Луис Алберту Мендес

Желание и наслаждение

Эротические мемуары заключенного

Посвящается Онеиде Боржес,

поддержка и содействие которой были решающими

в создании и публикации этой книги

Автор выражает признательность

Жулиане Терра,

за ее сердечное участие

и Жулии Невес

за помощь в работе над текстом

Глава 1

Кара

Обо всем догадавшись, я посмотрел на небо. Казалось, оно гневается. На меня, наверное. Я решил оставить все как есть. Буду пускать по воде бумажные кораблики. Тело мое пребывало в каком-то смутном волнении, возбуждении. Чего-то хотелось, а чего – сам не знаю.

Мне показалось, что моя собака Динда мне не рада. Я бросил ей кусок свежего хлеба, который ел сам. Она и ухом не повела. «Сердится», – подумал я. Продвигаясь вдоль огороженного двора, я обогнул дом. Пальцы мои скользили по грязным, облупленным стенам. Земля на клумбах растрескалась, цветы завяли. Хотел было я их полить, да передумал: лейка долго стояла на солнце, и вода в ней сильно нагрелась. Я подпрыгнул и закричал, как будто желая пробудить свой дремлющий внутренний мирок. Перепачканные трусы сжимали мне член. От прыжка я возбудился. Прикоснувшись рукой, я почувствовал, что он затвердел и выпрямился. Единственное живое существо за целый день. Я сладострастно сжал его пальцами, и кровь прилила мне к лицу. Я прошел через кухню, ничего не замечая – даже матери, хлопотавшей у плиты, – и устремился в тесную ванную. Закрылся на деревянный засов. Член у меня стал словно каменный. В моей руке он ожил и вырос. Твердость посреди бессилия. Несмотря на малый возраст, тысячи фантазий роились у меня в голове. Левой рукой я схватился за кран, чтобы не упасть. Закрыв глаза на всё, что происходит вокруг, я погрузился в фантазии, которые вызывают эти движения. Я самозабвенно наслаждался возникающими образами. Передо мной колыхались огромные груди. Круглые попки и раздвинутые женские ноги теснились в моем воображении. Попки! Ах, до чего же я их обожал!

Возбужденный и уже готовый кончить, я стоял на цыпочках и едва держался на ногах, как вдруг за моей спиной возникла тень отца. Я чуть не вскрикнул. А он грозно закричал: «Бесстыжий мальчишка! Щенок паршивый! Ну-ка, вон отсюда! В моем-то доме! Такого я сроду не видал! Бесстыдник! Пошел вон!». Я со страху чуть в обморок не упал. Холодный пот покрыл все мое тело. Член у меня в руке моментально обмяк. Разъяренный голос отца и запах перегара сильно напугали меня.

Скользя по полу и стараясь остаться незамеченным, я вышел из ванной. Отец подстерегал меня у кухонной двери. Я уже знал, что меня ждет. Ему доставляло какое-то извращенное наслаждение бить меня. С бессмысленным видом он схватил меня под локоть и закатил несколько оплеух. «А если мать увидит это безобразие? Она же глядеть на тебя не захочет! Занимайся этим хоть в лесу, что ли, если так приспичит». Он еще раз ударил меня и с бранью вошел в дом, хлопнув дверью. Я тут же забрался в корыто для стирки белья, свернулся калачиком и долго не вылезал.

Я посмотрел на свой вялый, скукожившийся член и подумал: неужели я один такой? Может, лучше было бы жить без члена? Я толком не знал, чем отец с матерью занимаются ночью в спальне. Порой мне казалось, что ничего особенного там не происходит, но отчего же они так стонут?.. Им что, больно? Мне не раз приходилось видеть у девочек странную припухлость и разрезик между ног. А еще я видал, как мочился отец – член у него был громадный, точно слоновий хобот. Царица Небесная! И, ясное дело, член у меня снова затвердел. Машинально и еще с большим, за счет риска, наслаждением я взял его в руку и после нескольких торопливых движений застонал и кончил. Вытекла вязкая жидкость, и я замер в углу корыта. Думать ни о чем не хотелось.

На душе было неспокойно. Вина, раскаяние, желание скрыться. Это ведь нехорошо? А если мать узнает? Неужели она и взаправду глядеть на меня не захочет? Я ведь так ее люблю! Меня терзала совесть. Но это было так приятно…

Мне хотелось побольше узнать, чтобы было еще приятнее. Член у меня напрягался. В голове теснились мечты о красивых попках, куда я беспрепятственно входил, ожидая того, о чем говорили и что расхваливали мальчишки постарше: густая молочно-белая жидкость проникнет внутрь женщинам или, растекаясь, измажет им бедра, а я закричу от наслаждения… Но почему же взрослые боялись, порицали, называли это безобразием, а меня – бесстыдником, если я задавал вопросы? Приходилось всё делать исподтишка, чтобы не попасться с поличным. Нужно было скрывать непроизвольно напрягающийся член, желание совокупляться, проникать в попки, раздвигать ноги и лизать мякоть… Зачем?

Школа была для меня настоящей тюрьмой. Каждый день одно и то же. То, что там рассказывали, казалось мне, никогда в жизни не пригодится. Я частенько прогуливал уроки. Невыносимо было видеть и слушать людей, которым, по-видимому, до нас нет никакого дела. Много теории, мало практики. Неужели я один так считал? Отметки у меня были лучше, чем у большинства одноклассников, которые без остановки строчили в тетрадках. Мне нравилось рыбачить на озере, ловить птиц в бамбуковых зарослях, запускать воздушного змея, трогать за попки девочек и высматривать, какого цвета у них трусики. А еще я частенько бился об заклад и почти всегда выигрывал. Лучшей наградой мне был член в попке у мальчишек, с которыми я заключал пари.

Некоторым учителям я почему-то нравился. Они возлагали на меня большие надежды, считали меня умным и много со мной занимались. Среди них была дона Силвинья. Она явно оказывала мне предпочтение. Я решился задать ей вопросы, которые не давали мне покоя. Те самые!

Не помню, когда это случилось. Она была не просто толстой и некрасивой учительницей. Она казалась женщиной, способной подарить наслаждение. Груди у нее были преогромные. Она старалась их скрыть под блузками свободного покроя и темных цветов. Зад у нее был необъятный, размером с большую карту нашей обширной страны. Частенько я ее методически делил на штаты. Центр был моим – черт с ними, с окраинами. Такое изобилие сводило меня с ума. Нищеты мне хватало и дома. Эти вызывающие выпуклости как будто жили своей собственной жизнью. И я обожал эту толстозадую бабищу! На ней всегда были юбки ниже колен, скрывающие пухлые бедра и икры. Как только ее крошечные ножки, запихнутые в туфельки на низком каблуке, удерживали в равновесии такую груду! Я глядел на нее, пока писал на доске. Задница, похожая на два футбольных мяча, завораживала меня. Мне хотелось знать, какова она безо всего, совсем голая. Теплая или холодная – это можно определить только на ощупь. Я воображал, как она раздвигает ноги и крепко обхватывает меня. Член готов был проткнуть тесные брюки, купленные на вырост два года назад. Меня это одновременно беспокоило и возбуждало. Сев на стул, я попытался привести себя в порядок. Мои голодные глаза блуждали, таращась на плоть, которую я мысленно раздевал. Пуговиц-то как много! Неужели нарочно для того, чтобы обуздать дерзкие фантазии! Думаю, что она стыдилась своих пышных форм. А мне недоставало терпения, чтобы расстегивать пуговицу за пуговицей. Вот бы они сразу отскочили, да еще с оглушительным треском! Красота! Как она вообще ходит, когда груди у нее все время колыхаются из стороны в сторону? Они больше моей головы, и я задохнулся бы, приди мне фантазия взять их в рот. Когда, после отчаянной борьбы, мое воображение срывало с нее юбку, а вместе с ней и трусы размера GG. Не знаю, почему, но я представлял ее себе волосатой, точно мужчина. Наверное, потому, что у нее росли усики. Возбуждение приводило меня в неизбывное отчаяние. Я грубо валил ее на стол, залезал сверху, со вставшим членом, обнимал эту громаду, раздвигал ей пухлые ноги, терся лицом о ее лоно и до изнеможения кусал его, словно изголодавшийся пес. Когда я наконец засунул член ей в зад и ожидал, что вот-вот кончу, до меня донесся тонкий, визгливый голос: «Луизинью, Луизинью, ты что, не слышал звонка? Урок окончен. Пойдем». Я очнулся от грез и почувствовал себя до крайности неловко. Я не мог встать, иначе член прорвал бы мне брюки. Тут я решил воспользоваться случаем, чтобы разрешить свои сомнения. Она была учительницей естествознания, но мои вопросы смутили ее. Мне хотелось узнать о сексе. То, что она могла бы мне рассказать. Я и мечтать не смел, что она расскажет мне всё. Пусть хотя бы опишет, что у девочек под юбками. Что такое эрекция? Отчего член у меня твердеет и мне хочется засунуть его девочкам в попу? Что при этом ощущают женщины? Почему я так часто об этом думаю? Она замужем, имеет детей, так что могла бы мне помочь. Вся залившись краской, она тяжело дышала и избегала смотреть мне в глаза. В замешательстве она вертела в руках школьные принадлежности и все время их роняла. Бормоча извинения, она посоветовала мне обратиться к учителю физкультуры. Он мне всё объяснит.

Периодически я заговаривал с ней об этом, мысленно раздевая ее, натешившись с грудями и почти до конца проникнув ей в зад. Я ждал ответов, но, видя ее смущение, старался привести ее в еще большее замешательство. Из серьезной, уверенной в себе учительницы она превращалась в испуганную газель. А я, озорной мальчишка, потешался над ее мучениями. Я нарочно издевался над ней, воображая, как она катается по полу и как у нее дрожат губы. Но она по-прежнему отвечала, что мне нужно обратиться к учителю физкультуры. Он мужчина и сможет ответить. Я возвращался домой, от ярости пиная портфель или камни. Что же это за учительница естествознания, черт побери? Целыми неделями она избегала моего голодного, раздевающего взгляда. Игнорировала меня во время уроков. На мои вопросы отвечала односложно, однако помогала мне на контрольных. На другой день я опять начинал приставать к ней. Я никогда не выходил из класса вместе со всеми. Мешал поднявшийся член. Но ей казалось, что я нарочно задерживаюсь, и она довольно резко велела мне сейчас же выйти. От меня не ускользнуло, что она с любопытством поглядывает на мой член. Ей было не удержаться. Глаза бы отвела, что ли. Чтобы помучить ее, я прикинулся дурачком и вкрадчивым голосом стал ее спрашивать: почему мои родители стонут в спальне? Что за боль они ощущают? И, наконец, мне страшно хотелось узнать, всем ли мальчикам приятно сжимать член в кулаке, как мне. Что у меня за зуд, когда я думаю о девичьих попках? У меня впечатление, что стоит мне потрогать попку, как ответ придет сам собой. Или я просто любопытный мальчишка? А как ее муж? А она тоже стонет? В последний раз она в озлоблении чуть ли не за уши вытащила меня из класса. Мое возмущение только усилило вожделение. Так я и не получил ответов. Никто не хочет рассказать мне про этот чертов секс!

Я все-таки подошел к учителю Маурисиу на уроке физкультуры. Я терпеть не мог лазить вверх-вниз по канату, словно обезьяна – да куда ж от этого денешься… Хоть и неохотно, но он согласился побеседовать с глазу на глаз. Верно, дона Силвинья хорошо его знала, а то бы не настаивала, чтобы я с ним поговорил. Я первым начал разговор, изложив свои сомнения, тем более досадные, что взрослым они безразличны. Я не терял надежды. В конце концов, должен же кто-нибудь ответить, не уклоняясь, на мои вопросы. Но я чувствовал, по мере того как говорил, его неловкость, замешательство и желание отвязаться от меня. Без конца он поглядывал на часы, морщился и сидел как на иголках. Ему хотелось, чтобы я ушел, но я остался. Он у меня не отвертится, как мне не отвертеться от его осточертевших уроков физкультуры. Что же такое секс, в конце концов? Почему вставший член тянется к попкам? Мне хотелось узнать, нравятся ли ему самому попки или раздвинутые ноги. Я умолк. Учитель очень нервничал и что-то бормотал сквозь зубы. Сказал, что не женат и что следует обратиться к семейному мужчине. Вот он-то точно ответит на мои вопросы. Лучше мне открыться своему отцу.

«Отцу? – подумал я с грустью. – Да какой он мне отец?» Я понял, что ничего у меня не выйдет. Совсем ничего.

Старшие ученики перешептывались, что учитель частенько пялится на мальчишеские ширинки и во время упражнений обожает трогать ребят руками, якобы для страховки. Вот оно, оказывается, в чем дело.

Сомнения мои росли из-за того, что взрослые пугались моих вопросов. Возбуждение мое не уменьшалось, и я готов был броситься на кого угодно. Я хорошо знал, кто мне мешает. Отец меня выслеживал, как охотник выслеживает дичь. Но ему-то кто поставил запреты? Почему такие отношения между отцами и сыновьями?! От всего сердца я желал повзрослеть. Как мне обрыдло, что мной помыкают, преследуют и не оказывают ни малейшего уважения! Почему же и взрослые, бородатые мужчины производят впечатление идиотов? Они что, несчастны? Они пугаются, очень пугаются моих признаний. Боятся вещей, о которых мне хочется узнать, и притом основательно. Неужели они осведомлены меньше меня? Вряд ли.

Вопросов у меня накопилось множество. Казалось, всем хочется, чтобы я оставался в неведении. Это еще больше распаляло меня. Я не находил покоя. Кончал в кулак, мечтая о женской груди. Мне отчаянно хотелось потрогать женские тела. Сосать, кусать, заглатывать груди до удушья. Мне уже не просто хотелось засунуть член между женских ног. Хотелось прильнуть туда лицом, лизать языком, пока женщина, будь она толстая или худая, не взвыла бы от удовольствия. А если не дадут? Если им не понравится? А если это грех?

От стольких «если» у меня раскалывалась голова. Мое возбуждение обернулось неизбывной тоской. Член у меня почти не расставался с кулаком. Я проделал дырки в карманах брюк, чтобы трогать его, как только захочется, а мне все время хотелось. Мне хотелось насладиться до изнеможения. Хотелось знать, где предел возбуждению. Я воображал, что трахаю нескольких женщин одновременно. Каждая хороша по-своему. Существует ли это воображаемое наслаждение на самом деле? Неужели залезать на разгоряченные вожделением тела и проникать в них всеми способами – это тягчайший из грехов? А если так, то какая кара последует? Но сколько бы я ни задавался вопросами, мой член не слушал никаких запретов и сильно возбуждался. Каждый день я с наслаждением сжимал его руками. Вырастет ли он у меня таким, как у отца? Наверняка! Несомненно, этой мой единственный источник наслаждения. Он позволял мне забывать ежедневные невзгоды. Родители у меня жили как кошка с собакой. Отец каждый день напивался. Мать была хрупкой и беззащитной. Меня без конца били и, чаще всего, ни за что ни про что. Ласки мне не хватало, игрушек и даже еды – тоже не всегда. Я забивался куда-нибудь в темный угол, брал в руку член и чувствовал, как он мне отвечает. Это был мой единственный друг, никогда не покидавший меня.

Проститутки из веселого квартала в центре Сан-Паулу шарахались от меня, точно от зачумленного. Я для них означал процесс за растление малолетних. И все равно я таскался за ними. После того как я несколько недель подряд приставал к одной из них, она согласилась выслушать меня, чтобы только отвязаться. Стремясь удовлетворить любопытство, я принялся рассказывать, что меня хотели убедить, будто всё, что я ощущаю и о чем спрашиваю – это непристойности и бесстыдство. Что же за чертовщина гнездится во мне, рвется наружу и наводит ужас на людей? Ответ последовал незамедлительно: «Иди отсюда, наглый мальчишка! Секс – это деньги в кармане, еда на столе, унижения, ложь и страдание. Что еще ты хочешь узнать?». Мне стало грустно. Это было что-то необъяснимое – быть может, разочарование, прежде мне неведомое. Я отправился домой, где ничто меня не радовало.

Я любил мать. Любил свою собаку Динду. Мне приходилось оплакивать все невзгоды своей несчастной жизни. Я решил перепрыгнуть через ворота и тут же растянулся на земле. Дона Эйда, моя мать, посмеялась над моим падением. Я бросился ей на шею и разревелся, как маленький. Мне стало стыдно. Она решила, что я что-то натворил на улице. Мне не составило труда разубедить ее. Она действительно любила меня. Но слезы катились у меня по щекам, и мне все еще было стыдно. Почему же люди не отвечали на мои вопросы? Я стал подозревать, что они сами ничего не знают и пребывают в такой же слепоте, как и я. Неужели? О, Господи!

Дона Эйда вывела меня из оцепенения: «Не плачь, сынок. Что бы ни случилось, ты всегда останешься моим мальчиком. Не забывай – моим мальчиком».

Нет! Только не мальчиком! Мне ужасно хотелось подрасти, стать сильным и смелым мужчиной. Всё знать. А еще хотелось иметь громадный член, как у отца, и красивых женщин. Много! Большие зады, большие груди.

От любовной улыбки, озаряющей лицо матери, мне стало грустно. Грустно оттого, что отец оказался прав: для нее я навсегда останусь мальчиком. Ее мальчик – предмет ее мечтаний и надежд. Словно нитка между ног. Нитка, и только. Лишь бы не мешала.

Я заснул в слезах, и мне привиделись кошмары. Я лежал на диване, когда в комнату ворвалась дона Силвинья. Она сорвала с меня трусы и вцепилась в меня, как безумная.

«Диван-то старый, сейчас сломается, – подумал я в замешательстве и отчаянии. Вот-вот проснется отец и побьет меня!»

Казалось, женщина хочет меня проглотить. Она была голая, и огромные груди раскачивались, нависая надо мной и касаясь моего лица. Противиться было бесполезно. Я покорился. Она взяла мой член в свой огромный рот и принялась жадно сосать. Потом яростно впилась мне в губы, да так, что меня вырвало. Я пытался освободиться, но тело мое оцепенело от страха. Руки меня не слушались, и я сдался на милость этой сумасшедшей. Женщина тяжело терлась о мои бедра и громко стонала. Вдруг она перевернула меня и занялась моей задницей. Принялась ее неистово лизать. Член у меня со страху обмяк. Она чуть не раздавила меня своей тяжестью, и я застонал. Она решила, что это от наслаждения. Грубые волоски на ее теле кололи мою нежную кожу. И тут она забилась, будто курица, которой свернули шею. Я еще больше перепугался. Вся эта гора дебелой плоти обрушилась на меня. Лицо у нее сияло от счастья.

Полузадушенный, я принялся звать на помощь. Проснулся в холодном поту и все еще кричал. Вдруг меня охватил ужас. Неужели Луис проснулся? Я замолк в ожидании. Стал напряженно прислушиваться. Тишина. Из родительской спальни – ни звука. У меня схватило живот, и я помчался в туалет.

Весь остаток ночи меня донимал понос и била дрожь. Я старался не вспоминать об огромном рте учительницы, жадно сосавшем меня, и поклялся никогда больше на нее не смотреть. Сурово я был наказан.

«Значит, это и есть секс? Боже, упаси!» – думал я. Но, вернувшись через два дня в школу, я забыл все свои страхи. Снова стал пялиться на попки одноклассниц, представляя, какие на них трусики… И было это на уроке доны Силвиньи. Так-то вот!

Глава 2

Очищение

Всё у меня было ужасно. Кругом не везло. Дома бесконечные попреки. Били меня все чаще и сильнее. Я боялся побоев, но на другой день забывал и нарывался на новые неприятности. Хуже всего, что те, которые считали меня плохим и испорченным, не знали и десятой доли истины. В первую очередь отец. Он говорил, что я все время его обманываю. А я нарочно подливал масла в огонь.

Он приходил домой пьяный, заваливался спать, а я обшаривал его карманы. Мне это даже доставляло удовольствие. Но я столько шалил и озоровал на улице, что доводил родителей до отчаяния. Никакое битье не помогало. Меня били почти каждый день – и ничего. А просто поговорить – они не знали, о чем и как. Угрозы разговора не заменят. На самом деле я не был равнодушен к родителям. Время от времени я мечтал, что вот прихожу я домой, а они меня обнимают, разговаривают со мной, оказывают знаки внимания. Но куда там! Всё это были сказки, выдумки да несбыточные мечты. Да я и сам не знал, для чего это нужно. Обстоятельства были сильнее меня. Начинались страх и раскаяние, хотелось бежать из дома, броситься в воду – но что-то меня удерживало.

Мои родители сочли, что у меня умственное расстройство и хотели, чтобы психолог это подтвердил. После долгих бесед, осмотров и тестов доктор поставил диагноз, что я нормальный мальчик, и сообщил об этом матери. Я несколько опережал свой возраст, был не по годам умен и сообразителен – только и всего. Мать облегченно вздохнула, а другие, в том числе отец, огорчились – они-то меня обвиняли, что я не такой, как остальные ребята. И в каком-то смысле так оно и было!

Вдруг рассуждения приняли мистический характер. Отец, избивая меня, орал, что в меня вселился бес. В конце концов я, простершись на полу, решил, что сам он бес. Мне хотелось разорвать его на части. А может быть, бес – это я? Но тут мне стало жалко себя – бедного обездоленного мальчишку в руках у черствого безумца.

Но они стояли на своем. Видимо, какой-то повод у них все-таки был. Соседи жаловались, что я разбил стакан, забросил мяч в цветы, подсматривал за девочками. Из-за навязчивой идеи, что я одержим злыми духами, дома завязывались беседы и споры. Мне была ненавистна идея, что существует нечто вне нашего сознания. С меня решили снять порчу, толкавшую меня на безумства, то есть изгнать бесов. Уяснив, что деваться мне некуда, я подумал: это даже хорошо, что они так думают, – значит, не я один виноват. Меня решили отвести куда-то для омовения или очищения – не помню, как они назвали. Но потом я изменил мнение. Никто меня не заставит. Я боялся того, что меня ожидает. Я обнял мать, умоляя, чтобы меня оставили в покое. Она заплакала, но сказала, что поделать ничего не может. Так решил отец, и она с ним согласна, потому что мое поведение действительно не укладывается ни в какие рамки. Ей хотелось убедить меня, что так будет лучше для всех нас. Для всей семьи. Для семьи?! С чувством страха и злости я вышел во двор. Хотелось облегчить душу.

Динда, моя собака, была во дворе. Она очень обрадовалась, увидев меня. Я прилег у ее конуры, стал играть с ней, а самому страшно хотелось кричать и плакать. Она меня облизывала, а потом стала нюхать мне член. Всё! Я был уже готов. Ужасно хотелось спустить трусы. Я не колебался. Она лизала меня теплым, влажным языком. Как мне было хорошо! Я забыл обо всем. Увидел ее радость, и мной овладело раскаяние. Она этого не заслуживала. Я хотел уйти, но она увязалась за мной. У меня началось истечение, и я кончил.

Собака легла рядышком со мной, глядя на меня преданными глазами. Мне стало стыдно. Я поклялся, что больше никогда так не буду делать. Я ведь так ее любил… Ясно, что слова мне было не сдержать, но хоть ненадолго облегчить совесть удалось.

Отец настоял на своем. В таз бросили каменной соли, налили горячей воды и заставили меня вымыться. Одели в светлый выходной костюм. Место, куда меня потащили, оказалось в нашем же квартале. Меня уже ждали. Все было готово. Меня окружили пять толстых женщин в длинных юбках и соломенных масках, закрывавших лицо. Я испугался. Они поставили меня посередине и принялись хлестать ветками, выкрикивая что-то неразборчивое. Было больно и страшно. Потом стало еще хуже. Принесли какую-то странную посудину – черную с красным горлышком. Я задрожал от страха и не успел опомниться, как содержимое этой посудины вылили мне на голову. Мне обожгло все тело. Боль была невыносимая. Меня облили густой, липкой, вонючей жидкостью. Чего там только не было намешано – ногти, волосы, зубы… Хуже всего, что жидкость была горячая и дурно пахла. Я почувствовал, что меня сейчас вырвет. Меня силой заставили проглотить шарик из хлебного мякиша, смоченного в уксусе. Меня вырвало прямо на моих мучительниц. Пусть им же будет хуже! Они обвязали меня красными и белыми лентами.

Кажется, я потерял сознание. Но даже дома, когда я пришел в себя, меня преследовала жуткая вонь. Вся моя одежда была перепачкана. Хотелось принять душ, но отец не позволил. Мне предстояло остаться в таком виде до завтра – иначе, мол, толку не будет. Мама не выходила из спальни, чтобы не слышать моих причитаний. Отец рычал на меня и грозил, что если я не послушаюсь, то он изобьет меня до полусмерти. Я пообещал, цедя сквозь зубы, что впредь буду хорошо себя вести. Отец тоже был не в своей тарелке. Чувствовалось, что он тоже напуган, но любой ценой решил довести дело до конца. Никто не мог бы его упрекнуть, что он не сделал всего, что можно было сделать. А он всегда прислушивался к тому, что о нем говорят.

Больше всего его раздражало, что его мать, моя бабка, безграмотная и крайне невежественная португалка, не сомневалась, что в меня вселился бес. Два раза она меня выпорола, когда я отымел Несторзинью – моего двоюродного брата, ее любимого внука. Побежала за мной и отхлестала метлой. Пожалела бедненького Несторзинью. Что за чушь? Мы же оба ее внуки. Он дал – я не отказался. Голова у нее на плечах или что? Он – бедняжка, а я – чертенок? А что бы она сделала, если бы узнала, что ее любимый внучок сам ко мне лезет? Хуже всего, что он тремя годами старше меня.

Весь грязный и обессиленный, я в конце концов заснул.

Наутро отец повел меня в ванную. Одежду пришлось выбросить. Она была перепачкана кровью черной курицы. Ну и мерзость! Отец тер меня губкой. Как будто хотел смыть и мои, и свои грехи. Он нервничал и сопел, вытаскивая пробку из ванны. Судя по всему, эти глупости ему не нравились и он сам не очень-то в них верил. Он не брал в рот ни капли, и чувствовалось, что ему охота выпить в кругу собутыльников. Надо было что-то предпринять. Отец тщательно меня вытер, велел одеваться и пошел поговорить с матерью, которая плакала в спальне. Когда вода вытекла из ванны, осталось много грязи. С меня надо было снять порчу. Судя по разговору родителей, дело этим не ограничится. Дрожь прошла по всему моему телу. Снова, что ли, меня будут мучить? Нет, я этого не вынесу…

Когда, наконец, отец помчался в бар, ко мне вышла мать. Она виновато посмотрела на меня глазами, красными от слез. Принесла мне чаю с гренками и попыталась меня приласкать. Мне это было ни к чему. Я сердился на мать за то, что она принимала во всем этом участие. Мне хотелось уйти из дому, чтобы избавиться от мерзкой вони. В конце концов я задумал уйти насовсем. Дона Эйда отвела меня к своей подруге, которую звали Сида. Там я играл с детьми, пытаясь забыть эту печальную историю. Среди них оказался мальчик по имени Эрмес, который предлагал себя всем. Даром – даже конфет не просил. Здорово! Некоторым хотелось меняться ролями. Я этого избегал. Хотел быть только активным. Среди нас тоже бытовали предрассудки. Тех, кто давал, презирали. Это были самые маленькие и слабые.

Когда я уже стал забывать о том, что родители называли очищением, мне стало известно, что этому еще предстоит повториться дважды. Я решил сбежать. И уже знал, куда. Наступил карнавал. Старшие ребята решились участвовать в шествии, присоседившись к разным школам самбы, и я собирался к ним примкнуть. Однако я замешкался, и тут отец, совершенно трезвый, притащился в школу. Просто уму непостижимо, что у него ни в одном глазу не было. Мне некуда было деваться. Я горько пожалел, что задержался. Пришлось мне одеться в принесенную им новую одежду. Снова меня заставили принять ванну с крупной солью и отправиться в место, которого я больше всего боялся. Я подумывал, как бы мне отомстить, но ничего не приходило мне в голову.

