Владимир Михановский

Зашвырнуть ключи

Пролог

Люсинда еще в раннем детстве начала осознавать свою нерасторжимую связь с внешним миром. Информация из этого столь же загадочного, сколь и манящего, многообразия стекалась к ней из самых разных источников, подобно сотням ручейков, впадающих в безбрежное озеро. Это были и видео, и книги, и сферофильмы, и беседы ее с создателями, и многое, многое другое.

Быть может, слова «раннее детство» и не очень подходили к ней – термоионной Люсинде, – но так уж повелось: с самого начала конструкторы говорили об уникальном своем создании, как о живом человеке. И не только потому, что впервые в истории биокибернетики машине удалось привить человеческие эмоции, которые с течением времени эволюционировали в сторону совершенствования. Манера восприятия Люсиндой внешнего мира во многом походила на человеческую.

Короче, нужно ли удивляться, что Люсинда была не только детищем Ядерного центра, но и его радостью? По образному выражению одного из тех, кто стоял у ее колыбели, Люсинда и в процессе работы продолжала «набирать высоту»: сложнейшие задачи, запутаннейшие неформальные проблемы она щелкала словно орехи, и очередь страждущих сотрудников центра, которые хотели бы проконсультироваться с нею, выстроилась ко времени описываемых событий чуть ли не на два года вперед.

Авторитет Люсинды был непререкаем: ни разу за время работы в Ядерном она не впала в ошибку, ни разу не выдала неверного либо просто сомнительного решения.

…Впрочем, на один вопрос Люсинда затруднилась бы ответить точно. Она не могла бы сказать, с каких пор, с какого именно дня и часа этот быстрый, порывистый в движениях человек с клиновидной бородкой, – коллеги между собой называли его Гугенотом, – стал ей попросту необходим. Когда он влетал в машинно-счетный зал, где она размещалась, Люсинду охватывало странное чувство, а по экранам ее пробегала еле уловимая рябь волнения. Да и человек – звали его Гуго Ленц – бывал здесь гораздо чаще, чем того требовала необходимость.

Часто, особенно по вечерам, когда пульс Ядерного центра бился потише, они вели долгие разговоры. Знаменитый физик присаживался перед переговорной мембраной и детально рассказывал Люсинде, что его поразило, что происходит в мире, как продвигается его работа по расщеплению кварков – мельчайших кирпичиков, из которых состоит вещество вселенной.

– Смотри, как бы твою работу, Гуго, другие не обратили во зло, – заметила однажды Люсинда.

– В Ядерном умеют хранить государственные тайны, – отрезал Ленц, но тень сомнения пробежала по его лицу, что не укрылось от анализаторов наблюдательной Люсинды.

О Люсинде в столице, да и по всей стране ходили легенды. Говорили, что в Национальном Ядерном центре – за семью печатями – имеется у физиков некая машина, которая усвоила столько знаний, что ни одному из мудрецов не под силу; удивительная машина, для которой в принципе не существует загадок, не подлежащих разгадке; счетно-логическая машина, которая может разрешить любые затруднения, перед которыми становится в тупик бедный человеческий ум. Говорили… Впрочем, мало ли что говорили?…

Так или иначе, волею судьбы, а точнее – сцепления событий и обстоятельств, Люсинде пришлось сыграть немаловажную роль в событиях, о которых пойдет речь ниже.

Глава первая

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ

– А что, если это простая мистификация? – сказал Арно Камп, с сомнением рассматривая красный цветок. Сплющенная от лежания в плотном пакете, гвоздика тем не менее выглядела совсем свежей, будто ее только что сорвали с клумбы.

– Непохоже, – ответил человек, сидевший по другую сторону стола.

– Уж слишком невинной она выглядит, – произнес после паузы Арно Камп и понюхал гвоздику.

– Согласен. Эта штука и в самом деле выглядит невинно. Но к ней приложено еще кое-что.

– Вот именно: кое-что, – вздохнул шеф полиции и, пододвинув поближе несколько блокнотных листков, прочел вполголоса, но не без выражения:

«Гуго Ленц! Вы имеете несчастье заниматься вещами крайне опасными. Добро бы они были небезопасны только для вас – в таком случае ваши научные занятия можно было бы счесть делом сугубо личным. Но вы пытаетесь проникнуть в последние тайны материи, тайны, которых касаться нельзя, как нельзя коснуться святынь в алтаре, без того, чтобы не осквернить их. Природа терпелива, но только до определенного предела. Если его перейти, то она мстит за себя. Не беда, если жертвой будете только вы, Гуго Ленц. Но что, если жертвой окажется все человечество?… Единожды начавшись, реакция ядерного распада может уничтожить нашу планету. И причиной будете вы, Гуго Ленц, и ваши эксперименты.

Но я не допущу этого.

Знаю, вы руководитель крупнейшего в стране научного комплекса, лауреат Нобелевской премии и обладатель десятка академических дипломов…»

– Как видно, автор письма хорошо вас знает, – прервал чтение шеф полиции.

– Эти сведения не составляют тайны, – Ленц пожал плечами.

– Пожалуй. Но вернемся к письму. «Неужели вы, Гуго Ленц, всерьез думаете, что перечисленные регалии делают вас непогрешимым?

Я знаю, вашу особу охраняют день и ночь, и на территорию Ядерного центра, как говорят, и ветерок не просочится. Вероятно, это делает вас полностью уверенным в собственной неуязвимости?»

Шеф полиции оторвал взгляд от листка.

– Скажите, у вас нет друзей, которые любят шутки, розыгрыши и прочее в таком духе?

– Нет, – покачал головой Ленц.

– Простой человек так не напишет, – это же, как мы только что убедились, целый трактат о добре и зле. – Шеф полиции потряс в воздухе тоненькой пачечкой листков.

– Во всяком случае, автор не скрывает своих взглядов.

– Как вы считаете, кто из вашего близкого окружения мог написать это письмо? – спросил Арно Камп.

Ленц молчал, разглядывая собственные руки.

– Может быть, вы подозреваете какое-либо определенное лицо? – продолжал шеф полиции. – У каждого из нас есть враги, или по крайней мере завистники. Нас здесь двое, и обещаю вам, ни одно слово, сказанное вами, не выйдет за пределы моего кабинета. Подумайте, не торопитесь.

– К сожалению, никого конкретно назвать не могу, – твердо сказал физик, глядя в глаза Кампу.

– Никого?

– Никого решительно.

– Жаль. Когда пришел пакет?

– Сегодня с утренней почтой.

– Надеюсь, вы не разгласили содержание письма?

– Я рассказал о нем сотрудникам.

– Напрасно.

– А что в этом плохого?

– Могут пойти нежелательные разговоры. Шутка ли, первому физику страны угрожают смертью, если он не бросит заниматься исследованиями, необходимыми для обороны.

– По-моему, чем больше людей будет знать об этой угрозе, тем лучше.

– Разрешите мне знать, что в данном случае лучше, а что хуже, – резко произнес шеф полиции. – Вы что, пустили письмо по рукам?

– Нет, рассказал его.

– Пересказали?

– Рассказал дословно.

– То есть, как? – поинтересовался шеф, взяв двумя пальцами со стола бронзовую статуэтку арабского скакуна. – Вы успели заучить письмо наизусть?

– Видите ли, у меня идиотская память, – сказал Ленц. – Мне достаточно прочесть любой текст один-два раза, чтобы запомнить его.

– И надолго?

– Навсегда.

– Ничего себе, – заметил шеф и, склонившись над столом, что-то пометил. – Впрочем, хорошая память необходима ученому.

Они помолчали, прислушиваясь к неумолчному городскому шуму, для которого даже двойные бронированные стекла не были преградой.

– Как вы считаете, мог быть автором письма сумасшедший? Или фанатик? – спросил шеф полиции.

– Фанатик – да, но сумасшедший – едва ли, – усмехнулся Гуго Ленц. – Уж слишком логичны его доводы. Взять, например, это место… – Ленц приподнялся, перегнулся через стол и протянул руку к пачке листков, лежащих перед шефом полиции.

– Минутку, – сказал шеф и прикрыл листки ладонью. – Поскольку вы все запоминаете…

– Понимаю, – усмехнулся Ленц.

– Простите. Но моя обязанность…

– Следите по тексту, – прервал Ленц и, уставившись в потолок, начал медленно, но без запинок читать, словно там, на белоснежном пластике, проступали одному лишь ему видимые строчки:

«Да, все в природе имеет предел. Я бы назвал его условно „пределом прочности“. Преступите этот предел – и рухнет строение, упадет самолет, пойдет ко дну корабль, взорвется, словно маленькое солнце, атомное ядро…

Вы, Ленц, претендуете на то, чтобы нарушить предел прочности мира, в котором мы живем. Частицами космических энергий вы бомбардируете кварки – те элементарные кирпичики, из которых составлена вселенная.

Если вы добьетесь своей цели, я не дам за наш мир и гроша. Цепная реакция может превратиться в реакцию, сорвавшуюся с цепи. И мир наш рассыплется.

Кто, собственно, дал вам право, Гуго Ленц, на ваши эксперименты? Правда, у вас имеется благословение самого президента. Но речь идет о другом – о моральном праве заниматься делом, которое может все человечество поставить на грань уничтожения. Я лишу вас этого права и этой возможности. Я вырву жало у скорпиона, который может поразить все живое на Земле…»

– Правильно, – вставил шеф полиции, когда Ленц остановился, чтобы перевести дух.

– Вы считаете, что автор письма прав? – быстро спросил Ленц.

– Я имею в виду – читаете точно по тексту, – пояснил шеф.

Ленц откинулся в кресле.

– Допустим, мои опыты действительно опасны, – сказал он и на несколько мгновений устало прикрыл глаза.

– Опасны? – переспросил Камп.

– Можно предположить, что они грозят разрушить материю, распылить ее со скоростью цепной реакции. Но по какому праву автор письма берется поучать меня? Кто уполномочил его быть защитником человечества? Он что, Господь Бог, держащий в деснице своей судьбы мира? Или пророк, которому ведомо будущее мира? А может, как сказано в каком-то философском трактате, погибнуть сразу и без мучений, рассыпаться в атомную пыль – это лучшее, что может ждать наш мир в будущем? Быть может, то, чем я занимаюсь, расщепляя кварки, эти самые кирпичики вселенной, входит составной частью, причем необходимой частью, в естественный процесс эволюции?

– Не вполне уловил вашу мысль.

– Я хочу сказать: быть может, расщепление кварков – это ступень, которую не должна миновать в своем развитии никакая цивилизация, – пояснил Ленц. – А подумал ли об этом автор письма?

Физик, казалось, забыл о шефе полиции. Он полемизировал с невидимым собеседником, в чем-то убеждал его, спорил, доказывал. Глаза Гуго блуждали, на щеках выступили красные пятна.

Выдвигая в свою защиту хитроумный контрдовод, он с победоносным видом пощипывал бородку, а после серьезного возражения оппонента сникал, нервно хрустел пальцами, мучительно тер переносицу.

– Вы слишком горячитесь, – сказал шеф полиции, когда Ленц умолк, подыскивая возражение на очередной аргумент автора анонимки. – Что толку – спорить с тенью? Вот изловим автора послания, тогда – другое дело.

– Думаете, изловите?

– Надеюсь.

– Дай-то бог.

Гуго Ленц поднялся, небрежно одернул дорогой костюм.

– Но автор письма вроде не оставил никаких улик? – сказал Ленц.

– Так не бывает, дорогой Гуго Ленц. Когда-то ваш великий собрат сформулировал правило: всякое действие вызывает равное по величине противодействие.

– Третий закон Ньютона, – машинально произнес Гуго Ленц.

– Соответственно я так бы сформулировал первый и основной закон криминалистики, – сказал Камп, выходя из-за стола, – всякое действие – я имею в виду действие преступника – оставляет след. Наша задача – отыскать этот след, как бы ни был он мал и неприметен.

– Хотел бы я знать, где вы будете его искать? – бросил физик.

– У всякого свои профессиональные тайны, – сказал Арно Камп и пристально посмотрел на физика. – У вас – свои, у нас – свои.

– Каждому свое, – устало согласился Ленц.

Короткое возбуждение физика прошло, он выглядел осунувшимся. Шеф полиции проводил Ленца до двери кабинета.

– Делайте спокойно свое дело, – сказал Камп. – Мы позаботимся о вашей безопасности. Но вы должны выполнять наши требования.

– Что я должен делать? – обернулся Ленц.

– Нам понадобится ввести на территорию Ядерного центра нашего человека.

– Моего телохранителя?

– Не только.

Гуго Ленц подумал.

– Хорошо, – сказал он. – Когда прибудет ваш агент? Завтра?

– Сегодня. Ровно через сорок минут, – бросил шеф, глянув на часы. – Вы успеете добраться до места?

– Если потороплюсь.

– Поторопитесь. Как с пропуском?

– Вот пропуск, – сказал Гуго Ленц, протягивая шефу узкую пластиковую полоску, на которой были вытиснены какие-то знаки.

– Кто его встретит?

– Мой секретарь.

– Только одно условие, – сказал шеф, взявшись за дверную ручку. – Полная тайна. Если вы кому-нибудь скажете, кто этот человек, вы можете погубить его. Да и себя заодно.

– Я-то погибну в любом случае, – махнул рукой Гуго Ленц.

– С этого часа на вашу защиту выступит весь полицейский корпус страны, – сказал Арно Камп. – Как говорится, вся королевская рать. А теперь поторопитесь к себе.

Оставшись один, шеф полиции несколько минут ходил по кабинету, соображая, как вести дальше необычное дело. Конечный успех будет зависеть от того, насколько правильно удастся определить сейчас стратегию поиска. Он взял со стола листок, внимательно перечитал окончание письма, полученного сегодня утром Гуго Ленцем.

«Выход для вас один, Гуго Ленц: добровольно отказаться от посягательств на святая святых природы, на самую жизнь, расцветшую диковинным цветком среди ледяных просторов космоса. Вы должны зашвырнуть в пропасть сработанные вами ключи от алтаря, где хранится Непознаваемое. И пусть никто больше не сможет отыскать эти ключи. Даю вам три месяца. Срок, надеюсь, достаточный. Если по истечении трех месяцев окажется, что вы не выполнили моих условий – пеняйте на себя. Вы умрете, и ничто вам не поможет. Впрочем, надеюсь на ваше благоразумие. Вместо подписи прилагаю цветок красной гвоздики. Пусть напоминает он вам как о красоте, так и о бренности всего земного».

Камп хотел еще раз понюхать цветок, но рука его замерла на полдороге. Неожиданная мысль заставила шефа побледнеть. А что, если цветок отравлен? В самом деле, как просто. Что, если цветок пропитан ядом, действие которого рассчитано на три месяца? Ведь были же возможны такие штуки в Средние века.

По вызову в кабинете бесшумно появился секретарь.

– Возьмите на экспресс-анализ, – кивнул шеф на листки бумаги и лежащий отдельно конверт. – Отпечатки пальцев и все остальное.

– Слушаю.

– И цветок прихватите. Нет, наденьте перчатки.

Шеф подошел к окну. Побарабанил пальцами по стеклу. Пустяки, главное спокойствие. Экспресс-анализ будет готов через две-три минуты. Прежде, чем действовать, необходимо получить результаты.

В голову лезли ненужные мысли. Цезарь Борджиа, чтобы избавиться от неугодных ему кардиналов, давал им ключ с просьбой открыть ларец с драгоценностями или что-то в этом роде. Ключ был снабжен неприметным бугорком, смазанным медленно действующим ядом, а ларец как на беду открывался чрезвычайно туго. Приходилось нажимать на ключ, и яд впитывался кожей. Проходили месяцы, неугодный кардинал чах и бледнел, и наконец испускал дух, несмотря на отчаянные усилия лекарей…

Но с тех пор наука продвинулась далеко вперед. Диагностика делает чудеса. Электронная память обычного медицинского компьютера хранит в своих ячейках все мыслимые и немыслимые яды и их соединения. Живи кровожадная отравительница Екатерина Медичи не в шестнадцатом веке, а в наше просвещенное время, она была бы изобличена уже на следующий день после совершенного злодейства.

Странное письмо получил Гуго Ленц. Жаль, преступник не оставил автографа. Текст написан на машинке, только цифра «3», показывающая, сколько месяцев жизни отмерено адресату, вписана почему-то от руки.

Да и реакция Гуго Ленца на анонимное письмо, и все его поведение не совсем понятны. Складывается впечатление, что знаменитый физик внутренне смирился с предстоящей скорой смертью, признал ее неизбежной.

Короткий звук тронутой струны заставил шефа прервать ход мыслей. Он быстро подошел к столу. На переговорном пульте мигал глазок вызова, экран наливался светом.

– Докладываю результаты анализа, – прозвучал голос старшего эксперта, слегка искаженный мембраной.

– Я слушаю.

– Отпечатки пальцев не обнаружены ни на листках, ни на конверте. Автор действовал, по всей видимости, в перчатках.

– А чем вписана цифра «три»?

– Обычной шариковой ручкой.

– Паста?

– Стандартная.

Шеф помолчал, подавляя готовый вырваться вопрос.

– Цветок гвоздики не отравлен, – продолжал эксперт.

Арно Камп кашлянул.

– За выводы отвечаете головой.

– Как всегда, шеф.

Экран померк.

С предварительной экспертизой ясно. Было бы наивно ждать от нее каких-либо результатов в духе средневековья.

Теперь – экстренное совещание. Время не терпит. Как знать, а вдруг цифра «три» – просто камуфляж, и завтра Гуго Ленца обнаружат либо с проломанным черепом, либо с пулей в сердце, всаженной из бесшумного пистолета?

Гуго Ленц вышел из лифта на взлетную террасу. Глубоко вдохнул сырой весенний воздух. Низко клубились тяжелые облака, чуть не задевая влажную асфальтовую поверхность площадки, отполированную тысячами шин.

Сегодня пятое апреля. Значит, жить ему остается до начала июля.

Попросить, что ли, отсрочку? Но у кого? У судьбы? Или, может быть, у Господа Бога?

Ленц стоял, отыскивая взглядом свой орнитоптер среди десятков других летательных аппаратов.

Вершины окрестных зданий тонули в облаках. В бесчисленных рядах окон, которые поблескивали среди облачных проемов, Ленцу почудилось однообразие медовых сот.

Он подошел к краю площадки и глянул вниз. По уличной магистрали сновали машины, казавшиеся отсюда крошечнее муравьев. Но Ленц знал, что это еще не земля – до почвы, намертво забранной в бетон, камень и асфальт, еще добрых несколько миль.

Аппарат Ленца плавно взмыл кверху. Гуго облокотился на пульт, глядя на колеблющиеся приборные стрелки.

Словно пушинка тополя, машина медленно плыла между серых утесов зданий, тяжело взмахивая крыльями.

– Каков курс, – произнес автопилот без малейшего намека на вопросительную интонацию.

– Ядерный центр.

– Скорость?

– Полная.

Ленца вдавило в сиденье. Машина рванулась вперед. Крылья замелькали, их движения слились в два серых облачка размытых очертаний.

Вокруг орнитоптера Гуго сновали бесчисленные летательные аппараты, и физик не обратил внимания на две машины мышиного цвета, которые неотступно следовали за ним. Это была охрана, учрежденная Арно Кампом для сопровождения Гуго Ленца, чьей жизни угрожал неизвестный злоумышленник.

Глава вторая

АРТУР БАРК

Нельзя пройтись по улице, не касаясь подошвами тротуара. И пусть после вас прошли десятки прохожих, электронный щуп – если ему дали предварительно «понюхать» ботинки – безошибочно отыщет нужный след среди массы других.

Старый восточный мудрец заметил некогда, что нельзя обнаружить след лодки на воде, змеи на камне и птицы в воздухе.

Очевидно, тогда криминалистика была в зачаточном состоянии. С тех пор многое изменилось, в том числе и методы поиска.

Если вы пролетели на машине по воздуху, не думайте, что машина не оставила никаких следов: каждый мотор, каждый двигатель, будь он электрическим, атомным или каким-либо еще, имеет свой индивидуальный «почерк», особенности, пусть мельчайшие, но присущие ему одному.

Если рядом промчатся два реактивных самолета одной серии, одного выпуска, словом – самолеты-близнецы, – электронный щуп все равно сумеет индивидуализировать след каждой машины и тем самым отличить один самолет от другого.

След машины сохраняется в воздухе довольно долго, даже сделавшись невидимым. Не помешает поиску и ветер: всегда можно посчитать поправку на его силу и направление.

Со следом лодки на воде дело проще – любой плывущий предмет оставляет после себя молекулы жидкости, определенным образом ориентированные.

Что же касается следа змеи на камне, то здесь дело обстоит совсем просто: каждому ясно, что обнаружить след на твердой породе куда легче, чем на воде или в воздухе.

Тот, кто угрожает Гуго Ленцу – не мотор и не машина, а человек. Так может ли человек действовать среди себе подобных, не оставляя никаких следов?

Ведь каждый человек, как и машина, имеет определенный почерк, проявляемый не только на бумаге, но и в любом действии – манере говорить, молчать, одеваться, есть, объясняться – да мало ли в чем еще?

Каждый преступник совершает характерную психологическую ошибку: он думает, что его поиском занимаются одиночки. Между тем расследованием преступления занимаются сотни, а подчас и тысячи людей самых разных специальностей. Не говоря уже о криминалистах в традиционном смысле слова, здесь действуют люди самых разных специальностей: химики, биологи, графики, трассологи… Разумеется, физики.

Специалисты помогают всесторонне исследовать малейшую улику, мелочь, деталь. И тайное становится явным…

День Арно Кампа только начался, а уже обещал быть хлопотливым и трудным. Поджог в универсальном магазине, похищение картины Рембрандта из столичной картинной галереи, стачка студентов, и на закуску – история с Гуго Ленцем и красной гвоздикой.

А вдруг угроза Ленцу исходит от какой-нибудь тайной организации? Только этого не хватало.

Да, ошибается тот, кто думает, что у полиции легкий хлеб.

Кабинет шефа полиции наполнился сотрудниками. Оперативное совещание было коротким – шеф не любил долгих словопрений.

Начали с обсуждения «гвоздичной загадки».

Суть, конечно, была не в банальной угрозе смерти – такие вещи, увы, были не в диковинку. Настораживала необычность требований преступника, а также то, что объектом угрозы был выбран один из ведущих ученых страны.

Различные версии подвергли предварительному обсуждению.

Поскольку практически весь текст письма был машинописным, для начала решено было проверить все машинки, имеющиеся в стране. Ведь и у каждой пишущей машинки имеется свой собственный «почерк». Специалисту достаточно сличить образчики текстов, напечатанных на различных машинках.

Взгляд Арно Кампа, обведя всех в кабинете, остановился на черноволосом крепыше, устроившемся в кресле, в котором совсем недавно сидел взволнованный Гуго Ленц.

– Артур Барк, – неожиданно произнес шеф, – какие у вас отношения с физикой?

– Простите… С кем?

– С физикой. Вы знакомы с ней?

– Даже не здороваемся, – нашелся Барк.

– С сегодняшнего дня вы друзья. Отныне вы физик, Артур Барк! – сказал шеф.

– Но я не отличу мезона от бизона!

– Такого подвига от вас и не требуется. Вы станете физиком не для нас, а для работников Ядерного Национального центра, куда направляетесь немедленно. Вот пропуск. Все согласовано. У Восточных ворот вас встретит секретарь Гуго Ленца.

– Я буду телохранителем Гуго?

– Попутно. Вживитесь в обстановку. Выясните на месте, что к чему, какие враги или завистники могут быть у Ленца. Кто заинтересован в том, чтобы устранить его.

– Я пущу корни…

– Не очень тяните. Возможно, преступник начнет действовать не через три месяца, а завтра.

Артур Барк кивнул.

– Главное – осторожность, – продолжал шеф. – Важно не спугнуть, а заполучить в руки этого… цветочника.

Барк поднялся.

– О результатах докладывайте лично мне в любое время дня и ночи, – закончил шеф.

– Разрешите идти? – вытянулся Барк.

– Не идти, а лететь! – Шеф посмотрел на часы. – Гуго Ленц будет на месте минут через десять. Вы должны прибыть в Ядерный центр вслед за ним.

Выйдя заблаговременно из машины, еще горячей после гиперзвукового прыжка, Барк отправил ее обратно. Площадь он решил пересечь пешком. Сразу стало жарко – апрельское солнце припекало совсем по-летнему.

У Восточных ворот было пустынно. Барк знал, что люди предпочитают огибать этот район. Ходили упорные слухи, что вокруг Ядерного центра сильно повышена радиация. Городские власти несколько раз производили проверку, не подтверждавшую слухи, но разговоры об опасном излучении не затихали. Говорили о новом излучении, которое не могут уловить прежние приборы.

Насвистывая модный мотивчик, Артур Барк подошел к пункту автоматического контроля и сунул в щель узкий листок пропуска, на котором были вытиснены абсолютно непонятные Артуру знаки.

Автомат охраны долго и придирчиво проверял пропуск. Затем блеснул луч, еле заметный в лучах солнца, и узкая стальная дверь медленно отодвинулась в сторону, пропуская Барка.

Не без внутреннего трепета ступил Барк на территорию Центра, о котором был столько наслышан. Однако Артура ожидало разочарование. Он не увидел перед собой ни хитроумных машин-манипуляторов, ни каких-нибудь сногсшибательных сооружений – ничего, о чем болтали досужие языки.

Дорожки институтского двора были чисто подметены, а аккуратные корпуса, расставленные в шахматном порядке, напомнили Артуру госпиталь, в котором он имел удовольствие проваляться целый месяц после неудачной стычки с уличными головорезами.

Редкие платаны начинали зеленеть.

У места, где аллея, ведущая от Восточных ворот, расходилась веером, Барк остановился. В нерешительности огляделся. Людей не было видно.

В ослепительном синем небе плыл коршун. Сделав широкий круг, он начал снижаться на территорию центра, и вдруг, ударившись о невидимую преграду, быстро-быстро затрепетал крыльями. Мягкая, но властная сила отбросила прочь насмерть перепуганную птицу.

Ядерный центр сплошным куполом покрывало защитное поле. «Верно говорится: сюда и ветерок не залетит», – подумал Барк.

Артур приосанился. Навстречу шла молодая женщина. На улыбку Барка она не ответила.

– Вы вошли в Восточные ворота? – спросила женщина.

– Да.

– Артур Барк, специалист по нейтринным пучкам?

– Он самый… по пучкам…

– Я секретарь доктора Гуго Ленца, меня зовут Шелла Валери.

– Очень приятно.

– Пойдемте, доктор Ленц ждет вас.

По дороге Артур пытался разговориться, но Шелла отвечала односложно и не очень приветливо.

Аллея сделала поворот, и Барк едва не вскрикнул: перед входом в корпус алела большая клумба гвоздики.

– Гвоздика? В начале апреля? – спросил он.

– Защитное поле, – пояснила Шелла, не оборачиваясь.

Только войдя в корпус, Барк понял, почему Ядерный центр внешне не произвел на него особого впечатления: основная часть сооружений находилась, по-видимому, под землей. Об этом говорил длинный ряд лифтов, ведущих вниз. О том, на какую глубину идут они, можно было только догадываться. Доктор Ленц крепко пожал руку Артуру.

– Нам нужен именно такой специалист, как вы! – воскликнул он. – Пойдемте.

Они шли по лабораториям. Навстречу попадались люди, чаще хмурые и озабоченные.

– Чем ближе к цели, тем трудней приходится, – вскользь бросил Гуго Ленц.

В одном зале Барк обратил внимание на большую площадку, наспех обнесенную толстыми листами пластика. Он подошел поближе. Ленц последовал за ним, но явно неохотно, как отметил про себя Барк.

Артур заглянул в зазор между двумя неплотно пригнанными листами. Он увидел бесформенные обломки какой-то установки, опаленные огнем, изуродованные и почерневшие. В бетонных плитах пола видны были глубокие вмятины, в которых, как почудилось Артуру, еще гнездился жар.

– Что здесь? – спросил Барк.

– Взорвался реактор.

– Диверсия?

– Несчастный случай.

– Давно?

– Вчера.

Они пробирались по узкому лабораторному проходу, Артур протянул руку, чтобы погладить сверкающий медный шар. Ленц быстро оттолкнул Барка, так что тот чуть не упал.

– Шестьсот тысяч вольт, – пояснил Гуго Ленц.

Барк кашлянул.

– А вчерашний взрыв реактора… Жертвы были?

– К счастью, нет, – ответил физик и помрачнел.

– Люди успели спрятаться?

– Взрыв произошел ночью, когда здесь никого не было, – сказал Ленц.

Обход был утомительным. Они спускались в лифте, проходили комнаты, коридоры. Барк еле поспевал за доктором Ленцем. Походка Гуго была стремительной, чуть переваливающейся.

Перед одной из дверей Гуго замедлил шаг.

– Сейчас я познакомлю вас с моим первым помощником, – бросил он и толкнул дверь.

Комната была небольшой, но очень светлой. Приборов, установок здесь не было, лишь стеллажи, уходящие под потолок. На полках аккуратно расставлены книги, блоки биопамяти, катушки фотокопий. За столом, покрытым толстым листом пластика, сидел человек и что-то писал. Когда дверь отворилась, он поднял голову. Отложил ручку («шариковую», – отметил Барк), поднялся навстречу вошедшим.

– Знакомьтесь: Имант Ардонис, моя правая рука, – сказал Гуго Ленц.

Ардонис кивнул.

– Артур Барк, наш новый сотрудник, разбирается в нейтринных усилителях, – продолжал Ленц.

– Очень кстати, – оживился Ардонис. Барк поклонился.

Ардонис был красивый, совсем еще молодой человек. Его гладко выбритое лицо дышало энергией и дорогим одеколоном.

– Уже вернулись, доктор? – спросил Имант и откинул назад светлые волосы.

– Только что.

– Видели шефа полиции?

– Да.

– Обещал он что-нибудь предпринять? – Имант выпаливал вопросы со скоростью автоматического пистолета, выплевывающего пули.

– Пока еще нужно разобраться…

– Но письмо-то с гвоздикой он прочитал по крайней мере? – спросил Ардонис.

– Прочитал.

– Почему же он сразу не начал действовать? Знаете, доктор, если уголовное дело носит не совсем обычный характер, эти полицейские ищейки сразу же теряются, и…

Ленц закашлялся.

– Мы потолкуем потом, Имант, – сказал он, когда приступ прошел.

– Хорошо, шеф.

– Как ускоритель?

– Я форсировал режим, не дожидаясь вас. Бомбардируемая масса близка к критической, поэтому любое промедление…

– Вы правильно сделали, Имант, – перебил его Ленц.

Ардонис, довольный, кивнул.

– Тут я набросал кое-какие расчеты… – начал он.

– Позже. Сейчас я должен ввести нашего нового коллегу в курс дела.

Имант перевел немигающие, чуть навыкате глаза на Артура. Казалось, взгляд его проникал насквозь.

Артур, прощаясь, протянул руку, длинные ресницы Иманта дрогнули.

Рукопожатие Ардониса было таким крепким, что Артуру показалось, будто ладонь его попала в тиски.

– Однако ж и правая рука у вас, – заметил Барк, когда они с Гуго Ленцем вышли в коридор.

– Правая рука? – переспросил Ленц.

– Я имею в виду Иманта Ардониса, – пояснил Барк, потирая руку. – Хватка у него железная.

– Верно, хватка у него железная, – ответил Гуго Ленц, думая о чем-то своем.

Из-за угла коридора навстречу им вышел рыжий кот. Вышел – не то слово. Кот важно шествовал, задрав пышный хвост. Лицо Гуго оживилось.

– Я едва не забыл представить вам моего любимца. Его зовут Дон Базилио, – сказал Ленц. – Как видите, это очень важная фигура…

– Вижу.

– В самом деле, он незаменим.

– Животное для опытов?

– Что вы, коллега, – улыбнулся Ленц, с нежностью глядя на животное, – Дон Базилио – наш полноправный сотрудник. Замечательное существо.

– Чем же?

– Хотя бы тем, что находится здесь со дня основания нейтринной лаборатории. Правда, тогда он был лишь котенком-недоучкой, а теперь, как видите, взрослый, вполне сформировавшийся кот.

Кот подошел и стал тереться о штанину Гуго Ленца. Гуго наклонился и почесал кота за ушами. Кот с готовностью опрокинулся на спину, радостно мурлыча и подрагивая всеми четырьмя лапами.

– Базилио любит вас, – указал Барк.

– Любит, – согласился Гуго, выпрямляясь. – Он присутствует при всех опытах, которые я провожу.

– Вот уж, видно, знаний набрался.

Дон Базилио стал на ноги и столь же степенно удалился.

– Знаний у него не меньше, чем у иного ученого, – сказал Гуго Ленц, когда они двинулись дальше по коридору, – уверяю вас. Если бы Дон Базилио умел разговаривать – дорого дала бы за него иностранная разведка. Впрочем, это уже не по моей части.

Они остановились у генератора, мощно тянущего одну и ту же низкую ноту.

– Ну вот, вы видели весь мой отдел, – сказал Гуго Ленц. – И сотрудников, включая Дона Базилио.

– Вы показали мне все комнаты?

– Кроме одной.

– Секретный отсек?

– Мой рабочий кабинет.

– Я хотел бы посмотреть.

Ленц поморщился.

– Там ничего особенного нет, – сказал он. – Впрочем, пожалуйста. Если необходимо для дела…

Кабинет Гуго Ленца занимал угловую комнату. Запыленные окна, захламленный пол придавали ей неуютный вид. Стол был завален рукописями, книгами, записными книжками. «Скорее, стол писателя, чем ученого», – подумал Барк.

На отдельном столике у окна стоял предмет, заставивший сердце Барка забиться: пишущая машинка.

– Сами печатаете? – небрежно спросил Барк.

– Приходится, – сказал Ленц.

– В детстве мечтой моей жизни было – вволю постукать на машинке, – сказал Артур Барк и нежно погладил клавиши. – Машинка принадлежала соседу, а он был юрист и ужасно строгий. Один раз так свистнул меня линейкой по пальцам, до сих пор болят.

– Теперь вы можете удовлетворить свою давнишнее желание, – бросил Ленц, перебирая на столе какие-то бумаги.

Артур вставил в машинку чистый лист и наугад быстро отстукал несколько строк – случайный набор букв. Затем вынул лист, сложил его и сунул в карман. Ленц, стоя спиной к Барку, возился с бумагами.

– Кто заходит в ваш кабинет? – спросил Барк.

– Никто. Я даже убирать здесь не разрешаю.

«Это заметно», – хотел сказать Артур Барк, но промолчал.

– Вы, наверно, над книгой работаете? – спросил Барк у доктора Ленца, когда они вышли из кабинета.

– Книгой?

– У вас на столе столько бумаг. Записки, блокноты, – пояснил Барк.

– Для книги времени нет, – махнул рукой Гуго. – Раньше, правда, была такая идея. Кое-какие материалы подготовил. А теперь… Дай бог за оставшееся время хотя дневники в порядок привести.

– Вижу, работы у вас много.

– Особенно сейчас. Вздохнуть некогда. Только кофе спасает: пью его беспрерывно, – сказал Ленц.

Они шли по коридору, пластик поглощал шаги.

– Кофе сами варите? – вдруг спросил Барк.

– Этой технологии я не осилил, – улыбнулся Гуго. – Приходится пользоваться любезностью сотрудников. То в лаборатории перехвачу чашечку, то Шелла угостит. У нее имеется электронная кофеварка.

– А в кабинете?

– В кабинете у меня кофейная автоматика отсутствует, – вздохнул Ленц, – имеется только спиртовка да колба.

– Кто же готовит кофе в кабинете?

– Имант, – рассеянно ответил Ленц. – Он тоже любитель.

А вы говорите, что в кабинете никто, кроме вас, не бывает.

– Простите. Совсем выскочило из головы… Да оно и понятно, – проговорил Гуго. – Имант Ардонис – мой первый помощник, а лучше сказать – мое второе я. Во всем, что касается работы.

– Допустим. Но давайте уточним. Насколько я понял, Имант Ардонис бывает у вас в кабинете достаточно часто.

– Разумеется, – согласился Ленц и внезапно остановился. – Позвольте, вы думаете, что это Ардонис… Нет, исключено. Ардонис – моя правая рука.

– Бывает, что левая рука не ведает, что творит правая, – заметил Барк.

– Исключено, – горячо повторил Ленц. – Иманту я абсолютно доверяю.

Барк помолчал, лишь пощупал в кармане сложенный вчетверо листок.

По предложению Ленца они присели в небольшом холле, образованном пересечением двух коридоров.

– Сердце, – пожаловался Ленц. – До последних дней я и не подозревал, что оно у меня имеется.

Физик и его новый телохранитель немного помолчали.

– Меня беспокоит одна вещь, – сказал Барк, закуривая сигарету. – В своем ремесле я вроде разбираюсь, а вот в физике – профан.

– Каждому свое.

– Не спорю, – согласился Барк. – Но вдруг заведет со мной кто-нибудь из ваших сотрудников ученый разговор – и я погиб. Раскусят в два счета, что я за птица.

Ленц задумался.

– Мы сделаем вот что, – решил он. – Я оповещу всех, что ваша тематика засекречена. Тогда к вам никто не станет обращаться с лишними разговорами.

– Но все же хотелось бы услышать несколько слов, хотя бы общего порядка, о той работе, которая у вас ведется.

– Хорошо, – кивнул Ленц. – Наш отдел – нейтринный – является головным в Ядерном центре. Я руковожу отделом уже в течение… Впрочем, сейчас это неважно. В последнее время мы заняты наладкой ускорителя. Знаете, что такое ускоритель?

– В общих чертах, – сказал Артур и придвинул поближе пепельницу.

– Ускоритель можно сравнить с пушкой.

– А чем она стреляет? – поинтересовался Барк, призывая на помощь все свои физические познания.

– Мельчайшими частицами, так называемыми элементарными. Они разгоняются в ускорителе с помощью электромагнитных полей, – размеренным тоном, словно читая лекцию, произнес Ленц.

– Каков на вид ускоритель? Мне как-то до сих пор не приходилось его видеть, – сказал Артур.

– Вообразите гигантскую баранку, с поперечником в десяток миль. Баранка упрятана глубоко под землю, – начал пояснять Ленц.

– Такой бублик сразу не представишь, – сказал Барк и стряхнул пепел.

– Тогда лучше вообразите корд. Обыкновенный цирковой круг, на котором объезжают лошадей. На старт выбегают несколько скакунов. Дрессировщик должен «разогнать» их, выжать максимальную скорость, на которую способны скакуны. Как этого достичь?

«Хорошо объясняет, хотя скакуны – скорее по части моего достоуважаемого шефа Арно Кампа», – подумал Артур, с возрастающим интересом слушая пояснения Гуго Ленца.

– Неопытный дрессировщик постарается решить поставленную задачу, что называется, «в лоб», – продолжал доктор Ленц. – Он станет в центре круга и начнет подгонять лошадей кнутом. Лошади, они же ускоряемые частицы, сорвутся с места в карьер. Они выложатся сразу, но едва ли покажут хороший результат. Опытный дрессировщик поступит иначе. Для начала он тихонько стронет лошадей с места. Затем, разумеется, пустит в ход бич. Но подгонять лошадей будет постепенно, так сказать, небольшими порциями, равномерно. Прошли лошади круг – щелчок бича, еще круг – еще щелчок, и так далее.

– Понимаю. Скорость нужно увеличивать все время, небольшими глотками. Как пьют кофе, – сказал Барк.

– Кстати о кофе, – сказал Гуго Ленц и бросил взгляд на часы. – Не откажетесь от чашечки?

– Наоборот.

Артур думал, что они пойдут в комнату Иманта, но Ленц вызвал Шеллу, бросив в видеофон несколько слов.

Вскоре появилась молодая женщина. Она несла на подносе две чашки кофе.

Напиток оказался крепчайшим и обжигающе горячим. Барк подумал, что употребление кофе здесь – привычный, давно отработанный ритуал.

Поставив пустую чашку на стол, Артур перехватил взгляд, брошенный Шеллой на Ленца, и решил про себя, что старик, пожалуй, неплохо чувствует себя тут, в атмосфере всеобщего преклонения. Во всяком случае, неплохо чувствовал себя до самого последнего времени.

Заметив, что Артур на нее смотрит, Шелла вспыхнула и отвернулась.

– Почему вы с нами не пьете? – спросил Гуго.

– Благодарю вас, доктор Ленц, я уже выпила, – сказала Шелла и, собрав пустые чашки, удалилась, покачивая бедрами. Барк проводил ее взглядом.

– Французы говорят: красота женщины – в походке, – начал было он, но посмотрел на холодное лицо Ленца и осекся.

– Вернемся к нашим лошадям, – сказал Ленц. – Мы их оставили на цирковом корде, где они бегут под равномерные удары бича, наращивая темп. Видите ли, вся соль в том, что каждый раз частица в ускорителе получает небольшую прибавку скорости. Но зато частица совершает много кругов, так что в сумме скорость ее оказывается весьма значительной.

На последних кругах кони мчатся, как вихрь. Таким образом дрессировщик, он же физик, решил свою задачу.

– Значит, таким манером можно разогнать частицу до каких угодно скоростей? – спросил Артур.

– Любых, лишь бы они не превосходили скорость света в вакууме. Ничто в природе не может двигаться быстрее, чем свет: закон Эйнштейна, – пояснил Гуго Ленц.

– Понятно, понятно, – пробормотал Барк. Ему было почему-то стыдно перед сидящим рядом доктором Ленцем, хотя до сих пор скудость физических познаний никогда не тяготила Артура.

– Если помните, ускоритель я сравнил с пушкой, – сказал Ленц. – Наши снаряды – элементарные частицы, разгоняемые до субсветовых скоростей. Только, в отличие от обычной пушки, ускоритель, как вы уже знаете, имеет форму круга.

– Снаряды есть. В кого ими стрелять?

– В кварки. Как бы вам объяснить, что такое кварки? – задумался Гуго Ленц, теребя бородку.

– Я знаю о кварках из письма, – сказал Барк.

– Какого письма?

– С красной гвоздикой.

– А-а… В самом деле. Тем лучше, мне не надо долго объяснять вам, – сказал Ленц.

– Кварки – кирпичики вселенной, – процитировал Барк.

