Андрей Неклюдов

НЕФРИТОВЫЕ СНЫ

Повесть

Некий господин К., передавший мне эти записки (которые попали к нему также не из первых рук), охарактеризовал их как «бред сексуального маньяка». В свою очередь, просмотрев наугад несколько листов, я заключил, что передо мной известного рода стряпня, какой щедро пичкают обывателя издания скандального и порнографического профиля. Однако позднее, вчитавшись внимательнее, а более того – сопоставив кое-какие детали повествования с одним реальным трагическим происшествием, случившимся год назад, о каком я специально навел справки – я переменил свое суждение. Я вынужден был признать, что в моем распоряжении оказался довольно любопытный психологический материал, своего рода исповедь, хотя и шокирующий подчас своей предельной, местами даже отталкивающей откровенностью. Я не специалист в области психоанализа, но мне кажется, старик Фрейд может спать спокойно, поскольку в данном частном случае его идеи нашли самое яркое и вдохновенное подкрепление.

Сознаюсь, непросто было решиться предать содержимое этих бумаг огласке. В какой-то мере я вижу для себя оправдание в том, что помимо интимнейших откровений этот, если можно так выразиться, «трактат» наводит (помимо воли его автора) на некоторые поучительные, на мой взгляд, мысли. Главную из них я бы сформулировал приблизительно так: секс как венец любви есть, безусловно, благо и божий дар, но он же, существующий ради себя самого, превратившийся в самоцель и всепоглощающую страсть, становится дьявольской игрушкой, разрушающей личность.

А насколько человек, оставивший после себя эти записки, низок и развращен или, напротив, по-детски непосредственен и невинен (как невинна сама природа), насколько он психически неполноценен, а насколько эмоционально утончен, в какой мере асоциален, а в какой выражает типичные черты нашего больного века и человеческой натуры вообще – это каждый расценит по-своему.

Привожу нижеследующий текст практически без изменений, придав ему лишь большую связность, да кое-где изъяв чрезмерные физиологические подробности либо заменив их смягченными художественными образами и аллегориями. Последним, впрочем, не чужд был и сам автор.

О названии. В заглавие повествования вынесена мною фраза, встречающаяся в самом тексте. Судя по всему, первое слово в ней позаимствовано из терминологии древневосточных тантрических учений, приписывающих сексуальному влечению человека космическую мощь.

Итак, передо мной стопка из 30 листов, испещренных с обеих сторон мелким, с сокращениями и недописками, почерком (заставившим меня, замечу, изрядно потрудиться), заполненных целиком или частично, включающих иногда и рисунки их автора, некоторые из которых упоминаются в тексте. И вот так же, листами, включая рисунки, я и представляю этот материал на суд читающей публики. Уповаю на читателя подготовленного и духовно зрелого, что будет зароком от двух крайностей – негодования оскорбленной морали и соблазна.

Нефритовые сны

Лист I

Пустота… Покинув меня, Эля оставила мне пустоту. Она лишила меня дыхания. Я – рыба, оказавшаяся на суше после отлива. Я таращу глаза и разеваю вхолостую немой рот. Эта пустота (я чувствую!) по капле высасывает мой разум. Когда же удается ненадолго забыться и задремать – меня донимают тягостные видения. В них я как будто лежу, обнаженный, на скользкой каменной скамье, сродни тем, что в пору моего детства можно было встретить (да и теперь, наверное, встречаются) в общественных банях. Я лежу на такой скамье, а со всех сторон на меня медленно надвигаются женщины. Множество разноликих женщин, знакомых и вроде бы никогда прежде не встречавшихся. Все они в длинных белых сорочках. И ни одна из них не улыбается. Они обступают меня тесным живым кольцом – столь тесным, что делается сумрачно, стягивают с себя рубашки, обмакивают в тазу с водой и принимаются этими рубашками меня омывать… И мне все труднее убедить себя, что это сон.

С другой стороны, вся моя жизнь представляется мне сейчас как бесконечное, неотвязное сновидение со своими кошмарами и сладостными, непередаваемо сладостными сценами.

Где начало этого сна? Мне чудится, что если я докопаюсь до истоков и прослежу всю цепь, тогда я что-то пойму и это принесет облегчение. Но быть может, я лишь тщусь обмануть пустоту и еще раз потешить себя пережитым? Пусть так, мне незачем перед собой притворяться.

…А началось это, пожалуй, очень и очень давно. С одного странного случая…

Наверное, не я один – многие – испытывали в детстве эти надрывные, муторные, как насильственная щекотка, падения во сне. Когда душа словно выпархивает из тела и летит где-то рядышком, и от этого возникает тошнотворное ощущение вакуума внутри тела. Мучительно-приторные ощущения быстро нарастают до нестерпимости, до немого крика, и ты пробуждаешься, прежде чем достигнешь самой нижней точки траектории, – с гулко бьющимся сердцем и дыханием сорвавшегося с веревки висельника. Считается, что таким образом ребенок переживает процесс своего роста,[1] но у меня на это иная точка зрения.

Однажды в раннем детстве, ночью, не покидая своей постели, я в очередной раз устремился в какой-то бездонный провал. И догадываясь, что это сон, я из непонятного мрачного любопытства попытался продлить, не пробуждаясь, это тягостное испытание. Однако чем дальше, тем труднее было выносить эту пытку, и я уж согласен был проснуться… но что-то не срабатывало, и я продолжал падать в черноту. Казалось, и сам я обращаюсь в эту черноту, чернею, как чернеет, обугливаясь, горящий лист бумаги. Но вдруг… словно чьи-то невидимые ладони поймали меня. И стали играть со мной, как играют с мячом. Трудно описать словами, что это была за игра: какие-то радостные взлеты и кружения, какие-то внутренние вытягивания, сужения, замедления и ускорения, чудесные и переливчатые. Сравнить их можно разве что с музыкой, но музыкой без звуков; еще не родившейся, не обретшей плоть музыкой. Я всецело отдался этому восторгу, упоению, нежнейшим, ласкающим касаниям…

Мне было тогда три с половиной года, меня одолевала скарлатина, и, судя по позднейшим скупым рассказам родителей, я едва не умер в ту ночь. И вот теперь мне думается, что тогда-то в меня и вселилось нечто.

Лист II

Родители мои – люди самые заурядные и, по нынешним понятиям, более чем строгие в отношении морали, скованные этой моралью, как наручниками. Сколько помню себя, я вечно был отделен от их супружеского гнезда то какими-то клеенчатыми шторками, то – позднее – плотно затворенными дверьми – родительской спальни и детской. Почему-то мне кажется, что я испытывал бы к ним больше симпатии, не прячь они от меня столь бдительно свои тела, как прячет вор ворованное.

Как-то я признался матери, что мне мерещатся перед сном голые женщины, и был сурово пристыжен. Учитывая обидчивость и замкнутость моей тогдашней натуры, легко догадаться, что то был последний всплеск откровенности.

Отец трудился в какой-то строительной конторе, и трудится, наверное, поныне, если только не вышел на пенсию. Мать преподавала музыку… Иногда на дому она давала частные уроки фортепьяно тихим застенчивым девочкам, которые мне, четырехлетнему малышу, представлялись завидно большими. Возясь здесь же в комнате, я то и дело с упорно повторяющейся неловкостью закатывал мячик под черный одноногий табурет, с тем чтобы лишний раз мимолетно взглянуть на бледные коленки и на туфельки, едва касающиеся двух золотистых педалей грандиозного инструмента. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, я вижу эти коленки и туфельки так явственно и живо, словно это происходило не далее, чем на прошлой неделе.

Помнится, меня манили всевозможные укромные уголки – заполненная одеждой теснота массивного платяного шкафа, слабо отдающего лаком, темная нора между спинкой дивана и стеной – заповедник ночных тайн и пыли. Какое-то неизъяснимое, почти что интимное удовольствие испытывал я, просиживая там часами. В другой раз, запершись в туалете и почувствовав себя в совершенном уединении, я погружался в мир фантастических, постыдных грез. Мне воображалось, будто я, сделавшись маленьким, совсем крохотным человечком, соскальзываю в унитаз, и мощная клокочущая струя воды уносит меня в неведомые мне подземные глубины. Я проскакиваю по каким-то темным шахтам и, волшебным образом оставшись не замаранным, качусь дальше вниз по наклонному каменному желобу, пока не оказываюсь в просторном поземном царстве. В нем есть свет, почва под ногами, деревья, и так же ходят люди, но в отличие от известного мне мира, люди здесь без одежд, чему способствует и по-летнему теплый воздух. Никто никого не стыдится, и вообще земные законы и запреты тут не имеют силы. И я тоже с радостью сбрасываю с себя одежду. Я брожу среди голеньких девочек и нагих взрослых женщин и с замиранием сердца сознаю, что любую из них можно не страшась рассматривать… Дальше фантазия не заходила, ибо и так уже от избытка эмоций я пребывал в каком-то полуобмороке. В чувства меня приводил обычно раздраженный стук в дверь и голос кого-либо из родителей: «Ты там, случайно, не уснул?»

Или вспоминаю другое: вечером в кухне я отмачиваю в тазу с теплой водой свои чумазые, исцарапанные, зудящие от мыла кисти рук. Неприметно мной овладевает… сон не сон, а, скорее, какое-то туманное забытье. Мне воображается, будто я погружаю руки во влагу, излившуюся из скрытого источника на женском теле – взрослой ли девочки с четвертого этажа (пяти– или шестиклассницы), на которой я тайно мечтал жениться, маленькой ли задиристой сверстницы из моей группы в детсаду, или же моей симпатичной двоюродной сестрицы, с которой нас однажды мыли вместе, и я воочию убедился в принципиальном отличии девочек от мальчиков. Мытье рук, таким образом, превращалось для меня в неторопливый торжественный ритуал, который мать порой грубо прерывала, отобрав таз и сунув мне в руки жесткое вафельное полотенце.

Что-то ритуальное сквозило и в сновидениях той поры. Почему-то и в них зачастую являлся видоизмененный идеализированный образ туалета. Впрочем, это обширное, отделанное белой глянцевой плиткой помещение напоминало также и баню, в какой я бывал раза два с отцом. Вдоль стен тянулись шеренгой кабинки, похожие на душевые, посредине блестели мокрые приземистые каменные скамьи. И было полно обнаженных людей обоего пола. Все они безмолвствовали, и лица не выражали ничего, кроме спокойствия и умиротворения. Но одновременно это был туалет: многие сидели на корточках в открытых отсеках – рядышком или напротив друг друга… Струилась вода, стоял банный туман, кто-то шлепал по плиткам босыми ступнями, кто-то лежал навзничь на каменной скамье. По соседству с моей кабинкой так же не таясь присела какая-то девочка. И было нечто языческое, что-то завораживающее и заманчиво-обещающее в этом всеобщем бесстыдстве.

Лист III

Примерно до шестилетнего возраста я не задумывался всерьез над вопросом, отчего весь живой мир разделен на мужскую и женскую составляющие, верил, будто дети рождаются из женщин сами по себе, как грибы в лесу, и их каким-то не совсем ясным способом извлекают из животика. Между тем, женщины несомненно таили в себе какую-то загадку и возбуждали естественное любопытство как существа, не схожие в своем строении со мной. Собственный мужской атрибут, казалось, давно исчерпал свои возможности и не сулил как будто уже ничего нового. А такие распространенные среди моих уличных приятелей забавы, как: кто дальше всех пустит струю или чей «солдатик» быстрее примет стойку «смирно» – давно прискучили. Кое у кого фантазия заходила чуточку дальше. Так, белобрысый неопрятный Паша сотворял и демонстрировал нам так называемую «черепашку», целиком упрятав свое добро в оттянутую лиловую мошонку. Санькин отросток «пищал» – издавал едва уловимые тоскливые звуки в результате варварских безжалостных скручиваний и оттягиваний. А толстый, щекастый, с вечной испариной на лбу Вовчик изощренно морил пойманных живьем мух, заточая их под морщинистую шторку крайней плоти. Однако все это вызывало лишь дурацкий, до отвращения, смех и легкое поташнивание. Зато обратив мысленный взор к противоположному полу, я обмирал в немом восторге и нежной зависти, представляя, какие головокружительные возможности для тайных игр с самим собой дают особенности устройства женского тела. Хотя наверняка, с грустью думалось мне, найдутся глупышки, которые этими возможностями не пользуются – из-за стыдливости и строгого воспитания или по недогадливости. Как бы то ни было, но уже в ту далекую пору я расценивал женщин как более удачно оснащенный вариант человека.

Игры с участием девочек имели для меня особенную притягательность и волнующий пряный привкус. Сейчас я с улыбкой снисхождения вспоминаю те игры. Например, в «испорченный телефон», когда приходилось шептать какое-то слово в спрятавшееся среди завитков волос ушко соседки или она шептала в твое ухо, от чего щекотливые мурашки пробегали по шее и под мышками. Или в «пятнашки», когда стремишься не просто «запятнать», а схватить, почувствовать в руках верткое, трепетное тело. Помнится, я сам придумал игру: две или три девочки, мои дворовые подружки, зимой, вставали одна за другой, расставив ноги, а я проезжал под ними, лежа на санках лицом вверх. Я почти убежден, что и они, соучастницы этого развлечения, получали то неопределенное, странное удовольствие, постоянно возобновляющееся, сколько раз ни повторяй игру. И только взрослые с их поразительной близорукостью и неповоротливостью ума не видят в детских забавах (почти во всех) неброской пока еще сексуальной окраски.

Лист IV

Также и мои родители пребывали в счастливом неведении. Уверен: они даже теоретически не способны были допустить то, что проделывали мы с Алёной, моей двоюродной сестрицей.

В те далекие дни Аленка со своей матерью (отец ее где-то потерялся) частенько гостила у нас. В детской комнате в таких случаях ставилась раскладушка – для меня, а маленькую гостью укладывали на мою набело перестеленную кровать. Но как только свет гасился, затворялась дверь и стихали шаги взрослых, я после взволнованных замирающих перешептываний перебегал босиком через комнату и со сдавленным взвизгом заскакивал на свое законное место – сразу под одеяло.

О сне не было и помину. Трепеща, словно преступники, от страха и возбуждения, мы, повозившись, приступали к «нашей игре». Я забирался с головой под одеяло, где было душно и пахло совсем не так, как обычно пахла моя постель. Со смешным пукающим звуком, отчего губам становилось щекотно, я дул в маленькую аппетитную выемку ее пупка. Затем то же самое проделывала она, после чего осторожно трогала и пыталась дуть в мой напряженный стерженек, а я, поспешно сменив ее под одеялом, – в ее остро пахнувшую горьковатую раковинку.

Отчетливо помню, что при этом я, шестилетний ребенок, дошкольник, получал удовольствие, весьма схожее, как теперь могу сравнить, с удовольствием зрелого мужчины от близости с женщиной. Правда, удовольствие это было не настолько бурным и оказывалось как бы распределенным по всему телу. Казалось: меня ласково омывают теплые струи реки и уносят куда-то к неизведанным сказочным берегам. И моя восторженная нежность в неподвластном мне порыве устремлялась на эти тонкие, то раздвигающиеся, то сближающиеся ножки. Но внезапно, на самом отчаянном всплеске этой нежности и обожания все заканчивалось. Интерес мгновенно пропадал, сменяемый стыдом и брезгливостью. Я разочарованно брел в ванную и полоскал рот. Однако к следующей ночи вожделение возрождалось с прежней силой, я едва дожидался, когда погасят свет. И вся череда переживаний в точности повторялась.

Любопытная деталь. Алене ту пору едва исполнилось пять лет, и все же она вполне понимала, что под видом игры, не сознаваясь в том самим себе, мы доставляем друг другу запретное наслаждение и что эта игра – наша с ней сокровенная тайна. Так что днем ни один детский психолог, судя по нашему поведению, не установил бы, что между нами существуют какие-то иные отношения, кроме обыкновенных детских развлечений, ссор и даже потасовок. Да и мы сами днем едва ли помнили об этом. И теперь, будучи достаточно зрелым (язык не поворачивается назвать себя взрослым), глядя на пятилетних крох, я не в силах предположить, что они способны на нечто подобное, способны все понимать и хранить тайну, как та моя далекая первая партнерша.

Лист V

Лет этак в семь, но, верно, еще до школы, все в том же дворе я наконец прошел полную теоретическую подготовку по части интимных взаимоотношений мужчины и женщины. Техника дела с того времени стала мне более или менее понятной, она объясняла многие загадки. Между тем, процесс деторождения остался невыясненным до конца. Я с большим сомнением воспринимал бытовавшую в нашей мальчишеской среде версию о том, будто детишки появляются на свет в результате разрыва мужскими стараниями некой специальной пленочки, имеющейся у женщин (которая спустя время якобы восстанавливается). Получалось, что число удовольствий сводилось к числу рожденных детей… Другие неуверенно упоминали о какой-то крови, сопровождающей любовное соитие, и это также было неприятно и не хотелось этому верить. Оставалось убедиться во всем самому. На такой опыт я и отважился однажды с моим приятелем Санькой и двумя девочками-сверстницами из соседнего дома. Помню даже их имена: Танька и Светка. Обе они нередко участвовали в общих с нами развлечениях – лазили по деревьям, стояли вратарями на воротах и даже осмеливались несколько раз спускаться в подвал.

У меня крепко запечатлелся в памяти этот вечно темный, похожий на лабиринт подвал, расположенный под нашим домом и имевший несколько входов – из подъездов и через отдушины у наружных стен здания. У одной из таких отдушин после долгих уговоров и успокоительных заверений и был заключен наш двусторонний договор. Согласно этому договору, девчонки, спустившись вслед за нами в глубину подвала, должны были позволить нам проделать с ними все то, что проделывают взрослые мужчины со взрослыми женщинами. Любопытство, соблазн прикосновения к взрослой тайне, таинственность самого подземелья, очевидно, пересилили в наших подружках прививаемую родителями осмотрительность и природную стыдливость.

В душном холодном сумраке подвала почти ничего нельзя было различить, кроме смутных расплывчатых силуэтов. В напряженной тишине я слышал свое громкое дыхание и стук сердца, а также – чье-то близкое пыхтенье и щелканье нательных резинок.

– Танька, ты где?

От волнения у меня подрагивали коленки. Неужто я сейчас испытаю это?…

Сдавленные смешки. Где-то рядом энергично сопел и поругивался Сашка:

– Стой, не шевелись… Замри! Да не сжимай ты ноги!