Я осмотрел место, куда меня привели. Цементный пол с мраморной крошкой. Стулья и скамейки вдоль стен. Всего лишь две женщины в длинных платьях и соломенных масках ожидали нас. Родители сели на скамью. Мы остались одни. Я услышал кошачье мяуканье и стал думать, что будет дальше. Тело у меня ныло, в голове всё смешалось. Мне было уже всё равно, что произойдет. Черт с ним, с отцом и с его побоями! Да и с матерью, с ее печалями и беспокойствами. Будь что будет! Мне ни о чем не хотелось думать, но случилось непредвиденное. Какая-то девочка, на пару лет меня постарше, глядела на меня из другого конца комнаты. А мне-то сколько было лет? Тогда я ответить бы не мог. Призадумался. Лет десять или одиннадцать. Она совсем была непохожа на девочек, внушавших порою мне отвращение. Ее поведение и внешность пробуждали во мне новые, неведомые дотоле чувства. Ее округлившиеся глаза выражали спокойствие и полную готовность смириться с тем, что должно было произойти. В ее взгляде все больше возрастала глубокая меланхолия. Кожа у нее была оливкового цвета, на голове царапины. На ней было закрытое белое платье до колен, на котором играли отблески от светильника, освещавшего комнату. На руках и ногах виднелись порезы. В глазах читалась мольба. Она подавала мне какие-то знаки, которые я не мог разгадать и потому загрустил. Ей было одиноко, как и мне. Острая тоска пронзила все мое существо. Я утратил чувство реальности. Пришел в себя лишь тогда, когда почувствовал, что что-то капает мне на голову. Опять это была кровь! Чистая и горячая. Наверное, где-то валялся труп черного кота. Девочка вытаращила глаза, полные страдания. Мне показалось, что вот-вот она упадет без чувств. Застыв, как вкопанный, я уставился на лужу крови на полу. Когда я поднял глаза, девочка стояла в двух шагах от меня. Глаза у нее были полны слез. Я готов был утонуть в них. Медленно пошла она прочь от меня, пока не исчезла из виду.

Что со мной проделали – не припомню, но никогда не забуду этого молящего взгляда. Больше трех десятков лет минуло, а в душе у меня не заживает рана.

Отцова трезвость длилась недолго – вскоре он снова стал мертвецки напиваться. Он забыл о «сеансах», на которые, как я намекнул, его таскала дона Эйда. Мать рассердилась на меня: он же взрослый, ему и решать. А чего сердиться, я же просто пошутил.

Глава 3

Козочки

Все мы, дети, жили мечтами и искали приключений. В Вила-Мария – пригороде Сан-Паулу, где мы обитали – был пустырь на углу улицы Севера. Мы им завладели. Он стал нашим. Мы очистили его серпом от сорняков, разровняли мотыгами и устроили футбольное поле. Потом в дальнем углу соорудили себе хижину. Стены сделали из обрезков древесно-стружечных плит, крышу – из цинка.

В середине хижины мы выкопали яму, выложили кирпичом и устроили очаг. Мы ловили птиц в бамбуковых зарослях и удили рыбу в близлежащем озере, воровали кур и уток на улице и тащили к себе на пустырь. Чистили мы их на общей кухне соседнего дома, а потом жарили с солью. Дома нас так вкусно не кормили. Тем более что мясом вообще баловали не часто. Все мы были очень бедными, и наша одежда состояла из трусов на резинке. Там мы ходили целый день. Только в школу надевали форму, в которой было невыносимо жарко.

Не припомню, когда нам впервые захотелось секса. Захотелось – и всё тут. Лет в девять, а может быть, в десять. Сиру и я пользовали младших. Сиру был моим лучшим другом, пока не узнал, что я имел его брата Жоржинью. Вышла драка. Я победил его, потому что он страдал астмой. Его мать отходила меня веником. Тем дело и кончилось. Случались у нас еще драки, из которых я всегда выходил победителем. Мы все время ссорились, и только к восемнадцати годам окончательно помирились.

До первой драки, которая, как по команде, разделила компанию на моих друзей и его друзей, мы почти всё делали вместе. Жоржинью больше всего тянуло на извращения, а Сиру от этого страдал. Даже после ссоры он искал меня. Не знаю, что он во мне увидел, но всячески старался мне понравиться. Я был в восторге! Когда родителей не было дома, я шел предаваться пороку. Его покорность возвышала меня. Ему, наверное, было больно, но чем громче он стонал, тем активнее я действовал. Больше всего меня удивляло, что на другой день он снова был к моим услугам.

Со временем мальчики стали меньше меня интересовать. Появились шведские журналы с фотографиями голых женщин. Они переходили из рук в руки. Какие груди! А разрезы между ног… Красота, ничего не скажешь! Ужасно хотелось увидеть их в натуре. Я уже и не вспоминал о мальчишках, готовых отдаться. Каждую встречную женщину я раздевал глазами.

Самым ушлым их моих приятелей был Карлиту. Его бабушка, дона Консейсан, жила в доме, смежном с нашим. Мать родила Карлиту до замужества. Выйдя замуж, она перебралась к мужу, а Карлиту оставила бабушке. Через несколько лет она вернулась и привела еще троих детей. Звали ее Лидия. Весь квартал ее чурался. Мой отец не хотел, чтобы я водился с Карлиту. Зато другие родители запретили детям встречаться со мной. Именно Карлиту рассказал мне про козочек.

Козочками называли девчонок, которые жили в бараках, в трущобном квартале «Маркони». Его так назвали из-за того, что рядом находилась радиостанция имени Маркони. Козочки были мулатками, которые вместе с матерями ходили по дворам и просили милостыню. Все им подавали, даже моя мать, несмотря на то, что сама нуждалась. Карлиту утверждал, что знаком с этими девчонками. Он говорил, что за определенную сумму они окажут услугу. Какую? Я хотел узнать, чтобы выяснить, стоит ли. Они раздеваются и дают себя потрогать. А натянуть их можно? Нет, они не позволяют. Боятся – девственницы ведь. Впрочем… кто их знает? Если хорошо заплатить, так может, и дадут.

Я решил разжиться деньгами. Поступал я дурно, что и говорить. Таскал из отцовского кармана, выпрашивал у бабушки, сдавал цветные металлы в приемный пункт. Таким образом у меня накопилась достаточная, как мне представлялось, сумма. Я разыскал Карлиту. Назавтра всё должно было состояться. Придут три девчонки. Шоу решили устроить в одном из пустующих домов. Поговаривали, что место это нечистое, но мы, ребятня, ничего не боялись.

Задолго до условленного часа я стал докучать Карлиту. Мы пришли на место раньше срока, и я принялся его расспрашивать, что нам предстоит увидеть и каковы из себя девочки. Дом был большой, но довольно мрачный, некрасивый и трухлявый. В ожидании мы переминались с ноги на ногу.

Им было лет по двенадцать – тринадцать. Но крохотные груди уже выделялись у них под платьицами. Одна была покрасивее остальных. У тех, что помладше, личики были совсем неказистые.

Та, что посмазливее, подошла к Карлиту договориться. Запросила она немало, но я заплатил, не моргнув глазом. Отдал ей всё, что было. Она сказала, что я еще маленький, и это взбесило меня. Я решил доказать, что я не ребенок. Член у меня уже стоял.

Некрасивенькие сняли платьица. Трусиков на них не было. Я стал рассматривать их вблизи. Груди казались вполне сформировавшимися, соски торчали. Внизу у них был нежный пушок. Мне страшно хотелось, чтобы они раздвинули ноги, и я попросил их об этом. Они раздвинули, но не до конца, и я увидел меньше, чем ожидал. Я пытался сделать это силой. Они не дались. Больше всех мне позволила та, что посимпатичней – худенькая, тонконогая, с реденькими волосами на лобке, с грудями размером с вишню. Она разрешила мне трогать и ласкать себя. Кожа была нежная, мне хотелось укусить ее. Член у меня болел от напряжения.

Карлиту щупал полненькую девочку, а та теребила его член. Я спросил другую, не даст ли она мне в попку, хотя мне ужасно хотелось войти в щелочку спереди. Она не дала, разрешила только потереться – а это совсем не то! Я встал позади девочки и начал. Она, видимо, передумала и решила уклониться. Я не сдавался и с силой вошел в нее. Козочка громко застонала и попыталась вырваться. Я был полон решимости бороться за свои права и не сдавался. За свои деньги мне хотелось удовольствия. Я громко вскрикнул и кончил. Она вырвалась и убежала. Остальные бросились за ней. Мы с Карлиту оставались еще некоторое время. Настроение у нас было скверное. Мне было невтерпеж, надо было что-то делать. Много вопросов – и ни одного ответа. Много желаний – и ни одного не исполнить. Выйдя из заброшенного дома, мы повстречали Тодинью.

Мне всегда хотелось, чтобы у меня были братья. Быть единственным ребенком невыносимо! Нужно с кем-то делиться, кому-то доверять, с кем-то быть откровенным. А вот о сестрах я никогда не думал. Нет, сестер мне не надо! И всё из-за моего друга Тодинью. У него было три сестры, и ему, как старшему, приходилось обо всех заботиться. Его мать работала в префектуре города Сан-Паулу, и зарплаты ей не хватало, чтобы содержать четверых детей. Она воспитывала их одна. Тодинью был им вместо отца. Он был всего на два года старше Жуссары. Остальные были еще младше, и намного.

Они жили в многоквартирном доме по соседству с нами, в одной комнате с кухней. Жили в тесноте, спали вместе. Моя мать помогала этой семье как могла, потому что дружила с доной Лидией. Там вообще матери проявляли удивительную солидарность. На этой улице никто не голодал, потому что все помогали всем.

Когда я начал подворовывать, первым моим сообщником стал Тодинью. На украденные деньги я делал то, что мне нравилось – покупал конфеты и леденцы, пользовал мальчишек, – а он кормил и одевал семью. Всё, что ему доставалось, он тащил домой. Сам он довольствовался малым и одевался очень скромно. Я отправлялся в город. Огни и суета городской жизни манили меня. Тодинью редко покидал наш квартал. Он купил клочок земли неподалеку и затеял строительство. Сначала купил однокомнатную квартиру с ванной. Потом приобрел лоток на рынке, который обустроил вместе с Жуссарой и с матерью. Но воровать стал уже по-крупному. На его счету появились кражи со взломом.

Я всегда знал, что творится в этих стенах. Мой друг с мальчиками не забавлялся, но и не влюблялся. Он не ходил с нами ни на прогулки, ни на танцы. Все удивлялись, один я знал, в чем дело. У него была большая любовь. Вернее, их было четыре, но одна овладела им целиком: Жуссара. Они стали любовниками с малолетства. Началось этого оттого, что спали они в одной постели. Он рассказал, что она первая стала приставать к нему. Но казалось, что это по детской наивности, без всякого умысла. Долго ему не верилось, что ей хотелось запретного – в конце концов, это была его сестра. С раннего детства она была смазливенькой, хорошо сложенной девочкой. В двенадцать лет она выглядела старше своего возраста. Я пожирал ее глазами. Преодолев опасение, Тодинью оттрахал ее в попку. Так ей захотелось. Каждую ночь, на протяжении многих лет, он овладевал ею сзади, а Жуссара ласкала себя спереди. Лет в семнадцать они стали делать всё, как следует, и она забеременела, но ребенка не выносила. Случился выкидыш. Матерью она стала в девятнадцать лет. Дона Лидия помогла ей скрыть правду. А что было делать? Все думали, что дочь – тоже мать-одиночка, которую кто-то соблазнил и бросил. К тому времени они уже обзавелись тремя лотками на рынке и небольшим джипом. Дела у них пошли на лад. Жуссаре нравилось учиться, и она поступила в университет.

В девятнадцать лет меня посадили, и мы потеряли друг друга. Тодинью действовал осмотрительнее, и он долго не попадался. Дона Лидия по-прежнему дружила с моей матерью и постоянно присылала мне лакомства. Тодинью тоже не забывал меня и всё писал письма.

Я отбывал уже седьмой год, когда посадили и его. Он сильно переменился, возмужал. Когда к нему пришли на свидание, я увидел, как разрослась его семья. У него было уже трое детей. Жуссара тоже сильно изменилась – стала симпатичной, элегантной, и говорить начала красиво.

Никто из семьи не отвернулся от Тодинью, когда его осудили. Семья оставалась по-прежнему дружной. Тодинью и Жуссара продолжали считать себя мужем и женой. Некоторое время назад они переехали из нашего квартала. Мало кто знал, что они брат и сестра. Они носили обручальные кольца и все семейные вопросы решали сообща.

Через девять лет после ареста Тодинью Жуссаре, окончившей юридический факультет, удалось вызволить его из тюрьмы. И, к счастью, он порвал с преступным миром. Насколько мне известно, они по-прежнему живут вместе и уже обзавелись внуками.

Глава 4

Квартал Манге

Всякий раз как подворачивалась возможность, я бегал за шлюхами в веселом квартале. Я их глубоко уважал. Наблюдал, как они подыскивают клиентов: «Ну что, потрахаемся? Не пожалеешь!». Большинство мужчин распускало губы. Сколько раз проходил я по этим мостовым! В конце концов шлюхи меня заметили, стали строить рожи и грозили побить, хотя дальше угроз дело не шло – из уважения к моему малолетству. Как я узнал впоследствии, когда ближе с ними сошелся, у них самих были дети.

Я пялился на их попки, на их голые ноги, на их размалеванные лица. Но обильный грим не в состоянии был скрыть печального взгляда их покрасневших глаз. Мне хотелось не просто глядеть на них, а узнать поближе. И все-таки было страшновато.

Подростковый возраст всегда представлялся мне праздником познания. Смутные томления тела и души. Наслаждаться – это естественное право каждого человека. Особенно молодежи, преисполненной энергии и нерастраченных эмоций. Тяжелее всего приходится пробуждающейся сексуальности. Впечатление чего-то неправильного, запретного, предосудительного – и при этом доставляющего неземное наслаждение.

Мною двигало не столько возбуждение, сколько любопытство. Мне хотелось знать. Я стремился научиться. Пытался найти выход эмоциям. И все же казалось, что что-то здесь не то. И приходило щемящее чувство недостаточности, неполноты, ущербности. Мне страшно хотелось попробовать, до смерти хотелось узнать, что доставляет такое удовольствие мальчикам постарше. Они уверяли, что скорее обойдутся без еды, чем без секса.

Люди порицали, законы запрещали, но стремление к наслаждению казалось неодолимым. И я пошел у него на поводу и решил не пренебрегать ничем. Внушил себе, что за деньги можно купить все. Благодаря деньгам закрываются рты и глаза и раздвигаются ноги.

Я призвал на помощь друга из нашего квартала, постарше меня. Готов был оплатить проезд, обед, кино и траханье – лишь бы он нашел женщину, которая согласилась бы переспать со мной, зная, что она у меня будет первой.

Решив все финансовые вопросы, мы отправились на площадь Жулиу ди Мескита. Увидев меня, женщины закричали: «Эй ты, молокосос!». Знали бы они, каков я! Хоть в придорожной канаве я бы им показал, какой я молокосос! Никто бы передо мной не устоял.

Бене шел впереди, а я за ним, наполовину скрытый его тенью. Он снял первую понравившуюся мне женщину. Они уже были знакомы. Он отдавал ей предпочтение. Было ей лет тридцать. Малого роста, но смазливенькая.

Мы сняли комнату. В нетерпении я переминался у порога с ноги на ногу. Страх и вожделение одновременно. Нужно набраться храбрости. Так я и сделал. Я ожидал стонов, воплей и всего такого!

Дверь отворилась, и Бене вышел с кривой ухмылкой. Я вошел. Женщина оценивающе осмотрела меня. В ее глазах, как и в моих, отражались страх и вожделение.

Она закрыла дверь. Снова посмотрела на меня и швырнула халат мне в лицо. Я вздрогнул. Она направилась к кровати голая. Я посмотрел на ее белую задницу. Мне бы хотелось, чтобы она была загорелая. По моему хребту прошла дрожь. Член у меня давно уже встал. Стоял, как лом. Проще было сломать мне руку, чем член. Ах, как долго ожидал я этого момента… Наконец-то!

Я похлопал ее рукой по заднице. Какая мягкая! Такую-то мне и надо! Конечно, я войду в нее, и не один раз! Кровь бросилась мне в лицо. Ах, как хорошо!

Она велела мне раздеться. Вообще она казалась какой-то отчужденной. Словно куда-то спешила. Мне это не понравилось, но я быстро сбросил с себя все. Член у меня стал как раскаленное железо.

Голый, я подошел к постели, где она уже ждала меня, раскинув ноги. Господи, Царица Небесная! Все оказалось совсем не так, как я воображал. Стало страшно.

«Как это все мерзко», – подумал я. От волнения и тревоги мне уже ничего не хотелось. Я бы ушел, да сил не было.

Тут она позвала меня. Я не обратил внимания, потому что стоял неподвижно подле кровати, уставившись на ее черный лобок с торчащими во все стороны волосами. Она потянула меня к себе, зная, что это у меня впервые. В изнеможении я лег на нее, глядя ей в глаза, напоминавшие глаза моей матери. Но член у меня еще стоял. Она взяла его рукой и ввела в себя. Большая была у нее щель! Она похвалила размер моего члена. Этого было достаточно, чтобы я с силой вошел в нее. Но что-то меня тормозило. Я входил и выходил из нее, вкладывая в этот процесс всю душу. Она торопила меня. Я тоже торопился и вместе с тем сдерживался. Никак не кончить, черт побери! Что же это такое?! Я занервничал. Боялся, что не получится. И действительно не получилось. Все тело покрылось у меня потом. Я остановился.

Выйдя из нее, я спросил, не даст ли она мне в попку. Она отказалась, сославшись на то, что ей это не нравится и она не привыкла. Я пообещал заплатить ей втрое. Она тут же уступила. Повернулась и попросила, чтобы я не торопился. Уж это я умел! Трудности это не составило. Попа у нее оказалась замечательная, на лицо даже не надо было смотреть. Кончил я быстро. Большого удовольствия не получил – все равно как если бы это была мальчишеская задница. Совсем не того я ожидал. Впрочем, я и не знал, чего ожидать. В этой спешке я достиг облегчения, но не удовольствия.

Я оделся, обтерев опавший член. Разочарованно взглянул на нее. Хотелось уйти. Комната казалась тюрьмой.

Все еще голая, она глядела на меня. Я не мог смотреть ей в глаза. Стыдно было. Она все больше напоминала мне мою мать. Заплатив сполна, я стремглав выбежал и помчался искать Бене. Теперь я уже гордился, что впервые овладел женщиной. У меня был свидетель победы. Никому из мальчишек, живших в моем квартале, этого не удавалось. Я гордился своей мужественностью.

И все же я чувствовал фальшь. С помощью воображения и собственной руки я достигал куда большего наслаждения. Я был смущен. Эта женщина внушала мне страх и даже отвращение, однако что-то побудило меня войти в ее задницу. Я так этого ждал… Но истинным для меня было самоудовлетворение. Вот тогда-то мне бывало по-настоящему хорошо. Неужели я не такой, как все? Или старшие лгут, описывая свои отношения с женщинами? Да и потаенные женские места не столько красивы и восхитительны, как о них говорят.

«Чушь все это!» – думал я.

Помню, когда я совершил первую крупную кражу. Оправдываться не стану. Радостей в жизни у меня было мало. Хотелось жить, познавать и, конечно же, быть свободным. Совершенно свободным. Я был убежден, что свобода – это деньги в кармане. Быть свободным, по-моему, значило идти куда угодно и когда угодно. Хотелось хорошо, по последней моде одеваться. С молодых лет я уразумел, как важно хорошо одеваться. А еще хотелось вкусно есть. В рот больше не возьму риса с фасолью! Буду есть только то, что нравится. Рис и фасоль мы ели дома каждый день. Только по праздникам подавалась жареная курица да пудинг из сгущенного молока – моя слабость. А секс? Только с самим собой. А хотелось владеть всеми женщинами. Мечты, мечты…

Все больше искушали меня витрины магазинов, женщины из веселого квартала, желание выбраться из нищеты. Хотелось покончить с домашними невзгодами. Мать чуть не плакала, внося квартплату, которая представлялась ей чуть ли не целым состоянием. А заплати она не вовремя… Что бы тогда было! Мать нервничала, замыкалась в себе, а отец все больше пил и вымещал бессильную ярость на мне. Я ненавидел школу, учителей и всех, кто мною помыкал. Хотелось быть свободным и видеть огни большого города – волшебный свет, к которому влеклось мое сердце. Эти мысли не давали мне покоя.

И вот однажды я украл туго набитый кошелек и решил уехать навсегда. Черт с ней, с семьей, со школой, с законом и со всем прочим! Я отправился в Рио-де-Жанейро со смешанным чувством решимости и страха. Денег этих, казалось, должно хватить на всю жизнь. А не хватит – так с моста в воду, и дело с концом! Надоело уже, когда карман дырявый… Невыносимо!

До Рио-де-Жанейро я добрался после долгих мытарств. Разъезжать одному в моем возрасте – дело нелегкое.

Что мне искать в первую очередь? Бабу, ясное дело! А где же тут проститутки? Таксисты наверняка знают. У меня отец таксист, он говорил мне об этом. Глубокой ночью приехал я в квартал Манге. Для меня это был истинный праздник. Праздник свободы, как мне тогда представлялось. Женщины там разгуливали полуголые, в вызывающих нарядах, провоцируя мужчин.

Вот я и в своей стихии! Я уже не мальчишка, хотя внешность выдавала мой возраст. Со мной надо считаться: ведь движущая сила в этом квартале – деньги. А у меня их до черта!

Идя по улице, я встретил девчонку чуть постарше меня. Брюнетка, смугловатая, вьющиеся, коротко подстриженные волосы, личико совсем юное. Я так долго на нее глядел и столько раз подходил к ней, что она согласилась пойти со мной. Ей было все ясно без слов. Она понимала, чего мне от нее нужно, и мешкать не стала. Член у меня был готов прорвать брюки. Она это заметила.

«Что, прикидывает, какого он размера? – подумал я. – Не разочаруется! И мне, и ей будет хорошо. Еще и денежку получит».

Гостиница, куда мы отправились, напоминала портовый притон. Хмурая бабища поджидала нас в конце коридора. Мне стало не по себе, но отступать было некуда. От храбрости до испуга – один шаг. Они часто шли рука об руку у меня в душе.

Девчонка спросила комнату. Толстуха смерила меня взглядом, скорчила гримасу и назвала цену. Я полез в карман и щелкнул пачкой крупных банкнот. У толстухи глаза на лоб полезли. Я сунул ей одну купюру и сказал, что сдачи не надо. Столько она и не запрашивала. Но со взрослыми я уже научился говорить по-взрослому.

Коридор напоминал огромный беззубый рот. По сторонам располагались десятки комнатушек. Одни с закрытыми, другие с приоткрытыми дверями. Голые женщины выставляли себя напоказ. Мы вошли в свободную комнатенку. Девчонка непринужденно разделась. С такою же непринужденностью разделся и я. Мы были почти одного роста. Кожа у нее была оливкового цвета. Всё мне понравилось в ней с первого же взгляда. Царица Небесная, еще как понравилось! Она сама просилась ко мне в руки. Волосы на лобке поднимались у нее до самого пупка. Крепенькие груди уместились бы у меня в ладони.

Я тихонько подошел к ней. Никакой ненасытности не ощущал. Она ласково засмеялась и приступила. Поиграв с моим членом, она взяла его в рот. Я вздрогнул. Начало вроде неплохое… Она подрагивала попкой, а я несколько раз провел рукой по ее увлажнившемуся от желания лону. В порыве вожделения я повалил ее на кровать. Мне захотелось раздвинуть ей ноги и рассмотреть то, что между ними, до мельчайших подробностей. У нее там было красиво. Мне захотелось прильнуть туда лицом. Так я и сделал. Она извивалась. Я чувствовал себя полным сил. Мне действительно было хорошо. Она оттолкнула меня и попросила, чтобы я в нее вошел. Я вошел. До самого корня. Она была что надо! Красота! Двигалась она здорово. Я насилу поспевал за ней. Это был настоящий секс. И вот я кончил под ее блаженные и громкие стоны. Просто прелесть! Я слез с нее и улегся рядом, весь обессиленный и потный. Меня одолевала сонливость. Она смотрела на меня с легкой улыбкой. Я даже удивился. Она ласково обтерла с меня пот. Я совсем обалдел. Мне захотелось еще. В конце концов, вся ночь впереди, а заплатил я немало. Она тоже обтерлась и легла рядом со мной. Я ее обнял, закинул ногу ей на бедро и принялся сосать ее груди. Сосал, точно младенец – а она была на верху блаженства. Потом я медленно повернулся, взял с тумбочки какую-то мазь, смазал ей попку и жадно вошел туда. Не знаю, что было бы, если бы она отказалась. Но отказываться она не стала. Только попросила, чтобы я поглубже вошел и побыстрее двигался. Я потрогал ее лоно. Погладил его. Сунул туда пальцы, и она закричала от наслаждения. Кончили мы почти одновременно. Здорово! Пожалуй, даже чересчур. Она казалась девочкой и вместе с тем женщиной.

С меня лил пот. Я сказал, что останусь до утра. Денег у меня было полно. Ей понравилась моя идея. Мне захотелось принять душ. Душевых не хватало на всех постояльцев. Пришлось подождать. Душ был только холодный. Ну и что? Ночь выдалась жаркой во всех смыслах, а между ног у нас все огнем горело. Наконец мы вошли. Немножко поиграли. Мыли друг друга, уделяя особое внимание самым интересным местам. Черт побери! Кто-то ругался за дверью. Ну, да ничего. Комната всё равно наша. Мы вышли мокрые. Она вытерлась единственным полотенчиком, а меня попросила не вытираться – ей хотелось слизать с меня воду языком. Приятно было, когда она водила горячим языком по моему холодному телу. Просто восхитительно! Потом она решила пососать мне член. Только просила, чтобы я не кончал ей в рот. Я с удовольствием согласился. Сначала было всё нормально, но потом я всё больше и больше заводился, и мне труднее было держать себя в руках. Я кончил ей в рот, но не отпускал ее от себя. Крепко держал ее, а когда отпустил, она стала плеваться во все стороны. Я подумал, что она будет ругаться, но куда там! Она даже засмеялась. Поняла, что я дошел до полного изнеможения. Обсасывая меня всего, она терлась промежностью об мои ноги, приняв очень необычную позу.

В бессилии мы рухнули на кровать. Через минуту мы уже спали. Кажется, мне приснилась дона Силвинья. Неужели и впрямь?

Солнечные лучи ворвались в открытое окошко. Я проснулся и глазам не поверил! Член у меня был как камень! Рядом со мной красовалась голая девичья попа. Мы снова пошли в душ. Мыло было скверное, зато вода чудесная. Через минуту она принялась тереться об меня попой.

– Еще рано, никто нам не помешает, – шепнула она.

Только тогда я заметил баночку с мазью на раковине. Вот плутовка! Значит, ей понравилось, и она хочет еще! Здорово! Выходит, она такая же жадная до наслаждений, как и я! А может быть, еще больше, чем я? Пожалуй, так оно и есть. Я пригнул ее к раковине, смазал ее чудесную попку и воплотил все свои фантазии. С силой вошел в нее и стал делать резкие движения. Не знаю, отчего она стонала – от боли или от наслаждения. В экстазе я взвыл. Если кто и слышал, так черт с ним! Это была моя первая ночь блаженства.

Я заплатил ей больше, чем требовалось, и ушел, хотя хотелось остаться с нею на несколько дней, а то и месяцев. Дело того стоило. Но только по дороге в Сан-Паулу я сообразил, что мог бы оставаться с нею сколько душе угодно. Чего только за деньги не купишь!

Глава 5

Милена

Я переживал один из тяжелейших моментов в жизни. На душе кошки скребли. Ничто не радовало. Надо было что-то круто менять. Казалось, что жизнь мало-помалу покидает меня. В сердце ныне незаживающая рана, и не было сил смириться с внутренней опустошенностью. Все больше я отдалялся от людей. Казалось, никому я не нужен. За всё пришлось платить слишком дорогую цену. Без конца вспоминалось детство. С малых лет – бунт против всего и всех и полное бессилие что бы то ни было изменить. Ни с кем не могу ничем поделиться – даже улыбкой.

Время – злейший враг страдальцев – в тот день тянулось страшно медленно. Тюрьма Можи-Мирим оказалась для меня школой риска, побоев и возможностей. Только что выйдя оттуда, я хотел жить и ни в коем случае не угодить туда снова.

Семья по-прежнему нуждалась. Денег едва хватало, чтобы платить за квартиру. Отец напивался до рвоты. Когда я был маленьким, мне казалось, что он пьет из-за меня. Куда там! Он сам виноват.

Сидеть дома осточертело. Я места себе не находил. Беспокойство и уныние не покидали меня. Жизнь стала не мила. Сходить, что ли, куда-нибудь? Так ведь ничто меня не тешило. Вдруг я вспомнил о сексе. Член-то у меня работал. Познакомиться бы с кем да переспать! Может быть, хоть это заполнит душевную пустоту и придаст смысл существованию? Надо выбраться из дерьма, в котором я очутился, и устремиться в неведомое! Вот и решение всех проблем, хоть и ненадолго. Удовольствие никогда не повредит.