– Вот именно, – кивнул Ленц. – Говоря проще – мельчайшие микрочастицы, известные в настоящее время физике. Кварки, группируясь, в свою очередь, составляют элементарные частицы – электрон, протон, нейтрон и так далее.

– Скажите, доктор Ленц, а для чего их, собственно, бомбардировать, эти самые кварки? – спросил Барк.

– Чтобы исследовать их. Бомбардируя кварки, мы изучаем взаимодействие частиц, а это позволяет понять их структуру. Средневековая анатомия топталась на месте, пока врачи не изучили человеческое тело, препарируя трупы.

– А в самом деле опасно это – бомбардировать кварки? – спросил Барк. – Автор письма пишет, что…

– Я прекрасно помню текст письма, – перебил его доктор Ленц.

– Получается страшная штука, – сказал Артур. – Что, если в самом деле вся земля превратится в труп? Если наша планета рассыплется в пыль в результате неуправляемой реакции, толчок которой дали ваши опыты?

– Верно, такая опасность есть, – медленно сказал Гуго Ленц. – А что же можете предложить вы, молодой человек?

– Я? – растерялся Артур.

– Вы. Именно вы!

– Но я же не физик.

– Это не ответ. Решать этот вопрос должен каждый, поскольку судьбы мира касаются всех.

Барк замялся, обдумывая ответ.

– Видите ли, тут замешаны особые обстоятельства… – начал он. – Вам угрожают смертью, если вы не прекратите опыты.

– При решении вопроса, который я перед вами поставил, моя жизнь не имеет никакого значения. Она слишком ничтожна, – чтобы в данном случае принимать ее в расчет, – сказал Гуго Ленц.

Артур интуитивно почувствовал, что разговор принял серьезный оборот и что ответ его, Артура Барка, неизвестно по какой причине живо волнует Ленца.

– Я помогу вам, – сказал Ленц, глядя на собеседника. – Предположим, что моей жизни ничто бы не угрожало. Что бы вы ответили мне в таком случае? Проводить бомбардировку кварков или не проводить?

– Пожалуй, я все равно запретил бы опыты, – задумчиво сказал Барк. Он ожидал встретить сочувствие, но лицо Гуго Ленца оставалось непроницаемым.

– Все ли вы обдумали, Артур Барк, прежде чем запрещать опыты? – сказал Ленц. – Речь ведь идет не о том, чтобы закрыть какие-то там второстепенные эксперименты. Дело идет о кардинальном направлении науки, которая стремится постичь самые сокровенные тайны материи.

– Но если опыты опасны для всего человечества? – настаивал на своем Артур.

– Опасность, – усмехнулся Ленц. – А что вообще не опасно для жизни? Разве не опасен для ребенка уже первый шаг, который он делает самостоятельно, без помощи матери? Разве не опасен был полет авиатора, первым поднявшегося в небо? Однако, что бы мы делали теперь, если б он тогда испугался? Очевидно, небо осталось бы для людей навеки несбыточной мечтой. И так во всем. Без риска нет победы, нет движения вперед.

– С первым авиатором, насколько я понимаю, дело обстояло несколько иначе, чем с бомбардировкой кварка, – сказал Артур, заражаясь волнением Ленца. – Не будь Можайского, не будь братьев Райт, – нашлись бы другие.

– Вы так думаете?

– Непременно нашлись бы. Для завоевания воздушного океана человечество созрело, потому его ничто не могло остановить. Когда гибнет один, – на его место становится второй, гибнет второй – на линию огня выходит третий.

– Почему же вы думаете, что человечество не созрело для расщепления кварков? – спросил Ленц.

Артуру хотелось прервать разговор, превратить его в шутку, ссылаясь на свою некомпетентность, но он не представлял себе, как это сделать.

Ленц угрюмо смотрел на него, ожидая ответа.

– Дело не в зрелости человечества, – сказал Барк, – а в том, что опыты по расщеплению кварков, насколько я понял, угрожают жизни человечества.

– Нет, дело именно в зрелости человечества, – возразил резко Гуго Ленц. – Если результаты наших экспериментов попадут в руки недобросовестных людей… Земля сможет рассыпаться, растаять, как сахар в горячем кофе.

– Тогда не отдавайте свои результаты в плохие руки, – посоветовал Барк.

– Несерьезное предложение, Артур Барк, – сердито махнул рукой Гуго. – Нашим государством, к сожалению, управляют не ученые, а политики.

– Но с политиками можно договориться.

– Не со всякими. Природа власти такова, что до нее добираются только те, кто коварней всех, честолюбивей всех, кто наиболее неразборчив в средствах. Что вы так смотрите на меня? Думаете, спятил старик? Не знаю почему, но ваше лицо внушает мне доверие. Да и потом, когда человеку остается три месяца жизни, он может наконец позволить себе роскошь говорить то, что думает. – Бородка Ленца начала дрожать от возбуждения.

– Предположим, я собственной властью прекращу опыты, – продолжал он. – Где гарантия, что через короткое время другой физик не наткнется на идею этих опытов?

– Надо так зашвырнуть ключ, чтобы отыскать его было нелегко, – сказал Артур. – А за время поисков что-то, возможно, переменится.

– А как это сделать? – эхом откликнулся Гуго Ленц.

Они были знакомы лишь несколько часов, но Артуру казалось, что он знает доктора Ленца давно, много лет. Чем-то Барку был симпатичен этот человек с острой бородкой и пронзительными, беспокойными глазами.

Правда, взгляды Ленца несколько, пардон, вольны, но это, в конце концов, не по его, Барка, ведомству.

Гуго Ленцу грозит смерть, а он рассуждает о судьбах мира. А может, все наоборот? Может, обычная боязнь сделала его таким словоохотливым?

– Можете спуститься вниз, посмотреть ускоритель в натуре, – уже другим, обычным тоном сказал Ленд.

– Еще один вопрос, доктор Ленц.

– Пожалуйста.

– Скажите, кварки – самые мелкие частицы материи?

– Самые мелкие, – кивнул Ленц. – Вы неплохо усвоили лекцию.

– А когда-то самой мелкой частицей материи считался атом, верно? Значит, кварки тоже, наверно, должны расщепляться на какие-то неизвестные, еще более мелкие частицы?

К удивлению Артура, Гуго Ленц вдруг вскочил и крепко пожал ему руку.

– Молодой человек! – воскликнул Ленц. – Честное слово, у вас мышление физика. Идемте, я провожу вас к лифту.

Они пошли по коридору, и Артур Барк подумал, что, сложись судьба иначе, из него мог бы выйти неплохой физик. Во всяком случае скорее, чем из Ленца приличный полицейский.

Глава третья

ПРИДИ ХОТЯ БЫ ВО СНЕ

Остаток первого дня своей новой службы Артур Барк посвятил знакомству с циклопическими сооружениями, образующими целый подземный город. Одновременно он присматривался к людям, прикидывал, что к чему. Научных тем предпочитал не касаться, и никто из собеседников, к облегчению Барка, проблем нейтринной фокусировки в разговорах с ним не затрагивал.

Когда сотрудники непринужденно перекидывались совершенно тарабарскими терминами, Артур стоял подле с непроницаемым видом: возможно, он и знает кое-что, но в силу засекреченности своей темы вынужден промолчать.

Полный новых впечатлений, с сумбурной головой покидал Артур Барк Ядерный центр.

Процедура выхода и центра оказалась непростой. В нее входил даже рентгеновский досмотр – на случай, если потенциальный злоумышленник вздумает чего-нибудь упрятать в собственном желудке.

Все было сделано для того, чтобы утечка информации из Национального Ядерного центра равнялась нулю.

Проходя процедуры осмотра, обязательные для всех сотрудников, Артур подумал, что для дела, которое его сюда привело, это не так уж плохо: если Барк получит на кого-либо улики, тот не сможет сразу убежать и скрыться в каменных джунглях большого города. Пожелав покинуть институт, злоумышленник неминуемо застрянет в проверочных фильтрах.

И Артуру припомнилось, как шеф, знаток Востока, рассказывал о турецких банях, где плату берут не при входе, а при выходе.

Листок, сложенный вчетверо, жег грудь, и Барк решил последовать золотому правилу и не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Прежде, чем ехать домой, он решил заскочить к себе в управление и выяснить кое-что относительно пишущей машинки, стоящей в кабинете доктора Ленца.

Барк спустился в подземку.

Салон был переполнен, вентиляция работала неважно, вагон убаюкивающе покачивался, и Артур Барк задремал.

Артур не удивился, когда сквозь толпу к нему пробралась Шелла Валери. Барк почему-то ожидал, что встретит ее, хотя днем ему так и не удалось переговорить с холодной секретаршей Гуго Ленца.

– Нам по пути? – спросил Артур.

– По пути, – улыбнулась Шелла. Днем, на службе, она не улыбалась никому.

«Красивые зубы», – подумал Барк.

Они долго о чем-то говорили, не обращая внимания на толчею, а затем Артур взял ее под руку, и они вышли из душного вагона на вольный воздух.

Вечер был прохладным, но дома излучали тепло, накопленное за день.

Барк огляделся и сообразил, что они очутились на окраине: световая реклама здесь не так бесновалась как в центре.

В этот район Барк попал впервые.

– Куда пойдем? – спросила Шелла.

– Куда глаза глядят, – ответил Барк.

Они пошли по улице, странно пустынной и тихой. Шелла без умолку щебетала, повиснув на руке спутника.

– Я думал, вы молчаливее сфинкса, – сказал Артур, глядя на оживленное лицо спутницы.

– В присутствии доктора Ленца я немею, – призналась Шелла.

– Я заметил, – съязвил Барк.

– Глупый, – она легонько ударила его по руке. – Доктор Ленц мне в отцы годится.

– Тем более.

– Я люблю Гуго Ленца как доброго человека. Уважаю, как ученого.

– И только? – недоверчиво спросил Барк. – Я ведь видел, какими взглядами вы его награждаете.

– Глупый. Ах, какой глупый! – рассмеялась Шелла. Смех ее был необычайно приятен. Словно серебряный колокольчик, звенел он на пустынной улице.

– Вы мне сразу понравились, – сказала Шелла. – Еще утром, когда я встретила вас у Восточных ворот, – добавила она, потупившись.

По мере того, как вечерело, фосфоресцирующие стены домов светились ярче.

Тени, отбрасываемые беспечно бредущей парочкой, то вырастали до огромных размеров, то пропадали, сникали под ногами.

– Шелла, а вас не волнует, что Гуго Ленцу угрожает смерть? – спросил Барк.

– Вы имеете в виду дурацкое письмо, которое он получил?

– Угроза, по-моему, вполне реальна.

– Может быть, и так, – сказала Шелла. – Но только я одна знаю, как устранить эту угрозу.

– Вы знаете человека, который писал письмо?

– Автор письма не обязательно человек. Такой текст может придумать любой компьютер, дайте только машине соответствующую программу, а отстукать его на машинке мог любой олух.

– Значит, вы считаете, что Гуго Ленцу ничто не угрожает? – спросил Барк, сбитый с толку.

– Напротив. Если сидеть сложа руки, доктор Ленц ровно через три месяца погибнет.

– Кто же поднимет на него руку?

– Не руку, а лапу.

– Лапу?

– Я уже обратила внимание, что особой проницательностью вы не отличаетесь, – снова рассмеялась Шелла. – Впрочем, проницательностью в нашем отделе не может похвастаться никто.

– А доктор Ленц?

– И он, к сожалению. Но вам я все расскажу. Не знаю почему, но я сразу почувствовала к вам доверие, – негромко сказала Шелла. – Вы заметили в отделе Дона Базилио?

– Кота, что ли? Хороший кот. Меня познакомил с ним доктор Ленц.

– Базилио – не кот, а кибернетическое устройство, – Шелла перешла на шепот. – Об этом знаю только я.

– И больше никто в отделе?

– Никто. Разве вы не знаете, что кошачьи рефлексы очень легко запрограммировать?

– Но кому такое могло понадобиться?

Шелла пожала плечами.

– У каждого есть враги, – сказала она. – Особенно у ведущего физика страны. В Ядерный центр так просто не проникнешь, как вы сами могли убедиться. Покушение на улице – тоже сложно. Вот они и придумали эту штуку с Доном Базилио. Теперь вам понятно?

– Не совсем. Мне доктор Ленц говорил, что принес Базилио в отдел еще котенком…

– Вот и видно, что в кибернетике вы младенец. Для конструктора ничего не стоит построить модель, размеры которой могут меняться с течением времени – увеличиваться или, наоборот, уменьшаться.

– Вроде воздушного шара?

– Примерно.

– Но почему враги не убили Ленца сразу, а задолго предупредили его о грозящей смерти?

– Наверно, чтобы вызвать панику. Спутать карты полиции. Она уже и так, наверно, сбилась с ног в поисках преступника. А в итоге полицейские окажутся в дураках. Забавно, правда?

– Ничего не вижу забавного, – сердито ответил Артур. – Почему вы не сообщили о Доне Базилио куда следует?

– Я никогда ни на кого не доносила. И не собираюсь, – отрезала Шелла. – Неважно, на человека ли, или на кибера.

– Значит, Гуго Ленц погибнет?

– Доктор Ленц не погибнет. Когда подойдет срок, я сама раскрою ему глаза. Может быть, он тогда обратит внимание на меня.

Неожиданно в конце безлюдной улицы показалась большая серая тень. Она неслышно, крадучись двигалась навстречу Шелле и Артуру. Вскоре уже можно было различить контуры огромной кошки и легкую звериную поступь.

– Дон Базилио! – прошептала Шелла, и глаза ее округлились от страха.

– Как он попал сюда? – спросил Артур и сжал тонкую руку Шеллы.

– Он проведал мои планы. Он выследил, он убьет меня! – вскрикнула Шелла. – Бежим.

Дон Базилио изготовился к прыжку, но они успели юркнуть в подворотню.

Во дворе было темно. Держась за руки, они бежали мимо черных строений, и остановились лишь тогда, когда Артур почувствовал, что у него вот-вот выскочит сердце.

– Боже, куда мы попали, – прошептала Шелла, немного отдышавшись.

– Сейчас разберемся, – сказал Артур и толкнул первую попавшуюся дверь.

В комнате не было никого. Посреди на полу стоял ускоритель, похожий на тот, который Артур осматривал днем в Ядерном центре. Неужели это то самое гигантское сооружение, только сжавшееся до ничтожных размеров? И кто собрал его здесь?

Артур подошел к сооружению и тронул какой-то рычаг.

– Не надо! – крикнула Шелла.

Но было поздно. Полыхнула ослепительная вспышка, вслед за ней грохнул громовой взрыв. Артур почувствовал, как горячая волна ударила в лицо.

– Кажется, я ранена, – услышал он голос Шеллы, еле пробившийся сквозь вату, которой забило уши.

Артур подхватил ее на руки, легкую как перышко. Бережно опустил на пол.

На том месте, где только что стоял ускоритель, теперь была груда покореженных обломков. Иные из них были раскалены докрасна, бросая в комнату слабое красноватое сияние.

Рука Шеллы, видимо, была повреждена осколком. На пол глухо падали тяжелые капли. «Кровь черная, как кофе», – подумал Артур.

– Шелла, милая… – шепнул Артур. Он рванул на своей груди рубашку, чтобы сделать из нее бинт.

– Не трудитесь, – медленно и спокойно произнесла Шелла. – Рана – пустяки. Через несколько минут меня не станет.

– Вы не можете идти…

– Не уйду. Я исчезну. Рассыплюсь в пыль. Вы включили ускоритель, вызвав неуправляемую реакцию. Я попала под облучение. Прощайте… Артур.

Барк с ужасом, не в силах шевельнуться, смотрел, как Шелла начала вдруг таять, растворяться в воздухе, затхлом воздухе полутемной комнаты, куда они случайно попали и которая оказалась ловушкой.

– Шелла! – что было мочи закричал Артур.

Он проснулся оттого, что кто-то сильно толкнул его в бок.

– В вагоне спать не положено, – назидательно произнес над самым ухом добродушный старческий голос.

Плавно покачиваясь, вагон замедлил ход. Динамик, страдающий насморком, объявил остановку, нужную Артуру, и он вышел.

На эскалаторе Артур перехватил на себе насмешливый взгляд девушки, скосив глаза, увидел измятую собственными руками рубашку и машинально прикрыл грудь ладонью.

Придя в управление, Барк поспешил в отдел экспертизы. По счастью, там дежурил его приятель, прозванный сослуживцами Варваром. Обычно он не отказывал Артуру в мелких просьбах, если только они не были связаны с деньгами.

Однако, к удивлению Барка, его просьба немедленно проверить оттиск с пишущей машинки вызвала у Варвара сильное раздражение.

– Сговорились вы, что ли! – брюзжал Варвар. – За один сегодняшний день – десятки, сотни тысяч оттисков. Отдел с ног сбился. Вот объясни-ка мне, Крепыш: если даже найдут машинку, на которой этот прохвост с гвоздикой напечатал свое послание, что толку?

– Если найти машинку, это сузит круг поисков, – сказал Артур.

– И без тебя знаю, что сузит! – вдруг рассердился Варвар. – Поменьше бы эти физики с атомом копались. Рубят сук, на котором сидят. Уровень радиации в городе такой, что… Говорят, близ Ядерного центра пройти опасно.

– Сказки.

– Ладно, – вдруг остынув, спокойным тоном сказал Варвар. – Давай-ка сюда свой оттиск.

Он повертел в руках листок, поданный Артуром.

– Сам, что ли, печатал?

– Сам.

– Оно и видно: больно осмысленный текст, – ухмыльнулся Варвар. – Знаешь, мне сегодня попадались любопытные образчики, так сказать, полицейского творчества. Один даже высказал просьбу о прибавке жалованья. Так что у тебя еще шедевр искусства. Правда, абстрактного. Ну-ка, посмотрим. Авось тебе повезет больше, чем другим.

Пока Варвар, что-то бурча под нос, возился у рабочего стола, Барк сидел на стуле и размышлял о давешнем сне.

– Должен тебя разочаровать, Крепыш, – через несколько минут прогудел Варвар. – Ты попал пальцем в небо.

– Не та машинка?

– Ничего похожего. Вот буква «У» крупным планом. Видишь, разные хвостики?

– Сам ты хвостик, – сказал Барк и поднялся.

Честно говоря, Барк испытывал разочарование. Рушилась стройная версия, которую он успел соорудить.

А выглядело убедительно: видный ученый. У него честолюбивый помощник, пользующийся полным доверием шефа. Помощник мечтает возглавить учреждение, но на пути стоит шеф. Помощник пишет ему грозную анонимку, предлагает убраться подобру-поздорову. Чтобы не торчали рога, в письме, конечно, ничего не говорится прямо. В письме напущено туману с помощью разных высокопарных сентенций. Шеф, по замыслу помощника, струсит и сойдет со сцены. Либо, того лучше, старика хватит инфаркт.

Психологический расчет помощника точен: в самом деле, кому придет в голову проверять собственную машинку шефа? На ней, всем известно, никто, кроме него самого, не печатает. Не станет же Гуго Ленц сам на себя клепать анонимку?

Версия с помощником казалась основательной. Разве не является конкуренция законом жизни общества? Эту истину агент Артур Барк усвоил с младых ногтей.

И надо же – построение Барка погибло, едва народившись на свет.

Впрочем, не нужно спешить с выводами. Не такой Имант Ардонис дурак, чтобы оставлять концы. Он мог преспокойно отпечатать письмо где-нибудь в другом, еще более безопасном месте. Рано снимать с него подозрения.

Перед Барком возникло красивое надменное лицо, холодный немигающий взгляд, презрительный прищур.

Мы еще схватим тебя с поличным, железная рука, – подумал Барк.

– Послушай-ка, Варвар, – сказал Артур, остановившись в дверях. – А что, если письмо написал не человек?

– А кто, если не человек? – удивился Варвар.

– Машина.

– Не думаю.

– Умеют же киберы сочинять разные тексты. И даже стихи, – сказал Барк.

– Ты уж загнешь. И гвоздику, по-твоему, придумала машина? Нет, на такую пакость способен только человек, – убежденно сказал Варвар.

– Как сказать.

– Пусть даже автор письма – машина, – сказал Варвар.

– А кто же, в таком случае, будет приводить угрозу в исполнение?

– Тоже машина. В виде, например, кота.

– Какого кота?

– Обыкновенного, с четырьмя лапами и хвостом, – пояснил Артур.

– Тьфу! – с сердцем сплюнул Варвар. – Тебе бы все шутки шутить.

– А я не шучу.

– Тогда обратись к медикам. Я же говорю – радиация, – сказал Варвар и покрутил пальцем у своего лба.

Покинув Варвара, Барк направился к шефу, чтобы доложить результаты первого дня, проведенного в Ядерном центре. Однако по пути он встретил Жюля, который сообщил, что шеф только что убыл.

– Улетел?

– Ушел, – поправил Жюль.

Глава четвертая

ИГОЛКА В СТОГЕ СЕНА

Арно Камп в самом деле решил прогуляться. Он спустился на лифте и вышел у нижнего горизонта, специально предназначенного для пешеходов.

Транспортные машины двигались по подземным и надземным трассам, здесь же было царство любителей пешей ходьбы.

Подняв по привычке куцый воротник плаща, сунув руки в карманы, Арно Камп растворился в потоке прохожих.

Камп часто любил повторять, что самое безопасное место для человека – толпа ему подобных. В толпе ты неотличим.

Днем, после визита Гуго Ленца и оперативного совещания, Арно Камп решил наскоро просмотреть популярную брошюрку по ядерной физике, чтобы хоть чуть-чуть освоиться с кварками, мезонами и прочей заумью. Его поразила одна вещь: оказывается, все частицы «одного сорта» неотличимы друг от друга. Скажем, один электрон нельзя отличить от другого, протон – от другого протона и так далее. И не в том дело, что приборы физиков грубы или методы современной науки слишком еще несовершенны, чтобы отличить одну частицу от другой: такая задача неразрешима в принципе по закону тождественности микрочастиц.

И теперь, шагая в толпе прохожих, Арно Камп подумал, что удивительный закон микромира в какой-то мере применим и к людской толпе.

В толпе ты – иголка в стоге сена. Вокруг – десятки людей, но никому дела нет до тебя и тебе ни до кого нет дела.

И еще по одной причине шеф полиции любил толпу. Только тут можно было узнать, о чем думают люди, что их волнует и занимает. А знать настроение толпы важно. Для этого имеются, разумеется, и осведомители – штатные и добровольные. Но Арно Камп любил получать информацию из первых рук.

По указанной причине Арно Камп не чурался общественного транспорта в часы пик, не избегал предвечерней толчеи, когда на аэробусах люди висят гроздями, а у входа в подземку выстраивается длинный хвост. Шеф и сотрудников приучил считаться со своими вкусами.

Камп остановился у автомата с надписью «Цветы», сунул монетку в щель. Пластиковая рука протянула ему крохотный букетик гвоздики. «Мир помешался на гвоздиках», – подумал Камп и швырнул цветы в ближайшую урну.

Шеф полиции свернул в сквер. Его привлекала не апрельская зелень, заботливо огороженная металлическими решетками. Камп знал, что в сквер заходят те, кто не очень торопится, а именно такие люди склонны к разговорам и обмену мыслями.

С десяток людей сгрудились у электронного предсказателя, дожидаясь своей очереди испытать судьбу.

Арно Камп миновал газетные витрины, откуда скучающие бездельники выуживали ненужную информацию, и пошел в боковую аллею.

Наметанным взглядом он окидывал сидящих на скамьях.

Няньки с колясками… Игроки в домино… Влюбленные парочки…

Ага, вот. Камп замедлил шаг. На скамье сидели лохматый юноша в очках и мужчина в рабочем комбинезоне. Парень, оживленно жестикулируя, что-то рассказывал рабочему.

Со скучающим видом Камп подошел и сел поодаль. Лохматый неприязненно посмотрел на него и умолк.

Камп зевнул, вытащил из кармана книжку и погрузился в чтение.

Надо сказать, что из печатных произведений Арно Камп признавал только служебные инструкции да еще то, что непосредственно связано с его беспокойной работой: сюда, например, можно было отнести популярную брошюру, прочитанную сегодня. Что касается изящной словесности, то здесь Камп признавал лишь произведения, связанные с лошадьми, именно – с рысистыми скакунами.

Эту страсть Арно Камп вывез с Востока, где служил когда-то.

У Кампа была собрана неплохая библиотека о методах дрессировки лошадей, рысистых испытаниях, дерби, гонках, скачках и прочих захватывающих вещах.

На сей раз Арно Камп припас для свободной минуты старинный сборник арабских стихов, который автор, как было сказано в предисловии, посвятил скакуну – своему четвероногому другу.

Камп раскрыл книжку наугад и стал читать с середины:

Не говори, что это конь,

Скажи, что это сын, —

Мой сын, мой порох, мой огонь

И свет моих седин.

Быстрее бури он бежит,

Опережая взгляд,

И прах летит из-под копыт,

И в каждом – гром победный скрыт

И молнии горят.

Умерит он твою тоску,

Поймет твои дела,

Газель настигнет на скаку,

Опередит орла.

Гуляет смерчем по песку,

Как тень нетерпелив,

Но чашу влаги на скаку

Ты выпьешь, не пролив.

Парень, успокоившись, возобновил прерванный рассказ. Камп насторожился. Он продолжал сидеть, уткнувшись в книгу носом, словно начисто поглощенный чтением.

– Как он теперь у вас лекции будет читать? – спросил человек в комбинезоне, которого Камп мысленно окрестил рабочим, – так оно, впрочем и оказалось.

– Лекции? Да как обычно, – пожал плечами парень.

– Опасно. У вас в колледже народ всякий встречается. Где-нибудь в лаборатории кокнут под шумок конденсатором, либо на оголенный провод толкнут.

– Не толкнут. Студенческий комитет решил выделить пикеты. На территории колледжа мы будем охранять его. Мы ни на миг не выпустим его из поля зрения.

– Тогда другое дело, – одобрил рабочий.

– Но бывает-то он в городе не только у нас, а еще в тысяче мест. И у вас на заводе он, кажется, появляется, – сказал молодой человек и поправил очки.

– Случается.

– Часто?

– Когда делают особо важную для них деталь.

– Что у него, помощников нет?

– В таких вопросах он никому не доверяет. Все проверит сам, своими руками, такой человек, – сказал рабочий. – И с людьми прост в обращении. За руку здоровается. Уважительный. Семьей интересуется, делами.

– Могут у вас его убить.

Человек в комбинезоне покачал головой.

– С рабочими шутки плохи, – сказал он. – Убийцу поймают – растерзают на месте. А любят его студенты?

– Любят. Самые рьяные даже бородки отпустили, как у доктора Ленца, – усмехнулся молодой человек, протирая очки.

Произнесенное имя обожгло Арно Кампа. Они толкуют о Гуго Ленце!

Выходит, все уже знают о письме с гвоздикой и наглой угрозе первому физику страны.

Студенты организуют защитные пикеты, рабочие собираются охранять его.

Хочешь – не хочешь, дело получило огласку.

Возможно, огласка затруднит работу полиции: преступник все время будет настороже. Но в другом отношении это на пользу Ленцу. В обстановке гласности, пикетов и так далее преступнику трудней будет действовать, скрываясь.

– Когда у вас должна быть лекция Гуго Ленца? – спросил рабочий.

– Через три дня. Вот послушай, что мы решили устроить… – студент понизил голос. Пытаясь разобрать слова, Арно Камп неестественно вытянул шею вместе с книгой.

Молодой человек умолк, схватил рабочего за руку, они поднялись и быстро пошли по аллее.

Пройдя несколько шагов, юноша оглянулся, затем сказал рабочему что-то, связанное с Арно Кампом, причем явно нелестное.

Камп смотрел на две удаляющиеся фигуры. Брать их не имеет смысла, решил он. В конце концов, оба пекутся о безопасности доктора Ленца, следовательно, их заботы совпадают с интересами полиции.

Выяснить, что придумали студенты в физическом колледже, где читал лекции доктор Ленц? Пожалуй, но не надо торопиться. Такие вещи требуют известной деликатности, о чем хорошо знает любой штатный информатор.

И еще одно. Шеф полиции усмехнулся, поймав себя на мысли о том, что раньше трех месяцев с Гуго Ленцем ничего не случится. Благородный преступник будет придерживаться срока, указанного в письме: недаром же он вписал этот срок от руки в печатный текст.

Непонятно, откуда взялась эта уверенность Кампа: ведь никаких сведений успокаивающего характера по делу Гуго Ленца он не получал. Первый день расследования ничего не дал…

Арно Камп захлопнул книгу, полюбовался немного обложкой, на которой был изображен скакун с развевающейся гривой, и пошел к выходу.

Глава пятая

РИНА

Гуго Ленц вышел из машины и поднялся в дом. Походка его говорила о том, что человек смертельно устал, но не сломлен выпавшими на его долю испытаниями.

– Сумасшедший день, – сказал Гуго, целуя жену. – С утра поехал с этим проклятым письмом, в Ядерном опять не ладится, а тут еще новый сотрудник, пришлось вводить в курс дела, ускоритель барахлит…

– На тебе лица нет, – сказала Рина. – Садись. Ужин будет через пятнадцать минут.

– Меня принял шеф полиции, – начал Гуго, отвечая на вопросительный взгляд жены.

– Письмо он прочел при тебе?

– Да, и очень внимательно.

– Начал расследование?

– А как же иначе? Я ведь для него важная фигура – человек, обласканный самим президентом!

Рина внимательно рассматривала камею на безымянном пальце. Египетская царевна с удивленно вскинутыми полукружьями бровей улыбалась загадочной улыбкой.

– Письмо с гвоздикой меня очень беспокоит, – тихо произнесла Рина.

– На анонимки не стоит обращать слишком большого внимания, – махнул рукой Гуго.

– Неужели ты не почувствовал, что письмо – не пустая угроза? В нем каждое слово пропитано убежденностью. Автор искренен в каждой фразе.

– Актерство и поза.

– Ах, Гуго, он убьет тебя!

Гуго обнял теплые плечи.

– Успокойся, – тихо сказал он.

– Послушай, – произнесла Рина. – Давай все бросим, уедем куда-нибудь.

– И что же?

– Бросишь свои кварки, будешь только читать лекции… Рина умолкла, почувствовав, как неубедительно звучат ее слова: Гуго бросит физику! Да разве что вместе с жизнью.

– Бежать некуда, – сказал Ленц.

– Тогда почему бы тебе не выполнить требования этого маньяка? – горячо заговорила Рина. – Я целый день думала… Знаешь, в чем-то он прав. Разбей проклятый ускоритель.

– Не так все просто, – сказал Ленц. – Рассуди здраво.

– He могу я рассуждать здраво. И не хочу!

– Взорвать ускоритель не штука, но ведь автор письма требует совсем другого. И ты права, ему нельзя отказать в логике: при наличии готовых чертежей и схем ускоритель, выведенный из строя, ничего не стоит собрать заново. И для этого не нужен особенно долгий срок.

– Верно: он требует «зашвырнуть ключ», – сказала Рина.

– Вот если бы каждый физик проникся мыслью, что потерянный ключ искать опасно, что находка может стоить жизни всему человечеству…

Дверь отворилась, и робот вкатил в комнату тележку с едой.

– Будешь ужинать? – спросила Рина.

– Дорогая, йоги не советуют есть на ночь, – улыбнулся Гуго. Но улыбка получилась жалкой.

– Раньше ты не следовал их советам. Ступай, Робин, я позову тебя, когда нужно будет, – сказала Рина, и Робин укатил тележку.

Рина погладила камею и встала. Вслед за ней поднялся и Гуго.

– Пойду поработаю немного, – сказал он. – На сон грядущий. Если верить письму, мне нужно торопиться…

– Не шути так. Не надо, – попросила Рина.

– Ты со мной?

– Нет. Пойду лягу. Что-то нездоровится, – сказала Рина.

Обычно Рина любила смотреть, как Гуго работает. Она забиралась с ногами в кресло, Гуго садился к столу. Он колдовал, священнодействовал. В этот миг могли грохотать пушки – Ленц и глазом бы не моргнул. Для него не существовало ничего, кроме карандаша да листа бумаги, по которому торопливо струилась вязь интегралов.

Рина, стараясь не шевелиться, смотрела в лицо Гуго и пыталась угадать, какие мысли заставляют его то хмуриться, то улыбаться. Она понимала, конечно, что лишь приписывает ему собственные мысли, но все равно занятие было чрезвычайно увлекательным.

Гуго вдруг начинал бормотать. Преследуя ускользающую формулу, как личного врага, злобно поджимал губы – они вытягивались в узкую полоску. Глаза горели сухим огнем непреклонности. В такие минуты особенно доставалось бородке.

Но нужно было видеть лицо Гуго, когда проклятая формула наконец далась в руки! Оно сияло торжеством, а карандаш скользил и плясал на бумаге, словно одержимый дьяволенок.

Вдруг с грохотом валился на пол отшвырнутый стул, Гуго подхватывал Рину и кружил ее по комнате, сам себе напевая Штрауса и немилосердно фальшивя.

Их совместную жизнь можно было сравнить с хорошо налаженным механизмом. Мелкие ссоры не могли разладить его. Если Гуго Ленцу по работе приходилось вдруг мчаться на испытательный полигон, приткнувшийся где-нибудь в потаенном уголке страны, они ехали вместе.

Их тяготил даже один-единственный день, проведенный в разлуке.

Рина привыкла быть его тенью, угождая малейшему желанию Гуго.

Детей у них не было.

Так проходили дни и месяцы, незаметно стыкуясь в годы. И вдруг что-то нарушилось в отлично налаженной машине.

Все началось третьего дня. События той ночи врезались ей в память настолько, что Рина могла бы воспроизвести их в мельчайших деталях.

Они уже легли спать, и Рина успела задремать, когда Гуго вдруг вскочил.

– Есть одна идейка! – сказал он. – Пойду, набросаю, а то улетучится. Спи!

Гуго торопливо поцеловал ее и поспешил в кабинет.

Рина погасила бра.

Долго лежала в темноте с открытыми глазами.

Она давно привыкла к идеям, которые приходили к Гуго в самое неподходящее время. Когда Гуго осеняла идея, он становился невменяем: отодвигал в сторону еду, или выскакивал из ванны, наскоро обернувшись полотенцем, или бросал шахматную партию, чтобы схватить лист бумаги и погрузиться в размышления.

В первые годы совместной жизни Рину удивляли и немного сердили такие вспышки, и она пыталась вывести супруга из состояния отрешенности.

– Скоро ты? – спрашивала она.

– Минутку… – рассеянно отвечал Гуго.

«Набросать идею» было однако непросто, и минуты вырастали в долгие часы.

С годами Рина научилась относиться уважительно к идеям, приходившим к Гуго. Разве не они выдвинули ее мужа в число первых физиков мира?

Любимым занятием Рины и Гуго в редкие минуты свободного времени были шахматы.

В свое время Рина была чемпионкой колледжа. Она играла солидно и достаточно сильно, однажды даже участвовала в небольшом мужском турнире.

Гуго называл себя рядовым любителем, в шахматных турнирах никогда не играл. Да и какой регламент разрешил бы ему бросать партию на середине и, к вящему недоумению партнера, погрузиться в омут теоретической физики, позабыв обо всем на свете?

Подобный конфузный случай произошел во время партии со шведским королем, которая состоялась между двумя пышными церемониями, связанными с вручением доктору Гуго Ленцу Нобелевской премии.

Впрочем, король оказался весьма выдержанным: он терпеливо ждал Гуго целый час.

Рина тогда едва не сгорела со стыда.

Все это она перебирала в памяти, лежа в темноте с открытыми глазами.

Незаметно Рина уснула.

Потом вдруг проснулась, как от толчка.

Гуго в спальне не было. Мерцающие стрелки показывали третий час.

Сердце сжалось предчувствием беды.

Рина пошла в кабинет. Остывший пластик пола холодил босые ноги.

В кабинете было пусто.

Она обошла весь дом. Заглянула даже в оранжерею, потом в мастерскую, где любил иногда послесарить Гуго. Но его нигде не было.

Остаток ночи Рина не спала.

С рассветом вышла на веранду. Окрестные дома тонули в весеннем тумане, поглотившем окраину.

И вдруг каким-то шестым чувством скорее угадала, чем почувствовала: к дому приближается машина Гуго. Она узнала бы его орнитоптер с завязанными глазами среди тысячи машин. Сколько миль налетали они вместе на старенькой машине, которую Рина ни за что не хотела обменять на новую.

Рина поспешно вбежала в спальню и легла в постель, натянув одеяло до подбородка.

– Спишь? – тихо спросил Гуго, осторожно прикрывая за собой дверь комнаты.

Рина открыла глаза.

– Как твоя идея?

– Все в порядке. Будешь кофе?

– Не хочется.

В тот день Гуго улетел в Ядерный центр, так ничего и не сказав.

А потом почта принесла письмо с гвоздикой…

Гордость не позволяла Рине вступать в расспросы. Молодая женщина всегда считала, что она выше ревности. И разве двенадцать лет разницы в возрасте ничего не значат?

Теперь она мучилась, но внешне старалась ничем себя не выдать.

Быть может, у Гуго другая?

Пусть лучше все скажет. Только сам. И честно. Узлы надо не распутывать, а рубить.

Кто же ее соперница? Мало ли… Студентки пишут сорокачетырехлетнему доктору Ленцу записки, клянутся в вечной любви. Пишут и совсем незнакомые люди, лишь раз увидевшие Ленца на экране телевизора.

А может быть, его секретарша? Шелла Валери? Очаровательная вдовушка?

Пусть. Кто угодно. Лишь бы ему было хорошо.

Наверно, Гуго мечтает о ребенке. О сыне. Хотя никогда об этом не говорил. Но она знает.

Что ж. Навязываться она не станет. И мешать не будет. И если не нужна больше – найдет в себе силы навсегда уйти из его жизни.

Та ночь легла в их жизни невидимым водоразделом.

Рина совсем собралась уйти и ушла бы, если б не злополучное письмо. Она не могла оставить Гуго в беде.

Свое чувство к нему, глубокое, как любовь к единственному ребенку, Рина таила, скрывала под маской насмешливости, порой переходящей в язвительность.

Рина была интересной женщиной, и вокруг нее всегда кружился рой поклонников.

Что касается Гуго, то он к поклонникам Рины относился равнодушно, что подчас ранило ее. Впрочем, возможно, Гуго умело маскировал свои переживания. Во всяком случае, на этот счет он никогда не высказывался.

– Ты не ревнуешь, дружок? – спросила у него однажды Рина, когда Имант Ардонис пригласил ее в театр и Гуго кивком головы выразил свое согласие остаться на весь вечер дома.

– Жена Цезаря выше подозрений, – ответил Гуго.

– Кому нужна такая жена, которая выше подозрений? – рассмеялась Рина.

Прийти к мысли о том, что Гуго обманывает ее, было горько, но все померкло перед новой бедой.

И вот прошел первый день в новом качестве, один день из скудного запаса в три месяца. Еще на вершок сгорела свеча, сжалась шагреневая кожа.

Гуго нервничает, потерял аппетит. Отказался от ужина. Рина опять лежит с открытыми глазами и мучительно думает. Гуго сказал, что пошел работать к себе в кабинет. А может, его уж и след простыл?

Не было сил подняться и пойти посмотреть. Не все ли равно?

Она пытается проанализировать их разговор. Гуго, как всегда, рассказывал ей подробно о событиях беспокойного дня. Но прежнего взаимопонимания у них, конечно, нет.

В самом конце разговора Рина решила было спросить Гуго о ночном исчезновении, но посмотрела на его усталое лицо и ничего не сказала.

Решено. Пусть делает, что хочет.

Что до нее, то она его не оставит до тех пор, пока не минует беда.

Глава шестая

УЛЫБКА НЕФЕРТИТИ

Рина медленно поднесла к глазам камею, еле светящуюся в темноте. Нефертити улыбалась загадочно, словно говорила:

– Ты храбришься только на словах, попробуй на деле!

Она отвинтила крышку перстня. На дне тайничка скорее угадывались, чем видны были, два маленьких зернышка. Достаточно одного – и душа улетит туда, где нет ни печали, ни воздыхания.

Может быть, это и есть лучший выход? Не лучше ли умереть, чем пребывать в двусмысленном положении внезапно покинутой?

Что же, проглотить? Так вот взять и уйти из жизни? Уйти, оставив его?

«Яд, которому нет цены», – сказал ей тогда приятель. Когда это было? Одиннадцать лет назад, в первую годовщину свадьбы. Гуго уже тогда называли «королем физиков». Рина во время прогулки случайно встретила на каком-то из верхних горизонтов приятеля, с которым вместе заканчивала медицинский факультет. Он слыл в колледже большим оригиналом. И теперь в мимолетной встрече не преминул подтвердить свою репутацию, сделав странный подарок.

– Слышал о твоем супруге, – сказал приятель. – Говорят, подает большие надежды.

– Гуго много работает, – сказала Рина.

– Ну, а если ничего не получится? И надежды лопнут, как мыльный пузырь? Что тогда, а? – захохотал бывший однокашник.

Рине был неприятен смех, да и весь разговор.

– Вот для подобных случаев, когда лопаются надежды, я хочу подарить тебе одну безделушку, – сказал приятель, становясь серьезным. – Два чудных маленьких зернышка. Хранить их можно где угодно. Да вот хотя бы в этой штуке.

Он взял ее руку и отвинтил печатку с перстня. Рина не сопротивлялась, лишь бы поскорей закончить тягостный, нелепый разговор.

– Что ж ты не спросишь, какой это яд? – спросил приятель.

– А мне все равно.

– Совсем не все равно. Знай, что здесь, – указал он на камею, – не какой-то там вульгарный цианистый калий или что-то в подобном роде. Ты же знаешь, яды – мое хобби.

Рина знала, что еще с первого курса он увлекался классификацией ядов и их свойствами.

– Я теперь устроился, так сказать, по специальности, – продолжал приятель.

– Отравителем, что ли? – не удержавшись, съязвила Рина.

– Узнаю Рину! – воскликнул приятель с таким восторгом, что какой-то прохожий обернулся. – Что там кустарь-отравитель? Бери выше! Я работаю в токсикологической лаборатории у самого Джона Вильнертона.

– «Уэстерн компани»?

