Елена АРСЕНЬЕВА

ОБВОРОЖИТЕЛЬНАЯ МАРКИЗА

(Мари-Мадлен де Бренвилье, Франция)

Кончина этой дамы была столь ужасна, что невольно заставляет исполниться к ней самой горячей жалости… но лишь до той поры, пока не узнаешь, что, собственно, послужило причиной такой жестокости людей по отношению к ней. Да всего-навсего ее собственная жестокость! Она получила по заслугам. Но разве заслуженно пострадали те, кого мучила и убивала она? Нет, они не совершили никаких преступлений против нее. Жертвами ее они стали по одной причине – из-за непомерной, изумляющей алчности сей особы. Звали ее Мари-Мадлен де Бренвилье, и она стала во Франции притчей во языцех, именем почти нарицательным, олицетворением невероятной алчности и ошеломляющей бессердечности… а также удивительной красоты, которая сопутствовала ее ужасным качествам.

Есть такое растение – саррацения. Ему подобна и незамысловатая росянка. Они в самом деле похожи на цветы, но вместо лепестков у них – так называемые ловчие листья. Растения такого рода выглядят неодолимо приманчиво для глупеньких мошек, но стоит тем коснуться его листьев, как они захлопываются – и насекомое погибает, отравленное ядом, который она приняла за нектар. Да, это лишь обманка, яд прикинулся нектаром, лист-ловец прикинулся цветком… Точно так же Мари Бренвилье лишь прикидывалась нежной и милой женщиной с сострадательным сердцем. Но вместо сердца у нее был бездонный кошель, наполнить который было невозможно!

А между тем все началось именно с сердца – с сердечной привязанности, с любви. С самой пылкой и страстной любви, которая однажды вспыхнула в сердце Мари-Мадлен Бренвилье, обворожительной супруги маркиза де Бренвилье, полковника Нормандского полка. Люди, видевшие сию даму, описывают ее самыми восхищенными словами, словно некий нежный цветок: «В возрасте двадцати восьми лет маркиза Бренвилье была в расцвете красоты; при невысоком росте отличалась прекрасной фигурой; у нее было поразительно миловидное округлое лицо, а правильные черты казались тем правильней, что их никогда не искажали никакие внутренние волнения; при взгляде на нее казалось, что это лицо статуи, которое силой волшебства вот-вот обретет жизнь, и очень многим случалось принимать за отсвет безмятежности, присущей чистой душе, то холодное и жесткое безразличие, что является всего лишь маской, скрывающей уязвленность…»

Чем же была уязвлена обворожительная особа, жена преуспевающего человека, дочь состоятельного, высокопоставленного отца? Да ничем таким особенным. Просто хотела быть свободной и богатой, просто жаждала неограниченной власти над своими поступками и поступками других, а такую власть, как она полагала, дает лишь большое, нет – очень большое состояние. Однако глупенькие людишки никак не были способны понять ее устремления – отец и прочие родственники с детства твердили Мари, что страсти свои, алчность свою нужно усмирять, а в жизни надобно следовать не удовлетворению собственных потребностей, а скучным заповедям Божиим…

Она выскочила замуж за человека, которого презирала всей душой, лишь потому, что мечтала как можно скорей избавиться от докучной родительской опеки. Однако убедилась вскоре, что мужу на нее вообще наплевать: прибрал к рукам приданое жены (двести тысяч ливров сумма немалая!) – и оставил ее в покое, снова предался скучной жизни военного, и в жизни той совершенно не было места заботе о жене, об удовлетворении ее прихотей. Самым большим «уязвлением», которое терпела Мари, была невозможность найти родственную душу, человека, который бы во всем ее понимал.

Но однажды случилось так, что Господь услышал ее молитвы… А впрочем, вряд ли Господь – скорее всего, враг рода человеческого обнаружил, что нашел себе достойную слугу, а потому послал ей в утешение некоего господина по имени Годен де Сент-Круа.

Он был дворянин, а потому к имени его, как правило, прибавляли звание «шевалье», и служил капитаном полка де Траси, который стоял рядом с Нормандским полком, где обретался маркиз де Бренвилье.

Обоим мужчинам было лет по тридцать, они вскоре подружились, да так, что маркиз предложил Сент-Круа, у которого не было своего жилья, обосноваться в его доме. Да, у Сент-Круа не было ничего своего: ни дома, ни имущества, ни денег, ни жены – он пользовался тем, что мог обрести благодаря благосклонности друзей. И вот, внимательней приглядевшись к жене великодушного маркиза де Бренвилье, шевалье решил попользоваться также и ею… благо со стороны Мари-Мадлен к сему не наблюдалось никаких препятствий.

Итак, две родственных души обрели друг друга с первого взгляда и вскоре соединились телесно – в одной постели. На ту пору – а дело происходило в 1665 году – не случилось никакой, даже самой немудреной войны, и полковник Бренвилье, изнывая от скуки, занялся тем, что направо и налево транжирил и свое состояние (не слишком-то значительное, между нами говоря), и состояние жены (во много раз его собственное превышающее). Приятное занятие поглощало его целиком, и он совершенно не обращал внимания на то, что творилось у него под носом. Жена и ее любовник устраивали свои дела, как хотели, особо и не заботясь скрываться, а муж и в ус не дул. Мари-Мадлен подумала, что ей, оказывается, очень повезло с мужем, зря она на него сердилась раньше, и какое-то время жила в полном счастье и гармонии с Сент-Круа. Блаженство ее было нарушено однажды самым резким и неприятным образом. О нет, не подумайте, никакой пошлости вроде того, что не вовремя воротился ревнивый супруг, не произошло. Просто слухи о легкомыслии дочери и попустительстве зятя дошли до отца Мари-Мадлен де Бренвилье, господина де Дрё д’Обре, и это ему очень не понравилось – и как дворянину, и как судейскому чиновнику.