Выйдя на улицу, я, понятное дело, направился туда, где можно подцепить бабу. Хотя бы шлюху. Оно, может, и лучше. Проблема в том, что в кармане ни гроша. Чем платить-то? Даром, что ли, она мне даст? Как же быть? Ну, да ничего не поделаешь! Раз я сам себе противен, то кто обратит на меня внимание? Я завернул в бар.

Бабы вылупились на меня голодными глазами. Вскоре, однако, я убедился, что моя постная физиономия их ни капельки не прельщает. Я выпил коньяку, посидел немного и ушел, не расплатившись.

Шел я понурившись, руки в карманы, и думал, что ничего у меня не получится. Я уж махнул было рукой и продолжал свое бесцельное странствие, как вдруг увидел, что навстречу мне идет девица чуть постарше меня. Белокурая, тонкие черты лица и никакой косметики. Короткая синяя юбка, черные сапоги и жилетка. Она посмотрела на меня, и я остановился. Стыдно было признаться, что я нищий. Я свернул направо. Она тоже. Мы снова едва не столкнулись. Она как-то неопределенно взглянула на меня. Мне льстили эти знаки внимания, но все же хотелось уйти. Я надеялся, что она от меня отвяжется. А красивая, чертовка! Тело хрупкое, но сулящее наслаждение. Она улыбнулась, показывая, что хочет составить мне компанию. Взяла меня под руку, повернулась, и мы продолжили путь вместе. Сначала я растерялся и не знал, что делать, пока не увидел, что приближается полицейская машина. Ловили проституток. Несомненно, чтобы слупить с них деньги или овладеть задаром.

Она искала у меня защиты. Труда это не составило. Мы спокойно прошли мимо полицейских. Я не стал притворяться и сразу же объяснил Милене – так звали мою спутницу – что она связалась с темной лошадкой. Девушка сказала, что ничего страшного, и настойчиво просила проводить ее. Кровь бросилась мне в лицо. Я уже предвкушал отличный секс. Упрашивать себя я не заставил. Она указывала дорогу. Ей хотелось узнать обо мне побольше – женат ли я или, может быть, помолвлен. Она сказала, что ей было грустно, но, увидев мое печальное лицо, захотела со мной познакомиться и сделать мне приятное.

Мне понравилась ее чуткость. Несмотря на мои безумства, я ценил ласку и заботу. Лгать мне было ни к чему. Я объяснил, в какое положение попал, рассказал о тюрьме Можи-Мирим, о желании снова стать полноценным членом общества. Мне хотелось найти любовь, чтобы стать счастливым и жить как все. У меня еще не было документов, а значит, и работы. Я уверял, что хочу порвать с преступным миром. Нужно было принять решение, но пока что я чувствовал себя беззащитным. А что делать? Вот и я затосковал. Она, пристально поглядев на меня, посоветовала мне не тревожиться. Жизнь коротка и полна неожиданностей.

«Коротка?» – подумал я.

Мы шли по улице Консоласан. Я понял, что она хочет привести меня к себе домой, и не стал противиться. Напротив ее жилья располагалась слесарная мастерская. Пройдя коридор, мы вошли в квартирку, примыкавшую к мастерской. Она сняла ее около года назад.

Отворив дверь, она пригласила меня войти. Была в ней какая-то изысканность.

Я уселся в небольшое кресло, а Милена угостила меня вином. От белого сухого вина по гортани у меня разлилась горечь. Милене нужно было общество, только и всего. Я чувствовал себя вполне непринужденно и сидел, закинув ногу на ногу. Какая у нее попка… Я старался слушать Милену. Надо дать ей выговориться.

По рождению она принадлежала к среднему классу. Отец – зубной врач. Мать подвизалась на поприще моды, была падкой на мужчин и, что хуже всего, спала с собственным деверем. Отец трясся над каждом грошом в надежде нажить миллионы.

Милену изнасиловал дядя, который, по приглашению матери, частенько гащивал у них, когда отец бывал в отлучке. Все эти неприятности побудили ее покинуть родительский дом. Вот уж почти год она ото всех скрывалась. Ей был двадцать один год, хотя выглядела она гораздо моложе.

Она частенько захаживала в кабачки. Утверждала, что материальная сторона жизни ее не заботит. Клиентов выбирала сама. Надеялась, что когда-нибудь встретит мужчину своей мечты. Пока что она такого не нашла и искала удовольствия в разнообразии. Ей нравилось пользоваться своей сексуальностью.

Она долго смотрела на меня, потом поднялась с подушки и грациозно приблизилась. Взяла меня за руку и поднесла ее к своей левой груди. Я стал не спеша щупать ей грудь – маленькую и упругую. Я взял ее в рот, обильно смачивая слюной. Потом жадно обнял Милену, впиваясь поцелуем в шею. Член у меня набряк.

Она попросила меня успокоиться и этим меня обезоружила. Куда уж тут успокоиться? В этот момент мне хотелось погрузиться в нее и оставаться там как можно дольше. Я изо всех сил пытался сдерживаться. Хотелось раздеть ее и овладеть ею на полу, в постели, стоя – да как угодно. Какая нежная у нее кожа!

Она вырвалась. Я не стал ее удерживать. У меня на виду она разделась и пошла в душ. Попка у нее была что надо! Я вздрогнул от одной мысли, что Милена будет моей. Она позвала меня. Я сбросил одежду и пошел к ней в полной боевой готовности. Она намыливалась. Глубоко вздохнув, она обняла меня. Потом стала мыть меня, остановившись на твердом, как камень, члене. Помнится, она стала массировать его. Мы плескались, словно утки. Она жадно меня сосала – в ее возрасте обычно так не делают. Чувствовался немалый опыт. С наслаждением я кончил ей в рот. До этого я был напряжен, будто натянутая скрипичная струна. Какое наслаждение!

Я лег в ее постель. У меня было ясное впечатление, что она заботилась только о моем, а не о своем наслаждении. Мне казалось, что это непорядок. Мне очень нравилось смотреть, как кончает красивая женщина. Иначе удовольствие казалось мне неполным.

Несколько минут мы хранили молчание. Странное безмолвие! Что-то непонятное творилось в комнате. Милена подошла и попыталась меня расшевелить. Под действием ее рук мое достоинство напряглось, точно пружина. Я вцепился в нее и повалил ничком, щипал и кусал соблазнительную загорелую попку. Она сохраняла спокойствие. Я навалился на нее, покусывая ей спину, и вошел между ягодиц. Нежно лаская ее, я стремился проникнуть поглубже. Моя рука потянулась к ее влажному лону. Мои нервные пальцы тоже увлажнились. Она стонала. Ее движения заводили меня, и я проник еще глубже. Мы стали как одно целое. Наши движения сделались слаженными. Я был зажат, словно заготовка в токарном станке. И не замедлил кончить. Давно я так не кончал!

Тяжело дыша, я повернулся на бок. Она крепко обняла меня. Мне стало грустно – казалось, что что-то у нее не ладилось. Через некоторое время мы продолжили. Плутовка оказалась сверху. Удобно устроившись, она начала свой танец. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. От наслаждения она стонала, а потом закричала так, что напугала меня. А мне в этот раз было никак не кончить. Член мой оставался напряженным, оргазм не наступал, и она снова принялась меня ласкать. Это была фантастика! Всего меня пробрало, и настала моя очередь кричать.

Выбившись из сил, мы уснули.

Утром, едва забрезжил рассвет, я увидел, как она встает с постели еще голая. Порывшись в своей сумочке, она снова легла. В руках у нее оказались четки. Четки?! Да что же это такое? Ну и девчонка – сюрприз за сюрпризом.

Сев на собственные пятки, она стала ждать, как я отреагирую. Непринужденно предложила:

– Помолимся?

– Что, молиться будем?! – воскликнул я в изумлении. «Как можно молиться после такого неистового секса? Да это просто ересь», – подумал я.

– Помолимся?

Она взяла меня за руку и закрыла глаза. В совершенном смущении я последовал ее примеру. И все-таки очень удивился. Заниматься сексом мне всегда нравилось. А молиться – я никогда не молился. Осуждать ее я не решился. Странно – у нее должны быть какие-то причины.

Я молчал. Мне было никак не сосредоточиться. О Боге я не имел никакого понятия. Иной раз скучно было думать о Нем, а бывало, что я задумывался. Но сейчас я был раздражен. Меня бросило в жар, я покрылся испариной. Хотелось уйти. Она произносила заученные фразы. Я открыл глаза. Повторять за нею не было сил. Я растерянно глядел на нее.

Она спокойно открыла глаза и произнесла:

– Всем бы надо молиться в постели. Нельзя же молиться только за столом!

Действительно, во многих домах есть традиция благодарить Бога, читать молитву и браться за руки за столом. Она считала, что столь же усердно следует молиться в постели в час любви.

Я спросил, как она может это делать голая, перед моими глазами, когда у меня стоит член и я ее вожделею. Но с ее точки зрения, напряженный член был угоден Богу, потому что он приносит людям счастье. Ведь это здоровье, любовь, взаимность. Всякая женщина гордится и даже тщеславится, когда у ее мужчины твердый член.

Через несколько лет, когда я встретил свою любовь, ее слова сдетонировали в моем мозгу, и я убедился в их справедливости. А тогда они показались мне безумными. Секс – штука приятная, только и всего.

Я сгреб одежду в охапку и в напряженном молчании стал одеваться. Когда я обувался, она бросилась на колени и, обхватив мне ноги, умоляла меня остаться.

Я все-таки ушел. Мне было неловко, не по себе, нужно было проветриться.

Я шел, не оглядываясь. На улице накрапывало. Свежий воздух и освежавшие лицо капельки дождя взбодрили меня.

Больше недели я у нее не появлялся, потом не выдержал. Желание оказалось сильнее, чем страх быть арестованным. Вожделение возрастало во мне по мере того, как я приближался к ее дому. Мне нужно было обнять ее, насладиться роскошным телом.

На воротах висел замок. Я удивился. Пошел в мастерскую и заговорил с двумя парнями. Те сообщили мне страшную весть: Милена умерла. Еще страшнее было узнать, что умерла она почти месяц назад.

– Не может быть! – проговорил я.

Парни рассердились, занервничали и сказали, чтобы я убирался. Но я не ушел. Мне нужно было всё выяснить. Я сказал, что и двух недель не прошло, как мы с ней виделись.

Они язвительно рассмеялись мне в лицо и повернулись спиной, давая понять, что тема закрыта. Я подошел к субъекту, который, как мне показалось, был хозяином мастерской. Он меня выслушал, смерил взглядом и щелкнул языком. Механики сказали правду – молодая Милена умерла три недели назад. Больше он ничего не сказал.

Ужас охватил меня, хотя в душу закралось сомнение. Я не вымолвил ни слова. Как будто меня здесь не бывало. Я пошел прочь. Голова у меня шла кругом. Никак мне было не избавиться от сомнения. Как же это могло случиться? Что за безумие? Наверное, не обошлось без обмана.

Глава 6

Ананда

Не раз я спасался от полиции бегством. Однажды это был сущий кошмар! Двадцать шесть лет пронеслось, а я всё забыть не могу. Интуиция нам не изменяет. Это мы изменяем интуиции. Когда я собирался выйти из гостиницы, где проживал, моя случайная подружка Изабел умоляла меня остаться. Она предчувствовала что-то неладное. Поскольку я намеревался бросить ее, я нагрубил ей в ответ и решил осуществить задуманное хотя бы ей назло. Больше встречаться с ней мне не хотелось. Хотя в глубине души я тоже чего-то побаивался, но твердо решил побороть страх. А в тот день трудно было не столько осуществить задуманное, сколько скрыться, если нас накроют.

Заслышав полицейскую сирену, мы разбежались кто куда. Загремели выстрелы. Я почувствовал острую боль в ноге, но бежал без остановки. Забежал в чей-то сад. Нога ныла. Я задыхался. Полез на крышу, чтобы остаться незамеченным, но поскользнулся и поранил руку. И снова пустился наутек, хотя никто за мной не гнался. В мой башмак натекло полно крови, а нога занемела. Стояла теплая летняя ночь. Положение было отчаянным.

Наткнувшись на стену, я почувствовал, что теряю силы, и упал без чувств. Приоткрыв глаза, я увидел, что на меня пристально смотрит какая-то женщина, и решил, что попался. Сейчас она закричит, меня схватят и изобьют. А то и убьют. Но, к моему изумлению, она и не думала кричать. Она подхватила меня под руки и подняла. С грехом пополам я оперся на нее. Она медленно повела меня к себе домой.

Когда захлопнулась дверь, я уже не ощущал собственного тела. Она отвела меня в ванную. Мне казалось, что мое тело существует отдельно от меня. Неслиянно и нераздельно. Чушь какая! Я разделся и встал под душ. Когда от ледяной воды мне стало пощипывать кожу, раздвоение моей личности прекратилось. Но всё у меня болело, болело, болело… Больше всего болела нога. Не в силах превозмочь боль, я заплакал.

Женщина вернулась. Ей было лет шестьдесят. Гораздо старше моей матери. Лицо довольно красивое, хотя и сильно накрашенное. Глаза свидетельствовали о внутренней борьбе, но сейчас в них отражалось сострадание ко мне. Распрямив мне ногу, она осторожно промыла губкой рану. Душа рвалась у меня из тела. Что-то омертвело во мне, но каждое прикосновение женщины мучительно отдавалось у меня в мозгу, и я скрежетал зубами. Пуля вошла в верхнюю часть левого бедра сзади, а вышла спереди у самой коленки. Женщина с трудом уложила меня на кровать. Я попытался ей помочь, но бесполезно: рука и плечо у меня тоже онемели. Женщина разговаривала, бинтуя мне ногу.

Звали ее Ананда. Прежде она танцевала в баре и занималась проституцией. Уверяла, что была не из дешевых. Сын у нее учился в Соединенных Штатах. Она говорила, что очень его любит. Она ловко перевязала мне ногу, после чего я впал в забытье. Мне страшно хотелось спать. Но спал я беспокойно. Мне снилось, что я спасаюсь от полиции, но меня настигает пуля, и мое мертвое тело катится по земле.

Проснулся я в холодном поту. Где мой пистолет? Где я сам нахожусь? Насилу успокоившись, я снова заснул.

Яркое солнце наводнило комнату светом. Я услышал скрип двери. Если это полиция, то мне конец. Я ничего не смог бы поделать. Но это была хозяйка. С улыбкой она взглянула на меня. Казалось, она очень рада, что я у нее в доме. Она вышла в кухню, и оттуда раздался ее громкий голос. Весь квартал, мол, говорит о вчерашнем ограблении. Но мне бояться нечего. Никому и в голову не придет, что я скрываюсь у нее. Живет она одна, и никто ею не интересуется. Так что ничего страшного. Могу чувствовать себя как дома и оставаться здесь, сколько захочу. Она будет ухаживать за мной, пока не заживет нога. Потом она стала рассказывать о своей жизни. А жизнь у нее была очень бурной. Проституцией она занялась по своей охоте. Она обожала секс, но не давала каждому встречному-поперечному, а умела ценить себя. Счет деньгам она знала. Брала дорого, но сама выбирала мужчин, одаряя их высшим наслаждением.

Войдя в комнату, она внесла поднос с ароматным кофе. Ужасно хотелось есть… Я повернулся в постели, когда она вошла. Совсем забыл о раненой ноге. Острая боль пронзила всё тело. Я вздрогнул. Она взглянула на меня. Через несколько мгновений боль утихла. Хлеб с маслом и свежим сыром. М-м-м…

Закурив сигарету, она села напротив меня. Она делала глубокие затяжки, а взгляд у нее мечтательно блуждал. На комоде стояло множество фотографий в рамочках. По фотографиям видно было, что в молодости она была красоткой. Брюнетка с волнистыми волосами. Черные глаза на лице с гладкой персиковой кожей. Фигура ладная. Формы роскошные. Возбуждает, даже когда в брюках. Тело ее излучало что-то таинственное. Казалось, что это потускневший, но все еще не потухший свет.

Родилась она в восточной части штата Сан-Паулу. Семья ее большой нужды не знала. Отец был истово верующим человеком. Сама она никогда ни во что не верила – только в то, что хочет иметь ребенка. Но тут ей стало ясно, что в одиночку поставить дитя на ноги нелегко. В поисках защиты она обратилась к Богу, но никаких обрядов не отправляла.

В шестнадцать лет она ушла из дому. Ей хотелось модно одеваться и бывать там, где заблагорассудится. Она поселилась у одной из подруг, которые вовлекли ее в занятие проституцией. Вначале все шло великолепно. Ей действительно нравилось выбирать мужчин. Плотская близость доставляла ей неизъяснимое наслаждение. Говоря об этом, она вся зарумянилась. Нагие молодые тела, крепкие объятия. Каждая клеточка была для нее неиссякаемым источником блаженства. Больше всего наслаждения приносили Ананде ласки, предваряющие близость. Она обожала мужские прикосновения.

Выслушав ее рассказ, я стал лучше разбираться в женщинах. Согласно ее жизненному опыту, в постели женщина уподобляется мужчине. Она всегда была хозяйкой положения и контролировала оргазм. Страх был ней неведом. Ее уважали. Она жила так, как считала нужным.

Я спросил, счастлива ли она. Поразмыслив, она ответила, что полного счастья у нее не было. Зато были счастливые мгновения!

Я рассказал ей о себе, восхваляя воровское житье. Мне хотелось произвести на нее впечатление. Она смерила меня презрительным взглядом, обозвала дурачком и вышла. Я удивился. День прошел. Я заснул.

Проснулся от шума в комнате. Хозяйка делала уборку. Я хотел встать – понадобилось в туалет. Нога болела, а рука занемела. Хозяйка помогла мне. Нога болела невыносимо. Добираясь до туалета, я весь изошел путом. Она снова уложила меня в постель и продолжила рассказ.

Денег она зарабатывала много. Перебравшись в город Сантус, она хотела познакомиться с американцами, чтобы заработать доллары. А снимала несколько квартир, где жила больше двадцати лет.

Тут-то у нее и появился Эдуарду. Нет, это был не ее ребенок. Она болела сифилисом и все еще лечилась. Она взяла на воспитание сына одной девицы, умершей в доме терпимости в Сантусе. Впервые взяв мальчика на руки, она ощутила себя его матерью. Она спросила, верю ли я в переселение душ. Я слыхал об этом. Моя тетка Элиза устраивала дома спиритические сеансы. Ананда верила. Утверждала, что мальчик был ее сыном в нескольких воплощениях. Уж слишком она его любила.

По мере того как мальчик рос, ее болезнь обострялась, и она порвала со средой, где жила. Я заметил, что она волочит ногу. Она сказала, что это из-за спирохеты. Исцеление наступило незадолго до того, как ее тело и рассудок оказались на грани необратимых изменений. Она страдала частичным параличом. Сейчас она чувствовала себя прилично. Нужно было только регулярно принимать лекарства и делать упражнения. Это не составляло ей труда.

Мне все больше нравилась эта женщина. Она улыбалась одними глазами, все еще красивыми и выразительными. Она сдержанно ухаживала за мной. Иногда давала мне нагоняй. Но когда заговаривала о своем «мальчике» (которому стукнуло двадцать восемь лет), морщины у нее разглаживались, темные глаза увлажнялись и она заметно хорошела. Сыну она дала всё, что могла. Он ходил в лучшие школы, и Ананда ничего для него не жалела. Мальчик оправдывал ее ожидания. Она показала снимки, где он получал дипломы и награды. На шкафу хранилось множество кубков и медалей. Он учился на врача. Успешно окончив школу, он завершал образование в Штатах. Она с упоением рассказывала об этом.

Я спросил, заразная ли болезнь сифилис. Заразная. Она и сама-то им заразилась. Заразился ли кто-нибудь от нее, ей было неизвестно. А потом у нее ни с кем близости не было. В Сантус она не вернулась. Ей хотелось отгородить сына от вредоносной среды, хотя она казалась ей более истинной, чем те социальные слои, в которых она вращалась, когда жила в семье. Все ведь знали, кто есть кто и кто заказывает музыку.

Боль у меня утихла. Нога снова стала подвижной, в тело вернулась сила. Я привязался к Ананде. Она ответила мне взаимностью, но и об Эдуарду не забывала ни на минуту: без конца звонила своему «мальчику» в Соединенные Штаты. После каждого звонка излучала радость. Излучала, хоть и пыталась это скрыть…

Через три недели она вела себя со мной совсем непринужденно. Давала советы. Хотела, чтобы я научился беречь деньги, но знала, что не в силах наставить меня на верный путь, говорила, что я недотепа, как она в прежние годы, и только любовь сможет меня изменить.

Она взяла мой адрес, чтобы разыскать мою мать. На другой день дона Эйда уже сидела и плакала подле моей кровати. Она хотела, чтобы я вернулся домой, а отец не хотел.

Она подружилась с Анандой. Та взяла ее под покровительство и терпеливо выслушивала долгие рассказы о ее горестях. Муж-алкоголик, еди н ственный сын – вор. Ничего утешительного!

Я уже мог ходить, хотя и хромал. Ананда вернула мне разряженный револьвер, который обнаружила у себя в саду. Кажется, при попытке бежать я оказался в гараже ее соседки. Нога у меня уже подживала.

У нее в доме было полно цветов. Мне нравилось поливать их и слушать, как Ананда беседует с ними, будто с людьми. У них даже были имена.

Ананда была одинокой, но все время прини м ала гостей. Меня она выдавала за больного племянника. От меня ей хотелось лишь одного: чтобы я не ушел, не простившись.

Я пр о жил у нее целый месяц. Но вернулась неизбежная неудовлетворе н ность, преследовавшая меня с малолетства. Жажда жить, объять мир и овладеть им вихрилась у меня в мозгу. Женщины, девчонки, Изабелл… Что-то поделывает Изабел? Я не скрывал, ясное дело, что уйти-то все равно придется. Ананде хотелось, ч т обы я погостил подольше. Я сказал, что и так уж у нее задержался – пора и честь знать.

Она как-то странно поглядела на меня, усилив мою тревогу. Не пустить ли здесь корни? Да нет, надо уходить. Ананда попросила меня быть благоразумным. То, чем я занимаюсь, может оказаться для меня роковым, как уже оказалось для моих сообщников. Ей казалось, что я пропаду ни за понюх табаку. Я выслушал, но не послушался. Мне нужно было бежать – сам не знал, куда, но нужно было.

Я не попрощался. Подождал, когда она уйдет, и ушел вслед за ней. Опасность подстерегала меня на каждом шагу.

Лет через восемь меня снова арестовали, а моя левая нога опять разболелась. Я хромал, трудно было ступать на больную ногу. Тогда при тюрьме нашего штата была хорошая больница. Мне сказали, что врач, лечащий подобные болезни, был очень добр ко всем. За пределами тюрьмы он лечил футболистов из команды Сан-Паулу.

Я обратился к этому врачу. Он тщательно осмотрел меня. Не знаю, принимал ли он так кого-нибудь из моих сокамерников. Но лицо его показалось мне знакомым. Он прописал мне лекарства и процедуры, после которых, как он уверял, нога восстановит все функции. Главное – чтобы я выполнял все предписания, делал упражнения и принимал все прописанные лекарства. Раз в неделю нужно будет показываться ему.

Я взволнованно поблагодарил и спросил, как его зовут. Эдуарду. Это имя встревожило все мое существо. Я присмотрелся повнимательнее. Все-таки лицо у него знакомое. Где и когда я мог его видеть? Наверное, просто померещилось. Никогда я не водил знакомства ни с одним врачом. Круги, в которых я вращался, прибавляли врачам работы, но никому в голову не приходило завязывать с ними дружбу.

В камеру я вернулся в превосходном настроении. Приветливость врача согрела мне сердце. Все время мне вспоминалось это благородное, гладко выбритое лицо и имя Эдуарду. О ком же мне думалось? И тут стало все ясно. Неужели? Не может быть! Неужели это сын Ананды? Помнится, я видел его лицо на фотографиях. Похоже, это он. А может, просто похож?

На следующей неделе верный своему слову доктор Эдуарду вызвал меня. Мне страшно хотелось выяснить, он ли это. Да, его мать звали Ананда. Это глубоко меня тронуло. Я рассказал, как познакомился с его матерью, как прожил у нее месяц и как ее уважал. Когда я закончил рассказ, он заплакал от умиления. Он тоже помнил обо мне. Ему мать рассказывала, как меня приютила. Что, та самая нога болит? Да, ясное дело. Врач обнял меня, а охранник в смущении отошел.

Ананда умерла год назад. У нее развился паралич. Ему все казалось, что матери лучше, но он обманулся. Она умерла, почти потеряв рассудок.

Несколько месяцев Эдуарду лечил меня. Левая нога стала лучше правой. Потом мы с доктором переписывались. Не знаю, жив ли он теперь. Если жив, то дай Бог ему здоровья!

Глава 7

Договор

Думаю, что жизненный опыт кое-чему научил меня в области секса. Ясно, что не всему. Всему никто научиться не может. Жизнь слишком коротка. Воображаю, чему мог бы научиться сейчас, в сорок пять лет. Наверняка в шестьдесят я буду думать так же. Но, поскольку мне сорок пять, полагаю, что с наступлением зрелости для меня и для партнерши это благоприятнейшая пора. Благоприятнейшая для того, чтобы оценить свою и чужую сексуальность, которая не всегда воспринимается как своя собственная. Считаю, что только уважая партнершу, можно проявить себя и получить максимум наслаждения. Несомненно одно: в сексе нужно отдавать, чтобы получать, и наоборот. Когда речь идет об интимной близости, всё сводится к уступкам и обмену.

Чем больше отдаешь, тем больше получаешь взамен. Некоторые, правда, всё отдают и ничего не получают. Хуже всего, когда всё отдаешь, ожидая равной отдачи и не получив ничего взамен. Получать всякому нравится. А бывают и такие, кто нарывается на ссору, чтобы сносить удары, лишь бы получить свое.

Так в чем же тогда вопрос? Да ни в чем!

Всем чего-то хочется, все чего-то ищут. Желание превыше всего.

В начале моей тюремной жизни, в девятнадцать лет, мне представлялось, что у меня богатый сексуальный опыт. У меня было несколько женщин. Но по-настоящему бурный секс был только с Изабел. Это была хорошо сложенная мулатка, у которой между бронзовых бедер гнездился ураган. В наших сексуальных безумствах я экспериментировал как мог и как хотел. Любви особой не было. Секс в сочетании с любовью пришел через несколько лет. От наших безумств у меня голова шла кругом. Появлялись другие женщины – а вместе с ними усиливалась жажда наслаждений. Тогда мне казалось, что главное – это количество и разнообразие.

Душа была переполнена воспоминаниями. Телесной близости не было. Мне казалось, что из тюрьмы уже не выйти. В мои девятнадцать лет у меня не было возможности жить, заниматься сексом и быть счастливым. Половые отношения оставались только в воспоминаниях.

Единственным выходом была мастурбация. Хотя мне всегда нравилось мастурбировать, даже когда у меня были женщины. А были и женщины, которые давали мне, а потом мастурбировали под душем. Я их мысленно «имел». Безумие? Может быть. Но мне нравилось вспоминать своих партнерш, занимавшихся этим в ванной.

Меня арестовали в 1972 году. Я отбывал срок с тюрьме строгого режима, где условия были бесчеловечные. Свидания разрешали раз в неделю и всего на сорок минут. Не разрешалось даже здороваться за руку. Черт знает что! Нужно было очень изловчиться, чтобы украдкой поцеловаться. Если охрана заметит – тридцать суток карцера и отмена свиданий. Нам оставалась только мастурбация.

Наслаждение от мастурбации зависит от умственного возбуждения. Чем больше времени было потеряно на то, чтобы воображать сладострастные ситуации, тем сильнее было наслаждение. Воспоминания о том, как я сожительствовал с женщинами, очень мне помогали. Особенно с Изабел – хотя она меня бросила, когда меня посадили. Богатство сладострастных ощущений, к счастью, питало мое воображение, когда я онанировал. Я говорю «к счастью», потому что после двух лет заключения я встретил избранницу своего сердца, которую полюбил на всю жизнь.

Жизнь обрела смысл в чтении книг и во встрече с любимой женщиной. Любовь питала мои чувства, и я всё больше убеждался, что полноценный секс возможен только когда любишь. Поэтому я избегал каких бы то ни было изысков, к которым прибегали многие мои приятели.

Мастурбировать – значит воображать. Воображать – значит вовлекать другого человека. Другой – это, без сомнения, основа нашей сексуальности, нашего наслаждения. Мне известен случай, когда некто созерцал в зеркале собственную задницу, чтобы получить удовольствие. Безумие? Да нет. Что тут такого? Отчего не допустить, что созерцание собственной задницы вызывает из глубин памяти чей-то образ, на который может встать член.

