Светлана Лубенец

Люби меня, как я тебя

Таня

Таня собиралась в школу, подгоняемая любопытством. Кира Геннадьевна велела всему 7-му «А» прийти к нулевому уроку, потому что она собственноручно собиралась рассадить за партами свой класс так, как лучше для дисциплины. А давно известно, что для дисциплины лучше, когда мальчики сидят с девочками. Тане было очень интересно, с кем ее посадят. Только бы не с Винтом! Хотя… если не с одним человеком, то все равно с кем: хоть с Винтом, хоть не с Винтом…

Кире Геннадьевне пришлось пойти на такую крайнюю меру с пересаживанием учеников, потому что 7-й «А» совершенно распустился. Абсолютно все учителя жаловались на невероятный уровень шума у них на уроках. Действительно, семиклассники смеялись, переговаривались, перебрасывались записками и уже второй месяц после летних каникул никак не могли создать в классе рабочую обстановку. Последней каплей стала литровая бутылка из-под пепси-колы, в которой обычно на окне отстаивалась вода для поливки цветов. Димка Васильев умудрился установить эту бутылку на довольно узкой верхней поверхности дверного косяка. Класс буквально не дышал до тех пор, пока дверь не открылась и литр хорошо отстоянной воды не вылился на ненавистную физичку по кличке Люка. Вообще-то ее звали Людмилой Павловной. Но Людмила Павловна была злющей и несправедливой женщиной, и кличка «Люка» очень удачно совмещала сразу и «Людмилу» и «злюку» в одном флаконе. Вылившаяся на Люку вода испортила ее желтенькую блузочку, которая прямо на глазах у потрясенных семиклассников сжалась в мокрых местах в гармошку.

– Нечего «паленые» вещи покупать, – глубокомысленно изрек Петя Комиссаров, за что был вызван к директору совместно с родителями.

Туда же был приглашен и виновник торжества 7-го «А» над Люкой – Димка Васильев в паре с сопровождающим лицом – собственным его отцом, которого сын смертельно боялся по причине невероятной драчливости Васильева-старшего. Петю подвел длинный язык – это было ясно. А вот кто настучал на Димаса, одноклассники понять не могли. Люку ненавидели все и даже завидовали Васильеву, что именно он придумал ей такую прикольную казнь. Когда же на следующий день после обсуждения в кабинете директора данного чрезвычайного происшествия Димка пришел в класс, завидовать ему все тут же перестали: уши его были красными и распухшими, а за парту он садился с невероятной осторожностью.

Когда Таня пришла в свой класс, почти все уже были на местах и живо обсуждали все ту же проблему: кто выдал Люке Димку.

– Это наверняка ты, Винтяра, – наседал Петя Комиссаров. – Больше некому!

– А какая мне от этого выгода? – изо всех сил возмущался Павел Винтуев, Винт по прозвищу, и затравленно озирался.

– Обычно ты без всякой выгоды делаешь гадости, – заметила Катя Дронова, – так сказать, для удовольствия.

– Дура! – еще громче крикнул Винт. – Да я еще никогда в жизни не испытывал такого удовольствия, когда вдруг услышал, как завизжала Люка. Зачем же мне Димаса выдавать? О! – Винт увидел вошедшую в класс Таню. – Слышь, Осокина! Скажи им, что после облитой Люки мы с тобой домой вместе шли, и никому я на Васильева не стучал. Да и когда бы я успел, если с утра Димка с папаней были уже у директора?

– Правда, ребята, – подтвердила Таня, – мы действительно с Винтом домой вместе шли. Не хочешь же ты, Катька, сказать, что он Люке из дома по телефону звонил?

– У него ума хватит! – презрительно выпалила Катя и утратила к обсуждаемому всякий интерес, тем более что в класс вошла Кира Геннадьевна.

Красный Винт один стоял посреди кабинета и пыхтел, как чайник.

– Что случилось еще? – зловеще спросила его Кира Геннадьевна.

– Да вот я… да вот они… – запинаясь, начал объяснять Винт, – говорят, что это я, а это не я…

– О чем ты?

– О Люке, то есть о Людмиле Павловне… то есть о Васильеве… Скажите, что я никому не доносил на него! – И он с надеждой посмотрел на учительницу.

– Сядь, Винтуев, и успокойся, – предложила ему Кира Геннадьевна. – Никто на Диму не доносил. К счастью, вы еще настолько чисты и неиспорченны, что Людмила Павловна очень легко, по виноватому лицу, вычислила, кто главный виновник.

– Тренировать лицо надо, Димасик! – донесся с последней парты голос Антуана.

– Ну… у тебя-то как раз с этим все в порядке, – строго сказала, глядя теперь на него, классная руководительница. – Учителя жалуются, что ты безобразно ведешь себя на уроках и при этом умудряешься выглядеть невинным ягненком!

– Это им кажется, – скривился Антуан. – Я всегда одинаковый…

Таня посмотрела на него и подумала, что она, пожалуй, согласилась бы сидеть даже и на последней парте.

– Итак, все встали и вышли к доске! – скомандовала Кира Геннадьевна.

7-й «А», гремя отодвигаемыми стульями и переговариваясь, лениво выполз из-за своих парт и скучился у доски.

Кира Геннадьевна достала из сумки листок бумаги и сказала:

– Сейчас я буду читать по две фамилии тех, кого решила посадить на ряду у двери, а вы – без лишнего шума занимайте новые места. Первая парта: Любимова, Никоненко.

Аллочка Любимова вздрогнула и недовольно посмотрела на Славку Никоненко, который с независимым видом сразу направился к своему месту.

– Вторая парта: Прижняк, Рябков…

По мере заполнения одноклассниками ряда у двери Танино сердце билось все чаще и чаще.

– Последняя парта, – провозгласила учительница, а семиклассники замерли, затаив дыхание, – Дронова, Клюшев.

Вся женская половина класса завистливо выдохнула. Таня почувствовала, что готова расплакаться, но меньше всего на свете она хотела, чтобы кто-нибудь это заметил. Ей пришлось сделать усилие, чтобы слезы отхлынули обратно. Когда влажная пелена перед глазами рассеялась, Таня увидела, что Катя Дронова уже сидит на своем новом месте с таким торжествующим видом, будто сейчас рядом с ней усядется сам Леонардо Ди Каприо, который по этому случаю срочно прилетит прямо из Голливуда. А тот, кто для девочек 7-го «А» был не хуже Леонардо, а именно Антуан Клюшев, сел с Катей рядом с бесстрастно равнодушным лицом. Продолжение процедуры рассадки Таню уже интересовало мало, и она, как и Клюшев, совершенно без выражения каких-либо эмоций села на четвертую парту в среднем ряду вместе с Димкой Васильевым.

Через несколько минут все заняли новые места, если не считать Веньки Козлова, который остался сидеть на первой парте у окна. Один, как всегда.

– Вот так вы и будете сидеть в любом кабинете! – Голос классной руководительницы по-прежнему был строгим. – На обложку журнала я приклею список, так что не вздумайте пересаживаться! И еще… – Кира Геннадьевна развернула другой лист бумаги. – Сейчас я прочитаю вам фамилии ответственных за рассадку и за дисциплину своей колонки. Этими ответственными будут: Клюшев, Осокина и Комиссаров.

– И что мы должны делать? – спросил Петя, который был явно не в восторге от новой должности.

– Стучать будешь на всех! – мстительно заметил ему Винт.

– А если я не хочу? – Петя заерзал на парте.

– А если не хочешь, то за каждое безобразие в твоей колонке будешь отвечать сам! – Кира Геннадьевна раздражалась все больше и больше.

– Это же несправедливо! – возмутился Антуан.

– Неужели? – довольно зло рассмеялась классная руководительница. – А разве справедливо, что учителя, которые должны давать вам знания, вместо этого вынуждены уроки напролет бороться с вашей болтовней и недостойным поведением?

Ни Антуан, ни Петя не нашли, что на это возразить, и Кира Геннадьевна продолжала:

– Я специально назначила ответственными тех, кого больше всех уважают в классе, и надеюсь, что вы все, – она обвела глазами свой 7-й «А», – не станете их подводить.

Все последующие уроки после этого классного часа 7-й «А» сидел так тихо, что ненавистная Люка решила, будто нашла самый верный способ борьбы с этими отвратительными детьми.

– Ишь как присмирели! – злорадствовала она. – Знайте же: теперь чуть что – моментально окажетесь у директора вместе с родителями!

Таня подумала о том, что с большим удовольствием лично облила бы ее водой, и не просто отстоянной, а с каким-нибудь ядовитым удобрением.

После уроков девочки возвращались домой все вместе.

– Кать, ну расскажи, – дергала Дронову за рукав Аллочка Любимова, – как там Антуан?

– Пока… никак, – вынуждена была признаться та. – Но ведь это только начало! Кстати, на истории он попросил у меня карандаш и линейку… для таблицы.

– Ну а ты? – не отставала Аллочка.

– Карандаш дала, а линейку мне вчера Ряба сломал…

– Вы, девчонки, совсем помешались на Антуане, – рассмеялась Оля Авласович. – Как ненормальные, честное слово: Антуан то, Антуан се… Будто на нем свет клином сошелся!

– Можно подумать, тебе Клюшев не нравится! – насмешливо спросила ее Таня.

– Нисколечко! А тебе? – лукаво посмотрела на нее Оля.

Таня внутренне вздрогнула, но опять вовремя совладала с собой и ответила:

– Да так… С ума не схожу… как некоторые… – И она с легким презрением посмотрела на Аллочку.

Любимова дернула плечиком, но оправдываться не стала.

– А мне-то как «повезло», – расстроенным голосом пожаловалась Лена Прижняк. – От этого Рябы с ума сойти можно.

– Скажи «спасибо», что тебя с Козликом не посадили, – усмехнулась Таня, и все девочки дружно рассмеялись.

После пяти часов одноклассники, как всегда, собрались в лесопарке за жилыми домами. Между ветками одного из старых дубов они прятали тарзанку. Петя подсадил Антуана, и тот, забравшись вверх по корявому стволу, спустил вниз толстый канат. Тут же за привязанный к нему кусок тонкой металлической трубы ухватился Генка Рябков и первым делом закрутился винтом, потом раскачался, отпустил тарзанку и птицей спланировал на огромную кучу опавших листьев. После него качался и выделывал акробатические номера Антуан, потом Петя…

Когда подошла очередь девчонок, Таня вдруг поняла, что никогда больше не сможет перед мальчишками виснуть на тарзанке. Она затруднилась бы толком объяснить, почему… Но не сможет, и все.

– Танька, ваша очередь! – крикнул ей Ряба, зная, что она всегда была самой бесстрашной из девчонок и только одна из них рисковала вслед за мальчишками прыгать осенью с тарзанки в кучу листьев, зимой – в сугроб, а летом – в сено.

– Качайтесь сами, – отказалась Таня. – Что-то не хочется…

К тарзанке подошла Катя. Чуть повисела, но раскачиваться тоже не стала. Таня рассматривала девчонок. Что-то с ними со всеми случилось. Похоже, никому не хочется выглядеть некрасиво – с подогнутыми ногами, напряженными лицами и задравшейся одеждой. Наверно, они переросли так любимую ранее тарзанку.

– Я, пожалуй, пойду, – заявила вдруг Таня и, не оборачиваясь и не отзываясь на окрики подруг, пошла к дому. Ей хотелось подумать о своем новом состоянии. На полдороге к дому она встретила Веньку Козлова.

– Наши там? – спросил он Таню.

– Естественно. – Она снисходительно оглядела классное посмешище. – Не советую прыгать. Листьев немного. Ручки-ножки ушибешь – плакать будешь. А жалеть там некому!

Козлов если и обиделся, то вида не подал и без слов прошел мимо Тани.

Дома Таня первым делом подошла к зеркалу. Нет, пожалуй, она не изменилась. Почти не изменилась. Во всяком случае, не хуже, но и не лучше прежнего. Немного выросла, конечно, по сравнению с прошлым годом, но во всем остальном особых перемен в ней нет. Она все такая же худющая, бледная, с прямыми скользкими непослушными волосами, которые не может удержать ни одна резинка, ни одна заколка или лента. Мама без конца предлагает Тане постричься, чтобы голова выглядела аккуратней, но ей не хочется. Если снять с волос резинку, то они очень красиво рассыпаются по плечам и блестят. Они наверняка здорово смотрелись бы, если бы она повисла на тарзанке вниз головой. Вот бы догадаться об этом раньше! Хотя… с другой стороны, при этом некрасиво скривилось бы и покраснело лицо. Нет. С тарзанкой покончено. Раз и навсегда. Это развлечение теперь не для нее.

Таня вытащила из ящика письменного стола подаренную старшей сестрой «Анкету для девочек». Она выпрашивала ее у Веры недели две. В книжном магазине такая была одна: в розовой глянцевой обложке, разрисованной фантастическими цветами и птицами. Таня очень боялась, что Верка не успеет и «Анкету» продадут, но сестра вчера все же вручила ей предмет ее мечтаний. Таня раскрыла «Анкету» и подписала ее как можно красивее: «Осокина Татьяна. 7-й «А» класс». Потом пожертвовала фотографией, где была снята с мамой в прошлом году у новогодней елки. Она аккуратно отрезала маму и положила эту часть фотографии в ящик стола, а свою веселую физиономию приклеила на первый лист в специальную рамочку. На следующем листе шли вопросы анкеты. В предвкушении удовольствия Таня, улыбаясь, замерла на пару минут, выдохнула и начала отвечать.

Однако очень скоро ей стало скучно. Вопросы были неинтересными. Например: «Моя любимая птица» или «Мой любимый вид городского транспорта». Таня никогда в жизни не задумывалась о птицах, да и транспорт ее совершенно не интересовал. Она почти никуда не ездила, потому что все, что ей было необходимо, находилось рядом с домом. Таня полистала анкету. Она вся была какая-то безликая, скучная и… игрушечная. Будто предназначалась для куклы Барби, а не для живой девочки. Зря она приставала к Вере. Куда теперь девать эту анкету? Придется, конечно, ответить про всяких там птиц, чтобы сестра не обиделась, но потом, попозже. А сейчас… Таня порылась в столе, вытащила толстую тетрадь с Ди Каприо на обложке, в которой в прошлом году записывала английские слова, вырвала эти листы и на первом чистом снова вывела красивыми буквами: «Таня Осокина. 7-й «А». Потом подумала немножко и на внутренней стороне обложки написала то, без чего ни одна девчоночья анкета никем анкетой признана не будет:

На «О» моя фамилия,

На «Т» меня зовут,

На «Л» подруга милая,

На «…» мой лучший друг.

После написания этого замечательного стихотворения Таня задумалась уже надолго. В последней строчке вместо букв она поставила точки, потому что была человеком честным. Друга у нее пока не было, хотя, конечно, ей очень хотелось, чтобы он был.

На следующих страницах тетради она с большим удовольствием записала те вопросы, которые ее интересовали гораздо больше, нежели городской транспорт: «Кто тебе нравится?», «В кого ты влюблен(а)? «С кем хочешь дружить?», «С кем хочешь сидеть за одной партой?» После вопросника она пропустила листов двадцать для ответов одноклассников и приступила к самому интересному. На самом верху следующего чистого листа написала: «Напиши мне письмо, если тебе понятен этот адрес: Ревнующая область, Страдающий район, город Любовь, улица Влюбленных, дом Тоскующих, квартира Счастливейших».

Интересно, догадается ли… один человек, что Таня ждет послание именно от него? Если не догадается, то может проявить себя на следующей странице. На самом ее верху она написала следующее: «Кто хочет со мной дружить, пусть поставит здесь свою роспись». Потом она подумала, что подписи бывают такими замысловатыми, что по ним ни за что не догадаешься, кто их оставил, и внизу страницы приписала еще пару строк: «Кто считает меня своим другом, может вписать первую букву своего имени в стихотворение на обложке». Таня представила, как… один человек вписывает эту букву, и ей сделалось жарко.

Венька

Венька шел домой. Он сначала бежал, но потом спохватился и перешел на шаг. Чего теперь спешить? Все пропало. Он опять не смог сдержаться. Кричал, что ненавидит всех, что лучше умереть, чем учиться в этой школе. Вокруг него, как всегда, собралась куча народа из разных классов, а он обзывал их самыми последними словами, которые только знал. Сегодня у Киры Геннадьевны был выходной, поэтому некому было увести его из коридора, и Венька, как говорится, оторвался по полной программе.

С чего же все началось? Венька задумался. На первом уроке, на биологии, все было еще нормально. Потом пришел черед математики. «Контрошка» оказалась легкой… А-а-а! Вот оно что! Все началось с Винта. На истории Винт пихал Веньку в спину своим учебником. Весь урок! Любой бы не выдержал, а Венька терпел. Он даже один раз предложил Винту перестать, а тот скорчил отвратительную рожу и пихнул так, что на спине, наверно, вскочил синяк. Или синяки не вскакивают? Впрочем, какая разница! Венька, конечно, в конце концов не выдержал, развернулся и стукнул Винта тетрадкой по голове. Слегка. Разве тетрадкой больно стукнешь? Так Винт сразу полез драться, будто это он, Венька, во всем виноват. От такой несправедливости разве можно не закричать? И Венька закричал, что все хотят ему зла, хотят сжить со света. А потом ему, как всегда, было уже не остановиться. Он прямо посреди урока покидал учебники в сумку и побежал к двери. Маргарита Ивановна пыталась его остановить, но куда ей… Остановить его может только Кира Геннадьевна, у которой сегодня, как назло, был выходной.

В коридоре второго этажа Венька опустился на пол, закрылся сумкой и завыл от тоски. Мгновенно собралась толпа.

– Гляди, пацаны! Козел опять цирк устраивает!

– Давай сюда! Тут опять Козлина!

– Козлик-козлик! Ме-е-е! – неслось со всех сторон.

Вынести это было невозможно, и Венька не вынес. Еще громче, чем в классе, он начал кричать все, что он о них, свистящих и мекающих, думает, а они смеялись и щипали его за спину так, что синяков там теперь, наверно, тысячи.

Веньке здорово не повезло с именем и фамилией. Ясно, что Козлова все всегда будут называть Козлом. Веньку и называли. Имей он нормальное имя, может быть, кто-нибудь хоть иногда, для разнообразия, и назвал бы его Сашкой или Вованом. Так нет, нате вам – Вениамин! И на имя-то не похоже! Прямо лекарство какое-то, вроде антигриппина… Или вот цветок еще есть такой – бальзамин. Мама его на окошке выращивает, в желтом горшке. А Веня – это еще хуже: Веня, племя, бремя, семя… Кошмар какой-то! Мама дома иногда называет его еще и Веником. Венька всегда зажмуривается, когда это слышит. Но не станешь же объяснять маме, что звук этого «Веника» для него – все равно что скрежет железа по стеклу. Она огорчится или обидится, ведь назвала сына в честь брата, погибшего в Афганистане. Надо бы Веньке гордиться таким именем, но у него это почему-то никак не получалось. Утешался Венька, только проглядывая последние страницы орфографических словарей, где печатали личные имена. Он бы, наверно, даже из дома не вышел, если бы его звали, к примеру, Варсанофием или Анемподистом. Таким образом, в свете орфографических словарей его имя оказывалось еще вполне приличным.

Венька пришел домой. Немного посидел в кухне, посмотрел, как смешно, вытянув прозрачные лапки, спит в аквариуме белая крыска Марфуша, а потом все же пошел звонить маме на работу. Так уж у них повелось: сразу после школы Венька всегда звонил ей и докладывал о своих делах.

– Мам, опять… – сказал он и виновато замолчал.

Из трубки какое-то время не раздавалось ни звука. Мама расстроилась.

– Из-за чего на этот раз? – наконец спросила она.

– Из-за Винта.

– Что еще за винт?

– Ну, Винтуев… Пашка…

– Все ясно. Можешь не продолжать. Поговорим вечером.

Венька повесил трубку и задумался. Что же это маме ясно? Иногда то, что ей кажется абсолютно ясным и правильным, к школьной Венькиной жизни абсолютно неприменимо. Например, мама заставляет его ходить в школу в пиджаке. В сентябре на общешкольном собрании директор предложила родителям приобрести сыновьям пиджаки. Дескать, школьная форма сейчас не обязательна, а пиджаки будут мальчиков дисциплинировать и настраивать на серьезный лад. Мама на следующий же день потащила Веньку в магазин, где они купили обалденный, как ему тогда в горячке показалось, пиджак: бежевый, в тонкую коричневую клетку. Перед пиджака был выполнен так, будто под ним надет еще и жилет из такой же ткани. «Как денди лондонский…» – радостно приговаривала мама, оглядывая Веньку. Он себе тоже очень нравился в пиджаке, но только до тех пор, пока не пришел в школу. В своем 7-м «А» один лишь он таким образом вырядился.

Сначала Венька не очень огорчился. Не все же мамы такие расторопные, как его. Но ни через неделю, ни через месяц никто из одноклассников в пиджак так и не переоделся. Ребята по-прежнему ходили в джемперах, джинсовках, куртках от спортивных костюмов, а самые крутые – в толстовках. Венька попытался как можно быстрее запачкать пиджак, благо он был светлый. Он уже предвкушал, что дня через два наденет в школу свой старый темно-синий свитер крупной вязки, но мама притащила с работы еще один пиджак.

– Вот! Примерь! – щебетала она над Венькой. – Тетя Нина отдала. Витальке стал маловат, а тебе будет в самый раз.

Венька, стиснув зубы, влез в Виталькин пиджак. Он тоже был ничего: стального цвета в черную крапинку и даже без всяких поползновений на жилет. Только не нужен был Веньке этот элегантный пиджак! Никто из его одноклассников в пиджаках по школе не ходил. Никто! Лишь один он, несчастный Вениамин Козлов! Он, правда, ни разу ни от кого не слышал обидных слов в адрес своей одежды, но всем своим существом чувствовал, что никак не вписывается в этих пиджаках в мужской коллектив класса. Когда у него, у Веньки, будет собственный сын, он ни за что не станет покупать ему никаких пиджаков. Он внимательно изучит, в чем будут ходить сыновьи друзья, и купит ему точь-в-точь такую же черную джинсовку, как у Пети Комиссарова: скромную, с многочисленными удобными карманами на «молниях» и кнопках.

Венька вздохнул. Вечером придется объясняться с мамой, а завтра – с Кирой Геннадьевной. Он ведь ушел с истории, а после нее еще должна была быть география. Получилось, что он прогулял целых два урока. Венька еще раз вздохнул и пошел клеить избушку. Он придумал сворачивать квадратики ватмана в трубочки и красить их акварелью под древесину. Потом он из этих трубочек, будто из бревен, соберет старинную избушку, как на фотографии в книге «Русский Север».

На следующий день ноги Веньку в школу не несли. Одноклассники уже давно привыкли к его истерикам и вспоминать ничего не будут. А вот Кира Геннадьевна! Как не хочется ее расстраивать! Он обещал ей, что такой грех с ним больше не случится, а он взял да и опять случился.

Венька любил Киру Геннадьевну. Она всегда разговаривала с ним уважительно, никогда брезгливо не поджимала губы, как, к примеру, историчка, и никогда не поминала старое, только просила не совершать новых ошибок, чтобы не выставлять себя на посмешище. А еще Кира Геннадьевна понимала, что Веньке не одолеть русский язык. Он учил все правила, мог объяснить правописание любого слова, но, когда начинал писать, почему-то делал столько ошибок в одном предложении, что самому жутко становилось. Диктанты он упорно писал на «единицы», а за устные ответы и содержание сочинений получал «четверки» и «пятерки». Таким образом в четверти образовывался «трояк». Венька это сразу оценил и был благодарен Кире Геннадьевне за такой поход к делу.

Венькины терзания оказались совершенно напрасными. Оправдываться перед учительницей не пришлось, поскольку случилось нечто более серьезное, чем обычная его истерика. Вчера вечером во дворе школы тот самый Пашка Винт подрался с Клюшевым. В результате драки у Винта оказалась сломанной рука и перебит нос, а сам он находился в больнице на операции.

Клюшев стоял посреди класса, а директор школы, Вера Матвеевна, отчитывала и совестила его так, как умела только она одна.

Клюшев стоял, выставив ногу в фирменной кроссовке вперед. Правая рука его была в кармане, картинно насборив над ним длинную махровую серо-черную толстовку, левая – вызывающе упиралась в бок. Вере Матвеевне это не понравилось.

