Андрей Неклюдов

Фитомания

1

До того дня, как я ступил на Партээ, толки о нем вызывали у меня лишь усмешку. Все эти слухи о странном метеорите, массовых мутациях, о сексе с растениями…

…Первое, что я ощутил, высадившись в сверкающей лазурной бухте, обрамленной тропической зеленью (доставил меня, замечу, пограничный катер, ибо туристические рейсы к тому времени были уже отменены – «до особого распоряжения»)… Так вот, первое, что меня поразило – это запахи. Головокружительный аромат, влекущий и смущающий. Улавливались в нем и какие-то смутно знакомые, как будто даже интимные нотки. Но распознать их не давала жара и парная оранжерейная влажность.

Затем – цветы. Роскошные и крупные, как птицы, экзотически яркие. Одни из них напоминали увеличенные в размерах георгины, горящие, как раскаленные угли, но с необычным разросшимся цветоложем (казалось, лепестки выплеснулись из зеленого кожистого мешка). Другие, замысловатой формы, с язычком в лиловом зеве, я бы, пожалуй, отнес к орхидеям (между прочим, мне почудилось, будто язычок тот слегка шевелится). Третьи, интенсивно-розовые, сошли бы за пионы, если бы не чересчур мясистые, лоснящиеся, словно вымазанные жиром лепестки. Четвертые… Впрочем, все описать немыслимо. Благоухание, несомненно, исходило от них. Невольно возникало впечатление, будто цветы соблазняют тебя своим запахом, что все они смотрят на тебя похотливо. «Цветы – половые органы растений», – всплыли у меня в сознании слова знакомого художника, полотна которого изобиловали цветами.

С этой мыслью я извлек из сумки блокнот и авторучку (никакой аппаратуры я решил с собой не брать, дабы чувствовать себя ближе к первозданной природе острова). «Цветы – половые органы растений, – записал я. – Здесь, как нигде, осознаешь это со всей очевидностью. Их облик и запах столь вызывающи, что становится понятным, почему именно здесь родились легенды об интимных отношениях с цветами».

Когда же я двинулся по едва заметной тропке в глубь острова, мне померещилось, будто цветочные головы тянутся ко мне, а травы намеренно цепляются за обувь. Какой-то влажный бледно-зеленый стебель, едва я случайно задел его, с необыкновенной прыткостью обвил мою ногу, и я с трудом от него освободился. Я бы не придал этим странностям какого-то особого значения, если бы через несколько шагов не увидел обнаженную смуглую женщину, опутанную, точно веревками, такими же (или похожими) стеблями. Первой моей мыслью было, что она не живая, но вблизи обнаружилось, что грудь ее часто и ритмично вздымается. У меня на глазах новые гибкие побеги деловито оплетали ее глянцевое шоколадное тело. Выйдя из оцепенения, я спешно принялся рвать мясистые зеленые сети, чувствуя себя освободителем. Но каково же было мое изумление и обескураженность, когда мулатка открыла глаза, гневно вскрикнула и лягнула меня освобожденной ногой в живот. Я повалился в растительную гущу, из которой едва выпутался. Пришлось оставить мученицу в ее добровольных путах.

Следующая встреча потрясла меня еще сильнее. Это была крупная, светлой масти женщина с распущенными волосами. Я наткнулся на нее у небольшого озерца, густо заросшего лилиями, куда спустился в поисках воды. Она стояла на коленях, немного разведя бедра и покачивая ими, точно в медленном танце. Следуя профессиональной привычке, я подкрался ближе, прячась за редкими фикусами, и разглядел у нее между ног невысокий, но мощный цветок, широко раскрывший, словно бабочка крылья, свои бледные лепестки и оголивший неестественно длинный лиловый пестик. Не могу сказать, благодаря чьему встречному движению – женщины или растения – пестик этот проник в нее, и женщина, запрокинув голову и приоткрыв рот, испустила долгий стон. И, не переставая покачиваться, стонала в такт своим движениям все громче и пронзительнее.

