Ярослав Астахов

Движущаяся скульптура

Никто из них не подал другому руки.

Хотя бакалавр пожал бы руку барону, протяни тот ее. (Ибо ведь клиент всегда прав, не так ли? А именно в качестве клиента воспринимал Зарецкий сейчас фон Гольдбаха.)

А вот барон бы «не заметил» протянутую руку бакалавра, уж это точно. Как он не «не замечал» еще многого в этой жизни. А большего еще, впрочем, просто не замечал.

В комнате на стене, около которой стояли встретившиеся, пестрел плакат. И было посреди него слово, написанное много более крупно, чем прочие: ПОДСОЗНАНИЕ.

Так именно – всегда прописными буквами – начертывалось в проспектах имя произведения, созданного «гением Зарецкого». Мэтра, «работающего в жанре движущейся скульптуры». А кроме этого еще бакалавра права.

Кому-то может быть показалось бы странным подобное сочетание: скульптор и бакалавр… Но только не самому мэтру. Который, кстати, приватно именовал свое детище МЯСОРУБКА.

Плакат, конечно же, не показывал рекламируемый объект. А лишь размытые контуры. Поверх теснились косые, яркие, перекрывающиеся кое-где строки.

!это опасно!

двое, оставшиеся наедине с ПОДСОЗНАНИЕМ, умерли

слабонервным вход…

АВАНГАРД

симфония лезвий

– «Авангард» – презрительно поморщился барон, рассматривая плакат. – Отказываюсь понимать смысл этого слова применительно к искусству. У армии бывают авангард, арьергард… А это, – палец в старинном перстне брезгливо покачнулся к плакату, – это, с позволения сказать, авангард… чего?

– Вы это поймете, когда подтянутся основные силы, – немедленно отразил широкую улыбку барона своей опасной кривой улыбкой Зарецкий. – Да вы присаживайтесь!

– Итак, условия спора, – через какое-то время вкрадчиво говорил бакалавр. – Вы полчаса остаетесь в закрытой комнате наедине с ПОДСОЗНАНИЕМ. И, если не умрете от страха (барон опять улыбнулся), как это произошло уже с двумя вашими предшественниками, а также если вы не сбежите до истечения оговоренного срока – вы выиграли. И я немедленно уплачиваю вам сумму, которая установлена договором. Но если вы, милостивый государь, все-таки умрете… или поспешите покинуть комнату… спор наш, будет считаться, выигран мной. И драгоценная семейная реликвия вашей фамилии перейдет в мою собственность.

– Кстати, – Зарецкий деликатно кашлянул, при этом совершив действие, напоминающее то ли полупоклон, то ли незавершенное приседание. – Если не будет возражений с вашей стороны, было бы желательно, чтобы вы уже теперь сняли перстень. Ибо не легко, смею вас уверить, освобождать ювелирное украшение с пальца трупа – затекшего, окосневшего…

– Похоже, это занятие вам хорошо знакомо, – усмехнулся фон Гольдбах. – Но в данном случае беспокойство излишне. Вам не достанется этот камень, поверьте. Вы просто раньше имели дело со слабонервными. Так что озаботились бы вы лучше выписать заблаговременно чек. А то ведь как бы вас, бакалавр, не хватил удар, когда пари разрешится совсем иначе, чем вы рассчитывали!

Последние слова барона оказались пророческими. По крайней мере, наполовину. Жаль только, ему не суждено было дожить до того мгновения, в какое они исполнились.

– Кажется, вы поляк? – полюбопытствовал неизвестно почему вдруг фон Гольдбах.

– М-м… Я родился в Трансильвании, – отвечал Зарецкий. – Земля великого Дракулы… Старые традиции… Впрочем, теперь это все смешно! Передовые технологии вторгаются во все области. Сейчас у людей практичных иные методы.

И бакалавр рассмеялся. При этом он затрясся на своем мягком кресле и складки жира заволновались под подбородком.

Смех, надо сказать, у Зарецкого был особенный. Растягивались до ушей губы, не размыкаясь. И будто бы во внутренностях этого одутловатого тельца включался какой-то встроенный вибростенд.

Смех призван был оттенить, что сказанное бакалавром есть шутка. (А в каждой шутке, как шутят, есть доля шутки.)