– Ну-ка встань, как ученик! – велела она, вытащила одну его руку из кармана, вторую опустила по шву и слегка стукнула туфелькой по ноге Клюшева, чтобы не так нагло выпирала мощная кроссовка.

Венька во все глаза смотрел на Клюшева. Вот он, герой 7-го «А» класса! Мечта всех их девчонок! Фамилия тоже, конечно, не задалась, зато что стоило имя – Антуан! Естественно, при таком имени никто и не вспоминал про фамилию. Когда у него, у Веньки, будет собственный сын, он ни за что не станет называть его в честь чьего-нибудь брата, даже если тот прославится подвигом. Он назовет его Димой или Андреем или уж постарается, как родители Клюшева, придумать что-нибудь эдакое, например Арнольд, Сильвестр или, на худой конец, Майкл. Новые учителя, впервые читая имя Клюшева, всегда сначала произносили его как Антон. «Антуан!» – хором кричали одноклассники, учителя удивленно поднимали вверх брови или покачивали головами, а Клюшев при этом спокойно и независимо смотрел куда-то сквозь доску.

Антуан Клюшев был высок, спортивен, смугл лицом. Стригся почти «под ноль», оставляя три рваных пера надо лбом, что, надо признать, ему здорово шло. Антуан брал и тем, что дружил с девятиклассниками. У него был такой огромный и шикарный магнитофон, что эти самые девятиклассники приглашали его вместе с «магом» на дискотеки своей параллели, куда рядовым семиклашкам ходу не было.

Венька посмотрел на Аллочку Любимову, замечательную девочку с пушистым облаком золотых волос вокруг головы. Глазами, полными обожания, Аллочка смотрела на Антуана. Если бы она хоть один разочек вот так же посмотрела на Веньку, он, наверное, умер бы от счастья. Но Аллочка смотрела на Антуана, который сломал руку Винту.

Венька не слишком жалел Винта. Тот был противным парнем. Винтом его звали не только из-за фамилии. Сделав какую-нибудь гадость, он как-то всегда выворачивался и ловко уходил от наказания. Венька даже подумал, что и сейчас он вывернулся: руку сломал, чтобы Антуану досталось. Наверняка драку затеял Винт.

Вера Матвеевна требовала от Антуана объяснений, но тот, уставившись в пол, молчал, только на щеках его расцвели красные пятна.

– Хорошо! – жестко произнесла директор. – Поговорим после уроков. Как раз в школу придет инспектор по делам несовершеннолетних. При нем не отмолчишься!

– Не надо инспектора, – поднялся с места Петя Комиссаров. – Антуан не виноват. Это все Винт…

– Кто-кто? – не поняла директор.

– Ну… Винтуев… Он все время лезет…

– И зачем же он полез на этот раз?

– Мы их команду на «физре» в баскетбол разбили.

– И что?

– Ну вот… Винт… то есть Винтуев… назначил Антуану «стрелку» во дворе, потому что он у нас лучший игрок.

– Кто? Винтуев?

– Нет! – обиделся за Клюшева Петя. – Куда Винту! Лучше всех Антуан играет.

– Я правильно поняла, Антуан, что Винтуев первым предложил драться?

Тот кивнул и отвернулся к стене.

– И что? – продолжала директриса. – Никак нельзя было отказаться от этой самой «стрелки»?

Венька удивился вопросу Веры Матвеевны. Как же можно отказаться от «стрелки»? Если бы он отказался, то это бы означало, что он струсил. Антуан не трус! Но он же не виноват, что у Винта кости такими хрупкими оказались!

– Ну вот что! – подвела черту под разговором Вера Матвеевна. – Инспектор все равно придет. Антуана, думаю, поставят на учет в детскую комнату милиции, поскольку родители Винтуева написали заявления о хулиганском нападении на сына и его избиении. А вы, бойцы 7-го «А» класса, подумайте хорошенько, стоят ли того ваши «стрелки»? Попасть на учет в милиции легко, а потом это клеймо, как судимость, останется на долгий срок. Ни в одно училище, ни в один лицей или колледж не возьмут, пока не снимут с этого самого учета. – Она строго посмотрела на Антуана и отчеканила: – Зайдешь ко мне в кабинет после шестого урока.

Вера Матвеевна вышла из класса, а Венька с уважением смотрел на Антуана, идущего к своей парте. Он бы так не смог. Если бы он, Венька, не был виноват, то так бы и сказал директрисе, открыл бы ей глаза на этого мерзкого Винта. Выходит, он трус? Антуан не трус, а он, Венька Козлов, трус? Наверно, в том-то все и дело!

Одну из последних истерик он закатил именно от страха. Все баловались на перемене, наскакивали друг на друга. Все, даже сам Венька. И как-то так получилось, что в образовавшейся «куче-мале» он оказался в самом низу, под горой тел семиклассников. Ему стало душно и страшно. Он тогда еще не знал, что кости могут легко ломаться, но, видимо, предчувствовал. Венька сначала просто пихался, чтобы выбраться из-под мальчишеских тел, но ничего не получалось. Тогда он стал кусаться, царапаться и ругаться. Когда куча-мала сама собой распалась, Венька уже вошел в раж: кричал, брызгал слюной и никак не мог успокоиться, потому что сильно испугался.

Но своих одноклассников, несмотря на все обидные и даже грязные слова, которые он им в такие моменты бросал, Венька, в общем-то, любил. Он совсем не хотел идти в другой класс или в другую школу, как иногда, после очередной истерики, советовала ему сделать мама. Он просто был не таким, как все… Почему-то… И от школы это никак не зависело.

А на перемене произошло следующее. Расталкивая школьников, в класс ворвалась мать Винта. Она подскочила к Антуану, схватила его за ворот толстовки, прижала к стене и стала кричать:

– Зачем ты это сделал? Бандит! Пашке уже вторую операцию делают!

– Он не бандит! – закричал вдруг Венька и наскочил сзади на женщину. – Это ваш Пашка – бандит! Он все время ко всем лезет! Вчера ко мне лез!

Мать Винта отпихнула Веньку так, что он, отлетев от нее, проехал щекой по острому краю желоба для мела на доске. Щеку прочертила глубокая царапина, из которой на пол закапала кровь. Мать Винта не видела этого, потому что по-прежнему трясла Антуана за толстовку так, что его голова периодически стукалась о стену. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы девчонки не сбегали за директором и Кирой Геннадьевной. Вдвоем они оторвали женщину от Антуана. Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Учителя под руки вывели ее из класса.

Антуан, поправив сбившуюся одежду, подошел к Веньке и подал ему руку. Венька поднялся с пола, зажимая рукой кровоточащую царапину. Антуан, склонив голову набок, разглядывал его так внимательно, будто видел впервые.

– Чего влез? – спросил он.

Венька пожал плечами.

– Девчонки! Дайте ему платок! – потребовал Клюшев.

Тут же четыре платка были протянуты Веньке. Он выбрал с красной каемкой, Аллочкин. Может быть, он, Венька, не такой уж и трус? А? Как ты думаешь, Аллочка? Такие вот вопросы замелькали в Венькиной голове. Но Аллочка уже отошла к своей парте и оттуда бросала пламенные взгляды на Клюшева.

После ОБЖ ребята побежали в спортзал поиграть в «картошку». Венька не пошел, остался в классе. Он не любил быть «картошкой». Слишком уж сильно лупили мячом. Веньке не нравилось, когда было больно. А ловить мячи он не успевал, потому что все время прикрывал голову руками.

– Это так оставить нельзя! – услышал он за спиной голос Таньки Осокиной, главной своей врагини.

Танька презирала Веньку, чего не скрывала, а, наоборот, всячески старалась подчеркнуть. Когда Венька горячился, доказывая что-либо, она обязательно ядовито подзуживала:

– А ты заплачь! Заплачь еще! – и всякий раз добавляла: – Баба!

Осокина всегда смеялась, когда Венька своим куриным почерком писал на доске предложения с десятком ошибок. Кира Геннадьевна возмущалась ее поведением, и Танька немедленно замолкала. А потом еще больше потешалась над Венькой на математике или на физкультуре.

– Этому Винту мало было руку с носом переломать, – продолжала между тем Танька. – Смотрите, что из-за него вышло! Его мамаша чуть не растерзала Антуана! Это ему так не пройдет!

– Девочки! А мне Зойка из 7-го «Б» сказала, что Антуан отделал Винта вовсе не из-за «баскета», – вставила Лена Прижняк.

– А из-за чего?

– Говори, Ленка!

– В чем дело? – наперебой стали интересоваться девчонки.

Венька на своей первой парте весь превратился в слух. Девчонки его никогда не стеснялись, так как за человека не считали, и Венька рассчитывал услышать разговор до конца.

– Это все из-за одной девочки! – торжественно произнесла Лена.

– Из-за какой? – первой не вытерпела Аллочка, и Венька понял, что она мечтает быть этой девочкой.

– Тайна, как говорится, покрытая мраком, – пожала плечами Прижняк. – Зойка видела, как наши дрались на футбольном поле, и слышала, как, уходя, Антуан крикнул Винту, чтобы тот больше не пялил на нее глаза. А вот на кого это «на нее», Зойка не знает.

– А я знаю, – сказала Осокина, – вернее, догадываюсь. Ему Наташка Шиндяева из 7-го «Б» нравится.

– С чего ты взяла? – опять не вытерпела Аллочка.

– С того! На прошлой дискотеке он только и делал, что крутился около нее.

– Но ведь танцевать не приглашал! – не унималась Аллочка.

– Когда пригласит – поздно будет! – заключила Танька. – И вообще! Просто безобразие, что себе эти «бэшницы» позволяют! Отбивают у нас парней, причем самых лучших… Надо немедленно что-то делать!

– А вам Винта не жалко? – сменила тему Оля Авласович. – Превозносите Клюшева до небес, как героя, а он, может быть, человека калекой сделал.

– Это Винтяра-то человек? – возмутилась Танька.

– Но он же пострадал! – не сдавалась Оля.

– Ну и целуйся теперь с этим страдальцем! – отрезала Осокина. – Можешь ему посылочку в больницу собрать!

– Оль! Антуан ведь не специально, – стала убеждать Олю Прижняк. – Просто у Пашки кости слишком слабыми оказались. А какой Винт гад, ты и сама знаешь не хуже нас.

– Все-таки интересно, за кого же Антуан Винту накостыля-я-ял? – протянула Танька.

– Ой, девочки! А мы сейчас Козлика попросим об одолжении.

Венька вздрогнул, услышав одну из своих многочисленных кличек, а перед ним уже возникла Прижняк.

– Ты, Козлов, можешь выполнить одно поручение? – спросила она.

Венька напрягся. От девчонок хорошего ждать не приходилось.

– Ты не мог бы, – продолжила Лена, – узнать у Антуана, какая девочка ему нравится?

– Так он мне и скажет… – буркнул Венька.

– Ну ты же его сегодня почти от смерти спас! – хохотнула Осокина, моментально оказавшись рядом с Прижняк. – Не стесняйся, Козлик! Это твой шанс! И нам польза!

Венька резко встал. Учебники посыпались с парты. Он хотел послать девчонок подальше, даже набрал в грудь воздуха, но раздался звонок на урок. В класс начали вбегать ребята. За ними вошла Кира Геннадьевна. Началась литература.

Конечно, ни о чем таком Венька Антуана спрашивать не станет. Во-первых, потому что Клюшев ему ни за что не скажет. Вернее, это во-вторых, потому что Венька и так знает, кто ему нравится. Вовсе не Наташка Шиндяева из 7-го «Б». А той девочке, которая Антуану нравится, вовсе не обязательно знать об этом.

Таня

Танина анкета из старой тетради по английскому гуляла по классу. На вопросы ответили уже почти все девчонки и даже многие ребята, но ни одна страница не была исписана характерным острым почерком Антуана. На листе, где Таня ожидала получить романтическое послание, красовался глупейший стишок, написанный Генкой Рябой:

Любовь – страна,

Любовь – земля,

Ты все одна,

Один и я.

После того как Ряба отдал тетрадь хозяйке, он самым отвратительным образом принялся ей подмигивать при каждом удобном случае. Таня терпела, терпела, потом подошла к Рябе и, покрутив пальцем у виска, строго сказала ему:

– Еще раз подмигнешь, больше никогда не дам списать алгебру, понял?

– Не дурак, – отозвался Ряба и подмигивать перестал.

На том листе, где Осокина просила желающих с ней дружить поставить свои росписи, этих самых росписей появилось штук десять. И все они были как раз такие, что ни за что не разберешь, кому принадлежат. Каждый старался сделать свою роспись как можно сложнее, непонятнее и наворотить побольше росчерков и завитушек. Таня порадовалась, что предусмотрела это, и с замиранием сердца взглянула на внутреннюю сторону обложки. На том месте, где должна была стоять вожделенная буква, красовалось непонятное сине-фиолетовое месиво. Видимо, несколько человек пытались написать свою букву на одном и том же месте. Сверху все это было перечеркнуто крест-накрест жирными линиями, а рядом корявым почерком написано: «Рябков». Таня презрительно хмыкнула, покачала головой и на всякий случай еще раз просмотрела анкету с начала до конца. Ожидаемого она там так и не увидела и отдала тетрадь Аллочке Любимовой.

После уроков Тане надо было идти в музыкалку. Мама мечтала, что младшая дочь станет пианисткой, и мучила ее этой музыкалкой с первого класса.

Еще в прошлом году Таня воспринимала занятия музыкой как должное, хотя уже тогда, садясь за пианино, ставила перед носом будильник и в мучениях лупила по клавишам ровно один час. Если час истекал, когда этюд или сонатина были сыграны только до половины, ничто и никто не мог заставить ее доиграть произведение до конца. В этом году отвращение к инструменту стало до того непереносимым, что Таня уже пять раз пропустила занятия в музыкальной школе, отсиживаясь у Лены Прижняк, своей самой близкой подружки. В школе, наверное, подумали, что она заболела, и домой пока не звонили. Сегодня надо было идти еще и на самый ненавистный предмет под названием сольфеджио.

Таня решила, что дольше прогуливать музыкалку опасно, собрала нотные тетради и пособия в специальную стильную папочку, которую родители подарили ей в этом году на первое сентября, и вышла на улицу. Она завернула за угол своего дома и остолбенела. Посреди тротуара стояли и мирно беседовали Антуан Клюшев и Алина Тихомирова из 7го «Б». Вот оно что! Алина! Вот почему она так и не дождалась его ответов в своей анкете, а Катька Дронова совершенно напрасно чирикала с ним на последней парте…

Пока Антуан с Алиной не успели ее заметить, Таня нырнула обратно за угол и привалилась спиной к стене дома. Та-а-ак! Какое уж теперь сольфеджио… И ей абсолютно безразличен этюд Майкапара, который сегодня нужно будет разбирать с учительницей музыки Евгенией Васильевной. Таня отлепилась от стены и быстро пошла в направлении, противоположном музыкальной школе, прямо к дому Лены Прижняк.

– Может быть, они случайно встретились и… разговорились, – предположила Лена, когда Таня рассказала подружке об увиденном.

– Если ты случайно встретишься, к примеру, с Максимом Петренко из 7-го «Б», неужели станешь с ним разговаривать? – спросила ее Таня.

– Да-а-а… – протянула Лена. – Пожалуй, не стану…

– То-то и оно!

– Но ты же сама говорила, что ему Шиндяева нравится, – вспомнила Лена.

– Может, Шиндяева, а может, и Тихомирова… Главное, что это все не наши девчонки!

– Тань, ну и наплевать на этого Клюшева! Подумаешь, какая важная персона! По мне, так Комиссаров даже симпатичнее. Знаешь, давай лучше фильм посмотрим. Мне Катька кассету дала. Называется «Я за тебя умру». Говорят, клевый фильмец.

Фильм оказался не клевым, а невероятно глупым. Главный герой по имени Чарльз так и не умер за Маргарет, хотя надоедливо твердил об этом целых три часа. Расстроенная Антуаном и окончательно рассерженная Чарльзом Таня вынуждена была ни с чем вернуться домой.

Дома ее встретила мама с каким-то странным выражением лица и спросила:

– Почему так задержалась?

– Да понимаешь, пришлось остаться, потому что я не поняла, как интервалы расставлять… – мгновенно сочинила Таня.

– Ясно, – тоже весьма странным голосом отреагировала мама. – Ну и как? Поняла, в конце концов?

– Да, мне Евгения Васильевна все еще раз объяснила, и я поняла, – довольно бодро ответила Таня, хотя мамин интерес к ее занятиям в музыкалке ей не понравился.

– Знаешь, Таня. – Мама развернула дочь лицом к себе. – Тебя пригласили на день рождения к Тамаре Ивановой. Звонила ее мама. Я сказала, что ты обязательно придешь. Я правильно сделала?

Танины руки сделались влажными от страха. Тамара вместе с ней занималась в музыкальной школе в классе у Евгении Васильевны. Наверняка Тамарина мама спрашивала, почему Таня не ходит на музыку. Какой ужас! Таня вместо кивка жалко дернула головой.

– Вот и хорошо, – преувеличенно радостно сказала мама. – Там и Евгения Васильевна будет! Ты рада?

Танино лицо сделалось серым. Она поняла, что мама уже все знает и специально разыгрывает перед ней спектакль. Обида придала Тане сил. Она вывернулась из маминых рук и чуть не плача спросила:

– Зачем ты так? Могла бы просто спросить, почему я не хожу на музыку!

– Отлично! Призналась! Теперь можно и спросить! Так почему же ты не ходишь на музыку?

– Потому что я ее ненавижу! – крикнула Таня.

– Это что-то новенькое!

– Ничего не новенькое, а вовсе даже старенькое! Ты прекрасно знаешь, что мне не нравится заниматься музыкой! Вы меня не спрашивали, когда купили пианино. Купили и силой заставили заниматься!

– Таня! Почему ты так кричишь? Что плохого в том, что ты будешь уметь играть на инструменте? Это тебе всегда может пригодиться в компании.

– Мама! – взвыла Таня. – В какой компании! Думаешь, я стану с собой таскать пианино? Это же не гитара!

– Все равно! – не сдавалась мама. – Для женщины это может стать хорошей профессией.

– Какой например?

– Ну… можно, как Евгения Васильевна, преподавать музыку детям.

Таня представила, как обучает игре на фортепиано таких же бестолковых, как она, Татьян Осокиных, и это стало последней каплей, которая переполнила ее уже совершенно изнемогшую от переживаний душу. Она бросилась в свою комнату и от души заплакала там, уткнувшись в мягкий бок своей любимой кошки Алисы.

– Я тебе, Танька, верю, как себе, – говорила Лена Прижняк и часто-часто дышала. – И если ты кому-нибудь скажешь, то это с твоей стороны будет так… будет такое… В общем, ты мне будешь больше не подруга, ясно?

– Да не собираюсь я никому ничего говорить, – успокоила ее Таня. – Ты мне лучше скажи, что ты собираешься по этому случаю предпринять?

– Я как раз и хотела кое о чем тебя попросить.

– Ну! – нетерпеливо воскликнула Таня.

– Ты ведь не давала еще свою анкету Комиссарову?

– Не давала.

– Можешь дать?

– Конечно, могу.

– У тебя есть в анкете еще незаполненные листы с вопросами?

– Да сколько угодно!

– Я хочу один листок свернуть конвертиком, а сверху ты своим почерком напишешь: «Секрет. Никому не открывать!»

– Ленка! Ты же знаешь, что если так написать, то обязательно откроют! Первым делом!

– Я знаю. Я и сама открыла бы. Но в данном случае именно это мне и нужно. Я как будто бы напишу там тебе секретное письмо, что мне нравится Комиссаров, а ты дашь ему анкету, как будто бы для заполнения, а он… – Лена запнулась и вопросительно поглядела на Таню. – Как ты на это смотришь?

– Ты думаешь, что о-он… – задумчиво протянула Таня.

– А ты думаешь, что нет? – испуганно посмотрела на подругу Прижняк.

– Не знаю. – Осокина пожала плечами. – Почему-то в анкетах никогда не пишет тот, от кого этого ждешь, а если и пишет, то какие-нибудь глупости, вроде анекдотов про чукчу или Василия Ивановича.

– Но… может быть, мы все-таки попробуем, а? – Лена с большой надеждой заглянула в глаза подруге.

Таня еще раз пожала плечами, порылась в школьном рюкзаке и вдруг вспомнила, что отдала тетрадь с Ди Каприо на обложке Любимовой.

– Вот так всегда! – огорчилась Лена. – Только придумаешь что-нибудь стоящее, тут же обязательно откуда ни возьмись выползут какие-то препятствия…

– Не переживай! Мы с тобой обойдем любые препятствия! У меня есть еще одна анкета. Из магазина. Фирменная. Мне ее Вера подарила. Вот смотри! – И Таня достала из ящика стола розовую книжечку в цветах и бабочках.

– У-у-ух ты-ы-ы! Какая прелесть! – восхитилась Лена. – Почему же ты ее не используешь?

– Потому что там вопросы идиотские. И вообще все глупое, как будто заполнять ее должны дети ясельного возраста. Но зато тут нет еще ничьих ответов. Ты ее первая заполнишь, и везде, где хочешь, можешь писать про то, как тебе по-сумасшедшему нравится Петька. А потом я ее отдам ему, а он увидит, что никто, кроме меня, твоей подруги, про твою любовь ничего не знает. Я думаю, что это ему понравится, потому что никто в классе обсуждать это не станет.

– Отлично – улыбнулась довольная Лена. – Ты очень хорошо придумала!

Прижняк открыла книжечку на странице с вопросами и, высунув язык, начала заполнять ее ответами.

Очень скоро язык убрался на положенное ему природой место, и обескураженная Прижняк спросила:

– Я совершенно не знаю, какой гриб мне больше всего нравится. Я вообще терпеть не могу собирать грибы.

– Я же тебе говорила, что вопросы для анкеты придумывал какой-то ненормальный. Но в нашем деле и этот вопрос не так уж плох.

– Что ты имеешь в виду?

– А то! Ты можешь написать чистую правду.

– Что я не люблю собирать грибы?

– Вот именно! Ты можешь написать, что вообще-то грибы собирать не любишь, но если бы тебя пригласил некто П.К., то ты все равно согласилась бы, потому что готова ради него на все.

– Здорово! – восхитилась сообразительности подруги Лена. – А что ты посоветуешь написать про любимый городской транспорт?

– Про транспорт еще легче написать. Пиши, что больше всего обожаешь автобус.

– Почему?

– Да потому, что остановка 345-го автобуса находится как раз против подъезда Комиссарова. И можешь еще уточнить: несмотря на то что тебе надо ехать дальше, ты очень любишь выходить именно на этой остановке в надежде встретить человека своей мечты.

– Ну, ты даешь! – Лена не знала, какими еще словами выказать свое восхищение Осокиной. – Я никогда до такого не додумалась бы. А может, мне и правда теперь всегда выходить у комиссаровского дома?

– По-моему, хуже от этого не будет, – согласилась с ней Таня.

– А вот тут еще один очень странный вопрос – про рыбу. Может быть, мне и тут написать, что вообще-то рыбы мне совсем не нравятся, но ради Пети Комиссарова я готова полюбить даже самого страшненького головастика?

– Знаешь, Ленка, я думаю, что вопрос про рыб вообще лучше пропустить и ничего на него не отвечать.

– Почему?

– Потому что, если ты напишешь про головастиков, то, боюсь, Петька твой может подумать, что ты над ним прикалываешься.

– Да? А как же грибы? Это же почти то же самое, что рыбы?

– Нет, грибы все-таки как-то благороднее. С головастиками не сравнишь…

Венька

Винта в школе не было больше месяца. Кира Геннадьевна уговаривала одноклассников сходить к Пашке в больницу или хотя бы написать ему записки, но все отказались самым решительным образом. Венька не мог даже предположить, что еще кого-то в классе не любят так же, как его самого. К Веньке в больницу, окажись он там, тоже никто не пошел бы.