– Она самая. Компания-спрут, государство в государстве и так далее. Для ученого – богатейшие возможности. Можно синтезировать любую пакость. Причем экспериментируй на чем угодно, начиная от морских свинок и кончая… Ну, ладно. А вот эту штуку, – он указал на перстень, – я синтезировал самостоятельно. Начальство о ней не знает. Это моя маленькая тайна. И моя гордость! Тебя интересует, как она действует, моя гордость? – спросил он, хотя Рина молчала. – Действует – одно удовольствие. Можешь на меня положиться. Проверено. Ни один медик не определит, от чего скончался человек. Поставит диагноз: паралич вегетативной нервной системы, и баста!

– Прощай, – сказала Рина.

– Отныне у тебя полномочия чуть не самого Господа Бога, – сказал приятель прощаясь. – Ежели уж очень надоест тебе какой-нибудь субъект – угости его зернышком…

Как его звали, приятеля? Странно, она не могла вспомнить его имени. И о зернышках она не вспоминала до сегодняшнего вечера. А что, если…

Рина похолодела от внезапной мысли. Но прогнать ее уже не могла.

Что, если уйти из жизни вместе с Гуго?

Жить без него нет смысла.

А с ним невозможно.

И если окажется, что он с другой… Зернышко ему, зернышко себе.

Все равно спишут на того, кто прислал письмо с алой гвоздикой.

Утром она припомнила то, о чем думала ночью, и ужаснулась собственным мыслям.

Скверно выбритый Гуго сидел напротив и прихлебывал кофе, свободной рукой быстро перелистывая пухлый «Вестник нейтринной физики».

Рина украдкой поглядывала на него, стараясь угадать: куда улетал Гуго ночью? Потом рассердилась на себя: ведешь себя, как девчонка. Спроси у него, и делу конец!

Нет, не буду. Такой вопрос может повлечь за собой долгое и тяжкое объяснение, а нервы Гуго и так напряжены до предела. Возможно, кроме письма есть еще что-то, что Гуго скрывает от нее. Надо беречь его нервы.

Внезапно со всей отчетливостью Рина поняла, как дорог ей этот человек.

Нет, что бы ни сотворил он, никогда у нее не поднимется рука на Гуго.

Надо выбросить зернышки, избавиться от искушения.

Когда Гуго улетел в Ядерный, Рина пошла в ванную. Включила воду. Долго смотрела то на серебристую струю воды, то на две крупинки, высыпанные на ладонь.

Теперь, на свежую голову, она припомнила все, что говорил ей вечером Ленц. И ее поразила вещь, на которую она вчера не обратила внимания: вопиющее противоречие между тем, что утверждал Гуго несколько лет назад, и тем, что говорил он ей вчера вечером. Вернее, даже не с тем, что говорил, а с тем, что сквозило в его словах.

…Это было в Швеции восемь лет назад. Нарядный Стокгольм приветствовал почетных гостей.

Ленцы остановились в шикарном отеле с несколько необычным названием «Динамит».

Вечером Нобелевский комитет дал банкет. Рину Ленц – супругу нового лауреата – вел к столу сам шведский король…

А потом Гуго, после первого ритуального бокала, произнес спич. Речь его обошла назавтра всю мировую печать. Но Рина всегда считала, что в газетных отчетах утрачено было главное, хотя они и воспроизвели дословно, со стенографической точностью то, что сказал Ленц.

Газетные отчеты не могли передать жесты Гуго, интонации, неповторимую улыбку.

– Физиков иногда называют разведчиками человечества, – сказал Гуго. – Я не согласен с таким сравнением: ведь разведчик может раскрыть дислокацию вражеских войск, а может и не раскрыть – все зависит от того, как ему повезет. С физиком дело обстоит иначе.

Сравнивают физиков и с поэтами: и физики, мол, и поэты познают в конечном счете природу, некую объективную реальность. Но только физики делают это в научных категориях, а поэты – в образах.

Последнее сравнение, мне кажется, тоже хромает. Не родись Лев Толстой – и у нас не было бы «Войны и мира», не родись Шекспир – и человечество было бы навеки лишено «Макбета» и «Короля Лира». Таковы законы искусства. Или, если угодно, беззаконие.

Иное дело – физика. В ней – к счастью или к несчастью – нет места подобным случайностям. Подобно тому, как материя существует объективно, вне нас, так существуют и законы движения материи, законы мироздания. И люди до тех пор, пока они существуют, будут открывать один за другим эти законы.

Существует в природе, например, великий закон постоянства скорости света, известный ныне каждому. Этот закон должен был быть открыт людьми с той же неизбежностью, с которой расходятся по воде круги от брошенного камня. Не родись Майкельсон и Эйнштейн, закон открыли бы другие. Пусть позже на 10 или 20 лет, неважно.

Такова железная поступь познания.

Ныне, мы, физики, вплотную подошли к кваркам – мельчайшим частичкам, из которых построено все сущее.

Некоторые твердят нам: нужно остановиться. Бомбардировать кварки – значит рубить сук, на котором сидишь. Вдруг цепную реакцию распада кварков нельзя будет приостановить? Вдруг возникшее при бомбардировке излучение окажется губительным для человеческого организма?

Мы отвечаем тем, кто чрезмерно осторожен: верно, цепную реакцию нельзя остановить. Но цепную реакцию другого рода: я имею в виду цепную реакцию, именуемую человеческим прогрессом.

Когда аплодисменты за столом утихли, Гуго Ленц продолжал:

– Не будет нас – придут другие. И кварки будут атакованы. Неважно – через 10, или 20, или 100 лет. Ибо ограничить науку – значит убить ее. Но это невозможно.

Гуго помолчал и тихо добавил:

– К счастью или к несчастью…

Да, Гуго говорил тогда на банкете именно так: приостановить, задушить научный прогресс невозможно. Речь его ей запомнилась: Рина не жаловалась на память, хотя и не могла, конечно, в этом отношении тягаться с Гуго.

И после Стокгольма Гуго все время высказывался в том же духе – достаточно взять его книги, статьи, посмотреть стенограммы лекций.

Вчера же вечером он говорил ей нечто прямо противоположное. Похоже, в нем произошел внутренний надлом. Гуго, кажется, согласился с тем, что ускоритель для бомбардировки нейтрино следует вывести из строя, и жаль только, что в скором времени его смогут восстановить, а хорошо бы так зашвырнуть ключи, чтобы отыскать их было невозможно.

Что же повлияло так на перемену взглядов Гуго? Почему он отказался от всего, во что верил?

Неужели всему причиной – письмо с гвоздикой? Нет, невозможно. Любая угроза едва ли подействовала бы на Гуго в такой степени.

Гуго никогда не был трусом.

Под мерное журчание воды из крана Рина снова вспомнила Стокгольм.

Это произошло во время прогулки по окрестностям города. Они двигались небольшой группой – новоиспеченные нобелевские лауреаты и неизбежная в подобных случаях свита.

Группа подошла к водопаду. Сжатый каменным кольцом, он грохотал так, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Мельчайшая водяная пыль оседала на лицо.

Они выстроились цепочкой у кромки водопада. Вода с ревом низвергалась вниз.

Шведский король, держа Рину под руку (он явно симпатизировал ей), прокричал Гуго, который стоял рядом:

– Вы безумный храбрец в науке, доктор Ленц.

Гуго пожал плечами.

– Я понял это сегодня за столом, во время вашей речи, – продолжал король. – Но неужели вы и в жизни такой же храбрый? Например, прыгнуть отсюда…

Король не договорил. Гуго прыгнул вниз. Никто и ахнуть не успел. Распластав руки, фигура летела навстречу бешено мчащейся воде.

Первой очнулась Рина. Вырвав у короля руку, она помчалась вниз по еле заметной тропинке, каждый миг рискуя сломать себе шею. Вслед за ней ринулись остальные.

Когда она достигла подножия водопада, ее встретил Гуго, мокрый до нитки, но без единой царапины. Он улыбался, и никогда его Рина не видела таким счастливым.

А тот случай, когда во время шторма их унесло в рыбачьей лодке в открытое море? Рина уже потеряла всякую надежду на спасение. Гуго подбадривал ее, как мог. Сидя на веслах, он несколько часов боролся со стихией, стер ладони в кровь – потом две недели не мог держать карандаш – но загнал-таки лодку в фиорд.

Нет, Гуго не трус.

Так что же в таком случае с ним произошло?

Рина прикрутила воду, осторожно ссыпала зернышки обратно в тайник и вышла из ванной.

Глава седьмая

ИВ СОИЧ

Все радовало глаз ранним апрельским утром: и чистое небо, просвечивавшее сквозь ажурные переплетения верхних горизонтов, и новорожденная листва проплывавших внизу деревьев, и послушная машина.

Но жизнь шефа полиции полна сюрпризов. Едва Арно Камп вошел в свой кабинет и углубился в донесения, поступившие в течение ночи, как в двери появился Жюль.

– Разрешите, шеф? – произнес он.

Арно Камп молча кивнул, взяв двумя пальцами статуэтку арабского скакуна.

– К вам посетитель, – сказал Жюль.

– Пусть его примет дежурный.

– Он хочет только к вам. Говорит, дело государственной важности.

– У всех дела государственной важности… Жюль протянул визитную карточку посетителя.

– «Ив Соич. Директор Национального центра геологических и археологических исследований», – вслух прочел Арно Камп.

Визитка легла под арабского скакуна.

– Не говори, что это конь, – сказал Камп.

– Что?

– Скажи, что это сын.

– Простите, шеф… – слегка опешил Жюль.

– Зови, – сказал Камп и поставил скакуна на место.

В кабинет вошел тучный, но тем не менее подвижный человек. Он с достоинством представился и опустился в кресло, указанное Кампом. Затем вытер клетчатым платком обильный пот и подождал, пока за Жюлем закроется дверь.

– Чем могу служить? – спросил Арно Камп.

– Вот, – сказал толстяк и протянул шефу полиции вскрытое письмо.

Уже беря конверт, Камп догадался, в чем дело.

Соич следил за выражением лица Кампа. Дочитав письмо, Камп аккуратно сложил блокнотные листки, затем встряхнул конверт. На стол выпал цветок красной гвоздики.

– К-когда вы получили письмо? – спросил Камп, слегка заикаясь, что иногда с ним случалось в минуты сильного волнения.

– Сегодня с утренней почтой.

– Дома?

– На службе.

Сомнений не было: знакомый стиль! Анонимщик не утруждал себя разнообразием.

Текст угрожающего письма отпечатан на машинке.

Вместо подписи приложена гвоздика.

Время жизни, оставшееся адресату, в случае, если он не выполнит требований автора письма, вписано от руки. Правда, различие все-таки было. Единственное, оно состояло в том, что таинственный автор письма почему-то отмерил Иву Соичу не три месяца, как его предшественнику, а целых полтора года.

– Что вы думаете по поводу письма? – спросил Арно Камп.

– Если письмо – шутка, то она в высшей степени глупа! – с негодованием произнес толстяк.

– Боюсь, что не шутка, – покачал головой Арно Камп.

– Не шутка?…

– Вы никому не говорили о письме?

– Говорил.

– Кому?

– Приятелям кое-каким…

– Напрасно.

– Но куда смотрит полиция? – попытался Ив Соич перейти в наступление. – Всякие безответственные элементы позволяют себе…

– Не надо т-торопиться. Что, если к этим безответственным элементам относятся ваши знакомые или друзья? – сказал Камп.

– У меня нет таких друзей! – отрезал Соич.

– Ну, значит, письмо написали ваши враги, – невозмутимо сказал шеф полиции.

Помолчали.

– Я гибели не боюсь, – неожиданно сказал Ив Соич. – Но вы только подумайте, какие глупые требования выдвигает автор письма. Прекратить глубинное бурение! Закрыть проходку скважин на морском дне! А мотивы? Занимаясь бурением земной коры, мы, видите ли, тем самым разрушаем нашу планету! – от возмущения толстяк задохнулся. – Из глубинных скважин может излиться магма, уничтожая все живое!

– А разве не так?

– Детские сказки, – махнул рукой Соич. – Я, знаете, кажется, начинаю догадываться, кто написал письмо.

– Ну, ну, – подбодрил его шеф.

– Конкуренты, кто же еще? Я, видите ли, властью, данной мне президентом, должен добиться того, чтобы все глубинные разработки в стране были прекращены. Естественный вопрос: кому это выгодно? Ответ: тем компаниям, которые занимались лишь поверхностными разработками… А вы представляете, что такое прекратить глубинное бурение? Это значит – заморозить миллионные ассигнования, пустить на слом уникальное оборудование, которое выполнялось специально для глубинного бурения. И на всю программу мне щедро отводится в письме полтора года, – закончил Ив Соич.

Камп откинулся на спинку стула.

– Я, конечно, профан в геологии… – сказал он. – Но неужели глубинное бурение так уж необходимо? Вот тут в письме говорится, что наша планета напоминает кокосовый орех: под твердой, но очень тонкой скорлупой хранится под огромным давлением жидкое содержимое. А дальше автор пишет, что если нарушить цельность скорлупы, то это может принести людям неисчислимые беды. Вы, как специалист, согласны с таким утверждением?

– Видите ли… – чуть замялся толстяк. – Всякое новое дело таит в себе опасность. Весь вопрос только в целесообразности риска. Вспомните первые полеты в космос. А глубинное бурение – дело новое. Начиная новое дело, всегда рискуешь.

– Но вот тут говорится, – Арно Камп отыскал в письме нужный абзац и прочел: «Если нарушить процессы, происходящие в глубинных слоях Земли, наша планета может лопнуть, как гнилой орех…». И так далее. Возможно такое на самом деле?

– В жизни все возможно, – несколько туманно ответил Ив Соич. – Но, опять-таки, волков бояться – в лес не ходить. Там в письме, как вы видели, разводится целая философия. Мол, человек – часть природы, он должен составлять с ней единое целое, а если люди благодаря своей деятельности нарушат равновесие – произойдет катастрофа. И почему-то именно я должен быть благодетелем и предотвратить ее.

– Быть может, вам следует пока в самом деле свернуть работы? – сказал Арно Камп.

– Никогда! – твердо сказал Соич. – Что же касается философии, которую развел автор письма, то она яйца выеденного не стоит. Я как геолог убежден, что будущее человечества – не космос, а Земля, наша колыбель. В течение миллионов лет эволюция вырабатывала тип разумного существа, подходящего не для каких-нибудь, а именно для земных условий. Человеческий организм приспособлен к Земле, и только к Земле – к ее гравитации, составу атмосферы, интенсивности Солнца, уровню радиации.

– Но другие планеты…

– На других планетах человек всегда будет чувствовать себя чужим. Возьмите колонистов на Венере или Марсе. Ведь они ведут жалкую жизнь. Вечно в тяжелых скафандрах, жилища у них – тюрьмы: чуть нарушилась герметичность и – конец. А война с аборигенами, которая идет уже двадцать лет и которой конца не видно?

– Есть еще один путь покорения чужих планет, – заметил Арно Камп.

– Вы имеете в виду киборгизацию?

– Да.

– Я принципиальный противник перестройки собственного тела, – сказал Ив Соич. – Мне мое собственное дороже любых аппаратов, как бы их там ни рекламировали… Нет, будущее человека – на Земле, – убежденно повторил толстяк.

– Может быть, жить на Земле не так уж и плохо, – сказал Арно Камп, – но ведь места на всех не хватит.

– Места еще сколько угодно.

– Не сказал бы, – возразил Арно Камп. – На Земле не осталось пустынь, обжиты горы, считавшиеся неприступными…

– Вы говорите о поверхности Земли. А надо селиться вглубь.

– Сейчас строят дома, уходящие вод землю на десятки этажей.

– Пустяки, – пренебрежительно сказал Ив Соич. – Царапанье по поверхности. Землю нужно прорыть насквозь. Превратить ее в слоеный пирог. Строить жилища на любой глубине. Кстати, чем не защита от любых атмосферных явлений? И не только атмосферных. Слой земли – лучшая защита от всякого рода космических случайностей, о которых любят толковать астрофизики. Я спокоен, только когда у меня над головой многомильный слой земли.

– Легко сказать – прорыть Землю насквозь, – сказал Арно Камп. – А как же быть с расплавленной магмой?

– Мы в силах обуздать ее. Заодно магма даст нам все мыслимые полезные ископаемые. И совершенно незачем летать за ними в космос: все, что нужно, у нас под ногами.

– Значит, человек будет жить в земле, как червяк в яблоке? – сказал Камп.

– Нет, как орел в гнезде, – ответил Ив Соич.

– Орел с подрезанными крыльями, – сказал Камп и посмотрел на часы.

– Простите, я, кажется, увлекся, – произнес Ив Соич. – Но не могу молчать, когда дело касается глубинного бурения. А тут еще такой повод…

– Повод основательный, – сказал шеф полиции, вкладывая в конверт гвоздику.

– А меня не пришьют где-нибудь ненароком? – спросил Соич, поднявшись.

– Выделим для вас охрану. Впрочем, думаю, что пока вам особенно беспокоиться не следует, – сказал Камп.

– Вы считаете, что раньше чем через полтора года на меня не будут покушаться?

Камп промолчал.

– Ваша охрана, это как… Нечто вроде конвоя? – спросил Соич.

– Вы охрану замечать не будете, – пообещал Арно Камп.

– А другие?

– И другие тоже, – улыбнулся шеф полиции. – Куда вы отсюда направитесь?

– В Акватаун.

– Аква… – наморщил лоб Камп.

– Дно Атлантики.

– Да, да, слышал.

– Город подводного бурения, – пояснил Ив Соич, переминаясь.

– В добрый час! – пожал ему руку Арно Камп.

Разговор с Соичем по времени длился недолго. Однако геолог произвел впечатление на Кампа. Интересная личность. Как, впрочем, и доктор Ленц.

Итак, дело усложнялось. Кто получит гвоздику завтра?

И снова, в который раз за два дня, Арно Камп подумал: «Не блеф ли – история с гвоздикой?»

Быть может, и блеф, но ему, шефу полиции, от этого не легче. Когда угрожают таким людям, как Ленц и Соич, дело получает неизбежную огласку. И вообще угрозы людям, занимающим высокие посты в государстве, вносят смятение в умы. В итоге такая хрупкая штука, как общественный порядок, может прийти в сотрясение.

Блеф или не блеф, а человек, рассылающий письма с гвоздикой, должен быть пойман.

Глава восьмая

НА ПОМОЩЬ ПОЛИЦИИ ПРИХОДИТ ПОЧТА

Чем шире забрасывают сеть, тем лучше улов, любил повторять Арно Камп.

Сеть агентов была достаточно широкой. Они подслушивали разговоры на улицах и в кафе, проникали повсюду, вынюхивали все, что можно, пытаясь проникнуть в тайну красной гвоздики.

Оба подшефных Арно Кампа – Гуго Ленц и Ив Соич – усиленно охранялись, хотя на них никто пока не покушался.

Все перечисленные меры можно было отнести, скорее, к разряду пассивных. Однако не в натуре Арно Кампа было сидеть у моря и ждать погоды.

Чтобы не идти на поводу событий, он придумал ход, который в случае удачи мог дать кое-какие плоды.

Ход мыслей Кампа был прост: если преступник пользуется почтовым ведомством, почему бы и полиции не воспользоваться услугами этого ведомства?

Важно остановить распространение заразы. Ведь когда-то ставили на дорогах и трактах кордоны, чтобы предупредить распространение чумы и холеры.

Короче, необходимо обнаружить проклятую гвоздику в письме, еще не дошедшем до адресата. Если и не удастся поймать преступника, то по крайней мере можно будет предупредить удар, который он готовится нанести.

Улучив свободную минутку, Рон вошел к Дану поболтать. На почтамте царила короткая пора затишья, когда утренняя почта уже разобрана, а дневная еще не поступила.

В кабинке было тесно, и Рон по обыкновению уселся на стол, отодвинув в сторону тяжеленный «Справочник почтовых коммуникаций».

– Прочел я вчера рассказик – объеденье, – начал Рон, болтая ногами. – Наконец-то фантасты добрались и до нашего брата – почтаря.

– Что, почтового служащего забросили на Проксиму Центравра? Или куда-нибудь подальше? – предположил желчный Дан.

– Не угадал. Действие рассказа происходит на Земле. Представь себе, на нашу планету с летающих блюдец высаживаются твари, этакие слизняки, которые задумали покорить Землю, Но сила тяжести оказывается для них слишком большой. Слизняки не могут передвигаться. И что же они придумали? Держу пари, никогда не угадаешь.

– Чепухой не занимаюсь.

– Они решили воспользоваться почтой! – с торжеством объявил Рон. – Взяли справочник, вот такой как у тебя, затем где-то раздобыли или стащили конвертов и бумаги. Замысел их был таков: человек получает конверт и вскрывает его. В конверте ничего, кроме чистого листка бумаги. Человек пожимает плечами и выбрасывает бумажку. Дальше начинается самое интересное. Бумагу, оказывается, пришельцы пропитали особым химическим составом. Когда конверт вскрыт, состав выделяется и образует высоко над Землей тончайшую химическую пленку. Над каждым участком Земли, где появилась бумажка, обработанная инопланетными существами, образуется как бы корочка. Идея пришельцев проста: пленки, которые получились над различными участками земной поверхности, должны между собой состыковаться, в итоге вся Земля окажется как бы окутанной в сплошную пленку, саван, в котором все живое задохнется. Рассказ так и называется – «Операция „Саван“.

– Дальше.

– Нацарапали слизняки адреса на конвертах, зарядили каждое письмо адской бумажкой, затем кое-как дотащились до ближайшего почтового ящика и бросили туда письма. Ждут неделю, две, месяц! – что за дьявольщина! Жизнь на Земле продолжается по-прежнему. Между тем под действием гравитации слизняки гибнут один за другим. Наконец умер последний, так и не узнав, почему грандиозную затею постигла неудача.

– Химия подвела?

– Не химия, а почта, на которой мы с тобой служим! Получилось так, что одно письмо затерялось в пути, другое – попало не по адресу, некоторые пришли с опозданием. В результате в пленке оказались незаполненные, участки, дырки, и вся затея чужих существ пошла прахом. Вот тебе и почтовое ведомство! Всегда его ругают…

– А оно спасло жизнь на Земле, – закончил Дан.

– Хорош рассказик.

– Вечно у тебя, Рон, голова забита чепухой. Тут есть реальная возможность отхватить премию, а ты со своей фантастикой…

– Премию? – насторожился Рон.

Дан протянул ему листок распоряжения.

– Сегодня утром пришел, – сказал он.

Рон взял листок к недоверием – он привык к вечным розыгрышам сослуживца.

– Как видишь, гвоздичный психоз докатился и до нас, – сказал Дан.

Нет, на розыгрыш не похоже. В правом углу красуется гриф «секретно». В приказе предлагается чиновникам, обрабатывающим почтовые отправления, проверять все письма, бандероли и так далее на предмет наличия в них цветов гвоздики.

Рон опустил руку с листком на колени.

– А как ее искать, гвоздику? Вскрывать каждое письмо – возни не оберешься. И потом, тайна переписки… – глубокомысленно добавил Рон, почесывая лоб.

– Читай до конца, – сказал Дан. Рон дочитал приказ.

– Ясно, – сказал он. – Значит, письма надо просвечивать сильным светом, на манер того, как делают фермеры, проверяя куриные яйца перед отправкой в город?

– И так с каждым письмом.

– Ничего. Зато, если повезет и обнаружишь гвоздику, получишь премию. Пойду к себе, кажется, прибыла почта, – заторопился Рон.

– Послушай! А может, это твои инопланетные слизняки рассылают гвоздику? – крикнул вдогонку Дан.

С того дня работы почтовикам прибавилось.

Однако субъектов, пересылающих гвоздику в письмах, не находилось.

Рон занимался однообразным делом: совал письма в щель аппарата и поглядывал на экран. Вдруг сердце Рона забилось в радостном предвкушении – на фоне прямоугольника письмо перед ним красовалось темное пятно. Стебель, лепестки… Сомнений нет – там цветок. Но гвоздика ли? А если нет? Некоторое время Рон размышлял, осторожно ощупывая плотный конверт. Жаль было расставаться с надеждой на премию. И тут Рона осенила великолепная идея.

Через минуту Рон появился в клетушке Дана. Он остановился в дверях, держа руку за спиной. Дан занимался тем же, чем и все почтовики – он просвечивал конверты.

– С чем пожаловал? – поднял голову Дан. – Новые приключения слизняков хочешь пересказать? Мне сейчас некогда.

– Есть письмо с начинкой, – сказал Рон и издали помахал конвертом.

– Гвоздика?

– Надеюсь.

– Дай-ка сюда, – протянул руку Дан.

– Не торопись. Находка принадлежит мне.

– Зачем же ты пришел сюда?

– Купи, – предложил Рон.

Дан мигом сообразил ситуацию.

– Гм… Обратного адреса, разумеется, нет? – произнес Дан в раздумье.

– Есть обратный адрес, – сказал Рон.

– Липа, наверно…

– Возможно. Но ты ведь покупаешь не обратный адрес, а цветок, – резонно возразил Рон.

– Ладно, – решился Дан, у которого авантюрная жилка взяла верх. – Сколько ты хочешь за письмо?

– Половину премии.

– Четверть, – сказал Дан.

Столковались на трети.

Оба расстались довольными. Рон не жалел о сделке. Он всегда предпочитал синицу в руке журавлю в небе.

Через пять минут сыскной аппарат заработал на полную мощность. Пока экспертиза занималась текстом, агенты направились в оба адреса, указанные на конверте.

Надо заметить, что осторожный Рон перестраховался: в конверте, который он выудил из потока писем, оказалась самая настоящая красная гвоздика. И когда Дану торжественно вручали премию, Рон почувствовал себя одураченным.

Письмо было адресовано в Универсальный магазин «Все для всех», Линде Лаго. В качестве обратного адреса значилось: Амант Сато, 4-й горизонт, улица 10, дом-игла. Была указана и квартира.

Как известно, в трехсотэтажном доме-игле жили только сотрудники «Уэстерн компани».

Арно Камп еще раз перечитал текст короткой записки. Обычное любовное письмо, Камп и сам писывал такие во времена далекой юности.

После признаний на половине странички неведомый Амант предлагал своей возлюбленной, «свету очей», «лучезарной мечте» и «рыжей звездочке», встретиться в пятницу, в 8 часов вечера, «на старом месте».

С какой целью вложена в конверт гвоздика, автор письма не пояснил.

Но, быть может, любовная чепуха таит в себе хитроумный шифр?

После всестороннего исследования и снятия копии письмо было вновь запечатано и отправлено по адресу, указанному на конверте.

Как знать, размышлял Арно Камп, вдруг Линда Лаго и Амант Сато – сообщники, члены тайного общества? Во всяком случае, дело нечисто, раз оно связано с гвоздикой.

Глава девятая

ВЛЮБЛЕННЫМ НУЖНЫ ЦВЕТЫ

Универсальный магазин «Все для всех» занимал целый квартал. Это был небольшой городок, в котором нетрудно и заблудиться.

Реклама утверждала, что в «ВДВ» можно войти нагим, а выйти одетым с иголочки, что и иллюстрировалось на перекрестках светящимися многоцветными картинками.

Линда Лаго работала в секторе космических путешествий. Богатые туристы покупали здесь костюмы для условий невесомости, обувь с магнитными присосками, самонаводящиеся ружья для охоты на чужих планетах и прочее снаряжение для приятного времяпрепровождения.

Когда Линда кое-как отвязалась от надоедливой покупательницы и глянула на часы, было уже четверть восьмого. Те из продавщиц, кто, подобно Линде, задержался, торопились к эскалаторам. Весело переговариваясь, они скользили вниз.

По секциям уже бродили электронные сторожа – тележки на гибких щупальцах.

Надо торопиться. У Аманта капризный характер, он может и не подождать лишний пяток минут. А подождет – устроит сцену.

Линда покрутилась перед зеркалом, поправила волосы. Она начала красить их с тех пор, как стала седеть. Случилось это год назад, когда погиб Арбен, ее жених. Это была темная история, связанная с опытами знаменитого Ньюмора. В свое время Арбен и познакомил ее с Амантом, своим сослуживцем.

Девушка успела впрыгнуть в аэробус, когда под ним уже зашипел сжатый воздух, а дверца начала закрываться.

Следом за ней втиснулся молодой человек, который ужасно боялся потерять Линду из виду.

Разумеется, она опоздала. Амант уже был на месте. Он нетерпеливо прохаживался близ фонтана, то и дело поглядывая на часы.

Молодые люди обменялись несколькими репликами, затем Амант взял Линду под руку и они медленно пошли по аллее.

Они говорили долго, и каждое слово старательно записывалось на портативные магнитофоны людьми, которые прогуливались рядом.

Детектив, руководивший операцией, давно уже начал догадываться, что происходит что-то не то, но он имел приказ арестовать Лаго и Сато, а отменить распоряжение Арно Кампа, естественно, не мог. Потому и случилось так, что, когда Амант проводил Линду до самого домам и они нежно прощались, стоя в парадном, к парочке подошел некто, вынырнувший из тени, отбрасываемой старым, еще кирпичной кладки, зданием, и глухо произнес:

– Вы арестованы.

Каким-то образом конфуз, который произошел с полицией, стал достоянием гласности. Газеты заговорили о красной гвоздике в полный голос. На все лады, в частности, смаковалась история, связанная с обычным любовным посланием, в которое воздыхатель, дабы получше оттенить свои чувства, вложил цветок гвоздики. Комментаторы обсуждали подробности пустопорожнего расследования, больше, как водится, напирая, ввиду отсутствия информации, на домыслы и догадки.

Вечерняя газета, например, приводила такую красочную деталь:

«Молодой человек смертельно испугался, когда полицейский комиссар спросил у него:

– Зачем вы вложили в письмо гвоздику? Разве вы не знаете, что означает цветок гвоздики?

Оказалось, что Амант Саго, по чистой случайности, не был в курсе последних событий, связанных с гвоздикой…»

Уже теперь-то, после вспышки газетной шумихи, едва ли можно было сыскать человека, который не знал бы, что означает цветок гвоздики.

Конфуз полиции, напавшей на ложный след, имел несколько последствий.

Прежде всего был отменен секретный приказ по почтовому ведомству. Здесь, как водится, перегнули палку и вычли из зарплаты ни в чем неповинного Дана премию, после чего осторожный Рон стал обходить его стороной.

Невинный цветок приобрел контуры грозного символа, грозящего самому существованию если не государства, то по крайней мере шефа полиции Арно Кампа, которому президент выразил свое неудовольствие.

С этого момента фармацевты по собственной инициативе на бутылях с ядом вместо традиционного черепа со скрещенными костями стали рисовать цветок гвоздики, а шлягером весеннего сезона стала песенка, в которой девушка, упрекая возлюбленного в неверности, требовала, чтобы он убил ее своей собственной рукой, прислав предварительно цветок гвоздики в конверте.

«Подари мне алую гвоздику» напевали все.

Глава десятая

ПОСЕЛОК НА БЕРЕГУ

Рон жил с отцом в маленькой хибарке, покосившейся от времени и непогоды. Домик стоял на песчаной дюне, вокруг росли сосны, а рядом плескался Атлантический океан.

Детство Рона прошло под немолчный грохот зеленоватых валов, день и ночь обрушивающихся на берег.

Мать умерла рано. Рон почти не помнил ее. Не желая рыбачить, как отец, Рон сумел отыскать местечко почтового служащего, и все в рыбацком поселке считали, что ему повезло.

Получить работу в городе было мечтой каждого.

Отец твердил, что судьба рыбака его устраивает, но Рон видел, что сети приходят в ветхость, мотор на суденышке надо бы давно сменить, и в сырую погоду отец стонет от приступов ревматизма – профессиональной рыбацкой болезни.

Жалованье Рона уходило, как вода в песок, на мелкие повседневные нужды.

Денег вечно не хватало. Поэтому можно представить радость Рона, когда он нежданно-негаданно получил от Дана деньги за свою находку, за золотую рыбку, случайно выуженную им в море писем.

Длинные концы, которые приходилось ежедневно проделывать Рону на работу и с работы – он жил далеко за городом – не тяготили его: под мерный стук колес или змеиное шипенье сжатого воздуха, обтекающего днище вагона, Рон самозабвенно читал фантастику. До чего же он не любил прерывать чтение на середине главы, когда вдруг оказывалось, что на следующей остановке надо выходить.

Чтобы сэкономить на автобусе, Рон решил две остановки, отделяющие станцию от поселка, пройти пешком, благо погода была отличной.

Дорога шла по широкому пляжу. Пляж был пустынен – сезон начнется еще не скоро. Рон шел, бездумно мурлыча «Подари мне алую гвоздику», радуясь и ясному вечеру, и влажному песку под ногами, и несильному апрельскому ветру.

По правую руку тянулись дюны, слева – беспокойно ворочался океан. У самого берега начиналась глубокая впадина, и там, на дне, раскинулся самый глубоководный в мире город Акватаун.

Отец был дома. Он в последнее время уходил в океан за рыбой не часто, прихварывал, хотя и бодрился.

На столе лежали детали разобранного мотора, и отец протирал их промасленной паклей.

– Опять барахлит? – спросил Рон и подошел к окну, чтобы полюбоваться закатом.

– Мотор не сердце, его так просто не сменишь, – проворчал отец.

– Надо купить новый.

– Спасибо за совет.

– Деньги у нас есть, – сказал Рон, распахивая окно.

– Ошибаешься, сынок.

– Я сегодня заработал!

– На чем?

– На гвоздике.

– Все помешались на гвоздике, – вздохнул отец, – даже у нас в поселке только и разговоров. Надеюсь, ты не торгуешь гвоздикой на перекрестке?

– До этого дело не дошло, – сказал Рон. Он вытащил деньги и вкратце рассказал отцу историю их происхождения.

– Ты правильно поступил, – одобрил отец сделку. – Запомни, сынок: доверять государству – последнее дело. Только надо было еще поторговаться: у Дана, кажется, богатый папаша. А в общем, и так ладно. На новый мотор хватит.

– И на переезд останется.

– Никуда я отсюда не поеду, – рассердился старик. – Здесь родился – здесь и умру.

– Здесь ты можешь умереть гораздо раньше, чем предполагаешь, – сказал Рон.

– Не верю я в эти сказки. В Акватауне работают люди с умом, – сказал отец, собирая мотор.

– Атомную бомбу создали тоже люди с умом, – возразил Рон, – а сколько жертв она принесла?

– Бомбу создали одни, а гибли от нее другие, – покачал головой отец. – Неужели ты думаешь, что инженеры и монтажники Акватауна собираются совершить массовое самоубийство?

– Да ты послушай, что люди говорят…

– Слышал сто раз, – перебил отец, – что ствол подводной шахты, заложенной в Акватауне, будет необычайно глубок, чуть не до центра Земли, что когда проходчики минуют твердую породу и дойдут до слоя расплавленной магмы, находящейся под колоссальным давлением, возможен взрыв…

– Извержение.

– Извержение, которое сметет не только Акватаун, но и рыбацкий поселок, расположенный на побережье. Да мало ли чем меня пугали, сынок, в течение жизни! – воскликнул отец и вытер паклей руки. – И атомной войной, и термоядерной, и еще черт-те какой. – А я, как видишь, жив. Ты бы рад сорваться с насиженного места… Не нужно торопиться. Еще, даст Бог, свернут работы в Акватауне.

– Свернут, как же! Жди.

– Свернут, вот увидишь, – сказал отец, набивая трубку. – И проходку ствола прекратят.

– С чего ты взял? – пожал плечами Рон.

– Ив Соич получил гвоздику, – небрежно произнес отец.

– Ив Соич? Директор геологического центра?

– Он самый, – подтвердил отец, наслаждаясь произведенным эффектом. – Главный геолог, основатель Акватауна, чтоб ему пусто было.

– Кому пусто – Соичу или Акватауну?

– Обоим.

– Откуда ты знаешь, что Соичу прислали гвоздику? – спросил Рон.

– Сегодня были у нас инженеры из Акватауна. Свежей рыбки захотелось. Так они рассказывали, что Соич получил письмо, примерно такое же, как тот физик, забыл его имя…

– Соич перепугался?

– Наверно. Парни из Акватауна рассказывали, бросил все, куда-то помчался. Наверно, будут свертывать работы.

– Здорово! – воскликнул Рон.

– Вот то-то. Хороши бы мы были, если б послушали тебя и уехали неизвестно куда, – сказал отец, пуская колечко дыма.

– Кто же все-таки написал письмо?

– Кто написал, не знаю. Но если бы пришлось, я бы сам подписался под ним, – твердо сказал отец.

В комнату вливались вечерние сумерки.

– Все-таки зря ты надеешься на гвоздику, – нарушил молчание Рон. – Не такой человек Ив Соич, чтобы на него подействовала пустая угроза.

– Почему пустая? Пройдет три месяца, и ты увидишь, как тот физик, который первым получил гвоздику, аккуратно загнется, если не образумится, конечно.

– Бежать надо отсюда. Бежать, пока не поздно. Гиблое здесь место, – тихо произнес Рон.

Глава одиннадцатая

АКВАТАУН

Возможно, на других планетах дело обстояло иначе, но нашей колыбелью жизни явился океан. Сколько-то миллионов лет назад в его теплых водах, растворивших необходимые для жизни химические соединения, пронизанных мощными космическими излучениями, под благодатными лучами Солнца возник впервые маленький живой комочек…

Быстро совершенствовалась протоплазма, и вскоре бесконечно разнообразные формы жизни заполнили толщу Мирового океана.

Пришло время – и жизнь вышла из океана на сушу.

Но тяга к океану, породившему жизнь, осталась где-то в глубинной памяти клеток.

Вступив в пору зрелости, человек одну за другой научился покорять окружающие стихии: приручил огонь, стал обуздывать реки, взлетел в воздух, а там и в космос шагнул.

Наступил черед и Мирового океана.

Использование морей и океанов, составляющих значительную часть земной поверхности, сулило человечеству неисчислимые блага. Море – поистине неисчерпаемый резервуар, в котором есть место и планктону, и китам. В морской воде – в той или иной концентрации – многие необходимые людям химические элементы.

Постепенно в море начали возникать постоянные научные базы, занимавшиеся освоением морских даров. Однако базы располагались сравнительно неглубоко: человек долго еще не мог научиться жить и работать на большой глубине.

Морское дно всерьез заинтересовало ученых, когда возникла мысль пробурить сверхглубокую скважину, чтобы исследовать по вертикали строение земной коры и глубинных слоев нашей планеты, а также освоить новый источник полезных ископаемых.

Решено было начать бурение с морского дна, тем самым сильно сэкономив на проходке значительной толщи породы.

В распоряжении Ива Соича было несколько проектов. Однако все они предлагали начинать бурение в местах, слишком удаленных от берега, что очень удорожало работы. Лишь одно место Ив Соич счел относительно подходящим – глубокую впадину, расположенную близ Атлантического побережья. Однако неподалеку на берегу располагался рыбацкий поселок.

Иву Соичу пришлось приложить титанические усилия, чтобы настоять на своем. Он сумел убедить президента, что глубинная скважина не представляет опасности для жителей поселка.

– Я сам буду безотлучно находиться на переднем крае проходки, – заявил Соич, и его слова послужили решающим аргументом в пользу последнего проекта.

Компании-подрядчики выстроили на дне впадины целый город – Акватаун. Не обошлось и без вездесущего «Уэстерна», выполнившего по особому заказу Соича бур-гигант с ядерным взрывателем.

После переживаний, выпавших на их долю, Амант и Линда решили устроить в воскресенье морскую прогулку.

Линда предложила катер. Амант считал, что после всех треволнений лучше всего для отдыха подойдет безлюдное место, какое-нибудь пустынное морское побережье.

В конце концов, они отправились на побережье, туда, где уже побывали прошлым летом.

– Побродим по песку, – сказал Амант.

– И подышим соснами, – добавила Линда.

Погода с утра не ладилась, несколько раз собирались тучи, но затем немного прояснилось.

В вагоне Амант все время поглядывал искоса на Линду, сидящую в профиль. Догадывается ли она о предстоящем объяснении? Что ответит ему?

Приладив на коленях корзину с брикетами, на каждом из которых, помимо разнообразных красочных картинок, красовалась броская надпись «Провизия для туристов», Амант то принимался напевать, то надолго умолкал, глядя в окно на проплывающие пейзажи.

Линда испытывала к Аманту сложное чувство. Нельзя сказать, что он ей не нравился, но то была не любовь, а скорее нечто вроде жалости. Амант казался ей человеком, неприспособленным к жизни. Кроме того, между ними стоял погибший Арбен.

– Скорей! Чуть не проехали. – Прервал Амант ее мысли.

Линда и Амант соскочили с высокой подножки, пробасил гудок и торпедовидный вагон дрогнул, набирая скорость.

– Мы совсем одни! – хлопнула Линда в ладоши.

Они миновали ряд автоматов-близнецов по продаже билетов, газет, сигарет и прохладительных напитков.

Дорога к морю вела мимо старой каменной церквушки, давным-давно бездействующей. С прошлого года появились изменения: вокруг церквушки были возведены строительные леса. Но рабочих-реставраторов ввиду воскресенья не было.

Пляж оправдал надежды: здесь, как и на станции, не было ни души.

Они перекусили, усевшись на дырявое днище лодки, обросшее засохшими водорослями. Лодка была полузасыпана песком.

– Проклятая хлорелла, – сказала Линда, срывая с последнего пакета обертку, на которой красовались три очаровательных персика. Ветер подхватил обертку, закружил ее и понес к воде.

Было холодно. Линда ежилась, но не жаловалась, чтобы не огорчать Аманта.

Они медленно брели вдоль кромки прибоя, и следы их тотчас наполнялись водой.

Погода снова начинала портиться.

– Может быть, вернемся на станцию? – робко предложила Линда.

– Чепуха, дождя не будет, – упрямо мотнул головой Амант.

Между тем, судя по всему, на небе готовилось нечто грандиозное. Лиловая туча, закрыв полнеба, медленно и тяжко тянулась в зенит. Несколько раз многообещающе громыхнул гром. Однако Амант Сато скорее бы утопился, чем признался в совершенной ошибке. Он не сдался даже тогда, когда тяжелая капля упала ему на темя.

– Сейчас распогодится, – обнадежил он Линду, и в ту же минуту хлынул дождь.

Спрятаться было некуда, и молодые люди вмиг вымокли до нитки.

Море и небо слились в серую пелену.

Линда и Амант попробовали бежать, но через сотню шагов остановились.

– Уже можно не спешить, – сказала Линда, и они пошли шагом.

