Андрей Неклюдов

Золото для любимой

Глава 1. ЗАМЕНА СУИЦИДА

«Отъезд в дальние края – замена суицида».

Это строчка из моего блокнота. Пока единственная. Она обо мне.

Где-то я слышал или читал, что если изложить то, что тебя мучает, на бумаге, то можно от этого освободиться. Пожалуй, слишком просто, чтобы в это поверить, но… что мне еще остается?…

Покачиваясь на верхней полке купе, я пытаюсь убедить себя, что мне сказочно повезло – попасть наконец в отряд, направляющийся в древнейшую золоторудную провинцию – в «Русскую Бразилию», как именуют этот богатый золотом и самоцветами Кочкбрский район Урала. Ведь я так давно этого жаждал. Еще мальчишкой, начитавшись Джека Лондона, я грезил о странствиях и золотых самородках… Я заразил своей страстью школьного дружка, и мы с ним всерьез строили планы о том, как «маханем» вдвоем после окончания школы в тайгу, в самую глушь, срубим там избу и всю жизнь будем охотиться, рыбалить и мыть золото. Мы серьезно готовились: ночевали в лесу у костра, купались в проруби, метали в цель нож. Нашим гимном была песня «Стервятник» из кинофильма «Золото Маккены» («Вновь, вновь золото манит нас…»).

В результате я подался в геологи, а Серега в бандиты…

Проезжаем небольшую выкошенную луговину. Мужики, обнаженные по пояс, с блестящими от пота плечами и спинами, сгребают сено. А ближе к полотну стоит девушка, худенькая, повязанная белым платком, и, прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца, смотрит на проходящий поезд. И кажется, ищет взглядом меня. Я узнаю ее. Это Аня. Да, да, конечно! Это Аня! Еще совсем юная, наивная, из того времени, когда мы с ней только-только познакомились.

Но она остается, а мы мчимся дальше. И мне до боли хочется туда, назад, на тот луг. Я хочу стоять рядом с ней и, также затенив глаза, смотреть на поезда. Я стоял бы с ней так целую вечность…

Наверное, это смешно (и отчасти – клинически подозрительно), но я завидовал даже застреленным старателям в приключенческих кинофильмах – так картинно лежал какой-нибудь из них, распластавшись в ручье, в окружении суровой северной природы, с пулевой меткой или индейской стрелой между лопаток – в ручье, где ему едва блеснуло несметное богатство.

Признаться, я завидую им даже теперь. Хотя нынешняя поездка, казалось бы, и мне дает какой-то шанс – если не быть убитым (шутка), то, по крайней мере, прикоснуться к последним крохам былой романтики.

Впрочем, не могу гарантировать, что однажды серым пасмурным утром мне не захочется уйти в тайгу – одному, без еды, без компаса и спичек – чтоб уж наверняка оттуда не выбраться.

Правда, там не тайга, куда мы едем, там лесостепь…

Золото… Я хорошо помню то золото на Аниной шее – замысловатая витая цепочка с кулоном в форме двух рыбок, слившихся в единое целое. То, что мы с ней еще недавно составляли. Нет, вру. То, что мы могли бы составить, но так в полной мере и не составили.

– Откуда это у тебя? – неприятно удивился я, впервые увидев на ней это украшение.

– Неважно, – довольно резко ответила она (к тому времени трещина в наших отношениях уже зияла, только я все еще упорно не замечал ее). – Подарок.

За этим подарком последовало колечко с камешком (кажется, аквамарином), золотой браслет в виде оплетшей Анино запястье змейки. Но тогда я уже ни о чем не спрашивал. Я уже и так знал, кто стоит за этими подарками. Кто опутал не только ее запястье, но и ее всю, присосался к ней своими щупальцами.

Дорогими подношениями женщину можно убедить, что любишь ее, зародить в ней ответные чувства…

Попади я на эту Кочкарскую площадь хотя бы годом раньше, я, уверен, намыл бы для нее столько золота, сколько ей и не снилось!..

Хотя вряд ли бы это что-то изменило. Дело не в золоте, а во мне самом. Ни Армен, ни его подарки не при чем. Это все я со своими идиотскими понятиями, со своей самонадеянностью, своей дуростью…

Долго лежу без движения, прислушиваясь к стуку вагонных колес. Потом переворачиваюсь на живот, сминая простыни, вновь открываю блокнот и записываю ниже первой строки: «Если прислушаться внимательно, нетрудно разобрать, что выстукивают колеса поезда. Они выстукивают совершенно отчетливо: Дурукдурбк-дурукдурбк-дурукдурбк. Это про меня».

В памяти вдруг с беспощадной четкостью всплывает картина.

Танцы в чьей-то квартире. Полумрак, блеск бокалов на столе, блеск глаз. Я поочередно танцую со всеми девушками. Со всеми, но только не с Аней. Аня – в уголке на стуле, в самой тени.

– Ну что ты сидишь, как манекен? – отчитываю ее в перерыве. – Потанцуй с кем-нибудь. Вон сколько парней! Почему обязательно со мной? Мы с тобой и так почти каждый вечер видимся.

– Скажи: я тебе надоела?

– О господи! Ну нельзя же все воспринимать так прямолинейно!

– Я тебе надоела…

А вот другое: я сижу на краешке кровати, покачиваясь, уронив голову на грудь. За моей спиной раскинулась крупная, ярко накрашенная блондинка, имя которой я при всем старании не могу вспомнить. Оцепенело я размышляю о том, что другие женщины, конечно же, разнообразят мою жизнь, но по-настоящему хорошо мне только с Аней, только с ней я стопроцентный мужчина, только она поймет по одному лишь взгляду, чего я хочу и какое у меня настроение. Но тогда почему я в постели с этой незнакомкой?… Не потому ли, что быть все время рядом с одной женщиной – как-то прозаично, не модно (мода и сюда внедрилась), чуть ли не постыдно для современного уважающего себя мужчины?

И ведь Аня знала о моих похождениях (по крайней мере, догадывалась). И терпела. До поры до времени…

Зачем я терзаю себя? Зачем эти корчащиеся воспоминания, конвульсии, судороги чувств?… От них хочется завыть.

А ведь было же у нас и хорошее? Почему бы ни вспомнить что-нибудь хорошее? Например, наши первые светлые дни. Опьянение друг другом, эйфория (и до похмелья еще далеко)…

Из светлого

Вот едем в Петергоф к моим друзьям. И так нам радостно, такой веселый день, то заставляющий жмуриться от солнца, то опрыскивающий мимолетным дождиком!

И всю дорогу мы хохочем, как придурки. Хохочем на платформе, когда вновь заморосило и я напялил на голову большой полиэтиленовый пакет, просунув руки по самые плечи в ручки-прорези и продрав дырки для глаз и рта. Аня – она в узеньких джинсах, футболке – сгибается от смеха, упираясь руками в колени, потряхивает светлыми локонами.

Веселимся мы и в электричке, потешаясь над все новыми коробейниками, предлагающими всевозможную китайскую дребедень – «денежную жабу», «ручку-шпиона», «мячик-лизун».

– Говорящее сердце! – восклицает очередной скоморох, и мы с Аней вновь покатываемся.

Продавец сжимает в пальцах пухлое красное сердечко, и оно вправду пищит: «Ай лав ю». Покупаем это любвеобильное сердце, чтобы позабавить моих приятелей-студентов.

В общежитии мы «заводим» всех. Бесконечные шутки, хохот. Толпой готовим закуски, приправляя их музыкой и смехом, выпиваем, танцуем.

– Слушай, Федька! – толкает меня локтем мой знакомый Макс, когда мы с ним отправляемся в туалет. – Что ты сделал с бедной девочкой? Я с такой фишкой еще не сталкивался! Это что-то! Она же не спускает с тебя глаз, в рот смотрит. Мы все для нее – тени, она видит только тебя!

Мм-да… Только вот постепенно эта ее преданность и восхищение начинают меня тяготить…

Поезд по-прежнему бежит на восток – все ближе к моему сомнительному убежищу и все дальше от покинутого мною прошлого. За окном еще долго будут мелькать картины русской глубинки: ели вперемешку с березами (первые в конце концов задушат вторых), тёсовые крыши изб, серые дощатые сараи, копны сена, мотоциклы – сразу по нескольку штук во дворах с развернутыми в разные стороны, поблескивающими на солнце рулями, мужики на мотоциклах на переездах, терпеливо провожающие глазами наш состав. Подо мной на нижних полках все так же будут бубнить трое моих соратников. И все так же будут выстукивать свою издевательскую песенку колеса: «Дурукдурбк-дурукдурбк-дурукдурбк».

Глава 2. СОРАТНИКИ

Лежа на своей полке, я стараюсь направить мысли по безопасному азимуту: вспоминаю, например, как в институте на практике нас обучали работе с лотком, и шаг за шагом восстанавливаю в голове эту несложную, но требующую сноровки и терпения процедуру. Или пытаюсь вообразить, как триста лет назад ехали в том же направлении, к малоизведанному тогда Каменному поясу – в телегах, с запасом провизии и нехитрым инструментом, с крестьянами-рабочими – первые русские рудознатцы. Ехали за золотом.

Вообще-то цель нашей экспедиции не золото, а алмазы, но это ничего не меняет.

Из путеводителя по Юго-Восточному Уралу

«Открытие кочкарского золота относится к 1799 г., официальная разработка его началась в 1844 г. Однако еще прежде, во времена Екатерины II, здесь, на Юго-Восточном Урале, периодически действовал Санарский рудник, устроенный на месте древних плавильных печей. За полторы сотни лет здесь добыто более 200 т золота. В 1886 г. Кочкарские прииски посетил Д. Н. Мамин-Сибиряк».

Путеводитель этот везет с собой начальник отряда, и я уже перечитал его от корки до корки, силясь хоть чем-то отвлечь себя от горьких мыслей.

В разговоре коллег я не участвую, даже не слышу порой их голосов. Но временами словно просыпаюсь и тогда недоуменно прислушиваюсь, точно человек, пришедший наконец в сознание после удара дрыном по голове.

Вот как сейчас.

Володя (Владимир Кириллович Колотушин, начальник отряда): Я смотрел последние отчеты по нашему району. Упорно пишут о лампроитах, а по их же собственным химанализам – это не совсем лампроиты, вернее, совсем не лампроиты.

Виктор Джониевич Сыроватко (ответственный исполнитель темы, или просто шеф): Я вот что вам скажу, коллеги: желание заказчика – закон для исполнителя. Сказано искать лампроиты – будем искать лампроиты.

Мишка (шлиховщик-сезонник): Я знаю лампрофиры, а лампроиты – впервые слышу.

Кириллыч: Тебе не обязательно и знать. Твоя задача – мыть пробы.

Виктор Джониевич Мишке (авторитетно): Лампроиты – изверженные породы ультраосновного состава.

Мишка: Исчерпывающий ответ… Мне это ничего не говорит. Вы лучше покажите мне кусок: вот лампроит – и я уже его не спутаю ни с чем.

Я слушаю, и эти люди кажутся мне существами из параллельного мира. У меня рухнула вся жизнь, я едва удерживаю себя, чтобы не выйти в тамбур и не выброситься с поезда, а они сидят и с глубокомысленным видом рассуждают об этих чертовых лампроитах.

Как геолог я, само собой, понимаю, что для нашей работы эти породы важны, поскольку они, как и широко всем известные кимберлиты, могут нести в себе алмазы. Но, честно говоря, мне плевать, найдем ли мы эти лампроиты. Даже алмазы для меня сейчас – ничто (если бы они у меня и были). Ненужные, бесполезные стекляшки, которые некому подарить.

«Было бы лучше, если б я тебя вовсе не знал. Я был бы прежним. Сидел бы сейчас вместе со всеми, пошучивал, болтал о лампроитах… А так… мне словно перебили хребет».

Пока записываю это обвинение-жалобу, поезд замедляет ход, передергивается, сбрасывая с себя лишнюю скорость; по пыльному стеклу ползут тени зданий – все медленнее, пока не замирают.

Станция.

Мишка лихорадочно припадает к окну:

– Владимир Кириллыч! Станция!

– Ну и что? – лукаво щуря глаза, притворяется тот непонимающим.

– Надо бы сбегать!

– Достаточно.

Мишкино удлиненное лицо еще более удлиняется, изо всех сил выражая недоумение, разочарование, обиду:

– Смотрите… Потом в вагон-ресторан придется бежать, – он раздосадовано опускается на сиденье, почесывая маленькой коричневой рукой неопрятную русую бороду, слишком внушительную для его щуплой фигуры. Затем извлекает из кармана пачку вырванных из журналов страниц с кроссвордами и демонстративно погружается в их разгадывание.

Виктор Джониевич возвращается к прерванной теме:

– У них там на Урале сейчас идет борьба сторонников и противников алмазного направления. Нам надлежит держаться средней линии. И при этом показать свое профессиональное реноме.

Виктор Джониевич питает пристрастие к вычурным словечкам и нередко говорит загадками, так что уловить его мысль не каждому удается. Вот и сейчас их с Кириллычем диалог напоминает, скорее, театр абсурда.

Колотушин: Нам надо составить бумагу о разграничении полномочий с местным геологическим предприятием.

Виктор Джониевич: Не суетись.

Колотушин: Но без этого нам не переведут вторую часть договорной суммы.

Сыроватко: Надо сделать так, чтобы самих себя не подставить. Это всё политес.

Колотушин:?…

Сыроватко (путаясь в понятиях): Надо пролонгировать, то есть прозондировать… чтобы потом не упираться лбом и не тыкаться носом. Продумай детали.

Кириллыч (после некоторого раздумья): В общем, я напишу, что промывку лотками ведем мы, а шурфы и большеобъемные пробы – на них. Так?

Виктор Джониевич: – Здесь дело тонкое. У них там сейчас политические маневры. Надо не противопоставить себя ни одному из лагерей. Усёк? Мотай на ус.

Колотушин: – Ммм… Ясно.

Сыроватко: – Значит, ты это дело возьми под свой контроль. Короче, держи руку на пульсе.

С этими людьми мне предстоит вместе жить и работать почти три месяца…

Сыроватко и Колотушину обоим за сорок, они старшие в отряде. В остальном у них мало общего. Сыроватко – белобрысый, большеголовый, широкий в корпусе, плотный, приближающийся к понятию «толстый». В трезвом состоянии он серьезен до напыщенности, сверх меры бдителен (что заметно уже по последнему диалогу), основателен даже в мелочах (деталь: нитки, иголку и набор пуговиц он возит с собой в специальной жестяной коробочке, перехваченной резинкой и упакованной в полотняный мешочек).

Колотушин, напротив, сухопарый, подвижный, немного безалаберный, простоватый с виду, но с хитринкой в бледно-голубых, глубоко посаженных глазах, так свойственной вологодским мужичкам, считающим себя наголову умнее других.

Шлиховщик Мишка – этот и вовсе тщедушный, длиннолицый и длинноносый; со своей запущенной блеклой бородой, в желтовато-сером выгоревшем рабочем костюме, он походил бы на скитника, если бы не дурковатые болотно-зеленые глаза.

На очередной станции он вновь суматошно вскакивает с места, с усилием оттягивает вниз оконную раму. В купе тотчас же проникает запах пыли, просмоленных шпал, гнилых яблок.

По перрону прохаживаются тетки с кошелками, показывая из-за отворота кофт горлышки бутылок.

– Сколько?! – кричит Мишка, просовывая бороду в проем.

– Шестьдесят, – сразу понимают его.

– Всего шестьдесят, – оборачивается Мишка к спутникам.

Никто не реагирует.

– За шестьдесят не берем, – раздумчиво произносит шлиховщик, – потом за семьдесят будем брать.

– Кириллыч, – разворачивается вдруг всем корпусом Виктор Джониевич к начальнику и внушительно смотрит на него с полминуты. Тот сникает под этим гипнотическим взором и со вздохом обреченности: «Ужасные люди!» – лезет в сумку, где у него лежат отрядные деньги.

Вмиг все приходит в движение: Мишка пулей летит из вагона, Виктор Джониевич твердой рукой расставляет на столе стопки, Кириллыч извлекает из пакета недоеденные пахучие куски отварной курицы, облепленные хлебными крошками, и сам хлеб ломтями, изрядно помятый, вперемешку с огурцами.

Один я остаюсь безучастным к этим энергичным приготовлениям. От выпивки я отказываюсь: она помогает лишь на время, а потом становится еще хуже (это я уже проходил). Коллеги поглядывают на меня непонимающе, с неодобрением, однако я давно преодолел в себе боязнь не вписаться в компанию. В последнее же время для меня мнение обо мне окружающих – все равно что километровые столбики, мелькающие сейчас за окном.

Лишь однажды, свесив голову вниз, я окликаю маленького, размякшего от водки промывальщика:

– Мишка! А золото ты когда-нибудь мыл?

– Я?! – расплывается тот в улыбке – почти что от уха до уха. – Я бериллы намывал! И турмалины! А это посложнее, чем золото. У меня еще не было сезона, чтобы я чего-нибудь такого не намыл. Помню, на сопке Белой…

– Какое золото! – вмешивается Володька-начальник, проглотив от возмущения недожеванный огурец. – Вы это бросьте, господа, забудьте о золоте. У нас другие задачи. И мыть мы будем не до черного шлиха, а до серого. Фёдор, не разлагай кадры, нехороший ты человек.

– Какие-то несерьезные настроения в коллективе, – сурово замечает Виктор Джониевич и направляет на меня укоризненный взгляд. Несерьезность для него – самый страшный порок.

В другой раз я бы на подобное замечание либо огрызнулся, либо смолчал и потом досадовал бы оттого, что смолчал. Сейчас же я равнодушно отворачиваюсь к стенке.

Лежу без всяких мыслей. Затем перед глазами ясно всплывает мой отъезд в экспедицию прошлым летом.

…Я захожу в вагон, а Аня остается на перроне – грустная-грустная. Без слез (что уже немалое достижение), но такая вся потухшая, такая одинокая, покинутая, что хоть спрыгивай с набирающего ход поезда – рискуя переломать себе ребра – и беги к ней. Не спрыгнул. А может, спрыгни я тогда – и все бы у нас пошло по-другому…

Глава 3. ЭКСТРИМ

Впервые еду в экспедицию в таком развинченном, чумном состоянии. Обычно отъезд в «поле» и сам сезон проходят на подъеме. Голова работает четко, чувства обостряются, ты готов действовать, преодолевать любые невзгоды и при необходимости – бороться. Не знаю, что так мобилизует – экстремальные условия, близость дикой природы или психологический настрой. Но при таком настрое даже безвыходные, казалось бы, ситуации лишь удесятеряют силы.

Взять хотя бы позапрошлый сезон – когда, сплавляясь по реке Менкюлй на Верхоянье, мы рухнули с водопада. Стоит вспомнить.

Как мы рухнули с водопада

Сплавлялись мы на большущей резиновой лодке, именуемой понтоном. Такой понтон спокойно берет на борт тонну груза. Но чтобы резиновое дно между баллонами не провисало под этой тяжестью, делается дополнительное дно из жердей, которое подвешивается на поперечные толстые ошкуренные палки, опирающиеся на борта. На такое подвесное дно наваливается гора вещей – ящики с камнями, палатки, печки, вьючники с посудой и с канцелярией и тому подобное. Сверху вся эта куча укрывается прорезиненным брезентом и обвязывается прочным фалом. А уж «экипажу» остается лепиться либо сверху на куче, либо на краях туго надутых баллонов.

Так мы и прилепились: я и студент Ваня с короткими гребными веслами – ближе к носу, наш начальник с длинным рулевым веслом – на корме.

Поплыли.

Речка Менкюле – бурная и извилистая, то бьющая со всего разгону в скалу (и тут уж надо отгребаться изо всех сил), то прыгающая по пенистым порогам (и чтобы не наскочить на камень, надо рулить и тоже отгребаться в сторону). Опасаясь соскользнуть с мокрого и гладкого резинового бока лодки в холодную осеннюю воду, мы с Ваней привязались капроновым шнуром к обвязке груза.

С погодой не повезло: сыпал дождь, подгоняемый ветром, а то и снежок временами срывался, фамильярно облепляя лицо. Струйки воды стекали по нашим спинам прямо в штаны, и без того мокрые. Если бы не работа веслами, мы бы давно окоченели.

Километрах в семидесяти ниже по течению нас должен был через сутки подобрать вездеход, поэтому пережидать непогоду не было возможности.

Мы уже здорово устали, задубели от холода и сырости и туго соображали. Поэтому не сразу отреагировали на то, что в какой-то момент нас понесло быстрее обычного, а спереди донесся ровный, как будто из глубин земли идущий гул.

На всей скорости, едва успевая маневрировать между вспучивающими, рассекающими поток валунами, мы обогнули скальный уступ и внезапно увидели, что метрах в десяти от нас речка кончается. Вернее, она продолжалась, но уже где-то внизу, точно срезанная гигантским ножом. Не сговариваясь, мы с Ваней одинаково глупо принялись грести в обратную сторону. Однако лодка даже не сбавила ход, и через две-три секунды вся эта махина с горой груза, с нами, кое-как прилепившимися на ней, ухнула носом вниз – в клокочущий, кипящий котлован.

Высота водопада была в общем-то небольшая, где-то метра полтора, но при таком весе для нас ее было достаточно.

В следующий миг я обнаружил, что нахожусь под водой – в пенящейся, клубящейся пузырьками холоднющей глубине. И при этом какая-то неумолимая сила продолжала увлекать меня все глубже: ведь я был словно пришпилен к борту нашего «Титаника».

Между тем погружение достигло, очевидно, максимальной отметки, и наш понтон, превратившийся наполовину в подводную лодку, стал медленно (очень, очень медленно, как казалось мне) вздыматься вверх. Наконец, сбрасывая с себя потоки воды, он восстал из пучины. А я смог вздохнуть спасительного воздуха и порадоваться, что я еще не утопленник.

Однако не успели мы с Ваней переглянуться залитыми водой обалделыми глазами (судя по Ваниным), как услышали сзади: «Греби, мать вашу!» Тут мы узрели, что нас развернуло и теперь боком несет на отвесную каменную стену. Удивительно, что при погружении мы с Ваней не выпустили из рук свои весла (а кормчий вообще избежал купания). Теперь мы бешено работали ими, но понтон неудержимо продолжал двигаться на скалу.

Как оказалось позднее, подвешенные жерди при ударе всей этой туши о воду прошили нижнее резиновое дно и пространство между камерами заполнила вода (залив также и нижнюю часть груза) – лодка стала гораздо тяжелее и инертнее. Точно потерявшее рассудок громадное доисторическое животное, она неуклюже ударилась со стороны Вани о скальный обрыв. Раздался хруст весла (хорошо еще, что Ваня успел подобрать ноги), затем – хлопок (пробило один из отсеков), и нас быстро начало кренить.

– К берегу! Живо! – проорал старший, и совместными усилиями мы, надрывая пупы, дотянули до галечной косы противоположного берега.

Итак: сырая голая коса, наш искалеченный понтон и мы сами, мокрые до нитки и продрогшие до костей. И вокруг на сотни километров – сопки, тайга, буреломы… Ни домишки, ни сухого местечка…

Когда я выволок из перекошенной лодки баул с нашими ватниками (подозрительно тяжелый) и опрокинул его набок, из его горловины хлынул поток. Все остальные вещи, включая спальные мешки, также оказались насквозь пропитанными водой.

К этому времени стало смеркаться и уже густо пошел снег. Даже собачья конура показалась бы мне в эти минуты роскошью. Хотелось упасть и свернуться в комочек. Но жажда жизни взяла верх. Переборов отчаяние, мы разом бросились разгружать понтон. Нашли ЗИП. Обе дыры сперва грубо зашили специальной кривой иглой, сделанной из гвоздя, а затем, прогрев швы бензиновым примусом, наклеили тройные латки. Все загрузили обратно, схватили весла (Ване досталось запасное) и отчалили. И гребли, гребли без передыху, пока от нас не повалил пар.