Ему вдруг стало так жалко себя, хоть кричи. Он же не Винт! Он никому не делает пакостей, никого не подставляет. Он просто не такой, как все. Он не любит шумные игры. Вернее, любит, но очень быстро устает от них. Когда все еще носятся и кричат, ему вдруг резко делается скучно, даже невыносимо тоскливо. Он пытается тихо уйти, но за него цепляются, тормошат. Он начинает отбрыкиваться, злиться, а потом впадает в такую истерику, что остановиться уже нет никакой возможности.

Мама водила Веньку по врачам и психологам, и все без толку. Один какой-то очень знаменитый психотерапевт, о приеме у которого мама с большими сложностями и денежными затратами договорилась через знакомых, предложил Веньке до беседы тихо полежать в углу кабинета за ширмочкой, чтобы успокоиться и расслабиться. Венька пошел за ширмочку, сел на покрытый белой простыней топчан, но лечь не смог. Ему почему-то опять сделалось скучно и тоскливо оттого, что все вокруг такое снежно-белое: белая ширма, белая простыня, белые стены, белый шкафчик в углу. Тоска сменилась страхом, когда за ширму зашел врач, высокий и худой мужчина.

– Почему сидишь? – громко нарушил он белое безмолвие.

Венька неопределенно передернул плечами.

– Вы поглядите на него, – обратился врач к маме. – Как мы будем работать, если он не в состоянии выполнить пустякового указания?

– Венечка, ляг, пожалуйста, – подскочила к ширме мама.

– Теперь не стоит, – как-то очень устало сказал врач, и Венька понял, что он здорово обиделся.

– Прием длится строго определенное количество времени. Я, знаете ли… – Психотерапевт пытливо заглянул маме в глаза и, видимо, поняв, что она знает о нем далеко не все, тут же дал необходимые пояснения: – Я очень занятой человек. У меня обширная клиентура. Ваш сын уже выбрал время, отведенное на расслабление, и теперь мы сразу перейдем к тестированию. Вставай! – Острый палец врача ткнулся Веньке в грудь.

Венька встал, виновато покосился на маму и пошел за обиженным психотерапевтом в его кабинет. Кабинет был отделан в мягких розовато-бежевых тонах, и Венька несколько успокоился. Но через некоторое время заволновался снова, потому что на все вопросы тестов можно было отвечать только «да», «нет» и «иногда». Ни один из этих ответов не подходил к такому вопросу, как, например: «Вы предпочитаете одиночество шумным компаниям?» Венька не предпочитал. Он любил, когда шумно и весело, но быстро уставал. На школьных дискотеках с гремящей музыкой Венька часто выходил в коридор. Там было значительно тише. Он обычно отдыхал несколько минут, а потом опять входил в зал, потому что хотел шума, смеха и веселья. И он смеялся вместе с одноклассниками, и танцевал ритмичные современные танцы, и даже ненавистная Танька Осокина казалась ему тогда вполне нормальной девчонкой.

Венька подумал, что автор тестов, наверное, не любил математику и не был знаком с Аристотелем. У Веньки по математике с первого класса держалась стойкая «пятерка», он даже несколько раз был победителем школьных олимпиад. А еще Венька ходил в математический кружок к Марье Семеновне. Там-то он и узнал об Аристотеле, о его симбебембуре тривходящем, когда на всякое «нет» и «да» есть еще «иногда да» и «иногда нет». Веньке казалось, что это разные вещи по сравнению с просто «иногда», но, возможно, он и ошибался. Все-таки образование у него было еще слабоватое.

Когда Венька закончил с тестами, врач дал ему три чистых листа бумаги. На одном попросил нарисовать свою семью, на другом – дерево, на третьем – фантастическое животное.

Венька начал с дерева. Сначала он хотел нарисовать елку, потому что дело было в декабре и близился Новый год, но подумал, что психотерапевту не понравится такое детское истолкование его задания, и нарисовал нечто неопределенное – дерево вообще: ствол, ветки с частыми овальными листьями. Один из листьев получился до того нескладным, что Венька решил переделать его в птицу. Он пририсовал к листу головку с клювом, хвостик и маленькие крылышки. Потом подумал немного и изобразил на стволе дупло, чтобы птица могла в нем спрятаться, если что. Например, от того фантастического животного, которое еще предстоит нарисовать. Впрочем, бояться животного птица не станет. Чего ей бояться, если она всегда сможет улететь? Бояться она должна другой птицы, большей по размеру, с когтистыми лапами и крючковатым клювом. Венька подвинул к себе чистый лист и решил вместо животного нарисовать фантастическую птицу.

Птица как-то сразу не задалась. Клюв чересчур загнулся, а треугольные крылья напоминали шипы какого-то гигантского бронтозавра. Венька почесал фломастером за ухом и начал срочно переделывать птицу в бронтозавра: из клюва сделал препротивную морду, насажал на теле побольше шипов и пририсовал еще две когтистые лапы. Потом подумал пару минут и добавил пятую лапу – все-таки психотерапевт заказывал не простое животное, а фантастическое.

Когда Венька покончил с животным, он решил, что птица на дереве лишняя: бояться-то некого, не этого же неуклюжего пятилапого бронтозавра. Он ее и не догонит. Венька взял первый листок, переделал птицу в толстый сук и сразу понял, что сделал это зря, поскольку сук теперь торчал прямо из дупла и смахивал на нечто весьма неприличное.

В огорчении Венька отбросил испорченный лист и приступил к семье. Начать он решил с мамы, потому что она была из них самой красивой. Когда лицо было уже готово, стало ясно, что оно не может быть маминым по причине своей необыкновенной безобразности. Папу пририсовывать к этому отвратительному лицу тоже не хотелось, поэтому Венька решил пожертвовать собой. Таким образом посреди листа образовался очень уродливый мальчик в синем свитере и черных джинсах. Чтобы врач не спутал его с папой, Венька написал над головой нарисованной фигурки букву «Я».

Не без труда изобразив папу, Венька опять здорово огорчился. По сравнению с уродцем в синем свитере папа оказался слишком маленьким по размерам: еле доставал сыну до плеча. Пришлось пририсовать ему каблуки и пышную прическу. Папа тут же превратился в маму в брюках. Красотой она тоже не блистала, но зато подходила к Веньке по размерам.

Пока Венька возился с мамой, время, отведенное на рисунки, видимо, опять вышло, потому что врач потребовал сдавать работы. Венька единым росчерком пририсовал возле мамы жалкого, заваливающегося на один бок папу и робко положил рисунки на письменный стол.

Венька понимал, что, разглядывая его рисунки, знаменитый психотерапевт, скорее всего, обидится еще больше, чем там, за ширмой, и вышел в коридор. Вместо него в кабинет зашла мама и не выходила очень долго, что было плохим признаком. Если бы у Веньки было все хорошо, врач быстренько пожал бы маме руку со словами: «Поздравляю! У вас абсолютно здоровый сын!» – и выпустил бы ее на волю. А раз держит ее долго, значит, у Веньки какая-то сложная психическая болезнь, о которой сразу, с бухты-барахты, и не расскажешь.

Венька изучил в коридоре все стенды, разглядел многочисленные растения в горшках и хотел уже пойти посмотреть, что находится на втором этаже, но из кабинета наконец вышла мама. Венька бросился к ней. В его глазах плескался вопрос: «Ну что?» Мама стала говорить какую-то ерунду про то, что у него всего-навсего неустойчивая, неокрепшая психика. Венька не поверил ни одному слову. Мама просто не хочет его огорчать. Ну, подумайте сами, почему у всех его одноклассников психика окрепшая и только у него одного – на целых двадцать восемь человек! – она почему-то неустойчивая.

Дома самые худшие Венькины ожидания оправдались в полной мере. Родители поздним вечером обсуждали визит к врачу, надеясь, что сын спит и ничего не слышит. А Венька не спал. Он родительские голоса очень хорошо слышал. Кое-что он, конечно, не понял, но генеральную мысль уяснил. Заключалась она в том, что у него, Веньки, по части психики какое-то серьезное отклонение от нормы, поскольку он нарисовал не простое дерево, а ущербное: с черным дуплом и торчащим из него неизвестно чем.

Возмущение переполнило весь Венькин организм так, что он даже сел в постели. Если бы этот тощий доктор спросил Веньку про это «неизвестно что», он бы ему сразу все объяснил про неудавшиеся лист и птицу. Но врач не спрашивал, а вывод почему-то сделал. Интересно, какую бы болезнь он нашел у Пети Комиссарова, если бы видел, как тот изобразил Ледовое побоище для школьного конкурса по истории Отечества. Венька думал, что Петя нарисовал стадо коров, а оказалось, что псов-рыцарей в рогатых шлемах.

Рассказ мамы про портреты членов семьи Венька слушать не стал. Все равно ничего хорошего не услышишь, если мама получилась похожей на папу, папа – на дефективного паралитика, а он, Венька, вообще, на какого-то гоблина в синем свитере. Лучше обо всем этом не думать. Лучше, как советует школьный психолог, Виктор Палыч, постараться переключить свое внимание с раздражающего фактора на что-нибудь хорошее и приятное.

А что приятного есть в Венькиной жизни? Он снова лег, укутался одеялом и задумался. В голову ничего приятного не приходило, а вот неприятное лезло само собой. Взять, к примеру, историю с ручкой. Папа подарил Веньке удивительную ручку, оплетенную блестящей синей проволокой. Ни у кого такой не было, потому что она старая. На брелочке, висящем на ее кончике, даже выбита цена: семьдесят копеек. Где вы видели такие цены для ручек? Этой ручкой папа писал, когда еще сам учился в школе. Удивительно, как она сохранилась! Может быть, она теперь даже антикварная. Так Генка Ряба хотел взять ее пописать. Венька знает, что Ряба никогда ничего не отдает обратно. А при виде ручки у Генки так разгорелись глаза, что сразу стало ясно: не видать будет Веньке папиного подарка, как своих ушей. Конечно, он не дал Рябе ручку. И что? Все кончилось, как всегда: Венька кричал, что всех ненавидит, а Танька Осокина к слову «баба» добавила еще два: «жмот» и «жадюга».

Таня

Если б он только знал, как раздражал Таню, как был смешон ей и противен… Еще бы! Разве можно нормально относиться к парню, который, чуть что, льет слезы ручьем и кричит всякие дурацкие слова? А Кира Геннадьевна будто назло заставила ее позаниматься с этим убожеством, Венькой Козловым, русским языком.

После уроков Таня села к нему за первую парту, стараясь не касаться его даже краем одежды. Она раскрыла учебник и начала читать правило про причастный оборот.

– Я знаю, – остановил ее Венька, – причастный оборот обособляется только после определяемого слова…

– И чего ж не обособляешь? Первый раз вижу такого ненормального, который все знает, но прикидывается дураком!

– Я не прикидываюсь…

– А что же ты делаешь?

– Понимаешь, я его не вижу…

– Что за ерунда? Как это не видишь? Зрение, что ли, плохое? Так купи очки!

– Зрение у меня хорошее. Просто, когда я пишу, не могу думать об обороте… Если мне сказать, что в предложении есть оборот, то я его найду, а если не сказать…

– Не может быть! А ну, давай проверим! – и Таня заставила его переписать в тетрадь упражнение. – Ну, вот, ищи теперь обороты!

Венька склонился над тетрадью, покусывая кончик ручки. Таня исподлобья разглядывала его с таким интересом, будто перед ней сидел инопланетянин. Нет, пожалуй, он самый обыкновенный мальчишка. Если отвлечься от его отвратительно истеричной натуры, то он даже где-то симпатичный: черноволосый, со светлыми льдистыми глазами. Неужели так ловко прикидывается? Невозможно знать правило и не суметь его применить!

– Ну, расставил запятые? – наконец спросила она, когда ждать уже совсем стало невмоготу.

– Вот… – Он подвинул к ней тетрадь.

– Чушь! – скривилась Таня. – Запятые должны быть в третьем, четвертом и шестом предложениях. Смотри…

– Подожди. – Он отобрал у нее тетрадь, чуть подумал и абсолютно правильно расставил все знаки.

– Ну, ты даешь! – рассердилась Таня. – Артист! Чего ж тогда придуриваешься?

– Не придуриваюсь я! – Венька швырнул на парту ручку. – У меня просто мышление такое… странное… Я не виноват.

– Да-а-а, – насмешливо протянула Таня. – Весь ты какой-то странный… И как с тобой заниматься?

– Не знаю. Не хочешь – не занимайся. – Он отвернулся к окну.

– А ты заплачь еще, – неизвестно зачем сказала Таня.

Козлов посмотрел на нее прозрачными серыми печальными глазами, и ей под этим взглядом стало не по себе. Она поежилась, будто стряхивая с себя его печаль, снова придвинула к себе учебник, нашла подходящее упражнение и опять заставила его списать.

– Запятые в первом, втором и четвертом предложениях, – сказала она голосом без всякого выражения.

Козлов опустил глаза в тетрадь, поставил несколько запятых, а потом заявил:

– Ты ошиблась. Во втором не надо.

Таня дернула к себе тетрадь. Краска бросилась ей в лицо: Венька был прав. Она с подозрением оглядела его: неужели он все-таки ее разыгрывает?

– Знаешь, а может, это выход? – вдруг обрадовался Козлов. – Давай, ты будешь мне говорить то правильно, то неправильно, а я попробую разобраться?

– Давай, – с некоторым сомнением согласилась Таня.

И они занимались часа два подряд. Наконец Венька начал сразу при письме почти правильно расставлять запятые.

– Спасибо, – улыбнулся он Тане. – Если бы не ты… – И он продолжал улыбаться, а Таня подумала, что первый раз видит на его лице улыбку. Она оказалась неожиданно приятной.

– Не за что, – сухо ответила она и улыбнуться в ответ не захотела.

Из класса они вышли независимо друг от друга, молча оделись в разных концах гардероба, по отдельности вышли из дверей школы. И всю дорогу до дома впереди перед Таней маячила фигура Козлова в темно-синей куртке с капюшоном.

Дома запоздавшую из школы Таню ждала вся семья: мама, отец и даже сестра Верка.

– Ну, наконец-то! – обрадовалась мама. – Мы уже собирались идти тебя разыскивать.

– Меня Кира Геннадьевна попросила позаниматься русским с… одним человеком. – Тане почему-то не хотелось называть имя Козлова, будто заниматься с ним было позорно.

– Ладно, – отмахнулась от нее мама. – Речь не об этом. Мы с отцом обсудили ситуацию… с музыкой…

Таня напряглась, ожидая чего-то очень нехорошего, но мама неожиданно торжественным голосом закончила следующим:

– В общем, мы решили, что если ты не хочешь, то можешь больше не ходить в музыкальную школу.

– Да? – растерялась Таня, не зная, начать ли ей радоваться прямо сейчас или все-таки еще немного подождать: вдруг она что-нибудь не так поняла.

– Да! – не менее торжественно подтвердил отец. – Когда дело делается из-под палки, ничего хорошего обычно не получается. Оставим пианино для внуков, а тебя Вера записала, как ты и хотела… – замолчал, не договорив, отец и как-то хитро поглядел на младшую дочь.

– Неужели в «художку»? – обомлела Таня.

– Точно! – рассмеялся отец, привлек ее к себе, и через пару минут они, довольные друг другом, хохотали уже все вместе.

– Я показала в художественной школе твои рисунки, – сообщила Вера, – и тебя записали сразу в третий класс. Велели побыстрей приходить заниматься, потому что у тебя явные способности.

– И когда же? – спросила счастливая Таня.

– Завтра и пойдем, – легонько щелкнула ее по носу Вера.

После ужина Таня достала из стола два листа бумаги для рисования, на которых еще вчера начала делать иллюстрации к только что прочитанной «Бегущей по волнам» Александра Грина. На одном листе она изобразила, как по морю скользит к паруснику легкая фигурка девушки. На втором она сделала гуашью новый портрет Фрези Грант. Вчерашний ей чем-то не нравился. Сегодня она поняла, что у Фрези должны быть такие же прозрачные льдистые глаза, как у Козлова.

В раздевалку спортзала, где переодевались с физкультуры девочки 7-го «А», вихрем влетели Зойка и Наташка Шиндяева из «Б» класса.

– Представляете? – завопила Зойка, швырнув свою сумку на скамейку. – Люка опять «контрошку» устроила, не предупреждая. Вот вредная тетка!

– Значит, и у нас будет. – Испуганная Лена Прижняк в блузке, надетой на одно плечо, опустилась прямо на Зойкину сумку. – Все, мне каюк! Опять «пару» получу…

– Что на «контрошке» было? – деловито осведомилась Таня.

– Целых четыре задачи. Ужас, какие трудные! – Наташка трагически покачала головой, и закаменевшая от страха Прижняк статуей замерла на Зойкиной сумке.

– И, главное, не списать! – продолжала нагнетать атмосферу Зойка, периодически дергая за ручки свой ридикюль. – Все задания по карточкам, и ни одна не повторяется. Мы потом сверялись.

– Вставай! – Таня как следует тряхнула полуголую подругу. – Одевайся быстрее и не стони! Пришлешь пару задач, что-нибудь тебе решу.

В коридоре возле девчачьей раздевалки Таню перехватил Димка Васильев, находящийся в состоянии такого же панического ужаса, как и Лена.

– Танька! Ты слышала про «контрошку»? Это Люка для меня старается. Хочет окончательно закопать и крест поставить. После той бутылки у меня по физике нет ни одной положительной отметки, представляешь?

Таня все очень хорошо представляла. Оттрепанный отцом Димка учил параграфы по физике, как стихотворения, наизусть, но мерзкая Люка всегда находила, каким образом засыпать его дополнительными вопросами, чтобы всем было ясно: в добросовестно вызубренном материале Васильев ничего не понимает. Любой бы другой учитель за одни его старания поставил хотя бы «трояк», но только не Люка. Она мстила по всем правилам. Кроваво.

– Таньк! Больше никто мне не сможет помочь! – Васильев заглядывал ей в глаза, как кошка Осокиных Алиса, когда очень хотела есть.

– Дима, я не успею, потому что обещала еще Ленке помочь.

– Слышь, Осокина! Ленка, может, как-нибудь и выкрутится, а для меня теперь физика хуже смерти. Только на тебя вся надежда!

– Нет, вряд ли… – пробурчала Таня и побежала на второй этаж к ненавистному кабинету.

На контрольной Люка не оставила Лене никакой надежды на спасение. Она целый урок дефилировала по классу, не давая никому даже повернуться назад, а не то что перебросить записку. Вместо того чтобы попытаться решить хотя бы одну задачу, Прижняк затравленно озиралась по сторонам и делала Тане страшные глаза. Таня расстроенно пожимала плечами, показывая, что, увы, ничем помочь не может. Свое задание она довольно быстро сделала, потому что всегда училась хорошо, легко и ровно. Васильеву она успела решить три задачи. Могла бы и четвертую, но оба они посчитали, что не стоит: Люка все равно не поверит в Димкино авторство. В конце концов Димка сдал только две задачи, решив, что «трояка» за контрольную ему будет вполне достаточно.

После физики рыдающую Лену утешить было невозможно. Она обвиняла во всем Таню, которая, по ее мнению, просто не захотела ей помочь. Таня оправдываться не стала, пошла в столовую, а измученная переживаниями Прижняк ушла с биологии домой.

На следующем уроке физики выяснилось, что за контрольную 7-й «А» получил всего две «четверки», пять «троек» и целую стаю «лебедей», а именно двадцать штук. «Четверки» были у Тани и Комиссарова, а в число двоечников попала не только Лена, что не было удивительно, но и Дима Васильев. Он тупо смотрел в полученный листок с огромной кривой «парой», и в глазах его закипали злые слезы. Таня вырвала у него лист, не слушая обычную выволочку Люки, внимательно просмотрела его и подняла руку.

– Что тебе, Осокина? – недовольно спросила учительница, прерывая общий разнос, как ей показалось, на самом интересном месте.

– Людмила Павловна, объясните, пожалуйста, за что вы поставили Васильеву «два»? У него задачи решены правильно.

– А ты откуда знаешь? – взвизгнула Люка.

– Я на контрольной у него проверяла, – не моргнув глазом, ответила Таня.

– Интересно, кто тебе позволил делать это? – угрожающе произнесла физичка, надвигаясь на Таню. Более, чем когда-нибудь, она напоминала ей рассерженную бабушкину пеструю курицу: редкие, крашенные в огненно-рыжий цвет волосы приподнимались надо лбом вялым коком, желтые в крапинку глаза плоско круглились над острым, сильно выдающимся вперед носом, длинная шея плавно переходила в очень покатые плечи в рябом черно-бело-коричневом платье. Таня отпрянула, чтобы эта курица не клюнула ее ненароком, но произнесла довольно храбро:

– Я хотела помочь Диме. Я всего лишь проверила… Мне бы хотелось знать, что у него неправильно.

– За то, что ты, – острый коготь рассерженной курицы ткнулся Тане в свитер, – решала за него задачи, вместо «четверки» получишь «два», а он… он… – Люка не сразу смогла выбрать для Васильева казнь, соразмерную его страшному преступлению, – а он получит «единицу» и снова придет к директору с родителями.

Класс выразительно ахнул. Люка довольно улыбнулась, дернув огненным коком. Таня почувствовала, как в груди ее поднимается горячая волна, которая, выплескиваясь, обычно освобождала ее от страха и делала способной на самые отчаянные поступки. Она глубоко вздохнула и в полной тишине громко и отчетливо произнесла:

– Вы не имеете права!

Рассерженная курица от негодования превратилась во взбешенного коршуна.

– Это у вас здесь нет никаких прав! – выкрикнула она. – Ты! Ты! Ты – тоже к директору! С родителями! Завтра же!

– Да, – кивнула головой Таня. – Мы обязательно придем вместе с папой, когда он сможет отпроситься с работы. А до тех пор я не буду больше ходить на вашу физику. – И она, спешно покидав в рюкзак школьные принадлежности, вышла за дверь.

С английского языка, извинившись перед учительницей, Таню вызвала в коридор Кира Геннадьевна.

– Танюшка! Что произошло на физике? – встревоженным голосом спросила она. – Людмилу Павловну в медкабинете еле отпоили валокордином! Она почему-то все время твердила твою фамилию.

Внутри Тани будто надломился сдерживающий ее стержень. Она поникла плечами и, уткнувшись в плечо классной руководительницы, горько расплакалась.

Вечером к Тане пришла Прижняк, которая уже напрочь забыла, что еще вчера решила больше не дружить с Осокиной, поскольку так и не дождалась от нее помощи на контрольной работе по физике.

– Ну ты, Танька, даешь! Это, конечно, хорошо, что ты Люку отбрила, но как бы тебе это боком не вышло. Люку сердить – себе вредить!

– Я знаю, – согласилась Таня, – но меня понесло. Я почему-то иногда могу так разозлиться, что совершенно не в силах себя сдержать. Вот и сегодня так получилось. Я же точно знала, что задачи решены верно, а эта… а этот коршун…

– И что ты собираешься теперь делать? – перебила ее Прижняк, потому что не хуже Тани знала, какой злобной птицей является Люка.

– Не знаю, но сейчас мне почему-то совершенно не хочется об этом думать.

– И правильно! Молодец! – похвалила ее Лена. – Много чести будет этой Люке, если постоянно о ней думать. Давай лучше поговорим о другом…

– О чем?

– Ну… например, о Клюшеве.

– И что бы ты хотела от меня о нем услышать?

– Я бы больше хотела, чтобы ты меня послушала.

– Ну! – Таня приняла самый независимый вид, чтобы Ленка не подумала, что она умирает от тоски без этого Клюшева.

– Так вот! – засверкала глазами Прижняк, выдержала эффектную паузу и выпалила единым духом: – Алена Тихомирова совершенно не интересует Антуана, так же как и Шиндяева!

Лена опять замолчала, чтобы получше рассмотреть, какое впечатление произведет на Осокину эта свежайшая новость. Таня скупо улыбнулась, опять же для того, чтобы Прижняк ничего себе не навоображала, и спросила, как можно равнодушнее:

– С чего ты взяла?

– Ряба сказал!

– А он-то откуда знает?

– Я только что в читальном зале была. А еще там был Ряба и Шиндяева с Тихомировой. Мы все там материал для реферата по биологии подбирали. Так вот: Ряба обозвал их дурами и сказал, что Антуан им не отвалится, поскольку ему нравится девочка из нашего класса.

– И кто же? – Таня уже больше не могла изображать равнодушие к обсуждаемому предмету.