Нет, ничего не выходило. Наши с ним навостренные карандаши кривились, надламывались в основании, однако не желали, несмотря на встречные усилия партнерш, проникать туда, куда им, по идее, проникнуть полагалось. Санька, отчаявшись, решил, видимо, пустить в ход палец. Светка вскрикнула гневно и, судя по звуку, влепила ему оплеуху. На том эксперимент и завершился.

Вконец разочарованные, мы выбрались, отчаянно щурясь, на свет божий.

– Дураки вы!

Вот оно, женское непостоянство.

– А вы!.. – (Санькина прощальная тирада тем более не отличалась любезностью).

Черт… Выходит, что-то мы делали не так, есть, значит, какой-то дополнительный секрет… Обескураживало то, что во всем этом деле я не уловил и тени ожидаемого удовольствия. Вдобавок, с самого начала я испытывал опасение, что в случае, если задуманное осуществится, у Таньки мажет родиться от меня ребенок. Больше беспокоило не то, что с этим потенциальным ребенком делать, а то, как объяснить родителям его появление. Ведь придется тогда сознаться в наших противоправных действиях. И наказания не избегнуть.

Таньку, видимо, тоже пугала возможность родов, даже после нашего неудавшегося акта. Но, в отличие от меня, она сильнее боялась самих родов, чем их последствий, и в конце концов выложила все начистоту своей матери.

Была поднята тревога. Санька вкусил ремня. Со мной же было проведено несколько нудных воспитательных бесед, в продолжение которых не раз повторялось с горестным покачиванием головы: «дурное влияние улицы», «оградить от влияния улицы». Оставался всего месяц до школы, и родители ограничились в отношении меня домашним арестом. И радовались возникшим у меня в этой связи похвальным, на их взгляд, увлечением: я часами изучал толстенные энциклопедические тома, таская их по несколько штук из зала в детскую. Между тем ни мать, ни отец не подозревали, что весь мой интерес сосредотачивался исключительно на вклеенных в книги репродукциях картин с изображением обнаженных или полуобнаженных натур – нимф, русалок, древнегреческих богинь и библейских дев.

Эти чарующие женщины с плавными, волнующе округлыми формами тепло освещенных тел не шли ни в какое сравнение с Танькой и Светкой с их цыплячьими ножками. Чего стоит хотя бы «Спящая Венера» Джорджоне или «Андромеда»[2] Рубенса!

В своих дурманных грезах я охотно отдавал свою жизнь за то, чтобы хоть одна из этих картин ожила, и я был бы допущен к этим райским женщинам, прямо в их ласковые материнские объятия. И свершилось бы то, что не получилось у меня с Танькой… Нет, моя жизнь – слишком ничтожная цена за столь непомерное счастье. В обмен на жизнь я от силы мог бы рассчитывать поцеловать пальчик на божественной ножке. Но и на такую сделку я бы согласился без колебаний!

…Они являлись ко мне в сновидениях, молчаливые, с чуть приметной обольстительной улыбкой на устах, и обычно, подразнив меня, покачав бедрами, таяли в воздухе или превращались, едва я их касался, в каменные или ледяные фигуры, в птицу или в ящерицу.

Лист VI

Помню, я подолгу мог стоять у окна (мы жили тогда на первом этаже), наблюдая из-за края шторы, как какая-нибудь молодая домохозяйка развешивает во дворе на натянутой между столбов проволоке мокрое белье. Я неотрывно следил за каждым ее движением, и в те страстно ожидаемые мгновения, когда она тянулась особенно высоко и на подмогу мне подоспевал точно рассчитанный порыв ветерка – рассудок мой терял связь с действительностью. Радужный туман заволакивал глаза, и мысленно я оказывался в постели с этой женщиной – зрелой, развитой женщиной, распустившейся на полную силу, распустившейся настолько широко и полнокровно, что я тонул бы в ней, как мотылек – в ярком, сочном, сладострастно развернутом цветке.

Если у наблюдаемой женщины имелась дочка (такая же, как я, или младше), я включал в эту сказочную оргию и голенькую дочку, чтобы она барахталась и скользила между нами, усиливая дивное празднество. И с такой женщиной – не как с Танькой – несомненно, все было бы легко и восхитительно.

Или же я рисовал в воображении, как встречусь в подвале с той высокой сухопарой старшеклассницей с четвертого этажа. Она отправится за картошкой – в подвал, где у жильцов в специальных отсеках исстари хранились овощи и всякие соления. У нее погаснет фонарик, и мы столкнемся с ней в кромешной тьме, так что она никак не сможет меня опознать. Словно фавн или сатир, каких я видел на репродукциях в энциклопедии, я заключу ее в свои хищные объятия и буду целовать, прямо через платье, постепенно сбегая губами все ниже… (Хотя платье все-таки стоит расстегнуть.)

Милее всего было представлять себе, что она, поначалу сопротивляясь, пытаясь вырваться, вскоре присмиреет, обмякнет, и, более того (тут я испускал едва слышимый стон), безотчетно прижмет мою голову в момент, когда я опущусь перед ней на колени.

Искусительные видения настигали меня повсюду. Оказывался ли я на берегу озера, реки – мне мерещились русалки. Они захватывали меня в плен и замучивали своей русалочьей любовью до смерти. О, это была бы сладчайшая из смертей! Находясь в лесу, я мечтал встретить лесную нимфу, которая околдовала бы меня, завлекла в чащу и погубила там своими чарами…

Но была у меня одна излюбленная фантазия, какой я предавался нечасто, как бы сберегая силу ее воздействия. Наилучшее время для нее было перед отходом ко сну, когда ничто не отвлекает, когда все представляется так ясно – гигантское дерево в лесной чаще, и спрятанный в его густой кроне домишко (похожий, скорее, на ящик), и люк в его днище, который надо еще отыскать… Случайное нажатие – люк отъезжает в сторону, и глазам открывается освещенное, обитое изнутри пухлыми атласными одеялами помещеньице. Но главное не в этом. Внутри комнатка полна прехорошеньких голеньких девчушек, и все они, по две, по три, сидя, лежа на мягком полу и стоя на четвереньках, ласкают друг дружку и перемешиваются в бесконечном хороводе. Блаженные улыбки, полуопущенные ресницы, едва слышимый лепет… Люк за мной закрывается, и теперь не существует никакой связи с тем скучным, серым, полным ограничений, запретов, неловкостей и стыда миром. Здесь безраздельно господствует одно – Наслаждение. С меня снимают одежду, и она тотчас бесследно исчезает, словно ее и не было. И вот я тоже включаюсь в фантастический хоровод, нежусь в дивном переплетении тел или же, расцепив какую-либо из самозабвенно слившихся парочек, становлюсь для них третьим звеном…

«Возможно ли в жизни хоть что-то похожее? – дыша пересохшим ртом, спрашивал я себя. – А если возможно, случится ли это когда-нибудь со мной?»

Лист VII

Удивляюсь, что на фоне моего раннего сексуального помрачения случались в том же малом возрасте моменты просветления – короткие периоды чистых помыслов и романтических сновидений.

Весь свет, все счастье этих снов заключалось в том, что рядом со мной в них находилась девочка – немного туманный, но очень живой, теплый образ. Я был с нею неразлучен. Мы вместе спасались от врагов, вместе купались в медлительной ласковой реке, что несла нас бережно в себе, как женщина несет плод, вместе бродили по улицам, и жизнь казалась нескончаемым праздником. Моя подружка была со мной рядом, а значит, и все остальное обретало цену.

В одном из снов она обладала умением летать. Зная эту ее способность, я обхватывал руками ее тонкую крепкую талию, и мы вдвоем поднимались в воздух – медленно и не очень высоко, так как со мной ей лететь было, наверное, тяжеловато. Но как это было восхитительно! Бывало, мы достигали края крыши какого-нибудь здания, я отталкивался от этого края ногами, и мы переваливали через дом, потом через другой – и так через весь город.

О, я был преисполнен благодарности и преданности моей маленькой летунье! Как бережно обращался я с нею, взглядом, ласковыми касаниями выражая свою безграничную любовь. Я оберегал ее, как высшую ценность. Случалось, я сражался, защищая ее, и убивал кого-то. Или погибал сам, и тогда она плакала надо мной так горько, что и я, хотя и мертвый, по сценарию, не мог удержаться от слез.

Кажется, никогда не являлось мне во снах ничего более подлинного, чем та моя подружка – близкая, осязаемая, с глазами, выражающими любовь и понимание – такую любовь и такое понимание, каких я не находил у людей так называемого реального мира – ни у родителей, ни у товарищей.

И насколько же тяжелым было пробуждение… Моя ладонь продолжала ощущать ее теплую, отвечающую мне пожатием ладошку, моя щека еще хранила прикосновение ее щеки, еще не развеялся запах ее кожи. И это было так явственно, так убедительно, что в первые минуты я отказывался принять правду. Ту правду, согласно которой моя спутница – лишь порождение спящего мозга, ее нет и никогда не существовало. Но вслед за тем на меня обрушивалось невыразимое горе. Я готов был жалобно скулить, готов был злобно рычать на кого-то, отобравшего у меня мое счастье. Весь мир делался холодным, чужим и не нужным, жить в нем без моей подружки не имело смысла. Надежда же, что она возродится в следующую ночь, а если не в следующую, то через неделю, две, утешала слабо. Я мог утешиться, лишь веря в действительность моей любви, а верить я мог только во сне. И в очередном сновидении я опять верил и любил, и опять безнадежно терял все на утро. В конце концов я притерпелся к этим лишениям, окончательно убедился, что ее нет. И тогда она перестала приходить.

Если принять гипотезу о параллельности миров, то можно растолковать эти сновидения как попытку некоего светлого начала отвоевать, вырвать мою душу из власти порочных влечений. А может, мне давалось понять, что счастье не удержишь, как не удержишь сон. Его, счастье, обязательно отнимут. Или, подразнив тебя, оно убежит, растает, превратится в каменную или ледяную фигуру, в птицу или в ящерицу…

Лист VIII

Живущий во мне бес (или пока что бесенок) день ото дня зрел и изобретал все новые утехи. К тому времени, когда меня заточили в неуклюжий темно-синий костюмчик и нагрузили сумкой с книгами, то есть классе в первом или втором, он обучил меня некоторым штучкам, к которым я пристрастился сразу и безоглядно.

Во дворе нашей старой кирпичной школы, обнесенном железной оградой и засаженном березами – столь же старыми, как и сама школа, с трещинами на стволах – воспоминание о котором неотделимо от крепкого винного аромата прелых березовых листьев, стоял турник. Он представлял собой две достаточно высокие металлические стойки на растяжках с зеркально поблескивающей перекладиной между ними. Старшеклассники допрыгивали до перекладины с земли, младшим же приходилось вползать по стойке, по-червячьи обвивая ее ногами, стискивая пальцами рук всегда прохладную гладкую трубу. И вот взбираясь так однажды, я нежданно ощутил где-то внизу живота… нет, где-то даже вне меня, в окружающем меня прохладном осеннем воздухе, едва уловимый, но настойчивый, ласковый зуд. Я сильнее стиснул стойку ногами и весь сосредоточился на непривычных ощущениях, требующих развития, молящих, чтобы им не дали прекратиться. Потакая им, я старательно тянулся вверх и сползал вниз и снова тянулся, и зуд радостно, торжественно нарастал, усиливался, и вдруг… острое, никогда прежде не испытываемое ликование пронзило тело – дрожащее, потрясенное, трепещущее каждой клеточкой.

После того знаменательного события я почти ежедневно на большой перемене бежал к турнику. Чувства многократно обострялись, легче и скорее достигали своего пика, если во время моих «упражнений» со стороны школы, подобно гневному окрику, раздавался звонок. Вся ребятня от мала до велика, словно втягиваемая гигантским пылесосом, устремлялась к дверям здания, двор на глазах пустел, и лишь я один продолжал карабкаться по отполированному металлическому столбику, съезжал и снова карабкался. Меня охватывал притворный ужас: мои товарищи уже за партами, уже входит в класс учитель, уже закрывает за собою дверь, а я… я все еще тут вишу… Я намеренно усугублял в себе это гибельное паническое отчаяние, а оно в свою очередь подхлестывало уже знакомую, бурную, неукротимо нарастающую волну ослепительного, оглушающего и такого, к сожалению, кратковременно счастья. И в тот миг, когда оно накатывало, меня не отвлекла бы ни сотня звонков, ни тысяча строгих учителей, ни угроза быть исключенным из школы. Секунда – и восторг сменяла мягкая равнодушная истома, нежное головокружение с мелодичным пением Сирен в ушах, и я обессилено съезжал по трубе до земли. Если бы в эти минуты сюда, к турнику, сбежалась вся школа, учителя, директор, родители, и все они, видя меня в таком постыдном положении и зная его подоплеку, клеймили бы меня позором – это лишь усилило бы мой тихий кайф. Такую именно картину своего позора я всякий раз и воображал.

А затем вдруг резко, точно электрическая лампочка в потемках подвала, включалось сознание, и ценности переворачивались, менялись местами: опоздание на урок становилось досадным недоразумением, а полученное удовольствие – сомнительным и грошовым. Чертыхаясь, с горьким чувством вины, я несся в класс, где уже полным ходом шел урок. А между тем мое маленькое кроткое чудовище какое-то время еще продолжало вздрагивать и томно, удовлетворенно вибрировать, как вибрирует грудь и спина мурлычущего котенка.

Мое пристрастие к турнику не могло остаться не замеченным.

– Весь класс на месте, а он все на столбе висит, для него звонка не существует! – обрушивался на меня гнев учительницы. И я мог лишь слегка утешиться, видя, насколько далека она в своем негодовании от истинной причины моего спортивного рвения.

Лист IX

Кстати, на уроках физкультуры, в просторном, гулком, пахнувшем мячами и матами школьном спортзале я сделал еще одно открытие, долгое время меня волновавшее. Оказалось, не я один умею получать то удовольствие, какое я получал на турнике. В день, когда мы сдавали ползанье по канату (происходило это, по-моему, в третьем или четвертом классе), как минимум у двух девочек-одноклассниц я безошибочно распознал на лицах всю ту гамму переживаний, какую доводилось испытывать мне. Достигнув середины каната, они вдруг переставали продвигаться выше, а лишь беспомощно корчились на одном месте, поджимая и вытягивая вниз ноги и сдавливая ляжками толстый плетеный ствол каната. Искоса поглядывая на остальных (похоже было, никто ничего не заподазривал), я занимал такую позицию, откуда хорошо можно было видеть остекленевшие, слепо уставившиеся в пространство глаза сладострастницы, мерцающие туманным отсветом пьяного стыдного наслаждения. Но вот следовало нежно-усталое, блаженное (так мне виделось) оползание вниз и влажный, по-собачьи виноватый взгляд, направленный под ноги или в сторону, и оценка «два», смысл которой, очевидно, не скоро доходил до сознания незадачливой физкультурницы.

Наблюдая со стороны это безвольное соскальзывание вниз, я и сам испытывал слабость в ногах и едва сдерживал разогнавшееся дыхание. Я сопереживал добровольной мученице всем своим существом, тогда как остальные в своем неведении сохраняли полнейшее равнодушие. И все-таки один раз мне почудилось, будто физрук, заставлявший пухлую робкую девочку Валю, особенно долго висевшую на одном месте, снова и снова повторять ее трогательные потуги – мне показалось, что он догадывается… В его обычно холодных зрачках я уловил жадные похотливые (наверное, такие же, как у меня) огоньки. Хотя, возможно, то был лишь плод моего порочного воображения.

После тех незабываемых уроков физкультуры я проникся братскими чувствами к наблюдаемым мною двум одноклассницам, видя в них своих тайных сообщниц. И даже попытался сойтись с ними поближе, но обе, к моему огорчению, оказались на редкость пугливыми и замкнутыми особами.

Да, вспомнил еще! Такие ж переживания, как на турнике, я наловчился получать дома, в отсутствие родителей, используя для этой цели старинный, с фигурными резными бортиками по верху платяной шкаф. Я хватался руками за этот бортик и подтягивался, изо всех сил обжимая ногами полированный угол. При этом я внушал себе, будто под ногами у меня – сосущая, распахнутая пастью бездна. Для большей убедительности у верхнего уреза шкафа, как раз перед своим лицом, я прикреплял скотчем карандашный рисунок, на котором полуобнаженная девица висела над пропастью, держась за веревку, и лицо ее выражало одновременно отчаянный ужас и небесное наслаждение. Кстати сказать, я достиг немалого мастерства в создании такого рода картинок, чувственных и возбуждающих. Художественный процесс, помнится, сопровождался интересными и нравившимися мне выделениями прозрачной тягучей жидкости, которая, засыхая, оставляла на внутренней стороне трусов как будто тоненькую блестящую слюдку.

Вскоре, однако, эти манипуляции с турником и шкафом пришлось оставить, поскольку они стали завершаться пульсирующими мутноватыми излияниями, хотя и приятными в самый их момент, но весьма неудобными и досадливыми после: из-за возникающего чувства мокроты и неопрятности. К тому времени я уже знал их подлинное предназначение.

Лист X

Периоду ранней юности принято приписывать чистую и безгрешную первую любовь. Было и у меня что-то подобное, и девочка Настя, которая, если посмотреть теперешним взглядом, принципиально ничем не отличалась от остальных моих одноклассниц, казалась мне существом неземным. Тем не менее, свои мечты о ней я не могу назвать такими уж безгрешными и невинными, хотя они и были окрашены нежнейшими чувствами.

Только сейчас я вполне сознаю, насколько ее присутствие где-то поблизости мирило меня с пресным школьным бытом и наполняло мою жизнь неясным, но радостным смыслом. Ради Насти, в общем-то, спешил я по утрам в школу, ради нее старательно расчесывал волосы, чистил щеткой брюки, ради нее тянул руку, вызываясь к доске. Иной раз я целый урок занимался тем, что с замиранием сердца пытался поймать ее взгляд. И если это удавалось, я, словно обжегшись ее красотой, тотчас отводил глаза. Зато весь день после этого чувствовал себя окрыленным. Мое обожание распространялось и на окружающие ее предметы – карандаш, портфель, оброненную заколку, как будто на них лежал драгоценный отблеск милого существа. Бывало, специально замешкавшись в классе после уроков и оставшись наконец один, я с умилением проводил ладонью по крышке ее парты, присаживался осторожно не сидение, на котором несколько минут назад сидела она, или даже, предупредительно взглянув на дверь, касался щекой его желтой лаковой поверхности.