Разумеется, отец не мог поверить, что его родная дочь в принципе лишена каких бы то ни было моральных устоев, а может быть, он не считал, вопреки общепринятому мнению, всех женщин сосудами греха, но во всем случившемся он обвинил только Сент-Круа. Причем взялся за дело обвинения столь серьезно, что вскоре добился заключения его в Бастилию. Арест свершился в тот момент, когда маркиза и ее любовник отправлялись в карете на увеселительную прогулку, так что, можно сказать, Сент-Круа был вырван из привычной жизни в разгар удовольствий и радостей. Вырван и брошен в тюрьму. Тюрьма вообще, а Бастилия тем паче отнюдь не является тем местом, о пребывании в котором может мечтать человек, пусть он даже прелюбодей, предатель друга и злодей в душе.

Сент-Круа, озирая убогое узилище, осклизлые каменные стены, крошечное зарешеченное окошко под потолком, нары, на коих ему предстояло спать, взмолился в ужасе. Однако молился он без надежды на Божье милосердие, а взывал к тому, чье имя произносил гораздо чаще, то есть к дьяволу. И в то мгновение почудилось ему, будто властелин ада услышал его мольбы, потому что Сент-Круа обнаружил, что он в каземате не один, у него есть сосед, и сосед этот – некто, чье имя наводило страх на людей добропорядочных, богобоязненных, уважающих закон и почитающих жизнь других такой же ценностью, как жизнь собственную.

Звали того человека Экзили, и был он одним из самых известных и ужасных отравителей, о каких только приводилось слышать во Франции и за ее пределами. Он был родом из Италии, которую ему пришлось покинуть: слишком странные слухи ходили о его делах, хотя доказаны многочисленные свершенные им отравления не были. Он продолжал деятельность свою и в Париже: ведь всегда найдутся люди, готовые хорошо заплатить за то, чтобы вырыть яму ближнему своему, – но в конце концов попался в руки властей и был брошен в Бастилию. Однако, даже чуя свой смертный час, не мог побороть страсти к уничтожению. О нет, Экзили не отравил Сент-Круа, хотя, ей-богу, это пошло бы только на пользу человечеству, – он передал ему все те знания, которыми владел, только и всего. Причем передал он Сент-Круа не только тайну ядов, неумолимых, как сама смерть, но и посвятил его в бездны коварства, с которым совершал свои преступления. Экзили сообщил, что убийца должен являться своей жертве отнюдь не в капюшоне палача, а прикрывать истинный лик самым нежным флером, смягчать отраву самым сладким медом, расточать не угрозы, а приятные, ласковые речи… Именно он привел Сент-Круа в пример коварства милые такие растения – саррацению и росянку, приманчивые и губительные.

Сент-Круа провел в тюрьме год. За это время он перенял у Экзили все, что было возможно, и, лишь только вышел на свободу, решил как можно скорей применить новые знания на практике. Разумеется, он поделился ими с Мари Бренвилье – а как же иначе, ведь она ждала его весь этот год – хлопотала о его освобождении, подкупала тюремщиков, чтобы скрасить его заточение, передавала еду, теплые вещи, мягкую постель и цветы!.. Она даже нового любовника не завела. Однако история умалчивает о том, что именно явилось причиной такой верности: истинная страсть к Сент-Круа или же то суровое попечение, которым окружили ее отец, перевезший дочку в Париж, и науськанный им маркиз де Бренвилье, которому вдруг стало не наплевать на то ветвистое украшение, кое он носил на голове по милости супруги, и который вдруг заделался ужасным ревнивцем.

Однако обстоятельства сложились так, что маркиз отбыл из Парижа в свой полк именно в то время, когда Сент-Круа вышел из заточения, что и способствовало встрече любовников.

Отдав дань радостям плоти, они перешли к более «возвышенным» занятиям, а именно – принялись обсуждать новые знания Сент-Круа и те возможности, которые сии знания перед ними открывали. У обоих просто руки чесались подкрепить теорию практикой. И тут верные любовники и единомышленники чуть было не поссорились впервые – они никак не могли решить, кого первого отравить. Сент-Круа затаил огромную обиду на своих тюремщиков, которые чинили-таки ему многие неприятности, и если они делались мягче масла в те дни, когда до них доходили подачки мадам де Бренвилье, то становились тверже булата, когда их милосердие не оплачивалось. Да, да, Сент-Круа мечтал прежде всего отомстить им.

Однако его любовница, женщина весьма практичная, подсказала, что надо быть выше мелкой мести. В конце концов, тюремщики находились на службе. Ну работа у них такая: терзать заключенных. Не окажись у них в руках Сент-Круа, они мучили бы кого-то другого. А почему именно Сент-Круа сделался их жертвою? Да потому, что его упек в узилище господин де Дрё д’Обре, отец Мари-Мадлен. Так не лучше ли расправиться с ним, тем паче… тем паче что после его смерти Мари-Мадлен должна унаследовать очень немалые деньги, которые позволили бы ей зажить с любовником в свое удовольствие и не считать каждый грош, который пока она вынуждена была клянчить у расточительного, но в то же время такого скупого супруга. Ведь, по законам того времени, мужу принадлежало только приданое жены, а все деньги, которые становились ее собственностью после заключения брака (скажем, при получении наследства), переходили в ее полное распоряжение, если, конечно, она сама не желала передать их супругу. А Мари-Мадлен совершенно точно знала, что она этого не захочет.

Право, прикончить де Дрё д’Обре был прямой резон, и Сент-Круа с подругой по зрелом размышлении согласился.

Оставалось изготовить яд…

Любовники только начали потихоньку покупать необходимые для сего ингредиенты, как вдруг случилось нечто, весьма их окрылившее и вселившее уверенность в том, что дело их постине правое. Экзили был выпущен из тюрьмы (по протекции одного из прежних клиентов, человека признательного). Итак, отравитель снова вышел за свободу. И хотя за ним был установлен надзор, это не помешало ему тайно принять Сент-Круа в своем новом жилище близ площади Мобер (к слову сказать, именно Сент-Круа через подставное лицо и снял для Экзили домик) и в знак признательности изготовить для него один из самых сильных и быстродействующих ядов, предупредив, что снадобье, прежде чем применить, необходимо все же опробовать на ком-нибудь – неважно, на ком, важно только, чтобы смерть того человека не вызвала особого возмущения и удивления.