– Этого из Рябы, к сожалению, вытрясти не удалось. Думаю, что он и не знает. Но даже и то, что мы от него услышали, тоже очень важно, ведь правда?

– Наверняка ему нравится Любимова, – сказала Таня, и ей очень захотелось, чтобы подружка как можно скорее опровергла ее слова, что та и поспешила сделать:

– Не думаю. Слишком уж она примитивная. В общем, Таня, Антуан, считай, в твоих руках, а потому теперь можно обсудить еще один очень важный вопрос.

– Какой?

– Например, такой: отдала ли ты анкету Комиссарову?

– Отдала.

– А он?

– А он вообще-то не хотел брать.

– Почему?

– Сказал, что все наши девчоночьи примочки ему совершенно не интересны.

– А ты?

– А я попросила, чтобы он все-таки взял, потому что может найти там нечто для себя интересное.

– Ну и? – Лена нетерпеливо заерзала на стуле. – Неужели нельзя сразу рассказать? Почему из тебя все клещами надо вытаскивать?

– Потому что рассказывать больше нечего. Анкету он еще не вернул. Ты лучше скажи, как у тебя дела с автобусной остановкой?

– Тоже никак, – тяжело вздохнула Лена. – Я все выхожу, выхожу, а его нет.

– Неужели так ни разу его и не встретила?

– Один раз встретила, только он был с Генкой Рябой и на меня не обратил никакого внимания.

– Это ничего, Лен. Он просто тогда еще не читал в анкете про остановку, а когда прочитает, то наверняка будет вести себя иначе, – очень убедительно сказала Таня.

Венька

Венька решил написать Винту письмо.

Он писал в нем все как есть: что Пашка наверняка сам виноват, но что ему, Веньке, его все-таки жалко, потому что нос – он ведь на самом видном месте, а сломанная рука, наверное, здорово болит. Венька пожелал Винту скорейшего выздоровления и посоветовал больше не попадать в ситуации, когда ломаются кости.

Венька понимал, что отдавать письмо Кире Геннадьевне не стоит, а то одноклассники опять его неправильно поймут. Он вовсе не самый сознательный и сочувствующий. Он просто очень хорошо знает, как тяжело быть одному, когда, как говорится, стакан воды некому подать. Конечно, мамаша Винта все ему подаст, но это совсем не то же самое, когда какой-нибудь пустяк подаст друг. Венька решил съездить к Пашке самостоятельно. В палату его скорее всего не пустят, но письмо обязательно передадут.

В школьном буфете Венька купил пару булочек с ореховой начинкой. Они маленькие, но очень вкусные. Ради такого случая можно даже пожертвовать папиной ручкой. Кто еще Винту такую принесет? Никто! А Винт, как поправит руку, будет писать и радоваться.

Когда Венька вышел на остановке «Городская больница», то совершенно растерялся. Больница занимала целый квартал и состояла из множества разноэтажных корпусов. Куда идти? Где находится Винт? Венька, наверное, так бы и уехал ни с чем, если бы случайно не наткнулся на винтуевскую мамашу. Она очень удивилась, увидев Веньку, но зато подробно и обстоятельно объяснила, как найти Пашку. Оказывается, в палаты пускали всех подряд, и письмо было ни к чему. Венька смял его, засунул в карман и пошел по узкой тропинке к двенадцатому корпусу.

Винт здорово обрадовался Веньке и долго представлял его ребятам в палате:

– Глядите! Это Венька! Из моего класса! Ко мне пришел! Друг!

Венька никогда не был другом Винта. Более того, он подозревал, что друзей у Пашки вообще не было, как, впрочем, и у него самого. Друг – это такое… такое… что не у каждого бывает. Ну ладно, пусть ребята в палате думают, что у Винта друг Венька, а у Веньки – Винт.

– Ну, как в школе? – спросил Пашка, усаживая Веньку на кровать.

– Нормально, – ответил Венька и протянул Винту пакетик с двумя булочками и папиной ручкой, оплетенной блестящей синей проволокой. – Это тебе передача… – Венька запнулся, помолчал немного, а потом почему-то добавил: – от класса…

– Вот здорово! – обрадовался Пашка. – Я наши булочки из буфета, знаешь, как люблю! Вы прямо угадали, что мне больше всего нравится. Вот что значит – друзья! – сказал он так громко, чтобы это слышали абсолютно все в палате, засунул в рот сразу полбулочки и взялся за ручку. – Ручечка! Клевая! Ну, спасибо! Жаль, что писать буду еще не скоро. – И он слегка качнул загипсованной рукой.

– Болит? – спросил Венька.

– Не очень. Терпимо.

– А нос?

Пашка левой рукой потрогал ленту пластыря на лице и сказал:

– Честно говоря, нос больше. Может, потому, что на нем гипса нету, как ты думаешь?

Венька не знал, почему нос болит больше, поэтому сказал про другое:

– Антуана поставят на учет в детскую комнату милиции.

– Да ну? – изумился Пашка. – За что?

– Как это за что? За твои нос и руку.

– Не может быть… – растерялся Пашка. – Я же сам виноват…

Венька удивился, что Винт, оказывается, все правильно понимает, и пояснил:

– Твои родители на него заявление в милицию написали.

– Ну, дают! А мне ни гу-гу! – разозлился Пашка. – Мама только что здесь была. Все «тю-тю-тю», Пашенька, «сю-сю-сю», а про это ни слова. Ну, ничего, Венька, она завтра придет, так я ей задам жару! Скажи Антуану, что все обойдется: заберут они свое заявление, как миленькие!

Венька подумал, что сегодня выдался очень хороший день. Не зря он навестил Винта. Глядишь, у Антуана все обойдется! Да и Пашка приятно удивил. Может, он вовсе не такой гад, каким прикидывается.

Венька еще немного посидел в палате, потом они с Пашкой побродили по коридорам больницы. Когда Венька уходил, Винт, заглядывая ему в глаза, спросил:

– Еще придешь?

– Не знаю, – честно сказал Венька. – Завтра у мамы день рождения, а потом, на выходные, мы всей семьей к бабушке уезжаем.

– Так ты после выходных приходи…

– Я постараюсь, – пообещал Венька и пошел к выходу.

Венька стер с доски, взял свою сумку с парты и хотел выйти из класса, но заметил лежащую на Аллочкиной парте толстую тетрадку с Леонардо Ди Каприо на обложке. Конечно, Венька не удержался и раскрыл тетрадку, чтобы еще раз полюбоваться на ровненькие кругленькие буковки, которыми умела писать только одна Аллочка. Тетрадь оказалась анкетой, но не Аллочкиной, а Таньки Осокиной. На первой странице, изрисованной цветами, бабочками и сердцами, Осокина приклеила свою фотографию. Под ней ядовито-зеленым маркером она вывела волнистыми буквами имя – Таня – и нарисовала птицу. Красивую, совсем не похожую на ту, которую Венька не так давно неудачно переделал в печально известный сук. На следующих страницах шли всем знакомые вопросы девчоночьих анкет.

Венька присел на стул и стал судорожно листать тетрадь, чтобы побыстрей добраться до Аллочкиных ответов. Вот! Вот они, ее кругленькие буковки… Та-а-ак! День рождения у нее, оказывается, через три дня. Здорово, что он об этом узнал! Телефон легко запоминается: в нем целых четыре «четверки». Любимый цвет – салатовый? Гадость какая… Что тут еще? Кошка Муся… пирожное «Буше»… «Титаник»… Бритни Спирс… Рикки Мартин… «Стрелки»… Ну и вкусы! А-а-а… Вот интересный вопрос: «Кого ты любишь?» Ну, конечно… Что же можно было там увидеть, кроме букв «А.К.»? Естественно, она любит Антуана Клюшева. Кого ж еще?

Венька знал об этом и раньше, но сейчас почему-то сильно разозлился – то ли на Аллочку, то ли на себя. Он вытащил из сумки резинку, слепленную из двух половинок: белая стирала карандашные записи, а синяя – следы шариковой ручки. Венька решительно повернул резинку синей стороной, аккуратно стер букву «А» и, подражая круглому Аллочкиному почерку, вывел в этом месте букву «В». Хорошо, что Аллочка написала только две буквы. С именем и фамилией целиком Венька не справился бы, а так было вовсе и не заметно, что в тетради что-то стерто и написано заново.

Он бросил анкету на прежнее место и пошел к выходу. В дверях Венька столкнулся с Аллочкой. Видимо, она вернулась за забытой тетрадкой. Венька испугался, что она тут же развернет анкету и немедленно уличит его в подделке документов, но Аллочка быстро засунула тетрадь в свой нарядный рюкзачок и выбежала из класса.

Стоя у окна в коридоре, Венька размышлял о том, что бы такое подарить Аллочке на день рождения и как это незаметно подложить ей в школьный рюкзак. Через несколько минут недалеко от него пристроились Осокина и Прижняк с необыкновенно озабоченными лицами.

– Знаешь, я думаю, что это – Витька Кравченко из 8-го «В», – сказала Прижняк.

– Может, конечно, и Кравченко, – отозвалась Осокина. – Но, согласись, это странно: строить глазки Антуану, а любить какого-то «В.К.»!

Венька похолодел. Выходит, Осокина уже ознакомилась с Аллочкиными ответами. Сейчас они с Ленкой выведут его на чистую воду. Венька опять весь превратился в слух.

– Слышь, Ленка, – продолжала разговор Осокина, – ну-ка вспоминай, кто еще под «В.К.» подходит.

– Вовка Коршунов из 6-го «Б».

– Скажешь тоже! Децл такой!

– Тогда… это, может быть, Валерка Корзун из 9-го «А»?

– Станет Валерка на какую-то Любимову из 7-го «А» смотреть, как же! У него с Милой Краевой роман.

– А может, это не мешает Алке любить его? – предположила Прижняк.

– Брось, – махнула рукой Танька, а потом вдруг неожиданно громко расхохоталась.

– Тань, ты чего? – удивилась Лена.

– Ой, не могу! – заливалась Осокина. – Я подумала – а может, это наш Козлик?

Ленка тут же рассмеялась вслед за подружкой, а Венька изо всех сил сжал зубы и зажмурился, чтобы не вырвался стон и не выкатилась горькая слеза. Неужели он до такой степени смешон? Неужели он не может понравиться ни одной девчонке?

Венька с трудом отодрал себя от подоконника, спустился на первый этаж к гардеробу и встал напротив зеркала. Вот он, Венька Козлов из 7-го «А». Ну и чем он хуже Антуана? Конечно, не такой, как он, но и не хуже! Он, Венька, тоже высок. На физкультуре стоит третьим после Антуана и Пети Комиссарова. Абсолютный брюнет, как говорит мама. А еще она говорит, что среди русских таких черноволосых немного, поэтому это является его преимуществом. Глаза у Веньки светлые, серые. Нос прямой с чуть заметной горбинкой, губы пухлые, розовые, лицо чистое. Что в нем смешного? Ничего! Что им всем в нем не нравится?

Венька лукавил сам с собой. Он абсолютно точно знал, что им не нравится. Внешность тут была ни при чем. Даже клетчатый пиджак ни при чем. Будь Венька даже как две капли воды похож на красавчика Ди Каприо, все равно все смеялись бы над ним. За истерики, за слезы.

Венька купил Аллочке цветок. Не простой. Особенный. Обыкновенную гвоздику или даже розу он не смог бы ей подарить. О том, чтобы преподнести ей подарок из рук в руки, не могло быть и речи, а в сумке цветок запросто сомнется или сломается. Исходя из этих соображений, Венька, потратив все свои сбережения, купил Аллочке нежно-розовый венчик орхидеи, упакованный в пластиковый прозрачный колокол. Теперь дело оставалось за малым – незаметно положить орхидею Аллочке в рюкзак.

В свой день рождения Аллочка пришла в школу в новых голубых брючках, украшенных по низу вышитыми цветочками, и в розовой кофточке с опушкой по вороту и рукавам. Свои густые золотые волосы она заплела в десятки торчащих в разные стороны косичек. Венька онемел от такой неземной красоты. Все Аллочку поздравляли, дарили всякие безделушки – заколки, шоколадки или брелоки.

Венька с трудом дождался конца географии. Когда после звонка с урока одноклассники, собрав учебники и тетрадки, побросали свои рюкзаки и сумки у кабинета математики и помчались в столовую, он наконец сумел подложить Аллочке свою орхидею.

В столовую он не пошел. Не мог. У него дрожали руки и бешено колотилось сердце. Он рассчитывал, что за перемену как-нибудь успокоится, но не тут-то было. Руки продолжали трястись и после звонка на урок.

Когда Марья Семеновна запустила всех в кабинет, Венька не мог отвести глаз от Аллочки. Вот она расстегнула «молнию» рюкзачка, вот достала учебник, тетрадь, ручку, карандаш… Потом еще порылась в глубинах рюкзака, но вместо орхидеи достала красный прозрачный треугольник и спокойно сложила руки на парте. Неужели не заметила? Не может быть! Он же положил цветок на самый верх!

Венька не успел еще все хорошенько обдумать, как за его спиной кто-то громко охнул. Венька обернулся. Танька Осокина держала в руках его орхидею. Венька в ужасе посмотрел на осокинский рюкзак и все понял: он был точь-в-точь таким же, как Аллочкин.

Танька сначала смотрела на цветок дикими глазами, потом щеки ее залила краска. Она спрятала орхидею обратно в рюкзак и села, не шевелясь, за парту. Венька опустился на свой стул, закрыв лицо руками. Все кончено. Опять все получилось наперекосяк.

На перемене девчонки обступили Таньку с требованиями показать цветок. Венька думал, что Осокина гордо достанет орхидею и станет ею хвалиться, но Танька почему-то молчала. Неужели ей не понравилось? Тогда, наверное, хорошо, что его глупый подарок не попал к Аллочке. Но нет, такой цветок не мог не понравиться! Вот и девчонки канючат на разные голоса:

– Ну, Таня, ну, покажи!

– Там такая прелесть!

– Кто тебе подарил?

Танька, все такая же красная, как и в начале урока, вдруг, растолкав девчонок, выбежала из класса.

– Все ясно, – поджав губки, сказала Прижняк. – Это любовь! Такие царские цветы просто так не дарят! Я, конечно, не очень хорошо рассмотрела, но, по-моему, цена этому подарочку больше ста рублей. Я в цветочном киоске видела.

– Кто же ей подарил? – своим мелодичным голоском спросила Аллочка. – Вы не догадываетесь?

– Мне кажется, – вступила в разговор Катя Дронова, – даже Антуан на такое не способен!

– Почему «даже»? – возмутилась Оля Авласович. – Ваш Антуан вообще на такое не способен. Он уверен, что это девочки должны дарить ему подарки, сохнуть по нему, на танцы приглашать на дискотеках…

– Лена! Ты с Осокиной больше всех дружишь, – перебила Олю Аллочка. – Ты должна знать, с кем у нее такие отношения.

– Нет у нее ни с кем никаких отношений! Она, как и… – Прижняк чуть запнулась, но тут же нашлась: – ну… как и многие девочки нашего класса, влюблена в Антуана. Но он, по-моему, на нее никак не реагирует.

– Ой, девочки! – Катя прижала руки к груди и закатила глаза вверх. – Если бы мне кто-нибудь такое подари-и-ил… я бы… Я бы сразу в него влюбилась!

– Даже если бы он был одноглазым уродцем? – усмехнулась Оля.

– Во-первых, в нашей школе нет одноглазых, во-вторых, нет уродцев, а значит…

– А если бы, – перебила Катю Прижняк, – такой цветок тебе подарил наш Козлина?

Венька замер. Циркуль, который он вытащил из сумки для урока геометрии, впился иголкой ему в ладонь.

– Козлов? – для чего-то переспросила Катя, хотя и так совершенно ясно было, что Козлина – это и есть Козлов.

Венька почувствовал, что она смотрит ему в затылок, морщась, вытащил из ладони иголку циркуля и поспешил выйти из класса. Лучше не слышать, что скажет Дронова, потому что ничего хорошего она не скажет.

В коридоре у одного из окон стояла Осокина. Венька решил подойти к своей врагине и по-хорошему попросить отдать цветок. Он приблизился к ней почти вплотную. Танька очень странно на него посмотрела и опять уставилась в окно. Щеки ее пылали, а глаза показались Веньке огромными. Он никогда раньше не замечал, какие у Таньки красивые темно-серые глаза. Он догадался, что Осокина сейчас мечтает о каком-нибудь сказочном принце, который один только и мог подложить ей в рюкзак орхидею. Конечно, о принце. Даже не об Антуане.

Смешно! А это всего лишь он, Козлина, классное посмешище, да и то по ошибке, подарил ей удивительный цветок. Так получилось…

Ему почему-то вдруг стало жаль Таньку. Он не будет забирать у нее цветок. Зачем? Пусть мечтает. Даже если бы орхидея попала по назначению, он все равно никогда не признался бы Аллочке, что это его подарок. Никогда.

Таня

Все в Таниной жизни как-то запуталось и переплелось. На физику она не ходила. Когда она дома рассказала об истории с контрольной отцу, тот пообещал, что завтра же сам сходит к директору. Домой он вернулся расстроенный, взъерошенный и сказал Тане, что запрещает ей вообще когда-либо посещать предмет, который ведет взбесившийся филин. На вопрос мамы, как же дочь обойдется без такого важного предмета, как физика, он сказал, что наймет ей самого лучшего и дорогого репетитора, но не позволит, чтобы сумасшедший птицезверь калечил ему ребенка.

Таким образом, все Танины вечера опять были заняты. Вместо музыкальной школы она теперь три раза в неделю ходила в художественную, а два оставшихся вечера – к Николаю Петровичу, репетитору по физике. Кира Геннадьевна несколько раз предлагала ей помириться с Людмилой Павловной, поскольку та якобы согласна, чтобы Таня перед ней извинилась. «Ни за что!» – отвечала Таня. И не потому, что запретил отец, а потому, что не чувствовала себя виноватой.

Танины неприятности с физикой самым положительным образом сказались на всем 7-м «А». Ту злополучную контрольную Люка разрешила всем переписать, и «двоек» почти не было, если не считать Генку Рябу, который действительно ничего не знал. Димка Васильев принес Тане коробку конфет, перевязанную полосатой бело-красной ленточкой, и, виновато посмотрев ей в глаза, сказал:

– Это тебе от моего отца… ну… и от меня, конечно, тоже. Если бы не ты, Люка меня сгноила бы в седьмом классе: ни за что бы в восьмой не перевела… – Он помолчал немного и добавил: – Тань, ты извини, что все так получилось… У меня в результате все хорошо, а ты…

– Брось, Димка, не извиняйся. Все нормально. Я ни о чем не жалею. Выучу физику и без Люки, – ответила Таня.

Она совершенно не кривила душой. Ее действительно не слишком беспокоила физика. Гораздо больше переживаний доставляла нежная розовая орхидея в изящной прозрачной упаковке. Таня никак не могла понять, каким образом она оказалась у нее в рюкзаке. Кто мог ей ее подарить? Он, этот подарок, что-то означал. Что-то очень важное. Это был какой-то знак, код, шифр. Таня билась над разгадкой тайны орхидеи, но совладать с ней никак не могла. Сначала ей хотелось думать, что цветок подарил Антуан. Она иногда ловила на себе его странный взгляд и связывала его с орхидеей. Она даже хотела подойти к нему и напрямик спросить о цветке, но… однажды, заглянув в его яркие карие глаза, поняла, что это не он. Вообще-то Антуан, пожалуй, мог бы подарить цветы, но не так… и не орхидею. Ему больше подошел бы стандартный ларечный букет гвоздик в блестящей фольге с бантиком, как на Димкиной коробке конфет. Или какая-нибудь шоколадка в яркой обертке.

Когда Таня спросила Комиссарова о своей анкете, он с виноватым видом схватился за голову:

– Забыл я про нее, Танька. Не нарочно, честное слово! – Он вытащил из рюкзака розовую книжечку и протянул Осокиной. – Возьми ты ее от греха подальше, а то еще потеряю.

– Неужели ответить на вопросы не можешь? Пять минут займет, не больше.

– Знаю я эти ваши вопросы! Любишь – не любишь… Плюнешь-поцелуешь… Как будто больше спросить человека не о чем.

– Сразу видно, что ты анкету и не открывал. Она же в книжном магазине продавалась! Там вопросы совершенно другие: про птиц, автобусы и даже про грибы с рыбами.

– Да ну? – изумился Петя.

– Сам посмотри. – И Таня намеренно открыла ему страницу с ответами Прижняк.

Комиссаров быстро пробежал глазами ответы, потом вернулся к началу страницы, еще раз, не торопясь, прочитал все с самого начала и с интересом уставился на Таню:

– Так вот почему тебе так хотелось, чтобы я это читал.

– Да, именно поэтому, – ответила Таня. – Я так и думала, что тебя это заинтересует.

– А ты про… это… ну, про все, – Петя выразительно потряс тетрадью, – не врешь?

– Зачем же мне врать?

– Ну… не знаю… Я что-то никогда раньше не замечал…

– Что вы вообще замечаете, кроме своей тарзанки, «стрелок» да баскетбола! Тут такая любовь, а ты, как слепой!

– Да? – Комиссаров посмотрел на Таню с большим недоверием. – Что-то ты не очень похожа на влюбленную…

– При чем тут я? – возмутилась Осокина.

– Как при чем? – Петя совершенно растерялся. – Разве это не твоя анкета?

– Анкета-то как раз моя, а ответы совсем другой девочки. Неужели не заметил, что имя не мое?

Комиссаров опустил глаза в книжечку и прочитал:

– Имя: Лена П…

– Вот именно! Лена П. – Петя так туго соображал, что Таня начала терять терпение.

– Это Прижняк, что ли? – наконец догадался Комиссаров.

Таня кивнула.

– Прижня-я-як… – разочарованно протянул он и все так же растерянно посмотрел на Таню. – А я думал, это твои ответы…

– Между прочим, Ленка ничем не хуже меня, а наоборот, даже лучше! – вступилась за подругу Осокина. – Ты бы присмотрелся к ней, а, Комиссаров… А то она уже устала на твоей остановке выходить, а потом целый квартал до своего дома пешком топать.

– Ничего не понимаю… Какая еще остановка? Зачем ей квартал до дома топать? Пусть на автобусе доедет, если такая нежная.

– Вот вместе и доедете! Проводишь ее и… все такое.

– Да? А потом что? – Петя с самым глупым видом уставился на Таню.

– До чего же ты тупой, Петька! Сориентируешься там по обстоятельствам. А для начала хотя бы возьми домой анкету. Там еще много чего для тебя написано. Почитай, подумай и ответь хотя бы письменно, если сразу подойти к Ленке стесняешься. Мы уж с ней решим, что дальше делать. Только ты поторопись, Комиссаров, потому что я своими глазами видела, как на Прижняк Макс Петренко из 7-го «Б» смотрит.

– Как смотрит?

– Плотоядно, вот как! Гляди, Петр, опоздаешь, уведут Ленку из-под носа! Локти потом кусать будешь. Петренко – парень видный.

Таня оставила ошарашенного Комиссарова стоять и думать над Ленкиными ответами, а сама пошла домой. Честно говоря, никакой Петренко на Прижняк никогда не смотрел, но это делу не помешает. Пусть Петька думает, что смотрит. Может, быстрей раскачается.

Дома Таня посмотрела в льдистые глаза Фрези Грант, портрет которой повесила над столом, и села рисовать. Она теперь без конца рисовала розовую орхидею – то в прозрачном колоколе, то в вазе, то приколотую к платью принцессы, а то и целые венки из орхидей.

В библиотеке она перелистала все женские журналы и пособия по цветоводству. Ей хотелось понять тайный язык этого цветка, но все было напрасно. Орхидея никак не вязалась с обыденной Таниной жизнью. Контрольные, домашки, занятия с репетитором и даже любимая кошка Алиса – все было как бы на одной стороне, а на другой, за чертой, где совсем иная, особенная жизнь, одна она – ни на что не похожая розовая орхидея. Будто из сказки, из фильма про принцесс, из мечты. Кто же сделал ей такой подарок? Кто догадался, что ей нужен именно такой цветок? Кто понял, что именно она, Таня, сможет его оценить?