Струйки пота побежали у меня по спине и животу от этих первобытных животных звуков. Я уже начал сознавать, что хотя бы часть невероятных слухов о происходящем на острове имеет под собой реальные основания и что разоблачительного репортажа не получится.

Подозрения эти упрочились, когда у опушки леса я наткнулся на четверых мужчин. Трое из них застыли среди цветов в полный рост, четвертый пребывал на четвереньках (я его не сразу и заметил). Все четверо были без одежд. Цветы же, эти прелестные, эти нежные создания приникли к паху стоящих, причем соседние растения как будто пытались оттеснить своих более расторопных собратьев. Бывшего на четвереньках они облепили со всех сторон, а к одному из них, бледно-лиловому, разляпистому, он и сам припал раскрытым ртом. На миг даже мной овладело желание погрузить лицо в свежую мякоть лепестков и вдыхать, пить их пьянящий аромат. И тут до меня дошло, что за дух царит на острове. Цветы имитировали запах мужских и женских половых секреций, многократно усиливая его и сдабривая собственным терпким ароматом. Этот запах вызывал неясное томление, обещал неслыханные блаженства, заставлял глядеть на окружающий мир сквозь розовую дымку вожделения.

… Мягкое, податливое прикосновение к руке вывело меня из задумчивости. Несколько моих пальцев оказались захваченными крупным яично-желтым, наполовину распустившимся бутоном. Я осязал его влажное скользкое лоно. Нежные внутренние лепестки плотно облекли пальцы, производя ласкающие (как ни абсурдно говорить такое о растении) сосательные движения. Очнувшись, я с чмокающим звуком высвободил пальцы. И в то же время за моей спиной послышался легкий смешок, заставивший меня обернуться. Шагах в пяти от меня за ворсистым стволом пальмы стояла молодая женщина – не то китаянка, не то таиландка (судя по раскосым черным глазам, узкому, слегка расширяющемуся в крыльях носику и длинным графитовым волосам). На ней была лишь короткая красная юбка. Некрупные, но вполне оформленные груди, чуть приопущенные под своим весом, заострялись на кончиках смуглыми пирамидками. Вероятно, она тоже наблюдала за мужчинами. То, что я обнаружил ее, отнюдь ее не смутило. Напротив, она с интересом оглядела меня с головы до ног, пролепетала что-то по-птичьи, показав белый ряд зубов, и двинулась к лесу, вихляя юбкой. Обернувшись через секунду, она улыбнулась и повела глазами, что должно было означать: «Следуй за мной».

2

Мог ли я не пойти? Мог ли я не пойти за ней, будучи мужчиной, а к тому же репортером? Подозреваю также, что растворенные в атмосфере острова флюиды порочности уже проникли в мою кровь и в значительной мере определяли мои действия. Не удивительно, что я совсем забыл о том, что дома у меня остались жена и ребенок.

…Скоро мы остановились под сияющим лиственным шатром неизвестных мне деревьев. Незнакомка знаками велела мне присесть, а сама, беззастенчиво сбросив юбку, легла в трех шагах от меня на зеленую подстилку, какую я принял издали за мох. Вблизи это оказалась щетка из толстых салатно-зеленых ростков. Едва женщина улеглась на них, как все они пришли в движение, удлиняясь и раздуваясь. Они терлись о плечи, о бока женщины и, казалось, даже приподнимали ее на себе, точно домкраты. Китаянка бросила взгляд в мою сторону, верно, желая удостовериться, что я здесь и не сбежал. Но вместе с тем этот взгляд говорил, что я нужен ей не как мужчина, а лишь как зритель, созерцатель ее утех.