Маркиза де Бренвилье согласилась, что в таком деле особенно уместно следовать старинной мудрости: «Семь раз примерь, один отрежь», и решила «отрезать» свою горничную – Франсуазу Руссель. Как-то утром она позвала девушку к себе в комнату во время завтрака и предложила ей отведать ломтик отличной ветчины и несколько ложек смородинного варенья, собственноручно сваренного маркизой. Мадам де Бренвилье была известна как великолепная кулинарка, а потому горничная, которой не часто удавалось поесть досыта, охотно согласилась. Однако почти тотчас ей стало невыносимо дурно – в желудок словно бы острые иглы вонзились! Маркиза разохалась и разахалась, принялась упрекать Франсуазу, что та не следит за своим здоровьем. Признать вину в том, что, может быть, ветчина, приготовленная ею, оказалась не слишком-то свежей, Мари-Мадлен решительно отказалась. И выразила бурную радость, когда Франсуаза вдруг почувствовала себя лучше…

Кстати, не так уж кривила она душой. Франсуаза была милая, безропотная девушка, отличная горничная, каких поискать. Да и приятно иметь под рукой человека, на котором можно еще разик испытать зловещее зелье…

Маркиза сообщила любовнику, что средстиво нужно более сильное, более скородействующее, и тот, посетив Экзили, принес новую склянку с ядом. Буквально в тот же день Мари-Мадлен получила от отца весть, что он едет отдохнуть в свой замок Офмон и приглашает дочь провести с ним там несколько недель.

Уж как ни ненавидела Мари-Мадлен своего чрезмерно сурового (как она полагала) отца, а все же она сочла известие поистине подарком судьбы. Ведь Офмон расположен в глуши Эгского леса, довольно далеко от Парижа, ну а в относительной близости к нему находился только провинциальный Компьень. В те баснословные времена не было такого понятия, как компьютер, даже об арифмометре люди еще не знали, а между тем в голове у Мари де Бренвилье находился именно компьютер, который позволял ей моментально просчитывать все последствия тех или иных ее шагов. Она мигом поняла, какую выгоду дает ей уединенное положение Офмона, и с такой превеликой радостью согласилась на предложение отца, что этот суровый человек был растроган. Он вспомнил, какой ласковой милой малюткой, обожавшей своего père, была его дочь когда-то, и ему показалось, что те прекрасные времена вернулись. Невдомек ему было, бедолаге, что милая малютка спит и видит, как бы ускорить кончину своего ненаглядного père, что дни его сочтены, а ее предупредительность, ее неустанная забота о нем значат лишь то, что она втирается к нему в полное и безоговорочное доверие. И вскоре случилось то, что вполне можно обозначить выражением «он ел из ее рук».

Это произошло в буквальном смысле.

Не прошло и двух недель семейной идиллии, как Мари подала отцу отравленный бульон. С ласковой улыбкой проследила, чтобы де Дрё д’Обре его выпил, – и приняла от него пустую чашку. А потом, услышав его стоны, ворвалась в его спальню с выражением неописуемой тревоги и принялась настаивать на том, чтобы позвали врача. Де Дрё д’Обре, впрочем, полагал, что у него желудочная колика. После рвоты ему стало несколько легче, но потом приступ возобновился.

– Врача, врача! – твердила Мари, не скрывая своего беспокойства.

Де Дрё д’Обре был убежден, что дочь тревожится за него, а она думала лишь об одном: подействует ли зелье или все закончится ничем.

Не закончилось.

Отцу все еще было плохо, и послали за доктором в Компьень. Однако тот приехал в то время, когда у больного наступило небольшое облегчение, и недалекий провинциальный лекарь тоже сослался на желудочную колику. Маркиза же Бренвилье настаивала на серьезном лечении, требовала отвезти отца в Париж. Ну, перед шквалом ее тревоги, заботливости, доброты де Дрё д’Обре никак не мог устоять. Лекарь, хоть и обиделся из-за недоверия к своим знаниям, все же вынужден был согласиться: да, в Париже врачи лучше, что и говорить. Невдомек было и де Дрё д’Обре, и лекарю, что Мари страстно хочет разорвать цепочку, которая соединяла всех, кто видел течение и развитие «болезни» отца, хочет представить парижскому врачу совершенно иную картину, чем та, которую он мог себе представить.

Ну что ж, парижский доктор, преисполненный веры в свои знания, установил, что у де Дрё д’Обре уже не желудочная колика, возникшая от слишком тяжелой провинциальной пищи, а разлитие желчи. Отказала печень, а все почему? Потому что его слишком долго пользовал какой-то жалкий провинциал.

Де Дрё д’Обре устыдился, вспомнив, как настаивала Мари на переезде в Париж, как долго он сопротивлялся ее уговорам… Впрочем, стыд недолго мучил его: уже на четвертый день после возвращения он скончался, благословив рыдающую дочь и уговаривая ее не отчаиваться слишком сильно.

Однако Мари де Бренвилье отчаивалась, отчаивалась! Прежде всего потому, что после вскрытия завещания выяснилось: денег ей осталось не столь уж много – все состояние отца отошло к старшим братьям, хотя они же получили и наследственные судебные должности, ранее исполняемые одним де Дрё д’Обре, которые сами по себе приносили немалый доход. А тут еще и куча денег им досталась!

Мари была в ярости, страшно жалела, что отец не страдал еще сильнее, что она не подсыпала ему еще более злого яду. Тем более что вскрытия не проводили, ведь смерть столь немолодого человека выглядела вполне естественной.