Настя казалась мне недосягаемой, как те божественные женщины с репродукций в энциклопедии. В своих безумных мечтах я видел себя карабкающимся по отвесным склонам к вершине высоченной, увитой облаками скалы, на которой стоит она, маленькая Сикстинская мадонна, воплощенная чистота и совершенство. Вот я уже почти рядом, но камни обрушиваются подо мной, и я повисаю, из последних сил цепляясь израненными пальцами за выступ. Я гибну в нескольких метрах от нее, у нее на глазах, и единственное, что она может для меня сделать… и она это делает – снимает свои трусики и царственным жестом бросает мне. Прямо на мое лицо. Разжав пальцы, я устремляюсь в пропасть, в ад, целуя легкую чуть теплую ткань. Смерть? Плевать! Такая смерть стоит десяти жизней!

Если в квартире в этот час никого не было, я бросался к шкафу и повисал на нем, будто на кромке уступа той умозрительной скалы, и тянулся вверх, туда, где стояла воображаемая Настя. Но не в ее власти оказывались мое тело и разум – они оказывались в безвольном, безропотном, в добровольном подчинении у одного маленького органа, сладостно ноющего, стремящегося достичь, коснуться великого океана блаженства. Однако и сам он находился в чужой власти – в безграничной власти лукавого монстра, изощренно, мучительно, нежно ласкающего, бередящего его изнутри, ласкающего все тело, каждая клеточка которого готова была умереть ради этих ласк, умереть через минуту, но только бы сейчас, именно сейчас эти ласки продолжались. И они нарастали… И тело отвечало на них первым радостным содроганием… пауза…и томление, похожее на тончайший стон. И снова содрогание… И вот оно! – сладчайшая вспышка неземного восторга, конвульсии, и в долгой звенящей ноте – торжествующий победный вопль дьявола, с хохотом уносящегося в пропасть, в преисподнюю, над которой я висел (или скрывающегося в темном уголке моего мозга). А мое покинутое им, истекающее грешной влагой, оглушенное тело медленно сползало на пол и медленно приходило в себя. И медленно возвращалось, словно после гипнотического сна, смущенное сознание…

В других, более «приземленных» фантазиях я становился невидимкой и проникал вслед за Настей в ее квартиру, в ее комнату. Точнее любой кинокамеры я запечатлевал, впитывал всякое ее движение, всякое выражение лица. Я мог беспрепятственно следить, как она раздевается перед сном, как смотрится в зеркало, расчесывает волосы, поворачивается боком и улыбается себе из-за плеча, как укладывается в постель. Я бы сидел, незримый, у ее кровати целую ночь, касался губами ее спящей руки, ее безмолвных губ, ресниц и шептал бы ей все те слова, что я давно отобрал для нее в обширном языковом разноцветье.

В отношении других девчонок из класса мои эротические вымыслы отличались гораздо большей дерзостью и непристойностью. Например, я воображал себя маленьким человечком, наподобие Гулливера в стране великанов (вернее, великанш), или и того меньше – настолько маленьким, чтобы целиком погрузиться в теплый, мягко меня обволакивающий, чувствительный и скользкий грот. Причем его владелице моя возня, мои скользящие движения доставят редчайшее удовольствие, так что она станет меня к этому подталкивать, будет оберегать и никому не показывать. Разве что уступит на денек ближайшей подруге…

Или уж совсем грубый вариант: я и еще двое или трое моих компаньонов входим в класс с автоматами, пристреливаем учителя, всех мальчишек загоняем в угол, а девчонок выстраиваем шеренгой и заставляем раздеться (Насти среди них, разумеется, нет, она в этот день заболела и осталась дома).

Да и какая только дьявольщина не лезла в мою зачумленную голову! Странно, что при этом я умудрялся неплохо учиться…

Лист XI

Однако даже самый блистательный вымысел наверняка бледнеет перед реальной близостью с реальной женщиной. Так думалось мне, пока в восьмом классе я не предпринял решительную попытку достичь такой близости.

Это была крупная пышноволосая шатенка из параллельного восьмого «Г». Своим ростом и выпуклыми, несколько тяжеловатыми формами зрелой женщины она значительно превосходила своих сверстниц. Пухлые губы, которые она постоянно покусывала, были ярко-пунцовыми и, казалось, изнывали по поцелуям. Немного портили ее рассеянные по лицу угри (как узналось, они присутствовали и на спине). Имя ее было Эмма, но все почему-то звали ее Дупой.

Соблазняли мы Дупу вдвоем с моим соседом по парте Толиком, парнем беспечным и раскованным в отношениях с девчонками. Мы угостили Эмму вином, повели на танцы, где по очереди с ней танцевали, настырно целуя в шею, и в итоге очутились все трое в квартире у Толика, родители которого уехали на выходные за город. Включен был на всю громкость магнитофон, мы продолжали залихватски пританцовывать вокруг разомлевшей подруги; кружили, похватывали ее со всех сторон и в конце концов завалили на широкое супружеское ложе Толиных родителей. Как только это произошло, мы оба, не теряя ни секунды и не давая гостье опомниться, дружно и согласованно принялись расстегивать пуговицы ее кофточки. Особенно долго пришлось возиться с лифчиком. Наконец, справившись с задачей, мы, словно два молочных брата, припали с двух сторон к ее тугим и высоким грудным холмам. (Помню, меня изумили огромные пигментные кружки вокруг сосков; таких даже у фотомоделей на журнальных обложках не увидишь!) Между тем, каждый со своего боку продолжал энергично расправляться с оставшимися пуговицами, пуговичками и молниями, целеустремленно добираясь до вожделенного места.

Грудь Эммы порывисто вздымалась, губы отдували спутавшиеся волосы и что-то бормотали, но из-за грохота музыки слов не было слышно. Однако когда наши с Толиком руки встретились у финиша, девчонка внезапно рванулась, словно через наши пальцы шел электрический ток, и принялась оттаскивать нас за волосы.

Отступать, когда неизведанное, но, несомненно, величайшее, если судить по фильмам и снам, наслаждение маячило так близко, когда возбуждающий запах женского тела, пота уже одурманил голову, – казалось немыслимым. И мы раздели ее таки до конца. Но эта похожая на женщину школьница оказалась настолько сильной, так отчаянно и яростно дрыгала ногами, царапалась и мотала головой, елозила из стороны в сторону ягодицами, что все наши с Толиком старания ни к чему не привели. В таких условиях даже чемпион по метанию дротика не смог бы попасть в цель.

В результате мы с Толиком остались ни с чем, как когда-то в подвале остались ни с чем с Санькой…

Когда мы оба, выдохшиеся, обессиленные, исцарапанные неудачники, оставили свою жертву (магнитофон давно молчал), Дупа оделась, вытерла слезы, осмотрела свое лицо в зеркальце и предложила снова пойти на танцы. И это ее внезапное хладнокровие, тогда едва не убившее меня, нынче я вспоминаю с восхищением. Ах, какая из нее, должно быть, подучилась с годами секс-бомба!

Мне же до сих пор больно оттого, что я был с нею столь неумело груб.

Лист XII

Вика жила в соседнем доме, и не раз, проходя мимо кустов сирени, под навесом которых на садовой скамейке она часто проводила время с подружками, я ловил на себе ее искоса бросаемый взгляд и странную, волнующую меня полуулыбку. На эту ее полуулыбочку в низу моего живота некто знакомый с детства тотчас же отзывался нежным расслабленным томлением. Стоило же мне прямо взглянуть на нее, как она со смешком отворачивалась и принималась увлеченно шептаться с приятельницами и громко хохотать.

В то время мой отец получил какую-то премию и в награду за успешное окончание восьмого класса купил мне мопед – красивый, желто-бардовый, с приятно заглаженными плавными формами и рубчатыми резиновыми рукоятками. Подкатив на нем однажды к соседнему дому, я притормозил, не глуша мотор, возле скамьи и, нагловато оглядев девчонок (хотя внутренне чувствовал себя так, словно я голый вышел на сцену), предложил Вике прокатить ее. Та порывисто оглянулась на подружек и, посмеиваясь, вихляя бело-голубой юбкой, подошла и неспешно устроилась на удлиненном сидении позади меня.

И мы помчались. Ветер в хмельной удали трепал одежду, забирался в рукава моей рубашки, весь мир летел мимо, и мы с Викой были центром этого мира! Она сидела вплотную ко мне, длинноногая, с распущенными волосами, в короткой, по-летнему легкой юбочке. Время от времени, оглядываясь назад, я видел, как развеваются ее волосы, и все та же полуулыбка играет на губах.

Это был класс! Я катал ее много вечеров подряд. Нарастив до предела скорость, я притормаживал, и тогда Вика тыкалась в меня, и я ощущал где-то под лопатками ее упругие грудки, а поясницей – ее тугой живот. На крутых виражах она сама ко мне притискивалась, еще крепче обхватив меня руками за талию. Чем быстрее я гнал, тем плотнее она жалась ко мне.

И вот однажды для большей остроты чувств я направил мопед по извилистой лесной дорожке. В глазах зарябило от мелькающих стволов и слепящих полос закатного солнца. Встречный ветер отбрасывал, как бы силясь сорвать, Викину юбчонку, заголяя и делая еще длиннее ее прижатые к моим бедрам ноги. Из-за этого я все время косился назад, отвлекаясь от дороги. Потом мне показалось, что в таком сумасшедшем полете, при такой опасной скорости я имею полное право потрогать эту гладкую смуглую ногу. Что я и проделал. Однако при этом на меня нахлынуло такое возбуждение, что я потерял чувство реальности, а вместе с ним и руль. С оглушительным треском мы влетели со всего разгона в какой-то куст и кубарем перекатились через него.

… Мопед с минуту, пока не заглох, глупо выл, крутил задним колесом, тарахтя спицами по веткам и расшвыривая взрытую землю. Вика лежала, вся осыпанная этой землей. Юбка на ней была вывернута, как бы специально для того, чтобы ничего не мешало мне лицезреть во всей их пленительной открытости белые с тесемчатой оторочкой, кое-где испачканные лесной почвой трусики. Какое-то время я стоял над ней, разглядывая ее беспомощно и доступно разбросанные по земле, оцарапанные, с выступившими вдоль царапин бусинками крови ноги. В моем затуманенном, разогретом пережитым приключением мозгу возникла дерзкая и восхитительная уверенность, что сейчас, в этот миг все дозволено. Сейчас всё за меня – и моя сила, и этот валяющийся заглохший мопед, и тихий безлюдный лес. Порывисто нагнувшись, я властным и жаждущим движением сдернул с нее эти сводящие меня с ума трусики. Девчонка же, вместо того чтобы закричать или отбиваться, как Эмма – приподнявшись на локтях, смотрела на меня расширенными глазами и все с той же странноватой полуулыбочкой. И я вспомнил, что это за улыбочка. Такую отрешенную греховную полуулыбку я видел на лицах тех двух девочек на канате в четвертом классе. Эта полуулыбка решила всё. Срывая на брюках пуговицы, я рухнул на Вику сверху…

И на этот раз свершилось! Ее податливое нежное лоно с готовностью, даже с жадностью приняло меня. О чудо! Я и не предполагал, что это так легко. В какой-то миг я замер, не веря происходящему. Земля и лес кружились под нами и над нами. Вика дышала так шумно, что мне казалось: ее дыхание слышно за километр. Она прижимала меня к себе, без слов требуя продолжать, продолжать… Но всего два-три движения – и я полетел куда-то, умирая от блаженства и краем сознания улавливая тонкое заливчатое верещание. Это, словно маленький грудной ребенок, верещала, закидывая голову, длинноногая пятнадцатилетняя Вика.

Лист XIII

После окончания школы я распрощался с родителями, с которыми у меня никогда не было ни душевного контакта, ни понимания, ни взаимодоверия, и уехал в столицу с расчетом сдать экзамены в какой-нибудь вуз. Я неплохо рисовал, и знакомые прочили мне легкое поступление в художественное училище. Однако вопреки их ожиданиям, я поступил на филологический факультет университета. Причина до смешного проста: я слышал от кого-то, будто на филфаке «полно красивых баб».

Мне мерещился сказочный женский рай, царство Флоры, где, как в том воображаемом упрятанном на дереве домишке из моих детских наваждений, все ласкают друг друга и я – всех.

Студенческое общежитие, куда меня поселили, и впрямь изобиловало девчонками, и довольно бойкими. Достаточно вспомнить, что когда на нашем этаже в первый месяц учения начался ремонт, три знакомые второкурсницы предложили мне и двум моим соседям по комнате временно перебраться к ним, на четвертый этаж.

Не забуду, как в первую совместную ночь я, столь смелый и неуемный в фантазиях, уже познавший радость телесной близости с женщиной, был мучительно скован и беспомощен, а энергичная возня на двух соседних кроватях, доносящиеся оттуда вздохи, скрип, сумбурный шепот сердили меня и сбивали с панталыку.

Положение изменилось, когда наши пары решено было перетасовать, и после снисходительно-материнских объятий Ольги я угодил в горячие тиски Жанны. Все помехи для меня враз исчезли. Жанна, эта опытная и ненасытная любовница, обучила меня многим тонкостями и секретам любовного искусства. Я был вполне счастлив с нею. У нее имелся лишь один недостаток: в высший момент плотского ликования то одну, то другую ее ногу частенько сводило судорогой, и я не всегда мог определить в полутьме, искажается ли ее лицо от сладких мук или же морщится от обыкновенной физической боли.

Потом была Лёлёк (Лиля), которая по полночи тешилась с нигерами, проживающими на девятом этаже, удовлетворяя их примитивные животные инстинкты и получая в награду дешевые подарочки, а затем снисходила ко мне – для утонченного кайфа.

– Ты ласков, как женщина, – шептала она мне. – О, как ты ласков! О! Ох!

Они были такими разными. Порой забавными… Одна, помнится, всякий раз, наблюдая, как я ее раздеваю, укладываю, оглаживаю ее ноги, не переставала повторять: «Что ты делаешь? Ах, что ты делаешь?!». Другая неожиданно принималась кричать в постели: «Зверь! Ты зверь!», хотя я вел себя совсем не по-зверски. Но знать, ей хотелось, чтоб ею овладевал именно зверь, и ради ее удовольствия я рычал и скрежетал зубами, изображая из себя зверя. Третья, после бурных эмоций и последующих благодарных поцелуев, вдруг цепенела и пускала по щекам ручейки серых от поплывшей туши слез. В ответ на мои недоуменные вопросы («Я тебя чем-то обидел? Тебе было плохо?») она со всхлипами признавалась, что было хорошо, но только она любит другого, какого-то необыкновенного, замечательного, почти героического Васю. Ну и что? Люби себе!.. Нет, теперь она не сможет, отныне она станет презирать себя как низкую, падшую женщину. Я готов был расхохотаться, но сдерживался. Не потому, что проникался ее душевным состоянием, а оттого, что ее лицо, в сажных потеках, с припухшими губами и порозовевшими крылышками носа, тоже мокрыми, представлялось мне вдруг еще более притягательным и милым. Я вновь приникал к нему, со странным удовольствием ощущая губами его мокроту, соленость и пикантную косметическую горчинку.

Стоит помянуть еще одну экспрессивную особу. Эта в пылу страсти колотила меня по плечам кулаками, кусала, а один раз даже столкнула с кровати на пол (я расшиб локоть, что заметил только на утро).

Правда, бывали среди них и такие, которые занимались этим в основном для того, чтобы не отстать от подруг и казаться современными. Однако и они в соответствующие минуты, когда разум отключался, становились необычайно хороши собой. Встречались и на редкость зажатые недотроги, холодные, словно ледышки, и мне приходилось по несколько часов отогревать их, ласками, болтовней, настойчивостью отвоевывать у них каждую пуговку, каждый лепесток одежд, чтобы добраться наконец до глубоко спрятанной за робостью и неуверенностью переполненной нектаром сердцевинки.

Они знакомили меня со своими подругами, и я переходил в распоряжение подруг, как тот мифический маленький человечек из моих школьных фантазий.

И все же… В чем-то они повторяли одна другую, а то безграничное неземное блаженство, что обещалось мне в смутных мальчишеских видениях и снах, по-прежнему маячило где-то вдалеке.

Лист XIV

Временами с одержимостью маньяка я принимался искать это невыразимое, неподвластное разуму, но упорно зовущее меня НЕЧТО в глазах встречных незнакомок, проплывающих чередой в живом потоке улиц.

Удивительно, как можно не свихнуться от такого количества женщин! Сколько пленительных лиц! То утонченных, недоступно-царственных, то простоватых, с пухлыми губками и лучистыми веселыми глазами, то напряженных, с пронзительным, затаенно-жгучим взором, сулящим жестокую страсть, то усталых, с трогательной грустинкой в глазах, то вызывающе раскрашенных, словно кричащих о своем желании, а то расплывчато-водянистых, как акварельный набросок, ангельских девичьих личиков. А сколько ножек! Надменных в своей грациозности, словно любующихся самими собой; и чувственно броских, дразнящих, наплывающих на тебя, как дурнота, и лукавых, не иначе подмигивающих тебе из-под разреза юбки, и по-детски наивных, не совсем уверенных в себе, робко ожидающих поддержки, восхищенного мужского взгляда… Голова шла кругом. Нескончаемой рекой женщины обтекали меня и плыли дальше, ни разу не повторяясь, как не повторяются узоры в калейдоскопе. О, как бы я желал любить их всех! Отдать им всего себя – всю свою молодость, страстность, тоску и веселость, и нежность, и восторг, пока не иссяк бы, не опустошился, не истек до дна, не изошел в поцелуях, не заблудился, не пропал среди тысяч ножек! Я жаждал напиться ими сполна и самому быть выпитым до последней капли.

Порой, не выдержав, я хватался наугад за какую-нибудь проплывающую мимо красоту:

– Девушка, – подбавлял я густоты в тембр голоса. – Простите, но мне за вами не угнаться.

– Зачем вам за мной гнаться? – (взгляд настороженный, недоверчивый, но одновременно и любопытный)

– А как же иначе! Ведь я маньяк. Уверяю вас! У меня мания – найти самую очаровательную девушку на свете. И кажется, мне наконец-то это удалось.

Если замечался хоть проблеск улыбки, значит имело смысл продолжать разговор, шагать рядом, касаясь плечом ее плеча, любуясь изящным профилем и блеском глаз.

– А что если нам заглянуть в кафе? Вы что больше любите: мороженое, шампанское… или меня?

И тому подобный треп, который и повторять-то стыдно, но который, как ни странно, часто оказывал нужное воздействие. К слову сказать, его непринужденность давалась мне тем труднее, чем обворожительнее была случайно выбранная спутница. Я знал, что треп этот необходим, особенно на первых порах, когда нельзя показывать девушке свое истинное восхищение ею, смотреть на нее как на божество, иначе она тотчас и впрямь возомнит себя богиней и не пожелает до тебя снизойти (в чем я не раз убеждался на собственном опыте). Даже если они и в самом деле богини (или хотя бы полубогини), лучше им об этом не знать.