Нежась, потягиваясь, она перекатывалась с боку на бок, словно балуясь, словно дразня растения, скрещивала ноги, закрывала ладонями груди, а ростки-щупальца настойчиво и вожделенно тянулись к ней со всех сторон. Перевернувшись в очередной раз на живот, женщина случайно или намеренно раздвинула на мгновение бедра – и тотчас же несколько отростков внедрилось в ее половую щель, в анус. Изо рта сладострастницы вырвался страдальчески-блаженный звук, но он сейчас же сменился мычанием, поскольку в рот ей воткнулись сразу два ростка. И все они шевелились и напряженно вибрировали (или же им передавался ликующий трепет женского тела). А китаянка уже вновь перекатывалась, выгибалась, вскидывала вверх и поджимала к животу согнутые в коленях ноги, не заботясь о том, что проникшие в нее стебли выскакивали наружу. Да и незачем было заботиться: их место тут же захватывали другие.

Подобравшись ближе, я разглядел эти создания (на меня они, похоже, не реагировали). Формой они напоминали мужской орган, хотя головки не было – на конце они заострялись конусом, как заостряется банан. На самой же макушке имелось что-то вроде глазка или сосочка. Будь я женщиной, сам вид их (не говоря уже о запахе и особых движениях) вызвал бы у меня сексуальный отклик. И глядя на купающуюся в блаженстве китаянку, я, наверное, впервые в жизни пожалел, что не родился женщиной.

Когда все было кончено, и моя незнакомка широко и томно раскинулась, разбросав по сторонам руки и ноги, – растения тоже как будто успокоились. Они лишь терлись лениво о ее бедра, о ее доступную, открытую промежность. Хотя нет, не только терлись: поочередно, точно утята, погружающие головки в воду в поисках поживы, они ныряли в ее лоно, как будто что-то добирая там.

…Спустя полчаса мы снова брели через заросли. Растения хватали нас за ноги, но моя спутница без церемоний обрывала их плотные стебли и мясистые полураскрытые бутоны. В то же время нам встретились две женщины, подвешенные вниз головой и сплошь опутанные лианами, но я уже не пытался их освободить. Скоро лес поредел и тропа сделалась плотнее, что свидетельствовало о близости жилья. Вопреки моим ожиданиям я увидел на освобожденной от зарослей площадке у ручья не экзотические лачуги, крытые листьями, а современную туристскую палатку изумрудного цвета, почти не выгоревшую.

3

Сбоку от палатки лежал на спине худой загорелый мужчина. Его грудная клетка возвышалась над впалым животом, точно пустая рассохшаяся бочка. Лицо и тело были присыпаны оранжевой пудрой (погодя я догадался, что это цветочная пыльца). Рядом с ним, из пятачка, обложенного камнями (некое подобие клумбы) торчали несколько крупных бледно-голубых цветков, с синими жилками на лепестках. Изогнув дугой толстый гладкий стебель с резными листьями, один из цветков приник, словно пылкая любовница, к животу лежащего, другой – к его мошонке.

Еще утром я наверняка был бы ошеломлен этим зрелищем, теперь же воспринял его без удивления, даже с невольным сочувствием. Когда я проходил рядом, две или три цветочные головки, словно живые, повернулись выжидательно в мою сторону, и я живо вспомнил свои недавние ощущения, когда мои пальцы оказались внутри такого цветка.

Китаянка нырнула под полог палатки и показалась вновь с какими-то плодами и пластиковой бутылью воды. Мужчина приподнял голову, скользнул по мне безразличным взглядом и проворчал по-английски, с американским выговором:

– Это и есть конец света. Да-да. Весь мир сползет в воронку! Вся ваша цивилизация! – и он вяло, как бы через силу захохотал.

– Вы американец? – спросил я, вдохновляясь тем, что встретил соплеменника.

– Не уверен. Я уже затрудняюсь определить, кто я такой. Есть подозрение, что я – большущий член, и больше ничего.

– Давно вы на острове? – продолжал я расспрашивать, вопреки его ёрничанью.