К рассвету, когда по сторонам отчетливо проявились неузнаваемо белые сопки, а край неба сделался лимонно-желтым, мы прибыли к нужному месту – на четыре часа раньше намеченного срока.

Приключение? Экстрим? Скорее, обычные геологические будни. Без этого не обходится практически ни одно «поле». И именно это мобилизует.

Так что, может, и на сей раз, уже на месте, оказавшись в напряженной ситуации, я воспряну-таки духом и соберу в кулак свои растрепанные чувства? Хотя «поле», конечно, предстоит далеко не столь суровое, как на Верхоянье. И вообще… нынче все по-другому. И сам я другой. «Поломанный»…

Глава 4. «ЗАВОДНАЯ» ЖЕНЩИНА

В купе жарко, от хмельных разговоров коллег – хочется тоже напиться и надолго потерять сознание. Спускаюсь с полки, выхожу в коридорчик.

У приоткрытого окна одиноко стоит женщина, высокая, молодая, чуть полноватая, но полнота эта лишь усиливает ее мягкий шарм. Ветер развевает каштановые с медным отливом волосы. Осанка гордая. Но при этом улавливается какая-то напряженность во всей фигуре. Как будто у нее украли только что чемодан с вещами, а она упорно не показывает виду.

Встаю у соседнего окна, оттягиваю вниз раму, глотаю тугую, приправленную тепловозным чадом струю. Снова взглядываю на незнакомку: округлая щека, удлиненный светлый глаз… И тут опять накатывает…

Мы с Аней едем вдвоем в Прибалтику. Она вот так же стоит у окна, но более тонкая, более легкая и окрыленная. То и дело поворачивается ко мне и улыбается, но как-то робко, словно боясь нарушить хрупкую атмосферу минутного счастья. Не выдерживает – утыкается щекой мне в плечо:

– Ты не жалеешь, что взял меня с собой?

– А куда от тебя денешься? – усмехаюсь безжалостно.

Она перестает улыбаться, долго, не оборачиваясь, глядит на пробегающие мимо столбы и деревья. А во мне удушливым комом нарастает жалость и, чтобы не выдать себя, я насуплено ухожу в купе пить в одиночестве чай…

Зачем я это вспомнил, черт возьми?! Только все испортил. Думал подойти познакомиться с женщиной, но после этого непрошенного воспоминания настроение пропало. Захотелось опять забраться на свою полку и закопаться носом в подушку.

А впрочем, надо вопреки всему взять и подойти. Сделать вид, будто все у меня в полном ажуре – я беззаботен, доволен собой, всегда рад новому знакомству. Как прежде. Ведь говорят же психологи, что если в самом дурном состоянии начать через силу улыбаться, то можно обмануться и почувствовать себя лучше.

Что ж, приосаниваюсь и бесшумно приближаюсь к загадочной пассажирке.

– Вас выгнали из вашего купе? – интересуюсь участливо и слегка иронично.

Она поворачивается ко мне, смотрит отстраненно – округлое лицо, лучистые, как у кошки, глаза.

– Вы клеитесь ко мне или просто от скуки ищите собеседника? – отпускает колко.

– А что было бы для вас предпочтительнее? – не отступаю я.

– Ни то ни другое. Я не хочу ни знакомиться, ни беседовать.

– Тогда я просто молча постою рядом. В качестве фона.

Смеряет меня взглядом.

– Настырный экземпляр… Впрочем, для мужчины не такое уж вредное качество. Сигареты нет?

Вообще-то я не курю, но это не препятствие: возвращаюсь в купе и изымаю у Мишки несколько сигарет и зажигалку.

Знакомство продолжается в тамбуре среди металлического лязга и кисловатого запаха железа.

Она, минуту назад не желавшая беседовать, курит, смотрит в мутноватое стекло и говорит, говорит.

Она развелась с мужем, с которым не прожила и двух лет, комнатенку экс-супруга разделить оказалось невозможно, и теперь она с дочкой уезжает из Питера к матери в провинциальный городок. Дочка в эти минуты спит в купе.

(Крушение личной жизни, как видно, не такое уж редкое явление.)

– Я достала сегодня свои свадебные фотографии… зачем только тащу их с собой?… Хорошо, что в купе, кроме меня и Юли, никого не было… Я так хохотала! Я ржала! Со мной чуть истерика не случилась. Я говорила себе: «Маринка, и это ты? Ты же не совсем дурочка, как же ты не видела, насколько это смешно – ты и он?» – она выразительно потрясает в воздухе сигаретой. – Как-то я собралась и зашла к нему с дочкой – мы с ней жили временно у подруги. Надо было видеть его физиономию. Он так растерялся!.. Он просто обалдел. Он ну никак не ожидал! Мне стало его даже жалко, и я говорю: «Я вижу, ты не готов к такой встрече. Давай мы с Юлей зайдем к тебе через неделю». А через неделю обалдела уже я. В тот первый наш приход в комнате был бардак, а у самого – вот такая щетина, – Марина приставляет к подбородку палец. – Теперь он был в костюме. Новая люстра с какими-то цепями, на стене какие-то поганки – украшение, новенький палас на полу, еще магазином пахнет. Аппаратуру свою дебильную продал, купил телевизор. Ему ж надо показать, чего он достиг в жизни. А достаток – для него и есть вершина. Показал сберкнижку – раскрытую, фамилии не видно – с двадцатью тысячами. «Это, – говорит, – я положил на Юлю». Дачу купил – тоже, мол, запишу на Юлю. Но я-то знаю, что ничего этого Юля не увидит, и книжка наверняка не на нее, надо знать его сущность. Но ему не понять, что нам всего этого и не надо, что он меня этим не купит. Он привык судить о людях по себе.

Она умолкает на время, как будто давая мне возможность посочувствовать бедному мужику: так старался произвести впечатление, а может, и вернуть ее надеялся, но за два года не просёк свою жену – что ей надо. В общем, такой же пень, как и я.

Марина невесело вздыхает:

– Но я тогда поступила неправильно. Он говорит: «Хочешь сухенького?» Я отказалась. Сослалась, что устала и голова болит. Я и вправду устала, и голова вправду болела. Но это была ошибка. Не надо было его обижать, хотя бы ради дочки. Все же у ребенка должен быть отец, пусть и на стороне. Уже когда отказалась, увидела на подоконнике два великолепных хрустальных фужера. Два! Новеньких! Рядышком стоят. Массивные. А «сухенькое», наверное, за занавеской… Занавески тоже, кстати, сменил… А когда я отказалась, он губы поджал, понял, что я человек конченый. «А ты, – говорит, – постарела. И вообще, у меня, – говорит, – столько девок! А у тебя, наверное, свои мужики?» Я молчу. Какие у меня мужики? Юлька, работа, стирки, глажки… Спрашиваю: «А дочку ты больше не хочешь видеть?» – «А зачем? – отвечает. – Я ее уже увидел. Ничего в ней моего нет, твоя порода. И вообще она, может, не от меня».

Марина просит еще сигарету и какое-то время молча курит. Потом взглядывает искоса:

– Знаешь, что я тебе скажу… Ты только, пожалуйста, не обижайся. Я сейчас на мужиков смотреть даже не могу. Их просто нет. Ты первый, с кем захотелось поговорить. Ты располагаешь к себе. А может, меня просто достало это одиночество, – и она смотрит на меня как-то по-особенному, точно обнаружив в облике собеседника новые черты (о, как мне знаком этот взгляд!..).

Я понимающе, проникновенно поглаживаю ее плечо. Она не отстраняется, не убирает мою руку, она даже подается немножко мне навстречу. Тогда, стоя сбоку, я одной рукой приобнимаю ее за талию и, когда она опять ко мне поворачивается, целую в сочные губы.

– Федя… Какой ты… Ну все, отойди, оставь меня одну. Мы с тобой совсем незнакомы.

Она вся зябко ежится и подрагивает.

– Учти, я заводная. Потом сам рад не будешь. Давай будем хорошими… Там Юля… Я не хочу быть плохой.

Она говорит это, стискивая зубы, и зубы ее, кажется, вот-вот начнут выбивать дробь. И дышит она, как дышат при невероятной стуже. Я сжимаю ее крепче, но в этот миг клацает ручка двери и в тамбур протискивается пучеглазый толстяк в мокрой от пота майке, с сигаретой за ухом. Марина порывисто отстраняется; словно проснувшись, удивленно смотрит на меня. Затем поворачивается и идет внутрь вагона. Видно, как она отодвигает дверь соседнего с нашим купе и, оглянувшись на мгновение, скрывается за ней.

За окном текут, густея, сумерки. Я лежу на своей полке, ощущая, как внутри меня сгущается еще более беспросветная темень. Темень одиночества. Коллеги тоже укладываются, вяло бубня. Мне вдруг приходит в голову, что, быть может, как раз за моей стенкой лежит, также на верхней полке, эта «заводная» женщина Марина. И если бы сейчас каким-то чудом исчезла разделяющая нас символическая перегородка – мы оказались бы лежащими рядом, словно на супружеской постели. Возможно, она думает в эти минуты о том же и так же, как я, не спит. И, наверное, долго еще не сможет заснуть. Как долго не смогу заснуть я. Каждый со своим грузом и со своим одиночеством…

– Кириллыч! – доносится снизу голос шлиховщика Мишки. – Я без ста грамм не засну… Говорил же вам: мало взяли.

Начальник не отвечает.

Счастливчик, думаю я про Мишку, ему достаточно ста граммов…

Скрипит, покачиваясь, вагон, гулко перестукивают колеса, болезненно отдаваясь в голове. И снова наползают воспоминания.

Мы с Аней на крыше

Перед тем мы выпили вина. Настроение у меня было удалое. Через отворенное окно мансарды я выбрался на козырек и помог выбраться девушке, с которой едва познакомился, суля ей необыкновенные виды ночного Питера с высоты птичьего полета.

Крыша сдержанно покашливала и неодобрительно вздыхала под нашими ногами. Она была весьма замысловатой – с множественными выступами, башенками и трубами.

Я как будто вновь ощущаю влажный ночной ветерок, каменный запах города и холодные цепкие Анины пальчики, ее бледное лицо и колышущиеся пряди светлых волос. Совсем рядом, озаренный, мерцал строгий зеленоватый Исаакий.

Неожиданно в сплошной темной синеве туч родился глаз с полуприкрытой радужкой бледной луны. Словно кто-то неведомый и могущественный с интересом посматривал на нас с высоты. Но через минуту глаз сощурился, и остался лишь розовато-желтый влажный мазок.

Я о чем-то долго говорил своей спутнице, громко восторгался красотами города, его крышами (ведь это особый, почти сказочный мир, невидимый с земли). Затем усадил ее на какую-то жестяную приступочку, а сам присел рядом и, едва удерживаясь на откосе, стал целовать ее ноги в темных колготках. И моей хмельной голове воображалось, будто я целую мулатку.

Целовал и съезжал вниз, до края, до хлипкой, скорее, символической оградки. Взбирался снова и снова съезжал. А у Ани в глазах при этом чередовались испуг и сдержанная радость (впрочем, радость тоже с примесью испуга). Потом ей стало зябко, и я героически сбросил с себя рубашку (несмотря на Анины протесты).

…Если бы я мог вернуться туда, в самое начало нашей истории – я бы в дальнейшем повел себя иначе, и, возможно, мы избежали бы того, что случилось после…

Глава 5. ДУШЕВНАЯ МУТЬ

Переваливаясь с боку на бок, груженая вахтовка (гибрид автобуса с грузовиком) движется по разъезженной когда-то, а ныне высохшей, как хлебная корка, дороге. Часа через три подъезжаем к месту, обозначенному на карте несколькими крохотными черными прямоугольничками с надписью: «Хутор Кочкарский».

«Вот оно, место моей добровольной ссылки», – мысленно произношу я. Здесь я буду одиноким и независимым. Не хочу больше зависеть – ни от других людей, ни от событий, ни от своих эмоций. Я буду лишь беспристрастным наблюдателем.

Весь хутор – три дома, два из которых, просевших и обросших до окон коноплей и крапивой, явно не жилые. Третий оброс травой не так густо и не со всех сторон. В его высокие массивные деревянные ворота, вернее, во врезанную в них дверь, Колотушин стучит массивным железным кольцом, заменяющим звонок. Ответом ему – гробовая тишина. Ворота – как в крепости: установлены на могучих четырехгранных столбах и увенчаны бурой жестяной крышей во всю их длину. Они выглядят добротнее самого дома.

Вокруг, насколько хватает глаз, – ни единой души. Однообразные белые облака шеренгами замерли над всхолмленной просторной степью с разбросанными по ней лесными массивчиками (колкбми).

Наверное, здорово родиться и жить в таком месте, невольно подумалось мне. Тогда, очевидно, и характер, и судьба будут такими же ровными и безмятежными.

И мне вдруг отчаянно захотелось жить в таком вот безмятежном мире, но где обязательно была бы Аня и не было всего того, что с нами стряслось, и не существовало бы в помине никакого Армена. Где все было бы просто и понятно. Где Аня была бы безраздельно моей, и я любил бы ее открыто, преданно, чутко, без психологического садизма. Но… тогда это был бы уже не я.

В общем, на этом хуторе мы и поселились.

К сожалению, действительность часто оказывается не такой простой и безмятежной, как хотелось бы. Так и нашему поселению предшествовал глупейший скандал.

Почва для скандала зрела еще с утра на базе местной геологической партии, где мы ночевали. Сразу после завтрака Виктор Джониевич призвал к себе начальника.

– Владимир Кириллыч, есть одно важное дело, которое ты не учел, – внушительно проговорил он.

– Командировки? Уже отметил! – самодовольно отрапортовал тот.

– Нет.

– А, вы насчет транспорта? Договорился. Через полтора часа дадут вахтовку.

– Молоток. Но я не об этом. – («Молоток» у Виктора Джониевича заменяет слово «молодец», это у него высшая похвала.)

– О чем же? – озадаченно потер лоб Колотушин.

– Вот о чем: надо обязательно устроить фуршет со здешним начальством.

– Но нам же сегодня лагерь… – открыл было рот Кириллыч.

– Так заведено, – отрезал Виктор Джониевич. – От этого во многом зависит наш статус.

«Статус, – мысленно передразнил я. – Вот дубина».

Нет, не получается быть беспристрастным наблюдателем. Чего уж тут скрывать: Виктора Джониевича я недолюбливаю. С некоторых пор. Он-то все тот же, что и прежде, вот только я переменился… И переменилось мое отношение к людям.

– Володя, – тихо проговорил я, приблизившись к Колотушинскому уху, – прояви твердость, ты же начальник.

Но Кириллыч, по обыкновению, не спешил проявлять твердость, тем более когда ее проявлял Виктор Джониевич. Так что фуршет состоялся. В результате Виктора Джониевича и Мишку нам пришлось под руки загружать в прибывшую машину.

…И вот теперь мы стояли перед массивными двухстворчатыми воротами, ведущими во двор, и никто не отзывался на наш стук.

– Похоже, никого нет, – констатировал начальник, с хрустом пробравшись через упавший штакетник и одичалые кусты черной смородины к темному оконцу.

– Сгружаемся! – прорычал в это время из салона машины очнувшийся шеф. – Будем базироваться в доме!

– Скорее, под домом, – уточнил я ехидно. – Хозяев, возможно, и неделю не будет. И где гарантия, что они вообще нас примут?

– Кириллыч!!! Сгружаемся! – последовал еще более требовательный рык.

– Володя, нет смысла, – внушал я начальнику свое. – И так с выездом задержались. Время позднее, пора ставить палатки.

Как ни странно, на сей раз мои доводы подействовали на Кириллыча (наверное, больше подействовала моя трезвость на фоне нетрезвости Виктора Джониевича). Мы проехали до ближайшей рощи, где вдвоем с Володей осмотрели небольшую травянистую поляну между холмами, поросшими сосновым и березовым молодняком.

– Нормальное место, – заключил я. – Площадка ровная и дров навалом.

– Джониевич, ну как? – повернулся Колотушин к старшему по званию.

– Да вы что, мужики?! – распахнув дверцу салона, тяжело приземлился тот на ноги и уставился на нас вытаращенными глазами: – Вы в своем ли уме? Да нас тут при первом же ливне затопит!

– А надувные матрасы на что? – сострил я.

– Джониевич, нормальное место, лучше не найдем, – мягко убеждал шефа начальник. – Дров вон сколько!

– А вода?! – взревел тот (так что даже водитель, с любопытством наблюдавший из кабины за перепалкой, мгновенно спрятал голову). – Где вода, я вас спрашиваю?! Кто за водой будет бегать? Ты?! – ткнул он пальцем в меня. – Бери ведра и дуй за водой! – и он демонстративно скрестил на груди руки.

– Володя, – рассудительно обратился я к начальнику. – Ты видишь, что получилось? Я же говорил тебе: не надо покупать водку. Вот перед тобой результат, – указал я на тяжело дышащего, налитого кровью Джониевича. – Хорошо еще, не все дали им выпить. Но если дальше так пойдет – будем нянчиться с ним, как с дитём. Хуже! Дите хоть можно как-то угомонить.

– Вас самих надо угомонить, кретины! – гремел Сыроватко (собственный авторитет, видно, заботил его сейчас меньше всего). – А ты, Федька!.. Шесть лет назад ты сопли рукавом утирал, студентишка хренов, а теперь!..

– Ну-ну. Вот так и раскрывается сущность человека, – усмехнулся я, наслаждаясь своим психологическим превосходством. – Ладно, пора разгружаться, – обойдя гневно сопящего Виктора Джониевича, я влез в салон машины и принялся выкидывать оттуда тюки.

– Да вы что! – взвился Сыроватко. – Да вы, я вижу, и без водки охренели!

Колотушин, поколебавшись, чью сторону принять, присоединился все же ко мне (но, похоже, уже начиная раскаиваться в этом, уже гораздо менее решительно).

– Да вы совсем идиоты?! Загружай обратно! – неслось снаружи, пока я освобождал вахтовку от нашего груза (а Кириллыч складывал все на поляне).

– По-моему, клоунов у нас в штате нет, – негромко, но так, чтобы Джониевич слышал, проговорил я.

Поддразнивая таким образом разбушевавшегося коллегу, я еще сильнее выводил его из себя, и это доставляло мне какое-то садистское удовольствие. В душе всплыла какая-то муть. Наверное, мне отрадно было видеть, что не только я могу быть жалким и неприглядным. Возможно, так я надеялся взять у жизни хоть какой-то реванш.

– А ты… ты… – трясся шеф, – ты забыл, раздолбай, как мы с тобой на Верхоянье тонули?

Действительно, было такое. Эпизод этот как-то затёрся в памяти, хотя стоило бы его обновить. Чуть позже.

Однако справедливо ли сравнивать Верхоянский хребет и почти плоское Южное Зауралье?!

Впрочем, если честно, я не мог гарантировать, что нас не подтопит тут при первом же крепком ливне. Да и перспектива обитать в палатке, спать вповалку, ютиться в ней во время непогоды бок о бок с Виктором Джониевичем не очень-то прельщала и меня. Зачем же я так упорствовал? Только чтобы досадить Сыроватко?

Забавно: все это время наш шлиховщик мирно возлегал на травке у подножия холма и изредка бормотал себе под нос:

– Затопить тут не затопит, но все же в доме лучше…

– Джониевич, – обратился Колотушин к шефу, вытряхивая из баула топоры и ножовку, – лучше бы картошку поставил вариться, пока мы лагерь устраиваем. – И Володька отправился за кольями для палатки.

– Кто у нас моет пробы? – не поднимая головы, изрек тем временем Мишка. – Скажите мне, где вода, чтобы мыть пробы?! – выкрикнул он.

– Где вода?! – тотчас же подхватил Сыроватко.

– Пойдем, Джониевич, покажу воду, – предложил появившийся из лесочка с вырубленным дрыном Кириллыч. – За этими горками – карьер и чистое озерцо.

Когда они оба прогулялись за холмы и вернулись, Виктор Джониевич заговорил уже более миролюбиво:

– Начальник насчет воды меня убедил. Молоток! Ладно, парни… я тут лишнего себе позволил, всякие слова… Беру обратно. Но вы же не дураки, должны понимать: лучше устроиться в доме.

«С этого бы и начинал», – подмывало сказать мне.

Джониевич помолчал, затем выдохнул решительно:

– Вот что, мужики… Дайте выпить. Выпить дайте, не могу!

– Кириллыч, хоть глоточек! – взмолился и шлиховщик.

– Ужасные люди! – сокрушенно покачивая головой, полез в свой рюкзак начальник.

– Сейчас мы с Михаилом выпьем и пойдем за водой, – деловито приговаривал Сыроватко. – К колодцу. А колодец, как правило, тяготеет к жилью.

– Лучше бы картошку поставили вариться, – беззлобно ворчал Колотушин. – Вода и рядом есть.

– Нет, мы пойдем за чистой.

– Хорошенькое начало сезона, – мрачно усмехнулся я, когда те двое, выпив, уковыляли с ведрами.

– Ладно, ничего, – снисходительно проговорил Кириллович. – Побузят немного, завтра протрезвеют и начнут работать.

Как все коряво! Такое чувство, будто в грязи вывозился. Хотя ясно: не испытывай я сам душевных терзаний, вряд ли бы я стал так доводить шефа.

Захотелось уйти куда-нибудь, чтобы никого не видеть. Пока Колотушин возился с костром, я удалился за холмы, к найденному им озерцу, присел там на влажной траве и вытащил из кармана полевой куртки свой измятый блокнот и ручку. Но записал всего лишь: «Аня, мне плохо…»

Пока сидел у воды, вспомнилось исподволь…

Из первых наших дней

Мы с Аней у нее дома. На диване. Полуодетые. Целуемся. Мы еще ни разу не были близки. И я мягко настаиваю. Она пока что упорствует. Я продолжаю настаивать (деликатно). Она колеблется… Я целую ее в шею у самых корней волос, вибрируя языком (я знаю действие такого внешне вроде бы невинного поцелуя). Девушка буквально тает у меня в руках, слабеет, и мне удается расстегнуть застежку узенького лифчика…

Время – одиннадцать вечера. Родители ее час назад отвалили на дачу.

Вдруг – звук отпираемой входной двери.

– Аня, ты дома?

Ее отец! Какого беса он вернулся? Меня он с самого начала почему-то невзлюбил и вообще был противником наших встреч, а тут такое…

Слетаю с дивана, мигом натягиваю штаны, рубаху, включаю телевизор, утыкаюсь носом в экран и замираю в созерцательной позе. Сам не ожидал от себя такой прыти.

На экране дородная дама с фальшивой любезностью убеждает купить обогреватель под названием «Доброе тепло» (телемагазин).

Анин отец – он культурный и, прежде чем войти, стучится. Придирчиво оглядев комнату и особенно меня, поглощенного передачей, выносит постановление:

– Наверное, твоему товарищу пора домой, – (по имени он меня упорно не называет).

Аня смотрит на меня сочувственно и виновато.

Выметаюсь восвояси. Невезуха: свою комнату в аспирантской общаге я уступил на ночь приятелю с подружкой, уверенный, что останусь у Анюты.

Гуляю под окнами – час, другой. Отец ее, похоже, уезжать не собирается (должно быть, поссорился с женой). Деваться некуда, гуляю до рассвета. Ночью еще и дождик припустил, загнал под козырек подъезда.

Утром батя уезжает-таки.

Аня впускает меня, бросается на шею, точно я вернулся с войны, жалеет, ласкает, разрешает все…

После всего заглядывает мне в глаза:

– Ты не обиделся, что так получилось? Не обижайся на меня, пожалуйста.