И хотя не обязательно дело доходило до постельного финала, но в этой погоне, в этих хаотичных бросках было удовольствие, сходное, наверное, с тем, какое получают иные мужчины на охоте или рыбалке.

Особую пикантность я находил в совращении замужних дам. Признаться, удача выпадала в таких случаях реже. (В принципе, любая женщина, я думаю, не прочь быть соблазненной, разница лишь в способе. Если одной для этого требуется красивое ухаживание с множеством цветов и подарков, то другую прельстит разве что подвиг в ее честь или по меньшей мере череда безрассудных поступков.) Что же касается замужних женщин, то они поначалу с героическим упорством уклоняются от знакомства и последующих встреч, зато потом… Потом уж они пускаются во все тяжкие! Так что нелегко бывает после от них отвязаться.

Вы полагаете, ваши жены верны вам? (Я мысленно, телепатически обращаюсь ко всем благополучно устроившимся особям моего пола.) Даже если это так, не обольщайтесь. Ответьте себе честно: будь ваша жена стопроцентно уверенной в своей красоте и неотразимости, в своей фигуре, будь она окружена толпой ухажеров, наперебой оказывающих ей внимание, конкурирующих из-за нее, одержи она, наконец, победу на конкурсе красоты – осталась бы она с вами? А? Можете ли вы твердо сказать, что вас и только вас предпочла бы она среди других мужчин, предоставь ей судьба снова возможность выбора? И сейчас она с вами благодаря ли вашим выдающимся мужским достоинствам? А может быть, она с вами только потому, что на безрыбье и рак сгодится? Вы скажете: «Будь и я увереннее в себе и блистательнее, то и я выбрал бы себе более шикарную подругу». Какова же тогда цена вашего брака, вашей так называемой любви?

Ну как, вы уже не столь уверены в вашей подруге? И правильно. Встреть я вашу жену, я приложу все усилия, чтобы она почувствовала себя настоящей женщиной, а не вашим придатком, вашим подручным средством удовлетворения похоти. Я помогу ей осознать, что она заслуживает гораздо большего, чем получает от вас. Я сделаю ее счастливой хотя бы на одну ночь – счастливой в высшей степени, а не просто удовлетворенной кое-как. Впрочем, я увлекся[3] и заговорил от имени себя вчерашнего.

Наверное, это не что иное, как стремление выместить на ком-то свою сегодняшнюю боль. Как бы хотел я вернуться туда, в недавнее, вчерашнее прошлое.

… Иной раз я забавлял себя тем, что самым любезным тоном, с самым невинным лицом говорил какой-нибудь дамочке невероятные скабрезности. И надо было видеть ее реакцию!.. Как-то заприметив за столиком открытого уличного кафе двух молодых женщин, я дождался, когда одна из них отошла к стойке, и тотчас же, бесшумно и быстро, как черт, подсел к другой. Была она не то чтобы красавица, но интересна собой, чрезвычайно смугла, черноволоса, в кудряшках. Настолько смугла, что подкрашенные бардовой помадой губы мало выделялись на ее чувственном скуластом лице. Я взахлеб принялся восторгаться ее загаром, допытываться, с каких экзотических островов Океании она прибыла, и сейчас же предложил познакомиться.

– Нет. Я замужем, – последовал непреклонный отказ.

– Ну и что? – придвинулся я ближе. – Муж ведь может и прискучить. Ведь так? А у меня феноменальная память на телефонные номера. И я владею правилами конспирации. В общем так: я вам звоню под видом подруги, вы приезжаете, и мы с вами так потрахаемся, как вам никогда и не снилось!

Все это я произнес нежно-доверительным, почти задушевным голосом.

Надув щеки, чтобы не расхохотаться или не возмутиться вслух, она прикрыла лицо ладонью и отвернулась.

– С вами все ясно, – выдавила она, стараясь не глядеть на меня.

– Ах, какой сексуальный загар, – успел шепнуть я ей на ушко, поднимаясь, ибо со стороны буфета надвигалась пышнотелая веснушчатая и тоже явно замужняя напарница.

Вполне довольный произведенным эффектом, я удалился на свою исходную позицию через два столика.

И каким же неподдельным счастьем сияли глаза этих двух семейных дам, когда они, елозя на пластмассовых стульях, смыкаясь головами, прыская смехом и бросая в мою сторону искрящиеся взоры, принялись обсуждать происшествие! Полагаю, впечатлений им хватило на несколько дней.

Здесь уместно привести откровения одной моей недолгой знакомой.

– Что это за мужики! – бывало, сетовала она. – Глаза пялят, а подойти поприставать почти ни один не решается. А ведь отшить какого-нибудь наглеца – как это приятно! Приятнее иногда, чем само знакомство. Это как эротический массаж.

Не забуду, впрочем, как одна молоденькая девушка в узких белых брючках и коротенькой блузке, открывающей пупок, едва я приблизился к ней с предложением познакомиться – испуганно взглянув на меня, без слов пустилась бежать. И бежала, не оглядываясь, сколько я мог ее видеть, пока не сгинули в толпе последние мелькания ее белых штанов. Не исключено, что это была единственная представительница женского племени, которая учуяла во мне что-то губительно хищное.

А между тем по сути своей, мне кажется, я всегда стремился не к разнообразию и количеству женщин, а к проникновению в те неизведанные тайные глубины, что заключены в любой из них. В любой ли? Или все-таки в лучшей? В той, что создана для высшего полета?

Лист XV

Случалось, будто в насмешку, действительность подсовывала мне полнейшую противоположность того, к чему я столь фанатично стремился.

Курсе на втором, кажется, меня пригласил на вечеринку один знакомый.

Чем-то он походил на меня: губастый, с вечно взъерошенной шевелюрой и сексуально напряженным, немного безумным взглядом. Серж (так все его звали) обитал в двухкомнатной квартире вместе со своим папой. Куда подевалась мама, я как-то не поинтересовался. Папу до этого я видел всего раза два и оба раза – в одном и том же положении – раскинувшимся раздольно и неподвижно на широченном диване перед включенным телевизором.

По пятницам и субботам Серж вдвоем со своим соседом по дому Тимофеем, который был раза в полтора его старше и вдобавок женат, подкатывали на подержанном «Вольво» к ближайшему ДК, откуда доносился гул дискотеки. Там, с терпеливостью опытных ловцов, они дожидались своего часа. Танцевать самим оба считали глупой тратой времени.

Как только разгоряченная толпа многоцветным потоком начинала низвергаться по ступенькам на улицу, друзья приоткрывали дверцу автомобиля, словно мышеловки, и через короткое время две-три мышки непременно оказывались внутри («С пылу, с жару», как любил говорить Тимофей). Дверца тотчас плотоядно захлопывалась.

Папу в такие дни заблаговременно спроваживали к бабушке (папиной маме).

По словам Сержа, девочки в последнее время попадались им тройками (поэтому-то они и включили в свой трудовой коллектив меня). Однако в тот памятный мне вечер в расставленные нами силки угодили не две и не три, а сразу четыре пленницы. Пришлось усаживать их на колени (благо, активность дорожной инспекции к этому времени снизилась).

… Гостьи вступили в квартиру шумно, по-свойски, как будто бывали тут уже тысячу раз.

– Давайте, девочки, знакомиться, – привычно взял на себя инициативу Тимофей.

Те без обиняков называли себя, подсказывая:

– Легко запомнить: две брюнетки – Наташи, две блондинки – Марина и Алёна.

– Тапочек на всех не хватит, – предупредил Серж.

– Фигня! У нас с собой туфли, – зашуршали гостьи пакетами.

Я с любопытством присматривался к ним. Мне встречались и до этого раскрепощенные девицы (и в их раскрепощенности был свой шарм), но пожалуй все же не настолько. Эти превзошли все мои ожидания.

Через какое-то время они уже находились повсюду – и в ванной у зеркала, и на диване перед телевизором вместо папы Сержа, и на балконе (маячит огонек сигареты), и в кухне («Я хочу пить!»). И повсюду обнаруживались их сумочки и пакеты – небрежно брошенные, часто с вываленным наружу содержимым (пачка сигарет, губная помада, расческа, жвачки и тому подобная забавная дребедень). На подоконнике – чьи-то заколки, на стуле – шарфик, на кухонном столе – клипсы и зеркальце.

Всем им, как выяснилось, было по шестнадцать лет, лишь высокой темненькой Наташе – четырнадцать.

– Сейчас девочки сообразят закуску, – управлял ходом событий Тимофей.

Серж извлек из холодильника сосиски, кетчуп, майонез («Папаша, подлец, полбанки сожрал!»). На столе уже красовалась бутылка водки, две баночки пива, стопки.

Чистя картошку, приятельницы беспрерывно галдели, переругивались, точно нас тут и не было.

– Ты, кобыла траханная, не п…ди!

– …Менты – педерасты…

– Заткнись. Они нормальные мужики.

– Вспомни, как нас замели!

– …Вот мы вчера угорали! Химки курнули – и в церковь приперлись. Вот прикол! Бабки на нас шепчутся, и какой-то парень молодой: «Нельзя, грех!», а мы от этого еще круче угораем!..

Между тем Тимофей не дремал, и всему был определен свой срок и черед. Пока красотки болтают, ссорятся, он, знай, подливает им водочки:

– Давайте, девочки, выпейте.

– А ты?

– А я уже.

На самом же деле, как я заметил, пил он только чай или воду.

– Ну что, девочки? Подкрепились, пора и потанцевать – потрясти телом, показать молодой задор, так сказать.

Серж уже включил мощнейшую аппаратуру, которой позавидовала бы любая дискотека. Крепенькая черненькая Наташа, вихляясь под музыку, стянула с себя кофточку:

– Стриптиз устроим? Я без лифчика.

Молодые, торчком стоящие груди лишь слегка колыхались в такт ее прыжкам, и я с нескрываемым удовольствием поглядывал на них.

– Я лифчик снимать не буду! – заявила высокая, с длинными светлыми волосами Марина.

– А юбку?! – выкрикнула подруга. – Снимай юбку!

Юбка полетела на диван, и это мне тоже понравилось.

– И вы снимайте что-нибудь! – потребовала Наташа у меня и Сержа.

Назревает оргия, мысленно констатировал я, расстегивая рубашку.

Серж для большего накала эмоций включил видеомагнитофон со вставленным в него порнофильмом.

– Фу, гадость. Ненавижу! – сердито фыркнула Марина.

– Нормальный секс! Не врубаешься, дура! – возразила Наташа-плясунья.

– Теоретическая подготовка, – рассудительно добавил Тимофей.

Серж танцевал уже в одних плавках, прижавшись сзади к Наташе, пропустив руки ей подмышки. Движения у них получались на удивление слаженные, как будто они заранее их отработали.

Лист XVI

Пока вчетвером танцевали, остальных двух девчонок Тимофей отправил в ванную, где, как я успел обратить внимание, висело одно единственное, хотя и большущее, махровое полотенце. В промежутках между оргиями им, очевидно, вытирался папа. Мылись девочки ради быстроты сразу по две.

– Ты какую выбираешь? – вытолкав меня из зала в прихожую, прокричал на ухо Серж.

Вопрос застал меня врасплох. Я полагал, что пары сложатся сами собой, по взаимной симпатии и влечению, но тут было заведено иначе.

Через отворенную дверь кухни я видел сидящую за столом томную сероглазую Марину. После душа она была в затертом «папином халате», накинутом (это чувствовалось) прямо на голое тело.

– Я бы предпочел Марину, – проговорил я нетвердо. – Если, конечно, она не против и вы с Тимофеем на нее не претендуете…

– Отлично! – обрадовался приятель и повлек меня в кухню. – Ты, значит, с Мариной, Тимоха – с Алёной, а я еще не решил – Наташу или вторую Наташу. Скорее всего, старшую.

– Ну что, девочки?! – голосом массовика-затейника возопил в это время Тимофей. – Искупались, чайку попили!..

– Сиськи помыли, – вставила Алена.

– Алёна! – выразительно уставилась на подругу Марина. – Притормаживай.

– А что? Она называет вещи своими именами, – поддержал Алену Тимофей. – Ну что, пора и за дело.

Сам он уже приволок на кухню матрац, отечески склонился надо мной (я уже сидел подле Марины):

– Ну, вы с Маришей – в маленькой комнате… Отдыхайте. Серж в зале, а я здесь.

– А четвертая подруга? – шепотом спросил я, скосив глаза на высокую худенькую Наташу.

– Это не твоя забота. Пока у меня тут посидит. Я разберусь.

Марина оцепенела над чашкой кофе, отчего-то внезапно загрустив (или опьянев). Серж снова потащил меня в прихожую и сердито зашипел:

– Что ты тянешь? Хватай свою и утаскивай!

Я вернулся в кухню, чувствуя себя чужеземцем, смущенным незнанием местного языка и обычаев. Если бы я произнес давно ставшую мне привычной тираду, обычно произносимую в подобных (лишь формально подобных) ситуациях, что-нибудь типа «О, ты чудесная! Очаровательная. Не надо грустить, моя крошка. Улыбнись мне. Ведь ты чудо! Иди же ко мне, мое чудо, не бойся…» и тому подобное – то здесь бы эти слова прозвучали, как иностранная речь. Все же я подсел к ней снова и, погладив по руке, шепнул в розоватое ушко как можно ласковее: «Мариночка, не надо грустить. Скажи лишь, и я сделаю все, чтоб тебе было хорошо».

Она взглянула на меня удивленно и продолжала сидеть. Серж тем временем больно ущипнул меня за плечо. Тогда я поднялся и, подстраиваясь под заведенные здесь манеры, бросил небрежно с качком головы:

– Пойдем, что ли?

Девушка тотчас же послушно встала и отправилась впереди меня в комнату, где был уже разложен диван и заботливо оставлена на нем Сержем упаковка презервативов. Здесь моя избранница столь же покорно легла и распахнула на себе халат.

На мгновение я застыл над ней, чувствуя себя обкраденным. Весь не менее сладостный процесс переглядываний, перешептываний, касаний, многозначительных слов, короче, весь процесс обольщения был у меня отъят, и мне сразу предлагался эпилог.

Какое-то время я сидел рядом, поглаживая ее молодое, гладкое, словно выполненное из прохладной пластмассы, тело, геометрически правильные полусферы грудей с крохотными смешными сосочками (так вот почему она отказывалась снять бюстгальтер!). Это тело своей идеальностью вызывало ассоциации с известной куклой Барби и казалось ненатуральным.

– Ты где там? – оторвала она на миг голову от подушки.

…То был секс в предельно рафинированном виде.

– Может, ты ляжешь на меня? – я еще надеялся выправить положение.

– Я так не люблю.

– А как ты любишь? Не стыдись ничего, делай все, что тебе хочется, – поощрял я.

– Мне все равно.

Это можно сравнить с тем, как если бы мне в двух-трех словах передали содержание толстенного романа («Они долго мучились и наконец поженились…»).

Спустя некоторое время, направляясь в ванную, я наткнулся в коридоре на длинную темноволосую, тенью прилипшую к стене Наташу.

– Я не смотрю, – молвила она, имея в виду мою наготу.

– Да ладно! – отмахнулся я. – Тебе что, деваться некуда?

– А можно, я у вас на диване с краю прилягу?

Минутой позже я лежал в постели между двумя девчушками – шестнадцати– и четырнадцатилетней. Они прижимались ко мне с двух сторон – прижимались, чтобы было теплее, чтобы всем уместиться под узеньким байковым одеяльцем. Это было совсем на то единение тел и душ, какое я вынашивал в своих заоблачных мечтах. Я и сам казался себе сделанным из пластмассы. Как все примитивно просто, думал я, никаких стараний, талантов не требуется, никаких усилий: выпили, поплясали, подмылись – и «за дело», как говаривает Тимофей.

После того случая я, вечный искатель разнообразия и ночных приключений, упорно уклонялся от последующих приглашений Сержа. И вообще твердо решил обходиться в дальнейшем без компаньонов с их отработанными схемами.

Интересно, что по истечении времени впечатления той ночи словно бы отфильтровались. Показная грубость, сквернословие, цинизм тех четырех малолетних шлюшек как будто сшелушились с них, и остался некий более светлый образ юных особ с их задором, легкостью, непосредственностью, с их… обделенностью (а может, и обреченностью). Тo были золушки, которым, прежде чем мыть их в душе и обтирать «папиным» полотенцем, следовало бы почистить и проветрить мозги, вытряхнуть набившуюся туда пыль, копоть, все напускное, подражательное. И кто знает, может, тогда они обрели бы ненавязчивую жемчужную прелесть?…

Лист XVII

Признаться, меня никогда не интересовали отношения других мужчин с женщинами, а тем более их соображения насчет этих отношений. Но все же пришлось однажды такие соображения выслушивать.

В один неудачный вечер, после того, как я проводил очередную свою знакомку почти на окраину города и не был впущен в дом, я возвращался в полупустом троллейбусе, замкнувшийся в себе, прислушивающийся к глубоко грустной музыке внутри себя, красивой музыке неутоленности. «Наверное, в таком состоянии композиторы и создают свои лучшие произведения», – подумал я с иронической улыбкой.

И вот приблизительно на половине пути ко мне подсел взлохмаченный дерганый мужичонка. Не знаю, чем я привлек его к себе и чем вызвал на откровенность, но он всю дорогу говорил мне о проблемах взаимоотношений мужчин и женщин. Я слушал кивая и приподнимая брови, как будто этот вопрос был мне совсем не ведом. И надо заметить, для меня и впрямь приоткрылись малознакомые стороны этих отношений – то, как они смотрятся с высоты (или с глубины) прожитых лет, глазами людей, устроенных не так, как я.

– Жизнь и кино – разные вещи, – убеждал меня собеседник. – Это только в кино так бывает: мужик бабу увидал – у него уже, как лом, хоть стену пробивай. А на самом деле мужики часто совсем не такие герои, как представляют себя в разговорах. Послушать женщин, так они между собой жалуются: у одной переночевал морячок и ушел, так ничего и не сделал; у другой хахаль сразу кончил, и все на этом. У меня тоже редко с какой бабой с первого раза хорошо получается. Обычно со второго, а то и с третьего. И от комплекции это не зависит. У нас водила один работает, здоровенный, как буйвол, рожа – три моих. Я ему говорю: «Ты, говорю, такой здоровяк! Вот баб, наверное, дерешь!» А он мне: «Какие бабы! Тo стоит, то не стоит… Я к ним и подходить боюсь. А то еще опозоришься только, начнут везде рассказывать… Так что живу с женой и баста».