– Давно? Что такое «давно»? А что такое «недавно»? Надо думать, не очень давно, раз вы со мной разговариваете. А вот вы, я вижу, только что прибыли. Вы еще в шортах… Еще не вкусили здешнего лакомства? Тогда вам мой совет: не поддавайтесь чарам этих монстров, – и он оттолкнул от себя изящный цветок (правда, тот сейчас же вернулся в прежнее положение). – А лучше – сегодня же бегите отсюда прочь. Обратно на континент!

– Поздно, – улыбнулся я. – Судно ушло, все рейсы отменены. Меня обещали забрать через пять дней.

– Тогда вам конец, – равнодушно заключил он.

– Может, вы объясните мне, что здесь происходит? – не утерпел я. – Что это за всеобщее сексуальное безумие – и людей, и природы?

– …Пять дней вы не продержитесь, – продолжал он, игнорируя мой вопрос. – Посмотрите на эту азиатку, – кивнул он на китаянку. – Она по семь, по восемь раз в день получает оргазм. Но женщинам легче. Смотрите, у нее до сих пор цветущий вид. Мы же, мужчины, расточаем свое семя, свою живительную энергию. Хотя и она окончит там же, где все. Потому что ей будет хотеться все большего… Здесь все пути приводят в урифис.

Я не стал уточнять, какое понятие он вкладывает в слово «орифис»: воронка, устье, жерло? А может быть, кратер пресловутого метеорита?

Пока женщина хозяйничала, я не переставая косился на ее узкие аппетитные коленки и смуглые тугие ляжки, особенно когда она присаживалась на корточки (учитывая, что кроме юбки на ней ничего не было, а мои эмоции и без того уже были достаточно накалены).

– А между мужчинами и женщинами здесь ничего не происходит? – исподволь вырвалось у меня.

– Практически нет. В этом не возникает надобности. Растения нежнее. Они неутомимы, настойчивы. Они кругом, и в любую секунду готовы к вашим услугам.

– И мне не соблазнить эту женщину? – повел я глазами на китаянку, у которой по подбородку стекали капли густого кокосового молока. Она улыбнулась мне, превращая глаза в две волнистые черточки и забавно морща носик, словно сытая кошечка.

– Вряд ли она останется довольной. Ее здесь на каждом шагу ждет блаженство, неслыханное блаженство, куда более мощное, чем способен ей доставить мужчина. Вдобавок эти запахи, которым трудно противостоять… Вы нужны ей лишь как свидетель. Лишь этого им не достает в первую неделю. Но потом они уже окончательно воспринимают растения как сознательные существа, как своих любовников.

– Но, похоже, так оно и есть. Растения сами хотят секса? Хотя это и не вяжется ни с какими понятиями науки.

– Ошибаетесь. Они хотят одного – питания. Здешние растения приспособились побуждать людей на секс с ними, только чтобы получить желаемое – богатые энергией выделения. Эти ласковые вампиры питаются нашей плотью. Некоторые из них впрыскивают женщинам в матку зародыши семян, и те дозревают там. Растение освобождает себя от энергетически затратной функции. Впрочем, я не биолог, и это лишь мои домыслы.

– Значит, это не сказки – про мутации, про метеорит, с которым их связывают?

– Сказки это ли нет – для меня нет разницы. Я прибыл сюда за кайфом, и я получил его сполна. И я уже не могу не получать его. Вот реальный факт.

Женщина придвинула ко мне открытую консервную банку.

– До сих пор сохранилась цивилизованная пища? – недоуменно повернулся я к лежащему.

– Ничего удивительного, – нехотя отозвался тот. – Больше месяца тут никто не задерживается, обычно две-три недели… Опять же – фрукты. Но эти фрукты… Лучше их вовсе не касаться.

– Две-три недели, а что потом? Куда деваются люди? За три месяца скандальной славы острова сюда прибыло более двух с половиной тысяч паломников! А впечатление, что остров пуст, почти необитаем…

Вместо ответа американец расхохотался надменно и отвернулся от меня, как от человека, на которого не стоит тратить время.