Я же вместо того, чтобы сказать: «Милая, разве ты в чем-то виновата?», – тяну снисходительно:

– Да ладно…

Глава 6. БАШКИРЫ

Виктор Джониевич вернулся к нам на телеге, влекомой крупной гнедой лошадью. Кроме самого Джониевича, румяного, торжествующего, на крае повозки сидели бочком, свесив ноги в кирзовых сапогах, два мужичка – молодой и постарше, оба черноволосые, смуглые, кареглазые. Судя по всему, это были хозяева того единственного на Кочкарском хуторе жилого дома, в который мы стучались. И приехали они за нами. Так что волей-неволей пришлось загружаться.

– Я же говорил: в доме будем жить! – захохотал самодовольно Сыроватко, а я заметил, что во рту у него недостает нижнего зуба. Где он его потерял или выбил (или ему выбили), мы так и не узнали.

У ворот на лавочке, вытянувшись, точно покойник, лежал Мишка. В его разлохмаченной бороде застрял щетинистый шарик репейника.

Оглядываю окрестности со странным ощущением, будто назад возврата мне нет, будто я приехал, чтобы поселиться тут до конца моих дней.

Прямо от ворот тянется пустынное, поросшее полынью пространство, отлого понижающееся к реке. Самой реки не видно, она лишь угадывается по густым зарослям камышей и тростника. Только небольшая полоска воды поблескивает в запруде перед белесой песчаной дамбой. По ту сторону речки раскинулись плавными волнами, словно подол платья (помню, у Ани было такое широкое зеленое платье), луга с аккуратными, похожими издали на буханки хлеба, копнами сена. Луга лениво поднимаются в гору, составленную из трех слившихся увалов, которые, как я узнал позже, называются Берёзовскими (или Соколиными) сопками. Вершины их захвачены лесом, а по склонам, подчеркнутые собственной тенью, рассеяны группы и единичные деревья, словно живые существа, брошенные своими соплеменниками, широкой волной уходящими по ту сторону гор.

(В числе брошенных и я…)

С противоположной стороны дома, за огородом – голая степь, бетонные столбы ЛЭП (наследие эпохи бурной золотодобычи), и только вдали темнеет, где приближаясь, где отдаляясь, полоса леса.

Сразу же за дорогой, в десяти шагах от угла дома – глиняный обрыв, точно уступ обширного кратера. Это карьеры. В них добывали золото. Мне бы сюда лет десять назад! Я исползал бы эти карьеры вдоль и поперек. Разумеется, я и теперь не упущу возможности исследовать их, но прежнего горения ждать от себя уже не приходится.

…Помню, я поделился с Аней своими ребяческими мечтами попасть на Аляску. Она: «Тогда и я с тобой».

– Глупая, – говорю, – это же всего лишь мечта. Мираж. А ты серьезно готова куда-то отправляться.

Мечта, в осуществление которой я сам, оказывается, не верил…

Солнце садится за рекой, за упомянутыми тремя увалами. Травы помутнели от вечерней росы, замерли, и лишь ковыль кое-где дремотно переваливается то в одну, то в другую сторону, точно укладывается поудобнее перед сном.

Как непривычно для городского жителя пахнет степь – сухим аптечным духом полыни, тысячелистника, душицы и множеством других неведомых мне запахов. Но нет среди них самого желанного. Запаха любимой…

Во дворе, на утоптанной неровной земле установили стол. Кроме наших за ним расположились и обитатели дома. На углу сидел старик Бурхбн, самый старший из всех, сухой, морщинистый, но с черной, без единой сединки шевелюрой. Справа от него разместились два его сына – старший Рбдик, лет двадцати шести-двадцати восьми, по-мальчишески коротко остриженный, с черными бровями в одну линию, и младший Тагир, еще школьник, худощавый, веснушчатый парнишка с удлиненным, как будто вытянутым в постоянном удивлении лицом. Слева от старика как-то бочком пристроился его младший брат Гайсб – смуглый, широколицый, большеглазый и слегка перекошенный (одно плечо выше другого). Он, как выяснилось, заехал ненадолго в гости да и загулял тут с братом и племянником, и вот уже больше недели не может уехать.

Двор тесный, немного безалаберный, но хозяйски основательный. Посреди него, в двух шагах от стола, стоит, уронив оглобли, телега на лысых автомобильных колесах – та, на которой Гайса с Радиком привезли наш «скарб». За ней темнеет открытая дверь конюшни, и слышно, как топчется гулко невидимая в темноте лошадь. На открытой веранде дома (точнее назвать ее террасой) на черной, трещиноватой бревенчатой стене опрокинутым веером висит на гвозде рыболовная сеть, рядом – ржавые капканы на грубых цепочках, напоминающие стремена, пук перезрелого укропа. Ворота, через которые мы попали во двор, теперь сомкнуты и соединены в качестве засова толстым металлическим штырем. На противоположной от них стороне между приземистой банькой и углом длинного сарая в коротком отрезке забора виднеется калитка, ведущая в огород и закрытая на внушительный крючок. У калитки, позвякивая цепью, молча бегает взад-вперед возле своей плоскокрышей конуры длинномордый пес с короткими лапами и большим косматым хвостом, облепленным комьями репейниковых колючек (почти как недавно Мишкина борода).

Здесь вполне можно держать оборону, заключил я, внимательно оглядев двор. А что, может, и вправду придется? Я слышал, народ тут встречается лихой, много бывших зэков, да и золото делает людей отчаянными.

…Похолодало. Сваренная картошка быстро остыла и затвердела. Все зябко поеживались. Все, кроме двоих – старика Бурхана, который, вероятно, приспособился за долгую суровую жизнь комфортно чувствовать себя при любой температуре, да Виктора Джониевича. Последний не иначе впал в горячку. Он то хохотал, широко разевая рот, то, внезапно смолкнув, вперевал в кого-либо бессмысленный и тяжелый, как будто свинцом налитый взгляд, то орал на всю округу.

– Слушай ушами! – рычал он, обращаясь, например, к косоплечему Гайсе. – Посмотри на нас, – хлопал он себя по груди пятерней. – Кто, ты думаешь, мы такие? – и он оглядывал хозяев, по-бандитски выпятив челюсть. – Мы – разведчики недр, геологи! На нас держится наука геология! Вся страна на нас держится, потому что… потому что…

– Работаешь где-нибудь? – спросил я сидящего ко мне ближе других Радика.

В тот же миг ко мне повернулось сморщенное лицо старого Бурхана.

– Какая у него работа! – выкрикнул он сипло. – С ружьем таскаться дни напролет да с лотком – вот вся его работа! – и он сварливо зашамкал щербатым ртом.

Я с любопытством разглядывал старика. Нос у Бурхана как будто продавлен в районе переносицы и слегка свернут набок, и глаза разные: один вроде как выше и чуть больше другого.

(Между прочим, от меня не ускользнуло упоминание лотка.)

– Ты, батя, это… не шуми, – сдержанно проговорил Радик. – Ты зимой чем питался?

– Ну… шесть или сколько коз съели, ничего не скажу, – кивнул старик, и черные глаза его замаслились.

– Вот и молчи.

– Слушай ушами! – снова раздался рык. – Ты кто? – навалившись животом на стол, Виктор Джониевич ткнул пальцем в старика-башкира. – Бурхан? Бурхан, расстилай свой достархан! Ха-ха-ха!

К моему удивлению, хозяев, похоже, не смущало и не обижало явно оскорбительное поведение гостя. Должно быть, они видели и не такое. А может, и сами, выпив хорошенько, ведут себя не лучше…

– Я тут пороха привез, – вступил в разговор Володька, видимо, стремясь загладить у хозяев неприятное впечатление от нашего коллеги. – Порох, правда, просроченный, но я им стрелял. «Сокол».

– Пойдет, – быстрым кивком одобрил Радик. – Я дымового подбавлю маленько… К капсюлю подсыплю… Самое то.

– Молчать!!! – заорал в эту секунду Джониевич. – Всем – тихо! Я приехал!!! Ха-ха-ха!.. Мишка, лей водку! Вот кого люблю, – обнял он одной рукой улыбающегося промывальщика. – Водка! Все нормальные мужики пьют водку! Всем водки! Я приехал!!! Ха-ха-ха!

Нет, пожалуй, с меня хватит. Поднимаюсь и через дверь, проделанную в воротах, выхожу со двора.

Прохаживаясь в сумерках один, всматриваюсь в темные волнистые силуэты Соколиных гор, в первые звезды на сиреневом небе, повисшую над домом луну и пытаюсь заставить себя не думать. Потому что знаю: думы обязательно потянут за собой воспоминания…

Однако уйти от них мне не суждено. Погасший вечер, сумерки, эта луна кажутся щемительно знакомыми. А выкрики, хохот напоминают голоса и смех, вырывающиеся из распахнутого окна студенческого общежития.

Я стою внизу, на аллее, среди темных кустов сирени. А там, на третьем этаже – весело и шумно. Рядом со мной Аня.

– Давай сходим к заливу, – предлагает она и сжимает неуверенно мою руку.

Ей хочется, чтобы мы побыли вдвоем. А я поглядываю на призывно сияющее гудящее окошко. Вот кто-то уселся на подоконник задом и стряхивает вниз сигаретный пепел. Кто-то выкрикивает молодецки: «Зацелую!» – и слышится девичий визг.

Меня властно тянет туда – где бы и я стал выкрикивать что-нибудь смешное, хохотать, держать стакан с вином в одной руке, а другой обнимать девчонку, а лучше – сразу двух. Или взять в руки гитару и, прикрыв глаза, затянуть что-нибудь пронзительное, отчаянно-удалое!

Не хочу я на Финский залив, там холодно, темно и тоскливо. Там маньяки с заманихами, как шутят мои приятели. Я хочу туда, где самый разгар веселья, где еще полно вина, где такие милые рожи…

Мог ли я тогда предположить, что пройдет время, и мы с Анной поменяемся ролями? Могли ли мы оба хоть на миг допустить в мыслях такое?!.

Оцепенело смотрю вдаль, где черная волнистая земная твердь соединяется со звездным небом (чуть правее Березовских сопок). Какое громадное пространство отделяет меня от нее! Если идти пешком, все время по прямой, переваливая через горы, переплывая встречаемые реки, пересекая города, преодолевая километров по сорок в день, то мне понадобится около двух с половиной месяцев, то есть почти полный наш полевой сезон.

Впрочем, все это глупости. Мне незачем возвращаться и не к кому.

Глава 7. ЧЕРНАЯ ВОДА

За мутным оконцем едва розовеет восход. Все еще спят. А я лежу, пробудившись прежде времени, и мысленно переживаю тот упомянутый Виктором Джониевичем случай, как мы с ним тонули на Верхоянье.

Как мы с Виктором Джониевичем тонули на Верхоянье

Весь день брели вдвоем с поклажей на плечах по долине ручья – то по галечным косам, то прямо по воде, то по чахлой лиственничной тайге. С самого утра моросил мелкий нудный дождик. По сторонам в сыром тумане расплывались едва различимые силуэты гор. Наши брезентовые плащи давно промокли, сапоги скользили по влажной скрежещущей гальке. Наконец на высокой ровной террасе, покрытой мокрой рыжей хвоей, среди высоких замшелых лиственниц поставили крохотную одноместную палатку, размером не намного больше собачьей конуры. Затолкались в нее вдвоем. Костер даже не стали разводить.

– Плохо, – пробормотал старший. – Хреновый дождь. Мерзлота от такого дождя тает, может сойти черная вода…

Слова «черная вода» произвели на меня еще более угнетающее впечатление. Захотелось домой, в тепло и сухость… То есть, чтобы было суховатко.

Незаметно смеркалось. Сыроватко скоро задремал, а я тревожно прислушивался. Где-то неподалеку звучал ручей, отделенный от нас полутораметровым обрывом и широкой полосой гальки. В его шуме мне слышалось то грузинское многоголосое мужское пение, то лязганье гусениц вездехода, то лай многочисленной своры собак. Постепенно и меня стало клонить ко сну.

Проснулся я через короткий, как мне показалось, промежуток времени от невероятного грохота, напоминающего горный обвал или извержение вулкана и ни на секунду не смолкающего. Торопливо распустив завязки входа, я высунул голову наружу и в темно-сером сыром сумраке в полуметре от своего носа увидел вздыбленную стоячую волну. Передо мной несся бешеный поток, с громыханием перекатывая по дну валуны, от чего подрагивала почва. С ужасающей скоростью проносились вывороченные деревья с воздетыми к небу корнями.

Не в силах поверить в произошедшую с ручейком метаморфозу, я бросился расталкивать напарника:

– Виктор Джониевич, тонем!..

Не успели мы схватить в охапку расхристанные спальные мешки, палатку, рюкзаки, рацию, как увидели катящуюся на нас из темной глубины леса волну – клубящийся кашеобразный вал из воды, хвои и веток. Он ударил нас по ногам, и через миг мы уже стояли по колено в бурлящем потоке.

– К черту! – выкрикнул геолог, заметив мое движение поймать живо уносящийся прочь накомарник. – Давай туда! – махнул он.

С ворохом вещей на плечах и в руках мы рванули в сторону невидимых в темноте гор, что-то роняя из не завязанных рюкзаков, полоща в воде хвосты спальников. Скоро лес кончился, показался каменистый склон. Не успел я обрадоваться, как вдруг бредущий впереди меня Сыроватко ухнул по грудь в другой бушующий поток, очевидно, прорвавшийся по одному из старых сухих русел нашего ручья. Едва выполз обратно.

В общем, мы оказались отрезанными. Между тем уровень воды неуклонно повышался, а дождь хлестал уже совсем не церемонясь. Я безуспешно пытался вспомнить «Отче наш», однако Виктор Джониевич уже принял оперативное решение.

– Сюда, ко мне! – проорал он, перекрикивая чудовищный гул.

Он перевалил на меня свой спальный мешок и рюкзак, а сам взмахнул в воздухе нашей мокрой палаткой, которая надулась пузырем, точно пододеяльник на ветру, и перехватил, перекрутил ее горловину руками. Получилось что-то вроде большого пузыря, весьма, правда, дряблого. На него я нагрузил мешки и прочее барахло, тоже вцепился в горловину, и мы поплыли. Вернее будет сказать, нас понесло. И понесло довольно быстро. Вспомнились похожие ситуации из прочитанных еще в юности приключенческих книжек о геологах. Но в отличие от книжных историй, в нашем положении я не видел ничего героического. Со стороны происходящее выглядело, наверное, и вовсе нелепо – две головы и куча тряпья мелькают среди водяных холмов. Повезло еще, что оконце в палатке было наглухо зашито (из-за того, что сквозь сетку легко пробирался мокрец).

На наше счастье, нас зацепила подмытая, упавшая кроной в воду лиственница. Исцарапанные и трясущиеся от холода, мы очутились наконец на твердой земле, точнее – камнях, а еще точнее – на косогоре, представляющем собой крупноплитчатую осыпь, подвижную и скользкую, частично покрытую раскисшим ягелем. Я абсолютно не представлял, что мы станем делать дальше. Рацию мы утопили, так же как и молотки; вся одежда, спальники были мокрыми насквозь, с них скорбными струями стекала вода… Казалось, свершилось непоправимое. И вот тут-то вновь проявился полевой опыт и закалка моего сурового товарища. Он вытащил из-за пояса топор (когда он успел его туда сунуть?), а из кармана промокшей куртки – запаянные в целлофан ветровые спички. На моих изумленных глазах он повалил сухостоину, порубил ее на чушки, те расколол каждую на четыре части, а сухую сердцевину расщепил на тонкие лучинки и, укрывая их от дождя своим телом, зародил огонь.

Я смотрел на него как на бога. Конечно, мы не могли спать, не могли даже сидеть толком на шатких камнях, зато у нас был огонь!

То происшествие отчасти объясняет, почему Сыроватко так боится наводнения. И еще – почему он непременно желает расположиться в доме: романтикой былых приключений он, очевидно, сыт по горло.

Глава 8. БУДНИ

Временами я впадаю в какое-то блаженное состояние. В такие минуты меня как будто ничто не тяготит.

Спустя неделю после приезда мне уже кажется, будто я с рождения обитаю здесь, в лесостепных предгорьях Урала, в этом старом, не очень опрятном, но обжитом доме. Сплю на полу в жарком спальном мешке. По утрам, пробежав на зады огорода к хлипкой жердевой изгороди, бодро разминаюсь, окруженный голубоватыми далями и просторным, полосчатым у горизонта небом.

С разрешения хозяев я врыл в землю за огородом массивное бревно, так чтобы оно получилось в рост человека. На уровне «головы» и «живота» прибил к нему куски кошмы, дабы не повредить кисти рук и ступни ног. И теперь старательно восстанавливаю навыки, приобретенные еще в студенческие годы в секции карате. При этом игнорирую глупые подколки Колотушина: мол, надо бы удвоить тебе длину маршрутов. Или: «На шефа оно совсем не похоже» (имеется в виду бревно). Тут он попал почти в точку. Бревно действительно имеет немного сходства с Виктором Джониевичем, хотя, обрушивая на него удары, я воображаю вместо него вполне конкретного человека – того, что украл мою женщину.

Подобно герою Кевина Спейси в фильме «Красота по-американски», я начинаю новую жизнь с восстановления физической формы.

Отдышавшись, любуюсь всплывающим над перелесками неярким красноватым солнцем.

Бывает, завидев в отдаленном углу огорода застывшего с косой или граблями в руках старика Бурхана, я подойду, встану рядом и тоже гляжу вдаль.

– Простор… – произношу задумчиво.

– Да-а-а, – поворачивается ко мне сморщенным серо-коричневым лицом старик.

И оба долго молчим.

– Ты здйсь родился, Бурхан? – спрашиваю.

– Не-е. Мы здесь прятались. Отец мулла был, да… надо было прятаться…

И опять думаем каждый о своем и вроде об одном.

– Раньше тут бор был, – вспоминает старик чуть погодя.

И мне как будто видится тот бор. И так спокойно и благостно-печально на душе…

Но я знаю, что эйфория эта ненадежна.

Случается, пробудившись среди ночи (оттого что спящий рядом Мишка, подкатившись вплотную, начнет хрипеть и кашлять в лицо), я лежу и слушаю храп. Храпят коллеги, лежащие на полу в ряд, храпят башкиры за перегородкой. Каждый храпит на свой лад: кто басисто и как будто сердито, кто тоненько, словно жалуясь на что-то или кого-то оплакивая, кто-то с подвываниями, всхлипами и бульканьем. Другой бы на моем месте расхохотался (да и сам я прежде). Я же досадую и ворочаюсь без сна. В такие вот минуты и лезут в голову всякие мысли, картинки из пережитого. И я их иногда, затеплив свечку, помещаю в блокнот. Как в темницу.

Вот, к примеру (из грустного).

Путешествуем с Аней на прогулочном катере по каналам. День ясный, хотя и ветреный. Стоим на верхней палубе, любуемся видами. Рядом пристраивается лучащийся улыбкой и лысиной мужичонка. Интересуется доброжелательно:

– Вы не брат и сестра?

– А что? – откликаюсь без энтузиазма.

– Вы так похожи друг на друга. Муж и жена?

– Почти.

Замечаю Анин удивленный взгляд: даже «почти» из моих уст – это уже непомерно много.

– А дети есть? – наседает интервьюер.

– Нету.

– У вас непременно будут красивые дети. Вы такая чудесная пара!.. Такие как вы должны производить как можно больше детей – четверо, пятеро… Красивых здоровых детей. Это, можно сказать, ваш долг перед природой и обществом.

Аня улыбается, но я-то уже изучил все ее улыбки. Эта – перед слезами.

Она тогда уже знала, что детей у нее не будет (после злополучного аборта, к которому я не причастен).

Попутчик между тем явно приготовился к долгой задушевной беседе о наших гипотетических детях. Тогда я вежливо оттесняю его в сторонку и тихо сообщаю кое-что на ухо.

– Что ты ему такое сказал? – недоумевает Аня после того, как доброжелателя точно волной слизнуло.

– Да так, ничего особенного.

На самом же деле я шепнул ему, что у нас с моей подругой у обоих СПИД.

Такие у меня тогда были шутки.

Днем я маршручу, таская с собой в рюкзаке обернутый мешковиной черный пластиковый лоток, ожидая удобного случая, чтобы пустить его в ход. Однако удобных случаев пока нет, поскольку уже неделю мы ходим в маршруты втроем – Сыроватко, Колотушин и я. Виктор Джониевич оправдывает это тем, что нам якобы необходимо приучиться смотреть на вещи «одними глазами». Пока что этого не получается. Видимо, у всех троих глаза устроены по-разному.

Остановимся иной раз перед глинистым обрывом, поковыряемся в нем остриями молотков, разотрем белую липкую массу в пальцах, Кириллыч еще и лизнет.

– Обычная глина, – нарушаю я общее глубокомысленное молчание. – Каолиновая, судя по всему.

– Типичная кора выветривания, – изрекает Володя.

– Да вы что, шутите? – набычивается Джониевич. – Это же стопроцентные туффизиты! Ендовкиным здесь закартировано тело туффизитов. Вот и кварцевые прожилки, о которых он говорил. Это же как выпить и закусить!

– В коре выветривания могут сохраняться кварцевые прожилки, – не сдается Колотушин (наверное, ему тоже надоели маршруты втроем).

– Тем более что это, скорее всего, не прожилки, а просто песок, попавший в трещинки, – добавляю я.

– Мы пришли на заданную точку и обязаны взять тут пробы. Какие вам еще убеждения? – пресекает дискуссию Сыроватко. – Доставайте мешки, этикетки и хватит демагогии.

Надо отметить, что отобранные пробы (по сорок килограммов каждая) мы таскаем на себе. К дамбе. Это единственное место в округе, где можно подойти к речке, не увязнув в иле и не заплутав в дебрях камышей. Тут у Мишки лаборатория под открытым небом. На плоской галечной косе под откосом насыпи расставлены тазы и ведра с раскисающей в воде глиной, на разостланных обрывках полиэтилена просушивается на солнце и ветру проситованный и затем промытый в лотке материал – отдельно по фракциям: щебенка, крупнозернистый песок, средне – и мелкозернистый и так далее. Из тела дамбы торчат две горизонтальные широкогорлые железные трубы, и из них вполсилы льется вода из подпруженной части реки. «В одной – холодная, в другой – горячая», – шутит Мишка. Под струей громоздятся вложенные друг в друга ящики-сита – от крупноячеистого к мелкоячеистому (сооружение это называется шейкером). Вода, таким образом, выполняет часть Мишкиной работы.

Сам Мишка, в развернутых на всю длину болотных сапогах, в темно-сером блестящем резиновом фартуке, стоит рядом в позе повелителя, слегка покачивая всю колонну сит.

– По фррракциям!.. ррраз-делись! – потрясая бородой, приказывает он пробам.

Нередко Виктор Джониевич с Кириллычем, доставив очередные пробы, присаживаются на корточки возле просыхающих песчаных и щебенистых кучек и по часу изучают их содержимое в лупу, бормоча названия минералов.

– Джониевич, альмандин видел?

– Альмандина тут достаточно, ты бы мне пироп показал…

– Оливин тоже бы не худо найти.

– Вы мне скажите: хоть один алмаз тут кто-нибудь находил? – задает крамольный вопрос Мишка.

– Не лезь не в свое дело! – затыкают его.

– Работать надо – и будут алмазы! – ворчит шеф.

Однажды я не удержался…

Доставая этикетки для проб, я случайно обнаружил в кармашке доставшегося мне старого дырявого рюкзака огарок темно-красной свечки. Не долго думая, я отковырнул крупицу, положил на ладонь и слегка припорошил песочком.