Внезапно Амант, смотревший на море, остановился.

– Погляди, что за штука? – сказал он, протягивая руку. В море, недалеко от берега, плавал какой-то предмет. Он был заштрихован косыми струями ливня, и разобрать его контуры было трудно.

Амант отпустил руку Линды и решительно шагнул в воду.

– Куда ты? – испуганно сказал Линда. – Утонешь, ты же не плаваешь.

– Сейчас отлив, здесь мелко, – ответил Амант, не оборачиваясь.

Когда Амант добрался до темного предмета, вода едва достигала ему до пояса.

Предмет вблизи напоминал цистерну, в которой перевозят молоко. К своему удивлению, Сато обнаружил сбоку люк. Не надеясь на успех, Сато потянул его – люк открылся. Амант сунул голову внутрь. В цистерне было полутемно, пахло обжитым помещением.

Поднимая тучи брызг, Амант помчался к берегу, где его терпеливо поджидала продрогшая Линда.

– Что там? – спросила Линда.

– Не разберешь. Наверно, рыбаки поставили. Пойдем спрячемся, – сказал Амант.

– Но мы не знаем, что там…

– Не все ли равно? По крайней мере, там сухо, – произнес Амант.

Последний аргумент оказался решающим. Первым в люк пролез Амант. Затем он подал руку Линде. Когда люк захлопнули, стены слабо засветились, разгоняя мрак.

– Капсула космических пришельцев, – сказала Линда, стуча зубами.

– Приют для бедных влюбленных, – произнес Амант, озираясь.

– Могу сказать совершенно точно: здесь живут артисты бродячего цирка, – сказал Амант. – Видишь – маски?

Сато взял одну из резиновых масок и дурачась напялил на себя.

– Акваланг! Наверно, это капсула для подводной охоты, – сказала Линда. Она уютно устроилась близ щитка с приборами.

Шум дождя сюда не доносился.

– Я уже сплю, – сказала Линда. – Как здесь тихо! Как в омуте.

– В тихом омуте черти водятся, – сказал Амант.

– Почитай, – сонным голосом попросила Линда.

– Ты же наизусть знаешь.

– Все равно. Мне нравится, как ты читаешь.

Амант откашлялся.

В тихом омуте черти водятся,

Черти водятся, хороводятся,

Хороводятся, окаянные,

И беснуются, будто пьяные,

Словно бьет чертей огневицею

Да под той луной меднолицею.

Горы – рушатся, мир меняется,

Лихорадкою сотрясается,

То по-зимнему, то по-вешнему

Время катится, но по-прежнему

В тихом омуте черти водятся,

Черти водятся, хороводятся.

– Черти водятся, хороводятся, – повторила Линда, положив голову на щиток с приборами. Так она и заснула, как была в одежде.

Амант уснул чуть позже. Во сне он улыбался.

Задремавший было дежурный инженер проснулся от разрывающей головной боли. Впечатление было такое, словно по барабанным перепонкам били молотком. Кто-то кричал в уши несусветную чушь. Инженер напряг память. Откуда-то из подсознания выплыли слова:

В тихом омуте черти водятся,

Черти водятся, хороводятся…

– Что за черти? Что за чертовщина? – вслух чертыхнулся дежурный, снимая наушники.

– Ты чего нечистую силу поминаешь? – спросил напарник, заглянувший в дежурку.

Дежурный снял наушники и пожаловался на мучивший его во сне голос.

Напарник внимательно осмотрел наушники.

– Где-то непорядок. Включи внешний обзор, – сказал он. По экрану поплыла полоса побережья.

– А там, наверху, ливень прошел, – заметил дежурный. – Первая летняя гроза.

По выпуклой поверхности проплыл рыбацкий поселок. Затем показалась капсула, чуть покачивающаяся недалеко от берега.

– С вечера я ее не заметил, – нахмурился дежурный. – Как она попала туда?

– Наши поднимались, наверно, – пожал плечами помощник.

– Опять за свежей рыбой?

– Судя по всему, охотились.

– А вернулись как?

– С другой партией.

– Непорядок, – сказал дежурный. – Посмотрим, что там внутри.

– Там пусто, и смотреть нечего, – произнес напарник.

– Поглядим.

Дежурный щелкнул переключателем. Перед ним предстала спящая парочка. Огненно-рыжая девушка спала, положив голову на приборную доску. Парень примостился у ее ног.

– Вот еще улов, – сказал дежурный. – Как с ними быть теперь?

– Доложим шефу?

– Обойдемся, – сказал дежурный. – Он после гвоздики злой, как черт.

– Точно. На людей бросается.

– Можно их по радио шугануть, – предложил дежурный. – Включить динамик на полную мощность. Представляешь, как подскочит девица? Пусть убираются, и делу конец.

– По морю, как по суху?

– Какое мое дело, – рассердился дежурный. – Смогли же они туда забраться.

– Но тогда был, наверно, отлив, а сейчас прилив, – сказал напарник.

Дежурный немного подумал. Лицо его просияло.

– Слушай, а давай их для смеха спустим сюда! – сказал он.

– В Акватаун?

– А что. Акватаун не засекречен. Здесь тебе не Ядерный центр. Пусть немного похороводятся.

– Похо… чего?

– Ничего. Включай спуск, – сказал дежурный.

Линда проснулась оттого, что капсулу сильно качнуло и она больно ударилась виском об острый угол. Амант проснулся раньше. Он сидел, с испугом глядя на Линду, не в силах вымолвить ни слова.

Стены капсулы стали прозрачными. Приглядевшись, нетрудно было убедиться, что капсула быстро погружается – рыбы, попадавшие в поле зрения, быстро взлетали вверх.

После первой минуты оцепенения Амант вскочил, жестко ударившись головой.

– Линда! Прости, я виноват во всем, – простонал он, схватившись за темя.

– Я знала, – сказала Линда. – Знала раньше.

– Что ты знала? – поразился Сато.

– Что Арбен нам не простит.

Амант вдруг бросился к люку, изо всех сил толкнул его. Линда безуспешно пыталась оттащить Сато.

– Сумасшедший, – повторяла она.

К счастью, люк не поддавался.

Капсула остановилась, будто ткнувшись о что-то твердое, затем пошла тихо. Судя по всему, она перемещалась теперь горизонтально.

Линда и Амант молча глядели наружу. Мимо капсулы медленно и величаво, словно во сне, проплывали огромные круглые образования, слишком правильных форм, чтобы иметь естественное происхождение. Это явно были какие-то строения. Шары, кубы и пирамиды соединялись между собой целым лесом сочленений.

– Даже в «Уэстерне» такого не увидишь, – пробормотал Амант.

Некоторые строения наполовину вросли в морское дно, другие располагались на тонких ножках, словно диковинные цветы. Вскоре показались многоэтажные ячеистые коробки.

Неожиданно толща воды содрогнулась, и вдали медленно всплыло грибовидное облако.

– Развлекся? – сказал дежурный, наслаждаясь испуганными лицами на экране. – Теперь можешь отправить их восвояси.

– Зачем торопиться? Давай с ними потолкуем. Узнаем, откуда птенчики, – предложил напарник.

– Признайся: девушка приглянулась? – захохотал дежурный. – Погоди, все Марте расскажу!

Капсула медленно вплыла в помещение, наполненное зеленоватой водой.

Сквозь прозрачные стенки Линда и Амант видели, как быстро понижается снаружи уровень воды.

– Выходите, – пригласил динамик.

Амант и Линда выпрыгнули на мокрый бетонный пол. В помещение вошли двое мужчин в голубых комбинезонах. Улыбаясь, они молча рассматривали онемевших гостей.

– Вы в Акватауне, – сказал, наконец, один из них.

– Акватаун!.. – как эхо повторили Линда и Сато.

– Выпустите, пожалуйста, нас, – сказала Линда.

– Уйти отсюда очень просто: нужно набрать побольше воздуха и вынырнуть, – посоветовал дежурный.

Стены капсулы, подсыхая, становились непрозрачными.

– Скажите, проходка шахты продолжается? – неожиданно спросил Амант.

– Все идет, как надо, – усмехнулся дежурный. – Вы, наверно, обратили внимание на взрыв, когда спускались сюда?

Сато кивнул.

– Направленный термоядерный взрыв, – пояснил дежурный. – Заменяет сотни землеройных машин. В сутки производится четыре таких взрыва.

Сато переступил с ноги на ногу.

– А правда, что на большой глубине ствол шахты должен пересечь слой расплавленного золота? – задал Амант мучивший его вопрос.

– На свете есть вещи и подороже золота, – заметил напарник, бросив многозначительный взгляд на волосы Линды. Девушка отвернулась.

– Можно остаться у вас работать? – шагнул вперед Амант.

– Кем? – спросил напарник.

– Кем угодно.

Дежурный инженер задумался.

– Специальность есть? – спросил он.

– Наладчик автоматических линий. Дежурный переглянулся с напарником.

– To, что надо, – сказал дежурный. – Я работаю оператором, мне нужен помощник.

– Учтите, здесь неплохо зарабатывают, – подмигнул напарник.

– Надбавка за глубоководность, – пояснил оператор. – И еще премия за каждую милю, пройденную вглубь Земли.

– Говорят, в Акватауне опасно, – сказала Линда.

– Враки, – отрезал дежурный. – Сам Ив Соич безотлучно находится в Акватауне.

– Безработный? – понимающе спросил напарник и положил руку на плечо Сато. – Считай, парень, что тебе повезло.

– Я работаю, – сказал Амант.

– Где?

– В «Уэстерне».

– В «Уэстерне»? Что же ты нам голову морочишь, – сердито сказал оператор. – У нас с ними подписано соглашение…

– А то бы половина их служащих сюда перебежала, – добавил напарник. Кажется, он был искренне огорчен таким оборотом дела.

Сато вздохнул.

– «Уэстерн» перебежчика из-под земли достанет, – сказал оператор. Из-под воды – тем более. И вообще с ними лучше не связываться. Даже Ив Соич тут не поможет.

– Мне бы контрактик… хоть на два года…

– И двух часов нельзя вам здесь быть, – сказал оператор.

– Только бы Соич не узнал, – уже занервничал напарник.

– Адье, молодые люди. Кабина к вашим услугам, – заторопил оператор и распахнул люк.

– Так вот он какой, Акватаун, – сказала Линда, когда они ступили на берег.

Ливень кончился, по небу быстро скользили рваные облака.

– Я читал об Акватауне, но все равно не смог сразу догадаться, куда мы попали, – откликнулся Амант.

– Читать – одно, видеть – совсем другое, – заметила Линда.

Они шли рядом по мокрому песку.

– Проклятый «Уэстерн», – пробормотал Амант. – А хорошо было бы перебраться в Акватаун. Вдвоем…

Линда промолчала.

Справа среди сосен показались однообразные домики с остроконечными крышами.

– Наверно, тот самый рыбацкий поселок, о котором столько разговоров, – сказала Линда.

– А что? Молодцы, – ответил Амант. – Не хотят отсюда уезжать, и баста. – А ведь им большие подъемные предлагают, я читал.

– Деньги еще не все, – сказала Линда. – Рыбаки заявили, что их предки жили тут чуть ли не со времен Колумба. И что они вообще не боятся никаких извержений.

– По-моему, рыбаки подозревают, что Ив Соич просто хочет оттяпать у них кусок побережья для каких-то своих нужд, – сказал Амант.

Впереди выросла длинная пологая дюна, укрепленная ползучим кустарником. На вершине ее стоял дом. Из дома вышел рыбак, посмотрел на молодых людей безразличным взглядом. Не спеша спустился по тропинке, подошел к лодке, уткнувшейся носом в причал. Новенький мотор блеснул под выглянувшим солнцем.

Когда Линда обернулась, старик стоял в покачивающейся лодке, широко расставив ноги. Линда улыбнулась, и он неожиданно махнул ей рукой.

Об Акватауне пресса писала, но немного. Газетам требовались оглушительные сенсации, пусть недолго живущие, зато яркие, как бабочки-однодневки.

Внимание к глубоководному городу одно время привлекала фигура Ива Соича, человека, который вслед за доктором Гуго Ленцем получил грозное предупреждение в виде красной гвоздики.

Но шли дни, миновал апрель, и новость вытеснилась другими, тем более, что срок жизни Иву Соичу преступник отмерил довольно солидный – полтора года. Одна газета даже сочла нужным поместить по поводу этого срока ядовитую притчу о том, как восточный мудрец Ходжа Насреддин подрядился для одного муллы научить Корану его ишака. Ходжа взял с муллы крупную сумму, испросив для своего многотрудного дела десятилетний срок. «За это время – рассудил мудрец, – умру либо я, либо мулла, либо ишак. В любом случае мне нечего бояться». «Не так ли рассуждает наш дорогой директор?» – вопрошала газета в конце.

Ив Соич возлагал на свое детище – Акватаун – большие надежды. Не меньшие надежды возлагали на шахту, которая должна была стать глубочайшей в мире, и могущественные компании-подрядчики.

Соич недаром боролся за то, чтобы скважину заложили во впадине у берега. Впоследствии, когда глубоководные работы развернутся, он рассчитывал класть в карман миллион на каждой миле вертикальной проходки. За такие деньги, честно говоря, и рискнуть не грех.

Игрок по натуре, Ив Соич знал, что иногда бывают в жизни, как и в покере, моменты, когда надо поставить на карту все и идти ва-банк.

Письмо с гвоздикой на некоторое время выбило его из колеи. Автору письма нельзя было отказать в знании дела. Он даже каким-то образом сумел пронюхать, что наиболее опасный момент в подземных работах наступит примерно через два года. А ведь это тайна, которую, как надеялся Ив Соич, не знает никто.

Быть может, письмо с гвоздикой – дело рук конкурирующих фирм? Или ему прислали письмо те рыбаки с побережья? Как бы там ни было, он доведет дело до конца.

Кажется, шефу полиции Арно Кампу он сумел-таки заморочить голову. Особое впечатление на Кампа как будто произвели взгляды Ива Соича относительно бесполезности для человека космоса и слова о том, что единственное будущее для человечества – Земля, которая со временем, ввиду роста населения, должна превратиться в слоеный пирог.

Директор Национального центра геологических и археологических исследований любил иногда пустить пыль в глаза. Неплохо, если и шеф полиции будет его сторонником. И совсем уж неплохо, что для него, Ива Соича, учреждена негласная охрана. В любом случае под охраной он будет чувствовать себя гораздо спокойнее.

А потом, когда гигантская скважина вступит в действие и ее примут заказчики, можно и на покой.

Хорошо бы купить спутник, где-нибудь на отдаленной орбите, подальше от суеты. Большой спутник, со всеми удобствами, включая причал для ракет-одиночек. И непременно с оранжереей.

Выращивать тюльпаны в невесомости было давнишней мечтой Ива Соича.

Вот и теперь, сидя в крохотной комнате с металлическими стенами, которые непрерывно сотрясались работающими вокруг автоматическими механизмами, погребенный многомильной толщей воды и земли, Ив Соич, улучив свободную минуту, когда на проходке скважины все шло гладко и его никто не беспокоил, отдался излюбленным мечтам.

…Он теперь не государственный чиновник, хотя бы и высокопоставленный. Он удалился от дел и ушел на покой. У него собственный спутник, спутник-люкс, недостижимая мечта для многих…

Все время Ив Соич проводит в своей оранжерее. Его тюльпаны – лучшие в мире. Новые сорта тюльпанов, которые он выводит, неизменно получают золотые медали на всех международных конкурсах тюльпанов.

Но, собственно, почему только тюльпаны?

Он сможет выращивать в своей оранжерее на дальней орбите розы… пионы… гвоздику… Тьфу! Будь ты проклята!

Глава двенадцатая

ГВОЗДИКА ШАГАЕТ ПО СВЕТУ

По молчаливому соглашению Рина и Гуго старались не упоминать о письме с гвоздикой.

После первых дней шока, связанного с письмом, настроение Ленца выровнялось. Он смеялся, шутил. Если возвращался рано – рассказывал Рине, как подвигается работа по расщеплению кварков. Правда, в его рассказах Рина ощущала горький привкус непонятного сожаления.

Казалось, даже былая близость вернулась к ним. Но безошибочное чутье любящей женщины подсказывало Рине, что у Гуго появилась важная область внутренней жизни, куда ей, Рине, вход заказан.

Еще одно обстоятельство омрачало жизнь. Гуго никогда не отличался хорошим сном. Теперь же он спал совсем скверно: просыпался ни свет ни заря, осторожно, бочком, тщетно стараясь не разбудить Рину, пробирался к вечно открытому секретеру.

Рина усталу смотрела, как Гуго что-то писал, черкал, комкал листки, мучительно тер лоб, словно пытаясь схватить ускользающую мысль.

К секретеру Рина не подходила. Но однажды случайно наткнулась на скомканный клочок пластика и, повинуясь непреоборимому любопытству, развернула его.

Половина слов была вычеркнута, Гуго, видимо, писал торопливо, но Рина за много лет научилась разбирать его почерк, терпеливо переписывая статьи и заметки Ленца, адресованные в физические журналы всего света.

Она ожидала встретить формулы или соображения по поводу опытов, но смятый пластиковый листок содержал нечто совсем другое… Это были мысли Гуго, вдруг беспорядочно вылившиеся.

Трудно было разобраться, о чем идет речь.

«…Что сделано – то сделано. Сетовать о содеянном – удел слабых. Не претендую на роль сверхчеловека…» Дальше было тщательно зачеркнуто. Все же Рине удалось прочесть:

«Не претендую на роль сверхчеловека, но все-таки не сожалею о той ночи 2 апреля, когда… Быть может, звучит выспренно, но теперь перед самим собой могу сознаться: в ту ночь я понял смысл жизни. Какой ценой – другой вопрос… Она велика, но никакая цена не чрезмерна за прозрение, даже позднее».

Рина медленно опустила руку с разглаженным листком. Второе апреля…

В памяти всплыл вечер, когда она вдруг обнаружила, что Гуго нет дома. Перед глазами встала тяжкая ночь без сна, терраса, окутанная молочными рассветными хлопьями, пронзительная долгая прохлада, заставляющая ежиться… И вдруг – шум возвращающейся машины Гуго, шелковый шелест машущих крыльев…

«Что будет теперь? – продолжала Рина читать каракули Гуго. – Я переродился, но мир, увы, остался прежним. Сознание этого невыносимо…»

«Истина – женщина, на которую трудно посмотреть, не ослепнув», – прочла зачем-то вслух Рина.

– Женщина, – машинально повторила она.

«Что есть истина? И где доказательство, что прав я, а не все остальные физики мира, вообще остальное человечество? Но почему я противопоставляю себя остальным людям? Уверен, у меня найдутся единомышленники. В противном случае мое предприятие было бы совершенно безнадежным…»

– Какое предприятие? Что задумал Гуго? – с тревогой подумала Рина.

«Мысли путаются… Как донести до всех свет истины? Беда в том, что истине не смотрят в глаза – жмурятся, отворачиваются. Нужно заставить людей хоть раз взглянуть на нее, и они ужаснутся…

Я имею в виду, конечно, истину новую. Что же касается старых истин, то они не имеют никакой ценности. От ежедневного употребления они становятся стертыми и захватанными, как медяки. «Губами загублена», – как сказал поэт об истине. Часто я мысленно твержу эти мудрые шесть строк.

Рина перевернула листок.

«Разве не знаменательно, что у меня все получилось наоборот: людей свет новой истины ослепляет. Я же, наоборот, прозрел, а был слеп, как крот, до той ночи».

– Что это за шесть строк, которые твердит Гуго? – подумала Рина. – Может быть, в них содержится какой-то ключ к разгадке непостижимого клубка, в который все запуталось?

Рина достала из укромного уголка стеллажа старинный потрепанный томик, не раз и не два побывавший в руках переплетчика. Гуго любил листать его, если не ладилось с работой.

– Неужели стихи помогают тебе решать дифференциальные уравнения? – спросила однажды Рина, глядя, как Гуго, отодвинув листок с формулами, листает томик стихов, словно математический справочник.

– Знаешь, интеграл и ямб смыкаются, – ответил серьезно Гуго.

Посмотрев томик от корки до корки, она нашла то, что искала:

СТАРАЯ ИСТИНА

Бесспорна, как пошлина,

Речами опошлена,

Руками захватана,

За пазуху спрятана,

Стократно пригублена,

Губами загублена.

– Нет, ничего не понимаю, – вздохнула Рина и захлопнула книгу.

Гуго, вернувшегося из Ядерного центра поздно вечером, Рина встретила с улыбкой.

– Что ускоритель? – спросила она, подставляя щеку для поцелуя.

– Трудно, – вздохнул Гуго.

– Так вы не уложитесь в срок?

– Если и уложимся, то в этом будет заслуга только Иманта Ардониса. Он работает как двужильный. – Ленц помолчал и добавил. – И других заставляет работать.

– Ты говоришь таким тоном, словно тебе не нравится работоспособность Иманта, – заметила Рина.

– Давай ужинать, – перевел разговор Гуго.

– Что, ты уже отошел от учения йогов? – улыбнулась жена.

– Йогов? – переспросил Гуго. – Ах, вот ты о чем, – улыбнулся он. – Видишь ли, йоги хороши только в определенных дозах.

– Завтра у меня лекция, – сказал Гуго после ужина, садясь в кресло и закуривая.

– Публичная? – обернулась к нему Рина, занимавшаяся у пульта настройкой лунной программы.

– Да.

– Наконец-то разрешили. Как только Арно Камп решился! Тезисы ты им представил?

– Конечно. Но говорить я буду совсем другое, – спокойно произнес Гуго и погладил бородку.

– Ты с ума сошел! – воскликнула Рина.

– Возможно.

Рина подошла, села на ручку кресла.

– Может, откажешься от лекции? – осторожно сказала она. – Знаешь, после… ну, вообще в последнее время я каждый час опасаюсь за твою жизнь. Просто какая-то пытка. А там будут тысячи людей, и никакая охрана…

– Я решил, Рина, – сказал Гуго.

– Тогда и я приду на лекцию, – медленно сказала Рина.

– Как хочешь, – пожал плечами Гуго, стряхивая пепел с сигареты.

Арно Камп был взбешен. Жюль никогда не видел шефа таким.

– Шеф сегодня не в духе, – шепнул он Гуго Ленцу, провожая его из приемной в кабинет Кампа.

Когда Ленц вошел, Камп стоял к нему спиной, глядя в окно.

Ленц кашлянул.

– Вы балансируете на краю пропасти, доктор, – сказал Арно Камп, рывком повернувшись с вызванному.

– Не сомневаюсь, – парировал Ленц. – И не я один.

– А кто еще?…

– Все человечество.

– Вы свою философию бросьте, – побагровел Арно Камп. – Кто позволил вам с высокой трибуны…

– Я говорил о физических проблемах, – спокойно перебил Ленц.

– Вы подрывали устои государства. Сеяли панику в умах.

– Такая задача мне не по силам, – заметил Гуго Ленц.

– И не надейтесь на заступничество президента. Знаю, он благоволит к физикам, но то, что вы натворили, выходит за всякие рамки.

Они помолчали, стоя друг против друга, словно бойцы, готовые к схватке.

– И зачем вам нужно такое, беспокойная душа, – неожиданно миролюбиво сказал Арно Камп. – Еще ни одному проповеднику не удавалось переделать мир. Тем более нужно учесть, что… – неловко поперхнувшись дымом, шеф закашлялся.

– Что мне осталось жить всего два месяца, – докончил Гуго Ленц.

– Что вы, доктор, я совсем не то имел в виду, – запротестовал Арно Камп.

Они расстались. Камп остался недоволен беседой. Гуго Ленц держался уверенно, словно чувствовал за плечами незримую поддержку. Или такую уверенность ему придает непоколебимая убежденность в том, что смерть в срок, указанный в письме, неизбежна?

Можно, конечно, арестовать его. Но потом хлопот не оберешься. Слишком уж он крупная фигура, доктор Ленц. И потом арест Гуго Ленца помешал бы выследить злоумышленника, взбаламутившего всю страну.

Что касается самого Арно Кампа, то ему не столько хотелось арестовать Гуго Ленца, сколько увидеть перед собой в стальных браслетах анонимщика, рассылающего по почте гвоздику.

Нет уж. Пусть доктор Ленц побудет пока в роли подсадной утки. Даже если и погибнет, не беда, – подумал Арно Камп. Другие найдутся. Физиков в стране – пруд пруди.

В кабинет вошел Жюль.

– Что там еще? – раздраженно бросил Камп.

– Лично вам, – сказал Жюль и положил перед шефом конверт.

Камп отодвинул в сторону арабского скакуна и вскрыл письмо. На стол выпал цветок гвоздики…

Жюль в это время уже прикрыл за собой дверь.

Камп взял себя в руки и заставил тщательно прочесть текст.

Ему сообщали, что он, Арно Камп, в пределах данной ему власти охраняет несправедливый строй, что он, Арно Камп – цепной пес закона, который на стороне богатых. «Понимаю, что сами вы не в силах изменить общественный строй, – писал анонимный автор. – Но вы должны помочь нам сделать общество другим, справедливым…»

Дорого дал бы шеф полиции Арно Камп, чтобы узнать, кому это – «нам»!

«От вас требуется немного, – продолжал автор письма. – Вы не должны разгонять стачки и студенческие демонстрации, одинаково относиться ко всем гражданам, независимо ни от цвета кожи, ни от того, сколько денег в кармане. Если вы не выполните наших требований, смерть может настигнуть вас в любую минуту. Она будет внезапна и мучительна».

Камп повертел в руках письмо. Исследовать его бесполезно – преступник, видимо, знает дело. Вот и его, Кампа, очередь пришла. Правда, в письме имеются некоторые вариации – анонимщик не указал срока, который Кампу осталось жить. Гуго Ленцу он отмерил три месяца, Иву Соичу – полтора года, а вот его, Арно Кампа, может убить хоть сию минуту.

– Забавно, – громко сказал Камп. Затем погладил арабского скакуна и включил сигнал срочного совещания.

Глава тринадцатая

ОРА ДЕРВИ

В скалистых горах весна наступает рано.

Пациенты клиники Святого Варфоломея, спеша воспользоваться первым по-настоящему теплым днем, покинули палаты и разбрелись по территории.

Одни, сосредоточившись, грелись на солнышке, другие, разбившись на кучки и воровато озираясь, торопливо шлепали картами. Третьи обсуждали свои недуги.

Двое, облюбовав скамейку у въезда на территорию, вели неторопливый спор о том, какое сердце лучше – атомное или же мышечное, обычное.

– Что-то Оры Дерви сегодня не видно, – сказал один, щурясь на апрельское солнце.

– Будет еще, не торопись. Да вот и она, легка на помине, – заметил второй.

На зеленую лужайку опустилась машина. Из люка легко выпрыгнула женщина. К ней торопливо, размахивая руками, подбежал старший хирург клиники.

Двое на скамейке умолкли. Они вытянули шеи, напряженно стараясь уловить, о чем разговаривают начальник Медицинского центра страны и хирург. Однако Ора Дерви и хирург говорили негромко, и до скамейки долетали лишь обрывки разговора.

– Сыну президента не лучше, – озабоченно сказал хирург.

«Сына президента привезли сюда вчера с раздробленной рукой. Попал в аварию», – быстрым шепотом пояснил один больной другому.

– Улучшения не будет: раздроблен нерв, – сказала Ора Дерви.

– Можно пересадить чужую руку, доноров достаточно, слава богу, – сказал хирург.

– И потом на сцену появится несовместимость тканей, – возразила Ора Дерви.

– Что же делать? Лечить?

– Лечить – калечить, – резко бросила Ора Дерви и хлопнула машину по крылу.

– Значит, остается…

– Остается только одно: искусственная рука, – сказала Ора Дерви.

– Но вы же знаете, что президент… – хирург перешел на шепот, и двое, как ни старались, ничего не могли уловить.

– Ладно, я уговорю президента, – сказала Ора Дерви и в сопровождении хирурга направилась к корпусу, белевшему невдалеке.

– При лечении полумеры не нужны, – донеслась до скамейки последняя реплика Оры Дерви.

– Красива как богиня, – вздохнул один, когда Ора скрылась из виду.

– Как манекен, – уточнил второй.

Под началом Оры Дерви находилась огромная сеть медицинских учреждений страны. Но она питала слабость к одной клинике, расположенной в Скалистых горах. Ора Дерви часто навещала маленький клинический городок, помогала советами врачам, нередко и сама оперировала, если попадался особо трудный случай.

Клиника Святого Варфоломея была учреждением особого рода: здесь производилась замена пораженных недугом органов – сердца, легких, почек – чаще всего искусственными органами. Говоря короче – клиника Святого Варфоломея занималась киборгизацией.

По убеждению Оры Дерви, будущность человечества, если только она была, заключалась именно в киборгизации.

Говорили, что у Оры Дерви золотые руки. «Не руки, а киборгизированные рычаги», – добавляли злые языки.

Однажды на испытаниях разбилась военная машина. Весь экипаж, состоявший из шести человек, погиб. Когда вскрыли покореженную кабину, перед взором Оры Дерви предстала жуткая кровавая мешанина.

Ора Дерви сумела, как говорится, «по деталям» собрать погибших – правда, пришлось прибегнуть к вживлению искусственных органов.

После этого случая Ора Дерви получила благодарность военного ведомства, а враги киборгизации приутихли.

Ударил гонг, созывающий больных к обеду. Двое нехотя поднялись со скамейки.

– Третий раз вижу Ору Дерви, – сказал один, – и с каждым разом она кажется мне все красивее.

– А вам не кажется, что красота у нее какая-то слишком правильная, геометрическая, что ли, – возразил второй.

– Античная, – мечтательно произнес первый, носком сбрасывая с бетонной дороги камешек.

– Вы с чем здесь?

– Решил сменить сердце.

– Хорошее дело, – одобрил второй. – У меня есть знакомый, так он вообще считает, что чем чаще менять сердце, тем лучше.

– Почему?

– Организм молодеет, – пояснил второй. – Правда, по мнению моего знакомого, пересаживать следует обязательно женское сердце.

– Но где найдешь столько доноров?

– В том-то и дело! Кстати, у вас уже есть донор? – спросил второй.

– Мне донор не нужен. Я хочу поставить атомное сердце, – сказал второй.

Первый с уважением посмотрел на собеседника: атомное сердце по карману далеко не каждому.

– Похоже, вы влюбились в Ору Дерви, – угодливо улыбнулся первый, когда они подходили к прозрачному кубу столовой.

– Разве можно влюбиться в полуробота? – пожал плечами будущий обладатель атомного сердца.

– Вы однако, непоследовательны: ведь себе-то считаете возможным поставить искусственное сердце.

– Мужчина – другое дело, – пожал плечами второй. – И потом, я не уверен, что в моем возрасте можно влюбиться.

Первый внимательно посмотрел на собеседника. Лицо, на котором только опытный взгляд отыскал бы следы пластических операций, показалось ему не очень древним. Правда, сеть тончайших морщинок покрывала щеки и нос цвета мореного дуба. Кустистые брови выцвели, но были еще густы. Глаза… Глаза были старыми. Почему бы ему не сменить заодно и глаза? Говорят, сейчас научились делать фотоэлементы, совершенно неотличимые от человеческого глаза.

Первый снисходительно улыбнулся.

Походка его была твердой и уверенной.

– Вам, наверно, за сто? – спросил второй.

– За двести, – уточнил первый.

– О! Почтенный возраст. Наверно, вы не в первый раз меняете сердце?

– В четвертый, – буркнул первый.

Гуго Ленц волновался, подлетая к Скалистым горам. Когда показались белые кубики в долине и автопилот произнес: «Внизу по курсу – клиника Святого Варфоломея», – сердце Ленца учащенно забилось.

Он много был наслышан об Оре Дерви. Толки об этой выдающейся женщине были противоречивы.

Одни говорили, что Ора Дерви – фанатик киборгизации, что она хотела бы всех людей превратить в роботов с позитронным мозгом и механическими конечностями.

Другие, – что Ора Дерви и сама представляет собой не женщину, а робот. Разве иначе могла бы она столь искусно проводить фантастические по сложности операции?

Третьи говорили, что…

Ленц тряхнул головой. Да мало ли что говорили? Всякий выдающийся человек еще при жизни обрастает ворохом легенд, как днище морского судна – водорослями. Глядя вниз, на теснящиеся пики, Гуго Ленц неотступно думал о той памятной ночи, когда у него созрело твердое решение непременно познакомиться с Орой Дерви, начальником Медицинского центра.

Не без удивления смотрела Ора на бледного человека, с улыбкой идущего ей навстречу. Явно не пациент – всех больных, когда-либо попадавших в ее руки, Ора помнила. Врач? Тоже непохоже.

– Добрый день, Ора Дерви, – сказал человек, остановившись.

– Добрый день, – остановилась и Ора. Где видела она эту ассирийскую бородку и горящие глаза?

Они стояли посреди аллеи, и Гуго не отрываясь смотрел на Ору Дерви.

– Вы, вероятно, по поводу трансплантации? – сказала Ора, когда молчание стало неприличным. – Обратитесь к старшему хирургу.

– Мне нужны вы, – сказал Гуго Ленц, представившись.

«Гуго Ленц, знаменитый физик, – мелькнуло у Оры Дерви. – Конечно, он. Как я сразу не узнала?»

– В таком случае встанем в тень, – улыбнулась Ора, обнажив ослепительные зубы.

– Дело идет о жизни, – сказал Ленц.

– Вашей.

– Всего человечества.

– Не многовато ли? Знаете что, – сказала Ора Дерви, беря Ленца под руку, – пойдемте ко мне. Здесь слишком много глаз и ушей. В кабинете спокойнее. Хотя я не уверена, что и там не витает дух нашего милейшего Арно Кампа.

«Физики любят шутить. Но Ленц не похож на шутника», – подумала Ора Дерви, пропуская вперед гостя и закрывая за собой дверь кабинета.

…Вечерело. За необычным разговором собеседники не заметили, как стало совсем темно, и Ора включила свет.

– Все, что вы мне говорите, очень интересно, – сказала Ора Дерви. – И очень странно. Неужели вы искренне считаете, что люди должны отказаться от киборгизации?

– Киборгизация несет гибель человечеству, – сказал Гуго Ленц.

– А мне кажется, киборгизация – путь к бессмертию человека.

– Бессмертие… А зачем оно?

– Не мне вам объяснять, – устало проговорила Ора Дерви. – Разве достичь бессмертия – не сокровеннейшая мечта человечества?

– Суть не в том, чтобы достичь бессмертия, а в том, какой ценой оно будет достигнуто, – сказал Ленц, закуривая очередную сигарету. – В конце концов, анабиоз – тоже жизнь. Но вы, например, разве согласились бы провести в анабиотической ванне тысячу лет, ради сомнительного удовольствия дотянуть до следующего тысячелетия?

– Что касается меня, то я предпочитаю обычную ванну, – улыбнулась Ора.

– Поймите, бессмертие противоестественно, оно человеку ни к чему, оно противоречит природе, – горячо заговорил Гуго Ленц.

– Вы рассуждаете несколько односторонне, – возразила Ора Дерви. – Разве можно сбрасывать со счетов такую вещь, как аккумуляция драгоценного человеческого опыта? Разве не обидно бывает, когда человек уходит из жизни в расцвете сил, унося в могилу опыт и знания, которые другим придется собирать по крупицам в течение, быть может, десятилетий?

– Я хочу напомнить вам об одной книге, – сказал Гуго Ленц, стряхивая пепел с сигареты. – Там рассказывается о стране, в которой изредка рождались бессмертные. Кажется, их называли струльдбругами. Струльдбруг уже при рождении был отмечен пятном на лбу, по которому каждый мог понять, что перед ним – человек, обреченный на бесконечную жизнь, на бессмертие. Прекрасно, казалось бы? Разве не должны были бы такие бессмертные стать украшением государства, опорой, нравственным мерилом общества? Разве не хранят они в памяти знания, накопленные человечеством? Разве не являются они живым воплощением истории? Но на деле все оказалось иначе. Старинный писатель, автор книги, рассказывает, что бессмертные были самыми неавторитетными, самыми презираемыми в стране людьми. К старости они становились несносно сварливыми, нудными, теряли память, и их отстраняли от всяких дел…

– Я читала Джонатана Свифта, – сказала Ора Дерви, – и отлично помню его.

– Простите… – смешался Гуго Ленц. – Теперь, когда большинство предпочитает книге экран…

– Я люблю старые книги, – просто сказала Ора Дерви.

В течение паузы Гуго Ленц подумал, что никогда еще, пожалуй, не встречал такой умной и обаятельной женщины.

– Быть может, вы сами хотите сменить сердце? – неожиданно сказала Ора Дерви.

– С чего вы взяли? – растерялся Ленц.

– Не знаю. Так мне показалось, – негромко сказала Ора Дерви. – Впрочем, не буду скрывать. Я медик, и думаю, что с вами можно играть в открытую. Не так ли, доктор Ленц?

– Только так.

– Выглядите вы неважно. Обморочная бледность… Вид у вас, я бы сказала, обреченный.

– Вот именно – обреченный, – невесело усмехнулся Ленц.

– Простите, я вовсе не имела в виду полученную вами анонимку, о которой все говорят, – сказала Ора Дерви, глядя на Ленца. – Я говорю сейчас о вашем внутреннем состоянии.

– Спасибо, Ора Дерви, – сказал Ленц. – Вы очень добры. Но я знаю, что новое сердце мне не поможет. Ни чужое, ни атомное.

– Ваша воля, – вздохнула Ора Дерви.

За окном синел поздний вечер. Ленц подумал, что никогда еще, за исключением, пожалуй, той памятной ночи, время не летело для него так незаметно. Надо было встать, попрощаться и уйти, но непонятная слабость сковала члены. Хотелось сидеть, слушать негромкий голос и смотреть в огромные глаза пепельного цвета.

– Вы интересный собеседник, – проговорила Ора Дерви, – но простите, я так и не поняла, зачем вы сюда прилетели. Сюда приезжают те, кто нуждается в чуде. Здешнюю клинику так и называют – чудеса… – она запнулась.

– Чудеса Оры Дерви, – закончил Ленц.

– Так что же вас привело сюда? – спросила Ора Дерви, сделав ударение на слове «вас».

– Желание, чтобы вы отказались от чудес, – медленно произнес Гуго Ленц.

– Невозможно, – сказала Ора Дерви. – Я с самого начала объяснила вам.

– Вы начальник медцентра.

– Дело не в этом. Киборгизация – знамение нашего времени, – сказала Ора.

– Слова, – махнул рукой Ленц.

– Остановить колесо прогресса никто не в состоянии.

– Но можно попытаться, Ора Дерви, – упрямо произнес Ленц.

Здесь у Оры мелькнула мысль, что знаменитый физик немного не в себе.

– Хорошо, я подумаю над вашими словами, доктор Ленц, – вкрадчиво сказала она. – Вы, наверно, много работали в последнее время?

– Не больше, чем всегда.

– Вы переутомились. Что, если вам лечь в клинику недельки на две? Мы вас всесторонне исследуем, а вы между тем отдохнете.

– Отдых – чудесно, но у меня нет времени для отдыха. У меня каждая минута на счету, – Ленц с вызовом посмотрел на Ору Дерви, но она промолчала.

Гуго поднялся.

– Разрешите иногда навещать вас?

– Въезд в клинику открытый, – пожала плечами Ора Дерви.

Дни мелькали быстро, как страницы книги под ударами ветра.

Однажды, против обыкновения, Ленц вернулся домой рано.

– Сыграем партию в шахматы? – предложил он Рине.

– Не хочу. Ступай к своей механической кукле. Она, наверно, играет не хуже автомата… – сказала Рина и разрыдалась.

Раньше Рина никогда бы не позволила себе подобной выходки, но сейчас нервы ее были напряжены до предела.

– Когда-то ты мне приписывала Шеллу, теперь – Ору Дерви, – устало сказал Ленц, глядя на вздрагивающие плечи жены. – Если бы можно было изобрести защитное поле от сплетен!

– Гуго, я знаю, как тебе тяжело, – проговорила Рина, не отнимая рук от лица. – Но это не дает тебе права…

Она на не договорила. Камень на пальце блеснул в последнем солнечном луче, упавшем на окно.

Подобные сцены в последнее время повторялись часто, и Ленц по собственному опыту знал что в этой ситуации бесполезно пытаться успокоить Рину или что-то объяснить ей. Он беспомощно стоял перед ней, стиснув руки, и смотрел куда-то в сторону затравленными глазами.

Глава четырнадцатая

ТЕАТР

Тщательно выбрившись, Артур Барк долго и придирчиво выбирал галстук. Представьте себе, сегодня он пригласил Шеллу пойти с ним в театр, и она согласилась.

Влечение сердца или служебная обязанность? Артур усмехнулся, задав такой вопрос своему отражению в зеркале.

Верно, Шелла ему нравилась. Но не менее важно было разобраться в обстановке, которая сложилась в Ядерном центре. Мог ли кто-либо из сотрудников написать письмо с угрозой Гуго Ленцу? И если мог, то кто?

Работа Артура Барка по расследованию продвигалась чересчур медленно, что начинало не на шутку беспокоить его.

Больше всего подозрений падало на Иманта Ардониса, первого помощника Ленца.

Барк несколько раз пытался ставить Ардонису хитроумные ловушки, но невозмутимый Имант без труда избегал их.

«Скользкий тип!» – подумал Артур об Ардонисе, завязывая галстук, и тут же одернул себя: объективность прежде всего!

Антипатию к Иманту Ардонису Барк почувствовал в первый же день знакомства, когда тот мимоходом прошелся в пренебрежительном тоне насчет полицейских ищеек.

Но антипатия – антипатией, нужны факты. Агент не имеет права строить версию на песке, хотя бы и на песке интуиции, – вспомнил он одно из любимых изречений Арно Кампа.

Кстати, шеф в последнее время ведет себя странно. Прежде всего, удвоил в Управлении охранные наряды. Далее, хотя и не отказался от своих демократических замашек – пользоваться общественным транспортом, чтобы узнавать «из первых рук», чем дышит народ, – но теперь уже не ездил в одиночку. Жюль рассказывал, что старина Камп распорядился, чтобы его повсюду – на улице, в подземке – сопровождали переодетые агенты.

Жюль уверял, что и шеф получил письмо с гвоздикой.

А что? Вполне возможно. В конце концов, полиция не хуже других, а любят ее намного меньше.