Осокина уже почти отчаялась разгадать загадку. И вдруг совершенно неожиданно поняла, кто положил ей в рюкзак орхидею. И эта догадка совершенно не обрадовала, а, наоборот, обожгла своей очевидностью и прибавила ей беспокойства. Сначала Таня вспомнила Козлова у цветочного киоска. Потом вспомнила его светлую улыбку после занятий причастными оборотами, а потом – тот изумленный и восхищенный взгляд льдистых глаз, которым он одарил ее на злосчастном уроке физики.

Этого только не хватало! Козлов! Классное посмешище и – орхидея! Как ему пришло в голову? Тоже, наверное, своеобразный знак благодарности. Димка принес ей конфеты за физику, а Козлов – цветок за русский. Но Таня вдруг обнаружила, что ей не хочется, чтобы это было именно так. И еще: почему-то ей не хотелось это ни с кем обсуждать. Она продолжала отмалчиваться на все вопросы девчонок об орхидее и даже лучшей своей подруге Ленке так ничего и не сказала. Сначала потому что не знала, что сказать, а теперь… Теперь она тем более ничего никому не скажет! И не потому, что одноклассники обязательно высмеют и ее, и Козлова с его орхидеей. Совсем не потому… А почему, она пока не могла бы объяснить.

Таня неожиданно для себя подошла к заброшенному пианино, открыла крышку и задумчиво провела пальцем по клавишам. Они отозвались знакомым жалобным голосом. Таня ногой придвинула к себе круглый стул, села, опустила руки на клавиатуру и заиграла «К Элизе». Уже не надо было смотреть на часы, и Таня после «Элизы» играла еще. Играла печальные, протяжные мелодии, какие знала, до тех пор, пока просила этого душа.

Венька

Через несколько дней для шестых и седьмых классов в школе объявили игру по правилам дорожного движения. Венька, конечно, очень хотел участвовать, но знал, что его никуда не выберут. Так и случилось. Несмотря на старания Киры Геннадьевны пристроить Веньку на какой-нибудь этап, одноклассники дружно отклонили его кандидатуру. От класса всего-то и надо было выбрать шестерых человек. Где уж тут Веньке пробиться. Желающих и без него хоть отбавляй. А он, между прочим, очень неплохо знал эти самые правила дорожного движения. У его отца была «девятка», и Венька вместе с ним учил правила и часто помогал ему в гараже. Но разве кому что докажешь? На все доводы Киры Геннадьевны Петька Комиссаров громче всех кричал, что Козлов обязательно распсихуется и всех подведет.

Венька уже ни на что не рассчитывал, когда накануне игры заболел Дима Васильев, который вместе с Генкой Рябой был записан на викторину. Никто сначала не сообразил, что Димку срочно надо кем-то заменить, а потом, когда школьное радио оповестило о начале викторины, было так некогда, что Кира Геннадьевна от безысходности втолкнула Веньку в актовый зал вслед за Рябой.

Стулья в зале были сдвинуты к задней стене. На освободившееся место поставили два стола, за которыми сидели одиннадцатиклассники, проводившие викторину. За один из столов пригласили двоих ребят из 7-го «Б», а за другой – Веньку с Рябой. Их задача заключалась в том, чтобы дать как можно больше правильных ответов за определенный промежуток времени. Поправлять свои ответы нельзя, долго раздумывать невыгодно.

Венька не волновался. Чего волноваться? Он действительно знал многое, хотя, ясное дело, не все. Но рядом был Ряба. Его ведь не зря выбрали.

Сначала вопросы были простые: про переходы, светофоры. Венька отвечал правильно, быстро, не задумываясь. А потом что-то случилось… Почему-то он вдруг сбился и глупо ответил про нерегулируемый перекресток. И пошло… Он начал на каждый вопрос давать неправильный ответ. Генка пихал его в бок и хотел вставить свое, но Веньку будто заклинило: он продолжал отвечать бойко, четко, но все невпопад и неправильно. «Заткнись!» – крикнул наконец ему в ухо Ряба, но было уже поздно. Венька замолчал, но вопросы Генке задавать не стали, поскольку время, отведенное 7-му «А», вышло.

– Та-ак, 7-й «А»! – что-то подсчитал в своем листке одиннадцатиклассник. – У вас десять баллов. Приглашайте 7-й «Б».

Венька с понурой головой вышел из зала. Ряба тут же накинулся на него:

– Да ты что, урод! Что ты плел?

Их обступили одноклассники, потом подошла Кира Геннадьевна и встревоженно спросила:

– Что случилось, Гена?

– А то! Этот… этот… Мы же говорили, что не надо его брать! Только десять баллов! И ведь рта мне не давал раскрыть, Козел!

Венька почувствовал, как к горлу подкатывает горячая волна, та самая… которая вызывает в нем дикий гнев и не дает вовремя остановиться. Он, как сквозь вату, услышал голос Киры Геннадьевны:

– Может, десять баллов – это не так уж и плохо?

– Не плохо?! – горячился Ряба. – Да там вопросов пятьдесят было! А он, главное, трещит и трещит, а мне даже слова не дает вставить!

– А ты… – побелевшими губами заговорил было Венька. Он хотел многое припомнить Рябе: как тот последним притащился, когда они бежали кросс, как из-за него проиграли эстафету «Веселых стартов», но Кира Геннадьевна не дала. Она взяла Веньку за руку и быстро повела в класс.

В классе он бросился за парту и дал волю своим горю и гневу. Он опять кричал что-то до того ужасное про школу, класс и Рябу, что Кира Геннадьевна вдруг ударила его по щеке. Венька замер на полувсхлипе.

– Прости, – сказала Кира Геннадьевна, – но тебя надо было как-то остановить.

Венька не обиделся. Так ему и надо. Дрожащими пальцами он расстегнул пиджак, потом застегнул его снова. Расстегнуть пиджак во второй раз ему не удалось: из одной петли вытянулась нитка и запуталась вокруг пуговицы. Венка дернул полу. Пуговица оторвалась, упала на пол, отскочила к окну и медленно закатилась под батарею. Венька проводил ее взглядом и безнадежно спросил:

– Может быть, мне лучше умереть?

Глаза Киры Геннадьевны сделались огромными, как у Таньки Осокиной, когда она мечтала о принце. Она подсела к Веньке за парту, обняла его за плечи и ответила:

– Умереть, знаешь ли, мы всегда успеем… Надо набраться мужества – и жить. Ты, может быть, думаешь, что неприятности только у тебя? Поверь, они досаждают всем. Помнишь, у нас вчера на литературе сидела завуч Наталья Павловна?

Венька кивнул.

– Так вот: ей очень не понравилось, как я этот урок вела.

– Не понравилось? – От изумления Венька тут же забыл о своих бедах. – Не может быть! Да она просто ничего не понимает! Она…

Кира Геннадьевна своей мягкой рукой прикрыла ему рот:

– Помолчи. Она понимает побольше нас с тобой: тридцать лет работает в школе.

– Ну и что? – Венька вырвался из рук учительницы, в возмущении вскочив со стула. – Хотите, я сейчас пойду к ней и скажу, что она не права?

– Веня! – укоризненно произнесла Кира Геннадьевна. – Неужели ты думаешь, что я прошу у тебя защиты? Мне просто хотелось, чтобы ты представил: вот Наталья Павловна ругает мой урок, а я вдруг начинаю кричать, что она меня ненавидит и хочет сжить со света. Как такое выглядело бы?

Венька в изнеможении опустился на стул. Нет, такого нельзя себе представить. Кира Геннадьевна вообще никогда не кричала. Раздражаться и говорить строгим голосом – это она могла, это – пожалуйста, а вот ее крика никто никогда не слышал. Но дело не в том! Как смеет какая-то там тонкогубая Наталья Павловна ругать их Киру Геннадьевну? Вот что было Веньке странно и очень неприятно.

– Ты подумай обо всем этом как следует. И вспомни мои слова, когда снова захочется кричать и гневаться. – Учительница встала со стула, подошла к двери и, взявшись за ее ручку, сказала: – А сейчас иди домой. На других этапах мы набрали много баллов, и, может быть, завтра выяснится, что наши дела не так уж и плохи.

На следующий день по пути в школу Венька столкнулся с Осокиной. Ему показалось, что Танька специально поджидала его во дворе.

– Я знаю, что это ты! – выпалила Осокина, загородив ему дорогу.

– Что… я… – растерялся Венька.

– Цветок! Он от тебя!

– Нет! – отрезал Венька, обошел Таньку кругом и хотел было идти дальше, но девочка опять встала перед ним.

– Ты! Я все просчитала, все вспомнила. Я видела, как ты выбирал что-то в цветочном киоске. Думала, что маме… Я в соседнем ларьке хлеб тогда покупала. И потом… – Танька перевела дух, чтобы продолжить еще более убежденно и горячо: – Тебя не было в столовой перед математикой, вот! А когда я цветок нашла, у тебя сделались такие глаза… такие…

– Какие?

– Такие… ужасные…

Венька молчал. Что он мог ей сказать? Она и так, наверное, огорчена: сказочка о прекрасном принце лопнула мыльным пузырем.

– Ты что, в меня влюбился? – еле слышно выдохнула Танька.

Веньке стало совсем плохо. Он молчал в полной растерянности. Разве скажешь ей, что он просто рюкзаки перепутал?

Танька приблизила глазищи прямо к Венькиному лицу.

Он отпрянул и, защищаясь, сказал:

– Знаешь, а может, это… Антуан?

Танька вздрогнула:

– Антуан?

А Венька уже сообразил, что говорить дальше, и обрадованно зачастил:

– Конечно, он! Помнишь, вы с девчонками обсуждали, кто нравится Антуану? Еще меня просили узнать у него. Помнишь?

– Ну! – Танькины глаза сузились до щелок.

– Ты еще говорила, что ему нравится Шиндяева. И вовсе не Шиндяева. Ему нравишься ты!

– Врешь! Специально говоришь, чтобы…

– Нет, – перебил ее Венька. – Я точно знаю. Случайно слышал. Не буду говорить, как и когда, но это правда. – Венька вдруг догадался и про Винта. – Он и с Пашкой поэтому подрался. Ты вспомни: после той физры, где винтуевская команда в баскет продулась, Винт на математике с тобой сел!

– Так это он, чтобы самостоялку списать… Мы заранее договорились.

– А Антуан-то не знал!

Венька думал, что Осокина обрадуется рассказанному, а она почему-то потемнела лицом, сложила губы в презрительную улыбку и сняла с плеча рюкзачок. Это Веньке не понравилось. Он ждал сейчас чего-нибудь нехорошего, но чтобы получилось такое… Танька достала орхидею, сунула ему в руки так, что промялся пластиковый колокол, и сказала как-то по-взрослому горько: «Эх ты!» А потом резко развернулась и пошла к школе.

Венька еще долго стоял посреди двора, сжимая в руках прекрасный цветок, который никому не принес радости. Потом бросил его на землю и стал яростно топтать новыми кроссовками на толстой подошве. Когда подарок превратился в непристойное грязно-розовое месиво, Веньке вдруг стало жутко. Что он наделал? Разве он растерзал цветок? Нет! Это он превратил в ничто свою любовь к Аллочке, а заодно и Танькину надежду. Ничего не осталось. Одна пустота. Венька пнул остатки орхидеи под скамейку и поплелся в школу.

Класс встретил его молчанием. Венька уже сел на свое место, когда Рябу все же прорвало:

– Нет, вы посмотрите на этого Козла! Из-за него мы на последнем месте, а ему хоть бы что!

– На последнем? – скривившись, переспросил Венька.

– Представь себе! Даже 7-й «Д» впереди нас! Кретин! – Ряба, махая руками, обошел колонку парт и приблизился к Веньке. – Мы проиграли, и все из-за тебя, идиота!

Венька удивился, что ему совсем не хочется кричать на Рябу. Убийство цветка вытянуло из него все силы. Убийство? Конечно, он совершил убийство! Он убил живую прекрасную орхидею! Что стоит после этого проигрыш в какой-то игре? Какие пустяки…

Одноклассники что-то говорили, поддерживая Рябу, но тот кричал громче всех.

– Отстань от него, Генка! – Всеобщий гул вдруг перекрыл резкий голос Осокиной. – Ты себя вспомни! Про кросс, про «Веселые старты»!

Венька удивился, что Танька говорит про то, что он хотел сам вчера сказать Рябе, да не успел.

– А еще контрольную из роно по математике вспомни, – продолжила Осокина. – Ты весь класс тогда подвел. Одна «пара» всего была – у тебя, между прочим! А Козлов на «пять» написал.

Рябков замер у Венькиной парты в полной растерянности.

– Танечка, ты не заболела? – ехидно поинтересовалась Прижняк. – Никак ты Козлика защищаешь? К чему бы это?

– Ни к чему! – отрезала Танька. – Справедливыми надо быть, вот что!

В класс вошла Маргарита Ивановна. Началась история. Веньке нравилась история, но сейчас он никак не мог на ней сосредоточиться. Почему Танька вступилась за него? Он скосил на нее глаза. Осокина тупо смотрела перед собой и, видимо, тоже была весьма далека от проблем средневековья.

После урока Венька подошел к ней и сказал:

– Тань! Я тебе цветок подарю, еще лучше того…

– Да пошел ты! – хлестнула его словами Осокина и побежала в столовую.

Венька не знал, что и думать.

Дома он принялся за свою избушку. Он уже собрал почти весь сруб. Трудно было делать окна, но папа ему подсказал, как. Мама дала кусочки белой шелковистой ткани, из которых получились замечательные занавески. Осталось придумать, как сделать крылечко и крышу, – и избушка будет готова.

Таня

Таня не понимала, что происходит. Это ее сердило и тревожило до головной боли. Она никак не могла понять, почему Козлов отказался от того, что именно он положил в рюкзак цветок. Неужели он все-таки трус? Зачем тогда вообще все это придумал? Она не сомневалась, что орхидея его. Он же совершенно не умеет врать, у него все на лице написано! Что-то он там говорил про Антуана… Может, все-таки орхидею положил Клюшев? Он сейчас без конца попадается ей на глаза и, кажется, все время хочет что-то сказать. Может, про цветок?

Таня досадливо сморщилась. Почему-то ей совсем не хотелось теперь, чтобы это был Антуан. Как все странно и непонятно… Давно ли она мечтала о Клюшеве? Как ей хотелось, чтобы именно он написал ей что-нибудь романтическое в анкете с Ди Каприо на обложке! А что теперь? Почему ей вдруг стал так интересен Козлов? Он же ничтожество… Она, сколько себя помнит, всегда дразнила и высмеивала его. Что же случилось? Таня рассматривала его на уроках, пытаясь разобраться в своих чувствах. Козлов чувствовал ее взгляд, оглядывался и виновато отводил глаза. Таня понимала, что надоедает ему, но ничего не могла с собой поделать. Почему он не рад ее вниманию?

Чем больше ежился под ее взглядами Козлов, тем больше Тане хотелось подружиться с ним. Он был не таким, как они все. Он был совершенно другим и этим притягивал и смущал ее. Именно для того, чтобы быть поближе к Козлову, она и затеяла в классе одно мероприятие…

После уроков Таня собрала в классе девчонок и сказала следующее:

– По-моему, наш 7-й «А» опять распустился. Я слышала, как Маргарита Ивановна жаловалась Кире Геннадьевне на шум. Антуан с Комиссаровым давно забыли про поручение и за порядком в своих колонках совершенно не следят.

– А по-моему, Танечка, ты тоже не очень-то стараешься, а на истории вообще с Ленкой сидишь вместо Васильева, – заметила ей Катя.

– Принимаю критику, – кивнула Таня, – и собираюсь исправляться. Я готова взять на себя самого сложного мальчика нашего класса и пересесть к нему от Васильева, чтобы положительно влиять и сдерживать его порывы.

– Если ты намекаешь на Антуана, – поджав губки, заявила Катя, – то я от него не пересяду, так и знай! Меня, между прочим, с ним Кира Геннадьевна посадила, и не тебе пересаживать!

– Нужен мне ваш Антуан! – возмутилась Таня.

– Ну-ка, ну-ка… – уставилась на нее Катя. – Это уже становится интересным! Если не ради Антуана, то ради кого же ты затеяла это свое положительное влияние? Не для Генки же Рябы! Круче его у нас вроде и нет никого. Ты к нему хочешь пересесть?

– А может, к Винту? – рассмеялась Оля.

Таня, которая уже десять раз пожалела о том, что затеяла всю эту канитель, хотела от отчаяния согласиться сесть к Винту, как вдруг Катя решила добавить всей компании веселья:

– Тань! У нас еще один чудо-экземпляр есть!

– Какой? – насторожилась Таня.

– Как это какой? Всеми нами нежно любимый Козлик! Может, к нему сядешь? Или слабу?

Последние слова Кати Таня еле расслышала во всеобщем хохоте. Она покраснела, нервно откинула от лица пряди длинных волос и ответила:

– Не слабо! Хотите, сяду?!

– Ладно тебе… – погладила ее по плечу Оля. – Разве ты не видишь, что Катька шутит?

– Она не шутит, она на тебя злится, – сказала Лена.

– За что? – не поняла Таня.

– За то, что все ее сидение с Антуаном на последней парте уже который месяц не дает результата.

– А я при чем?

– Танька, ты что, в самом деле ничего не замечаешь?

Таня перевела взгляд на пыхтящую Дронову и спросила:

– Кать, я в самом деле… не понимаю…

– Брось! – выпалила Катя. – Все ты понимаешь! Все видят, что ты ему нравишься. Раньше он, может, и был влюблен в какую-нибудь Шиндяеву, а сейчас с тебя глаз не сводит. Слепой только не заметит! Чего прикидываешься? Я уж и так с ним и сяк, а он только на тебя и смотрит.

Таня переводила растерянный взгляд с подруги на подругу:

– Не может быть…

– Это он после физики, – уточнила Оля. – Ну… когда ты с Люкой схлестнулась! Все парни тогда обалдели, но с Антуаном разве кто может тягаться. Неужели не знаешь, что он Васильева чуть не отлупил?

– За что? – ужаснулась Таня.

– За конфетки в коробочке с бантиком. Я, знаешь, думаю, что и Винта он тогда… из-за тебя, – закончила Оля.

– Девочки, вот честное слово… Кать… Клянусь, я ничего не знала… потому что… мне это не надо. – Таня впервые назвала словами то, что чувствовала давно: она прилюдно отказалась от Антуана, о котором так долго мечтала.

– Ну, тогда я совсем ничего не понимаю. – Катя удивленно разглядывала Таню. – Тогда из-за кого же все-таки весь сыр-бор? Никогда не поверю, что тебе приспичило порядок в классе навести, тем более что и беспорядка-то особого нет. Колись, Танька, в кого ты втрескалась? Неужели в Комиссарова? Смотри, твоя подружка тебе этого не простит!

Таня увидела, как закусила губу Лена, и подумала, что за своими переживаниями совсем оторвалась от класса и даже от своей лучшей подруги Лены Прижняк.

– Слушайте, девчонки, – встрепенулась Катя, – а где наша золотоволосая красавица Любимова? Кто знает?

Таня пожала плечами и только сейчас сообразила, что Аллочки действительно с ними нет.

– Стоит только ослабить бдительность… – крикнула Дронова, схватила свою сумку и выбежала из класса.

– По-моему, они разорвут Клюшева пополам, – усмехнулась Оля. – Алка напротив школы с Антуаном щебечет. Я в окно видела.

Девочки сгрудились у подоконника.

– Точно! Любимова! – Лена кивнула Тане, которая одна так и осталась стоять посреди класса. Поскольку подруга с места не сдвинулась, Прижняк стала комментировать то, что видела на улице: – Ой! А вот и Катька… Такая встрепанная… Ой, она сейчас разорвет Алку на куски! А Клюшев-то, Клюшев… Прямо не знает, кого выбрать… Танька! Да иди же ты сюда!

Таня подошла к соседнему окну, раздвинула листья герани и выглянула во двор. Антуан будто только этого и ждал. Он поднял голову, их глаза встретились, и Таня, вздрогнув, отпрянула.

Когда Осокина в гардеробе подошла к Лене Прижняк, та отвернулась от нее, обиженно поджав губы, будто только что не разговаривала с ней в классе.

– Лен, ты чего? – удивилась Таня.

– Того! – накинулась на нее подруга, будто только и ждала такого удобного случая для разговора. – Правильно, наверное, Катька сказала, что ты на Комиссарова глаз положила.

– Какая глупость! – возмутилась Таня. – С чего ты взяла?

– С того! Ходишь какая-то задумчивая, возвышенная, ничего мне не рассказываешь… На предмет того, кто тебе тот шикарный цветок подарил, отмалчиваешься… Может, он как раз от Комиссарова?

– Нет, цветок не его.

– А чей?

– Честно говоря, я не знаю. – Таня сказала сущую правду, потому что у нее и в самом деле были только догадки на этот счет.

– Ага, так я тебе и поверила! – зло рассмеялась Лена. – Неужели тот, кто подарил, так и не дал знать о себе?

Таня отрицательно покачала головой.

– Тогда точно Комиссаров!

– Не говори ерунды! Расскажи лучше, как у вас с ним дела? Ты все еще безрезультатно выходишь на его остановке или дело наконец сдвинулось с мертвой точки?

– Хороша же у меня подруга, которая про меня ничего не знает! – Лена подперла бока руками и посмотрела на Таню неожиданно злобно.

– Если ты расскажешь, то я буду знать, – решила не обижаться Таня.

– Пожалуйста! – Лена говорила таким ядовитым тоном, что Осокину это уже начало раздражать, и она с трудом сдерживалась.

– Я расскажу! Отчего не рассказать? – продолжила Прижняк. – Петя вложил в анкету записку, что не против со мной встретиться.

– Ну, и вы встретились?

– Встретились. Только лучше бы не встречались! – Лена кричала уже на весь гардероб.

Таня накинула на нее куртку и потащила из гардероба к двери на улицу.

– Чего ты так разбушевалась? – укоризненно спросила она подругу. – Хочешь, чтобы о твоей личной жизни вся школа знала?

– Нет у меня никакой личной жизни! – продолжала выкрикивать Лена, а на крыльце вырвалась из Таниных рук, надела задом наперед вязаную шапочку и закончила: – И все, между прочим, из-за тебя!

Таня непонимающе уставилась на подругу.

– И не делай такие невинные глазки! – Лена застегнула куртку так, что одна пола получилась короче другой сантиметров на десять, и Таня наконец поняла, что Прижняк по-настоящему расстроена.

– Так, все ясно. У тебя что-то случилось. Рассказывай сначала и по порядку, – приказала она Лене тем своим командирским тоном, которого у них в классе никто не мог ослушаться. Даже независимый Петя Комиссаров.

У Прижняк некрасиво скривилось лицо, и она наконец расплакалась у Осокиной на плече.

– Понимаешь, – всхлипывала она. – Мы с ним гуляем, а он все время о тебе расспрашивает. Я перевожу разговор на другое, а он опять про тебя. И ничего не помогает. В последний раз я даже отказалась пойти с ним в кафетерий, думала, он расстроится и прибежит, а он даже и не звонит. Как будто так и надо, как будто ему нет до меня никакого дела… Может, действительно он подарил тебе тот цветок в упаковке?

– Нет, Ленка, я тебе клянусь, что не он! И вообще, я никаких видов на него не имею и не собираюсь иметь. А когда он тебя опять обо мне спросит, если, конечно, спросит, можешь смело сказать, что я его терпеть не могу и что будет лучше, если он постарается не попадаться мне на глаза.

– Да-а-а, – плаксиво протянула Прижняк, – говорят, от ненависти до любви один шаг…

– По-моему, говорят наоборот: от любви до ненависти… Но это все равно. Запомни: мне совершенно не нужен Петя Комиссаров, потому что…

– Почему? – Лена вскинула на подругу еще заплаканные, но уже очень любопытные глаза.

– Потому что… потому что мне интересен совсем другой человек.

– Антуан, да?

– Нет, – усмехнулась Таня.

– Не Антуан? А кто же? – Лена, казалось, совершенно забыла о своей несчастной любви.

– Я потом тебе скажу, Ленка, ладно? Я сама пока не во всем разобралась.