– Володя, а ну-ка глянь: что это? – с озадаченным видом подошел я к начальнику.

– Ну! Молоток! Где нашел? – подскочил сразу же и Сыроватко.

– Из вашей же пробы.

– Хм… И что ты мыслишь?

– То же, что и вы. Подозреваю пироп алмазной ассоциации, – отрапортовал я.

– Вот что: не будем прежде времени делать выводы, – сурово проговорил Джониевич, хотя глаза его заблестели, как после стакана водки.

– Какой-то он аморфный, – скептически пробормотал Колотушин, рассматривая крупицу под лупой. – И блеск слабоват. Сомневаюсь, что бы это был пироп.

– Анализ покажет, – сдержанно заключил Сыроватко. – Ты его смотри не потеряй, заверни во что-нибудь и отметь в своей пикетажке, – указал он мне.

Я же отвернулся и стиснул губы, чтобы не заржать.

Сам я тоже порой вооружаюсь лупой и рассматриваю на ладони странно увеличенные песчинки – желтоватые, бурые, черные, – тайно надеясь обнаружить хоть пылинку желтого металла.

Однако не всегда удается себя отвлечь. А стоит только расслабится – и я опять у прошлого в плену.

…Иду под руку с подружкой Ани. Время от времени приостанавливаюсь, чтобы шепнуть ей на ушко что-нибудь потешное и бесстыдное. Мы громко смеемся, игриво поглядывая друг на друга, и снова шепчемся. А сзади, шагах в десяти от нас плетется Аня. В ее глазах – застывшая мука, в походке – обреченность приговоренного к казни. Но мне весело. К тому же я убежден, что для Ани это полезно: она не должна воспринимать меня как свою собственность. Я – существо вольное, мы вместе до тех пор, пока нас тянет друг к другу, и не должно между нами быть никаких долговременных обязательств. Именно поэтому мы не станем никогда расписываться…

Для чего я это делал? Испытывал ее? Или, может, себя?

А через два дня, когда Аня была в институте, эта ее подружка постучалась в дверь.

– А Ани разве нет? – с натурально изображенной наивностью спросила она, при этом лучезарно мне улыбаясь.

Пока я раздевал ее, она вдохновенно убеждала меня, что ей очень стыдно, что ее будет мучить совесть оттого, что она предает подругу. И от этого ощущения стыда она, похоже, уже заранее получала кайф. «Мне так стыдно… – шептала она, подставляя моим губам свои плечи и груди. – Какая я дрянь…»

«Мы оба дряни», – хотелось добавить мне. Нас обоих жалила совесть, взвинчивая до предела эмоции.

А вечером я с тем же горько-сладким чувством вины обнимал Аню. Она же – по запаху или по моим предательским глазам – без труда определила недавнюю измену (она всегда это угадывала). И тем не менее, после скорбных и разгневанных взглядов, после слез и ударов кулачками мне в грудь, отдалась. Отдалась исступленно, даже более страстно, чем всегда…

Глава 9. РЕЛИКТ

Вскоре было решено, что Кириллыч станет проводить рабочий день в Мишкиной «лаборатории», методично просматривая и документируя промытые пробы.

Сыроватко же продолжает таскать меня с собой.

Удивительно, как изменилось мое восприятие окружающих. Этот же Виктор Джониевич, с которым шесть лет назад, студентом, я попал в экспедицию на Верхоянский хребет, вызывал у меня искреннее восхищение своей суровостью, напором, способностью бесшабашно пить водку, а потом вкалывать с фанатичной одержимостью. Теперь же, глядя на его широкую медвежью спину, на тяжелую, немного косолапую твердую поступь, на всю его грузную фигуру в бывалом, почти добела выгоревшем геологическом костюме, с компасом и гигантским зачехленным ножом на поясе, я ощущаю как будто неловкость за него. Он – словно ожившее окаменелое ископаемое прошлых геологических эпох.

Кажется, я догадываюсь, почему профессия геолога нынче не так привлекательна для молодых, как в былые времена. Прежний тип сурового геолога-полевика отошел в небытие (за редким исключением в виде таких несуразных, как Сыроватко, реликтов), а новый еще не сформировался.

– Подумай вот над чем, – поворачивается ко мне всем корпусом этот реликт. – Почему здесь повсюду, во всех карьерах встречаются эти белые глины?

– Покров, – ляпаю я первое, что приходит на ум. – Покров гранитоидов, каолинизированных и превращенных в глину.

– Та-ак… Что же тогда получается? Что лампроиты сидят под ним? – со всей серьезностью начинает мозговать шеф.

– Почему именно лампроиты? – делаю я недоуменное лицо.

– Потому что кимберлитов тут не должно быть по геологической ситуации. В чем ты видишь источник алмазов, как не в лампроитах или туффизитах?

– А я вообще его не вижу. Как и самих алмазов.

Джониевич прибавляет шагу.

– Значит, хреновый из тебя геолог, если не видишь, – бросает он на ходу и больше не оборачивается.

Я бреду следом, и мне приходит в голову мысль, что Виктор Джониевич не просто образцовый служака и энтузиаст. Тут, пожалуй, еще другое: в институте идет массовое сокращение сотрудников, особенно пожилых, и для Сыроватко эта алмазная экспедиция – последний шанс «удержаться в седле» (я начинаю выражаться его же языком). Или он найдет алмазы (ну хотя бы косвенные признаки, на них указывающие), или его карьера закончится и он «выпадет из обоймы». Даже если здравый смысл и опыт говорят ему, что алмазов тут быть не должно, он все равно будет убеждать себя в том, что они есть. Другого выхода у него просто нет, тем более что раз и навсегда взятая на себя роль несгибаемого крутого полевика не позволяет ему сдаться. Ему остается только верить. И от остальных требовать такой же веры.

Он ее и в самом деле прямо-таки требует.

– Нам, кровь из носу, надо проверить все места находок алмазов, – не нарушая твердой поступи, озвучивает Виктор Джониевич свои тяжелые, как и шаги, мысли.

– А были находки? – я притворяюсь, вроде бы слышу об этом впервые. (Каким, однако, я стал ядовитым!)

– Пойди почитай старые отчеты.

Из материалов старых геологических отчетов

Приводятся свидетельства о двух алмазах с этой площади. Первый якобы купил в тысяча восемьсот восемьдесят-каком-то году у пьяного старателя в Кочкарй неизвестный студент (наверное, истратил, бедолага, всю свою стипендию). Второй… про второй раструбил купец Прибылёв: мол, на его Андрее-Юльевском участке рабочий нашел алмаз. Примечательно, что вскоре после этого сообщения (в 1896 г.) участок был выгодно продан.

– К тому же места находок показаны на карте, – прибавляет Джониевич хмуро. – Ты сам их видел.

– Я видел звездочки, нарисованные Ендовкиным, – уточняю я. – Но не видел ни одного номера пробы, ни одной ссылки на отчет, где эти находки описаны. Я должен поверить в звездочки?

– А не веришь – не надо было сюда ехать! – выходит из себя шеф. – Что ты пытаешься доказать?! – выкрикивает он яростно. – Что нас зря сюда направили? Что люди, которые здесь работали и составляли проект, – халтурщики?! Или ты против того, чтобы наша тема продолжалась? Пилишь сук, на котором сам же и мы все сидим!

Я тоже готов выйти из себя – напомнить, что не по его приглашению сюда поехал, что я не обязан верить в мифы, что вовсе не собираюсь цепляться за «сук, на котором мы все сидим», и тому подобное. Но вместо этого, к большому удивлению руководителя, я вдруг соглашаюсь:

– Вы правы, Виктор Джониевич, без веры впору повеситься на том суку, а не пилить его.

Джониевич долго после этого ничего не говорит, видимо, переваривает выданный мною перл.

Пока он морщит лоб, я думаю о том, что раз уж я попал сюда, в этот легендарный золоторудный район, то почему бы не отдать дань моим мальчишеским мечтам. И бредя за шефом, я присматриваюсь к окружающей местности: где тут могут быть естественные ловушки для этого тяжелого металла? И стоит ли потом сюда вернуться?

Возможно, Сыроватко чует, что голова у его партнера занята чем-то другим, а не главной задачей, и это его раздражает. Тем не менее, мне в конце концов удается убедить его, что целесообразнее ходить в маршруты порознь (хотя по технике безопасности это и возбраняется). Дескать, тогда получится больше маршрутов, а значит, больше будет шансов что-либо отыскать. Что именно отыскать – это каждый из нас понимает по-своему. И Сыроватко уступает, правда, с некоторым сомнением, с подозрением, что в чем-то его обвели вокруг пальца.

Первые свои самостоятельные маршруты я посвятил карьерам.

Глава 10. КАРЬЕРЫ

Начинаются карьеры, как я уже отмечал, у самого дома и тянутся на несколько километров в противоположную от реки сторону, хотя и за рекой их немало. Это бесформенные котлованы, обширные глиняные рытвины, по бортам и внутри которых громоздятся каменные истуканы всевозможных размеров и форм. С первого взгляда может показаться, будто здесь на огромной площади проводились масштабные археологические раскопки, вскрывшие целую галерею произведений первобытного зодчества (впрочем, с тем же успехом эти фигуры сошли бы и за современную скульптуру). На самом же деле это останцы мраморов, изъеденных, зализанных древними карстовыми процессами. Бока этих глыб испещрены широкими сахаристо-белыми царапинами, оставленными ножами бульдозеров. Весь рыхлый грунт между ними выбран и перемыт на золото. Создается впечатление, будто с земли содрали кожу, выели плоть, и остались торчать лишь светло-серые и желтоватые кости остова.

Впадины поглубже превратились в озера (старатели, как я выяснил у Радика, доходили до глубины двадцать метров от поверхности, а дальше не позволяли возможности техники). Вода в озерах давно отстоялась, очистилась, края поросли камышом, а на макушках мраморных глыбищ, прикрытых нашлепками бурой глины, успели вырасти сосенки.

«Но где же тут золото? Не могли же его выгрести подчистую», – ломаю я голову, шагая по неровному дну котлована. Порой, опустившись на четвереньки, я пристально исследую какую-нибудь узкую промоину, на дне которой обнаруживаются вымытые дождевыми потоками обломки кварца (а то и горного хрусталя), темно-коричневые корочки гематита, удлиненные, иногда прозрачно-голубые кристаллы кианита. Но нет и следов того, что я так упорно ищу.

Иной раз, внутренне вздрогнув, я порывисто нагибаюсь, привлеченный золотистым блеском, однако вспыхнувшее радостное волнение столь же быстро угасает: блестят «загорелые» на солнце чешуйки мусковита (слюды).

Напрягая извилины, я пытается разгадать, где этот тяжелый металл должен накапливаться, в какой части многочисленных промоин. Скорее всего, во впадинах или у поворотов их ложа. Я нагребаю в лоток песок с камешками и комками глины, спускаюсь к водоему, старательно-медленно промываю. Смываю последний песочек, и… на дне лотка ничего не остается. Пусто. Лишь тончайший неинтересный черный шлих едва видимой нитью.

Но ведь золото здесь есть! Оно где-то совсем рядом. Это подтверждают и множественные следы сапог, оставленные в вязкой глине, и установленный в воде у берега водоема крупный плоский камень, а за ним под водой – холмик мелкой щебенки. Дураку ясно: кто-то на этом камне работал с лотком. Муть, песок ушли дальше вглубь, а камешки оседали тут же у берега.

Мне начинает казаться, что я мою неправильно и теряю самую ценную часть шлиха, ведь я дилетант в этом деле (до сих пор я занимался съемкой). Тогда я приношу пробу Мишке, после чего внимательно наблюдаю за быстрыми и плавными движениями опытных рук промывальщика.

– Черный шлих, – распрямившись, показывает тот дно лотка. – Надо брать с плотикб, – советует он и понимающе подмигивает. – Мы не говорим «плутик», мы говорим «плотик»… – громко запевает он, переиначивая песню, в которой поется: «Мы не говорим „кумпас“, мы говорим „компбс“».

Где же в карьерах этот плотик (то есть, непроницаемый водоупор, ниже которого золото не проседает)? Там же все перерыто, перемешано, естественность залегания нарушена… Какой уж там плотик?!

Все чаще у меня возникает ощущение, будто я чего-то недопонимаю, ищу совсем не там.

Странно устроена жизнь. Когда-то давно, пацаном, шагая с рюкзаком по лесу, я рисовал в своем воображении, будто я уже взрослый, геолог, иду маршрутом, с компасом и картой (и обязательно – с лотком) в поисках золота. Теперь же, будучи взрослым и геологом, бредя маршрутом, с этим самым лотком, я с радостью перенесся бы обратно – туда, где я был не геологом, а просто мальчишкой, шлепающим босиком по проселочной дороге и знающим, что недалеко мой дом, и родители, и тепло, и любовь ближних…

По вечерам я ужу рыбу на дамбе. Или пилю с Мишкой дрова. Или таскаю от реки из колодца воду. Или вожусь с образцами пород. Или записываю что-нибудь в своем блокноте. Таким образом, я занят допоздна. Но это не всегда спасает. Память довольно коварная штука и иногда, в самый неожиданный момент, вдруг выбрасывает из своих недр порцию раскаленной магмы.

…В комнате общежития за столом трое – я, Аня и мой приятель Макс. Разговариваем, пьем шампанское. Я слежу, чтобы Анин фужер не пустовал. Перед тем я поспорил с приятелем, что Аня разденется при нем. Зачем мне это? Продемонстрировать другому мою власть над ней? Или чтобы еще раз убедить себя, что мне неведома ревность?

Аня уже достаточно захмелела, и я уговариваю ее, ласково глажу по волосам, мимоходом расстегиваю кофточку. Она же то всхлипывает, то смеется. «Ты меня не любишь! Ты готов отдать меня любому!» Но вдруг решительно сбрасывает с себя одежду и проходит по комнате с полнейшим бесстыдством.

– Ты этого хотел?! – выкрикивает с пьяным захлебом. – Ты хочешь видеть меня шлюхой? Пожалуйста. Можете трахнуть меня вдвоем!

Пари выиграно. Макс уходит явно не в себе, спотыкается в дверях, забывает шарф и шапку.

Интересно: когда он их забрал? Что-то не припомню…

Глава 11. ЛЕТНЯЯ КУХНЯ

По вечерам все собираются в летней кухне.

И именно с кухни, как вскоре до меня доходит, следует начинать поиски золота.

Кухонька эта занимает часть длинного дощатого сарая, ограничивающего двор с противоположной дому стороны. Впервые в жизни я увидел здесь, на этом сарае, земляную крышу. Она представляет собой толстый слой земли, пышно поросший поверху сорняками (в основном полынью), а с краев – коротким зеленым мхом, каким покрыты обычно пни и камни в дремучем лесу. И словно под тяжестью этого пласта, серая щелястая стена сарая сильно накренена внутрь, так что чудится, будто все строение вот-вот сложится подобно карточному домику.

Внутри кухни постоянно топится потресканная, не имеющая дверцы и поддувала печка, непрерывно кипят чайники, всегда пахнет каким-нибудь варевом, водяным паром и древесными угольями. Хозяйничает здесь старик Бурхан – стряпает что-либо в черных чугунных казанах, жарит на большущей сковороде лепешки. За день он сжигает неимоверное количество дров, которые мы с Мишкой в поте лица пилим и колем ежевечерне. За умеренную плату Бурхан подвизался готовить и на нас. И замечу, вполне справляется со своей задачей, хотя говорить о чистоте и опрятности в подшефной ему кухне-столовой не приходится. Столом здесь служат широкие нары из черных и липких от многолетней грязи досок, расположенные между печью и накрененной наружной стенкой (от печи их отделяет лишь узкий проход). На них режут хлеб, и сидят, и даже ходят в сапогах: если края нар уже заняты едоками, Тагир, не снимая обуви, пробирается по ним в угол на свободное местечко. Когда ни зайдешь, на этом столе-топчане вечно – горы грязной посуды, куски хлеба, рассыпанный сахар, пролитое молоко (молоко мы покупаем в соседнем хуторе Вишняковском). И все это густо облеплено мухами. Ими же облеплены почерневшие ветки и прогнувшиеся под тяжестью земляного пласта жерди, заменяющие потолок.

Удивительно, что не только хозяев, но и моих коллег такой быт, похоже, вполне устраивает. Они преспокойно кромсают хлеб на голых досках топчана и воспринимают как излишество разостланную мной на этом «столе» плотную крафтовую бумагу, которая, впрочем, уже на другой день становится неотличимой от самих нар.

Да и в доме нас окружает такой же хаос в виде наваленных вдоль стен баулов, мешков с камнями, рулонов бумаги, чьих-то портянок и распотрошенных коробок с консервами. Чай, карандаши, аптечку вероятнее всего найти на полу, а примус «Шмель», гвозди, стельки сапог – на столе. Несколько раз я пытался навести здесь хоть какой-то порядок, но в конце концов махнул рукой.

Помнится, совсем иначе нечистота и беспорядок воспринимались мной во времена первых в моей жизни экспедиций. Нырнешь, бывало, после маршрута в ледяную бурную речушку и сидишь после на берегу, окруженный комарами, любуясь, как по телу, онемевшему от холода, сбегают грязные струйки. Я находил в этом даже некий шик. Ведь то была особая – экспедиционная!– грязь.

Здесь же, в деревенском доме – грязь и беспорядок человеческого жилья, романтики в них никакой.

Хотя, быть может, все дело во мне самом, в том, что после разрыва в Аней все мне видится в мрачноватом свете…

Наиболее тягостное впечатление производит на меня наше жилье после дождя. По двору тогда расползаются мутные молочно-серые лужи, которые отвязанная на ночь лошадь истопчет, измесит, завалит навозом. По этой каше, с трудом волоча ноги, бродит Тагир в чудовищных ботах – сапогах сорок шестого размера с отрезанными голенищами; разгуливают перепачканные куры; словно поросенок, лежит в грязи подле своей будки, уткнувшись носом в кучу конского навоза, пес Барсик.

В такие дни единственным пристанищем служит все та же летняя кухня, где можно обсушиться, согреться у открытого огня печи, выпить горячего чаю с лепешкой, побеседовать, послушать разговоры.

Вот эти-то разговоры наших хозяев и их гостей и привлекли мое внимание. Правда, приходится просеивать в голове все, что там говорится, чтобы извлечь из словесной шелухи интересные для меня сведения, подобно тому как среди песка и глины я пытаюсь высмотреть крупицы драгоценного металла.

К сожалению, чаще бывает так, что весь вечер просидишь и ничего особенного не услышишь.

Вот Тагир рассказывает брату, как он обнаружил гнездо шершней.

Тагир: Слышу: там гул в дубе, в дупле.

Радик: Какой дуб?!!

Тагир: Ну в этом, в тополе. Ты что, не понял?

Радик: Дуб! Ты хоть видел дуб?

Тагир: Ты что, тугой?

Радик: Ты дуб видел?

Бурхан, который до этого молчал, помешивая в кастрюле варево, взрывается:

– Что насел на парня?! Ты сам видел дуб? А?!

Радик: Видел. А ты видел?

Бурхан: У нас их нет.

Радик: Нет. Хорошо. А кедр ты видел?

Бурхан: У нас кедр не растет.

Радик: А я вот тебе принесу кедровых шишек, что скажешь тогда?

И тому подобная пустая болтовня…

Наши, как обычно, обсуждают дела, причем Виктор Джониевич, по своему обыкновению, изъясняется загадками:

– Владимир Кириллович, какой нам еще нужен инструментарий, чтобы выйти из пике?

Колотушин отвечает в том же духе:

– Нужна, по инструкции, джига. Джиги у нас нет, поэтому джигой придется назначить Мишку.

– Двойной оклад! – хихикает промывальщик.

(«Джига» в данном случае – не танец, а прибор для промывки проб, более совершенный, чем лоток.)

Хозяева параллельно ведут беседу о покосах.

– А что, много животным сена надо? – встревает Колотушин.

– Сена? Корове – тонны четыре, ну и коню шесть, – отвечает брат Бурхана Гайса, помятый и заспанный с похмелья (у него в хозяйстве есть, видимо, и корова).

– Да-а-а?! – удивляется Кириллыч. – А я всегда думал, что лошадь меньше ест, чем корова.

– Ест много, ага, – подтверждает Бурхан. – Зимой что? Стоит и ест. Есть надо, да… Это корова целый день жвачку жует.

– Коню тоже надо жвачку купить, – советует Мишка. – «Стиморол» какой-нибудь.

– С той она телегу не потянет, – усмехается Радик.

Колотушин в разговорах с башкирами часто переходит на какое-то странное наречье, с восточным акцентом, говорит громче обычного, с паузами и подвываниями, как если бы ему приходилось общаться с иностранцами или умалишенными.

– Зарэжим барашка? – восклицает он, вскрывая банку тушенки.

Однако его своеобразный юмор мало кто понимает (разве что Сыроватко).

– Ну как же! – еще громче взвывает Володька. – Свинину мусульманам кушать нельзя. Тушенка свиная. Мы назначим ее барашком.

Хозяева из вежливости улыбаются. Затем снова обращаются к теме покосов и урожая картофеля.

Порой, потеряв терпение, я пытаюсь незаметно направить беседу в нужное русло.

– Бурхан говорит, что раньше здесь бор был красивый, – обращаюсь я к Радику.

– Был, да, – подтверждает Радик, пуская сигаретный дым в подпираемую ногой приоткрытую дверь кухни. – Извели. Перекопали все. Речку заилили. Раньше в ней купались, на лодке плавали, рыбу лучили, а теперь не подойти – болото… Только у дамбы и осталось еще местечко.

– Как это – заилили? – как будто не понимаю я.

– Хвосты спускали. Старатели.

– А теперь? Почему перестали мыть? Золото кончилось? – шучу я, ненароком подступая к интересующей меня теме.

– Нет, золота много, – заверяет Радик. – Невыгодно стало: налоги большие, золото забирали, а деньги по году не выплачивали. А за технику рассчитываться надо? Рабочим платить надо? Я в артели работал, знаю: золотишко тут есть, – повторяет он убежденно.

– Я видел камень в воде в Юльевском карьере, – решаюсь сообщить я, – и гальку перемытую. Кто-то все же моет…

– Моют помаленьку, – подтверждает Радик. – Из Пласта приезжают…

– И намывают?

– По-разному. У кого – пусто, а у кого и тараканы попадают – самородки. Грамма по три, по шесть.

При этих словах я начинаю слегка ерзать на топчане.

– И что, где попало находят? – интересуюсь с простодушным видом. – Надо же места знать.

– Смотри, где копают. Там, скорее, есть, – словно догадавшись, к чему я клоню, подсказывает Радик. – Зря копать не станут, это точно.

Глава 12. МОШКБ

Вообще-то тут курорт по сравнению с Сибирью. Главное – здесь нет мошки. Казалось бы, радуйся! Так нет же. Я сам для себя мошка – та, самая злая, с Анабарского щита.

Да, тогда мы пережили что-то страшное. Думаю, не каждому сибиряку доводилось с таким сталкиваться.

Мы ждали вертолет, который должен был перебросить нас на другое место работ. Ждали мы его в условленном месте – у края большого высохшего за лето болота, поросшего дурманным багульником и голубикой, куда вертушка и должна была сесть.

Стояла жара, сушь, полное безветрие, и воздух вокруг нас был черен от полчищ мошки. Она облепляла нас с головы до ног, так что невозможно было вздохнуть. За полтора месяца работы мы уже притерпелись к ней и к комарам, но тут творилось что-то адское. Бесчисленные мелкие твари проникали под накомарник, лезли в глаза, в волосы, жужжали и копошились в ушах, жгли шею, лицо, руки, набивались в сапоги. Физиономии и руки у нас распухли, запястья были обглоданы до мяса. Никакие репелленты не действовали.