– Так-то вот, – поучительно изрек попутчик. – А женщин разве поймешь? – продолжал он развивать свою философию. – Сейчас молодые девчонки смотрят, не какой ты, а что на тебе надето, какая у тебя тачка, и что в квартире: компьютер, видик… Для нее кайф – развалиться в кресле, курить дорогие сигареты, музычку слушать, попсу всякую, ликерчик попивать, а потом подружкам рассказывать: «Была тут у одного дурака (они же всех нас дураками называют) – „мартини“ угощал, порнушку смотрели – кайф!» Сам ты можешь быть последним кретином, городить ахинею – для нее это не важно. А бабы постарше… – в большинстве, и поглядеть не на что. На вечерах «Кому за тридцать» они рядами вдоль стен стоят, на все согласные. Но кому они нужны! Все хотят молоденьких… – Он печально покачал головой, как бы сочувствуя женщинам, которым за тридцать. – Ну, была у меня одна молоденькая. Сколько у меня с ней связь длилась – за все время ни разу не спросила: «Как ты, Коля? Как живешь?» И вот уже полгода у меня ни одной не было. И не охота опять какую-нибудь дуру к себе тащить. Ведь мне уже сорок. Еще каких-нибудь десять лет… – и он скорбно вздохнул, посмотрел на мельтешащие за стеклом огни автомобилей и добавил: – Да… Что еще я понял… Женщина не всегда даст мужику, который ей нравится или, по крайней мере, не сразу даст, помучит, заставит поувиваться, зато – даже очень приличная, красивая – может легко отдаться какому-нибудь дебилу, полуживотному с вонючими носками, у которого яйца заместо мозгов, – говорящий в сердцах сплюнул под сиденье. – Ей перед таким не стыдно. Для нее он – все равно что инструмент, вибратор, всегда готовый к действию.

Он много еще чего излагал, пока я не вышел, не все мне запомнилось, да не все я и слушал, но в тот момент, помню, мне подумалось: «Это я такой вибратор». Хотя чуть погодя я сам же себе возразил: если я и вибратор, прибор, то прибор весьма чувствительный, тонко сработанный и отлаженный (и уж тем более в чистых носках). Прибор, который не только удовлетворяет, но исследует, ищет в женщине сокровеннейшую струнку, чтобы настроить ее и сыграть на ней лучшую на свете мелодию. Потрепав этак по загривку свое самолюбие, ощущая свое несомненное превосходство над тем говорливым мужичонкой, свое почти совершенство, я бодро шагал по улице в сладостном самоупоении, подмигивая встречным девушкам, подхватывая и унося с собой их смущенные или кокетливые улыбки. И мне вдруг стало до предельности ясно, что я никогда не испытаю на себе то, что чувствовал и на что сетовал тот случайный попутчик, и никогда не буду смотреть на женщин его горестными глазами. И не только потому, что я – более совершенный инструмент (и женщины это сразу угадывают), а, скорее, потому, что мне никогда не будет сорока лет… Потому что красочный обманный сон для меня предпочтительнее вашей тусклой рассудочной яви.

Лист XVIII

Бытует мнение, будто эротические сны – следствие длительного воздержания.[4]

Сказки для евнухов! Мне такие сновидения (чертовские сновидения, после которых, бывало, я весь день ходил сам не свой и не воспринимал то, что говорилось на лекциях) – мне они часто являлись в ночь, последующую за бурным и радостным соитием.

Важно было в этих снах – осознать, что это именно сон, а значит, всё можно! И еще – не пробудиться прежде времени, ведь после такого осознания сновидение, как правило, делается зыбким, капризным и легко может растаять, лишь подразнив своей радужной перспективой.

Итак, улица… Осторожно, без лишних движений, делая вид, будто продолжаешь верить в действительность происходящего, подходишь к любой женщине (во сне они почти поголовно хороши) и, опустившись перед ней на колени, склонившись к самым ее стопам, медленно распрямляешься, уже внутри платья, упоенно взбегая губами по ее ногам все выше, выше, пока не задохнешься от избытка восторга… Можно также войти в первый попавшийся дом и позвонить в любую квартиру, еще не ведая, какова она будет – та девушка, женщина, что откроет тебе. Но при первом же взгляде глаза в глаза она все поймет и, пятясь задом в глубину комнат, наконец рухнет и распластается перед тобой на широком мягком ложе.

Однажды, овладевая на мнимой улице, среди мнимых прохожих (ничего как будто не замечающих) такой же мнимой девушкой, я вдруг спросил у нее:

– Ты любишь меня?

– Нет, – спокойно отвечала она, и на меня как будто повеяло явью.

– Тогда почему же ты так легко отдалась мне, без единого возражения?

– Потому что это твой сон, – последовал невозмутимый ответ. – Я – твой сон, твое порождение, я вынуждена подчиняться, хочу того или нет.

Странные, не вяжущиеся с привычным представлением о снах слова… Помнится, мне даже подумалось спросонок: не являются ли встречаемые мною в жизни прелестницы также моим собственным порождением?

А в общем-то сны имеют немало преимуществ перед так называемой реальной жизнью. Там тебе не грозят такие сюрпризы, как «критический» период или беременность у женщины, ревнивый муж или СПИД. Во сне все проще, доверительнее… Например, встречаю я в том призрачном мире двух негров – парня и девушку – и в следующей сценке, уже в постели, негр огуливает со спины свою подругу, лежащую почему-то на мне, а она протяжно подвывает мне в ухо… И от этого щекотливые мурашки пробегают у меня по телу, как это бывало в детстве при игре в «испорченный телефон». Или снится, будто я забавляюсь на лоне природы с двумя прехорошенькими куколками. А рядом стоит дуб, внедрившийся главой в небеса, и с него свисает канат. И вот я, уклонившись от ласк моих обольстительниц, заставляю их карабкаться друг за дружкой вверх по этому канату, чтобы наблюдать, как когда-то на физкультуре в школе, их отчаянные потуги, экстаз и сладкую плотскую истому.

Впрочем, не все сны столь искусительны. Так, однажды мне приснилось, будто я вступил в сексуальные отношения с рыбой… Не могу сказать точно, с какой – с камбалой или плотвой, или таранью. Причем не сырой, а копченой, горячего копчения… Якобы она склоняет меня к интимной близости, хотя я не очень-то представляю себе, как к ней подступиться: рыба все-таки… Но она меня успокаивает, уверяет, что ей, мол, ничего особенного не требуется, достаточно лишь потрогать ее да погладить кой-где, и она уже будет «в кайфе».

Слегка приободрившись, я уношу ее в картонной коробке в укромный закуток, поскольку неловко перед знакомыми: вдруг кто увидит, что я сексуально ласкаю копченую рыбину. Сую руку в коробку. Чувствуется, что рыба уже не первой свежести, рыхловата. С некоторой брезгливостью провожу пальцами по ее животу, между задними плавниками (во сне их два) – она вся начинает трепетать. Провожу еще раз – она подпрыгивает в экстазе и так колотит хвостом, что хвост отрывается и вместе с куском тушки и улетает прочь.

– Эй ты, потише! – пугаюсь я. – Слышь, у тебя хвост оторвался. Что будем делать?

Она смотрит на меня тусклым кровавым глазом и изрекает:

– А зачем он мне? Я получила все, чего хотела, и теперь ты можешь меня съесть.

Но каков бы ни был сон, почти всегда он оставлял в душе легкую грусть и тягучую угрюмую неутоленность.

Лист XIX

Но вот я подхожу к вершинной точке своей жизни, точке, в которой слились невыносимые адские наслаждения и тончайшие райские муки. Этой вершиной стала для меня Эля.

К тому времени меня отчислили с третьего курса за не посещаемость занятий, о чем родители до сих пор наверняка не сведали. Я нелегально отирался все в том же общежитии, пробавляясь случайными заработками. Навещал, к примеру, раз в неделю одну состоятельную жгучую дамочку лет сорока, которая при расставании всегда меня щедро одаривала.

Эля… Как тяжело мне писать о ней…

Она приехала в общежитие к своей знакомой. Я увидел ее внизу на танцах. Не красота ее привлекла меня (в общежитии предостаточно ярких красоток). Но словно магнит, словно пароль, известный лишь нам двоим, меня притянуло к ней особенное глубинное мерцание в ее зрачках, сущность которого я распознал, несмотря на полумрак и мельтешение лазерных сполохов. Это мерцание обещало незамедлительно превратиться в губительное пламя, в пожар, грозящий испепелить того, кто осмелился его раздуть. Но, видно, к этому меня всегда и влекло, и в темных закоулках моего сознания продолжали жить и волновать меня чарующие образы русалок и лесных нимф, способных заласкать и залюбить до смерти.

… Я пригласил ее на танец, и пока он длился, ни на секунду не отвел от нее взгляда. И чем больше смотрел я на ее лицо, на тонкие линии бровей, на ее маленький подбородок и выразительные раскрыленные губы, чем отчетливее ощущал ее неповторимый будоражащий запах, угадываемый сквозь акварельный налет духов, тем сильнее убеждался, что я не ошибся. По окончании танца я выразил удивление, что моя партнерша до сих пор не растаяла в моих руках, как феерическое видение. Неужели она не сон? А если нет, то где и как она так долго существовала без меня?

– Это не важно. Для вас, по крайней мере, – отвечала она, напустив на себя холодок, но все же улыбнулась, когда я поклялся, что мне важно в ней все, даже то, какой формы у нее ноготок на мизинце левой ноги.

Ее улыбка… Увидев ее однажды, ты терял покой, терял все. Привычная жизнь рушилась, все ценности мира летели в тартарары.

Помню, как она впервые оказалась в моей комнате в том же общежитии. Королева, посетившая пещерника (двух своих сопещерников я загодя спровадил). Чтобы отвлечь себя от ее парализующего обаяния, я безостановочно нес какую-то несусветную галиматью. Но внезапно смолк, словно меня опрыскали хлороформом.

– Ты чем-то озабочен? – скользнула она по мне взглядом.

– Да, – признался я, чувствуя, что уже не владею собой. – Мне очень хочется погладить твою ногу. Очень.

– Что ж, если так хочется, погладь, – то ли в шутку, то ли всерьез согласилась она и кокетливо покачала своей изящной ножкой.

– Только я боюсь, что не смогу остановиться, – испытующе посмотрел я на нее.

– Неужели я такая длинная? – приподняла она черные дуги бровей.

Я искренне рассмеялся, сразу же стало легко. Это был юмор в моем вкусе. Нет, мы не ошиблись друг в друге.

… У нее было чистое белое лицо, сквозь кожу которого в минуты эмоционального всплеска проступал на щеках едва заметный румянец. Невозможно было не обожать это лицо, эту забавную круглую родинку возле уголка ее брусничных губ, и сами губы, и темные, почти черные волосы, свободно и вместе с тем бережно обрамляющие лицо и усугубляющие его белизну, и, наконец – темно-серые глаза, в которые я не мог смотреть без головокружения. Черными были брови, и редкие волоски внизу ног, и ажурные кудельки на заповедном холмике.

Было в ней что-то не от мира сего (как, наверное, и во мне). Казалось, она скользит по жизни, ни о чем серьезно не заботясь, ни к чему глубоко не привязываясь. Я и сейчас не могу сказать определенно, была ли она привязана ко мне… Зато в любодеяниях она становилась неистовой! Всякий раз я переживал потрясение, когда ее невнятный, почти что детский лепет, а затем еле уловимый голосовой звук, похожий на ангельское пение, на нежнейшую вибрацию женской души, вдруг взвивался до пронзительного исступленного вопля с конвульсивными бросками дугой выгибающегося тела.

Она могла упрямо не принимать мой очередной соблазн, а потом в одночасье схватить это, словно давно жданный подарок, отдаться новой игре с такой полнотой и одержимостью, что всякий раз это вызывало у меня секундную оторопь, и сладковатая жуть разливалась по членам.

Ей очень шел белый бадлон и узкая черная кожаная юбка, которая, если уткнуться в нее лицом, как будто источала густой запах самой страсти. Довершали ее облик черные и блестящие, как ночь, бусы из гематита. Иногда же, при более легком одеянии, на груди у нее появлялся маленький золотой ключик, похожий издали на крестик.

– Ключик от сердца? – спросил я как-то.

– От всего на свете. Только надо уметь им пользоваться, – последовал ответ.

– Что ж, я научусь… или стану взломщиком, – пообещал я.

Работала Эля в агентстве недвижимости и имела неплохой, по ее оценке, заработок и однокомнатную квартиру на девятом этаже типового дома. Из родных, кажется, упоминалась бабушка, добровольно оказавшаяся в пригороде в результате родственного жонглирования квартирами. Да еще где-то на севере в одиночку или в паре с белой медведицей (Элина шутка) обретался отец. Куда подевалась мать, я как-то не уловил, да меня это, сознаться, мало интересовало. Меня интересовала только Эля, одна лишь Эля, Эля и ничто больше.

Лист XX

Эля… Все в ней возбуждало меня и доставляло ни с чем не сравнимую радость – и то, как она, лизнув большой и указательный пальчики, подправляла ими на ресницах тушь, и то, как дивно колыхалось в складках халата ее до времени скрытое от меня тело, когда она появлялась из ванной с рассыпанными по плечам влажными волосами, покрасневшими белками глаз и сохранившейся во впадинке над ключицей прозрачной линзочкой воды. И ее аккуратная изящная стопа, достойная кисти великих живописцев. И даже ее торопливо сброшенные в прихожей черные лаковые босоножки с крылообразным изгибом подошвы, в которых было столько от нее, столько от женщины вообще!..

Я мог по часу рассматривать, пока она спала, ее сосок – розовато-палевый, трогательно сморщенный, медленно, почти неприметно для глаза меняющий форму, как бы поеживающийся в сладкой неге. И пигментный кружок вокруг, цвета кофе со сливками, окруженный хороводом мелких пупырышек. Или мочку уха, полупрозрачную, словно сердолик. Или ее милую, такую интимную родинку у губ… К чему все потуги человечества в искусстве, когда лучшее произведение уже создано? Вот оно передо мной!

– Женщина – творческая удача Бога, возможно, для него самого неожиданная, – пытался я выразить Эле свои чувства. – Эти бедра, груди… не говоря уже о прочих штучках… Как же вам повезло!

– Мужчинам тоже повезло. По крайней мере, некоторым, – и она лукаво глядела на меня прищуренным глазом. – Ведь это все для них.

Ее саму возбуждало, когда я присаживался перед нею, раздетой, и не таясь разглядывал, как разглядывают добытый клад. Под моим пристальным взором она открывалась все более, всю себя до последнего волоска отдавая мне. А между тем, как сейчас понимаю, она отдавалась не столько мне, сколько своему наслаждению.

В Эле я находил всех тех девочек, женщин, каких знал и о каких грезил – Настю, Эмму, Вику, и старшеклассницу с четвертого этажа родительского дома, и мою маленькую безымянную подружку из романтических сновидений мальчишеской поры, и тех роскошных недоступных полубогинь с репродукций старинных картин, и тех покорных, немного странноватых красавиц, каких я любил и ласкал в своих более поздних снах.

Они все смотрели на меня ее глазами, ласкали меня ее руками, и я, обнимая ее, обнимал их всех. С Элей последовательно, шаг за шагом, но с ошеломляющей и фатальной быстротой стали обращаться в реальность мои самые безумные фантазии.

Первым звеном в этой цепи стал «бархатный» секс, как называл я оральные ласки. Именно с Элей мы достигли в нем того высочайшего уровня, той открытости и свободы, каких мне не удавалось достичь с другими и какие до сей поры казались возможными только в воображении и снах. (Хотя никогда я не забывал и наш первый опыт с Аленкой.)

По обыкновению, Эля сперва уклонялась, хотя в ее зрачках уже зажегся огонек дьявольского искушения, укрощать который ей, очевидно, становилось все труднее и труднее, и вот однажды она вся, разом, раскрылась для моих ласк, забыв ложный стыд. Лицо ее, когда в изумлении от новых изысканных ощущений она приподнимала голову, чтобы взглянуть на меня, было бледно и искажено гримасой, прекраснее которой я ничего еще не видывал. Я приостановился, зачарованный.

– Ну же… – со слабой улыбкой простонала она. – Не отлынивай.

Не знаю, как я не умер от разрыва сердца в тот первый раз, когда она, сидя сверху на моей груди, продвигалась по мне – все ближе и ближе, с томительной медлительностью, дразня меня и себя, приближалась к самым моим губам, и я, прежде чем потерять себя, забыться в безудержной страсти и нежности, видел перед собой полураскрытый нежнейший бутон, отдающий сдобой и дурманом. Я едва не лишался рассудка от мысли, что это явь, что этот бутон предназначен мне, что он ждет моих трепетных касаний.

С того вечера Эля вновь и вновь жаждала повторения испытанного. Всякий раз ее пальцы мягко, но настойчиво направляли мою голову в желанную область, и я блаженствовал от этой ее настойчивости, ее очаровательного бесстыдства.

Да, как в давних моих мальчишеских грезах, так теперь в нашем с Элей полуреальном мире земные законы и запреты утрачивали силу. Вместе с одеждами мы сбрасывали с себя последнюю тень стыда и неловкости. Эля усаживалась, например, мне на шею, я обхватывал руками ее упругие ноги, поцеловав попутно одну и другую, и катал ее голышом по квартире, даже подбегал смеха ради к раскрытому настежь окну. Я ложился навзничь на скользкий паркет, а она выполняла надо мной поперечный шпагат (тут же вспоминаю, как в детстве проезжал на санках между расставленных ног подружек, хотя те и были в штанах, да к тому же зимних). Мы завязывали один другому глаза синей атласной лентой. И вот я кружил по комнате, натыкаясь на подыгрывающие хозяйке предметы, пытаясь поймать ее саму, невидимую и голую, по легкому дуновению, по запаху стремясь проследить ее беззвучные перепархивания. В свою очередь Эля, слепо расставив руки и плотоядно приоткрыв рот, ловила меня, а я старался легонько шлепнуть ее по попке или даже поцеловать и быстро отскочить. Мы пробовали одновременно доставлять друг другу оральное наслаждение, превращаясь в диковинную буддийскую фигуру, в клубок тел, ног и рук. И в эти фантастические минуты предельной оголенности и нежнейшего пения нервов мне чудилось, будто мы и впрямь единое, само себя ласкающее обоеполое существо.

