Андрей Неклюдов

Я – КОНТРАБАНДИСТ

Посвящаю моему дяде

Леониду Владимировичу Ризину

ЛИНИЯ СУДЬБЫ

Ту-154 медленно и неотвратимо выкатывается на взлетную полосу. Ясно обозначаются в темноте два ряда огней, уходящие далеко вперед, словно линия судьбы. Сквозь иллюминатор я вижу ясную круглую луну, с холодным равнодушием ожидающую предстоящее действо.

Сколько раз я вот так же сидел в самолете, нацеленном в ту или иную точку страны, но никогда не находился я в таком состоянии, как сейчас: состоянии человека, скользящего вниз по ледяной горе и уже не способного затормозить.

Самолет замирает и наполняется гулом. Он напоминает мне зверя, шумно дышащего, подрагивающего, готовящегося к чудовищному броску в девять тысяч километров (расстояние от Пулково до Владивостока)…

Мне было лет четырнадцать, когда моя старшая сестра не то в шутку, не то всерьез взялась расшифровывать замысловатые паутинки линий на моей доверительно раскрытой перед ней ладони. Итак, жизнь будет долгой, обдавая ладонь своим теплым дыханием, сообщила сестра, здоровье также не должно подкачать, а вот линия судьбы… В линии судьбы она углядела некий разрыв (зигзаг, скачок в сторону или что-то в этом духе).

Почему я об этом вдруг вспомнил? Ведь я не очень-то поверил тогда, а тем более не верю сейчас в подобные вещи. Сестра же, оказывается, и вовсе не запечатлела в памяти тот эпизод и уверяет даже, что гадать по руке она никогда не умела.

Но разрыв произошел…

Гул реактивных двигателей достиг самой высокой и напряженной ноты. Незримая сила прижала меня к спинке кресла, за стеклом понеслись огни, побежала темная земля, все быстрее, быстрее… Неуловимое мгновение – и они уже далеко внизу. Далеко, как далека для меня сейчас вся прежняя жизнь, институт, геология…

Я – ГЕОЛОГ

Объяснение в любви

Наверное, я фанатик.

Помню, как еще мальчишкой на уроках географии я впадал в мечтательный дурман, оцепенело уставясь на какую-нибудь картинку с изображением безвестного озера, отражающего горную гряду, или заснеженной, предрассветной, щемительно синей тундры. И вот уже на поверхности озера появлялось и мое отражение, а на нетронутой снежной целине тундры – мой глубокий след (а в моем дневнике – очередное замечание о невнимательности на уроке).

А с каким благоговением извлекал я из черного бумажного пакета присланные дядей Сеней, маминым братом, геологом, фотографии. Они и по сей день стоят у меня перед глазами: белесые палатки на темном фоне хвойных дебрей; резиновая лодка, груженная ящиками и людьми, несущаяся по всклокоченной реке; вытаращенные глаза и не вместившиеся в рамки кадра рога вьючного оленя; карабин на плече моего дяди и большие сибирские лайки, с таким же обожанием глядящие на бородатых мужественных людей, с каким смотрел на них я.

В свою первую поездку в тайгу я, девятиклассник, зачисленный на лето маршрутным рабочим в настоящую геологическую партию (спасибо дяде!), дублировал отбираемые геологом образцы и привез домой, к ужасу родителей, два рюкзака камней, уплатив за авиабагаж почти треть своего заработка.

Или помню, как целый год, уже будучи сотрудником научно-исследовательского института, я просиживал с утра до вечера над микроскопом, и в конце дня мне во всем – в рисунке облаков, в струях сумеречной Невы – мерещились структуры изучаемых пород.

И уж совсем странной показалась бы кому-то наша первая встреча с Катей. Казалось бы, все настраивало тогда на лирический лад: негаснущий закат, акварельная легкость города, шершавость гранита под ладонью и рядом девушка, полная такого же мягкого очарования, какое заключал в себе ровный, чуть туманный свет, разлитый повсюду. Так о чем же я вел с ней беседу? О белых ночах, о возвышенных чувствах, о поэзии? Нет – о рудоносных осадочных бассейнах.

– Представь себе, – говорил я, – что на месте нынешнего Енисейского кряжа миллиард лет назад плескался древний морской бассейн.

– Ты фантазер, – улыбалась она.

– Да нет же! Это известные вещи: где когда-то было море, возникают горы, а позднее – равнина. Об этом столько написано!.. Я лишь попытался восстановить, каким был тот бассейн – его строение, глубину и процессы, что в нем протекали. У меня получилось, что он представлял собой прибрежное шельфовое море, отделенное от океана гигантским подводным хребтом. И на границе между этим морем и этим хребтом…

Я понимал, что с женщинами о работе не говорят, однако остановиться не мог. Я разводил руки в стороны, подобно рыбакам, передавая протяженность подводного хребта, рокотал, озвучивая воображаемое излияние раскаленных магм. (Очевидно, для меня в этом и заключалась поэзия.)

– И вот что интересно! – с жаром восклицал я. – Месторождения золота на Енисейском кряже располагаются цепочкой и как раз попадают на эту древнюю границу!

– Значит, это твое открытие? – с любопытством взглянула на меня девушка.

– Ну, не то что бы открытие… Хотя на Енисейском кряже таких исследований еще никто не проводил.

– Ты не обижайся, я в геологии ничего не смыслю, – молвила она. – Все это, наверное, очень увлекательно, но скажи: какая-то польза от этого открытия есть?

С удвоенной энергией я принялся разъяснять, как можно находить следы таких древних границ на поверхности земли; упомянул и о двух намеченных мною перспективных золотоносных зонах.

– Вот мы и пришли, – проговорила в эту минуту Катя. Мы стояли у подъезда дома.

Я ощутил неловкость.

– Заморочил я тебя своей геологией.

– Но в конце концов ты найдешь золото? – ободряюще спросила девушка.

Я скромно покачал головой:

– Не я. Другие. Но, возможно, с помощью этой моей модели.

– И много золота?

– Пока еще рано говорить… – замялся я.

– Ну а все-таки? Примерно.

– Многие сотни тонн, – определил я не без тайной гордости.

– И ты владелец таких сокровищ?! – шутливо воскликнула Катя. – Честно говоря, – призналась она напоследок, – из всего, что ты мне сегодня рассказывал, я почти ничего не поняла. Но я поняла для себя одно: ты очень любишь свою профессию. Мне кажется, для мужчины это очень важно – любить свое дело.

Вот так я признался в любви. Сперва – к своей профессии, а немного позднее – и к моей милой слушательнице.

…Катя. Как она сейчас? Одна с дочкой. Каково ей?

Щелчок. Мой сосед отстегнул ремень кресла. Мы набрали высоту. В овале иллюминатора – густо-синяя холодная люминесцирующая ночь. И это не сон, я в самом деле лечу на Дальний Восток.

Хотел бы я уяснить, как это все же произошло, что заставило меня совершить этот скачок. Звонок Олега? Экономический хаос в стране? Неоплачиваемый отпуск и безденежье? Или все это разом?

Но первой ласточкой, пожалуй, был Игорь.

БИЗНЕС

Мы прожили вместе пять лет, в одной комнате студенческого общежития – Игорь, Олег и я.

Игорь сочетал в себе общественного деятеля (он был комсоргом курса) и своего в доску парня. Днем, в официальной обстановке, он рассказывал нам о семнадцатом съезде комсомола, а по вечерам в нашей комнате пел под гитару, тискал девчонок и разливал по стаканам портвейн. Но случалось, что-то у него не срабатывало, и в самый разгар пирушки наш комсорг внезапно расправлял плечи, окидывал всех строгим взглядом и принимался читать лекцию о том, какие огромные деньги затратило государство на наше обучение и, соответственно, как хорошо должны мы учиться и посещать занятия, чтобы в будущем окупить «вложенные в нас» средства. Обыкновенно после такой пламенной речи, словно выполнив свой долг, он валился на кровать и мертвецки засыпал.

После окончания университета мы виделись редко. Я знал, что Игорь работает в питерской геологической организации, ведущей разведку слюд на Кольском полуострове. Однако вскоре через общих знакомых до меня стали доходить слухи, будто он бросил геологию и занялся предпринимательством. Я, разумеется, не мог в это поверить. Чтобы Игорь, наш комсорг, больше всех говоривший о ценности нашей профессии, первым расстался с ней?!

Но когда он, все такой же подтянутый и вместе с тем благодушный, появился у меня дома (Кати почему-то не было, наверное, гуляла с ребенком) и сам подтвердил те слухи, я расхохотался:

– Ты?! Ты ли это говоришь?! Не верю своим ушам!

– Смейся, я не обижаюсь, – снисходительно проговорил приятель. – Просто ты плохо представляешь ситуацию. Сегодня для страны частный бизнес важнее, чем геология. Бизнесмены оживят экономику, поднимут страну. Скажу тебе по секрету: я закрутил такое дело!.. – он посмотрел на меня, чуть прищурив глаза, точно прицениваясь. – Вообще-то я к тебе с предложением. Мне сейчас нужны люди.

Помнится, я ощутил в душе скуку.

– Игорь…

– Подожди. Ты прежде выслушай, – остановил он меня (он всегда умел командовать). – Я знаю, ты увлечен своей работой. Это хорошо. Я предлагаю тебе не менее интересное, а может, и более интересное дело. Послушай: включаются длительные программы. Одна из них – лесная. Разрешение на вырубку я уже получил. Схема простая: лес будем гнать в Белоруссию, а оттуда везти панели для строительства домов.

(Мне тогда еще подумалось, что из него получился бы отличный депутат.)

– …Мэрия уже дала согласие, – продолжал без остановок Игорь. – Часть квартир им, остальные продаем с аукциона. Если сейчас стоимость одного квадратного метра жилплощади составляет около пятисот долларов, а в доме, по нашему проекту, триста квартир… – и он стал излагать такое обилие цифр: затраты, прибыль, отчисления, чистый доход, – что у меня голова пошла кругом.

– …Я изучил законодательство, навел связи, у меня даже в банке свои люди… – гремело у меня в ушах.

Я слушал, и мне становилось не по себе. В стране происходило что-то необъяснимое, все менялось, все пришло в движение, а я как будто погрузился на дно своих древних бассейнов и ничего не замечаю, словно меня это не должно коснуться.

– …От тебя требуется сколотить бригады, организовать транспорт для вывоза леса, – энергично звучал Игорев голос. – Мне нужен свой человек, которому я мог бы полностью доверять. Ты будешь моей правой рукой! У тебя какой оклад? – неожиданно спросил он.

Я рассеянно уставился на него.

– Пятьдесят или шестьдесят тысяч… Шестьдесят, кажется.

На лице Игоря скользнула сочувственная улыбка.

– И хватает? – и, не дожидаясь ответа, он прибавил: – У меня ты будешь получать в двадцать раз больше!

Я молчал.

– И еще у меня есть одна идейка, – с лукавым выражением лица он подался ко мне, точно собираясь сообщить нечто глубоко интимное, но вместо этого отчеканил: – Мусковит! – и торжествующе откинулся на спинку стула. – Мусковит – ценнейшее сырье. У меня есть на примете несколько участков на Кольском, не отмеченных в отчетах, но где обязательно попрет мусковит. Мы застолбим эти участки (теперь это можно), создадим совместное предприятие и погоним слюду за рубеж! Пойми, сейчас нельзя терять время! – негромко, но внушительно проговорил он. – Сейчас у нас период накопления начального капитала. Еще есть возможность встать на ноги. А завтра будет поздно.

– Игорь, – взмолился я. – Какой капитал! Какие бригады! Какое совместное предприятие! У меня получены результаты, к которым я шел восемь лет. Результаты, которые многое могут дать стране. В них – годы моей учебы и весь опыт работы геологом. Уже готова статья, наполовину сделана диссертация… Почему я должен накапливать какой-то начальный или конечный капитал?

– Потому что иначе завтра ты проснешься нищим. У тебя ребенок. Дочка? Подумай о ней.

«И ты владелец таких сокровищ?!» – вспомнилось мне восклицание Кати.

– Если я специалист в своей области, почему же я стану нищим? – не мог согласиться я.

– Потому что наука нынче никому не нужна. Идет дележ страны. Вот когда всё поделят, возможно, понадобятся специалисты, но, боюсь, это случится уже не при нашей жизни. Знаешь, я скажу тебе прямо: сейчас нужно быть специалистом делать деньги. И это чистая правда.

Мы расстались, но в ушах у меня продолжало звучать: наука сейчас России не нужна.

…Какое-то время я бездумно прислушивался к ровному самозабвенному гуду самолетных двигателей. Невесело возвращаться памятью в те дни – дни, когда я перестал понимать, что происходит вокруг.

«Наука сейчас не нужна». Эти слова Игоря я вспоминал почти ежедневно. Сперва после того, как нашу группу переселили из просторного кабинета в маленький и темный. Затем – когда из закрытого холла на первом этаже выбросили все наши коллекции, и на их месте разместился колбасный магазин. Вскоре по институту прокатилась первая волна сокращений. Несколько отделов полностью ликвидировали. Ребята помоложе уходили сами – должно быть, накапливать начальный капитал. О полевых работах не велось и речи. Наука действительно не нужна…

– Что я могу поделать? – оправдывался на собрании директор. – Что делать, если финансирование сократилось на девяносто процентов.

Помню, однажды я был поражен, подавлен, услышав по радио, что годовой доход одного из членов правительства составляет такую же сумму, в какую обходится государству за год содержание всего нашего института со всеми его лабораториями, мастерскими и полутысячею оставшихся сотрудников.

В один из этих тяжелых дней и позвонил из Владивостока Олег.

…Мы приземлились в Омске, давно уже был день. И снова взлетели, и я снова погрузился в воспоминания.

КОММЕРЦИЯ

Олег учился на кафедре морской геологии. Над его кроватью в нашей студенческой комнате висела карта Мирового океана, на которой он то ли в шутку, то ли всерьез пометил красными треугольничками места, где он якобы собирался побывать – в Марианской впадине, на островах Кука, в Красном море и так далее.

С Олегом мы особенно сдружились во время нашей первой производственной практики, когда мы оба попали на Верхоянье, в поисковый отряд. Нам, двум студентам, доверяли небольшие самостоятельные маршруты, и в одном из них, пока мы возились на обнажении (скальном выходе пород), медведь погрыз нашу резиновую лодку, на которой мы поднялись вверх по речке вдоль обрывистого берега. На обратном пути я лежал поперек обмякшей бесформенной лодки и зажимал двумя руками стянутую мокрой веревкой пузырящуюся дыру. Олег правил, стараясь увертываться от бурунов, и одновременно подкачивал ногой наше «плавсредство». На полпути до лагеря мы затонули (к счастью, вблизи от берега) и потом до темноты, до ломоты в голове и посинения ныряли, отыскивая на дне наши образцы, молотки и ракетницу. Олег, долговязый, еще более ссутулившийся, с каплями воды на подбородке, пытался еще шутить.

– Это тебе не Красное море, – хрипел он. Или: – Хоть бы ракетницу достать, а то даже застрелиться не из чего.

…Большинство пассажиров спит, хотя снаружи струится яркий свет. Какие ослепительные, чистые краски! Мы как будто летим над голубым океаном с плавающими по нему фантастическими сияющими холмами белой пены. А все же интересно, какой он, океан?

Я всегда с большим интересом читал письма Олега с описанием его морских экспедиций. Из них я узнал, что он побывал уже в районе Марианской впадины и следующая его цель – Красное море. Затем он сообщил, что его приглашают работать в Канаду. Позднее, уже из Канады, пришла посылка с красивыми вещичками для моей годовалой дочки. Уже тогда меня несколько удивило, что в прилагавшейся записке друг рассказывал об изобилии и качестве канадских товаров, но почти ни словом не обмолвился о своей работе геолога. После этого год или больше от него не было никаких вестей.

И вот однажды звонок и знакомый голос:

– Вадик, привет! Как живешь? Как дочка? Что с работой? Я слышал, вас чуть ли не разгоняют.

Я не успел ответить.

– Слушай, Вадька, – долетело до меня из невообразимой дали. И после маленькой паузы: – Пойдешь со мной в Корею?

– Пешком? – хохотнул я, воспринимая его слова как шутку.

– На судне. Тебе нужно лишь получить загранпаспорт.

Это уже не походило на шутку.

– Ты что? Какая Корея?! – прокричал я в трубку.

– Южная.

– Да при чем вообще Корея?! Что мне там делать?

– Товар будем возить, – последовал ответ. – На продажу.

– Это невозможно! – постановил я.

– Я разузнал: все возможно, – по-своему понял мои слова друг. – И еще: про наш разговор никому не говори. Почему? Потом объясню.

Скоро пришел от Олега денежный перевод с припиской: «На паспорт». Так что волей-неволей заграничный паспорт пришлось оформить. «Может, когда-нибудь пригодится», – оправдывал я перед собой потраченное на это время и деньги друга. Мысль о Корее я сразу выкинул из головы, а скоро забылся и тот телефонный разговор. Новенький загранпаспорт валялся без применения на полочке секретера. Однажды на него наткнулась жена.

– Зачем это тебе? – недоуменно спросила она.

– Может быть, пригодится, – я не стал говорить про Олега.

– И сколько это стоит?

Пришлось назвать цифру.

– А ты знаешь, что нашей дочке не в чем ходить в садик? – Катя впервые смотрела мне в глаза так холодно. – Ты весь в своем Енисейском кряже, а мы сидим без денег. Я уже не говорю о том, что у меня самой нет туфель, нет нормального пальто, ни одной приличной юбки! Но скоро и молоко ребенку не на что будет купить.

Спустя несколько дней я рыл за городом колодец вдвоем со знакомым кандидатом наук.

– Это как раз по нашему профилю: геологи всегда стремятся в глубь земли, – шутил напарник, сидя в колодце, в то время как я с тупым упорством механизма тянул на веревке очередное ведро с глиной.

И все же это были лишь случайные заработки. Деньги с удивительной быстротой иссякали. И в часы бессонницы теперь вместо мыслей о золотоносных зонах передо мной вставали вопросы: на что жить, что сделать, чтобы жена не смотрела на меня так тоскливо.

И вдруг, в начале марта, снова звонок:

– Вадим, паспорт готов? А сам ты готов? Я выслал тебе деньги на билет. Отдашь, когда отработаешь.

– Какой билет? – растерянно пробормотал я.

– Как какой? На самолет. До Владивостока. Через десять дней мы с тобой выходим в рейс.

– Так сразу? А позже нельзя?.. – мямлил я, пытаясь найти вескую причину, почему я не смогу вылететь (а в том, что я не полечу, я тогда не сомневался). – А сколько я у тебя пробуду?

– Месяца три, может, четыре. Откуда я знаю? Как получится. Заработаешь на жизнь и будешь дальше заниматься своей наукой.

– Ну нет! – решительно возразил я. – Меня на такой срок никто не отпустит. У нас отчет. И диссертацию я пишу. Я, конечно, попробую поговорить с начальством… Но вряд ли.

– Хорошо, я перезвоню тебе через три дня.

…В иллюминаторе – опять темнота, опять ночь, луна, а мы все летим…

«ИДИОТЫ»

«Что же делать?» – ломал я голову после Олегова звонка. Может быть, сама судьба дает мне шанс выбраться из той беспросветицы, в какую я попал с семьей, – заработать на жизнь, как говорит Олег, и спокойно продолжать свои исследования? Представится ли еще когда-либо такая возможность? Представится ли возможность побывать за границей, сходить в рейс? Но с другой стороны… Все бросить – текущую работу, модель, которую осталось только довести до ума, почти завершенную диссертацию, укатить на четыре месяца в полную неизвестность… Нет, на такое я не могу пойти. Да и чего я вообще ломаю голову! Меня просто не отпустят! Начальник ни за что не отпустит. Он знает, над чем я работаю, знает, насколько это важно. Так что все решится само собой.

На следующий день, помнится, я все тянул, прикидывая, с чего начать объяснение со своим руководителем.

– Хорошо, что зашел. У меня как раз к тебе разговор, – такими словами встретил меня шеф.

В первую минуту я даже опешил: он уже все знает?!!

– Как идет работа? – последовал дежурный вопрос.

– Нормально. Заканчиваю главу в отчет.

– А как с деньгами? Подрабатываешь где-то?

– Приходится. Недавно рыл колодец.

– Что ж… Значит, ты сможешь это время как-то продержаться.

– Какое время?

– С апреля по сентябрь. Дело в том, что с апреля по сентябрь нас отправляют в неоплачиваемый отпуск. Весь институт.

– А на что жить? – спросил я. – Колодец – дело случая.

– Не знаю, – помрачнел он. – Сам не знаю, на что жить. И чем все это кончится, – и он хлопнул ладонями по крышке стола: – Всё!

– Как же так?! – возмутился я. – А защита отчета?! А моя диссертация?

– Защита отчета переносится на осень. Если вообще осенью здесь что-то будет… А твоя диссертация, друг мой, это твое личное дело.

– Статья – тоже мое личное дело?! А конференция по золоту, где у нас с вами доклад?! А модель?! – я уже почти что кричал, совершенно забыв о том, что сам несколько минут назад собирался отпрашиваться. – Мы же будем терять квалификацию! Государство потеряет специалистов, месторождения, что могли быть открыты! Это тоже мое личное дело?!!

Мое возмущение оказало на шефа действие, сравнимое с действием запала на заряд.

– Идиоты!!! – вдруг закричал он еще громче меня, вскочил из-за стола, и лицо его побагровело и все пошло какими-то волнами. – Мы! Мы идиоты! Все мы! Средним классом захотели быть! Как в Америке. Демократии захотели! На митинги бегали. Болтунов всяких слушали, рты раззявив. «Перестройка», «рыночная экономика»! А теперь вон… картон по мусорным бачкам собирать будем! Чтобы на батон себе заработать. Интеллигенты хреновы! – он чуть не задыхался от распиравшего его гнева и отчаяния (таким шефа я видел впервые). – Когда в Прибалтике русских начали давить – молчали. Мол, там демократия строится. Геологические экспедиции стали ликвидировать одну за другой – тоже ничего, «необходимость новых экономических условий»… А теперь… когда самих за горло взяли – завопили! А кому мы теперь нужны?! Американцам? Что могли американцам продать, уже продали. Месторождения золота!.. Разведанные, готовенькие, только бери! Кубака на Чукотке! Пятьсот тонн металла! Воронцовское на Урале! Самые сливки! На разведку, подготовку их затрачены миллиарды! Годы! Люди положили на это жизни! Поколения геологов!.. Теперь продадим, деньги профукаем, и все. И больше с этих месторождений мы не получим ни копейки! На севере поселки брошены. Люди брошены! – он потряс в воздухе сжатым до побеления кулаком. – Нефть еще осталась, нефть продаем. А взамен что? Везут нам, как индейцам в период колонизации, стекляшки и безделушки. Все ларьки наполнены этой мишурой: жвачки, зажигалки разовые, пепси-кола, петарды, что рвутся у нас под окнами… У нас свое было лучше, много лучше! Все потеряли, разбазарили! Да что говорить…

Словно обессилев, шеф рухнул на стул, тяжело, со свистом дыша, как будто отчаянно боролся только что с кем-то, невидимым мне, но потерпел поражение.

– Что говорить, – повторял он уже тише, совсем тихо, точно это был уже другой человек, усталый, задавленный, разбитый. – Ничего не остается, надо приспосабливаться. Все как-то приспосабливаются. Кто свои коллекции минералов распродает, кто для дачников скважины бурит, а кто и колготками торгует с лотка. Кто на что горазд. Вам, молодым, легче. А вон Скрыплёв, доктор наук, старейший специалист по Забайкалью – я его недавно встречал, – телеграммы разносит. А ты тут со своей кандидатской…

Я смотрел на него, и мне казалось, что он постарел лет на двадцать. Он открыл ящик стола, достал какие-то таблетки. Я попрощался и вышел.

Придя домой, я сказал жене, что лечу на Дальний Восток.

– Зачем? – округлила Катя глаза.

– Чтобы не быть нищими.

– Папа, а ты привезешь мне куколку? – попросила дочка в день расставания.

– Будет тебе куколка, – пообещал я. – Самая лучшая.

…Самолет качнуло, и я вышел из оцепенения. «Уважаемые пассажиры, наш самолет идет на снижение, просьба пристегнуть ремни…»

Затяжное падение в бездну…

ПЕРВЫЕ СВЕДЕНИЯ О ПРЕДСТОЯЩЕМ ДЕЛЕ

Летящие навстречу огни проносятся, словно трассирующие пули. Сотрясение и ровный победный бег, завывание тормозящих турбин. Всеобщий вздох облегчения. Пассажиры встают. Для них рейс окончен. Для меня же все только начинается.

Все представления о времени и пространстве рухнули. Четырнадцать часов – и я на Дальнем Востоке. Я уже сижу в автомобиле рядом с Олегом. Я вылетал ночью, и здесь тоже ночь, только следующего числа.

Олегова «целика-камри» мчит нас по темному шоссе. После возгласов приветствия, рукопожатий, объятий мы оба молчим. Наверное, нужно время, чтобы мне свыкнуться со своим новым положением в другой части планеты. И с новым положением в жизни…

Олег следит за дорогой, за редкими проскакивающими мимо нас автомобилями. Внешне он почти не изменился. Лицо его, с черной, заостренной книзу бородкой, в очках с тонкой металлической оправой, меньше всего, по моим представлениям, походит на лицо коммерсанта. Это все тот же Олег, с которым мы прожили пять лет в одной комнате, с которым сплавлялись на дырявой лодке по буйной речке Менкюле. Или уже другой?

Я озираюсь по сторонам. Щетинятся голыми деревьями черные силуэты холмов. А над ними – все та же полная желтая луна. А может, и луна здесь другая?

Пока ехали, я стал задремывать, и мне привиделось, будто мы уже прибыли и Олег вводит меня в свою квартиру…

Реальная квартира с широким протяженным коридором, ведущим вправо, в комнаты, и большой кухней, расположенной слева от входа, почти не отличалась от той, рожденной сонной игрой воображения.

Одна из двух обширных комнат оказалась наполовину заваленной коробками, мешками, ворохами юбок и спортивных костюмов. Из коробки с игрушками торчали женские сапожки, а на углу аквариума стопкой лежали упакованные в целлофан бумажники.

– Это все ты понавез? – изумился я.

– Это уже остатки. Основную часть уже продали, – отвечал приятель. – У меня еще комната в соседнем подъезде служит складом.

– Сколько же ты привозишь?

– Сколько могу увезти, – усмехнулся он. – Обычно два КамАЗа полных нагружаем.

Я подавленно глядел на гору всевозможной одежды. Я слышал о «челноках», видел их по телевизору таскающими туго набитые сумки и воображал деятельность Олега (и свою предстоящую) примерно такой же. А тут два КамАЗа за рейс!

Мы сидели в кухне. Ольга, Олега жена, сонная (по владивостокскому времени было три часа ночи), чуть ли не с закрытыми глазами раскладывала нам остывший плов.

– И как ты это все продаешь? – не мог примириться я с фантастическими для меня объемами.

Олег кивнул жене:

– Вадим думает, я выхожу на базар… с телегой и ору, покупателей сзываю. Я продаю все это, не вставая с дивана! – захохотал он. – Набегают покупатели-оптовики, и бывает, в три-четыре дня все разлетается. Сейчас похуже, но тоже все уйдет. Что останется, Ольга продаст, пока мы будем в рейсе. Она еще лучше меня продает. По максимальной цене, – и он положил руку на плечо жене. Тотчас усталое выражение на ее лице сменилось благодарной улыбкой.

– Ложись, тебе завтра Машку в бассейн вести, – легонько подтолкнул он супругу к двери.

Едва она вышла, я повернулся к другу:

– А как же геология, Олег?! Морские экспедиции? Красное море?

– Экспедиции отложили… лет на сто, – ответил он несколько раздраженно. – И вообще, не хочется сейчас об этом говорить.

Мы оба помолчали. Вопреки моим ожиданиям, почему-то не вспоминали (смеясь, перебивая друг друга, как мне рисовалось до этого) общие для нас события студенческой поры.

– Дней через семь выходим в рейс, – вскинул голову Олег. – Вдвоем. Хоть это и невыгодно – оплачивать две путевки. Но надо, чтобы ты освоился. Следующий рейс пойдешь одни. Попробуешь. Если не покатит, я куплю тебе обратный билет – и вернешься в Питер. В таком случае ты ничего не теряешь. В материальном плане, – прибавил он. – Теряю я. Ну а в моральном… тут уж сам смотри. Если же все нормально, – продолжал он после паузы, – дальше будешь работать без меня. Я собираюсь съездить с семьей в Америку.

Я сидел как оглушенный. То, о чем говорил Олег, не умещалось у меня в сознании. Если бы кто-нибудь сказал мне в Питере, что я в одиночку отправлюсь за границу за товаром, я бы хохотал в ответ. Но сейчас я понимал, что отступать поздно. Сделав один шаг, придется делать и следующие. Меня успокаивало лишь, что если это и случится, то не скоро, что в ближайший рейс мы все же пойдем вдвоем.

Для сна мне было предоставлено кресло-кровать в кухне. Раскладывая его, я обнаружил в его глубинах пачки стодолларовых купюр.

– А-а, это Ольга забыла убрать, – шевельнул кистью руки Олег. – Она их на всякий случай припрятывает. От налоговой полиции.

– А что, есть такая опасность? – насторожился я.

– Еще бы! Они у нас уже были. Правда, не из самой налоговой, а из ФСБ. Витьку Жупикова раскручивали, а заодно и ко мне заглянули. Хорошо, Ольга успела пакет со всеми деньгами выбросить на балкон, а то бы все забрали.

– А что, торговать нельзя? – удивился я.

– Так – нет. Я давно собираюсь оформить предпринимательство, да все откладываю: налоги всю прибыль съедят. Если делать все по закону, ничего не заработаешь.

Я задумался. Выходит, деятельность Олега незаконна. Значит, и я буду заниматься нелегальным промыслом… Ожидал ли я такого оборота? Наверное, еще полгода назад подобный вариант был бы для меня абсолютно неприемлем. Однако сейчас я не испытал сколько-нибудь ощутимого внутреннего протеста. Очевидно, предшествующие события достаточно подготовили меня к этому.

– Как же они узнают, кто торгует? – спросил я.

– Да все на виду, – разговаривая, Олег постукивал по столу пачками денег, точно колодами карт. – Те, кто постоянно ходит в Корею, известны. Потом, мы всякий раз объявления в газету даем: мол, спортивная одежда из Кореи. И вообще, тропка сюда уже натоптана, не спрячешься. Я потому стараюсь свои деньги сразу вкладывать в недвижимость: второй гараж купил, земельный участок (на Ольгу оформил), в Питере у вас собираюсь квартиру купить, чтобы в случае, если тут все конфискуют или срочно придется от бандитов скрываться, – чтобы было куда. Чтоб хоть что-то осталось…

Я слушал, позабыв о разобранном наполовину кресле. ФСБ, налоговая полиция, бандиты – все это будет сопровождать теперь и мою здесь жизнь! Недаром перед вылетом сюда меня одолевали тягостные предчувствия…

– А что, бандиты тоже могут напасть? – спросил я по возможности спокойным тоном.

– Могут, – кивнул друг. – Уже нападали. Как в кино: с пистолетом, в масках. Мне прямо с порога как врубили кастетом, так я уже больше и не соображал ничего. Схватили дочку, нож приставили и мне кричат: где деньги?! А я вспомнить не могу. В голове одно: Машка! Десять тысяч долларов забрали. Сам отдал.

– Сам отдал? – удивился я, воспринимая рассказанное как фильм-боевик.

– Я все готов был отдать в том состоянии. Они спрашивают: «Еще есть?» Я говорю: есть. Представь! «Где?» А я не помню, голова не варит. Они к Ольге. Она молчит. Была еще примерно такая же сумма в рублях – они не нашли. А потом оказалось, что Ольга знала, где они лежат. Не всякий мужик выдержит, согласись. Особенно если ребенок…

– И как ты после этого? – спросил я, помолчав.

– Никак.

– Но ведь это может повториться.

– Теперь уже вряд ли. Я и дверь железную поставил, с глазком, и крыша есть… Хотя, конечно, не гарантия.

Слово «крыша» я пропустил тогда мимо ушей, приняв его в буквальном смысле. Лишь позднее я уяснил, что «крыша» – это те же бандиты, одна из группировок, которые за плату берутся охранять от других бандитов.

Олег бросил пачки долларов в дипломат и пихнул его ногой под мою же лежанку.

«Ну и жизнь. Как на войне», – подумал я, укладываясь. Засыпая, я ощущал под своей спиной, словно мину, чудовищное для меня количество деньжищ, и мне мерещилось, как бандиты тихонько влезают или, наоборот, с грохотом вламываются в окно, пришибают меня кастетом, дабы завладеть ценным дипломатом.

«ЧЕМПИОН»

Мне показалось, я не проспал и десяти минут, как в дверь позвонили. За окном уже было светло. Восемь утра. Мимо кухни проплелся Олег, в одних спортивных штанах, щурясь без очков. Щелкнул запор.

– О, Миша, привет, – буднично, но с добродушными интонациями прозвучал из прихожей его голос. – Что скажешь хорошего?

– Семпион. Семпион есть? Какая сена семпион? – отвечал ему тонкий певучий голосок.

– Дорого, Миша.

– Ськока?

– Десять долларов.

– О, Олег! Сутис?

– Не до шуток. Тебе, так и быть, немножко сбавлю. Как постоянному клиенту. Вадим! – окликнул Олег меня. – Пойдем, тебе надо вникать. Хотя в этом ничего сложного нет, день-два – и сам продавать будешь.

Последние его слова я воспринимаю как нечто маловероятное. Догоняю Олега и покупателя уже на улице. Покупатель – вьетнамец, пухлый, коренастый, с маленькими детскими глазками. В сторонке прогуливается другой, помельче, видимо, напарник.

– Чего они хотят? – успеваю шепнуть другу.

– Костюмы спортивные. «Чемпион Америки» называются, – походя объяснил Олег.

Через двойную железную дверь попадаем в квартиру-склад. Это действительно склад: спертый воздух, пыль, обрывки картона в коридоре, в комнате беспорядочно навалены широкие, уплощенные, похожие на диванные матрасы мешки. Миша, точно большой толстый паук, тотчас начинает в них рыться, одни отваливать в сторону, другие вскрывать, вытаскивать из них плоские полиэтиленовые пакеты с упакованными в них темно-синими костюмами, разворачивать, прощупывать.

«USА Champions», – читаю я вышитую на костюме надпись.

Олег с отрешенным лицом стоит в дверях.

– Как он меня задолбал, этот Миша, – говорит он в полный голос. – Хотя, с другой стороны, они настоящие купцы, эти вьетнамцы.

Отобранные мешки Миша, громко сопя, с испариной на гладком лбу, перетаскивает волоком к входной двери. Олег считает на калькуляторе общую сумму.

– Олег, поза-а-луста… – тянет вьетнамец и смотрит на Олега детским просящим взглядом.

– Нет, Миша.

– Оле-е-ег…

– Что он хочет? – не понимаю я.

– Хочет еще рыться. Отобрать из дамских сумочек-чемоданчиков только те, что с колечками, а все с крючочками мне оставить. Нет, Миша, – отвечает Олег на еще более умоляющий взор, – или бери все разом, или я другому продам.

Но Миша продолжает канючить н добивается своего. Наконец распахивает куртку и извлекает из глубин внутренних карманов пухлые пачки денег.

– Пересчитай, – передает мне Олег всю эту кучу.

Напряженно, как па экзамене, я начинаю перебирать бумажки.

– Надо будет дома дать тебе пачку, чтобы потренировался, – замечает друг. Он берет одну из пачек и двумя большими пальцами ловко перелистывает ее, не хуже счетной машинки. Часть денег почему-то влажная, купюры липнут друг к другу.

– Ты что, их под мышкой держал? – ворчит Олег на своего клиента. – Или плакал над ними? Ладно, пойдем, – дергает он мне головой, небрежно сгребая банкноты в кучу. – Дома посчитаем.

– А если не будет хватать? – беспокоюсь я.

– Тогда Миша, сколько не хватит, доплатит, – отвечает друг, запирая двери, прижимая локтем завернутые в газету деньги. – А может, и не доплатит. На фоне потерь, какие порой случаются, это все ерунда.

РАБОЧИЙ ДЕНЬ

Дом Олега стоит на косогоре. Под ним нескончаемым потоком в сизой дымке выхлопных газов бегут автомобили. Дальше синеет краешек моря с корпусами судов и горной грядой на горизонте. Оттуда тянет зимним холодком. Однако во всем уже чувствуется весна. Пахнет прелой травой. Солнце растапливает последние грязные нашлепки льда на дорожках. Там и сям скачут по земле сороки (откуда их здесь столько?). Иссиня-черный сорочий хвост высовывается, оживленно подрагивая, из безалаберного, с торчащими во все стороны ветками, гнезда на опоре электропередач.

С нагорной стороны к подъездам ведут мостки, сразу попадающие на второй этаж. Под ними стоит микроавтобус. Миша со своим напарником швыряют мешки через перила вниз, прямо па пыльный асфальт.

– Пойдем, позавтракаем наконец, – подталкивает меня Олег.

Однако едва Ольга налила нам по чашке чаю, как вновь звонок. Олег идет открывать. Я тоже вскакиваю.

– Сиди, это будет продолжаться до вечера, – останавливает меня Ольга.

– Что у вас есть? – слышится из прихожей. – Кроссовки есть? Под реализацию дадите?

Я выхожу из кухни. В дверях теснятся трое рослых парней. В отличие от Миши они не суетятся, берут всего понемногу, подолгу советуются между собой.

– А черные кроссовки почему не привозите? – говорит один из них, обращаясь ко мне. – Черные лучше идут.

И тут до меня окончательно доходит, что долгие месяцы я буду заниматься не древними осадочными бассейнами и не сложнейшими процессами накопления золота в них, а белыми и черными кроссовками…

– Оля, запиши: кроссовки – двадцать пар по двадцать две с половиной, кошельки… – диктует Олег после ухода покупателей.

– Может, нам и вправду лучше черных кроссовок привезти? – спрашиваю я, стараясь показать свою причастность к делу.

– Если бы сейчас были черные, они сказали бы, что нужны белые, – усмехнулся Олег. – Не переживай: всяких привезем!

В эту минуту из прихожей снова доносится звонок.

Вечером Олег задернул шторы и раскрыл дипломат, доверху набитый деньгами. Он набирал пачки по сто штук и передавал Ольге или мне для пересчета. После этого пачки перетягивались резинками и укладывались обратно в кейс. Тут же играла Маша со своими куклами, не проявляя к занятиям взрослых ни малейшего интереса.

– Ма-а-ам, – порой начинала приставать она.

– Маша, не мешай, иди к своим игрушкам, – отгоняли ее. – Со счету сбиваешь. И не хнычь, у мамы и так голова болит.

– В квартире грязь, ребенок заброшен, – как бы жалуясь, обратилась Ольга ко мне. – Так вот и живем.

– Каждый сам выбирает свой образ жизни, – не прерывая счета, проговорил Олег, и я почувствовал, что он сердится на жену за эту ее минутную слабость.

В щель между шторами пробивалось снаружи странное красноватое свечение. Заглянув туда, я увидел лиловое, с голубыми и розовыми полосами море и большое рубиново-красное солнце над ним. Казалось, оно пытается привлечь к себе хоть чье-то внимание. Повисев так какое-то время, оно разочарованно опустилось за край пепельно-фиолетовых гор. И тотчас же вся картина поблекла, стала серо-голубой, словно сделанной из холодного металла.

– Получается тринадцать миллионов четыреста двадцать тысяч. Правильно, Оль? – послышалось за моей спиной.

Нет, я так жить не смог бы, решил я про себя.

ТУРФИРМА

В восемь утра Олег уже открывал железные двери гаража, что находился у него прямо под окнами, включал двигатель своей «целики». Через пять минут мы уже мчались в плотном потоке машин. Сперва в фирму, организующую рейсы.

«Марштур», – прочел я на входной двери. Если переставить буквы «т» и последнюю «р», получится «маршрут»… Мне бы сейчас рюкзак, геологический молоток – и в маршрут!

– А, Олег, привет. Идешь? – мельком улыбнулась на наше приветствие эффектная белокурая дама, заполняющая за столом какие-то бланки.

– Этот рейс иду, Эмилия Ивановна. А потом Вадим вместо меня будет ходить, – кивнул Олег на меня.

Я невольно приосанился. Дама скользнула по мне взглядом, и мне показалось, что она усомнилась в моей способности заменить Олега.

Мы отдали документы и деньги на путевки.

– Надо паспорт моряка оформлять, – сказала Эмилия Ивановна про меня. – Возможно, со следующего рейса будем набирать пассажиров только с паспортами моряка.

– Эмилия Ивановна, мы же с вами об этом говорили. Вадим не из Владика. Вы мне обещали одно место по «овировскому» паспорту.

– Ладно, Олег, договоримся, – и она снова склонилась над бумагами.

Я помалкивал, но в душе у меня бродили самые противоречивые чувства – и слабодушная надежда, что не придется ходить в Корею одному, и досада, что из-за какой-то формальности я после первого же рейса могу отправиться домой, и вся поездка получится напрасной.

– Что, без паспорта моряка меня могут не взять на судно? – осведомился я, когда мы снова уселись в машину.

– Возьмут, никуда не денутся, – ответил Олег. – Я фирму вывел на таможню. Должна же Эмилия оценить это.

– Что значит «вывел таможню»? – спросил я.

– Вывел фирму на таможню, – поправил Олег. – Очень просто: свел фирму со знакомым таможенником. Теперь судно будет встречать своя смена.