Осатанелые, отплевываясь и ругаясь, мы натянули кое-как пять пологов из марлевой ткани и в панике заскочили под них, искусанные, злые, подавленные. Стаскивая сапоги, чтобы дать отдых зудящим ногам, я с удивлением обнаружил, что сапоги набиты землей. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это никакая не земля, а давленая мошка. Я выгребал ее из сапог горстями.

…Вертолета не было ни на второй день, ни на третий. Мокрые от пота, грязные, мучимые жаждой, мы не имели возможности ни окунуться где-либо, ни даже умыться; голодные, не могли нормально поесть, боясь даже нос высунуть из своих убежищ. Лишь ночью, когда становилось прохладнее и мошку на два-три часа сменяли комары (они казались теперь такими родными, милыми существами, поделиться кровью с которыми даже приятно), мы выползали наружу, разводили костер, что-то варили, умывались, справляли нужду, заполняли водой фляжки, чтобы назавтра не умереть от жажды.

Увы, эти минуты отдохновения были слишком короткими. Часа в четыре утра зачинался рассвет, и вместе с первыми солнечными лучами на нас обрушивались неистребимые и безжалостные полчища. Полога лишь сдерживали главный удар, рассеянные же отряды нечисти кружили и тут, проникая то ли под краями пологов, то ли сквозь разреженные участки марли. Все мы сделались угрюмыми, раздраженными, и собираясь ночью вокруг костра, почти не разговаривали и даже не глядели друг на друга.

Среди нас был некто Михаил – крепкий накаченный парень, недавний выпускник Горного. Он брал на себя самые длинные маршруты, без всяких усилий таскал тяжеленные рюкзаки и мог в одиночку, играючи, загрузить вертолет. И держался он соответственно – этаким молодцом, настоящим полевиком.

На третий день Михаил обезумел. С хриплыми отчаянными криками он принялся раздирать руками свой полог. Потом рванул через пустое пространство болота, то и дело падая и катаясь по багульнику и голубичным кустам, окутанный темным облаком насекомых. Крик его скоро перешел в какой-то леденящий душу визг.

Поневоле нам пришлось оставить свои укрытия и тоже с криками, матерясь на чем свет стоит, пуститься вдогонку.

Пока мы за ним гонялись, Михаил успел в нескольких местах поджечь сухую траву.

– Я спалю к херам это чертово болото! – вопил он. – Спалю вашу проклятую мошку вместе с проклятой тайгой и с вами!

Мы не стали доказывать, что мошка эта вовсе не наша, а, настигнув беглеца, разом навалились на него. В нем же, и без того достаточно здоровом парне, пробудилась вдруг недюжинная сила, и мы вчетвером едва смогли его скрутить. При этом он успел расквасить мне нос, а одному студенту чуть не сломал руку. Пожар также удалось погасить (сбив пламя куртками), пока он не набрал мощь.

Плененный, удерживаемый с каждого боку двумя человеками, с размазанными по лицу копотью и давленой мошкой, «настоящий полевик» ревел в голос – хрипло, ужасно, запрокинув к небу голову с раскрытым ртом. Потом он стал задыхаться и кашлять, так как в горло, воспользовавшись моментом, тотчас же набилась вездесущая мошка.

После этого происшествия мне пришлось (по жребию) поделиться с Михаилом внутренним пространством своего полога. Правда, занимал он теперь совсем немного места, скрючившийся калачиком, вздрагивающий и всхлипывающий и такой в эти минуты жалкий.

«Наверное, так люди и сходят с ума», – подумал я тогда, глядя на него.

Миша с ума не сошел, к счастью, но и дорабатывать с нами уже не остался. С прибывшим в конце концов бортом он долетел до поселка, а оттуда уже добирался домой. Как я слышал, геологию он бросил.

Глава 13. В ДУХЕ ДЖЕКА ЛОНДОНА

Примерно раз в неделю к нам приходит вахтовка, и Колотушин уезжает на ней в Пласт – по делам и за продуктами. И помимо прочего привозит оттуда письма. Всем, кроме меня.

Когда-то, в первые мои полевые сезоны, я воображал, будто это очень романтично (можно даже сказать: круто) – быть свободным от всех, никому не писать и ни от кого не получать писем. Быть этаким одиноким степным волком, которого никто не ждет и никто не встречает в аэропорту или на вокзале, и которому не приходится, захлебываясь от восторга, рассказывать о пережитых им приключениях и опасностях. С едва приметной снисходительной улыбкой пройдет он мимо обнимающихся, целующихся, заглядывающих друг другу в лицо людей. Никем не связанный, ни от кого не зависящий, самодостаточный и неуязвимый.

Где она нынче, эта моя неуязвимость? Отчего всякий раз, когда Кириллыч раздает письма, у меня сердце замирает в бессмысленной надежде, а потом срывается и падает в какую-то черную выжженную яму? Где моя самодостаточность?

Сегодня приснилось, будто я уже вернулся из экспедиции. И то ли забыл во сне, что с Аней у нас все кончено, то ли этого якобы еще не случилось – и вот бегу, словно безумный, через весь город, плутаю, путаю от волнения дома, наконец нахожу наш (аспирантское общежитие), вбегаю на нужный этаж, страшно боясь, что Ани там не будет. Распахиваю дверь… она там. Сидит на кровати в нашей комнате и даже не поднимается мне навстречу. Я обескураженно застываю на пороге.

– Я не получил от тебя ни одного письма, – вместо приветствия бормочу я.

– А я и не написала ни одного, – каким-то далеким чужим голосом заявляет она.

– Почему же?!!

– Потому что тебя больше нет.

Я смотрю во сне на себя, туда, где должны быть мои ноги, руки, живот, и ничего не вижу. Пусто. Меня и вправду нет…

Боюсь, прошлое меня совсем изгложет. Я вижу пока только одно спасение – золото. Но мало просто сосредоточиться на золоте, хорошо бы по-настоящему заразиться золотой лихорадкой. Ну, если не по-настоящему, то хотя бы притвориться, будто заразился. А там гладишь – войду в роль…

С утра не переставая моросил прохладный дождь. Дали затянуло серой поволокой. Под ногами у меня неприятно чавкала бурая глина, вязким тестом налипая на сапоги. Я уже нагрузил пробами два брезентовых рудных мешка, задубелых от влаги (дань алмазной тематике), и теперь внимательно обследовал узкие извилистые коридоры, расщелины между мокрыми глыбами мраморов. В одной из щелей наткнулся на лопату. Рядом угадывались места копок. «Я близок к цели», – констатировал я мысленно, вспомнив слова Радика: «Смотри, где копают. Там, скорее, есть».

Выгребая молотком грунт из наклонного желоба, кем-то уже наполовину опустошенного, подумал вскользь, что если меня застанет тут хозяин лопаты, то неизвестно, чем эта встреча закончится. Так что лопату я на всякий случай перепрятал. Кто знает: не взбредет ли кому в голову хватить меня этой лопатой по спине.

Неуклюже передвигая ноги и ежеминутно оскальзываясь, я спустился к широкой мутной луже, присел на корточки, нахлобучил на голову капюшон отяжелевшего брезентового плаща и принялся промывать вязкую песчано-глинистую массу. Мыл я прямо в котелке, поскольку лоток в последние дни с собой не брал, суеверно решив, что именно лоток отпугивает удачу. И вот когда на дне алюминиевого солдатского котелка почти ничего не осталось, когда я уже готов был с досадой ополоснуть посудину и отправиться к пробам, в этот самый момент… Передо мной как будто пронеслись мои мальчишеские фантазии, и даже представилось, что сейчас индейская стрела (или, по крайней мере, старательская лопата) вонзится в мою сгорбленную спину.

Две золотинки: одна удлиненная, как кусочек проволоки, другая в форме приплюснутой дробинки – тяжело катались по дну котелка и даже забренчали, когда я потряс свой примитивнейший промывочный агрегат.

О, этот цвет, этот блеск! Их не спутаешь ни с каким другим!

Это действительно так: золото и вправду ни с чем не спутаешь. Я не раз обманывался, принимая за золото то латунно-желтые крупицы пирита, то блестки «загорелых» чешуек слюды, хотя и всегда с долей сомнения. Добыв же свое первое золото, я убедился – и даже записал это наблюдение: «Если имеется хоть капля сомнения, золото перед тобой или нет, то это стопроцентная гарантия, что не золото. В случае настоящего золота никаких сомнений не возникает».

Я стоял, увязнув в грязи, в перепачканном глиной отсыревшем плаще, откинув за спину капюшон. Подставив лицо дождевой мороси, я улыбался и скалил зубы – точь-в-точь как золотоискатели в произведениях Джека Лондона. Ну если и не точь-в-точь, то, по крайней мере, похоже.

Обидно только, что это первое, своими руками добытое золото я тотчас же и посеял. Я положил крупицы (одна из них была почти два миллиметра в поперечнике) в нагрудный карман куртки, а когда по пути домой попытался нащупать их, в кармане ничего не обнаружилось. Лишь сбросив с себя куртку и тщательно обследовав ее, я нашел в уголке кармана крохотную щелочку на месте шва. Случай этот подтвердил, что золото – металл ускользающий.

А может, такая у меня судьба: все, что попадает мне в руки, надолго не задерживается.

Пока брел от карьера к дому, вспомнилось, как прошлым летом я решил стать «невозвращенцем» – не возвращаться к ней. К тому времени я уже почувствовал, что эта беззащитная и слабая с виду женщина приобретает надо мной все большую власть. Высветились унизительные факты: я уже скучаю по ней, считаю оставшиеся до встречи дни, распаляю себя видениями – например, как посажу ее, голенькую, себе на грудь, как буду вторить срывающимся с ее приоткрытого рта стонам… – и прочая лабуда, которая обычно лишает мужчин покоя, особенно в экспедиции.

Одна опытная дама из нашей партии объяснила мне: это не что иное, как сексуальная зависимость, ты, мол, зависишь от своей партнерши как от наркотика; смотри, можешь серьезно влипнуть. Вообще-то я человек не столь уж доверчивый, но тут я и сам интуитивно ощутил всю опасность своего положения. Я, превыше всего ценящий личную свободу, попадаю в зависимость!.. И я решил, пока не совсем поздно, вырваться из этих ласковых пут. Я перестал отвечать на ее письма, не позвонил перед вылетом в конце сезона. Я детально все рассчитал: лететь не напрямую в Питер с коллегами, а в одиночку до Москвы (у меня, дескать, там дела), а оттуда – поездом (кто догадается, каким?). С вокзала податься сразу к той сочувствующей мне геологине (она не возражала), перекантоваться первое время у нее, а на работе всех предупредить: с «полей» я еще не вернулся.

Составив этот хитроумный конспиративный план, я сразу успокоился и поверил, будто и вправду освободился. Остаток сезона я уже не мучился эротическими видениями, не торопил время, наоборот: ежеминутно наслаждался природой и своей независимостью. У меня даже мироощущение как будто изменилось. Стоя на вершине какой-нибудь сопки, овеваемый вольными ветрами, я, словно Заратустра, видел себя парящим в холодных пространствах над мирами. Или мне воображалось, будто я – единственный представитель человеческого рода, обитающий на этой планете. Величественные горы, неукрощенные реки, девственное буйство растений и несметные полчища животных вокруг – и я один, бессменный созерцатель, не ведающий, что такое другой человек, и особенно – что такое женщина. И ничего не желающий. Легкий, прозрачный, почти эфирный.

…Но вот выхожу из поезда на Московском вокзале в Питере. Спокойствием похвастаться не могу – испытываю легкий мандраж, как давно в школьные годы, когда удавалось удрать с уроков, ловко обманув и родителей, и учителей. И вдруг (точно звонок будильника, прерывающий сновидение, точно бак холодной воды на голову):

– Фе-еденька-а-а!!!

Бежит, чуть не падая, роняет сумочку, но даже не оглядывается, врезается в меня на лету, бледная, что-то лопочущая… Не успеваю увернуться – покрывает мое лицо поцелуями. Я растерян и слабо протестую: мол, между нами все кончено, я чужой для тебя, тебя больше нет в моем сердце. Да, я отчаянно сопротивляюсь… примерно с минуту. И… дня три мы, точно пьяницы, угодившие в винный погреб, упиваемся друг другом, практически не покидая постели.

В итоге мне и противно за себя, за свою нестойкость, за свою неспособность быть легким и вольным, и не оторваться от этого греха, от этой сладости, этого наркотика.

Глава 14. ВСЕ КОМПЕНСИРУЕТСЯ

Я постоянно убегаю от своих воспоминаний и постоянно увязаю в них, как жук в смоле. А может быть, надо не убегать, не прятаться, а открыто взглянуть прошлому в лицо? Разобраться с ним окончательно. И разобраться наконец с самим собой.

Похоже, мне не избежать этой болезненной операции.

Итак, с самого начала…

День нашего знакомства

Прежде чем мы с Аней выбрались на крышу любоваться ночным городом, мы, еще не знакомые между собой, сидели за общим столом в большой комнате-мансарде художников.

Помещение явно претендовало на оригинальность: полупустая комната с накрененными стенами и окнами причудливых форм (круги, полумесяцы). На полу – ворохи листов ватмана и пыльные рулоны с эскизами. Посреди комнаты – унитаз (не действующий) с торчащим из него флагом и украденной металлической табличкой «площадь Труда».

Компания, человек десять, кое-как разместилась вокруг маленького столика с максимумом выпивки на нем и минимумом закуски. С первых же минут я обратил внимание на худенькую девушку с бледным лицом и светлыми волнистыми локонами, сидящую напротив. Впечатление произвели ее выразительные, как будто с испугом поглядывающие по сторонам глаза и какие-то скорбные складочки в уголках чувственного рта. Несколько раз мы обменялись взглядом. Она первая обратилась ко мне (немного нервно):

– Простите, а вы не художник? Вы здесь часто бываете? Чем вы занимаетесь?

– Не художник, бываю редко, учусь, – ответил я сразу на все вопросы (я действительно недавно поступил в аспирантуру). – Только сам не знаю, чему и зачем, – прибавил с усмешкой.

– Я тоже училась, но бросила. Терпения не хватило. И времени. Я медлительная. Теперь восстанавливаюсь на заочное. Почти восстановилась…

– Медлительные люди более вдумчивы, – высказался я. – И способны глубже чувствовать. Ведь все в природе компенсируется. Вот, например, у меня бывает бессонница. Зато если уж засну, то вижу такие дивные сны! Сейчас расскажу последний…

– Вы серьезно говорите? – девушка внимательно посмотрела мне в глаза.

– Что именно? – не понял я. – Про сны?

– Про то, что в жизни все компенсируется.

Это был не праздный вопрос. Я догадался, что передо мной та самая Аня, о которой мне рассказывала Татьяна, наша общая знакомая, в прошлом – Анина одноклассница. Рассказывала она о какой-то несчастной любви своей подруги, завершившейся тяжелым абортом и попыткой уйти из жизни (по счастью, не удавшейся). Похоже, ей было, что компенсировать…

– Ну конечно! – с покровительственной улыбкой заверил я собеседницу, стараясь говорить как можно проникновеннее. – Не сейчас, так после, через год, два, но обязательно человеку воздастся за все потери и несчастья. Обязательно!

(Неужели я сам верил тогда в эти сказки?)

С той минуты о чем бы я ни говорил, Анна была моим самым внимательным, самым серьезным и благодарным слушателем. А если говорила она, то так, как будто обращалась ко мне одному, и только мое мнение было ей важно. Не удивительно, что она согласилась отправиться со мной на крышу.

Но еще до крыши мы много танцевали, рассуждали о живописи, о предначертанности судьбы и прочем. И все время я чувствовал ее интерес ко мне. И умело подпитывал его.

Когда же я позвал ее с собой на крышу и она без раздумий протянула мне свою руку, словно доверяя мне, малознакомому человеку, саму жизнь, я ощутил с этого момента свои на нее права. Отныне она становилась моей.

После вина я был бесстрашен, раскрепощен и даже не удивился, что девушка позволила целовать ее, целовать и тискать ее ноги.

Не прошло и месяца после той вечеринки, как мы уже жили вместе – в моей комнате аспирантского общежития.

Однажды после особенно трепетной близости Аня не удержалась и приоткрыла мне свое прошлое.

Анина история

Где она познакомилась с тем меном, я так и не понял. Он был старше ее лет на десять, не толстяк, не заморыш, представился Павлом Квашниным, или просто Паулем, коммерсантом; дарил цветы, дарил цветы Аниной маме, втерся на почве компьютера в доверие к папе. В уединенных беседах с Анной он обрисовал ей всю их будущую жизнь: как они снимут для начала комнату, она будет учиться, чтобы иметь хорошее образование, он – помогать ей и зарабатывать на пропитание; только после окончания ею института они заведут детей, он непременно хотел двух девочек. Но сейчас нельзя, рано. Поэтому он убедил ее принимать таблетки («резинок» он не терпел – принципиально).

В первый раз это произошло у них (а у Ани вообще впервые) в гостиничном номере, днем. Аня знала, зачем они пришли туда, но в последний момент впала в оцепенение и сидела на широкой разобранной кровати сжавшись, в одних трусиках, снять которые она никак не решалась. И отталкивала требовательную руку кавалера. И тогда рассудительный, уравновешенный Пауль вдруг разразился ужасающим взрывом гнева:

– Я твой мужчина, почти что муж, и ты меня отпихиваешь! Ты хочешь, чтобы это сделал с тобой какой-нибудь неумелый сопляк, дебил, который надолго отобьет у тебя охоту заниматься любовью?! Или у тебя есть кто-то, для кого ты бережешь свою девственность?! Это подарок не для меня?! – И подойдя, он с силой встряхнул ее за плечи, а затем толкнул.

И Аня, как сама вспоминала, вдруг размякла, упала на спину и уже без малейшего сопротивления позволила стянуть с себя последний лоскуток ткани и проделать все остальное.

(Я всегда подозревал в ней скрытые зачатки мазохизма. Ведь сам я столько над ней измывался, а она продолжала любить…)

Работа у Павла была связана с разъездами, неделями он отсутствовал, она ждала. Иногда он звонил («из других городов»), привозил подарки…

А потом было отчаяние ожидания месячных и установленный после УЗИ срок – примерно четыре недели. Аня предполагала, что нарушила по рассеянности схему приема препарата. Как бы там ни было, но случившееся рушило все их с Паулем продуманные планы. Однако и успокоить ее было некому, так как потенциальный супруг исчез. Она звонила в больницы, в милицию… Она готова была и к худшему. Даже если с ним произошло что-то непоправимое, она сохранит и вырастит его ребенка, ребенка от любимого человека.

Родители, узнав обо всем, впали в транс. Аня слышала через дверь их комнаты обрывки взволнованных разговоров:

– Остаться одной с дитем, без образования, без работы, в наше жестокое время!.. – едва не стонал отец.

– Что же ты предлагаешь? Убить младенца в утробе? Нанести удар ее молодому неокрепшему организму? А ее психике?… – возражала мать.

А через какое-то время (Аня была уже на третьем месяце) ее отец случайно в центре города столкнулся с Павлом – живым, здоровым, да еще и с девицей. И у них произошло что-то вроде потасовки, после чего обоих задержали и доставили в милицейский участок. В участке, как рассказал потом отец, выяснилось, что сбежавший жених – никакой не Павел Квашнин и не коммерсант, а таксист, семейный человек, отец двух сыновей. Ничего в общем-то оригинального.

Как Аня мне призналась, она не знает, что потрясло ее сильнее – всплывшая подноготная ее «друга» или вид своего интеллигентного отца с разбитым распухшим носом. Через несколько дней после этого, собрав необходимые справки, она сделала аборт, затем – повторное выскабливание, а потом напилась какой-то дряни (кажется, жидких удобрений для цветов). Спасал ее опять же отец.

Такая вот драматическая, можно сказать, история. И эта история кое-что объяснила мне и в Анином поведении, и в отношении ко мне ее отца.

Глава 15. «ЕСТЬ МАЛЕНЬКО»

Вечером засиделся допоздна в кухне со своим блокнотом и ручкой.

Коллеги ушли в дом укладываться (предполагаю, не столько из-за усталости, сколько от скуки).

Правду говоря, с хозяевами-башкирами и их гостями я чувствую себя как-то уютнее, чем со своими соплеменниками.

Откладываю свои записи и поворачиваюсь к Радику:

– Наливай и мне!

Радик, в распахнутой, мокрой на плечах фуфайке, между отворотами которой видна только майка да коричневая, в черных волосах грудь, курит, привалившись к вороху одежды в углу лавки. Сам я сижу на краю стола-нар боком к горящей печи. На углу нар устроился Гайса, а у самого огня умостился на поленьях Бурхан.

– Во-о-о, – одобрительно улыбается (со складками на небритых черных щеках) Радик и тянется к высокой пластиковой бутылке (здесь на Урале их называют «сусками»), – сразу бы так.

Выпиваем пахучий, обжигающий гортань самогон.

Снаружи бесшумно сыплет в сумерках нескончаемая морось. А здесь сухо, тепло, даже жарко.

Бурхан рассказывает, как он ездил вчера в соседнюю деревню Березовку, выпил там, а очухался ночью в степи мокрый до нитки и босой. И потом долго брел наугад, пока не завидел вдали огонек, который снова вывел его в Березовку.

– Мы в другой раз, когда бати долго нет, Машку пускаем, лошадь, – усмехается Радик. – Она его всегда находит.

– А раз зимой был случай… – вскидывает Бурхан подбородок, освещенный оранжевым огнем печи, – заснул в снегу… пьяный черт… И правду, оказывается, говорят, что когда замерзаешь – жарко тебе. И я все с себя снял, – растопыривая локти, старик показывает, как снимал с себя одежду, – фуфайку, рубаху… Веришь-нет – голый лежу! Да-а-а-а… Если б не Радик с Тагиркой… А они – слышь? – «Где батя?» – идут, фонариком светят… – Старик изображает, как будто у него в руке фонарик. – Да-а-а… – хрипит он, шмыгает было носом, растрогавшись, но слезу удерживает. – Смотрят: батя лежит голый. Жа-а-арко! – тянет он со всхлипом.

Во дворе слышатся шлепающие шаги, и входит Тагир. Волосы его, точно росой, осыпаны мелкой дождевой пылью. Куртка, продранные на коленях штаны мокрые, перепачканные глиной.

Я уже не раз замечал, что Радик с Тагиром то вдвоем, то порознь, периодически куда-то исчезают и возвращаются поздним вечером, часто по темну, со стороны карьеров, один – с лопатой, другой – с мешком на плече. Нетрудно догадаться, что в мешке лоток. Лотки у Радика с Тагиром деревянные, тяжелые, не то что у нас, но наши пластиковые они не признают, хотя из деликатности и не выражают вслух своего скепсиса.

– Как успехи? – спросил я однажды, давая понять, что я в курсе, чем они занимаются.

– Есть маленько, – уклончиво ответил тогда Радик.

– Как успехи? – спросил я и на этот раз у Тагира.

Тот, покосившись на брата и, видимо, не встретив в его глазах возражения, не утерпел – присел на корточки у печи и показал мне пластмассовую баночку из-под лекарств, на четверть заполненную золотым песком.

– За три дня намыли! – с нескрываемой гордостью похвастался мальчишка.

Увидев такое количество желтого металла, любой старатель ощутит нервную дрожь, азарт и стремление сейчас же бежать на карьеры и мыть, мыть… Во мне же шевельнулось, скорее, нечто похожее на зависть. А недавний триумф с двумя золотинками показался после этого и вовсе смешным.