А еще, экспериментируя, мы по предварительной взаимной договоренности, прерывали, бывало, нашу близость почти на самом ее пике. Элино – оторванное от моего, переполненное любовью – тело уезжало на работу, а мое – невероятно чувствительное, как будто лишенное кожи – отправлялось бродить по городу. Но удивительное дело: наша связь ни на миг не прерывалась, на каком-то ином уровне продолжалось весь день незримое творение любви. Наша страсть сочилась из нас, постепенно увеличивая напор, как сочится под давлением вода сквозь преградившую поток плотину. Малейшая мысль о любимой подбрасывала мои чувства к самому небу. Весь мир казался невероятно эротичным, возбужденным, даже трепещущие деревья, даже вихрящиеся и сталкивающиеся в небе облака. Не знаю, что при этом выражало мое лицо, но встречные женщины бросали на меня растревоженные шальные взгляды. И Эля признавалась, что в такие дни все сделки у нее проходили «на ура», а мужчины терлись вокруг, как наэлектризованные.

А вечером!.. Захлебнувшись в объятиях, соединившись, слившись наконец в одно, мы жадно глядели друг другу в глаза и, пока только лишь глядя в глаза – только лишь глядя в глаза! – едва не плакали от пронизывающих нас тончайших вибраций, сродни тем, что выступают предвестниками мощнейшего землетрясения.

Мне нравилось в ней все. Нравилось войти в ванную в момент, когда она, слегка расставив ноги, добросовестно орошала рассыпчатой струей из душа свои сокровенные места и, полу отвернувшись при моем появлении, с напускным жеманством брызгала в меня водой. Или когда она, увлекшись, забыв о моем присутствии, любовно смазывала перед зеркалом свое тело кремом, остаточный аромат которого, смешанный с влекущим запахом ее самой, я буду потом вдыхать, скользя щекой по упругой гладкой поверхности ее ноги. А ее аккуратные гладенькие ступни – о них впору слагать оды! А запах женской плоти, оставляемый ею на мне как напоминание о минутах счастья! А ее страстные покусывания меня в плечо и шею в пылу наших жарких схваток! А ее голосистое бесподобное пение, о котором я уже упоминал!..

– Я твой музыкальный инструмент, – нарочито скромно говорила она после в ответ на мое восхищение. – Именно ты, касаясь губами, извлекаешь из меня эти звуки. Ты бы мог выступать со мной в концертных залах.

И мы хохотали, представляя себе такой концерт.

– Если так, то ты очень чувствительный инструмент, – замечал я с любовью. – И очень звонкий!

– Ты знаешь, что он еще долго после тебя звучит? Сам по себе, хотя и не слышно, но очень, очень долго после того. Я даже не могу из-за этого пописать.

О, мой божественный музыкальный инструмент, моя сладкозвучная вайна!

Лист XXI

По утрам, если позволяло время, я помогал ей одеваться (точнее сказать: я ее одевал). Сперва я делал это, отчасти забавляясь, отчасти повинуясь нечаянно пробудившейся во мне заботливости. Но вскоре это превратилось для меня в приятную потребность, в особое удовольствие – прилаживать, застегивать со спины ажурный, похожий на две цветочные чашечки лифчик, кольцом продвигая вверх кисти рук, легонько разглаживать паутинную ткань колготок; стараясь не касаться пальцами шеи, вытянувшейся в чутком ожидании, обвить ее ниточкой бус – гематитовых, цвета мерцающей ночи, хорошо гармонирующих с ее черными волосами, или более мягких по тону – речного жемчуга; оценивающе отступить на шаг, любуясь создаваемой гармонией.

Возможно, во мне таился до поры дар костюмера. Скоро я достиг подлинной виртуозности в этом искусстве, так что Эля, поначалу от нетерпения начинавшая что-либо напевать или капризно передергивать плечами, в дальнейшем уже не противилась, послушно отдавала мне во власть то одну, то другую руку, поворачивалась, точно на подиуме, склоняла или откидывала назад голову. И от этой ее покорности, почти детской доверительности, от ее волшебного преображения в моих руках создавалась иллюзия, будто и вся она – мое творение, будто я извлек ее из своих снов, материализовал и теперь довожу до идеала.

Когда по утрам она убегала по делам службы, я тоже куда-нибудь отправлялся, так как находиться без нее в пустой квартире, где все как будто бы кричало о ней, изнывало без нее, было особенно нестерпимо. Я только бы и делал, что ходил и гладил вещи, к которым она прикасалась, как когда-то в школе гладил парту, за которой сидела моя первая любовь – Настя. (Правда, несколько раз все же пришлось провести день у телефона, отвечая по шпаргалке на нудные квартирные вопросы Элиных клиентов.)

Бывало, она поручала мне купить какой-нибудь снеди. Надо заметить, мы с ней ничего не готовили – питались консервами, фруктами и хлебом с сыром, запивая это все вином, как герои Ремарка.[5]

Не помню уже точно, в те дни или чуть погодя, во время моих скитаний по улицам в ожидании вечера, мне попалась на глаза одна книга, продаваемая с лотка. Я быстро пролистал ее, изобилующую картинками, и ушел, не оглядываясь. Но примерно через час вернулся и выложил перед продавцом (как сейчас вижу его многозначительную скабрезную ухмылочку) требуемую сумму (из выданных мне на продукты средств).

… Я унес ее, как уносят ребенка. И вот. Как следовало из этой книги, все наши с Элей достижения в искусстве любви, наши самые несусветные выдумки и ухищренные наслаждения – не могли претендовать на оригинальность… Подобное, только с гораздо большим разнообразием и искусностью, тысячелетиями, оказывается, практиковалось на Востоке – в Индии, Китае, Японии, пусть и в достаточно узком кругу посвященных.[6]

Смешанные чувства овладели мной. Признаться, я был заметно уязвлен. Ведь до той поры я заносчиво считал себя непревзойденным генератором эротических фантазий, неиссякаемым сосудом вожделений. Но с другой стороны, мне пришлось по вкусу то, с какой бережностью, открытостью, очищенностью от всяческой моральной шелухи тантрические учения рассматривали сексуальность. Тело женщины воспевалось как Храм Любви, ее секреции – как роса экстаза, любовный сок. Соединение же рта с «йони» представлялось как сакраментальное таинство, дарующее любовникам могучий поток живительной энергии. И хотя я не постиг (возможно, не испытывал в том нужды), как же перекачивать так называемую энергию Кундалини из низов живота к голове, мне казалось, что это писание обращено лично ко мне. Ведь для меня Храм Любви – Женское Тело – всегда стоял на том месте, где у других возвышается храм церковный, а высшее благо заключалась в прикосновении к этому Храму. И если бы я верил в загробную жизнь и мне предоставили выбор – я райским вратам без сомнения предпочел бы «нефритовые».

Лист XXII

Женщина… Не только само это слово всякий раз заставляло мою душу всколыхнуться, но даже тот факт, что какой-то части людского множества выпало говорить: «я пришла», а не «я пришел», «я сонная», вместо «я сонный» и тому подобное – бывало, потрясал меня, как чудо. Восхитительнейшее из чудес!

Давно мечтающий о том, чтобы хоть на миг, хоть краешком сознания погрузиться в чувственный мир женщины, я настойчиво выпытывал у Эли, когда и как она впервые ощутила в себе женскую стихию и как эта стихия росла и захватывала душевные пространства. Поначалу, однако, я получал на свои вопросы лишь маловразумительные пунктирные ответы, перемежаемые смешками и шутками. Между тем, и этих зернышек оказалось достаточно, чтобы на тучной и хорошо возделанной почве моего воображения проросли, распустились причудливыми растениями чужие (странно говорить о чем-то Элином – «чужие») воспоминания, восприятия, переживания. Словно медитирующий даос, я всеми силами стремился покинуть мое одноликое тело, мое окостенелое мужское самосознание и воплотиться в маленькую девочку, девушку, женщину Элю. И в конце концов мне это удалось. Мне кажется, что удалось.

… Утро. Наверное, выходной день, и родители еще спят. Я только-только проснулась. Я проснулась! Веселый солнечный свет уже завладел половиной моей постели. Он хочет проверить, сплю ли я, и легонько щекочет мою торчащую из-под одеяла маленькую ступню. Я потягиваюсь, и сладкая истома пробегает по моим косточкам. Вместо того, чтобы встать и бойко прошлепать, как обычно, босиком по гладкому прохладному паркету в родительскую спальню к теплому, узнаваемо пахнущему, чуть смятому со сна материнскому лицу – вместо этого я забираюсь с головой под одеяло. Сквозь белую оболочку пододеяльника струится розовое свечение начинки – яркого байкового одеяльца. Здесь славно, как, наверное, было славно Дюймовочке внутри нежного ароматного цветка. И верится, будто сейчас произойдет что-то чудесное: я в самом деле превращусь в Дюймовочку, ко мне слетятся эльфы и их король и… и еще что-то такое… Незнакомое мне томление овладевает мной и одновременно – горячее желание разделить с кем-то этот розовый уют. Потребность эта так сильна, что скоро я как будто и впрямь начинаю ощущать чье-то присутствие. Трудно описать, кто это или что это… Оно бесформенное, бестелесное, без лица и без рук, сравнимое разве что с облаком. Вместе с тем, оно явно несет в себе мужскую сущность, мужское сосредоточенное внимание и покровительство. Это незримое, но зрячее облако беспрепятственно проникает в мой розово-лепестковый мирок и обволакивает меня едва ощутимыми щекотливыми объятиями. Оно как будто гладит меня несуществующими руками – десятком ласковых рук, целует десятком нежнейших губ. И вся я, словно клейкий листочек, разворачиваюсь, тянусь ему навстречу, в неосознанном самоотрешенном порыве раздвигаю ноги… Голова моя откидывается, одеяло с расслабленным выдохом опадает на мое лицо, приникает к нему (одеяло тоже имеет мужскую сущность). А облако, это мое облако продолжает легонько ласкать меня – мой живот, мой пупок и ниже – там, где собрано все самое чуткое, самое отзывчиво-пронзительное. И не скоро до меня доходит, что ласкают меня мои собственные руки…

– Эля, – проговорил я, не поворачивая головы (мы лежали рядышком на смятой постели, утомленные самой приятной, самой певучей усталостью на свете). – Я все это ощутил. Теперь это уже мое воспоминание!

Она бросает мне благосклонную улыбку.

– Расскажи что-нибудь еще…

И вот я снова отправляюсь в странное путешествие, в котором меня сопровождает лишь далекий Элин голос.

Перед глазами возникают контуры одноэтажных домов, заборы. Зеленые, желтые, шоколадные цвета. Длинноногие сосны и по-весеннему контрастные черно-белые березы с голубоватой прядью дыма в не расчесанных ветвях. На влажное акварельное небо ложится сахарно-белый самолетный след. Являются запахи – рыхлой земли, прелой травы и костров; звуки (перестук молотков, стрекот неведомого инструмента, выкрики мальчишек), а еще – упругое дыхание ветра и горький вяжущий вкус какой-то древесной почки во рту.

Вместе со старшей двоюродной сестрой и под ее призором я гощу на даче у ее знакомых. Здесь же толчется голосистая компания подружек и друзей сестры, постоянно друг друга теряющих и разыскивающих по всему скрипучему, многолестничному, громадночердачному дому. И среди них – молчаливый, по-взрослому серьезный паренек со сказочным именем Руслан. И вот когда все в очередной раз теряются в деревянных лабиринтах строения, Руслан берет меня за руку и ведет показывать какую-то заколдованную комнату (на самом деле – чулан или кладовку). И там, в колдовской темноте и тишине, принимается меня раздевать. Он что-то тихо бормочет, как колдун, и, кажется, сам чего-то боится. Я не понимаю его слов и не вижу лица. Я лишь ощущаю его руки. Его руки стягивают мое платье, маичку, они скользят по моим плечам, животу, по всему моему ставшему мне вдруг незнакомым телу. Я вздрагиваю, как от озноба, и сердце стучит, как те молотки на соседних дачах. Но словно околдованная, я не могу противодействовать этим рукам, не могу вскрикнуть или хотя бы вымолвить слово. Однако всего ужаснее то, что мое предательское тело само желает этих касаний, отзывается на них, становится послушной игрушкой в этих руках. И странная сладость исходит не только от этих касаний, но не меньше – и от этой моей рабской покорности, безвольности, от моих отзывчивых вздрагиваний…

Лист XXIII

Я вошел в раж, и мне уже было не остановиться.

… Музыка, свечи на столе. Я – шестнадцатилетняя Эля. На мне – красная юбка, вольно облекающая бедра, раскрыленная белая блузка, сквозь ткань которой сквозит широкий кремовый бюстгальтер. Он немного жмет, обхватив мои груди, точно ярый ревнивец. Я улыбаюсь. Я знаю, что у меня в высшей степени чувственная сексуальная улыбка. Она меня саму зажигает, когда я улыбаюсь себе в зеркало. А сколько раз мне доводилось видеть, как бледнеют лица парней и как их языки начинают заплетаться, когда я отпускаю им эту улыбку. Она позволяет мне парить над всеми, упиваться своей властью, сознанием того, что многие мужчины, дай я только знак, будут унижаться и страдать, и служить мне за одну только эту улыбку, которая мне так легко дается. Нет, я не злоупотребляю ею, лишь изредка, из озорства, позволяя ей опалить чье-то лицо и рассудок, воспламенить и заставить тотчас же сникнуть чьи-то глаза.

Однако в этот вечер пара серых пристальных глаз, непреклонных, не намеренных отступать, вызывающих, не дает мне расслабиться. Я не ждала их здесь увидеть, но увидев, вдруг поняла, что ждала. Более того: для них, для этих глаз, именно для них, оказывается, я подбирала свой наряд, подводила глаза и губы, для них я здесь. И вот теперь – и за столом, и танцуя в полутьме, в неверном рыжеватом свете свечей, и покуривая с подружками у отворенной двери балкона – повсюду я ощущаю на себе их жесткий прицел. И что-то уже не легкое, что-то тугое и тревожное, и неуправимое постепенно берет во мне верх. Глохнет музыка, путаются, гаснут разговоры, теряют очертания фигуры знакомых. Все стирается, исчезает, все, кроме тех глаз. И возникает чувство, будто меня обволакивает то розовое облако из моего недавнего детства, всепроникающее и покровительственное. Оно настигло меня…

Мы уходим вдвоем. Я уже не улыбаюсь, а если и улыбаюсь, то, вероятно, совсем не так царственно, как обычно. Я не думаю о том, что происходит, и не желаю думать. Мое тело, звенящее, точно колокол, послушно следует туда, куда его влекут. Жаркие волны подхлестывают, подталкивают меня. Томится и ноет кончик языка. Хочется вина, хочется упасть на кровать, осыпанную цветами и освободиться от тесного бюстгальтера, от тугого упругого комочка внизу живота, хочется видеть над собой, пить, всасывать эти глаза и самой быть выпитой ими…

О, эта власть мужских глаз – жестких, жадных, жаждущих!

… Его пальцы расстегивают мою блузку, а у меня во рту как будто открываются роднички, и вкус слюны становится иным. (Каким? Не знаю. Может быть, это вскипающий сок только что раскушенного яблока. А может, сладковатый березовый сок…) И уже на кровати, отдавая его губам эту слюну, отдавая им все свое тело, я испытываю такую сладость, и гибельность, и самозабвение, что исподволь из меня вырывается протяжный блаженный стон. Я уже не женщина, я – сам этот стон. Я – безумие и восторг. И восторг этот все растет, поднимается снизу волной, замирает на высоте, не слабея, не спадая, лишь оголенно, тоненько, на грани жизни и смерти вибрируя… и все мое внимание, все мое существо сосредоточено на нем. Вот он возносится выше, и опять замирает (упейся!), и снова выше, выше, уже без остановки, без оглядки, без удержу… И взрыв! И нет ничего, кроме вселенского вихря неразделимых умираний и рождений, рождений и умираний…

Лист XXIV

Эля тоже увлеклась и отдавала мне полными горстями свои воспоминания, даже такие, знать о которых я поначалу вроде бы и не желал…

… Мне восемнадцать. Я в большой белой комнате. Комната полна женщин. Женщины всех возрастов: есть здесь немолодые, с печатью былых страстей на лице, есть и совсем еще девчонки, младше меня.

Я здесь впервые. В моем кулаке зажаты бумажки – направление из поликлиники, результаты анализов, флюорография. Они все более влажнеют в ладони. Безмолвие… Воздух сдавлен. Тишина такая, что кажется: одно слово, звук – и она взорвется рыданиями и мольбами о спасении. Вся моя жизнь спрессована в ближайшие несколько часов.

Мне не узнать себя. Разве это я? Думаю, и никто из знакомых не признал бы сейчас в этом жалком съежившимся существе прежнюю бесстрашную гордячку.

Входит мужчина, сопровождающий жену или подругу. И все во мне возмущается против его присутствия, протестует, как если бы он вошел в помещение, где все женщины были обнаженными. Он воспринимается как нечто инородное. И мне кажется, я улавливаю множественный вздох, когда он удаляется. Хорошо, что никому еще не взбрело на ум разрешить мужчинам (мужьям) присутствовать при абортах, как это разрешено при родах. Я бы не желала, чтоб хоть один мужчина видел меня здесь – даже сейчас, во время ожидания.

– Скорей бы уж, – едва заметно шевелит губами женщина средних лет с неестественно белым лицом. – Только нервы мотают, не могу…

И опять безмолвная сосредоточенность на себе, на своей участи. Рядом со мной стоит молодая красивая дамочка, черноволосая, как и я. На миг даже подумалось: не мое ли это отражение в зеркале? Ее голова запрокинута, рот полуоткрыт, а глаза наполнены слезами. Кажется, она не видит ничего вокруг, не воспринимает, но внезапно спохватившись, закрывает рот и опускает глаза. Мне невольно видится она же в объятиях мужчины, сияющая, благодарно гладящая его спину, счастливая…

Наверное, не столько пугает ожидаемая боль, сколько то, что кто-то будет грубо, хладнокровно терзать самую твою драгоценную сердцевину, камертон любви, средоточие всего нежнейшего, чувствительнейшего, доступного только избранным… Меня тянет закричать, разбить что-нибудь, броситься бежать, всех расталкивая, все расшвыривая на пути…

В палате, облаченная в казенный халат, я сижу на не застланной кровати, точно бесчувственная кукла, плотно сжав коленки. Соседка говорит мне что-то ободряющее. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы не слушаются, предательски прыгают. Где мое могущество, где моя всесильная улыбка, где мужчины, готовые на все ради нее? И от невыносимого отчаяния возникает панический зуд между ног.