Выражение печали не сходило с лица Мари. Все принимали его за естественное проявление горя, однако она была полна планов добраться-таки до состояния де Дрё д’Обре, а значит – добраться до братьев. Дорожка казалась ей проторенной: яд подействовал раз, подействует и другой. Но теперь ей была необходима помощь любовника – ведь не могла же она поселиться сначала у одного брата, потом у другого и обоих собственноручно спровадить на тот свет. Тут и самому тупому из людей их кончина показалась бы подозрительной. А маркиза ни за что не хотела навлечь на себя ни малейшего подозрения. Она должна была оставаться ангелом для всех!

Они с Сент-Круа долго думали, как самым естественным образом подстроить погибель младших де Дрё д’Обре, и наконец придумали.

Теперь в игру вступил весьма преданный Сент-Круа человек – его лакей и доверенное лицо Лашоссе.

Это был субъект с темным прошлым. В свое время Сент-Круа спас его от тюрьмы, а может быть, и от казни, так что Лашоссе был вполне предан ему . Тем паче что ему светила весьма щедрая награда после того, как оба молодых де Дрё д’Обре отправятся на тот свет, а маркиза с ее любовником приберут к рукам их состояние.

Братья Мари-Мадлен заслуживали, с ее точки зрения, смерти тем более, что им тоже не нравилась связь их замужней сестры с любовником, которую маркиза вовсе не скрывала, пользуясь тем, что муж далеко, а отца уже нет в живых. Братья ужасно донимали ее своими упреками! Однако, как ни печально, с немедленным уничтожением этих высокоморальных зануд маркизе приходилось повременить (в разумности и расчетливости, как мы уже говорили, Мари-Мадлен отказать было нельзя). Она рассчитала, что несколько скоропостижных смертей, случившихся подряд в одном и том же семействе, непременно вызовут подозрение, особенно при том, что результатом их будет получение мадам де Бренвилье крупного наследства. Нужно было подобрать такой яд, так его использовать, чтобы он действовал медленно, и картина умирания де Дрё д’Обре напоминала течение хронической болезни.

Для того чтобы не ошибиться, следовало провести опыты, конечно. Мари-Мадлен пораскинула умом… Опыты на собственных служанках исключались, это и дураку понятно. Во-первых, непременно вызовут подозрения, во-вторых, хорошими служанками разбрасываться не стоит. Нужно найти материал, как выражаются образованные люди, in anima vili, то есть малоценный. Найти тех, кто и так обречен на смерть!

И Мари-Мадлен обратила свои взоры в больницы. Она почему-то была убеждена, что всяк, попадающий в сии богоугодные учреждения, заранее приговорен, ну и не видела ничего дурного в том, чтобы исполнение приговора свыше ускорить. Она слыла дамой благочестивой и сердобольной, а потому ни у кого не вызвало удивления то, что она затеяла сама варить для больных многочисленные бульоны, собственноручно готовить для них сладости (страсть к кулинарии вообще была ее большой страстью!), отправлять им из своих погребов вина. Маркиза, конечно, приносила свои подарки сама, сама же и раздавала их больным, окружала избранных особым попечением и заботой, вызывая горячую благодарность у них и умиление у окружающих. Она проявляла неприкрытое беспокойство, наблюдая, как больные постепенно хирели и увядали, превращаясь в живые скелеты, и во всеуслышание ругала общественную медицину и государство, которое не отпускает никаких средств на содержание бесплатных больниц для бедных, так что им приходится существовать лишь на доброхотные даяния, весьма скупые. Правда, браня человеческую скупость, Мари-Мадлен при этом не давала в кассы больниц ни единого су, потому что расстаться даже с малой монеткой ей, при ее непомерной алчности и скупости, было страшно тяжело. То есть она могла швыряться деньгами ради своих прихотей и ради причуд своего любовника, но для других – нет и нет! Вот разве что для того, чтобы ускорить их погибель…

Несчастные, чья жизнь была сочтена Мари-Мадлен in anima vili, исправно покидали сей мир после более или менее замедленного течения своей хвори. Вскрытие не обнаруживало никаких следов яда – таково было искусство Экзили, а вернее сказать, не слишком-то высокое развитие патанатомии в описываемые нами времена. Картина их умирания была тщательно наблюдаема Мари-Мадлен, и постепенно она поняла, какой именно яд нужно дать братьям. Она приступила к делу с горячим воодушевлением и очень, очень издалека – опять же дабы избавить свою персону даже от тени подозрений!

Совместными стараниями они с Сент-Круа устроили так, что в дом к братьям де Дрё д’Обре (а они жили вместе, поскольку были оба еще неженаты, и сестра их спешила закончить свое предприятие прежде, чем оба обзаведутся семействами и количество претендентов на состояние, таким образом, возрастет, а значит, возрастут и ненужные хлопоты, ведь маркиза вовсе не была так уж одержима страстью к человекоубийству, а занималась сим делом только ради денег) был принят на службу уже упоминавшийся выше Лашоссе. Он стал лакеем у судьи де Дрё д’Обре, однако частенько по совместительству, так сказать, прислуживал и советнику де Дрё д’Обре, брату младшему. И вот настал день, намеченный Мари-Мадлен для уничтожения старшего брата. Лашоссе, посвященный во все детали задуманного, выжидал удобного случая. Судья попросил подать стакан вина, и тот был ему подан Лашоссе. Однако не зря говорят: «Хочешь сделать хорошо – сделай это сам!» Мари-Мадлен умела подливать отраву в такие вина и бульоны, которые отбивали вкус яда. А Лашоссе чего-то не рассчитал, и судья де Дрё д’Обре мгновенно ощутил неприятный привкус, а потому выплюнул вино, едва пригубив, и принялся бранить слугу. Тот выкрутился, причем очень ловко: мол, к младшему мсье де Дрё д’Обре приходил нынче врач, господину советнику было прописано лекарство, которое он уже принял, а нерадивый лакей не помыл бокал, из коего тот его принимал, вот вино для господина судьи налили в тот же бокал, оттого у вина и сделался отвратительный вкус, в чем Лашоссе искренне кается и умоляет его простить. На коленях умоляет! И в доказательство своего искреннего раскаяния хитрец и впрямь бухнулся на колени перед судьей де Дрё д’Обре.