Вскоре Радик перестал таиться и скрывать от нас свой нелегальный промысел. Не раз, доставив к трубам, где орудовал Мишка, очередную пробу, я заставал там такую картину. Мишка в своем выгоревшем костюме и мокром фартуке, согнувшись, колдует над ведрами и тазами, наполненными бурой или молочно-белой жижей (разбуторивает пробы). Рядышком на раскладном стульчике восседает Колотушин, либо голый по пояс, либо в плаще (смотря по погоде), – отвесив губу, изучает в лупу отмытый шлих или же, нацепив на нос очки, что-то записывает. И здесь же трудятся Радик с Тагиром – погрузив в русло ручья рубчатый резиновый коврик, бросают на него речные отложения, выгребаемые лопатой прямо у Мишки из-под носа. И вымывают золото! Правда, не сразу. Коврик этот, весь в прямоугольных выемках, будто вафельный – всего лишь средство обогащения. Грунт на нем Радик перемешивает рукой, протирает между ладоней – и глинистая муть, пустой песок смываются постепенно потоком воды, даже галька некрупная скатывается. Затем этот резиновый лист складывается прямо в воде с двух сторон, еще раз – с двух других сторон, и собранный таким образом в кучу оставшийся материал смывается в лоток. Причем Радик делает все это быстро и как будто небрежно, но это небрежность профессионала. Так же быстро и ловко он орудует лотком, присев на торчащий посреди ручья валун. Его массивный деревянный лоток легко, как будто без всяких усилий, покачивается, вбирая в себя и выпуская вместе с песком и мутью небольшие порции воды…

Словно завороженный, я стою за спиной старателя и не спускаю глаз с лотка.

Вот движения лотка становятся более осторожными, не столь быстрыми. На дне его почти ничего не осталось.

– Есть! – сочувственно выдыхаю я.

– Есть маленько, – соглашается Радик.

Накренив лоток, он сливает остатки воды и пальцем сгоняет желтые крупицы на край, чтобы затем сухим пальцем подцепить их или же просто смыть водой в матерчатый мешочек.

Я видел потом, как уже высохший концентрат Тагир окончательно очищает от примеси других минералов, пылинок, высыпав его на грубую наждачную бумагу и осторожно дуя на нее.

Мы с Мишкой также пробовали мыть с помощью коврика, который Радик нам охотно уступил. Мыли по вечерам. После первой волны интереса я почувствовал, какой это нелегкий труд. Спина ломила, ноги затекали от постоянного сидения на корточках, руки жгла холодная вода, а из-за усердного растирания грунта ладонями, разминания пальцами у меня под ногтями, на сгибах фаланг через несколько дней образовались болезненные, плохо заживающие трещинки. А если к этому прибавляется непогода, ветер, дождь, отяжелевший негнущийся плащ, окоченевшие ступни ног, то удовольствие от этого хобби становится тем более сомнительным. И все же…

И все же всякий раз с неизъяснимым волнением, с надеждой на редкостную удачу смываешь последние порции песка, ожидая увидеть уже знакомое ярко-желтое мерцание, то возникающее, то вновь гаснущее под взмученным в воде песком, дразнящее и внушающее почти суеверный страх…

– У кого-то началась золотая лихорадка, – с неодобрительной усмешкой заметил как-то при случае Колотушин. – Пора делать прививку.

– Поздно делать, – хихикнул промывальщик.

– Разве это лихорадка? – возразил я. – Это пока что так… легкое недомогание, первичный озноб.

– Ужасные люди! – заключил начальник. – Хорошо, Джоньич не знает, уж он бы вас за это не расцеловал.

Добытые золотые песчинки и пылинки мы с Мишкой сушили на мешочках, разложенных на столе в комнате. Неудивительно, учитывая общую безалаберность нашего быта, что однажды Володька, возясь с образцами, смахнул на пол вместе с мешочками все наше с трудом добытое богатство. Кое-что собрали, но основную часть вряд ли бы мы нашли даже с лупой.

Я подсчитал: через шесть дней будет ровно четыре месяца, как я без Ани. И как-то живу…

Глава 16. СВОБОДНАЯ ЛЮБОВЬ (РАЗЛУКА ОСВЕЖАЕТ ЧУВСТВА)

Высшим достоянием мужчины я считал свободу. В свободе сила. В ней – легкость и надменная усмешка. Свобода в интимной жизни – это мимолетность и вечная свежесть. Брачные узы, семья, преданность одной женщине – это уже тяжесть, будничность, унизительная зависимость. Даже если возникает любовь, она тоже должна быть легкой и быстротечной.

Со студенческой поры потащил я за собой в жизнь выпестованную в общежитской коммуне идею свободной любви. И теперь настойчиво вживлял ее в сознание Анны.

– Зачем нам расписываться? Если чувства есть, то они есть. И при чем тут всякие бумаги и штампы? Пока нас тянет друг к другу – мы вместе, как охладеем – разбежимся. А элементарная ячейка общества – это же рутина, болото, пережиток рабских веков. Это гиря на шее. Уверен: любому человеку хочется иной раз бросить все, порвать все связи, уволиться с работы, уехать куда-нибудь и тому подобное. Но семья сдерживает, диктуя свои правила, свою мораль. Ведь отвечает он уже не за одного себя.

Аня слушала все это с застывшей мэкой в глазах, и не похоже было, чтобы хоть что-то «вживлялось» в ее сознание.

Я знал, что родители Ани сплоченным фронтом выступили против ее сожительства с «этим вчерашним студентом». Видимо, слишком живы были в их памяти беременность дочери и последующие ужасные события. При встречах у нее не раз возникали споры с отцом. Один такой разговор она отрывочно передала мне. Но я без труда представил себе его целиком.

Анин разговор с отцом

Отец: – Ты живешь с молодым человеком, не расписавшись, без всяких перспектив. Это, по-твоему, нормально?

Аня: – Это обычно. Сейчас такое – сплошь и рядом. Разве бумажка что-то добавляет к отношениям? – (воспроизводит мои слова).

Отец: – И тебя такое положение устраивает? Ты же повторяешь свои предыдущие ошибки.

Аня (явно кривя душой): – Да, меня это устраивает.

(Ясное дело: не рассказывать же ей было о принципе «свободной любви», о желании своего дружка жить с девушкой, сохраняя при этом собственную свободу и независимость от нее.)

Отец: – Что ж, ты уже достаточно взрослая и сама за себя отвечаешь. Но мы с матерью не хотели бы видеть тебя снова несчастной.

Конечно, размышлял я, идеальный вариант – это жить порознь. Я бы куролесил, как прежде, завязывал новые знакомства, на практике изучал жизнь, творил глупости, экспериментировал, работал, стряпал диссертацию и снова бы бросался в пучину жизни. Живя отдельно, я, разумеется, скучал бы по Ане, порой мне бывало бы тоскливо и одиноко без нее… Но тем желаннее были бы встречи, тем острее чувства. Мы бы встречались – друг у друга дома, или в парке, в кафе, на пляже… да где угодно! Или отдавались бы друг другу в снятом на ночь гостиничном номере. Жизнь походила бы на блистательный роман.

Наши отношения должны быть легкими, воздушными, как порхание бабочки, и таким же легким должно стать расставание (а в том, что оно когда-нибудь случится, я не сомневался: впереди еще целая жизнь – непредсказуемая, многообещающая, – и рано себя консервировать, приковывать к одной женщине). К тому же, с юности я мечтал о необыкновенном, романтическом знакомстве со столь же необыкновенной загадочной девушкой. Знакомство же с Аней не сопровождалось ни яркими приключениями, ни проявленным мною героизмом, вообще ничем таким, что так часто видишь в кино или о чем читаешь в приключенческих книгах. Поэтому я не считал свой выбор окончательным. Все у меня еще впереди – и приключения, и яркая встреча, и роковая связь. А пока надо жить играючи, не обременяя друг друга.

И я все пытался подвести к этой мысли Аню:

– Знай, что ты всегда свободна и в любой момент можешь уйти. Или полюбить другого. Так же как и я.

Однако вместо понимания, вместо столь желанной легкости я натыкался на пелену слез в глазах своей подружки.

– Ну вот, – досадливо морщился я и однажды выпалил в сердцах: – Хоть бы ты влюбилась в кого-нибудь, чтобы не висеть камнем на мне одном.

Уезжая от нее в первый раз в экспедицию на все лето, я пытался придать процедуре прощания тон веселой беззаботности.

– Разлука освежает чувства, – с улыбкой говорил я своей «не жене-не подруге».

– Мне и так свежо, – с трудом разлепила Аня губы и подняла на меня полные отчаяния, любящие, зовущие глаза. – А будет совсем… зябко.

Мне с трудом удалось совладать с собой, чтобы не поддаться расслабляющему действию этих глаз, не дрогнуть, не пустить в душу грусть разлуки, горечь последних поцелуев, печаль последнего взгляда, чтобы самому не смотреть на нее столь же жадно и преданно.

Я считал, что если выражать женщине свою любовь и привязанность, заботиться, на каждом шагу восторгаться ею – она начнет смотреть на мужчину пренебрежительно, как на слабое существо, и если ответит лаской, то это будет снисхождением. А снисхождение женщины убивает в мужчине его мужскую сущность. Я сам – большой и сильный – проявлял снисхождение к другим и не терпел снисхождения к себе.

Когда мы смотрели вдвоем в кинотеатре или по телевизору какую-нибудь мелодраму, в которой мужчина и женщина ревновали друг друга, бранились, ссорились, я, высказывая свое мнение, всегда ратовал за разрыв.

– Уж если пошли придирки, недовольство – лучше сразу разойтись, чем мурыжить друг друга, – говорил я убежденно.

В моем понимании, это была позиция сильного человека. И Аня должна была догадаться, что если в наших отношениях наметится трещинка, я не буду пытаться ее склеивать. Я не сторонник малодушных (и скорее всего, ненадежных) примирений, слезливых умильных прощений. Разрыв – так сразу и навсегда!

Это же надо быть таким кретином! Сейчас-то я понимаю, что подлинно сильного и уверенного в себе мужчину не будет заботить то, насколько мужественно воспринимаются его слова и поступки. И вряд ли он станет ратовать за разрыв, чтобы показать свою мужскую твердость. Настоящий зрелый мужчина никогда не скажет женщине о возможном разрыве, даже если предчувствует его. И его мужественность от этого нисколько не пострадает.

Выходит, как ни тяжело это признать, что мое неустанное самоутверждение было лишь маской, призванной скрыть (в первую очередь от самого себя) то, что собственная мужественность недостаточно прочна… Да, и именно поэтому она постоянно нуждалась в доказательствах, требовала подтверждений в виде непримиримых жестов, воинственных лозунгов и сумасбродных поступков, поскольку она все время находилась под угрозой разоблачения.

Помню, как даже после незначительных размолвок с Аней (когда она осмеливалась не соглашаться со мной, отстаивала свою позицию) я собирал вещички и уезжал к друзьям в студенческое общежитие. Через день-два Аня, забыв обиду, простив меня и виня во всем себя одну, приезжала за мной. И никто из моих знакомых, конечно же, не догадывался, что, хорохорясь, беспечно попивая портвейн и заигрывая со студентками, я в глубине души боялся, что Аня на этот раз не приедет, не протянет первая руку. И тогда у меня оставалось два пути: либо униженно вернуться и самому после всех своих громогласных непримиримых лозунгов просить о мире (что означало бы поставить на себе как на мужчине крест и что я допустить не мог), либо, будучи заложником своей принятой однажды позы, остаться один на один со своей бутафорской мужественностью. И кто тогда будет помогать мне верить в нее?

И пока я мечтал о легкости в отношениях с Аней и с женщинами вообще – во мне самом таилась и все более накапливалась какая-то угрожающая тяжесть.

Глава 17. КАМЕННЫЙ РАЗРЕЗ

Можно пройти в двадцати шагах и не заметить этот старинный, упоминаемый в архивных документах карьер. Разве что обратишь внимание на торчащие среди трав груды камней и небольшое понижение между плоскими холмами. Однако по мере приближения впадина углубляется, возникает резко очерченный изломанный контур, показываются уходящие в глубь земли скалистые уступы, и, наконец, останавливаешься с невольно дрогнувшим сердцем перед зияющим провалом. Внизу, метрах в пятнадцати от кромки обрыва, мерцает вода, неподвижная, темная, как кристалл мориона – темная не столько из-за постоянной тени, сколько, надо думать, и из-за большой водной массы (по словам Радика, глубина озера доходит в отдельных местах до сорока метров). Отраженные на поверхности водоема голубое небо и веселые белые облака – не более чем грим на его угрюмом лике.

У края обрыва к трубе-столбу привинчена гнутая металлическая табличка. Надпись на ней исцарапана гвоздем или острым камнем, но при внимательном рассмотрении можно кое-что разобрать. Я, по крайней мере, разобрал, что «разрез» был заложен в 1857 году, а промышленная разработка золота на Кочкарской площади началась еще раньше – в 1844-м.

Брали в карьере свинцовую руду и коренное золото – было проделано пять шахт, а постоянно прибывающую воду откачивали деревянными насосами. (Последнюю информацию я почерпнул не из таблички, а из книжицы, написанной местным краеведом.)

Вообще-то озеро состоит из двух частей. Обойдя его по неровной, с впадинами и выступами, кромке, я установил, что форма карьера более всего напоминает восьмерку, правда, искаженную и иззубренную. Посредине – каменная перемычка. Но не сплошная, как понял я чуть позднее. Скорее, это некое подобие арки, но арки затопленной. Водоемы, таким образом, представляют собой сообщающиеся сосуды. Я открыл это случайно, заметив, что из-под темного обрыва струится под водой слабый зеленоватый свет (во вторую часть озера в это время заглянуло ненадолго солнце).

Я повадился купаться тут после маршрутов. От задов огорода я брал ориентир на столбик с железной табличкой, выглядывающий из-за холма, и брел через гущу жесткого ковыля и всевозможных колючек, облепляющих штаны своими цепкими семенами.

К воде, без риска свернуть себе шею, можно спуститься лишь с одной стороны – по крутому травянистому откосу, затем – по крупноглыбовым развалам, ломаными ступенями сбегающим вниз.

Здесь внизу всегда прохладно, пахнет сырым камнем, тиной вперемешку с благоуханиями цветущих трав, что колосятся по краям обрывов (ковыль, пижма, донник – белоцветный и желтый, свисающий длинными плетями), у самой воды краснеют ягоды паслена. Снизу стенки уступов кажутся выложенными из громадных плит. В одних местах их торцы ровные и абсолютно вертикальные, точно опиленные, в других – исковерканные, с угловатыми впадинами и выступами, напоминающими то уродливый, скошенный набок балкон, то полуразрушенную смотровую башню крепости.

Эти каменные массивы сложены мраморами. На свежем сколе они сахаристо-белые, кремовые, ярко-желтые, розоватые или полосчатые. А вот с поверхности камни большей частью покрыты, точно копотью, серым или черным налетом, или как будто забрызганы ржавчиной. Это лишайники.

По трещинам лепится, словно бархат, темно-зеленый мох (такой же, как на крыше летней кухни у Бурхана), торчат редкие пучки трав. Ближние уступы прослеживаются и под водой, напоминая зеленовато-желтые кости. На их фоне проплывают рыбешки, пошевеливая оранжево-красными плавниками. Но дальше уже ничего не видно – лишь зеленоватая чернота.

У противоположного обрыва через клиновидную расщелину вверху падает на хмурую водную гладь дымчатая полоска солнечного света.

Ныряю. Вода ледяная. Не то что в Финском заливе в это время года (про Черноморское побережье вообще не говорю).

Да, Финский залив… Не забуду: пляж в Солнечном, ветер, сияние воды и неба, запах преющей тины, мелкий песок на зубах… Мы с Аней на песке. Вокруг – нескончаемая галерея женских тел… И мне вдруг так захотелось!.. Неотложно. Ну не дотерпеть до дома. Уговорил желанную заплыть подальше, где пловцов почти нет. Я нырнул и под водой стянул с нее плавки (в воде очень легко это делается, да она и сопротивлялась слабо, не ожидала такого оборота). А чтобы не потерять – сунул их под резинку своих плавок.

– Ты сумасшедший! – крикнула подруга, когда я вынырнул у нее перед носом.

Вместо ответа я прижался к ней сзади, скользя вдоль спины и работая под водой ногами. И тут обнаружилось, что обоим нам не хватает акробатической подготовки. Или специальных врожденных навыков. Вот если бы мы были лягушками, я бы обхватил свою самочку поперек живота, а она бы гребла передними лапами (то бишь руками) – и так бы мы плыли сколь угодно долго. Но Аня за нас двоих не выгребала – мы неумолимо шли ко дну.

И тогда я решился на супернахальство – затащил партнершу в гущу купальщиков, туда, где дно можно достать ногами. Я стоял на одном месте, а Аня держалась на мне, как на стволе дерева, обвив руками мою шею, а ногами – бедра, и тихонько ритмично двигалась.

Пологая волна то поднималась до подбородка, норовя влиться мне в рот, то обнажала Анину грудь (прикрытую лифчиком купальника, тут все было пристойно).

Через какое-то время Аня потеряла остатки стыда. Она то запрокидывала голову, расслабленно и бессмысленно улыбаясь, то яростно впивалась ртом в мое плечо или шею. У меня же возникло необыкновенное чувство: будто в образе женщины мне отдается сейчас все бескрайнее море…

Самое интересное, что никто, похоже, не обращал на нас ни малейшего внимания: ну обнимается в воде парочка – и обнимается, ну покачиваются – и покачиваются, ну торчат полчаса на одном месте – да мало ли на свете придурков! Лишь какой-то мальчик с розовым облезлым носом подплыл к нам на своем надувном матрасе и завороженно уставился. Пришлось брызнуть в него водой.

Когда же мы подобрались к источнику вселенской радости (я, кстати, начал уже замерзать), Аня, чтобы не закричать на весь пляж, погрузилась в воду с головой. Вынырнула и, глотнув воздуха, уставилась на меня залитыми водой безумными глазами, точно пойманная рыбина.

А еще через минуту обнаружилось, что главного элемента ее купальника у меня нет. И вокруг нигде нет. Наверное, я потерял его, когда плыли. Или его похитил какой-нибудь водолаз-фетишист.

И вот я, вместо того чтобы отдать подруге свои плавки (все же это лучше, чем ничего), а самому дождаться от нее с берега какой-нибудь тряпки (например, полотенца), отправился за полотенцем для нее сам, оставив испуганную голую женщину в толпе чужих людей.

И она мне это простила, как и многое другое, чего я сам никогда б не простил…

Приходя в себя после заплыва, присев на шероховатой, накрененной к воде мраморной плите, я в который раз с любопытством осматриваю карьер. У меня такое чувство, будто в этот глубокий провал, где царит вечный холод и сумрак, где всегда неподвижна темная гладь воды, влита, точно в гигантский каменный сосуд, какая-то тайна. Всякий раз, приходя сюда принимать ледяные ванны, я ощущаю это. И не только это…

Вскоре у меня сложилось впечатление, будто местные жители обходят стороной это мрачноватое место, и даже козы не пасутся по травянистым краям провала. Да и хозяева-башкиры, как мне казалось, смотрят на меня как-то странно, будто с испугом, когда я у них на виду возвращаюсь со стороны Каменного карьера с полотенцем на плече.

– Послушай, ты бы лучше не купался в разрезе, – проговорил однажды Радик, нахмурив черные брови.

– Почему? – с интересом осведомился я.

– Нехорошее место, – туманно ответил тот.

– Чем же? – продолжал я допытываться.

– Там вода такая… Брррр! – передернулся оказавшийся рядом Тагир.

А когда Радик ушел с ружьем к реке, Тагир сообщил мне, дико вытаращивая глаза:

– Там, в разрезе… ты, видать, не знаешь… в прошлом годе мужик из Пласта… того… утопился… Камень к ногам привязал и – бульк!

– Зачем камень? – рассеянно спросил я.

– Ну, это… чтобы не выплыть. Найти не могли долго, водолазами искали. А он в боковой ход заплыл… или затянуло… Глянули – а он там стоит солдатиком, в пещере той…

– А как вообще узнали, что он там?

– С ним собачонка была. Два дня тявкала, скулила на берегу. Потом куда-то делась…

Чудну как-то, подумалось мне после такой вести. Зачем идти из Пласта на Кочкарский хутор, чтобы тут утопиться? Поближе утопиться негде, что ли? К тому же надо быть большим ловкачом, чтобы самому себе привязать к ногам камень и сигануть с ним в пучину. Нет, что-то тут не так…

Глава 18. ЭТО СЛУЧИЛОСЬ

Перемены в своей подруге я стал замечать не сразу. Впрочем, что-то я все же замечал, например, золотой кулон, появившийся у нее на груди, но не придавал этому большого значения. Так, я был слегка озадачен, когда она уклонилась от моих заигрываний в постели, сославшись на усталость (то было что-то новенькое). Может, обиделась из-за чего-то, предположил я. Ничего, отойдет. Однако появились другие странности: например, она стала впадать в длительное оцепенение – сядет у окна и часами глядит на улицу. Или неизвестно чему улыбается. Начала покуривать, прячась от меня.

Размышляя обо всем этом, я вспомнил, как, придя в последний раз домой очень поздно, далеко за полночь, я заранее приготовился к упрекам и слезам, но не встретил ни того ни другого. Да и сама она стала периодически куда-то исчезать, а в ответ на мои вопросы мямлила что-то невнятное.

– Что с тобой творится? Ты часом не влюбилась? – с усмешкой спросил я однажды перед сном, поглядывая на застывшую у окна печальную фигуру.

Она оглянулась, и в глазах ее было ошеломление.

– Я угадал?! Скажи честно, – не давая ей опомниться, ухватился я за ниточку.

– Я не знаю… – забормотала она.

Все еще воспринимая происходящее как игру, я решил блефовать:

– Да ты не волнуйся, я уже давно догадался. Тебе незачем было это от меня скрывать.

Она смотрела на меня, и глаза ее быстро застилала влага, рот растянулся и подрагивал:

– Федя… Феденька… Я… я сама собиралась тебе все сказать… еще вчера…

– Я даже знаю, кто он, – торжествующе провозгласил я, довольный своей ролью ясновидца. – Назвать?

Она уставилась на меня с суеверным ужасом и прошептала:

– Не надо…

Но я уже не мог остановиться. Волна душевной мути всколыхнулась во мне. Выдержав паузу, я произнес, словно швырнул в нее камень:

– Армен.

Она закрыла лицо руками.

Угадал. А может, и вправду знал? Вероятно, подсознательно что-то все же улавливал… Сейчас я припомнил сухую угловатую фигуру кавказца, маячившую в моем поле зрения то здесь, то там. Несколько раз тот сидел у нас в гостях, как-то на дне рождения комендантши, кажется, танцевал с Аней. Вспомнилась его тонкая ухмылочка, направленная как будто по моему адресу, усики сутенера. Несколько раз я сталкивался с ним, подымаясь по лестнице, и тот всегда был с разными девицами. А в руках у девиц – непременно шикарные букеты цветов. Похоже, деньги у него не переводились.

– Никогда не думала, что такое будет, – заговорила Аня, немного придя в себя. – Хотя нет, вру. Еще в первые наши встречи мне как будто кто-то шепнул: оставь его, оставь, пока не поздно, ты его предашь. Но я не смогла отказаться. Ты явился передо мной такой большой, сильный, такой… весь нараспашку. А я была несчастная, никому не нужная, потерянная девчонка. Ты стал моей опорой. Помнишь, как ты повел меня на крышу? Если бы ты тогда сказал мне: давай прыгнем вместе вниз – я бы точно прыгнула.