«Нет, не дождетесь!» – я решительно вскакиваю на ноги. Не дождетесь от меня ни слезинки!

Все. Трусы – под подушку, и, как по пляжу, – к той страшной двери.

– Следующая, входите!

Я вхожу в одной ночной рубашке.

– А почему босая? Где ваши тапочки?

Я не знаю, почему я босая. Я шла по пляжу, по прибою, невесомая без одежд, легкая без мыслей, и я не знаю, почему я здесь, откуда это несуразное, нечеловеческое кресло, эти инструменты на стеклянном столике (маленькие ложечки с длинной рукояткой, зеркальце на стерженьке…), окровавленные куски ваты и сгустки крови в тазу, удушающий запах медикаментов…

– Надевайте, но не завязывайте, – протягивает молодая голубоглазая сестра отглаженные чулки. – И подождите немного.

– В них бы да на танцы, – вымученно шучу я.

Появляется мужчина в колпаке, в клеенчатом переднике морковного цвета с не замытыми бурыми пятнами. Измятое лицо, крошки хлеба на губе. Он дожевывает бутерброд с колбасой. Я отворачиваюсь. Во мне растет презрение, смешанное со страхом и ненавистью.[7]

«Бутерброд жрешь, а я тут вся раскрыта перед тобой. Ты на колени должен был пасть и молиться, и целовать мои ступни (если я тебе позволю), а ты…»

Разъятые, подвязанные ноги и решимость вытерпеть все, даже кошмар унижения. Мои внутренности сперва напрягаются, инстинктивно стремясь избежать казни, уклониться, но… уступают судьбе и силе. И только слышны шлепки: это падают в таз куски моего тела, сгустки моей любви, моего обретшего плоть наслаждения…

– Снимайте чулки. Не сразу, по одному. И потихоньку слезайте.

Это хлопочет сестра. Врач – неподвижная равнодушная спина с тесемками передника на заднице. Так бы и впилась зубами в эту бесчувственную задницу, хотя на это вряд ли уже найдется сил.

Какая-то из женщин помогает добрести до палаты. Идти надо осторожно, чтобы не выпала подкладка. И только позже, уже в кровати накатывает боль. Я бью кулаком в стену, и от этого как будто чуточку легче.

– И за что мы так страдаем? – слышатся рядом голоса тех, кто уже перемучился. – И ведь никак этого не миновать: аборты, роды, лечения…

– А эти кобели разве что-нибудь понимают?

А вот мне все равно – понимают они или нет. Мне хочется плакать и жалеть себя и ничего больше. Но даже среди боли, захлестнутая волной боли, я не откажусь от судьбы быть женщиной. Я – женщина, и мне еще воздастся сторицей за эту боль!

… Пережив вместе с Элей (если б только я мог пережить это вместо нее!) все унижения и муки, даже ощутив у себя внизу живота, внутри, саднящую рану, ноющее дупло; вкусив горечь запоздалого осознания греха (но и отраду постепенного возрождения) – я испытал щемительную потребность взять Элю, мою девочку, на руки и никогда не выпускать, никогда не оставлять одну, оберечь от малейших невзгод. Я готов был зализать ее раны (если б это было возможно и если бы они с тех пор не зажили), сделать все, чтобы искупить перед ней свою вину. В чем же состоит моя вина, я и сам не понимал. Возможно, это было лишь предчувствие вины будущей…

Лист XXV

Помню, как-то раз после совместного посещения стрептиз-бара я попросил Элю станцевать для меня обнаженной. Настроение у нее было подходящее, и она согласилась, правда, не совсем нагишом, а в полупрозрачной кружевной сорочке. Но так оказалось даже эротичнее: легкая воздушная ткань придавала ее телу загадочную зыбкость, призрачность, дразня и обещая, завораживая и тревожа.

Через какое-то время я почувствовал, что она танцует уже не для меня, что вся она во власти музыки. И даже когда магнитофон смолк, мелодия продолжала жить в ее движениях. Наблюдая эти кружения, волнообразные колебания тела, переборы и взмахи заголяемых ног, всплески рук, то припадающих к животу, то охватывающих снизу груди, словно в желании отдать их кому-то, я в который раз убеждался, что женщина – явление космическое, более грандиозное, чем просто человек.

В ночь после того вечера мне привиделся весьма многозначительный сон. В его иллюзорном пространстве мы с Элей брели по каким-то пустынным первозданным местам. Окрест, насколько доставало взгляда, простиралась насыщенно-желтая трава. Вдали она становилась желтее и выше и переходила в подобие тростниковых зарослей. Мы движемся по этой медово-желтой стране. Эля – шагов на десять впереди меня. Она в одной ночной сорочке (в той же, в какой танцевала накануне), идет пританцовывая, и так музыкально, так влекуще колеблется, плывет ее тело, что кажется, в нем сошлись вся красота и гармония Вселенной. Мы с ней одни, словно первые люди планеты. У нас нет ничего, кроме друг друга. И ничего кроме этого нам не надо.

Нет, не одни: желтая стена тростников отделяет от себя сгусток материи, который последовательно приобретает очертания льва. Образовавшийся зверь тотчас же устремляется к нам – по траектории, соединяющей его и мою спутницу. Он приближается замедленно, размазанными недорисованными прыжками. Я же, вместо того чтобы закричать, броситься на помощь, стою на одном месте. Мало того – я с любопытством, с маниакальным интересом слежу, что будет дальше. Каким-то глубинным чувством я догадываюсь, что действия животного в значительной мере определяются моими желаниями. Видимо, поэтому, достигнув своей жертвы, казалось бы, готовый разорвать ее на куски, чудовищный зверь неожиданно смирнеет, опускается на передние лапы и начинает ласкать, облизывать Элю. Она же, позабыв испуг, полуобнаженная, покорно ложится перед ним на спину, подобрав к животу колени…

И в ту же ночь – второй сон, больше похожий на кошмар… В нем я встречаю двух девчонок, вроде бы мне отдаленно знакомых. С одной из них без промедления я начинаю стаскивать платье. Вторая мне охотно помогает, стягивает с подруги колготки, трусики. Но на этом мы не останавливаемся. С согласия раздеваемой я разрезаю ее тело, извлекаю окровавленное сердце и «трахаю» его, предварительно повертев в руках и обнаружив какие-то отверстия. Вторая девчонка участливо наблюдает. И тут, словно очнувшись от дурмана, я оглядываюсь и обнаруживаю, что мы находимся на лестничной площадке, прикрепленной снаружи к стене здания. Стена сплошь стеклянная, и видно, что внутри здание полно народу, все приникли к стеклу, беззвучно кричат и размахивают руками. И до меня доходит, что я совершил убийство…

Лист XXVI

У Эли была подруга, белокурая озорная девчонка. В прошлом они вместе учились в школе и с той поры хранили дружескую привязанность.

Случилось так, что мы втроем собрались у Эли. Мы пили вино, много болтали, я поочередно танцевал с девушками. Тома только недавно пришла в себя после тяжелого аборта (я уже знал, что это такое) и теперь упивалась жизнью. Обнявшись, мы танцевали втроем; шутя и подталкивая друг дружку, отправлялись на кухню курить.

– Как вам нравится наша необыкновенная семейка? – улыбалась Тома.

– Обычный вариант, – шутливо морщилась Эля. – По нашим временам, это обычный вариант

– Почти традиционный! – подхватывал я.

– Тогда выпьем за добрые традиции, – соглашалась Тома. – И за традиционную ориентацию!

Мы выпивали за ориентацию и целовались, стараясь, чтобы получился одновременный тройной поцелуй, для чего приходилось прижиматься лицами, соединяя в одной точке носы.

– В следующий раз я принесу травки – и мы улетим в Париж! – нараспев изрекла Тома.

– Мы уже на подлете к нему! – заметил я, увеличивая громкость музыки.

Когда Эля, натанцевавшаяся, упала, отдуваясь, в кресло, сияющая, излучающая энергию и молодость, я, переполняемый восхищением, опустился перед ней на пол.

– Тома, посмотри скорее! Смотри, какая она кайфовенькая! – с нескрываемым обожанием вскричал я. – Смотри, какое личико! – и я бережно повернул голову Эли в Томину сторону.

Тома послала нам воздушный поцелуй.

– Ты рекламируешь меня, словно на продажу, – заметила Эля. (Сейчас те ее слова кажутся наполненными пророческим смыслом.)

Далеко за полночь Эля постлала для себя и Томы на диване, а мне – на узенькой кушетке. Однако я почему-то заранее был уверен, что кушетка не понадобится…

Они лежа курили, передавая из руки в руку сигаретку, и спать вроде как никто не собирался. Перед тем я поставил кассету с записью песенок французских шансонье.

– Почти что Париж, – разнежено молвила Тома.

А когда она попросила налить им ликеру, я понял, что мой звездный час настал. С бутылкой в руке я направился к ним через комнату в наряде Адама. Тома захлопала в ладоши, Эля театрально закатила глаза. Я присел на край дивана и заявил, что не сойду с этого места даже под угрозой смертной казни. Одной рукой передавая им зажатые между пальцами рюмки, другую я простер под одеяло, легонько поглаживая и сдвигая тонкую ткань, облекающую их горячие тела. Я вдруг почувствовал, что сейчас, так же как в моих снах, рушатся все запреты и условности, и все становится возможным.

… Ручка выпадает из моих пальцев. Я вынужден приостановиться и перевести дух. Я как будто только что пережил это, и мои ладони, лежащие на поверхности стола, кажется, и сейчас ощущают теплоту и гладкость кожи двух прелестных нимф.

– Пусть это будет самая чудесная ночь в нашей жизни, – склоняясь над ними, вдохновенно шептал я, – фантастическая ночь, когда мы забудем, кто мы, забудем про вчера и про завтра и утонем в любви… – я говорил и гладил их обеих под одеялом, и уже одно это было восхитительно и ново (мое пребывание в одной постели с Мариной и Наташей, естественно, не в счет).

– Мы уже вовсю тонем в любви, – прижимаясь щекой к подружке, повела на меня глазами Эля, – а ты все еще на суше.

Я нырнул к ним, как в русалочий омут. Проникнув в самую середину, я сладостно изумился дивному ощущению множества ног. Наши ноги образовывали целую гроздь! Две головки – темно– и светловолосая – приникли к моим плечам с двух сторон, как когда-то давно мы с приятелем Толиком приникли к Дупе. Нет, много-много нежнее. Я гладил их почти безвольно, расслабленно, словно растворяясь, словно заполняя собой пространство между ними, облекая, окутывая их, вливаясь в них.

Невозможно описать все пережитое мною в ту ночь. Временами мне чудилось, будто я уже умер и нахожусь в раю, что большего упоения уже быть не может. Или будто все мы угодили в иное измерение.

Наш союз трех и был этим новым измерением.

– Я аист, – ангельским голоском пропела Тома. – Я не женщина, я просто аист. Мне ничего больше не нужно, так мне хорошо.

Мы купались в блаженстве, как в облаках. Погружаясь под одеяло, я упивался ароматом, гладкостью, бархатистостью женских тел. Словно зачарованный художник, я благоговейно обмакивал кисть то в один, то в другой божественные сосуды, в их драгоценную влагу – влагу Лунного Цветка, выражаясь языком Тантры, росу экстаза. Я чувствовал, как вливается в меня ни с чем не сравнимая благодать. Наверное, это и была та самая энергия Кундалини, какой одаривают мужчину женщины, черпая ее из космоса.

Я просил их целовать и ласкать одной другую, и это наше единение, наша полная раскрытость друг другу, навстречу изливающейся из нас любви, и вправду создавало ощущение рая, царства вечной женственности, высочайшего надчеловеческого счастья. Мгновениями мне становилось искренне жаль большинства людей, тянущих жизнь среди забот, делишек, довольствующихся законной женой или супругом, а то и телевизором и ни разу не соприкоснувшихся с чудом всеобъемлющей любви, безграничного взаимного доверия и интимнейшего слияния нескольких человеческих существ. Признаться, более чистых эмоций в сексе я не испытывал ни до, ни после этого случая. Казалось, даже мой неистовый бес разнежился, раскис в ту ночь, пустив прозрачные тягучие слюнки…

Лист XXVII

Веселая, беззаботная, сладкогрудая Тома появлялась у Эли и после. Ее задорный смех поныне звенит в моих ушах и будит во мне сладкую грусть. Увы, ничто не повторяется…

Как-то она намекнула мне, что до меня у Эли был жених, исполнительный директор того же агентства, весьма положительный, «устоявшийся», по выражению Томы, молодой человек, с которым Эля порвала якобы из-за меня.

Мне посчастливилось повидать его, этого высокопоставленного Элиного жениха. И даже иметь с ним беседу.

Произошло это утром. Моросил мелкий дождичек, воздух был насыщен сыростью, как в моечном отделении бани. Я только что посадил Элю на автобус и, стоя у остановки, тщетно пытался отыскать ее лицо в конгломерате человеческих голов, спрессованных за задним стеклом. Едва автобус отвалил, одурело покачиваясь, как у обочины рядом со мной почти беззвучно притормозила новенькая изумрудно-зеленая «Ауди». Дверца приоткрылась, и из-за нее высунулась круглая, с нежным пушком волос голова. Из-под расстегнутого бежевого пальто тянулся почти до асфальта длинный темно-зеленый (под цвет авто) шарф.

– Прошу вас, сядьте в машину, – прозвучало негромко, но требовательно.

Я не двинулся с места.

– Нам необходимо перетолковать, – прибавил обладатель головы и автомобиля, заметно раздражаясь.

– С какой стати? – грубовато ответил я, с первых же секунд почуяв, что все это связано с Элей. – Кто вы такой, чтобы мне хотелось с вами толковать?

– Я тоже не знаю, кто вы такой, – выдохнул он, и пухлое лицо его слегка порозовело. – Я не знаю вашего имени! – продолжал он, все более приходя в истерическое состояние. – Мне нет до этого дела! Но я спрашиваю: зачем вам Элеонора?! Зачем именно она, когда для таких, как вы, полно девиц соответствующего пошиба?! Для вас она игрушка, вы, растлитель!

– О, какие громкие слова! – усмехнулся я, подойдя ближе и взявшись рукой за мокрую дверцу автомобиля. – Я растлитель, а вы, разумеется, святоша. И вы, конечно же, намеревались Элю осчастливить. И какое же счастье, позвольте спросить, вы собирались ей преподнести? – презрительно скривил я губы, упиваясь своей ролью негодяя. – Тихий семейный уют? Десяток новых платьев? Счастье готовить вам ужин? Наслаждение ждать вас по вечерам после ваших деловых встреч и фуршетов? Или блаженство родить от вас дитя, похожее на вас же? – и я издевательски заглядывал ему в лицо.

– А вы?! – вскричал он. – Я, по крайней мере, в состоянии обеспечить ей нормальную жизнь, какой живут нормальные люди, а не сумасшедшие вроде вас. Ведь вы не в себе, это сразу видно. И вы ее делаете такой же. Она не появляется в офисе, она не слышит, что ей говорят… Ей светило повышение, а теперь место занято!.. Вы тянете ее в болото. Оставьте ее! Исчезните! Я заплачу! Я дам тебе хорошие деньги. Только сгинь!

Он задыхался в своей машине, словно улитка в скорлупе. Возможно, он в чем-то был прав. Даже тогда я подспудно ощущал, что, по большому счету, он прав, и я действительно гублю любимую женщину и разрушаю ее жизнь. Однако и его жалкий мирок с заданным стилем жизни, с автомобилем, чинным семейным бытом, обедами в ресторане в компании с такими же, похожими на престижные автомобили, существами, с размеренной половой жизнью, обеспеченной старостью – был мне в высшей степени противен, он казался мне еще худшим болотом для Эли, чем то, в какое ее затягивал я.

– Она моя! – нагло, почти с ненавистью проговорил я. – Она – мой образ и подобие. И странно, что ты до сих пор это не усвоил. Ты собирался свить с ней гнездышко?… Рано или поздно она разнесла бы его в щепки! У тебя рога росли бы изо всех мест! Как ты этого еще не понял? У тебя серьезные намерения? Ну конечно: человек ты устоявшийся, у тебя красивая тачка и солидная должность. И было бы очень стильно завести вдобавок к тачке красивую жену-куклу. Наверное, немало найдется таких, что с радостью согласятся на такую роль, но не Эля! Она из другого материала, из других атомов и молекул! Она не для тебя, наодеколоненная дубина!

– Только не надо хамить, – процедил собеседник, и в глазах его блеснули нехорошие огоньки. – Смотри, как бы не пришлось раскаиваться.

– Пошел ты! – я толкнул дверцу и, не желая того, прищемил ему пальцы руки. Уже отойдя на десяток шагов и оглянувшись, я увидел, что он все еще трясет кистью.

Конечно, я вел себя по-хамски. Но уж очень мне хотелось щелкнуть по носу этого высоко себя ценящего, образцового самца. Хотя не знаю, кто из нас двоих отвратительнее. Наверное, оба отвратительны, каждый по-своему.

Лист XXVIII

А через несколько дней после той встречи меня подкараулили у входа в подъезд Элиного дома двое молодчиков (нанятых, полагаю, небезызвестным мне молодым человеком, поборником нравственности, стабильности и тихого семейного счастья). Я приметил их еще издалека и в нарочито беспечном скучающем облике обоих тотчас же уловил нечто темное, напружиненное и нацеленное именно против меня. Вслед за этим я почувствовал нервную дрожь и готовность к самым отчаянным действиям.

Приблизившись, я сходу, ломая их подготовленную тактику, лягнул одного из них в пах и, прошмыгнув в дверь, мимо лифта, дал стрекача вверх по лестнице.