Тюрьма подтачивает тело и изнуряет ум. Половое влечение не исчезает и даже не ослабевает из-за невозможности его удовлетворения. Член все время стоит, а рассудок терзается тщетным вожделением. Природа требует своего. Сексуальная ориентация теряет значение. Сохраняет значение только тело, остальное отходит на второй план. Это и побуждает мужчину волей-неволей заглядываться на младших товарищей. Безбородых, статных, без волос на теле, с приветливой улыбкой. На них пялятся, точно на баб.

Ни журналов, ни газет, ни телевизора в тюрьме нет. Ничто не доносит до нас женского образа. Те, кто лишали мужское естество его женского дополнения, плодили монстров.

Изнасилования были обычным явлением. Те, кто помоложе, нередко вынуждены были идти на убийство, чтобы защитить свое достоинство. Я и сам осужден за убийство в подобных обстоятельствах. До сих пор мне не по себе. Вероятно, от меня хотели, чтобы я уступил, стал подонком, превратился в безропотное существо, которым все помыкают и у которого постоянно пылает зад.

В голову лезло то, что роднит мужскую природу с женской. Ясно, что зачастую желания и поиски легко осуществлялись. В тюрьме, как и везде, обязательно попадались гомосексуалисты. И всегда существовало предубеждение. Такие вещи сурово осуждались. Сокамерники, уступавшие по какой бы то ни было причине – по своей ли охоте, или по принуждению, или просто чтобы выжить – были окружены всеобщим презрением. Они становились париями, неприкасаемыми. Их и за людей-то не считали. Презрение к ним было уничтожающим. Те, кто занимались такими делами, погружались в бездну порока. Их мастурбация сопровождалась теми образами, которые постоянно находились перед глазами. Бывает, что одна-единственная женщина не удовлетворяет мужчину – так же случается, если в роли женщины выступает другой мужчина. Тогда начиналась охота на новых партнеров. Причем открывалось два пути. Гомосексуалист – это не только тот, кто дает, но и тот, кто овладевает. Мастурбируя, он мечтает обладать нежным, субтильным, привлекательным юношей. Со временем эти безумные фантазии зароняют в душу любопытство. Тела тянутся друг к другу. Кто кончал в кулак, потом мог стать и активным, и пассивным гомосексуалистом. В самый неожиданный момент из-за активных гомосексуалистов разражались скандалы на всю тюрьму, когда его уличали в том, что он дал своему сокамернику, а то и сам сокамерник пробалтывался. Из уст в уста передается одна история, которая прекрасно это иллюстрирует. Речь идет об одном активном гомосексуалисте, осужденном за то, что изнасиловал парня. Попав в тюрьму и сам став жертвой подобного насилия, он обронил: «Папаша залетел». Так его и прозвали – «Папаша залетел». С тех пор всякий, кто попадался на этом постыдном деле, получал такую кликуху.

Мне известно множество случаев гомосексуализма среди заключенных. Это были настоящие супружеские пары. Их связь длилась годами и нередко продолжалась даже за тюремными стенами. Большинство испытывало страстную любовь. Иногда это приводило к убийству. История тюрьмы в Сан-Паулу знает немало примеров пылкой привязанности. В каких бы условиях человек ни оказался, он всегда способен на любовь и страсть. Человек не создан для одиночества. При невозможности отношений с женщиной мужчину может удовлетворить и мужчина.

Рику, как его звали в семье, попал за решетку, когда я сидел уже несколько лет. Видя мою любовь к книгам, он тоже приохотился к чтению. У нас появились общие интересы, завязались содержательные беседы, и мы подружились. Молодой, атлетически сложенный, он сразу начал привлекать сладострастные взгляды сокамерников. Он соблюдал осторожность, чтобы не стать жертвой насилия. Вместе с тем он признался мне, что не прочь найти себе избранника. Я тоже понимал, что фантазий при мастурбации ему явно недостаточно. Как ему выдержать пятнадцать лет, на которые он осужден? Действительно, ему тяжело одному, когда самые наглые к нему пристают.

Мы часами изучали философию, всемирную историю, историю Бразилии и потешались над ошибками, которыми изобиловали книги. К нам примкнул некто Абéл, получивший восемнадцать лет и уже отсидевший семь. Он славился примерным поведением и готовностью всегда прийти на помощь. Но была у него одна слабость – никогда ему было не пройти мимо новой попки. Своей цели он настойчиво добивался. Но никого не обижал. Умел быть благоразумным. Не знаю, почему, но, увидев Абела и Рику вдвоем, я заметил, что их что-то связывает.

Абел усердно посещал наши занятия, которые благодаря ему стали еще интереснее. У него была большая тяга к учению. Я понял быстро и без слов, что он неравнодушен к Рику. Тот тоже оказывал Абелу знаки внимания. Месяца через два Абел признался в своей страсти. По его словам, страсть его поработила. Он попросил меня поговорить с Рику и прозондировать почву. В самом деле, я больше дружил с Рику, чем с Абелом, хотя и Абел мне нравился. Я пообещал поговорить с Рику без обиняков, да так и сделал. Однако на пути у моего друга возникла серьезное препятствие. Абел заявил, что он активный и ничего другого не признаёт. Рику, с присущей ему предусмотрительностью, поговорил с теми, кто давал Абелу. Он бы с большим удовольствием вступил с ним в связь, но ему совсем не хотелось слышать: «Это мне не нравится», «Этого я не делаю». Или всё, или ничего!

Когда Абел слушал меня, он весь покрылся путом, и на лице у него отразилась мука. Ему не хотелось отвечать сразу, согласен он или нет. Эта мысль казалась ему невыносимой.

Признаюсь, что меня несколько беспокоила естественность Рику. Он ни о чем не тревожился и спокойно ожидал, какое решение примет Абел. Я спросил его о прежних связях, и он ответил, что у него было пару раз с мужчинами, но он предпочитает женщин. Кончать в кулак ему осточертело. Абела он находил внешне и внутренне привлекательным и был бы не прочь вступить с ним в связь.

Насколько я помню, Абел крепился месяца два, но оказался не в силах совладать со снедающей его страстью.

Через несколько лет Абела выпустили, но разрешили приходить на свидания. Так что они не расставались. Но к тому времени в тюрьму стали пускать женщин, и Рику потянулся к ним. Не прошло и года, как он завел любовницу. Абел с горя запил и умолял его не порывать отношений. Несколько месяцев Рику метался между Абелом и любовницей, но потом, решительно порвав с Абелом, он больше с мужчинами контактов не имел. Об Абеле мы больше ничего не слыхали.

Другая поучительная история связана с одним моим товарищем по безумствам и безрассудствам, приведшим к страданиям, уголовному преследованию и приговорам, по которым я по сей день за решеткой. Звали его Бáла. С тюрьмой он спознался чуть ли не с детства. Не раз побывал в колонии для несовершеннолетних, откуда неоднократно сбегал.

Был он чернокожий, малого роста и коренастый. Лицо было испещрено шрамами. Мутные глаза глядели угрожающе. Он отличался грубостью, вечно был всем недоволен и все время докучал окружающим. В жизни ему не везло едва ли не с пеленок. Преодолеть своих комплексов и предубеждений ему не удавалось.

Жил он в центре города Сан-Паулу. Все время слонялся по улицам с ватагой детей и подростков, каких и теперь можно встретить на городских площадях, где они нюхают клей и курят «травку».

Уличные законы распространялись и на малолетних. Сексуальность коснулась и подростков, и детей. В местах лишения свободы наблюдались вспышки сексуальности, причем в весьма агрессивной форме. Случались изнасилования и прочие безобразия. Сильнейшие постоянно притесняли более слабых.

В обстановке разврата и насилия формировалась сексуальность Балы. Став гомосексуалистом, он неоднократно подвергал себя опасности. Несколько раз на него нападали, и причиною было его половое поведение.

Из-за тех безумств, о которых я упоминал, из-за юношеских правонарушений мы оказались заживо погребенными за тюремными стенами. Я многому научился от разных людей, в том числе от замечательной женщины, которую любил. Книги меня спасали и спасают поныне, благо спасение – это ежедневный процесс. Любовь меня воспитала и придала жизни смысл; она указала мне путь, сама став истинным путем. Мы – и путь, и путники, как сказал философ.

Бала по-прежнему оказывался втянутым в скандалы и переполохи, связанные с педерастией, со стремлением овладеть и покорить тех, кто его привлекал. Раза три он и меня вовлекал в свои заварухи. Приходилось спасать его от верной смерти. В конце концов я поссорился с моими товарищами, обиженными им. Когда до меня дошло, что он тянет меня в яму, в которой очутился сам, я решительно порвал с ним.

Все это не могло остаться без последствий. Его перевели в тюрьму города Аварé, тоже в штате Сан-Паулу.

Известия оттуда я получал через товарищей. Ничего у него в жизни не изменилось. Ничто не могло его удержать, даже самоотверженность матери, которая все время навещала его в тюрьме.

Он был в связи с каким-то парнем. Трудно сказать, но думаю, что ему это нравилось. Так, по крайней мере, казалось, хотя скандалы и беспорядки продолжались.

Они с дружками пытались убить кого-то из заключенных. Ничего у них не вышло, и они, понятное дело, угодили в карцер. Тот, кого хотели убить – звали его Нанику – был, как мне стало известно, не лыком шит. Нужно было ожидать мести. По неписаным тюремным законам, он имел на это полное право. А Нанику, несмотря на тщедушное сложение, был очень силен и решителен. Как говорится, откуда что берется! Жажда мести удвоила силы.

Здесь, в тюрьме Сан-Паулу, я ничего не мог поделать. Будь моя воля – поговорил бы с пострадавшим. У меня с ним были приличные отношения, так что я мог бы попросить, чтобы он не посягал на жизнь моего знакомца. Но расстояние между нашими тюрьмами было слишком велико и, скорее всего, непреодолимо. На карту была поставлена репутация. Если он не будет действовать решительно, то потеряет всякий авторитет в криминальной среде. На него могли бы напасть еще раз. Я стал ожидать дальнейших событий.

А события последовали неожиданные. Новость была словно гром среди ясного неба: Бала покончил с собой. Это, безусловно, было самоубийство, поскольку он был один в камере. Потрясенный, я ожидал новых известий. Мы вместе терпели издевательства полицейских, и наши пути частенько пересекались чуть ли не с детства. Несмотря ни на что, я его уважал.

Правда оказалась еще нелепее, чем известие о его смерти. Один наш общий друг, которого доставили в Сан-Паулу для дачи показаний, разыскал меня, чтобы рассказать, как было дело. Они действительно были в близких отношениях. Вместе ходили на прогулку в тюремный двор, вместе работали в огороде и жили в одной камере. Месяца три они составляли самую страстную пару во всей тюрьме. У одних это вызывало зависть, у других – порицание; даже у ближайших друзей их поведение не вызывало сочувствия, и никто их не поддерживал. Сплошные предрассудки! Поэтому они стремились уединиться и жить только друг для друга.

Когда Нанику, поддерживаемый паханами, пытался действовать, они заключили договор. Договор о смерти. Только смерть должна их разлучить. Кто посмеет посягнуть на их союз, того ждет страшное возмездие. Они будут бороться, не щадя жизни, чтобы только быть вместе. На пути у них встал Нанику. А поскольку он предъявил ультиматум, они решились на крайние меры и, вооружившись мотыгами, напали на него.

Они бы точно его убили, если бы его друзья не поспешили на помощь. Теперь они были обречены на смерть. Многие друзья Нанику были возмущены, что нападавшие показали себя подлыми трусами: напали вдвоем на одного, да еще на безоружного. По выходе из карцера им предстояло держать ответ перед всеми заключенными. В отчаянии они решили выполнить договор и ночью покончить с собой.

Утром охранник, обходя камеры, обнаружил Балу, висящего на полоске материи, привязанной к решетке. У другого парня не хватило мужества поступить так же (хотя где здесь мужество, вопрос спорный), и он спросил охранника, что с Балой. Воображаю его реакцию, когда он узнал, что его партнер и вправду наложил на себя руки.

Глава 8

Недоступная женщина

Я вожделел эту недоступную женщину. Она была замужем, слыла верной женой и заботливой матерью. Восхищение, которое она пробудила во мне, родилось из уверенности, что она верная супруга и готова на всё ради семьи. И это первоначальное восхищение, которого я даже не ожидал от себя, переросло в любовь. Перепады моих чувств были необъяснимы. Ее самоотверженность трогала меня до слез.

Ее стремление к самосовершенствованию очаровывало меня, но ей не хотелось заниматься этим в одиночку. Она предложила мне учиться вместе с нею. Выражала готовность присылать мне материалы, которыми пользовалась для изучения литературных течений. Она страстно любила бразильскую литературу.

Я видел в ней лишь женщину. Она же вела себя только как учительница. И изящество, отличавшее ее письма, воспитание и искренность поставили заслон моим эротическим фантазиям. Нужно было подняться до ее уровня. Невозможно было столь любить ее и не отдаваться целиком тому добру, которое она предлагала мне. Так я и сделал, потому и принял ее предложение учиться вместе. Например, она предложила изучить всё творчество Эрику Верисиму.[1] Из его книги «Далекая музыка» я взял для нее прозвание, которое помню и сейчас, двадцать три года спустя – принцесса Фигу-Бишаду. А она прозвала меня Лесным Котом.

Страсть моя была глубокой. Я вожделел ее всем своим существом. И хотел стать таким, каким она хотела видеть своего товарища. Муж не проявлял ни малейшего интереса к занятиям жены и к ее стремлению к самосовершенствованию. Я был ему эгоистически признателен. Это был мой шанс, хоть я и подумал, что не смогу им воспользоваться. Но к тому немногому, что мне было доступно, я стремился всей душой. Шли месяцы, и дружба наша крепла.

Мне было двадцать два года. Ей – на пять лет больше, чем мне. Пять лет было ее сыну – милому мальчику с черными и гладкими, словно у маленького индейца, волосами. Мне он очень нравился. Она без устали рассказывала о его шалостях. Сын был ее продолжением, а я обожал всё, что имеет отношение к ней. Даже мужа – за то, что он любил и уважал ее. Никогда я не смотрел на него как на соперника, хотя изнывал от ревности, ясное дело! Представлять, как он обладает ею, сводило меня с ума. Я старался гнать от себя такие мысли. В конце концов, начитавшись стихов, которые она мне присылала, я признался ей в любви. Она восприняла это очень непринужденно. Не довольствуясь этим, я безумно захотел описать в письме свои эротические фантазии. Действительно, она была для меня всем. Признаюсь, что ждал ее ответа с некоторым беспокойством. У меня были серьезные опасения. А если она не захочет после этого дружить со мной? А если не одобрит моих откровений? От страха потерять ее я даже расплакался. Ее ответного письма я никогда не забуду. Она соглашалась разделить мою любовь и желание. Рассудила, что пока у меня нет любовницы, мои устремления вполне естественны. С тех пор я стал получать уроки отношений между мужчиной и женщиной. На все вопросы она отвечала правдиво и доброжелательно. С ее помощью я вернулся в детство и поведал ей все мои проделки и шалости. На все она отвечала со здравым смыслом и безупречной логикой. Я спокойно и не спеша представил ей весь арсенал своих сомнений и жажду знания. Долгие месяцы я постигал, что секс – природная творческая сила.

Мы углубляли наши дилогии в длинных письмах. Моей ненависти она противопоставляла свою любовь, пыталась выявить причины моего бунтарства. Она опровергла весь комплекс вредоносных и ошибочных идей, сложившийся у меня в голове. Когда я готов был впасть в отчаяние, она вселила в меня надежду. Я просто не верил, что бывают по-настоящему честные люди. Искренность, с которой она обращалась со мной, была для меня настоящей новостью. Как же ее не любить? Ее готовность обучать меня всему, ее внимание ко мне – все это меня просто перевернуло. Вся моя прошлая жизнь утратила смысл, и я полностью отдался своей любви. Мне очень нравилось, что она руководит мною. Несмотря на кротость и превосходное воспитание, она была довольно строгой. Иногда у меня с ней возникали трудности. Малейшая оплошность была сурово порицаема. Я приходил к выводу, что я совсем не такой, каким себе кажусь.

Жизнь у меня изменилась. Кто-то, видимо, любил меня, коли украсил мою жизнь присутствием такой женщины. Я был словно подросток, перестраивавший свое мировоззрение. Ах! Я ее любил! И как любил! Доходило до того, что если я переставал хоть на минуту думать о ней, то начинал плакать или целовать воздух, как дурачок.

Когда я получил ее первую фотографию, мне стала невыносима мысль, что она существует, что она далеко и что она замужем. Я увидел смуглую, прекрасно сложенную женщину – просто чудо! Этот снимок я всегда носил с собой, показывал ближайшим друзьям. Благоговейно целовал ее портрет.

Первая моя встреча с ней стала величайшим событием всей моей жизни. Она работала школьной учительницей, и во время каникул сделала всё, чтобы приехать из Рио-де-Жанейро в Сан-Паулу. Сеньор Жилбéрту Айéлу, наш друг, добился, чтобы нам в порядке исключения разрешили свидание в один из будних дней. Будет спокойнее, да и обстановка получше. За три дня я дрожал при одной лишь мысли о свидании. Желание было так велико, что схватывало живот. Накануне я не мог заснуть. Но, «если ты придешь в четыре, то в три я уже буду счастлив», как сказано в «Маленьком принце» Сент-Экзюпери. Рано утром я принял ледяной душ и облекся в чистую, хорошо проглаженную одежду. Это была арестантская роба, которую я выпросил у товарища, чтобы лучше выглядеть.

Снедаемый нетерпением, я расхаживал туда-сюда по двору. Я чуть не запрыгал от радости, когда меня вызвали встречать ее.

Когда я увидел ее вблизи, у меня подкосились ноги. Мне пришлось опереться о стол, чтобы не рухнуть. Никогда я так не волновался. Никогда я не умел быть покорным, даже с матерью.

Она поняла и чуть заметно улыбнулась. Ласково провела рукой по волосам. Я боялся упасть. Посмотрев ей в глаза, я прочел в них только нежность. Увы! Я не знал, что сказать. Глаза мои увлажнились. Я чувствовал себя донельзя скованным. А ведь я так долго ждал этой встречи… Так много от нее ожидал – а теперь не могу даже пошевелиться! Мягкий, грудной голос обратился ко мне: «Садись, Котик». На ней были круглые очки с голубыми линзами. Лицо было восхитительно. Элегантный костюм скрывал очертания тела, столь мне желанного. Сидя напротив меня, она говорила, что очень рада, что приехала сюда. Я с трудом отвечал. Завязалась беседа, но мы ничего не говорили ни о себе, ни о моей любви к ней. Мне было интересно слушать о ее семье. Семья была дружной. Заговорив о сыне, она сказала, как важно, что он у нее есть. Прощаясь, я целовал ее руки, а она – мои. Когда она уже собралась уходить, я порывисто схватил ее руку и снова поцеловал. Она лишь улыбнулась. Боль сдавила мне грудь. Хотелось бежать за ней, догнать ее и уйти вместе. В дверях она грациозно помахала мне рукой. Слезы хлынули у меня из глаз. Потом я часами рассказывал об этом своему другу по имени Энрике Морéну.

С того дня я еще больше полюбил эту женщину. Я вожделел ее как безумец, желая, чтобы было с кем разделить перемены в жизни после освобождения. Возбуждали меня только мысли о ней. Когда по воскресеньям на свидание приходила мать, я даже не глядел в ее сторону. При одной лишь мысли о любимой у меня вставал член. Никогда я так блаженно не мастурбировал. В тюрьме считалось табу, если мужчина лижет женщину, и даже сама мысль об этом считалась запретной. Того, кто это делал, окружали презрением. Я ничего такого и знать не хотел – воображал, как я облизываю ее всю. При одной этой мысли рот у меня наполнялся слюной. Я воображал, как вылизываю каждый уголок ее смуглого тела… И восхищался ее отзывчивой душой – прежде я и не знал, что такие бывают.

Любить… Да, любить! Чувства мои оставляли позади всяческие вожделения. До этого я занимался сексом из-за возбуждения, желая насладиться и проявить превосходство самца. Принцесса, в отличие от любой другой женщины, влекла меня к добру. Я полностью доверял своему чувству. Знал, что обладать ею было бы величайшим счастьем, и отказался бы от секса, если это необходимо, только бы быть с нею. Новый, истинный мир, который она мне дарила, превосходил всё. Принцесса внушила мне, что без уважения и нежности ничего хорошего не получится.

Я никогда не вменял себе в грех свои фантазии. Она научила меня, как обращаться с женщиной. Утверждала, что женщина – это продолжение мужчины и наоборот. Наши беседы о сексе длились долго. Мало-помалу я стал постигать половые отношения как душевную общность. Из обладания они превратились в отдачу, из овладения – в уважение. Естественное осуществление оборотной стороны вожделения. Свобода, а не табу. Любовь, отдача и возрастание.

Нескончаемым обменом были наши чувства, переписка, чтение книг. Она была необыкновенно ласковой, но умела и поспорить. Это-то мне в ней и нравилось и нравится поныне. Будучи взыскательной, она прекрасно говорила обо всем, что бы ни делали. Мы пустились в долгое странствие по книгам бразильских авторов. Из португальских поэтов нашим любимым стал Фернанду Пессоа.[2]

Книги мы читали запоем. Обсуждали до мельчайших подробностей. Двадцать три года пролетело, а всё это живет в моем сердце. Не представляю, как сложилась бы у меня жизнь без Принцессы и без книг. Никому оказалось не под силу столь возвысить меня. Все время я ссылаюсь на книги. Я всегда говорил и говорю, что в тюрьме меня спасали только книги. Но, на самом деле, не только книги. В первую очередь это была любовь. Принцесса привела меня к тому, что я научился уважать себя. Она все время говорила, что верит в мою любовь лишь оттого, что она, эта любовь, глубоко изменила мою жизнь. Не все ли равно, ради нее или ради себя я переменился! Рядом с нею мне хотелось быть именно самим собой.

Наши письма были бесценны. Они отражали всё богатство наших переживаний. Сила чувства, ощущение общности, поиск истины вознесли нас до небес. Любовь подвигла нас возблагодарить жизнь и все более уважать людей. Несколько раз – как это ни было мучительно для нас – она настаивала, чтобы я кого-нибудь себе нашел. Выслушав ее с недовольством, я тысячу раз повторял, что лучше ее мне никого не найти. Не все ли говорят своим избранницам то же самое?

Несмотря на не вполне удачное супружество, ее ожидал сюрприз. Она забеременела.

Ничто нам не прошло даром. Более пяти лет великого чувства. Я весь внутренне переменился, и эта перемена повлияла на всю мою жизнь. Таким, как прежде, мне уже не бывать никогда. После такой любви это уже невозможно. Принцесса достигла цели: я стал уважать себя. Верил, что сумею победить свои пороки. Учительница – так я ее иногда называл из уважения к Анне Сулливан и Элен Келлер – благодаря своей любви и уму дала мне силы для победы над самим собой.

У меня полностью изменились душа и характер, и я порвал с теми, кто вовлек меня в преступный мир. Мне стало радостно жить. Я ощущал себя личностью. Был любим, потому что сумел внушить истинное чувство достойной и умной женщине. Мой эгоизм уменьшился, а жадность улетучилась. Мне стали чужды насилие и мстительность. Я хорошо знал, что мне нужно и чего не хочу терять. Забеременев, Принцесса снова стала настаивать, что мне нужна любовница. Это принесло мне новые мучения. Искать другую женщину не входило в мои планы. Я действительно представить не мог, что бывают женщины лучше нее, а на меньшее не согласился бы никогда в жизни. Я сделался неисправимым романтиком – только о любви и думал. Всем сердцем был привязан к ней и не мыслил жизни без нее. Ближе Принцессы у меня никого не было – это совершенно ясно.

Мало-помалу наш роман подошел к концу. Было очень больно. Почти полгода малейшее известие от нее значило для меня всё. Это было ужасно. Меня одолевала грусть. Порою у меня пропадала охота жить. Это был один из тягчайших периодов в моей жизни. Лишь перестрадав, я по-настоящему смог оценить, сколь многим ей обязан. Чувствовал себя более человечным, способным любить и уважать людей, ощущать чужую боль как свою. Чувствовал, что достоин жить, и чувство это не покидало меня даже без любимой учительницы. Даже без нее мне хотелось продолжать учение. Очень хотелось.

Глава 9

Лия

Когда я получил от нее первое письмо? Не помню. Кажется, это был конец 1980 года. Давненько. Удивительная штука память! Словно вчера это было. Нужно только как следует вспомнить.

По образованию она была психологом. Стажировалась в фонде Юнга, в Швейцарии. Потом повышала квалификацию в Англии и во Франции. Свободно говорила на четырех языках. Пять лет в Европе делила время между занятиями, курсами, музеями, экскурсиями и интересными встречами. Все это она описала в письме. Умная и образованная, подумал я, но, наверное, некрасивая, раз живет одна. И одевается наверняка плохо. И все же я заинтересовался ею. Красивая она или нет, во всяком случае, я могу многому научиться от нее. Она казалась простой и непосредственной. Я написал ответ, где рассказал немного о себе, о своей жажде знания и об арестантских невзгодах, об огромном желании изучать науку, которой она занимается. Особенно я подчеркнул свой живейший интерес к другим народам и иным культурам. Письмо получилось длинным, но не вместило и десятой доли того, что мне хотелось рассказать. Через несколько дней я написал еще одно письмо, где извинялся за назойливость, но мне слишком многое хотелось добавить к сказанному.

Ответ тронул меня до глубины души. Письмо было преисполнено уважения и внимания. Она искренне желала облегчить мне участь, тем более что я так молод и осужден на столь долгий срок. Ее стремление помочь казалось бескорыстным, идущим от чистого сердца. Ей хотелось познакомиться со мною лично. В следующем письме она подробно описала свою жизнь. Она вышла замуж, чтобы избавиться от деспотизма матери. Потом развелась. В Европе жила на средства матери и вернулась совсем другим человеком. Однако чувствовала себя не вполне подготовленной к профессиональной деятельности.

Через три недели она пришла ко мне на свидание. Я и не ожидал, что оно состоится так скоро. Я не представлял, какова она из себя. Для меня это стало большим сюрпризом. Лия была миниатюрной блондиночкой и очень хороша собой. Лицо у нее было прекрасным, точно ангельский лик.

Она села рядышком со мной. Завязалась непринужденная беседа, словно мы были знакомы много лет. Руки у нее были нежные.

Взяв ее за руку, я встрепенулся. Что-то меня ожидает? Хотелось бы надеяться на лучшее. «Это выше моих возможностей», – подумалось мне. Но тут я вспомнил Принцессу, учение, беседы и внутренний рост…

На прощание она обняла меня. Я заметил, что она вот-вот расплачется. Близость ее тела растревожила меня. Вот уже десять лет как я не обнимал женщину. При Принцессе это было совершенно немыслимо. Лия оказалась чувствительной. Уходить ей не хотелось. А мне не хотелось ее отпускать. Высвободившись из моих объятий, она ласково помахала мне рукой.

Неделя тянулась бесконечно. Я писал длинные письма и получал ответы. Я произвел на нее впечатление. Она всячески хотела мне помочь. Но помочь было почти что нечем. Трудные были годы. Сахару и то не хватало, разве что к концу года. Она жила с матерью и сестрой в просторном фамильном особняке. Их имение гарантировало материальную независимость. Мне страшно хотелось увидеть ее. Прикоснуться к ней. Поцеловать ее. Я чувствовал, что возрождаюсь. Любовь с первого взгляда. Часы казались днями, дни – месяцами. Они тянулись нескончаемой вереницей.

В воскресенье я проснулся рано утром. Не терпелось ее увидеть. Ждать себя она не заставила. От ее гладко причесанных волос пахло духами, шерстяные рейтузы обтягивали полные бедра. Кода я увидел ее нежное лицо, то решил сжечь за собою все мосты. Она просто создана для меня. Ее взгляд пронзил меня. Почему? Я решил взбодриться, чтобы сделать ей приятное. Меня радовало уже одно то, что она пришла ко мне и села рядышком. Я ощущал исходящее от нее тепло. Очаровательная улыбка воодушевляла меня. Я был заворожен! Лия была красавицей, и я ее любил. Как я волновался – насилу держал себя в руках. Ее многообещающие глаза жаждали ответа. Я начал игру. Что-то в ней вызывало меня на откровенность. Я поведал ей, какие бури у меня в душе. Взял ее за руки. Она внимательно слушала. Когда я закончил, она взяла мое лицо в ладони, нежно поцеловала и произнесла долгожданные ободряющие слова. Сказала, что тоже полюбила меня с первого взгляда и возжелала моей любви после первого свидания. Ласкала себя, воображая, что это я вхожу в нее.

Мне даже не верилось! Неужели это правда? Как сладостно, что она вожделеет меня как любовника! Я поцеловал ее, легонько покусывая ей губы.