Артур возлагал на театр большие надежды. В неслужебной обстановке Шелла должна быть разговорчивей.

Общаясь со всеми сотрудниками как секретарь Гуго Ленца Шелла, конечно, должна была знать многое. Она, возможно, слышала обрывки разговоров, которые могли бы дать Артуру Барку путеводную нить или хотя бы какую-то зацепку для расследования.

Молодые люди встретились, как было условлено, у входа в театр.

Шелла выглядела красивой и оживленной. Улыбясь, шутила.

До начала спектакля осталось немного времени. Артур усадил Шеллу на пуф в укромном уголке фойе.

Шелла без умолку болтала. Артур осторожно старался направить поток ее красноречия в нужную сторону, в русло Ядерного центра. Однако его усилия привели только к тому, что Шелла вдруг начала с увлечением расписывать дона Базилио: какой это умный, воспитанный, потешный кот, как он обожает доктора Ленца, ест только из его рук и свысока относится к остальным сотрудникам.

– А что если Дон Базилио не кот, а кибернетическое устройство? – неожиданно для себя выпалил Артур. – Знаете, запрограммировать простейшие рефлексы совсем не трудно.

– Вы занимались биокибернетикой?

– Мм… немного, – сказал Артур. – Представьте себе, что кибернетики слепили устройство, которое умеет мяукать, лакать молоко и отмечать своим вниманием одного определенного человека. Затем устройству придали нужную кошачью форму, расцветку – и, наконец, пожалуйста: Шелла этого кота обожает не меньше, чем он доктора Ленца.

– Вот и видно, что вы у нас работаете без году неделю, – сказала Шелла. – Неужели вы думаете, что охрана Ядерного не предусмотрела такой возможности? На территорию центра не проникает ни один робот. Вы же видели, какие там фильтры…

– Как в турецкой бане, – пробормотал Артур, но Шелла не расслышала.

Фойе постепенно заполнялось. Публика прохаживалась в ожидании начала спектакля.

– Вы давно знаете Иманта Ардониса? – словно бы невзначай спросил Артур.

– Давно. Имант Ардонис поступил в Ядерный центр еще при Ньюморе…

Упомянув Ньюмора, Шелла помрачнела.

– Вы, конечно, слышали о Ньюморе? – спросила она. – Да что я говорю. Разве есть физик, который не знал бы Ньюмора?

– Конечно, я знал его, – кивнул Артур. Он и в самом деле слышал о блестящем предшественнике доктора Ленца и его трагической кончине.

– Ах, Ньюмор… – печально сказала Шелла и умолкла.

– По-моему, Имант Ардонис знает свое дело, – сказал Артур после паузы.

– Свое – не знаю, но чужое – это точно, – откликнулась Шелла и поправила сумочку на коленях.

– Чужое? – безразличным тоном поинтересовался Артур.

– Ардонис вечно лезет не в свое дело, – пояснила Шелла. – В любой эксперимент сует нос, не считаясь даже с тем, кто руководит опытом.

– Но если опыт проводит доктор Ленц, я думаю, Ардонис вряд ли себе позволит…

– Позволит! – перебила Шелла. – Вы не знаете Ардониса. Для него нет авторитетов, нет ничего святого. Он признает только физику, и ничего, кроме физики. А ведет себя так, словно знает больше самого доктора Ленца.

– А может, оно так и есть? – бросил Артур.

Шелла посмотрела на Артура как на человека, сказавшего явную нелепицу.

– Имант Ардонис – фанатик науки, верно, – сказала она в раздумье. – Он может по три дня не выходить из лаборатории, не спать, питаться одним только кофе, – если ставится важный опыт. Я слышала, он мечтает совершить переворот в физике, первым расщепив кварки. А почему, собственно, вас интересует Имант Ардонис?

– Ардонис мне ни к чему, – пожал плечами Артур. – Если уж на то пошло, я хотел бы побольше узнать о Гуго Ленце.

– Лучше доктора Ленца никого нет! – убежденно произнесла Шелла. – Поработаете у нас еще немного – сами убедитесь.

По сигналу они прошли в партер. Зрители заполнили все места, но свет в зале еще горел.

– Мне кажется, они все же дружны – Ардонис и доктор Ленц, – вполголоса сказал Артур, наклонившись к Шелле.

– Конечно… Общая работа… – неопределенно ответила Шелла.

Свет начал меркнуть, и на них зашикали.

Протяжно вздохнул аккорд, и переливающийся занавес – переплетение световых лучей – исчез мгновенно, словно испарившись.

Сцена представляла собой замок на берегу моря. Тяжелые волны били в скалистый берег, и Шелла поежилась от свежего ветра, пахнущего солью и йодом.

От замка к морю сбегала тропинка. Вверху показался человек в развевающемся плаще. Знаменитого трагика встретили рукоплесканиями.

– Обожаю Гамлета, – шепнула Шелла, не отрывая от глаз бинокль.

Артур рассеянно глядел на сцену. Началом вечера он был доволен. Пока все шло по намеченному плану. Во всяком случае, Шелла выложит ему все, что знает о каждом из сотрудников доктора Ленца, а там будет видно.

Однако надеждам Артура Барка не суждено было осуществиться.

Когда появилась тень отца Гамлета, с Шеллой произошло непонятное. Вздыхая, она затолкала бинокль в сумочку, и глаза ее в темноте влажно заблестели.

– Что с вами? – спросил Артур в антракте.

– Тень напомнила мне одну грустную историю, – сказала Шелла. – А тут еще мы говорили о Ньюморе…

– Расскажите, Шелла, – попросил Артур.

– В другой раз. Мы слишком мало знакомы, – ответила Шелла.

В антрактах Шелла была неразговорчивой. В ее хорошенькой головке, видимо, теснились какие-то не очень приятные воспоминания.

В общем, надежды Артура лопнули, как мыльный пузырь.

– Надеюсь, мы будем дружить, Шелла? – сказал Барк, прощаясь.

– Вы самоуверенны, как Дон Базилио, – усмехнулась Шелла, пожимая протянутую руку.

Первым, кого Артур встретил, приехав утром в Ядерный центр, был Имант Ардонис. Барк поздоровался, Ардонис в ответ высокомерно кивнул, не протянув руки. Помощник доктора Ленца выглядел озабоченным.

«Погоди, голубчик, дай срок. Выведу тебя на чистую воду», – подумал Барк, глядя вслед удаляющемуся Ардонису. Имант шагал прямо, руками не размахивал – верный признак скрытности характера. «Мечтает совершить переворот в науке», – вспомнил Барк вчерашние слова Шеллы. И, наверное, дворец своей мечты хочет воздвигнуть на костях шефа. Все они таковы – чистоплюи, красавчики, белоручки. Для них другие должны таскать каштаны из огня, делать черную работу. Если говорить начистоту, то Барк немного завидовал Ардонису.

В сущности, что может быть гнуснее слежки, сыщицкого дела? Но из полиции теперь так просто не уйдешь. А из него мог бы выйти неплохой физик. Это сказал не кто-нибудь, а сам доктор Ленц. Слова Гуго Ленца поразили агента, и он часто вспоминал их.

Нет на свете справедливости, – так подытожил Артур Барк свои размышления и, вздохнув, отправился в нейтринную лабораторию.

Сегодня Барк решил после рабочего дня переждать всех. Он опасался, что Ленц засиделся заполночь или, чего доброго, останется в Ядерном до утра, как иногда случалось, особенно в последнее время. Но этого не случилось.

Последним ушел Имант Ардонис.

Артур бродил по пустынным лабораториям. Ровно гудели генераторы, по экранам осциллографов струились голубые ручейки, автоматы делали привычное дело, и Артур подумал, что присутствие человека здесь, пожалуй, ни к чему. Впрочем, будучи парнем неглупым, он понимал, что это – мнение профана, ничего не смыслящего в ядерной физике.

При входе в зал, где располагался ускоритель, дорогу Барку преградили две скрещенные штанги автоматической защиты.

– Сотрудники должны удалиться, – пророкотал низкий голос.

– У меня разрешение доктора Ленца, – сказал Артур и вынул жетон, по которому мгновенно скользнул луч фотоэлемента. Штанги втянулись в гнезда, и Артур вошел в зал.

Он оглядел рабочие места сотрудников, тщательно просмотрел записи, перерыл содержимое мусорной корзины, разглаживая каждую бумажку.

Затем направился в кабинет Иманта Ардониса. Осмотр не дал ничего. Артур смутно надеялся обнаружить какую-нибудь улику, вроде черновика анонимки, адресованной Гуго Ленцу, или что-то в этом роде. Однако Ардонис, видимо, уничтожал все, что могло бы скомпрометировать его.

Перекладывая содержимое письменного стола, принадлежащего Ардонису, Бар наткнулся на валик биозаписи – подобные стерженьки заменяли прежние записные книжки.

Недолго думая, Барк сунул валик в карман.

Во время длительной процедуры контроля на выходе и позже, по пути домой, Барк неотступно думал о Шелле. Было в ней что-то, привлекавшее Барка. Может быть, какая-то загадочность? Барк вздохнул. Для Шеллы, похоже, в целом свете существует только доктор Ленц. А тот, кажется, совсем не замечает свою секретаршу.

Барк выяснил, что Шелла прежде работала в «Уэстерне», а затем, по непонятным причинам, перешла в Ядерный центр. Быть может, чтобы быть поближе к Гуго Ленцу?…

Дома Артур вспомнил про валик Иманта Ардониса и сунул шестигранный стерженек в воспроизводитель.

Агент ожидал услышать нужные цифры, формулы, расчеты кривых, бесконечные иксы-игреки, успевшие уже навязнуть в ушах за четыре дня работы в Ядерном центре. Но первые же слова, слетевшие с мембраны, заставили его насторожиться.

«– Не могу понять поведение Гуго. Похоже, он решил остановиться на полпути, – громко звучал в комнате ненавистный голос Иманта Ардониса. – Прямо Гугенот об этом не говорит, но я привык расшифровывать его затаенные мысли».

Барк уменьшил громкость.

«– Остановиться на полпути? Свернуть, перечеркнуть опыты, когда до цели рукой подать? Чудовищно, – скороговоркой вещала мембрана. – Бомбардировка кварков, которую мы почти подготовили, должна разрушить последнюю цитадель, сооруженную природой на пути познания материи.

Человек, меньше чем я знающий Ленца, мог бы подумать, что Гугенот испугался последнего шага. Цепная реакция, которая может вспыхнуть? Сказки. А если даже не совсем сказки – все равно. Надо же чем-то заплатить за победу? Разве бывает битва без жертв?

Даром ничто не дается – доктор отлично понимает. Раньше он любил повторять эту мысль. Так что же заставило его изменить взгляды?

Только не трусость. Гуго всегда был бесстрашен. Как он прыгнул тогда, в Швеции, в водопад! У меня до сих пор перед глазами его распластанная фигура в смокинге.

Нет, дело здесь в другом. Но в чем же тогда? А, к черту Ленца. Кварки нужно расщепить, все остальное не имеет значения.

Я сам доведу дело до конца…»

Голос умолк. Затем послышалось пение – отчаянно фальшивя, Ардонис напевал песенку «Я пришлю тебе гвоздику».

– Так вот чем заняты его мысли, – подумал Артур Барк.

Пение смолкло.

«– …Кварки будут расщеплены. Меня ничто не остановит», – резко произнес голос Ардониса после короткой паузы, и биозапись закончилась.

– «Меня ничто не остановит», – процедил сквозь зубы Барк, тщательно пряча валик. – Остановим тебя, голубчик!

Теперь – срочно к шефу. Неважно, что скоро рассвет. Новости, связанные с делом о гвоздике, Арно Камп велел доносить агентам в любое время суток.

Барк надеялся на награду или поощрение по службе, и кажется, надежды его оправдались.

Прослушивание валика привело Кампа в хорошее настроение.

– Важная улика, – несколько раз повторил он, поглаживая стержень. – Тонко, тонко задумано…

Барк впервые видел грозного шефа в домашней пижаме и туфлях на босу ногу.

– Продолжать за Ардонисом наблюдение? – спросил Барк, деликатно отводя взгляд от волосатой груди Кампа.

Шеф подумал.

– Арестуем Ардониса. Так вернее, – решил он.

– Не рано ли? – осмелился возразить Барк.

– Его опасно оставлять на свободе. Но действовать нужно чрезвычайно деликатно.

– Возможно, у Ардониса есть сообщники…

– Не исключено. Поэтому наша акция не должна спугнуть их, – сказал Камп. – План действий для меня начинает проясняться. Заполучим Ардониса, а там уж он расколется, как миленький. И дело о гвоздике будет сдано в архив.

С некоторых пор Имант Ардонис заметил, что пользуется чьим-то неусыпным вниманием, причем не очень приятного свойства.

На улице какой-нибудь внешне вполне приличный тип вроде бы случайно толкал его плечом, а вместо извинения нахально улыбался.

В подземке Ардонису чаще, чем обычно, наступали на ноги.

Впрочем, Ардонис допускал, что это могло оказаться простой мнительностью, игрой расстроенного воображения: работал Имант в последнее время больше чем обычно. Он перестал доверять Ленцу, особенно после его скандальной лекции, и все рекомендации шефа проверял наново, на счетной машине, а то и с карандашом в руке.

Не нужно терять спокойствие. Имант Ардонис старался держать нервы в кулаке. Во всех мелких передрягах он оставался выдержанным, корректным и холодным.

Однажды в воскресенье, прогуливаясь в сквере, Ардонис стал в длинную очередь, тянущуюся к автомату с водой, – солнце палило немилосердно. Впереди внезапно вскрикнула женщина, произошло какое-то движение. Ардонис не успел даже сообразить, что случилось, как мимо прошмыгнул какой-то субъект, незаметно сунув ему в руки дамскую сумочку. Ардонис машинально придержал ее, и в ту же минуту плотная дама в шляпке вцепилась в Иманта.

– Вор! Вор! Моя сумочка! – заверещала она.

Вокруг них мгновенно сомкнулась толпа. В городе всегда найдутся праздношатающиеся, падкие до любого зрелища. Тем более в воскресенье.

Напрасно оторопевший Ардонис пытался доказать, что произошло недоразумение.

Неподкупный полицейский робот невозмутимо выслушал обе стороны, записал на пленку показания добровольных свидетелей, бегло осмотрел содержимое сумочки, убедившись, что она действительно принадлежит крикливой даме. Затем, вежливо козырнув, сдал Ардониса с рук на руки двум другим роботам, которые браво выпрыгнули из подъехавшей по его вызову машины.

Гуго Ленц пытался вызволить своего помощника, попавшего в неприятную историю. Он несколько раз объяснялся с Арно Кампом, доказывая, что произошло явное недоразумение.

– Разберемся, дорогой Ленц, – неизменно отвечал шеф полиции, и тут же игриво спрашивал, – ну, а как наше самочувствие? Что-то мы сегодня бледней обычного. Никто нас не беспокоит?

– Да пока нет, – усмехался Ленц.

– Сколько у вас там остается сроку? – спросил Камп в одно из таких посещений.

– Еще месяц.

– Ого! Целая вечность.

– Чуточку меньше, – уточнил Ленц.

– Ничего, – перешел Камп на серьезный тон. – Кажется, дело на мази. Кое-какие нити мы уже нащупали.

– Неужели! – оживился Ленц. – Какие же нити?

– Пока тайна.

– Даже для меня?

– Даже для вас, дорогой доктор, – развел руками шеф полиции.

– Но ведь я, можно сказать, заинтересованное лицо! – воскликнул Ленц.

– Тем более, – сказал Камп. – А за помощника своего не беспокойтесь. Он в хороших руках.

Глава пятнадцатая

КЛИНИКА СВ. ВАРФОЛОМЕЯ

– Что случилось, доктор Ленц? – спросила Ора Дерви, едва Гуго переступил порог ее кабинета.

– А что? – не понял Ленц.

– Посмотрите в зеркало. На вас лица нет.

Ленц дернул бородку.

– Вы сами поставили в прошлый раз диагноз: переутомление, – сказал он, рассеянно садясь на свое место – стул в углу.

Ора Дерви покачала головой.

– Неужели вы всерьез относитесь к истории с гвоздикой? – спросила она.

Вопрос Оры Дерви почему-то вывел Ленца из себя.

– Да, я отношусь ко всему этому слишком серьезно, – резко сказал Ленц. – Если хотите знать, мне остается жить ровно три недели.

Ора Дерви не нашлась что ответить. Всегда больно видеть, как помрачается светлый рассудок. Гуго потер пальцем лоб.

– А что бы сказали вы, милая Ора, получив подобную анонимку? – неожиданно спросил он.

– Поместила бы в печати благодарность автору письма, – сказала Ора Дерви.

– За что?

– За цветок, разумеется.

– А если серьезно?

– Серьезно? – задумалась Ора Дерви. – А что потребовал бы от меня автор письма?

– Предположим – примерно то же, что от меня, – сказал Ленц, закуривая. – Разумеется, в применении к той области, которой вы занимаетесь. Скажем, полный отказ от киборгизации.

– Пожалуй, я бы не пошла на это, – задумчиво проговорила Ора Дерви.

– Даже под страхом смерти?

– Даже под страхом смерти, – ответила Ора, строго глядя на Ленца.

Перед Орой Дерви вспыхнул экран. С него смотрел озабоченный хирург в белом халате.

– Извините, я хотел сказать… – начал он.

– Знаю, знаю, – перебила Ора Дерви, вставая. – Сейчас иду.

Экран погас.

– Знаете что? – обратилась Ора Дерви к гостю. – Пойдемте-ка со мной на обход. Там вы увидите киборгизацию, как говорится, лицом к лицу. Ведь вы знаете о ней понаслышке. Потому и сложилось у вас превратное впечатление об этой замечательной вещи.

Клинический обход длился долго. То, что увидел Гуго Ленц в клинике святого Варфоломея, совершенно оглушило его. «Чудеса Оры Дерви» превзошли все его отнюдь не слабое воображение. Он ожидал увидеть многое, но такое…

Ленц шел рядом с Орой, сзади семенил старший хирург клиники, а за ними шла целая свита врачей, с благоговением ловящих каждое слово Оры Дерви.

В первой же палате, куда они вошли, Ленца ждала неожиданность: коек здесь не было.

– Где же больные? – едва не спросил Ленц.

Посреди комнаты возвышалась громоздкая установка, напомнившая Ленцу нейтринную пушку.

Ора Дерви подошла к установке, поколдовала у пульта. И вдруг плач, жалобный детский плач пронзил тишину палаты.

– Покричи, покричи, – проговорила Ора Дерви, – крик развивает легкие.

Она внимательно просмотрела показания приборов, затем что-то сказала хирургу, который тотчас сделал запись в своем журнале.

– Кто там? – показав подбородком на установку, шепотом спросил Ленц у молодого врача, стоявшего рядом.

– Вы же слышите – ребенок, – ответил врач, не отрывая взгляда от установки.

Плач между тем стих.

– Где его мать? – спросил Ленц.

– У него не было матери, – пожал плечами врач, посмотрел на Ленца и счел нужным пояснить: – ребенок выращен из клетки, в биокамере.

Ора Дерви приложила ухо к дрожащей мембране.

– Тише, – прошипел старший хирург, и молодой врач умолк.

В следующей палате было трое больных. Правда, людьми Ленц мог их назвать только с большой натяжкой…

У окна располагалось подобие манипулятора, увенчанное красивой мужской головой с огненно-рыжей шевелюрой.

– Как самочувствие? – спросила Ора Дерви.

– Спасибо, Ора Дерви, сегодня лучше, – ответила голова.

– Он уже разучил простейшие движения, – вмешался старший хирург.

– Значит, скоро будете самостоятельно передвигаться, – ободряюще сказала Ора Дерви, и голова улыбнулась.

– На воле, доктор?

– Сначала научитесь перемещаться по палате, – сказала Ора Дерви, переходя ко второму больному.

На белом столике под вакуумным колпаком лежал узкий параллелепипед, выполненный из какого-то пористого материала.

– Здесь, если угодно, копия мозга человека, – пояснила Ленцу Ора Дерви. – Человек был неизлечимо болен. Он долго скрывал свою болезнь, и в клинику попал слишком поздно.

– Кто он был? – спросил Ленц.

Ора Дерви назвала имя.

– Знаменитый композитор?

Ора Дерви кивнула.

– Когда больного в бессознательном состоянии привезли сюда, жить ему оставалось несколько дней, – сказала она. – Мы сделали все, что в человеческих силах. Но хирургическое вмешательство уже ничего не могло изменить. Тогда мы переписали информацию, содержавшуюся в его головном мозге, вот сюда, на запоминающее устройство. Можете поверить, пришлось нелегко: пятнадцать миллиардов клеток! Зато теперь мы сможем в некотором смысле восстановить для человечества выдающегося композитора.

– Вы вырастите точную копию того, который умер? – поразился Ленц.

– К сожалению, точной копии не получится, – сказала Ора Дерви. – Тело его было поражено смертельным недугом, и попытка восстановить снова приведет впоследствии к мучительной смерти. Ничего не поделаешь, мы не научились еще бороться с необратимостью.

– В каком же виде вы восстановите его? – спросил Гуго Ленц.

– Вы обратили внимание на башню в долине, когда летели сюда? – задала вопрос Ора Дерви.

Ленц кивнул.

– Башня и будет его обиталищем, – показала Ора Дерви на параллелепипед. – Когда мы подключим к усилителям копию мозга, она сможет мыслить точь в точь как тот, умерший. Сможет читать, диктовать письма. Сможет, главное, сочинять музыку. Но ему никогда не будет суждено, допустим, пройтись по саду с милой женщиной, окунуться в морские волны или съесть бифштекс.

– Но разве мыслить – не значит существовать? – вставил старший хирург.

– И сколько он сможет… прожить… в башне? – спросил Ленц.

– Практически вечно, – ответила Ора Дерви. – Башня превратится в источник музыки, необходимой людям. Скажите, доктор Ленц, разве мы не заслужим тем самым благодарность человечества?

– Благодарность человечества – возможно… Но вот благодарность композитора… я не уверен, – тихо сказал Гуго Ленц.

Свита Оры Дерви переглянулась.

На койке – единственный в палате – лежал молодой человек спортивного вида. Он внимательно слушал, о чем говорят врачи, и не отрываясь глядел на Ору Дерви.

– Самый легкий случай среди остальных, – сказала Ора Дерви, улыбнувшись молодому человеку, от чего тот просиял.

Ора Дерви просмотрела показания датчиков, прикрепленных к разным точкам мускулистого тела. Данными она осталась довольна.

– Астронавт… – пояснила Ора Дерви. – Возвращаясь на Землю, где-то близ Плутона попал в излучение. К счастью, вовремя обратился к нам. В результате мы последовательно сменили ему все органы, начиная от сердца и кончая почками. Результаты перед вами, доктор Ленц.

– Скажите… Я смогу уйти в космос? – негромко спросил молодой человек.

– Только в космосе вы и сможете жить, – ответила Ора Дерви. – Любая тяжесть приведет к гибели. Отныне ваша стихия – невесомость.

Процессия в прежнем порядке двинулась к выходу.

– Послушайте… – прошептал молодой человек.

– Что еще? – нахмурилась, обернувшись, Ора Дерви.

Все остановились.

– Понимаете, у меня здесь, на Земле, невеста… – Горячо, сбивчиво заговорил астронавт. – Она ждет меня. Ждет… Я знаю из радиописем. Как же теперь?… – голос его прервался.

– А сможет ваша невеста жить в невесомости? – спросила Ора Дерви.

– Она ненавидит невесомость. Не переносит ее. Однажды, еще до моего старта, мы отправились…

– Лучше всего вам забыть ее, – мягко перебила Ора Дерви. – Навсегда.

– Но…

– Поймите же, вы не сможете жить в условиях тяжести, как рыба не сможет жить на суше. Ваша родная среда – невесомость и только невесомость, – заключила Ора Дерви, отвернувшись.

Они посетили еще множество палат, но перед Ленцем все время стояли глаза молодого человека, полные муки…

После обхода Ора Дерви пошла проводить Ленца.

– Вы не примирились с киборгизацией? – спросила она.

– Наоборот, я еще больше укрепился в своем отрицательном мнении, – ответил Ленц. – Мы спасаем людей.

– Спасаете, но какой ценой?

– За возможность жить никакая плата не чрезмерна, – сказала Ора Дерви.

– Не уверен, – отрезал физик.

Они подошли к машине Ленца.

– Так может, ляжете в клинику хоть на несколько дней? – снова предложила Ора Дерви. – Речь идет только об исследовании. Даю слово, скальпель вас не коснется.

– Я абсолютно здоров, – упрямо покачал головой Гуго Ленц и открыл люк машины.

Глава шестнадцатая

СМЕРТЬ ГЕРОЯ

Ко дню 5 июля был приведен в боевую готовность весь полицейский аппарат страны.

Улицы и площади бурлили. То здесь, то там вспыхивали летучие митинги. Впрочем, среди выступавших единодушия не было. Одни требовали сделать все, чтобы защитить физика Ленца от любых покушений, другие считали, что наоборот – чем меньше останется ученых на свете, тем лучше будет, и не к чему вообще подымать такой шум из-за одного-единственного физика, хотя бы и знаменитого.

Что касается эпицентра всех треволнений, Ядерного центра, то здесь все шло как обычно, как будто бы не на этот самый день неизвестный злоумышленник назначил гибель доктора Гуго Ленца.

Ленц в этот день был таким, каким его давно уже не видели сотрудники. Работа у него спорилась, он смеялся, шутил, даже кощунственно напевал идиотскую песенку о гвоздике.

После обеда Гуго Ленц уединился со своим помощником Имантом Ардонисом. Они о чем-то долго толковали. Матовая дверь не пропускала ни звука. Любопытные, то и дело шмыгавшие мимо двери, ничего не могли услышать – у них была лишь возможность наблюдать на светлом дверном фоне два силуэта: один оживленно жестикулировал, в чем-то словно убеждая собеседника, второй в ответ лишь отрицательно покачивал головой.

Иманта Ардониса отпустили всего несколько дней назад, взяв подписку о неразглашении. От него так и не добились ничего определенного, несмотря на сверхмощную техническую аппаратуру дознания, включая «детектор лжи» новейшей конструкции.

По распоряжению Арно Кампа, за Ардонисом была установлена негласная слежка.

Шеф полиции рассудил, что в критический день возможный злоумышленник должен быть на свободе. Пусть Имант Ардонис думает, что его ни в чем не подозревают. В последний момент правосудие схватит его за руку, и преступление будет предотвращено. А если даже нет… Неважно. Пусть Гуго Ленц погибнет, зато остальным арестантам, получившим цветок гвоздики, опасность угрожать уже не будет.

Такой был тайный ход мысли Арно Кампа.

Арифметика проста.

Разумно – пожертвовать одним ради того, чтобы спасти жизнь двоим.

Разве шахматный мастер останавливается перед жертвой фигуры, чтобы заматовать вражеского короля?

Как знать? Быть может, заключительная стадия поимки анонимного бандита, нагло угрожавшего виднейшим людям страны, войдет в историю криминалистики под названием «Гамбит Арно Кампа», – подумал, усмехнувшись, шеф полиции.

Итак, днем 5 июля страсти накалились до предела. Однако наступил вечер, и ничего не случилось: Гуго Ленц был жив-здоров и невредим.

Артур Барк, который безотлучно находился при докторе Ленце, не удаляясь от него ни на шаг, испытал даже чувство некоторого разочарования.

Надо сказать, в Ядерном центре не осталось ни одного непроверенного полицией сотрудника – потому, собственно, Арно Камп и решил, что Гуго Ленц может, как он того пожелал, провести критический день в своей лаборатории, среди своих людей, в обычной обстановке. Тем более, что такое решение совпадало и с тайными соображениями шефа полиции…

Когда Гуго Ленц летел домой, его сопровождал целый эскорт. Орнитоптеры охраны были умело и тщательно закамуфлированы – под прогулочные, гоночные, рейсовые и еще под бог весть какие.

Люди Кампа потрудились и в доме физика, умудрившись покрыть дом Ленца силовым полем – защитным куполом на манер того, который окутывал Ядерный центр.

Рина радостно встретила Гуго.

Сердце Ленца больно сжалось, когда он обнял жену, измученную, постаревшую за день на десять лет.

– Я же говорила, милый, что письмо с гвоздикой – блеф… – сказала Рина.

– День еще не кончился, – возразил Гуго.

– Но здесь ты в полной безопасности, – произнесла Рина.

– Днем были из полиции, все проверили… Старший сказал – сюда и мышь не проникнет…

– Знаю, – устало сказал Ленц.

– Я так боялась за тебя, – сказала Рина. – Но теперь все позади.

– Верно: теперь все позади, – двусмысленно согласился Гуго.

Они прошли в дом.

– Примешь ванну с хвойным экстрактом? Я приготовила… – предложила Рина.

– Спасибо, не хочется, – отказался Гуго. Наверное, возбуждение прошло, и только теперь он почувствовал усталость, наполнившую свинцом каждую клеточку тела.

Не обращая внимания на комика, кривлявшегося с экрана – стены гостиной, Гуго опустился в кресло, ссутулился – само воплощение измученности.

Рину поразило, что галстук он не отстегнул, а сорвал, словно не собирался больше никогда надевать его.

Она села на ручку кресла, прислонилась к Гуго. Обняла.

– Перестань колоться, – пожаловался Гуго, и Рина убрала руку.

Ей бросился в глаза уголок конверта, торчащего из нагрудного кармана Гуго.

– Опять письмо с гвоздикой? А ты мне ничего не сказал, – с упреком произнесла Рина и потянула письмо. Гуго сделал движение, но Рина успела заметить имя, выведенное на конверте крупными буквами: Оре Дер…

– Не бойся, меня не интересуют твои тайны, – бросила Рина, поспешно оторвав пальцы от письма, словно обжегшись.

Гуго начал что-то говорить, но Рина его уже не слушала. В душе ее мигом пробудились демоны ревности. Итак, он продолжает общаться с ней, своей новой пассией. Его прежние оправдания – ложь, ложь… Он любит ее, полуженщину – полуробота, проклятую фурию с ослепительной улыбкой и киборгеничным лицом!

Рина резко соскочила с ручки кресла, подошла к стене и повернула выключатель.

Знаменитый комик померк и растаял, поперхнувшись на середине слова.

Глубокой ночью Арно Кампа разбудил сигнал видеофона. Шеф полиции очнулся от короткого забытья, хрипло бросил:

– Слушаю.

– Докладывает агент 17. Гуго Ленц мертв, – сообщила мембрана.

Обсуждая причины смерти Гуго Ленца, медицинские эксперты не смогли прийти к единому мнению.

Факты были таковы: доктор Ленц скончался вскоре после полуночи.

Каких-либо признаков насилия на теле Гуго Ленца обнаружено не было.

Непохоже было и на отравление ядом, хотя здесь мнения разошлись. Во всяком случае, в организме Ленца не было обнаружено ни одного из известных медицине ядов.

Гуго Ленц угас, как гаснет костер, в который забыли подбросить хворосту.

От жены Ленца ничего нельзя было добиться. На вопросы она не отвечала, лишь исступленно, не отрываясь смотрела на Гуго и судорожно крутила перстень на пальце.

Дом Ленца оцепили.

Медики под наблюдением агентов трудились до позднего утра. Но, как было сказано, к единому мнению прийти так и не смогли.

Чудовищное переутомление, сердце не выдержало, – говорили одни.

Доктора Ленца свел в могилу невроз, развившийся за последние три месяца, – утверждали другие и добавляли, защищая свою точку зрения: – попробуйте-ка 90 дней прожить под угрозой смерти, под дамокловым мечом, висящим над вами.

Вероятно, дни ожидания гибели психологически сломили волю к жизни.

Войска оставили город, и враг занял его без боя.

По распоряжению президента была создана комиссия, для расследования обстоятельств смерти доктора Ленца. Председателем комиссии была назначена Ора Дерви, начальник Медицинского центра страны.

Глава семнадцатая

СНОВА АКВАТАУН

Смерть физика Ленца, последовавшая точно в предуказанный срок, потрясла Ива Соича.

Значит, цветок гвоздики, полученный Ивом Соичем, таит в себе отнюдь не пустую угрозу.

Пойти навстречу требованиям автора грозного письма? Свернуть работы в Акватауне, пока не поздно? Законсервировать скважину?

Остановить машины – дело нехитрое. А потом? Шумиха вокруг гвоздики спадет, конкуренты подхватят начатое Ивом Соичем и брошенное им дело, и главный геолог останется в дураках.

Нет, отступать поздно. Он вложил в Акватаун все свое состояние.

Достаточно хотя бы немного замедлить темпы проходки глубоководной скважины – и он банкрот.

И вместо собственного спутника в космосе у него появится иной спутник – вечная досада на себя: струсил, отказался от собственного счастья, не сумел схватить Синюю Птицу большой удачи, которая приходит раз в жизни.

Не отступать надо – атаковать! Ускорить проходку. Взвинтить темпы, как только можно. Не останавливаться перед новыми затратами. Закончить проходку раньше срока, отмеренного ему убийцей. Поскорее сорвать куш, купить спутник и перебраться не него. Там-то уж Ива Соича сам дьявол не достанет. Соич будет стрелять в любой корабль, который вздумает приблизиться к спутнику – его священной собственности.

Там, на спутнике, он вволю посмеется над прежними страхами.

Сделает оранжерею, решено. И непременно устроит клумбу с гвоздикой. Именно с гвоздикой, провались она пропадом!

В невесомости цветы растут хорошо…

К счастью, и он переносит невесомость неплохо, в отличие от некоторых людей, которые в невесомости и часа не могут прожить.

По распоряжению Ива Соича в Акватауне был введен жесткий режим, сильно смахивающий на военный.

Геологи, проходчики, инженеры, киберологи, ядерщики не имели права подниматься на поверхность и вообще удаляться за пределы Акватауна.

Ив Соич запретил даже обычные походы акватаунцев за свежей рыбой. И вообще Ив Соич решил свести к нулю непосредственные контакты акватаунцев с внешним миром – до тех пор, пока геологическая программа не будет полностью выполнена.

Ему удалось добиться разрешения президента на изоляцию Акватауна. Начальник геологического центра внушил легковерному президенту, что глубинная скважина – дело, необходимое для страны, основа ее будущего благосостояния и могущества.

Ни одна душа не могла теперь ни проникнуть в Акватаун, ни покинуть его.

Ив Соич свободно вздохнул, решив, что отныне здесь, на океанском дне, в глубоководной впадине он в такой же безопасности, как на спутнике Земли.

Каждый день, каждый час приближал его к заветной цели. И просто не оставалось времени для тревог, связанных с анонимным письмом. Закрыт, закупорен Акватаун – и ладно.

Простая мысль, что исполнителем воли Красной Гвоздики может оказаться кто-либо из акватаунцев, даже не приходила в голову Иву Соичу.

Работа в Акватауне шла день и ночь. Впрочем, понятия день и ночь были весьма условны под многомильной океанской толщей, в царстве вечного мрака. Суточный цикл регулировался службой времени. «Утром» тысячи реле одновременно включали наружные панели на домах-шарах, прожекторы выбрасывали вдоль улиц ослепительные пучки света, тотчас привлекавшие глубоководных тварей, давно привыкших к возне под водой, ярче вспыхивали пунктирные лампочки, окаймлявшие дорогу к скважине.

Ровно через двенадцать часов все освещение, кроме дорожного, выключилось.

На ритм разработок смена дня и ночи никак не влияла, поскольку работы по проходке велись круглосуточно, в три смены.

Искусственную смену дня и ночи Ив Соич ввел для того, чтобы люди жили в привычном цикле, чтобы им легче было ориентироваться во времени.

24 часа в сутки на дне впадины полыхало зарево. Время от времени из него вырастал оранжевый гриб, и потрясенную толщу воды насквозь пронизывала дрожь. Каждый направленный ядерный взрыв означал еще один шаг вперед, в глубь Земли.

Когда-то Ив Соич увлекся идеей извлечения золота из морской воды, в которой, как известно, растворены в небольшой концентрации благородные металлы. Опыты, которые он провел, неопровержимо показали: в океане золота столько, что, если его извлечь, на каждого жителя Земли придется по нескольку тонн.

Ив Соич решил рискнуть, не прибегая к разрешению президента, которое могло и не последовать.

Попытка дорого обошлась ему.

Прежде всего, дорогостоящая установка оказалась мало эффективной: себестоимость золота, получаемого из морской воды, превысила его рыночную цену.

Но главные средства ушли не на установку, а на то, чтобы сохранить в тайне от государственной инспекции как ее работу, так и ликвидацию.

Разоблачение незаконной деятельности грозило Иву Соичу крупными неприятностями, потерей с трудом завоеванного положения.

Сохранить тайну Иву Соичу удалось, но дорогой ценой. Афера с морским золотом поглотила львиную долю того, что ему удалось накопить, занимая высокий пост начальника геоцентра страны.

Акватаун был последней ставкой Ива Соича. Потому и работал он, как одержимый. Акватаунцы прозвали его «Железным Ивом». Беспокойных дел у Соича было невпроворот. Дело в том, что после того, как буровые машины прошли первые мили земной коры, в общем достаточно изученные, проходчики вступили в слои, полные загадок. Ситуации сменялись с калейдоскопической быстротой, и в каждой нужно было найти правильный выход – сменить режим, изменить направление и силу взрыва, воздвигнуть преграду бушующей лаве. Дело иногда решали секунды.

Ив Соич координировал работу проходчиков, знал поименно и в лицо чуть не каждого из трех тысяч акватаунцев.

Презирая опасность, он часто опускался на дно скважины, появлялся на самых опасных участках проходки. Толстый, отдувающийся, ежеминутно вытирающий пот, он мячиком выкатывался из манипулятора, проверял, как работают механизмы, часто оттеснял оператора и сам садился за пульт управления.

Для акватаунцев оставалось загадкой, когда спит Ив Соич. В любое время суток его можно было застать бодрствующим, обратиться к нему с любым делом.

С полной нагрузкой работала аналитическая лаборатория, исследуя образцы породы, непрерывным потоком поступающие из скважины.

Под огромным давлением даже обычные минералы, давно изученные вдоль и поперек, приобретали новые и необычные свойства.

Вскоре температура в стволе шахты повысилась настолько, что даже термостойкие комбинезоны перестали спасать проходчиков.

По распоряжению Ива Соича были смонтированы и пущены в ход криогенные установки. У проходчиков появился мощный союзник – жидкий сверхтекучий гелий, охлажденный почти до абсолютного нуля. Циркулируя по змеевику, пронизывающему стенки шахты, гелий гасил жар развороченных земных недр. Земля, рыча и огрызаясь, уступала людям милю за милей.

Глава восемнадцатая

КТО СЛЕДУЮЩИЙ?

Ора Дерви знала, что ее за глаза называют полуроботом. Хотя Ора и не показывала виду, но кличка больно ранила ее.

Ора росла болезненной девочкой. Кажется, не было болезни, которой она не переболела бы в детстве – от кори и скарлатины до редкой формы тропической лихорадки, хотя жила она тогда с родителями на севере.

Отец ее был весьма состоятельным, родители души не чаяли в единственном ребенке и не жалели денег на любое лечение. Так и случилось, что у маленькой Оры появилось сначала атомное сердце, затем искусственные почки, легкие…

Но стала ли Ора Дерви счастливее?

Как обидно звучит – полуробот! Разве она в чем-то хуже тех женщин, у которых обычное, а не атомное сердце?

Разве она виновата, что никто никогда не нравился ей, никто не был мил? Жизнь так складывалась, а ее сердце тут ни при чем.

Ора Дерви долго не смела признаться самой себе, что впервые в жизни полюбила. Так случилось, что ее избранником оказался Гуго Ленц.

Она влюбилась в него как девчонка, влюбилась с первого взгляда, с той самой минуты, когда Ленц впервые появился в клинике Святого Варфоломея. Ей сразу запали в душу его бледное лицо, клиновидная бородка и глуховатый голос.

Но внешне Ора ничем не проявляла себя, и Гуго Ленц едва ли о чем-либо догадывался. Он вообще не отличался догадливостью.

Теперь, после таинственной смерти доктора Ленца, Ора Дерви вновь и вновь мысленно возвращалась к их взаимоотношениям, столь коротким и так трагически оборвавшимся.

Что, собственно, влекло ее к Гуго?

С самого начала он поразил ее необычностью, непохожестью на остальных. И то, что говорил Ленц, в чем старался убедить Ору Дерви, было необычно и странно.

Слиться с природой! Человек – частица мироздания, только частица, и он не должен пытаться искромсать всю вселенную, вывернуть ее наизнанку и поглотить.

А его взгляды на киборгизацию?

Ора доказывала Ленцу, что отречься от всего, чего достигло человечество – значит перечеркнуть весь тысячелетний путь прогресса.

– Как можете вы требовать такое, вы, физик, руководящий опытами по расщеплению кварков? – сказала однажды Ленцу Ора Дерви.

Слова Оры Дерви видимо смутили Ленца. Он долго молчал, затем поднял взгляд на Ору и проникновенно произнес:

– Ора… Я должен сказать вам много… Но сейчас не могу: слишком рано. Придет время – вы все узнаете. И относительно расщепления кварков тоже…

Теперь Ора Дерви часто задумывалась над словами Ленца, пытаясь расшифровать их скрытый смысл.

Ора все время чувствовала, что Гуго Ленц глубоко заблуждается, но искренняя убежденность, сквозившая в его речах, импонировала ей.

И вот доктора Ленца не стало. Что явилось причиной его смерти?

То ли просто иссякла жизнь, вытекла до последней капли, словно вино из сосуда, давшего трещину?

То ли произошло убийство, но настолько тонкое, что его невозможно квалифицировать даже с помощью изощреннейших методов современной криминалистики?

Оре Дерви как председателю вновь созданной комиссии по расследованию обстоятельств смерти Гуго Ленца много приходилось заниматься материалами, так или иначе связанными со знаменитым физиком.

В основном здесь были официальные документы, переписка доктора Ленца с дюжиной университетов и крупнейшими физическими центрами, копии заказов различным фирмам, рекламации на приборы. Была здесь и переписка со многими физиками планеты, из которой Ора Дерви впервые поняла во всей полноте, каким непререкаемым авторитетом среди них пользовался покойный доктор Ленц.