– А зачем паспорт моряка?

– Если все на судне с паспортами моряка, то оформление производится через рыбную таможню на мысе Чуркина.

– Там лучше, что ли?

– Там проще.

– А у нас какая таможня? – задал я вопрос, заранее ощущая холодок в груди.

– У нас пассажирская, – последовал ответ. – Нас будут оформлять на морвокзале. Там волки. Так что вся надежда на свою смену.

– Мне не совсем понятно, – продолжал я расспрашивать, – пассажиры идут по паспорту моряка, значит, они уже не пассажиры?

– Все они зачисляются в состав команды. У каждого должность: кто матрос, кто электрик, меня инженером оформляли, – разъяснил приятель.

– Но ведь это же липа?!

– Ну конечно.

– И это же не скроешь?

– Да, все знают.

– И таможня?!

– И таможня.

– И ничего?

– И ничего. Все документы в порядке, всех оформляют через УНИФ – Управление научно-исследовательского флота, утверждается судовая роль… Бывали, правда, сложности с медицинской комиссией, а потом и это решилось – платишь сто пятьдесят долларов – и получаешь медицинскую книжку. Турфирма все делает. Я как-то решил сэкономить сто пятьдесят долларов и самому пройти комиссию. Так они меня замучили: и прививки, и флюорография в трех ракурсах, и контроль на СПИД, на сифилис, и черт знает, что еще!

За деньги все получается быстрее и проще, подумал я. Но разве это нормально? Хотя, возможно, я, как вымирающий динозавр, отстал со своими понятиями…

Еще меня интересовало, какая польза фирме, оттого что Олег «вывел ее на таможню».

– Ну как же! – улыбнулся приятель. – Фирма заинтересована, чтобы все прошло гладко, чтобы не отпугнуть клиентов.

– А таможне какой интерес? – спросил я, уже предугадывая, что интерес должен быть.

– Фирма им будет платить, – просто ответил Олег. – Не свои, конечно, с коммерсантов собирать.

Меня удивляло, как все тесно завязано, закручено на взаимных интересах. Все это был незнакомый мне мир, пока что мало понятный, пугающий и в то же время притягательный своей напряженностью, и я старался усвоить все услышанное.

ФИНАНСОВЫЕ ОПЕРАЦИИ

Покинув турфирму, мы пустились кружить по городу, останавливаясь возле пунктов обмена валюты, в поисках минимального курса продажи американских долларов. У одного из пунктов, предварительно выяснив курс, Олег сунул сверток с деньгами за пазуху, и мы быстро поднялись по лестнице к могучей двери с глазком, напоминающей вход в бункер. Олег прошел без очереди (с большой суммой, оказывается, могут принять сразу). Я остался у дверей, подозрительно приглядываясь к нескольким парням, хмуро жующим резинку. Минут через пятнадцать Олег вышел и, не оглядываясь, побежал вниз по ступенькам.

– Теперь скорей уезжаем отсюда, – молвил он, захлопнув дверцу и сразу трогаясь. Когда мы отъехали довольно далеко, он сказал: – Тебе тоже придется менять рубли. Лучше это делать вдвоем с кем-нибудь. Город у нас криминальный, бывает, работники обменников сами наводят бандитов на тех, кто поменял большую сумму.

Я принялся напряженно продумывать, как я буду менять деньги. При этом я волновался так, точно мне предстояло выполнять это уже сегодня.

– Ты запоминаешь, как мы едем? – прервал Олег мои волнения. – Старайся запоминать, пригодится.

В узкой улочке, куда мы свернули, к нам в машину подсел здоровый парень с пышными усами, подковой изогнутыми к подбородку.

– Шура, – представился он мне, обнажив в улыбке ряд блестящих железных зубов и слегка выкатывая карие украинские глаза.

О нем я уже слышал от Олега. Это был его ближайший сподвижник по бизнесу Шура Безбережный, большой знаток гороскопических мудростей.

– Сегодня деньги лучше не менять, – первым же делом заявил знаток. – День для этого не очень благоприятный.

– Чем же? – полюбопытствовал я.

– По гороскопу, понедельник нечетное число – лучше финансовые операции не проводить.

– А мы уже поменяли! По минимальному курсу! – захохотал Олег с довольным видом.

Теперь мы ездили по киоскам и рынкам. Олег с Шурой получали деньги с «реализаторов», разыскивали должников и забирали остатки товара. Во время одной из остановок, когда Олег отошел один, Шура обернулся ко мне с переднего сиденья:

– Ты по месяцу рождения Лев? А по году Кабан? Олег мне говорил. А Кабан, Крыса и Дракон – люди одной команды. Но если у нас с Олегом преобладает эмоциональное начало, то как раз Кабан с его здравым умом должен вывести нас на новую орбиту. Вообще у тебя ближайший месяц должен быть успешным, а у нас с Олегом (мы оба Козероги) – сплошная задница. Так что вся надежда на тебя, Вадим.

«Час от часу не легче», – подумалось мне.

Однако Олег, похоже, не принимал всерьез Шурины гороскопические построения. Да и я понимал, что все это лишь развлечение для ума, вроде тех предсказаний по линиям ладони, что делала когда-то моя сестра. И то, что на следующий день курс доллара несколько понизился, то есть нам действительно не следовало менять рубли в понедельник, – ничего не значило.

ПОРТ

На другой день мы с Олегом отправились в порт. Не к морскому вокзалу, откуда нам выходить в рейс, а на рабочий черновой причал, где обычно простаивают (ремонтируются, укомплектовываются) суда.

Порт показался мне в первые минуты неким хаосом – беспорядочным нагромождением мачт, труб, кранов, из-за которых не видно было самого моря. Правда, здесь было не море, а лишь узкий залив Золотой Рог, его хвостовая часть, именуемая в народе Гнилым углом. Суда всевозможных размеров и конструкций стояли вплотную друг к другу, терлись, постанывая, боками и лишь в узких щелях между ними и у бетонною уступа причала пошевеливалась черно-бурая маслянистая гуща с плавающими в ней тоже черными бутылками, полиэтиленовыми пакетами и прочим хламом. Густо пахло нефтепродуктами, железом, тиной, гарью. Однако грубая эта обстановка почему-то не отталкивала, а, скорее, подбадривала меня. Здесь преобладало мужское начало, здесь было место людям сильным.

По словам Олега, почти все теплоходы тут, на сорок четвертом причале, были научными. Сейчас же, за неимением у науки средств, они либо простаивали без дела, либо выполняли туристические (а по сути, коммерческие) рейсы в Японию и Корею.

– Только научные суда ходят в Корею? – поинтересовался я.

– Да ты что! – воскликнул приятель. – Все ходят. И суда Морского пароходства, и рыбаки (БТРФ, Дальморепродукт), и Гидромет, и даже вояки.

«А как же их основная работа?» – собрался было удивиться я, но вспомнил, что у меня самого есть основная работа и она тоже брошена.

– А вот и наше, – указал Олег на весьма обшарпанное широкое четырехпалубное судно, совсем не похожее на те сияющие стройные туристические лайнеры, какие видишь обычно в рекламных роликах и проспектах. «Турбидит» – облупившейся белой краской было выведено на его черном борту. Какое-то мистическое чувство скользнуло у меня в душе. Слово это, ничего не говорящее большинству людей (да, наверное, и матросам из команды), прозвучало для меня как пароль. Ведь турбидиты – это отложения мутьевых потоков в осадочных бассейнах, типа моего.

Бок о бок с «Турбидитом» покачивались такие же или еще обшарпанней и неказистей – «Вулканолог», «Бурильщик», «Профессор Скрыплёв»…

Не тот ли это Скрыплев, специалист по Забайкалью? Может, это в честь него названо судно, а он разносит телеграммы. Впрочем, скорее всего, это просто совпадение, хотя и довольно странное.

По громыхающему под ногами, обитому дюралем трапу мы взбежали на корму «нашего» судна. Олег уверенно проследовал вдоль борта, каким-то мощным рычагом вместо ручки отворил овальную железную дверь. Пройдя впереди меня по узкому коридорчику, он стукнул в дверь с табличкой «Электромеханик». Дверь отворил плотный мускулистый мужчина с лицом боксера.

– Заходите, садитесь, – широко, с ямочками на щеках, улыбнулся он. – Гена, – представился он мне.

– Пока что Вадим будет ходить вместо меня, – сообщил Олег Гене.

– Ясно, – приветливо глянул тот на меня.

– Он в курсе всех дел. Наш человек.

– Понятно.

Олег извлек из-за пазухи толстый, туго обмотанный белой изолентой брикет – доллары:

– Пристроишь.

Гена бросил брикет в ящик стола.

– Потом спрячет, – пояснил мне Олег, когда мы уже выбрались на палубу. Нетрудно было догадаться, что валюту Гена спрячет от таможни.

– И что таможенники, не находят? – осторожно осведомился я.

– Редко. Моряки всегда подходящую дырочку отыщут. Хотя все это тоже – нагрузка на нервы и седина в бороде.

СШИБКА КОЗЕРОГОВ

В один из вечеров квартира Олега наполнилась людьми, его компаньонами.

– О, уголовник Жупиков! – шутливо приветствовал Олег. – Туфли приволок. Смотри, Оля, это в который раз: берет на реализацию, а потом возвращает.

– Витек, мы бы уже давно их продали оптом, – возмущается Ольга. – А теперь они у нас будут валяться, десять пар.

Витек (он хозяин квартиры в соседнем подъезде, где Олег хранит товар), в очках, с усами пучочком под пухлым носом, делает виноватую и просительную гримасу. Олег смотрит на жену, и та со вздохом уносит туфли в комнату.

Появился худощавый, небольшого роста парень с серьезным, озабоченным, как будто слегка испуганным лицом – Шура Голощупов.

– Деньги принес, – доложил он.

– Шурик самый дисциплинированный: первый принес, – замечает Олег. – Что тебе брать, решил?

– Да, вот список… Папки – сто штук, женские блузки…

– Ладно, Шурик, я разберусь, – прерывает его Олег. – А вот и Макс! Максим Румянов, – представил мне Олег плотного круглолицего парня. – Мой самый надежный компаньон.

С самым надежным компаньоном также возникло разногласие по количеству числящихся за ним кожаных курток.

– Ты, Оля, забыла записать, – мягко, с улыбкой настаивал он. – Я за две куртки расплатился.

– Оля, – Олег испытующе уставился на жену. – Значит, ты что-то напутала. Максим же не станет обманывать.

Ольга порывисто встала и ушла из кухни.

Я понимал, что Олег проявляет уступчивость, не желая из-за куртки или из-за непроданных туфель ссориться с друзьями.

Все это были обычные дружеские «разборки», но подчас дело доходило и до серьезных конфликтов. Такая стычка произошла у Олега с Шурой Безбережным во время одной из наших деловых поездок по городу.

Олег вел машину. Шура сидел рядом с ним и жевал «Сникерс». Я умостился на заднем сиденье.

– На какую сумму ты собираешься меня зарядить? – не поворачивая к напарнику головы, задал вопрос Олег.

Шурик стал жевать медленнее.

– Тысяч на девять долларов, – столь же медленно проговорил он.

– Я могу взять у тебя только три, – сухо сказал Олег. – Ты же знаешь, Шурик, я у всех беру одну-две, максимум три тысячи.

– До этого ты брал у меня больше.

– А теперь приехал Вадим, ситуация изменилась.

– Мне кажется, – как будто с трудом выдавил из себя Безбережный, – о таких вещах надо предупреждать заранее.

– А что, ты бы тогда сам пошел? – спросил Олег с насмешкой.

– Не исключен такой вариант. А что мне остается делать? Ты же мне ставишь жесткие условия.

– Почему же? Есть и другие варианты, – возразил Олег. – Например: я привожу товар на тебя и на себя, а ты реализуешь.

– Так ведь и было.

– Разве? – хмыкнул Олег. – До сих пор было так: я иду в Пусан, там бегаю по магазинам, загружаю пароход, плачу за помещение, за таможню, рискую… А потом сам же все и продаю – и свой товар, и твой.

– Я организовывал встречу, – веско вставил Безбережный.

– Встречал не ты один, встречали и остальные ребята. А ты так организовывал, что сам опаздывал на разгрузку. Было такое?

Шура мрачно молчал.

– Олег, – произнес он наконец, слегка заикаясь. – Ты мыслишь сейчас вне инфраструктуры. Ты забыл, как все начиналось, кто помог тебе наладить связи и кто тебя впервые зарядил валютой.

– Да, ты нашел тогда деньги! – запальчиво подхватил Олег. – И это было единственный раз. Дальше я вышел на Шмакина и занимал сам. В том числе и на тебя.

– …И кто тебе сделал «крышу», – продолжал Шура, словно не слыша напарника (речь шла, конечно же, о бандитской «крыше»).

– А плачу за «крышу» я. И веду все переговоры напрямую. Ты сделал «крышу», а я нашел выход на таможню. Инфраструктуру мы создавали оба.

– Но все равно у тебя претензии.

– Да, у меня претензии, – Олег резко крутанул руль, так что мы с Шуриком повалились набок. – Я считаю, что на данном этапе участие каждого из нас в деле не одинаково. Продавать ты не умеешь. Но и в Корею ходить ты не хочешь. Что ты сказал, когда мы вместе ходили? Что это дело не для тебя. Но и ничего нового за это время ты не придумал. Одни только разговоры о фирме, которой нет.

С заднего сиденья я слышал, как тяжело сопит Шурик.

– В таком случае… надо расходиться, – произнес он отчетливо.

– Шурик, – процедил Олег мрачно. – Ты же знаешь, что не стоит говорить мне такие вещи. Потому что я, конечно же, скажу: да, расходимся. Но ты прежде взвесь. Ведь ты таким образом становишься моим конкурентом. И конкуренция будет не в твою пользу: в Корее тебя не знают, помещения на судне у тебя нет… И с таможней тогда сам выкручивайся.

Я тягостно молчал, тем более что оба спорщика, похоже, совсем забыли обо мне. Когда же мы остановились у торговой площади и Олег отправился к одному из киосков, оставив нас в машине, Шура, которого я собирался было успокоить, повернувшись ко мне, промолвил:

– Вадим, ты не бери в голову. Месяц сейчас такой, для Козерогов напряженный. Да еще четверг. Вот из Олега и прет раздражение. Ничего, это даже на пользу – накопившийся пар выпустить.

Через пять минут, когда мы тронулись дальше, они уже болтали о всякой чепухе, главным образом о марках машин.

– Вон «поджеро» пошел. Зверь машина!

– Мне «ланд ровер» больше нравится.

– Ну, это слишком круто. На них только таможенники ездят.

И тому подобное.

Однако Олег, видимо, продолжал в уме незаконченный спор и вечером без всякого вешнего повода посетовал:

– Конечно, когда я приехал во Владик, я никого тут не знал, и Шурик со многими меня свел. «Мой контакт», как он выражается. Мол, я всем обязан ему и его «контакту». Но что мне теперь, до конца жизни его содержать? Я привожу ему товар, Ольга его продает заодно с нашим… Ладно, меня бы это утроило, если бы он постоянно не ставил себя так, как будто он главный, как будто на нем все держится. А на деле он в коммерции – ноль. По образованию он биохимик, ему бы пепсины свои изучать, а не бизнесом заниматься.

– А почему не изучает? – спросил я.

– Будешь изучать, когда институт закрыли! Да и пепсин этот, как я понял, никого сейчас не интересует.

«Та же история, что и с геологией», – невольно сравнил я.

По вечерам обычно Олег полулежал в кресле, с пультом от телевизора в руке, глубоко погруженный в свои мысли. Помнится, в первые дни я добивался от него, где взять вилку, на что хозяин утомленно усмехнулся:

– Вадик, ну ты и вопросы задаешь! Посмотри сам. Есть же они где-нибудь.

Поэтому в последний вечер перед рейсом я не стал допекать его расспросами о том, что необходимо брать с собой из вещей, и собирался по своему усмотрению: несколько рубах, свитер, вязаная шапка, полотенце… Большинство из этих вещей оказались совершенно не нужны.

ОТХОД

Уходим! В рейс! В океан! За границу! Как оно все будет? Какой он, океан? Ведь я никогда в океане не был. И на судне морском не плавал. Только на речном, по Енисею…

В девять утра мы с Олегом уже находились на причале, у морвокзала.

Туман и прохлада. Напротив здания вокзала возвышается, словно многоэтажный дом, большой пассажирский теплоход «Антонина Неждан». Он тоже идет в Корею, в город Пусан.

– Опередит нас, – недовольно кивает на него Олег.

– И что?

– Как – что?! На нем народу, знаешь, сколько! Сразу цены поднимутся. Это же рынок. А вон и наш!

Широкий коренастый «Турбидит» тычется в уступ причала, подается то вперед, то назад, подтягивается на канатах, накинутых петлями на железные тумбы (кнехты), деловито урчит.

– Притирается, – сочувственно замечает Олег.

На пирсе уже столпилось с десяток человек. Не дожидаясь, пока выбросят трап, они начинают закидывать на борт сумки, запрыгивать сами. Мы тоже запрыгиваем, проходим по длинному коридору между рядами безликих дверей, спускаемся по крутой лестнице вниз, где тоже каюты.

– Ключ у «второго»? – спрашивает Олег кого-то, имея в виду второго помощника капитана.

Отпираем. Перед нами – узкая комнатенка. В конце – круглый мутный иллюминатор. Две кровати справа, одна над другой, и одна под окном возле столика. Вот и вся обстановка. Олег сует в стенной шкафчик сумку, мой рюкзак и заваливается на кровать у иллюминатора.

– А тебе проходить таможню, – сообщает он мне. – Увидишь, куда все пассажиры пойдут.

У него самого паспорт моряка, его будут досматривать на судне вместе с командой.

– Возьми какой-нибудь пакет для виду, – советует он, и я понимаю, что мои вещи очутились на теплоходе незаконно.

– А если спросят у тебя, чей рюкзак? – тревожусь я.

– Скажу: мой, – равнодушно отмахивается приятель.

На берегу пограничник в зеленой форме, с автоматом, в пяти метрах от судна протягивает какую-то желтую ленту, очевидно, имитирующую государственную границу. Другой пограничник, с собакой, начинает курсировать вдоль этой линии. Собака, пройдя несколько шагов, устало ложится: видать, скучно охранять такую несерьезную границу.

В здании морвокзала в беспорядочной людской толчее наталкиваюсь на улыбающуюся Эмилию Ивановну, окруженную несколькими девушками и парнями и облаком парфюмерных ароматов.

– Оформление через два часа. А пока что надо заполнить декларацию, – указывает она мне.

На листочке с готовым текстом я подтверждаю, что не провожу с собой ни наркотиков, ни оружия, ни боеприпасов к нему, а только лишь валюту. С собой на тот момент разрешалось провозить две тысячи долларов. Олег заблаговременно сунул мне тысячу двести долларов и выписанную на них в обменном пункте справку (просто в тот день, когда мы вспомнили об этом, мы покупали именно такое количество валюты).

– Что так мало? – удивляется Эмилия Ивановна, просматривая мою декларацию.

…Через два часа досмотр не начался. И через три тоже. И я уж приготовился ждать до вечера, когда отворились наконец двери досмотрового зала. Заглянув туда, я увидел стоящие боком ко входу столы с какими-то надстройками, похожие из-за этого на трибуны. За каждой трибуной – по молчаливому оратору. Таможенники. Молодые все ребята, но очень, очень серьезные.

По очереди подходим к этим трибунам. Я для спокойствия жую жвачку.

– Выложите все, что у вас в пакете, – требует мой проверяющий, недружелюбно оглядывая меня с головы до ног.

Я выкладываю: расческа, носовой платок, несколько фотопленок (сейчас спросит: а где же фотоаппарат?)… А это что? Лист черновика научной статьи. Затесался как-то. Что-то про руды, месторождения…

Таможенник читает. Я перестаю жевать, стиснул резинку зубами. Может, там что-нибудь по запасам, по золоту?! Еще инкриминирует мне разглашение государственных тайн… Но по лицу читающего вижу: ничего не понимает.

– И это все? – кивает он на мой жалкий «скарб». – Весь ваш багаж?

– Да, – подтверждаю я, чувствуя себя клятвопреступником.

Досмотрщик пересчитывает валюту, делает пометку в декларации.

– А что у вас в нагрудном кармане? – и он смотрит мне в глаза гипнотическим взглядом. – Вон там, под свитером, в рубашке.

– Ничего, – отвечаю я, хотя сам уже начинаю сомневаться.

– Как же ничего? – с лукавым выражением говорит он (я слышал, они все психологи).

Я оттягиваю свитер.

– Ничего, потому что и кармана нет, – и теперь я смотрю на него лукаво.

– Ладно, идите, – как будто разочарованно бурчит он.

Следую дальше через турникет мимо стеклянной будки, где девушка в пограничной форме еще раз смотрит мой загранпаспорт, просунутый к ней через узкую щель, ставит штамп и улыбается (луч света в темном царстве):

– Счастливого пути.

Затем нас, всего человек пятнадцать, ведет за собой пограничник. С бетонного козырька террасы морвокзала по несуразному сооружению (этакий передвижной мост с опускающимся на конце трапом) сходим прямо внутрь очерченного лентой пространства возле судна.

«Как все строго, – тайно усмехаюсь я. – Это притом, что и доллары, и вещи давно на борту. А может, у Олега что-нибудь не так?»

– А меня даже не досматривали! – весело встречает меня приятель. – Я лежал тут с открытой дверью. Никто даже не заглянул.

«УГОЛОВНИК» ЖУПИКОВ

Пока ждали отхода, Олег рассказал мне, как полгода назад при таможенном досмотре «накрыли» Витьку Жупикова. Он не передал деньги на судно (то ли не успел, то ли на себя понадеялся) и перед тем, как проходить досмотр, спрятал пачку валюты (около сорока тысяч долларов) в трусы. Таможенники что-то заподозрили (психологи как-никак) и попросили его раздеться.

– Он мог бы отказаться, – высказал суждение Олег, – сойти с рейса… Ну, потерял бы восемьсот долларов, уплаченных за путевку. А он растерялся. По неопытности, видимо. Хотя не знаю, как бы я сам поступил в такой ситуации. Ну и всё: арест, конфискация всех денег, – Олег потянулся на кровати. – Три месяца Витек сидел в тюрьме. Сначала с уголовниками. Те его утюгом прижигали – пытали, есть ли еще деньги. А у него в носках сто или двести долларов было спрятано, так он их на тюремщиков истратил, добился, что его в другую камеру перевели. А мама Жупикова тем временем нашла адвоката, и тот за половину конфискованной суммы взялся за это дело, и – представь себе! – выиграл. Витька выпустили и деньги вернули. Правда, он до сих пор еще не со всеми кредиторами рассчитался.

Олег рассказывал это, словно забавный анекдот. Мне же становилось не по себе, когда я представлял себя на месте Жупикова.

– Сразу после ареста, – продолжал вспоминать Олег, – завалила в жупиковскую квартиру комиссия – имущество описывать. А там его и мой товар. Я говорю: все здесь мое. «А холодильник?» А там «Голдстар» стоял в огромной коробке, и на коробке надпись – «Жупиков». Не отвертишься. Они описали, на другой день приехали забирать. А за это время Макс Румянов припер старый «Чинар», который уже лет пять не работал, и засунул вместо «Голдстара». Те и увезли. В пользу государства! – с восторгом закончил Олег.

В эти минуты откуда-то сверху донесся шум, грохот железа, гудки, выкрики, легкая дрожь пробежала по полу. Каюта покачнулась, звякнул стакан в ячейке над столом. Отдаленный рык двигателей дополнился плеском и шуршанием воды по наружной стенке. Отчаливаем!

ОКЕАН

В мутном иллюминаторе плещутся волны, совсем рядом, так как каюта наша наполовину ниже уровня воды.

Но я уже наверху, на самой верхней (пеленгационной) палубе, на которой только мачта-пеленгатор и огромная дымящая труба.

Город, раскинувшийся по гористому берегу, тает в голубовато-белесой дымке. А впереди – лишь небо и вода. Ветер бьет меня по лицу, раздувает на мне куртку.

А ведь это было всегда: океан, волны, ветер и человек, которого гонит вперед добыча. Добыча гнала Магеллана и Колумба открывать новые земли и новые морские пути, ради нее страдали от голода и болезней, убивали и грабили туземцев, гибли сами. Добыча гонит и наш «научный» корабль в некий, мало кому прежде в России известный город Пусан в Юго-Восточной Азии. И вокруг этой же добычи идет неприметная, на первый взгляд, борьба, в которой участвуют и таможенники, и бандиты, и моряки, и покупатели-оптовики вроде вьетнамца Миши, и, казалось бы, далекие от этого адвокаты…

Но как я очутился в этой гуще, в этой борьбе? Что гонит меня? Добыча? Только ли она? Да, я сейчас без работы, и надо как-то кормить семью. Но разве для этого непременно следовало отправляться на край континента? Я мог бы, наверное, эти три-четыре месяца поработать грузчиком или вырыть еще несколько колодцев. Интерес? Желание побывать в экзотической стране? Нет, это слишком слабый стимул, чтобы толкнуть меня на столь рискованный шаг. Так что же? Может быть, то, что заключается в словах Олега – «в моральном плане»? Самолюбие? Не просто заработать на жизнь, а заработать сложным и рискованным путем, испытать себя, пройти через опасности, доказать себе, что я могу… Вероятно, и это тоже гнало в путь морские экспедиции, открывателей земель, завоевателей, а не одна лишь жажда наживы. А может, ради того только, чтобы стоять вот так на борту качающегося судна и глядеть в простор океана, глотать упругий вольный ветер, готовы были они рисковать жизнью?..

Впереди – распахнутое пространство. Оттуда рядами идут волны, серые с синевой, беспрерывно, туго дует ветер, треплет выцветший, прокопченный, похожий на тряпку флаг на мачте. Держась за железную трубу ограждения, я усиленно принюхиваюсь, ожидая услышать воспетый в тысячах стихов и рассказов запах моря. Но ощущаю лишь необыкновенную свежесть – упругий, врывающийся в ноздри ноток воздуха, лишенный всяких запахов, почти стерильный, если не считать редко доносимых выхлопов из трубы. Но скоро и этот слабый запах теряется в мощном чистом дыхании океана.

Лишь только сейчас я сознаю, что до этого момента я не верил, что это произойдет. И вот оно свершилось, и я плыву. Я уже начал зарабатывать. За первый рейс Олег обещал заплатить мне, в случае успеха, пятьсот долларов, за второй – тысячу, а дальше – как сумею провернуться. Итак, полторы тысячи за два рейса минус расходы на авиабилет сюда и обратно (четыреста долларов), итого – тысяча сто долларов на руки. Тысяча сто долларов – это двадцать две моих месячных зарплаты!

«Турбидит» спокойно, неторопливо рассекает волны, пыхтит дымом. Работают двигатели, работает команда, стоит на мостике капитан. В каютах пассажиры, наверное, как и я, прикидывают возможную прибыль.

Ветер заметно крепчает, зато прочищается видимость, появляется справа над горизонтом холодноватое солнце, и море в той стороне делается словно отлитым из олова. Две фигуры, стоящие на палубе ниже, исчезают – ныряют в теплое нутро теплохода.

Волны вздымаются уже до уровня нижней палубы. Со звуком взорвавшейся бомбы, ударившись о борт, волна, словно опрокинувшись на спину, отваливает, сбивая другие волны. В головах у нее кипит и клубится пена. Грохот и шипение, клокотание и плеск сливаются в сплошную чудовищную какофонию. Теплоход уже не просто качает – его швыряет с боку на бок, нос и корма поочередно то взмывают вверх, то рушатся вниз. Палуба то проваливается под ногами, то напирает снизу, то кренится так, будто стремится стряхнуть меня в пучину.

Когда-то давно, в детских фантазиях, мне представлялось, что если судно, на котором я буду плыть, потерпит крушение, то уж я-то никак не утону. Я буду плыть, плыть и в конце концов приплыву же к какому-нибудь берегу. Сейчас, глядя вниз, где в провалах между волнами чернеет сама бездна, или вдаль, в пустынное, простирающееся за горизонт колышущееся пространство, я ощутил себя песчинкой, которую, очутись она за бортом, мгновенно поглотит любая из этих волн.

Я стою, потрясенный, оглушенный, позабыв обо всем – о заработке, о том, зачем я здесь и куда плыву. Чувствуя, как дрожит и сотрясается под ударами стихии железный корпус судна, не видя вокруг ничего, кроме неба и кипящего океана, я сознаю, что не только я – песчинка, но и «Турбидит» наш – микроб, затерявшийся в космическом хаосе.

Продрогший, с мокрым лицом и горько-соленым привкусом во рту (одна из волн дотянулась-таки до меня своей рассыпавшейся на брызги верхушкой), я вернулся в душную каюту. Там преспокойно сидел у столика Олег и что-то подсчитывал на калькуляторе.

– Если возьмем костюмы по девять и два и доллар за эти дни не подскочит, то прибыль по ним составит двадцать восемь процентов, – бормотал он как бы про себя. – Минус процент за кредит – остается восемнадцать, минус…

– Олег, какое у «Турбидита» водоизмещение? – спросил я, держась за край стола, чтобы не упасть.

– Хрен его знает. Я думаю, где-то две с половиной – три тысячи тонн.

Все-таки не такое уж маленькое судно, успокоил я себя. Наверное, такой шторм для него не особенно страшен…

– А сколько баллов шторм? – снова обратился я к приятелю.

– Какой это шторм? – мельком глянул в иллюминатор Олег. – Так, легкая болтанка. Балла четыре, не больше. Хотя меня и при такой укачивает.

ОКОРОЧКА

Почему-то еще до выхода в море я полагал, что меня укачивать не будет. Олег признавался, что его укачивает постоянно. Но есть же люди, которым плевать на качку, думал я. По крайней мере, я ни в автобусах, ни в самолетах никогда не испытывал каких-либо неприятных ощущений.

…Сперва мне захотелось лечь. Не просто захотелось, а все закричало внутри: лечь, лечь, лечь немедленно! Однако облегчения не последовало. Теперь все внутренности переваливались с боку на бок, перемешивались, точно волны у борта судна. Усугублялось это тем, что час назад я соблазнился и поглотил за обедом жирную куриную ногу (это были так называемые американские куриные окорочка), несомненно, нашпигованную при жизни всяческими стимуляторами роста, антибиотиками и прочей химией. Теперь эта ножка изводила меня. Судорожные и мучительные избавления от нее в гальюне мало что изменили. Казалось, я весь пропитался куриным жиром и запахом и сам превратился в окорочок. Лишь после неоднократных выходов на воздух, где я стоял, бессильно уронив голову, на раскачивающейся палубе, после сауны, куда меня, несмотря на сопротивление, затащил Олег, я постепенно пошел на поправку. Но за те несколько часов я возненавидел все окорочка на свете, и в первую очередь американские.

Правда, пока штормило, и другая пища казалась невкусной, даже чай пить я не мог, поскольку вода, как мне чудилось, отдавала чем-то похожим на керосин.

Все три дня пути море волновалось. Олег большей частью лежал и читал книжки, а третий наш сосед вовсе не слазил со своей полки, тяжело дыша и постанывая надо мной. Кстати, кровати были с бортиками, точно люльки, дабы не выпасть из них во время «болтанки».

И все эти дни на камбузе готовили окорочка. Наверное, здесь собрались большие любители окорочков, решил я и поделился своим предположением с Олегом.

– Во всех рейсах ими кормят, – заверил он меня. – Просто их готовить легко: кинул на сковороду – и все дела.

Однажды я был свидетелем, как за борт, в океан, вываливали целое ведро несъеденных куриных окорочков. А следом за ними вылили полкотла борща. Над расплывшимся на поверхности волн лилово-розовым пятном тотчас слетелись чайки.

И мои несъеденные окорочка также пошли на корм морским обитателям, подумал я. Отведают – не обрадуются.

– Шторм, никто не ест! – прокричал мне на ухо оказавшийся рядом молодой парнишка со слезящимися от ветра глазами. – А все это за наши денежки: и продукты, и горючее, и зарплата команде. Все за наш счет!

ПАССАЖИРЫ

Однажды в начале ночи, стоя на корме, я наблюдал, как прямо у моих ног с плещущим шумом бурлит, клубится темная упругая вода и в ней беспрерывно мелькают яркие искорки планктона. Море не было абсолютно темными. Словно подсвечиваемое изнутри, оно мерцало то изумрудными, то индигово-синими тонами. И воздух был совсем не такой, как днем, – влажный, мягкий и теперь уже с отчетливым запахом йода.

Потрогав пальцами провисший металлический тросик, отделяющий кормовую палубу от несущейся прочь воды, я вспомнил рассказ Олега о том, как в одном из рейсов на судне оказалась целая банда уголовников, которые тоже следовали в Пусан (видимо, прокручивать свои темные капиталы). Один из пассажиров возмутился, что те ходят в сауну с «бабами». И с этого момента он весь рейс прятался, а бандиты искали его по всему теплоходу, чтобы выкинуть за борт. Теперь же мне представилось, что если бы сейчас кто-нибудь вздумал разделаться со мной, то лучшего варианта не придумать, как столкнуть меня за борт в эту темную, бугрящуюся, словно мускулистую воду. И никто ничего не заметит. И крик мой не будет услышан в этом шуме воды и ритмичном рокоте моторов. Нынче я вдвоем с Олегом, а потом буду один, и тогда кое-кому может прийти в голову мысль завладеть таким образом моим грузом.

После этого, приглядываясь к другим пассажирам, я пытался угадать, кого из них следовало бы опасаться.

Обычно пассажиры собирались в кают-компании в часы приема пищи, о чем объявлялось заранее по судовой радиосвязи. Кают-компания была самым обширным помещением па судне, не считая трюмов. В два ряда там стояли продолговатые столы, накрытые чистыми скатертями. Врывающийся в приоткрытый иллюминатор свежий морской воздух разгонял запах жареного.

В отличие от моряков, всегда активно работающих челюстями, пассажиры ели не торопясь, переговариваясь между собой. Некоторые приносили с собой выпивку. Среди такой компании очутился я однажды (Олег быстро съел свой суп и ушел).

Добродушного вида парень с пухлыми щеками и усами, какие носили в старину помещики, разливал из литровой бутыли «Смирновскую».

Еще двое парией с утомленными лицами потянулись к стаканам.

– Валера… – с укоризной (мол, много налил) молвила находящаяся среди них рослая, мужского сложения девица с неестественно белым лицом и белыми с желтизной волосами. Усаживаясь, она скользнула по мне взглядом и впредь уже не замечала меня.

Валера, завершив круг, с бутылкой на изготовке развернулся всем корпусом ко мне.

– Аллочка! – окликнул он буфетчицу, – Пожалуйста, еще стаканчик!

Я не хотел показаться букой и принял угощение.

– За общий успех! – произнес я дружески.

Валера охотно кивнул и опрокинул в рот свою порцию. Девица обратила на мои слова не больше внимания, чем на меня самого. Сидящий же у самого ее бока темноволосый красавчик с самоуверенным лицом и шрамом на лбу, которого дружки именовали Симуном, не глядя на меня, проговорил:

– Общего успеха не бывает. Это как на качелях: если один вверху, то другой внизу.

Дальше все занялись едой, и знакомство не продвинулось.

Зато мгновенно установились у меня легкие приятельские отношения с голубоглазым парнишкой Толиком – тем самым, с которым мы наблюдали, как вываливают за борт окорочка. Впрочем, он и с другими находился в столь же легких доверительных отношениях.

– В первый раз? – спросил он меня скороговоркой. – Ничего, быстро привыкнешь. Дело такое, затягивает. Я уже третий рейс себе в убыток хожу, а все не остановиться.

Выделялся среди прочих и небольшого роста лысоватый мужичок с маленькими серыми холодными глазками. Он был старше всех, и многие с ним уважительно здоровались, называя его Сашок.

Но таких, кто бы явно смахивал на бандита, я не приметил. Да это все такие же коммерсанты, как и Олег, решил я наконец, более или менее доброжелательные, в общем, обычные люди.

ПУСАН

На четвертый день подошли к Пусану. Нас встретило яркое утреннее солнце и пронзительная синева. Мелкие волны искрились, слепя глаза. Впереди, в легкой дымке, застыли лесистые горы. А от их подножий, как будто из самого моря, подымался до половины склонов город. Издали он воспринимался как сплошное многоярусное сооружение с отдельными белыми и черными столбиками высотных зданий. «Турбидит» сбавил обороты и плавно вплыл в бухту. К нам на борт с маленького сторожевого катера уже подсел кореец лоцман.

Горы словно расступились, и вот уже слева и справа – город, а впереди – целая флотилия судов, образующих как бы нижний ярус города. Из-за множества труб и мачт едва проглядывают темно-синие корпуса портовых складов.

Пассажиры «Турбидита» при подходе к Пусану не высыпали из кают на палубу, не было слышно восклицаний, никто не щелкал затворами фотоаппаратов, кроме разве что меня. Правда, один парень все же выбрался наружу с таким будничным выражением, точно он вышел на балкон своей квартиры. Он помял ладонью заспанное лицо и озабоченно пробормотал:

– Интересно, какой причал дадут? Лучше бы первый, Иль-буду. Оттуда ближе к Техасу.

Столь малое любопытство объяснялось тем, что большинство (очевидно, все, кроме меня) бывали тут не раз и не раз уже видели эти берега. Для Олега, например, это был десятый рейс. И потом, для этих людей, прибывших сюда под видом туристов, это была очередная рабочая поездка, сопряженная с тяжелым трудом и риском, а отнюдь не увеселительная прогулка.

Все они в эти минуты находились в кают-компании, откуда долетали через приоткрытые иллюминаторы возбужденные голоса и гневные выкрики. Как я понял, зайдя туда, шел дележ помещений под груз. Я уже знал, что каждому клиенту для этой цели турфирма предоставляет бесплатно семь кубических метров пространства внутри теплохода. А все, что сверх нормы, нужно оплачивать капитану но пятнадцать долларов за куб.

Из-за того, что никто не соглашался на трюм, куда трудно загружать товар и откуда еще сложнее извлекать его, возникла перебранка.

– Обещали, что всем хватит лабораторий! – звонко кричала какая-то девица. – Некоторые целиком захватили лабораторию, а нам – одна на четырех человек!

– Не гавкай! – привстав, оборвал ее Сашок. Пригнув голову, он вонзил в нее свои маленькие глазки.

– Чего уставился? – проворчала та, но уже больше не выступала.

– Олег, а мы? Нам же тоже надо помещение, – шепнул я другу, удивляясь его безмятежности.

– А у нас уже есть, – усмехнулся он. – Для меня тут всегда имеется помещение. Лучшее! Потом увидишь.

– И никто на него не претендует? – изумился я.

– Никто про него не знает. Оно даже не значится в списке.

Успокоившись, я снова поспешил на палубу. «Турбидит» в это время осторожно протискивался между двумя громадными сине-белыми теплоходами под корейским флагом.

«Туристы» теперь толпились возле каюты капитана, ожидая, когда выдадут документы и пропуск на берег. В каюте на диванчике сидели рядком похожие на школьников корейские таможенники и ставили штампы в паспорта. И это все? Вся процедура?!

Едва опустили трап, как первыми застучали по нему каблучки женщин.

– Тетки, как кони, – заметил Олег. – Только такие тут и выдерживают – здоровые, нахрапистые. У…бищные, правда, в большинстве…

– Куртка, наверное, не понадобится. Может, сумку взять? – засуетился я.

– Ничего не надо, – махнул рукой приятель, рассовывая по внутренним карманам распакованные пачки долларов, что принес и, плотно притворив за собой дверь, передал ему Гена, его доверенное лицо.

И вот мы шагаем под ярким и высоким (хотя утро только началось) корейским солнцем. Через будку пропускного пункта проходим за зону порта. Таможенники сидят у телевизора и даже не смотрят на нас.

– Запоминай: мы стоим на первом причале, Иль-буду, если будешь один возвращаться, – втолковывает мне Олег.

– И куда мы сейчас?

– На Техас.

ТЕХАС

Город кажется нереальным, до того он непривычно чист, до того гладок, будто отутюжен, асфальт, блестящи автомобили, точно все они минуту назад сошли с конвейера завода, идеально прозрачны стекла магазинов. Ощущение нереальности дополняется зелеными деревьями (во Владике еще ранняя вена), нередко осыпанными крупными розовыми цветами. Деревца растут и в кадках у входов в магазинчики, и прямо на крышах домов. Непривычные лица, говор, непривычный воздух. Даже запах выхлопных газов как будто другой, более деликатный, что ли…

Все первые этажи заняты магазинами – фешенебельными, пустынными внутри, но больше – лавчонками, настолько завешенными и заваленными товаром, что он уже не помещается и грудами вывален наружу, как из рога изобилия, образуя цветастые гирлянды платьев, юбок, ряды штанов, пирамиды всяческой снеди в красочных упаковках.

– А здесь? Здесь же тоже товар! – мне невдомек, почему мы проходим мимо, не останавливаясь.

– Все уже давно проверено. Везде дороже. Только Техас!

Техас – узенькая, извилистая и очень протяженная улочка среди сплошных магазинчиков. «Москва», «Волга», «Любаша», «Русский магазин» – читаю я названия. Что такое? За границей ли я?! Отовсюду звучит русская речь. Русские прохожие бредут потоком с пакетами и сумками, с бутылочками пива в руках.

– Ребята, заходите, пивка попейте! – окликает нас у входа в бар русский «зазывала».

Из кратких пояснений моего «гида», я узнаю, что все здесь рассчитано на оптовую торговлю и на русских коммерсантов. Когда-то тут почитали американцев, сохранилось с той поры название как самой улицы, так и некоторых заведений (бар «Голливуд», например), но в последнее время произошла полная переориентация на Россию.