Тут свидание наше стало иным. Мы чувствовали себя гораздо непринужденнее, презрев все прежние барьеры. Оставшееся время я целовал ее, ласкал груди и бедра. Она смотрела на меня влюбленными глазами… Как сладостно было встречать влюбленный взгляд! Два часа мы целовались и ласкали друг друга. Я почти не думал о сексе, потому что слегка обалдел и не смел верить, что это творится наяву. Не та ли это избранница, о которой говорила Принцесса?

На прощание она крепко обняла меня. Своим запахом вожделеющей самки она пробудила во мне чувственность.

На следующих свиданиях мы стремились насладиться тем, что было доступно. Оба мы были невысокого роста, и нам не составило труда спрятаться под столом, из-под которого виднелись только наши плечи. Она приходила в блузке и юбке. Когда я выходил из камеры, член выпирал у меня из трусов, но брюки были застегнуты на молнию, а в карманы я клал два платка. Едва мы успевали поздороваться, как наши тела сливались в объятии. Лия выпрастывала и брала в руку мой член, слегка смущенная, но счастливая. Как это было замечательно! Нежная рука скользила вверх и вниз. Я кончал ей в руку и при этом сжимал и лизал ее груди, запускал пальцы во влажное лоно. Она тихонько постанывала, боясь привлечь внимание. Я запускал пальцы еще глубже и подбирался к попке. Это не составляло труда. Я настаивал, она отказывалась, но, в конце концов, уступала, и мой палец оказывался в цветочке ее розовой попки. К концу свидания мы изнемогали. Руки болели. Я не щадил ее, трогая за все места. Ей хотелось всё больше. Кто бы увидел – не поверил. Приходя, она не оставляла времени на разговоры. Расстегивала блузку. Внизу у нее ничего не было, даже трусиков. Ей нравилось, когда я начинаю сзади, и крепко обнимала меня в порыве сладострастия.

Мы подумывали, не пожениться ли нам. В конце года Лия успешно сдала экзамены и начала работать по специальности, силясь вызволить меня из тюрьмы. Она консультировалась у профессоров университета. После упорной борьбы ей удалось скостить мне несколько лет. Отсидев почти десять лет, я стал мечтать о вольной жизни.

Она пришла в тюрьму поговорить с адвокатами насчет свадьбы, но те ее отговаривали. Доктор Формига, глава гильдии адвокатов, настаивал, чтобы она отказалась от своего намерения. Когда меня вызвали, чтобы подписать брачный контракт, который Лия выправила в нотариальной конторе, Формига был вне себя от злости. Как ей это удалось? Я приворожил девушку! Прочитав ее автобиографию, он сглотнул слюну, побагровел, потом полиловел и чуть не упал в обморок.

Я был влюблен, и всё мне благоприятствовало. В тюрьме происходили перемены. Нами занялась комиссия по правам человека. Нас стали снабжать кое-какими продуктами, бельем, позволили играть в теннис… Свидания разрешались теперь дважды в день – с восьми до одиннадцати и с тринадцати до шестнадцати часов. Заключенные чувствовали себя непринужденнее. Охранники на все смотрели сквозь пальцы. Находилось место и время, чтобы ощутить себя счастливым хоть на несколько часов. Среди заключенных росли религиозные настроения, что пользовалось всеобщим одобрением. Появилась надежда. В тюрьме подул ветер перемен.

По праздникам – на Рождество, в Женский день и на Пасху – нам разрешалось принимать гостей во дворе. В первый раз мы с двумя друзьями, Энрике и Франку, расстелили покрывало в углу двора. Лия пришла с утра пораньше, отстояв в очереди: хотела прийти в числе первых. К Энрике тоже должна была прийти подруга Лизета, а Франку хотел побыть с нами: он-то никого не ждал. Девушки принесли продукты, чтобы устроить пикник.

Усевшись на ограде, мы принялись за дело. Сначала – легкие поцелуи и нежные ласки. Потом – мощная, требовательная эрекция после десяти лет без секса, компенсируемого мастурбацией. Мы встали. Она хотела ощутить меня, прижать к своему телу. Когда проходили охранники, мы замирали, чтобы нас не заметили. Стоило им отойти, как нами овладевало безумие. По углам двора, крепко обнявшись, сидели парочки.

У Лии увлажнились глаза от возбуждения. Запустив руку мне в ширинку, она стала выпрастывать член. Я посмотрел на сидящие по соседству парочки – у них дело зашло еще дальше.

Я набрался смелости. Высвободив член, я отпрянул назад. Потянулся к ее нежным ляжкам. Много времени мне не понадобилось, чтобы кончить. Ноги у меня подкосились, и я упал. Она засеменила в туалет. Вернулась с пакетиком в руке. Ей пришлось постирать трусики…

Мы пообедали, и завязалась добрая беседа. Франку рассуждал с ней о разных предметах. Это он умел. Она на замедлила раздвинуть ноги шире, чем следовало бы. Когда я увидел Лию там вблизи, меня словно током ударило. Дрожь прошла по всему телу. Я вскочил и схватил ее за руку. Забившись в угол, мы насладились любовью, как никогда прежде. Забыли про всё на свете. Катались по земле. Я сосал ее груди и потянулся к бедрам, а она ввела мой член. Не успел я войти, как кончил. Она насилу вытерлась.

Когда раздался свисток, оповещавший об окончании свидания, мы лежали совсем обалдевшие от наслаждения. Парочки разошлись, мы – в последнюю очередь. Попрощались, когда подошли охранники. Нашему счастью не было предела.

Время шло незаметно. Я ждал каждого воскресенья. Неизменным было только мое учение. Я продолжал занятия. Культура была нужна мне как воздух. Мой ум оживляла возможность учиться. Я написал в Сан-Паулу, в одно почтенное издательство, о своем пламенном желании учиться. Мне нужны были книги по всеобщей истории. В издательстве ко мне отнеслись сочувственно и с пониманием. Прислали каталог, чтобы было из чего выбрать. Можно было заказывать до семи наименований в месяц. На этот счет я побеседовал с Лией. Она тоже взялась мне помочь и отправилась за книгами. Чтение было одной из моих насущных потребностей, и книги, к счастью, у меня не переводились. Когда я еще только выбирал, что прочесть, одно это доставляло мне неописуемое удовольствие. Лия радовалась за меня и помогала глубже вникнуть в суть прочитанного. Готовность, с которой она мне помогала, была поистине трогательной.

Все же порою что-то повергало меня в уныние. На душе кошки скребли, а у нашего чувства, казалось, нет будущего. Все равно Лия меня бросит! Для меня не найдется места в ее жизни. К тому же мне было никак не забыть Принцессу. Хотелось, чтобы именно она была рядом. В последних письмах, отправленных в начале 1979 года, я уверял, что не хочу порывать с нею связь – хотя бы переписываться. Только с нею я был по-настоящему счастлив. Чувства настолько переполняли мне душу, что я решил поведать обо всем Лии. Наверное, глаза у меня сверкали, когда я говорил об этом, но ведь действительно Принцесса, а не кто другой, научила меня понимать женскую душу и объяснила, насколько важную роль играет женщина в жизни мужчины. Мне хотелось хоть с кем-то поделиться своей радостью. Лия молча выслушала и подивилась, что эта женщина изменила всю мою жизнь.

Однажды приехали ее мать и сестра. Сестра мне показалась бесконечно далекой от жизненных реальностей. Впоследствии она попала в психиатрическую лечебницу. Мать, с налетом снобизма, приняла меня за неимением альтернативы. Все они казались какими-то безжизненными, в том числе Лия, которую я стал лучше понимать. Именно во мне она черпала жизненные силы, которых ей остро не хватало.

С тех пор что-то у нас не заладилось. Она продолжала приходить каждое воскресенье, но мы стали отдаляться друг от друга.

Моих друзей одного за другим выпускали. Первым освободился Арманду, за ним – Моринга и, нежданно-негаданно, Франку. Он просидел с нами восемь лет, и мы очень его любили. Без него казалось, что всё опустело. Он не был жителем Сан-Паулу, и город был ему незнаком. Я дал ему адрес Лии, чтобы она о нем позаботилась.

Вскоре от нее пришло письмо, где она рассказывала, что ему нелегко в большом городе. Потом затянулось молчание. Наконец она его нарушила. Я еще в начале наших отношений просил ее, чтобы, когда я ей надоем, пусть она скажет об этом прямо и без обиняков. Мне нужна не жалость, а уважение и правда – я всё выдержу.

Она ничего мне не сказала. Я дал себе волю и расплакался. Было мучительно больно. Потом я всё же взял себя в руки. Нужно было держаться. Она поднялась и решительно вышла. Я проводил ее затуманенным от муки взглядом. Она вышла за ворота и исчезла из виду. Шатаясь, я вошел в тюремный корпус, направляясь в камеру к Энрике, и всё ему рассказал. Долго я не мог успокоиться. Наконец решился ей написать.

Через две недели она пришла, чтобы предаться со мной ласкам и мастурбации. Ей казалось, что только это мне и нужно. Когда я увидел, с каким скучающим видом она сжимает мне член, я понял, что всё кончено. Некоторое время спустя я узнал всю правду. Она была с Франку и забеременела от него. Об этом мне сообщила Лизета – подруга Энрике.

Прошло время, и я завел новую любовницу. Успокоившись, я всё хорошенько обдумал. Франку прожил восемь лет без любви, без ласки, полный вожделения. У Лии тоже два года не было полноценного удовлетворения. Ей осточертело стоять в бесконечных очередях и подвергаться унизительным обыскам. Я сблизил двух изголодавшихся людей. Значит, винить некого – сам виноват. А раз они ждут ребенка – значит, возврата к прежнему нет.

Но жизнь – штука сложная. Вскоре они расстались. Он снова совершил преступление, а ей не хватило душевных сил, чтобы выдержать это. Спустя некоторое время Франку при невыясненных обстоятельствах был убит у дверей собственного дома.

Выйдя на волю, я стал посещать лекции в католическом университете.

Узнав об этом, Лия разыскала меня. Мы пошли на прогулку и вдосталь наговорились. Ее дочь от Франку родилась уродом – с головкой что-то не в порядке. Понадобилась срочная операция. У Лии тоже в жизни что-то не клеилось. О прошлом я заговаривать не стал. Хотелось, чтобы она первая намекнула. Правда, не меньше хотелось испытать, какова она в постели. Она по-прежнему казалась хорошенькой, и в душе у меня снова зародилось желание. В то же время я обдумывал, стоит ли продолжать дружбу. Она мне нравилась. Вдруг она попросила, чтобы я поцеловал ее. Ей хотелось познать меня до конца. Она выбрала мотель в Пиньейрусе.

Когда я увидел ее голой под душем, то совсем обезумел. Попка у нее была по-прежнему розовая. Я моментально возбудился. Казалось, что мы и не разлучались. Я уже захотел. Ей хотелось продолжить. Я бережно взял ее на руки и понес к кровати. Я почувствовал, что она не такая, как прежде.

«Сплошное возбуждение», – подумалось мне.

Я лег на нее, раздвинул ей ноги, не торопясь вошел в нее и почувствовал, что ей хорошо. Мне тоже. Я продолжил. Переменил позу, стараясь подарить ей новые наслаждения. Но, взглянув ей в лицо и ожидая увидеть радостное выражение, я заметил слезы. Какое безумие! Пока я был внутри ее, она плакала. Я слез с нее и лег рядышком. Спрашивать ни о чем не стал. Она тоже молчала.

С тех пор как Франку погиб, ей ни разу не удалось кончить. Попыталась с кузеном, но безуспешно. Это повергло ее в уныние. Неужели он не мог ее удовлетворить? Я снова посмотрел на нее, взобрался и опять вошел. Больше глядеть на нее не стал. Я искал лишь эгоистического наслаждения. Нехорошо это, что я насытил свою похоть – и она, похоже, поняла. Когда мы покинули мотель, попрощались без поцелуев и взаимных клятв. Она сильно разочарованная.

«Больше такое не повторится», – подумал я.

Неделю спустя, во время лекции я увидел, что она стоит у дверей и ждет меня. Я вышел, попросив разрешения у профессора. Ей нужно было поговорить со мной, отвезти к себе, познакомить с дочерью. Я спросил, не хочется ли ей попробовать еще. Для этого-то она и пришла. Ей ведь не всё равно, что с ней самой происходит. Она приложит все силы, чтобы всё было хорошо.

«Ну и прекрасно», – подумал я.

У нее в квартире я увидел девочку. Поиграл с ней. Лия покормила ее и собралась уложить спать.

Всякий раз, как она проходила мимо, либо я притрагивался к ней, либо она ко мне. В глаза у нее читалось былое вожделение. Но ее дочка, явно из-за моего прихода, не засыпала.

Я пошел в спальню.

Лия пришла почти голая, нервно срывая то, что на ней оставалось. Я разделся. Она действовала слишком активно. Я уселся на кровать, но она снова удивила меня: легла сверху и взяла инициативу на себя. Я попытался сдержать ее и вместе с тем ожидал чего-то сладостного. Она не обращала внимания и действовала, как истеричка. Обуреваемая желанием, она то залезала, то слезала с меня. Быстро достигнув оргазма, она закричала, словно раненая птица. Бросившись на меня, она зарыдала в голос. Я попытался утешить ее, но мне тоже хотелось кончить. Так будет лучше. Отдохнув, она принялась ненасытно целовать меня. Наконец, призвав на помощь всю свою мужественность, я отлично кончил, разомлел рядом с ней и, кажется, на несколько секунд впал в беспамятство. Когда я пришел в себя, она направлялась в душ. Я последовал за ней и вымылся, не глядя на нее. Мы перекинулись несколькими словами. Прощаясь, я сказал, что пусть она меня ищет, если только очень захочет. Потом ушел, насвистывая какую-то мелодию.

Она пришла еще несколько раз, пока я не попросил, чтобы она больше не появлялась. Хороши были только первые две встречи. Потом это надоело. Я собирался жениться на Бел. Лия еще какое-то время таскалась за мной, но потом отвязалась. Настал мой черед попытать счастья с новой партнершей.

Глава 10

Факультет

Много лет подряд я читал и учился, чтобы получить образование и стать культурным человеком. А еще мне хотелось производить впечатление на людей и вызывать у них восхищение. В глубине души я желал нравиться людям. Годы, проведенные в тюрьме, в обществе грубых и темных людей не очень-то способствовали культурному развитию. По мере того как я учился, познавая людей и мир, всё очевиднее становилось мое собственное невежество, что сильно меня угнетало. Моя жажда знаний превосходила меня самого. Но были поставлены пределы. Крепкие и холодные стены. Строгие порядки, произвол. Оглядываться вокруг и видеть отупевших людей было мучительно. Но я знал, что только здесь у меня есть возможность развития. Иначе нельзя. К счастью, на моем пути встречались люди, способствовавшие развитию моей личности и характера. Люди, чьи поступки были преисполнены благородства, самоотверженности, дружбы и любви. Они помогали мне сохранять уравновешенность, столь необходимую для овладения знаниями. Проявляя заботу, они заронили мне в душу зерна мудрости. Замечу кстати, что не все они успели принести плоды!

Марксизм, помимо прочего, тоже стал моей любовью с первого взгляда. Поскольку происхожу я из низших классов и с малолетства смотрел на чужое богатство с неистовой завистью, то нет ничего удивительного, что меня сильно привлекала идея всеобщего равенства. Я принадлежал к числу тех упрямцев, которые готовы вникать, расспрашивать и цитировать что бы то ни было. Когда мне стало ясно, что тех, которые действительно глубоко изучили то, знатоками чего себя мнят, слишком мало, это еще прибавило мне пылу. Со временем я овладел весьма солидной суммой знаний.

Как раз в эту пору судья разрешил мне посещать лекции на юридическом факультете университета. Я робел, боялся, что ни с кем не найду общего языка, но был несказанно рад, что передо мной открываются столь широкие перспективы.

В аудиторию вошли и представились члена студенческого совета. Среди них оказалась одна довольно разговорчивая девчонка. Когда они вышли из аудитории, я увязался за ними. Селия была симпатичная и очень добрая девушка. Я рассказал ей, кто я, откуда и как мне трудно найти общий язык с товарищами. Та пригласила меня следовать за ней и отвела в комнату, где располагался студенческий совет. Она представила меня всем как друга.

Я сел на потертый диван. Рядом села Селия, с другой стороны Кристина, а напротив Вера. Окруженный красавицами, я чувствовал себя в центре внимания. Мне только того и надо было: я ощутил себя свободным, и беседа завязалась. Эти девушки, как и все в студенческом совете, были членами Бразильской коммунистической партии. Теоретически они были сторонниками албанской модели коммунизма и на лету схватывали слова Эвера Ходжи. Я его знал, как знал и Лукача, Грамши, Гароди и прочих теоретиков и философов-марксистов. Рассуждения членов студсовета были довольно примитивны и поверхностны. А учение Маркса на самом деле основательно, универсально и доступно. В ту пору я уже знал, что полное равенство невозможно, но то, что все должны иметь необходимое для достойной жизни, было для меня неоспоримым. Мне были близки принципы социализма. Я ощущал это больше, чем все они, и мои познания, естественно, были глубже и фундаментальнее. Они и не ожидали, что у заключенного могут быть такие познания. Чем больше склонялись они перед моими знаниями, тем больше стремился я произвести на них впечатление своими рассуждениями. Достигнув цели, я решил остановиться и уйти. В таком деле спешить ни к чему.

Нужно было возвращаться в тюрьму. Скроив печальную физиономию, я заговорил об унизительном обыске, ожидавшем меня при входе. Сгущая краски, я принялся рассказывать о жестокостях и грозных взглядах. Это несколько разжалобило собравшихся. Вере захотелось проводить меня до автобусной остановки. Кристина сетовала, что нам не по дороге, а то бы она меня подвезла. Селия предложила мне прийти назавтра в десять часов. Она пообещала мне выдать талоны на питание в университетской столовой.

Мое отступление было ничем иным, как военной хитростью. Я не нуждался в провожатых до автобусной остановки. Мне хотелось, чтобы они остались и поговорили обо мне. Эх, затаиться бы в комнате да послушать, что они говорят! Но я и так хорошо представлял себе это.

На другой день у меня завязались новые знакомства. Не прошло и недели, как я попал на политинформацию. Я тут же посрамил недобросовестных политинформаторов, задавая им каверзные вопросы и требуя от них более подробных сведений. Победа моя была полной.

В аудитории я подошел к одной женщине. Она казалась старше всех, но не намного старше меня. Ей тоже было неловко из-за того, что остальные младше ее. Знакомство завязалось незамедлительно. Мы понимали друг друга с полуслова. Я рассказал ей о своем житье-бытье. По счастливой случайности, она видела меня по телевизору, когда год назад мне вручали диплом. Она была замужем за адвокатом и тоже хотела получить диплом, чтобы помогать супругу. Мой пример вдохновлял ее. Наговорились мы вдосталь. Ее я тоже пытался покорить своими познаниями. Иной раз я, правда, чувствовал себя не вполне уверенно, но виду не подавал. Важно было, чтобы все захотели со мной подружиться.

Уже двенадцать лет длилось мое относительное половое воздержание, и меня тянуло ко всем девицам, которые хоть мало-мальски обращали на меня внимание. Меня ослепляла мысль, что с любой из них у меня мог бы быть отличный секс. Конечно, в этом случае, как и во многих других, внешность бывает обманчива. Иногда, разгуливая по улицам, я пялился на хорошеньких женщин и невольно начинал их преследовать. Теперь-то вместо мастурбации у меня будет взаимное наслаждение!

Когда я болтал с девчонками, мои глаза, как у блудливого кобеля, пожирали каждую часть их крепких, здоровых тел: ноги, бедра, трусики… Ах! Трусики!.. Вот бы стащить их зубами! Это так меня заводило! Когда я шел к университету по улице Мунте-Алéгри, между старым домом и новым строением, мне открывалось райское зрелище. На ограде, соединявшей два эти строения, сидели девчонки. Их мини-юбки и трусики почти ничего не скрывали. А они и рады-радехоньки были принимать вызывающие позы. Я расхаживал взад-вперед, пялясь на их потаенные местечки. Голова у меня шла кругом. Член поднимался до самого пупа. А в аудитории-то что делалось? Царица Небесная! Девчонки закидывали ногу на ногу или раздвигали ноги, и я нервничал – где уж тут слушать профессоров! А иной раз они нагибались, чтобы спросить меня о чем-нибудь, и груди у них почти касались моего лица. Да это была просто пытка! Ну, погодите – будет вам!

Самая старшая из моих однокурсниц сидела впереди, окруженная молоденькими девчонками. Я тоже сидел впереди, рядом с Тетенькой, как девчонки успели ее прозвать. Мне нужно было быть внимательным. Я хотел не только учиться, но и разоблачать ошибки преподавателей. Подчас мне бывало стыдно за глупости, которые проскальзывали в их лекциях. Мне казалось, что у них не творческий подход, что они только и умеют, что рекомендовать литературу да читать нотации. Неужели на большее они не способны? А где же культура, ради которой я сюда прихожу? Я ведь все-таки студент юридического факультета! Когда преподавательница предложила нам объединиться в группы из пяти человек, меня аж пот прошиб. Всегда-то в жизни у меня находится покровитель. На сей раз это Тетенька. Она с тремя другими девушками сформировала группу и пригласила туда меня. Вот радость-то! Четыре девицы и я. С ума сойти! Я рассказал им о себе. Их смутил мой рассказ. Все они были папочкиными дочками. Одна все еще девственница.

«А ничего, – подумал я. – Вроде я им понравился. Для них я – самая важная новость, которую можно обсудить».

Студсовет факультета постановил избрать своего представителя в студсовет университета. Заседания студсовета устраивались по субботам. Вообще по субботам и воскресеньям меня не выпускали из тюрьмы, зато теперь у меня появился бы повод уходить в субботу. Это было бы замечательно во всех отношениях. У меня появился бы статус, способствующий самоуважению.

Девушки из моей группы подхватили идею с воодушевлением. Выдвинули мою кандидатуру. Нашелся и другой кандидат – парень, сидевший на задних рядах. Его поддержали товарищи, сидевшие рядом. Дело приобрело политическую окраску. Лично мне группа на задних рядах казалась чуждой и чуть ли не опасной. Там один парень был полицейским осведомителем, а одна девушка – дочерью участкового. Но поддержка, оказанная мне, была чистосердечной и сильной. Выбрали меня. Так что по субботам меня стали выпускать на волю, и это было замечательно! Правда, собрания были скучноваты – одни парни! И болтали не пойми о чем. Их рассуждения отдавали идеализмом и были далековаты от реальной жизни. Мои же убеждения были непоколебимы. Изложи я свои взгляды при них – не поверили бы, что они мои. Всё же я пытался заставить их спуститься с неба на землю.

Войдя в новое здание, я поднялся по лестнице, которую попирали стопы университетского руководства. На площадке между четвертым и пятым этажами стояли пять девчонок и курили травку. Хорошенькие… Как только они увидели меня, волосы у них встали дыбом. Я не скрывал, что чувствую подозрительный запах и что догадался, где они спрятали окурки. Сам-то я давно завязал с наркотой – под влиянием счастливой любви и любимой женщины. Наркоманов я гневно осуждал, черт их побери! Не в моем это вкусе. Меня привлекала ясность ума. Учиться, овладевая лучшими и светлейшими идеями, почерпнутыми из доступных мне книг – это для меня высшее наслаждение.

Я направился в воспитательный отдел университета. Спросил, нельзя ли, чтобы студенты давали уроки в местах лишения свободы. Об этом, мол, меня просили товарищи по несчастью. Приняли меня очень хорошо. Заведующая приняла во мне участие. Отвела к проректору. Тот был настолько вежлив и предупредителен, что производил впечатление святого. Планы мои расширялись по мере того как встречали одобрение. Мало-помалу мы разработали план для нескольких студентов педагогического и некоторых других факультетов, чтобы они могли давать уроки в тюрьме. Благодаря этим урокам они получили бы хорошие профессиональные навыки и опыт работы. Мы решили объявить об этом в аудиториях, чтобы желающие могли записаться. Добившись своего, я заговорил о нуждах заключенных, приводя в пример самого себя. Прежде я был вольнослушателем на первом курсе. Лекции посещал нерегулярно. Недостаток информации и знаний порождали насилие. Агрессивность была защитной реакцией невежд. Людей нужно обучать.

Вскоре мы устроили собрание кандидатов, в основном девушек. Их было человек тридцать. Мы намеревались создать особую программу, с учетом нужд каждого из заключенных и используя индивидуальный подход.

Я завязал знакомство с многими девушками. Одной из них, по имени Жизела, хотелось познакомиться со мой поближе. Родом она была из города Сáнтус, где ее отец был преуспевающим врачом. Ее квартира располагалась рядом с университетом, и ей хотелось, чтобы я зашел к ней в гости.

«Вот это здóрово! – подумал я. – С осточертевшим воздержанием будет покончено разом. Хотелось наверстать упущенное, а ведь она такая хорошенькая! Черт меня побери, если теперь я не перестану кончать в кулак!»

Квартира у нее была довольно уютной, но ей захотелось познакомить меня с родителями, которые, впрочем, состояли в разводе. Отец разъезжал по каким-то делам, о которых она предпочла умолчать. Нужно будет прогулять лекцию. Но как бы то ни было, а с воздержанием пора завязывать. Надо решаться. И я решился. Секс у нас был отличный и незабываемый. Жизела оказалась так же ненасытна, как и я. Я ее восхищал, она меня возбуждала. Мы бросились срывать друг с друга одежду, даже не думая расстегнуть пуговицы. Хоть я и изголодался по сексу, а тело у нее было поистине упоительным, она взяла инициативу на себя и не давала мне роздыху. Она села на мой член и громко стонала. Я в таких случаях тоже не стесняюсь кричать, но она меня перекрикивала. Она завела музыку и предложила мне воплотить все эротические фантазии. Я бы это и сам сделал. Но раз уж она попросила… Вернувшись вечером в тюрьму, я заснул как убитый.

Посещая собрания, связанные с подготовкой занятий в тюрьме, я подумал, что не выдержу такого блаженства. Девицы из университета, однокурсницы, женщины из воспитательного отдела, которые были от меня без ума, девушки из университетской многотиражки, где я сотрудничал… Слишком много! Некоторые всерьез влюбились в меня. Надоело! Пора смываться. Бывало, что мне назначали по нескольку свиданий одновременно. Нередко я путал имена девушек – вот до чего доходило!

Денег у меня никогда не водилось. Но девушек это не смущало. Они сами за всё платили – за такси, за обед, за комнату в мотеле… И всё потому, что я заключенный, а еще потому, что им нравилось, как я им рассказываю о своей сексуальной озабоченности. Никогда у меня не бывало, чтобы, познав женщину, я тут же ее бросил. Любовь, изведанная мною в двадцать два года, приносила плоды. Полноценный секс предполагал беседу, шутки, прогулки под ручку. Мне хотелось доказать это девушкам.

Пока я был в университете, мне всегда казалось, что женщины проявляют ко мне прежде всего любопытство. Мужчины, впрочем, тоже. Делали мне намеки. А подчас называли вещи своими именами. А женщины обсуждали мое долголетнее воздержание, неуемное сладострастие, которое всегда их поражало, и мою готовность беседовать, о чем они только пожелают. Некоторым мужчинам хотелось стать моими половыми партнерами. Но я ни разу не дал слабину. Мужчин мне хватало и в тюрьме. Я хотел женщину!

Спустя несколько месяцев девушки утратили ко мне интерес. Стали обзывать меня «телком». Ясно, что я никому ничего не обещал. Они тоже были близки со мной по своей охоте. Мне нужно было избыть долгие годы вынужденного воздержания. А девушкам хотелось моего возбуждения, твердого члена, новых ощущений и необычных фантазий. Так что наш интерес, на самом деле, был взаимным.

Я подружился почти со всеми девушками. Невозможно было их по-человечески не любить. Молодость прекрасна своим благородством, телесной красотой, чувствами и идеями. Потому-то я и хотел этих девушек. Но одно дело – дружба, а другое – секс. Мало-помалу я успокоился, ожидая новой любви. Я поднимался на новый уровень.

Глава 11

Метро

Однажды, вскоре после того, как меня стали выпускать из тюрьмы в университет, я воспользовался случаем, чтобы прогуляться. Вот уже десять лет я был оторван от людей и от любимого города. Мне хотелось вновь познать его, побродить по улицам. Я всегда страстно любил Сан-Паулу. Для меня это святыня.

Я слыхал, что многое изменилось на Соборной площади, а также на площади Клóвиса Бевилáква. Снесли, дескать, целый квартал и на его месте построили метро. Еще рассказывали про фонтан и про сады. Уверяли, что город похорошел. Мне нужно было это всё увидеть, дабы убедиться, что это действительно так.