– Знаешь, Таня. – Прижняк с большим сомнением покачала головой. – Что-то я не вижу в нашем классе других достойных тебя кандидатов. Не в Димаса же Васильева ты втрескалась? Он один еще хоть как-нибудь сгодился бы…

– Ни в кого я не втрескалась! – возмутилась Таня. – Я же говорю, что не разобралась…

– Все ясно: он наверняка старшеклассник. И ты боишься, что он до тебя не снизойдет. Правильно я угадала? – Ленины глаза так разгорелись от сногсшибательного предположения, что трудно было даже представить, что она только что горько плакала от неразделенной любви. – Он, случайно, не из 9-го «А»? Такой черненький? Вишенка?

– Какая еще вишенка? – поморщилась Таня.

– Не какая, а какой. Это Катька придумала его Вишенкой звать, потому что у него глаза такие темные, как настоящие спелые вишни!

– Ну… да… ты почти угадала, возможно, что он – Вишенка и есть. – Таня согласилась бы сейчас с любой ерундой, только бы увести Лену подальше от обсуждения этого вопроса. – Я расскажу тебе все позже, хорошо?

– Ладно! – Лена была уже почти веселой. – Только поклянись, что я узнаю обо всем первой!

– Клянусь, – сказала Таня, перевернула на подруге шапку и по-матерински заботливо перестегнула ей куртку.

– Ты мне его потом покажешь, – продолжала радостно трещать Прижняк. – И если это Вишенка, то у Катьки есть связи в 9-м классе, и этот Вишенка в две минуты будет у нас в кармане!

Осокина тяжело вздохнула и решила не отвечать, тем более что Прижняк в ее ответе уже совершенно не нуждалась. На подобную тему она могла говорить одна часа два без остановки.

Венька

Через неделю в школу пришел Винт. Хотя никто не хотел писать ему записок в больницу, но возвращению его в класс все обрадовались. Больше всех, конечно, радовался сам Пашка. Он каждому совал под нос свою правую руку. Она была синеватая, с шелушащейся кожей и слишком белыми ногтями.

– Это после гипса, – пояснял Винт. – А нос, глядите, как новенький! Вообще ничего не видно!

Пашкину руку с уважением и некоторым смущением оглядел даже Антуан. Он знал от Веньки, что его не поставили на учет в детской комнате милиции благодаря вмешательству Винта. Венька пришел еще раз навестить Пашку именно в тот момент, когда тот стоял на подоконнике палаты и кричал своей мамаше: «Не заберете заявление – выпрыгну отсюда, так и знайте! Тут, между прочим, четвертый этаж! Костей моих не соберете!»

Перед самым уроком Винт подошел к Веньке и попросил:

– А можно я с тобой сяду?

Венька тут же собрал разбросанные по парте учебники и тетради. Он привык сидеть один. Со второго класса с ним никто не садился после того, как он подрался со Славкой Никоненко, а потом в гневе изорвал ему все тетрадки, дневник и даже учебник по математике.

Пашка сел рядом. Венька боялся даже дышать. Только бы ничего не случилось такого, что выводит его из состояния равновесия…

Все сегодня складывается так хорошо! Винту все обрадовались, зла никто не держит. Рядом с ним, Венькой, будет теперь сидеть… друг… А что? Может быть, они теперь с Пашкой подружатся?

Домой они шли вместе. Возле Венькиного дома Винт спросил:

– Можно я к тебе зайду? Я, знаешь, сегодня ключи забыл, а дома – никого…

– Пошли! – обрадовался Венька. К нему с детсадовских времен никто из ребят, кроме Ленчика, двоюродного брата, никогда не заходил.

Пашка сразу приметил почти готовую избушку.

– Ух ты! – изумился он. – Клево! Это ты сам?

– Почти. Папа немного помог. Я хочу еще церковь сделать, старинную. Вот как здесь! – Венька развернул по закладке книгу «Русский Север». – Гляди! Вот эта часть называется четверик, этот венец – восьмерик. Это бочка, это барабан, а это – главка с крестом.

– А сможешь?

– Не знаю. Попробую.

– Венька! А можно я тебе помогать буду? У меня, правда, рука еще не очень хорошо действует…

– Конечно, можно! Сначала нужно много бревнышек наклеить. Тут особая ловкость не нужна. Это ведь просто бумажные трубочки.

Потом новые друзья еще долго листали книгу, любовались цветными иллюстрациями.

– А вот эту Преображенскую церковь в Кижах построил мастер Нестор без единого гвоздя, топором… – рассказывал Винту Венька.

– Не может быть! – удивлялся тот.

– Точно! А главок у нее, знаешь, сколько?

– Ну!

– Целых двадцать две!

– Да-а-а! Такую из трубочек не сделаешь…

Венька почесал в затылке:

– Можно, наверно, только очень долго. Главки трудно из бумаги делать. Мы с папой намучались, пока придумали, как.

Когда Винт ушел, Венька решил, что этот день был самым счастливым за последние пять – нет, даже все шесть! – лет его жизни.

А потом все опять пошло вкривь и вкось. Как и другие, 7-й «А» готовился праздновать День защитника Отечества. Девчонки суетились, без конца сбивались в кружок и что-то обсуждали громким шепотом. Ребята старались не слушать, так как понимали, что речь идет о подарках и всяком таком приятном, о чем лучше не знать. Пока. До 23 февраля.

А 22-го случилось следующее. Оля Авласович, самая маленькая ростом и самая скромная девочка 7-го «А», пришла в школу в новых туфлях на платформе. Венька тут же понял, что это она сделала зря. Еще заметнее стало, какая она крошечная, какие тоненькие у нее ножки. Туфли Олю уродовали. Венька об этом только с сожалением подумал, а Славка Никоненко с Димкой Васильевым, глядя на нее, смеялись так, что Оля в слезах убежала домой.

После уроков Танька Осокина попросила всех остаться и сказала:

– Завтра, 23 февраля, в 16.00, мальчики приглашаются на дискотеку нашего класса. Сначала будет небольшой концерт, потом – пирожные и… все такое. Приходите все, кроме… – Танькино лицо стало жестким, – кроме Никоненко и Васильева. Их мы не приглашаем.

23-го, с утра, все было нормально. После первого урока девчонки подарили всем мальчикам, даже Никоненко с Васильевым, по брелоку, шоколадке и открытке со смешной собакой в военной фуражке.

Ровно в 16.00 Венька пришел в класс. Ради праздника он надел нарядный белый джемпер с синей буквой «V» на груди.

– Козлов, проходи, – сказала Прижняк. – Ты первый, так что выбирай себе место.

Венька оглядел класс. Из сдвинутых парт девчонки соорудили один большой стол, который буквально ломился от всяких сладостей и лимонадных бутылок. Венька обвел глазами девочек и наткнулся на внимательный взгляд Осокиной. Ему тут же вспомнилась раздавленная орхидея. Венька вздохнул и скромно сел на первый попавшийся стул.

В класс вошла Кира Геннадьевна, посмотрела на часы и с удивлением заметила:

– Странно. Уже двадцать минут пятого. Где же наши будущие защитники Отечества? Вениамин, ты не в курсе?

Венька отрицательно помотал головой.

Через час, который был для всех присутствующих пыткой, стало ясно, что никто из мальчиков больше не придет. Девчонки сидели молча, с самыми мрачными лицами. Кира Геннадьевна выглядела растерянной. Венька же просто не знал, куда ему деваться в своем снежно-белом джемпере.

В 17.15 Оля заплакала:

– Это все из-за меня. Зря вы не пригласили Димку со Славкой. Они все назло…

Венька поднялся со стула и виновато промямлил:

– Ну… я пойду…

– Нет! – К нему подскочила Осокина и взяла за руку.

От теплой Танькиной руки Веньке сделалось жарко. Он почувствовал, как краснеет. А Осокина тащила его к столу и все повторяла:

– Нет! Нет! Нет! Никуда ты не пойдешь! Вот! Выбирай лучшее место! Они нас унизили… А мы… посмотри, сколько всего наготовили! Вот этот пирог мы с мамой вчера вечером пекли. Он с яблоками. Хочешь? – И, не дожидаясь ответа, Танька плюхнула на тарелку перед Венькой огромный кусок. – А вот Алкино печенье…

Венька видел, что Осокина еле сдерживает слезы. Он не очень любил сладкое, но готов был съесть и пирог, и печенье, чтобы только исправить положение. Но разве такое положение исправишь?

– Кира Геннадьевна! – бросилась к учительнице Прижняк. – Разве мы что-то не так сделали? Разве мы не правы? За что они нас так?

– Я в замешательстве, девочки, – честно призналась Кира Геннадьевна. – Мне казалось, что вы хорошо придумали. Подарки получили все, а на праздник, который вы целиком подготовили своими руками, имели право не приглашать оскорбивших Олю мальчиков. Теперь я понимаю, что с этими двумя «героями» надо было поговорить и потребовать… нет… попросить извиниться. А знаете что? – улыбнулась вдруг учительница. – Давайте праздновать! Один кавалер у нас все же есть.

Кира Геннадьевна подошла к столу, открыла бутылку лимонада и стала разливать напиток в разнокалиберные чашки и стаканы, принесенные девчонками из дома.

Потом они играли в разные игры, которые в бесчисленном множестве знала учительница, и даже танцевали под Ленкин магнитофон. Венька чувствовал себя так неловко, как никогда в жизни. Он несколько раз порывался уйти, но бдительная Танька хватала его за рукав и возвращала на место.

В конце концов Венька все же исхитрился и сбежал. Он шел домой в самом дурном расположении духа. Ясно, что ребята договорились не ходить на праздник в знак солидарности с Никоненко и Васильевым. Это было нехорошо. Те вели себя гадко. А Оля – очень хорошая девочка. Не стоило ее так обижать. Подумаешь, туфли смешные! Кроссовки Васильева – еще похлестче! А девчонки так старались!

Венька вытащил из кармана брюк брелок. На цепочке с кольцом висел прозрачный шарик, внутри которого была вмонтирована маленькая моделька старинного автомобиля. Венька никогда таких и не видел. Раздобыли же где-то! А стол… Каких только пирогов и пирожных не наготовили одноклассницы! Напрасно ребята их так оскорбили. И, главное, он опять оказался в идиотском положении. Никто не пришел. Даже Винт. А он, Венька, явился, как дурак, в своем белом джемпере… То, что его никто не предупредил, было неудивительно. Но вот Винт… Он-то, кажется, мог бы…

Дома Венька первым делом бросился к телефону и тут же все понял. Ну конечно: он же со вчерашнего вечера не работает – чинят линию. Ребята, наверное, сегодня после школы решили, что на праздник не пойдут, потому что вчера еще собирались – договаривались с девчонками о магнитофонных кассетах. А сегодня у Веньки телефон не работал, и Винт не мог дозвониться. Венька несколько успокоился.

На следующий день Винт отсел от Веньки на прежнее место к тихой Ире Пермяковой. Когда Венька в недоумении повернулся к Пашке и хотел объясниться, тот зло процедил сквозь зубы:

– Предатель!

И Венька опять разложил свои учебники и тетради по всей парте. Широко, как раньше. Если бы он, Венька, был на месте Винта, то не посмотрел бы на испорченный телефон, нашел бы способ предупредить друга о заговоре. Но, может быть, он поспешил с выводом, и Пашка ему никакой не друг, а так… никто…

Девчонки с ребятами не разговаривали и только к Веньке обращались подчеркнуто вежливо и даже по имени. Это было хуже всего. На математике Винт опять тыкал учебником Веньке в спину. Венька терпел изо всех сил, но, наверное, снова не вытерпел бы и взорвался, если бы урок наконец не кончился. Вторым предметом был русский язык. Кира Геннадьевна начала его с вопроса к мальчикам:

– Объяснитесь, пожалуйста, молодые люди, за что вы вчера так обидели девочек.

Молодые люди молчали. Оля вдруг вскочила со своего места и тоненько выкрикнула:

– Не надо разбираться! Прошу вас, Кира Геннадьевна, не надо!

Оля выбежала из класса. Венька успел заметить, что у нее на ногах вместо туфель на платформе снова были старенькие, потрескавшиеся на сгибах, почти детсадовские босоножки без каблуков. От острого сочувствия к девочке у Веньки заныло где-то в животе. Он тоже вскочил со стула, опрокинув его, и опять закричал на весь класс. Нет, он не сорвался. Он кричал о несправедливости вовсе не к нему:

– За что вы Ольгу так? Она – лучшая из нас! А девчонки вам столько пирогов напекли! Я ел, очень вкусные… Да, ел! Вы меня за это презираете? Ну и презирайте! Я привык! А вы… вы… Эх, вы! – И Венька выскочил из класса вслед за Олей.

Ее в коридоре не было. Венька обежал все этажи, но одноклассницу так и не нашел. Наверное, плачет где-нибудь в девчачьем туалете, решил он.

Идти обратно в класс Веньке не хотелось. Зачем? Он представил, как открывает дверь, а к нему поворачиваются презрительные лица. Нет. Он, пожалуй, тоже отсидится в туалете. Хотя бы до звонка с урока.

Со звонком Венька слез с подоконника и медленно поплелся в кабинет Киры Геннадьевны за своей сумкой. По его расчетам, одноклассники уже должны были умчаться в столовую, но все мальчики оказались на местах. Они обсуждали случившееся.

– Что теперь будем делать? – услышал Венька, входя в класс, голос Пети Комиссарова. Дверь скрипнула, и все повернули к нему головы.

– Ну и как повеселился? – ядовито спросил Веньку Ряба. – Наконец-то до девок дорвался! Представляю, как…

Ряба подавился последними словами, потому что получил увесистый подзатыльник от Антуана.

– Заткнись, – тихо сказал Рябе Клюшев и обернулся к Веньке. – Ну, а ты что нам посоветуешь?

Венька сначала пожал плечами, а потом все же предложил:

– Может, извиниться?

– А как ты себе это представляешь?

– Обыкновенно. Просто скажите: «Извините нас».

– И все?

– Ну… может быть, потом, по ходу дела, еще что-нибудь сказать догадаетесь.

Венька подошел к своей парте, собрал учебники в сумку и вышел из класса.

Когда он шел домой из школы, на футбольном поле увидел почти весь свой 7-й «А». Антуан стоял впереди ребят в вечной своей позе – левая рука в кармане, правая нога вперед.

– А к 8 Марта мы сделаем вам такой праздник, что вы забудете про вчерашний день, – донесся до Веньки его громкий голос. – Идет?

Но против Антуана стояла Танька Осокина. Она покачивалась с каблуков на носки и, прищурившись, разглядывала его.

– Сами догадались или кто подсказал? – наконец спросила она.

– Это имеет значение? – удивился Антуан.

– Естественно, – продолжала насмешливо щуриться Танька.

– Ну-у-у… Допустим, подсказали.

– Молодец! Не врешь! И кто же?

Антуан отвернулся от Таньки и увидел Веньку.

– Вот он. – Клюшев ткнул рукой в сторону Веньки.

– Ну-ну! – усмехнулась Осокина. – Ладно. Посмотрим. Пошли, девочки. – И она первой пошла прочь.

Девчонки потянулись за Танькой. Постепенно разошлись и остальные. На футбольном поле остался один Венька. Он прислонился к гнутой трубе, изображающей ворота, и посмотрел в небо. Оно было голубым и чистым. Улететь бы туда, в эту безоблачную высоту! Кому он здесь, на земле, нужен? Никому, кроме родителей. А этого так мало человеку.

Таня

Ее 7-й «А» дежурил по школе. Во время дежурств Таня была ответственной. Кира Геннадьевна ей очень доверяла, и Осокина, чтобы не подвести ее, вся взмыленная, гоняла с проверкой по всем четырем этажам. Одноклассники постоянно отлынивали от дежурства. Девчонок приходилось вытаскивать из туалета, где они вертелись у зеркала, обсуждая последние новости, и силой заставлять пристегивать на грудь таблички с надписью «Дежурный по школе».

– Посмотри, какая у меня тонкая блузка, – отмахивалась от Тани Катя Дронова. – Этот бэйдж мне ее порвет. Обойдусь и без таблички.

– Катька, имей совесть! Кира Геннадьевна за твой бэйджик с меня спросит, как с ответственной. У меня нет никакого желания перед ней оправдываться! Не хочешь надевать, иди сама с ней объясняйся.

– Больно надо! Ты ответственная – ты и носи эту гадость! – парировала Катя. – Можешь на меня настучать, что я тебя не слушаюсь. Пожалуйста, разрешаю! И даже не обижусь!

– В самом деле, Таня, эти бэйджики такие противные, – вставила Прижняк. – Ходим, как дураки. Все смотрят… и смеются. Особенно 9-й «А».

– Так нечестно, девчонки! – рассердилась Таня. – Вы меня подставляете. На следующем же классном часе откажусь от этой должности, как несправившаяся. Прекрасно знаете, что, если желающих на мое место не найдется, Кира Геннадьевна назначит кого-нибудь в приказном порядке. А я ей, Катька, тебя присоветую, как самую бойкую. Так и знай!

– Танечка! Не губи! – Дронова, дурачась, повисла на Таниной шее. – Ладно, надену этот гадкий бэйдж. Хочешь, даже два, только не губи! Ответственная из меня никакая. Ты же знаешь! Меня никто не будет слушаться, и Кира меня удушит…

– Будто вы меня слушаетесь?

– Не знаю, как другие, а я буду, гражданин начальник! – И Катя отдала Осокиной честь.

– Хватит придуриваться, – не улыбнулась Таня. – Иди на свой пост! Где ты дежуришь?

– А кто его знает? Может, у библиотеки?

Вконец рассерженная Таня достала блокнот, перелистнула несколько листков и с возмущением накинулась на Дронову:

– Какая еще библиотека? Катька, бессовестная! Сегодня твоя очередь вместе с Рябой и… – Таня запнулась, – и с Козловым дежурить в столовой.

– Вот те на! – Дронова трагически всплеснула руками. – Почему это я – с Рябой и Козлиной? Как Любимова, так в гардеробе с Антуаном, а как я – так с этими придурками! Кто это придумал?

– В столовой никто не хочет дежурить, поэтому я ставлю всех по очереди по списку.

– По какому еще списку? Моя фамилия, между прочим, на «Д»! Как это я в твоем списке с Рябой и Козлиной рядом оказалась?

– Это же не журнал, чтобы по алфавиту, – отбивалась как могла Таня. – Я переписала всех в произвольном порядке…

– А я не хочу в произвольном! – Распалившаяся Дронова стояла перед ответственной дежурной, воинственно уперев руки в бока.

– Вот что! – обратилась Таня к стоящим рядом и с интересом наблюдающим за перепалкой Лене с Олей Авласович. – Ну-ка, марш дежурить! И не говорите мне, что не знаете свои посты! Иначе… – Она совершенно не знала, что станет делать, если девчонки никуда не пойдут, но тех будто ветром сдуло. – А с тобой, Катерина, я разберусь после. – Таня резко отвернулась от нее и помчалась в столовую.

В столовой грязные тарелки со столов убирал один Козлов. Он был в широкой белой куртке и в таком же белом бесформенном колпаке. Ни один парень никогда не соглашался надевать эту уродливую столовскую форму, а Козлов надел. Таню почему-то это неприятно кольнуло в сердце.

Она передернула плечами, подошла к нему и, стараясь строго держать свой знаменитый командирский тон, спросила:

– Где Ряба?

Козлов повернул к ней лицо, и Таня с удивлением обнаружила, что к его светлым льдистым глазам здорово идет белый цвет дурацкого колпака. Венька был в нем похож вовсе не на работника столовой, а на молоденького врача или медбрата.

– Он куда-то ушел, – ответил ей Венька.

– Куда? – все так же строго продолжила допрос Таня.

Козлов пожал плечами, и Осокина спросила:

– А ты почему не ушел?

– Так… если я уйду, то некому будет убирать…

– Обычно это никого не останавливает, – сказала Таня скорее даже не Козлову, а самой себе.

Одноклассник удивлял ее все больше и больше. Почему он всегда поступает не так, как все остальные? Почему не боится, что его высмеют? Хотя… он вообще-то уже сто раз высмеян, а потому, наверно, привык. Для него насмешки – постоянное и обыденное явление. И вдруг Таня почувствовала к Козлову нечто вроде зависти. Венька Козлов мог позволить себе поступать так, как просит душа, ни на кого не оглядываясь и не думая о том, кто и что скажет по этому поводу. О нем уже давным-давно все всё сказали, и новые, даже самые обидные, слова уже ничего не прибавят, а потому не важны. Впрочем, нет… Все не так. Или не все так. Венька впадает почти в бешенство, когда его начинают травить. А травят-то его как раз тогда, когда он поступает неординарно, по-своему, или когда не хочет поступать, как все. Таня задумалась. Смогла бы она противостоять всему классу? Наверное, нет. Она, конечно, не стала бы кричать и бесноваться, но подчинилась бы большинству.

Козлов еще раз пожал плечами, а Таня, очнувшись от размышлений, вдруг неожиданно для себя предложила:

– Давай я тебе помогу, а то этих гадов не дождешься. – И она, спрятав в карман блокнот ответственной дежурной, схватилась за грязные тарелки.

– Не надо! Ты испачкаешь свой красивый свитер, – сказал ей Козлов. – Я справлюсь!

– Это ты говоришь для того, чтобы я скорей ушла? – вскинула на него глаза Таня и неожиданно для себя спросила: – Тебе так неприятно быть со мной рядом?

Лицо Козлова медленно залила краска. Он чуть не уронил тарелку и, запинаясь, ответил:

– Н-никакого особенного смысла в моих словах нет. Ты действительно можешь испачкаться, если не наденешь хотя бы передник. Возьми на раздаче…

Таня с неудовольствием почувствовала огорчение от того, что в словах Козлова, как он говорил, не было никакого особенного смысла. Ей хотелось, чтобы он был. Ей хотелось, чтобы Венька Козлов подумал так: «Я не хочу, чтобы ты пачкалась в столовке, потому что ты мне очень нравишься, и я хочу уберечь тебя от грязи!»

Осокина вздохнула и понесла на мойку стопку грязных тарелок. Навстречу ей попалась Дронова.

– Ладно, так и быть, я подежурю в столовой, – сказала она. – Нечего устраивать тут демонстрацию. Подумаешь, какая правильная и ответственная! Мы, знаешь, тоже не хуже! Иди отсюда! – Она, брезгливо скривившись, забрала из рук Тани тарелки и тут же оглушительно крикнула Козлову: – Что-то ты, Козлик, плохо работаешь: тарелок, гляжу, у тебя тут немерено! Поторопиться бы не мешало!

Венька ничего не ответил, и Таня с трудом удержалась, чтобы не посмотреть в его сторону. «Жаль, что она пришла», – подумала Осокина про Катьку и нехотя отправилась искать Генку Рябу.

От дверей Таня все-таки оглянулась – как бы невзначай, а на самом деле для того, чтобы узнать, не провожает ли ее взглядом Козлов. Он не провожал. Он собирал в алюминиевый таз грязные вилки с ложками и, похоже, уже забыл и думать про нее.

Таня догадывалась, где можно найти Генку, – скорее всего, он тусуется под лестницей у входа в подвал. Там любили собираться мальчишки, чтобы обсудить свои дела и тайно покурить, если, конечно, в школе не было учителя труда Бориса Ивановича. Если же он в школе был, то каждую перемену неутомимо нес вахту под лестницей и гонял оттуда ребят огромной металлической линейкой. Во вторник трудовика в школе не было, и Таня смело отправилась под лестницу. Уже на первом этаже чувствовался запах сигаретного дыма. Ну и влетит же сегодня за это Тане от Киры Геннадьевны, а Кире – от директрисы!

В закутке под лестницей на доске, лежавшей на старых учебниках, сидели трое семиклассников. Из Таниного класса там находился один Рябков.

– Т-а-ак… Курим… Молодцы! – Осокина постаралась вложить в свой голос как можно больше металла. – А ты, Ряба, между прочим, не забыл, что сегодня еще и дежурный? Ну-ка все быстро вон отсюда!

Никто не сдвинулся с места, а Максим Петренко из 7-го «Б» довольно миролюбиво предложил Тане:

– Ты, Осокина, командуй где-нибудь в другом месте. А что тут происходит – не твоего ума дело. Мы же не лезем в ваши девчонские тусовки!

– Точно, Танька, шла бы ты отсюда по-хорошему, – подхватил Ряба и лихо выпустил в сторону струю дыма.

– Ах так?! Мне идти отсюда? По-хорошему? – саркастически переспросила Таня. – А ты ничего не путаешь, Ряба?