«КАТЮША»

Олег толкнул стеклянную дверь, и мы прошли в тень и прохладу одного из магазинчиков. «Катюша» – успел я прочесть вывеску.

– О! О'лег! – вскочила из-за пластмассового столика и подбежала к нам маленькая миловидная кореянка, на вид – совсем девочка.

– Маша, привет! – улыбнулся Олег, приятельски коснувшись ее плечика. – Где Петя?

– Петя ести.

– Что? – не понял я. – Ест?

– Кушай нет, – возразила кореянка, помахав пальцами перед своими губками. – Ести. Туалет.

Сверкая белозубой улыбкой, она усадила нас за столик:

– Кофии? Джюс?

– Джюс, – кивнул Олег.

– Джюс ести, – девушка достала из холодильника и с легким поклоном поставила перед нами баночки с соком и пластиковые стаканчики.

– Почему «Маша», «Петя»? Они что, из России, русские корейцы? – спросил я негромко.

– Да ты не удивляйся, – ухмыльнулся Олег. – Они тут все дают сами себе имена, специально для русских: Маша, Петя, Коля. Их настоящие имена фиг выговоришь.

Шумно дыша, из внутренней двери магазина ввалился в комнату широкий плотный молодой парень с большущей головой, маленькими глазками и крохотным носиком на круглом плоском лице.

– О, Петя!

– О'лэг! – дружественный хохот, похлопывания по плечам.

– Как жизнь, Петя?

– Спасибо.

– Как заказ?

– Ести, – Петя указал на маленькую белую доску на столбике, где черными жирными буквами было выведено: «Турбидит, Олег», причем буква «г» смотрела в левую сторону.

В «Катюше» мы покупали, как было заранее обговорено по телефону, несколько тысяч пар штанов «Монтана» и костюмов «Чемпион Америки».

– Иль-буду… Пять часов, о'кэй? – кивая, Петя рисовал в большущем блокноте ряд иероглифов и только слово «Олег» вывел русскими буквами с буквой «г», перевернутой вверх ногами.

Олег тем временем просчитывал пачки стодолларовых купюр. Получив деньги, Петя отошел к другим покупателям.

– Олег, а расписка? – обеспокоенно проговорил я.

– Какая расписка?

– Что он получил с тебя деньги. Он же может сказать: ты мне ничего не давал.

– Может, конечно, но такого еще не бывало. Другие счет выписывают – бумажку, но в ней они по-корейски что угодно могут написать, например: «пошел на…». Так что всё исключительно на доверии.

На столе возле телефона лежал раскрытый русско-корейский словарь.

– Петя с Машей изучают русский язык, – уважительно отозвался Олег. – Чувствуешь, как хорошо говорят?

Приспосабливаются, подумал я, вспомнив слова шефа о необходимости приспосабливаться.

«КАБЛУЧОК»

– О! Олег! Монинг! – встречали нас в других магазинах.

– Привет.

– Приви-эт, – тянет, растянув губы во всю ширь лица, кореец, точно для него нет большего удовольствия, чем видеть Олега и произносить русские слова.

– Они на нас миллионы сделали, – замечает Олег мимоходом, – потому такая любовь.

В магазине «Санкт-Петербург» у Олега был сделан заказ на тысячу пар мужских туфель. Расплатившись, мы зашли в лавочку напротив – «Каблучок». Хозяин ее, веснушчатый, с бегающими черными глазками, сердито спросил:

– Сколько брал «Санкт-Петербург»?

– Тысячу пар, – честно признался Олег.

– Тисяча?! – вскричал тот, злобно сверкнув глазами. – Почему Коля не брал?! Коля – маленький сена.

– Заказ, понимаешь? Одэ! Заказ.

– Почему Коля заказ нету?!

– Не знал твой телефон, – оправдывался Олег.

– Э-э, не знал… – скривился тот. – «Санкт– Петербург» тисяча нету, Коля знает!

Выкрикивая все это, магазинщик начеркал па бумажке кружочки, от которых шли линии к другим кружочкам, поменьше, а от тех – к третьим. Из этой схемы вытекало, что другие магазины получают товар через посредников, а он, Коля, прямо с фабрики, и потому цены у него ниже.

– Коля фабрика купил! – кричал он.

– Понял-понял, – миролюбиво кивал Олег и тут же заметил мне: – Все врет. Сам он меня не раз подводил: обещал, что все будет вовремя, а в последний день возвращал деньги. Мол, товара нет.

– А какой ему в этом прок? – выразил я недоумение.

– Это они от жадности, лишь бы ты у других не брал.

У Коли мы тоже взяли тысячу пар туфель, но он все равно остался недоволен, считая, что все количество мы должны были купить у него.

«АЛЕКСЕЙ»

В следующий раз мне предстоит бегать здесь одному и самому решать, что и где покупать и из какой цепы исходить. В своем блокнотике я помечал названия магазинов, цены и имена продавцов.

В магазине «Алексей» нас встретили с поклонами два молодых поджарых корейца. Они совсем не говорили по-русски, зато прекрасно общались с Олегом на английском.

– Кто из них Алексей? – спросил я друга, чтобы занести в блокнот.

– Оба Алексеи, – отвечал он. – Я, во всяком случае, обоих зову Алексеями.

Олег был чем-то огорчен и с рассеянным видом прохаживался между стеллажами, заваленными кроссовками самых разных форм и расцветок.

– Что-то не так? – подошел я к нему.

– Кроссовок нет.

– Как?! А это?! – обвел я рукой вокруг себя.

– Это все дорогие. Штучный товар. Нужен «Рибок», а его нет на всем Техасе. Одновременно пришло много судов. Раскупили.

– Почему только «Рибок»? – не понимал я.

Олег пожал плечами:

– Для себя я бы взял другие. Эти или вот эти. Но я ориентируюсь не на то, что лучше, а на то, что у меня купят. А купят у меня только «Рибок», и еще «Адидас», «Пуму», «Найк». Другие фирмы в России мало известны. Нужна реклама, время, затраты. Никто сейчас на это не пойдет.

Так мы переходили из магазина в магазин, заглядывая преимущественно в те, где Олег уже не раз брал товар и где его хорошо знали. Однако нужных кроссовок либо не было, либо их оказывалось мало.

В одном месте к нам подошел парнишка кореец и на чистом русском языке произнес:

– Я вас уже спрашивал про обувь?

– Нет, не спрашивал. Спроси! – усмехнулся Олег.

– Есть спортивная обувь. Кроссовки.

Я посмотрел на друга, но не заметил, чтобы он обрадовался.

– «Рибок» есть? – спросил он без всякого интереса.

– Надо пройти в офис. Недалеко. Посмотрите образцы.

– Бесполезно ходить, – сразу отрезал Олег.

– Может, все же глянем? – предложил я.

В офисе, в строго обставленном помещении, двое сухоньких старичков, похожих на покойников, разложили перед нами с десяток пар кроссовок.

– Вот эти сколько стоят? Хау мач? – без энтузиазма выбрал Олег пару кроссовок «Рибок».

– Найн долляр. Итс ориджинал.

– Эдак я могу на Техасе покупать по восемь и три, а им продавать за восемь и восемь. И во Владик возить не надо! – расхохотался Олег. – Объясни им, – повернулся он к парню, – оригинал не нужен. Хотя это тоже вряд ли оригинал… Ориджинал ноу, – сам обратился он к старичкам, – онли имитейшн!

– Маленькая Корея скоро всю Россию одевать будет, – сказал Олег, когда мы снова оказались на улице.

Я помалкивал, испытывая неловкость оттого, что по моей инициативе потратили драгоценное время.

День уже клонился к вечеру. Пачки долларов заметно худели.

Вдоль всей улицы и в боковых узеньких проулках продавались всяческие кушанья. Прямо под открытым небом что-то жарилось, от чанов шел пар, распространялись аппетитные ароматы. Разноцветными горками красовались на лотках огромные яблоки, ярко-красная душистая клубника, бананы.

– Заходите, ребята, пивка попейте! – слышалось на каждом шагу, и из распахнутых дверей также несло чем-то съестным.

Но все это было не для нас. Олег был полностью поглощен совершаемыми сделками, я силился усвоить эту механику купли-продажи. Оба мы и не помышляли о еде.

Как я понял, основную часть денег необходимо было вложить за первые два дня, иначе магазинщики могут не успеть получить товар с фабрик, ведь судно стоит всего дня три-четыре. В том же случае, если какую-то сумму не истратить и привезти обратно, за нее все равно придется отдавать проценты кредитору, некоему Шмакину.

«НОРА»

Солнце уже опустилось за горы, когда мы поспешили обратно в порт. На пирсе возле нашего «Турбидита» возвышались холмы тюков и горные кряжи коробок. Вокруг суетились люди – коммерсанты таскали груз по трапу или прямо через борт забрасывали на палубу. Я не мог представить, чтобы весь этот Эверест товаров поместился в наш скромный по размерам теплоход.

– Это еще малая часть. Все дни по стольку же будут привозить, если не больше, – заверил меня Олег.

Электромеханик Гена (тот, что прятал доллары), в одной майке, так что торчали его могучие бицепсы, тоже швырял на судно мешки, на которых было выведено «Олег» с вывернутой буквой «г». Это были костюмы из «Катюши». Мы тотчас присоединились к нему и втроем поволокли мешки внутрь теплохода. Гена отпер одну из длинного ряда дверей.

– Сейчас увидишь мою норку, – хмыкнул Олег. – Еще ни одна таможня ее не обнаружила.

За дверью открылась крохотная комнатенка размером меньше туалета. Олег с Геной, встав на четвереньки, поколдовали и вдруг подняли железный лист пола. Под ним открылся ход с лестницей вниз, а там, внизу, куда я обалдело заглянул, тоже опустившись на четвереньки, – помещение кубов на сорок (по словам Олега).

Олег сбрасывал мешки вниз, а мы с Геной плотно, под самый потолок укладывали их, так чтобы не оставалось бесполезного пространства. Здесь чертовски воняло краской, воздух был застоявшийся, и с нас ручьями тек пот. Но я не обращал на это внимания, увлеченный работой, вдохновленный тем, что у нас такое классное помещение.

– Как же таможня про этот тайник не догадывается? – спросил я, когда мы с Геной вылезли наверх, чтобы отдышаться. – У них же должен быть план судна.

– Да, но на плане этого помещения нет, – ответил Олег. – Это мужики сами во время ремонта переоборудовали: переваривали танк и какую-то его часть прирезали к кладовке.

(Танком моряки называют огромную емкость с запасом воды.)

– И ты это полностью загружаешь?

– Еще и не помещается обычно. Еще электромастерская. А если и туда не войдет – на палубу, под чипсы. Здесь тоже, когда до верха набьем, закроем люк, а сверху привалим коробками с чипсами и лапшой. Дескать, здесь двадцать коробок, и все.

– Как-то чиф меня чуть не заложил, – подключился к разговору электромеханик («чифом» на судне именуют старпома). – Тут у нас, говорит, внизу яма. Я думаю: все, крышка! Но таможенник отвлекся, что ли, или не понял и пропустил мимо ушей. А я тем временем втолковываю: тут у нас «зип» – маленькая каморка, мы обычно в ней лампочки храним.

«А все-таки когда-нибудь могут и обнаружить», – подумалось мне.

КОКТЕЙЛЬ ДЛЯ МАДАМ

Закончив погрузку, мы с Олегом приняли душ, переоделись и, свеженькие, вышли к трапу. На берегу, на нашем и других судах, скопившихся в бухте, горели огни, играющие змейками на темной глянцевой воде. Впереди разноцветной россыпью мерцал уходящий к черному небу город. От его сияния освещалась даже вершина горы. С моря тянуло приятной прохладой.

– В «Голливуд»? – игриво подмигнул нам Гена.

Город преобразился. Теперь казалось, что первые этажи занимают уже не магазины, а ресторанчики, кафе, бары, порой такие миниатюрные, что в них едва помещались один-два столика.

В такую тесную закусочную зашли и мы с Олегом. Молодая кореянка что-то здесь же разделывала за прилавком, что-то жарилось, чадя, на плите. Остро пахло какими-то кореньями, приправами.

– Биер, – обратился Олег к хозяйке.

После напряженного дня, физической работы было необычайно приятно и легко сидеть вот так в уютной комнатенке возле хлопочущей хозяйки, пить холодное, пощипывающее язык пиво и глядеть на освещенную улицу.

После пива мы вдруг почувствовали, что не ели целый день, и заказали большую порцию жареных щупальцев осьминога, залитых темно-коричневым соусом. Олег по-деловому извлек из бумажной упаковки две деревянные палочки, зажал их в пальцах и принялся есть, орудуя ими не хуже, чем ложкой. Я же продолжал бездействовать.

– Ты что? – удивился приятель.

– А хлеб?

– Какой хлеб? А, хлеб! Хлеб они не едят. Нету. Привыкай без хлеба.

Щупальца поскрипывали на зубах, приправа обжигала рот, женщина улыбалась, видя, как вываливаются из моих непослушных палочек кусочки. Но оттого ли, что все это было необычно: и еда, и обстановка, оттого ли, что мы с утра не ели, блюдо казалось необыкновенно вкусным.

Рассчитываясь, Олег достал из кармана доллары.

– Долларз – о'кэй? – спросил он у хозяйки.

Сдачу мы получили вонами – корейскими деньгами, которые шли по курсу: восемьсот вон за доллар. Русские, точно сговорившись, называли их «вонями».

Потом мы бродили по щелевидным улочкам, подымающимся в гору или круто сбегающим вниз. В тесноте двигались люди, ползли автомобили. Гуляющие расступались и смыкались снова – и машина скользила, словно по свободному пространству. Из отворенных дверей кафе доносился шум, гомон голосов.

– Шура Безбережный утверждает, – засмеялся вдруг Олег, – что поскольку я по гороскопу Крыса, то Пусан как раз по мне. Мол, крысы любят тесноту, норки, щели… А он Дракон, ему простор для полета нужен! – И Олег, раскинув руки и замедленно колыхая ими, словно могучими крыльями дракона, поплыл вдоль улицы. И пестрая толпа расступалась перед ним, как перед автомобилем, провожая улыбками и поощрительными восклицаниями.

В конце концов мы очутились в «Голливуде», стриптиз-баре, пользующемся популярностью у русских моряков и коммерсантов.

В большом полутемном зале лилась монотонная национальная музыка, вдали, на сцене, на фоне бегущей воды, освещенной меняющимися цветными огнями, танцевала полуобнаженная кореянка. Она почти не сходила с места, и танец состоял в змеевидных движениях тела. Может, потому, что я настроился на все необычное, танец этот показался мне вершиной изящества.

Не успели мы подсесть к одному из столов, как от группы девушек, медленно прохаживающихся по залу, отделились две и подошли к нам. Одна прилегла к плечам Олега (он сидел с краю), другая с многообещающей улыбкой заглянула ему в лицо.

– Мадам? – пропела она.

– Нет, мадам не надо, – грубовато отмахнулся мой приятель.

Одна из них все же уселась за наш столик.

– Ладно, пусть сидит, – Олег через официанта заказал два пива. – Сейчас будет просить коктейль для мадам. Но у меня она фиг получит.

– Коктейль мадам! – тотчас же отозвалась красотка, показывая весь ряд зубов.

– Обойдешься. Пива хочешь? – Пей! «Коктейль для мадам» стоит десять долларов, – пояснил он мне. – Я уже знаю, что это за коктейль. Простая вода со льдом! Пять долларов идет в пользу заведения, пять – ей. После трех коктейлей можно и в кабинет. Не знаю, как ты, но меня, честно говоря, не тянет. Фигурки у них ничего, но мордочки корявенькие.

Мы оба рассмеялись.

– Почему «ха-ха»?! – сердито воскликнула «мадам», еще сильнее нас развеселив.

За соседним столиком подгулявшие русские парни уже сидели в обнимку с «мадамами», а несколько пьяных русских девиц, из тех, что Олег именует «конями», энергично вытанцовывали перед сценой.

«А ведь они тоже, небось, весь день бегали по магазинам, таскали мешки, – подумал я, – и ничего, пляшут…»

– Если останется время, – сказал Олег, – съездим в пусанские бани. Я сам там еще не был. Говорят, бассейны с настоями трав, и кореянка голая мылит тебя своим телом.

РЫБНЫЙ РЫНОК

На другой день мы снова носились по Техасу, рядились с хозяевами магазинчиков, отсчитывали доллары. Вернее, последнее проделывал мой друг, я же усиленно вживался во всю эту игру.

Позднее, уже в Питере, рассматривая сделанные нами слайды, я удивлялся напряженному выражению своего лица, как будто сведенного судорогой. Даже на шуточных снимках, где я, например, обнимаюсь с большущей толстой игрушечной обезьяной, глаза у меня такие, словно я выступаю на научной конференции. Очевидно, я постоянно думал об одном и том же: справлюсь ли я, – и постоянно находился в состоянии студента накануне экзамена.

Но вечером удалось отвлечься. Олег повел меня на рыбный базар.

– Да-а-а… О-бал-де-е-ть! – тянул я пораженно, проходя между бескрайними рядами разложенной и развешенной рыбы – свежей, вяленой, соленой; горок и холмиков разнообразных ракушек, каких-то червяков и слизняков.

–Трепанги, мидии… Это гребешки, это устрицы, кукумарии, – комментировал Олег. – Актинии, – указал он на красные шары, какие я принял было за овощи.

В тазах копошились крабы, двигая над водой клешнями, на дне чанов и ванн сидели, притаясь, темные осьминоги, носилась по кругу, расплескивая воду, живая рыба, змеились в аквариумах угри, шевелили створками рапаны. Все это блестело в вечерних лучах солнца (вспомнилась картина Бейерена из Эрмитажа «Рыбы на берегу моря»), распространяло сырой йодистый дух, все было мокрым, включая прилавки, асфальт под ногами, резиновые передники на продавцах. Прямо здесь же на столах продавцы разделывали распластанных кальмаров, чистили рыбьи тушки. Стук ножей сливался с гомоном рынка. Струилась вода, пахло требухой и кровью.

Весь этот ряд тянулся вдоль края моря, которое тихо плескалось за уступом набережной и, казалось, тоже пахло рыбой, йодом и требухой. Широкие, громоздкие рыболовецкие суда, плотно сгрудившиеся у берега, создавали достойный фон колоритной картине рынка.

Я с удивлением заметил, что между торговым рядом и кромкой набережной стоят столики, отделенные друг от друга циновками, а от моря – невысокой металлической сеткой. За ними по двое, трое и целыми семьями, с детьми, сидели прилично одетые люди и что-то ели среди струящейся воды и плещущейся рыбы. На столах стояли бутылочки соджу (корейской двадцатипятиградусной водки) и тарелочки с уже вылущенными из раковин моллюсками.

Мы тоже протиснулись между рыбьих хвостов и тазов (из одного, громко щелкнув, выскочила на мокрый асфальт креветка) за такой столик. Олег, сдержанно улыбающийся, как гостеприимный хозяин, которому удалось удивить, да что там – ошеломить гостя, то есть меня, указал толстой кореянке в испачканном рыбьей кровью клеенчатом фартуке плавающую в тазу рыбину. Знаками, загибая пальцы, он пытался выяснить цену. Женщина с минуту соображала, затем закивала, вытащила из-под фартука и потрясла в воздухе сперва десять, потом пять – пятнадцать тысяч вон. Я тотчас разделил в уме на восемьсот, получилось что-то около двадцати долларов.

– Дорого, – нахмурился я.

Олег подтолкнул меня к столику:

– Сейчас, когда на каждой сделке мы теряем или выигрываем сотни долларов, понятия «дорого», «дешево» расплываются. Садимся. Соджу! – распорядился он. – Так. И колу.

– А! Кола! – закивала толстуха, извлекая из холодильника бутылочки.

– Кимчи, – со знанием дела продолжал приятель.

У нас на глазах хозяйка выловила сачком избранную нами рыбу (это был пиленгас) и принялась разделывать, так что мелькал нож и ее оранжевые резиновые перчатки. Через три минуты перед нами лежала наша рыбина в виде тоненьких бледно-розовых ломтиков. Сырых!

– Сашими называется, – Олег палочками положил ломтик на лист салата, завернул, обмакнул в розетку с соусом, каковых на столе было несколько видов, и стал жевать, закатывая от удовольствия глаза.

Я сделал так же и, сглатывая слюну, предвкушая невиданное наслаждение, сунул этот сверточек в рот. После нескольких движений челюстями я остановился и вопросительно посмотрел на друга. Во рту у меня находилось на вкус нечто травянистое, несоленое и жгучее.

– Хлеба не дадут? – спросил я без всякой надежды. – А соли?

Проглотив первый кусок и посидев с минуту, я робко предложил:

– Может, попросим поджарить?

Олегу явно нравилось блюдо в его первозданном виде, но, видимо, хотелось, чтобы у меня сложилось благоприятное впечатление о Корее, и он принялся знаками втолковывать хозяйке, чего мы желаем. Та очень долго не понимала, хотя ей уже прямо тыкали пальцами на куски рыбы и на маленькую газовую плитку. Когда же до нее дошло, она дико посмотрела на нас – так, как если бы мы попросили ее бросить нам в блюдо пригоршню песка. Сердито, как мне показалось, она забрала рыбу, швырнула ее на лист фольги и сунула в пламя. «Первый раз вижу таких дураков», – говорил весь ее облик.

Позднее я распробовал и оцепил сырую рыбу, и сырые, едва ли не шевелящиеся во рту щупальца кальмаров, и чуть примаринованные нежные гребешки… Но в тот вечер, если честно, я с радостью променял бы эти экзотические дорогостоящие лакомства на тарелку отварной картошки. А впрочем, именно эти специфические, остро пахнущие кушанья как нельзя лучше подходили ко всей окружающей обстановке – гулу рынка, плеску и запаху моря, виду разделываемой живности и неказистых рыбацких судов.

Допив соджу и расплатившись, мы отправились дальше по набережной. Уже смеркалось. Подгоняемые естественной надобностью, мы нашли проход в металлической ограде и спустились по осклизлым сбитым ступеням к темной колышущейся воде. В подножии бетонного уступа набережной по обросшим тиной, словно мокрыми черными волосами, камням сновали какие-то тени. Крысы! Один из зверьков бежал по толстому, дугой провисшему канату, тянущемуся от берега к рыболовецкому судну. Я нашарил ногой осколок бетона и швырнул в крысу-канатоходца. Камень пролетел мимо, а крыса, балансируя хвостом, проследовала дальше и скрылась в отверстии борта.

Почему-то вид этих животных напомнил мне о предстоящих испытаниях – о таможне, о бандитах, которые, по словам Олега, встречают каждое судно.

ёМ ЁН СОН

В последний перед отходом день шла погрузка в основном продуктов. Работали лебедки. «Турбидит» обрастал штабелями картонных ящиков.

Мы с Олегом загружали последнюю партию товара. Я как раз нес на плечах мешок, когда к судну в сопровождении двух пожилых корейцев подошла изящная миниатюрная девушка-кореянка в белоснежной блузке, с редкостно милым смуглым личиком.

– Извините, вы сейчас уходите? – обратилась она ко мне по-русски, мягко выговаривая слова.

– Да, – кивнул я, сожалея, что я в таком жутком виде, в грязной, мокрой от пота одежде, и что мы сейчас уходим. – Вы русский бизнесмен?

Я бросил мешок на землю.

– Какой товар вы везете в Россия?

– Одежду, обувь, – отвечал я, и мне уже казалось, что и в самом деле это везу я, а не Олег. – На шестьдесят тысяч долларов! – прибавил я с гордостью, как когда-то, хвастаясь перед Катей своими золотоносными зонами и их потенциальными запасами («Многие сотни тонн!»).

– О-о-о! – воскликнула корейская девушка. – Я работаю переводчицей, – объяснила она. – Фирма «Росинбнте». Я хочу с вами – договор. Одежда, обувь, соки… Выгодно, понимаете?

Я энергично закивал.

– Снова Пусан? – спросила она. – Вы! Число!

Я назвал примерное число следующего рейса.

– Звоните. Пожалуйста, – и она протянула визитку.

«Ём Ён Сон», – прочел я ее имя.

– Можно звать Инна, – улыбнулась она.

Я тронул чумазой рукой ее белое плечико:

– Ты красивая девушка.

– Спасибо.

– Вадим, ты почему не грузишь?! – послышался окрик Олега.

Ближе к вечеру пошел дождь, а погрузка судна продолжалась. Мокрые коробки часто разваливались. Высыпавшиеся из них пачки чипсов, коробочки лапши наваливали на лист брезента и подымали на борт. Трюмы и лаборатории на теплоходе давно были забиты, на палубах высились целые сооружения, укрытые полиэтиленом, брезентом и обвязанные шнуром. Все свободные уголки, часть кают-компании – все было заставлено коробками.

Мы с Олегом отдыхали, попивая пиво, на лежаках в судовой сауне. Я думал о Ём Ён Сон, вспоминая ее смуглое, словно матовое, лицо. Надо будет обязательно разыскать ее в следующий приезд. Возможно, через нее я найду и новый источник дешевых товаров. Да и вообще…

Между тем нас стало покачивать. Захлюпала вода в сливном отверстии душа.

– Отвалили! – вздохнул Олег. – Гуд бай, Пусан.

ТОЛИНЫ ЧИПСЫ

Я выглянул наружу. Пусан едва проглядывал и таял на глазах, будто смываемый дождем. Взорвавшаяся под бортом волна осыпала меня больно ударившими, словно камешки, крупными холодными брызгами. Судно раскачивалось все сильнее. По коридорам невозможно стало пройти, так как рухнули и забили проход сложенные вдоль стенок ряды картонных коробок.

Сквозь мутный иллюминатор я видел вырастающие и рушащиеся горы воды. Вскидываясь, они взрывались на вершинах белым взрывом, который тотчас сметался ветром. Темно-серые, они моментами просвечивали вдруг на самом острие гребня зеленым изумрудом. «Турбидит» сотрясался от гулких ударов, скрипя и дрожа всем корпусом. Мне казалось, я физически чувствую, как ему тяжело. В каюте время от времени наступал короткий зеленовато-серый сумрак. Это волна накрывала иллюминатор (ночью в этой черной кипящей воде яркими огоньками кружились по стеклу морские организмы). Все чаще вместе с потоками воды, скатывающейся с палубы, скользили по иллюминатору клочья раскисшего картона, мелькали в волнах цветные полиэтиленовые пачки.

– Не повезло Толику, – сокрушенно покачивал головой наш сосед Рашид, крепкий, борцовского сложения мужчина лет сорока со скуластым, точно вырубленным из какого-то крепкого материала лицом. – Так у него весь груз смоет, пока дойдем.

Штабеля коробок на баке, подмываемые волной, проседали, обвязка ослабевала, и под раздуваемый ветром брезент врывался дождь. Товар пропадал. Сотни пачек чипсов уносились за борт. И хотя груз был не наш, мне трудно было с этим примириться.

– Надо же как-то спасать. Помочь как-то… – высказался я.

– Во-первых, бесполезно, – возразил Олег. – На таком ветру при качке ничего не сделаешь, скорее сам улетишь за борт. А во-вторых, это не принято – помогать. Тут каждый сам за себя. Я в этом не раз убеждался на себе.

– Да, законы волчьи, – подтвердил Рашид, который вез помидоры, и у него тоже намокла часть груза.

– Редкий рейс обходится без потерь и всяких острых моментов, – проговорил Олег. – Не забуду, как шли из Пусана на «Вулканологе» и на полпути к Владивостоку загорелись. Отчего – никто не знает. Загорелись коробки с чипсами. Случилось это, видимо, рано утром, а только в десять утра обнаружили. И давай все чипсы за борт! За судном – две белые полосы по волнам – дымящиеся коробки. Мачта подгорела главная с пеленгатором, рухнула; правда, не совсем, повисла на проводах, а то бы крышу пробила. Так и подошли к морвокзалу – без мачты, обгорелые. Еще и разбалансировка произошла – на один борт накренило…

В эту минуту нас самих так накренило, что я решил, будто судно опрокинулось. Но тотчас, с такой же амплитудой, его завалило в обратную сторону. Я вместе со стулом поехал через всю каюту и врезался в дверь. Олег заставил меня приподняться и специальной цепочкой с крючком пристегнул стул к кольцу в полу.

– А мы как-то шли на траулере, я тогда в рыбфлоте работал… – как ни в чем не бывало продолжал разговор Рашид.

Но я уже не слушал, обратив все внимание на угрожающий гул моря, от которого становилось не по себе. Ночью мне померещились смываемые за борт чипсы. Что-то скрежетало за стенкой, неприятно скрипела вся мебель, храпел и стонал Рашид. От мокрых коробок с помидорами, какие Рашид приволок в каюту (самые раскисшие), воняло прелыми портянками, как это бывает в экспедиции в палатке в периоды затяжных дождей.

НЕВЕСЕЛАЯ ИСТОРИЯ

К вечеру второго дня шторм поутих, но стало ясно, что к «своей» таможенной смене нам не успеть. По расчетам, получалось, что мы попадаем к самой придирчивой бригаде.

– Козел капитан! – ругался Олег. – Не мог рассчитать, чтобы прийти вовремя. Просто ему пофиг! Его же таможня не трясет!

Он мрачно уставился в иллюминатор, где с притворным смирением, словно они тут ни при чем, пробегали волны.

– Капитана надо вздрючить! – повернулся Олег ко мне, зло прищурив глаза.

– Как ты его вздрючишь? – усомнился я, вспомнив громадную фигуру капитана.

– Очень просто: Пашу на него нашлю.

Паша, как я уже знал, был представителем группировки «макаровцев» – Олеговой «крыши».

– Тем более что он и прежде меня подставлял, – продолжал Олег. – Был такой случай. Обещал, что ночью не будет швартоваться, а сам пришвартовался, и бандиты стащили с палубы мой груз. Правда, там больше Генина была вина.

И Олег рассказал мне эту историю.

Часть груза в том рейсе не поместилась Генину «яму» и мастерскую, и пришлось сложить его на палубе. Таможню прошли, и, решив, что уже все в порядке, Олег сошел на берег, поручив Гене присматривать за товаром. Судно ушло на рейд, а ночью капитан (возможно, подкупленный или под влиянием угроз) пришвартовался. И весь товар с палубы похитили бандиты.

– Конечно, Гена прошляпил, – бросил Олег. – Я же плачу ему: четыреста долларов за помещение и двести – за помощь при погрузке и охрану. И «крыша» признала, что вина его. Хотели у него квартиру отобрать в счет долга. Паша на него круто наехал. Но у меня характер такой… Жалко стало опускать мужика, все-таки неплохо помогал. Но уже не просто было Гену отмазать. У группировок существует закон: если они выколачивают долги – пятьдесят процентов идет им, как бы за услуги. Так они в Москве решили, на своем съезде…

«Удивительно: у бандитов свои съезды, законы, как у какой-нибудь государственной организации», – отметил я про себя.

– Пришлось мне ехать к Владу Захарову на прием, – продолжал рассказывать Олег. – Влад у «макаровцев» – второе лицо. Убедил его, что Гена будет мне постепенно долг отдавать. Но ясно, что Гена никогда всех денег мне не вернет, даже если всю жизнь будет расплачиваться.

Я вспомнил пышущую здоровьем беззаботную физиономию электромеханика. Нет, не походил он на человека крупно виноватого, на котором висит большой долг и у которого едва не отобрали квартиру.

НА ПОДХОДЕ

До Владивостока оставалось чуть больше суток хода. На судне шли разговоры, не скинуться ли всем для откупа от таможни. Однако никто не знал, кому в той злобной бригаде можно без опаски сунуть взятку.

– Такое уже было! – протестовала одна из девиц. – Они и деньги взяли и разули всех. Мне самой столько насчитали! Я сразу говорю: я не дам!

Чернявый парень с золотыми фиксами и лицом мафиози – представитель турфирмы – предлагал собрать со всех по тридцать долларов на охрану от грабителей.

– А кто будет охранять? – раздались голоса (дело происходило перед чаем в кают-компании).

– Пусть все соберутся, тогда я расскажу подробно. Так, – начал он, когда все столики заполнились. – Имеется возможность организовать охрану при разгрузке. Есть уже предварительная договоренность, охрану будут обеспечивать «алексеевцы».

– Да это те же бандиты! – хохотнул кто-то.

Остальные молчали.

– Мое дело – предложить. Нет? – значит, вопрос снимается, – проворчал чернявый, – и каждый пусть выкручивается, как может.

– А почему за те же деньги не нанять ОМОН? – спросил Олег.

– Олег, – поднялась Эмилия Ивановна (на этот раз без обычной милой улыбки). – От ОМОНа никакого толку, ты сам видел. У меня в прошлый раз утащили два кресла, и никакой ОМОН не помог.

– Зато эти помогут, – язвительно усмехнулся Олег. – Доведут до ворот, а за воротами сами и разграбят. Или других наведут. От них же никаких гарантий.

– Ладно, не хотите – всё, будем без охраны, – проговорил золотозубый.

Я же не мог представить, что хуже: «алексеевцы» или то, что не будет охраны.

Перед самым подходом нам раздали декларации и листочки для подробной описи привезенных вещей и их стоимости. Все бродили с этими листочками по коридорам или сидели над ними в каютах, ломая голову, что вписать туда так, чтобы сумма соответствовала декларируемой вначале, но и так, чтобы таможенные начисления не получились слишком большими. Как я понял, ни у кого этот список не соответствовал действительности.

Олег быстренько заполнил свою бумажку и теперь сидел над моей, прикидывая, что записать на меня, на мои тысячу двести долларов.

– Может, зонтики и ремни, что в электромастерской? – предложил я.

– Ты что! – воскликнул друг. – Это уже будет считаться товарной партией. За нее с нас сдерут, знаешь, сколько? Пошлину – десять процентов от стоимости товара – плюс НДС – двадцать процентов – плюс сбор за таможенное оформление… Получается почти сорок процентов. А у меня прибыль до тридцати не доходит. То есть прямой убыток. Тем более, если начнут считать по розничным ценам. У них есть такое право: могут по оптовым считать, а могут по розничным. А розничные они ставят по своему усмотрению. Попробуй докажи, что ты покупал по другой цене.

– А если счет из магазина?

– Пофиг! Все на их усмотрение. И тогда уже можешь заплатить до ста процентов от стоимости.

«Получается, что коммерсанты вынуждены прятать свой товар», – подумалось мне.

– Надо тебе вписать холодильник, – вернулся Олег к списку. – Это сразу пятьсот долларов. А на единичные товары – в пределах двух тысяч – пошлина не насчитывается.

– Понятно. А где холодильник? Если попросят показать…

– Ерунда! Покажешь любой холодильник, их на палубе много стоит.

– Но ведь кто-то тоже будет его показывать! – воскликнул я.

– Ты думаешь, там один таможенник? – подключился к разговору Рашид. – Их заявится человек шесть.

– Да и вряд ли из-за одного холодильника захотят ходить с тобой, – прибавил Олег. – Ну, можно поспрашивать, нет ли у кого лишнего, чтоб тебе на себя записать. Или телевизора. А! Впишем мой телевизор, который на обмен возили.

–Там же написано «Олег», – возразил я.

– Ну и что? Коробка Олега, а телевизор твой. Не бери в голову, – улыбнулся он, видя мое замешательство. – И еще запишем чипсы – сто коробок. Так. Все равно остается еще долларов триста… Скажешь, пропил! С «мадамами» в «Голливуде» просадил! – захохотал он. – А! Зеркало! Про зеркало забыли! Сто долларов! – (Олег по чьему-то заказу вез большое настенное зеркало.) – Ладно. Все.

– А остальные? Остальные двести долларов?

– А остальные пропил, – поставил точку Олег.

Через какое-то время к нам в каюту заглянул Толик, тот самый, у кого весь товар смыло за борт и с которым я познакомился еще по пути в Пусан. Он был в майке, вырез которой напоминал декольте, в мешковатых штанах и шлепанцах на босу ногу. И, к моему величайшему изумлению, совсем не казался убитым горем. Представляю, что было бы со мной, окажись я на его месте. Я бы точно сошел с ума!

– Что-то у вас, ребята, телевизор дороговат, – заметил Толик, просматривая наш список. – Триста тридцать долларов! Мы, наоборот, поменьше пишем. Надо, чтобы одинаково.

Надо же, чем он озабочен, еще больше удивился я. У него чипсы смыло за борт, а он думает о цене на телевизор.

ХУЖЕ БАНДИТОВ

– Вначале, когда я только начал этим заниматься, вообще никаких пошлин не было! – сам удивляясь, вспоминал Олег. – Ельцин все пошлины отменил. Кто первый сориентировался, хорошо наварились. Я немного припоздал. Но все равно, все было намного проще. Пиши что угодно, лишь бы по сумме получалось не больше, чем на четыре тысячи долларов. Таможня приходит, берет образцы – кто куртку, кто штаны… Якобы на экспертизу. Вот и вся проверка. А потом – в декабре позапрошлого года – ввели новые порядки, новые пошлины, и пошло-поехало! Сейчас от них чего угодно можно ожидать. Бывает, выходишь в рейс – одни правила, а приходишь – уже совсем другие. Бывает, они взяткой ограничатся, а могут и опечатать помещение. Или вообще весь товар конфисковать, если найдут, то есть полностью разорить. Хуже бандитов!

– Блин! – выругался Рашид. – Не строили бы из себя честных, а сразу говорили, сколько давать. Как у нас на Кавказе. У нас на всё таксы известны, никаких головных болей.

– За ними ведь тоже контроль, – заметил Олег.

– Это уж их забота – делиться, выше передавать. У нас так только и делается.

В каюту вошел Гена.

– Можно? – извлек он из коробки здоровенную помидорину. – Хорошая новость.

Мы все невольно подались к нему: может, успеваем к своей таможне? Гена тоже приблизился к нам и, словно по большому секрету, сообщил:

– На обед – куриные окорочка!

У меня судорога свела желудок. Олег затрясся в беззвучном смехе, пальцем показывая на меня.

– Что, не любите, что ли? – изумился Гена.

– Вадим любит!

– Товар весь поместился? – перевел Гена разговор, не совсем понимая причину нашего смеха.

– Только-только, – ответил Олег, отдышавшись.

– Чипсами прикрыли?

– А как же!

– Они что, заставляют все лаборатории открывать? – спросил я Гену (всем было ясно, что «они» – относится к таможенникам).

– Мы сами обязаны открывать для осмотра все помещения на судне. С ними обычно ходят одни или двое наших, вроде понятых. Таможенники смотрят: это чьи чипсы? А это чей товар? Бывает, попросят вытащить несколько коробок. А дальше, например, видны мешки… «Что это?! Кто хозяин?!» Тогда уж хозяин отводит старшего из них в сторонку – на разговор, – электромеханик многозначительно подмигнул. – И уж как договоришься. Могут потребовать: выгружайте, будем считать. Тут уж, какую сумму ни назовут, заплатишь, потому что если считать – там на десятки миллионов будет. У каждого! – с каким-то торжеством воскликнул он.

На этот раз уже мы не смогли разделить его веселости. Гена тем временим съел еще помидор.

– Третий помощник мне не нравится, – промолвил он вдруг, понизив голос.

Олег вопросительно кивнул подбородком.

– Скользкий какой-то. Сам ничего не возит, а все косится, – продолжал Гена про третьего помощника капитана, – мол, некоторые помещения сдают. А сверху нас уже предупреждали: поступают, дескать, сигналы, что сдаете помещения коммерсантам. Кто-то капает. Раньше-то нам разрешалось сдавать, вернее, не запрещалось, сквозь пальцы смотрели. А теперь рискуем. И вот чудится мне, что третий стучит.

– Может, Пашу-«макаровца» на него напустить? – предложил я, вспомнив Олеговы угрозы в адрес капитана.

– Его потом не оттянешь, – сказал Олег. – А ведь точно не известно. Часто бывает, что стучит совсем не тот, на кого думают.

– Дед, например! – хохотнул Гена («дедом» на судне называют старшего механика): – Да нет, – прибавил он, – дед сам сдает.

– Бывает, таможня специально подсаживает человека – наблюдателя, – высказался Олег. – Или предложат кому-нибудь: стучи, за это твой товар не тронем.

– Неужели кто-нибудь согласится? – не поверил я.

– Я думаю, многие. Заодно и конкурентов устранить…

– Вообще, надо осторожней, – сделал Гена строгое лицо. – А то если докопаются, – мы с дедом сядем, а у вас товар конфискуют.

Море совсем утихло. И в этот последний день пути появились дельфины. Сперва я увидел, как среди безмятежных светло-голубых волн там и сям возникают какие-то странные всплески. Затем возле самого борта синхрон–но вынырнули два дельфина – две черные блестящие спины, выгнутые дугой, с острым зубцом плавника, провернулись в воде, словно два колеса. Это повторялось через каждую минуту или меньше. И всякий раз они выныривали не на том месте, где ждешь, а несколько впереди, так что скоро они обошли ваш «лайнер».

Кажется, я был единственным наблюдателем этого зрелища.

БАНКЕТ

Ночью, с опозданием на пол суток, подошли к Владивостоку, рассыпавшемуся огнями по склону черных гор, и стали на рейде.

Я вышел на палубу, зябко поводя плечами. Вот он, город, рукой подать. Вместе с тем он далек, далек не расстоянием, а теми препятствиями, какие обходимо преодолеть, прежде чем получишь право сойти на берег.

Сквозь железные переборки судна, точно из бочки, доносились толчки, сотрясения и гул. Это в кают-компании по случаю прибытия был устроен банкет. Из темного зала вырывалась музыка, слышались возгласы, смех. По коридорам бродили, словно призраки, пассажиры и матросы, держась за поручни, как при сильной качке. Кто-то опрокинул уже вновь сложенный ряд коробок.