Ездить на метро – да это же просто чудо! Я никогда не видел, чтобы люди так прекрасно себя вели. Вот это воспитание! Воздух свежий, всё хорошо проветривается. Приятный голос объявляет станции. Всё сверкает чистотой, словно космический корабль. Как будто я возвратился в детство.

Станция «Соборная площадь» напоминали подземный город, где сновали разнообразные люди. Ах! Что за люди! Кто бы подумал, что простые, обычные люди могут показаться фантастическими существами тому, кто двенадцать лет видел лишь заключенных, решетки, тюремные стены да охранников.

Таких людей в тюрьме я, ясное дело, не видел. Красивые, хорошо одетые. Девушки в мини-юбках… Хорошенькие детишки, симпатичные женщины. Длинные ноги, крутые попки, налитые груди. Всё совсем другое. А может, не в людях дело, а во мне? А мужчины… Ладно, Бог с ними. На мужчин я в тюрьме насмотрелся.

Сияя от восторга, я поднялся по эскалатору, вновь ощущая себя полноправным гражданином. Никакой слежки, никаких зверств – гуляй себе да гуляй! До чего же прекрасно всё, что вокруг! Соборная площадь меня просто очаровала. На улице Святой Терезы вместо жилых домов и ресторана «Жýка Пáту» появились деревья, сады и фонтан.

Одно только омрачило мне радость. На бетонных скамейках сидели оборванные ребятишки, в основном чернокожие, с глазами затравленных зверьков. Я, впрочем, был к этому готов. Это было новое поколение беспризорников. Я ведь тоже через это прошел. Только мне тогда было лет двенадцать – тринадцать, а этим – по семь или восемь. Глаза у них было красные – наркотики? – и очень недобрые. Их вид внушал сострадание и вместе с тем опасение. Но нельзя было показывать, что их боишься. От них всего можно ожидать.

Сделав несколько шагов, я увидел толпу народу возле фонтана. Из любопытства я подошел посмотреть. Не сразу понял, что привлекло внимание собравшихся. Там толпились только мужчины и мальчишки – ни одной женщины. Подойдя поближе, я не поверил глазам. Девочки. Лет по семь, по восемь, по десять. Короткие ветхие платьица. Без трусиков. Долговязые подростки, вытаращив глаза, швыряли монетки в чашу фонтана. Девочки бросались их подбирать. Мокрые платьица плотно облегали девчоночьи тела, обрисовывая формы. Торчком стояли крохотные груди, из-под задирающихся платьиц виднелись попки и кое-что еще.

Зрители продолжали швырять монеты. Девочки ныряли, поддразнивая собравшихся, которые пожирали их глазами, и улыбались. Многие зрители совали руку в карман. Я не верил глазам. Как это всё печально! Банда придурков насыщает похоть. Не будь это в центре города, при всем честном народе, парни бросились бы в воду и изнасиловали девочек.

Это были безымянные, безликие люди, потерявшие человеческий облик в своем сексуальном атавизме. И никто не расходился. Толкались локтями, чтобы лучше было видно.

Девочки складывали монетки в мешочек. Заработок казался легким. Было холодно, они дрожали, вылезая из воды. Но не уходили. Для них это было золотое дно. Если бы такое шоу длилось ежедневно по нескольку часов, они наверняка зарабатывали бы не меньше, чем проститутки на панели.

Так и подмывало взять палку да отлупить как следует этих придурков. Но я просто повернулся и ушел. Сердце у меня щемило. К тому времени я успел стать противником насилия. Больно было глядеть на такой «спектакль». Если бы я мог взять этих девочек отсюда, приютить у себя дома, определить в школу, заботиться о них… Эти девочки-беспризорницы не знают, какой страшный вред причиняют сами себе.

Язвы родного города… У меня пропала охота гулять, и я решил вернуться в тюрьму. Там я хотя бы знал, что меня ожидает и как с этим бороться, если потребуется. И только ночью, засыпая, я вспомнил, что назначил свидание любовнице, а сам не пришел. Из-за печального зрелища у фонтана я забыл, что меня ожидает хороший секс. Быть может, это добрый знак?

Университет ничем новым не радовал. Некоторые лекции перестали меня интересовать. Один профессор настолько наскучил мне своими бесконечными повторами, что я встал и ушел с лекции. Я пребывал в какой-то апатии и вдруг вспомнил про метро.

Я не колебался ни секунды. Хотелось чего-нибудь хорошего, нового и упорядоченного. Умственного, я бы сказал. В университете я иногда выходил из терпения. Не все лекции устраивали меня по содержанию. Порой мне хотелось самому читать лекции. Некоторые вещи я знал досконально и был уверен, что смогу облечь их в интересную, занимательную форму.

Метро, как я уже знал – это многолюдье и безмолвие. Кто бы мне сказал раньше – я не поверил бы. Я свободно дышал, не чувствуя ни вины, ни раскаяния. Прогуливать лекции я не мог. Мои успехи должны были быть отличными. На этом настаивала тюремная администрация. Иначе меня лишат права посещать университет. Я вышел на Соборной площади. Меня тянуло к фонтану и к девочкам. Вечерело. Я решил съесть бутерброд и выпить лимонаду. На несколько мгновений я задумался, путаясь в воспоминаниях. Расплатившись, я отправился туда, где в прошлый раз видел девочек. Собирался дождь. Народу там не было.

Я покружил по площади, с возмущением вспоминая то, что видел в прошлый раз и собирался было уйти, как вдруг услышал жалобный девчоночий голосок: «Дяденька, купи мне конфетку». Я хотел было сунуть девочке денежку, чтобы отвязаться, да вспомнил собственное бесприютное детство. Я ведь частенько ночевал на улице, спасаясь от отцовских побоев, и на своей шкуре знал, что такое холод и дождь. Я терпеть не мог выпрашивать милостыню – ощущал себя ничтожеством. Когда я воровал, меня, по крайней мере, за человека считали.

«Попадусь – накажут», – думал я. И действительно наказали. Когда сажали несовершеннолетних, над ними особенно издевались. Орали, что так, мол, нам и надо. Раз уж родителей не заботит наше воспитание, они, дескать, сами им займутся. Как нас били! Невдомек им было, что дома именно так меня и «воспитывали».

Девочкин взгляд пробудил во мне воспоминания. Просила она робко, словно не желая докучать.

– Дяденька, дяденька!

– Пойдем. Куплю тебе чего-нибудь поесть.

– Не надо. Только конфетку.

Она, конечно, взяла всё, что я ей дал. Сказала, что отнесет матери и братьям. Своим промыслом она занималась около года. Родная мать привела ее к фонтану и велела делать так, как другие девочки. Приходила она не каждый день. Девочки объединялись в группки по пять или семь душ и соблюдали очередность. Они были «хозяйками» фонтана, но имели право приходить только три дня в неделю. Воскресенье – выходной. Ей шел тринадцатый год, но выглядела она младше своих лет. Всё, что она зарабатывала, шло на пропитание пятерым младшим братьям. Она еще кое-чем подрабатывала.

– Чем же? – спросил я, догадываясь, о чем может пойти речь.

– Мужчины платят деньги и кладут нам руку между ног. Лезут туда пальцами. Еще им нравится лизать. Всё за отдельную плату. Я разрешаю всё, поэтому хорошо зарабатываю.

Мне стало тошно. На ее личике в этот момент читалось блаженство. Лакомства ее заворожили. А мне так хотелось помочь ей! Я сказал, чтобы она пошла помыть руки. Она недоуменно поглядела на меня: зачем? Но все-таки побежала в туалет. Вернулась очень быстро. Глаза у нее блестели.

Она набросилась на бутерброд, запихав его в рот почти целиком. Я ждал, глядя на нее с состраданием. С едой было быстро покончено. Без обиняков, как будто речь шла о чем-то простом и естественном, она спросила:

– Дяденька, тебе чего-нибудь нужно? Я могу.

У меня в животе все перевернулось. Девочка с грустными глазами на улицах Сан-Паулу… И сколько их таких! У меня снова пропала охота гулять, и я возвратился в тюрьму.

В мое время по улицам бродила какая-нибудь сотня беспризорников. Теперь они исчислялись тысячами, и особенно безотрадную картину являли собой девочки. Никогда дорога до тюрьмы не казалась такой долгой. Чудилось, что у меня в груди дырка. Ни чистота в метро, ни красивые женщины, не в силах были заглушить во мне тоску. Тяжко быть очевидцем насилия в вечернем Сан-Паулу и не находить никакого выхода.

Глава 12

Виолета

Моя подруга Мария Лýсия сообщила мне ее адрес. Написала, что она высокая и красивая. У нее был сын, некоторое время назад она расторгла брак, нанесший ей серьезные душевные травмы. Я был одинок, и старые раны у меня готовы были раскрыться. Но вожделение не отпускало меня, и мне грезились раздвинутые ноги и хорошенькие попки. Казалось, что секс существует отдельно от чувства. Мне нужен был именно секс. Сердце обливалось кровью, да что толку! Сексуальные возможности – призрак мужского здоровья. Годы шли, сидеть мне оставалось еще долго, и женская близость скрасила бы мое одиночество. Мне всегда казалось, что я умру в тюрьме, не отбыв срок до конца. Шли дни за днями, а я старался не думать о будущем. Ждал, что должно что-то произойти. Женщины, которая служила бы только для насыщения похоти, мне не хотелось.

Я написал. Возможность успеха выбрасывала в кровь адреналин. Я описал свои достоинства и попытался оправдать недостатки. А как же иначе? Ответное письмо отличалось осмотрительностью. Она писал о себе, не вдаваясь в подробности. Была она почти на четверть выше меня, угловатая и красивой себя не считала. Работала в издательстве. Ее сына звали Лýсиу, а ее саму – Виолета.

Завязалась переписка. Расцветали чувства. Мало-помалу ей удалось занять место, хоть и скромное, у меня в сердце. Мне нравилась ее простота. Принцесса и – скажем прямо – Лия еще жили у меня в душе. Ей хотелось любить, быть любимой и чувствовать себя защищенной. Мы были нужны друг другу. Виолета настаивала на том, чтобы приехать и побеседовать с глазу на глаз. Наконец мы познакомились. Прежде чем продолжать отношения, она полагала, что важно встретиться. Я внес ее в список посетителей и стал ждать. Всё должно было начаться сызнова: очереди, свидания, долгие часы ожидания за тюремными стенами. Сначала ее шокировали тяжелые ворота, потом она к ним привыкла, словно их и не было.

Она была высокая, смуглая, с каштановыми волосами и карими глазами. Худощавая. Очаровательная улыбка. Я слегка обнял ее, чтобы не испугать, и нежно поцеловал. Ее историю я знал. Нужно было соблюдать осторожность. Ведь она вышла замуж совсем молоденькой и уже беременной, муж ее мало-помалу из принца превращался в жабу. Был груб и сильно пил. Напившись, требовал еды и секса. Работать не любил и не хотел. Он бы скорей удавился, чем устроился на работу. Жил за ее счет. Родился ребенок – хорошенький мальчик, и жизнь ее наполнилась смыслом, который она начала уже было терять. Мужу было на всё наплевать, он жил холостяком. В конце концов она бросила мужа, не приемля его притязаний. Когда он к ночи приходил домой, от него разило перегаром, и ему хотелось от нее секса в каких-то немыслимых позах. Он овладевал ею силой. Дошло до того, что он овладел ею, приставив к горлу нож! Причем неоднократно… Он был ее злейшим врагом. Но сора из избы она не выносила. Замуж-то она вышла против воли родных. Когда у сына начались проблемы с психикой, в ней проснулась мать. Она сообщила родным, попросила помощи и ушла от мужа. Привыкший общаться с женщинами легкого поведения, он исчез из ее жизни и ничего не хотел знать даже о сыне. Их недолгая совместная жизнь оставила глубокий след в ее душе. Сексуальное насилие стало для нее обыденным явлением. Поэтому даже невинные ласки вызывали у нее отторжение. Вот уже лет шесть как она жила одна. Она изголодалась по любви, жаждала наслаждения. Все-таки она была чувственной, и у нее было всё при всем.

Я не спешил. Она вздрагивала от моих прикосновений, но чувствовалось, что она тоже вожделеет и что ей хочется кричать. Она казалась мне хрупкой. Возбуждение прошло. В глазах у нее читалось страдание, но в ее словах ощущалось стремление соблазнить меня. Не знаю, почему, но ей хотелось довериться мне. Она нуждалась в помощи, чтобы побороть свои страхи. Я осознал свою громадную ответственность. Как быть с этой рослой женщиной, с ее желаниями и отказами? Мне слишком хотелось пользоваться успехом и чтобы люди меня любили. Возбуждение миновало. В конце концов, я понимал чужие страдания и способность любить. Принцесса научила меня понимать чужие чувства. Я знал, как гибельно неуважение. Она казалась мне привлекательной, но не более. Никакой страсти, никакого вожделения. Но я был один – значит, надо сделать усилие. Когда мы прощались, я ее обнял, и член у меня стоял. Она не отстранилась – наоборот, старались продлить объятие.

Потом посыпались письма. Страсть разгоралась. После многолетних страданий ей нужно было выплеснуть всё, что в ней накопилось и подавлялось. На следующее свидание она намеревалась прийти с сыном. Он хотел познакомиться со мной. Мальчику было девять лет, но выглядел он гораздо старше. Тело как у подростка, голова как у ребенка. Мы начали беседу. Он мне сразу понравился. Задавал кучу вопросов. Я отвечал, не таясь. Потом он подошел ко мне помериться силой. Мы так увлеклись игрой, что забыли про мать, которая глядела на нас и радовалась. Я полюбил мальчика Лýсиу. А он меня. Ему был нужен мужской авторитет, который он нашел в моем лице.

Письма продолжали сыпаться. Мальчик всё больше ко мне привязывался. Меня трогала его детская чистота, и мне очень нравилось с ним играть. Ясно, что я чувствовал себя с ним непринужденно и почти не обращал внимания на Виолету! Они ревновали меня друг к другу – это чувствовалось. Сказать ли правду? Я полюбил Лусиу как родного сына. Виолета мне нравилась, но в ней не хватало изюминки. Естественного, спонтанного влечения у меня к ней не было.

Когда она приходила на свидание одна, я ее провоцировал – хотя бы для того, чтобы помочь освободиться от комплексов. Ведь секс – это так приятно… Она утверждала, что хочет меня, но не умела дать выход собственным желаниям. Мне приходилось подносить ее руку к моему затвердевшему члену. Раздвигая ей ноги и проводя рукой по ее лону, я убеждался, что оно сухое. Мне хотелось бежать от нее ко всем чертям. Всё же было страшновато. Мне не удавалось заставить ее кончить, и я очень осторожно ласкал ее огромное влагалище. Мои ловкие пальцы оказались не в состоянии ее расслабить. То, что я позволял себе всё больше и больше, ее, казалось, страшило. Однажды порядочно возбудившись, я засунул ей руки под блузку и стал ласкать груди, а она чуть в обморок не упала – вдруг охранники заявятся. От ее рук мне тоже ни разу не удавалось кончить. Пальцы у нее были большие и твердые. Действовала она ими как попало. Я боялся, что она сделает мне больно. У нее холодные, неумелые руки – а у меня всё сухо. Сложно это всё. Поцелуи были либо сухими, либо излишне слюнявыми. Всё делалось как попало. Я подумывал, не порвать ли мне с ней, да уж больно полюбился мне Лусиу. Виолете хотелось знать обо всем, что происходит в тюрьме. Но она меня не удовлетворяла. Лучше бы она спрашивала только обо мне. Неискренность мне была противна. Не о том мы говорили с Принцессой. Неискренности не приемлю.

Пока мы решали проблемы с Виолетой, Мария Лусия заочно познакомила меня с Пиньейрáлом. Это был ее друг, который, вернувшись из-за границы, прочем мои письма и решил тоже переписываться со мной. Мы быстро нашли общий язык. Ему хотелось обмениваться идеями касательно беспризорников. Я написал незамедлительно. Эта тема меня тоже волновала.

Этим вопросом занимались шесть девушек, среди которых его невеста Клавдия, настаивавшая на знакомстве со мной. Тогда-то и началась наша дружба, длящаяся поныне.

Клавдия была живописцем и графиком. Окончила Академию художеств. Искусство было для нее всем. Родилась она в Манáусе в бедной семье. Претерпевая лишения, она приехала учиться в Сан-Паулу. Во многом ей помогли друзья. Теперь она работала в университете и в силу своих способностей неплохо зарабатывала. Работы были у нее довольно заурядными. Платили средне. Кабы не друзья… А я ими восторгался, ни разу не видев. Невероятно, но я преклонялся перед ее достоинством. Мне бы хотелось жить, как она. Нередко те, кто ошибается, восхищаются теми, у кого всё идет хорошо из-за того, что они отдают себе отчет, как труден узкий путь, по которому они следуют. Клавдия прислала мне письмецо с просьбой включить ее имя в список посетителей. В этих немногих строчках мне почудилось нечто странноватое.

Она порывисто вошла. Я застыл в нерешительности. Она была красивая, непринужденная, радостная. Ясная, ослепительная улыбка, белоснежные зубы. Прелестная, словно запретный плод. Я тут же ощутил вожделение. Крепкое, ладное, соблазнительное тело. Маленькие груди, стройные ноги, большая попа. Одежда свободного покроя. Свою соблазнительность она предпочитала скрывать. Тщеславием не отличалась. Ценила знания. Преклонялась перед красотой и искусством. Она мне очень понравилась, при этом я, естественно, отнесся к ней с уважением. У нас оказалось много общего. Ей нравилась Франция, Сартр, Симона Бовуар, рок и блюз. Жить означало для нее любить. Она любила детей и страдальцев. Боли не боялась. Мы так увлеклись беседой, что, обсуждая какой-то вопрос, хохотали как сумасшедшие. Я разглядел в ней чувственность. Я был бронзой, она – океаном.

Месяца три мы встречались каждое воскресенье. Беседуя, мы смеялись, а иногда и плакали. И вот – свершилось. Она пришла расстроенная. Я попытался утешить ее. Дело в том, что она увидела, как среди трущоб полиция хватала всех без разбору. Она попыталась их урезонить, но тщетно. Блюстители порядка посоветовали ей пойти в ближайший полицейский участок и обратиться к участковому, а им, дескать, приказано ловить малолетних жуликов. Их обвинили в мелких кражах в общественном транспорте. Примерно десять мальчишек было арестовано. Если вина не будет доказана, их, мол, тут же выпустят. Когда она закончила рассказ, глаза у нас обоих наполнились слезами. Мне такое пришлось испытать на собственной шкуре. Ей это было незнакомо, но сама мысль была ей невыносима. Она села рядышком и положила мне голову на плечо, а я ее обнял. Она была теплая. Лицо у нее горело, точно в лихорадке. Она прижалась ко мне грудью. Я не мог совладать с собой. Наши губы слились в поцелуе. Поцелуй был глубоким, хотя и нежным. Нам хотелось, чтобы он не кончался. Губы у нее стали мягкими, а язык заполнил весь мой рот. Я стал щупать ей грудь, она вздрогнула. Я принялся лизать ей шею, и Клавдия совсем расслабилась. Мы посмотрели друг на друга, и нами овладело желание. Слишком сильное. Мы сплелись в тесном объятии. Новый поцелуй был неожиданным для нас обоих. Торопливо она схватила мой член. Я вздрогнул. Рука у нее была нежная и умелая. К тому же энергичная. Она то с силой сжималась, то ослабевала. Какое блаженство! Я положил руку ей на грудь. Наклонившись к столу, я взял в рот ее сосок. К счастью, мы сидели на последней скамейке в коридоре, и нас было не видно за другими парочками. Дежурный охранник в это воскресенье не был расположен упрекать нас за объятия и поцелуи. Я обезумел от вожделения. Между ног всё огнем горело. Она сразу мне показалась хорошенькой, но уважения к ней я не терял. Хорошо было бы просто дружить с ней. Но внезапно меня охватило неодолимое вожделение. Только вожделение. Хотелось овладеть ею. Руки мои блуждали по всему ее телу.

Обычно Виолета приходила с утра, в числе первых. Во второй половине дня появлялась Клавдия. Мы не делали ничего, что не доставляло бы удовольствия нам обоим. Мы не могли совладать с собой. Когда она входила, меня снедало лихорадочное возбуждение. Ее тоже. Она даже сказала, что ее вожделение настолько велико, что ей страшно хочется лечь на стол и отдаться мне. Ее желание было ненасытным. То, что кругом полно народу, нисколько ее не смущало. В этом отношении я проявлял больше осмотрительности. Знал, что за это можно здорово схлопотать.

Пиньейрал ничего не знал о наших отношениях, так что это ее не заботило. Зато она боялась забеременеть. По крайней мере, так говорила.

Наши свидания захватывали меня целиком, а с Виолетой, приходившей с утра, дело не клеилось. Догадывалась ли она, в чем дело? Наверное, догадывалась. Она пыталась тереться об меня, сидя рядышком, да что толку? Познакомившись с Клавдией, я уже не лазил Виолете под юбку. Иногда Виолета одаривала меня сухим поцелуем. Когда приходил Лусиу, всё бывало иначе. Я знал о его школьных успехах, о дружбе с одноклассниками и мелких размолвках с матерью. Он и сам не знал, как мне помогала его детская чистота.

Клавдия пришла в два часа пополудни. Войдя, она жарко обняла меня. На ней была наглухо застегнутая кофта и длинная юбка. За лифчик она засунула платок. Она никогда не уходила, не кончив, по крайней мере, дважды. Множественного оргазма она достигала без труда. Это сводило меня с ума. Иной раз мы пытались остановиться, но это превышало наши силы. Стоило мне к ней притронуться, как ситуация выходила из-под контроля. Я сосал ей груди, гладил попу и ожидал дальнейших безумств. Распутство, да и только! Ей было не успокоиться, пока я не кончу ей в руку. Она раздвигала ноги, и я ласкал ей лоно пальцами. Однажды, когда я забылся от ее ласк, она взяла в рот мой напрягшийся член и так сильно стала сосать, что меня будто током ударило. Пришлось ее отстранить. К счастью, никто не видел. Если бы увидели, худо бы нам пришлось. Восприняли бы это как неуважение к семьям сокамерников. В коридоре, где устраивались свидания, сидели женщины и дети. Все свои дела мы делали под столом. Чтобы никто не видел. Матери и дети, братья и сестры, дядья и тетки сидели напротив, рядом с охранником. Супруги и любовники прятались в глубине.

В это воскресенье Виолета не пришла. За год нашего знакомства это был всего лишь второй случай. Я уж подумал, не случилось ли чего с нею и с Лусиу. Грипп, простуда, да мало ли что! Когда время утренних свиданий закончилось, я уже думал о Клавдии. В урочный час пошел на свидание к ней. Не проронив и двух слов, мы перешли к делу. Дрожащие руки действовали стремительно. Она уселась верхом на мою руку, лежащую на скамейке. Другая рука блуждала по ее грудям. Как будто мы были одни в коридоре для свиданий. Я кончил во второй раз, потом она. Хватит на сей день. Мы почему-то рассмеялись.

Вдруг мне сделалось не по себе. Я ощутил чей-то взгляд. Подняв голову, я увидел Виолету. Клавдия не выпускала меня. Я вытащил руку у нее из-под юбки. Мне пришлось встать. Клавдия молча посмотрела на Виолету. Ей пришлось уйти. Виолета посидела еще немного, потом тоже ушла, не проронив ни слова. Да и к чему? Я ей изменил, хотя она меня и не удовлетворяла. Как мне было отказаться от счастья, которое само в руки просится? Я пожалел, что не признался ей во всем. Но как я мог признаться? Нам с Клавдией ничего было не надо, кроме того, что уже было. С Виолетой мы ни о чем не договаривались. Но мучительно было вспоминать о мальчике. Разлучили меня с дружочком! Конечно, его мать больше не придет. И действительно не пришла. Мы с Клавдией, пережив такой испуг, решили порвать отношения. Нам это удалось.

Некоторое время я оставался один. Хоть и тяготило меня одиночество, но ведь Принцесса научила меня пользоваться уединением для размышлений о жизни. Так я и сделал. Нет худа без добра.

Глава 13

Насильники

Я стал учителем. Оставаясь в заключении, я учительствовал в тюрьме в Сан-Паулу. Давал уроки по истории Бразилии. Только что я рассказывал о рабстве заключенным восьмого корпуса. Тема оказалась захватывающей. Негры хотели стать свободными людьми, а не рабами. Это мы и обсуждали на уроке. Я хорошо владел материалом, поэтому урок получился увлекательным. Нам, заключенным, тоже хотелось быть свободными. Мы хотели быть поварами, погонщиками, солдатами, учителями.

Я стоял у входа в пятый корпус, где предстояло дать еще один урок. Охранник там был воплощением произвола – из тех, кому военная диктатура при исполнении служебных обязанностей позволила считать себя полубогом. Я чувствовал усталость. Поэтому шапку ломать пред ним не стал. Смирением я вообще никогда не отличался. Показал ему пропуск, необходимый для проведения занятий. Тот и бровью не повел. Я рассердился. А ему только того и надо было. Он разорвал пропуск и бросил мне в лицо.

Не сдержавшись, я высказал всё, что о нем думаю, забыв, что я заключенный. Тот испугался и отворил ворота. Но я отправился прямо к начальнику охраны. Мне нужна была защита. Ведь охранник мог поквитаться со мной. Я рассказал об инциденте. Пропуск ведь был подписан начальником тюрьмы, а охранник взял да разорвал его. Прав у заключенных немного, но я всегда стремился за них бороться. Успокоившись, я вышел.

Урок прошел нормально. Назывался он «Лицо Бразилии». Смешение рас, приведшее к появлению новой, бразильской расы. Так хотел Дарси Рибейру – великий антрополог и историк.

Класс в пятом корпусе отличался от остальных. Заключенные из этого корпуса не могли или не должны были общаться с заключенными из других корпусов. Кого там только не было! Насильники, проштрафившиеся или нажившие себе врагов в других корпусах. На седьмом этаже содержались заключенные, чья жизнь подвергалась опасности. Они жили под замком и выходили только под конвоем. Им, конечно, не позавидуешь. Никому туда не хотелось. Даже там, кто сам пал жертвой насилия со стороны сильнейших, терроризовавших заключенных, и тем, кто оказывался на волоске от гибели. Содержание в пятом корпусе означало потерю авторитета, несмываемое пятно. Некоторых туда помещало само тюремное начальство.

Такого не было во всей тюрьме. Тюрьма – это целый город. Почти восемь тысяч заключенных. В этом корпусе многие были вооружены. Бороться с этим было бесполезно. Полторы тысячи заключенных из этого корпуса легко могли отразить любую атаку. Для многих это был последний редут.

Пятый этаж кишел гомосексуалистами. Предубеждение против них было огромным. В девятом корпусе, где располагался следственный изолятор, педерастия не допускалась. Там гомосексуалисты обитать не могли. Кого за этим заставали, того жестоко избивали и изгоняли из корпуса. Мотивы? Застарелое предубеждение и преувеличенное представление о мужественности, не допускавшее даже мысли об однополой связи.

Все это, конечно же, лицемерие. Гомосексуалисты жили в четвертом корпусе, и проституция была для них средством к существованию. Большая часть клиентов приходила из других корпусов, где такие дела сурово преследовались.

Публика у меня в классе собралась самая разношерстная. Насильники, евангелисты-фундаменталисты, пассивные гомосексуалисты, мошенники, беглецы из других корпусов. Тем не менее, это был один из лучших классов во всей тюрьме. Публика дисциплинированная, заинтересованная, регулярно посещавшая занятия.

После урока меня вызвал начальник охраны, который решил поговорить со мной в присутствии оскорбившего меня охранника. Это была своего рода очная ставка. Не хотелось бы обижать этого несчастного, но зачем он разорвал мой пропуск? Меня посадили в «клетку» – огороженное пространство рядом с кабинетом начальника. Туда помещали наказанных до выяснения обстоятельств. Я попросил, чтобы кто-нибудь доложил в воспитательный отдел, в каком положении я оказался.

Я стал ожидать последствий. Вряд ли они будут тяжелыми. Оправдание у меня было. И тут я услыхал шум у входных дверей. Охранники пинками и дубинками подгоняли заключенного. На нем была новая роба, голова обрита. Я догадался, что его только что арестовали. Но так жестоко избивали арестованных редко. Случалось, конечно, что охранники били заключенных. Но не каждый день и не при всем честном народе. Они знали, что если об этом прознают другие заключенные, возможен бунт. Поэтому особой враждебности к арестованным они не проявляли, опасаясь, что в случае бунта их возьмут в заложники. Этот как раз был бы тот случай, когда жертвы и палачи поменялись бы ролями. И тогда туго им пришлось бы.