Рябков несколько сник, но все-таки еще пытался хорохориться:

– Ничего я и не путаю… Мы вот покурим немного, и я пойду… дежурить… Честное слово! Ты иди, Таня! – И он неопределенно махнул рукой куда-то вдаль.

– Я тебе покажу «Таню»! Я тебе покажу «иди отсюда»! – совершенно рассердилась Осокина и сделала самые «страшные» глаза. – Ты, Ряба, похоже, забыл, что у нас в четверг «контрошка» по геометрии?

– Ничего я не забыл! Иду! – Рябков вздохнул, затушил сигарету и добавил: – Страшный ты человек, Танька. Злостная шантажистка!

– Поговори еще у меня! – бросила ему через плечо Таня, уже поднимаясь вверх по лестнице. – И не забудь у своих приятелей сигаретки поотбирать, а то после геометрии у нас потом и по алгебре контрольная намечается.

Таня знала, что под лестницей теперь все будет в полном порядке, и отправилась проверять пост в гардеробе.

В гардеробе, около большого, во всю стену, зеркала вертелась Любимова, а школьные двери хлопали, и сквозь них взад-вперед сновали ребята и девчонки. Поскольку на улице уже дня два шел и тут же таял мокрый снег, пол в гардеробе был мокрым и затоптанным. Уборщица тетя Валя гоняла школьников шваброй, но это только добавляло всем веселья. Особым шиком считалось ловко перепрыгнуть через ее швабру прямо в процессе гоняния и с утробным криком: «Ки-и-и-ий-я-а-а-а!» взлететь по лестнице на второй этаж.

– Алка! Почему все туда-сюда шляются, грязь с улицы таскают? – рассвирепела ответственная дежурная, забыв на время Венькино к ней равнодушное отношение. – Вы с Антуаном зачем здесь поставлены?

– Разве ты видишь здесь Антуана? – обернулась к Тане Любимова, продолжая невозмутимо расчесывать свой золотистый хвостик.

– Не вижу. А где он?

– Во-о-от и я-а-а не ви-и-ижу… – пропела Аллочка. – Где он, не знаю, а в одиночку мне с этой безмозглой неуправляемой толпой не справиться…

– Ты даже и не пытаешься!

– И не собираюсь пытаться. Еще не хватало, чтобы меня уронили на грязный пол и втоптали в тети-Валину тряпку!

Разозленная Таня подошла к дверям и закрыла их перед самым носом рослого девятиклассника.

– Ты че! – рявкнул он. – А ну отвали! У меня после матеши законный перекур.

– Во-первых, выходить из школы на переменах запрещено, а во-вторых, тот, кому все-таки разрешили выйти, должен переобуваться! – храбро выкрикнула ему в лицо Таня.

– Че ты там пропищала? – картинно приложил к уху руку девятиклассник.

– Что слышал! – Таня решила не сдаваться и не сдвигалась с места. – Выходить из школы во время перемены запрещается!

Аллочка Любимова, моментально забыв про свои недочесанные хвостики, подошла к ним поближе. Она переводила глаза с Тани на девятиклассника и обратно. Ей было очень любопытно, чем такой интересный поединок закончится, а оказать помощь Осокиной ей даже в голову не приходило.

– Вот щас размажу тебя по этой двери, мелочь распупыренная… – очень замысловато выразился девятиклассник и занес над Таней свой довольно большой кулак.

Скорее всего, он только хотел ее попугать, но на всякий случай Таня вжала голову в плечи и зажмурилась.

– Эй, Жорик! Ты полегче! – Осокина услышала знакомый голос и отжмурилась.

Рядом с ними стоял Антуан в вечной своей позе: правая нога в огромной кроссовке вперед, левая рука в кармане джинсов, выразительно насбаривая над ним модную новую толстовку. Другой рукой он перехватил руку этого самого Жорика.

– А, Антуан! Здорово! – расплылся в улыбке Жорик и вместо того, чтобы опустить свой кулак на Таню, разжал его и поздоровался с Клюшевым за руку. – Ты понимаешь, матешу еле выдержал, расслабиться надо. Курить охота, душа горит, сил нету, а тут эта… выступает не по делу…

– Дело в том, – виновато посмотрел на него Антуан, – что мы сегодня дежурные по школе, вот ей и приходится…

– Ясно, – громоподобно шмыгнул носом Жорик. – Но мы ж с тобой кореша! Пустишь ведь? Драться ж не будем!

Антуан несколько помедлил с ответом, явно не зная, как поступить. Таня это заметила и презрительно сощурилась. Ей было интересно, чью сторону выберет Антуан. Нездоровое любопытство было написано и на кукольном личике Любимовой.

– Тань, пусти его, – подмигнул Тане Клюшев и сунул вторую руку в карман джинсов, всем своим видом показывая, что он совершенно не боится Жорика, а просит за него просто так, по дружбе, которая его с ним давно и прочно связывает.

Осокина отрицательно помотала головой. Теперь уж она будет стоять до конца. Пусть Жорик только попробует ее ударить! Заодно проверим и хваленого Антуана, этого девчачьего любимца!

– Антуан! Ты сам видишь, я хотел по-хорошему, а она нарывается, – заявил Жорик и всем телом навис над Осокиной.

Совершенно неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не раздался звонок на урок. Он спас всех, и особенно повезло Антуану.

Жорик заковыристо выругался и объявил всем присутствующим, что у него сейчас как назло треклятая физика, а он так и не успел перекурить. Потом он сказал еще пару слов, из которых все поняли, что выносить Люку в неперекуренном состоянии сорок минут подряд ему будет очень тяжело и потому на следующей перемене лучше не стоит чинить ему в дверях никаких препятствий. Жорик соколом взлетел вверх по лестнице, а Антуан облегченно вздохнул. Ему удалось не уронить окончательно свое достоинство перед одноклассницами, но Тане было довольно и того, что она видела и слышала. Она смерила Клюшева таким презрительным взглядом, что у него тут же разгорелись алым пламенем щеки. Осокина начала подниматься по лестнице, а верная Аллочка Любимова за ее спиной поспешила утешить Клюшева:

– Этот Жорка такой дурак! У нас все девочки над ним смеются. Конечно, с ним лучше не связываться, а то еще нарвешься неизвестно на что. Так и быть, мы с тобой выпустим его на следующей перемене на улицу. От греха подальше. Но уж больше никого! Все-таки мы дежурные…

Венька

А 8 Марта ребята 7-го «А», что называется, вывернулись наизнанку, чтобы девчонки их простили. Они купили подарки, пирожные и цветы, выпустили яркую веселую стенгазету и заказали школьному радио для одноклассниц песню Бритни Спирс.

На их дискотеку Венька не пошел. Хватит с него дискотек. И пирогов с яблоками он наелся на всю жизнь. Кроме того, ему не хотелось встречаться с Танькой. После случая с орхидеей и после извинений, принесенных девчонкам самим Антуаном, Осокина постоянно жгла Веньку глазами. Он не знал, куда от нее деваться, а главное, не понимал, чего ей надо. Винт по-прежнему сидел с Ирой Пермяковой, и Веньке было одиноко, как никогда.

Вместо дискотеки Венька решил доклеить Преображенскую церковь. Он почти собрал ее, остались мелочи. Сегодня он завершит отделку и отнесет церковь в школу на конкурс работ по истории Отечества. Он, Венька, трудился почти два месяца. Эта работа помогала ему жить, особенно сейчас, когда он опять остался совершенно один, даже без Винта.

Как быстро, оказывается, люди привыкают к хорошему. Давно ли Венька считал свою изолированность от класса обычным положением вещей? А теперь, когда он вкусил радость общения с Пашкой, отказаться от этого навсегда было очень трудно. Венька несколько раз подходил к телефону, чтобы набрать Пашкин номер и объясниться с ним, но не знал, что лучше сказать. Оправдываться? Венька не чувствовал за собой вины. Обвинять Пашку в том, что не предупредил? Сейчас Венька уже не был уверен, что обрадовался бы этому предупреждению. Ребята были не правы, и, возможно, Венька все равно поступил бы так, что вызвал всеобщее осуждение и неприязнь. Может, просто пригласить Винта в гости, будто ничего не случилось? А если Пашка рассмеется и бросит трубку? Что тогда? Тогда – хоть топись! Тогда Веньке и жить больше не нужно.

Венька уже отвел руку от телефона, когда тот вдруг зазвонил. Венька содрогнулся всем телом, ноги стали ватными, во рту пересохло. Неужели Пашка? Сам? Венька, преодолевая самую настоящую дурноту, поднял трубку. Звонила Танька Осокина.

– Вениамин, – строго сказала она. – У тебя сохранились детские книжки?

– Детские книжки… – ничего не понимая, эхом повторил Венька.

– Ну да. Сказки там всякие, типа «Золушки», «Снежной королевы»…

– Н-не знаю. Наверное, где-нибудь валяются.

– Посмотри, пожалуйста. Если найдешь, принеси завтра в школу.

– Зачем? – по-прежнему не понимал Венька.

– Ты что, опять ничего не знаешь?

Конечно, Венька ничего не знал. Кто ему скажет?

– Не знаю, – честно признался он Осокиной.

– Ну как же… Мы собираем библиотечку в детский дом на улице Десантников.

– А-а-а… – протянул Венька.

– Так ты посмотришь? – не отставала Танька.

– Посмотрю, – вяло, без всякого энтузиазма пообещал он ей.

– Ну, пока! – попрощалась Танька.

– Пока, – в полной растерянности ответил Венька.

Он еще долго держал трубку около уха, а она противными короткими гудками сверлила ему мозг. В ответ на гудки в его голове рождались такие же короткие вопросы: Танька звонила? Какие-то книжки? Что за чушь?

На следующий день Венька притащил в школу целый пакет старых детских книжек, которые мама разыскала на антресолях. Он без слов положил пакет на парту прямо перед Танькой.

– Не забыл… – тихо удивилась Осокина. – Ты один… Опять…

Венька в изнеможении скривился и, крутанувшись на пятках, пошел к своему месту. Конечно, как же может быть иначе? Разумеется, он опять сделал не так, как все. Пропади все пропадом! Зачем он тащил эти книги, идиот…

Весь день прошел под знаком принесенных им книг, то есть плохо. Что бы Венька ни делал, все не удавалось. Даже пример по алгебре у доски не решил. Первый раз в жизни, хотя сам вызвался.

Когда после уроков Венька надевал куртку в гардеробе, к нему подошла Танька:

– Ты не поможешь мне отнести книги в детдом?

– Слушай, Осокина, – резко повернулся к ней Венька. – Чего тебе от меня надо? Неужели еще не наиздевались? Неужели вам всем мало?

Танька опять прищурилась. Венька напрягся, ожидая услышать какую-нибудь гадость, но она просто сказала:

– Мне тяжело. Я тоже много принесла. – Она показала рукой на скамейку. На ней стояли три объемистых пакета, один из которых был Венькин.

– А почему именно я?

– А кто же еще, если книги только мы с тобой двое и принесли?

Венька вздохнул. Весь его пыл сразу куда-то пропал.

– Ладно. – Он взял два пакета. – Пошли.

До детского дома шли молча. Может быть, Таньке и хотелось поговорить, но Венька специально шел почти на полкорпуса впереди. Мысли метались в его голове: «Только бы Танька молчала… только бы опять перед ней не опозориться… не сказать что-нибудь глупое, не то, не в струю, не в масть…»

Книги у них приняла молодая симпатичная библиотекарша. Венька сразу повернул к выходу.

– Подождите, – остановила его женщина, – сейчас все оформим.

– Не надо оформлять. Это так, подарок… Нам уже не надо. Мы выросли, – затараторила Танька и вытащила Веньку в коридор.

Из дверей детдома они вышли вместе. Теперь Веньке было неловко бежать впереди. Он совершенно потерялся, потому что надо было о чем-то говорить. О чем? От безысходности он, наверное, опять отмочил бы какой-нибудь номер, но перед ними вдруг непонятно откуда материализовался Антуан.

– Гуляем? – с усмешкой спросил он.

Венька хотел ему объяснить про книги и детский дом, но Танька выпалила:

– Гуляем! А что?

– Да так… И давно?

Венька снова открыл рот, чтобы все расставить по своим местам, но Осокина не дала.

– Давно, – процедила она, враждебно глядя на Антуана. – А что тебя не устраивает?

– Все устраивает. – Антуан пнул ногой поребрик тротуара. – Меня абсолютно все устраивает. Более того, я просто счастлив… за вас…

Осокина, схватив Веньку за рукав, потянула за собой вперед. Антуан остался стоять посреди тротуара.

Венька брел за Танькой, чувствуя, как над его головой сгущаются тучи очередных неприятностей.

– Испугался? – резко спросила Танька.

– Чего? – вздрогнул Венька.

– Не чего, а кого. Клюшева.

– Чего мне бояться? – вопросом на вопрос ответил Венька.

Тревога уже успела охватить весь его организм, но он был уверен, что как раз Клюшева не боится. Его смущало и тревожило что-то другое, непонятное, еще не изведанное и этой своей необъяснимостью пугающее.

– Не боишься? – переспросила Танька, остановившись и заглядывая Веньке в глаза. – А если даст в зубы?

– За что?

– Так, – улыбнулась Осокина. – Он найдет, за что.

– Ты думаешь, я не умею драться?

– Думаю, не умеешь.

– Мне просто не приходилось.

– Конечно, кто ж с тобой станет связываться!

– Что ты имеешь в виду?

– Сам знаешь.

Венька действительно знал. Но ему почему-то захотелось, чтобы Танька сказала все до конца, домучила его и добила. Все равно уж. Одно к одному.

– Ты-то что знаешь? – Венькин голос звенел и готов был вот-вот сорваться.

– А ты можешь не психовать? – взяла его же тональность Осокина. – Можешь… ну… как мужчина?

– А я кто? – крикнул Венька. – Ну, скажи свое любимое слово, скажи!

– Какое? – в ответ выкрикнула Танька.

– Такое! Скажи, что я… баба…

Но Осокина молчала. А через минуту сказала:

– Ты просто не такой, как все.

Венька поперхнулся. Зачем она это сказала? Кто ее научил? Он попятился от Таньки, потом развернулся и побежал прочь так быстро, что воздух загудел в ушах.

На следующий день идти в школу ему не хотелось. Танька его разгадала. Что теперь делать? Мерзко было ощущать себя «бабой», но быть «не таким, как все» еще хуже. Нытики и плаксы – в общем-то, довольно распространенное явление в школе. А вот «не такие» – это ужасно. Это клеймо: изгой, отщепенец и прочее, и прочее, и прочее.

И Венька не пошел бы в школу, если бы не Преображенская церковь. Сегодня был последний день сдачи работ на конкурс. И Венька решился. Аккуратно поставил свою поделку в большую коробку из-под печенья, которую выпросил в хлебном ларьке, и осторожно понес ее в школу.

Он понимал, что такая работа не может не понравиться, но все же произведенного эффекта не ожидал. Когда он поставил церковь на учительский стол, класс во главе с Маргаритой Ивановной некоторое время в оцепенении молчал.

– Вень, – наконец выдохнула Маргарита Ивановна, – неужели это ты сам сделал?

Венька хотел рассказать, как ему помогал папа, но тишину разорвал громкий голос Винта:

– Конечно, сам! Я видел! Он сначала из ватмана трубочки клеил, ну… как будто это бревна, а потом сруб собирал. Вот эта штука, – Пашка выскочил из-за парты и ткнул пальцем в церковь, – называется «бочка», а вот это – «венец». Он мне все рассказывал. Он по книге «Русский Север» делал. Так что тут все тютелька в тютельку! Я-то знаю!

– Подожди, Винтуев, не мельтеши! – остановила его Маргарита Ивановна. – Веня нам все сам расскажет, ведь правда? – И первый раз за все время их знакомства учительница посмотрела на Веньку не с брезгливостью и жалостью, как обычно, а с восхищением.

– Да что рассказывать? – смутился Венька. – Пашка правильно сказал. Только я не все сам делал. Мне папа помогал.

– Да что там папа! – опять заверещал Винт. – Папа ему только крыльцо и помог сделать. А так Козлов все сам. Я видел! Верно я говорю, Венька?

Весь день прошел под знаком Преображенской церкви, то есть хорошо. Все Веньку хвалили, восхищались его работой, а Маргарита Ивановна сказала, что первое место в школьном конкурсе ему обеспечено, и попросила разрешения послать церковь на районную олимпиаду по истории. Венька, конечно, разрешил. Винт все время крутился возле него и явно не прочь был помириться, но Венька делал вид, что не замечает его намерений. Не из гордости, нет. И не потому что не хотел, а как раз наоборот – потому что очень этого хотел. Это было бы для него целым событием, и он должен был внутренне к нему подготовиться. Чтобы все произошло не с бухты-барахты. Пусть это случится завтра. Сегодня с него хватит и церкви…

После уроков за углом школы Веньку поджидал Антуан. Он загородил ему дорогу и сквозь зубы произнес:

– Оставь ее в покое, а то хуже будет.

Венька сначала решил, что Антуану не понравился его успех с церковью, а потом он вдруг догадался, что речь идет о Таньке.

– Что может быть хуже? – спросил он.

– Потом узнаешь.

– А сейчас можно?

– Сейчас еще рано. Ты ведь оставишь ее в покое, не так ли?

– А ты ее спросил?

– Это тебя не касается.

– Очень даже касается. – Венька сам не знал, зачем он так сказал. Какое ему дело до Осокиной? Конечно, это его не касается.

Антуан глянул куда-то вперед, поверх Венькиного плеча. Через несколько минут с ними поравнялась идущая из школы Аллочка Любимова. Она безразлично посмотрела на Веньку и с обожанием – на Антуана. Венька тут же, во спасение, попытался зацепиться взглядом за Аллочку: вот она – та, которая для него действительно важна. Но почему-то сегодня Аллочка не вызвала в нем обычного подъема чувств. Ее глаза показались ему маленькими, тусклыми и невыразительными.

Аллочка медленно прошла мимо. Может быть, ей казалось, что, чем медленнее она идет, тем больше вероятность того, что Антуан ее окликнет? Но тот даже не смотрел в ее сторону. Он молча и сосредоточенно ковырял кроссовкой подтаявший снег. Когда Любимова завернула за угол соседнего дома, Венька опять неожиданно для себя заметил Антуану:

– Может быть, тебе стоит посмотреть в сторону Любимовой?

Клюшев сплюнул, оценивающе оглядел Веньку с головы до ног, будто примериваясь, стоит ли обсуждать с ним такой щекотливый вопрос, и все же ответил:

– Я сам разберусь, в чью сторону мне смотреть. А тебя, Козлов, я предупреждаю: не нарывайся! Пожалеешь! – Он еще раз смачно сплюнул и пошел в сторону своего дома.

Венька остался стоять столбом возле школы, как вчера стоял Антуан возле детского дома на улице Десантников.

Таня

Она не знала, что ей еще предпринять. Козлов не давался ей, ускользал. Он явно пугался ее взглядов, отскакивал, как ужаленный, при любом ее неосторожном прикосновении. И, как назло, активизировались Антуан и Петя Комиссаров. Осокина постоянно нужна была им обоим. Антуан после встречи у детского дома к Тане не подходил, но смотрел на нее такими глазами, что ей делалось не по себе. Страшным взглядом он провожал и Козлова. Казалось, он чувствовал, что Тане вдруг стал интересен Венька, и, похоже, мириться с этим не собирался. Таня побаивалась, что он как-нибудь отлупит Козлова, но, как предотвратить драку, не знала.

Петя Комиссаров навязывался активно: по каждому пустяку звонил по телефону, приглашал гулять, каждый день пытался проводить ее из школы. Лена Прижняк давно перестала на это обижаться. Она уже воспринимала откровенное ухаживание Комиссарова за Таней как должное и даже начала давать подруге советы:

– Я на твоем месте как-нибудь обнадежила бы Комиссарова, а то что-то он совсем спал с лица. Прямо на себя не похож!

– Забери себе обратно своего Комиссарова, – хмуро отвечала Таня. – Он мне надоел и совершенно не нужен.

– Мне он, знаешь, теперь тоже не нужен.

– Да ну? – рассмеялась Таня. – А ведь, кажется, такая любовь была! Я хорошо помню, как ты рыдала у меня на плече и от расстройства не могла даже правильно куртку застегнуть.

– Да! – кивнула Лена. – Не спорю, было дело: я хотела отдать ему все самое чистое и нежное в моей душе, а он этого совершенно не оценил. Я ему – почти что признание в любви, а он что?

– Что?

– А он в кафетерии купил мне всего один молочный коктейль, а на мороженое денег пожалел.

– Так, может, у него их не было?

– Надо было накопить, если уж решил девушку в кафетерий сводить. И вообще, мне теперь Максим Петренко из 7-го «Б» нравится. У него такой хвостик прикольный, как у какого-нибудь представителя шоу-бизнеса. Прямо удивляюсь, как ему разрешают в таком виде ходить по школе!

– А кроме хвоста, тебе в нем что-нибудь нравится? – усмехнулась Таня.

– Пока ничего, но я же его еще совсем не знаю. У нас с ним все впереди. Я, знаешь, хочу для завязывания с ним серьезных отношений воспользоваться старым проверенным способом, если ты, конечно, не возражаешь.

– Это каким же?

– Тебе ведь не нужна та розовая анкета, которую тебе Вера купила?

– Не нужна…

– Так вот: я хочу там написать, что была бы очень рада собирать грибы вместе с Максом Петренко, и подкинуть ее ему. Будто бы я эту анкету потеряла. Он найдет, прочитает – и все: в моих руках, как миленький!

– Смешная ты, Ленка, там же написано, что ты без ума от Комиссарова.

– Ну и что! Я те листы вырву. Там еще чистых, то есть незаполненных, – полно.

– Но ведь с Комиссаровым тебе этот способ абсолютно не помог…

– Так то Комиссаров! Я же не виновата, что он оказался бездушным эгоистом, который не смог оценить душевных порывов влюбленного человека. Макс Петренко – совсем другое дело!

– Откуда ты знаешь?

– Во-первых, это невооруженным глазом видно, а во-вторых, мне Зойка из 7-го «Б» много про него рассказывала.

– Зойка-то откуда знает?

– А Зойка с ним дружила в прошлой четверти.

– Чего ж теперь не дружит? Решила тебе сплавить? – рассмеялась Таня. – На тебе, боже, что нам негоже…

– Ничего подобного! Петренко ее бросил.

– Значит, он тоже бесчувственный эгоист, как и Комиссаров.

– Что б ты понимала! Зойка параллельно с Максом встречалась еще и с Бердяевым из «В», а Петренко это не понравилось.

– Конечно, кому же такое понравится… – согласилась Таня.

– Вот и я так считаю. А Зойка раньше считала наоборот и поплатилась за это. Она бы и хотела Макса назад вернуть, да он теперь не желает ее видеть. Вот я и хочу попытать счастья…

– А вдруг не получится?

– Я уж постараюсь как-нибудь! Мне Зойка рассказала, что Максу нравится, когда у девочки волосы длинные, так я свои решила отрастить.

– Тогда ты, Ленка, еще долго не сможешь ему понравиться. С твоей-то стрижкой…

– Понравлюсь! – убежденно произнесла Лена. – Волосы у меня, конечно, еще короткие, зато глаза как раз такие, какие ему нравятся, – карие. А потом, я же сказала, у меня большая надежда на твою анкету. Ты, главное, дай, не жмись!

Таня порылась в рюкзаке, вытащила оттуда розовую книжицу с уже несколько потрепанными и помятыми страницами и протянула ее Лене. Та тут же безжалостно, с мясом, вырвала страницы, посвященные Комиссарову, и сказала:

– Только вот, к сожалению, про автобус написать не удастся, потому что мы с Максом в соседних домах живем и выходить нам с ним на одной остановке. – Она просяще посмотрела в глаза подруге: – Может, ты, Танька, чего-нибудь еще посоветуешь? Все-таки ты свою анкету лучше меня знаешь!

– Не можешь про автобус, напиши тогда про товарный поезд.

– Как это про товарный?

– Так это! Мол, каждый вечер мечтаешь ехать в поезде, который мимо Максова окна проезжает.

– Издеваешься, да? С чего бы мне ехать в товарняке? Тем более что и железная дорога проходит совершенно в другой стороне…

– А мало ли о чем человеку может мечтаться!