Однако собеседник смотрел серьезно. И даже у него сверкнули глаза и он, кажется, был благодарен за упоминание Дракулы.

– Итак, подпишите вот здесь и здесь, – произнес бакалавр, доставая из папки предусмотрительно подготовленный «Договор о споре». – Согласно пункта шестого последней принятой поправки к закону относительно получения денежных средств и материальных ценностей путем…

Брови барона удивленно поползли вверх.

– А я сторонник юридической безупречности, – пояснил Зарецкий. – Я полагаю естественным беспокойство, как бы чего…

– А нравственной? – перебил барон, небрежно выводя каллиграфический вензель там, куда указал короткий и толстый палец.

– Помилуйте, – удовлетворенно улыбаясь, отвечал бакалавр, и пухлые ладони его взмыли вверх. – Ведь у меня ученая степень в области юриспруденции, а не… археологии!

– Именно! – вдруг произнес барон, выпрямившись, громко и даже грозно. – Нравственность для вас – это архаизм, атавизм. Ваша душа есть такое же безобразное чудовище, как и это ваше, с позволения сказать, «произведение искусства»! Возможно, вы воображаете, будто бы меня, как и вас, в этом споре интересуют деньги? Узнайте, если вам интересно: нет и еще раз нет! Но, разумеется, я с удовольствием взыщу с вас выигрыш. Зная, каким наказанием будет для вас расстаться с подобной суммой. Заслуженным наказанием, – подчеркнул барон.

– Но, – продолжал фон Гольдбах, глядя на собеседника в упор, – прежде всего, интересует меня, повторю, не это. Меня интересует положить конец вашему отвратительному заработку на нервозности слабых духом! Пресечь ремесло стервятника! Я выиграю спор и выбью у вас всю почву из-под ног! Черный ореол вокруг вашего бездарного произведения – ореол, превращающий его в кумир для наивных – сгинет, и после этого вы уже не сможете выигрывать пари вроде того, что сейчас заключили мы!

«Раритет, „истинный ариец“, – думал Зарецкий, слушая барона. – Что на уме, то и на языке. Хорошо. Таким легко овладевают эмоции. К тому же барон из тех, у кого, как это говорят сейчас, лишний вес».

И бакалавру вспомнилось вдруг из его собственной рекламной брошюры, расхваливавшей «метод жестокого авангарда»:…а не одно только прекрасное и возвышенное! Но мало мастеров, достаточно смелых для того, чтобы удовлетворить запросы раскрепощенного подсознания. Иных именуют авангардистами, а между тем за их робкими стилизациями просматриваются все те же архаичные лебеди на пруду, поданные под звуки скрипок. Есть, правда, мужественный мэтр Хагген, уроженец города Кельна. Он, как известно, гастролирует сейчас по Европе с коллекцией препарированных трупов, которым приданы игривые позы. Казалось бы – предел раскрепощенности искусства от сковывающих условностей! Однако гений мэтра Зарецкого идет, может быть, еще дальше! Ведь созданная им движущаяся скульптура изображает, фактически, труп души. Шокирующая метафора расчленения…

(– Писака много содрал с меня, – объявил Зарецкий жене, просматривая принесенный на утверждение ему сингл брошюры. – Но, кажется, не задаром. Подобная болтовня сработает, пойдут деньги.)

…Барон и бакалавр стояли перед закрытой дверью.

– И все-таки, – неожиданно развернулся на каблуках Зарецкий. – Мне бы хотелось задать вам, напоследок, один вопрос. Из чистого любопытства, поверьте… И все-таки – вам не страшно?

Фон Гольдбах вновь обнажил в улыбке идеально ровные зубы.

– Чтобы удовлетворить ваше любопытство, – произнес он, отступая от собеседника на шаг и скрещивая на груди руки, – я расскажу вам одно фамильное предание. – Мой славный предок… Нет, не музыкант Гольдбах, а Вильгельм фон Гольдбах, тевтонский рыцарь… Мой славный предок стоял, осыпаемый стрелами славян, на льду Чудского озера. И лед вдруг начал проламываться! Бог был на стороне врагов. Рыцари побежали. И это было вполне естественно. Кто мог бы упрекнуть их? Стихия! Сражаться против нее бессмысленнее, чем с ветряными мельницами, как Дон Кихот! Итак, побежали все… Но только не мой предок Вильгельм! – фон Гольдбах торжествующе поднял палец. – Вильгельм не отступил ни на шаг! Трещины змеились у него под ногами, а он стоял, облаченный в тяжелые сверкающие доспехи! Зная, что они скоро станут саркофагом ему… Вот так!