Из переписки явствовало, что были у Гуго Ленца и противники, но и последние глубоко уважали его. Предположить, что кто-то из них мог убить доктора Ленца? Чистая нелепица. И потом, каким образом?…

Всесторонние медицинские исследования тканей, лимфы, крови Ленца ничего не дали.

О, как казнила себя Ора Дерви, что не настояла в свое время на том, чтобы Гуго Ленц лег в клинику Святого Варфоломея! Он был бы жив. Она не допустила бы его смерти.

А теперь в память о Гуго Ленце ей только и осталось, что тоненькая пачка писем, да еще голос Гуго, записанный на пленку – повесть о том, как шведский король вручал ему Нобелевскую премию. Когда Гуго рассказывал об этом, нельзя было удержаться от смеха, и Ора с разрешения Ленца включила магнитофон.

Кроме писем Ленца и магнитной ленты с его голосом, у Оры Дерви оставались еще воспоминания. Она часто перебирала в памяти свои встречи с Гуго, и все, о чем они говорили.

Письма и ленту Ора берегла, как величайшую драгоценность.

Воспоминания, связанные с Гуго, всплывали в памяти по разным поводам.

Когда президент, невзрачный старичок в белоснежном смокинге, сообщил Оре Дерви, что назначает ее председателем комиссии по определению обстоятельств смерти доктора Ленца, Ора вдруг припомнила, как уничтожающе отзывался Ленд о президенте.

– Президент – безвольный человек, у него нет власти, – сказал Гуго, когда речь у них, как обычно, зашла о том, как перестроить общество, которое Ленц считал катастрофически больным.

– У президента нет власти? Вы преувеличиваете, – возразила Ора.

– Нисколько. Президент – марионетка в руках монополий.

– Каких?

– Того же «Уэстерна», если угодно. Вообще «Уэстерн» – государство в государстве. Его действия бесконтрольны, поскольку он сам все контролирует.

– Но может же президент своей властью… – начала Ора.

– Ничего он не может своей властью, – перебил Гуго.

– А если все же попробует?

– Тогда назавтра же вылетит из президентского кресла. И хорошо, если живым. Даже у вас, милая Ора, больше власти, чем у него.

– У меня?

– Я имею в виду – в своей области, – пояснил Ленц. – Вы могли бы, например, сегодня же приостановить киборгизацию, гнусное сращивание человека с машинами. Вы могли бы пояснить людям, что превращение человека в машину равносильно самоубийству человечества…

Странный он был, Гуго Ленц.

Теперь, разбирая архивы, Ора Дерви все больше утверждалась в мысли, что тот Гуго Ленц, которого она знала, и тот, который вырисовывался в документах, с ним связанных, и в обширной научной переписке, – два совершенно разных человека.

Письма, адресованные Гуго Ленцем ей самой, Ора Дерви никому не показывала. Кому их читать? Друзьям? Разве могут они быть у полуробота? Прихлебателей тьма, приятелей пруд пруди, а друга нет…

Гуго несколько раз рассказывал ей о шефе полиции Арно Кампе, с которым ему пришлось ближе познакомиться после получения злополучного письма с гвоздикой.

– Арно Камп – неглупый человек, – рассказал Гуго Ленц. – С ним можно толковать. Представьте себе, даже стихи любит.

– Представляю: полиция – и поэзия, – съязвила Ора Дерви.

– Есть у него в жизни одна страсть…

– Полицейские страсти меня не волнуют.

– Камп образованней многих нищих университетских профессоров, – заметил Ленц. – Что же касается его власти, то она наверняка побольше президентской.

– Может быть, – равнодушно согласилась Ора. Возможности Кампа в тот момент интересовали ее меньше всего на свете.

– Арно Камп многое мог бы сделать, если бы захотел, – убежденно сказал Ленц.

Что хотел сказать Гуго своей последней репликой? – задумалась теперь Ора.

С полицией Ора Дерви никогда не имела дела. Об Арно Кампе знала лишь понаслышке.

Могла ли предположить Ора Дерви, что ей придется обратиться именно к нему, и в самом ближайшем будущем?

Со дня смерти Гуго Ленца шеф полиции не знал ни минуты покоя.

Чья теперь очередь? Кого умертвит Красная Гвоздика? Иву Соичу убийца отмерил определенный срок. А ему, Арно Кампу, – нет. Значит, он может быть умерщвлен в любое время. Тем более, думать об этом бесполезно – надо действовать. Пока он жив, ответственность за общий порядок в стране лежит на нем.

Большие надежды возлагал Камп на разоблачение Ардониса. Но филигранная слежка агентов пошла прахом: ничего подозрительного в поведении помощника доктора Ленца обнаружить не удалось.

Впрочем, Имант Ардонис по распоряжению Кампа продолжал оставаться под наблюдением. Арно Камп не так-то просто расставался со своими подозрениями.

Шеф полиции сидел в кабинете. Здесь он проводил значительную часть времени, полагая себя среди родных стен в наибольшей безопасности.

Занятый своими мыслями, Камп не сразу обратил внимание на сигнал дальней видеосвязи.

Когда, очнувшись, Камп отнял от лица ладони, с экрана на него смотрела женщина. Красавица – не то слово. Женщина представляла собой идеал, который только может предстать в грезах одинокого мужчины.

Шеф полиции смотрел на нежные щеки, огромные глаза, осененные длинными ресницами, спокойный рот, на лицо, лишенное малейших признаков косметики.

Несколько секунд они молча взирали друг на друга – незнакомка и Арно Камп.

Да ведь это же…

Губы красавицы дрогнули.

– Вы – шеф полиции Арно Камп? – спросила женщина.

– К вашим услугам, – слегка наклонил голову Арно Камп.

– Я – начальник Медицинского центра.

– Я узнал вас, Ора Дерви.

– Дело в том, что несколько минут назад я получила по почте… – Ора Дерви запнулась.

– Красную гвоздику?

– Да, – кивнула Ора Дерви.

…Поставив полуувядший цветок гвоздики в стакан с водой, Ора Дерви еще раз внимательно перечитала только что полученное с утренней почтой письмо. По стилю оно, на ее взгляд, не отличалось от того, которое три с небольшим месяца назад получил Гуго Ленц.

Гуго, обладавший феноменальной памятью, несколько раз цитировал ей наизусть большие куски из письма, и Ора Дерви в конце концов тоже запомнила их. Ей врезались в память обороты вроде «общество неизлечимо больно», «человечество катится в пропасть», «земная жизнь – плесень, которая легко может погибнуть».

В письме, полученном Орой Дерви, были другие слова, но смысл оставался прежним.

Анонимный автор хотел от Оры Дерви, чтобы она «навела порядок» на своем участке общественной жизни – в медицине. Автор требовал, чтобы Ора Дерви своей властью запретила пересадку органов. «Такие пересадки чудовищны, недостойны человека, наконец неэтичны, – негодовал автор. – Человек – не машина, у которой можно по произволу заменять детали».

Особое негодование вызвало у автора то, что в клинике Святого Варфоломея проводятся опыты по вживлению кибернетических механизмов в тело человека.

«Вы бросаете вызов природе вместо того, чтобы слиться с ней», – возмущалось письмо.

Ора Дерви подумала, что взгляды автора письма удивительно близки взглядам Гуго Ленца.

Испугалась ли Ора Дерви, получив письмо с гвоздикой? Нет, чувство страха было чуждо ее атомному сердцу. Просто Ора безмерно удивилась – не самой угрозе, а философскому содержанию письма. На какой-то миг Оре Дерви показалось, что с ней со страниц письма беседует воскресший Гуго Ленц.

Она некоторое время перебирала четыре листка, отпечатанных на машинке, всматривалась в цифру «1», вписанную от руки. Ровно один год отмерил ей автор письма для выполнения обширной программы, изложенной на листках: повсюду закрыть пункты пересадки органов, уничтожить фабрики, выпускающие хирургические инструменты для трансплантации, закрыть в медицинских колледжах факультеты кибернетической медицины, предать огню всю литературу по проблемам киборгизации.

Ора Дерви закрыла глаза. Она сидела одна в пустой ординаторской клиники Святого Варфоломея. Покачиваясь в кресле, размышляла.

Кто бы ни был автор письма, он наивен в высшей степени. Он хочет, чтобы она, Ора Дерви, своей волей сделала, то, и другое, и третье. Как будто в ее власти – закрыть, например, фабрики, производящие хирургическое оборудование. Да ее сместят на следующий же день.

Конечно, Ора Дерви могла бы, скажем, наложить временное вето на производство хирургического оборудования, объявив его малопригодным для операций. Но что скажут фабриканты? Каждый шаг Оры Дерви на избранном ею пути встречал бы бешеное сопротивление тех, кто заинтересован в существующем порядке вещей.

В чем-то и автор письма, и Гуго правы. Порядок вещей довольно гнусен. Но вот как изменить его? Тут их идеи могут вызвать лишь улыбку.

Если говорить всерьез, только коллективные усилия могли бы что-либо изменить в обществе. Но на кого можно опереться?

Незаметно для себя Ора склонилась к мысли, что надо действовать – не для собственного спасения, а во имя светлой памяти Гуго Ленца.

Гуго рассказывал ей о рабочих, с которыми встречался на заводах, когда наблюдал за производством приборов для Ядерного центра, о студентах, с восторгом ловящих каждое живое и свободное слово, слетающее с кафедры.

Надо найти их, тех, кто умеет мыслить и действовать. Стать с ними в одном строю.

Надо сделать так, чтобы Гуго, будь он жив, был доволен ею.

Работы – непочатый край. Одного года может не хватить.

Значит, для начала нужно все-таки подумать о письме с гвоздикой.

Сначала послушаем, что скажет шеф полиции Арно Камп, – подумала Ора Дерви, протягивая руку к видеофону.

Разбирая документы Гуго Ленца, Ора Дерви рассчитывала, что, возможно, какие-нибудь записи смогут пролить свет на обстоятельства дела, которое она расследует. Черновики следовало разобрать, зачеркнутое – восстановить: нелегкая и кропотливая работа.

Хорошо было бы привлечь на помощь жену Гуго, Рину Ленц. Но она после смерти мужа до сих пор не могла оправиться, хотя прошел месяц. Ни с кем не разговаривала, была почти невменяемой.

Среди черновиков Ора нашла несколько листов бумаги, исчерканных вдоль и поперек. Здесь были, в основном, мысли о себе и для себя. Автор, видимо, не предназначал их для чужих глаз.

Все, что удалось разобрать, Ора перепечатала на машинке.

«…Итак, мне остается жить три месяца. Всего три. Нелепо все и неожиданно. А жизнь вчера еще казалась бесконечной.

Живой не думает о смерти. Он может планировать свое будущее, прикидывать, что будет с ним через год, три, а то и через двадцать лет. Математик сказал бы, что двадцать лет для человека равносильны бесконечности. Естественно: для мотылька-однодневки бесконечность равна всего-навсего суткам.

А что сказать о мезоне, время жизни которого – миллионная секунды?

Я не мезон и не мотылек-однодневка. Я человек. Обреченный на скорую смерть. Какая разница – раньше или позже? Нет, не буду кривить душой. Я молод: разве 44 года – старость?

Чего я достиг в жизни? Почестей? Они не кружат мне голову. Просто я немного лучше, чем другие, научился разбираться в структуре вещества, и за это мне – деньги и комфорт».

Ора взяла другой листок.

«Но то, чего мне удалось добиться в жизни – лишь одна сторона дела. Теперь, когда мне приходится подводить итоги, не менее важно уяснить другую сторону: что дал я, Гуго Ленц, человечеству? Боюсь, не так уж много. После злосчастного взрыва не перестаю думать об этом…»

«Мир беспечен, как играющий ребенок. Если даже людей будет отделять от гибели один шаг, все равно они будут беспечны, как мотыльки. Беспечность? Скорее даже, простое неведение.

Что знает средний обыватель о реакции распада материи? Подозревает ли он, что с тлеющей сигаретой во рту сидит на пороховой бочке?

Мой опыт горек. Но достаточен ли для остальных? Надо добиться, чтобы был достаточен».

«Одна мысль пронзает мне мозг раскаленной иглой. Предположим, мне удастся запутать следы, сбить с толку последователей и учеников, зашвырнуть подальше ключи от кварков. Где уверенность, что через некоторое время ключи не подымет другой, хотя бы тот же Имант Ардонис?»

«Три месяца. Шеф полиции Арно Камп обещает избавить меня от злодея. Хотел бы я на это посмотреть. Вчера прислали в Ядерный центр агента Артура Барка, первого из серии агентов, которые должны охранять меня».

«Барк, кажется, неплохой парень, только мозги немного набекрень от полицейской работы. Из него мог бы получиться физик. Но зачем, зачем человечеству физики?!»

«Когда Арно Камп пообещал изловить и обезвредить того, кто угрожает мне смертью, я впервые в жизни пожалел, что полиция не всесильна».

«Больше всего на свете я любил свою работу. Тот сладкий холодок предчувствия, из которого вдруг, после многодневных опытов, внезапно рождается уверенность, что истина находится где-то рядом, протяни только руку – и достанешь ее.

Но ныне все мелкие истины слились в одну Великую Истину, и свет ее невыносим. Я солдат твой, сияющая истина, и умру как солдат. И да поможет мне… Робин!»

Робин? – задумалась Ора Дерви. – Кого имел в виду Гуго Ленц?

Среди знакомых и сотрудников Ленца – она тщательно проверила – человека с таким именем не было. Быть может, Робин – чье-то прозвище? Но чье? Ора Дерви, как обычно, проконсультировалась с Артуром Барком, который знал Ядерный центр и его людей, как свои пять пальцев.

Но и Барк в ответ на вопрос о Робине только развел руками.

Видимо, Робин – какая-то историческая ассоциация, пришедшая в голову Гуго, когда он набрасывал дневник, – решила Ора Дерви. – Быть может, речь идет о Робине Гуде, легендарном разбойнике средневековой Англии?

Вскоре в сутолоке дел Ора Дерви позабыла случайное имя, мелькнувшее в бумагах покойного Ленца.

Но через некоторое время среди лабораторных журналов ей попался еще один листок, служивший продолжением какой-то записи.

«…Прощай и ты, Люсинда. Я привязался к тебе, я верил тебе…»

Ору что-то кольнуло, когда она прочла первые строки записки.

«Только благодаря тебе, Люсинда, я сумел решить последнюю задачу, которую добровольно взвалил на свои плечи. И теперь мне легче уходить из жизни. Спасибо, Люсинда».

Незнакомое доселе неприятное чувство заставило Ору внутренне сжаться. Она вызвала к себе Барка. Артур прибыл незамедлительно: он знал уже, что председатель новой комиссии не отличается мягким нравом и при случае может всыпать не хуже Арно Кампа. Ясное дело – не приходится ждать снисхождения от робота или полуробота – один черт.

– Какова обстановка в Ядерном центре? – спросила Ора Дерви.

– Все по-прежнему растеряны, – сказал Барк.

– Смерть доктора Ленца обсуждают?

– Неохотно.

– Старайтесь прислушиваться к таким разговорам, – посоветовала Ора Дерви. – В них, возможно, что-то промелькнет.

– Докладывать вам или Арно Кампу?

– Все равно. Наши действия скоординированы.

– С работой в Ядерном центре до сих пор не ладится, – сказал Артур Барк. – Все время срываются опыты.

– Быть может, диверсия? – оживилась Ора Дерви.

– Не то, – покачал головой Барк. – Доктор Ленц оставил после себя сущую неразбериху. Старик, видимо, слишком многое любил делать сам.

При слове «старик» Ора поморщилась: она не выносила фамильярности.

– Теперь Ядерный центр осиротел, как выразился один сотрудник, – продолжал Барк, развалившись на стуле. – Неужели доктор Ленц напоследок испугался-таки Красной Гвоздики и решил выполнить ее требование, «зашвырнуть ключи»? Но тогда непонятно, почему же доктора Ленца все-таки…

– Скажите, Барк, – перебила его Ора Дерви, – вы знаете всех сотрудников Ядерного центра?

– Конечно. Таково задание Кампа, – ответил Артур Барк.

– В таком случае скажите, кто такая Люсинда? – быстро произнесла Ора.

– Люсинда? – удивленно переспросил Барк, с наслаждением заметив, что Ора Дерви слегка смешалась. Значит, и роботы умеют смущаться!

– Имя Люсинда мне встретилось в архивах доктора Ленца, – пояснила сухо Ора Дерви.

– Люсинда – машина, – сказал Барк.

– Машина?

– Обыкновенная счетная машина. Термоионная, с плавающей запятой, как говорят программисты, – с улыбкой добавил Барк. За время пребывания в Ядерном центре он успел нахвататься кое-каких знаний.

– Машина? Странно… Ленц обращается к ней, как к женщине, – сказала Ора Дерви.

– Странно, – согласился Барк.

– Мы можем теперь только строить догадки о тогдашнем психическом состоянии доктора Ленца, – заметила Ора.

Барк промолчал, ограничившись утвердительным кивком.

Глава девятнадцатая

ИВ СОИЧ УМЕЕТ ХРАНИТЬ ТАЙНЫ

Имант Ардонис любил геологию. Ему вообще нравились науки о Земле.

Толстые фолианты, посвященные отчетам какой-нибудь исследовательской геологической или археологической экспедиции, он мог перечитывать как увлекательный роман.

Впрочем, романов Имант Ардонис никогда не читал.

Изучение геологических отчетов доставляло отдых мозгу, измученному бесконечными формулами.

Если физика была всепоглощающей страстью Иманта Ардониса, то науки о земле можно было назвать его хобби. Но и в геологии, регулярно просматривая интересующую его литературу, Имант Ардонис сумел приобрести немалые познания.

Акватаунский проект заинтересовал Ардониса. Его привлекла смелость замысла, сочетавшаяся с размахом. Шутка ли – пробив твердую оболочку планеты, на сотни миль устремиться вниз, пронзив слои бушующей лавы!

В космосе человек давно уже чувствовал себя, как дома, в то время как глубь собственной планеты все еще оставалась для него недоступной.

Ардонис знал, что идея использования глубоководной морской впадины в качестве отправной точки для глубинной скважины не нова. Но раньше осуществить ее не могли: проблема упиралась в несовершенство техники.

Ардонис был аккуратен в своих увлечениях: выискивая повсюду, где только можно, материалы об Акватауне, он складывал их вместе. Правда, писали об Акватауне немного.

Поглотив очередную заметку, Ардонис приходил в восхищение от темпов, которыми велась проходка. Ив Соич, похоже, знает свое дело.

Когда ствол глубинной шахты, миновав твердую оболочку Земли, углубился в расплав магмы, Имант Ардонис наново проштудировал работы о глубинных слоях почвы и структуре морского дна в районе Атлантического побережья. И червь сомнения впервые шевельнулся в его душе.

Давление и температура лавы там, на глубине, ему, как физику, говорили многое. В опытах по расщеплению кварков Ардонис имел дело со звездными температурами и колоссальными давлениями, у него было представление об опасностях, которые подстерегают в подобном случае исследователя.

При огромных давлениях жидкость может превратиться в камень, а сталь – потечь, как вода.

На что рассчитывает Ив Соич? Как он собирается взнуздать огненную стихию земных недр? Надо полагать, он произвел необходимые расчеты. Они должны быть абсолютно точными. Иначе… У Иманта Ардониса дух захватило, когда он представил, что может получиться, если на большой глубине магма ворвется в ствол шахты. Вода соединится с огнем! А в Акватауне три тысячи человек. Не говоря уже о рыбацком поселке, который расположен на побережье, близ впадины.

Выбрав свободное время – после смерти Ленца это было непросто – Имант Ардонис направился в Геологический центр. Там встретили его неприязненно.

– Мне нужны данные об Акватауне, – сказал Имант Ардонис чиновнику, ведавшему отделом информации.

– Подобная информация в частные руки не выдается, – сухо сказал чиновник.

– Разве Акватаун засекреченный объект?

– Нет, почему же… – протянул чиновник. – А кто вы такой, собственно?

– Я сотрудник Ядерного центра, – сказал Имант Ардонис, протягивая удостоверение.

– Позвольте… Кажется, у вас недавно скончался физик Гуго Ленц?

– Я заменяю его.

– Так… что же вам угодно? – поинтересовался чиновник.

– Мы решили просчитать кое-какие детали.

– Вся информация имеется в газетных отчетах, – уклончиво сказал чиновник.

– Там общие фразы. Нам нужны цифры.

– А что вы хотите просчитать?

– Стабильность Акватауна. Устойчивость шахтного ствола, – сказал Имант Ардонис.

– Стабильность Акватауна – чисто геологическая проблема. Какое вы имеете к ней отношение? Мы сами разберемся со своими делами, – нахмурился чиновник.

– У нас возникли сомнения… – начал Имант Ардонис.

– А у нас их нет, – отрезал чиновник. – Никакой информации вы не получите.

– Я обращусь к президенту, – пригрозил Ардонис.

– Сколько угодно. Мы подчиняемся только Иву Соичу, – сказал чиновник.

Взбешенный Ардонис хлопнул дверью. По коридору навстречу ему катился робот-рассыльный – тележка, доверху нагруженная бумагами. Сверху красовалась синяя папка: видимо, какой-то отдел переселялся на новое место.

Когда тележка поравнялась с ним, Ардонис машинально скосил глаза на надпись, украшавшую верхнюю папку: «Данные глубинных проб. Акватаун. Апрель». Редкое везение.

Имант, однако, знал, что попытка выхватить папку обречена на неудачу: кипы бумаг были охвачены чувствительными щупальцами, словно веревками. Тем не менее он решил рискнуть. В кармане его пиджака, к счастью, находился сильный магнит. Точным движением Имант поднес его к «голове» робота. Тележка на миг замедлила ход, щупальца дрогнули, и Ардонис выхватил синюю папку.

Вышел он из здания Геологического центра с независимым видом, держа папку под мышкой.

Люсинда – хорошая машина, хотя и капризная, как женщина. То, что машина хорошая, не нуждалось в особых доказательствах. На Люсинде Гуго Ленц и другие сотрудники Ядерного центра производили тонкие расчеты, перед которыми пасовали другие счетные машины.

На заре машинной индустрии люди считали, что все счетные машины одного класса одинаковы. С годами пришлось отказаться от подобной мысли. Счетные машины усложнялись, накапливали «память» и «опыт», и каждая из них приобретала то, что у живого существа называют индивидуальностью. Так, одна машина, например, отдавала явное предпочтение дифференциальным уравнениям, другая – задачам, связанным с небесной механикой, третья – интегралам. Симпатии и антипатии машины могли выражаться в том, что «любимую» задачу машина решала быстро и изящно; если же попадалась задача «нелюбимая», машина могла возиться с ней долго, а решение предложить такое длинное и запутанное, что математик, поставивший задачу, хватался за голову.

В том, что Люсинда – машина не только хорошая, но и капризная, с норовом, лишний раз убедился Имант Ардонис, когда решил просчитать, каким запасом прочности обладает ствол гигантской шахты, нисходящей от подводного города Акватауна в глубь Земли.

Синяя папка, столь случайным и забавным образом попавшая в руки Ардониса, давала для такого расчета достаточно данных. Бесстрастные таблицы свидетельствовали, каков градиент повышения температуры при продвижении фронта шахты, как растет давление магмы, каковы характеристики горных пород.

Введя задачу в кодирующее устройство, Имант Ардонис присел к столу.

Мимо несколько раз прошел Артур Барк, неприятный молодой человек с оловянными глазами.

Нового сотрудника Имант недолюбливал. Неприязнь зародилась в первый же день, когда доктор Ленд привел к нему в кабинет черноволосого крепыша и отрекомендовал его как специалиста по нейтринным пучкам. Было это вскоре после взрыва в лаборатории, случившегося ночью, когда установки обслуживались автоматами.

Со времени появления Артура Барка в Ядерном центре прошло больше трех месяцев, и Ардонис имел несколько раз возможность убедиться, что при обсуждении сложных проблем, связанных с фокусировкой нейтринных пучков, Барк предпочитает многозначительно отмалчиваться. Быть может, он работал по секретной тематике, связанной с военными заказами? Или молчал потому, что мало смыслил в своем деле? Во всяком случае, Ардонис не вмешивался – с него было достаточно рекомендации Гуго Ленца.

Правда, после одного случая, продемонстрировавшего вопиющую безграмотность Барка, Имант Ардонис совсем было решился раскрыть глаза доктору Ленцу на бездарность нового сотрудника, но тут случилась нелепая история с кошельком, закончившаяся арестом Ардониса и на время совершенно выбившая его из колеи. А после умер Ленц, и Ардонис махнул рукой на Барка. Мало ли на свете бездарностей, занимающих места, им не предназначенные?

Он, Имант Ардонис, не собирается переделать мир. Кажется, переделкой мира хотел заняться его шеф доктор Ленц, о чем он и твердил довольно сбивчиво и туманно в последние месяцы перед смертью. Всякому свое.

Задача Ардониса гораздо скромнее: расщепить кварки, разрушить последнее прибежище тайны мироздания, зажать материю в железные объятия уравнений Единой теории поля. Переделкой общества пусть занимаются другие. Он не уверен, что подобная задача имеет решение.

Мимо снова прошел Артур Барк, подозрительно посмотрев на Ардониса.

Имант глянул на часы: Люсинде давно уж пора бы дать ответ на поставленную задачу. Однако машина хранила молчание.

– Где ответ? – спросил Ардонис, нагнувшись к переговорной мембране.

Тотчас из щели дешифратора вылезла лента.

– «Дважды одну задачу Люсинда не решает», – прочел Ардонис.

– Не понял, – сказал Ардонис.

– Люсинда не нуждается в проверках, – пояснила машина.

– О каких проверках говоришь ты? – удивился Имант Ардонис. – Задача об Акватауне решается здесь впервые.

– «Ложь не украшает человека. Тем более физика», – прочел он в ответ на ленте.

– Люсинда, ты что-то путаешь, – попытался разъяснить Ардонис. – Задачу о глубинной шахте никто тут не мог решать, кроме меня.

– «Люсинда никогда не путает», – лаконично сообщила лента.

– Кто же в таком случае решал задачу до меня? – спросил Ардонис, начиная терять терпение.

Люсинда молчала: ответ принадлежал к разряду необязательных, и она использовала свое право.

В течение дня Имант Ардонис пытался узнать у сотрудников, кто до него занимался этим вопросом, но одни вообще ничего не слыхали об Акватауне, а другие были равнодушны к проблемам сверхглубинного бурения.

Тогда Иманту Ардонису пришлось чуть не на коленях умолять Люсинду выдать повторное решение.

Ответ машины поразил Ардониса: все гигантское подводное сооружение висело на волоске.

Несмотря на свой скверный характер, Люсинда не могла солгать в расчетах, выдать не те цифры.

Прихватив с собой ленту, Ардонис решил немедленно отправиться в редакцию самой крупной газеты. О том, что угрожает Акватауну, должен узнать весь мир. Подводники обязаны принять срочные меры. Либо должен быть увеличен запас прочности защитных конструкций, либо работы следует сразу прекратить. Первое решение, конечно, влетит в копеечку, но разве можно считаться с копеечками, когда дело идет о жизни тысяч людей?

На выходе из лаборатории Имант Ардонис столкнулся с Доном Базилио.

После смерти Гуго Ленца кот поскучнел. Он бродил из комнаты в комнату, разыскивая прежнего хозяина, и всех сотрудников обходил стороной. Блюдце с молоком оставалось нетронутым. Чем питался кот, было неизвестно. Артур Барк уверял, что Дон Базилио глотает кварки.

В пути Имант Ардонис немного поостыл. Он подумал, что в редакции начнутся неизбежные расспросы: где Ардонис взял исходную информацию для расчетов? Чего доброго, свяжутся с полицией, приступят к расследованию. Нет уж, снова попасть в лапы полиции он не намерен.

Ведь кто-то из физиков уже догадался просчитать с помощью Люсинды задачу об устойчивости Акватауна? (История сама по себе достаточно темная.) Не сообщил же он о результатах в печать? Значит, были для того какие-то основания?

Ладно. Ему нет дела до других. Он не станет хранить под спудом результаты, сообщенные Люсиндой. Но и класть голову на плаху он не намерен.

Сделать можно так: написать в редакцию подробное письмо, привести все расчеты по Акватауну. Пускай сделают запрос в геологический центр, потребуют проверки.

Подписывать такое письмо не обязательно…

Рон обратил внимание на высокого бледного красавца, вошедшего в почтовый зал.

Человек в нерешительности постоял, затем подошел к стойке, взял чистый лист бумаги, вынул из кармана узкую пластиковую ленту и стал что-то быстро с нее переписывать.

Неплохо бы вложить в письмо цветок гвоздики, – усмехнулся Ардонис, надписывая конверт. Тогда бы письмо наверняка сработало.

Ардонис огляделся. Где ее найдешь здесь, гвоздику? Почтовый зал украшали лишь пыльные фикусы да пальмы в кадках.

– Да ладно, сойдет и так, – решил он, опуская письмо в почтовый ящик.

Глава двадцатая

НОВОЕ ОРУЖИЕ

Тяжелый танк, утробно урча, взбирался по отлогому склону холма. Он шел, подминая гусеницами полевые цветы и оставляя после себя две черные полосы развороченной земли.

Двое людей не отрываясь следили в бинокли за танком. Они стояли на смотровой площадке ажурной башни, высящейся в центре испытательного полигона. Один, пожилой человек с хищными губами, широко расставил ноги, словно матрос на палубе во время качки. Второй, старик интеллигентного вида, изящно прислонившись к балюстраде, смотрел в бинокль со скучающим видом.

Вскоре танк поравнялся с контрольной отметкой – небольшим полосатым столбиком.

– Дайте! – не оборачиваясь, бросил хищногубый и протянул назад руку.

Стоящий на полшага сзади конструктор подобострастно сунул в протянутую ладонь рукоятку, к которой был прикреплен тонкий, как жало, ствол; все вместе представляло собой некое подобие пистолета.

Человек направил жало на танк. Он наводил прищурившись, умело пользуясь оптическим прицелом. Через несколько секунд неуловимым, почти нежным движением указательного пальца нажал на кнопку. На месте, где только что проходил танк, вспухло огромное бурое облако.

– Взрыва не слышно, – удивился старик.

– Пистолет действует беззвучно, – пояснил хищногубый, опуская оружие.

Бурое облако медленно оседало, обнаружив пологую, только что образовавшуюся впадину. Танк исчез.

– Полное распыление, – сказал человек с жестоким ртом.

– Что скажете, президент?

– Браво, – вяло произнес старик и поправил белый галстук. Больше всего он, кажется, беспокоился о собственном темени, на которое щедро падали лучи полдневного солнца.

Результаты испытаний нового могущественного оружия, родившегося в недрах «Уэстерн компани», видимо, беспокоили президента меньше.

Грибовидное облако растворилось, растаяло в жарком мареве.

– Вы превзошли самого себя, Джон Вильнертон, – добавил президент, вытирая платком лицо. – Только скажите, как же танкист? Тоже распылился?

– Танкиста там не было, – сказал Джон Вильнертон с едва заметным оттенком пренебрежения. – Модель управляется по радио…

– Ах, да, по радио, – кивнул президент. – Но пистолет действует и на живую силу?

– Разумеется.

– Хорошо… К сожалению, мы вынуждены и об этом заботиться, – вздохнул президент.

– Может «Уэстерн» рассчитывать на заказ? – спросил Вильнертон, теребя бинокль.

– Подумаем, Джон.

– Мы могли бы запустить пистолет в серийное производство, – сказал Вильнертон.

– Что ж, пистолет – приятная штучка, – сказал президент.

– На каком принципе он действует, если не секрет?

– Какие могут быть секреты от главы государства, – несколько фамильярно улыбнулся Джон Вильнертон, беря высокого гостя под руку. – Пистолет основан на новейших достижениях физиков. Я имею в виду кварки.

– Да… кварки… Ими занимается Ядерный центр, – сказал президент и сделал шаг к лифту. Наблюдательная башня ему надоела, и в воображении давно вырисовывался банкетный стол, наверняка уже накрытый по случаю окончания испытаний.

– Значит, при создании нового оружия вы сотрудничали с доктором Гуго Ленцем? – спросил президент в кабине лифта.

– С физиками из Ядерного центра я не сотрудничал, – сказал Вильнертон. – Знаете, представители так называемой чистой науки имеют часто весьма старомодные взгляды.

– Но вы, конечно, знакомы с доктором Ленцем? – сказал президент.

Лифт остановился, и они вышли, сопровождаемые старшим конструктором.

– Доктора Ленца я почти не знаю, – сказал Вильнертон. – Слышал, что с ним недавно произошла какая-то неприятная история. Кажется, шантаж или что-то в таком роде. Компания предпочитает обходиться силами своих ученых. Мы только пользуемся теми научными достижениями, которые представляют интерес для «Уэстерна».

– Наука не знает границ, а?

– Вот именно, президент.

– Знаете, Джон, – сказал президент, ступая по жесткому, как проволока, прошлогоднему вереску, – еще ни один человечек не сумел мне объяснить толком, что такое кварки.

– Видите ли… – откашлялся Вильнертон.

– Только не говорите мне ничего о кирпичиках, – живо перебил президент.

Оба рассмеялись.

– На ваш вопрос не сумел бы ответить ни один человек в мире, – сказал Вильнертон. – Природа кварков не раскрыта. Физики только на подступах к ней. Хотя мы уже научились распылять материю до уровня кварков, как вы только что убедились.

– Как же вы используете кварки, не зная их природы? – спросил президент.

– Штука нехитрая, – махнул рукой Вильнертон. – Так было сплошь и рядом на протяжении всей истории цивилизации. Люди сотни лет ничего не знали о природе электричества, что не мешало им пользоваться благами, которые оно приносит.

Глава «Уэстерна» имел все основания быть довольным сегодняшним днем. Испытания нового оружия прошли успешно. Исключительно удачной оказалась идея – пригласить на испытания президента. Что ни говори, со стариком всегда можно поладить.

– Отличные пистолеты, – сказал президент, прощаясь после банкета. – Пожалуй, «Уэстерн» получит заказ.

Джон Вильнертон любил брать быка за рога. Притом в тонкостях дипломатии он искушен не был.

– В обиде не будете, – брякнул Вильнертон в ответ на слова собеседника, благо разговор происходил с глазу на глаз в бронированном кабинете Вильнертона, напоминающем внутренность сейфа.

– М-м… не в том суть, – поморщился президент, человек тонкого воспитания.

– Разумеется, – поспешно сказал Джон Вильнертон. – Сколько стволов составит государственный заказ?

– Скажем, десять тысяч… Не мало? – осведомился президент.

– В самый раз, – сказал Джон Вильнертон.

– Оружие, которое сегодня прошло испытание, очень удобно для ведения локальных войн, – солидно сказал президент. – Пистолеты портативны, легки и удобны в обращении. Кстати, они нуждаются в дозарядке?

– Раз в год, да и то при условии, что пистолетом будут все время пользоваться, – сказал Вильнертон.

– То, что надо, – заметил президент. – Пора уж нам выкарабкиваться из этой злосчастной войны с аборигенами Венеры.

– Пора, – сочувственно сказал Вильнертон, хотя самым страстным его желанием было, чтобы война тянулась до бесконечности.

– Ведь подумать только – 20 лет! – сокрушенно произнес президент. – Война – как тлеющий хлопок в трюме корабля. Как погасить огонь? К тому же джунгли, венерианские болота…

– С новым оружием дело изменится.

– Будем надеяться! – подхватил президент. Они расстались, довольные друг другом.

Когда президент отбыл в свою резиденцию, Джон Вильнертон включил магнитофон, снова прослушал только что состоявшийся разговор. Да, можно сразу же запускать кварк-пистолет в серийное производство.

Глава двадцать первая

РИНА И РОБИН

После смерти Гуго Рина жила словно во сне. Видно было, что молодая женщина живет какой-то своей, внутренней жизнью, и ни до кого ей нет дела.

В последние дни Рина сильно привязалась к Робину, общество которого могло ей, кажется, вполне заменить человеческое. Быть может, причины симпатии коренились в том, что Робин в Гуго «души не чаял», если позволительно так выразиться о роботе. Несколько лет назад, когда Робин по ошибке схватился за оголенный провод, Гуго спас его, разобрав и снова собрав «по косточкам». А инстинкт самосохранения у Робина был выражен достаточно сильно.

И теперь Робин стал для Рины как бы связующим звеном между нею и Гуго. Робин столько мог бы рассказать ей об умершем! Однако лишнее слово надо было вытаскивать из Робина клещами: он не отличался болтливостью, как некоторые роботы его класса. Долгими июльскими вечерами Рина расспрашивала Робина о покойном. И все время женщина не могла отделаться от мысли, что Робин чего-то не договаривает. Однако заставить Робина проболтаться было невозможно.

Страна бурлила. Только после смерти Гуго стало ясно, насколько он был популярен. Столица потрясалась манифестациями. На военных заводах Вильнертона бастовали рабочие. Люди требовали разыскать и наказать убийцу. Надо сказать, что в данном случае требование манифестантов совпадало с самым сокровенным желанием шефа полиции, а такое случается не часто. Таинственный распространитель гвоздики не отмерил шефу полиции никакого определенного срока. Кто скажет, сколько ему, Арно Кампу, осталось? Быть может, он доживает последние дни?

Несмотря на то, что расследованием обстоятельств смерти Гуго Ленца занимались лучшие криминалисты страны, ничего определенного выяснить не удалось.

Последним человеком, который видел Ленца, была его жена. Арно Камп многократно допрашивал Рину, но то, что она рассказывала, никак не проливало свет на уход из жизни первого физика страны. Ответы Рины тщательно сопоставлялись с данными экспертизы, но уличить женщину во лжи шеф полиции не мог.

Полученная по почте гвоздика торопила Арно Кампа, и он снова и снова нетерпеливо подталкивал гигантский маховик расследования, который и без того вертелся достаточно бойко.

Вызванная к 11 утра Рина Ленц появилась в приемной.

Препровожденная Жюлем в кабинет, она присела на краешек кресла, того самого, в котором не так давно сидел растерянный Гуго Ленц, принесший в полицию пакет, сулящий ему смерть.

Свою персональную гвоздику Арно Камп держал в ящике письменного стола. Акции Кампа с получением цветка смерти упали чрезвычайно низко: даже президент позволил себе на каком-то банкете заметить, что чего, мол, требовать от шефа полиции, когда его самого шантажируют.

«Тебе-то, мозгляку, гвоздику не присылают, потому что ты абсолютный нуль», – подумал Арно Камп, когда услужливые языки доложили ему о выходке президента.

Шеф полиции испытал сильнейшее желание натянуть гуттаперчевые перчатки, взять плотный конверт, сунуть туда гвоздику – ну, хотя бы свою! – и отправить по почте президенту.

– Нужно уточнить некоторые обстоятельства, связанные с последним днем, – сказал Арно Камп, глядя, как Рина пристраивает сумочку на коленях.

– Я все сказала.

– Могут быть детали, которым вы не придали поначалу значения.

– Спрашивайте, – тихо сказала Рина, впервые подняв глаза на Кампа.

– Когда доктор Ленц прилетел вечером домой, вы не заметили в его поведении чего-либо необычного?

– Нет, Гуго вел себя как всегда, – вздохнула Рина. – Шутил, что мы – как мухи под стеклянным колпаком: за каждым нашим шагом наблюдает охрана, а улететь из-под колпака невозможно. Несколько раз повторил, что выполнил дело жизни, а потому может умереть спокойно… Вообще Гуго шутил в тот вечер. Я уже говорила об этом.

– Мы навели справки. Работа у доктора Ленца в Ядерном центре в последнее время не ладилась, опыты по расщеплению срывались, да еще взрыв 2 апреля… Как же можно говорить, что дело жизни выполнено?

Рина пожала плечами.

– Я же говорила вам, что Гуго в последние дни не делился со мной рабочими тайнами.

К концу допроса, деликатно именуемого Кампом беседой, шеф полиции, приглядевшись, неожиданно спросил:

– Простите, а где ваш великолепный перстень?

– Я его выбросила.

– Превосходный восточный перстень? Куда выбросили?

– В море.

– Уникальную камею?

Рина спрятала руку под сумочку.

– Разве я не имею права распоряжаться принадлежащей мне вещью так, как мне будет угодно? – впервые с вызовом произнесла она, откинувшись в кресле.

– Имеете. Но я вправе узнать у вас мотивы столь экстравагантного поступка.

– С перстнем у меня были связаны воспоминания… Тяжелые воспоминания… личного свойства… – сбивчиво заговорила Рина.

– Вы могли бы подарить камею, скажем, музею Восточной культуры… – сказал Арно Камп. – Ну, хорошо. Расскажите еще раз, когда и как вы обнаружили, что ваш муж мертв?

Ровным голосом, будто повторяя заученную роль, Рина произнесла:

– Я проснулась вскоре после полуночи. Не знаю отчего. Словно от толчка. Ложиться спать не хотела, говорила: давай всю ночь бодрствовать. Но Гуго настоял: пусть все будет, как обычно. Чтобы не огорчать его, я послушалась, но решила не спать. На сердце было неспокойно. Гуго, как всегда, остался сидеть у раскрытого секретера – «Разберу одну задачку». А я, не знаю как, задремала – так намучилась в последние дни… Очнулась – Гуго на прежнем месте, уснул, голову опустил на недописанный лист бумаги. Позвала – не откликается. А сон Гуго чуток. Вскочила я, подошла к нему… – Рина перевела дыхание. Только по судорожным движениям пальцев видно было, чего стоит ей рассказ. – На губах Гуго застыла усмешка. Он был мертв.

– Почему вы так решили?

– Глаза… глаза Гуго были широко раскрыты. Правая рука лежала на калькуляторе. Но дальше, наверно, не нужно? – перебила себя Рина. – Когда я закричала, в комнату сразу хлынула охрана, и у вас имеются подробные протоколы, фотографии…

– Протоколы и фотографии есть, – согласился Камп. – но вы уклоняетесь от ответа на вопрос. Меня интересует, повторяю, то, что не попало в протоколы.

Рина еле заметно пожала плечами.

– Но я ничего не могу добавить. К тому же и вы опечатали все бумаги Гуго. Письма забрали.

– Можете идти. Жюль вас проводит, – сказал шеф полиции.

Домой Рина возвращалась опустошенной. В хвост ее орнитоптера пристроился аппарат мышиного цвета, но Рина едва обратила на него внимание. И дома, и вокруг, она знала, полно теперь и электронных и прочих ищеек. Что толку? Все равно никто не вернет Гуго.