Тот был человеком вовсе не злым, несмотря на свое служебное положение, а кроме того, вопиющая тупость и неряшливость слуг были в те времена (и только ли в те?!) явлением совершенно обыкновенным. Поэтому де Дрё д’Обре простил Лашоссе и попросил принести другого вина в другом бокале. Повторить попытку отравления немедленно Лашоссе не рискнул.

Мари Бренвилье, узнав о случившемся, едва не схватилась за кинжал и не зарезала Лашоссе на месте. Надо же так опростоволоситься! Теперь ее брат будет настороже… А между тем с исполнением приговора надлежало спешить. Во-первых, оба брата, и судья, и советник, все чаще упрекали сестру развратным поведением и даже грозили заточить ее в монастырь кармелиток. А во-вторых и главных, приданое Мари-Мадлен благодаря стараниям супруга совершенно истощилось, ей же нужны были деньги для того, чтобы должным образом содержать Сент-Круа (в описываемые времена альфонсов обитало во Франции видимо-невидимо, да только ли во Франции и только ли в описываемые времена?!), ну и для собственных радостей, конечно. Одним словом, требовалось действовать безотлагательно. Маркиза и ее любовник решили, что смерть двух людей не вызовет подозрений, если вместе с ними погибнут еще несколько человек. Отравления на ужинах случались частенько: тут повар недоглядел, и в хорошие грибы попали ядовитые, там посуду медную плохо почистили, и опасная окись меди отравила все, что в ней готовилось…

Пока же Мари-Мадлен пообещала братьям исправиться, забыть Сент-Круа и в доказательство своих благочестивых намерений отправилась в поместье мужа – в глушь деревенскую. Более того! Чтобы устранить даже тень недовольства со стороны ее братьев, Сент-Круа поспешил жениться, получив очень немалое приданое за своей женой. Между ним с маркизой было решено, что мера эта вынужденная, что в самом скором времени он непременно станет вдовцом, а пока надо потерпеть. Цель оправдывает средства!

Тем временем господа де Дрё д’Обре, довольные послушанием сестры и ее расставанием с любовником, отправились в свое имение Вилькуа и там устроили званый обед для соседей. На обед был подан огромный пирог с голубями – любимое кушанье братьев, которому они отдали должное. За столом прислуживал Лашоссе и настойчиво рекомендовал пирог прочим гостям, однако для местных жителей блюдо было обыкновенным и особого интереса не вызвало – только несколько гостей из вежливости отведали пирог, а остальные к нему даже не притронулись.

Им и повезло остаться в живых и даже не испытать никакого недомогания. Те же, кто съел хоть небольшой кусочек, занедужили. Но они отделались только рвотой и коликами, а потом выздоровели, хоть и с трудом. А вот оба брата де Дрё д’Обре занемогли всерьез. Пять дней жесточайших страданий вынудили их приказать увезти себя из Вилькуа в Париж. Там созвали консилиум, на котором врачи единодушно повесили головы – картина состояния советника и судьи была самая печальная. Кое-кому течение их болезни напомнило болезнь их отца, покойного де Дрё д’Обре, – ну что ж, господа доктора сочли, что в достопочтенном семействе свирепствует некая наследственная хворь, которая и уносит несчастных де Дрё д’Обре одного за другим. Умер отец, теперь умрут сыновья… Прогнозы оправдались спустя два с половиной месяца после того, как братья поели злосчастного пирога.

На сей раз было проведено вскрытие, на котором особенно настаивал личный врач советника де Дрё д’Обре, носивший фамилию Башо. Он был очень привязан к своему подопечному, упрекал себя в том, что знания его оказались недостаточны для того, чтобы спасти от смерти такого хорошего человека, и надеялся найти сведения, которые помогут ему при лечении других людей. При вскрытии обнаружилось, что внутренности обоих братьев почернели и словно бы прогнили, что могло быть следствием воздействия яда, однако подобное же воздействие производит на органы и болезнетворный желудочный сок. Итак, причина смерти казалась странной и неясной, но общественное мнение все же сочло, что виновата болезнь, развившаяся из-за употребления дурной пищи.

Лашоссе остался вне подозрений. Более того, он так старательно ухаживал за советником де Дрё д’Обре, что получил от него предсмертный подарок – триста экю. Ну и еще тысячу франков ему вручили, как и обещали, маркиза и ее любовник.

Мадам де Бренвилье вступила в права наследства, однако некоторое время она находилась в трауре, вела жизнь затворницы и вызывала в обществе огромное сочувствие тем, что так внезапно и странно лишилась всех своих родных.

А между тем Экзили неожиданно и тайно покинул Францию (то ли чуял надвигающиеся беды, то ли просто решил удалиться на покой от своего смертоносного ремесла). Он исчез без следа, и тогда Сент-Круа, которому досталось все его алхимическое имущество, сам взялся за изготовление ядов. Знаниями для того он обладал вполне достаточными.

Казалось бы, зачем ему новые яды, если цель достигнута и больше никто не стоит между наследством и маркизой де Бренвилье? Но дело в том, что денег никогда не бывает много. Вернее, их всегда мало, особенно для тех, кто одержим алчностью. И любовники справедливо полагали, что на свете имеется достаточно людей, которые желали бы избавиться от ближних своих, так что помощь им может стать весьма прибыльным ремеслом. Именно поэтому Сент-Круа перевез к себе все препараты и приспособления, которыми раньше пользовался Экзили, и оборудовал в доме особенную комнату-лабораторию. Он не шутя увлекся химией, этой волшебной наукой. Мечтой его было изготовить яд, который способен убить человека самим дыханием своим, по крайности – прикосновением к коже. Тайной подобных ядов владели не столь давно, менее столетия назад, умершая королева Екатерина Медичи и ее придворные медики Козимо Руджиери и мэтр Рене, однако тайна тех перчаток, которые в свое время были подарены королеве Жанне д’Альбре и которые стали причиной ее скорой смерти, Екатерина Медичи унесла с собой в могилу. Сент-Круа неустанно искал секретный и загадочный яд, ну а пока приторговывал чем мог: простой и действенной отравой, которую надобно элементарно подсыпать в пищу неугодному человеку – и ждать его кончины и своих выгод, которые с той кончиной связаны.