– Вы удивлены, бакалавр? – осведомился барон, выдержав соответствующую паузу. – Такое поведение представляется вам безумным? И вы хотели бы знать его побудительную причину? Она проста. Девиз, выгравированный на гербе нашего рода: НЕ ОТСТУПАЮ!

Произнеся эту речь, фон Гольдбах умолк, с интересом – хотя и с показным безразличием – наблюдая реакцию бакалавра.

– Однако результат был печален? – осведомился вкрадчиво собеседник.

– При чем же тут результат? – рассерженно воскликнул барон. – Вы не поняли! Вы… Впрочем, чего и ждать! Мне надоело тратить время на разговоры с вами. Приступим к делу. Могу ли я, наконец, войти в эту дверь?

С этими словами фон Гольдбах решительно прошел мимо Зарецкого, отступившего в сторону и даже слегка склонившегося. И распахнул массивные створки. И – скрылся в полумраке за ними.

В облике бакалавра что-то неуловимо переменилось в этот момент. Казалось, он вдруг стал старше, и все его движения сделались как-то по-животному экономны. Усевшись за компьютерный столик, располагавшийся в углу комнаты, Зарецкий прежде всего отключил видеокамеру, фиксировавшую момент подписания «Договора о споре».

– Ох, уж мне эти немцы! эти сверкающие доспехи!… – бормотал бакалавр, а пальцы его продолжали проворно бегать по клавишам – эти чудские озера! эти славяне!…

* * *

Дверные створки за спиной барона захлопнулись, как будто сами собой, и до его слуха долетел звук щелкнувшего замка.

Щелчок был не особенно громок, но так отчетлив, что совершенно не оставлял сомнений…

То был эффект, для достижения которого Зарецкому пришлось повозиться. Ему хотелось, чтобы характерный звук запершейся на замок двери был выразителен, однако и не производил впечатления декорации, специально подобранной.

Зарецкий несколько раз поменял замок, подбирая наиболее подходящий. И даже незначительно изменил конструкцию самой двери. Вся эта деятельность потребовала терпения и кропотливых усилий. Однако мэтр не имел привычки жалеть сил и времени даже и в мелочах. Если эти мелочи могли оказаться определяющими успех дела.

И в результате у мэтра получилось тоже своеобразное произведение искусства, и он им в тайне гордился: Дверной Щелчок.

…Выставочный зал был сумеречен и пуст.

За исключением одного единственного предмета.

Причем располагался предмет не посреди зала, а в наиболее отдаленном и затемненном его углу.

По-видимому, это именно и была скульптура…

Хотя на скульптуру сооружение походило меньше всего. Пожалуй, это напоминало какой-то средневековый станок для пыток.

И то непонятно чем… Контуры предмета были невзрачны. Не будь вокруг интригующего интерьера экспозиционного зала, будь то всего лишь какой-нибудь захламленный подвал – издали и в полумраке казалось бы, что это просто грубо сколоченный кособокий стеллаж. А вблизи…

Однако приближаться к сооружению не хотелось. Уж это точно.

Барон заставил себя. Непроизвольно сделав чуть более глубокий вдох, он пошел к предмету. Выпрямившись и развернув плечи, ступая твердо…

И замер, не доходя три шага. Он бы хотел – четыре, но проявил волю и скомандовал ногам сделать и еще шаг.

И вот теперь фон Гольдбах созерцал пресловутое ПОДСОЗНАНИЕ «лицом к лицу», стоя, заложив руки за спину и расставив ноги на ширине плеч. Рассматривая предмет во всех его отталкивающих деталях.

Сооружение было выполнено из грубых деревянных брусьев, пересекающихся под немыслимыми углами.

Почти все брусья – толстые, квадратные в поперечном сечении – имели продольный желоб. А может быть и не желоб, а щель, открывающуюся во внутреннее пространство. Если, разумеется, они были полыми.

И темнота этих щелей – или темнота желобов – притягивала глаза.

Линии чернеющей пустоты составляли как бы скелет предмета.