Комнаты зияли пустотой. Робин куда-то запропастился, оставив включенным телевизор.

Рина присела к секретеру, который так и остался открытым с той роковой ночи. После нашествия полиции тут осталось немного – несколько разрозненных книг, тщательно перелистанных привычными пальцами детективов.

Говорят, в комиссию по расследованию, которую возглавляет ненавистная Ора Дерви, были уже вызваны и опрошены сотни людей. Пусть! А она ни за что не пойдет туда, разве что потащат силой.

Рина сидела долго. В уши лезла назойливая музыка, с экрана кривлялась певица, похожая на Ору Дерви. Затем пошла серия рекламных фильмов, но Рина почти не смотрела на экран. Она даже забыла, что надо бы сделать замечание Робину, когда он возвратится, за самовольное включение телевизора.

Внезапно Рина вздрогнула от взрыва. Огромный экран заволокло дымом.

– Смотрите военную хронику, – бодрым голосом предложил диктор.

Величаво закачались синие венерианские папоротники. Наискось по экрану побежали буквы привычной заставки. Поднимая растительность, из болота вывалилась бронированная амфибия. Плюясь огнем, она двинулась в глубь чащи.

Вечно одно и то же. Надоело! Рина потянулась к выключателю, но ее остановили слова диктора:

– Так было – так не будет! Наука выступает против войны. Кварки служат миру! Трагическая смерть замечательного физика – доктора Гуго Ленца показала, что враги государства не унимаются, что они готовы на любое преступление, чтобы подорвать наше могущество. Однако мощь наша непоколебима. Знамя Гуго Ленца подхватила компания «Уэстерн». Фирма в соответствии с президентским заказом выпустила новое оружие – нейтринный пистолет. Его смело можно назвать оружием мира, потому что новое оружие, приведя нас к долгожданной победе, положит конец войне. Вчера был сделан первый шаг к миру. Смотрите документальные кадры.

…Из глубины экрана выплыло поселение аборигенов. Вид сверху – очевидно, с вертолета. Круглые плетеные крыши хижин, желтые ручейки песчаных тропок.

– Гнездо террористов, – поясняет диктор. – Именно отсюда совершаются варварские набеги на наши укрепленные лагеря. Разведчики с воздуха сумели обнаружить в джунглях осиное гнездо. Внимание!

…Машина плывет в неизменно густых облаках венерианского неба. Крупно – альтиметр, стрелка показывает огромную высоту. Сосредоточенное лицо пилота. Кустистые брови, жесткие складки у губ, пустой взгляд. Человек или робот? Перед ним на карте вспыхивает точка – машина вышла на цель.

Пилот включает инфравидение и нажимает кнопку самонаведения…

– Внимание! Теперь посмотрим, что делается внизу, – предлагает диктор. – Наш репортер, рискуя жизнью, вместе с кинокамерой сумел подобраться близко к звериному логову, чтобы зафиксировать для истории первое применение нового оружия в боевых условиях. Все мы надеемся и верим, что это и последнее применение его.

Финал: на месте поселения – огромная пологая впадина.

Рина подумала, что репортер, пожалуй, больше рисковал жизнью, чем пилот. Какое тупое, жестокое лицо. Неужели это человек? Глаза палача.

Вспомнились слова Гуго, часто повторяемые им в последние дни: человечество – ребенок с погремушкой. Человечество – жестокий несмышленыш. Хрупкая погремушка – наш мир. Неужели права старая книжка, и жизнь – это плесень, которая неизбежно сама себя пожрет?

– Робин! – позвала Рина.

Не дождавшись ответа, выключила телевизор. В дверь постучали.

– Войдите! – сказала Рина. Вероятно, кто-то из охраны, решила она. Но на пороге стоял улыбающийся Имант Ардонис.

– Вы? – удивилась Рина. – Вас не задержали?

– Я не преступник.

Ардонис присел.

– На улицах творится черт знает что. Я шел пешком. Всюду толпы. Митинги, речи…

– Учтите, в этом доме каждое ваше слово, каждый жест фиксируются, – перебила Рина.

– Но это не составляет государственной тайны. Беспорядки в городе видит каждый, кто не слеп.

Они помолчали.

– Рина, я понимаю, как вам сейчас тяжело, – начал Ардонис после долгой паузы. Мы все тяжко переживаем потерю. Гуго был для Ядерного центра больше, чем руководитель. Он больше жизни любил физику. Правда, в последнее время он был с ней – я имею в виду физику – не в ладах. Но не будем об этом. У меня к вам вопрос личного характера: что вы намерены предпринять в ближайшем будущем?

– В будущем? Но его нет. Есть только настоящее, – сказала Рина.

– Я имею в виду – есть ли у вас планы на сегодняшний вечер? – пояснил Имант.

– Планами на будущее пусть занимается наш президент, – с отсутствующим видом произнесла Рина.

– Пойдемте в театр.

– Так вот почему у вас новый галстук, – улыбнулась Рина.

– Нет, Имант, не пойду, – покачала она головой.

– «Отелло», – сказал Ардонис, вертя шляпу в руках.

– Нет.

– Раньше вы не отказывали мне в своем обществе.

– Раньше – да, а теперь – нет. Поймите, Имант, я не могу бросить тень на имя Гуго.

– Что ж, извините… Да у меня самого времени в обрез… Полечу в Ядерный… – Ардонис поднялся.

– Погодите, чаю выпьем, – предложила Рина. – Робин! – позвала она громко.

– Нет, спасибо. Я пойду. С некоторых пор я перестал доверять нашим автоматам. Люсинда словно взбеленилась. И раньше, при Гуго, капризничала, а уж сейчас… – он махнул рукой. – И печатающее устройство с Люсинды куда-то запропастилось, хотя без него и можно обойтись, но сам факт по себе неприятный. А уж сотруднички, в особенности новенький, этот самый Артур Барк… И четырех месяцев еще не работает, а во все сует нос, как будто именно он основал Ядерный. А чуть дело коснется дискуссии или постановки эксперимента, эта невозмутимая скотина выдавливает: «Не могу обсуждать этот вопрос. Моя тематика засекречена!» – Не знаю, что нашел в нем Гуго. – Ардонис сердито нахлобучил шляпу, наскоро распрощался и ушел.

– Робин! – снова позвала Рина. Улетая по вызову к Арно Кампу, она запретила роботу покидать дом. До сих пор не было случая, чтобы Робин ее ослушался.

Не поленившись, Рина обошла все закоулки, заглянула даже в ванную – Робина в доме не было.

Он появился в двери, неуклюжий, приземистый, с четырехугольным регистрационным номером на груди.

– Откуда ты? – спросила Рина тоном, не предвещавшим ничего доброго.

Робин замялся. Видимо, ему очень хотелось солгать, но лгать он не умел.

– Где ты был? – повторила Рина.

– В городе.

– Зачем?

– Тайна.

– Выкладывай-ка свою тайну, да поживее, – сказала Рина.

– Нет.

– Нет? В таком случае я вызову охрану, и тебя вскроют лазерным лучом, – сказала Рина и сделала шаг к двери.

– Тайна принадлежит не мне.

– А кому же? – остановилась Рина.

– Доктору Ленцу.

– Я его жена.

– Доктор Ленц сказал: никому.

Рина взялась за ручку двери.

– Именем доктора Ленца – не делай этого! – выпалил Робин.

Женщина вздохнула, опустила руку и медленно отошла от двери.

Глава двадцать вторая

ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

Незаметно термин «гвоздичник» приобрел среди журналистов права гражданства.

Скверное это ощущение – быть гвоздичником. Вдвойне обидно быть гвоздичником, когда в твоих руках огромный, до тонкостей отработанный аппарат, в который входят и роботы и люди, когда к твоим услугам целый арсенал, битком набитый внушительными штуками – от многоместных манипуляторов для групповых арестов и до бомб – разбрызгивателей со слезоточивым газом.

И все эти чудные игрушки бессильны перед маленьким увядшим цветком гвоздики, присланным ему, шефу полиции Арно Кампу.

Только в собственном кабинете, за бронированными стеклами, под многослойной защитой Арно Камп чувствовал себя в относительной безопасности.

Немало монологов своего хозяина выслушивал арабский скакун, застывший посреди скакового поля – письменного стола, и благородная морда коня успела приобрести скучающее выражение. Так, по крайней мере, казалось Арно Кампу.

Сегодняшнее утро не явилось исключением. Вертя статуэтку в руках, Арно Камп снова жаловался скакуну, что гвоздичное расследование зашло в тупик.

Через несколько минут прибудет Ора Дерви. Арно Камп виделся с ней ежедневно, обсуждая результаты расследования.

Список «гвоздичников» – людей, получивших послание с цветком смерти – перевалил уже за сотню. Причем это были все люди уважаемые, имеющие вес в сфере своей деятельности: крупные военные, финансисты, литераторы, ученые… Особенно много было ученых.

Получение гвоздики стало предметом своеобразной гордости, как бы признанием заслуг со стороны неведомого врага государства.

Возникла даже идея – организовать «Клуб гвоздичников», но президент наложил на эту идею вето. Злые языки связывали запрещение с тем, что сам президент гвоздики до сих пор не получил.

Если свести все письма в одно, получалась интересная картина: требования автора, подкрепляемые недвусмысленной угрозой, сводились к одной мысли, выраженной еще в первом письме, полученном Гуго Ленцем. «Назад к природе!», «Идя по пути разума, человечество погибнет», «Нужно зашвырнуть ключи от тайн природы», – требовали анонимные письма.

На одном из первых гвоздичных совещаний Джон Варвар высказал мнение, что письма с гвоздикой печатает и рассылает не один автор, а целая группа ловко организованных мошенников и шантажистов. Цель – посеять в государстве смуту, дабы половить рыбку в мутной воде. Машинку, на которой печатались тексты, обнаружить не удалось, и это, по мнению Джона Варвара, подтверждало его гипотезу: очевидно, машинка хранилась в глухом подполье, куда не могли проникнуть щупальца полиции.

По распоряжению Кампа была проведена текстологическая экспертиза писем.

В основу экспертизы положили старую программу, с помощью которой некогда было установлено, что автором «Короля Лира», «Отелло», «Гамлета» и прочих гениальных творений является не группа авторов, как утверждали иные критики и литературоведы, а одно лицо – небезызвестный Вильям Шекспир. Спустя много времени история повторилась: экспертиза опровергла предположение Джона Варвара. Электронная машина, исследовав тончайшие нюансы стиля, а также среднюю длину слов, употребляющихся в текстах писем, установила, что автором всех гвоздичных посланий является одно лицо.

Сроки жизни гвоздичникам в письмах были отмерены самые разные: кому месяц, кому – год, но большинству адресатов, как Арно Кампу, срок не указывался.

Для того, чтобы установить, насколько «серьезны намерения» автора писем, надо было проследить, в какой мере сбывались угрозы. Но Арно Камп лучше, чем кто-либо другой, понимал, что очень трудно, а подчас и невозможно отличить несчастный случай от покушения. Если взять значительную группу людей, то в силу вступает закон больших чисел. Шеф полиции знал, что статистика – хитрая штука. По ней, по статистике, несчастья случаются столь же неизбежно, как, допустим, свадьбы.

Камп поставил скакуна на место и вздохнул.

В кабинет вошла Ора Дерви.

Хотя Арно Камп видел ее теперь достаточно часто, красота Оры каждый раз по-новому поражала его.

– Чем порадуете старого гвоздичника? – спросил Камп, выходя Оре навстречу.

– Расследование завершено.

– Значит, убийство?

Ора Дерви покачала головой.

– Доктор Ленц умер естественной смертью. – Помолчав, она добавила: – Это и мое мнение. Я видела его перед кончиной. Доктор Ленц выглядел сильно переутомленным.

– Если бы от переутомления умирали…

– Я даже предложила ему лечь в клинику Святого Варфоломея.

– Сердце сменить? Это было бы разумно, – оживился Арно Камп.

– Мы бы его для начала исследовали.

– Что же Ленц?

– Отказался. Сослался на то, что дел по горло.

– Он появился у вас после получения гвоздики?

– Да.

– Простите, бога ради, за вопросы… – улыбнулся Камп. – Это, разумеется, не допрос, а просто беседа.

– Понимаю.

– Ленц говорил с вами по поводу полученной им анонимки?

– Говорил, и много.

– Как он относился к угрозе смерти?

– Считал, что обречен, и жить ему осталось ровно столько, сколько отмерено в письме. Потому-то он и отказался лечь в клинику: времени оставалось мало, чтобы завершить все дела.

Камп пожевал губами и неожиданно спросил:

– А вы не допускаете мысли о самоубийстве?

– Я думала об этом, – сразу ответила Ора Дерви. – Однако самоубийство – по сути то же убийство. Оно оставило бы какие-нибудь следы. Вам-то это известно лучше, чем мне. Между тем экспертиза таких следов не обнаружила.

– Результаты экспертизы я знаю. Но, кроме объективных данных, существует еще интуиция. Послушайте, Ора. Мы оба с вами гвоздичники. Что вы думаете обо всей этой истории?

Ора задумалась. Вынула сигарету – Камп услужливо щелкнул зажигалкой.

– Каждому ясно, что автор анонимок задумал переделать наше общество. Требования его недвусмысленны. Джон Вильнертон должен прекратить выпуск оружия смерти, Гуго Ленц – закрыть исследования кварков и «зашвырнуть ключи» от тайн природы, Ив Соич – законсервировать глубинную проходку в Акватауне, и так далее. Я не знаю многих писем, но они, наверно, в таком же роде?

– Примерно.

– И все это для того, утверждает автор, чтобы спасти наше общество. Вообще-то облагородить общество – цель неплохая, – заметила Ора Дерви.

– И у этой затеи, вы считаете, есть шансы на успех? – спросил Камп.

Ора Дерви молча посмотрела на шефа полиции.

– Ора, положитесь на мое слово: все, что будет сказано здесь – умрет в этом кабинете, – сказал Арно Камп, быть может, более горячо, чем хотел.

– Верю, – просто сказала Ора Дерви. – Впрочем, мне нечего бояться. Переделывать общество нужно. Но не письмами. Ну, перестанет Вильнертон выпускать нейтринное оружие, откажется от государственного заказа – конкуренты тут же наступят ему на пятки. Спрос на оружие останется – будет и предложение, это и младенцу ясно. Допустим, Гуго Ленц испугался угрозы и «зашвырнул ключи». Найдутся другие физики, которые завершат начатое.

– Как же, по-вашему, можно переделать общество? – небрежно спросил Камп.

– Веселенький разговорчик. И с кем? – с шефом полиции, стражем закона и правопорядка, – сказала Ора и издали бросила окурок в пепельницу, стоящую рядом с арабским скакуном.

– Наш разговор носит сугубо абстрактный характер, – пояснил Камп.

– Во всяком случае, попытка с гвоздикой выглядит ужасно наивной. В чем-то напоминает детскую игру.

– Детскую игру! – взорвался Арно Камп. – Что же, и Гуго Ленца убили, играючи?

– Факт убийства доктора Ленца не доказан, – возразила Ора Дерви. – Наоборот, я как медик убеждена, что он умер своей смертью.

– Точно в назначенный срок! Да это же м-мистика, черт возьми!

– Не знаю.

– Вам, между прочим, тоже грозят смертью. Вас это не смущает?

– Я фаталистка. И потом, я верю в ваших агентов, – улыбнулась Ора.

– Я жду в-вас завтра. С членами комиссии. Нужно выработать единую точку з-зрения, – сказал Арно Камп, прощаясь.

После ухода Оры Дерви он долго ходил по кабинету, стараясь успокоиться. Плюнуть, что ли, на все дела и лечь в клинику Святого Варфоломея? Ора Дерви давно предлагала. Пора избавиться от нервного заикания. Штука вроде пустяковая, но подчас очень неприятная…

Размышления Арно Кампа прервало появление Джона Варвара – он теперь ведал наблюдением за коттеджем покойного доктора Ленца.

– Есть новости? – спросил Камп.

– Вот пленка, шеф.

– Целая бобина? – удивился Камп. – Она что же, сама с собой разговаривает, эта Рина Ленц?

– Никак нет. Сегодня был гость.

– Это интересно. Кто?

– Имант Ардонис, научный сотрудник Ядерного центра, – отрапортовал Варвар.

– Вы, конечно, не чинили ему препятствий?

– Нет, он беспрепятственно вошел в дом.

– Охрану не заметил?

– Нет, конечно.

Шеф подошел к сейфу, щелкнул шифровкой и быстро отыскал в гвоздичной картотеке нужное досье.

– Вот он, Имант Ардонис. Донесение Артура Барка. Так… Так… «Честолюбив. Фанатик работы. Возможно, хочет устранить доктора Ленца, с тем, чтобы занять его место…» – Камп захлопнул папку. – Итак, возможный убийца Гуго Ленца наносит визит его супруге. Ну-ка, послушаем. Ох, уж эти мне добродетельные вдовушки!

Арно Камп включил воспроизводитель на полную мощность и развалился в кресле. Варвар подобострастно стоял рядом.

Впрочем, разговор Рины и Иманта разочаровал шефа полиции.

– Баба себе на уме, – прокомментировал он отказ Рины пойти с Ардонисом в театр. – Не хочет навлекать на себя подозрения.

– Совесть нечиста, – осмелился вставить Варвар.

– Во всяком случае, она тоже входит в круг подозреваемых лиц.

Воспроизводитель захрипел, из него вновь послышались голоса – Рины и неизвестный мужской.

«Где ты был?» – строго спросила Рина.

«В городе», – пророкотал мужчина.

«Зачем?»

«Тайна».

– Это еще что за идиот? – быстро спросил Камп.

– Робин. Робот, – пояснил Варвар.

Услышав, что тайна Робина принадлежит не кому иному, как доктору Ленцу, Камп изменился в лице. Варвар окаменел.

– Сколько ты летел сюда? – спросил Камп, когда отзвучала последняя реплика Робина: «Именем доктора Ленца – не делай этого!», обращенная к Рине, – и воспроизводитель автоматически выключился.

– Десять минут.

– Бери оперативный отряд – и в коттедж Ленца. Доставь сюда этого Робина. Бегом! Только не повреди его, – крикнул Камп вдогонку.

Настроение шефа полиции несколько поднялось. Кажется, нащупывается наконец ниточка. Так и должно быть. Любое действие оставляет след. Птица – в воздухе, лодка – на воде и что там еще? – змея на камне.

– Что там еще? – благодушно спросил Камп у Жюля, выросшего в дверном проеме.

– Посетитель.

– Гвоздичник?

– Да.

– Я уже сказал – к дежурному.

– Добивается к вам.

– Уж не президент ли? – пошутил Камп.

– Никак нет. Мелкая сошка.

– Мелкая сошка? – повторил Арно Камп. – Это что-то новое. Давай его сюда.

В кабинет, виновато улыбаясь, вошел молодой человек. Арно Камп бросил наметанный взор. Приземистый, с бегающим взглядом, который он тщетно старался спрятать за толстыми стеклами очков, посетитель не располагал к доверию. Но Камп за долгие годы службы привык не доверять первому впечатлению, хотя иногда оно его не подводило.

Большинство прежних гвоздичников Арно Камп знал либо в лицо, либо понаслышке – как никак, это была элита, избранные люди страны. Этого он видел впервые.

– Ваше имя? – спросил Камп.

– Амант Сато.

– Место работы?

– Фирма «Уэстерн».

«Амант Сато! Где я слышал это имя?» – силился вспомнить Камп. И тут же его осенило. Злополучный влюбленный, вздумавший послать своей подружке в письме гвоздику. Были тогда неприятности с прессой.

– Какую работу выполняете?

– Наладчик автоматических линий.

– Я к вашим услугам, – сказал Арно Камп. Он старался говорить ровным тоном с человеком, который принес ему столько неприятностей.

– Я получил письмо с гвоздикой. Вот, – сказал Амант Сато и робко протянул Арно Кампу распечатанный пакет.

Камп не спеша вынул гвоздику, отложил ее в сторону и углубился в текст. Ничего нового: угроза, ставшая обычной. Да, но от чего же, под угрозой смерти, должен отказаться Амант Сато? Ага, вот: «от своего дела».

– Вы в «Уэстерне» командуете наладкой автоматики? – поднял глаза Камп.

– Что вы… Я младший наладчик.

Камп дочитал письмо и уставился в потолок, размышляя.

– Что же теперь со мной будет? Я должен бросить работу, да? Вот у меня ключи от сборочной линии, – Сато вытащил из кармана толстую связку ключей. – Зашвырнуть их подальше?

«Либо идиот, либо прикидывается им», – подумал Камп, вглядываясь в широкоскулое лицо Сато, который по-прежнему старательно отводил взгляд. Он что же, не читал воззвание президента о том, что все гвоздичники должны оставаться на своих постах?

Что ни говори, подозрительный он тип, этот Амант Сато. Камп внимательно вгляделся в лежащее перед ним письмо. Вроде и шрифт у него другой, чуть помельче, чем у всех остальных писем…

– Вот что, – решил Камп. – Мы продолжим наш разговор через небольшое время. А пока вам придется обождать. Проводите! – кивнул он вошедшему Жюлю.

Камп отправил письмо Аманта Сато на экспертизу.

Оставшись один, шеф полиции посмотрел на часы. Ровно в полдень по мудрым канонам Востока у него было «пять минут расслабления». Однако заняться гимнастикой по системе йогов ему не пришлось.

На пульте пискнул зуммер радиовызова.

– Д-докладывает Джон Варвар, – прохрипело в наушниках.

С каких пор Варвар заикается?

– П-п-приказ не выполнен. Робин исчез, – доложил Джон Варвар.

– Куда исчез?!

– Выяснить пока не удалось.

– Все обыскать!

– Уже обыскали, шеф.

– Допросить Рину Ленц.

– Допросили. Она ничего не знает. Говорит, Робин перестал ей подчиняться. Разладился, и потому по закону она за него не отвечает.

– Перекрыть все дороги! Оцепить район! – не сдержавшись, закричал Арно Камп, понимая, что все эти меры едва ли принесут нужный эффект. Разладившийся робот – сущее бедствие, поймать его практически невозможно. Достаточно человекоподобной фигуре сорвать порядковый номер – и она затеряется в многомиллионном городе, как капля в море. Попробуй-ка без светящегося нагрудного номера отличить робота от человека!

Камп швырнул наушники. Итак, Робин исчез, унеся с собой какую-то тайну, связанную с Гуго Ленцем. Вспыхнул экран внутренней связи.

– Результаты срочного анализа.

– Докладывайте, – нетерпеливо подстегнул Камп.

– Шрифт письма отличен от всех предыдущих. Шеф пожевал губами.

– А автор п-письма – п-прежний? Или тоже новый? – спросил он эксперта.

– Для этого нужно провести исследование по «программе Шекспир».

– Сколько на это времени нужно? Эксперт что-то прикинул.

– Часа в четыре уложимся, – сказал он.

– Приступайте, – велел Камп. Экран погас.

Шеф решил было вызвать Жюля, но раздумал: Амант Сато подождет. Не велика цаца.

Жюль отвел Сато в шестистенную комнату, похожую на пчелиную соту. Окон здесь не было – их заменял молочно светящийся потолок.

– Вас вызовут, – сказал Жюль и захлопнул дверь.

Сато огляделся. Сесть было не на что, и он опустился на корточки, привалился спиной к стене.

Странный прием. Впрочем, он ведь не арестован – его попросили только подождать, пока освободится шеф.

Время тянулось медленно, и тревога начала мало-помалу охватывать Аманта. Может быть, он вел себя неправильно? Может, не надо было лезть к самому шефу полиции, а пойти к дежурному? Но ведь все гвоздичники идут прямо к шефу. Именно так пишут газеты. Да, но что ему равняться с теми господами. Он – мелкая сошка, а маленькому человеку всюду неуютно.

Час назад Амант виделся с Линдой.

Подгадал, когда в универмаге «Все для всех» перерыв, и поднялся в секцию, где работала Линда.

Девушка обрадовалась.

– Перекусим? – предложила Линда, и они направились в угловой автомат.

Амант выбрал самый уединенный столик.

– Лин, я должен сказать тебе важную вещь, – произнес Амант, когда с нехитрым завтраком было покончено.

Линда приняла рассеянный вид.

– Я получил письмо, – сказал Амант.

– Какое письмо? Тебя приглашают в Акватаун? – обрадовалась Линда.

– Какой там Акватаун. Письмо с гвоздикой, – сказал Амант.

– Что? – Линда подняла руки к груди. – Тебе угрожают смертью?

Амант кивнул.

– Боже! Только этого нам не хватало. Давно пришло письмо?

– Сегодня утром.

– Ты уже был в полиции?

– Нет.

– Сумасшедший!

– Я решил сначала с тобой посоветоваться, Линда.

– Господи, да о чем же советоваться? Ты разве не читаешь газет? Не слышал про смерть доктора Ленца?

– Не хорони меня раньше срока, – заметил Амант.

– Срок тебе указан?

– Указан.

– Какой?

– Три дня.

– Беги в полицию, – простонала Линда, оглядевшись. Но никто не обращал внимания на парочку: каждый был занят своим делом.

– Во всем ты видишь только дурную сторону, – с раздражением произнес Амант. – А может, гвоздика, которую я получил – это не так уж плохо?

– Я же говорю – сошел с ума! Тебе угрожают смертью. Что же тут может быть хорошего?

– Мало ли… Ну, например, я как бы становлюсь на одну ногу с Большим Стариком.

– Джоном Вильнертоном?

– Ну да. Рассуди сама. В «Уэстерне» только двое получили письмо с гвоздикой. Босс – и теперь вот я. Смекаешь? Такое не может пройти незамеченным. Раз мне прислали письмо – значит, я хороший специалист. А это уже пахнет повышением. Вот тогда мы с тобой сможем…

– Погоди, ты меня совсем заморочил. Зачем тебе повышение? На три дня?

– А если не на три дня?

– Ты что, разыгрываешь меня? – рассердилась Линда.

– Разыгрываю. Но не тебя, Линда, – сказал Амант Сато. Он наклонился к Линде и шепотом добавил: – Я сам себе послал гвоздику.

Посмотрел на Линду, наслаждаясь произведенным эффектом, и улыбнулся:

– Неплохо придумано?

– Ты поступил нечестно, Амант, – медленно проговорила Линда.

– А убивать колонистов на Венере честно? Платить мне тридцать процентов того, что я зарабатываю, честно? Сгонять целый поселок рыбаков с насиженного места за здорово живешь – честно, а?

– Если тебя еще интересует мое мнение…

– Я затем и пришел к тебе, Лин.

– Ступай в полицию и во всем сознайся.

– Поздно, – опустил голову Амант. – Если Старик узнает об обмане, он не простит. Выгонит.

– Как ты додумался до такого?

– После той истории, помнишь? Когда нас ни за что забрали в кутузку. Я и подумал потом: а почему бы не заставить гвоздику послужить нам? Ну, затем долго примерялся, как да что…

Линда молчала.

– Не для себя же одного. Неужели не понимаешь?

– Заварил ты кашу.

– Послушай, Лин, ведь мой обман никому не принесет вреда. Никого не убьет. Что ж тут дурного, если нам будет хорошо?

Девушка что-то соображала.

– Ты прав, теперь уже нет пути назад, – сказала она. – Действуй, как задумал. Наверно, в полиции к тебе сразу приставят охрану… Главное, держись там уверенно. Вечером я буду ждать тебя.

– На старом месте?

– Да. В девять.

Линда, однако, не дождалась незадачливого жениха – ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать…

Сато испуганно вскочил. Кажется, задремал? Сколько времени прошло? Ого, два часа. А ему сказали: «недолго».

Амант попытался ходить по комнате, но это оказалось нелегким делом: в диаметре шестигранника пола укладывалось лишь три небольших шага.

И только когда Амант Сато вконец измучился и отчаялся, вылощенный Жюль пригласил его к шефу.

Глава двадцать третья

ЛОЖНЫЙ СЛЕД

Получив результаты экспертизы письма, Арно Камп отдал распоряжение привести Сато и задумался. Время идет, а дело с гвоздикой стоит. То и дело расследование сбивается на ложный след. Для прессы дело давно утратило сенсационность, приобретая привкус будничности. Но шеф полиции понимал, что гвоздичную загадку необходимо разгадать любой ценой. Жизнь гвоздичников висит на волоске. Да и сам он, Камп, ни от чего не застрахован.

В который раз Камп подумал: а что, если выполнить требования неизвестного автора, приславшего ему гвоздику? «Ослабить вожжи» – как выражается аноним? Нет, невозможно, – вздохнул Арно Камп. И дело даже не в том, что в стране может наступить хаос. Что ему страна? Что на свете дороже собственной шкуры? Предположим, Камп начнет выполнять требования письма. До хаоса дело едва ли дойдет. Арно Камп был достаточно умен, чтобы понимать: как только он сделает шаг, идущий вразрез с заведенным порядком, – неумолимая машина сомнет его, скрутит в бараний рог и вышвырнет с поста шефа полиции…

Как это заметил когда-то покойный доктор Ленц? «Государство – саморегулирующаяся система. Чтобы изменить ее, нужен достаточно сильный толчок». Вот именно, толчок. А кто в силах его произвести?

Только непосвященным кажется, что шеф полиции всесилен. А на самом деле он ничтожный винтик в огромной и безжалостной машине государства.

Письмо, которое принес сегодня Амант Сато, еще больше усложнило дело. Шеф почувствовал к нему настоящую ненависть.

Едва Амант Сато переступил порог кабинета и глянул на Кампа – сердце его сжалось: «Все знает».

Камп молча перекладывал на столе бумаги.

Сато переминался с ноги на ногу.

– Извините, мы вас задержали, – с ледяной вежливостью произнес Камп, поднимая голову. – Пришлось провести экспертизу письма, которое вы нам принесли.

Амант облизнул пересохшие губы.

– Экспертиза показала любопытные вещи, – продолжал Камп.

Амант сделал глотательное движение.

– Вы что-то хотите сказать? – спросил Камп.

– Я… поверьте, я не имел в виду ничего плохого, – сбивчиво проговорил Амант Сато.

Камп погладил пальцем бронзовую гриву арабского скакуна. На своем веку шеф полиции повидал немало всякой всячины и приобрел кое-какой опыт в технике допроса, когда возникают самые неожиданные углы и повороты.

– Надеюсь, что так, – небрежным тоном произнес Камп, не глядя на стоящего перед столом человека.

– Вы все знаете, – упавшим голосом произнес Сато и умолк.

– Учтите одну вещь, молодой человек, – сказал Камп. – Вы и я знаем одно и то же, это верно. Но для вас выгоднее сказать эту штуку мне прежде, чем я выложу ее вам. У нас, юристов, это называется чистосердечным признанием.

– Да, я признаюсь… признаюсь… я сам написал это письмо, – быстро проговорил Сато.

– Вы? – остолбенел Камп.

– Я не хотел сделать ничего плохого, – продолжал Сато. – Рассчитывал, что если получу гвоздику, меня заметят…

Большой Старик… прибавка…

– М-мерзавец, – громко произнес Арно Камп, вдруг прозрев истину во всей наготе. – Да ты представляешь, что натворил? Раздуваешь смуту в стране, способствуешь беспорядкам и хаосу, – перешел Арно Камп на свистящий шепот.

Сато опустил голову.

– Ты государственный преступник, – продолжал Арно Камп, распаляясь все больше. Он подошел вплотную к Сато, тот попятился. – Кто знает о твоем письме?

– Президент «Уэстерна».

– Большой Джон?

Сато кивнул.

– А еще?

– Моя невеста.

Камп смутно припомнил рыжую девицу, проходившую по скандальному делу о невинном цветке гвоздики.

– Кто еще знает о письме?

– Больше никто.

Камп снова сел в кресло, погрузился в раздумье. Главное, не подлить масла в огонь. А такое может случиться, если история получит огласку. Что, если другие захотят последовать идиотскому примеру Аманта Сато?! Да тогда полностью дезорганизуется жизнь общества!

Надо, чтобы все, знающие о письме Аманта Сато, молчали.

С Джоном Вильнертоном он всегда договорится.

Линде тоже нет смысла распространяться о письме Сато – молодцы Кампа ей это растолкуют.

Что касается самого Сато, то этот кролик в очках и так уже, кажется, напуган до полусмерти.

Таким образом, если принять срочные меры, все будет шито-крыто. Правда, в таком варианте остается безнаказанным Амант Сато. Стоп. Почему безнаказанным? Можно будет попросить старого Джона, чтобы он немного погодя уволил Сато. Предлог всегда найдется.

– Вы все п-поняли, что я сказал? – снова обретя вежливость, спросил Арно Камп.

– Понял и выполню, – поклонился Амант Сато.

– В добрый час! – откинулся в кресле Камп.

Сато вышел, пятясь и не переставая кланяться.

– Подобьем баланс, – обратился Арно Камп к скакуну.

Гуго Ленд умер точно в назначенный срок, хотя смерть его, как утверждает Ора Дерви, была естественной.

Робин, который мог пролить какой-то свет на тайну Гуго Ленца, пропал бесследно.

Слежка за всеми лицами, подозреваемыми в причастности к гвоздичной эпопее, продолжает вестись, но до сих пор не принесла никаких результатов, хотя влетает в копеечку.

Поведение Иманта Ардониса безупречно.

Так же, как и поведение Рины Ленц.

– Ох, уж эти мне добродетельные вдовушки! – вслух произнес Арно Камп.

Глава двадцать четвертая

НА ДНЕ

Геология, наука о земле была давней страстью Ива Соича. После окончания геологического факультета Соич долгое время прозябал в качестве младшего научного сотрудника на острове Энергии – крохотном клочке земли, затерявшемся в просторах Атлантики.

Случай помог Соичу выдвинуться.

С небольшой стартовой площадки острова раз в три дня запускался геологический спутник. Параметры спутника каждый раз варьировались. Известно, что реальная орбита спутника всегда отклоняется от расчетной. Более того, каждый последующий виток отличается от предыдущего. Что же искажает путь спутника? Главная причина – неодинаковая плотность нашей планеты в различных точках. Потому очень важно измерить отклонения спутника от расчетной орбиты. Именно эти отклонения вкупе с показаниями различных приборов, установленных на спутнике, позволяют судить не только о наличии залежей полезных ископаемых в определенных участках земной коры, но и о характере этих ископаемых, о глубине залегания пласта и о его мощности.

Измерить отклонения орбиты от расчетной – еще полдела. Надо суметь расшифровать эти отклонения. Ив Соич на практике постигал хитрую науку расшифровки, когда больше доверяешь не интегратору, а собственному опыту и чутью.

Правда, из Геологического центра обещали прислать координатор, который должен был, будучи помещенным на спутник, передавать готовые данные о полезных ископаемых, залегающих в полосе, над которой пролетает спутник.

Островитяне называли себя экипажем – и впрямь, островок напоминал по форме старинный корабль, с острым носом и обтекаемой кормой. Сходство усугублялось высокой острой скалой-мачтой и несколькими естественными площадками-палубами. Одну из них могущественная геологическая компания, арендовавшая остров, и приспособила для запуска ракет.

Разведкой земных недр, поиском залежей полезных ископаемых не ограничивались задачи спутников. Компания протягивала свои щупальца и к дну Мирового океана. Экипаж острова Энергии с помощью геологических спутников изучал также строение и рельеф океанского дна.

Ив Соич занимался расчетом орбит спутников и расшифровкой их сигналов.

Так и прозябал бы юный специалист по земной коре, если бы не одно происшествие.

Сдав смену в вычислительном центре, Ив выкупался в лагуне и направлялся в осточертевшую столовую, когда внимание его привлекла необычно большая группа людей на стартовой площадке.

Ив решил подойти посмотреть, в чем дело. Посреди площадки возвышалась готовая к запуску ракета-носитель со спутником, но в центре внимания была не она.

Все слушали высокого седовласого человека – Ив Соич сразу узнал в нем начальника Геологического центра.

Мог ли думать Соич, что через много лет сменит этого человека на его высоком посту?

Ив прислушался.

– Сегодня – крайний срок, – говорил седовласый. – Вы знаете, что Земля дышит, но дышит медленно: один вдох и выдох составляют в сумме одиннадцать лет. Через несколько часов завершится вдох и начнется выдох. Мы должны обследовать пояс… – седовласый назвал цифры широты и долготы, – именно в этот, самый благоприятный момент. Следующий такой момент наступит только через пять с половиной лет.

Ив Соич миновал бетонный бункер, из которого осуществлялось руководство запуском, и вышел на площадку.

– Шеф, вы говорите бесспорные вещи, – ответил начальству комендант острова, – но осуществить запуск невозможно: координатор, который вы привезли, слишком тяжел для нее, – кивнул он в сторону ракеты.

Ив посмотрел на огромный куб, стоящий на автокаре. «Логический координатор», – прочел он на поблескивающей грани куба.

– Ничего не выйдет, я просчитал, – подтвердил расчетчик.

Седовласый посмотрел на ракету, возвышающуюся поодаль, и сказал:

– Плохо. Мы теряем больше пяти лет. За это время глубинное молибденовое озеро, которое мы разыскиваем, может сместиться. Да и работы по исследованию земного ядра сильно замедлятся.

– Можно без координатора… – начал комендант.

– Бессмысленно, – перебил начальник геологического центра.

Ив Соич, как и остальные, понимал, почему бессмысленно: поверхностные залежи в общем на нужном поясе были уже исследованы. А сигналы, исходившие из земных глубин, были настолько слабы, что терялись в шумах мощного фона, и выловить их без координатора было непросто.

Не спеша, вразвалку Ив подошел к ракете.

– Ты куда, Соич? – спросил комендант.

– Проверю аппаратуру, – ответил Ив, хотя сам участвовал в монтаже и отлично знал, что приборы спутника отлажены. Он отстранил механика и поднялся по железной лесенке. Сунул голову в открытый люк серебристого шара. Внутри было полутемно, хотя снаружи стоял знойный полдень, и спутник сиял, подобный маленькому солнцу.

Ив спрыгнул внутрь. Глаза привыкли, и теперь он хорошо различал многочисленные датчики и шкалы.

– Соич, выйди! – крикнул комендант, заподозрив неладное.

Но Ив уже закусил удила, и кажется, никакая сила в мире не могла бы его остановить.

– Всех попрошу в бункер! – звонко выкрикнул Ив. Перед ним лоснился пульт автономного запуска ракеты, рассчитанный на аварийные ситуации.

Первым, оценив обстановку, затрусил к бункеру механик, за ним потянулись остальные.

– Ив, сумасшедший! Спутник не рассчитан на человека, – крикнул комендант, взмахнул руками, и бросился было к ракете.

– Погодите, – удержал его седовласый. – Он что, неплохой координатор, этот молодой человек?

– Отличный, но…

– Не ваша печаль.

Лицо начальника геологического центра отвердело, у губ резче обозначились вертикальные складки.

– Слишком большая ставка, – пробормотал он.

На открытой площадке остались только он и комендант, остальные скрылись в бункер. Издали в открытый люк была видна голова Ива, который тщетно старался включить старт: аварийной системой ракеты пользовались не чаще, чем стопкраном в поезде подземки.

Комендант и сам понимал, что ставка большая: пять лет отставания в нынешних условиях – срок огромный. Но на другой чашке весов – жизнь человека.

Видимо, Иву удалось наконец включить стартовую систему. Двигатели заурчали, из дюз хлынули почти бесцветные потоки пламени.

Прогрев длится сорок секунд.

Теперь уже поздно что-либо предпринять.

Комендант схватил начальника за руку и бросился к бункеру. Они едва успели ввалиться в узкую дверь. Комендант замешкался, пропуская вперед начальство, и поплатился за это: взрывная волна ударила его в спину, и комендант растянулся на бетонном полу, расквасив нос. Стоявшие в бункере расступились, кто-то помог коменданту подняться.

– Первая жертва, – попытался пошутить начальник.

– Дай бог, чтобы последняя, – пробормотал комендант, разглядывая платок, отнятый от носа.

– Соича никто не заставлял лететь на спутнике, – сказал главный геолог, обращаясь к обступившим его людям. – Он сам проявил инициативу, и она будет поощрена.

Оранжевое пятно на экране наблюдения растаяло. Ракета выходила на заданную орбиту – по кофейной поверхности, расчерченной координатной сеткой, лениво ползла клякса.

О самочувствии Соича, о том хотя бы, жив ли он, узнать было невозможно: радиосвязь с геологическим спутником не была предусмотрена.

Оставалось ждать и надеяться.

– Один французский теолог придумал в старину хорошее доказательство существования бога, – сказал седовласый начальник, нарушив тяжелое молчание. – Он математически обосновал разумность веры в Господа и вечное блаженство. Идея доказательства такова: вечное блаженство означает бесконечную протяженность во времени. Допустим, шансы на то, что бог есть, мизерны. Как бы ни были эти шансы близки к нулю, рассуждал теолог, все равно, произведение даже ничтожной по величине вероятности на бесконечно большой интервал времени – блаженство-то вечное! – даст солидную величину. А с другой стороны, что даст неверие в бога? Абсолютный нуль!

Экран наблюдения посветлел: спутник вышел на орбиту.

– У нас дело сейчас обстоит примерно так же, как с Господом Богом и вечным блаженством, – продолжал начальник геологического центра. – Даже если полет Соича дает нам ничтожный шанс на успешную разведку глубинных ископаемых, мы обязаны этот шанс использовать. Я убедился, на острове Энергии трудятся инициативные работники. Каждый заслуживает премии, и он получит ее, – закончил начальник.

Включив старт, Ив захлопнул люк – пропал солнечный луч, в котором плясала одинокая пылинка. Ив огляделся. Тускло мерцали циферблаты приборов. Свет сквозь обшивку, кажется, нигде не просачивался.

Ив вытянулся на вогнутом полу шара, больно ушибившись об угол какого-то прибора. Он помнил со времен практики, которую проходил в колледже, что при стартовых перегрузках тело должно занять положение, перпендикулярное движению корабля. Никаких противоперегрузочных приспособлений в спутнике не было.

«Никогда автоматика не сможет вытеснить человека», – подумал Ив, закрывая глаза. Пол под ним качнулся и дрогнул. Резкие взрывы слились в один, протяжный, нарастающий. О том, что ракета стартовала, Ив узнал по свинцовой тяжести, наполнившей каждую клеточку тела. Ускорение было слишком велико – ракета не была рассчитана на человека.