Первым клиентом его стал закадычный приятель, бывший в курсе увлечения Сент-Круа химией. Звали этого господина Пенотье, и он был точно так же одержим алчностью, как и маркиза де Бренвилье. Правда, мечтал он не только о получении наследства после своего тестя, но и о доходных должностях, а посему намеревался убрать с пути и тестя, и всех, кто эти должности занимал.

Тесть, взявший на службу некоего лакея по имени Жорж, рекомендованного Сент-Круа, вскоре скончался. Пенотье получил немалое состояние и должность второго казначея Лангедока. Однако он мечтал также о месте сборщика податей с духовенства, которое занимал некто Сен-Лоран. Оставшийся без хозяина Жорж поступил на службу к нему… Вскоре Сен-Лоран умер в страшных мучениях, и при вскрытии обнаружилась та же картина, которую прежде наблюдали у братьев де Дрё д’Обре и у бывшего казначея Лангедока. Однако врачи по-прежнему не могли установить, точно ли повинен в случившемся яд. Науке он не был известен, а составлял тайну Экзили и его наследника Сент-Круа. Поэтому вновь сочли, что виновна некая болезнь, неведомая современной медицине, и на том успокоились.

Но не успокоилась мадам Сен-Лоран, которая очень любила своего мужа. Она не верила в случайность его смерти, тем паче что из дома исчез лакей, прежде служивший мужу и принятый к нему после службы у казначея Лангедока, который тоже скоропостижно и необъяснимо скончался. Мадам Сен-Лоран не уставала говорить о странном совпадении в обществе, которое и без того вовсю обсуждало многочисленные смерти, которые вдруг начали случаться в Париже. А между тем к списку их прибавилась еще одна, совершенно невероятная.

Умер Сент-Круа! И случилось это самым поразительным образом.

После исчезновения Экзили он оставил за собой его лабораторию близ площади Мобер и там продолжал его опыты. Работал он в стеклянной маске, которая должна была предохранять его лицо от смертоносных испарений: ведь Сент-Круа искал именно такой яд, который должен убивать испарениями, однако самому пасть жертвой своего ремесла ему совершенно не хотелось. Но в ту минуту, когда он, склоняясь над печью, следил, как закипает новый смертоносный препарат, стеклянная маска от неистового жара лопнула – и Сент-Круа упал замертво. Итак, он все же создал страшный препарат… Другое дело, что и он унес тайну в могилу, как и его предшественники!

Шли часы. Жена Сент-Круа, обеспокоенная долгим отсутствием мужа, отправила за ним слугу, все того же неоценимого Лашоссе. Тот обнаружил своего господина мертвым и понял причину его смерти. Он только и мог, что спрятал осколки маски, но уничтожить всего прочего не успел: другие слуги случайно увидели мертвого Сент-Круа и вызвали полицию. Явился некий комиссар Пикар и приказал опечатать комнату вместе со всем, что там находилось.

Лашоссе начал было протестовать, уверяя, что в комнате находилась принадлежащая ему шкатулка: там-де хранились его собственные деньги и он требует эти деньги вернуть. Однако ему ответили, что сначала произойдет следствие, а деньги никуда не денутся. Лашоссе очень в этом сомневался, хотя делать было нечего: все бумаги и вещи Сент-Круа стали достоянием полиции.

Он немедля сообщил о случившемся маркизе де Бренвилье, которая все еще пребывала в столь же глубоком, сколь и притворном трауре и жила затворницей в провинции. Мари-Мадлен в ужасе примчалась в Париж. Причиной такой поспешности была не только скорбь, но и забота о содержимом все той же шкатулки Сент-Круа. Дело в том, что там хранилось некое обязательство маркизы – выплатить Сент-Круа тридцать тысяч ливров. Ну да, отношения между пылкими любовниками были в денежном отношении строго регламентированы. Сент-Круа полагал, что страсть страстью, а табачок все же врозь, и взял с маркизы расписку в том. Потом получил деньги, а расписку вернуть забыл… Мари-Мадлен понимала, что сама по себе несчастная бумажонка уже представляет для нее огромную угрозу.

И она, мадам де Бренвилье, эта холодная и расчетливая особа, потеряла голову. Компьютер дал сбой! Маркиза ринулась к комиссару Пикару и предложила ему взятку за шкатулку – там-де хранятся ее личные, тайные бумаги, которые могут подорвать ее репутацию. Комиссар денег не взял и вежливо ответил, что если бумаги и в самом деле принадлежат маркизе, то они будут ей возвращены после окончания следствия, ну а ее дамские тайны таковыми и останутся, это он ей может обещать как истинный рыцарь.

Однако вовсе не о сохранении каких-то там «дамских тайн» беспокоилась маркиза! На свою репутацию добродетельной дамы ей было наплевать – она испугалась за свою жизнь, а потому снова ринулась прочь из Парижа и укрылась в самом надежном месте, какое только могла отыскать: в монастыре в Льеже. Там настоятельницей была ее сестра, обожавшая Мари-Мадлен и готовая сделать все ради нее. Под ее покровительством мадам де Бренвилье могла чувствовать себя в полной безопасности, тем паче что в те времена светская власть не имела никакой возможности вторгаться на территорию, где господствовала власть церковная. Монастыри обладали полной, как мы бы теперь сказали, экстерриториальностью, и Мари-Мадлен перевела дух, решив, что спасена.

Между тем события разворачивались следующим образом.