Несколько дней после этого я испытывал злобное удовлетворение, вспоминая выскочившие из орбит глаза и раскрытый в немом крике рот получившего от меня удар подонка. И я думал: если когда-нибудь они все же изловят меня и прибьют, то пусть это случится не нынче, а потом, позднее, лишь бы не сейчас, когда я с Элей…

Пережитая опасность отразилась, между прочим, и на снах. Мне теперь то и дело снилось, будто я отбиваюсь от нападающих на меня врагов. С незначительными вариациями проигрывался примерно один и тот же сценарий: упреждая действия противника, я первым наношу удар. Например, всаживаю одному из молодчиков в грудь острое шило, отчетливо слыша, как покрякивают протыкаемые внутренние переборки. Смекнув во сне, что для такого детины длины шила маловато, я вытаскиваю свое оружие и вгоняю в ту же дырку длинный железный прут. И только после этого бросаюсь на второго, остолбеневшего от увиденной жестокости, валю его на землю и принимаюсь душить. Я отчетливо осязаю пальцами его горло – упругое и верткое, точно гофрированная труба пылесоса, ощущаю, как толчками подается по ней в голову кровь. Надо давить сильнее, ведь, насколько я понимаю, в остальном я все делаю верно. Но сколько я ни тужусь, передавленное горло с упорством помпы продолжает гнать кровь. Тогда, нашарив рукой увесистый камень, я обрушиваю его на голову жертвы. Череп раскалывается, точно кокос, на две равные пустотелые половинки. Впрочем, не совсем пустые: изнутри, из сердцевины, выползает нечто черное, блестящее, членистоногое, напоминающее краба, и весьма крепкое с виду. Что-то подсказывает мне, что в этом насекомом и заключена главная опасность. И тогда с ненавистью и омерзением я что есть сил принимаюсь колотить эту тварь камнем, топтать ногами…

Сейчас мне пришло в голову: не со своим ли мрачным подсознанием боролся я в тех чудовищных сценах.

Правда, в череде неприятных сновидений последних дней проскальзывали, теперь уже как редкий сюрприз, и эротические сюжеты, хотя и они приобрели какой-то зловещий оттенок. Вот один из них.

… Пустынная сумеречная улица. По ней торопливо движется, почти бежит изящная, со вкусом одетая дамочка, преследуемая безобразным, пропойного вида типом. Откуда-то появляется еще один человек – то ли муж, то ли бывший муж, то ли любовник этой молодки. Он гневно отгоняет преследователя.

– Да ты что! – кричит тот обиженно и злорадно. – Да она сама сюда приходит! Она у нас каждый вечер танцует голая!

«У нас» – это, оказывается, в каком-то злачном притоне. И вот следующая картина. Не верящий словам голодранца муж-любовник осторожно сходит по ступенькам вглубь мрачного полуподвала. Здесь теснота от столпившихся мужчин, грязных, оборванных, пьяных. Стоит дымный или банный чад. Люди всех возрастов, с отталкивающими, уродливыми физиономиями, напряженно подались вперед. В центре поставлен стул, и на нем, спиной к входу, восседает голая женщина (та самая дама, как я догадываюсь, ибо теперь я в роли мужа-любовника). Ее плечи, руки, бедра производят ритмичные танцевальные движения. Тут я замечаю, что вся она намылена. Рыхлая мыльная пена в некоторых местах уже подсохла и едва угадывается белесым налетом на коже. Толпа разгоряченно гудит, она уже не в силах сдерживать себя – и десяток рук, волосатых, заскорузлых вожделенно тянется к женскому телу. И только теперь я вижу, что это не люди, а чудища, сонм чудовищ, клыкастых, косматых… Да это же исподняя, мелькает у меня догадка.

Женщина вся извивается, поджимает к животу ноги, заслоняет ладонями груди, но ей не избежать этих бесчисленных, упорных, всепроникающих лап. И вместе с тем во всех ее движениях, в конвульсивных вздрагиваниях чувствуется, что именно это как раз и составляет для нее главное наслаждение, ради которого она здесь.

Выходит, в аду не только мучения, заключаю я, медленно пробуждаясь. Но прежде чем сон окончательно ускользает, подбирая хвост, в последнем его тающем мыльном мазке, в быстро меркнущем кадре женщина успевает не то повернуться ко мне, не то произвести какое-то знакомое движение плечом – и я потрясенно узнаю в ней Элю…

Лист XXIX

Нет, это несбыточно, это невозможно, как невозможен тот обитый изнутри одеялами сезам из моих мальчишеских видений, где голенькие девочки ласкают друг дружку и где я был допущен в их укромный медовый рай!

В один из вечеров, танцуя с Томой, пока Эля готовила на кухне кофе, я доверительно (и не без расчета) поделился с партнершей своими давними, бередящими мое воображение помыслами.

– Ты не человек, – прошептала она мне на ухо, – ты змей-искуситель. Хитрый и коварный.

– Я сам искушен змеем, – молвил я, довольный уже тем, что ее не отпугнуло мое откровение.

– Что ж, это можно организовать, – подумав, усмехнулась она. – Только, чур, я в этом не участвую… по некоторым соображениям личного плана. Зато у меня есть одна знакомая. О! Сущая дьяволица! Она способна в два счета довести до экстаза любую женщину. Уж поверь мне. Как-нибудь я ее приглашу. Но берегись… – и она как-то особенно, с прищуром посмотрела мне в глаза. – Это может плохо кончиться. В первую очередь – для тебя.

– Я не привык заглядывать далеко вперед, – возразил я. – Думать о последствиях – не мой удел. Я лишь опасаюсь, что Эля… Пойдет ли она на такое?

– Напрасно опасаешься, – было сказано мне. – Женщина, вкусившая греховный плод, пойдет на все, до конца… А я прихвачу травки. Для легкости полета.

– Быть может, я зря этому содействую, – положила она подбородок мне на плечо. – Хотя с другой стороны, Эльку уже не остановишь. Уж я-то ее знаю! Останавливаться надо было раньше.

Сейчас, когда я вывожу эти строки, душа моя готова кричать от боли. И все равно, даже сквозь боль мне сладостны, сладостны, сладостны эти воспоминания!

… Обещанная Томой дьяволица танцевала, словно змея, длинноволосая (волосы с синим и фиолетовым отливом) блестящая змея в черном обтягивающем искрящемся трико. Движения ее были гибки, плавны и как будто гипнотизировали. Изгибаясь в талии, закидывая голову, она оглаживала себя ладонями, начиная с лица, шеи и заканчивая бедрами и зажимая встретившиеся ладони коленями, трущимися одно о другое. Порой она взглядывала на меня удлиненными змеиными глазами, и у меня возникало ощущение, будто между нами давно существует тайная и порочная связь. В промежутке, когда пили вино, я заметил, какие у нее длинные ухоженные ногти, раскрашенные в два цвета – бронзовый и синий. Обе краски разделялись по оси ногтя черной волнистой линией.

Эля, глотнувшая дурманный дымок Томиной «травки», загадочная и такая желанная, обворожительно-манящая, повторяла на себе оглаживающие движения гостьи. Когда же Тома, подмигнув мне едва заметно, увлекла гостью на кухню, добросовестно притворив за собой дверь комнаты, я жадно приник к моей девочке, моему божеству. Захлебнувшись в поцелуе, мы рухнули на диван, я распустил молнию ее кожаной юбки… И когда, стоя перед диваном на коленях, я вызвал в ней сперва бессвязный лепет, затем первые, как бы пробные, протяжные напевные звуки, сзади меня неслышно возникла Томина подруга (я почувствовал ее спиной). Плавным движением она стянула с себя трико, словно черную блестящую змеиную кожу. Как она была восхитительно смугла и стройна, эта дьявольская женщина! Присев рядом со мной, она кончиками пальцев, вернее, кончиками ногтей, деликатно отстранила меня и сама продолжила дело.

Я оставался стоять на коленях, не веря своему счастью созерцать такое. В какое-то мгновение Эля вскинула голову, почувствовав перемену (родинка у уголка ее губ трогательно и как будто жалобно подрагивала), но тотчас же со стоном безвольно откинулась на подушку.

Все радости, что случались у меня до сих пор, померкли навсегда. Я пожирал глазами любимое, бесконечно мне дорогое создание, содрогался вместе с ним и вторил вырывающимся из него мольбам. Но что выделывала эта хищница, эта присосавшаяся к моей Эле вампирша! Ее руки, точно ловкие осторожные щупальца перебегали по ложбинам и взгоркам Элиного тела, а губы и влажный блестящий язык как будто стремились проникнуть сквозь кожу к сладостно дрожащим клеточкам. И каждое движение этого блестящего языка вызывало страстный ответный всплеск ласкаемого тела. И тягучий стон. И снова всплеск… и стон, но более долгий, плачущий и поющий.

Сидя на полу в позе богомольца, я с исступлением религиозного фанатика прижимал к губам вместо креста или иконки Элины телесно пахнувшие трусики.

Змееподобная демоница приникала к своей невменяемой жертве животом и касалась своими сосками ее напряженных, изнывающих сосков, и отползала назад, к ногам, и вновь тянулась вверх, к беззащитным губам и шее. Она переворачивала мою избранницу и целовала округлости ее ягодиц, скользила щекой и жалом по внутренней поверхности ее бедер и… припадала полураскрытым влажным ртом к распахнутым, ждущим этих прикосновений нижним губам. И каким трепетом, страстным дрожанием отвечало на эти касания любимое тело. А темнокожая фурия тем временем сама садилась Эле на грудь, раскинув ноги и изогнувшись в спине, и приближала к ее бледному лицу свои те, другие, более страстные уста, и Эля, моя Эля – о, дьявол! – самозабвенно ловила их языком.

Их совместные вздохи, колышущиеся, вздымающиеся в согласии тела, рассыпающиеся и путающиеся волосы, лилово-синие и черные, бессмысленные, утонувшие в самих себе, в беспредельном наслаждении глаза – вызывали во мне безотчетное, безумное желание проглотить их обеих, заглотить целиком, как питон заглатывает свою жертву. Но я лишь целовал время от времени ступни их ног и в бессилии, закрыв веки, ронял голову на ложе рядом с ними, слушая их разноголосые стоны. И мне мерещилось, как когда-то в прошлом, будто я срываюсь и падаю в бездну в последнем запредельном предсмертном экстазе. И когда нескончаемый, нарастающий волнами, заливчатый Элин крик достиг высшей пронзительности, мне показалось, что это хохочет сидящее во мне чудовище. И что Эля тоже летит в пропасть вместе со мной.

Лист XXX

Для меня это и впрямь было падением в бездну. В бездну пустоты и одиночества. Темнокожая дьяволица заняла у Эли мое место (мне не досталось даже скромной роли созерцателя). Возможно, именно сейчас, когда я вывожу эти строки, моя единственная отрада, моя жизнь, моя Эля исходит в экстазе, осыпаемая изощренными змеиными ласками. «Прости, я ничего не могу с собой поделать, это сильнее меня…» Мне ли объяснять, что это такое, когда ничего не можешь с собой поделать!

И вот я один. Один в многолюдном общежитии, ревущем, хохочущем, беззаботном, но где нет у меня ни законного места, ни близких друзей, нет ничего. Я – рыба, оказавшаяся на суше после отлива. Я задыхаюсь. Я таращу глаза и хлопаю вхолостую ртом. Передо мной лишь пустая казенная постель… Но если даже я буду знать, что когда-нибудь Эля вернется ко мне, сейчас это ровно ничего не изменит, потому что мне не вынести без нее и дня. Я задохнусь.

Я потерял ее, как когда-то давно терял, пробуждаясь, свою маленькую подружку из моих самых светлых снов. Что если и Эля – мой сон? Мой лучший нефритовый сон? И вот наступило пробуждение… Или же я, не пробуждаясь, лишь перехожу из одного сновидения в другое?…

По ночам ко мне приходят женщины, толпы женщин – полуобнаженных, в одинаковых серовато-белых рубашках, с распущенными мокрыми волосами. Они обступают меня плотным кольцом. Сам я почему-то лежу голый на мокрой каменной скамье, какие бывают в общественных банях. И как полагается в бане, стоит влажный туман. В полном безмолвии, пристально и как будто взыскательно, окружившие глядят на меня. Среди них и зрелые женщины, и молодые девушки, и маленькие девочки. Мне кажется, я узнаю среди них Таньку и Светку, с которыми впервые пытался постичь главную тайну жизни, и двоюродную сестрицу Аленку, не подающую виду, будто нас с ней что-то связывает, и свою первую любовь Настю, и длинноногую загорелую Вику, студенток – Жанну, Лёлька… а вон дальше – пластмассовая Марина и высокая худощавая Наташа, и еще, и еще, даже те, с кем я встречался лишь на одну ночь… Однако Эли среди них нет. Как я ни всматриваюсь, ее-то как раз я и не нахожу. Быть может, ее и не было никогда? Быть может, она, собранная для меня из них всех, из всех этих женщин, из лучшего в них, снова распалась на первоначальные составляющие элементы? Действительно: в каждой из окружающих меня женщин, девочек можно обнаружить что-то от нее – у одной родинка возле губ, у другой – черные волосы и горделивый разворот плеч, у третей – глаза цвета вечерних сумерек, у какой-то – блеснувшая белая (ее!) подмышка и золотой ключик на шее…

Все они, без улыбок, со строгими лицами приближаются ко мне.

– Почему вы в рубашках? – спрашиваю я.

Тогда они разом принимаются снимать свое одеяние. Обмакивают рубашки в таз с водой и начинают меня этими рубашками омывать.

– Что с вами?! – не выдерживаю я. – Что вы делаете? Лучше обнимите меня. Ну хоть улыбнитесь. Пожалуйста! – молю я, но они как будто не слышат. Да и сам я не слышу своего голоса.

… Я никогда не задумывался прежде о своей жизни, она как будто сама собою вращалась вокруг одного и того же – вокруг Храма Любви – Женщины. И всегда, как мне казалось, я служил или стремился служить этому Божеству, отдавая себя всего Ему, Его и своему наслаждению. Но сейчас, в эти минуты тоски и одиночества, мне вдруг пришло в голову, что ни у одной из встречавшихся мне женщин я не поинтересовался, чем она живет, что думает, о чем мечтает. Даже у Эли… Даже разрушив ее отношения с другим мужчиной, я ни на миг не задумался о возможных для нее последствиях. Нет, я служил не женщине и даже не себе, я служил лишь ему одному – ему, сидящему во мне спруту. И я по-прежнему нахожусь в его власти, скорее, даже в большей власти, чем когда-либо прежде. Сейчас, когда я разбит и уничтожен, это чудовище живо. Оно продолжат тешиться, щекоча меня изнутри, вновь разжигая во мне похотливые видения и жажду новых острых наслаждений. Оно искушает меня желанием еще раз увидеть Элю вдвоем с той, со змееподобной женщиной, увидеть их слившиеся тела, услышать их животные крики. И я увижу это или умру. Я умру за один, хотя бы еще один взгляд на это…

Я все уже продумал и рассчитал. Нужна крепкая веревка, по которой, укрепив один ее конец на крыше дома, я спущусь до окна Элиной комнаты. До ее девятого этажа это примерно десяток метров веревки.

Да, я буду висеть на этой веревке, пока не досмотрю все до конца. Я буду висеть над бездной, как когда-то в отрочестве висел на турнике, как висели на канате те девочки-одноклассницы, в последних судорогах стыдного наслаждения поджимающие к животу коленки, как висела над пропастью на моем карандашном эскизе полуобнаженная женщина с предсмертным ужасом и небесным блаженством на лице. Я буду висеть, отчаянно цепляясь за эту последнюю нить, соединяющую меня с действительностью, с этой странной, непонятной мне жизнью, ощущая, как нарастает во мне острая мучительная, торжествующая сладость, как все мое тело превращается в один беззвучно кричащий, стонущий, гибнущий и непрерывно, коварно ласкаемый изнутри сгусток живой материи. И пусть лучшая из женщин, возвышаясь надо мной, видит эту агонию. Пусть она сделает единственное, что она может сделать для меня – царственным жестом швырнет мне в лицо свои скомканные грешные трусики… И пропасть блаженства, вселенская пропасть нефритовых снов окончательно поглотит меня. И пусть хохочет мое чудовище, тревожа неискушенные души. Пусть живущие содрогнуться от его адского хохота.

… Кто знает, может быть, там, в той бездне, в мире бесконечных снов, меня подхватит и унесет с собой та маленькая летунья из детских моих туманных грез. Или меня поймают те мягкие ладони, что играли со мной на третьем году моего появления на этот свет? Поймают, чтобы больше не выпустить никогда…

От издателя

Записи на этом обрываются. От себя лишь добавлю то, в чем я окончательно убедился: их автора нашли мертвым близко к утру под стеной двенадцатиэтажного дома, между поломанных падением кустов. Говорили, позвонил кто-то из жильцов верхних этажей, заметивший свисающую веревку. Как мне поведал кое-кто из очевидцев, окоченевшие скрюченные пальцы мертвеца прижимали к подбородку предмет нижнего женского белья. Утверждают еще, будто на лице умершего застыла отвратительная гримаса – смесь ужаса и какого-то неземного блаженства… И якобы врач засвидетельствовал, будто в самый момент гибели или за долю секунды до нее у безвестного молодого человека произошел мощный импульс семяизвержения.

Случай тот всеми забыт, а дело в прокуратуре закрыто и сдано в архив – простое дело «по факту гибели при невыясненных обстоятельствах неустановленного лица». Ко мне же эта рукопись попала окольным путем и без всяких комментариев о ее происхождении, и лишь позднее, по совпадению ряда деталей того странного трагического случая и содержимого записей я смог связать все это в одну цепь, в одну потрясающую историю безудержной человеческой страсти.

1998–2001 г.

© 2007, Институт соитологии

Примечания

1

Мнения психологов на этот счет расходятся – Ред.

2

Имеется в виду, очевидно, полотно Питера Пауэла Рубенса (1577–1640) «Персей и Андромеда» (около 1620–1621 гг.). – Ред.

3

Автор записок и впрямь увлекся в своем бахвальстве. Но, к сожалению, в его высказываниях есть доля малоприятной для нас, мужчин, истины (изд.)

4

Есть такое суждение и у Фрейда («К теории полового влечения») – о разрядке сексуального напряжения через эротические сны (изд.)

5

Имеется в виду, очевидно, роман Э.-М. Ремарка «Время жить и время умирать» (изд.)

6

Ассортимент подобной литературы велик, поэтому трудно установить, с какой именно книгой автор записок имел дело. Это могла быть «Алхимия экстаза» Н.Дугласа и П.Слинджера, «Даосские практики» Е.Торчинова или какая-либо другая (изд.)

7

Случай, наверное, не совсем типичный. Немало женщин отзываются с благодарностью об акушерах-гинекологах, с которыми им приходилось сталкиваться (изд.)

Content

Андрей Неклюдов
НЕФРИТОВЫЕ СНЫ

Повесть

Нефритовые сны

Лист I

Лист II

Лист III

Лист IV

Лист V

Лист VI

Лист VII

Лист VIII

Лист IX

Лист X

Лист XI

Лист XII

Лист XIII

Лист XIV

Лист XV

Лист XVI

Лист XVII

Лист XVIII

Лист XIX

Лист XX

Лист XXI

Лист XXII

Лист XXIII

Лист XXIV

Лист XXV

Лист XXVI

Лист XXVII

Лист XXVIII

Лист XXIX

Лист XXX

От издателя

Примечания