Охранник орал: «Насильник!». Арестованный действительно производил впечатление патологического насильника. И вдруг я вспомнил: его показывали по телевизору пару дней назад. Ужас! Он изнасиловал пятилетнего мальчика, а потом засунул ему в задний проход черенок швабры, и мальчик умер. Дрожь пробрала меня всего, когда я об этом услышал. Это же чудовищно!

«А если бы это был мой сын», – подумал я… Но это было не так, а я, в конце концов, не палач.

Парня посадили в клетку. Со мной сидел еще один ожидавший своей участи. Его должны были препроводить во второй корпус, где ему предстоял разговор с судьей. Он был молод, сильно нервничал и проявлял нетерпение.

Насильник рухнул на пол. Он тоже был молод. Его сильно избили, и он испуганно глядел на нас, ожидая, что мы ему тоже добавим. Я, разумеется, не мог и не стал бить лежачего. Тот, кто сидел вместе со мной – тоже: ему нужно было сосредоточиться перед беседой с «черной мантией».

За начильником пришли охранники и несколько заключенных. Подозвали его к двери. Не успел он выйти, как его снова начали избивать. С окровавленным лицом он забился в угол клетки. Все пришедшие принялись осыпать его бранью, выказывая глубочайшее отвращение. Даже те, которые сами отбывали срок за изнасилование, лопались от ярости.

Я не раз видел в полицейских участках, как издеваются над насильниками. Их избивали, как бешеных собак, и скоблили старыми бритвами. Заставляли натягивать женские трусы и щеголять в таком виде при всех. Как только они прибывали в тюрьму, их самих насиловали, да так, что они оставались чуть живыми. Во время следствия их пытали – били о стену, избивали дубинками, загоняли палку от швабры в задний проход. Им все время давали наряды – стирать белье. Многие превращались из активных в пассивных гомосексуалистов. Некоторые не выдерживали, и от страха, что их прикончат, сходили с ума или заболевали медвежьей болезнью. И действительно, кое-кого варварски убивали. Другие умирали, не выдержав пыток.

Никогда не доводилось мне видеть ни одного осужденного по статьям 213-я или 214-я Уголовного кодекса – изнасилование (по отношению к женщине) и изнасилование в извращенной форме, – который не вынес бы нестерпимых мучений в тюрьме. Некоторые ударились в пламенную религиозность. Ясно, в каком аду пребывали они еще до вынесения приговора! Ныне гуманности больше. Власти предписывают строить отдельные тюрьмы специально для осужденных по этим статьям.

Так вот, этот несчастный отправился прямо в пятый корпус – единственный, который мог бы принять его. Хотя начальство наверняка знало, какому риску он подвергается. Насильнику грозили ножами. Позвали нас. Хотели дать оружие, чтобы мы пустили кровь этому субъекту. Нет. Никогда ни на кого я не нападу, тем более на незнакомого человека, который лично мне не причинил зла. От тех, кто наделил меня этим правом, я и сам немало пострадал. Чтобы защитить кого бы то ни было, я тоже ножа в руки не возьму. Пусть они сами за себя постоят – вмешиваться не стану.

Число заключенных возросло, и разговоры превратились в крики, гам и угрозы. Охрана перепугалась. Я смотрел на всё это, не зная, чем это кончится. Зачем этот парень, изнасиловав мальчика, посадил его, можно сказать, на кол и замучил до смерти? Что заставило его пойти на такое?

Я подозвал его. Тот подошел, трясясь от страха. Но никакой угрозы от меня не исходило. На мой вопрос он пробормотал, что сам не знает, как это получилось, что он тогда был сам не свой. Когда он убедился, что мальчик мертв, ему оставалось только скрыться.

Когда я его выслушал, душа моя наполнилась состраданием. Мне стало невыразимо жалко и ребенка, и его родителей, и парня, виновного в его гибели. Да, и его тоже. Как он несчастен! Что его ждет в будущем? Что пришлось ему вытерпеть за эти два дня? А как, наверное, мучился ребенок перед смертью! А каково было его родителям узнать, что их сын умер такой жуткой смертью! Как это все ужасно!

Собиралась толпа. Все говорили одновременно, перебивая друг друга. Убоявшись такого скопления народа, охрана ретировалась. Звучали угрозы. Заключенные теснились возле клетки. Нам, сидящим в ней, тоже становилось не по себе. Прутья решетки звенели от ударов ножей и палок.

Вдруг с двери в клетку сбили замок, дверь распахнулась, и толпа взломщиков ринулась вовнутрь, набросилась на насильника с самодельными ножами. Он завизжал, точно недорезанная свинья. Его стали колотить палками. Брызнула кровь, перепачкав даже нас, сидевших в другом конце клетки. Разъяренная толпа напоминала варварскую орду. Трус на трусе сидит и трусом погоняет! Убивают беззащитного человека!

Насытив свою ярость, они пошли прочь. Вошли другие, чтобы излить свою жестокость и удовлетворить садистские наклонности, измываясь над простертым на полу телом. Увидев глубокую рану, я понял, что парню пришел конец.

Нет, это не было душевной травмой для меня. Я еще не такого насмотрелся, когда вел уроки в разных корпусах. Но грустно было осознавать, что и я – частица этого мира, которому неведомо прощение, да и любовь, пожалуй, тоже. Я больше так не мог. Не мой это путь. Единственная альтернатива для меня – давать уроки.

Когда вернулась охрана, я вышел из пятого корпуса. Охранник не обратил на меня ни малейшего внимания.

Глава 14

Француженка

Я стал вроде как директор школы при тюрьме города Сан-Паулу. Для меня, заключенного, это было большой честью и солидным повышением. До меня никто из заключенных такого не удостаивался.

Выдвинули меня представители Фонда поддержки трудящихся заключенных, которые несколько лет подряд готовили нас к преподавательской деятельности. Звали их Апаресиду и Зе Антониу. Один окончил факультет психологии, другой – философский факультет. Хорошие были люди. Они прошли по конкурсу на должность наблюдателей за учебным процессом и уже собирались уезжать. Поскольку на смену им никого не присылали, они решили, что более подходящей кандидатуры на их прежнюю должность, чем я, не найти. За три года я многому у них научился. Пришла пора применить полученные знания на практике.

Вначале было непросто, потому что я еще вел уроки истории для начинающих. Мне и в голову не приходило, как, оказывается, трудно координировать работу людей. Времени не хватало, опыта тоже. Зато было интересно. Положение у меня было завидным. Я ощущал себя почти свободным.

У меня нашелся помощник, учивший заключенных грамоте. Звали его Алешáндри. У него был пятилетний педагогический стаж. Единственной проблемой оказалась статья, по которой он был осужден – 213-я, изнасилование. Но он завоевал наше расположение своею мягкостью, многознанием и трудолюбием. Я координировал работу педагогов и руководил всей школой. Финансовая сторона меня не касалась.

Учителей было девятнадцать. Очень разные и довольно сложные люди. Я хорошо узнал своих коллег, с некоторыми даже подружился. Они всячески поддерживали меня в стремлении создать образцовую школу. Наблюдательница по имени Арлéте ежедневно приходила побеседовать с нами. Обязанности ее были многообразны – она координировала еще девять школ при других тюрьмах. Говорила, что питает к нам особую нежность. В других школах учителя были свободными, и только у нас – заключенными.

У нас был координатор от Фонда – он же один из руководителей профсоюза учителей. Он давал уроки в разных школах штата Сан-Паулу. На нас у него не хватало времени. Приходил он от раза к разу. Главной его обязанностью было обсуждение школьных проблем с заведующим воспитательным отделом и его помощниками. Поскольку он практически не занимался текущими делами, этим приходилось заниматься мне. Но, будучи заключенным, я не имел права оспаривать решения начальства. Это было против правил. Заключенный должен слушать и молчать. А порою нужно было спорить, защищать школу, дидактические методы и учителей.

Всячески сдерживая себя и вдохновляясь стремлением принести пользу школе, я добился введения новой штатной единицы – учителя-координатора. Он-то пользовался бы уважением и пониманием со стороны начальства.

Мы подготовили нескольких учителей. Арлете разрабатывала курсы и методику (она окончила факультет психологии и училась в аспирантуре) и предпринимала смелые эксперименты. Подход у нее был комплексным, методика – тщательно разработанной. Ведь здесь приходилось иметь дело со взрослыми, тем более с заключенными – а это не так просто. Дидактический материал был недостаточным, большинство классов плохо оборудовано. В школе, размещавшейся в восьмом корпусе, например, были протечки из канализационных труб. Вонь стояла нестерпимая. Но мы ходили туда, чтобы давать уроки, какими бы ни были условия. И это удавалось. Я старался провести мысль о нашей двойной ответственности. Во-первых, перед школой и перед Фондом (мы получали примерно 80 % минимального размера оплаты труда), а во-вторых, перед учениками – нашими товарищами по несчастью. Это этика. Еще я внушал, что раз уж мы тут живем, то наш долг – улучшать жилищные условия. Мы стремились каждого нашего товарища, которого извлекали из мрака невежества и безграмотности, привлечь к решению этих задач. Насилие, которым пронизан тюремный быт, – это плод невежества и отторжения от общества. Раз никто о нас не заботился, мы должны были позаботиться о себе сами. Нужно держаться вместе.

Каждый из корпусов имел свои особенности. В шестом размещался воспитательный отдел и учительская. В остальных – только классы. Учителей расселили по разным корпусам.

Ученики нас уважали – величали «сеньорами». Дисциплина была отменной. Многие из тех, кто курировал нашу школу, восхищались ею. Говорили, что показатели дисциплины, трудолюбия, педагогического мастерства и прилежания учеников выше, чем в школах на воле.

Постоянно приходили люди перенимать наш опыт. Поскольку руководителем был я, у меня все брали интервью. В 2000 году Арлете освободила меня от уроков и оставила за мной только руководящие функции.

Мой карьерный рост продолжался. Теперь я занимался распределением заключенных по классам. Мы организовали запись на наши курсы (для начинающих и для продолжающих) и везде расклеивали плакаты. Я распределил учителей по корпусам, где они объединялись в группы со своими руководителями. В то же время мы привлекали к педагогической деятельности заключенных. Они занимались на курсах у Арлете.

Из почти что тысячи заключенных мы выбрали восемь кандидатов в учителя. Я составил расписание уроков для каждого корпуса и целую неделю, с помощью Алешандри, устанавливал ограду вокруг школы. В пятницу к вечеру всё было готово. Я собрал учителей и распределил по классам и по урокам. Всё разъяснив, я доложил начальнику, что уроки начнутся в понедельник. В камеру вернулся совсем обессиленный. Слишком насыщенной оказалась неделя, я весь выложился. Доработался до стресса.

В субботу и воскресенье я отдохнул. В понедельник, поскольку я успел распределить обязанности между учителями, мне оставалось только проверить, всё ли идет так, как предусматривалось. И действительно – всё шло точно, как часы. Во всех классах уроки проводились одновременно. Я был доволен – дальше некуда. Был необычайно рад, что работа так хорошо поставлена и скоординирована. Сердце радовалось, что классы выкрашены и ярко освещены. И это сделал я – первый заключенный, назначенный на столь высокую должность и сумевший успешно справиться с возложенными на него обязанностями. Всё это добыто моим путом, моими стараниями и моим усердием. Это доставляло мне огромное удовольствие.

С радостным чувством вошел я в кабинет начальника воспитательного отдела и доложил, что в школе всё по высшему разряду. Он позвонил Арлете и сообщил ей об этом. Она хорошо ко мне относилась, и я был рад, что смог принести ей пользу. Я реализовал свои возможности. Был в ладу со всеми и с самим собой. Доказал, что на многое способен. Начальство, считавшее, что со своими обязанностями я не справлюсь, вынуждено было изменить свое мнение.

На следующей неделе тоже пришлось немало потрудиться. Небольшие поправки, кое-какие беседы в корпусах, договоренности с учителями, дискуссии с начальством и с воспитательным отделом.

В пятницу явилась Арлете. Я отчитался перед ней о школе и об установленной ограде. Мне удалось увеличить число учеников. У нас было около девятисот учеников, двадцать один учитель и тридцать четыре класса.

Она попросила об одном одолжении. Одна девушка, обучавшаяся на последнем курсе факультета психологии одного из французских университетов, хотела месяцок поизучать работу нашей школы. Арлете хотела, чтобы я помог этой девушке.

Я не стал отнекиваться. Во всяком случае, меня это заинтересовало. Встреча была назначена на понедельник.

Однако я забыл об этой встрече, и когда за мной в камеру пришли, сказав, что в учительской меня ожидает женщина, я принимал душ. Женщина?! Ну и как она? Хорошенькая? Замечательно: в понедельник меня разыскивает хорошенькая женщина. Неделя начинается отлично!

Я оделся поприличнее и пошел к ней, полон любопытства.

Действительно, красавица. Тонкая, изысканная красота. Я представился и тут только вспомнил, что она француженка – она говорила по-португальски с акцентом.

Мы сели и разговорились. Она была франко-бразильянка – по отцу француженка, а по матери бразильянка. Жила она во Франции, а сейчас приехала на каникулы к родителям и сестре. Через месяц они все собирались в Европу.

Познакомившись и обменявшись первыми впечатлениями, мы перешли к вопросу о том, что привело меня в тюрьму. Она хотела написать работу о психологии ученика-заключенного. Попросила у меня помощи. Я с удовольствием согласился.

Она была приятная и симпатичная, ничего не скажешь. Я готов был сделать что угодно, чтобы работа у нее получилась.

Я почувствовал, что нравлюсь ей. Она слегка нервничала, зато я чувствовал себя в своей стихии, шутил и развлекал ее.

Поскольку я поставил школу на высокий уровень, оставалось только руководить ею, поэтому все свободное время я готов был уделять гостье.

Она достала записную книжку, и я начал рассказывать о школе. Но мне хотелось побольше узнать о своей гостье. У нее была квартира под Парижем. Жила она просто. У нее был любимый мужчина – француз. Она хорошо знала Францию и некоторые другие страны Европы.

Спустя несколько дней я получил очень заинтересовавшие меня сведения. Девственницей она не была, но интимных отношений с любимым у нее тоже не было. В чем же дело?

Между нами возникла симпатия, и ее глаза говорили мне о чем-то невыразимом. Это меня очень заинтересовало. Я предвкушал победу. Душа моя воспарила. Я решил ковать железо, пока горячо. Мы глядели друг на друга, и наши глаза увлажнились.

Иной раз мне казалось, она слишком близко садится ко мне во время беседы. Чувствовалось, что она искренне интересуется организацией нашей школы, конструктивностью и добросовестностью тех, кто участвует в этом проекте. Улучив момент, я положил ей руку на грудь и поласкал ее. Француженка смущенно засмеялась и сказала, что я слишком дерзок, как истинный бразилец. Я не остановился на достигнутом и положил ей руку на плечо. Ни малейшего недовольства не последовало. Но кто-то прошел мимо, прервав начавшиеся ласки.

«Подожду», – подумал я. Дело того стоило. Тем более, что нам было, где побыть вдвоем.

На другой день она пришла налегке, и я понял, что неспроста. Недолго думая, я отвел ее в учительскую, где не было ни души. Я погладил ее лицо и стал расстегивать платье. Она не заставила себя упрашивать. Прикоснувшись к моему вставшему члену, она впилась в меня поцелуем. Я изумился. Она словно с цепи сорвалась. Мне показалось, что она не в себе. Я схватил ее за руки. Они были маленькие и теплые.

Видно было, что эта женщина изголодалась по сексу. По мере того как мы становились ближе друг к другу и она готова была чуть ли не пожрать меня, я понимал, что она томима жаждой и в то же время неопытна, что видно было хотя бы из того, как она себя ведет со мной. Я почему-то встревожился и не стал торопить события. Для начала ограничился тем, что пососал ее колышущиеся груди. Я нашел предлог: сказал, что должен сообщить ей кое-что интересное для ее работы. Немного поколебавшись, она согласилась прерваться. Закончив работу, она изъявила желание прийти в день свиданий. Я заверил, что это будет большой радостью для меня. Мы обо всем договорились.

Я даже не ожидал, что она так рано придет в воскресенье. Идя на встречу с ней, я думал: будь что будет! Пусть все делает она сама. Приятно попасть в руки к изголодавшейся женщине! Мне страшно хотелось, чтобы она поглотила меня целиком. И она не обманула моих ожиданий.

Мы поднялись в камеру. Она спешила, ей не терпелось. Член у меня стоял как стальной. Ему хотелось погрузиться прямо в ее пышную сочность. Француженка была хотя и полноватой, но очень аппетитной.

Когда мы вошли, я не стал закрывать дверь. Думал, что сначала о чем-нибудь надо поговорить. Она воспротивилась. Хлопнула дверью и решительно вернулась. В этот момент случилось что-то нехорошее. Вся она как-то сжалась и как будто отключилась. Я встревожился. Она замерла в неподвижности. Щеки слегка побледнели. Но моя нежность преодолела всё. Мне хотелось стать ее любовником и утешить ее, хотя бы ради моей любви. Кабы ей не надо было возвращаться во Францию, я предложил бы остаться со мной. Она вся похолодела, руки стали жесткими. Я всё понял, но решил не отступать.

Я подался вперед и обнял ее. Она не шелохнулась. Я запечатал ей губы глубоким поцелуем. Потом стал целовать шею. Начал стаскивать с нее юбку, несмотря на ее напряженное молчание. Дотронулся до ее большого, влажного лона. Она слегка попятилась, но я в мгновение ока ее раздел.

Она не произносила ни слова. Не шевелилась. Закрыла глаза.

Преодолев недолгое сопротивление, я раздвинул ей ноги. Прошелся языком по ее бедрам. И она уступила. Я лег на нее и вошел, хотя она и не реагировала. Девушка, хоть и увлажнилась, но оставалась слишком скованной. Казалось, что подо мною девственница. Поскольку я никого девственности не лишал, я не знал, как нужно действовать. Вдруг она широко раскрыла глаза, точно от боли, но понемногу уступила. Я поцеловал ее в губы, они были сухие, но я был настойчив, и они стали мягкими.

Медленными движениями я погладил ей грудь. И француженка слегка подалась мне навстречу, я понял, что мои ласки ей приятны.

Проявляя максимум терпения, я задавал темп. Поднял ей ноги повыше, чтобы было удобнее. Только тогда я вошел поглубже и ускорил темп. Она улыбнулась, и на лице у нее отразилась страсть. Не выходя из нее, я повернул ее на бок, потом лицом вниз. Она была мягкой, словно пуховая перина. Она задвигала ягодицами навстречу моему паху. Мне было хорошо, и я готов был кончить прямо сейчас. Но надо было подождать – ведь она того заслуживала.

Она застыла. Я поставил ее на четвереньки и ускорил темп. Хорошо так? Она содрогнулась всей своей пышной плотью и рухнула на кровать, пискнув, словно кошка. Я попытался помочь ей, обняв ее сильнее и, когда ощутил ее сладострастные содрогания, резко ускорил движения и кончил. Она вся обмякла и расслабилась. Мы оба остались довольны.

Приняв душ и посудачив о всяких пустяках, я проводил ее до ворот и поцеловал на прощание.

Я уже забыл о ней, когда получил письмо из Франции. Оно было для меня полной неожиданностью. Оказывается, я и взаправду был первым мужчиной в ее жизни. Девственницей она не была. Во Франции ее изнасиловал ее крестный, когда ей было пятнадцать лет. Она никому об этом не рассказывала. Поныне переживала свою травму в одиночестве. Он еще несколько раз ею овладел, да так, что никто не узнал. Из-за природной робости она не могла сопротивляться.

Этот мужчина много лет был любовником ее сестры, которая и уговорила ее ничего не говорить родителям. Этот тип доставлял ей наслаждение, и она боялась его потерять.

По-настоящему она впервые кончила только со мной. Прежде она не находила в сексе никакого удовольствия – он даже внушал ей некоторое отвращение. Любовник добивался, она сопротивлялась. Мне это всё казалось чушью. Как девушка, столько путешествовавшая по Европе, психолог по образованию, могла жить с такой душевной травмой?! Невероятно!

Она прислала мне адрес и марки, чтобы я ей написал. Так я и сделал, причем незамедлительно. Вскоре получил ответ. Она решила изучать психологию именно из-за своих сексуальных проблем и травм. Неделю назад она ходила в полицию и рассказала всё участковому. Хотела подать в суд на крестного. Под суд попасть он мог. Но его бы не осудили ввиду истечения срока давности. Впрочем, участковый заявление принял, возбудил уголовное дело и вызвал этого типа для дачи показаний. Тому предстояло предстать перед судом.

Ее родители приехали во Францию. Она им всё рассказала. Они возмутились. Только тогда им стало понятно поведение дочери, особенно ее робость и замкнутость. Крестный остался безнаказанным, но был разоблачен и изгнан из их круга. Она же прошла курс лечения и полностью выздоровела.

Она горячо благодарила меня. Считала, что встречи со мной и то, что я был бережным с ней в постели, открыли ей радости секса. Вначале она уступила, потому что не решилась уйти после того, как сама меня спровоцировала. Близость казалась для нее болезненной. Она расслабилась, когда ощутила мое терпение и заботу. Особенно ей понравилась поза лицом вниз, когда я поставил ее на четвереньки, что-то вдруг у нее содрогнулось. Она ждала оргазма и испытала при нем неведомые прежде ощущения.

Наша любовь кончилась. Она ее не удовлетворяла. Письма летели через Атлантический океан.

Девушка начинала всерьез мне нравиться. Но тут меня перевели в другую тюрьму. Я потерял ее адрес, марки для международной почты кончились, а она, видно, не слишком долго меня разыскивала. Но думаю, что в сердце у нее сохранилось доброе воспоминание.

Глава 15

Опущенный

Когда я впервые сел в тюрьму – это были 1970-е годы – сексуальное насилие над младшими и слабейшими было обычным делом. В девятом корпусе, где содержались вновь прибывшие, такое творилось чуть ли не ежедневно. Были бы только смазливая внешность, молодость и некоторая слабость.

Техника овладения отличалась разнообразием. Но начиналось всегда с каких-нибудь подношений, послаблений и большой симпатии. Если бедняга проявлял наивность и попадался на этот крючок, его песенка была спета: очень скоро ему вставят в задницу. А если он возмущался и отказывался, ссылаясь на то, что он мужчина, начиналось давление. Следующим шагом было насилие. Из такого переплета трудно было выйти целым и невредимым. Многие молодые заключенные, обезумев от ярости, совершали убийства уже в тюрьме.

После первого раза пострадавший должен был избрать себе покровителя. Иначе неминуемы новые насилия всякий раз, как его подловят в укромном местечке. И, конечно же, угрозы. Ножи длинные, дубинки тяжелые, а жизнь не стоит ни гроша. У некоторых заключенных на совести было по три – четыре убийства, и по совокупности их осудили более чем на сто лет. Поэтому лишние несколько лет для них ничего не значили.

Иметь «мальчика» для бандита было даже «престижным». Большинство таких «мальчиков» были жертвами давления или насилия. Они вынуждены были искать покровительства в целях собственной безопасности. Потом им приходилось терпеть издевательства и от собственного «хозяина», потому что они считали это меньшим злом. Бандит должен был быть сильным, способным защитить себя и своего «мальчика» – иногда ценой собственной жизни, когда дело доходило до поножовщины.

Парень, попавший в такую кабалу, в конце концов делался предметом купли-продажи. Его «хозяин» по своей прихоти мог уступить его другому бандиту. Попадались люди, специализировавшиеся на торговле такого рода. Как находились и обольстители, чьей функцией было овладевать, иногда путем насилия, покорять или просто растлевать молодых арестантов. Так было и в тюрьме города Сан-Паулу. Их, долгое время удерживая под контролем, превращали в товар. Растлевать беззащитную молодежь, предоставленную самой себе, для многих было средством к существованию. «Опущенный» должен был обслуживать только своего покровителя. Его хозяин мог иметь жену и детей, приходивших к нему на свидания. А к «опущенному» никто не приходил.

Расскажу для примера об одном заключенном. Звали его Карлиньюс. Мы знали его с малолетства. У него было неоценимое качество: он замечательно водил машину. Когда за ним гналась полиция, он сохранял полнейшее спокойствие, и если сидел за рулем хорошей машины, никто не в силах был его догнать. Тогда мало кто из воров умел хорошо водить. Да и машины почти что ни у кого не было. Так что он пользовался огромным авторитетом.

Поэтому никого не волновало, что в его облике было что-то бабье. Все единодушно утверждали, что он авторитетный вор и классный водила. Но когда его осудили, всё переменилось. Началось с того, что на допросе он кого-то выдал, не выдержав пытки. Стало ясно, что стойкостью он не отличается. После побоев и пытки электрическим током сразу выяснялось, кто есть кто. Хотя пытку выдержать трудно, есть способы преодолеть боль. Иногда мучения казались невыносимыми. И все равно приходилось держаться из последних сил, чтобы не выдать сообщников. Для этого нужно было оговаривать не их, самого себя, признаваясь даже в несовершённых преступлениях. Мне самому приходилось не раз идти на такое, что, конечно же, прибавило мне сроку.

В ту пору все грабители подвергались истязаниям. Многие раскалывались. Но если никого не выдавали, всё шло нормально. Поскольку Карлиньюс до ареста возил воров из разных шаек, полиция хорошо его знала. Какой-то подонок привел полицию к нему домой, когда тот спал.

Несколько месяцев его пытали. Он подписал более сотни протоколов, где выдал нескольких сообщников. Когда его осудили и препроводили в тюрьму, там уже содержались те, кто прежде восхвалял его ловкость и мужество. Теперь это были его враги, втянувшие его или втянутые им в преступные деяния. Тут уж все загалдели о его длинных ногтях, облегающей одежде, жеманных жестах и безбородом лице. Долго ли ему было превратиться в девку, пойти по рукам, стать общим достоянием!

Однажды на свидание к нему пришла любовница, держа на руках младенца. У Карлиньюса были выщипаны брови, накрашены губы, разрумянено лицо, одежда и повадки гомосексуалиста. Она спросила, в чем дело. Сквозь слезы он произнес: «А ты что, не видишь?». Он хотел испугать ее, чтобы она больше не приходила. Карлиньюса больше не было – на его место заступила Маиза.

Карлиньюс снов стал Карлиньюсом лишь несколько лет спустя, когда тюремный режим стал не таким суровым. Только тогда он признал свою дочь и согласился, чтобы родные навещали его. И все равно те, которые не забыли, что он натворил, продолжали унижать его и издеваться над ним.

Всё это в прошлом, хотя последствия ощутимы поныне. В середине 1980-х Комитет по правам человека развил бурную деятельность в тюрьмах Сан-Паулу. Инициативу поддержал губернатор Фрáнку Морéну и советник юстиции Жозé Карлус Диас. Этому предшествовали годы борьбы и голодовок, а также восстаний, подавленных силой армии и полиции. Мы добились многого, в том числе свиданий с женщинами. С появлением женщин описанные пороки стали изживаться, искореняться из тюремного обихода. Ясно, что женщина делает мужчину человечнее.

Мало-помалу эти мерзости сходили на нет. За немногими исключениями, гомосексуализм в нынешних тюрьмах практикуют лишь те, кто желает или имеет природную склонность. Слишком велики предубеждения, слишком сурово осуждение. Одобрения это не встречает. Да и женщины, приходящие в тюрьму, подобного соперничества не терпят. Жертва, приносимая ими, глубоко почитается среди нас.

Многое теперь изменилось. В 1994 году, когда в восьмой корпус посадили вора старой закалки по имени Джáнгу, который практиковал сексуальное насилие по отношению к молодым арестантам, начался переполох. Голубоглазые блондины… были в его вкусе. Но вышло так, что в корпусе преобладало молодое поколение преступников, не приемлющих половых извращений. Вскоре у нас появилась давняя жертва бандита. Одиннадцать лет назад тот изнасиловал парня по кличке Немец. С тех пор они не встречались, но парень жаждал мести. Он стал искать защитников в корпусе и рассказал, какую гнусность проделал с ним Джангу. Все возмутились до глубины души.

На очной ставке Немец повторил свой рассказ, и бандит не стал отпираться. По крайней мере, он – мачо. Для него, мол, это дело прошлое, но если Немец хочет сквитаться, то он к его услугам.

Самоуверенность помешала ему здраво оценить положение. Он не понимал, что тюремные нравы изменились. То, что он всё подтвердил, да еще и похвастался, вызвало всеобщее возмущение. Немец тут же ударил его ножом с полного одобрения всех присутствующих. Тот пустился наутек, и толпа ринулась за ним. Он укрылся в камере, и преследователи остановились у дверей корпуса. Они не посмели войти туда, поскольку это было бы неуважением к сидящим там товарищам.