Жесткие пальцы выдавливали глаза из орбит, кто-то невидимый быстро накладывал на грудь одну за другой чугунные плиты.

И когда Ив, сделав выдох, почувствовал, что вздохнуть не в силах, – все тело вдруг захлестнула блаженная волна невесомости. Вторая ступень отделилась. Спутник лег на стационарную орбиту.

Глаза Ива привыкли. В мерцающем свете циферблатов можно было кое-как ориентироваться. Отталкиваясь от стенок, он облетел все приборы, чтобы запомнить их местоположение: через несколько минут можно будет приступить к работе.

Исследовать земные недра с помощью спутника можно было и не пользуясь координатором – так и делали до последнего времени. Однако результаты при этом получались слишком грубыми. Начать разработку нового месторождения – миллиардное дело. Разброс в результатах, полученных с помощью геоспутников, подчас приводил к крупным неприятностям. Отклонение даже в несколько миль было недопустимо.

Ив, перемещаясь с помощью толчков, сверял приборные показания, принимал в расчет одни, отбрасывал другие, и после нескольких прикидок наносил точку на карту.

Жаль, в корабле не было иллюминатора: Ив любил смотреть на Землю с высоты в несколько сот миль, когда реки – это синие жилы, горные массивы – белые кружочки, а города – туманные пятна, когда на глаз видна кривизна нашей планеты, говорящая о ее шарообразности. То, к чему человечество шло долго и мучительно, в течение веков, за что лучшие представители его были ввергнуты в темницы, брошены на костры… С высоты спутника шарообразность Земли была видна невооруженным взглядом.

Впрочем, любоваться в иллюминатор у Ива вряд ли нашлось бы время.

Читая показания хитроумных приборов, способных уловить слабый вздох, доносящийся из глубин планеты, Ив подумал, какой огромный путь прошли науки о Земле. Далеко позади остались робость и мелкотравчатость первых исследований, наивные описания вместо проникновения в суть вещей. Теперь все науки о Земле сливаются в одну величественную науку о Голубой планете. Земля – единый объект, и ее учатся рассматривать в нерасторжимой связи с другими планетами, звездами, космосом. Ныне стремятся рассматривать взаимосвязь процессов – то, чего недопонимали раньше.

Впадина? Такая глубокая? У самого побережья? О, это интересно. Может быть, зонд врет? Проверим лазером. Нет, все сходится. Такой провал остался вне поля зрения геофизиков? Странно. Ив Соич внимательно проверил карту. Правда, побережье в районе впадины пустынно. Только в одном месте приютился крохотный рыбацкий поселок. Но исследовать глубины – не по части рыбаков.

Ив сконцентрировал внимание приборов на впадине. Под дном ее следовало ожидать богатейшее скопление тяжелых металлов.

Соич поставил крестик возле нанесенной на карту точки.

Очевидно, в обшивке спутника все же были микроскопические щели, в которые улетучивался воздух: дышать становилось все труднее. Так дышится, когда взбираешься высоко в горы, где воздух становится разреженным.

Мечтой Ива было принять участие в штурме земного ядра. Проникнуть в ядро планеты оказалось потруднее, чем разорвать цепи тяготения и вырваться в космос.

У Ива Соича была собственная теория земного ядра. Он считал, что в центре Земли – те же породы, что и на поверхности, Однако температура и давление в земных глубинах таковы, что эти породы изменены до неузнаваемости. Огромное давление способно раздавить атом, как кованый каблук – попавшуюся на его пути электрическую лампочку. Давление «сдирает» с атома оболочку электронов, обнажая ядро. В результате – не твердое вещество, не жидкость и не газ, а четвертое состояние вещества – плазма.

Соич не думал о времени. Если он мог стартовать, то приземлить спутник было не в его власти: посадка шара, производящего геофизическую разведку, осуществлялась автоматически. Сделав положенное число витков, шары с парашютами спускались в районе острова Энергии, откуда их и вылавливали.

Дышать стало больно – каждый вздох разрывал легкие. И, однако, он продолжал считывать показания приборов, нанося на карту точку за точкой. Он делал это до тех пор, пока приборы перед глазами не закружились в странной, все ускоряющейся пляске…

Служба наблюдения острова ни на миг не выпускала спутник из поля зрения. Можно было, конечно, вызвать с материка спасательный корабль-перехватчик, но начальник геоцентра не хотел лишней огласки. К тому же, время между вдохом и выдохом Земли не истекло, и он хотел использовать для глубинной разведки по намеченному поясу любой шанс, даже самый ничтожный.

Речь шла о том, чтобы отыскать нужный участок для сверхглубинного бурения, подобного которому не знали геологи. За то, чтобы на пять лет раньше начать работы, начальник, не задумываясь, отдал бы Господа Бога и вечное блаженство впридачу.

Дежурный катерок рванулся в открытый океан, едва только над темным шаром расцвел огромный цветок парашюта. Сильная волна мешала пришвартоваться к спутнику. С трудом спасатели осуществили стыковку и отдраили люк.

Ив Соич был без сознания. Кое-как его привели в чувство. Ив и начальник геоцентра долго разбирали результаты полета. Особенно заинтересовала начальника глубокая впадина, обнаруженная Ивом у самого побережья, близ рыбачьего поселка.

– Ты настоящий геолог, – сказал, прощаясь, начальник.

В его устах это была высшая похвала.

Много воды утекло с тех пор. На дне океанской впадины вырос подводный город – Акватаун, откуда берет свое начало глубинная шахта. Соич возглавил беспримерное инженерное сооружение.

«Железный Ив», как называли его геологи, предпочитал вопросы, связанные с проходкой, решать единолично, собственной властью. Это требовало крайнего напряжения сил и нервов.

Соич знал, что среди акватаунцев есть несколько человек из ведомства Арно Кампа, которые негласно охраняют его от возможных покушений неведомого автора письма-угрозы. Но самая угроза и боязнь покушения как-то потускнели, отошли на второй план перед лицом каждодневных проблем, больших и малых, всплывающих ежечасно и ежеминутно.

С погружением в глубь Земли давление и температура возрастали, и все труднее становилось обуздывать грозный напор расплавленной магмы, омывающей ствол шахты.

Чем глубже погружались проходчики, тем больше удлинялись коммуникации, что также вносило дополнительные трудности.

Любые контакты с побережьем Соич запретил, и акватаунцы роптали: они привыкли к свежей рыбе, покупаемой у рыбаков прибрежного поселка. Правда, кое-какая рыба водилась и на дне впадины, но это были в основном глубоководные скаты, на вкус жесткие и отдающие ворванью.

Приходилось довольствоваться пищей, доставляемой в Акватаун сверху в контейнерах.

Три тысячи акватаунцев трудились денно и нощно, сцементированные волей «железного Ива». Связываться по радио сквозь толщу воды с внешним миром было невозможно. Письма туда и обратно доставлялись все в тех же контейнерах.

По-прежнему масса добровольцев предлагала Соичу свои услуги, прельщенная как романтикой глубинной проходки, так и системой оплаты, предусматривающей премию за каждый новый шаг в глубь Земли.

С последней почтой Ив Соич получил, как обычно, несколько десятков писем. Пренебрежительно отодвинув их в сторону, он вскрыл пакет от Арно Кампа. Шеф полиции настоятельно требовал, чтобы Ив Соич покинул Акватаун и поднялся на поверхность.

«Подходит критический срок, – писал Арно Камп. – Если забыли, то могу напомнить, что скоро будет полтора года, как на ваше имя пришло письмо с гвоздикой…»

– «Забыли»… Шутник этот Камп, – пробормотал Соич, покачав головой.

«Вы должны переждать критическое время под надежной охраной. Мы поместим вас в башню из слоновой кости, а точнее – из стали и бронебойного стекла. Знаю, как вы преданы работе и как нелегко вам сейчас покинуть Акватаун. Но проходка ствола рассчитана на два года, так что, побыв на поверхности недели две, вы сможете вернуться к своим обязанностям…»

Оторвавшись от письма, Ив Соич живо представил себе, как Арно Камп в этом месте погладил своего бронзового любимца и произнес что-то вроде:

– Главное – чтобы ты пережил срок, названный в письме. А дальше – мне до тебя дела нет, голубчик!

«Главное – пережить срок, указанный в письме, – улыбнувшись своей догадливости, прочем Ив Соич. – Нельзя допустить, чтобы из-за нашей или вашей небрежности осуществилась угроза. Представляете, какое это вызовет смятение в умах?»

Соич опустил письмо на пульт, задумался. Требование Кампа выглядит разумным. Но он не сможет выполнить его. Кампу неизвестно – Соич держит это пока в секрете, – что скорость проходки увеличена против проектной.

Неплохой подарок всем акватаунцам. Благодаря самоотверженному труду нужная глубина будет достигнута не через два года, а на шесть месяцев раньше, то есть на днях. Может ли он, начальник геологического центра, организатор и вдохновитель акватаунской эпопеи, покинуть объект в такое напряженное время? Еще несколько сот метров – и все акватаунцы поднимутся на поверхность – триумфаторы, покорившие подземную стихию. Тот, кто опустился сюда бедняком, поднимется достаточно богатым, на зависть тем, кого отборочная придирчивая комиссия, комплектовавшая Акватаун, забраковала по каким-либо признакам. Тогда и Ив Соич вместе со всеми поднимется к солнцу и вольному воздуху. Ждать осталось недолго.

Что касается безопасности… Он, Ив Соич, не трус. Разве менее опасным было кружить в спутнике, теряющем воздух, тогда, на острове Энергии?

Пульт, на который облокотился Соич, жил обычной своей беспокойной жизнью, каждую минуту требуя к себе внимания.

Соич присовокупил письмо Арно Кампа к груде остальных и погрузился в тревожную жизнь волнующихся кривых, вспыхивающих экранов и торопливо бормочущих мембран.

Каждый вопрос требовал ответа, каждая задача – немедленного решения. Застопорится одно – на него налетит другое, третье, еще и еще – попробуй тогда расшить узел.

– Температура внизу ствола продолжает повышаться, – сообщила мембрана.

Соич распорядился увеличить подачу жидкого гелия.

В течение получаса температура не изменялась, затем снова поползла кверху. Соич не очень встревожился: такие вещи случались и раньше. Нужно только увеличить мощность криогенной установки. Однако он тут же убедился, что мощность установки уже на пределе.

Шахтный ствол продолжал нагреваться.

– Невыносимо! – прохрипела мембрана. Соич узнал голос старшего оператора.

– Держитесь, осталось немного. Охлаждение работает на полную мощность, – ответил Ив Соич.

– Дышать невозможно.

– Включите вентиляторы.

– Они гонят раскаленный воздух. Мы остановим проходку.

– Не сметь! Остался один взрыв, только один взрыв.

– Мы здесь погибнем.

– Я лишу вашу смену премии, – пригрозил Соич.

– Можете забрать ее себе, – ответила мембрана. – Мы поднимаемся.

– Трусы! Я еду к вам, – закричал Ив Соич и бросился к манипулятору, чтобы спуститься вниз. Но прежде он хлопнул ладонью по зеленой кнопке, расположенной в центре пульта, тем самым заклинив подъемный транспорт. Отныне ни одна душа не могла покинуть ствол шахты.

Манипулятор смерчем пронесся по пустынной улице Акватауна – те, кто был свободен от смены, отсыпались после адского труда. Позади вздымался ил, голубоватый в прожекторном луче.

Промелькнуло кладбище акульих зубов, конусовидный холм конкреций – глыб железомарганцевой руды, проплыла сопка с оторванной вершиной – подводный вулкан, погасший миллионы лет назад.

Вдали показались конструкции, подсвеченные снизу. Не сбавляя скорости, Соич влетел в шлюзовую камеру.

…По мере того, как транспортер двигался вниз, температура в стволе шахты возрастала. Липкий пот заливал глаза.

Соича ждали. Большая площадка в основании шахты была полна народу, гудела, как улей. Скудное освещение к краям площадки сходило на нет.

Спрыгивая с ленты транспортера, Соич вспомнил картины Дантова ада.

Увидя Соича, проходчики притихли. Физики, геологи, электронщики, термоядерщики ждали, что скажет Железный Ив.

Соич вышел на середину, подошел к агрегату, щупальца которого сквозь толстые плиты защиты тянулись вниз, в глубину. Отсюда производились направленные взрывы, после чего автоматы наращивали новый участок ствола.

Перед агрегатом, производящим взрывы, в угрожающей позе стоял оператор.

– Почему не работает подъемник? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Я выключил, – спокойно ответил Соич. Горячий воздух обжигал легкие, он казался плотным, почти осязаемым. Соич поднял руку – ропот утих. В наступившей тишине слышалось лишь, как захлебывается в трубах, пронизывающих стенки шахтного ствола, жидкий гелий – ледяная сверхтекучая жидкость, близкая к абсолютному нулю.

– Через три, от силы четыре дня мы достигнем проектной глубины, – сказал Ив Соич, – и тогда ваша миссия закончена. Вы подниметесь богатыми людьми…

– Включите подъемник! – перебил чей-то голос.

– Я удваиваю премию! – сказал Соич. Фраза прозвучала гулко – воздух был насыщен испарениями и сильно резонировал.

– Шкура дороже, – отрезал оператор.

– По местам! – закричал Соич. – Готовить взрыв.

Он шагнул к агрегату, но на пути вырос оператор. Горячая волна захлестнула Соича. Теперь, когда до цели осталось полшага, когда осталось произвести один взрыв, один-единственный… Неужели дело всей его жизни пойдет насмарку? И из-за чего? Из-за нелепой заминки перед самым финишем, из-за трусости и шкурничества оператора. Он тоже гвоздичник, как и большинство акватаунцев. С каждой почтой прибывало несколько писем с гвоздикой. К таким письмам акватаунцы успели уже привыкнуть. Странно только, что последняя почта не принесла писем с гвоздикой.

Письма приходили в разное время, содержали разные сроки, отмеренные адресатам, но в общем все сроки оканчивались тогда же, когда и срок Ива Соича – именно в эти дни. Не потому ли взбунтовалась смена?

Уже не отдавая отчета в своих действиях, Соич размахнулся – оператор схватил его за руку и сильно дернул. Соич выхватил из кармана лучемет и направил его в бледное, отшатнувшееся лицо. Затем перешагнул через тело оператора и подошел к масляно поблескивающей установке.

Люди послушно разошлись по местам.

Несколько умелых команд Соича – и агрегат ожил. Там, внизу, под толстыми плитами защиты, споро и привычно готовился направленный ядерный взрыв – последний взрыв.

Стенки шахты вибрировали. Кажется, физически ощущалось огромное давление, которое выдерживали кессоны.

Неожиданно пол шахты дрогнул, затрясся. Слишком рано – до взрыва еще добрый десяток минут. Ствол шахты ярко засветился, будто вобрав в себя пыл развороченных земных недр.

Дохнуло нестерпимым жаром. На площадке стало светло, как днем. Из десятков грудей вырвался крик.

– Вот она, гвоздика! – покрыл вопли чей-то возглас. Этот возглас – последнее, что зафиксировало сознание Ива Соича.

Глава двадцать пятая

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

В дверь осторожно постучали. Рон оторвал взгляд от книги.

– Кого бы это? – проворчал отец. Он сидел у стола, перед ним блестели протертые детали мотора.

Рон и отец собрались вместе уйти на воскресенье в море, порыбачить. Кто-то пустил слух, что за Акватаунской впадиной появился огромный косяк сельди.

Еще полный туманных фантастических образов, навеянных читанной-перечитанной книжкой, Рон встал и отворил дверь. Перед ним стояла девушка, которую богатое воображение Рона тут же признало инопланетянкой. Разве могли быть у земной женщины такие глаза, улыбка и крашеные перекисью волосы? «Глаза – две черные луны, и голос – ярче пенья флейты», – вспомнил Рон. Однако за девушкой показался спутник – вполне земной, тут уж ошибиться было невозможно.

– Извините, – сказал спутник, поправив очки. – Мы хотели узнать у вас: бывает здесь кто-нибудь из Акватауна?

– Зачем вам Акватаун? – настороженно спросил старик, отвлекаясь от любимой игрушки – разобранного мотора.

– Я слышал, там наладчики нужны, – пояснил молодой человек.

– А сами-то вы не из Акватауна? – спросил старый рыбак.

– Нет.

– И чего там хорошего, в чертовой впадине, – махнул рукой старик.

Рон пригласил парочку в комнату. Гости выглядели усталыми и не походили на праздных горожан, приехавших на денек-другой понежиться на лоне природы. Да и какое там лоно в начале октября, когда сносная погода держится чудом, готовая вот-вот уступить место дождям и штормам?

– Мне кажется, где-то я вас видела, – сказала старику молодая женщина, садясь к столу.

– Возможно, если бывали на пляже, – ответил отец. – Песок у нас знаменитый.

Молодой человек пожаловался, что никак не может попасть в Акватаун, хотя и побывал там как-то раз случайно, а на письма, адресованные самому Иву Соичу, не приходит никакого ответа.

– Делать больше Соичу нечего, как отвечать на всякие письма, – заметил старик. – У него хлопот хватает. Я удивляюсь, как их до сих пор геенна огненная не поглотила.

– В городе все говорят: непрочная штука – эта глубинная шахта, – поддержал Рон. – Мне рассказывали, в редакцию одной газеты пришло письмо с расчетами, из которых получается, что акватаунское сооружение висит на волоске.

– Кто производил расчеты? – спросил молодой человек.

– Письмо, говорят, без подписи.

– Кто в наше время верит анонимкам? – тряхнула волосами девушка. – Их пишут все, кому не лень. Правда, Амант?

Молодой человек отвел глаза.

– Уж наверно, расчеты проверялись. Ив Соич не похож на самоубийцу, – сказал Рон.

– Как говорится, кому суждено быть повешенным, тот не утонет, – заметил старик. – Соич свое получит. Он гвоздичник, и срок его, кажется, подходит к концу.

– Подумаешь, гвоздичник, – возразил Рон. – Там, в Акватауне, теперь много появилось гвоздичников, а что толку? Живут и здравствуют.

– Пусть скажут спасибо Железному Иву, он запретил любые контакты с берегом, – сказал старый рыбак.

– Уж не знаю, кому там спасибо, а только все акватаунцы поднимутся богатыми людьми, – вздохнул Рон.

– Если поднимутся, – сказал старик. – Работу ищешь? – неожиданно спросил он Аманта.

– Работу, – ответила за него девушка.

– А раньше где служил? – поинтересовался старик.

– В «Уэстерне», но получилось так, что… – начала девушка.

– Оставь, Линда, это никому неинтересно, – перебил Амант.

– Плохо без работы, – сказал старик.

– Наверно, мои письма не доходят до Соича, – сказал Амант. – Шалости почты.

– Почта здесь ни при чем, – сухо произнес Рон.

Амант сидел сгорбившись, будто только что сбросил с плеч непосильную тяжесть. Он безучастно смотрел в одну точку стола. Девушка вздохнула.

– Вот что, – сказал старик. – Я не могу предоставить вам Соича. – Зато могу предложить отличный закат, свежий морской бриз и, – он бросил взгляд в окно, – волну в два балла.

Они вышли из дома. Солнце садилось в море. Спустились с дюны к береговой полосе.

Старик и Амант уселись на днище перевернутой лодки. Рон сбегал в дом и вынес два стула – себе и даме.

– Что там новенького? Нашли убийцу доктора Ленца? – спросил старик, набивая трубку.

– Доктор Ленц не был убит. Он умер своей смертью, – сказала Линда.

– Простое совпадение, – пожала плечами Линда.

– Слишком много совпадений, – сказал старик и выпустил колечко дыма. – Читал я отчет Оры Дерви. Убедительно, ничего не скажешь. А все-таки дело здесь нечисто, – покачал он головой.

– Вчера Ора Дерви снова выступала по телевидению. Красивая женщина, – мечтательно сказал Рон, глядя на лиловый закат.

– Эта красотка всех нас рада превратить в роботов, – сказал старик. – И словечко-то какое придумала: киборгизация. А зачем она, киборгизация? Мне, например, нипочем не нужен мотор вместо сердца. А чужое сердце – тем паче.

– Ора Дерви объясняла: кибору легче осваивать новые планеты, – сказал Рон.

– Если сердце износилось – значит, помирать пора, – гнул свое старик. – Природу не обманешь.

– Говорят, Ора Дерви сама – полуробот, вот она и хочет, чтобы все стали на нее похожими, – сказала Линда и поправила юбку на коленях.

– Так оно и есть, – авторитетно подтвердил Рон, швыряя в воду голыш.

– А как это получилось? – спросила Линда.

– В детстве Ора Дерви много болела. Пришлось поставить новое сердце. Атомное, – ее родители были состоятельными людьми. Потом заменили легкие, печень – и пошло, и пошло. В итоге не разберешь, кого мы видим на экране: прекрасную женщину или не менее прекрасного робота.

– Говорят, она любила доктора Ленца, – сказала Линда.

Не найдя, что ответить, Рон пожал плечами.

Старый рыбак мирно попыхивал трубкой.

– Не странно ли? Мы только познакомились, а болтаем, как старые друзья, – заметил он.

– Так бывает. Симпатия с первого взгляда, – сказал Рон и многозначительно посмотрел на соседку.

– Почему бы нам не дружить? – улыбнулась Линда.

– Проклятая гвоздика у всех в печенках сидит, – не очень удачно перевел разговор Амант. – Хоть бы нашли уже того, кто рассылает ее.

– Кому проклятая, а кому и нет, – сказал старик.

– Шутите?

– Какие шутки. Благодаря гвоздике у нас новый мотор с ядерным двигателем, – усмехнулся старик. – Заряд с гарантией на двадцать лет. Неплохо?

– Как это вам удалось? – поинтересовался Амант. Он знал, сколько стоит ядерный мотор.

– Понимаете, какой-то олух вздумал послать…

– Отец, – перебил Рон.

– В общем, долгая история, – смешался старик. – Приедете к нам в следующее воскресенье – расскажу.

Солнце зашло. Там, где оно погрузилось в океан, еще горела яркая полоска. В потемневшем небе тяжело плыли облака. Крикливые чайки качались на волнах, готовясь к ночлегу.

– Пора, – сказал Амант.

– Посидим еще немного, – ответила Линда.

– Завтра будет тихо, – сказал старый рыбак после долгой паузы, выколачивая трубку о днище лодки.

– Что это? – спросила Линда, указывая вдаль.

Там медленно, нехотя вздымался к небу водяной холм. Старый рыбак приставил ко лбу ладонь, вглядываясь.

– Не знаю, – сказал он, нахмурясь.

Холм продолжает расти.

В наступивших сумерках было заметно, что он светится изнутри.

– Не нравится мне эта штука, – сказал старик. – Давайте-ка подобру-поздорову…

Договорить он не успел. Холм с грохотом раскололся надвое. К небу взлетел столб синеющего пламени. Над холмом – теперь горой – образовались белые облака шипящего пара.

Стена воды, собравшись с силами, двинулась к берегу.

Глава двадцать шестая

ТАЙНА ГУГО ЛЕНЦА

Гибель Акватауна и прибрежного поселка взбудоражили страну. Оппозиция докопалась, что задолго до трагических событий в редакцию самой влиятельной газеты пришло письмо, правда, без подписи, в котором автор квалифицированно доказывал неустойчивость глубинной шахты, заложенной в Акватауне, на дне впадины.

Какая же сила заставила редактора спрятать письмо под сукно? Почему письму не был дан ход? Почему работы в Акватауне не только не были свернуты, но наоборот, ускорены?

Оппозиция добилась расследования, результаты которого, однако, не были преданы гласности, что породило массу слухов и толков.

– Вы слышали о письме, в котором гибель Акватауна была предсказана за год до того, как город погиб? – спросила как-то Рина у Иманта Ардониса. – Или это письмо – пустые россказни?

– Такое письмо было.

– Вы знаете точно?

– Совершенно точно.

– Как же с ним не посчитались? – возмутилась Рина. Имант пожал плечами.

– Пора привыкнуть к таким вещам, – сказал он.

– Каким вещам? Гибели тысяч людей, которую даже не пытались предотвратить?

– Вы ошибаетесь. Я уверен, все меры были приняты. Ствол шахты укрепляли, как только могли. Но любое новое дело требует риска.

– Да зачем он, риск?

– Не рискнешь – не выиграешь.

– Возможно, вы и правы, Имант, – устало согласилась Рина. – Я чего-то не понимаю. Чего-то очень важного.

– Я и сам когда-то думал так же, как вы, – сказал Ардонис. Переболел, как корью, верой во всеобщую справедливость.

– Знаете, что самое ужасное, Имант?

– Что?

– Ив Соич и остальные акватаунцы погибли точно в срок, указанный в письме.

– Это наводит на размышления. Между прочим, никаких контактов Акватауна с внешним миром не было. Значит, объяснение может быть только одно: автор писем, фанатик, осуществил свою угрозу ценой собственной жизни. Вы слышали в последнее время о новых письмах с гвоздикой?

– Нет.

– Я тоже. Это говорит в пользу моего предположения.

– А вдруг все-таки Акватаун погиб без чьего-либо злого вмешательства, в силу геофизических причин, о которых предупреждало письмо?

– Нет, это невозможно, – убежденно сказал Имант Ардонис.

Трагедия Акватауна вызвала общую панику. Резко подскочила кривая транспортных катастроф. По стране прокатилась волна самоубийств.

Однако бурные события последних месяцев проходили стороной, почти не затрагивая Рину.

Вдова Гуго Ленца давно рассталась с коттеджем – он оказался ей не по карману. Рина снимала крохотный номер во второразрядном отеле. Она подумывала о том, чтобы вернуться к прежней специальности, но найти работу медика было непросто. Можно было обратиться к Оре Дерви – Рина была уверена, что Ора ей не откажет. Однако Рина приберегала визит в клинику Св. Варфоломея на самый крайний случай.

Из газет она покупала только «Шахматный вестник».

Из прежних знакомых виделась только с Имантом Ардонисом, и то изредка, раз и навсегда пресекши попытки к сближению. Их связывала, кажется, только память о Гуго.

Они говорили о Ленце, как о живом, вспоминали его привычки, любимые словечки, шутки. Ардонис рассказывал Рине, как продвигается работа по расщеплению кварков.

Однажды, едва Имант ушел, в дверь Рины осторожно постучали. Нет, это не был стук, – кто-то осторожно скребся в дверь. «Кошка», – решила Рина и толкнула дверную ручку.

Перед ней стояла знакомая приземистая фигура.

– Робин, – прошептала Рина.

Да, это был Роб – без нагрудного знака, помятый и какой-то увядший.

– Проходи, – сказала Рина и заперла дверь. Сердце ее забилось.

Робин еле двигался, словно в замедленной съемке.

«Энергия кончается», – догадалась Рина.

– Мне осталось существовать тридцать минут, – подтвердил Роб ее догадку.

Рина знала, что с этим ничего не поделаешь.

Существуют шариковые ручки, которые выбрасывают, когда паста кончается: ручки сконструированы так, что зарядить их снова невозможно.

Собратьев Робина выпускали по тому же принципу. Делалось это для того, чтобы робот в своем развитии не превзошел определенного уровня.

Правда, тратить свой запас энергии робот мог по-разному. В среднем запас был рассчитан на 70 лет.

Когда Робин исчез, Рина вспомнила, что его энергетического запаса должно было хватить лет на 50 нормального функционирования. Как же случилось, что Робин растратил энергию чуть не за год? Но времени оставалось мало, а Рине нужно было выяснить так много.

Стоя перед ней, Роб как бы застывал. Теперь он чем-то напоминал Рине Будду, статую которого они видели когда-то с Гуго в музее.

– Робин, кто убил доктора Ленца? – негромко спросила Рина.

– Я знал, что ты это спросишь. Потому я здесь, хотя добраться сюда было трудно, – сказал Робин. Покачнувшись, он произнес: – Доктора Ленца никто не убивал.

– Никто? – переспросила Рина.

– Никто. Он сам убил себя.

– Не понимаю…

– Вот, – сказал Робин, протягивая Рине истрепанную записную книжку. – Она принадлежала доктору Ленцу. Просмотри. Потом я отвечу на твои вопросы. Только поспеши – у меня остается 20 минут.

Рина принялась лихорадочно листать страницы, исписанные знакомым почерком Гуго. Формулы… Идеи опытов… Отрывочные фразы…

«…Удивительный способ обуздания кварков. Проверю сегодня же. Если моя догадка правильна, на расщепление кварков потребуется энергии вдесятеро меньше, чем до сих пор думали все, в том числе и мой дорогой Имант.

Попробую ночью, не хочу откладывать. Стоит, право, не поспать ночь, чтобы увидеть, какую рожу скорчит утром Ардонис, моя правая рука, когда узнает результат».

Дальше следовало несколько строчек формул.

«Опыт крайне прост, никого не хочу пока посвящать в него. Тем более, что годится прежняя аппаратура. Рина спит… Решено, лечу…»

Рина припомнила далекую апрельскую ночь, когда проснувшись, она не застала Гуго и ждала его, волнуясь, до рассвета, обуреваемая тревожными мыслями. А потом, угадав приближение его орнитоптера, возвратилась в спальню, легла и притворилась спящей…

Так вот куда летал он! Неисправимый честолюбец, нетерпеливый, импульсивный Гуго.

В этом весь Гуго – опыты, научная истина были для него выше всего. Как эти записи не вяжутся с рассказами Иманта Ардониса о последних месяцах его совместной работы с Ленцем! Вообще-то Имант не очень любил распространяться на эту тему, но во время последней встречи с Риной обронил такую фразу:

– Гуго до того, как ушел из жизни, сумел кое-чего добиться.

– Да, Гуго очень много работал в последние дни, – подтвердила Рина.

– Я имею в виду другое, – сказал Имант. Помолчал и добавил: – Не знаю, чем Ленц прогневил автора письма, угрожавшего ему смертью, в случае, если Гуго не выполнит его требования.

– Вы хотите сказать, что Гуго выполнил требования автора письма? – спросила Рина.

– Увы, даже перевыполнил, – вздохнул Имант. – Он столько напутал в последних экспериментах, или, говоря языком письма, так ловко зашвырнул ключи, что мы до сих пор и следа от них никак не отыщем.

– Тем не менее, вы ищете их?

– Днем и ночью.

– И найдете?

– Найдем.

– А если вам, Имант, пришлют гвоздику, как Гуго? – спросила Рина.

– Знаете, Рина, я обожаю цветы, – отделался шуткой Имант.

Припоминая этот разговор с Ардонисом, Рина перевернула страницу.

«…До сих пор не могу опомниться. Чего же я не учел в расчетах? Нельзя было полагаться только на свои силы. Установка взорвалась. Защита на месте. Проверился – дозиметр молчит. Но это ничего не значит. Ведь покушение на кварки совершено впервые в истории физики. Могло же при этом возникнуть новое излучение, не улавливаемое нашими приборами? Мысль эта неотступно меня гложет.

Сильное сердцебиение.

Быстро свыкся с мыслью, что я смертельно облучен.

Но сейчас речь не обо мне. Надо предупредить человечество об опасности, которая ему угрожает, если физики не прекратят штурм последней твердыни материи.

Как сделать так, чтобы это предупреждение было услышано?

Выступить перед студентами? В печати? Сказать: не расщепляйте кварки, это гибельно для человечества? Увы, такое предупреждение едва ли возымеет действие.

Монах Шварц погиб при изобретении пороха. Что же, разве это помешало человечеству производить порох применять его, да еще как!

Правда, тут речь идет о вещи, по сравнению с которой порох – невинная хлопушка. Смертельное излучение, которое пронизывает любую защиту и не улавливается приборами.

Человечество – ребенок. Шаловливый и глупый. Как можно воздействовать на ребенка? Сказать: «Этого делать нельзя»? Не подействует. Скорее наоборот: запретный плод сладок.

Один выход остается – припугнуть. Да так, чтобы отпала всякая охота рубить сук, на котором сидишь.

Все время думаю, как это сделать. Голова раскалывается. У меня возник поистине удивительный план, но для его осуществления нужна помощь Люсинды».

Рина, как все медики, имела много дела с разными видами облучения. Теперь, торопливо роясь в памяти, вспоминая Гуго последних месяцев его жизни, она все больше уверялась, что он не был поражен лучевой болезнью, пусть даже неизвестного типа.

Может ли быть излучение, не регистрируемое приборами?

Что же случилось с Гуго?

Неужели самовнушение?…

Будь здесь Имант, с ним можно было бы обсудить… Глянув на Робина, Рина спохватилась: надо спешить.

На следующих страницах почерк Гуго разительно изменился. Буквы стали неуверенными, ломкими.

«Видно, таких задач Люсинде решать еще не приходилось. Машина строптивится, требует все новых и новых данных.

Странно, почему до сих пор никому не приходило в голову поставить перед электронным мозгом такую задачу: имеется определенный человек; известны все его физические, клинические и прочие параметры – от возраста, пульса и кровяного давления до энцефалограмм и анализа крови. Требуется – вычислить время его жизни.

Физику ясно – никакой мистики здесь нет, задача как задача, и не слишком сложная.

Конечно, на время жизни человека влияет масса факторов. Человек обладает свободой воли, которую не втиснешь в рамки алгоритма. Человек может менять поведение, образ жизни – например, узнав что болен, начать лечиться.

Тут машина бессильна.

Но задачу можно сделать определенной, если исключить лишние степени свободы. Ни в чем не менять линии поведения. Не лечиться, например, даже узнав о смертельном заболевании.

В этом случае ответ машины должен быть достоверным.

Так и сделаю. Сообщу Люсинде, что, несмотря на облучение, мой образ жизни не изменится».

Навязчивая идея? Так вот почему бедный Гуго так упорно отказывался лечь в клинику Св. Варфоломея, – подумала Рина.

«Что касается всех моих медицинских данных, то я привел их Люсинде по памяти».

По памяти! – поразилась Рина. Гуго ненавидел медицинские обследования, проводившиеся в Ядерном центре, и едва ли помнил результаты анализов, несмотря на изумительную память: он попросту никогда не удостаивал вниманием эти, по его словам, никчемные бумажки.

«Жду уже три часа. Люсинда работает. За это время я, кажется, окончательно поседел. Наконец, сигнальные лампочки Люсинды погасли. Бросился к дешифратору. Из щели печатающего устройства медленно выползла лента. На ней стояла цифра – ответ на мой вопрос: 90 дней. Именно столько дней, по мнению Люсинды, мне остается ходить по свету, если ничто в моем образе жизни не изменится.

Рина, я знаю, ты когда-нибудь прочтешь эти строки. Поверишь ли? В эту минуту я испытал облегчение. Нет ничего хуже неизвестности. По крайней мере я знаю, что проживу три месяца. Можно спланировать свое время так, чтобы завершить все дела.

Ленту, подаренную Люсиндой, я поджег и бросил в пепельницу. Теперь можно подумать, как действовать дальше.

Итак, допустим, мой пример устрашит физиков: они увидят, что незримая рука точно в названный заранее срок покарает меня, – того, кто посмел ослушаться приказа и продолжать исследования кварков. (Правда, работу по кваркам я буду продолжать только для вида, а на самом деле постараюсь так напутать, чтобы Имант и сотрудники не смогли после моей смерти разобраться.) Допустим, повторяю, таинственная карающая рука, казнившая меня в назначенный день, испугает физиков, и они откажутся от штурма кварков.

Разве мир перестанет катиться к катастрофе? Нет! Останутся – геофизики, которые грозят направленными ядерными взрывами, глубинными шахтами расколоть нашу планету, как гнилой орех. Останутся медики, которые все более широким фронтом проводят киборгизацию, превращая людей в роботов. Разве это по существу не уничтожение человечества? Останутся фабриканты смертоносного оружия, оружия, которое будучи примененным, может стереть человечество с лица земли, как ластик стирает с бумаги пятно… Да мало ли кто еще грозит гибелью человечеству?!

Всех их надо устрашить, заставить прекратить опасную деятельность.

Мой план таков: разослать угрожающие письма всем, кто ответственен за судьбу человечества. И себе в первую очередь. В письме первом, адресованном физику Гуго Ленцу, укажу срок, названный Люсиндой, – три месяца. Постараюсь, чтобы мое письмо получило огласку, тогда требования, выдвигаемые в нем, станут общеизвестны.

Меня, разумеется, будут охранять все полицейские силы страны. Тем не менее, я умру в точно назначенный срок, и это потрясет всех. Никто не поймет, в чем причина смерти.

Со мной ясно. Но как быть с остальными? Как установить, сколько им осталось жить? Попытаюсь за несколько дней собрать о них хоть какие-то данные, необходимые для Люсинды. Сделать это лучше всего через известную Ору Дерви. Слышал, что у нее собраны медицинские карточки на очень многих людей.

Кто же следующий? Один из злейших врагов человечества – Ив Соич, чьей волей возник Акватаун. Имант рассказывал, что Соич самолично обнаружил на дне моря узкую глубоководную впадину, на дне которой и был воздвигнут подводный город.

Увы, карточку Соича мне раздобыть не удалось. Пришлось пойти по другому пути – посчитать время существования Акватауна. Соича не оторвать от его детища, он почти не покидает Акватауна. Погибнет подводный город – погибнет и Соич. Я достал об Акватауне все данные, какие только сумел, и Люсинда распорядилась ими наилучшим образом. Проходка шахты должна быть завершена через два года. Однако Люсинда, учтя принятые темпы проходки, производительность машин и даже такой фактор, как организаторский талант Соича, о котором я ей тоже рассказал, выдала более точный срок завершения проходки – полтора года. Сооружение, по мнению Люсинды, непрочно, несмотря на кажущуюся безопасность. Наибольшая опасность возникнет, когда проходка будет близка к завершению. Жаль мне Акватаун. Но пусть гибель немногих заставит одуматься остальных, остановит из перед пропастью…»

Рина читала дальше.

«Для некоторых мне не удалось собрать данных, по которым Люсинда могла бы вычислить время жизни. Решил: писать им буду тоже, угрожая смертью, но срок гибели не укажу.

Тяжко мне, тяжко… В глазах красные пятна, словно огненная гвоздика. Гвоздика? Гвоздика! Идея: к каждому письму приложить по цветку гвоздики. Просто так. Бессмысленно? Тем вернее подействует угроза. Где я видел ее? Гвоздику. Много гвоздики. Целый холм, обрызганный кровью. Ах, ну конечно же на клумбе, перед главным корпусом.

…Сегодня вечером, когда сотрудники разошлись, не поленился и нарвал охапку чудесной гвоздики. Имант будто чует что-то. Его вопросы выводят из себя. Еле дождался, пока он уйдет. Последними ушли Барк с Шеллой. Кажется, у них что-то намечается. Дай-то бог. Шелла славная женщина. Но что толку, если мир завтра может провалиться в тартарары?

Все, что могла, Люсинда просчитала. Два дня ушло у меня на составление списка тех, кому необходимо послать гвоздику. Чем больше писем, тем лучше. Целая пачка гвоздики пойдет в Акватаун.

Отправлять все письма залпом не годится. Надо делать это постепенно, чтобы общий страх нарастал во времени. Когда умру, посылать письма будет Робин: я его соответственно запрограммирую. Никому не придет в голову проверять робота…»

Рина медленно опустила записную книжку.

Робин не шевелился.

– Ты все письма разослал? – спросила Рина.

– Нет.

– Почему?

– Энергия кончилась.

– Где остальные письма?

Вместо ответа Робин медлительно распахнул на груди дверцу, на пол упала толстая пачка писем. Рина наугад подняла одно. – «Рине Ленц», – тихо повторила она адрес, четко отпечатанный на конверте. Потом надорвала пакет. Оттуда выпал засохший цветок гвоздики.

Прочесть письмо, адресованное ей Гуго, Рина не успела, – Робин с грохотом упал на пол. Это был конец.

Рина опустилась на стул, закрыла глаза, ей живо представилось, как больной, полубезумный Гуго возится с Люсиндой, весь в плену захватившей его идеи.

Многое стало теперь ей понятно. И частые поездки Гуго к Оре Дерви, и поведение Гуго в последние месяцы.

Дело медиков теперь – разобраться, было ли на самом деле какое-то излучение, поразившее Ленца, или он пал жертвой шока, вызванного взрывом установки.

Ей же суждено одно – горькое одиночество, которое даже Робин не скрасит.

Арно Камп ехал на службу в подземке. С некоторых пор он снова вернулся к прежней своей демократической привычке – пользоваться общественным транспортом. Кампу повезло – едва он вошел в вагон, на скамье освободилось местечко.

Сидевший рядом развернул свежую газету. Камп заглянул через плечо соседа. В глаза бросилась шапка через всю полосу: «Молодой ученый Имант Ардонис впервые в истории физики расщепил кварки».

Content

Владимир Михановский
Зашвырнуть ключи

Пролог

Глава первая ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ

Глава вторая АРТУР БАРК

Глава третья ПРИДИ ХОТЯ БЫ ВО СНЕ

Глава четвертая ИГОЛКА В СТОГЕ СЕНА

Глава пятая РИНА

Глава шестая УЛЫБКА НЕФЕРТИТИ

Глава седьмая ИВ СОИЧ

Глава восьмая НА ПОМОЩЬ ПОЛИЦИИ ПРИХОДИТ ПОЧТА

Глава девятая ВЛЮБЛЕННЫМ НУЖНЫ ЦВЕТЫ

Глава десятая ПОСЕЛОК НА БЕРЕГУ

Глава одиннадцатая АКВАТАУН

Глава двенадцатая ГВОЗДИКА ШАГАЕТ ПО СВЕТУ

Глава тринадцатая ОРА ДЕРВИ

Глава четырнадцатая ТЕАТР

Глава пятнадцатая КЛИНИКА СВ. ВАРФОЛОМЕЯ

Глава шестнадцатая СМЕРТЬ ГЕРОЯ

Глава семнадцатая СНОВА АКВАТАУН

Глава восемнадцатая КТО СЛЕДУЮЩИЙ?

Глава девятнадцатая ИВ СОИЧ УМЕЕТ ХРАНИТЬ ТАЙНЫ

Глава двадцатая НОВОЕ ОРУЖИЕ

Глава двадцать первая РИНА И РОБИН

Глава двадцать вторая ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

Глава двадцать третья ЛОЖНЫЙ СЛЕД

Глава двадцать четвертая НА ДНЕ

Глава двадцать пятая ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Глава двадцать шестая ТАЙНА ГУГО ЛЕНЦА