– Все в орифис, – молвил он минуту спустя.

4

Хозяйка между тем освободила от плюшевой кожицы плод, похожий на киви, но более округлый и крупный, и на ладони протянула лежащему. Но тот капризно потряс головой:

– Не стану я жрать эту дрянь. Я и без нее постоянно на взводе.

Тогда женщина подала плод мне. Принимая его, я успел погладить ее по руке.

Мне показалось, что распирающее меня возбуждение, сладкая вибрация нервов еще более усилились после того, как я проглотил этот фрукт. Показывая знаками, что мне понравилось, я подсел к китаянке ближе. Она с улыбкой отстранилась, подобрав свои обольстительные точеные ножки. Уже не обращая внимания на американца, облепленного цветами, я положил ладонь на коленку прелестницы и провел ею дальше по ноге. Женщина не вскочила, не отбросила мою руку. Она лишь снисходительно улыбалась, глядя на меня, как на несмышленого ребенка. Видимо, сочувствуя мне, она даже слегка раздвинула ноги, чем окончательно лишила меня рассудка. Я распластался перед ней и принялся жадно целовать ее лодыжки, икры, коленки… И чем выше продвигался я губами по ее ногам, тем шире она их разводила. Я весь дрожал и задыхался. Готов поклясться, что никогда еще не испытывал такой силы возбуждения. Китаянка сидела, чуть откинувшись назад, и спокойно наблюдала за мной. И вот я, едва не на грани безумия, припал губами к ее влажному теплому устью. Я почувствовал, как напрягся ее живот. Она несколько раз передернулась, затем вскрикнула и откинулась на спину. В тот же миг в рот мне внедрилась тягучая вязкая жидкость, нашпигованная какими-то округлыми твердыми включениями. Я отпрянул в ужасе, отплевываясь.

Из разверстого влагалища с перерывами извергались, в травянисто-зеленой слизи, овальные желтоватые зерна, размером с мелкую фасоль. Женщина судорожно выгибалась, дергалась, как при родах, толчками исторгая из себя новые и новые порции бобов. О боже! Выходит, американец не врал… Пошатываясь, я удалился за палатку, где меня вырвало съеденным псевдокиви. Видимо, почуяв близость человека, бурно зашевелились растущие здесь в изобилии цветы. Тогда я, в порыве безотчетной ярости, принялся рвать их, обламывать нещадно лохматые, шевелящие лепестками венчики. Я запускал в них пальцы, словно в возбужденные срамные губы, я раздирал их до самой сердцевины, где в прозрачной слизи двигались многочисленные мелкие плодолистики, как будто манящие меня к себе. Ах, вы этого хотите?! Вы этого хотите? Так я вам сейчас покажу секс! Моя рука уже потянулась к пуговицам шорт… Но что-то в этот момент заставило меня обернуться. В нескольких шагах от меня, как ни в чем не бывало, столбиком сидела на траве китаянка, словно в театре в ожидании представления. Новый всплеск бешенства охватил меня. Оставив цветы, я ринулся к ней, опрокинул ее навзничь и, навалившись сверху, завернул на ней юбку. Однако эта хрупкая с виду женщина оказалась сильнее и ловчее, чем я мог предполагать. Вывернувшись из-под меня, она отскочила в сторону. Я стоял на четвереньках, тяжело дыша. Она подошла, спокойно взяла меня за запястье, помогла подняться и повела за собой, как уводят жены разбушевавшегося не в меру пьяницу-мужа. И я последовал за ней безропотно. Полагаю, я последовал бы за ней куда угодно, хоть в бездну.