Мы с Олегом предпочли остаться в каюте. Через какое-то время наверху раздались крики, ругань, топот. Затем в каюту ввалился Рашид, весь перепачканный кровью, оцарапанный, но явно довольный собой. Оказалось, двое пассажиров подрались, и Рашид разнимал их. Одним из дравшихся был черноволосый красавчик Симон – тот самый, что говорил когда-то о невозможности общего успеха, сравнивая коммерцию с качелями. Противником Симона выступал лысоватый коренастый крепыш Сашок.

Сашок этот якобы слишком фамильярно (как возомнилось Симону) положил руку на шею рослой белолицей деве, с которой я однажды оказался за одним столом и у которой Симон, как поговаривали, состоял охранником груза и телохранителем. Из-за этого и вышла драка.

Проходя по коридору, я увидел Симона, пьяного, расхлыстанного, с подбитым глазом. Он продолжал рваться, удерживаемый толпой, и выкрикивал ругательства, обещая «угробить», «зарыть», «стереть» Сашка. Сашок стоял в дальнем конце коридора, тоже в окружении, и выглядел более спокойным внешне, хотя взгляд его был страшен.

– Давай, иди сюда, иди, – пригнув голову и сжимая кулаки, шептал он окровавленными губами. – Щенок!

Рашид, сыгравший в этой истории заметную роль, вероятно, чувствовал себя удалым парнем и, поблескивая черными глазами, поигрывая мышцами, несколько часов подряд рассказывал нам с Олегом, в какие он попадал в своей жизни переделки и как лихо ему приходилось драться. Наверху в это время продолжала монотонно бэхать музыка и слышались звонкие пронзительные визги.

– Как будто чайка кричит, – метко сравнил Олег. – Это Ольга, повариха. Она всегда, когда напьется, хохочет, как чайка.

«АЛЕКСЕЕВЦЫ»

Рано утром вошли в бухту Золотой Рог (далеко не оправдывающую название из-за плавающих по ее поверхности нефтяных пятен и разнородного мусора). Теперь, в отличие от подхода к Пусану, большинство пассажиров вывалило на палубу, маша и выкрикивая приветствия встречающим. Встречающих оттеснили, и парнишка-пограничник натянул уже знакомую мне желтую ленту. У борта встали несколько «омоновцев» в высоких ботинках и серых бушлатах (здесь не Пусан, не жарко). Вновь, как и десять дней назад, подъехал передвижной мост, и внутрь огражденного пространства опустилась, словно из крепости через ров, массивная лестница. Все происходило, как при отправке, только в обратном порядке: отметки в паспорте, проверка ручной клади и так далее. Меня тревожило не это, а то, что происходило на «Турбидите», где находился весь наш груз.

Нас проводили обратно на судно, и дальше началось самое удивительное.

Итак, наведена граница. Вдоль нее прохаживается пограничник с автоматом и овчаркой. У трапа дежурит милиция. Никого из пассажиров или команды, никого из встречающих не пропускают через ленточку ни в ту, ни в другую сторону. Идет таможенный досмотр… А по всему теплоходу уже разгуливают боевики Алексеева! Повсюду маячат бритые головы, кожаные куртки, обвисшие спортивные штаны.

– Мы сейчас уходим! На «пески»! – кричит кому-то на берегу похожий на гориллу парень, перегнувшись через перила. «Мы» – это, надо полагать, они вместе с нами.

Еще больше обалдел я, заглянув в кают-компанию. Моим глазам предстала такая картина: за столом сидят таможенники, в форме, разложив бумаги, насчитывают пошлины, а за соседним преспокойно устроились бандиты и жрут, обслуживаемые буфетчицами. Я застыл в дверях, не веря в реальность происходящего. Получалось, что турфирма не отказалась от услуг «алексеевцев» (или уже не могла отказаться). Но почему же ни милиция, ни таможенники словно не замечают их? Как будто это бактерии, которые, проникнув в организм, не замечаемы, пока не начнут свое пагубное действие. А может, они все заодно? Или таможне просто плевать, главное – получить пошлину? А для милиции главное – чтобы никто из нас не покинул судно во время досмотра (да еще с мешком товара па плечах)? Я ломал голову, но не мог найти этому явлению нормального объяснения.

Проявилась еще одна странность. Таможенники (те самые, наижесточайшие) насчитали кое-кому довольно ощутимые пошлины (Толе, например, которому и так не повезло с его чипсами), а затем, сообщив, что отправляются обедать, исчезли навсегда.

Мне еще при досмотре на морвокзале инспектор, просмотрев мой липовый список товаров, сказал:

– Придется платить пошлину. За сто коробок чипсов.

Я пожал плечами.

И все. Так я ничего и не уплатил.

Это совсем не походило на то, о чем рассказывал Олег. Сегодня можно было решить, что таможенники – добрейшей и доверчивейшей души люди. Хотя, может, они действуют по настроению? Или выборочно: кого вздувают, а кого пропускают не глядя? Ну, а вдруг это дает себя знать моя положительная в этом месяце «аура», согласно прогнозу Шуры Безбережного, подумал я с усмешкой.

Перед тем, как отчалить, дали тридцать минут желающим для выгрузки. Толкаясь в проходах, люди поволокли тюки, коробки, заработали лебедки. С верхних палуб на берег полетели какие-то вещи. Пробежала по трапу на пирс буфетчица Алла, бледная, растерянно оглядывающаяся по сторонам.

– У Аллы два холодильника украли, – сказал кто-то.

– Ничего себе. Вот так охрана!

Холодильники, больше человеческого роста по высоте, украли, словно спичечные коробки! Алле повезло: она вовремя спохватилась и успела найти холодильники уже загруженными в товарный вагон, стоящий метрах в двухстах от борта «Турбидита».

– Все надписи уже оборвали, – бормотала она, пробегая мимо меня.

Коробки с холодильниками зацепили лебедкой и вновь подняли на палубу. «Охранники» окружили похитителя. Им оказался подравшийся накануне ночью Симон. Через минуту я увидел, как они уже пожимают друг другу руки и едва не обнимаются. Одна компания, догадался я.

Олег в это время прохаживался возле наших помещений.

– Ничего не понимаю, – разводил он руками. – Таможня все, что ли? Я такого не помню.

«СУДНО НАШЕ»

Пришвартовались наконец на законном месте «Турбидита» – на сорок четвертом причале. Одни из пассажиров тут же продолжили выгрузку, другие отправились домой, третьи остались охранять свой товар до следующего дня.

По судну шастали бандиты. Я с опаской и в то же время с любопытством присматривался к ним. Большинство из них были молодые парни и не очень-то крепкие с виду (хотя встречались и спортивного сложения), но почти все имели ужасные физиономии. Отвисшие губы, корявые уши, бритые, в шрамах головы, и глаза такие, что инстинктивно избегаешь встретиться с ними взглядом, как избегаешь обычно касаться оголенных электропроводов. Правда попадались среди них и вполне нормальной и даже располагающей наружности ребята, но такие были редкостью, и даже у них угадывалась какая-то жестокость в глазах. «Пацаны», – обращались они друг к другу.

Среди «пацанов» находился бородатый пожилой человек, с животиком, в черной кожаной куртке. Судя по тому, с каким подобострастием вились вокруг него «пацаны», как негромко, в двух-трех словах давал он какие-то распоряжения, то был их «папа».

– Это и есть Алексеев? – спросил я Олега.

– Наверное, – ответил тот.

– А я думал, они работают на Алексеев из магазина «Алексей», – пошутил я не очень весело.

Один из матросов, вероятно, что-то высказал против пришельцев – его мгновенно окружили толпой, стиснули.

– А ну говори фамилию, адрес! Быстро! – услышал я их отрывистые голоса.

Тотчас я вообразил себя на месте этого несчастного и ощутил нервный озноб. Я вдруг ясно осознал, что судьба моя в ближайшие часы может оказаться в руках этих головорезов. «А ну говори, где товар, быстро!» – отчетливо прозвучали те же голоса, пока что лишь в моем воображении.

Дело в том, что Олег собирался на ночь уйти домой, с тем, чтобы утром прибыть с ребятами и с машиной, а мне выпадало дежурить на теплоходе. И теперь мне думалось, каково будет, если я не услежу. Конечно же, Олег не станет напускать на меня «макаровцев», как на Гену, но что буду испытывать я сам! Нет, если уж на то пошло – пусть бандиты забирают меня вместе с товаром!

– Гене я тоже сказал, он тоже будет присматривать, – как бы в успокоение мне проговорил Олег.

Мы сидели в каюте. Олег достал из коробки бутылку и свернул ей головку. Запахло можжевельником, тайгой.

– Джин «Лондон»! – провозгласил он, наливая в стаканы и добавляя из другой бутылочки шипучий «топик». – Как говорил мой знакомый американец Рэнсем, джин действует прямо на мозг, ослабляя его функции, а «тоник» – сплошная синтетика, зашлаковывает клетки. Но почему так вкусно?

Джин и «тоник» предназначались для «своей» смены.

Внезапно за дверью послышались топот многочисленных ног и выкрики. Джин с «тоником» потерял свою прелесть, я допил его, как воду. Шум еще более усилился, что-то громко ударило в стенку. Не выдержав, мы вышли в коридорчик. Он оказался до предела набит людьми. Пахло табачным дымом и кожаными куртками.

В самом центре толпы я разглядел Симона. На губах у него играла улыбочка, не предвещавшая ничего хорошего. Напротив него стоял Сашок, лицо и лысина его были совершенно белыми.

– Я ее вот так только слегка взял за шею, – бормотал он, обращаясь к окружившим его «алексеевцам».

– Как ты ее взял?! – гнусаво выкрикнул его противник, презрительно скривив губы. – А ну покажи. Свинья! Ты ее схватил, как свою б…

Было ясно, что Симон намерился свести счеты со своим соперником с помощью дружков-«алексеевцев».

– Надо пригласить эту женщину, и пусть она сама скажет, – вежливо настаивал (впрочем, не совсем уверенно) неприметный паренек, представлявший, как можно было догадаться, «крышу» Сашка.

– Да что ее слушать! – вновь заорал «истец». – Я же сам видел, как было! – и он вплотную подступил к своему врагу, чувствуя за собой силу. – Меня не трогает, что у тебя «крыша». Шмотки свои можешь выгружать. У меня личная на тебя обида. И ты так просто отсюда не уйдешь! Штука баксов – и тогда забыто.

– А нам ты платил?! – ощетинились на Сашка «алексеевцы».

– Да, я платил, – промямлил тот. – Собирали… тогда и я платил.

– Сколько?

– Тридцать долларов.

Рослый парень, наиболее прилично выглядевший, взял его двумя пальцами за отворот рубашки:

– Мы не проститутки, чтобы брать по тридцать долларов. Стольник!

«А мы и вовсе не платили», – подумал я.

– Ладно, не о том базар, пацаны. Надо кончать с этим делом, – высказался кто-то из дальних рядов.

– Надо разобраться, – твердил защитник Сашка.

– Ты что себя ставишь?! – набросились теперь на него.

– Я не ставлю.

– Судно наше, понял?!

Этим было все сказано: «судно наше».

– Теперь, даже если капитан захочет отказаться от них, у него ничего не выйдет, – с мрачным лицом проговорил вполголоса Олег.

– Ребята, вы здесь тоже замешаны? – подступили к нам двое из толпы, подозрительно нас оглядывая.

– Нет.

– Тогда вам лучше тут не находиться. Это и в наших, и в наших интересах. Вы сторона нейтральная, а так вы становитесь причастными. Уйдите.

– Здесь наша каюта, – ответил Олег (видимо, самолюбие не позволяло ему сразу подчиниться и уйти).

– Ну дак проходите в каюту! – последовал приказ. – Или поднимитесь! – и нас уже без обиняков стали подталкивать к лестнице.

– А вы платили за охрану? – спросил тот высокий, приличного вида.

– Нет, я не платил, – твердо произнес Олег. – Я другим плачу.

Я приготовился к худшему. Но, вероятно, слова Олега пропустили мимо ушей или решили пока не отвлекаться, и мы беспрепятственно покинули коридор.

На палубе, слабо освещенной фонарем, Олег закурил, что бывало с ним нечасто. Рука его, держащая сигарету, слегка вибрировала, дым он выпускал мелкими толчками.

– Всякое ожидал, только не такое, – поеживаясь, словно от стужи, проговорил он сквозь зубы. – Баба-то эта, из-за которой сейчас разборки, – бывшая номерная, – презрительно пыхнул он дымом.

– Что это значит? – не понял я.

– Ну, номерная на судне. Убирает в номерах. Уборщица! А теперь, видишь, крутой коммерсанткой заделалась…

Я вспомнил надменное, неестественно белое лицо этой «крутой коммерсантки». Не скажешь по ней, что она бывшая уборщица. Хотя неизвестно, буду ли я походить на себя к концу своего здесь пребывания.

– Они пробудут до утра? – спросил я, имея в виду «алексеевцев».

– Двое суток, – хмуро ответил друг. – Капитан – ублюдок! Нашел, кому доверить судно. И Эмилия тоже… Хотя ей-то лично что? Кресла на этот раз не украли, значит, все хорошо.

И тем не менее Олег собирался уходить.

– Ну, Вадик, тебя не должны тронуть. Если что, если доберутся до груза, говори: «Работаю с макаровцами». – «С кем конкретно?» – «С Владом Захаровым. Фирма „Уссури“, „стрелка“ – казино „Ассоль“». И следи за словами. Каждое слово они могут поставить тебе в вину.

Незадолго перед этим Олег прикидывал, не съездить ли за Пашей-«макаровцем».

– Наверное, ни к чему, – рассуждал он, – только лишних сто баксов за экстренный вызов. Завтра к разгрузке он будет. Ты как считаешь, Вадим?

– Обойдемся, наверное, – поддакнул я.

Теперь же я сознавал, что, отказавшись от охранника, я как бы взял ответственность на себя.

– Если уж начнут убивать… ну, покажешь, где товар, – получил я последнее «успокоительное» наставление. – То есть, то же, что и я сам сделал бы в таком случае.

ДЕЖУРСТВО

И я остался одни. Запер дверь каюты. Потом подумал, что смысла в этом нет, поскольку не я сам, а наш груз представляет для бандитов интерес, и отомкнул замок. Подошел к темному иллюминатору. Глухой стеной двигался вверх-вниз борт соседнего судна. Настороженно хлюпала вода. Сверху доносился смутный шум, точно там плясали или избивали кого-то. Пересилив себя, я вышел наружу, прошел на бак, то есть на нос теплохода.

Палуба имела странный вид. Казалось, здесь громили магазин или склад: все было усеяно рваными, раздавленными, мокрыми картонными ящиками, россыпью валялись пачки чипсов, коробки с шоколадными пирожными «Чоко-пай» и сами пирожные в полиэтиленовых пакетиках, так что невозможно было ступить, не давя их ногами. Мне вспомнилась из детства сказка о волшебном горшке, который безостановочно варил кашу, так что каша эта расползлась по всем улицам города, и жители могли передвигаться, не иначе как проедая дорожки в этой каше. Так же и наш «Турбидит» был завален чипсами и пирожными, и надо было проесть в них проход, чтобы пробраться к другому борту.

Затем я осмотрел, подергал двери наших помещений. В коридоре столкнулся с поварихой Олей – той, что хохотала накануне, как чайка.

– Ты каюту не бросай без присмотра – все утащат, – прошептала она, жарко дыша на меня винными парами. – К нашим морякам уже залезли, часы украли…

Едва я прилег, не раздеваясь, на кровать, как раздался стук. Медленно, сдерживая дыхание, я подошел к двери и, взявшись за холодную ручку, резко распахнул ее. Передо мной стоял, смущенно улыбаясь, электромеханик Гена.

– Начеку? – спросил он (надо думать, видок у меня был слишком бодрый для двух часов ночи). – Я тоже сейчас глядел. Пока все в порядке. – Он уселся на край кровати, помолчал.

– Посматривать-то я буду, – проговорил он, глядя на пол, – но охрану на себя не беру. Я так Олегу и сказал. Однажды я уже погорел из-за этого. Олег тебе, наверное, рассказывал…

«Так, пошла вторая версия истории», – улыбнулся я про себя.

– Он мешки на палубе оставил, сказал: посмотри, Гена. А мы стали швартоваться. А при швартовке я должен быть в машине, порядок такой. Пока я там находился, эти махновцы успели несколько мешков утащить. А все претензии ко мне…

«Ничего себе – несколько мешков! – подумал я. – Весь груз, что был на палубе, стащили, по стоимости равный квартире! Но, с другой стороны, выходит, что Гена не совсем виноват, раз он должен был находиться в машинном отделении. А весь долг на нем…»

Приблизительно через каждый час я выходил из каюты и прохаживался по судну – до нашей «кладовки», мастерской и обратно, встречая по пути пьяных «алексеевцев» и ярко раскрашенных девиц, которых прежде на «Турбидите» не было.

РАЗГРУЗКА

В шесть утра, так и не сомкнув за ночь глаз, я стоял на палубе, вдыхая сырой, насыщенный туманом воздух, высматривая своих и следя, чтобы кто-нибудь не потащил к трапу наши мешки.

Появились первые грузовики. Пятясь задом, урча и пуская облака едких солярных выхлопов, они ползли к судну с вожделенно раззявленными дверцами фургонов и откинутыми бортами кузовов. Через час у трапа уже была толчея. Одни с мешками и коробками на плечах двигались вереницей к трапу, другие пытались проскочить обратно за новой поклажей. Над головами у всех летели с верхних палуб картонные коробки с чипсами и лапшей. Их ловили, кидали дальше. Где-то на машинах росли штабеля.

– Это что вы несете? Чей товар? – слышалось со всех сторон.

Мне было странно, что таможенники не являются сюда, чтобы «накрыть» всех с незаконным грузом. Подумалось, что все это до поры до времени, и смутное тревожное предчувствие шевельнулось в душе.

Появился наконец Олег со своими ребятами.

– Мы уж гадали, живой ты или нет, – смеясь, приветствовал меня Максим Румянов.

Олега сопровождал плечистый широколицый парень лет двадцати. Я обратил внимание на отсутствие какого-либо выражения на его лице и широкую зубастую (прямо-таки акулью) улыбку. Это был тот самый Паша, представитель «крыши». Никак не реагируя на творящийся хаос, он сразу прошел в каюту Гены и по-свойски расположился там на диванчике.

Позже других прибыл Шура Безбережный. И первыми его словами были:

– Штаны зря брали. Зависнут. Тема сдохла.

Это надо было понимать так, что спортивные штаны, каких мы привезли несколько тысяч, не продадутся.

Румянов с Безбережным принялись выкидывать из Гениной «ямы» тюки. Я подхватывал и бросал их дальше по коридору. А там уже наши тащили их к машине. Работа кипела. «Алексеевцы» тоже время от времени проволакивали по палубе мешок или ловко, из рук в руки, отправляли какую-нибудь коробку – украденные ими или отобранные у тех, кто был без «крыши». Едва не похитили и наш мешок с «Чемпионами». Делая вид, будто освобождают проход, откинули его в сторону к двери, там подхватили другие, и в мгновение ока мешок оказался на берегу. Шура Голощупов, заметивший это, успел кликнуть Пашу, и только это помогло нам вернуть похищенное.

Наконец два грузовика были загружены. Кто-то сел в кабину к водителям, остальные – в автомобили Олега и Шуры Голощупова. Двигались колонной: впереди – Голощупов с Пашей-«макаровцем», затем – грузовики, а в хвосте – мы с Олегом.

КАК В АМЕРИКАНСКИХ ФИЛЬМАХ

– А что, Паша этот нигде не работает? – спросил я Олега, когда мы выехали за ворота порта.

– Нет, конечно. Это и есть его работа. Как и у других боевиков.

«Хороша профессия», – подумал я.

– А он женат?

– Да. Жена и ребенок есть.

– Интересно, жена его знает, что он бандит? – продолжал я задавать наивные вопросы.

– А как же? Разве это скроешь? Да и зачем? Многие бабы только и мечтают, как бы за бандита выйти, – убежденно сказал Олег. – Чем плохо? Ни банкротство, ни безработица ему не грозят, налоги платить не надо. А убьют – семье выплачивается пособие… Паша мне сам рассказывал… – что-то типа страховки…

Слова Олега навели меня на размышления. И хотя я не мог согласиться с тем, что большинство женщин якобы готовы связать свою судьбу с мафиози, я все же допускал, что сами бандиты считают свой преступный промысел нормальной и даже весьма престижной профессией. Вполне вероятно, что настоящие бандиты вроде Влада Захарова или того же Паши, чувствуют себя стопроцентными мужчинами, более полноценными, чем обычные добропорядочные граждане. И их женщины наверняка воспринимают их так же.

Мы уже ехали по городу, и я обратил внимание, что Олег ежеминутно поглядывает в боковое зеркальце, хотя грузовики с товаром следовали впереди нас.

– Что, возможно преследование? – спросил я.

– Не исключено.

И Олег, продолжая следить за дорогой, рассказал, как они уже однажды уходили от преследователей:

– Паша в тот день отпросился на похороны приятеля, погибшего в стычке между группировками… хотя это не положено – отпрашиваться: работа есть работа. И вот, когда уже загрузились, узнали, что за воротами поджидают несколько бандитских легковушек и джипов. А как раз перед этим… – Олег прибавил газу, нагоняя грузовики, – перед этим у одного знакомого отмели весь товар. Просто перегрузили в свои машины и уехали… Мне ничего не оставалось, – с паузами продолжал Олег, – как нанять «омоновца». Для сопровождения. И вот едем. Впереди Шура Голощупов с Безбережным, дальше я с «омоновцем» в кабине «КамАЗа», а за нами штук восемь бандитских машин. И так через весь город. Как в американских фильмах! – усмехнулся он. – Что делать, не знаю. Не домой же их за собой везти! И «омоновец» говорит: домой нельзя, заберут все, как только я уеду. Сам он – майор, давно занимается организованной преступностью. Говорит: «Я их всех в лицо знаю, но ничего поделать не могу, такие законы…»

«Почему же такие законы? – сокрушенно подумал я. – Наверное, кому-то в правительстве выгодны такие законы. А возможно, и сами бандиты, их верхушка, уже имеют выход в правительственные круги».

– Конечно, если бы они вздумали нападать, – сказал Олег, – он бы кого-нибудь подстрелил с удовольствием. Они это чувствовали. Да и не такая уж добыча, ради которой стоит поднимать шум, схлестываться с милицией. Но и не отстают. Так и ездим по городу. Терпение у всех на пределе. Майор говорит: «Ребята, делайте что-нибудь, у них ведь тоже нервы не железные», – Олег помолчал, как бы давая мне возможность прочувствовать ситуацию. – В одном месте повезло: Безбережный сумел выпрыгнуть из машины и рванул через парк! Позвонил Владу Захарову. И мы туда поехали – в фирму «Уссури», где у Влада офис. Там двое «макаровцев» уже встречают. «Вам же сказали, что крыша есть!» А те с претензией: зачем мента посадили? Нарушение этикета. «Пойдемте в кабинет, разберемся». – «Некогда. И так, – говорят, – на вас время потратили, два автобуса с пассажирами пропустили. Вы нам еще неустойку должны заплатить». А потом, мне рассказывали, вся эта банда, обозленная, ворвалась на судно – и давай тащить все подряд, открыто грабить. Третий помощник попробовал помешать, так ему череп пробили, а затем отыскали в больнице и еще нагрузили на полштуки баксов – за то, что в милицию пожаловался. Мол, самому надо решать свои проблемы, без милиции.

«Полнейший беспредел», – мысленно констатировал я.

Пока Олег рассказывал, я периодически поглядывал в заднее стекло: нет ли погони. Но все обошлось благополучно. Мы сделали без потерь два рейса. Комната в соседнем подъезде и одна в Олеговой квартире заполнились под потолок мешками и коробками.

– Олег, а Гена тебе еще много должен? – спросил я, когда мы присели на ступеньках у подъезда отдохнуть.

– Какой Гена? А, этот, электромеханик? Ничего не должен. Я ему все простил. Просто не говорю ему об этом, чтобы он не расслаблялся.

«ТЕМА СДОХЛА»?

В тот же день набежали покупатели и наперебой выхватывали друг у друга мешки… со штанами «Монтана».

– Все точно, как предрекал Безбережный, только с поправкой наоборот, – посмеивался Олег. – Не все сразу, дайте с одними разобраться! – отталкивал он к двери напирающих клиентов. – Вадим, стой у входа и считай мешки, чтобы лишние не вынесли.

Знакомый мне вьетнамец Миша умудрился при таком ажиотаже заработать в течение часа более двухсот долларов. Он прибежал первый, договорился о количестве и цене (довольно низкой, поскольку Олег находился под впечатлением Шуриных предостережений) и оттащил свои мешки в прихожую. После чего выяснилось, что он явился без денег.

– Если придут покупатели, я это сразу продам, – предупредил Олег. – Откуда я знаю, будут ли у тебя деньги.

Миша стрелял своими черными глазками, вытирал с лоснящегося лба пот, наконец уселся на отложенные мешки, как бы показывая, что он с ними не расстанется. Между тем все остальные штаны распродались, и дело дошло до Мишиных. Очередной покупатель, тоже вьетнамец, но, в отличие от упитанного Миши, совсем крошечный и щуплый, с морщинистым коричневым лицом, почти не умеющий говорить по-русски (мы поняли только одно слово – «станы»), принялся тянуть мешок из-под Миши. Тот вскочил на ноги. Оба раскричались и, размахивая руками, долго спорили о чем-то на своем птичьем языке. Олег, махнул на них рукой, устало опустился на один из мешков. Конкуренты вышли на лестничную площадку, и оттуда доносились какое-то время их возбужденные голоса. Наконец появился Миша и принялся отсчитывать Олегу деньги. А маленький вьетнамец, как муравей, поволок один за другим Мишины мешки на улицу.

– И почем ты ему продал? – спросил Олег Мишу.

Тот назвал цифру.

– Ну Миша! – восхищенно воскликнул Олег. – Ну делец!

В этой же квартире были сложены штабелями коробки с корейскими соками в тетрапакетах – товар Витьки Жупикова, хозяина квартиры. Скоро появился и сам хозяин, весьма разгневанный.

– Олег, что это такое?! – возмущенно указал он в угол, где возвышалась целая гора пустых пакетиков из-под соков с торчащими из них пластиковыми трубочками.

Только тут я обратил внимание, что все покупатели-вьетнамцы посасывают сок.

– Кто за это будет расплачиваться?! – негодующе топорща усы, выкрикивал Витек. – Слышишь? – набросился он на ближайшего клиента. – Одна такая коробочка стоит тысячу рублей. Плати! И ты, Олег, плати! Благодаря моему соку у тебя товар лучше покупают.

– Ладно, Витюха, посчитай, сколько там пустых коробочек, я заплачу, – отмахнулся Олег, сбивая в пачку беспорядочный ворох денег.

Все первые дни от покупателей не было отбоя. Вечером: уже сложили деньги в дипломат, помылись, сели за стол… – звонок. И приходится снова идти на склад или ковыряться среди коробок в бывшей Машкиной комнате, где теперь густо пахло кожей, краской и чем-то похожим па керосин (запах Гениной «ямы»). После таскания мешков и пакетов с корейскими вещами нас постоянно било током. Стоило дотронуться до батареи или водопроводного крана, как слышался треск разряда и даже проскакивала искра.

– Опять ё…нуло! – вздрогнув, ругался Олег. – Все потому, что сплошная синтетика. А люди это на себя надевают.

И снова, как в первые дни моего приезда, пересчитывались по вечерам деньги, а на другой день везли их на обмен. Дома и в машине постоянно было включено радио, дабы не пропустить сообщения о курсе валют. При этом чем бы кто ни занимался, все тотчас смолкали и выжидательно замирали.

– Ма-а-ам, я хочу жва-а-ачку, – пользуясь тишиной, тянула, бывало, Машка.

– Тише! Молчи! – шикали на нее со всех сторон.

Разговоры по вечерам также крутились вокруг бизнеса.

Я же в это время думал о том, насколько далеко все это от моих истинных интересов. Шквал новых впечатлений завладел на время моими мыслями и чувствами, теперь же, в промежутке между рейсами, я жалел, что не взял с собой хоть какие-то материалы по своей работе. Эх, с каким удовольствием «окунулся» бы я сейчас в свои древние осадочные бассейны!..

В сваленном на полу ворохе книг я откопал труд по тектонике плит и с жадностью принялся читать его, как если бы это была приключенческая книга.

– Вадим вон книжки умные читает, – заметила как-то Ольга, обращаясь к мужу. – А мы с тобой, кроме коммерции, ничем не занимаемся.

– У Вадима другая ситуация! – огрызнулся Олег. – Я, может, тоже с удовольствием отправился бы в морскую экспедицию. На Красное море, например. Но скажи, где бы мы сейчас жили, если бы я не заработал в Корее на квартиру?

Чувствовалось, что настроение у него испортилось.

ПЕРЕД НОВЫМ РЕЙСОМ

Олег давно рассчитался со своим кредитором Шмакиным и получил от него новую ссуду. По телефону был уже сделан в Корее заказ на несколько тысяч костюмов «Чемпион» и штанов «Монтана» (с учетом Шуры Безбережного, который тоже собирался идти в этот рейс). А рейс откладывался. Фирма «Марштур» не могла набрать нужное количество пассажиров. Думаю, коммерсантов отпугивала новая система охраны с помощью «алексеевцев».

– Эмилия – дура! – злился Олег. – Не понимает, что из-за этих отсрочек она теряет последних клиентов. А мы теряем своих! Предупредили всех: через две недели будет товар. Люди приедут – из Уссурийска, Южно-Сахалинска, – а товара нет.

Пришлось еще раз звонить в Корею – переносить заказ.

– Ты что, Петя! Ты что делаешь! А еще друг! – шутливым тоном выкрикивал Олег в трубку, но лицо его и особенно глаза оставались серьезными. Окончив разговор, он несколько минут сидел молча (мы звонили от Шуры Безбережного).

– Все плохо, – произнес он наконец. – Знаешь, что Петя сказал? Что костюмы будут на четверть доллара дороже. То есть, на отсрочках рейса мы уже потеряли почти тысячу долларов.

Мне было тяжело это слышать, поскольку я прекрасно понимал, что из-за меня, из-за того, что у меня нет паспорта моряка, мы держимся за эту фирму. Олег мог бы пойти сам на другом судне, но тогда бессмысленным получался мой приезд сюда.

– Может, в других магазинах поискать? – неуверенно предложил я.

– Бесполезно. У Пети всегда самые приемлемые цены. У других, значит, еще дороже. И потом, такое количество без заказа тебе не сделают. А вообще-то… сначала осмотритесь, выясните, где какие цены, – уже бодрее прибавил он (имелось в виду, что осматриваться будем мы с Шурой). – Если найдете цену ниже – будете такую же требовать и от Пети. В крайнем случае, откажетесь от части заказа. Это, конечно, нехорошо, но что делать? Увеличите тогда количество кроссовок, тапок. Ну, Вадим, я думаю, ты сообразишь…

«Соображу ли?» – тревожился я.

– В магазине «Новая Москва» лучше ничего не покупай: там часто брак подсовывают.

Я усиленно запоминал, делал пометки в блокноте.

Немного успокаивало меня то, что я отправляюсь все-таки не один, а вместе с Шурой Безбережным.

Все эти дни Шуры не было видно. Доходили слухи, будто он занят созданием своей фирмы.

– Шурик ее уже третий год создает, – иронизировал по этому поводу Олег.

– Ну что, Шурик, ты идешь? – спросил он Безбережного при встрече.

– Конечно, – отвечал тот, подчеркнуто произнося: «конечно», а не «конешно», что звучало более категорично.

– Значит, как решим… Вы с Вадимом действуете вместе.

– Конечно.

– Тогда, Шурик… Твоих не более двадцати тысяч, моих с Вадимом пятьдесят, и пять тысяч от ребят. На эту сумму вы нагружаетесь, а я организую встречу и сбыт.

Шурик насупился.

– Ты заранее ставишь меня в неравные условия, – процедил он после продолжительного молчания.

– Ладно, заряжайся на любую сумму, но тогда сам ищи себе помещение и сам продавай, – бросил Олег.

– Пусть так, – зыркнул напарник исподлобья.

При расставании он с какой-то затаенной обидой промолвил:

– Ты, Олег, свою личную выгоду ставишь выше дружеских отношений.

После того, как Шуру высадили из машины у его дома, Олег резко проговорил:

– Шурик не понимает, что дружеские отношения – сами по себе, а бизнес – сам по себе. Не надо эти понятия смешивать.

Я удивился: Олег простил долг электромеханику Гене, для того же Шурика брал кредит под свою ответственность, материально ничего от этого не имея, или бессрочно, на самых выгодных условиях давал товар на реализацию Максиму Румянову. А в отношении меня? Достаточно вспомнить его слова: «в случае неудачи ты ничего не теряешь». Как, какими соображениями выгоды, бизнеса, кроме как дружеским расположением, можно объяснить эти факты? Именно Олег, думалось мне, в большей степени, чем другие, опровергал этот (возможно, кажущийся ему правильным) принцип.

За два дня до рейса неожиданно выяснилось, что фирма «Марштур» отказалась от «Турбидита» и срочно заключила контракт с маленьким суденышком «Морской биохимик». Мы с Олегом поспешили в порт. Все как будто складывалось против меня: отсрочка рейса, повышение цен на костюмы, смена судна… На «Турбидите» был Гена, который и деньги мог спрятать, и помочь в погрузке, а главное – там была его потайная «нора».

На «Биохимике» меня неприятно поразили чересчур узкие коридорчики, тесная палуба, загроможденная какими-то железяками, и вообще после «Турбидита» все здесь казалось неудобным, корявым, отталкивающим, даже лица встречающихся матросов.

С разрешения капитана мы осмотрели имеющиеся лаборатории, но все они не шли ни в какое сравнение с помещениями на «Турбидите». В конце концов остановили свой выбор на кормовой лаборатории, по объему в три раза меньше Гениной «ямы». Короткий, крепкий, похожий на обрубок человеческого тела, стармех согласился спрятать валюту.

Ночью перед рейсом было мне не до сна. В голове царили путаница и тревога. Поместится ли товар в эту крохотную лабораторию? Если нет, то что я стану делать? Смогу ли я все учесть, все сделать правильно, сумею ли найти нужный подход к продавцам? А ведь может произойти и что-либо непредвиденное… Например, при выходе из порта на корейском пропускном пункте именно меня возьмут и обыщут? И обнаружат кучу незадекларированной валюты… Пусть Олег и уверяет, что такого еще не бывало. Но, как гласит закон Мэрфи, если какая-нибудь неприятность может случиться, то когда-нибудь она случится обязательно. Да и сама сумма приводила меня в ужас. Пятьдесят тысяч долларов! На месте Олега я бы не спал по ночам, доверив даже близкому другу такие деньги. А может, и не спит?

Не давали мне покоя и его слова, сказанные накануне вечером. «Я сам пригласил тебя, – сказал он, – поэтому, если пропадут деньги – ты мне ничего не должен. Я же занимал их под залог своей квартиры. Так вот, сгорят деньги – знай: у меня квартиры нет». Но я понимал, что все равно в таком случае я буду его должником всю оставшуюся жизнь.

Тем не менее, если бы мне сейчас предоставили выбор: идти или оставаться, я, несомненно, выбрал бы первое. Я даже испытывал нечто похожее на зуд: скорее в путь, скорее взяться за все эти дела, а не прокручивать их мучительно в голове!

МОЙ РЕЙС

Морвокзал. Прохладное ясное утро. Запах моря и порта.

– Ну шо, вместе идем? – добродушно похлопал меня но плечу Шура Безбережный. – Сработаемся! Дракон с Кабаном всегда сработаются!

Шура выглядел бодрым. У меня же было состояние, как если бы меня засылали в тыл врага пускать под откос составы. Олег, попрощавшись, скоро уехал, и с этой минуты я за все отвечал сам.

Как выяснилось, в круговерти дел забыли получить на меня справку в обменном пункте, а без справки разрешалось провозить только пятьсот долларов.

– Всего пятьсот? – поднял на меня глаза молодой круглолицый таможенник у своего стола-трибуны.

– Да, пятьсот, – сдержанно отвечал я.

– А где еще? – последовал вопрос.

– Нету.

– Я знаю, у вас должна быть еще валюта. В Пусан с пятьюстами долларами не ходят. Признайтесь, для вас же будет лучше.

– Вот все, что есть, – стоял я на своем, чувствуя, как неубедительно это звучит.

– Ладно, обыскивать я вас не стану, но я вас запомнил и по возвращении лично проверю, на какую сумму вы привезли товар.

– Тебе надо было сказать: я только начинаю, – гоготал Шурик, когда я, уже на судне, передал ему этот диалог, – приглядываюсь, дескать, А потом як начну!

– А если и вправду запомнит?

– Што ты волнуешься?! – вскричал Шурик. – У тебя, по гороскопу, благоприятный период!

Мы с Шурой вселились в крохотную двухместную каютку, такую тесную, что в ней невозможно было разойтись, и один должен был, пропуская другого, усесться на кровать или на маленький диванчик у иллюминатора. Зато иллюминатор открывался, и в круглом проеме ярко голубело небо и синело море.

– Знаешь, какая у нас скорость? – сказал Шурик, глядя на мирно поплескивающие за бортом волны. – Девять узлов! То есть, примерно восемнадцать километров в час. Как у «Белоруся». Движемся, как трактор, только по морю. В полтора раза медленнее «Турбидита».

Шли разговоры о том, что если нас обгонит теплоход «Несмеянов» с семьюдесятью пассажирами на борту, то в Пусане нечего будет делать – все выметут. Будь наш «Биохимик» трактором, я бы подталкивал его сзади…

Несколько раз я отпирал свою кормовую лабораторию и, мысленно наполняя ее воображаемым товаром, пытался угадать, сколько же в нее войдет. Шурика эти проблемы ничуть не касались, поскольку он сразу купил под свой груз внутреннее пространство контейнера-пятитонника, стоящего на палубе, и теперь ни о чем не волновался.

ГОРОСКОПИЧЕСКИЕ БЕСЕДЫ

Шурик занимал меня гороскопическими беседами. Сперва он растолковал всю мою жизнь, мои отношения с женой и с друзьями, исходя из дат рождения. Затем, вдохновленный моим вниманием, переключился на Олега.

– Ты посмотри, что Олег делает. Он старается отсечь своих бывших напарников, с которыми вместе начинал, чтобы дальше двигаться одному. Это типичная черта Козерогов – ставить себя так, как будто только на тебе одном все держится…

Я вспомнил, что почти теми же словами говорил и Олег о Шурике. По крайней мере, в этом они, как два Козерога, были похожи.

Незаметно разговор перешел на бизнес.

– Корейская «тема» сдыхает, – внушительно говорил Безбережный. – Народ столько товара проглотить не может. Прибыль падает. А что дальше? – он выкатил на меня глаза (я не представлял, что дальше). – Дальше надо выходить на периферию! Кроме того, есть ведь другие направления, еще более перспективные. По идее… если б Олег не сдурел, сейчас самое время продумал стратегию, сложить капиталы…

Насколько мне было известно, сам Шурик никаких капиталов не имел.

– У меня уже вызрела одна идея… – Шурик доверительно придвинулся ко мне, и его значительная улыбка и лукавые искорки в глазах поразительно напомнили мне Игоря, моего однокурсника-предпринимателя. Я даже приготовился, что сейчас Шурик выкрикнет: «Мусковит!»

– Пепсин! – торжественно произнес он.

– Что это такое? – изобразил я любопытство.

– Пепсин?! Пепсин – это ценнейший биохимический препарат, который, если его использовать при изготовлении кисломолочных продуктов, сыров… – и Безбережный, энергично разводя руками, поблескивая карими очами, увлеченно принялся излагать свои идеи о производстве пепсина, кисломолочных и безалкогольных напитков.

– Я уже нашел помещение. Нужен только начальный капитал – и я открою свою фирму! – провозгласил он.

– А Олега ты не собираешься привлечь? – спросил я, желая увидеть Шурину реакцию.

Лицо моего собеседника, до этого серьезное, взволнованное, вмиг преобразилось. Он лукаво возвел глаза к потолку и вздохнул, как бы лениво потягиваясь:

– Ну, понимаешь… Козерогу с Козерогом вместе не ужиться. Оба будут стремиться к лидерству. А кроме того… – тут Шурик вновь посерьезнел, – Олегу грозят крупные финансовые потрясения. И мне тоже, если я буду с ним в общем деле. И тебе, – прибавил он.

– Ты это по гороскопу высчитал? – стараясь скрыть улыбку, поинтересовался я.

– Нет. Просто у меня такое предчувствие.

Вечером третьего дня по правому борту застывшими волноподобными громадами потянулись гористые берега Кореи. Цветом они походили на тучи, что выслоили небо у горизонта. А по самой границе суши и воды тоненькой прерывистой цепочкой растянулись огоньки, образуя местами целые россыпи. По мере наступления ночи они становились все ярче.

Вид гор вызвал у меня в памяти Енисейский кряж и незавершенную работу по осадочным бассейнам. Подумалось вдруг, что Японское море, по которому мы сейчас плывем, это не что иное, как действующий осадочный бассейн, в глубинах которого, в толще илов, невидимо накапливаются ценные компоненты. Через миллионы лет вместо моря здесь будет выситься горная система с законсервированными в ней месторождениями. Вот только понадобятся ли они тогда кому-нибудь?..

Подошел Шурик.

– Позиции продумал? – спросил он, имея в виду ассортимент товаров.