С полчаса обсуждали ситуацию. Число преследователей удвоилось. В коридоре звякали ножи. Двоих товарищей уполномочили войти в корпус и вытащить оттуда преследуемого, истекавшего кровью. Когда тот вышел и попытался спастись бегством, десятки ножей пронзили его. Он упал мертвым. То, что прежде разрешалось и допускалось, ныне каралось смертью. Тюрьма изменилась, но не слишком. Тупости и насилия еще хватало. Многое еще предстояло вытерпеть. И всё же каждый шаг, каждую перемену к лучшему надо ценить.

Глава 16

Тюремная больница

Впервые я зашел в тюремную больницу из любопытства. Там помещались ВИЧ-инфицированные с ярко выраженными симптомами. То, что я там услышал, повергло меня в отчаяние. Дело было в 1989 году, когда была сильная предубежденность против больных СПИДом. AZT[3] еще только появлялся. Об антивирусном коктейле нечего было и думать. Больные мерли, точно мухи.

Мой друг Рафаэль, тоже ВИЧ-инфицированный, встретил меня приветливо. Узнав, зачем я здесь, он решил мне всё показать и рассказать. Чтобы произвести на меня впечатление, он повел меня к больным, которые пребывали в еще худшем состоянии. Это ужасно, но часто у человека бывают дурные наклонности. Он решил меня напугать, чтобы мне показалось, что сам-то он в сносном состоянии. И хуже всего, что ему это удалось!

Люди – кожа да кости, краше в гроб кладут… От некоторых воняло, словно они гнили заживо. Другие дышали с жутким присвистом. Печальная череда предстала перед моим взором. Язвы, увечья… Смерть была разлита в воздухе. Со всех сторон люди умирали от разнообразных сопутствующих болезней. Хворь и несчастье поселились здесь навсегда. В тридцати восьми камерах гнездилась всевозможная зараза. Пневмония, туберкулез, токсоплазмоз, менингит, саркома, кандидоз, гепатит… Рафаэль описал и продемонстрировал всевозможные недуги. Все увиденное напоминало пещеру ужасов.

Созерцание таких страданий произвело на меня удручающее впечатление. Всё оказалось гораздо хуже, чем я предполагал. И их, немощных и униженных, все бросили. Невыносимо было видеть, как они мучаются. По меньшей мере дюжина была «доходягами». Многих других в скором времени ожидало то же самое. Казалось, в больнице обитают сплошные зомби. Истощенные, с печальными глазами, бродили они по коридорам.

Издали я заметил странную фигуру. Огромная задница, глаза навыкате, громкий голос. Рафаэль заметил мое удивление и всё мне объяснил. Мишель, тоже ВИЧ-инфицированная, работала здесь медсестрой. Он видел в ней прежде всего женщину. Я почувствовал какую-то неприязнь между ними. Она с любопытством поглядела на меня. Я был под таким впечатлением, что даже не остановился, чтобы рассмотреть ее. Мне хотелось вернуться в камеру и поразмыслить. Страшная истина потрясла меня. Никогда я не видел ничего подобного. Многие были в безнадежном состоянии. Они даже не боролись. Казалось, смирились со своей участью. Тоска и безысходность, запечатленные у них в глазах, передались и мне. Хотелось либо бежать куда глаза глядят, либо вступить в борьбу. Но как и за что бороться? Я ощутил себя жалким и ни к чему не пригодным. Но постараться надо. Хотя бы предложить свои услуги. Как тут останешься равнодушным?

Я взялся за дело. В первую очередь постарался выяснить, кто еще работает в больнице. В основном верующие, сообщил Рафаэль. Две монахини и один спирит. Поскольку я работал в отделе благоустройства тюрьмы, то задумал устроить комнату, где служащие могли бы встречаться с пациентами с глазу на глаз. Разрешение мне дали. После долгих мытарств мы с товарищами привели в порядок и выкрасили одну комнату. Потом мы приложили все силы к тому, чтобы украсить ее и придать ей уютный вид.

Мишель пришла на открытие. Вместе с нею пришел медбрат по имени Зе – тоже ВИЧ-инфицированный. Я давно был с ним знаком. Он и познакомил меня с Мишель. Улыбка у нее была загадочной, как и она сама. Я догадался, что между ними что-то есть. Интим, должно быть. Во всяком случае, они явно были сообщниками. Сестра Бетина и сестра Ольга сияли от счастья.

Мы побеседовали об идеях, которые предстояло воплотить в жизнь, и завершили на оптимистической ноте. Мишель хотела познакомиться со мной поближе. Появился пунш из спиртного, воды, сахара и лимона. Должна была завязаться беседа. Мне хотелось послушать ее на трезвую голову. Ничего спиртного.

Один пациент рассказал много интересного. Он хорошо разбирался в людях. Ему было лет пятьдесят, но выглядел он значительно моложе. Рано убедился в своем гомосексуализме и бывал как пассивным, так и активным. Ему никогда не хотелось быть женщиной, а нравилось чувствовать себя мужчиной и, как он подчеркивал, иметь крепкий член. У него было две дочери. Звали его Жáрбас. Почти двадцать лет он жил то в Европе, то в Бразилии. Во Франции выяснилось, что он ВИЧ-инфицированный. Он был в числе первых трех сотен зараженных СПИДом. У него была аллергия на AZT и прочие осложнения.

Беседовали мы ежедневно. Закончив работу в отделе благоустройства тюрьмы, я улучал пару часов, чтобы пообщаться с Мишель и Зе. Поражало, с каким самоотвержением Мишель ухаживает за больными. Зе заботился о гигиене, продовольствии и лекарствах, а Мишель утешала и ободряла своих подопечных. Руководил нами доктор Густáву – прекрасный врач. Больные его любили. Он был большим специалистом по инфекционным заболеваниям.

Я всё больше сживался с тюремной больницей. Встречался с каждым пациентом, говорил об их болезнях, лечении, медикаментах и состоянии здоровья. Мишель и Зе твердо верили, что жажда жизни, дисциплина и сила воли – это лучшие лекарства. Больница служила фильтрационным центром всех ВИЧ-инфицированных заключенных – уже с выраженными симптомами – для всего штата Сан-Паулу. Обычно больные прибывали сюда в коме или уже при смерти. Мест не хватало. Попадались начальники тюрем, которых мало заботила жизнь вверенного им контингента. В ту пору больные СПИДом считались обреченными, и на это смотрели как на очевидный факт. Так что толку с ними возиться?

Группа во главе с доктором Густаву, когда он приходил, стремилась чуть ли не воскрешать умирающих. Часы за часами, дни за днями боролись они за жизнь агонизирующих или за облегчение их страданий. Несметное число раз попытки спасти несчастных превосходили человеческие возможности, и почти всегда битва оказывалась проигранной. В отдельных случаях удавалось вывести больных из комы, чтобы они продолжали бороться за выздоровление. В подобных случаях мы плакали от счастья. Я необычайно полюбил свою работу и от души радовался, если больному становилось лучше.

Моя функция была социальной и психологической. Когда кого-нибудь привозили, Зе сообщал мне. Я беседовал с вновь прибывшим, стремился узнать его поближе, сообщал его семье, выдавал ему мыло, зубную пасту и щетку, конверты, марки, одежду. В большинстве случаев пациенты прибывали раздетыми – завернутыми в простыни или в ветхих больничных пижамах. Я добивался помощи для больных. Мне никогда не отказывали.

У некоторых пациентов недоставало сил даже для того, чтобы разжевать и проглотить предназначенную им пищу. Не всегда Мишель, Зе и монахини имели возможность обеспечить им лучшее питание. Я поговорил со своим другом, тюремным кладовщиком. Звали его Нельсон Пьедáди. Дважды в неделю он наполнял двадцатилитровую тару овощами и приправами для передачи мне. Чтобы начальство не догадалось, сверху я набрасывал ветошь, мастерки, кисти и веревки. В сопровождении охранника я направлялся в больницу. Входил, минуя больничную охрану, которая в любой момент могла меня обыскать. Рисковал я многим. Разоблачили бы – наказали бы, да так, что мало бы не показалось. Обвинили бы в воровстве – и мне несдобровать бы.

Три с лишним года таскал я эти передачи и, к счастью, ни разу не попался. Позднее я узнал, что меня раскусили охранники в самой больнице, да начальник, слава Богу, оказался понятливый. Он-то знал, кому и зачем я ношу провиант.

Половые отношения были совершенно свободными. Войду, бывало, в камеру и вижу, что кто-то на ком-то лежит. Аж противно!

Мишель занималась такими делами втихую. Осторожная и благоразумная, она совсем потеряла голову, когда появился Марселину. Парень был статный, голубоглазый, русоволосый, привлекал всеобщее внимание. Ее сильно тянуло к нему. Мишель обходилась с ним не так, как с прочими. Нетрудно было убедиться, что он упивается собственным успехом. Я догадывался, что он презирает Мишель, но не прочь воспользоваться случаем. Всё лучшее, что у ней было, доставалось ему, в ущерб остальным. Мне хотелось вмешаться, но я воздерживался. Он считал себя чем-то особенным, не таким, как другие. Это совершенно не соответствовало действительности. Он был хорошо сложен, но другими достоинствами не отличался.

Жизнь учит, что замку, возведенному на песке, не устоять. Всё совершилось очень быстро. Провалился он с треском. В больницу лег парень, который давно знал Марселину. Видал его и на улице, и в полицейском участке. И он рассказал, что парень отличался необычайной развращенностью. Новость разнеслась со скоростью света.

Он стал многим давать – сначала чтобы помалкивали, потом по принуждению. Дал одному, дал и другому, потом остальные решили, что тоже имеют на него права. Мишель пыталась помочь ему, но тщетно. Предубеждение было огромным. В тюрьме неукоснительно действуют неписаные законы. Кому нравится быть пассивным, должен таким и оставаться. Права перемениться он не имеет. Если ему понравилось, пусть нравится и дальше, раз уж так вышло.

У парня начал мутиться рассудок. Ему было не выдержать давления, которому он подвергался. Его молодое и статное тело привлекало заключенных из других корпусов. Вскоре он заболел воспалением легких. Рассудок к нему не возвращался. Он лишился остатков разума.

Я заходил к нему в камеру, пытался завязать беседу, но он только смотрел отсутствующим взглядом. Те, кто прежде пользовались им, презирали его как потерявшего человеческий облик – своего рода месть за его молодость и красоту.

Доктор Густаву уверял, что если к нему вернется разум, он сможет выжить. Мы просили верующих помолиться за него, делали всё, что в наших силах. Больно было видеть умирающего молодого человека и ощущать полнейшее бессилие. Это стало в конце концов невыносимым. Мы попросили врача перевести его от нас. Это тяжело было сделать, но врачу всё-таки удалось определить его в городскую больницу. Там он лежал в горячечном бреду. Несколько дней спустя он умер.

Глава 17

Перемены

Не вызывает сомнения, что те из наших товарищей, которых поддерживает семья, имеют шанс вновь влиться в общество. Нет нужды долго размышлять, чтобы в этом убедиться. Знаю, что многие из нас притерпелись к тяготам и лишениям тюремного быта. Но те, что страдают и мыслят, те, которые стремятся к самосовершенствованию, те, кто пребывают в постоянном поиске, те извлекают уроки.

Один из этих уроков – это умение ценить женщину, верную спутницу. Очереди, выстраивающиеся у тюремных ворот в дни свиданий, чтобы повидать заключенных родственников, на восемьдесят процентов состоят из женщин, часто с детьми, иногда с грудными. Это матери, жены, дочери, любовницы и подруги, которые, принося неимоверные жертвы и сдерживая волнение, не покидают нас в беде. Наше настоящее принадлежит им. Мы живем от свидания до свидания. Наше будущее тоже принадлежит им, потому что мы с нетерпением ожидаем дня, когда будем вместе и ничто не сможет разлучить нас. Мы думаем о них, чтобы они оживляли собою нашу повседневность. Они дают нам мужество, чтобы вытерпеть долгие годы тягот, унижений и произвола. Тягчайшее страдание в тюрьме вызвано тем, что мы разлучены с любимыми существами, которых нам так не хватает. Эти существа нам совершенно необходимы. Они – наша семья, они станут нашей опорой, когда мы выйдем на свободу. Они наполняют смыслом жизнь, которую мы влачим в заключении и которая ожидает нас на воле. Они дарят нам шанс начать новую жизнь.

Тюрьма становилась гуманнее по мере того, как женщина завоевала положение в ней. Только когда свидания с женщинами стали интимными, когда допускалась половая близость, тюрьма сделала первые решительные шаги к гуманизации.

У кого из нас была любимая, тот, в той или иной форме, проявлял гуманизм. Кто любит, тому нужен покой и уверенность, дабы взаимность крепла. Единожды испытав это чувство, мужчина готов вечно бороться за него. Женщина, подобно искусному химику, поддерживает эту необыкновенную жизненную энергию.

В этом тоже желание и наслаждение. Потому что мужская сексуальность – это поднявшийся член, который хочет усилить эрекцию, дабы усилить наслаждение. Ясно, что наслаждение усиливает чувства – и до, и после. Без чувств это просто стремление разрядиться. Лишь бы кончить – вот и всё. А если есть любовь, то наслаждение уже в самом предвкушении, а время, отведенное для наслаждения, преображается в беспредельность. А то, что наступает после, накрепко связывается с тем, что было до, и хочется, чтобы наслаждение длилось вечно.

Женская сексуальность в большинстве случаев теснее сопряжена с чувствами. Чем дольше живет она с партнером, тем больше доверие и отдача. Отдача – это сущность, это выражение женской сексуальности. Это не та статичная сексуальность, которая состоит лишь из ожидания. Это нарастающая близость с обеих сторон. Вот что возвышает обоих.

Заключенному это стало доступно после долгой, самоотверженной борьбы, забастовок и восстаний. Впервые женщина появилась в тюремной камере на Рождество 1983 года. Начальником тюрьмы был в ту пору доктор Руй – единственный из начальников, кого по-настоящему любили. Прежде он служил в колонии для малолетних преступников. Он знал почти всех нас еще подростками. Из сочувствия к нам он изо всех сил стремился облегчить наше положение.

Двери в камеры должны были оставаться открытыми, и на каждом этаже за нами следил охранник. Ему, разумеется, дали табуретку, радио и тарелку какого-то лакомства. Он садился, где ему положено. Обязательно кто-нибудь приходил с ним поболтать, чтобы его отвлечь. А в камерах тем временем занимались, чем хотели. Ясно, что при этом сохраняли уважение, бдительность и осторожность. С доктором Руем на этот счет мы договорились.

Я сам, когда увидел заветное местечко между белых ляжек, настолько возбудился, что со мной чуть не сделался нервный срыв. И все же я смог. Всё делалось второпях. Не такого я ожидал, и потому ощутил неудовлетворенность. Как же так? Я приписал это испугу, спешке и боязни быть замеченным. И всё же дело того стоило! Как бы то ни было, а начало было положено. Запах женщины, податливость женского тела, ласковая улыбка, полный желания взгляд – как без этого обойтись?

Я побеседовал с товарищами, у которых, как у меня, не ладилось с подругами. В этот день у всех стало всё иначе. Мне сделалось жалко тех, у кого женщин нет. Но даже они остались довольны. Теперь бы только найти партнершу. Самое трудное, после шестидесятилетнего существования тюрьмы, было достигнуто. В камерах появились женщины.

Года два женщин пускали в камеру только по большим праздникам. Таких случаев никто не упускал. Все об этом знали, но ничего не говорили. Только записные сплетники, которых хлебом не корми – дай только порассуждать о чужом горе-злосчастье – ополчились против наших «привилегий». Они болтали, что тюрьма превратилась в пятизвездочный отель. До наших страданий им не было дела. Они и понятия не имели, что значит быть заключенным, отторгнутым с ранней юности от общества и обреченным жить среди одних заключенных.

Никому и в голову не приходило, что наши женщины – честные гражданки и образцовые налогоплательщицы. Поэтому они имели полное право заниматься сексом со своими партнерами. Осуждены были только мы, а они по закону неподсудны. Если бы они сожительствовали не с нами, а с другими мужчинами – вот тогда бы их можно было считать преступницами, прелюбодейками в глазах осудившего нас закона и всех житейских условностей.

Рауль пожелал изучать историю и разыскал меня. Позднее в коридоре для свиданий я познакомился с его супругой Эленой. Мы с ними крепко подружились. Их, до того как разрешили свидания в камерах, застали за сексом. Они занимались любовью под лестницей, под самым носом у тюремной администрации.

Его посадили в карцер на шестьдесят суток. Ее вызвали к начальнику тюрьмы и лишили права на свидания сроком на три месяца. Начальник стал оскорблять и бранить ее. Спросил, не стыдно ли ей. Она, не задумываясь, ответила, что она замужем и ее застали, когда она стремилась воспользоваться своим правом законной жены. Так чего же ей стыдиться? На том разговор и кончился.

И вот мы своего добились. Правда, добились! Раз в две недели женщины могли подняться по лестнице и войти в наши камеры. С восьми до одиннадцати часов. Три часа вместе! Какое блаженство! Три часа любви! Существовали, однако, некоторые ограничения. Во-первых, нужно, чтобы это были законные супруги. В крайнем случае, жених и невеста. Для этого необходимо было заявление, заверенное нотариусом, что совместная жизнь продолжалась не менее двух лет. Бессмысленный бюрократизм. Потом и это отменили.

Тогда появился СПИД. Начальство боялось, что наши женщины могут нас заразить. Что это опасно как для нас, так и для них. Начальству никогда не удавалось отделить наши семьи от наших преступлений. Кто сомневается, пусть посмотрит на наших родных в озверелых очередях у тюремных ворот в дни свиданий.

Требовалось, чтобы женщины, желающие иметь интимные отношения с заключенными, сдали анализ на ВИЧ-инфекцию. У кого анализ положительный, тех не пускали. Доказательство любви и смирения. Потом было выявлено бесчисленное множество случаев СПИДа среди нас, заключенных, и от нас тоже стали требовать пройти обследование. Многие товарищи попались в эти сети. Тюремный мир был в глубине души потрясен ввиду скудных знаний. Многие воображали, что умрут прямо на другой день.

Расписание свиданий, после неоднократных требований, было расширено. Оно стало непрерывным, без обеденного перерыва. С восьми до шестнадцати часов. Восемь часов любви! Я вставал рано, прибирал в камере, даже мыл потолок и натирал воском пол. Застилал койку набивными простынями. Расслабляющий душ, одеколон, хороший дезодорант, чистейшая, отлично проглаженная одежда.

С утра подруга стояла в очереди. Некоторые спали у ворот тюрьмы, чтобы первыми войти. Им-то было тяжелей всего.

Тоскливо было ждать у ворот. Зато каким радостным было свидание! У всех сердце было не на месте, зато многих ожидала награда. Мало-помалу каждый встречал свою половинку и поднимался с нею по лестнице. Некоторые оставались внизу. Их подруги не пришли. Мало ли почему, но думалось всегда о худшем – то ли заболели, то ли бросили. Как это больно! Отчаянная боль, не утихающая целую неделю, покуда не придет спасительное письмо. К воскресенью надежда озаряла душу.

По пути в камеру разговаривали мало. Обычно супруги пребывали под сильнейшим впечатлением от встречи. Слова тут ни к чему. И только глаза пожирали любимые черты. В камере сплетались их изголодавшиеся тела.

Некоторые беседовали, но большинство сразу предавалось любовным утехам. Стремились проявлять изобретательность в любви. Пройти все ее фазы, преодолевая каждую из них, в непрестанных поисках желания и наслаждения, которое непрерывно нарастало и, наконец, достигало высшей точки. Чем дольше и изысканнее ласки, тем больше наслаждения в конце.

Заключенный считает долгом сделать так, чтобы его подруге было хорошо и радостно. На воле им не встретиться, и воспользоваться временем, которого так мало, нужно как следует. Надо наверстать время, проведенное ею в одинокой постели, вознаградить ее повседневное одиночество и скуку, отсутствие семейного уюта и всего, в чем нуждается женщина. Так что ему придется выложиться полностью. Целую неделю мы это обдумывали, планировали, а в час наслаждения обо всем забывали и делали то, что подсказывала любовь.

Когда партнерша уходит – оба насыщенные, слегка обалдевшие друг от друга. Прощаются без слов. Ей и хорошо, и плохо. Плохо потому, что она перенасыщена любовью партнера, не чувствует под собой ног и вынуждена оплатить дорогу до дому. Иногда ей изменяют силы. Слишком долго предавалась она любви – ноги дрожат и подкашиваются. Хорошо поэтому, что она свободна – ей улыбается солнышко, улыбаются дети. А ему предстоит вернуться в камеру, под замок, и вспоминать пережитое блаженство. Обычно в этот день он засыпает рано, еще храня ощущение от ее тела.

Всё сильно изменилось, претерпело значительные перемены. Ныне у заключенного больше шансов держаться поближе к семье и, следовательно, обрести опору по выходе на волю. Некоторые обзаводятся семьей еще в тюрьме. Знакомятся с будущими женами еще до окончания срока. Женятся, создают семью. Женщины, игнорирующие положение своих избранников, готовые забыть их прошлое и верящие в их будущее, лелеют надежды, без памяти любят мужей, рожают им детей. Строят свое счастье, отказывая себе во всем, но свято веря в жизнь и в Бога.

Я знаю несколько таких семей – гораздо более прочных, чем иные из созданных на воле. Многие дети были зачаты на тюремной койке. Я и сам познал любовь в тюрьме. Искреннюю любовь, которая побеждает произвол и возрастает во времени.

Ныне у нас всё еще полуоткрытый режим. Заключенные работают за пределами тюрьмы, а по праздникам могут проводить пять суток в кругу семьи. Многие во время отлучек завязывают любовные истории, производят детей. Нынешние перемены открывают широкие возможности и делают нашу жизнь более человечной. Несомненно одно: трудно мужчине достигнуть счастья без помощи жены и детей.

Эпилог

Я никогда ничего не получал из вторых рук. Мне всегда хватало любознательности, чтобы изучать и постигать всё самостоятельно. Несомненно, я заплатил за это чрезмерно высокую цену. Я получил богатейший опыт, и мне действительно удалось завязать интереснейшие отношения с действительностью. Разочарований было множество, но нельзя же случаться одним успехам. Я извлекал уроки и из тех, и из других.

Я всегда был крайне беспокойным и никогда ничем не удовлетворялся. Нечто вроде болезни, единственное лечение которой – непрестанный поиск чего-то смутного и неизведанного. В омут головой – такова уж моя натура. Ни в чем не хочу половины – не могу себе позволить такую роскошь. За всё, чего мне хотелось, приходилось ожесточенно бороться.

Я убедился, что моей целью всегда было учение. Даже когда меня били в морду или когда я ползал на карачках. Из этого я тоже извлекал уроки. И очень многому научили меня женщины. Не устаю восхищаться ими. До чего же они прекрасны! Тысячелетняя магия женственности всегда меня волновала. Великие учительницы жизни, любви и сексуальности.

С ранней юности я познал желание и наслаждение. Никогда меня не устраивали готовые ответы. Нравоучения и предрассудки не имели ничего общего с тем, что творилось у меня в душе. Я стремился найти собственные решения.

Но кто я такой перед лицом громадного количества информации и познаний, выработанных иудео-христианской цивилизацией? Наблюдая за индейцами, оставшимися на обочине цивилизованного общества, я убедился, что мог бы избежать многих ошибок. Потом, ознакомившись с трудами таких знатоков волновавшего меня вопроса, как Фрейд, Юнг, Рейх и Лакан, я убедился в этом еще раз. Тогда-то я и решился написать эту книгу.

Мы слишком далеки от естественности, склонны всё преувеличивать и скрывать в себе. Наши мечты и иллюзии усложняют нам существование и путаются, не находя выхода и воплощения. Часто мы оказываемся физически голыми, а в душе – прикрытыми глубочайшим стыдом и предрассудками. Наши фантазии превышают нашу способность их воплотить. Чем больше несбыточных надежд и фантазий, тем хуже. Тем меньше шансов, что сбудутся и другие надежды. Ожидание – это тысячелетняя мудрость. Но воплощение – это преобладающее качество.

Интенсивность сексуальных переживаний, с моей точки зрения, – это мера соотнесенности нашего существования с существованием другого человека. Зеркало, где мы можем созерцать наше влияние на мир. Нами владеет желание, и мы жаждем наслаждения, но действительно ли боремся за него – это еще вопрос. Стараемся ли мы по-настоящему к удовлетворению желаний? Не всегда.

Я верю, что интимная близость – это самый подходящий момент, чтобы научиться искренности, нежности, способности забывать о себе ради другого существа. Чем больше я думаю о наслаждении партнера, тем интенсивнее мое собственное удовлетворение. Обладая способностью отдавать, я получаю. В интимной близости мы познаём целую вселенную. В ней мы открываем, как мы важны друг для друга, для нашей жизни, для нашего счастья.

Из всего, что я изучил в области секса, главным было то, что я убедился: секс – это взаимность. Наверное, это важнейшее обязательство человека перед ближним: давать и получать. Связь – это взаимная жажда близости, в которой наслаждение зависит от стремления партнеров.

Теперь я уже могу утверждать, что любил нескольких женщин, и в каждой искал спутницу до конца дней. Навсегда. Но вечной любви у меня не получилось. Я разделял с ними ложе, пережил огромное желание и наслаждение, но так и не нашел того, чего искал. Были мгновения, когда казалось, что я обрел свою половинку. Но нет! Это не навсегда.

Была, впрочем, одна. Моя первая любовь. Принцесса из королевства Фигу-Башáду, как писал наш любимый Эрику Верисиму. Минуло два с лишним десятка лет. Двадцать два года, если быть точнее. Женщины появлялись и исчезали. А она осталась у меня в сердце. Мечта о любви, овладевающей всеми чувствами, навеки воплотилась у меня в образе первой женщины, научившей меня любить. Ее я искал во всех остальных женщинах и, конечно же, не нашел.

Мы снова встретились по случаю выхода моей книги «Мемуары выжившего». С годами у нас прибавилось житейского опыта. Знакомый почерк в первом письме, полученном перед новой встречей, стал для меня подлинным потрясением. Я не верил глазам. Сжимая письмо в руке, я чувствовал себя подростком. В горле пересохло. Усилием воли я разорвал конверт. У меня перехватило дыхание, всё поплыло перед глазами. С замирающим сердцем я прочел письмо. Нужно ли говорить, что, когда минули испуг и радость, в ответном письме я умолял ее о дружбе. Даже зная, что я ее не забыл и что она оставалась владычицей моего сердца, я принял бы только ее дружбу. Это была та же сила, что преобразовала меня в 1970-е годы, а теперь привела к осуществлению идеала и мечты. Ее возвращение захватило всё мое существо. Никогда я ее не забывал. Все эти годы я лелеял воспоминания о ней. Рядом с ней надо мною не властно ни пространство, ни время. Сегодня мне нужен не вставший член и не раздвинутые ноги. Мне нужна взаимность, обогащающая душу. Мне необходимо понимание, побуждение, совместные поиски, безмолвие, радость…

Ах! Еще нам хочется принимать муки, утирать слезы и ничего не бояться. Рядом с нею я ищу что-то новое и открываю для себя, что каждое движение отличается от другого. Мы договорились всегда искать Истину в нашей Любви!

Пишу я для того, чтобы наметить себе жизненную траекторию. Чтобы лучше понимать. Не знаю, почему, но мне так легче. Для того я и написал эту книгу. Я раскрыл свой внутренний мир и постарался изложить то, что пережил.

Когда-то я думал, что многообразие сексуального опыта способствует максимальному наслаждению. Ныне же я абсолютно убежден, что наслаждение достигается не так. Нужно вызвать в ком-нибудь любовь и доверие и полностью отдаться чувству.

Истинное желание и наслаждение – это то, что постигают вдвоем. Но всякое учение требует прилежания, некоторого самоотречения и радости.

В жизни всё – это желание, вожделение, любовь и наслаждение.

Примечания

1

Эрику Верисиму или Эрико Вериссимо (1905–1975) – один из крупнейших бразильских писателей. На русский язык переводились его романы «Пленник» и «Происшествие в Антаресе». – Здесь и далее прим. перев.

2

Фернанду Пессоа (1888–1935) – величайший португальский лирик.

3

AZT – азидотимидин, лекарство, применяемое для лечения лиц, инфицированных вирусом СПИДа.

Content

Луис Алберту Мендес
Желание и наслаждение
Эротические мемуары заключенного

Глава 1 Кара

Глава 2 Очищение

Глава 3 Козочки

Глава 4 Квартал Манге

Глава 5 Милена

Глава 6 Ананда

Глава 7 Договор

Глава 8 Недоступная женщина

Глава 9 Лия

Глава 10 Факультет

Глава 11 Метро

Глава 12 Виолета

Глава 13 Насильники

Глава 14 Француженка

Глава 15 Опущенный

Глава 16 Тюремная больница

Глава 17 Перемены

Эпилог

Примечания