– Да уж, – буркнул я и нервно прошелся по комнате, мысленно так и эдак примеряя к себе новость. – Значит, предала…

– Но, Федя… Ты сам во всем этом виноват. Это ты меня так воспитал. Да, ты очень многое дал мне… Два года я смотрела на тебя во все глаза и ни одного мужчины вокруг не видела. А ты все время призывал меня оторваться от тебя и смотреть шире. Помнишь, ты даже сердился, что я не танцую ни с кем, кроме тебя. А когда ты уехал в свою экспедицию, я… у меня было чувство, как будто я умерла, но при этом продолжаю почему-то ходить, говорить, есть. Люди вокруг казались мне такими живыми, веселыми, потому что сама я была – ходячий труп. Чем бы ни занималась, у меня в голове стоял вопрос: зачем? кому это нужно? Кому нужна моя прическа, моя улыбка, мое настроение? Наверное, я выглядела ужасно. А жила я только одним – твоим возвращением. А ты приехал такой строгий, холодный… У тебя была какая-то женщина… Я видела вас однажды вдвоем… на Невском. Федя! – воскликнула она в каком-то мучительном отчаянии. – Ведь тебе ничего не стоило сделать так, чтобы этого не случилось – того, что случилось сейчас! Почему ты постоянно меня отталкивал?! Почему ты и сейчас не удерживаешь меня?!

Я нахмурился:

– А ты ждала, что я устрою скандал, как это делают обычно обманутые законные мужья? Тебе было бы легче, если б я заорал: «Прочь! Все, уходи! Не желаю видеть!»? Ты говоришь: я мог бы предотвратить все это. Наверное, мог бы. Отгородить свою женщину от всех соблазнов, никуда не отпускать одну, следить… Но, видишь ли, мало отрадного в том, что подруга тебе верна потому, что, кроме тебя, других мужчин не знала. Вот если бы она познала и других, а вернулась бы все же ко мне – вот это была бы для меня награда.

Я говорил это, но сам вряд ли был уверен, что то была бы для меня награда. И вообще – пустые слова… Надо действовать, а не рассуждать. Но каким образом? Залепить ей пощечину? Вышвырнуть ее вещи из комнаты и запереться? А может, я зря паникую, и все как-нибудь само собой благополучно разрешится?

– Феденька, ты такой хороший. Я не думала, что ты так вот сможешь меня выслушать и понять.

– Все же мы близки с тобой… были… – пробурчал я.

– Мы останемся друзьями! – поспешно подхватила Аня.

Я промолчал, не разделяя ее оптимизм.

– Ты помнишь наши первые дни? – улыбнулась она. – Какие мы с тобой были… как на крыльях летали. И везде целовались – в метро, в автобусе, дома. И всегда хотели друг друга – в любую минуту…

У меня тоже начали оживать в памяти былые времена, и представились они сейчас такими романтичными, солнечными, немного грустными… Вспомнилось, как нас посчитали за брата и сестру. И снова почудилось, будто все происходящее сейчас – лишь игра. Мы как будто играем в расставание, в разрыв отношений. А завтра проснемся – и все будет по-прежнему: Аня по-прежнему будет со мной, будет по-прежнему любить только меня и только мне принадлежать. Может, и вправду все еще поправимо? Может, это минутное увлечение?… Или, на худой конец… она ему надоест, и он ее отвергнет.

Я поймал себя на том, что мне очень, очень хочется, чтобы ее отвергли, чтобы что-то у них вышло не так, не сложилось… И завтра же она кинулась бы ко мне со слезами и мольбами о прощении.

Чертов эгоист!

Было ясно, что предстоит ночь без сна.

Мы сидели рядом, соприкасаясь коленями, и Аня казалась прекрасной. На ее обычно бледных щеках появился ровный нежный румянец. Мне подумалось даже, что она никогда еще не была так красива.

– Ты прямо-таки расцвела за эти дни, – высказал я свое наблюдение.

– Да я летаю! Я стала видеть такие вещи, которых раньше вообще не замечала: как падают с крыш капли, как тени шевелятся на потолке… Я радуюсь всему! И всех хочется любить.

– Вот, а ты говоришь, чтобы я тебя удерживал. Имею ли я на это право? Я не хочу мешать твоему счастью, – (я опять приладил к себе роль благородного рыцаря). – Я знаю, я много обижал тебя… Может быть, ты не была достаточно счастлива со мной, может, будешь счастливее с другим. Я говорю фразами из какого-то затертого романа, но я так чувствую. Я сам внушал тебе, что главное – любовь, все остальное – привязанность, чувство собственности, безопасности – нельзя брать в расчет. И я не стану осуждать тебя, если ты с ним уже спала.

Это была уловка, рассчитанная на ее доверчивость.

– Нет! Честное слово! – горячо заверила Аня и прибавила: – Просто было негде: здесь, в общежитии – всё на виду. Мы встречались где-нибудь в центре, по одному выходя отсюда, и так же возвращались. Ты знаешь, он чуть улыбается краешками губ – и кажется, что он все про меня знает, что он видит меня насквозь. Хитрый! – с восхищением произнесла она.

Да уж, лиса… Скорее, гиена. Мне снова вспомнилась змеящаяся улыбочка Армена.

– А ты уверена, что он любит тебя? Может, он и с другими женщинами такой же… загадочно-проницательный.

– Нет, я вижу его глаза! Можно разговаривать глазами. Мы часто это делаем, когда нельзя напрямую…

– То есть когда я поблизости, – усмехнулся я. – Ну, и что же вы с ним решили? До чего договорились глазами?

– Я ничего не знаю, Федя. Я решила ни о чем не загадывать. Как получится. Но остановиться я уже не смогу.

– И я не стану тебя удерживать. Я могу лишь порадоваться за тебя. Любовь – великий дар.

Несмотря на легкий поначалу нервный озноб, я продолжал находить удовольствие в своем самоконтроле, продолжал любоваться своим великодушием и благородством. Я же всегда был проповедником свободной любви и расставания легкого, как дуновение ветерка, сметающего пепел. Я еще не знал, что ждет меня впереди…

Глава 19. РАИС

Однажды вечером, как часто бывало, я засиделся в кухне в компании Бурхана, Гайсы и Радика. Собрался уже уйти в дом, как послышался треск мотора, брякнула дверь в воротах, и прямо во двор в свете вечерних сумерек въехал на стареньком мопеде улыбающийся мужичок в душегрейке и зеленых геологических штанах (впрочем, уже более серых, чем зеленых).

– Бурхан-бабай! – выкрикнул он, завидев показавшегося на пороге кухни старика. – Как жив-здоров? Радик, здорово, брат! Сено убрали?

Войдя в кухоньку, он весело поприветствовал всех за руку.

– Геологи? – устремил он на меня светло-голубые лукавые глазки. – Что ищите? – и не дожидаясь ответа, уселся с довольным кряхтением на стопу поленьев у печи. На лице его, темно-коричневом, с лучистыми морщинками и светлой щетиной на подбородке, играла философская улыбочка много на своем веку повидавшего человека.

– Что, Раис, как жизнь? – обратился к гостю Бурхан, также улыбаясь.

– Чту наша жизнь? Жизнь наша бабаёвская. Баба моя меня потеряла, – как будто повинился он, но сам, казалось, был несказанно рад, что его потеряли. – Она меня часто теряет… дней на десять-пятнадцать! – хохотнул он. – Думает, что она у меня одна.

Затем он сходил к мопеду и вернулся с полуторалитровой «соской». По-прежнему улыбаясь, он любовно разлил по стаканам и кружкам прозрачную, слегка тягучую жидкость. Остро запахло сивухой.

– Что ищите в наших краях? – снова повернулся приехавший ко мне. – Золото? Не там ищите! Не хрен здесь искать. Я тебе покажу, где искать. Я здесь все знаю, все здесь исходил. Надо золото? Покажу, где золото…

– Что к человеку привязался? – вмешался Гайса. – Не надо ему твоего золота! Разведку они проводят.

– А то я могу показать, – гнул свое Раис и прибавил беспечно: – А мне оно не надо. У нас тут много чего есть. На «Волгах» иной раз приезжают, спрашивают: «Где здесь у вас топазы?» – «А вон там, – говорю, – за горкой». Пусть ищут, ха-ха! Показывать им… Кто они мне? Никто. И имени у них нет. А тебе покажу. Понравился ты мне. Я людей сразу вижу, – и прищурясь, он лукаво посмотрел мне в глаза.

– Алмазы они ищут! – снова попытался растолковать Гайса. – Пробы берут…

– Не там берете, – уверенно подхватил гость. – Пустую работу делаете. Нет здесь алмазов. Нет, и никогда не было.

– Я вообще-то тоже так считаю, – согласился я.

Щурясь в улыбке, Раис привстал, доверительно приклонился ко мне и почти что прошептал:

– Хочешь скажу, где они лежат?

Я настороженно покосился на него.

– Откуда ты знаешь?! – сердито выкрикнул Гайса. – Ты их видел, алмазы те?

– Знаю, – с невозмутимой улыбочкой молвил гость, усаживаясь на место. – Я здесь все знаю. Я двенадцать лет тут кочую, без дома, без семьи. Я шаман. Не веришь? – снова привстав, он приблизил вплотную ко мне свою бурую ухмыляющуюся физиономию. – Башкирский шаман! Я во сне видел, где алмазы лежат. За Березовскими сопками озеро есть. Березовское также называется. Запомни. За ним еще одно. Уйский совхоз где. Там надо искать. Это я тебе как кочевник кочевнику говорю. Другому бы не сказал.

Не будучи сторонником южноуральских алмазов и тем более мистиком, я все же с любопытством слушал болтовню Раиса о якобы найденных им алмазах.

– Как они выглядят? – принялся я расспрашивать. – Каков цвет, блеск?

– Они прозрачны, как капли воды, чуть голубенькие, – довольный вниманием к его сообщению, разулыбался вольный бродяга. – Уж я-то алмазы знаю. Я же шаман. Не веришь? Я шаман! Хочешь, скажу, кто ты?

– Нет, лучше скажи, сможешь ли ты мне эти свои алмазы показать.

– Садись ко мне сзади на мопед и поехали. Темно? Ладно, завтра поехали.

– Берите Раиса на работу, – пошутил, обращаясь ко мне, Радик. – Он вам тут все покажет. Он тут по геологии главный.

– На хрен мне работа?! – пренебрежительно хмыкнул Раис. – На кого-то работать… Я сам на себя работаю. Восемнадцать лет я на хозяина вкалывал, я же за три сидки восемнадцать годков оттянул, – пояснил он мне, – а потом еще три года на поселении под надзором. Сейчас все: могу ехать, куда захочу. А я и не хочу никуда, мне и тут по душе. Привык. Хочешь, приходи ко мне завтра, – предложил он. – Я на Вишняковском буду. У меня там полмешка породы спрятано. Что вымоешь – это твое дело, меня не касается. Но откуда порода – этого я тебе не скажу, – хитро заулыбался он. – Это секрет.

Радик придвинулся ко мне вплотную и проговорил вполголоса:

– Я сразу скажу откуда, только увижу.

– Сам промоешь, – повторил Раис. – Что попадет – твое. А мне этого рыжевья не надо.

– Рыжевьё – это золото? – поинтересовался я.

– Золото – это золото, – лукаво прозвучал ответ. – А рыжевье – так… золотишко. Так уж я его кличу.

Гость снова взялся за бутыль.

– А зачем мне это золото? – многозначительно поглядел он на меня. – Один тут мыл… не знаю уж, сколько намыл, а только где он сейчас со своим золотом? На дне разреза! Год почти там откисал, пока выловили.

– Кто такой? – спросил я, притворяясь, будто впервые слышу об утопленнике.

– Был тут один… чудак. Здоровый, черт! – с неизменной улыбочкой покачал головой Раис. – Стефан его звали. Бывший старатель.

– Почему Стефан? Он что, из поляков? Или из чехов?

– Кто его знает? Может, и из поляков… тут много народу всякого перебывало – ссыльные, зэки… А может, кликуха такая. Здоровый был бугай: зимой в одной рубахе ходил. Мороз сорок градусов, а он в нейлоновой рубашке!

– Вольтанутый был, – буркнул Бурхан.

– Прикидывался, – возразил Раис. – А у самого денег было!.. Стены, говорят, в доме деньгами обклеивал.

– Отчего же утопился? – с наивным видом задал я вопрос.

– А кто знает? – уклончиво ответил гость. – Может, и не сам. Может, помогли…

Вот оно как… Выходит, мои подозрения оказались ненапрасными.

Между прочим, сам этот вольный бродяга, «башкирский шаман» – тоже фигура подозрительная.

Как-то в маршруте мы с Виктором Джониевичем отбирали пробы – нагружали ими брезентовые рудные мешки и прятали в каких-нибудь приметных местах, решив, что сегодня все не унести. А на другой день одной пробы не досчитались.

– Кто-то позарился на мешок, – заключил Сыроватко. – Мешки у нас шибко хорошие.

Через какое-то время, спускаясь в ближайший карьер, я заметил у края водоема с белесой, как молоко, водой какую-то скорченную фигуру, размеренно двигающую лопатками. Видимо, услышав шорох осыпающихся из-под наших ног камней и комьев сухой глины, человек быстро оглянулся и, сунув лоток под мышку, скорым шагом двинулся вдоль берега, пока не скрылся за каменными уступами. И только тогда, с запозданием, по запомнившейся походке, по сутулости, по профилю мелькнувшего лица я как будто угадал Раиса. Хотя не уверен. Внизу мы обнаружили пропавший мешок, но уже пустой.

Раис уехал где-то после полуночи. Вслед за хозяевами и я отправился в дом, наполненный молодецким духом и храпом.

Втискиваясь в холодный и сырой спальный мешок, я нечаянно осознал, что впервые попал в отряд, где нет ни одной женщины. Затем подумалось, что если бы Аня осталась со мной (что на самом деле нереально), я мог бы взять ее в эту экспедицию. Раньше мне такое и в голову не приходило. А почему бы, собственно, и нет? Мы бы поставили на выкошенной лужайке за огородом палатку на двоих и… и я послал бы к чертям весь остальной мир! И этот мужской коллектив, и золото, и алмазы. Я любил бы свою женщину, сжимал кисти ее рук, глядел сверху не отрываясь в ее глаза, отражающие огонек свечи и колдовской, глубинный огонь желания…

Зачем мне все, что окружает меня теперь? Луна за пыльным окном, холодные степные просторы, карьеры, таящие в себе еще не найденное золото… Лесистые Березовские горки с рыжиками в густой траве… Кипящий над костром закоптелый котелок и разогретый над огнем кусок лепешки… Зачем мне все это без нее? Как пусто вокруг! И как пусто внутри!..

Глава 20. ЗАПОЗДАЛОЕ ПРОЗРЕНИЕ

Теперь, когда Аня стремительно удалялась от меня, когда ее уносила неодолимая любовь к другому – я ощутил такую острую, пронзительную, смешанную с болью и раскаянием потребность в ней, какой не было у меня даже в первые дни наших встреч.

Уже на другой день после того странного объяснения я начал терять психическое равновесие. Особенно когда заметил на ее безымянном пальце перстенек с аквамарином. Меня злило, что она принимает эти подарки, это золото, но еще сильнее – что я не в состоянии сделать ей подобные с моей смехотворной зарплатой. Хотя и более скромных я ей не делал. Несколько раз покупал цветы – и всё. Я всегда считал, что чувства не должны доказываться материально, что если женщина любит – она должна любить не за подарки, даже без всяких подарков. Выходит, я плохо разбирался в психологии женщин…

Аня тоже заметно теряла это самое психическое равновесие. Она явно не находила себе места. Взялась готовить ужин – поранилась, затем уронила доску с нарезанным картофелем, наконец не выдержала:

– Я не могу здесь больше находиться. Давай уедем куда-нибудь. Увези меня!

Я хмуро молчал. Потом неожиданно для себя сменил тактику и всю вторую половину дня изо всех сил старался быть предупредительным, внимательным как никогда, не упускал случая прикоснуться к ней, погладить по руке, поцеловать.

Она спросила:

– Ты сегодня такой… ласковый. Это попытка удержать меня?

– Как ты могла такое подумать? – возмутился я. – К чему мне удерживать тебя, если ты любишь… другого? Это было бы глупо. Я похож на глупца? – Я все еще отчаянно силился играть взятую на себя роль. – Я переменился к тебе, потому что и ты переменилась. Ты вся сияешь, ты расцвела, стала просто красавицей!

– Прости, я не должна была так думать о тебе. Ты не такой…

Потом она исчезла, и ее не было часа полтора. Я сидел один в опустевшей поблекшей комнате и чувствовал, как душа моя куда-то бесконечно и мучительно падает, да так и не может упасть окончательно и разбиться. Я по-прежнему не желал верить, будто все кончено. Однако ночью, в постели, мне стало совершенно ясно, что Аню я потерял. В ответ на мои осторожные, исполненные нежности ласки она со стоном свернулась в комок.

– Все, больше не могу.

– Чего не можешь?

Я все понимал, но спрашивал, чтобы прекратить изматывающее падение. Чтобы упасть наконец на самое дно.

– Мне больно тебе говорить…

– Ты думаешь о нем… Я это вижу.

– Да я вся там, с ним! – почти выкрикнула она. – Федя, прости меня, пожалуйста… если можешь. Ты хороший, добрый, но… я не могу. Мне плохо! Я опять ничего не знаю, я запуталась. Вчера мы с тобой так хорошо поговорили, а сегодня…

И вот теперь в первый раз я ощутил настоящий страх. Страх оттого, что не любим. И что любимым ею мне уже не быть. Лишь в эти минуты я вдруг отчетливо увидел, что значила она для меня. Эта слабая женщина была для меня – опора, тыл, верность, дом. Даже изменяя ей, я подсознательно помнил о ласковой гавани, куда я всегда мог вернуться, где меня выслушают, поймут, простят и даже посочувствуют. До меня дошло наконец, что я потерял единственного верного друга, которому мог говорить все, который находил оправдания моим грехам и слова утешения при моих житейских неудачах. Своей слабостью она позволяла мне ощущать себя сильным. Я всегда считал, что Аня получила меня в дар незаслуженно, теперь же понял, что сам не по достоинству владел ею.

Вчера я играл в великодушие. Сейчас же мой эгоизм бился в панике. Кто теперь будет меня так боготворить? Восторгаться мною? Кто будет так искренне верить в мою исключительность, в мои мнимые достоинства? Кто захочет безоговорочно мне подчиняться, во всем соглашаться со мной, смеяться и плакать по моему желанию?

Остановить!!! Уломать, умолить!.. Но эгоизм боялся и этого. Сделать это – значило развенчать себя навсегда, признать дутым свое достоинство, позерством – свою идею свободной любви, свою «широту взглядов». Значило – если б она и осталась – получить вместо почитания тихое презрение, а то и открытое пренебрежение при ее полной независимости. Понятно, что лучший, самый разумный и достойный вариант – самому от нее отречься, дать ей понять, что и она меня теряет навсегда (ведь она сейчас об этом вовсе не думает). Но как это трудно – отречься…

– Что ж… – выждав, когда уймется сердце, промолвил я как можно сдержаннее, – придется и мне кого-то полюбить.

– Да, я так и предполагала, – с какой-то отчаянной решимостью она села, поджав ноги, ткнувшись подбородком в колени, – я знала, что в конце концов останусь одна. И это будет мне наказанием за все…

Она начала всхлипывать.

– А как ты хотела?! – я отшвырнул одеяло и босиком стал вышагивать по комнате, впервые почувствовав, как к любви примешивается яд мстительной ненависти. – Там ловить счастье за хвост, а тут чтобы про запас хранился прежний любовничек?!

– Да, я понимаю, что теряю тебя навсегда. Федя, я не знаю, куда иду… Мне страшно! Я не знаю, что будет там. Я боюсь, боюсь, боюсь!.. Но… я не могу не идти.

Проходя мимо стола, я схватил недопитую бутылку сухого вина (жалкий атрибут примирения) и с размаху шарахнул о стену. Тысяча осколков, звеня, разлетелась по комнате, вино забрызгало пол и нас обоих. Но Аня даже не вздрогнула.

– Всё! – прорычал я. – Кончено. Я сам больше так не могу. Завтра же я отсюда выметусь. А ты переселяйся к нему. Он тебя всю озолотит! – И не удержавшись, я резким движением сорвал с ее шеи и швырнул на пол цепочку.

Она поднялась и стала одеваться.

– Ладно, Федя, я пойду, – обронила она, словно камешек в пропасть. – Может быть, уже не вернусь. Я к нему. Прости.

Ошеломленный, оглушенный, я стоял один в страшно опустевшем мире…

Потерянно и удивленно оглядел комнату. Вот стол с двумя сиротливыми фужерами. В одном – несколько капель вина. В углу – холодильник, который я с великими усилиями добывал, втершись в доверие к комендантше, и который добросовестно продолжал служить, храня сейчас на своих полках три яйца и початый пакет кефира. Лампа-бра, специально купленная мною и укрепленная на стене над изголовьем, чтобы отчетливо видеть Анино лицо в минуты сладостных страданий… Освещенная этой лампой взрытая постель, забрызганная лиловыми каплями и осыпанная зеленоватыми стеклышками. И сам я – нелепый предмет среди столь же нелепых вещей и, как эти вещи, не нужный никому. Как стул без крышки – стул для самого себя, стула.

Но самое ужасное заключалось в запоздалом прозрении: я ее, оказывается, любил…

Глава 21. ПАЦАНЫ

Еще нас навещают пацаны из Плбста…

Их нашествия хуже стихийного бедствия, хуже ливня, превращающего двор в болото.

Это и впрямь нашествия…

Приезжают они на мотоцикле с коляской, вчетвером на одном. Появление их неизменно сопровождается криками, матерщиной. Все они какие-то всклокоченные, дерганные, с горящими шкодливыми глазами.

– Здоруво, бля! – орут они, вваливаясь во двор. – Радик, пойдем ночью рыбу колоть! Мы фонарь привезли! А вы кто?! – это кричат уже нам (как если бы мы были тугоухими). – Геологи? Из Питера? Во зашибись! А пить будете? – из коляски извлекаются неизменные пластиковые бутыли с самогоном; заодно – черная облезлая сумка. – Смотрите, бля, кого поймали!

Из перевернутой сумки колючим комком выпадает еж. Его торжественно помещают в будку Барсика. Вся толпа покатывается со смеху, потешаясь над псом, который, вне себя от негодования, лает на свою конуру, на сердито сопящего и похрюкивающего в сумраке ежа, но сунуть голову в свое жилище не решается.

Радик и Гайса сами становятся пацанами в этой разбитной компании. Радик стреляет по очереди с мальчишками из подводного ружья в собственные ворота или отправляется во главе ватаги по темну лучить рыбу у дамбы. Гайса, со своей стороны, развлекает гостей страшными историями, например, о том, как на соседнем хуторе баба Зина (у которой мы берем молоко) вылетает по ночам из печной трубы. Этакая вишняковская Солоха! И подумать только: эти олухи – далеко уже не дети, учащиеся ПТУ, – к великому моему удивлению, верят. Хорохорятся, подзадоривают друг друга, но пойти ночью на хутор Вишняковский не отваживаются.

– А ты видел? – допытываются они у меня.

– Что? – прикидываюсь я непонимающим.

– Ну, бабу Зину. Как она из трубы…

– Да, – поддерживаю я Гайсу, – что-то такое вылетало – человек не человек… может, черт.

– Ты понял?!! – выкрикивает, поблескивая белками узких глаз, смуглый казах Лешка, явно, вожак компании.

Остальные пораженно молчат.

Обычно вся эта орда целую ночь бузит – орут, пьют самогон, ненадолго отваливают куда-то (лучить рыбу?), возвращаются, орут еще громче. Когда самогон заканчивается, курят коноплю, что буйно произрастает тут же за огородами, из нее же варят «кашку», добавляя подсолнечное масло, уксус и что-то еще, дуреют, несут околесицу, а под утро засыпают вповалку на топчане-столе, сдвинув к стене грязную посуду и объедки.