И вот еще что сразу же заметил барон. Почти любая такая линия пересекала пятно неправильной формы на поверхности бруса. На горизонтальных плоскостях эти пятна напоминали кляксы. На вертикальных или наклонных – высохшие потеки…

«Всего лишь нарисованы краской, – думал о них фон Гольдбах. – Искусно и старательно выведены кистью… Или – «

Вдруг барон вздрогнул.

В помещении возник низкий, тяжелый гул.

И невозможно было понять, то ли этот звук очень слабый, то ли, наоборот, он интенсивен настолько, что остается в основном за нижней границей слышимости. Казалось, этот ни на что не похожий звук окружает со всех сторон.

На несколько мгновений фон Гольдбах оцепенел… Потом пришла запоздалая догадка: это всего лишь включились и прогреваются моторы движущейся скульптуры.

Догадка была верна. И, однако – она была верна лишь отчасти.

Фон Гольдбаху показалось, будто нечто блестящее промелькнуло в щели ближайшего бруска.

Померещилось? Нет! Что-то действительно было там, что-то проблеснуло в слабом луче притушенной реостатом экспозиционной лампы.

Как взблескивает лезвие выкидного ножа…

А в следующее мгновенье было нельзя уже сомневаться. Предмет оказался весь покрыт пошевеливающимися лезвиями, торчащими из щелей, плывущими…

Словно бы где-то там, внутри этих деревянных болванок, складывающих скульптуру, пролегли тропы чудовищных муравьев-гигантов. И словно бы эти муравьи несли, каждый, полураскрытый нож, взваленный на черную спинку…

Лезвия скользили на равном расстоянии друг от друга. Они слегка шевелились, как растопыренные пальцы человека, вздумавшего дразнить собаку. Они беззвучно складывались и исчезали, достигнув до конца щели, чтобы явиться снова, «как чертик из табакерки» с другого ее конца.

(Мы все уже давно сидим в этой чертовой табакерке, не так ли? – вдруг высветила память фон Гольдбаха, неуместно, шутку одного из его друзей.)

И мерное движение лезвий повторяли две расходящиеся от основания скульптуры угловатые тени – одна погуще, а другая пожиже – лежащие на полу.

– И вовсе ничего страшного… Нет, вовсе ничего страшного, – вздрагивающими губами шептал борон. – И очень просто представить, как все устроено. Наверное, внутри каждого бруска идет подвижная цепь, на которой…

В местах, где перекрещивались бруски, образовывались как бы противотоки скользящих лезвий. И возникало некое пульсирующее мерцание. Как бывает, когда демонстрируется эффект интерференционной решетки, занимательный физический опыт.

И невозможно было оторвать глаз от этого мерцания, завораживающего…

И разливалось по телу оцепенение…

Может быть, такое испытывает лягушка, захваченная врасплох и скованная стеклянным взглядом змеи.

В сознании барона гудящий предмет превратился в некую сплошную Пасть. С бесчисленными рядами движущимися лезвий-зубов… Фон Гольдбаху казалось уже: здесь перед ним сама Смерть. И вот – так выглядит вблизи знаменитая Коса ее, которую она сейчас протягивает по его голову.

«Но ведь оно не способно двигаться, – проносилось в уме барона. – Оно не может причинить вред. Я просто слишком долго смотрю на это, и потому кажется, будто бы отвратительное мерцание… будто круговорот скользящих хищных зубов… ПРИБЛИЖАЕТСЯ!»

Гудящая скульптура, меж тем, именно приближалась к барону.

Ее движение поначалу было настолько медленно, что его заметить было немногим легче, чем ход минутной стрелки часов. Скульптура будто плыла над полом… Причем не обнаруживалось никакого устройства, обеспечивающего перемещение. Поэтому не удивительно было настроение барона не верить своим глазам.

Фон Гольдбах нерешительно попятился.

Движение предмета ускорилось. Теперь уже не мыслимо было сомневаться в том, что скульптура перемещается. И – направляясь при этом именно к барону, как если бы она видела его.

Фон Гольдбах развернулся и побежал. Его шаги отдались гулким эхом посреди пустых стен выставочного зала. Затем он остановился, будто бы налетев на незримое препятствие, и медленно обернулся.

Чудовищная пасть отстала от него ненамного.