– Как раз продумываю, – соврал я зачем-то.

– У меня в этом году и особенно в этом месяце, по гороскопу, сплошная непруха, – пожаловался он. – Так что при закупке товара я буду ориентироваться на тебя.

Таким образом, я отвечал уже не только за Олеговы деньги, но в какой-то мере и за Шурины, что, понятно, не прибавляло мне спокойствия.

По ночам я подолгу лежал, прислушиваясь к плеску волн и продумывая свои шаги в Пусане. Я воображал, как сперва рвану в магазин «Катюша» к Пете, узнаю цены, потом – к Ём Ён Сон (смогут ли они сделать цены ниже?), потом – к мистеру Ли, потом… Успех, думалось мне, во многом завися четкости и быстроты моих действий.

«МАНИ»

Вот он, уже знакомый мне Пусан. Неспешно входим в просторную гавань, погруженную во влажную голубоватую дымку, освещенную уже довольно высоким солнцем. Уже виден и город, весь как на ладони, рассыпавшийся по горам и ближайшим островам. Однако, в отличие от первого рейса, меня занимают на этот раз не столько красоты природы и вид города, сколько то, на каком причале мы пришвартуемся и как скоро нас оформят. Про фотоаппарат я нынче и не вспомнил.

Коротышка стармех принес нам из своего тайника брикеты с валютой.

– Мне бы этих пачек на всю жизнь хватило, – криво ухмыльнулся он, как бы против воли возвращая пакеты.

– Это только так кажется, – хохотнул Шура, – а начнешь тратить – не остановишься!

Пришвартовались мы на Сам-буду, то есть на третьем причале, но не к самому причалу, а «вторым бортом» – к пришедшему раньше нас «Бурильщику», такому же маленькому суденышку, как и наше. Долго ждали корейских таможенников. Время шло. Пачки денег жгли мне грудь сквозь ткань джинсовой куртки.

«Чего они тянут? – нервничал я. – Уже полдень. Как бы Петя не продал наш заказ…»

Внезапно по внутренней связи объявили:

– Туристам с овировскими паспортами срочно сойти на берег для проезда в таможенную службу.

Я растерялся: как быть с деньгами? Будто назло, исчез куда-то Безбережный (ему-то никуда ехать не надо, он с паспортом моряка), и следовало срочно решать, что рискованнее: спрятать валюту в пустой каюте или взять с собой? Возможно, нас прямо из таможни выпустят в город. Времени в обрез! И я решил ехать с деньгами.

– Быстрей давай! Тебя одного ждут, – прикрикнул на меня с мостика капитан.

Когда микроавтобус тронулся и бесшумно, легко покатил по внутренней зоне порта, минуя какие-то ворота, пропускные пункты, я почувствовал необратимость происходящего. Еще больше мне стало не по себе, когда нас ввели в прохладный просторный зал с блестящим черным полом из камня и пропускными будками в глубине зала, такими же, как в нашей таможне. Я вдруг ощутил свинцовую тяжесть заложенных в куртку денежных пачек.

– Шмонать будут? – спросил я вполголоса у одного из наших.

– Наверное, – равнодушно отозвался тот.

– А я сдуру все башли с собой прихватил, – со слабой надеждой на какую-нибудь подсказку проговорил я.

– Да? Ну ты не показывай все. Покажи столько, сколько задекларировал.

Задекларировал я пятьсот, а в карманах у меня находилось пятьдесят пять тысяч долларов!

Первые из пассажиров уже пошли. В окошечках будок, вернее, через щель под стеклом принимали паспорт, смотрели в лицо, ставили штамп и возвращали документ с вложенным в него листочком пропуска. Дальше человек направлялся за черные шторки. Там, судя по писку, его пропускали, как и в нашей таможне, через магнитную арку.

Ниже края шторок видны были ноги таможенника и досматриваемого. Вот чьи-то ноги в кроссовках и джинсах проследовали вперед и скрылись. Слышен писк прибора. Вот их вернули обратно. Снова вперед. Вот ноги в джинсах остановились напротив ног в синих брюках и блестящих черных туфлях. Джинсы приподнялись над щиколотками. Очевидно, досматриваемый поднял руки. Его обыскивают .

А вот и моя очередь. Не чувствуя тела, ватной рукой сую в щель под стеклом паспорт. Изо всех сил улыбаюсь корейцу в форме (наверное, пограничнику). Может, обойдется… А в груди – словно черная сосущая дыра.

Шторки. Магнитная арка. Писк…

Писк! Да, все правильно. Ведь я предугадывал это, когда еще ехал сюда в микроавтобусе.

Позднее Олег уверял меня, что на доллары этот прибор не реагирует, несмотря на то, что в них вклеены тонкие металлические полоски. Даже если долларов много. В таком случае произошедшее для меня загадка, поскольку ничего иного у меня в карманах не было…

Холодные глаза таможенника. Его рука, вежливо подталкивающая меня еще раз проследовать через арку. К чему? Это всего лишь отсрочка. То, что рисовалось мне во Владивостоке как кошмар, реализовалось. Вот оно. И вот он я. И это не бред. Разве теперь от меня что-то зависит? «Кретин!» – готов был закричать я по своему адресу, заорать на все холодное полупустое помещение.

Кореец наклонился. Его быстрые бесстрастные пальцы побежали по моим бокам снизу вверх, дошли до пачек валюты и остановились. Последовал жест, призывающий меня выложить содержимое карманов.

В одно короткое мгновение в памяти возник случай с Витькой Жупиковым, рассказанный Олегом, о том, как таможенники приказали ему раздеться, и он, словно под гипнозом, стал раздеваться и влип, хотя мог отказаться и сойти с рейса. И в ту же секунду я принял решение протестовать против дальнейшего обыска, закатить, если понадобится, скандал, вернуться на судно, лишившись права сходить на берег, но сохранив деньги. Плохо только, что судно было далеко, я даже не представлял где, поскольку везли нас долго и путано.

Итак, я решительно покачал ладонью перед лицом таможенника:

– Ноу! Ноу!

Он снова потянулся к карманам. Я отвел его руку, плотнее запахнул куртку и намеренно медленно, стараясь сохранить безмятежный вид, хотя и несколько деревянной походкой, последовал в обратном направлении – мимо стеклянных будок (мелькнули изумленные и как будто испуганные лица), через стеклянную дверь – наружу… Кажется, я твердил какие-то заклинания, шагая без оглядки по солнечному асфальту.

Сзади доносятся окрики. Я не меняю темп. Слышатся быстрые шлепки туфель. Краем глаза отмечаю фигуру таможенника (не того, что меня досматривал, другого). Он приостанавливает меня за рукав, что-то скоро говорит, энергично жестикулируя.

– Ноу, ноу, – трясу я ладонью. – Ай гоу ту шип энд кам бэк. (Мол, я схожу на корабль, и вернусь.)

Он качает головой, настойчиво указывает в сторону таможенного здания. Он тоже категоричен. Но и я так просто не дамся. Приотворив край куртки, я покачиваю рукой перед карманами:

– Ноу! Ай мэйк э протэст!

«Лихо!» – успеваю отметить про себя.

– О'кэй! – восклицает кореец. – Ноу проблэм!

Я следую за ним с гордо поднятой головой.

Снова магнит и снова писк. Все тот же прежний таможенник с тем же служебным старанием ощупывает меня и доходит до карманов. Рядом стоит тот, что вернул меня.

– Ноу проблем, – повторяет он с улыбкой.

Я держу руки на лацканах. Обыскивающий пытается заглянуть в щель. Тогда я, как женщина-заманиха, чуть-чуть оттягиваю край материи. Оба корейца, едва не столкнувшись головами, с крайним любопытством заглядывают туда. Виден торец пачки.

– Мани, – произношу я негромко, точно по секрету.

Те переглядываются, через ткань прощупывают пачки и… пропускают, посмеиваясь и что-то лопоча вслед.

– Ты что это не в ту сторону пошел? – расспрашивают меня наши.

– Решил, что обратно на судно надо, – вяло отвечаю я.

За эти несколько десятков минут я прочувствовал, что значит выражение «во рту пересохло». Это когда во рту вместо языка пятка. Это ощущение, будто ты прожевал газету в дюжину страниц.

В шум, в солнце, в энергичное движение города я вышел, словно после многомесячного тюремного заключения, все еще не веря до конца своему освобождению.

ВТОРАЯ ОШИБКА

Совершив одну оплошность, я тотчас же допустил вторую. Вместо того чтобы поспешить на Техас (был слух, что подошли еще два российских теплохода), я на радостях, что не лишился денег, отправился в фирму «Росинанте» к Ём Ён Сон (или Инне). Я помнил ее восхищенный возглас, когда в прошлый раз она узнала от меня, на какую сумму мы закупили товара. И вот теперь я явлюсь перед ней во всем блеске, с полными карманами денег, с еще не растраченными возможностями купить что угодно. Пожалуйста, господа, я готов выслушать ваши предложения. Если вы сделаете цены ниже, чем на Техасе, я не прочь постоянно сотрудничать с вами. И Олег, убедившись в выгодности сделки, несомненно, оценит мою находчивость.

Инны на месте не оказалось. В комнате, уставленной строгой черной мебелью, молодые корейцы, совсем еще юноши, встретили меня с почтительными поклонами. Я развалился на диванчике у столика из черного стекла. Мне показывали образцы товара – пиво, чипсы, соки.

– Ноу, ноу, – качал я головой. – Спотс костьюм, шууз, бэгз «Каролита»…

– Каролитэ? – переспрашивали они.

Я рисовал им хозяйственную сумочку из тех, что пользовались большим спросом во Владивостоке. С моим рисунком в руках они куда-то звонили. «Каролитэ», – звучало среди сплошного журчания корейской речи. Мне показывали на часы: мол, нужно подождать.

«Да что там „Каролита“! Это мелочи! У меня масса других заказов!» – хотелось крикнуть мне. Но я чинно ждал. Кто-то куда-то убегал. Мне приносили и показывали кроссовки, но все не те, что были нужны. Я уже начал заметно нервничать (Шурик наверняка давно меня ищет).

Наконец появилась Инна. Ласково улыбаясь, точно давнему другу, она протянула мне руку. Пахнуло тонким ароматом, напоминающим запах весеннего луга. Разговор сразу оживился. Инна бойко переводила вопросы своего молодого начальника и мои ответы. Меня спросили, но какой цене я беру костюмы и кроссовки на Техасе. Я назвал.

– Он говорит, – переводила Ём Ён Сон слова руководителя, – что мы можем продавать вам такой товар чуть меньше цена.

– Ну, так давайте!

– Он говорит, надо вы делаете заказ… мы делаете заказ фабрика… Сейчас фабрика нет товар.

– Понятно, – я уныло поглядел на дверь.

– Мы вас… вам – предложение, – придвинулась Инна поближе. – Если вы, ваш френд, другие на ваш корабль купите от нас пиво на количество пятьдесят тысяч долляр… если вы найдете таких людей… наша фирма платит вам три процент. Это тысяча пятьсот долляр. Понимаете?

Мне услужливо придвинули по стеклу стола распечатку с марками пива и ценами.

– Трудность в том, что корейское пиво мало знают в России, – повторил я слова Олега.

– Это… Мы понимаем это, – улыбнулась переводчица.

Заговорил директор.

– Он говорит, это трудно начинать, – перевела Инна, – потом люди будут покупать. Вы будете первый, понимаете? Это выгодно, понимаете?

– Понимаю.

На секунду в голове у меня мелькнула сумасшедшая мысль – закупить на все деньги пиво, и дело с концом! А можно еще и Шурика подбить, ведь он собирался покупать то же, что и я, надеясь на мою удачливость. Может это и есть та самая удача? Да еще полторы тысячи – в карман!

Опьянение, однако, быстро прошло, и встали трезвые вопросы: куда грузить такую уйму пива, это же, наверное, больше вагона? И как долго оно будет продаваться – месяц, год? Олег же может, не дожидаясь, принесет ли это прибыль, сразу отправить меня в Питер. Ведь уже сделаны заказы на Техасе, предупреждены наши клиенты и так далее.

– Надо подумать, – поднялся я с диванчика. – Надо поговорить с моим боссом. У меня тоже есть босс.

– А-а, босс, – уважительно закивали корейцы.

На Техас я почти что бежал. Сколько драгоценного времени проболтал! Покрасоваться решил! Олег правильно говорил: все прочие варианты давным-давно опробованы.

НЕРВОТРЕПКА

У входа в магазин «Катюша» меня встретила приветливо улыбающаяся кореянка Маша.

– Твой подруг тебя ищу, – сообщила она.

«Мой подруг» Безбережный поднялся из-за столика, демонстрирующим недоумение жестом раскинув руки и выразительно выпучив глаза.

– Зашел в несколько магазинов, – соврал я в свое оправдание.

У Пети был сделан наш главный заказ – четыре тысячи взрослых спортивных костюмов и две тысячи детских – на двоих с Безбережным. Сам Петя, однако, поздоровавшись со мной, не спешил подходить к нам, беседуя с другими покупателями, плотно обступившими его. Прошло полчаса. Наконец он подсел к нашему столику со своим блокнотом, серьезный, неприступный, каким я его еще не видел. В разговоре выяснилось, что он не только не собирается снизить цену, но даже несколько повышает ее (на десять центов).

– О, Петя, это плохо! – воскликнул я, пытаясь говорить шутливым тоном Олега, но голос мой меня не слушался.

– Нам нет смысла брать по такой цене, – резко поднялся из-за стола Безбережный. – Так мы даже путевки не отработаем!

– Вы отказываетесь?! – изумился продавец.

– Мы посмотрим в других магазинах, какие цены, позвоним Олегу, потом зайдем, – заключил я.

В других магазинах цены оказались еще выше, да и такого количества костюмов не было, как и предсказывал Олег.

Мы ходили из магазина в магазин. Шурик, в джинсовом жилете, состоящем, похоже, из одних карманов, в широких синих шортах, ниже которых волосатились бугристые ноги, широко шагающий, вращающий по сторонам не голову, а сразу полтуловища, напоминал буйвола, вышедшего на пастбище.

Продавцы узнавали меня.

– Олег, Олег, – напоминал я им для верности. – Очки! – и я пальцами изображал на глазах очки.

– О! Е-е! О'лэг! Корефана! Понимаю.

– Ай'м хёз френд, – пояснял я.

Те дружески хлопали меня по плечу, приглашали выпить кофе.

В магазине «Оз» мистер Ли после совершения сделки преподнес мне фирменные кроссовки в яркой коробке:

– Презент!

Но мне, честно говоря, было не до презентов.

В магазине «Пусан» я заказал зонтики и те самые сумочки «Каролита», в магазине «Мода» – триста юбок. Шура дублировал все мои заказы.

– Зачем тебе столько юбок? У тебя же денег меньше. Возьми сто, – корректировал я его, опасаясь, что Безбережный с таким же товаром, как у нас, составит нам конкуренцию (ведь клиенты одни и те же). То есть, я начинал размышлять уже как настоящий коммерсант.

По очереди отсчитывали доллары. Нас с поклонами провожали до дверей:

– Гуд бай, Олэг! Гуд бай, Шура!

Поскольку я просил магазинщиков писать на мешках «Олег» (дескать, товар для Олега), то они и меня самого звали Олегом.

К Пете в тот день мы не успели. Когда же зашли на следующее утро, решив взять не шесть, а четыре тысячи костюмов, Петя неожиданно объявил:

– «Чемпион» будет тысяча семьсот. Больше нету. Детский «Чемпион» будет девятьсот. Это точно.

– Петя, – сухо сглотнув, пробормотал я. – Как же так? Мы же заранее заказывали…

– Вы заказывали, я звонил фабрика. Потом вы звонил: не приходите. Я продал. Теперь опять фабрика заказал. Шесть тысяч не получается. Извините.

– Петя, ну четыре тысячи…

– Не получается.

Здесь же толклись какие-то нагловатые типы. Один, закинув ногу на стул, покуривая, звонил по телефону. Петя поминутно отбегал к ним. Нетрудно было догадаться, что наш заказ он загнал по более выгодной для себя цене. Пришлось соглашаться на то, что было, а недостающие костюмы заменить спортивными штанами, от которых Шурик вовсе отказался.

– Олег думает, что он все еще самый крупный покупатель и корейцы готовы его на руках носить, – высказался Безбережный, когда мы вновь оказались в тесноте прогретой солнцем гомонящей улицы. – А Петю уже другие охмурили. Видал, кто вокруг него крутится? «Крутые»! Один Гладков, я слышал, взял у него двадцать пять тысяч «Чемпионов». Пока Олег ходил зимой в Японию за машиной, Петя приезжал во Владик, и Гладков его обхаживал – поил, поставлял ему баб. Показал свои возможности, пообещал, что поможет Пете открыть во Владике свой магазин…

Да, я уже понимал, что для успешного бизнеса далеко не достаточно одной лишь шутливой манеры общения. Но что теперь-то делать? Я уже не расхаживал, а бегал по Техасу в панике.

От нервного напряжения я почти не спал по ночам, забыл про еду, питаясь одними соками, какими угощали в магазинчиках, выпивая их механически, не ощущая вкуса. За эти дни я ни разу не вспомнил, что я геолог. У меня было такое чувство, будто я всю жизнь занимаюсь коммерцией.

Шурик выглядел более спокойным, успел купить себе кожаную куртку, набор кастрюль для семьи и прочую дребедень по мелочам. Однажды мы разошлись с ним (он искал кухонный процессор для кого-то из друзей) и встретились у Пети. Шурик сидел, развалясь на белом пластмассовом стуле, и с торжествующим видом посасывал через соломинку сок.

– Все, я чист! – широко улыбаясь, объявил он. – Денег больше нет.

Оказалось, что на всю оставшуюся валюту (больше половины суммы) он купил тапочки, десять тысяч пар.

Я смотрел на него с ужасом, а он благостно улыбался и выглядел счастливым человеком, который, совершив важное дело, готов был теперь отдыхать и предаваться удовольствиям.

…При погрузке одна из Шуриных коробок разорвалась, и из нее посыпались крохотные белые тапочки, типа чешек, с изображенным на них жеребенком. Шура сунул руку в другую коробку, в третью… Все тапочки были детских размеров. После этого он отошел к борту, уперся лбом в металлическую трубу поручня и стоял так минуты три, после чего мы молча продолжили погрузку.

Половина Шуриных коробок не вошла в контейнер, и их пришлось складывать на палубе. Я уже предвидел, что и моих двадцати кубов лаборатории далеко не хватит для всего товара, основная часть которого должна была поступить в последний день – день отхода.

КОШМАРНЫЙ ДЕНЬ

Настал этот последний – кошмарный – день. С утра я еще метался по Техасу, пытаясь «пристроить» оставшиеся доллары. Несмотря на предупреждения Олега, зашел я и в магазин «Новая Москва», хозяин которого, мистер Чу, пообещал мне полторы тысячи женских цветных тапок. К часу дня денег почти не оставалось, и я поспешил на причал принимать груз.

Все пространство набережной напротив «Бурильщика» и «Биохимика» было загромождено товаром, так что в первую минуту я не знал, как пробраться к судам.

Я никогда не бывал внутри муравейника, но сейчас я имел возможность наглядно представить, что там делается (впрочем, в муравейнике, думаю, значительно больше порядка). В тесноте, но узким лабиринтам проходов, с мешками и коробками на плечах, сталкиваясь и порой едва протискиваясь, беспрерывно двигались люди. У трапа царила полная неразбериха. Напирая друг на друга, ругаясь, коммерсанты, матросы стремились пролезть со своей поклажей вперед других.

– Куда прешь?! Куда хватаешь?! Это наши коробки! – доносилось со всех сторон.

Шла погрузка сразу двух теплоходов, стоящих бок о бок. Хуже всех приходилось тем, кто, как и я, пришел на «Морском биохимике». Чтобы попасть на свое судно, нам надо было перебраться сперва через левый борт «Бурильщика», затем через его правый борт, наконец, через наш левый борт – и так с каждым тюком. И опять в такой ответственный момент пропал куда-то Безбережный, хотя одним из условий, на каких Олег ссудил его валютой, была помощь мне в погрузке.

А тем временем откуда-то с периферии этого гигантского муравейника донесся крик: «О'лэг!» Привезли мешки с мужскими тапками. Чертыхаясь, обливаясь потом, я принялся таскать их в одиночку. Попав с горем пополам на наш «Биохимик», я, скрючившись, под тросами, среди уже наваленного груза пробирался к вертикальной лесенке, по которой все с тем же мешком карабкался на верхнюю палубу, где я рассчитывал разместить часть товара. Причем надо было спешить, пока палубу не завалили сплошь чипсами. Вернувшись очередной раз на берег, я недосчитался одного мешка.

– Не видали, мешок с надписью «Олег» никто не тащил? – с едва сдерживаемой яростью обращался я ко всем, кто попадался на глаза.

– За своим бы уследить, – отвечали мне столь же раздраженно.

А тут уже прибыли кроссовки из «Оза».

– Восемь-сто! – кричал мне сквозь общий гам хозяин магазина мистер Ли.

– Восемьсот? Ноу! Пятьсот только! – толковал я ему. – Больше денег нету.

– О'кэй! Некст тайм! Деньги потом!

Великолепное предложение. Брать товар под реализацию очень выгодно, и не многим удается столковаться о таких условиях. Но я вынужден был отказаться: я не представлял, где размещу даже то, за что уже отданы деньги. К тому же капитан, наблюдая с мостика за происходящим, грозил прекратить погрузку.

– Вы отвечаете за свой товар, а я за людей! – кричал он. – Судно не рассчитано на такой вес!

Наконец появился Безбережный с многочисленными пакетами в руках. Он накупил нам в дорогу зелени, соков, печенья и был искренне удивлен и, более того, обижен моим возмущением.

– Смотри, что тут творится! – тряс я, словно актер-трагик, растопыренными пальцами, уже не владея собой. – Мы не успеем загрузиться! В девять вечера отход!

– Да шо ты говоришь! – воскликнул он насмешливо. – Задержим отход.

Чего ему было нервничать, если у него весь товар давно находился на борту.

К четырем часам дня, когда все кроссовки и тапки были подняты на палубу, прибыли наконец две машины, груженные матрацевидными тюками.

– Звонить! Ю! «Катюша»! Але!.. – напрягая лицо, тыча в меня пальцем, пытался втолковать мне шофер, после того как мешки были свалены на пыльный асфальт причала.

Я поспешил к пропускному пункту, чтобы позвонить Пете. Из телефонного разговора я понял, что штанов «Монтана» привезено только две с половиной тысячи (то есть на тысячу семьсот меньше) и что остальных не будет. Я был огорошен этим известием настолько, что не осмыслил до конца слова Пети о том, что на неиспользованную сумму (почти пять тысяч долларов) он приготовит костюмы к следующему разу. И только уже волоча мешки и переваливая их через борт «Бурильщика», я осознал, что значило оставить тут деньги. Мало того, что за них впустую придется платить процент, но Олег не скоро сможет вернуть их кредитору, а, значит, выплаты по процентам еще более возрастут.

Я вновь помчался к телефонам, однако до «Катюши» не дозвонился. Рабочий день окончился.

А у нас самая тяжелая работа только начиналась.

Когда через несколько часов все восемьдесят мешков очутились на борту «Биохимика», мы с Шурой обессилено свалились на них и лежали, хватая сухим ртом воздух и закатывая глаза. Теперь пусть отчаливают – наш груз на борту, а таскать его во внутренние помещения можно хоть всю ночь.

Какие-то люди орали на нас и пинали ногами наши мешки (так как это место на палубе также предназначалось для чьего-то товара), но мы даже не огрызались.

Гора товара на берегу уменьшилась к этому времени лишь наполовину, и потому отход был отложен до шести часов утра.

– Ну что, продолжим? – через силу приподнял я голову.

– Надо пить чай, – промычал Шура мрачно, почти с ненавистью в голосе.

И после мы не раз уходили в каюту, заваривали зеленый чай и жадно хлебали его. Затем опять плелись на палубу и волоком тащили мешки, протискивая их через узкие проходы, перекатывая через овальные проемы дверей. Мешки трещали, цепляясь за бесчисленные зазубрины, штыри. Мне казалось, никогда еще я не испытывал такого физического напряжения. Я уже не вспоминал про оставшиеся деньги, а вскоре перестал волноваться и по поводу того, поместится ли вся эта куча в лабораторию.

– Все поместится, – бесцветным голосом промямлил Шура.

Да, все мешки поместились, и даже осталось у дверей немного места, чтобы прикрыть товар чипсами. Не знаю, что бы я делал, если бы Петя полностью доставил весь заказ. И в душе я даже радовался, что товара оказалось меньше.

После душа я вспомнил, что не ел ничего с позавчерашнего дня, а может быть, и дольше. Но хотелось только пить. К чаю у нас имелось лишь Шурино печенье, которое, конечно же, в горло сейчас не полезет. И, отдохнув, я решил отправиться в город купить карамели в каком-нибудь из круглосуточно работающих магазинов.

Было уже около полуночи.

«СМОЛ-СМОЛ ДРИНК»

За все четыре дня беготни и нервотрёпки не находилось минутки взглянуть на город, и теперь я брел не спеша, с удовольствием вдыхая посвежевший воздух, внемля веселому гомону улиц, с таким чувством, будто я только сейчас прибыл и первый раз сошел на берег. Тело слегка ныло, ноги двигались вяло, но и в этом была своя прелесть.

Людей на улицах было не меньше, чем днем. Раскатистой волной накатила на меня и подалась дальше, обдав меня запахом духов, говорливая, всплескивающая смехом компания девушек и парней. Пронесли за клешню громадного красного краба. На скамейках весьма респектабельные мужчины пили из бутылочек пиво, прямо из горлышка.

На последние семьсот вон я купил два пакетика конфет и брикет бледно-зеленого фруктового мороженого и уже предвкушал душистый влажный холодок во рту, как вдруг услышал за спиной:

– О! О'лэг! Гуд ивнинь!

Это был мистер Ли из магазина «Оз». Широко расставив ноги, он придерживал под собой нетерпеливо урчащий и дрожащий мотороллер. Молодое приятное лицо, тонкие очки, чуть сдвинутые к кончику носа… В эту минуту кореец Ли показался мне милым давним другом.

– Смол-смол дринк? – показал он мне пальцами как бы уровень налитого в стакан спиртного.

Корейцы, с которыми я сталкивался, в большинстве своем, как и я, не очень хорошо владели английским, и эту фразу, дословно означающую «маленький-маленький напиток», следовало понимать как «чуть-чуть выпить».

Я уселся на заднее сиденье, и мы поехали по освещенной огнями, пестрящей людьми и витринами улочке – в горку, под черным корейским небом, сквозь волны острых запахов каких-то кушаний и рассеянных ароматов цветущих в кадках деревцев.

Остановились под стеной без окон. Узкие ступеньки вели вниз. Дальше – дверца, и снова вниз, навстречу исходящей из глубин музыке. В конце концов мы очутились в небольшом затемненном зале. В центре кольцом стояли столы, вернее, единый стол, как на заседаниях ООН. Внутри кольца у целой грозди телевизоров, направленных экранами в разные стороны, расхаживала симпатичная молоденькая девушка в мини-юбке. Снаружи сидели посетители, в основном мужчины. И над всем этим звучало пение. Чистый сильный голос выводил тончайшие переливчатые мелодии. Я не сразу обратил внимание, что поет один из сидящих за столом. Это было странно.

Нам принесли бутылки с пивом «Кроун» (корона) и широкое блюдо, в отдельных ячейках которого лежали соленые орешки, тонко наструганные нити сушеного кальмара, какие-то ягоды, пучки зелени и… Не может быть! Я вгляделся внимательнее. Так и есть – жареные кузнечики!..

Пока я идентифицировал кузнечиков, девушка в мини-юбке наполнила пенистым холодным пивом наши стаканы. Мне показалось, что вкуснее пива, чем это (и вообще ничего более вкусного), я не пробовал отродясь. Оно исчезало прямо во рту, не доходя до желудка, шипучими холодящими пузырьками обдавая язык и небо. Я весь отдался этому блаженству и даже не заметил, как у моего приятеля в руке оказался микрофон. Все вокруг захлопали. Мистер Ли неспешно отхлебнул из своего бокала, красотка что-то подкрутила в аппаратуре (на экранах девушка на берегу моря совершала плавные движения руками над головой и перед лицом), и вдруг на весь зал полились такие дивные звуки, что я забыл про вкуснейшее пиво и ошеломленно уставился на своего спутника. Затем микрофон передавали другим, и они тоже пели не менее прекрасно. Очевидно, тут подобрались одни певцы, решил я про себя. В эту самую минуту несколько человек что-то задорно крикнули мистеру Ли, а девушка подошла и протянула микрофон мне. Мистер Ли ободряюще улыбнулся:

– Рашен сон. (То есть – «русскую песню».)

Остальные захлопали. Я судорожно копался в своей небогатой музыкальной памяти, где были беспорядочно намешаны обрывки, разрозненные кусочки песен, что мы пели когда-то в студенческие годы под гитару Игоря.

– Зэ сон оф рашэн джеолоджистс! – провозгласил я наконец («песня русских геологов») и затянул старенькую песню Александра Городницкого «Все перекаты да перекаты…». И тут – о, чудо! – я услышал вроде бы свой голос, но в тысячу раз прекраснее, мощнее, мелодичнее. Приободрившись, я запел увереннее, наслаждаясь этой непривычной ролью, ощущая себя, как во сне, человеком, которому все подвластно. Правду сказать, я уже догадывался, что весь секрет в аппаратуре.

Позднее я узнал, как называется это устройство – караоке. Оно вскоре стало появляться и в нашей стране. А сейчас его может купить любой желающий. Но тогда ни о чем подобном я не слышал.

Несмотря на звуковую наполненность зала, мы с мистером Ли умудрялись переговариваться. Поскольку английский мы знали на одинаково невысоком уровне, мы без труда понимали друг друга. Мой собеседник, в частности, поведал мне, что в Корее тоже существует мафия, и магазинщиков, так же как и у нас, облагают данью (при этом он приставил ладонь ребром к горлу и закатил глаза); что он желал бы побывать в России, но боится, что там его еще круче возьмут в оборот (он чиркнул ладонью по горлу и вывалил язык). Я рассказал кое-что о себе. Словом, было хорошо, я напрочь забыл о «Биохимике», о Шурике, об оставшихся у Пети деньгах и о недавних мучениях, изредка напоминающих о себе легкими судорогами в мышцах ног.

Когда же мы, дружески похлопывая друг друга, что-то умиротворенно мурлыча, выбрались наружу из этого музыкального погребка, мой приятель не обнаружил своего «мотоскутера». Он рассеянно, поправляя пальцем очки, побродил туда-сюда, заглянул за угол, наконец махнул рукой и стал ловить такси.

– Смол-смол мани, – успокоил он меня.

У пропускного пункта причала «Сам-буду» мы распрощались.

– Олег… некст тайм… магазин «Оз». Кроссовки «Рибок», «Чемпион». «Катюша» – ноу! «Оз» – ес! Смол-смол прайс… маленький сенб. Онли фор ю!

Шура спал беспробудным сном и никак не отреагировал на мое шумное появление. Было около четырех часов ночи. Я открыл иллюминатор и с удовольствием втянул носом влажный морской воздух. Неожиданно за спиной у меня жалобно, протяжно застонал Шурик. Не иначе ему снились в эту минуту мешки с «Чемпионами» и десять тысяч пар детских тапочек.

КОНТРАБАНДИСТ

Бледным туманным утром, еще до восхода солнца, наш «Морской биохимик» покинул гавань.

Я пробудился от мелкого дрожания и рокота, доносящегося со всех сторон. Выйдя наружу, я едва пробрался меж рядов коробок на корму. Гористый берег медленно уходил вдаль, погружаясь в глубину тумана. И скоро не существовало уже ни этих гор, ни Пусана, ни Пети, ни мистера Ли… Одни волны и туман, и наше суденышко, неказистое, заваленное коробками, безлюдное. Как меня занесло сюда?! Кто бы мог подумать!.. Я, геолог, чье место сейчас в «поле», у «обнажения», на золоторудных месторождениях, – я плыву по океану с контрабандной партией корейских товаров!..

Начавшаяся качка заставила меня вернуться в каюту.

Качка была килевая – с носа на корму.

– Я килевую хуже переношу, чем бортовую, – жаловался Шурик, однако не пропускал ни одного завтрака, обеда и ужина.

– Почти никого не видно, все лежат, – сообщал он по возвращении из кают-компании, явно гордясь своей стойкостью.

Я, как и большинство, предпочитал лежать. В голове у меня прокручивались без всякого порядка разные моменты последних полутора месяцев моей жизни: шторм и смываемые за борт Толины чипсы, бар «Голливуд» с мадамами («Почему ха-ха?), наша с Шурой погрузка и после нее, после всех передряг – наслаждение пивом в музыкальном погребке в компании с мистером Ли. Почему-то теперь мне уже не казалось странным, как утром при отходе, мое здесь присутствие.

Поразмыслив, я вынужден был признать, что есть, наверное, даже нечто притягательное в том, чтобы вот так, на пределе нервного и физического напряжения, зарабатывать деньги, проявляя изворотливость, хитрость, расчетливость, надеясь на удачу, что-то теряя и что-то выигрывая, – вместо того, чтобы чинно ходить ежедневно на службу и получать в срок (а то и с запозданием) отмеренную тебе государственными чиновниками зарплату. В случае удачи такой промысел сулит большие деньги, которые, как известно, дают ощущение независимости. А все это вместе, помноженное на романтику риска и собственную дерзость, рождает образ некой красивой жизни, похожей на жизнь киногероев.

Неужели мне начинает нравиться такая жизнь? И этот далеко не чистый бизнес?

«В бизнесе морали быть не может, – вспомнилось мне высказывание Олега. – Те, кто осуждают, скажем, такую деятельность, какой занимаюсь я, считая ее аморальной, просто сами не имеют возможности или способностей ею заняться».

И хотя я подозревал, что такие огульные суждения друга вызваны не убежденностью, а скорее, наоборот – какими-то внутренними сомнениями, стремлением найти оправдание своему способу добывания денег, сейчас мне казалось, что в них есть доля истины.

Не происходит ли во мне самом переоценка ценностей? Ведь я всегда думал иначе.

Судно равномерно раскачивалось, плескались и шипели за стенкой волны. Надо мной шумно вздохнул о чем-то Шурик. Вероятно, он тоже решает сейчас какие-то свои жизненные вопросы. Или просто мечтает. О том, быть может, как он откроет свою фирму и уже не сам будет ходить в Корею, а посылать кого-нибудь. Олега, например. Или меня.

Верхняя полка внезапно заскрипела, и из-за края свесилась взлохмаченная Шурина голова.

– Ты, Вадик, молодец, что не бросил геологию, – проговорил он. – Я, знаешь ли, тоже имею тягу к науке. В биохимии не меньше возможностей и направлений, чем в геологии… А вот приходится заниматься этой мурой. Может, Олега такая жизнь и устраивает, когда только деньги на уме… Но не меня.

В эти дни, просматривая записную книжку Олега, в которой я по его просьбе отмечал количество купленных товаров и цены на них, я случайно наткнулся на предпоследней странице на запись, сделанную Олеговой рукой: «Деньги, выгода у иного контрабандиста играют второстепенную роль, стоят на втором плане… Контрабандист работает по страсти, по призванию. Это отчасти поэт. Он рискует всем, идет на страшную опасность, хитрит, изобретает, выпутывается; иногда даже действует по какому-то вдохновению… Ф. М. Достоевский ».

ПОД АРЕСТОМ

На третий день пути под вечер мы бросили якорь на ближнем рейде против мыса Анны. Осталось войти в бухту – и мы на месте. Как раз сегодня «своя» смена. Но мы почему-то стоим.

Бесцельно я брожу по палубе. Волн почти нет, лишь мелкая сонная рябь. На ней замысловатыми вензелями переливаются различные оттенки серого и голубого, напоминая рисунок агата (такие агаты мы с Олегом находили в Якутии). А прямо под бортом извиваются, точно играющие друг с другом огненные медузы, яркие блики солнца.

Нагретая палуба отдает краской. Кажется, время остановилось. Нет, это мы остановились, а оно идет, идет. Индигово-синяя тень от прибрежных скал все дальше протягивается по поверхности воды. Семь вечера. Пересменка таможни в восемь.

– Шо-то будет, – предрекает Шурик таким тоном, будто это касается лишь меня, но никак не его.

Но вот в половине восьмого с грохотом поползла из-под воды цепь. Может, еще успеем?.. Но по тому, как медленно мы вползаем в бухту, с какой ленивой неспешностью пограничник натягивает свою желтую ленту-границу, становится ясно, что к своей смене мы не попадаем. Поговаривали, что нас обошел и вклинился перед нами все тот же «Бурильщик».

Опять не успели!

Среди встречающих, выстроившихся в ряд, я разглядел Олега и Максима Румянова. Лица у них были пасмурные, как, наверное, и у меня.

– Смена целый день ждала вас! – с упреком, как будто я тоже был виноват в задержке, сообщил мне Олег, когда нас, пассажиров, уже прогнали через досмотровый зал и возле ленточки-границы удалось задержаться и поговорить. – Да я понимаю, – досадливо скривился он. – Как вообще дела?

– Плохо, – ответил я, решив сразу выложить худшее – про украденный мешок тапок и, самое скверное, об оставшихся в Корее деньгах.

Выслушав меня, Олег неподвижно уставился вдаль. Его молчание было для меня тягостнее любых упреков.

– Всех требуют на судно! – строго окликнул меня Володя, золотозубый представитель турфирмы, который в первом рейсе ратовал за «алексеевцев». – Звереют, – отозвался он на вопрос, как идет досмотр. – Грозят опечатать все внутренние помещения, где складирован груз.

Помещения в самом деле опечатали, в том числе и мою лабораторию, что повергло меня в полнейшее уныние.

Выходило, что лучше было бы весь товар везти на палубе под чипсами…

– Повторяю: на судне продолжается таможенный досмотр. Хождение по судну и выход на берег категорически запрещается, – звучало по трансляции. – Разгрузка опечатанных помещений будет разрешена только под наблюдением работников таможни.

Я воспринял это как приговор. «Под наблюдением» – это значит, всё будут считать. А у меня и считать необязательно: два ряда коробок чипсов за дверью, а дальше сплошь мешки.

Мы с Безбережным, понурые, сидели без дела в своей каюте. Время уже подвалило к полуночи.

Наконец пронёсся слух (народ, несмотря па предупреждение, все же осуществлял «хождение по судну»), что таможенники покинули теплоход.

– У вас опечатали? А у тебя? Что собираетесь делать? – тревожно переговаривались между собой коммерсанты.

В это время радио объявило:

– Судно находится под арестом. Любая выгрузка запрещена. С восьми утра будет продолжен таможенный досмотр.

Пассажиры, кто с отчаянием, кто со злобой в глазах, матерясь, разбрелись по своим каютам, как по камерам заключения. Судно под арестом. Сообщения с берегом нет. Остается только ждать, чем все это кончится.

– С нашей стороны никаких проколов не было, – пробормотал Шурик, словно заочно оправдываясь перед кем-то (перед Олегом, конечно же). – Тут уж элемент везения. Нам не повезло. Значит, и Олегу тоже…

Вот тебе и благоприятный период, вспомнил я Шурины предсказания.

Однако в шесть утра «Морской биохимик» почти бесшумно отвалил от причала и на самом малом ходу, воровски прячась в тумане, направился в глубь бухты – на сорок четвертый причал. Видимо, было достигнуто какое-то соглашение с таможней.

– Не ссы, Вадька! – вошел в каюту отлучавшийся Шурик. – Я сейчас говорил с кэпом. Он сказал: приводите своего таможенника, он мне в бумагах отмечает, что груз соответствует списку, ставит печать – и, пожалуйста, снимайте пломбы!

Здорово. Получается, у каждого должен быть свой таможенник. А может, у каждого и есть такой?

С палуб уже вовсю шла разгрузка. Толкались пассажиры, грузчики, милиция, бандиты. Среди последних я многих уже узнавал в лицо. Они по-хозяйски разгуливали по судну, покуривали, приятельски переговаривались с охранявшими теплоход омоновцами.

Подошел Олег с напарниками и Пашей-«макаровцем».

– Что с опечатанной лабораторией будем делать? – хмуро спросил я.

– Вскроем, – без тени сомнения ответил Олег. – Стоимость товара несравнима ни с какими последствиями.

Вскоре, однако, появился один из «своих» таможенников. Его привел представитель турфирмы Володя. Таможенник был при форме, с папочкой, щеголеватого вида. Он даже не взглянул на опечатанные двери, а сразу поднялся в каюту капитана. Через какое-то время оттуда с лихорадочной поспешностью выскочил Володя и принялся собирать с коммерсантов по сто долларов, после чего было разрешено помещения распечатывать.

Я прикинул в уме, что с десяти или двенадцати человек набралась сумма не менее тысячи долларов. Я за целый рейс столько не заработал. Да, выгодно быть таможенником.

– Ну как там Корея? – спросил у меня Румянов, когда мы, грязные и потные, отдыхали на мешках в Жупиковской квартире.

– Наваривается, – ответил я, незаметно для себя уже пользуясь распространенным среди коммерсантов жаргоном.

В тот же вечер я сбегал на почту и позвонил в Питер, домой. Как там? Может, институт уже работает?..

– Нет, все по-прежнему, – охладила меня Катя. – Твой шеф, мне сказали, подрабатывает ночным дежурным в гостинице.

Мой руководитель дежурит в гостинице. Известный ученый Скрыплев разносит телеграммы. Я вожу контрабандный товар. Все при деле. Но выиграло ли от этого государство? И уже не в первый раз у меня возникло подозрение, что кому-то, каким-то силам выгодно, чтобы люди интеллектуального труда в нашей стране деградировали.