Шкатулку Сент-Круа вскрыли в присутствии комиссара и прочих официальных лиц. И первым делом нашли в ней некий свиток, на котором значилось – «Моя исповедь». О, сколь деликатные люди жили во Франции в те времена, сколь высоко почитались ими законы рыцарства! Существовало такое понятие, как тайна исповеди… Сент-Круа еще не подозревали ни в чем дурном, а потому свиток был деликатно брошен в огонь немедленно. Можно себе представить, сколько потрясающих признаний сгорело, от скольких хлопот были бы избавлены судебные дознаватели, прикажи комиссар Пикар прочесть признания Сент-Круа!

Между прочим, о своем поступке стыдливые присутствующие пожалели уже через несколько минут, когда обнаружили среди вещей покойного еще одну шкатулку. При виде ее Пикар немедленно вспомнил обеспокоенную, вернее, перепуганную маркизу де Бревилье – и приказал открыть шкатулку как можно скорей.

Что же оказалось там? Прежде всего лист бумаги, озаглавленный «Мое завещание» и содержащий текст следующего содержания:

«Покорнейше умоляю тех, к кому попадет эта шкатулка, оказать мне одолжение и передать ее в собственные руки маркизе де Бренвилье, проживающей на улице Неф-Сент-Поль, поскольку все, что находится в шкатулке, имеет отношение только к ней и принадлежит ей одной, да к тому же содержимое никому не может принести никакой пользы, а равно и корысти; в случае же, если маркиза умрет раньше меня, прошу сжечь шкатулку со всем содержимым, ничего не открывая и не перебирая. А чтобы потом не было ссылок на неведение, клянусь Господом, которого безмерно чту, и всем святым в мире, что все сказанное здесь – истинная правда. В случае же, если мое желание, всецело законное и здравое, не будет выполнено, пусть так поступившим будет стыдно передо мной и на том, и на этом свете, и торжественно заявляю, что такова моя воля.

Составлено в Париже пополудни 25 дня мая месяца 1672 года. Подписано де Сент-Круа».

«Ага, – подумал было Пикар, – вот они, те самые дамские секреты маркизы де Бренвилье. Любовная история, конечно…»

Впрочем, он тут же усомнился в правильности своей догадки, потому что под листком с завещанием обнаружился пакет с надписью: «Предназначен г-ну Пенотье, каковой и надо ему отдать».

Ну, поскольку предположить, что Сент-Круа состоял также в любовной связи с Пенотье, было трудно, комиссар Пикар насторожился. Недавний взлет Пенотье по служебной лестнице и слухи, ходившие в связи с ним, вспомнились ему – и он принялся куда более внимательно знакомиться с содержимым шкатулки, составляя опись и непрестанно жалея, что бросил в огонь исповедь Сент-Круа.

Право же, предметы, обнаруженные в пресловутой шкатулке, имели лишь некое касательство к каким-то там любовным историям, а были в совокупности своей необычайно странны. Например, там оказался пакет с сулемой, еще один – с римским купоросом, а третий с прокаленным очищенным купоросом. Известно было, что это очень ядовитые вещества. Нашли стеклянную посудину с прозрачной жидкостью, определить которую на первый взгляд оказалось невозможно. Отыскались здесь опиум, некий минерал, именуемый адским камнем (химики называют его ляпис, и он тоже используется для изготовления ядов), пакетик с сурьмой (очередное опасное средство!), несколько пачек писем и лишь потом – тридцать четыре послания маркизы де Бренвилье. Но ко времени их обнаружения комиссар уже поостерегся считать их чисто дамскими секретами и проявлять по отношению к ним рыцарскую деликатность. Письма были прочитаны, и картина отношений, причем не только любовных, открылась перед дознавателями – отношений столь страшных, что они поняли: самые неправдоподобные догадки о причинах смертей, недавно поразивших некоторых именитых граждан Парижа, верны.

После составления описи был призван опытный аптекарь Ги Симон, который провел анализ загадочной жидкости и сделал вот какой вывод:

«Этот хитроумный яд ускользает при любых исследованиях; он настолько таинствен, что его невозможно распознать, настолько неуловим, что не поддается определению ни при каких ухищрениях, обладает такой проникающей способностью, что ускользает от прозорливости врачей; когда имеешь дело с этим ядом, опыт и знания бесполезны, правила сбиваются с толку, поучительные изречения бессмысленны.

Он производит злокачественное действие во всех частях организма, куда проникает, и повреждает все, чего коснется, воспаляя и сжигая жестоким огнем все внутренности.

Яд плавает на воде, он легче ее и вынуждает оный элемент подчиниться; он также оказался неуловим при испытании огнем, после какового от него осталась только безвредная пресная материя; в животных он скрывается так искусно и с такой хитростью, что совершенно невозможно его распознать; у животного все органы остаются здоровыми и невредимыми; проникая в них как источник смерти, этот хитрый яд в то же время сохраняет в них видимость и признаки жизни.

При вскрытии подопытных животных ничего не было обнаружено, кроме незначительного количества свернувшейся крови в желудочке сердца».

Анализ поверг всех в состояние ошеломления и ужаса…

Среди личных писем мадам де Бренвилье обнаружены были долговые расписки с упоминанием того, за что они были даны: смерть отца, братьев, отравление «ненужных подопытных» в общественных больницах… Подобные же расписки нашли в пакете, адресованном Пенотье, и тогда выяснилось, что не только, ох не только последние его успехи по службе и в получении доходов были связаны с дружбой с Сент-Круа – много народу переуморил ученик Экзили, чтобы богател его приятель Пенотье…

Пакет, принадлежащий маркизе, поражал неким документом, озаглавленным «Моя исповедь» и написанным, как стало ясно, собственноручно маркизой де Бренвилье. Право, у любовников была патологическая страсть исповедоваться! Подобно тому как убийца испытывает необоримую тягу снова и снова являться на то место, где он пролил человеческую кровь, эти двое испытывали необоримую тягу выворачивать душу наизнанку и признаваться в совершенных ими гнусностях. Ну, насчет Сент-Круа – это из области догадок, поскольку исповедь сожгли, а вот Мари-Мадлен де Бренвилье чистосердечно признавалась своим гипотетическим читателям в том, что утратила девственность в семь лет, что отравила отца и братьев, что пыталась отравить сестру, когда та уже пребывала в монастыре кармелиток, а также в том, что предавалась самому непристойному, изощренному, невероятному прелюбодеянию со множеством мужчин… Мессалина завистливо вздохнула бы, читая признания Мари-Мадлен де Бренвилье, ну а комиссар Пикар преисполнился горячим желанием как можно скорей передать сие исчадие ада в руки палача.