По-видимому, она стремительно неслась вслед за ним, пока он бежал, а теперь замерла, как он. Глаза барона оказались вновь схвачены и прикованы интерференционной пульсацией как бы проваливающихся друг в друга потоков лезвий…

Его боковое зрение уловило контур закрытой двери.

В следующее мгновенье фон Гольдбах уже барабанил в створки, не очень хорошо понимая сам, как случилось, что он оказался около них. При этом он кричал, задыхаясь:

– Зарецкий!… Выпустите меня!… Эта ваша чертова штука ожила, взбесилась, я не понимаю, что происходит!!… Выпустите!

Ответом было молчание.

– Вы выиграли, Зарецкий, – через какое-то еще время слабо вскрикнул барон. – Откройте!

На это он услышал ответ. Причем – не долетевший через дверь, как он ждал, а прозвучавший каким-то образом здесь, посреди выставочного зала.

– Выиграл? Пока-таки еще нет…

Гудение моторов усилилось, перейдя почти в визг. Сверкания мельтешащих лезвий слились в светящиеся подрагивающие ленты. Скульптура заскользила к фон Гольдбаху, разгоняясь…

– Это убийство! – выкрикнул барон в отчаянии.

И механический голос посреди зала ответил ему:

– Совершенно верно. Это убийство.

С фон Гольдбахом произошла внезапная перемена. Он резко выпрямился, одернув на себе, для чего-то, свой дорогой костюм. И сделал шаг навстречу надвигающемуся предмету. И замер, развернув плечи… Челюсть у барона тряслась, но он не замечал этого. А с губ его слетали слова:

– Лед… проламывается. Но я не отступаю! Я не отступил ни на шаг! Я не…

Рука фон Гольдбаха вдруг судорожно метнулась к сердцу, горло издало свистящий жалобный всхлип и барон, обмякнув, повалился на пол к основанию немедленно остановившегося предмета.

Фон Гольдбах дернулся и затих.

По-видимому, это был разрыв сердца.

Гуденье смолкло. Сверкающие лезвия скульптуры замерли, сделавшись на миг подобны стальным грозящим перстам, а затем и вовсе втянулись в щели.

Предмет стал неподвижен и мертв, и напоминал теперь какой-то несусветный языческий алтарь, перед которым простерся впавший в экстаз поклонник.

* * *

Зарецкий отпустил «мышь» и принял расслабленную позу, положив руки на подлокотники. На его лице было выражение, с каким художник рассматривает холст, нанеся последний мазок.

Компьютерный монитор показывал схематическое изображение выставочного зала, поделенное на квадраты координатной сетью. В квадратиках b4 и c3 располагались пиктограммы, неподвижные теперь: лежащий человечек и каркасная пирамидка.

Зарецкий потянулся и снял с головы обруч, к которому крепились наушники и небольшой микрофон.

– Зачем ты убил его? – тихо произнесла супруга бакалавра, неслышно подошедшая сзади. Ведь он кричал, что сдается. Он же признавал, что ты выиграл. Перстень и так был твой.

– Он рассказал бы другим, что моя скульптура умеет перемещаться, – с неудовольствием покосился на благоверную мэтр. – И скоро все догадались бы, что в основание ПОДСОЗНАНИЯ встроены управляемые колесики. И не было бы уже того эффекта внезапности. А потом, возможно, сообразили бы и насчет использования воздействия низкой частоты. И я бы не заработал больше ни на одном таком споре.

– Но мало разве того, что приносят обыкновенные демонстрации? – все так же негромко произнесла Сесилия (так звали супругу бакалавра). – Зачем, зачем тебе обязательно убивать?!

Зарецкий медленно отвернулся от экрана и посмотрел на жену в упор.

Теперь его лицо было совершенно другим, нежели во время беседы его с бароном. Немногие бы нашли приятным взгляд этих водянистых, навыкате слегка, глаз. Невыразительных… и, однако, завораживающих не меньше, чем скользящий ряд лезвий.

– Во-первых, Сиси… – процедил бакалавр сквозь зубы.

– Терпеть этого не могу, когда ты меня называешь так!