ОБЫЧНЫЕ «ЗАМОРОЧКИ»

Потянулись монотонные, хотя и довольно хлопотные дни. Товар расходился медленно. Приезжавшие из Уссурийска, Благовещенска, Южно-Сахалинска знакомые покупатели-оптовики жаловались, что торговля идет вяло: у народа мало денег, везде задерживают зарплату. Олегу же нужно было скорее все продать, чтобы вернуть долг и получить новый кредит до своего отъезда в Америку.

– У Безбережного объявление вышло, – сообщил он однажды, – «Продаются тапочки “Жеребенок”». Жеребенок! О-о-хо-хо! Ни один человек не позвонил. Он не понимает, что меня подводит такими объявлениями. Мне же за него деньги отдавать.

Десять тысяч детских тапочек «зависли» у Шурика, и получить с него деньги до своего отъезда Олег уже не надеялся.

У нас дела обстояли не намного лучше. Так, выявилось, что хозяин магазина «Новая Москва» мистер Чу напихал тапочек совсем не тех расцветок, каких я заказывал.

– Особенно вот эти, красные с мордочками – стопроцентный тормоз, – заключила Ольга, выкладывая образцы товара в прихожей. – Наши женщины такое не носят.

Несколько раз Олег вывозил меня на Некрасовский рынок, где я располагался недалеко от входа с двумя коробками тапок и связкой юбок.

Сперва я чувствовал себя скованно, мучительно топтался возле своего товара, безнадежно озираясь, но после двух-трех выездов вполне освоился.

– Самые лучшие тапки! Отличная цена! Оптовая! – рекламировал я, удивляясь самому себе (увидели бы меня сейчас мои коллеги!).

Порой набегала толпа женщин. Они наперебой начинали выхватывать тапки из коробок, мерить, копаться снова, подбирая нужный размер.

– Не все сразу! – кричал я. – По очереди! Женщина, вы расплатились? А вы зачем вторую пару взяли? Первую положите обратно!

И все же за целый день удавалось продать не больше двадцати пяти – тридцати пар тапок и три – пять юбок.

– С такими темпами шестьдесят дней нужно выходить на рынок, чтобы все тапки распродать, – сделал заключение Олег.

Но все это показалось мелочью, когда обнаружилось еще одно пренеприятнейшее обстоятельство.

До этого дня к нам не раз приходили покупатели, интересующиеся спортивными штанами «Монтана», но уходили, когда Олег называл цену.

– Э-э-э! Дорага! – кричали эмоциональные вьетнамцы. Или хохотали, просто покатывались со смеху, как хорошие актеры: – Такой цена никогда нету!

– А какая ваша цена? – спрашивал Олег.

Те называли, и тут уже была наша очередь хохотать.

Вьетнамцы уходили. Потом возвращались и называли цифру ниже нашей, но чуточку выше своей.

– Размеры все есть? – всякий раз уточняли они.

– Все, – уверенно подтверждал я, ибо заказывал все размеры поровну.

После несколько дней переговоров столковались на цене в четыре доллара. Покупателей повели на склад. Они распотрошили все мешки, переворошили увязанные пачками штаны и с разочарованными лицами, что-то по-своему лопоча и жестикулируя, удалились.

Оказалось, все штаны (две с половиной тысячи) были только пятидесятого размера.

Олег со злобой отшвырнул мешок и рухнул на ближайшую коробку, глубоко продавив ее.

– Прогар, – процедил он.

У меня в душе все переворачивалось, как при качке. Это я привез такой товар!..

Единственным, кто сохранял выдержку, была Ольга.

– Олег! – звонким голосом выкрикнула она. – Чего сидеть, опустив руки?! – (Олег действительно сидел, уронив руки на пол). – Надо что-то делать. Поезжайте на «китайский» рынок.

На «китайском» рынке за наши штаны никто не давал больше трех и трех десятых доллара.

– Облом! Потеря в тысячу семьсот долларов, – посчитал в уме Олег.

Назад ехали молча. Мне казалось, что эти неудачи, связанные со мной, бросают тень и на нашу дружбу. И я лелеял надежду, что каким-либо чудесным образом найдется выход. Казалось, нужно лишь сильно этого захотеть. И я желал этого, как только мог, хотя некое суеверное чувство нашептывало мне, что, выпросив у судьбы поблажку сейчас, я могу не получить ее потом, в гораздо более критической ситуации…

Ольга встретила нас сияющая:

– А я штаны продала! Все! По три и девять.

Мы не верили своим ушам, но физиономии наши уже расплылись в блаженной глуповатой улыбке (насколько я мог судить по лицу приятеля).

Ольга рассказала, что вьетнамцы приходили после нас еще два раза, и она проявила героическую выдержку, отказываясь сбросить цену. Только после совершения сделки один из покупателей признался, что им необходимо было дополнить недогруженный, отправляемый в Москву контейнер.

Выходит, и в Москву проложили себе путь корейские товары…

– Великолепно! Молодец! – восторгался Олег, и мне показалось, что Ольга была рада не столько финансовому успеху, сколько тому, что муж ею доволен.

Когда миновали первые восторги, я задумался о том, сколько хлопот и неприятностей доставил я Олегу с Ольгой своими неумелыми действиями. Знать, не создан я для коммерции. Мое дело – геология, наука. У меня другой склад ума. И, пожалуй, Олег здорово рискует, готовясь отправить меня еще в один рейс. Я попытался выразить ему эти свои сомнения.

– Это ты из-за штанов? – усмехнулся он. – Брось! И не такое случается. Обычные заморочки. Я однажды привез две тысячи пар сапог, и все оказались сорок первого размера. – Он посмотрел на меня: дескать, каково?

Я закатил глаза, как когда-то мистер Ли, рассказывая о мафии.

– И ничего, потихоньку все распродали, – закончил Олег.

ТИМУР

К Олегу приехал его младший брат Тимур – этакий крепыш лет двадцати с пухлым, сохранившим детские черты лицом и черными кудряшками волос. Предполагалось, что он будет помогать мне в отсутствие Олега. Наблюдая за ним, я решил, что передо мной человек, у которого не бывает плохого настроения. Он всем улыбался жизнерадостной улыбкой, шутил, носился с шумом за Машкой по комнатам.

– Ничего, – зловеще предрекал Олег. – Поначалу он всегда такой веселый, а потом начинает тосковать по дому. Пойдут депресняки – и тогда он тебя задолбает.

– Чем же? – не мог представить я.

– Будет ходить и повторять одно и то же: как здесь плохо и как в Самарканде хорошо. Тебе тогда все придется делать самому – и товар продавать, и в магазины ходить, и посуду мыть.

Пока же Тимур охотно брался за любое дело.

– Тимур, не сходишь на склад? – отправлял я его с покупателями.

– Да, конечно!

– Посуду помоешь, ладно?

– Хорошо, я все сделаю.

С клиентами умел торговаться лучше нас всех.

– Олег, ты лучше не мешай, – прогонял он брата. – Только цены сбиваешь.

Покупатели, знавшие его по прошлому году, едва войдя, восклицали:

– А-а-а, Тимур! Ну, этот три шкуры сдерет. Где там Олег? Зови Олега! – строго требовали они, а сами с трудом сдерживали улыбки.

– Да я вам бесплатно, можно сказать, отдаю! – вдохновенно заливал Тимур. – Сам еще доплачиваю, лишь бы вам хорошую цену сделать,

Раза два мы выходили с ним вдвоем продавать тапочки, и торговля шла гораздо живее, чем у меня одного.

Однако не прошло и пяти дней, как Тимур затосковал по дому. Он уже почти не шутил, отпускал лишь какие-нибудь мрачные замечания, вроде:

– У нас в Самарканде я больше могу заработать, урюк-мурюк продавать.

– Зачем тогда сюда приехал? – сердился брат.

– По Машке вот соскучился, – уныло трепал тот Олегову дочку по голове, после чего снова надолго замолкал.

В один из таких дней Олег вывез брата в очередной раз на рынок с зонтиками, и тот, простояв с утра до вечера, не продал ни одного.

– Бычара! – ругался Олег, волоча к машине коробку и пакеты с товаром. Следом мрачно плелся продавец и исподлобья, щуря черные глаза, поглядывал в спину брата.

– Ты бы видел, как он стоит, – делился со мной Олег своим возмущением. – Зонтиком, как дубинкой, помахивает, так глядит, бык, что все его за десять метров обходят. Женщина одна осмелилась, спрашивает: «Другой расцветки есть зонтики?» – «Не нравится – иди», – рычит, а у самого полная коробка самых разных расцветок.

Ежедневно Тимур отправлялся на почту звонить домой.

– Уговаривает жену приехать, – комментировал Олег. – Месяц не может один побыть!

«Зато я могу», – грустно подумалось мне. В памяти возникла дочка. Вспомнилось, как накануне отъезда она подошла ко мне, обняла и говорит: «Ой, папочка, как я тебя люблю! Я всегда тебя любила, даже когда меня еще не было». Защемило в груди. Но ведь и ради нее я нахожусь здесь…

МАСЛОМ ВНИЗ

В конце концов новый кредит был получен, Олег отбыл с семьей в путешествие, а мы с Тимуром остались готовиться к следующему рейсу. Вернее, готовился один я, так как Тимур целыми днями сидел в кресле, не проявляя интереса к окружающему миру.

За неделю до рейса стало известно, что на «Морской биохимик» фирма «Марштур» набирает клиентов только с паспортом моряка.

– Пойдет «Скрыплёв» по паспорту туриста. Почему не хотите на «Скрыплеве»? – с очаровательной улыбкой пропела мне Эмилия Ивановна, когда я напомнил ей про обещанное для меня место по «овировскому» паспорту.

– Но, Эмилия Ивановна, вы же сами знаете, что там нет лабораторий, даже трюма нет! – вскричал я.

– Да, с помещениями там не очень…

На том разговор и завершился.

Правда, старпом «Скрыплева» Жбадин, сосед Олега по подъезду, уверял, что для нас у него найдется лучшее помещение. «Лучшее помещение», как потом оказалось, было всего в десять кубов объемом.

Шура Безбережный в рейс не шел.

– Какой мне рейс! – поднимал он плечи почти вровень с головой. – Я с тапочками надолго припух.

Мне на сей раз он предрекал период неудач, который, по его убеждению, будет длиться месяца полтора – до самого дня моего рождения.

– Это такое время, когда бутерброд у тебя будет падать исключительно маслом вниз, – образно пояснил он.

Поначалу эти пророчества как будто и впрямь начали сбываться. Я поневоле вспомнил о них, когда старпом Жбадин, единственный знакомый из команды, наотрез отказался принять у меня «закукленную» пачку валюты, чтобы спрятать.

– Ты что, смеешься?! Прошлый раз нас так шмонали, что я чуть инфаркт не получил. Зачем мне это надо? – морща и без того сморщенное бурое лицо, бормотал он.

– Олег советовал обратиться именно к вам, говорил, проблем не будет, – с трудом сохраняя выдержку, твердил я (судно вот-вот должно было уйти на морвокзал на оформление).

– Если бы он хотя бы заранее предупредил, я бы как-то подготовился…

– Но что делать?!!

– Подойди к кому-нибудь из команды. К боцману подойди, – и он поспешно удалился по коридору.

Кое-как удалось всучить пакет пропойного вида боцману с условием, что полпроцента от суммы пойдет ему (вообще же за такую услугу, как я узнал, берут одни, и два, и больше процентов). После этого мне стали лезть в голову всякие нехорошие мысли. Например: что, если этот боцман скоропостижно умрет? С виду он совсем доходяга. Или, пьяный, упадет за борт? Всякое ведь бывает… Что тогда? Ведь никто в таком случае не найдет этих денег (целое состояние!). В одночасье они для нас исчезнут. Вспомнил я и про оставшиеся у корейца Пети пять тысяч долларов. Вернее, я и не забывал о них, но сейчас подумалось: а вдруг он открестится, мол, никаких денег не оставалось…

Едва отплыли, возникла неприятность другого рода. Моя лаборатория оказалась единственной на судне, всем остальным пассажирам фирма предоставила по пять кубических метров в бывшем ВЦ – вычислительном центре, по величине напоминавшем трюм, где спрятать товар было практически невозможно. Неудивительно, что на мою кладовку начались посягательства. Одни пытались ее у меня перекупить, другие требовали справедливого раздела. Представитель «Марштура» Женя, сменивший на этом посту золотозубого Володю, тоже чернявый, с тонкими усиками, какие больше подошли бы игроку в бильярд, ходил за мной по пятам, уговаривая уступить помещение в пользу фирмы. И мне пришлось проявить несвойственную мне агрессивность и отшить их всех, как когда-то на «Турбидите» маленький злобный Сашок отшил выступающую за справедливость девицу.

Если в чем мне и повезло однозначно, так это с соседом по каюте. Это был высокий худощавый парень с чуть смущенной всегда улыбкой и деликатным манерами. Благодаря Володе (так звали соседа) я избавился от одной, мучившей меня заботы: как мне загрузить в одиночку предполагаемую гору товара? С этой задней мыслью я как-то в разговоре расписал ему выгодность покупки товара вместе со мной – тогда и цены будут для него значительно ниже, и не придется тратить время на поиски, так как магазины и их хозяева мне известны.

– Если так, то это упрощает мою задачу, – обрадовался Володя. – А я, со своей стороны, помогу тебе при погрузке, – сам предложил он то, о чем я намеревался его просить.

«НЕСОМНЕННЫЙ ДАР»

В этот раз я действовал намного четче, чем прежде. Мы с Володей переходили из магазина в магазин, продавцы встречали меня как родного, цены были для нас минимальными, и мой спутник искренне уверовал, будто имеет дело с прирожденным коммерсантом.

– У тебя несомненный дар! – говорил он с восхищением.

Наверное, скажи я ему, что я – геолог, он бы ни за что не поверил.

В магазине «Катюша» в этот приезд я был встречен совсем не так, как до этого. Петя, прежде почти не обращавший на меня внимания, нынче не отходил от меня ни на шаг. Он сразу развеял мои опасения насчет пяти тысяч долларов. На эту сумму он приготовил мне красивые костюмы «Поло Клаб» по цене на два доллара ниже, чем они продавались на Техасе, да и на остальное сбавил цены более, чем я смел надеяться. Я объяснял себе столь резкую перемену его чувством вины за оставшиеся у него деньги или тем, что в эти дни пришло мало российских судов. Но оказалось, что это не так.

Когда мы остались вдвоем, он обратился ко мне с непривычно горестным выражением лица:

– Вы не можете мне помочь?

Я посмотрел на него с недоумением: я? Помочь миллионеру Пете?!

– Один человек, – заговорил магазинщик почти шепотом, печально склонив свою большую голову, – должен мне деньги. Много деньги. Двести шестьдесят тысяч доллар. Он Владивосток. Я давал товар реализация… Человек этот есть мафия, я узнал. Это самый большой мафия Владивосток. Понимаете? Я хочу приехать. У меня есть документы… – и он стал показывать какие-то отксерокопированные бумаги. Вид у него был жалкий. Ясно было, что дело его безнадежно, он и сам, похоже, понимал это и обращался ко мне лишь по свойству человека надеяться на чудо, на неожиданную помощь или хотя бы в поисках сочувствия. Я и мог лишь посочувствовать.

– Вы только никому не говорите, я прошу, – шевельнулись крохотные губки на лунообразном лице.

Я предположительно догадывался, что тем человеком из мафии был Гладков, долгое время, по словам Безбережного, ублажавший доверчивого корейца. (Позднее я узнал, что во Владивостоке оседает таким образом немалое количество денег, и вернуть их магазинщикам часто оказывается не под силу.)

В скором времени начали поступать первые партии груза, и мой новый приятель Володя был совершенно ошеломлен.

– Я с такими масштабами впервые сталкиваюсь, – признался он, смущенно улыбаясь, после того как мы до полуночи таскали мешки с обувью на верхнюю палубу.

В результате наших усилий образовался длинный высокий ряд мешков, притулившихся к сложенным в виде блока коробкам чипсов и печенья. Ожидался контрактный груз, и я надеялся, что им полностью завалят мой товар.

– Не волнуйся, – заверял меня старпом Жбадин, – тут гора получится до самой трубы. Еще и драка за место на палубе будет.

Однако время шло, а палуба оставалась на две трети свободной, и, словно сигнал SOS, ярко сияли на ней мои оранжевые тюки.

ТАЙФУН

В день отхода, ранним утром, я внезапно проснулся, словно от толчка.

Стояла тишина, лишь чуть слышно посапывал на верхней полке Володя. По стеклу иллюминатора сбегали капли воды.

В одних трусах я выскочил наружу. Моросил дождь, змейками струясь по крашеной палубе. Город, море, небо – все было серым, дымчатым. В мгновение ока я взлетел по вертикальной лестнице на пеленгационную палубу. Мои мешки мокли. С брезента, покрывавшего чипсы и печенье, вода сбегала прямо на мой груз. Нижние мешки уже очутились в луже.

Чертыхаясь, я метался по судну, пытаясь отыскать хоть какой-то кусок брезента или полиэтилена. Попадались лишь обрывки, которые я кое-как лепил по верху мешков, большей частью без толку. Вспомнив, что каждая пара кроссовок или тапок упакована в полиэтиленовый пакет, я временно успокоился и, вернувшись в каюту, продрогший и мокрый, принялся заваривать чай. Однако отведать его мне было не суждено. Теплоход вдруг начал мелко дрожать и крениться, так что и Володя пробудился в тревоге и сел, держась за край кровати. Капли дождя уже не сбегали по стеклу иллюминатора, а размазывались по нему тоненькой пленкой. Нарастал гул. Даже здесь, в бухте, в порту, разыгрались такие волны, с такой силой принялись раскачивать и ударять судно о стенку причала, что, казалось, вот-вот расколотят его вдребезги.

Я снова выбежал под дождь. Брезенты, покрывавшие груз на палубах, вздувались зловещими пузырями, которые пучились на глазах и ползли от края к краю. Заряды дождя, словно пущенные из брандспойта, осыпали оголявшиеся ряды картонных коробок. Кусочки полиэтилена, покрывавшие мои мешки, давно улетели за борт. Казалось, от порывов ветра сотрясаются и сооружения порта, и сам город. Лужи делались шероховатыми и размазывались по асфальту пирса, как капли дождя по иллюминатору.

Вдвоем с Володей мы принялись таскать поддоны, сваленные беспорядочной кучей на берегу, надеясь сложить на них мешки, но не успели забросить на борт и десяток, как послышались свисток и окрики. Подкатил на велосипеде полицейский в сером мокром плаще.

– Э-э! – заорал он и энергично замахал рукой от судна к себе, показывая, что поддоны нужно вернуть.

Мы притворились, будто не понимаем.

– Э-э! – прокричал он еще более угрожающе и уехал.

Мы вновь ваялись за дело, но тут опять послышалось знакомое:

– Э-э-э! – но уже как будто с дружелюбными интонациями.

Дергая головой в сторону, полисмен вроде как приглашал меня следовать за ним. Поколебавшись, я внял его призывам.

За синим металлическим ангаром кореец указал мне на кучу сложенных стопками прорезиненных брезентов. Затем вытащил бумажку и на ней нарисовал – «20 $».

Я едва втащил этот тяжеленный пакет на палубу, рассчитывая, что сейчас разом укутаю весь свой пропадающий товар, стал разворачивать и ужаснулся. Все было в дырах, в пятнах мазута и в угольной пыли. На палубу стекала черная жижа. Полицейский, заработав двадцать долларов, больше не показывался.

Положение становилось критическим. В это время на палубу поднялся заспанный, с помятым лицом старпом Жбадин.

– Тайфун, – дыхнул он мне в лицо перегаром и замолчал, считая, видимо, что этим все сказано.

– И что? Что с контрактным грузом?! – прокричал я сквозь гул.

– Какой теперь груз! Какой дурак в такую погоду повезет?! – махнул он рукой, сплюнул и, шлепая по залитой дождем палубе домашними тапочками, отправился восвояси.

Выходит, мой товар останется незамаскированным… Какое-то время я находился словно в оцепенении, лишь отплевывался от дождя, слепо уставясь в серую мглу. Однако через пять минут я уже снова действовал. Позвонил в «Катюшу» Пете, и тот прислал мне с машиной два отличных новеньких пластиковых брезента с кольцами по краям и бобину капронового шнура. Затем я вступил в переговоры с хозяином чипсов, добиваясь разрешения использовать его товар для прикрытия моего.

– Только так, чтобы мои коробки не мокли, – нехотя согласился тот.

После этого я нанял за шестьдесят долларов двух матросов – молодого, резвого, и пожилого, медлительного и угрюмого (столь угрюмого, что в другое время я предпочел бы держаться от него подальше), и втроем, под шквалами ветра и дождя, мы перекладывали коробки, мешки, укрывали рвущимся из рук брезентом теперь уже единую кучу. Мы возились часа три. Натягивали, что было сил, концы шнура, и все равно брезент вздувался, с треском хлестал закраинами.

– Лучше не сделаешь, – заключили мои наемники, теперь уже оба угрюмые и мокрые.

Ураган же только крепчал. Выходить в открытый океан представлялось безрассудством, однако турфирма (в лице Жени) не желала нести дополнительные расходы и оплачивать внеплановую стоянку. У коммерсантов же не оставалось денег.

– Только выйдем, весь ваш груз полетит за борт, – предрекали матросы. – Никакие веревки не удержат. Все потеряете.

В отчаянии я готов был снова разрушить с таким трудом выстроенное сооружение и посбрасывать тюки вниз, в полупустое помещение ВЦ, где у меня также была сложена часть товара. Однако тайфун оказался, видимо настолько серьезным, что корейцы не решились прогнать нас, и мы простояли бесплатно до следующего утра, а после – еще сутки. Впрочем, было нечто унизительное в том, что корейские службы отнеслись к нам более гуманно, чем наша российская фирма.

ЧУН ЛИ

Нет худа без добра. На второй день непогоды, когда упругость ветра заметно ослабла, а дождь ударял лишь редкими рассеянными залпами, я смог осуществить свое давнее желание продолжить знакомство с городом. Я взял зонтик, фотоаппарат, заряженный японской обратимой пленкой «Фьюджи», и отправился во влажный, причесанный ветрами Пусан. Я лишь слегка жалел, что некому будет сфотографировать меня самого, поскольку Володя остался на судне. Поэтому как благосклонный жест судьбы воспринял я неожиданное знакомство.

Неподалеку от Техаса я остановился на перекрестке двух улочек, раздумы–вая, куда мне направиться. Оглядываясь по сторонам, я среди размеренно бредущих прохожих заметил стоящую в такой же, как и я, нерешительности девушку. Я принял ее за школьницу, до того она была тоненькая, с прямыми черными волосами, с сумочкой-портфельчиком через плечо. Мы встретились взглядами, и она, хмыкнув чему-то, быстро отвернулась. Мне это показалось забавным, и я шутливо, подражая «мадамам» из «Голливуда», спросил:

– Почему «ха-ха»?

– За-блу-димся? – с усилием по-русски ответила кореянка, смешливо глядя на меня.

Минуту спустя мы уже шли рядом. Ветер подталкивал нас в спину. Через несколько мокрых кварталов я выяснил, что Чун Ли (так звали девушку) – студентка, что она живет и учится в Сеуле, изучая в университете русский язык и литературу.

– У меня есть… мечта… – приподняв глаза к небу, едва ли не по слогам излагала она свои мысли, – изучать… изучить русский язык совершенно… совершенство.

(Никогда не предполагал, что у кого-то в азиатских странах может быть такая мечта.)

Пока же о совершенстве говорить не приходилось. Перед тем как что-то промолвить, моя спутница тихонько шевелила губами, вопросительно взглядывала на меня, словно ожидая подсказки, и иной раз смолкала на половине слова, прижав губы пальчиком. Но это, казалось, лишь прибавляло ей обаяния.

Как я понял, она приехала в Пусан впервые, так что мы с ней одинаково плохо ориентировались. Тем не менее, мы пешком достигли раскинувшегося по предгорьям парка района Чагалача. Там мы поднимались и спускались по бесчисленным каменным лесенкам, среди буйной растительности, любуясь видом города, просторной бухты и синеватых скалистых островов. И где бы мы ни находились, нас повсюду настигал влажный, пахнущий дождем и океаном ветер. И оттого, что рядом со мной была девушка, жительница этой страны, все вокруг уже не казалось мне чужим, как прежде, словно ее связь с этой землей передавалась каким-то образом и мне.

На крохотном, прилепившемся к уступу балкончике на развороте лестницы мы сфотографировали друг друга. На получившихся впоследствии слайдах ветер разметал волосы Чун Ли, раздул пузырем ее тонкую блестящую курточку. Сам же я, сощурившийся, похож на корейца.

Потом мы сидели в чистом уютном кафе, ели разноцветное мороженое в пластиковых чашечках и беседовали. Наверное, со стороны наша беседа напоминала разговор глухонемых. Чун Ли, подбирая нужное слово, приоткрывала рот, шевелила пальцами рук и порой издавала тонкий звук, как если бы брала ноту.

Я по нескольку раз повторял одно и то же, усиленно жестикулируя.

– Вы любите… поэти? – спрашивала девушка.

– Петь?

– Нет, нет. Пети – нет, – с белозубой улыбкой трясла она головой. – Поэти.

– Стихи? – догадывался я.

– О, да, да! Стихи! – искренне обрадовавшись, она торопливо расстегнула свою сумочку-портфельчик, вытащила и развернула передо мной широкую тетрадь:

– Напишите, пожалуйста, ваше… лучший поэти… стихи, какой вы любите.

Я записал «Приморский сонет» Ахматовой и долго затем растолковывал, что означает «с неодолимостью», «ветхий», «скворешни» и о чем вообще стихотворение.

– Я буду изучать… изучить этот стихи и почитать моим друзья…

Было мне удивительно легко и приятно с ней, и ни разу даже не пришло в голову заговорить о коммерции или похвастаться перед ней количеством долларов, что я привез с собой в Корею, как хвастался я некогда перед Ём Ён Сон.

Расстались мы уже в сумерках у освещенной электричеством будки пропускного пункта причала. Девушка приблизилась ко мне вплотную (что за чудные духи!), приподнялась на цыпочки (я уже было решил, что она собирается меня поцеловать)…

– Ва-дим, – произнесла она в самое мое ухо, так что мне стало щекотно, – я… я хочу день сего-дня… не забывайти.

Тогда я поцеловал ее.

Кто знает, предоставь судьба нам с Чун еще несколько встреч, и, возможно, еще одной сентиментальной любовной историей стало бы в мире больше. Однако в мире куда больше историй, которые, не успев начаться, оборвались по воле обстоятельств.

Так и я, расставаясь с Чун, знал, что это, скорее всего, мой последний рейс в Корею.

КАЖДЫЙ ЗА СЕБЯ?

Рано поутру отшвартовались и под все еще довольно резвым ветерком, треплющим расхлябанные брезенты и видавший виды флаг, покинули гавань.

В открытом океане нас встретила крупная остаточная зыбь, накатывающая большими пологими валами. Стулья ездили по полу каюты, а мы передвигались, держась за стенки. Но меня беспокоило другое. Мысленным взором я видел пустоту огромного помещения ВЦ и жалкую горку сложенных там моих мешков (всего около двадцати штук), как будто специально выставленных напоказ.

– Надо как-то прятать товар, – теребил я тех, чей груз также был свален в ВЦ.

– Нечем прикрывать, чипсов никто не дает, – отвечали мне.

Повариха Наташа, у которой я накануне выпросил тридцать коробок чипсов, чтобы прикрыть ими мешки в лаборатории, призналась, что у нее в поварских кладовых имеется еще коробок сорок.

Но что такое сорок коробок на такое помещение! Ими даже одну мою кучу не прикрыть. Сложить их штабелем у двери, изобразив, будто все помещение загружено чипсами? Но они рухнут от первого легкого толчка… Не знаю, что бы я делал, если бы двое ребят из Екатеринбурга, Юра и Василий, не предложили мне перетащить мои мешки в оплаченную ими кладовку, выходящую в ВЦ.

– Все равно место остается.

– Отлично! А я найду чипсы для прикрытия, – обрадовался я.

После того как все было устроено, Василий и Юра повлекли меня за собой:

– А теперь пойдем выпьем.

Но в эту минуту меня окликнул Федор, хозяин чипсов на пеленгационной палубе, и предупредил, что кое-где между коробками и в просветах поддонов проглядывают мои оранжевые мешки. Пришлось ползать на четвереньках по палубе и затыкать все щели обрывками картона.

Помнится, в первом рейсе Олег внушал мне, что у коммерсантов действует принцип: «Каждый за себя». Никто никому не помогает и не жертвует своими интересами. Если у тебя мокнет или валится за борт груз или тебя «взяла за жабры» таможня – это твои личные проблемы, сам выпутывайся. Не забыл я и высказывания Симона о качелях, о том, что общего успеха быть не может (если один вверху, то другой внизу). И я морально был к этому готов. Но тем отраднее было видеть, что правило это не всегда выдерживается. Володя, Федор, Юра с Василием, Наташа-повариха – все они как-то не соответствовали образу жесткого, преследующего лишь свои корыстные интересы коммерсанта, какой у меня поначалу сложился.

В последний день пути установилась тихая солнечная погода. Судно почти не качало. Улегшись на одеяле на верхней палубе, я предавался мечтам.

Правда, это были не те туманные грезы, что овладевали когда-то мною на уроках географии в школе, а гораздо более конкретные видения. Я воображал, как явлюсь домой (добытчиком, почти что героем!), как будет вокруг меня хлопотать жена и как я вручу всем подарки, как обрадуется дочка великолепной, с таким старанием выбранной для нее кукле. Как сам я займусь наконец наукой, не заботясь о деньгах. Если только институт… Тут мои фантазии начали быстро угасать.

И чтобы отвлечь себя от тревожных мыслей, я поднялся с одеяла и принялся еще раз осматривать кучу, где был упрятан мой товар.

«СТРОГИЙ» ДОСМОТР

В сиреневатом свете гаснущего дня наш «Профессор Скрыплев» (не тот, что разносит телеграммы, а тот, что возит в Корею коммерсантов) вошел в бухту и причалил у ярко освещенного здания морвокзала, пугающего и притягивающего одновременно. На берегу среди встречающих я разглядел Максима Румянова, Тимура и между ними – незнакомую девушку с косой. Жена Тимура, догадался я. Сам Тимур выглядел бодрым, от былой депрессии, похоже, не осталось и следа.

Мы помахали друг другу, поулыбались, прокричали обычные в таких случаях фразы: «Ну как?!», «Все в порядке?», «Когда разгрузка?» и так далее, и уже устали улыбаться и начали тяготиться этим взаимным созерцанием.

– Идите! – махнул я им.

Максим все же остался, чтобы узнать результаты досмотра. Досмотр производил один-единственный таможенник (остальные из этой смены работали на пассажирском теплоходе «Несмеянов», представлявшем, очевидно, для них гораздо больше интереса). Наше суденышко стояло, оттянувшись на канатах, метрах в пяти от берега. Полоса воды служила, по представлениям таможенников, надежной границей, и потому желтую ленту сняли (вместе с пограничником и его апатичной собакой).

Досмотр начался с каюты екатеринбуржцев – Юры и Василия – и тянулся уже больше часа. Что там происходило, оставалось только гадать. Все прочие пассажиры в это время встревожено бродили по коридорам и палубам, невзирая на приказ «всем оставаться на своих местах», тихо переговаривались.

– Перешел в другую каюту, – шепнул кто-то.

Появился Василий с капельками пота на смуглом лбу.

– Ну, озверел! – закатил он свои темные цыганские глаза. – Наборы посуды у нас задекларированы – заставил все распечатать и в каждую кастрюльку заглянул. Постели, одежду – все перетряс. Не иначе навел кто-то…

Не говоря никому ни слова, я поспешил в свою каюту, извлек из обувного отделения шкафчика блокнот с компрометирующими записями (количества товаров, цены) и замер, не зная, куда его спрятать. Казалось, куда ни спрячь, везде его легко найти. Прокидав в уме с десяток вариантов, я сунул книжицу в полиэтиленовый пакет, пихнул туда же кусок мыла для веса и, выскочив на корму, метнул эту посылку Максу на берег.

О дальнейших действиях «озверевшего» таможенника поступали разрознен–ные сведения: «Трюм опечатал», или: «Сказал, чтобы в ВЦ весь товар разложили, будет сверять со списками…»

Наконец, до всех дошло… Стали спешно собирать деньги. По идее, это должен был организовать представитель фирмы Женя, который все это время суетился возле рьяного таможенника. Когда же он передал взятку и досмотр пошел веселее, лицо у Жени сияло самодовольством благодетеля. Скоро он забежал к нам с Володей в каюту, возбужденный, раскрасневшийся, точно именинник.

– Есть чего-нибудь из выпивки? Давайте быстренько! – фамильярно потребовал он. Забрал у меня несколько баночек пива. Юра с Василием пожертвовали бутылкой рома. В чьих-то коробках проткнули дыру и вытащили с десяток пачек чипсов.

Пока таможенника потчевали, я вышел на палубу. Стояла звездная ночь. Огромная мерцающая туша «Несмеянова» беззвучно застыла рядом, точно прислушиваясь к происходящему у нее внутри. А там, наверное, аппетиты таможенников были куда неуемнее.

– Вадим! – окликнули меня с берега (Макс все еще был здесь). – Таможня все что ли?

– Все, – сам еще не веря в это, ответил я.

Таможенника ублажали часов до трех ночи. Затем он объявил, что его ждут коллеги и что их тоже нужно чем-нибудь побаловать. Собрали гостинцев и для коллег.

На протяжении оставшейся ночи в коротких, быстротечных снах для меня продолжался таможенный досмотр. То мне снился давешний таможенник, которого я так и не лицезрел в реальности. В сновидении он был похож на корейца полисмена, выманившего у меня двадцать долларов. С грозным кличем: «Э-э-э» – он решительно отбрасывал брезент, и под ним не оказывалось коробок с чипсами, а громоздились одни мои мешки. Таможенник (он же полицейский) с томительной медлительностью развязывал мешок, торжествую–ще переворачивал его, и на палубу струей сыпались цветные стеклышки. И я уже не боялся таможенника, а суматошно соображал, как я объясню Олегу, почему вместо кроссовок я привез стекляшки… (Не те ли это стекляшки, о которых кричал шеф в нашу последнюю с ним встречу? Стекляшки, за которые страна расплачивается недрами?..) То я как будто метался по каюте с пачкой валюты, не зная, куда ее спрятать. Вот-вот откроется дверь, и войдут таможенники. Откуда-то появлялся Витька Жупиков. «Послушай меня, – говорил он, – у меня есть опыт: прячь в трусы».

В шесть утра заработали двигатели, и мы отбыли на «пески», то есть на сорок четвертый причал. Уже при разгрузке ко мне стали подходить покупатели-вьетнамцы, и я продал им прямо с теплохода тридцать мешков тапок по хорошей цене. В тот же день появились сахалинцы, уссурийцы и забрали все кроссовки, ремни, сумки и половину женских тапочек.

МАЛИКА

Вечером мы пили джин с тоником. Надо полагать, в эти минуты физиономия у меня была не менее самодовольная, чем у Жени из фирмы «Марштур». Все завершилось прекрасно, и я усмехался в душе, вспоминая Шурины предсказания неудач и крупных финансовых потрясений.

Малика, жена Тимура, смуглая, широколицая, с длинной темной косой, хлопотала на кухне и не позволяла мне даже стереть со стола пролитый тоник.

– Вы что делаете?! – с ужасом на лице вскакивала она и выхватывала у меня тряпку. – Сядьте, я сама все сделаю.

Я разморено откидывался на спинку стула.

– Вадим, а ты кроссовки мне привез? – потупясь, спрашивал Тимур.

– А как же! – улыбался я, любуясь широтой своих жестов. – В коридоре пакеты – там кроссовки, и пиво, и печенья две коробки. Тащи все сюда!

– А мне кроссовки? – шутливо проныл Максим.

– Будут и тебе.

«Наверное, Олег оказывает услуги и всяческие благодеяния своим приятелям (и мне в том числе) не только ради дружеских отношений, но и для собственного удовольствия», – мелькнула у меня догадка.

– Вот видишь, Тимур, – наставительно проговорила Малика. – Надо бросать учебу и идти работать к Олегу.

Тимур сопел, натягивая фирменные кроссовки сорок пятого размера (очередной подарок мистера Ли из «Оза»).

– Тимур все еще надеется, – пояснила она мне, – что после окончания университета он найдет себе работу. Кому сейчас нужны химики или биологи! – воскликнула она несколько театрально и посмотрела на нас с Максимом как на единомышленников.

– Никому, – согласился Румянов.

Тимур, насколько мне было известно, учился на химическом факультете, а Малика – на биологическом в Самаркандском университете.

– Вот вы, я слышала от Тимура, геолог? – обратилась она ко мне и, не дожидаясь ответа, прибавила: – И Олег геолог, и его жена. А занимаетесь коммерцией!

Понятно было, что говорится это для мужа.

– Мне остался всего один курс, – промычал Тимур, и я догадался, что такие разговоры ведутся у них не в первый раз.

– Я ему говорю, – продолжала Малика, – если тебе так хочется иметь высшее образование, купи себе диплом и успокойся. И не трать время!

– Действительно! – подтвердил Тимур, кивая мне. – У нас диплом можно купить за сто долларов. А «красный» – за двести. Причем все четко: со всеми записями, с подписью ректора… Хочешь вторую специальность? – спросил он у меня в шутку. – Сто долларов! Тебе как другу и за пятьдесят найду. Раньше дороже стоил. И не всякий мог купить, только через знакомых, – увлеченно продолжал он. – Сестра мне рассказывала, что на юридический факультет диплом стоил раньше десять тысяч рублей. Тогда это было почти десять тысяч долларов!

«Даже фальшивые дипломы потеряли цену», – подумалось мне.

– На юридический и сейчас дорого, – уточнила Малика.

– А корочки таможенника у вас можно купить? – усмехнулся Максим, подливая всем джина.

– Это будет, наверное, еще дороже, чем диплом юриста, – заметил я.

– Если по специальности не устроиться, тогда и вправду – зачем тебе диплом? – обратился Максим к Тимуру.

– Может, пригодится когда-нибудь. Я надеюсь!

– Какой смысл?! – с досадой вскричала его жена и повернулась ко мне: – Мы с Тимуром, пока вас не было, продавали остатки Олегова товара на рынке. И заработали больше, чем в прошлом году за все лето в стройотряде. Разве не ясно, чем сейчас нужно заниматься?!

«Сейчас нужно быть специалистом делать деньги», – вспомнилось мне из давнего разговора с бывшим однокурсником Игорем. Однако теперь этот «постулат» не покоробил меня так, как в первый раз. Я сам уже стал специалистом в этой области.

АФЕРА

На этот раз товар продавался быстро и по хорошим ценам. А пока я был Корее, Тимур с женой распродали все остатки от предыдущих партий. И как бы сам собой встал вопрос о следующем рейсе. Но был в этом вопросе один смущающий момент. Он касался тех условий, на каких Олег занял для нас деньги, а именно: получив кредит в тридцать тысяч долларов, мы с Тимуром в случае одного сделанного рейса должны были вернуть Шмакину по приезде Олега тридцать пять тысяч, а в случае двух рейсов – сорок.

Вопрос этот обсуждался еще до отъезда Олега.

– Как Шмакин узнает, сколько рейсов сделано? – спрашивал Румянов.

– Он может проверить это в любой момент, – заверил Олег. – Все списки пассажиров поступают к ним в Управление научным флотом. И вообще, я не хотел бы идти на такой шаг; у нас со Шмакиным все строится на полном доверии.

И вот теперь надо было решить, стоит ли затевать еще один рейс. Я полагал, что заработал уже достаточно, и предпочел бы отправиться поскорее в Питер и продолжить свои научные изыскания. К тому же не следовало искушать судьбу. Это как в азартных играх: повезло? выиграл? – и уходи!

Но однажды, вернувшись со склада, я услышал из кухни разгоряченный голос Малики:

– Ты же ничего толком не заработал! Вадим заработал, а ты нет!

Вечером за столом она как бы между прочим заметила:

– А почему бы вам не отправить кого-нибудь другого? Дать ему деньги…

– Тогда Шмакин ничего не узнает, и не надо будет платить ему лишних пять тысяч, – подхватил Тимур и покосился на жену. Та спокойно пила чаи, затенив лицо упавшей прядью каштановых волос.

– Такой случай… – протянул Тимур.

Может, и вправду глупо отказываться от рейса, который сулит гарантированных пять тысяч долларов? А кроме того, действительно получается, что я, заработав, отваливаю, а Тимур с Маликой остаются почти ни с чем.

Стали прикидывать, кого можно было бы отправить. Шуру Безбережного? Но Шурик в эти дни находился на Сахалине – продавал там нескончаемые тапочки «Жеребенок». Шура Голощупов на наше предложение покачал головой:

– Страшновасто…

Володя, мой недавний сосед по каюте, заехавший к нам обменять несколько костюмов на другие размеры, на мои слова: «Давай тебя в Корею зашлем» – замахал руками:

– Да вы что! Я уже насмотрелся, что это такое! Какие это объемы! Я не самоубийца!

И я уж было решил, что ничего из этой затеи не получится… Как вдруг объявился Безбережный.

Он стоял на пороге, дыша, как после марафонского пробега, так что трепетали усы. Можно было подумать, что он бежал сюда прямо с Сахалина, если бы Сахалин не был островом.

– Ты что же, готов идти в рейс? – спросил я его с сомнением.