Объявили в розыск возможных пособников Сент-Круа. Лакей Жорж скрылся, но Лашоссе был схвачен, пытан и, конечно, много чего порассказал о нежных любовных отношениях Сент-Круа с маркизой де Бренвилье, непомерная алчность которой и заставила Сент-Круа совершить первое убийство, а потом твердым шагом пойти по пути преступлений. Маркизу заочно приговорили к отсечению головы, а Лашоссе очно к четвертованию и колесованию, что и осуществили вскорости. В отношении Пенотье было предпринято следствие, которое тянулось довольно долго.

А что же маркиза?

Да лишь то, что она оказалась совершенно недосягаема для правосудия в том монастыре, где скрывалась. Некоторое время погоревав по Сент-Круа, она утешилась с новым любовником, которого нашла опять же среди военных – в окрестностях монастыря стоял кавалерийский полк. Пикар, узнав об том, вспомнил, как страстно клялась она в любви Сент-Круа, как писала: «Я пришла к решению покончить с жизнью, если буду вынуждена расстаться с вами. Для этого я выбрала то, что вы с такой нежностью мне подарили, этот тонкий яд… Вы увидите, что я с удовольствием пожертвую ради вас жизнью, но не обещаю, что перед смертью не подстерегу вас где-нибудь, чтобы сказать вам последнее прости!» – и подумал, что яд, подаренный Сент-Круа, вряд ли понадобится мадам де Бренвилье, ее ждет топор палача!

Но еще надо было вытащить маркизу из ее убежища. Как? Светская, королевская, государственная власть, как уже было сказано, не имели никакой силы в монастыре, тем паче – другой страны, ведь Льеж находится в Бельгии. Нарушив его неприкосновенность, король рисковал получить анафему от самого папы римского! Нужно было схватить маркизу вне монастырских стен.

Жил в то время во Франции лейтенант коннополицейской стражи Франсуа Дегре – один из тех людей, которые составляют славу и гордость мирового правопорядка. Личность легендарная, воистину историческая! Охота за нарушителями закона была целью его жизни, проницательность его и изобретательность не имели границ, в деле сыскном он не ведал себе равных. Дегре был великим мастером переодеваний, перевоплощений, маскировки, и он решил предстать перед маркизой в образе обольстительного мужчины – ведь она была неравнодушна к мужчинам. Но какой мужчина может беспрепятственно проникнуть за стены монастыря? Только облеченный саном.

Носить сутану Дегре мог с такой же непринужденностью, как мундир или платье светского щеголя. Он представил настоятельнице поддельные рекомендательные письма из Рима и оказался допущен в святая святых. А за приватным ужином в обществе аббатисы был представлен ее сестре, о которой ему было рассказано, что она – жертва людской злобы и зависти, ищущая справедливости у алтаря нашего Творца.

Дегре горячо одобрил такое поведение, но постепенно свернул с душеспасительных речей на изысканные тропы светской беседы. Маркиза пришла в восторг. Она соскучилась по обществу по-настоящему галантных мужчин, ведь ее кавалерист был сущий мужлан, а Дегре умел блистать в любой компании. А уж каким очаровательным он мог быть, когда хотел! Сейчас же он старался казаться совершенно обольстительным.

Есть такая старинная поговорка: «Клобук не делает монаха». В описываемое нами время она была чрезвычайно в ходу. Монастырские стены скрывали многие тайны порою самого что ни на есть интимного и непристойного свойства, поэтому маркиза ничуть не удивилась, обнаружив, что обворожительный аббат не прочь приволокнуться за нею. Он назначил свидание – сначала в монастыре. Но в святых стенах, да еще под неприязненными взорами монахинь, ему никак не удавалось проявить той пылкости, которой жаждала маркиза и которой, судя по его поведению, жаждал он сам. Умело разжигая пламень, Дегре довел маркизу до того, что она сама назначила ему свидание… причем в известном только ей тайном убежище за пределами монастыря.

Это была победа! Лишь только маркиза появилась в уединенном доме, Дегре стиснул ее в объятиях, как бы не владея собой… но тут же объятия его разжались – и Мари-Мадлен оказалась в руках стражников, прятавшихся в засаде. После чего ей было сообщено, что она арестована и должна предстать перед судом.

Узреть на месте пылкого любовника сурового преследователя было слишком для нежной, чувствительной отравительницы. Она лишилась сознания и пришла в себя лишь в Париже, в тюремной камере…

Слишком долго и страшно описывать те пытки, которые пришлось перенести Мари-Мадлен де Бренвилье, прежде чем она полностью признала свою вину в том, что была, как говорится, большой мастерицей «подсунуть заряженный пистолет в бульон». Наконец правосудие свершилось. Смерть под топором палача уже казалась ей желанным облегчением. Она не щадила никого – не пощадили и ее. Все мыслимые и немыслимые истязания пришлось ей перенести, потому что она запиралась в каждом слове, цеплялась за малейшую попытку отрицания очевидного и никак не хотела признавать свою вину.

Очень может быть, на своем пути страданий Мари-Мадлен не раз вспомнила страдания жертв своих. Может быть даже, она жалела их, задумывалась о том, стоили ли деньги той боли, которую она теперь вынуждена терпеть…

Впрочем, почему-то кажется, что этого так и не произошло, что, окажись у Мари Бренвилье возможность повторить преступления, она бы их повторила. Ведь люди, вместо сердца у которых слиток золота, не способны раскаяться.

Content

Елена АРСЕНЬЕВА
ОБВОРОЖИТЕЛЬНАЯ МАРКИЗА

(Мари-Мадлен де Бренвилье, Франция)