– Я знаю, Сиси… Так вот. Во-первых. Ты ничего не понимаешь в делах. Аренда помещения… – Зарецкий загибал пальцы. – Плата за электроэнергию… Плата за рекламу в СМИ, рекламные плакатики и проспекты… Возможно, нам бы и хватило на кусок хлеба, да. Но уж никак не на кусок хлеба с маслом, моя дорогая Сиси! Вот разве только ты бы подработала на панели… а?

– Во вторых, Сиси, – продолжил бакалавр, полюбовавшись вытянутой физиономией благоверной. – Ты ничего не понимаешь в жизни, а это и еще хуже. Отец мой никогда не допустил бы нашего брака. Отец… вот он-то понимал жизнь! Иные умники смотрели на него свысока, потому что он был простым держателем парикмахерской. И, экономии ради, работал сам, сберегая средства, которые бы ушли на жалование мастеру. Клиенты над ним подшучивали. А он улыбался шуточкам дураков… и стриг.

– Да, Сиси! – вдруг перешел Зарецкий на патетический повышенный тон. – Он улыбался зубоскалам и стриг их! Он понимал в жизни… И я поклялся себе, что буду поступать всегда так же, как мой отец.

– Назло тем шутникам, Сиси, – добавил бакалавр, – отец мне дал юридическое образование. Откладывал каждый грош… И постоянно говорил мне потом: «Я сделал из тебя бакалавра! Чем был бы ты без меня?» И он ужасно надоел мне с этим, признаться…

– А без него, Сиси…

Зарецкий вдруг порывисто вскочил из-за стола и расправил плечи. И сделался похож на злую карикатуру на барона фон Гольдбаха, чей остывающий труп лежал в нескольких шагах за стеной.

– Без всякой поддержки отца я выучился на скульптора-модерниста! Хотя терпеть не могу скульптуру. Что современную, что классическую, ты знаешь. Но я хотел доказать отцу… Да, увы… Это доказательство зашло слишком уж далеко. Отец не пережил встречи наедине с моим ПОДСОЗНАНИЕМ. Трагический финал и навел меня на мысль о возможном дополнительном заработке. А унаследованное по завещанию помогло раскрутке…

– Но мы заговорились, – внезапно оборвал бакалавр самого себя. – Пора позвонить шерифу. Старому надежному другу. И деловому… о, вполне деловому партнеру, Сиси! Но все-таки сначала надо бы протереть ручку двери с той стороны. Барон, вероятно, хватался за нее и оставил отпечатки пальцев. Ерунда, собственно! И, тем не менее, будет лучше, чтобы не возникало ни малейших сомнений в том, что это у него случился внезапный сердечный приступ.

Медленно и почти благоговейно бакалавр повернул задвижку и открыл дверь. Вошел, тихо ступая, в экспозиционный зал. Замер, созерцая картину, которую наблюдать случалось ему уже в третий раз. (В четвертый – если считать и незапланированный, по выражению самого Зарецкого, случай с досточтимым его родителем.)

Простертое человеческое тело, недвижное у подножия нелепого пирамидального каркаса из толстых брусьев.

Вид этот уже успел прочно ассоциироваться у бакалавра с неплохой прибылью. И рефлекторно вызвал приятное ощущение. Пожалуй, на основе этого ощущения в душе бакалавра мог бы даже и зародиться некий приватный культ. Если бы душа у него была, разумеется.

Однако на этот раз умильное созерцание было прервано.

Щелчком внезапно закрывшегося замка.

Того самого, который Зарецкий собственноручно несколько раз менял, добиваясь нужного психологического эффекта.

«Сквозняк», – решил бакалавр.

Когда он оборачивался к случайно, как это он ошибочно полагал, захлопнувшимся дверным створкам – его ушей достиг характерный насыщенный низкий звук.

Он оглянулся назад.

МЯСОРУБКА (напомним, так втихомолку именовал собственное произведение мэтр) приближалась к нему, мерно посверкивая своими лезвиями.

Зарецкому захотелось вдруг сделаться очень маленьким. Словно мышка. Или, еще лучше, уподобиться таракану. Тогда бы он легко поместился между основанием скульптуры и полом и оказался бы в безопас…

Вдруг бакалавр хлопнул себя по лысеющей макушке и рассмеялся.

Как будто он и так не находится в безопасности!

Будто бы ему здесь что-нибудь угрожает!…

Что это с ним? Или с годами он делается сентиментален, как эти дурни, и начинает верить в собственный миф? О, нет! Чего-чего, а уж этого быть не может!