…Минут через двадцать мы спустились в низину. Перед нами, в оранжевом мареве, простиралась болотистая равнина. Покрытая рыжим мхом почва колыхалась под ногами. Мерцающие бледные испарения были тут не столь душисты, но более откровенны, плотски грубы. В одном месте темнели несколько округлых пятен воды, похожих на болотные «окна», обычно представляющие собой незатянутую растительностью топь. Подойдя к одному из них, китаянка стянула с себя юбку и, присев на мшистый, покачивающийся край «окна», опустила в него ноги. И тотчас же озерцо словно вскипело. Не иначе клубки змей закопошились в нем. Скорее всего, это были какие-то неведомые мне водоросли (или нечто родственное коралловым полипам), голубовато-серого цвета. Они обвили ноги моей спутницы и продолжали извиваться, корчиться, скользя по ее икрам. Нетерпеливым жестом она дала мне знак, чтобы я поддерживал ее под мышки, и погрузилась по плечи в клубящуюся гущу растений. Мягкие шевелящиеся стебли, словно щупальца осьминога, живо оплели ее тело. Глаза китаянки закатились, оставив лишь слепые фарфоровые щелочки. Шумно дыша ртом, она изгибалась, крутилась, мотала головой, напрягала плечи, так что я едва ее удерживал. Ее сладострастные стоны, все более и более протяженные и экстазные, неописуемые гримасы ее лица изводили меня. Не выдержав, я склонился над ней и принялся целовать ее раскрытый рот, стремясь обвить языком – по примеру водорослей – ее трепещущий влажный язык. В этот момент она дернулась особенно сильно, выскользнула из моих рук и ушла с головой в шевелящуюся кашу стеблей. Не думая о последствиях, я бултыхнулся следом, успел поймать ее за волосы и подтянуть к поверхности… И только тут почувствовал, что весь опутан скользкими гибкими плетями, которые, змеясь, проникли в шорты и обвились вокруг моего члена. Казалось, меня лижут длинные языки, превращая тело в один изнывающий от блаженства возбужденный орган. Не знаю, как у меня при этом доставало сил цепляться одной рукой за кромку берега, а другой поддерживать мою китаянку. Лишь только кончив два раза кряду, я смог наконец кое-как выползти из этой хитроумной западни и выволочь мою подругу, совершенно размякшую и апатичную.

Мы лежали с ней рядом на крае коварного озерца, а наши ноги, опущенные в его растительную гущу, продолжали щекотать ненасытные создания. Мы жарко дышали и время от времени вздрагивали – то ли от этих змеиных касаний, то ли от пережитого экстаза.

5

Всю последующую ночь я вновь и вновь возвращался мыслями к тому болоту. А когда на рассвете я вышел из палатки по нужде и развратные растения этого бесовского острова опутали мои ноги, а к телу потянулись, раскрываясь на глазах, громадные бутоны – багряные, пурпурные, оранжевые с черным исподом, бокальчатые, воронковидные, одногубые и двугубые, – я вдруг ясно осознал, что влип. Я увяз, как муха в кувшинчике насекомоядного растения, я пленен этим островом навсегда (а «навсегда», как я понял, измеряется здесь двумя-тремя неделями). Казалось, и цветы это поняли и тянулись ко мне замедленно, томно, уверенные, что теперь я от них никуда не денусь. Они легко простили мне вчерашний срыв, как прощает женщина партнеру его неистовства. Они окружили меня своим греховным ароматом и нежными прикосновениями. И, как хмельной, я рухнул в самую гущу буйного цветника.

Трудно сказать, сколько времени я нежился и изнывал от блаженства в этом сладком цветочном плену. Точно одно – вечером я опять очутился в том злачном болотце. Погруженный по грудь, я чудом удерживался, раскинув руки вдоль его рыхлого края. А опутавшие меня, извивающиеся серо-голубые стебли, получившие меня в свое полное распоряжение, умело, утонченно и жадно выдаивали из меня мои жизненные соки.

Несколько дней подряд я не покидал это пагубное место, забыв про питье, пищу и сон, время от времени лишь выползая на мшистый берег, чтобы не умереть от перевозбуждения, и отдыхал с полчаса. Как-то в период такого отдыха у соседнего болотного окна я заметил человека, голого, как и я. Но затем он потерялся из виду и больше не показывался – возможно, не удержался и канул навек в шевелящуюся топь. Лениво я подумал о том, что я не должен был поддаваться. Ведь я прибыл сюда, чтобы написать правду об этом острове, а сам погряз в его безудержном разврате.