– Конечно! – отчеканил он. – Для этого и приехал, бросив там все дела. Надо выбираться из долговой ямы.

Обговорили условия. Мы беспроцентно ссуживаем Шурика десятью тысячами долларов, а он на всех троих привозит товар на тридцать тысяч (позже добавились еще шесть тысяч долларов Максима Румянова).

Зная Шурину импульсивность (памятуя последний случай с десятью тысячами пар детских тапочек), я расписал ему все до мельчайших подробностей. Я выделил главный товар и дополнительный, продумал запасные варианты на случай, если какого-то товара не окажется. Позвонил в Пусан и сделал заказы, заранее договорившись о ценах.

Составленную мной программу действий на пяти листах мы назвали «Главная книга» (кажется, существует такая книга для бухгалтерских записей).

– Шурик, не проявляй инициативу, делай все, как указано в «Главной книге», – внушал я Безбережному.

– Конечно! – без возражений, даже с энтузиазмом, соглашался тот. – Буду, как зомби, шпарить по программе. По гороскопу, у меня этот год неудачливый, мне инициатива противопоказана.

– Все хорошенько спрячь. Заранее договорись с кем-нибудь насчет чипсов для прикрытия, – наставлял я Шуру, как когда-то наставлял меня Олег.

Раз или два, будто пробудившись на секунду, я недоумевал, как это я так себя закружил. И при этом у меня, как когда-то и самолете, возникало ощущение скольжения по ледяной горе, когда впереди пугающая неизвестность, но остановиться, затормозить ты уже не в силах.

ПРЕДЧУВСТВИЯ

Ходили упорные слухи о резком ужесточении таможенных правил с первого июля, то есть как раз когда Шура будет в пути. Это накаляло и без того взвинченную обстановку, связанную обычно с отправкой в рейс. Не нравилось мне и то, что оформлялся Шурик через незнакомую нам турфирму, так как от нашей рейсов в эти дни не было.

Может, еще не поздно остановиться, размышлял я. Кое-что мы заработали, а в случае провала потеряем всё да еще и в долгах окажемся. Но маховик уже был раскручен: путевка куплена, товар в Корее заказан, многие из наших покупателей предупреждены.

– Вадим все продумал, – внушительно говорила Малика Тимуру, когда тот приставал ко мне с вопросами. Но мне кажется, она чувствовала мои сомнения, и слова эти предназначались скорее для меня.

Решительности мне придало полученное в эти дни письмо от жены, из которого я узнал, что неоплачиваемый отпуск в институте продлен.

В самый последний момент вместе с Безбережным решил отправиться в Пусан и Шура Голощупов (со своими деньгами и деньгами знакомых ребят). С одной стороны, это как будто радовало: все же вдвоем надежнее и грузить проще; а с другой – настораживало: ведь Голощупов, как я слышал от Олега, всегда отличался невезучестью – у него и товар из машины не раз воровали, и «реализаторы» исчезали, не вернув денег. Похоже, я становился суеверным…

Теплоход «Ламинария» отошел в полдень. Запомнились лица наших посланцев – напыженное лицо Безбережного и окаменевшее, с печатью какой-то обреченности – Голощупова. Рейс намечался долгий, с заходом в Японию, а значит, предстояло долгое ожидание.

Таможенное законодательство действительно ужесточилось. За контрабанду в особо крупных размерах теперь грозило, помимо изъятия товара, тюремное заключение сроком от трех до пяти лет с конфискацией имущества.

– В особо крупных размерах – это как раз наш вариант. Так что Шурики сейчас кандидаты в зэки, – мрачно пошучивал Максим.

– Если начнут сажать, кто же в рейс ходить станет? Таможенникам тогда тоже ничего не перепадет! – восклицал Тимур.

Чаще мы проводили вечера в молчании, думая, несомненно, об одном и том же.

Стремясь развеять тревожные мысли, я в куче Олеговых книг откопал, казалось бы, то, что мне нужно – произведение Дейла Карнеги о том, как перестать беспокоиться.

«Представьте себе самое худшее, что может случиться, – советовала книга. – Постарайтесь смириться с этим. А затем спокойно подумайте, как изменить ситуацию».

Я представил себе худшее – конфискацию всего товара и арест двух наших «экспедиторов», и мое беспокойство начало переходить в панику. Смириться с этим «худшим» было выше моих сил.

Незадолго до возвращения Шуриков прибыл из Штатов Олег с семьей. Квартира сразу ожила. Рассказы, показ фотографий – все это отвлекло нас на время от томительного ожидания. Олег был очень доволен поездкой и не стал распекать нас за самовольное решение послать Шуру в Пусан.

В один из вечеров Олег решил развлечь нас чтением выдержек из брошюры «Таможенный кодекс Российской Федерации», которую он приобрел в аэропорту.

– «Контрабандой называется, – судейским тоном читал он, – перемещение через таможенную границу помимо или с сокрытием от таможенного контроля, с недостоверным декларированием наркотических средств, ядов…» Это нас не касается, – прибавил он от себя. – Вот: «а равно такое перемещение иных товаров, совершенное в крупных размерах». «Контрабанда наказывается в соответствии с уголовным законодательством Российской Федерации».

Мы слушали в мрачном молчании.

«Ламинария» прибыла восемнадцатого июля. Оформлялась она на рыбной таможне, считавшейся более сговорчивой (ради этого и пассажиры набирались только с паспортами моряка). Вечером «Ламинария» подошла к морвокзалу.

Судно имело странный вид. Оно сплошь было обложено автомобилями. Машины не помещались на палубах и торчали над бортами. Корма напоминала веер игральных карт, зажатых в гигантском кулаке.

В этот раз я был в роли встречающего.

– Как дела, Шурик, как таможня? – кричал я с берега, в то время как теплоход, урча, боком приваливал к причалу.

– Всё. Прошли! – поблескивал Шурик железными зубами (рядом сдержанно улыбался Голощупов). – Нашу лабораторию даже не открывали! В основном оформляли машины, – долетало до нас.

– Все купил? – беспокоился я уже о другом.

– Все, согласно «Главной книге»!

– Налог большой насчитали? – деловито осведомился Олег.

– Не знаем еще. Мы задекларировали пятьсот коробок чипсов. Можно было и двести указать, но решили не наглеть.

– Это все фигня! Заплатим, – удовлетворенно кивнул Олег.

Уже пришли в движение портовые краны, цепляли машины крюками под днище и снимали на берег. Хозяева в большинстве своем сразу на них и уезжали. В это же время на бетон причала летели мешки и коробки.

Мы же решили производить выгрузку, как всегда, с утра на сорок четвертом причале.

Дома в этот вечер мы радовались успешному завершению рейса и с хохотом провозглашали тост: «За таможню!»

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ АККОРД

Утром следующего дня при бледном свете едва приподнявшегося над туманным горизонтом солнца мы таскали по трапу доставленный Шуриком товар в крытый кузов грузовика. Безбережный с Голощуповым где-то в недрах теплохода извлекали груз из лаборатории и волокли по коридорам. Серега (компаньон Голощупова) выбрасывал тюки на палубу, а уже мы с Максимом несли их на корму к трапу и далее – к машине. Тимур принимал. Олег уехал за Пашей-«макаровцем». Параллельно с нами другая команда коммерсантов и грузчиков наваливала на берегу, видимо в ожидании транспорта, гору привычных для глаза плоских мешков (со спортивными штанами, определил я безошибочно). Все шло как обычно…

И никто ничего не понял в ту минуту, когда на борт с незаметно подошедшего катера вдруг стали впрыгивать люди в голубой форме. Таможенники!

– Выгрузку прекратить! – раздалась команда.

Двое из прибывших сразу захватили трап, один занял позицию возле кучи мешков на берегу.

– Всё обратно! – железным голосом приказали мне (я как раз нес к трапу коробку).

Нечто похожее на тошноту охватило меня. Как после американских куриных окорочков. «Вот он, провал», – стукнуло в мозгу. Тотчас вспомнились пророчества Шуры Безбережного о финансовых потрясениях, и моя убежденность, что когда-нибудь представители власти явятся-таки во время выгрузки… И это случилось. Я видел злые глаза, искривленные рты таможенников, их быстрые перемещения, слышал топот их ботинок по железу палубы, короткие резкие окрики. Это была реальность. Но разум отказывался ее принять.

– Что такое? В чем дело? Мы таможню прошли! – кричала в это время рослая плечистая девица (как выяснилось позднее, хозяйка мешков на берегу).

– Вот мы сейчас и проверим, что у вас задекларировано и что в наличии, – отвечал ей зычный голос.

Действуя скорее автоматически, я успел бросить коробку обратно к дверям и, оскалясь, прошептал выглядывающему оттуда Голощупову, чтобы они с Шуриком быстро тащили все обратно и запирали лабораторию. Вернувшись на корму, я с намеренно развязной медлительностью (а на самом деле находясь на грани обморока) проследовал по трапу мимо двух охранников (один поигрывал дубинкой) и, пройдя по набережной, приостановился возле грузовика, с показным безучастием глядя куда-то вдаль.

– Закрывай потихоньку дверцы и отъезжай, – не поворачивая к Тимуру головы и почти не двигая губами, зловеще прошипел я.

– А что случилось, Вадим? – без тени тревоги откликнулся из кузова-будки Тимур.

– Таможня, видишь?! П…ц приходит.

– Какая такая таможня! Мы же прошли таможню!

– Быстро отъезжай!

Столь же медленно я отошел, однако таможенник на мешках что-то заподозрил.

– Машина – на месте! – приказал он.

И все же в эти первые минуты общей суматохи Тимуру удалось угнать на одну треть заполненный грузовик.

Тем временем несколько таможенников уже нырнули внутрь теплохода. Двое парней-охранников (пацанов почти что), в черных бушлатах с желтой эмблемой «Таможня» на рукаве, расхаживали с дубинками вдоль борта. Долговязый тип с повадками сторожевого пса, стоял возле трапа, упершись рукой в бок, где висела кобура с пистолетом. Всеми распоряжался кривоногий очкастый молодой таможенник с мясистым носом и пучочком белесых усов под ним, чем-то похожий на Витьку Жупикова. Мы – я, Румянов и приятель Голощупова Серега, как пришибленные, стояли на корме, чуть в стороне от трапа.

Чувствуя наконец, что судно у них в руках и ситуация под контролем, таможенники несколько расслабились. С некоторыми удалось даже вступить в переговоры, из которых мы выяснили, что это оперативная таможня, действующая обычно в экстренных случаях, что их облава связана с «наводкой», судно «застучали». Кто?!

– Мы знаем кто, – уверенно заявила девица, хозяйка мешков на берегу. – Сейчас поедем к нему. Он нам за все заплатит!

Получалось, что мы оказались жертвой чужой межгрупповой вражды. И нам-то уж точно никто ничего не заплатит…

Выползли на палубу оба Шурика. Голощупов глядел куда-то мимо и покачивался, точно пьяный. Безбережный, с округленными от страха глазами, заикаясь и чуть ли не стуча зубами, принялся бормотать мне, что с очкастым кривоногим таможенником – старшим группы – он был когда-то вместе на военных сборах.

– Как звать, помнишь? – вскинулся я.

– Да. Костя Опричнин.

– Ну дак подойди к нему, Шурик! Договорись, чтоб нас не трогал! – взмолился я. Забрезжила какая-то надежда…

– Я уже подходил, – прощелкал челюстями Безбережный.

– И что он? Узнаёт тебя?

– Н… не знаю. Делает вид, что не узнаёт…

– Еще раз подойди. Напомни, – настаивал я.

– Шурик, от тебя сейчас многое зависит! – приподнял голову Румянов.

Шурик со смиренным видом поплелся за своим «знакомым». Вернулся он еще более потерянным.

– Все бесполезно, – едва слышно прошамкал он. И прибавил после минутного молчания: – Попросил меня показать помещение… чтобы знать, говорит, где твое. Я открыл… Говорит, всё будем пересчитывать.

– Ты?! Сам открыл?! – едва не вскричал Максим.

Я опять почувствовал тошноту. Все. Это уже окончательный крах.

Застыв на месте, Безбережный бессмысленно двигал глазами. Шурик Голощупов в это время, переходя от одного человека к другому, что-то тревожно нашептывал.

– Как ты считаешь, надо признаваться, что это товар наш с Безбережным? – подошел он и ко мне. – Может, пока не поздно, отказаться?

– Не знаю, – честно признался я.

– Декларации и паспорта моряка сдать! – послышался очередной приказ.

– Что делать? – с отчаянием уставился на нас Голощупов. – Нести?

– Неси. А что делать? – пожали мы плечами. Как правильно вести себя в таких случаях, никто из нас не знал.

Декларацию и паспорта Шуриков забрали.

«ЗАСТРЕЛИ ЕГО!»

Вскоре появился Олег, уже извещенный обо всем, бледный, с сузившимися глазами.

– Я еще не верю в то, что происходит, мозг отказывается верить, – пробормотал он, как будто разговаривая с самим собой. – Еще не осознаю, насколько все хреново…

«Даже застрелиться не из чего…» – прозвучали для меня из прошлого его слова, сказанные в Якутии.

– Рано еще делать выводы, – высказался Максим, выглядевший немного бодрее других. – Может, как-нибудь вывернемся.

– Олег, – очнулся я, – надо под рукой иметь деньги. Чтоб в любой момент было что сунуть.

Примчавшегося Тимура снова отправили домой, и вскоре он привез и передал брату две тысячи долларов.

Между тем мужики из соседней команды попытались украсть хоть сколько-то мешков из своей (теперь уже не своей) кучи. Три или четыре мешка они успели волоком оттащить, прячась за легковые машины, и забросить в стоящий на отшибе микроавтобус.

– Это называется «прорыв таможенной границы», – прокомментировал их действия Олег.

В следующую минуту долговязый таможенник соскочил с трапа на пирс и бросился к одному из парней, на ходу выдергивая из кобуры пистолет.

– Застрели его! – издевательски крикнул Олег.

Несмотря на общее напряжение, на некоторых лицах скользнули усмешки. Даже сам преследователь ухмыльнулся, как мне показалось.

Большинство таможенников к этому времени вполне дружелюбно переговаривались с нами и даже пошучивали, но при этом, подумалось мне, схвати я сейчас мешок и побеги, они запросто меня застрелят, мгновенно превратись из улыбчивых простодушных малых в бесчувственных роботов. И в эти минуты, болтая с нами, они хладнокровно делали свою работу: вытаскивали на палубу мешки, распаковывали, пересчитывали содержимое.

В помощь к ним на другом катере прибыла еще одна группа – счетная комиссия. Дамочка в форме, с надменным птичьим лицом, положила на железную тумбу на корме пухлую папку (не иначе с какими-то важными документами, отметил я про себя).

– Схватить бы сейчас эту папку – и дёру! – с нервным смешком шепнул я Олегу с Максимом. – А потом в обмен на нее потребовать возврата товара.

– Брось ты, Вадька, и не думай, – серьезно проговорил Олег. – Пристрелят – и все дела.

Но тут же он, невзирая на ужас происходящего, повернулся к Максиму со смехом:

– Представь: Вадька бежит с папкой, а они стреляют – сначала в левую ногу, он бежит вприпрыжку. Стреляют в правую. Он падает и ползет. Они ему – в задницу! Разрывной!

– А он бумаги жрет! – захохотал Маск. – Чтобы врагам не достались!

Олег уже подходил с деньгами к старшему группы – Косте Опричнину, но не смог договориться. По его словам, тот мялся, уверял, что все его коллеги уже видели товар и скрыть ничего не получится.

– Они сейчас звонят начальнику таможни. Решают, по новой насчитывать налог или все конфисковывать. Конфискация – самый худший вариант, – вздохнул Олег. – Тогда уж обратно ничего не вернешь.

Но он ошибался. Худшим вариантом была тюрьма. И наши шуточки насчет того, что Шуриков могут «забрить», роковым образом стали обращаться в реальность.

Время шло. Солнце давно достигло зенита и, словно не вынеся кошмарного зрелища, спряталось за расплывчатыми бесформенными облачками. Мы бродили по причалу, присаживались то на какие-то трубы, то на капот чей-то легковушки. Олег нервно поедал одно за другим пирожные «Чоко-пай» из вскрытой тут же коробки, какую Голощупову дозволили вынести из каюты. Максим Румянов сидел с красным лицом, глядя в землю, вероятно просчитывая в уме, сколько он реально, с учетом пропавшей прибыли, потерял. Но он же еще и успокаивал меня (а может, и себя заодно):

– Не переживай, Вадька. Начнем все опять с нуля.

– С минусов, – уточнил я.

Переживал я даже не столько из-за потерь, сколько из-за того, что подвел Олега. Ведь именно я был активнейшим организатором этого рейса… Я смял пальцами кожу на лбу.

В эту минуту ко мне беззвучно подошел Шура Голощупов, все с той же застывшей печатью тревоги на лице и немигающими глазами:

– Вадим, твой совет.

– Чего? – не понял я.

– Что делать?

– Не знаю.

– Олег. Ты что думаешь?

– Шура, я думаю то же, что и ты, – вскинул голову Олег. – Ничего другого мне на ум не приходит. Еще думаю, что мне продавать. Гараж? Квартиру?

Шура Безбережный, в чем был – в темно-синих шортах, похожих на семейные трусы, в обвисшей грязной майке, – поехал на поиски знакомого ему майора милиции.

– Бесполезно, – процедил Олег. – Ничего Шурин мент не сможет сделать.

Подошедший с Безбережным молодой мужчина в гражданской одежде долго беседовал со старшим группы оперативников.

– Два майора беседуют, – пошутил приятель Голощупова Серега.

– Решают, кто из них Шуру в задницу вздует, – зло усмехнулся Олег.

Шурин знакомый подошел к нам:

– Нет, ничего нельзя сделать…

Началась конфискация. Почти вплотную к судну таможенники подогнали «КамАЗ» с длинным бортовым кузовом и с грузчиками. Для нас это были поистине трагические минуты. Молча провожали мы взглядами неспешно движущиеся на плечах грузчиков мешки – наши мешки! Трудно было примириться с мыслью, что эти тюки, коробки, пакеты, из которых торчат стопки сумок, папок, связки юбок, на которые мы занимали и копили деньги, за которыми Шура ездил в Корею, ради которых торговался с хозяевами магазинов, грузил, оплачивал помещение и так далее, – все это уже перестало принадлежать нам. Мы не имеем права даже касаться этих вещей. Их увозят. На таможенные склады…

– Конфискат, – проговорил Олег.

– Что? – не поняли мы.

– На ихнем корявом языке это называется «конфискат».

Вновь появилась шатающаяся фигура Шуры Голощупова.

– Все под ноль выгребли, – сообщил он бесцветным голосом, как будто даже равнодушно. – Даже из стола. Там стол с дверцами… Я спрятал несколько курток… Вытащили. Ничего не оставили.

– Вот крысы! – сплюнул Олег. – И морды у них соответствующие!

– Особенно Шурин друг, Опричнин! – подхватил я в порыве бессильной злобы. – Посмотри на него. Натуральный шакал!

– Главный шакал! – прорычал Румянов. – Ладно бы еще сам нашел, а то воспользовался Шурика доверием, стервятник!

– Олег, а что Рудик? – слабым голосом протянул Тимур, вспомнив знакомого Олегу таможенника из «своей» смены.

– Тимур! Молчи лучше! – прикрикнул брат. – Какой Рудик! Какой сейчас Рудик!

Между тем загрузили последнее (это была уже вторая ходка «КамАЗа»). Мы тоже сели в автомобили и поехали за грузовиком на склады, чтобы засвидетельствовать количество изъятого.

СКЛАДЫ

Уже смеркалось, и, кажется, резко похолодало. Меня, во всяком случае, потрясывал озноб – то ли и впрямь от холода, то ли от стресса.

Открылись решетчатые ворота, и мы целой кавалькадой въехали под арку, охраняемую милицией, на территорию складов. Долго петляли среди мрачных безоконных зданий, пока не остановились у одного из них. «КамАЗ» вполз на эстакаду. Коренастый мужик в бушлате в присутствии трех таможенников погромыхал запорами и с рыдающим звуком раздвинул большие железные створки. Внутри огромного пустого помещения сиротски ютилась куча нашего добра и чуть в сторонке – мешки девицы-коммерсантки. По белой поверхности пола к ним тянулись черные жирные следы, как если бы пол был смазан мазутом и припорошен сверху мукой. Остальная площадь выглядела девственно белой.

– Давно здесь ничего не складировали, – заметил Максим.

– Мы первые. Открываем сезон, – отозвался Олег.

Пока машину разгружали, начальник склада с таможенниками за стоящим у стены столом составили акт и вручили нам для ознакомления экземпляр. «Акт опломбирования помещения таможенного склада… – читал я через плечо Олега. – Мы, нижеподписавшиеся, инспектора Владивостокской таможни (такие-то), в присутствии зав. складом (такого-то) и хозяев задержанного товара…»

– На каком основании вы определили, что это товар? – обратился к инспекторам Олег. – Это будет определять следствие. Вы сейчас не можете это утверждать.

Бумагу переписали. Вместо «товар» поставили слово «предметы». Внизу после подписей зав. складом и таможенников значилось: «хозяева задержанных предметов Безбережный А. В., Голощупов А. С.».

– Олег, тревожно зашептал Голощупов. – Если мы подпишем, тогда всё, мы уже не сможем отказаться. И вообще получится, что хозяева только мы с Безбережным…

– Шурик тюрьмы боится, – изрек Румянов.

– А ты бы не боялся? – порывисто спросил Безбережный.

Олег хмуро молчал. Голощупов метался между нами:

– Подписывать или нет? – спрашивал он каждого.

Олег направился к таможенникам:

– Я так понимаю, что надо расписаться мне, так как я хозяин всего.

– Нас это не касается, кто из вас владелец. Нам нужны подписи тех, у кого данные предметы изъяты.

– А можно не расписываться? – вклинился Голощупов.

– Как хотите. Ваше право.

– Олег… – Шурик потащил Олега в сторону.

– Я же не могу подписать, вы же слышали! – донесся до меня возглас Олега. – Подписывайте, за последствия я беру ответственность на себя.

– Я боюсь, что мы что-нибудь сделаем не так, – бормотал Шурик, отправляясь с Безбережным к тихо переговаривающимся между собой инспекторам.

– Это все ваша чертова невезучесть! – в сердцах упрекнул Олег Шуриков, когда мы покинули это мрачное здание.

Склад заперли. Закрылись за нами решетчатые ворота проходной. Бдительный милиционер заглянул к нам в машину.

Всё.

Налегке, без груза, с пустыми душами, мы ехали по озаренному огнями городу.

«То-то сейчас для Ольги будет удар», – подумал я перед дверью квартиры. Но, к моему удивлению, она восприняла случившееся мужественнее, чем мы. Лишь лицо ее как будто слегка осунулось.

– Что ж, – тихо молвила она, – этого следовало ожидать.

Жена Тимура отказывалась верить и смотрела на мужа расширенными глазами. Тот криво улыбался:

– Да, Малика, все забрали…

ВЕРСИЯ

Не знаю, сколько часов просидел я в звенящей тишине и темноте кухни. Передо мной, точно в бреду, мелькали лица таможенников («Выгрузку прекратить!»), Олега, Безбережного, клацающего челюстями, степенного майора милиции, остекленевшие глаза Голощупова, фигуры грузчиков, ссутулившиеся под нашими мешками…

Не помню, как я оказался на своем кресле-кровати. Я едва не сломал его, ворочаясь с боку на бок. Я готов был в муках грызть подушку от бесчисленных, терзающих душу «если бы». Если бы не прилетел Шурик с Сахалина… Если бы выгрузили всё с вечера… Если бы Шура не открыл своему «знакомому» таможеннику лабораторию… Еще мы могли бы приехать пораньше и к моменту облавы почти все увезти… Я едва не рычал, вспоминая, как накануне катастрофы мы беспечно попивали, провозглашая тост за таможню. Какое же мы допустили безрассудство, решив ждать утра! Надо было хоть ночью все вывозить: никакой охраны, никакой таможни не было и в помине. Десять раз можно было выгрузить!

Внезапно я почувствовал бешеное сердцебиение. Какая-то еще не выраженная мысль петардой стрельнула в мозгу. Прошла целая ночь! Десять раз можно было выгрузить… и точно так же десять раз можно было что угодно загрузить. Все что угодно! Судно прошло досмотр, после этого мы могли загрузить в него все что угодно. Где доказательства, что груз этот привезен из Кореи на «Ламинарии»?!

Я еле дождался утра. Утром в кухню, в одних трусах, без очков, всклокоченный, быстро вошел Олег.

– Вадим, им не доказать, что это контрабанда! – были первые его слова.

– Именно! – вскричал я.

На наши голоса тотчас прибежали Тимур и Максим, который заночевал у нас, тоже в одних трусах и тоже всклокоченные.

– Досмотр мы прошли, – излагал идею Олег. – Есть документ: у нас было пятьсот коробок чипсов.

– Чипсы мы выгрузили, а загрузили другой груз, уже после досмотра! – продолжал я.

– Но это же идиотизм, – заметил Макс.

Тимур хлопал ресницами, переводя взгляд то на одного, то на другого.

– Ну и что? Пусть идиотизм! Пусть они докажут, что это не так!

– Пусть докажут! – закричал Тимур.

–Тише! – шикнул на него брат. – Так и надо говорить: товар наш, но контрабанды нет.

– Нет контрабанды! – подхватил Тимур.

– А откуда товар? – поставил вопрос Румянов.

– Это уже детали. Во Владике таким товаром завалены все рынки.

В результате получасового весьма эмоционального обсуждения выстроилась в общих чертах следующая версия. Шурики привезли из Кореи только чипсы – пятьсот коробок, чему подтверждение – декларация, заверенная при таможенном досмотре. Пока судно стояло на разгрузке у морвокзала, мы, все семь человек: Олег, я, оба Шурика, Максим и Серега, выгрузили чипсы, и в это время к нам подошли двое вьетнамцев и предложили купить по дешевой цене вещи. Мы все скинулись (Тимур съездил за деньгами) и приобрели всю эту гору товара. И тут же все загрузили в освободившееся от чипсов помещение на теплоходе, используя его как временный склад. Мол, транспорта у нас не было, и уже смеркалось, а на выезде могли подкарауливать бандиты.

– Только надо всем собраться и обговорить все мелочи, – бдительно предупредил Румянов. – Какие из себя были вьетнамцы, когда это происходило, сколько времени заняла погрузка… Всем надо говорить одинаково. На мелочах они как раз и ловят, я знаю…

Макс уже бывал под следствием и потому имел основание нас поучать.

Олег уехал на склад, чтобы присутствовать при пересчете и оценке всего груза, и вернулся только поздно вечером. Я, Максим и Тимур тотчас обступили его:

– Ну как там?

– Как… Считали! Все мешки, все коробки вскрыли, – Олег прошел в ванную и говорил оттуда, перемежая речь звуками умывания. – У меня такое впечатление… – плеск и фырканье, – что они уже сами боятся. Они не ожидали, что нарвутся на такие объемы. А тем более в прошлом году таможенника во Владике грохнули… – Олег прошел на кухню, и мы все, словно рыбки-лоцманы, последовали за ним. – Один ко мне сразу подошел: «Вы, мужики, не обижайтесь на нас, не наша вина, что так получилось. Это все старший…»

– Шурин таможенник, – вставил Тимур.

– Вот кого наказать надо, – потряс кулаком Румянов. – Только как?

– Паша обещал им заняться, – бросил Олег.

«Отлично!» – злорадно подумал я.

Помолчав, Олег прибавил:

– Некоторые прямо советовали: нужно дать взятку начальству.

– А как?! – хором спросили мы.

– Через адвоката. Шурин майор милиции пообещал свести нас со знакомым адвокатом. Как говорит уголовник Жупиков, – со смаком произнес Олег, – хорош не тот адвокат, который много знает, а тот, что имеет выходы на влиятельных людей.

– У которого берут! – уточнил Максим. – Хоть какая-то надежда, а?! – подтолкнул он меня локтем.

Мне захотелось запрокинуть голову и заорать, вложив в этот вопль все отчаяние, и пережитые муки, и эту слабую пока надежду.

АДВОКАТ

Утром следующего дня Олег, Шура Голощупов, Максим и я стояли на высоком бетонном крыльце здания районного суда. Мимо нас в ту и другую сторону проходили серьезные люди с папками и дипломатами, проводили обритых парней в наручниках. Какая-то расхристанная женщина с искаженным лицом, стоя под крыльцом, кричала как будто по нашему адресу:

– Сволочь! Сволочь ты! Все сволочи! Бандюги!

Но нас ничто не трогало. Мы ждали Шуру Безбережного, находящегося эти минуты у адвоката, к которому проводил его майор милиции.

Наконец дверь распахнулась, появился Шурик и, не глядя на нас, направился к машине:

– Поехали. Все ясно.

– Что ясно? О чем вы договорились? – неудовлетворенно расспрашивали мы.

– Он дает гарантию? Если нет – мы будем искать другого адвоката, – сердито высказался Олег.

В это время вышел, направляясь к своей автомашине, сам адвокат, обрюзгший, хотя и довольно молодой мужчина с коротким ежиком волос и высокомерным выражением лица. Мы обступили его.

– Версия вполне приемлемая, – успокоил он нас. – Если ее выдержать до конца, то криминала нет и дело выигрываемое. Но только при условии, что вы будете правильно вести себя и отработаете все детали, – прибавил он.

– У меня такой вопрос, – вклинился неожиданно Шура Голощупов. – Мы с Безбережным подписали акт, по которому получается, что мы хозяева груза… Может, не надо было подписывать?

– Шурик, – едва сдерживая раздражение, прошипел Олег. – Это уже пройденный этап.

– Может, нам специально подсунули, чтобы мы подписали? – тянул свое Шура.

Мы с Максом, переглянувшись, оттеснили его в сторону. Мы еще не подозревали, сколько нам предстоит с Голощуповым натерпеться.

– Какие сейчас наши действия? – спросил Олег у адвоката, который так ничего и не понял из Шуриного лепета.

– Сейчас вы подаете заявление на имя начальника таможни с требованием вернуть ваше имущество. Я же подключаюсь официально с момента, когда дело будет передано в прокуратуру. Пишите так: «Начальнику Владивостокской таможни. Просим Вас возвратить принадлежащее нам на правах частной собственности имущество. Данный груз границы не пересекал и контрабандой не является. Он был загружен на судно, прошедшее таможенный досмотр. Действия Ваших сотрудников по незаконному изъятию нашего имущества расцениваем как злоупотребление служебным положением».

«Круто», – отметил я про себя с удовольствием.

– К заявлению приложите объяснения, как все происходило.

– То есть не как на самом деле, а как… – начал было Голощупов.

– Шурик, – выразительно посмотрел на него Олег.

– Да я понимаю, – пробормотал тот. – Я для верности…

– Называется, Безбережный все выяснил, – презрительно усмехнулся Олег уже в машине (сам Безбережный ехал в автомобиле Голощупова). – Не понятно только, о чем они так долго беседовали.

– Наверное, о Шуриной фирме, – съязвил я.

НАЗАД ПУТИ НЕТ

– Ну, Шурик, теперь уж тебе надо стоять до конца, – настраивал Голощупова Румянов, пока мы поднимались по ступенькам на террасу морвокзала. – Иначе, если докажут, что это контрабанда, тебе тюрьма.

Олег приостановился:

– Почему же? Еще не поздно сойти. Через пять минут будет поздно. Если вы не чувствуете уверенности, – обратился он к обоим Шурикам, – тогда мы все берем на себя: товар наш. Но в случае успеха – ваших денег там уже нет. Так что вы должны сейчас этот вопрос для себя решить.

Шурики от своей доли товара отказываться не пожелали.

– Ну все, значит, назад пути нет, – поставил точку Олег. – И дальше все зависит от нас самих. Если хоть один расколется – всему делу конец.

Я ощутил холодящую пустоту в груди. С этой минуты и моя судьба ставится на карту. Теперь я повязан с этими ребятами одной веревочкой, и если один из нас увязнет, он потянет за собой и остальных. Знала бы Катя, на какой грани я сейчас балансирую.

– Если даже станут говорить, что кореша твои давно раскололись, мол, ты один упорствуешь и все вешаешь на себя – не верь! – поучал бывалый Румянов, обращаясь почему-то к Голощупову. – Ментам верить нельзя!

– До ментов еще дело не дошло, – хмуро буркнул Безбережный.

– Все равно, надо быть готовыми.

Прежде чем направиться к начальнику таможни, мы расселись вокруг столика в буфете и составили заявление. Затем по единой схеме с незначительными вариациями каждый написал от своего имени объяснение, представлявшее собой вольное изложение нашей версии и неизменно заканчивающееся словами: «Прошу срочно разобраться и вернуть принадлежащее мне имущество». Все события мы распределили по времени, осмотрели причал и наметили, где шла мнимая выгрузка чипсов, куда их складывали, откуда подъехала машина, где находилась мифическая куча товара и еще более мифические вьетнамцы. Я как геолог, всегда имевший дело с картами, на обратной стороне черновика заявления набросал план с расположением судна, кранов, кучи товара и тому подобного…

…Действие наших бумаг не замедлило сказаться. Из-за двери с надписью «Начальник таможни. Приемная» то и дело выскакивала и ныряла обратно, бросая на нас значительные взгляды, молоденькая секретарша, пробегали какие-то расторопные и очень озабоченные люди. Видя такую бурную реакцию и не уверенные, что не попадем сегодня же под стражу, мы, посоветовавшись, решили отправить Шуру Безбережного на «Ламинарию», чтобы он провел среди команды соответствующую подготовку.

Наконец нам было передано через секретаршу, что нас сейчас начнут вызывать по одному. И у меня вновь возникло ощущение скольжения по ледяной горе. Остановить ход событий было уже невозможно. «Только бы ничего не упустить, не дать осечки», – внушал я себе.

ДОПРОС

Первым пошел Олег.

Мы сидели как наэлектризованные. Голощупов, глядя в стенку напротив, тихо покачивался на стуле: вперед–назад. Я мысленно отсчитывал секунды.

Выйдя минут через десять, Олег торопливо отвел нас в дальний угол коридорчика:

– Слушайте. Особенно ты, Шурик, слушай, они сейчас тебя пригласят… Слушай, что мне говорили. «Для каждого правонарушения, говорят, в кодексе законов существует как большая, так и маленькая статья. В ваших интересах не запутывать следствие, а представить все так, как было. Тогда вам еще можно будет помочь. А иначе вам грозят очень серьезные последствия…» Понял, Шурик? – Олег приблизил лицо к бледному лицу Голощупова. – Не вздумай им поверить! Видишь, как действуют? И лица такие добрые, дружеские…

Прежде чем пройти в кабинет, Шурик панически, как плохо подготовившийся к экзамену студент, пытался уяснить «последние» вопросы.

– Олег! Значит, что говорить? Что деньги нам занял ты?

– Да, а Тимур их привез. Мы же уже об этом договорились!

– Если я не буду знать, как правильно отвечать, я буду говорить: «Не знаю», «Не помню», «Забыл»… Так?

– Да, лучше так.

Бледный, с шальными глазами, Голощупов шагнул за обитую черным дерматином дверь. Заглянув туда через некоторое время, я увидел Шурика, скособочившегося над столом, в полной тишине, пытавшегося воспроизвести ту самую план-схему, какую я рисовал перед этим. (Эту схему пришлось рисовать нам всем.)

После Голощупова пошел я.

В скромно обставленном кабинете в дальнем конце стола сидели двое. Один, пожилой, смуглый, в белой рубашке, курил, скрывая лицо в волнах сигаретного дыма. Другой, в форме, статный мужчина средних лет, смотрел на меня прямо и приветливо. Удивительным образом он напоминал тех кудрявых, пышущих здоровьем крепышей, что демонстрируются в рекламных роликах питательных смесей и памперсов. Это и был начальник таможни Аркадий Петрович Белотелов.

– Мы уже многое тут слышали, поэтому давайте уточним лишь некоторые детали, – с располагающей улыбкой обратился он ко мне.

Глядя в его лучистые детские голубые глаза, я почувствовал неловкость: предстоит обманывать такого человека.

– Чипсы грузили в машину? Какой марки была машина? Под брезентом? – один за другим следовали вопросы.

– Нет, железная будка, – отвечал я, как было условлено.

– Сколько денег внесли? Сколько было вьетнамцев?

Отвечая, я с бдительностью таможенника прощупывал, прежде чем пропустить, каждое свое слово, понимая, что допущенную ошибку исправить будет очень трудно.

– Вы должны знать, – предупредили меня в завершение разговора, – что, даже если вы докажете, что контрабанды не было, вам придется отвечать за незаконную загрузку судна на охраняемой территории морского вокзала. За это полагается штраф в размере стоимости груза и полная конфискация.

– Этого не может быть, – постановил Олег, когда я передал ему эту угрозу. – При нашей путанице в законах не может быть, чтобы такой случай был учтен и четко оговорен. На пушку берут. Хотят сбить с толку. Фактически следствие уже началось.

«Вот я уже и под следствием…» – сказал я себе самому.

При обсуждении результатов этого предварительного допроса выяснилось, то Шурик Голощупов время выгрузки чипсов определил между десятью и одиннадцатью часами вечера, тогда как остальные, согласно уговору, называли одиннадцать–двенадцать часов. Вьетнамцы же у Шурика появились в десять часов, а не в начале первого ночи, как им положено было появиться.

– Шурик! – кипятились мы. – Мы же четко застолбили эти цифры! И потом: не уверен, что другие подтвердят твои показания, – не говори. Скажи: «Не помню». Ты же сам об этом твердил!

– Расхождение во времени – еще не самое страшное, – задумчиво произнес Олег. – Хуже – расхождение в последовательности событий. А у Шурика получается, что договор с вьетнамцами произошел раньше, чем мы выгрузили чипсы.

– Что же мне теперь говорить? – растерянно бормотал Голощупов. – То же, что и все, или повторять свои показания?

– Скажи вот что: вьетнамцы крутились там и раньше, и ты подумал, что и договорились с ними раньше, – посоветовал я. – И все, Шурик! Это лишь твое предположение. Ты был без часов.

– Я и так был без часов, – сам этому удивившись, вспомнил Голощупов.

СЛАБОЕ ЗВЕНО В ЦЕПИ

Вечером у Олега собрались все участники драмы, все семь человек, так или иначе причастных к товару, лежащему сейчас за семью замками на таможенных складах.

– Подельники, – пошутил Максим Румянов.

Бурно обсуждали детали, шумели, спорили. Один лишь Безбережный сидел с абсолютно отстраненным видом. То ли это была реакция на продолжительный стресс, то ли череда неудач совсем придавила его: не рассчитавшись с предыдущим долгом, он приобретал новый в десять тысяч долларов…

В конце концов он встал и ушел в другую комнату.

– Шурик, иди слушай, мы же дело обсуждаем! – крикнул ему Олег. – Тебя это что, не касается?

– Я не могу воспринимать, когда все горланят! – огрызнулся тот.

Голощупов, наоборот, принимал в дискуссии чересчур активное участие.

– Стойте! – выбрасывал он вперед руку с таким выражением лица, как будто собирался открыть всем крайне важную мысль или спасительную догадку.

Все невольно умолкали.

– Слушайте: может, нам сказать, что вьетнамцы подходили два раза? Сначала – в десять часов, а потом, окончательно, после двенадцати? – изрекал он.

– Шурик, не путай нас! – взмолился Олег. – Уже все насчет вьетнамцев обговорено. Зачем нам лишние сложности?

– Не усложняй дела, – перевел Макс на милицейский язык.

– Нет, я это к тому, – сникнув, бормотал Голощупов, – что я показал не такое время, как вы. Я только предлагаю…

– Стоп! Секунду! – подскакивал он через какое-то время (все опять на мгновенье смолкали). – А Витьку Жупикова мы привлекаем к этому делу? У него опыт!

– С ума спятил?! Сдурел?! – обрушивались на него со всех сторон. – Жупиков и так едва отвертелся. Его вся таможня знает! Думай, что говоришь!

– Понял, – снова сел Шурик. – Значит, про Жупикова я не упоминаю.

Мы с Олегом переглянулись:

– Это какой-то трындец! Каша в голове.

Впрочем, и остальные порой говорили глупости. Так, приятель Голощупова Сергей, решил, видимо, проявить смекалку:

– А спросят меня, когда Тимур уехал на машине с чипсами, я скажу: «Было уже темно». Кстати… – наморщил он лоб, – стоял туман или были звезды? Вдруг спросят?..

– А сам ты помнишь? – повернулся к нему Румянов.

– Нет.

– Ну и зачем тогда тебе это выяснять?

В заключение я еще раз повторил Голощупову, как ему объяснять расхождение в порядке событий.

– Я сомневаюсь… – бормотал он, беспомощно глядя на меня. – Вдруг меня начнут расспрашивать подробно…

– Голощупов – самое слабое звено в цепи, – безрадостно заключил Олег после того, как все разошлись. – Может все дело провалить. Ничего не стоит его запутать. Он сам себя успешно путает. Сам расставляет ловушки и сам же в них попадается. Он и в коммерции всегда путался – забывал, кому что дал на реализацию, путал цены…

– А прежде он кем работал? – поинтересовался я.

– Сварщиком. Причем сварщиком высшего класса. Когда этот дом строился, он крышу варил. Всю крышу он один сварил.

Олег открыл банку пива и устало откинулся в кресле. Девчонки молча взялись за приготовление ужина. Они словно взяли на себя зарок молчания. Даже Машка все эти дни помалкивала, не капризничала и не приставала к матери, как будто чувствуя, что взрослым и без того худо. Малика, жена Тимура, порой начинала клонить голову над кастрюлей, все ниже и ниже, и как-то странно пискнув, поспешно удалялась в дальнюю комнату или в ванную. Тотчас же за ней, набычась, стрельнув на нас взглядом исподлобья, уходил Тимур.