Причина страха, схватившего его врасплох словно ледяными лапами, – более, чем проста! (А непростых причин не бывает, полагал бакалавр.)

Это эффект работы низкочастотных звуковых генераторов, самим же им скрытно и размещенных в зале.

Просто Зарецкому не случалось еще испытывать на себе…

Да, это было его золотое дно. Неслышимые подпороговые акустические вибрации. Они отупляют ум и они способны, как доказала наука, до крайнего предела обострить всякую отрицательную эмоцию. Депрессию. Ярость. Страх.

Именно же и прежде прочего – страх. На этом бакалавр и строил расчет. Для обыкновенных посетителей он подавал на свою секретную аудиоаппаратуру лишь небольшую мощность. Но для клиентов, то есть для богатых спорщиков «апоплексичного» (по определению Зарецкого) физического сложения – баккалавр не скупился на подпороговые звуковые волны. Приятное щекотанье нервов, ради которого, собственно, и ходят смотреть страшилки, вдруг резко вырастало в неистовую гормональную бурю. Она приводила к внезапному и очень сильному перепаду кровяного давления. А результатом этого перепада и…

Но сам мэтр, создатель хитроумной конструкции, очень хорошо знал, что бояться нечего. (И это помогало ему выходить сухим из воды.) «Ужасные» и «смертоносные» лезвия были выполнены из жести наподобие идущей на изготовленье консервных банок. О них, возможно, было разве что поцарапаться. И оснащенный ими инфернального вида предмет был на деле не более опасен чем, скажем, терновый куст, если его снабдить моторчиком и спрятанными колесиками.

Зарецкий рассмеялся…

А дверь? Ее, наверное, можно будет высадить плечом, разбежавшись.

Не обращая больше внимания на нарастающее гудение, бакалавр прикинул требующуюся дистанцию, и…

И вдруг ему показалось, будто в экспозиционном зале сменился цвет освещения. Все стало вокруг багровым…

На самом деле это просто сознание бакалавра захлестнула вдруг волна ярости… Такой он не испытывал еще никогда! Он был готов сокрушать и убивать… резать… кромсать на части! Он словно бы превратился сам в этот миг в свое ПОДСОЗНАНИЕ, кишащее движущимися ножами.

Причиной всей этой бури была единственная мысль, вспыхнувшая внезапно в его уме.

С И С И!…

Которую он всегда считал безропотной, безответной.

Которую держал в качестве полезного домашнего животного. Полезного, в основном, для психологической разрядки после его трудов праведных.

Которую он одевает и кормит, наконец…

Ведь эта чертова сучка взбунтовалась против него!

Ну… ладно! Ладно, милая женушка, – лихорадочно колотилось в уме Зарецкого, – дай только мне отсюда выбраться и уж я с тобой!… Сначала я… А потом…

Но даже предвкушенье расправы не могло сбить нарастающее давление ЯРОСТИ. Бакалавра трясло. Он издавал какое-то утробное рыканье. Его кулаки сжимались, и ногти глубоко впивались в ладони. В ушах его нарастал звон, и густеющая кровавая пелена застилала взгляд…

Рука Зарецкого вдруг метнулась к груди, повторяя в точности жест фон Гольдбаха. И точно так же, как перед этим барон, бакалавр вдруг весь разом обмяк, и полное его тельце мешком повалилось на пол.

В сознании бакалавра не прошла за одно мгновенье вся его жизнь, как это случается, говорят, при расставании с ней. А только высветилось вдруг очень ярко, будто на включенном в полную мощь экране, профессионально-участливое лицо доктора, пользовавшего Зарецкого. И доктор произнес – тихо, встряхивая редкой бородкой, в точности как это было однажды: «С вашей гиперстенической комплекцией противопоказано волноваться. С такими перепадами давления любая сильная эмоция может кончится плохо, уж вы поверьте!»

И вот на этом видении, вдруг выдернутом из архива памяти, все и кончилось.

Да, для бакалавра и скульптора-авангардиста Зарецкого кончилось, действительно, все. Ибо сказано: каждому бывает по его вере. А вера этого мужа состояла в том, что после смерти не бывает уж ничего.

14.04.2001

Content

Ярослав Астахов
Движущаяся скульптура