подданные: выходить замуж и рожать детей, – она оставалась непоколебима: virgin queen, и все тут.

Кстати, в народе о Елизавете ходило множество самых разных, зачастую весьма неприятных, слухов. Ее безмужие объяснялось двояко: она либо «распутница», либо с ней «что-то не так». Первая версия в особенности подрывала авторитет королевы у простых людей и порождала активное неуважение и нездоровые фантазии: королеве приписывалось неуемное сластолюбие и множество детей-ублюдков. Второе утверждение тоже было весьма нелестным для престижа короны: самые фантастические слухи о физическом уродстве Елизаветы берут истоки именно оттуда. Наконец, само понятие virgin queen заводило иные горячие головы в слишком уж запредельные дебри. Например, в 1587 году к изумленному лорду Сесилу был доставлен выловленный тайными агентами прямо на лондонских улицах некто… Эммануэль Плантагенет – «сын королевы Елизаветы от непорочного зачатия». Бедного безумца можно было бы пожалеть, если бы возвышенная идея не подпитывалась у него убеждением, что «его власть на небе выше, чем архангела Гавриила» и что посему Эммануэлю Плантагенету положена власть земная.

Елизавета вполне отдавала себе отчет, что ее положение королевы-девственницы держит Англию в напряжении: кто в случае чего унаследует трон? Однако она не делала ровным счетом ничего, чтобы изменить положение вещей. Почему?

Что и говорить: если Дадли любил королеву, то и она любила его. Любила всю жизнь. 6 сентября 1564 года Роберт Дадли наконец получил графский титул. Теперь он именовался Лестер, и Елизавета вела себя с ним так, как может вести себя с мужем любящая, но несколько сварливая жена. Королева могла прилюдно ударить Лестера и устроить ему настоящий «семейный» скандал, могла подать свой платок после танца или принять из его рук бокал.

И вдруг Елизавету словно укусила некая неведомая муха: она решила женить Роберта на королеве Марии Стюарт. Причем его согласия спрошено не было. Но если Елизавета решила, что он возмутится, то она этого не дождалась. То есть возмущению его не было передела, но он все же решил отплатить Елизавете и… беспечно дал согласие жениться на Марии Стюарт. А может быть, и впрямь подумал: какая разница, эта королева или та, Англия или Шотландия?

Конечно, это была одна из забав Елизаветы. Точно так же Роберт, если хотел от нее чего-нибудь добиться или испросить прощения за некую несусветную проделку, неожиданно укладывался в постель и притворялся больным. А теперь Елизавета сделала вид, будто с легкостью отдаст своего любимого Робина шотландской королеве… чтобы он лег с ней в одну постель, а главное, чтобы помогал зловредной Марии бороться с Англией.

Разумеется, сватовство расстроилось. Вскоре Мария Стюарт была казнена за происки против английской короны, и Роберт обиделся не в шутку. Да что он, мальчик, что ли, чтобы им играли две королевы? Отчасти для того, чтобы восстановить попранное самоуважение, отчасти чтобы показать Елизавете, что ее власть над ним кончилась, Лестер повел под венец свою давнюю любовницу – леди Летицию Ноллис, графиню Эссекс, рыжую красавицу, дальнюю родственницу королевы, немного похожую на нее внешне. Может быть, именно поэтому она так влекла Роберта?

И тут внезапно Елизавета обрушила на Лестера бурные потоки своей любви…

Он спохватился. А если Елизавета узнает о его браке с Летицией? Зачем он так поспешил?!

Летиция тоже встревожилась. Повторялась история с Эми Робсарт… А что, если Роберт захочет избавиться от нее?!

Неизвестно, конечно, что еще сделал бы Робин под властью своих честолюбивых стремлений, но добрые люди донесли Елизавете о его женитьбе. Гнев королевы оказался ужасен. Летицию сослали в ее имение, а Роберта… Роберта, после нескольких пощечин и припадка притворной болезни, вернули на его место при дворе: к ногам королевы.

Эти двое были созданы друг для друга. Эти двое были необыкновенно привязаны друг к другу. И хоть Елизавета терзала Лестера как могла, пробуждая в его сердце ревность к своим новым фаворитам – графу Оксфордскому Эдуарду де Виру и адвокату Кристоферу Хэттону, которого Елизавета ласково называла «барашком», а потом к сэру Уолтеру Райли, который завоевал ее внимание немыслимо романтическим способом – швырнув в грязь под ноги королеве свой роскошный плащ, все же Роберт оставался средоточием ее вечной, пусть мстительной, пусть такой странной и порою страшной любви.

Он же думал о власти. Он по-прежнему мечтал о власти. И внезапно предпринял два шага, один из которых оказался необычайно дальновидным, а другой – увы, совершенно провальным.

В 1587 году граф Лестер определил на придворную службу своего приемного сына – Роберта Деверо, графа Эссекса, сына Летиции. Молодому человеку было девятнадцать лет, и он отчаянно напоминал Елизавете того Роберта, которого она когда-то до безумия любила. А Лестер…

Еще в 1585 году Англия вступила в войну, разгоревшуюся в связи с событиями в Нидерландах. Командовать английскими войсками было поручено Лестеру. Однако, одержав ряд побед, граф опрометчиво принял предложение голландцев стать их верховным правителем. Власть! Его ждала власть, которую он мог бы получить без помощи королевы! Помимо ее каприза!

Однако Англии такое положение грозило вовлечением в затяжной и губительный конфликт с Испанией, и Елизавета воспротивилась этому всей душой. Лестер смягчил гнев своей госпожи испытанным способом – симулировал болезнь…

Впрочем, война с Испанией все же вспыхнула. Но ее спровоцировало не столько самовольство Лестера, сколько грабительские рейды пирата Фрэнсиса Дрейка и страстное желание Елизаветы добиться для Англии права владеть морями. Ну что же, Непобедимая армада, испанская флотилия, была уничтожена так же решительно и бесповоротно, как в свое время – Мария Стюарт… По случаю победы над испанцами королева велела отчеканить медаль с латинской надписью «Adflavit Deus et dissipati sunt» («Дунул Бог – и они рассеялись»).

Лестер в то время находился в Тилбери. Его донимала лихорадка. И вот однажды он написал Елизавете письмо, в котором интересовался ее здоровьем – «самым для него дорогим». А наутро слуга нашел его мертвым. И вскоре лорд Сесил принес весть о его смерти Елизавете…

Это случилось 4 сентября 1588 года.

Уже после смерти Елизаветы в королевском ларце было обнаружено то предсмертное послание, на котором ее рукой было выведено «Его последнее письмо».

Теперь они были недосягаемы друг для друга – Елизавета и Роберт. И даже власть… власть над ее сердцем ушла от него к тому человеку, которого он сам же – вот ирония судьбы! – привел во дворец. Роберт Деверо, граф Эссекс, стал последней любовью Елизаветы.

Говорят, последняя любовь сравнима с первой. Любовь к королеве, любовь к власти перешла от одного Роберта к другому, словно по наследству. Но им обоим не принесла счастья. Оба они погибли из-за этой любви: один в походном шатре, другой в Лондоне, на эшафоте, – но погибли. Любовь к Роберту Лестеру озаряла всю жизнь Елизаветы. Любовь к Роберту Эссексу ускорила ее смерть.

Коль любить – так королеву? Но что несет это королеве, вот в чем вопрос…

Content

Елена Арсеньева
Коль любить, так королеву! (Роберт Дадли, граф Лестер, Англия)