Сам он часами бродил из комнаты в комнату, отпуская какие-нибудь, ни к кому не относящиеся замечания, вроде:

– А у нас в Самарканде уже арбузы продают. И дыни скоро пойдут, самые лучшие – мирзачульские.

Я опасался, что у него снова начнется депрессия.

В тот вечер он остановился возле меня и горестно произнес:

– А на тапочки были покупатели. На все сразу. Причем по хорошей цене.

– Не трави душу, – уныло отозвался я.

– Вот видишь, пожадничали – и все потеряли. Как думаешь, вернут нам?

– Не знаю. Стараюсь вообще об этом не думать, – соврал я.

На самом же деле я думал о том, что если мы проиграем, мне, вероятно, придется продавать квартиру. До сих пор я легкомысленно полагал, будто рискую я один, но оказалось, что я поставил под удар всю свою семью. А ведь дело может дойти и до тюрьмы…

Олег от нечего делать снова взялся листать «Таможенный кодекс».

– Слушайте! – оживился он. – «Таможенные органы Российской Федерации являются органами дознания по делам о контрабанде, производят неотложные следственные действия по установлению и закреплению следов преступления». То есть, они действуют по правилам, Аркадий Петрович и его зам.

Мы молчали. Олег снова полистал:

– Вот: «Не несет ответственности физическое лицо, которое во время совершения нарушения таможенных правил…» совершение нарушения – ну и язык!.. «находилось в состоянии невменяемости, то есть не могло осознавать своих действий вследствие временного расстройства психики, слабоумия или иного психического расстройства». Как раз для Голощупова! Он вполне сойдет за невменяемого. Или слабоумного. А значит, за свои показания он не отвечает! – со смехом заключил Олег.

«Он еще может шутить…» – подумал я.

– А вот дальше, – продолжал друг. – «Обстоятельства, смягчающие ответственность». Вот: «…совершение преступления вследствие тяжелых личных или семейных обстоятельств». Это, Вадим, для тебя подходит. Или: «совершение правонарушения беременной женщиной». Нет, это для нас не подходит.

Так, под чтение «Таможенного кодекса», мы пили пиво и грызли привезенные Маликой косточки урюка, жаренные в золе и соли. Олег, отложив брошюру, поковырялся кончиком ножа в тарелке:

– Один пепел остался.

– Есть, чем голову посыпать, – заметил я.

«НАШ ЧЕЛОВЕК»

Утром мы снова были на морвокзале. Олег отправился к начальнику таможни узнать, передается ли дело в прокуратуру. Остальные остались ждать в таможенном зале. В это время к нам подошел простецкой внешности мужичонка, с растрепанными волосами, небрежно заправленной в брюки рубашкой и бесцветными глазами давно и крепко пьющего.

– Кто из вас Олег? – спросил он сипло, показав золотые зубные протезы.

– Олег сейчас подойдет.

– Алексей Михайлович, – представился он, выпустив изо рта облако табачного дыма.

Я уже догадался, что это тот самый бывший работник КГБ, которого порекомендовал Олегу Влад Захаров и который якобы находился на короткой ноге с таможенным руководством. (Какова цепочка: бандитская группировка – КГБ – таможня! Но я уже не особо удивлялся подобным вещам.) Предполагалось, что он намекнет начальнику таможни на взятку.

– Да я их тут всех как облупленных знаю, – посмеивался Алексей Михайлович самодовольно. Смех его переходил в разряды кашля, и изо рта валил дым, как у старого дракона.

Действительно, он свободно расхаживал по кабинетам, дымя папиросой и приятельски болтая с таможенниками. Впрочем, он и с нами держался так, будто знал нас многие годы.

– Думаю, если бы и я с таким же нахальным видом стал бродить по кабинетам, – заметил Румянов, – меня бы тоже восприняли как своего: каждый бы думал, что я знакомый других.

Появился Олег.

– У начальника совещание. Сказали ждать.

– Тут «наш человек» уже работает, – кивнул Максим на сомнительного посредника.

После короткого разговора с Олегом «наш человек» направился прямиком в кабинет начальника, где все еще продолжалось совещание (наверняка связанное с нашим делом).

– Как бы он все не испортил, – беспокоился Румянов.

–…Я знаю этих ребят! – расслышал я обрывки фраз, доносящиеся из-за двери. – Я уверен в них, как в себе самом!

Все это начинало напоминать дурно играемую комедию.

Внезапно дверь распахнулась, и в коридорчик выскочил сам Аркадий Петрович Белотелов. Он пробежал мимо меня, проследовал в зал, стрельнул туда-сюда своими голубыми глазами и прямо зашагал в дальний угол, где на низком подоконнике, одиноко и подавленно, сидел Шура Голощупов. Мы Олегом, чуя неладное, устремились следом.

Остановившись перед Шуриком, Аркадий Петрович наклонился и, заглядывая ему в глаза, отечески произнес:

– Так сколько времени заняла у вас погрузка?

– Я не помню, – заученно ответил Шурик, поднимаясь на ноги и бледнея. – Точно сказать не могу.

– Ну хоть примерно. Час или день?

– Не час и не день…

– А сколько?

– Часа три-четыре, – промямлил Голощупов.

Олег схватился за голову.

– Сколько шла погрузка? – резко развернувшись, обратился глава таможни к Олегу.

– Полтора часа.

– Хорошо, – и он удалился в кабинет.

– Маразм! – покрутил головой Олег. – Ну точно – невменяемый! Вчера только условились, что грузили полтора часа, а он называет три-четыре, есть почти до утра, когда судно уже было на «песках».

– Но я говорил «примерно»! – оправдывался Шурик.

– Зачем же «примерно», если установили точно? Но даже если примерно, то это будет час-два, а никак не три-четыре.

– Но я придерживался того, что говорил вчера…

– Молчи! – закричал Олег. – Молчи, или я сойду с ума!

Олег, а вслед за ним и мы с Максимом вышли на террасу морвокзала. Я заметил в стороне неподвижную фигуру Шуры Безбережного, устремившего взгляд в морские дали. Воздух был чист, сияло солнце, и, наверное, открывался живописный вид, но я даже не удосужился взглянуть туда, куда глядел Безбережный. Думаю, и сам он ничего там не видел.

– Может, Голощупову срочно заболеть? – предложил Румянов.

– Нет, это не выход, – не согласился Олег. – Надо сказать ему, что если его посадят по его же глупости… если он завалит все дело, никто его из тюрьмы выкупать не станет.

– Мне кажется, он тогда со страху вовсе перестанет соображать, – сказал я.

– Да, правильно, – со вздохом признал друг. И прибавил: – Тем более тюрьма теперь грозит нам всем одинаково.

– Чего загрустили? – подошел к нам «наш человек» Алексей Михайлович. – Ничего, все идет нормально, – фамильярно похлопал он Олега по спине. – Я с Аркадием Петровичем обо всем переговорил. Я ему прямо сказал, что я консультировался и в прокуратуре, и у судьи, и все считают, что с НАШЕЙ стороны дело это беспроигрышное. Он уже колеблется. Просил вас всех собраться в три часа для проведения следственного эксперимента.

Мы не совсем верили этому бывшему кэгэбэшнику, но все же заметно ободрились.

– Не понятно, – раздумчиво молвил Олег. – Для эксперимента надо же пригнать сюда судно, доставить весь груз… Слишком хлопотно. Скорее, опять начнут всех допрашивать.

– Надо быть готовым ко всему, – предостерег Румянов.

ЭКСПЕРИМЕНТ?

К половине третьего мы вновь прибыли в порт.

К этому моменту мы настолько всё «обкатали», что я уже зримо видел вьетнамцев, и кучу товара на пирсе, и машину, в какую загружали чипсы, как если бы это происходило в действительности.

– Что сначала грузили, коробки или мешки? – уточнял мимоходом Румянов.

– Все подряд, – хмуро буркнул Безбережный.

– Нет, не пойдет! Таможенники же видели, как все было уложено. Нужен обратный порядок: сначала легкие пакеты, затем…

– Стойте! – испуганным голосом прервал разговор Голощупов.

Все остановились.

– Слушайте! У меня задекларирована кроме чипсов одна коробка печенья. Ее упоминать?

– Издеваешься?! Опять всех путает! – последовала ругань. – С мысли сбиваешь!

– Понял. Значит, я про нее молчу.

– Театр абсурда, – покачал головой Олег.

В том месте, где швартовалась «Ламинария», Олег, словно режиссер перед съемками фильма, расставил всех в нужном порядке.

– Вадим, мы с тобой таскали к судну товар. Макс, ты принимал на борт. Голощупов тащил дальше… – коротко напоминал он роли.

– А я что делал? Я грузил? – спросил Тимур.

– Второй Шурик Голощупов! – вскричал брат. – Ты отвозил чипсы!!!

Наконец поднялись в таможенный зал. Теперь мы чувствовали себя гораздо тверже (за исключением разве что Голощупова) и готовы были сейчас же вступить в схватку. Однако нам приказали дожидаться следователя по нашему делу Окладова. Вскоре в дверях появился молодой человек с дипломатом в руке, в расстегнутой чуть ли не до пупа рубахе (жара!).

Олег тотчас подошел к нему.

– Эксперимент? – удивился тот. – Нет, эксперимент так не проводится. К нему надо готовиться…

Мы разочарованно переглянулись.

– Вы действительно считаете, что успеете за полтора часа погрузить весь груз? – откровенно усомнился Окладов.

– Да я один за это время погружу! – воскликнул Олег.

– Что ж, посмотрим. Но прежде мне еще нужно опросить команду.

– Они думают, что это ужасный труд – закидать такую кучу, – усмехнулся Олег после ухода следователя. – Но кто ходил в Пусан, знает, что это ерунда.

При выходе мы столкнулись с Эмилией Ивановной, представительницей фирмы «Марштур».

– Я слышала, у вас груз арестовали? – без привычной улыбки спросила она. – А наше судно вторые сутки под арестом.

– Волна пошла, – заметил Макс.

ЧЕСТЬ МУНДИРА

Не теряя ни минуты, мы с Олегом, стремясь опередить следователя, рванули на сорок четвертый причал.

Судно «Ламинария», всеми покинутое, напоминало опустевшую после недавнего шумного представления сцену. Оно покачивалось в разнотакт с другими судами, такими же безлюдными на первый взгляд.

Простучав все двери, мы наши одного чифа, раскинувшегося на диванчике в своей каюте.

– Ваш парень Шура здесь уже был, – сообщил он. – Не беспокойтесь, никто из команды ничего не скажет. Все будут говорить: ничего не видели. Кому нужны проблемы на свою задницу!

– Это, конечно, хорошо, – согласились мы, – но нам этого мало. Нужен человек, кто бы подтвердил, что в ту ночь на судно грузили мешки.

– Тогда вам нужен Коля, матрос. В ту ночь была его вахта. Завтра он должен быть здесь.

– Надо подвалить к этому Коле с Пашей-макаровцем, – вслух рассуждал Олег, пока мы выбирались из тесного лабиринта теплохода. – Паша будет для него кнутом, а мы пряником.

– Думаешь, согласится?

– А куда он денется!

Так переговариваясь, мы сходили по трапу… и лицом к лицу столкнулись со следователем.

– Вы уже здесь? – спросил тот без удивления. – Что, нашли свидетеля?

– Пока нет, но надеемся найти, – с той же прямотой ответил Олег.

Мы не уходили. Окладов тоже как будто не торопился. Сейчас он мне не казался таким строгим, как в первый раз. Скорее, утомленным.

– Красивая у вас версия, – закуривая, произнес он; и прибавил небрежно: – Хотя мне ясно, что товар из Кореи.

Мы не стали разыгрывать спектакля и просто промолчали.

– Для меня вы не преступники, – продолжал откровенничать следователь. – Все же понимают, что налоги несуразные, поэтому декларировать весь товар станет только сумасшедший. И нам хорошо известно, что товар укрывается на каждом судне.

– А укрыватели делают соответствующие отчисления в пользу проверяющих, – подковырнул я.

– Это было всегда и везде, – невозмутимо молвил собеседник. – Но руководству нашему время от времени требуется доказать, что мы не зря свой хлеб едим. И ваша беда, что вы попали именно на такой момент. Но вам повезло, что операция была не подготовлена заранее и вообще бездарно проведена. Руководству нужно показное дело, а для показательного суда вы не совсем подходите, – он вздохнул, словно с сожалением. – Аркадий Петрович уже склоняется к тому, чтобы прекратить следствие. Но дело получило огласку, затронута честь мундира, как он говорит, и чтобы не было лишних толков, нежен свидетель из команды.

– Будет свидетель, – заверил Олег.

Теперь я понимал, что когда по телевизору показывают, как работники таможни, будь то владивостокская или питерская, обнаружили контрабандный груз, это совсем не означает, как следует из передачи, что контрабандистам поставлен заслон. Просто выбрали кого-то для показного дела, или кого-то «застучали» конкуренты, или кто-то не пожелал делиться. Основная же масса товара проходит мимо глаз и рук таможни, оставив в пальцах этих рук часть прибыли коммерсантов.

– Кроме пассажирской и рыбной таможни здесь есть еще какие-то? – поинтересовался я у Олега.

– Еще в Зарубино таможня, и в Красино, и в Находке.

– Это какая же орава! – поразился я. – Они же ни черта не производят.

– Зато приносят в казну огромные доходы. Хотя и сами, конечно, наживаются. Но государству они выгодны.

НАДО БЫТЬ ГРУСТНЫМИ

За выходные мы разыскали матроса Колю, чья вахта была в ту ночь, и методом одного лишь пряника, без кнута (то есть без привлечения Паши «макаровца»), убедили его дать показания в нашу пользу.

В понедельник в четыре часа дня мы выехали на двух автомобилях в направлении морского вокзала. Я вместе с Тимуром и Максимом ехал в машине Олега. По дороге нас душил дурной смех.

– Смотри, как колеса у грузовика болтаются! – обратил наше внимание Тимур.

– Восьмерка, – определил Олег.

– Две восьмерки, – уточнил Максим. – Восемьдесят восьмая статья!

Бурный хохот. Восемьдесят восьмая статья – это как раз статья об усилении ответственности за контрабанду, то сеть «наша».

– Не смейтесь, – говорил Олег. – Надо быть грустными.

– И говорить, что мы с судна «Несмеянов», – добавлял я.

И вновь следовал взрыв идиотского смеха.

Притормозив у светофора, увидели в руке у прохожего жестяную банку размером в ведро, с крупной яркой надписью «USА Champion».

– «Чемпионы»! – вскричал Олег. – В банках! Жидкие!

– Таможня не знает, как их считать, – подхватил я. – Не знают, сколько помещается в банку: тир или пять!

– Можно привозить в цистернах! – гоготал Олег. – И продавать в разлив!

Перед зданием таможни мы встретили матроса Колю.

– Все сказал, как договорились, – вполголоса сообщил он нам.

В таможенном зале нас уже дожидался Алексей Михайлович, «наш человек». В своей обычной простецкой манере он заявил, что вечерком он был в гостях у заместителя начальника таможни (того пожилого человека, что при опросе сидел рядом с Белотеловым) и что принципиально вопрос о взятке решен.

– Я же вам сразу говорил, что я их всех знаю. Я знал еще прежних начальников, когда нынешние сопли кулаком размазывали. Кстати, вас там ждут, – кивнул он в дальний край зала, где начинался коридор с кабинетами.

Вместе с ним Олег и два Шурика прошли в кабинет начальника таможни. Через пять минут они вышли в сопровождении двух таможенников и следователя и решительно направились к выходу из зала.

– В тюрьму, – ответил Безбережный на наш вопрос и так дико глянул, что я в первую секунду поверил.

– На склад. Товар забирать, – сдержанно улыбнулся Голощупов.

И вот опять перед нами отворяются тяжелые железные ворота, и мы въезжаем туда, куда уж и не помышляли возвратиться.

– Уже шестой час, давайте завтра, – уговаривал нас завскладом. – Сейчас вам и машину нелегко будет найти.

– Нет, сегодня, – стояли мы на своем. – До завтра многое может измениться.

Я боялся, что даже сегодня может что-либо измениться, и малейшие промедления, связанные с оформлением бумаг, изводили меня.

Пока Олег рассчитывался за хранение груза (как будто мы просили его тут хранить!), я успел пригнать здоровенный «КамАЗ» с кузовом-шаландой.

Погрузка заняла всего двадцать пять минут. Мешки и коробки, едва мы их касались, как по волшебству, сами подлетали и шлепались в кузов.

– Теперь я вижу, что полтора часа для вас срок реальный, – кивнул нам следователь.

Но только лишь когда весь товар очутился частью дома, частью в квартире-складе, мы позволили себе открыто выразить свою радость. Не радость – ликование!

– Чудо! Чудо! – кричали мы.

– Они! Родные! – поглаживал Тимур пыльные, растрепанные, выпачканные в мазуте, пропахшие складскими запахами тюки.

– Без всего, что было проделано, – заметил Олег, – не было бы и чуда.

– Это наше общее биополе пересилило вашу невезучую ауру, – пошутил я, обращаясь к Шурикам.

До глубокой ночи мы выпивали, шумели, теперь уже со смехом обсуждали недавние события. Олегова Ольга сидела рядом с мужем, с восхищением глядя ему в лицо. Малика плакала и смеялась попеременно.

– Я думала, Тимура посадят, – сквозь слезы улыбалась она всем.

– Меня-то чё? – смущаясь за жену, бубнил Тимур. – Вот Шуриков бы точно посадили. – И тотчас прибавил: – Если б не Олег.

– Почему я? – возражал Олег. – Все приложили к этому старание.

– А кто идею подал? Кто первый придумал, что товар загрузили здесь? Макс? Вадька?

Никто не помнил точно, как зародилась версия.

– За версию! Выпьем за версию!

– А за адвоката?! За адвоката не пили! Он нас сразу правильно наставил.

– За кагэбэшника тоже надо выпить. За Алексея Михайловича. Наш человек!

– За таможню будем пить? За Белотелова, начальника таможни? Кристальной души человек!

– За матроса Колю!

– За Шмакина!

– За биополе! За нашу ауру, которая пересилила невезучую ауру Шуриков.

Далеко за полночь мне стукнуло желание позвонить на радостях домой. Мы с Румяновым отправились к нему на квартиру. С трудом набрали телефонный номер. Но едва я собрался говорить, как Макс вырвал у меня трубку:

– Дай я скажу… А мы здесь кайфуем, балдеем! – заорал он что было мочи.

Я отобрал у него аппарат и готов уже был разъяснить Кате причину нашей буйной радости, но вместо этого сам завопил, завалившись на пол вместе трубкой и дрыгая в восторге ногами:

– А мы тут кайфуем! Балдеем!!!

ТЯНУТ

Олег передал взятку через вездесущего Алексея Михайловича – две тысячи долларов (и пятьсот – лично ему за хлопоты). Через него же нам дали понять, что этого мало, и пришлось выложить еще полторы тысячи. Но и это не удовлетворило по-детски крепкие аппетиты таможенного начальства.

– Тянут, суки! – ругался Олег.

– Да пошли ты их! – ворчал Тимур.

– Можно было бы с самого начала послать, если бы я не собирался больше ходить в Корею.

– Скажи, что нету.

– Тимур, ты как ребенок, – с улыбкой вздохнула Малика.

Между тем и Шура Голощупов, уже окончательно оправившись от недавнего шока, пришел к Олегу с претензией, почему взятку разделили на всех поровну, а не по долевому участию.

– Многовасто получается, – бормотал он, пройдя в кухню в носках.

– Взятка всегда делится поровну, это мировая практика, – авторитетно заявил Олег.

С Безбережным возникли разногласия при дележе товара. Шурик не желал брать мужские тапочки, спрос на которые безнадежно упал.

– У меня такой позиции нет. Вадим… где «Главная книга»? – заикался он, волнуясь едва ли не сильнее, чем во время последних потрясений.

– Шурик, тапок я заказал тысячу пар на нас с Тимуром. А ты их взял полторы тысячи. Значит, пятьсот штук твои – и точка! – твердо сказал я.

Как ни сочувствовал я Шуре, но я считал, что в первую очередь должен отстаивать интересы Олега, как более близкого друга и компаньона. Хотя в прежние времена я за собой такой суровости не замечал…

Безбережный, сопя, стал просматривать размеры тапок – и завопил, весь трясясь, что ему подсунули один маленькие.

– Ты сам такие привез, Шурик, – отвечал Олег. – Мы уже все просмотрели: восемьдесят процентов тапочек маленьких размеров.

Шура уехал с окончательной убежденностью, что во всех его бедах, провалах, долгах виноваты не гороскопические сочетания цифр, не расположения планет, а один Олег.

Мне же было горько сознавать, что наша недавняя сплоченность стала рушиться, как только миновала беда (и я к этому тоже прикладывал руку). И опять на первый план выступили интересы своего бизнеса.

Перед отъездом Тимура в Самарканд Олег расплатился с нами обоими.

– С учетом всех потерь, последний рейс получается без прибыли, – сказал он. – Поэтому я рассчитываю вас по предыдущим рейсам. Твоя доля – три с половиной тысячи долларов, – сообщил он мне. – Три тысячи я даю тебе в валюте, а остальное – рублями. Можешь сразу обменять на доллары, но лучше поменяй в Питере, там курс ниже.

Задержавшись с вылетом, чтобы помочь Олегу продать хотя бы основную часть товара последнего рейса, я стал свидетелем последующих событий.

УЖЕСТОЧЕНИЕ

Действительно, пошла «волна». Прибывающие после нас суда из Кореи, Японии сразу же попадали под арест. Выгрузка теперь производилась только под наблюдением таможни. Была придумана для этого целая система. Вместо желтой границы-ленточки воздвигалась крепостная стена из могучих двадцатифутовых контейнеров, оставлялся лишь узкий проход, охраняемый омоновцами. На эту «досмотровую площадку» выгружался товар, сверялся с декларируемым списком, и, если все сходилось и все начисления были уплачены, разрешалось выносить наружу. В конце судно осматривалось еще раз.

Гена, электромеханик с «Турбидита», к которому мы как-то заглянули с Олегом, рассказал, что их теплоход трое суток стоял под арестом, после чего весь груз отправили на таможенные склады. Из-за угрозы уголовной ответственности владельцы отрекались от своего добра.

– Мою яму тоже нашли, – с сожалением вздохнул Гена, – кто-то заложил… Не иначе «третий». Теперь нанесли ее на схему. Везде лазят, черти! Даже в шахту эхолота заглядывали, чего раньше не бывало.

– Активизировались, – сказал я со злостью и сам себе удивился: видимо. я превратился в истинного контрабандиста, если воспринимаю законные действия таможенников как происки заклятых врагов.

– Коммерсанты говорят: даже на взятку не идут, – продолжал электромеханик о таможенниках. – Хотя я слышал и другое: берут у кого-то одного сразу тысячи четыре-пять долларов. Оно им так удобнее: когда со всех собирали – слухи шли, даже в газеты попадало. А один человек – попробуй докажи!

– И работа налицо, – прибавил Олег, – штрафы, конфискации… Четыре-пять тысяч! – покачал он головой. – Раньше им такие взятки и не снились. Рудику я сто долларов давал, и он доволен оставался.

– Наверное, делятся с другими и наверх передают, – предположил Гена. – Хотя все равно много…

«В таких условиях Олегу придется, скорее всего, отказаться от своего рискованного промысла, – размышлял я, – Может, это и к лучшему».

– Что, с Кореей конец? – как-то спросил я осторожно.

Друг встрепенулся:

– Почему?! Не говори так! – он шутливо погрозил мне пальцем. – Чего-нибудь замутим! Всякие могут быть возможности.

ИНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Многие коммерсанты пребывали в растерянности. Или выжидали. Рейсов в Корею почти не было. Однако Олег, я видел, не мог бездействовать. Он позвонил в Пусан и выяснил, что цена на костюмы «Чемпион» упала до пяти долларов и что товара много. Затем он побывал в юридическом отделе таможни, где за определенную плату получил консультацию о новом порядке взимания начислений.

– Как я понял, «челноков» решили задавить, – поделился он со мной впечатлениями. – Теперь беспошлинно можно провозить товара не более чем на тысячу долларов. Но это касается тех, кто возил по мелочам. Нас же касается то, что пошлина увеличивается в три раза – до тридцати процентов. Хотя в большинстве случаев, говорят, начислять будут по весу: четыре экю за килограмм, то есть около пяти долларов. Это очень много. Один костюм «Чемпион» весит почти килограмм. За тысячу костюмов – пять тысяч пошлина! Безумие! Теперь даже малую часть товара нет смысла декларировать. А с другой стороны… непонятно, как они собираются это делать: все взвешивать невозможно… Значит, опять на их усмотрение, на глазок, по среднему весу товара. Значит, опять можно будет найти путь к их доброму сердцу, – ухмыльнулся Олег. – А еще я узнал, рассматривается новое положение, по которому половина добытых таможней средств остается ей же. Как тебе это нравится?!

– Как у бандитов, – сравнил я, – половина выколоченной суммы – в пользу выколачивающих.

– Ничего, – прибавил Олег бодро, – оформим частное предпринимательство, заключим с кем-нибудь из магазинщиков контракт. В контракте можно будет четко указать цены и вес, какие нам надо. И вообще, юридических лиц не так трясут, как физических.

Однажды мы с Олегом заехали в фирму «Уссури». Я остался и машине. Вернувшись, Олег сообщил, что встретил там «макаровцев» Влада Захарова и Пашу (нашего охранника).

– Предлагали с ними работать, – поведал он. – Я говорю: я же и так с вами работаю. «Нет, – говорят, – по коммерции. Деньги у нас есть, подвязка на таможню имеется: Костя Опричнин на нас работает». Прикинь! – Олег хлопнул ладонью по баранке своей «целики». – Костя! Этот неподкупный! Работает на бандитов!.. Второй Чичиков!

– Какой Чичиков? – сразу не сообразил я.

– Из «Мертвых душ». Кем работал Чичиков до того, как скупать мертвые души? Таможенным чиновником! Чичиков был строжайшим, неподкупнейшим таможенником, грозой контрабандистов. Пока не добился повышения и особых полномочий, и тогда уж провернул дело на миллионы, сговорившись с организацией контрабандистов!

Мы посмеялись. Воистину так было всегда.

– Ну а что ты Захарову ответил? – спросил я. – Насчет совместной работы?

– Отказался, понятное дело. Дураку ясно, что всю прибыль они будут забирать. Или грохнут потом, как Гладкова.

Гладкова, значит, уже убили… И бедному корейцу Пете уж точно не вернуть своих денег. На какой-то миг мне стало жаль и Петю, и даже почему-то Гладкова…

Вскоре мы отправили пятитонный контейнер с товаром в Питер (для пробы), затолкав туда и несколько десятков коробок пирожных «Чоко-пай».

– В Петербурге тоже «Чоко-пай» едят? – поинтересовалась весовщица, принимающая контейнер.

– Еще не едят, но уже хотят есть, – хохотнул Олег.

Через месяц он и сам собирался лететь туда.

– Пора налаживать цепочку: Пусан – Владивосток – Санкт-Петербург, – сказал он. – В Питере корейских товаров мало, я узнавал. Когда пробьют рынок – все повезут. Надо, чтобы мы были среди первых.

Да, Олег уже никогда от этой деятельности не откажется, сознавал я, это его стихия. «Контрабандист действует по призванию, по страсти…» – вспомнилась мне запись в его блокноте.

ЗАТМЕНИЕ

Олег кипел энергией, мне же становилось все более скучно. Напрямую все эти заботы меня уже как будто не касались. Скоро я буду далеко отсюда и займусь совсем другим делом – моим делом. Перед сном, лежа на кресле-кровати, я воображал, как усядусь скоро за свой стол, разложу на нем свои черновые записи, таблицы, графики и как все это оживет, заиграет! На чем я остановился? Напрягая память, я посылал мысль туда, к своим материалам, но что-то мешало, какая-то преграда не давала сознанию проникнуть в нужную мне область. И только я прервал свои потуги, чтобы обдумать это странное затмение, как мысли тотчас побежали легко, сами по себе, без всякого усилия. Но что это были за мысли?!! Пойдут ли в Питере «Чемпионы»? – думалось мне. А правильно ли я поступлю, что повезу часть денег в рублях, а не в долларах? В долларах компактнее. И где лучше их везти – в багаже или на себе, в куртке? Олег уверяет, что в багаже ни в коем случае нельзя: вытащат. Но и в карманах могут найти, когда буду проходить через магнитную арку, и отобрать (государство – тот же бандит, как я уже убедился). А рубли надо будет все же поменять, чтобы их не съела инфляция… И тому подобное. И хотя я чуть позже все-таки вспомнил то, что хотел, этот случай меня насторожил. Наверное, именно так люди и теряют квалификацию.

Очевидно, этот разнобой в мыслях и чувствах, наряду с последними событиями отразился в причудливом сновидении, явленном мне дня за два до отъезда.

Мне привиделось, будто я в очередной раз прибыл из Кореи с товаром. Я стою на огороженной контейнерами площадке возле своего груза. А весь груз содержится в зеленом вьючном ящике, какие геологи обычно используют в экспедициях. Что именно я привез, я во сне не помню, но твердо знаю, что нечто очень ценное. Из-за контейнеров выглядывают друзья и делают знаки, чтобы я быстрее, с толпою вместе, проходил досмотр. Но я от страха медлю и в конце концов остаюсь один на один с таможенником. Таможенник (он похож на Аркадия Петровича) вежливо просит открыть ящик. Я убеждаю его поверить мне на слово, что контрабанды нет. Но он неумолим. Понимая, что это крах, я откидываю крышку… А там, к моему собственному изумлению, насыпана земля и растут цветочки. Инспектор считает цветочки пальцем, сверяется с бумажкой и разрешает выносить.

– А где же товар? – спрашивает Олег уже в безопасном месте.

Я высыпаю землю, восторгаясь своей уловке. Все заглядывают в ящик и покачивают головами. Я тоже заглядываю. И вижу там какой-то ландшафт, уменьшенный, как если смотреть на гористую местность с самолета.

– Енисейский кряж, – говорит мой научный руководитель (он тоже, оказывается, здесь).

– В Енисейском кряже огромные запасы мусковита! – провозглашает шеф голосом моего однокурсника Игоря. – Мы его погоним за рубеж!

– И пепсина, – добавляет Шурик Безбережный. – Его тоже можно продавать.

– Это моя модель, – возражаю я, – которую я разработал.

Меня радует, что я так ловко провел таможню и у меня не конфисковали Енисейский кряж. Но в ту же минуту я обнаруживаю, что я один. А вокруг одни волны. На чем-то, похожем на резиновую лодку, которую я постоянно подкачиваю, я плыву по океану. И я с тоской сознаю, что я не привез, а вывожу за границу свой Енисейский кряж в обмен на «Чемпионы»…

НУЖНО СИЛЬНО ЗАСМЕЯТЬСЯ

Олегова «целика-камри» мчит меня по шоссе, перекинутому через холмы, – тому самому, по которому когда-то везла меня из аэропорта в город Владивосток.

Я молчу. Молчит и Олег, следя за дорогой. Включены фары. И опять, как в день моего приезда, висит над черными холмами круглая полная луна. Как будто все та же. Как будто и не было этих четырех месяцев. Как будто я спал, и мне пригрезился этот сумасшедший сон. Или я жил это время чей-то чужой, непонятной мне жизнью. А моя реальная жизнь, моя реальная работа – остановились, как эта луна.

Но прочь, прочь печальные мысли! Я еду домой! Я победил обстоятельства, я обманул безжалостное время. И теперь все у меня пойдет нормально.

– Деньги спрятал? – повернулся ко мне на секунду Олег.

– Рубли здесь, – хлопнул я себя по груди, – а доллары в рюкзаке пока. В аэропорту переложу в куртку.

И снова каждый погрузился в свои мысли. Видимо, тяготясь молчанием, Олег включил радио. Говорилось что-то о нефтегазовой отрасли, кажется, о прокладке очередного гигантского газопровода из Сибири в Западную Европу.

– Наши нынешние правители, которые дали мне возможность заработать, – не поворачиваясь ко мне, проговорил друг, – лишают нас будущего.

В темном иллюминаторе самолета понеслись чередой огни, слились в сплошные светящиеся линии. Линии судьбы…

Когда высота была набрана и натужная, с дрожью и одышкой, работа двигателей сменилась ровным умиротворенным мурлыканьем, я расслабленно откинулся в кресле и прикрыл глаза. Наконец-то все позади.

Что ждет меня дома? Встречи, раздача подарков, разговоры? Любимое дело? Только ли это?.. Неожиданно мне представилось, что в это самое время далеко внизу, по темной ночной земле, в ту же сторону, что и я, движется по ниточке железной дороги отправленный нами контейнер – движутся «Чемпионы», кроссовки, «Чоко-паи». Движутся вместе со мной, точно хвост, от которого мне не отделаться. Не придется ли мне и в Питере заниматься тем же – продавать, считать деньги, менять их на доллары?.. Нет, с меня довольно! Я заработал достаточно, чтобы вернуться к нормальной жизни.

Войдя с толпой в здание аэровокзала, я с замиранием сердца кинул быстрый взгляд по сторонам и на миг пожалел, что не дал Кате телеграмму.

Прогуливаясь в томительном ожидании багажа, я заметил у выхода черную блестящую будку обменного пункта, и у меня мелькнула игривая мысль: а не обменять ли сразу оставшиеся в рублях деньги? Хотя бы часть из них?

Пункт оказался закрытым. Зато, глянув на вывешенный листок, я убедился, что курс действительно ниже, чем во Владике. В эту самую минуту кто-то коснулся моего плеча:

– Слушай, друг… выручи.

Передо мной стоял небольшого роста парень в сине-зеленом спортивном костюме («Адидас», – не глядя на вышивку, определил я), с сумкой через плечо. Лицо его, гладко выбритое, с выдающимся вперед ртом, отражало крайнюю степень огорчения.

– Понимаешь, машину надо срочно растаможить, а рублей нет, чтобы пошлину заплатить. Одни доллары. Обменник не пашет… Может, поменяешь хоть сколько-то? – и рот его еще заметнее выдвинулся вперед.

Это звучало так знакомо, так понятно мне: «таможня», «пошлина», – но все же я знал (Олег не раз предостерегал меня от этого), насколько опасно менять деньги у случайных лиц.

– Нету, – коротко ответил я.

– Жаль… – проговорил он и пристально посмотрел мне в глаза. – Не знаю, что и делать.

При этом взгляд его выражал понимание, что рубли у меня есть.

– Сколько надо-то? – спросил я просто так, чтобы хоть этим проявить участие.

– На пятьсот баксов всего, – оживился парень, суетливо полез в сумку и показал мне пять стодолларовых купюр.

«И у меня как раз на пятьсот, – подумал я. – А чего, собственно, я боюсь? Через мои руки прошли десятки тысяч долларов. Фальшивые от настоящих я сразу отличу. В любом случае я собирался обменивать рубли, а так еще и человека выручу».

– Ладно, давай, – деловито проговорил я.

– Только отойдем, – забормотал он, озираясь. – Подальше от глаз… сам понимаешь.

Мы вышли наружу, проследовали вдоль здания и дальше – по газону. Я уже начал жалеть, что связался. Скоро начнут выдавать багаж.

– Только ты меня не кинешь? – бормотал спутник, испуганно озираясь. – Сейчас столько динамщиков…

Мы остановились под деревцем. Незнакомец продолжал тревожно говорить о том, как часто людей нынче обманывают и как он этого боится. Говорил он почти без перерывов, и речь его была вкрадчивой и тягучей, как жевательная резинка, какую он умудрялся все это время жевать. Лицо его при этом принимало различные выражения и настолько переменялось, что мне всякую минуту чудилось, будто передо мной уже другой человек.

Преодолевая навалившуюся на меня странную усталость, я просчитал на маленьком калькуляторе соответствующее пятистам долларам количество рублей. Он угодливо держал в руке уже проверенную мной валюту.

– Только смотри, чтоб всё путём… – заискивающе тянул он.

Я сунул руку во внутренний карман… и почти одновременно увидел перед лицом какой-то черный предмет. Едкая струя ударила мне в нос, болью пронзила глаза, как будто опалила самый мозг. Чья-то рука схватила меня за ворот куртки и повалила на землю. В какое-то мгновение мне показалось, будто сквозь жгучую пелену я вижу нагнувшиеся надо мной бритые морды знакомых мне «алексеевцев». Хотя вряд ли: я был совершенно слеп.

Когда же, истекая слезами, я пришел в себя, никого поблизости не было. Я стоял на коленях. Мои карманы были вывернуты. На траве валялся паспорт с выпавшим из него билетом и багажной квитанцией. Я лег рядом и уткнулся лицом в землю.

…Повторяю: пассажиров, прибывших рейсом тридцать девять сорок семь, просим пройти в багажную секцию номер два для получения багажа. Повторяю… – еле слышно доносилось со стороны аэровокзала.

Не помню, как я нашел ту секцию номер два, как получил багаж, как вышел наружу и, пройдя неопределенное расстояние, опустился на парапет. В звенящей пустоте сознания вдруг прозвучал голосок дочки: «Если упадешь, нужно сильно засмеяться – и не будет больно». Тут я вспомнил: кукла. Кукла для дочки – вот единственное, что у меня сохранилось, единственное, что я привез… А может, и она украдена? Или расплющена другим багажом?..

Безжизненными пальцами я расстегнул и откинул клапан рюкзака, растеребил завязки, вытащил слегка примятую розовую коробку, открыл крышку… И тотчас захлопнул. Мне показалось, что у меня «поехала крыша». Затем я снова приоткрыл коробку, глянул в щелку и закрыл глаза. Сомнений быть не могло: рядом с куклой лежала пачка долларов – те три тысячи, что я забыл переложить перед вылетом из рюкзака в карманы куртки.

И тут я начал хохотать. Я хохотал все громче и громче. Кажется, я раскачивался. Я хохотал так, что скулы у меня стало сводить судорогой, а по щекам бежали слезы. Я не мог остановиться.

– Во дает! – услышал я чей-то близкий голос. Какая-то смутная фигура вырисовывалась в двух шагах от меня. – С чего тебя, кореш, пробило?

– Что? – спросил я, протирая глаза.

Рядом стоял парень высокого роста, с повязанным на голове черным платочком, и с улыбочкой смотрел на меня.

– Да так, книжку одну прочел, – ляпнул я первое, что пришло на ум.

– Кни-и-ижку? – состроил он гримасу. – Такую прикольную?

– Обалдеть, какую прикольную! – усмехнулся я.

– Как называется хоть? – обернулся он, уже уходя.

– Называется?.. – я на секунду задумался. – Называется: «Я – КОНТРАБАНДИСТ».

1995–1997

Content

Андрей Неклюдов
Я – КОНТРАБАНДИСТ

ЛИНИЯ СУДЬБЫ

Я – ГЕОЛОГ

БИЗНЕС

КОММЕРЦИЯ

«ИДИОТЫ»

ПЕРВЫЕ СВЕДЕНИЯ О ПРЕДСТОЯЩЕМ ДЕЛЕ

«ЧЕМПИОН»

РАБОЧИЙ ДЕНЬ

ТУРФИРМА

ФИНАНСОВЫЕ ОПЕРАЦИИ

ПОРТ

СШИБКА КОЗЕРОГОВ

ОТХОД

«УГОЛОВНИК» ЖУПИКОВ

ОКЕАН

ОКОРОЧКА

ПАССАЖИРЫ

ПУСАН

ТЕХАС

«КАТЮША»

«КАБЛУЧОК»

«АЛЕКСЕЙ»

«НОРА»

КОКТЕЙЛЬ ДЛЯ МАДАМ

РЫБНЫЙ РЫНОК

ёМ ЁН СОН

ТОЛИНЫ ЧИПСЫ

НЕВЕСЕЛАЯ ИСТОРИЯ

НА ПОДХОДЕ

ХУЖЕ БАНДИТОВ

БАНКЕТ

«АЛЕКСЕЕВЦЫ»

«СУДНО НАШЕ»

ДЕЖУРСТВО

РАЗГРУЗКА

КАК В АМЕРИКАНСКИХ ФИЛЬМАХ

«ТЕМА СДОХЛА»?

ПЕРЕД НОВЫМ РЕЙСОМ

МОЙ РЕЙС

ГОРОСКОПИЧЕСКИЕ БЕСЕДЫ

«МАНИ»

ВТОРАЯ ОШИБКА

НЕРВОТРЕПКА

КОШМАРНЫЙ ДЕНЬ

«СМОЛ-СМОЛ ДРИНК»

КОНТРАБАНДИСТ

ПОД АРЕСТОМ

ОБЫЧНЫЕ «ЗАМОРОЧКИ»

ТИМУР

МАСЛОМ ВНИЗ

«НЕСОМНЕННЫЙ ДАР»

ТАЙФУН

ЧУН ЛИ

КАЖДЫЙ ЗА СЕБЯ?

«СТРОГИЙ» ДОСМОТР

МАЛИКА

АФЕРА

ПРЕДЧУВСТВИЯ

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ АККОРД

СКЛАДЫ

ВЕРСИЯ

АДВОКАТ

НАЗАД ПУТИ НЕТ

ДОПРОС

«НАШ ЧЕЛОВЕК»

НАДО БЫТЬ ГРУСТНЫМИ

ТЯНУТ

УЖЕСТОЧЕНИЕ

ИНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

ЗАТМЕНИЕ

НУЖНО СИЛЬНО ЗАСМЕЯТЬСЯ