День на третий или четвертый я выполз наконец полностью, совершенно опустошенный, и проспал здесь же, на мягком, как постель, мху, едва ли не сутки. Пробудился я не то от голода, не то от нового плотского желания. Но одновременно я вспомнил про свою китаянку и, пошатываясь, побрел к лагерю. Странное тарахтенье над головой заставило меня поднять глаза. Кажется, впервые за время моего пребывания на острове я увидел в небе вертолет. Однако я был настолько истомлен, что не придал этому значения.

Американец лежал в той же позе, но с закатившимися глазами, и изо рта у него вырывались хрипы. Цветы, по очереди припадая к нему, выкачивали из него семя. Дождавшись, когда он обмякнет, я поинтересовался, где женщина.

– Где? – переспросил он, глядя на меня пустыми глазами. – Там же, где и все – те, что прибыли раньше или вместе с ней. Там, где скоро и мы с тобой окажемся, дружище. Она созрела для орифис.

– Где это? Как мне найти это место?

– Там, – махнул он неопределенно рукой. – А теперь оставь меня.

– Скажи, где! – Я попробовал встряхнуть его за плечи, но сил на это не нашлось.

– Вижу, ты тоже созрел, – ухмыльнулся он. – Что ж, это недалеко… держи все время на полдень, пока не начнется спуск… Ну а там уж не пропустишь, будь спокоен. Только учти: оттуда ты уже не вернешься. – И он устало прикрыл глаза.

… Он был прав. Словно невидимая рука повлекла меня, когда я спускался с лесистого холма. Стоял теплый неподвижный туман и плотный тяжелый дух, как если бы смешали вместе густой аромат цветов и запах парного мяса – дух и отвращающий, и неудержимо влекущий к его незримому пока что источнику.

6

Я разглядел ее еще издали – ее миниатюрную фигурку, присевшую у кромки широкой, похожей на кратер воронки. Она была без юбки. Я осторожно двинулся к ней. Дурманные испарения были тут еще более властными, мощными, так что голова шла кругом и все тело дрожало от необъяснимого волнения, какого-то сладкого и страшного предвкушения.

Впадина имела удлиненный профиль лодки. У длинной ее стороны я заметил еще две фигуры – мужскую и женскую. Взявшись за руки, они спрыгнули вниз и пропали из виду.

Я уже видел розово-коричневые гладкие стенки. Они лоснились, словно покрытые испариной, густой влагой. И еще мне почудилось, будто по ним пробегает едва уловимая зыбь.

Китаянка поднялась и склонилась над провалом. Собрав остаток сил, я побежал. Вот она покачнулась…

– Не смей! – выкрикнул я в бессильном отчаянии, но она уже соскользнула вниз.

Подбежав к краю, я увидел, как она съезжает в глубь кратера по пологому желобу, зажатому между двумя более крутыми стенками. Инстинктивно она еще пыталась сопротивляться, задержать скольжение, распластавшись по волнистому осклизлому откосу, но ее неуклонно влекло все глубже к центру воронки, где, словно в ожидании поживы, плотоядно раскрылось лилово-красное бездонное устье, окаймленное концентрическими прерывистыми складками. Вот уже ее ноги, побрыкавшись, погрузились в него. Множественные складки, поблескивая влагой, совершая волнообразные движения, уверенно затягивали жертву – по пояс, по грудь, облекая ее мягкой слизистой плотью. Последний вскрик, в котором слышатся и предсмертное отчаяние, и предельное острейшее блаженство… Голова исчезла, в последний раз мелькнула беспомощно вытянутая рука – и жерло сомкнулось.

Покачиваясь, я стоял у края, чувствуя, как неудержимая сила тянет меня туда же, вслед за моей подружкой.