– Знаешь, Танька, я к тебе обратилась, как к лучшей подруге, а ты! Я ведь могу и к Зойке уйти…

– Ладно, Ленка, я больше не буду, честное слово! – успокоила подругу Осокина. – Так и быть, посоветую тебе еще один вопросик. Про любимую планету. Ты напиши, что тебе больше других планет нравится Марс.

– А почему именно Марс? Надо же это как-то мотивировать!

– Мотивируй тем, что название планеты Марс неплохо рифмуется с именем Макс. – Таня, несмотря на свое обещание, опять шутила, но Прижняк этого не заметила и восприняла Танино предложение абсолютно серьезно.

– Точно! Марс – Макс… Отличная рифма! Ты – самая лучшая подруга в мире! – обрадовалась Лена. – Как ты думаешь, может, мне стихи написать про Макса и планету Марс? А то одна рифма – это как-то несолидно.

– Пиши. Только предупреждаю: без меня!

– Ну… ты хотя бы анкету-то Максу подбросишь?

– Я Комиссарову уже «подбрасывала». И что из этого вышло?

– Да, ты права. Лучше без тебя. Я, пожалуй, сама как-нибудь справлюсь или Катьку Дронову попрошу.

Лена умчалась сочинять стихи про Макса Петренко, зажав под мышкой розовую анкету, а Таня задумалась. Вот Козлов – совсем не то, что Макс и даже не Петя Комиссаров. С человеком, который может возводить такие церкви, хотя бы и из бумаги, номер с глупыми рифмами про планеты не пройдет. Тут нужно что-то совсем другое. Но что? Таня теперь все время рисовала церкви. И не только бревенчатые, как Венькина, а любые. Она листала журналы, рассматривала книги по архитектуре в библиотеке. Ей казалось, что так она становится Веньке как-то ближе. Им теперь будет о чем поговорить, если он, конечно, захочет с ней разговаривать. У Тани скопилось уже листов десять с изображениями разных церквей, колоколен и соборов. Особенно ей нравилась срисованная из старого учебника по истории церковь Покрова на реке Нерли. Вот бы показать Веньке…

Лениво бредущей из школы Осокиной дорогу преградил Антуан. Таня вздрогнула от неожиданности и поняла, что сейчас ей придется говорить о том, о чем ни с кем говорить не хотелось.

– Он тебе нравится? – прямо спросил ее Клюшев.

– Кто? – фальшивым голосом спросила Таня, хотя понимала, что Антуан уже давным-давно ее раскусил.

– Сама знаешь… Но я могу и уточнить – этот… церквестроитель?

Таня промолчала.

– Сама же называла его бабой, – напомнил ей Клюшев.

– Это было давно, – сказала Таня, и ей действительно показалось, что это было очень давно. Может быть, даже в прошлой жизни, о которой остались лишь смутные воспоминания.

– Не слишком уж и давно. В этом году.

– Не помню.

– Врешь! – разозлился вдруг Антуан. – Ты все прекрасно помнишь! И все помнят! Вениамин Козлов ведь эмблема нашего класса.

– Что ты имеешь в виду? – почему-то испугалась Таня.

– Ну как же! Когда спрашивают: «Ты в каком классе учишься?», лучше всего отвечать: «В том, где Козлов», потому что всем сразу все становится понятно.

– И что из этого? – Таня попыталась вложить в свой вопрос как можно больше независимости от чужих мнений.

– А то, что, если я дам ему в глаз, он не устоит!

– Я знаю, что ты у нас – молодец против овец, а против молодца… Ты и сам знаешь, что! – Осокина презрительно скривилась и по своему обыкновению сощурилась.

Клюшев наверняка догадался, что Таня имеет в виду Жорика и ту сцену, которая разыгралось перед школьными дверями в день их дежурства, но виду не подал.

– А тебе, значит, вместо нормальных парней нравится какая-то слезливая овца? Вернее, Козел… – хмыкнул Антуан и тоже сощурился.

Таня почувствовала, как в груди ее опять, как тогда на физике, поднимается горячая волна, которая делает ее абсолютно бесстрашной и действительно свободной от чужих мнений.

– Да! Он мне нравится! Он мне так нравится, что вам и не снилось! – крикнула Таня. – И если хочешь, я могу сказать то же самое на классном собрании… или даже на школьном. А можешь и весь наш район собрать! Вы выслушаете меня, пообсуждаете, похихикаете и в конце концов заткнетесь навсегда!

Таня дрожащими руками поправила выбившиеся из-под шапочки волосы, обожгла Клюшева надменным взглядом и, не оборачиваясь и не опуская головы, пошла к дому. В висках у нее билось: «Он мне нравится! Он мне нравится! Он мне нравится! Всем вам назло!»

Венька

То, что случилось, Венька еще долгое время спустя не мог оценить. С одной стороны, это было очередное поражение, неудача, следующая в ряду многочисленных предыдущих, а может быть, даже и позор. С другой стороны, Венька в этой передряге все-таки больше приобрел, чем потерял.

А случилось вот что. Сначала, простудившись, заболела Танька Осокина. Венька сразу заметил, что ее нет в школе, потому что мгновенно освободился от ее сверлящего затылок взгляда. Ему бы обрадоваться вновь обретенной свободе, а он почему-то стал испытывать дискомфорт. Венька все время оборачивался назад и, натыкаясь взглядом на пустое место за Танькиной партой, ежился.

На следующий день состояние дискомфорта стало настолько трудно переносимым, что Венька решил Осокиной позвонить и справиться о здоровье. Загвоздка состояла в том, что он не знал номера ее телефона. Проще всего, конечно, было посмотреть последние страницы классного журнала, где записаны адреса и телефоны всех учащихся 7го «А», но… Посмотреть-то можно, однако как это сделать, не привлекая внимания? Венька нарочно после каждого урока задерживался в классе. Вдруг какой-нибудь учитель, заторопившись по своим многочисленным делам, попросит занести журнал в учительскую? В конце концов его военные хитрости увенчались успехом. Борис Иванович, трудовик, захлопнув журнал, увидел перед собой Веньку и очень обрадовался:

– Веня! Будь другом, отнеси журнал в учительскую, а то, пока я поднимаюсь на второй этаж, этот сумасшедший 5-й «В» всю мастерскую вдребезги разнесет.

Венька, стараясь не выказать особенной радости, кивнул, взял журнал и вышел в коридор. Расположившись у окна, он как раз записывал на обложку своей тетради по русскому Танькин телефон, когда опять, как, впрочем, довольно часто в последнее время, когда дело касалось Осокиной, рядом с ним возник Антуан. Он выхватил у Веньки тетрадь, увидел номер Танькиного телефона и порвал тетрадь в такие мелкие клочья, что было странно, как у него на это хватило сил.

– Я же тебя предупреждал, – зло проговорил Антуан, взял с подоконника журнал и, больше не говоря ни слова, пошел с ним в сторону учительской.

Веньке было жаль только свою «домашку» по русскому, на которую он убил вчера часа полтора. Танькин телефон он, пока писал, запомнил. Угрозы Антуана его почему-то не пугали. Венька и сам не мог бы толком объяснить, почему. Может быть, потому, что Клюшев всегда был ему симпатичен, и в его подлость Веньке не верилось. А может быть, просто радостно было оттого, что телефон запомнился. Да, запомнился, и никакими тумаками его теперь из него не выбьешь!

Домой Венька шел с «парой» по русскому за отсутствие выполненного домашнего задания и в приподнятом настроении в предчувствии разговора с Осокиной. Вот она удивится-то, откуда он знает номер ее телефона!

Дома приподнятое настроение мгновенно опустилось ниже нижнего. Во-первых, там неожиданно оказалась мама. Веньке пришлось долго, невнятно и путано объяснять ей, каким образом он умудрился получить «два» за отсутствие домашнего задания, которое она сама вчера у него проверяла. Во-вторых, Венька вдруг понял, что совершенно не знает, что Таньке сказать. Кое-как отделавшись от мамы, он сел в кресло возле телефона и, сжавшись в нем в неудобной позе, задумался. Ничего мало-мальски умного в голову не приходило. Венька сидел в кресле до тех пор, пока окончательно не затекла нога. Тогда он вскочил, помахал ногой из стороны в сторону, резко рванул трубку и быстро набрал номер.

– Алло, – отозвался взрослый женский голос.

– Здравствуйте, пригласите, пожалуйста, к телефону Таню, – несколько нервно попросил Венька.

– А кто ее спрашивает? – в свою очередь спросила женщина.

– Эт-то… товарищ по классу… – стал заикаться Венька.

– Можно узнать ваше имя, уважаемый товарищ по классу?

– Можно… Венька… то есть Вениамин Козлов.

– Очень приятно. А меня зовут Мариной Александровной. Сейчас я отнесу телефон Тане. У нее, знаете ли, высокая температура, поэтому не утомляйте ее, пожалуйста. Договорились?

Венька молча кивнул, будто Марина Александровна могла это видеть, потом долго слушал шуршащие и клацающие звуки, и наконец в трубке раздался… совершенно незнакомый хриплый голос:

– Алло…

Венька от неожиданности даже не отозвался, поскольку привык к высокому звенящему голосу Осокиной.

– Вень, это я, Таня, – опять заговорил голос в трубке. – Я так хрипло говорю, потому что у меня ангина… фолликулярная, кажется.

– Какая? – почему-то испугался Венька. Он вообще туго соображал от захлестнувшего его волнения.

– Фолликулярная, – хрипло повторила Танька.

– Да? – только и сумел вымолвить Венька.

Он окончательно растерялся, но Танька его спасла: стала рассказывать, как противно у нее болит горло и как надоела ей высокая температура. Венька понимал, что перечисление симтомов болезни займет у Осокиной не слишком много времени, поэтому почти не слушал, а придумывал, что бы сказать дальше. Как всегда, ничего умного в голову не приходило. А Танька уже спросила, как дела в школе. Что тут было сказать Веньке? Он находился в абсолютном вакууме. Классные события проплывали мимо него, как облака. Винт больше не делал никаких попыток сблизиться. Антуан смотрел прямо сквозь Веньку, будто он был прозрачным. Такое его поведение моментально перенял весь класс, и Веньки будто бы не стало. Он исчез, растворился, распался на атомы. Преображенская церковь еще дожидалась посылки на городскую олимпиаду, стоя на шкафу в кабинете истории, но все уже попривыкли к ней и не замечали, как давно уже не обращали внимания на красочный плакат со сфинксом и пирамидой Хеопса.

– Таня, – выдавил из себя Венька. – Ты поправляйся быстрей. Без тебя ничего не происходит, честное слово.

– Я постараюсь, – прохрипела Танька.

– Я тебя буду ждать! – почти выкрикнул Венька и бросил трубку, будто она была в чем-то виновата.

Больше Венька Осокиной не звонил. Он и так умудрился сказать ей больше, чем надо. Больше, чем хотел. Он с ужасом ждал прихода Таньки в школу. Как он посмотрит ей в глаза? «Я тебя буду ждать!» – с отвращением вспоминал он свой отчаянный вопль. Нет, он не соврал. Он теперь почему-то часто думал о Таньке. Даже не думал, а так… Всплывал вдруг перед его глазами ее облик: серые глаза, длинные прямые волосы, небрежно перетянутые вечной синей резинкой. Ждал ли он ее? Ждал, конечно. Но вот зачем? Этого Венька не смог бы объяснить никому. Он в этом никак не мог разобраться.

Несколько раз он пытался опять переключиться на Аллочку Любимову, но ничего не получалась. В его глазах она окончательно потускнела, выцвела и даже стала раздражать своей аккуратной кукольностью: голубыми ясными глазками, симметричными пушистыми хвостиками и особенно почему-то тем круглым ровненьким почерком, которым он так восхищался раньше. Танька в отличие от Любимовой всегда была несколько небрежна. Когда она поднимала голову от тетради, всегда вынуждена была рукой отбрасывать от глаз многочисленные гладкие пряди, которые не в силах была удержать старая синяя резинка. Кира Геннадьевна, улыбаясь и нисколько не злясь, всегда журила Осокину за эту лохматость. Танька улыбалась в ответ, перетягивала волосы заново, но к концу урока непослушные прядки опять мешали ей смотреть на доску.

Веньке почему-то вдруг до внутренней дрожи стали милы воспоминания о блестящих Танькиных волосах, дождем закрывающих лицо. Но ведь не скажешь ей об этом! И вообще, что он мог ей сказать? Что предложить? Если уж даже Винт не вспоминает о нем, что уж говорить о Таньке… По ней вон сам Антуан сохнет! Любая другая девчонка за счастье посчитала бы только пройти с ним рядом, а Осокиной хоть бы что. Нет, не туда он влез! Как говорится, с его-то свиным рылом да в калашный ряд…

Тот день, когда Осокина пришла в школу после ангины, Венька не забудет до конца жизни. Как только он увидел ее в дверях класса, его сердце тут же улетело вверх и забилось почти в самом горле. Венька не мог дышать, рука мяла тетрадный лист с очередной вымученной «домашкой» по русскому.

Танька обычным своим жестом откинула от лица волосы и громко сказала всем: «Привет!» Ее тут же со всех сторон облепили девчонки и запищали на разные голоса о школьных новостях. Венька же сидел с сердцем в горле и не мог пошевелиться. А со звонком случилось столь невообразимое, что ввергло в шок весь класс: Танька подошла к Венькиной парте, шлепнула на нее сверху рюкзак и села рядом с Венькой.

– Можно? – спросила она и по привычке сощурилась в ожидании ответа.

Говорить Венька еще не мог, поэтому только кивнул. Они с Танькой сидели за партой и смотрели друг на друга в напряженной тишине. Класс выжидательно насторожился. Ждал чего-то ужасного Венька. Чего-то, видимо, ждала и Осокина. Всеобщее ожидание было прервано хлопком двери. В класс вошли Кира Геннадьевна и слегка опоздавший Антуан.

Кира Геннадьевна первой отошла от удивления, приветливо улыбнулась Осокиной и как-то неопределенно посмотрела на Веньку. Он так же неопределенно пожал плечами ей в ответ. Клюшев по-прежнему стоял возле дверей.

– Садись, Антуан, – сказала Кира Геннадьевна, – не задерживай нас.

Антуан на место не пошел. Он посмотрел на Веньку тяжелым взглядом и, круто развернувшись, вылетел в коридор. Дверь опять громко хлопнула. Прижняк не менее громко охнула. Кира Геннадьевна оглядела диспозицию и попросила Комиссарова:

– Верни его. Хотя… – она жестом посадила Петю на место, – пожалуй, не надо. Начнем урок.

Русский был для Веньки пыткой. С одной стороны, он умирал от восторга от присутствия рядом Таньки, от того, что она несколько раз, перелистывая страницы учебника или двигая тетрадь, касалась его локтем. С другой стороны, он предчувствовал беду. Венька по-прежнему не боялся ярости Клюшева. Он ему сочувствовал и готов был с ним драться. И даже готов был быть битым, только бы загладить свою вину, которую ощущал перед ним. Но это было бы слишком просто – банальная драка. Он понимал, что за счастье сидеть рядом с Танькой ему придется заплатить гораздо большую цену.

Эти его нехорошие предчувствия оправдались на следующем же уроке, которым была история. Когда русский наконец закончился, Танька горячо шепнула Веньке в ухо:

– Домой идем вместе! – Она собрала вещи в рюкзак и вышла в коридор, не дожидаясь своих подружек.

Венька сразу понял, что после уроков Осокина собралась защищать его от Антуана. Этого нельзя было допустить, и Венька решил немедленно отыскать Клюшева, чтобы решить вопрос безотлагательно. Драться так драться! Только надо договориться, чтобы один на один, без Таньки.

Он обегал всю школу. Антуана нигде не было. Со звонком Венька подошел к кабинету истории. Возле дверей стояли несколько одноклассниц и Танька с совершенно сумасшедшими глазами.

– Не ходи туда! – срывающимся голосом проговорила Осокина и загородила вход в класс.

Веньке стало противно. Неужели она считает его таким трусом? Он разберется с Антуаном без ее участия.

– Таня, отойди, – сказал он таким твердым голосом, которого не ожидали от него ни Танька, ни ее подружки.

Танька отпрянула, и Венька вошел в класс. Лучше бы он не входил, лучше бы он послушался Осокину! Но вернуть назад уже ничего нельзя было, потому что он сразу увидел то, от чего его хотела уберечь Танька. Он увидел свою Преображенскую церковь – раздавленную, разрушенную чьей-то варварской рукой. Венька сразу догадался, чьей и за что, но главным было совсем не это. Главным было то, что его одноклассник, злясь на него, совершил святотатство. Венька так и сказал. Он не смог это выкрикнуть, как раньше, громко и зло. Он почти прошептал, но все его услышали:

– Этого же нельзя было делать… Это же не дом. Это церковь… Осквернять ее – грех, даже ненастоящую…

– И ведь сколько ты трубочек склеил… – услышал Венька голос Винта.

Эх, Винт! Разве дело в трубочках? Венька может склеить их тысячи. Даже главки он уже наловчился делать. Не так уж и трудно оказалось. Венька хотел сказать это Пашке, но не смог. Ему показалось, что сердце, которое совсем недавно билось в горле птицей, отлетело от него совсем. Венька с трудом вышел из класса. Он двигался с усилием, будто в вязком киселе.

– Веня! – услышал он за спиной чей-то голос, но останавливаться не стал, потому что незачем: кому нужен человек без сердца? Никому.

Даже Таньке не нужен.

Когда в дверях школы не оказалось дежурных, Венька, оскалясь, улыбнулся. Надо же! Оказывается, даже в абсолютном несчастье может повезти. Наверняка дежурные отлучились совсем ненадолго, чтобы, например, купить булочки в буфете, но ему достаточно всего лишь минуты, чтобы беспрепятственно выйти из школы.

Венька шел по улице без куртки и шапки, в старых, лопнувших по швам кроссовках. Ноги скоро стали мокрыми, потом от мелкого дождя промок пиджак. Тот самый – бежевый, в клетку. «Так тебе и надо!» – злорадно подумал он о пиджаке. Потом опять страшно, со звериным оскалом, улыбнулся, снял с себя ненавистную одежду и бросил ее в первую попавшуюся лужу. Рубашка почти сразу прилипла к телу, но Веньке не было холодно. Ему было никак. Его будто не было вообще. Разве может человек существовать без сердца? Нет! Веньки и не было. Тот, который вяло передвигал ноги в разбухших кроссовках, не был человеком. Это был раздавленный червяк, униженное ничтожество, изгой, пария. Веньке вдруг ясно вспомнились эти книжные герои, о которых они читали вместе с мамой, уютно прижавшись друг к другу на диване и закрывшись одним пледом. Венька уже тогда догадался, что неспроста мама выбрала для чтения именно их истории, но все же не мог предположить, что они до такой степени повторятся с ним самим. Он брел, не разбирая дороги, не замечая, с каким удивлением смотрят на него прохожие. Его никто не останавливал. Кто сейчас захочет связываться со странным подростком?

– Видать, нанюхался чего-то, – заметила одна женщина другой.

– Да-а-а, – согласилась та. – Наркоманов сейчас развелось, хоть на улицу не выходи.

– Гляди, какой обдолбанный, – сказал молодой парень приятелю, показывая на Веньку.

– Мелкий совсем, а туда же… – презрительно смерил Веньку глазами второй парень.

Очнулся Венька на стадионе, который находился в противоположной от дома, если смотреть от школы, стороне. Ему вдруг стало холодно, да так, что самым натуральным образом застучали зубы. Венька огляделся. Если побежать напрямик через футбольное поле, то за раздевалками должен быть выход, а за ним, кажется, остановка автобуса.

Денег у Веньки не было, но он, видимо, выглядел настолько страшно, что пожилая кондукторша решила с ним не связываться и поскорее отвела глаза в другую сторону.

Двери в квартиру почему-то были открыты. Он шагнул через порог. В глаза ударил яркий свет. В коридоре толпились какие-то люди. Они тянули к нему руки, что-то говорили. Потом от толпы отделился один человек в длинной полотняной рубахе с волосами, перевязанными через лоб светлой ленточкой. Венька сразу узнал его. Это был мастер Нестор. Вон у него и топор за поясом…

– Не уберег… – еле ворочая языком, сказал Нестору Венька. В ушах у него зазвенело, и он провалился в вязкую черную бездну.

Болел Венька долго. Он, правда, понял это только тогда, когда наконец окончательно вынырнул из сменяющих друг друга странных тягучих видений.

Он увидел перед собой осунувшееся лицо мамы с сухими потрескавшимися губами.

– Сыночек, ты меня узнаешь? – прошептала она.

– Конечно, – еле слышно ответил ей Венька.

Мама закрыла лицо руками и заплакала. Венька хотел подняться, чтобы обнять ее и успокоить, но не смог. Черная бездна высосала из него все силы. Мама сказала, что имя этой тьмы, наполненной странными образами, – двусторонняя пневмония.

Потом к Веньке приходили одноклассники: Танька, Винт, Петя Комиссаров, Антуан и даже Аллочка Любимова. Выяснилось, что Клюшев не трогал церковь. Венька очень обрадовался тому, что Антуан оказался неспособным на такое черное дело. С церковью произошел несчастный случай, она оказалась жертвой стихийного бедствия. Над шкафами кабинета истории висел непонятного назначения старый карниз с прищепками. Чтобы он не пропадал зря, к нему были прицеплены картонные учебные пособия с таблицами и иллюстрациями к различным историческим периодам. Время от времени какая-нибудь картонная картина отцеплялась и с глухим стуком падала за шкаф, стоящий под ней.

– Потом достанем, когда будем делать ремонт, – каждый раз говорила при этом Маргарита Ивановна.

К тому моменту, когда на один из шкафов поставили Венькину Преображенскую церковь, все таблицы и картины уже давно благополучно пылились за шкафами. На церковь, плотно придвинутую к стене, упал тот самый злосчастный карниз, неизвестно кем и зачем повешенный над шкафами.

Через неделю, когда Венька уже начал подниматься с постели, Винт с Антуаном принесли ему целую спортивную сумку бумажных трубочек, склеенных ими из ватмана.

– Вот! Это тебе для новой церкви, – сказал Винт. – Если мало, ты скажи, мы еще склеим. Верно, Антуан?

Антуан кивнул и даже предложил свою помощь в сборке, если, конечно, Венька научит, как это правильно делать. Венька пообещал, что обязательно научит их, и они все вместе обязательно соберут что-нибудь, возможно, еще более грандиозное, чем Преображенская церковь, но только попозже, когда он окончательно окрепнет после болезни.

Венька несколько лукавил. Он уже вполне окреп. На то, чтобы собрать бумажные трубочки в сруб, его сил вполне хватило бы, но ему не хотелось сейчас заниматься чем-то конкретным и ясным. Все его существо находилось в потрясенном и возвышенном состоянии. Он вспомнил телепередачу о ядерном взрыве японских городов Хиросимы и Нагасаки. В ней шла речь о маленькой девочке, больной лучевой болезнью. Ее друзья собирали ей тысячу бумажных журавликов, которые должны были помочь ей поправиться. Потом оказалось, что одного журавлика до тысячи все-таки не хватило, и девочка умерла. Веньке в память врезался кадр, как в открытое окно порывом ветра уносит бумажных птиц, которые не смогли спасти девочку.

Антуан с Винтом принесли ему сотни бумажных трубочек, чтобы он, как та девочка, скорее выздоровел. И не от воспаления легких, нет. От другой болезни – от одиночества. И он обязательно выздоровеет. Он и сейчас уже почти здоров. У него появились настоящие друзья: Винт, Антуан, Петя Комиссаров, принесший ему в школьной сумке кучу ярких журналов, огромное яблоко и банку домашнего клубничного компота, Генка Ряба…

А еще у Веньки была Танька… Он обязательно накопит денег и купит ей орхидею. Только не розовую, а малиновую – яркую, как сама Танька. И подарит он ей цветок из рук в руки, глядя в ее большие серые глаза. Танька не удивится. Она только по своей привычке откинет от лица пряди волос и, сощурившись, посмотрит на него долгим, все понимающим взглядом.

Content

Светлана Лубенец
Люби меня, как я тебя

Таня

Венька

Таня

Венька

Таня

Венька

Таня

Венька

Таня

Венька

Таня

Венька

Таня

Венька