«Нет, я не должен этого делать, – вяло увещевал я себя. – Кто ж тогда напишет об этом острове репортаж?» Тут мне представилось, как расхохотался бы давешний американец, услышь он мои доводы. В самом деле: «Какой, к черту, репортаж! Какое мне дело до того, узнают об этом другие или нет?! Какое мне дело до всего мира!» Я улыбнулся расслабленно – улыбнулся от предощущения такой близкой и такой обольстительной гибели. Я набрал полные легкие густого наркотического дурмана… подался вперед… И в этот роковой момент чья-то бесцеремонная рука крепко стиснула мое голое плечо. Я развернулся в негодовании. Сзади стоял человек в пятнистой военной форме, пятнистой широкополой панаме и в наморднике (полагаю, то был респиратор). Чуть поодаль сгрудилась еще дюжина таких же безликих фигур.

Я дернулся. Но меня уже держали несколько пар рук.

Да, как я ни бился, как ни рвался к воронке, поглотившей минуту назад мою китаянку и готовую уж было поглотить меня, – меня оттащили прочь.

Силой меня доставили на военное судно (громадный десантный крейсер под бледно-голубым флагом ООН). На нижней палубе толклась плачущая, воющая кучка обнаженных мужчин и женщин. Все они казались иссушенными, точно после концлагеря (особенно мужчины), и походили на умалишенных. Глаза этих страдальцев (как и мои) были устремлены на пышущий зеленью, пестрящий цветами остров. Один несчастный изловчился и сиганул за борт. Его выловили полуживого, нахлебавшегося воды, после чего остальных загнали во внутренние помещения корабля.

7

О том, как закончилась эта история с Партээ, я составил представление по тем отрывочным сведениям, что просочились ко мне, пока я находился на лечении.

Судя по всему, правительства, международные гуманитарные организации долгое время не признавали реальность поступающих об острове слухов. А когда спохватились, дело зашло уже чересчур далеко. И тогда, очевидно, на высшем уровне было решено провести спецоперацию – провести быстро и тайно. После обследования острова с воздуха на него была высажена группа войск ООН (несомненно, подготовленная технически и морально). Всех, кого нашли на острове живыми (а таких, я думаю, набралось человек триста, не более), – вывезли и распихали по психиатрическим клиникам. Сразу вслед за этим остров подвергся массированному ракетному удару. Все живое на нем было уничтожено, а остатки суши поглотил океан. (Впрочем, подозреваю, что образцы тех фантастических растений хранятся в каких-нибудь секретных лабораториях и для них придумывается новая, еще более коварная роль.)

Столь же скоро уничтожилась и память о Партээ – подобно тому, как улетучивается без следа вчерашняя мода.

Мне же все долгие месяцы реабилитации упорно внушалось, будто Партээ – плод моего душевного расстройства, будто такого острова нет и никогда не существовало. И если бы я не притворился, что поверил в эту ложь, мне вряд ли удалось бы вырваться из своего заточения.

Разумеется, моя жизнь после Партээ коренным образом переменилась. Журналистику я бросил (как и семью). Некоторые злопыхатели, я знаю, осмеивают меня: дескать, никогда я не был журналистом, а жена сама оставила меня, после того, как я угодил в психушку. Напрасные старания. Меня им не сбить.

В настоящую пору я занимаюсь разведением цветов в собственной оранжерее в родном Флоренсе, штат Алабама. И вот что удивительно: временами я замечаю, что мои цветы – обычные земные ирисы, орхидеи, астры – узнают меня на расстоянии. Да-да, узнают! Они слегка поворачивают мне навстречу свои дивные головки и лукаво поглядывают на меня. А их нежный искусительный аромат (такой сладкий, сыровато-нутряной) будит во мне дурманные воспоминания…

Январь, 2002 г.

© 2007, Институт соитологии

Content

Андрей Неклюдов
Фитомания

1

2

3

4

5

6

7