Одного, по прозвищу Слон, я застал однажды на рассвете, продрогшего, покрытого росой, спящим на лавке за воротами (не иначе «кашки» переел).

Радик после ночных рыбалок спит в бане. У порога валяются смятые болотники, мокрые портянки лепехами. Наловленная рыба брошена в пакете на террасе дома. Никто не собирается ее чистить.

Это утром. А вечером приходишь из маршрута – вся орава опять в кухне. Съездили на мотоцикле в Березовку за новой порцией алкоголя и снова гуляют. Радик, помятый, небритый, щурит глаза и улыбается бессмысленной, но счастливой улыбкой. Гайса, качаясь, бродит неприкаянно по двору в носках. Воды питьевой нет, гора грязной посуды, ликующие полчища мух… Руки опускаются, хочется сбежать куда-нибудь.

Бурхан обычно так и делает – день на третий или четвертый, не выдержав, сбегает на соседний хутор к Раису или в Березовку к какому-нибудь знакомому, бросив кухню на произвол гостей. И тут уж она окончательно превращается в свинарник. При этом съестного в ней – ни корочки…

Как-то в такие вот бедственные дни к нам зарулил Раис. Видя, что народ отощал, он решил временно заменить нам Бурхана – чего-нибудь приготовить. Нашел муку, замесил тесто.

И вот, пьяненький, улыбающийся, весь в муке, жарит лепешки. В муке, шлепках теста также стол, и печь, и пол в кухоньке. Шипит жир, румянятся лепешки, убывает тесто, а в предназначенной для готовых изделий миске – пусто. Ибо прямо со сковороды лепешки подхватываются, разрываются на куски и вмиг проглатываются оголодавшими пацанами.

Раис же, покончив с тестом, вполне удовлетворенный, точно Иисус, накормивший пятью хлебами пять тысяч народа, перешел к проповедям.

– Что вы дуркуете? – подсел он к Леше (тот сидел с сигаретой в зубах, нога на ногу, покачивая драной грязной кроссовкой). – Поехали бы в Березовку. Там девчата хорошие, танцы… познакомились бы…

Лешка, надменно выпятив нижнюю губу, неторопливо выпустил дым:

– А нам хороших и не надо. Нам бляди нужны! Га-га-га!

– Ты о будущем подумай, – нимало не смущаясь таким ответом, продолжал старший.

– А чё мне о нем думать раньше времени?

– Ты все смеешься… А тебе жениться надо. Дети чтоб были. Чтоб когда умер – было бы кому прийти поклониться. Я правильно говорю? – с улыбкой единомышленника повернулся Раис ко мне. – Это всякому человеку необходимо в жизни.

– Успеется, – маятниковые движения кроссовки сменились круговыми.

А я кстати вспомнил, что сам «проповедник» полжизни провел в тюрьмах и лагерях и нынче не имеет ни кола, ни двора.

Раис между тем переменил тон с добродушно-учительского на наставительно-отеческий:

– Мало ли, попадешь в зону – сразу дай знать. Раис тебе всегда поможет.

– Не собираюсь я туда! – возмутился мальчишка.

– А ты не зарекайся, – иезуитски улыбнулся оракул. – Никто от этого не заречён. От сумы, говорят, и от тюрьмы… Я верно глаголю? – опять повернулся он ко мне, затем продолжил для Лешки: – Так вот ты знай: Раис поможет… чтоб там тебе в зоне полегче было. Мало ли, обижать будут… Скажи мне – я разберусь… так что и концов не найдут.

После этих его слов я невольно задумался: уж не Раис ли утопил в карьере того несчастного? Ему, похоже, это и вправду ничего не стоит…

Лешка поднялся с лавки:

– Надоело мне про твои зоны слушать.

– Вот она молодежь, какая пошла, – посетовал Раис вслух. – Стариков уже не уважают. Да, другие времена… Таких как я, старой закваски, мало осталось. В зоне и то другие порядки, другие «авторитеты»… А эти желторотые – все там будут, – помолчав, пророчески изрек он, щуря плутоватые глазки.

– Что с Россией станет, если они такие вот растут?… – сокрушенно покачал головой сидящий на крыльце дома Гайса и выразительно обхватил голову руками (хотя скорее всего, она у него просто раскалывалась с похмелья).

Вся наша группа облегченно вздыхает, когда эта ватага («шобла-ёбла», как прозвал ее Колотушин) отправляется наконец домой, гроздью облепив мотоцикл или – чаще – пешком, волоча своего железного коня, который после лихих ночных разъездов за самогоном, за какой-то знакомой девчонкой по прозвищу Чайка, обыкновенно ломался.

…Постепенно быт налаживается. Появляется Бурхан, еще более худой, почерневший, с черной щетиной на впалых щеках и подбородке. Бродит в одной майке по двору, знобко обхватив руками свои плечи. Локти – в засохшей грязи. Рассказывает, что проснулся пьяный в степи, мокрый (прошел ливень), босой, и брел по темени на огонек, пока не вышел к Березовке (отработанный сценарий).

Как бы ни были утомительны эти нашествия, но кое в чем они оказались полезны: ведь именно от пацанов я узнал нечто новое насчет утопшего в карьере старателя.

Дело было под вечер. Лешка покуривал в летней кухне, покачивая по обыкновению ногой в расхлябанной кроссовке. Я попивал чай, продумывая предстоящий завтра маршрут.

– Тагир сказал, ты в разрезе купаешься? – прервал мои размышления мальчишка.

– Ну, – кивнул я.

– И как оно?

– Нормально, – пожал я плечами.

– Не страшно?

– А чего бояться?

– Там мужика утопили…

Мне резануло слух однозначно и без сомнений произнесенное: «утопили».

– Ну и что? К тому же неизвестно, утопили или сам утопился, – безразличным тоном проговорил я.

– «Утопился»! Дурак он, что ли? Мы его знаем, это пластовский мужик, Стефаном его звали. Мы видели, как его кончали.

Я иронично усмехнулся. И легко добился желаемого.

– Не веришь?! – подскочил Лешка. – Спроси вон у Васьки! Васька! – заорал он, толкнув ногой дверь кухни. – Иди сюда! Сюда иди, баран!

Пухлый флегматичный Васька остановился на пороге с вопросительным выражением на круглом большеглазом лице.

– Ты помнишь, как того Стефана пластовского в разрезе утопливали?

– Забудешь такое… – промычал Васька. – А все из-за тебя, Леха. «Пойдем на разрез, там конопля пробойнее», – передразнил он дружка. – И поперлись ночью. И фонарик еще сел…

– Да ты дальше скажи! Что было-то, – поощрял его вожак.

– Что было… Ты сам знаешь, что было. Я теперь боюсь и ходить туда, на разрез этот херов. Даже днем не хожу.

– Ладно, – не вытерпел Лешка, видя, что от приятеля толку мало. – Короче: только мы подходим к разрезу, а там этот орет… Ну, не орет, а так… хрипит, что ли… И темнища! Фары только светят «Жигуля»… «Жигуль» там у них. И человек пять там – базарят, ничего не понять, мат только. А потом видим: потащили кого-то и с обрыва – бултых! Прямо эхо пошло! И шустро слиняли. Мы – давай к воде, спускаемся… там обрывы – сам знаешь, какие! Фонариком своим херовым светим – ничего не видать, тьма… Только собачонка эта скулит…

– Может, вам померещилось? После конопли вашей? Баба Зина у вас тоже вон из трубы вылетает, – снова усмехнулся я.

– Не веришь? Твое дело. А я своими глазами видел. Вон и Васька тебе скажет, и Слон.

– А что ж вы никому не сообщили? В милицию не заявили?

– Ты что? – Лешка посмотрел на меня как на умалишенного. – Чтоб нас самих туда же скинули, в разрез?

Мне вспомнились слова Раиса: «Один тут уже намыл золота, и где он после этого?» Возможно, тот несчастный влез на чужой участок. Ведь территория наверняка поделена. Так что и я рискую очутиться на дне карьера, на глубине сорок метров… Хотя вряд ли сразу убьют из-за каких-то трех-пяти граммов. Причина должна быть посерьезнее.

Глава 22. ЕЩЕ ОДИН ПИНОК

Я временно поселился у друзей в студенческой общаге, где у меня осталось немало знакомых. Кто-то учился со мной вместе, а теперь, после отчисления или академического отпуска, завершал образование, с кем-то я познакомился позднее.

– Тапочки и зубная щетка – все мое имущество! – бравурно восклицал я.

В этот первый свой «холостой» вечер я изо всех сил старался шутить, петь под гитару что-нибудь залихватское, быть душой компании, забыться в болтовне и гомоне студенческой братии, где меня считали своим. Однако ближе к ночи мой пыл стал постепенно угасать.

В комнату заглянула Татьяна, общая знакомая моя и Ани, черноволосая кареглазая хохлушка, озорная и сексапильная:

– Федор, можно тебя на минутку?

– Хоть на час! – воскликнул я как мог бодрее.

Мы прошли в холл. Я обратил внимание, что избегаю ее взгляда.

– Что у вас с Аней? – в лоб задала вопрос Татьяна, глядя строго и заранее осуждающе.

– Подумали и решили разбежаться, – усмехнулся я, стремясь придать голосу легкомысленный тон.

– Федя, что за глупости?! Зачем ты это делаешь? Сколько можно ее мучить?

– Танюша, не напирай на меня так, – попросил я уже без всякой напускной веселости. – Не я от нее ухожу, а наоборот, поверь.

– Ну что ты мне будешь говорить?! – с хохлацким акцентом пропела Татьяна. – А то я тебя и ее не знаю! Это все твои эксперименты. Женщина не животное какое-нибудь, чтобы ее дрессировать.

– Танюша, я не вру: она нашла другого.

Девушка какое-то время с любопытством разглядывала меня, потом произнесла негромко, но убежденно:

– Это тебе поделом. Ты сам ее на это толкнул. Ты сам ей всегда внушал, что она тебе не нужна.

– Теперь-то что от этого? Процесс необратим, все зашло слишком далеко. У Ани есть замечательный дар – умение любить, но теперь она любит другого…

– «Умение любить»! Что за глупости?! Да это умеет всякая женщина, если только в ней не убивают эту потребность.

– Ты знаешь, – продолжал я свое, – мне не нужна была жена, домохозяйка. Я и сам себя прекрасненько могу обслужить. В Ане я в первую очередь видел женщину…

– Что-о-о?!! – захохотала Татьяна. – «Видел женщину»! Да ты вообще на нее внимания не обращал! Что ты мог видеть?! Я же помню, как вы приезжали в общагу, и ты держался так, как будто ее вообще нет. Она мне жаловалась, что совсем не нужна тебе. Ты бы послушал, как она тебя восхваляла!.. Мол, она не достойна тебя, что ты весь из себя такой идеальный, такой продвинутый. Я ей сколько раз говорила: «Дурочка! Он тебе мозги запудрил и пользуется…»

– Так и есть, я совсем не ценил ее, – признал я. – Значит, все к лучшему: я получил по заслугам, она полюбила другого и, может, будет наконец счастлива.

– Послушай, – скривила ярко накрашенные губы собеседница, – что ты дурачком прикидываешься? Ты же сам мужик и хорошо понимаешь, для чего нужна она этому Армену. Скажу тебе честно: Аня мне про него говорила, и я его как-то раз даже видела. И ты его знаешь. Он богатый, баб у него полно. Он потешится и выбросит ее… И никому она не будет нужна в этом мире мужиков-дебилов. Ты поломал ее жизнь – вот и все. Тебя мне не жалко, ты в конце концов устроишься, а Аню мне жалко очень. Она может не выдержать и… в общем, от нее всякого можно ждать.

– Но она же любит его! – вскричал я. – Я не слепой, вижу. Что я скажу ей: не люби? Люби опять меня?

– Все это пройдет. А любит она потому, что ты ей многого не давал.

– И она решила искать это многое на стороне…

– Федор, ты совсем не понимаешь женщин, хотя и возомнил, будто хорошо их знаешь. Количество, как видно, не всегда переходит в качество. Женщине необходимо внимание, а не только регулярный трах. Ей все время надо убеждаться, что ее любят, ценят, что в ней нуждаются, что она нравится. Хочешь правду? Я Аню в последнее время обучила кое-каким женским секретам – как нравиться мужчинам. Я сама это долго постигала… Дак вот после этого она прямо расцвела на глазах. Мы с ней были раз в гостях… ты бы слышал, какие тосты ей говорили! А еще до Армена… Впрочем, все знать тебе совсем не обязательно.

– Нет уж, раз пошел такой разговор начистоту… Значит, у нее был кто-то до Армена?

– У нее и сейчас не один Армен… Дело в том, Федя, что это не моя тайна.

При словах «не один Армен» у меня потемнело в глазах, однако я вовремя овладел эмоциями.

– Но я и так уже слишком много знаю, – проговорил я как можно спокойнее. – Мне нужно знать до конца… Я хочу понять…

– Хочешь понять? А сможешь?… Ладно, слушай. Был у нее один парень. И она мне призналась, что испытала такое, о чем никогда даже не предполагала… Выходит, ты и в этом ее обделял.

Вот это был удар!.. Самолюбие мое получило пинок не меньший, чем накануне, когда Аня ночью ушла от меня к другому.

Но что она несет! Я же помню! Я помню Анино лицо в минуты нашей близости, ее глаза…

– Ты хочешь сказать, что Аня со мной притворялась? Не верю. Врешь… – выдавил я из себя почти с ненавистью.

– Какие вы, мужики, тупые! Не все, конечно… Ну, получала она с тобой свои оргазмы!.. тем более что любила… Но ты пойми: когда мужчина и женщина ежедневно ложатся вместе в постель и получают свой… скажем, кайф – это одно.

– А другое?

– А другое – это когда женщине перед этим дарят цветы, ведут в театр, в ресторан, да хоть в кафе, когда восхищаются ею, говорят красивые слова, совершают ради нее всякое там… Ну что я тебе все объясняю?! Короче, обольщают ее и делают это умело и с чувством, то… То и в постели все будет по-другому. В тысячу раз лучше. Она просто улетит!..

«Ну что, самовлюбленный индюк? – мысленно обратился я к самому себе. – Тебя ощипали, как курицу…»

Глава 23. ЧАЙКА

В один из вечеров Лешка с лихим треском укатил куда-то один на мотоцикле и вернулся часа через два с девчонкой. Она лепилась за его спиной на заднем сиденье, худенькая, в спортивном костюме, на вид лет четырнадцати-пятнадцати. Татарское лицо, большой рот, хвост на затылке и шустрые карие глазки. Как я догадался, это и была пресловутая Чайка.

– Привет, – соскочила она на землю, едва Лешка въехал в открытые дружками ворота. – Что, соскучились по мне, придурки?

«Придурки» радостно загудели, окружили гостью, оглядывая со всех сторон, пошучивая.

– Леха, ты ее на капкан поймал?

– Чайка, купаться пойдем? Ты же птица водоплавающая.

Девчонка по-хозяйски прошлась по двору, присела перед молча снующим возле будки псом:

– Барсик, привет, надо тебя отпустить побегать, – и, не спрашивая у хозяев, отстегнула ошейник.

Пес первым делом кинулся к ней лизаться.

– Чайка, а пожрать нам привезла? – требовательно выкрикнул Слон. – Мы тут изголодались, бля. Бурхан пропал, Радик не кормит…

– Знаю я, по чему вы изголодались, – хмыкнула она и добавила значительно: – Привезла гостинец.

В подтверждение ее слов Лешка извлек из сумки пластиковую бутыль самогона (это, очевидно, и был гостинец).

– Вы геологи? – обратилась ко мне гостья. – Алмазы ищите, если Лехин не врет? Найдете – мне подарите один? Я хочу себе кольцо с алмазом.

– А с топазом не хочешь? – спросил я, перенимая у парней грубоватый стиль общения с их «дамой». – У Радика поклянчи, у него есть розовый топаз, и он не знает, кому подарить.

– Лучше мы подарим ей шейкер, – встрял Мишка-шлиховщик. – Клёво! Будешь сама себе алмазы мыть.

– Лучше – посуду, – высунулся из кухни Колотушин. – Пускай моет в шейкере посуду. А то нам ее никак не перемыть.

Сыроватко тоже выглянул.

А мне подумалось, что нас тут почти десяток мужиков, и за все это время первый раз появилась одна-единственная женщина (вернее, соплячка-девчонка), и вот уже у всех глаза косят в ее сторону.

– А она не умеет ничего делать, – авторитетно заверил нас Леха. – Только трахаться умеет. Всех в Каменке перетрахала.

– А что? – приняла гостья вызывающую позу. – Некоторые и этого не могут.

Гайса, сидящий на ступеньках террасы, сплюнул и ушел в дом. Радик посмеивался, притулившись у двери кухни с папиросой в зубах.

«Видимо, эту Чайку здесь знают давненько», – заключил я. С любопытством вновь оглядел ее лицо и фигуру: школьница-хулиганка, не более того, головная боль учителей и родителей, на секс-бомбу ну никак не тянет.

Наши в этот вечер ужинали в доме, так как кухню надолго оккупировали разгулявшиеся малолетки.

Солнце удалилось стыдливо за Березовские горки, когда вся орда (самогон, видимо, уже приговорили) собралась идти на дамбу купаться.

Я сидел за воротами на покосившейся скамейке, созерцая картину закатного неба.

– Пойдем с нами, – подошла и без лишних церемоний потянула меня за рукав Чайка. После спиртного глаза ее блестели особенно бесстыдно.

– Айда с нами! – поддержал ее и Лешка. – Вода теплая, не то, что в разрезе. Костер запалим…

Пока шагали к реке, я ощущал себя руководителем отряда в детском лагере. Но когда пришли к дамбе, развели на рыхлом песке костер и все, включая Чайку, разделись догола и с криками ринулись в воду, я почувствовал себя членом племени дикарей.

К толстому отвилку ствола растущей у края дамбы ивы была подвязана веревка с поперечной палкой на конце (так называемая «тарзанка»). Мальчишки, подсаживая друг друга, по очереди раскачивались на этом подобии качелей и, отпустившись, летели с истошным криком в воду. Некоторые еще умудрялись извернуться в полете и нырнуть головой вниз. Подсаживать Чайку бросались все, похватывая ее за разные места. Она лягалась, материлась, но, похоже, ей это все же нравилось. Она летела «солдатиком», вытянув ровно ноги и пальцами одной руки зажимая нос. Появлялась из зеленоватой, усеянной пузырьками воздуха воды с расплывшимися волосами, словно кикимора или Медуза Горгона. И тотчас же снова отбивалась, визжа, плюясь и брызгаясь, от наседающих дружков.

А мне вдруг вспомнилась моя мальчишеская пора – такой же тихий вечер, теплая, чуть парящая река и мы – пятеро мальчишек и одна девчонка, – также купающиеся голышом. С девчонкой той мы первый день, как познакомились (она приехала к кому-то из нашего дома с Украины на несколько дней). Имени ее уже не помню, но зато отлично помню ее черные трусики до пупа (до того дня я не ведал, что женское белье тоже бывает черным), которые она простодушно стянула с себя вслед за нами (чтобы не идти потом домой в мокром). Не забуду свой тайный щенячий восторг от созерцания худенького загорелого (с белыми полосами на интимных местах) девичьего тела и нашу шумную суматошную игру в догонялки: водящий мог «запятнать» другого только в нырке под водой. И вот передо мной – молотящие в зеленых сумерках скользкие, вырывающиеся девчоночьи ноги и… нечаянный удар пятки одной из них по переносице, после чего я едва не захлебнулся.

Каких-либо конкретных сексуальных поползновений не возникало и в мыслях, хотя та наша знакомка была ненамного младше нынешней Чайки (наверное, лет тринадцати). Зато мы целовались (я – впервые в жизни) – мокрые, трясущиеся, соединялись поочередно с нашей подругой холодными скользкими ртами.

Мне хотелось этого снова и снова, но этот чертенок в черных трусиках – она напялила их сразу после купания и снимать больше явно не собиралась – постоянно убегала, бросалась камешками и дразнила меня издали «лысой макытрой» (я тогда был на лето острижен наголо).

Только годы спустя я узнал случайно, что «макытра» по-украински означает «горшок».

…Я тоже сиганул разок с «тарзанки», рискуя оборвать ее своим весом. Бултыхнулся в воду как в детство. Вынырнув, заорал от удовольствия, опять погрузился. Давно у меня такого не было – когда ведешь себя, как заблагорассудится, дурачишься, не заботясь о мнении окружающих.

Потому что и окружающие ни о чем не заботились. Когда я вышел, они носились голые по песку дамбы, гоняясь за визжащей Чайкой.

– Кто поймает, тот ее первый и сандалит! – вопил Леха, очевидно, комментируя мне происходящее. – Васька, на меня! На меня гони!

Греясь у костра, я с усмешкой и немного с завистью наблюдал эти состязания и оторопел от неожиданности, когда нагая девчонка, пробегая мимо, врезалась мне в живот и в грудь. Машинально я обхватил руками ее гибкое горячее тело. Но она и не вырывалась…

– Ты первый! – заорала пацанва.

Уже больше трех месяцев я не был близок с женщиной. Сюда я приехал спасаться от прошлой жизни, но способы такого спасения могут быть разными. И этот – не самый худший. Единственное, что беспокоило меня, человека нестойкого и аморального, так это опасность что-нибудь подцепить (презерватива у меня с собой, конечно, не было). Но пока я держал в объятиях другое аморальное и беспутное существо, острое желание взяло верх над разумом. Я подхватил на руки почти невесомое девчоночье тело и под гиканье пацанов едва ли не бегом припустил с ним за полосу ивняка.

Мы совокуплялись стоя. Я держал эту кошку, этого прыткого зверька на весу, она лишь слегка упиралась ступнями в напряженные икры моих чуть согнутых ног и, держась за мою шею, подпрыгивала на мне с застывшей развратной улыбкой большого рта. Как давно я не видел подобной улыбки! Как давно не вдыхал запаха женской плоти!

Когда же мы завершили наш акробатический номер и рухнули обессиленно на холодную влажную траву и какие-то ветки (точнее, на траву и ветки рухнул я, а Чайка – уже более мягко – на меня), за кустами грянули овации. Впрочем, нет, овациями это не назовешь. Это был гогот, свист и улюлюканье. Оказалось, вся команда, залегшая за кустами, просмотрела бесплатно все представление от начала до конца. Однако в этих криках и хохоте не слышалось ничего оскорбительного; было лишь продолжение дурачества и даже как будто участие.

Наш с Чайкой «выход» обсуждали «в кулуарах» – как нечто отвлеченное, как видеофильм.

– Ты бы так смог – все время держать? – кричал возбужденно один (кажется, Васька).

– А то нет! – высокомерно отвечал, покуривая, Леха. – Он же ее не на члене держал. Я пробовал: не очень удобно. По мне, лучше – сзади.

Потом за Чайкой опять гонялись. И хотя поймал ее сидевший в засаде Слон, у него ее нахально отбил Леха. И имел ее на глазах всей орды, как и хотел – сзади, а остальные скакали вокруг и кривлялись, точно дикари в ритуальном танце.

По пути от речки к дому я, шагая рядом, завел с Чайкой беседу по душам (почти как Раис с Лешкой).

– Скажи-ка, Чайка, как это твои родители отпускают тебя так надолго? – проговорил я полушутливо-полусерьезно.

Вместо ответа девчонка громко расхохоталась, широко открывая рот и показывая крупные белые зубы.

– Чего ты ржешь? – глядя на нее, улыбнулся и я. – Есть у тебя вообще родители?

– А ты меня чё, удочерить собрался? – опять заухмылялась она.

– Синюхи ее предки! Чбйку из дому похерили! – неожиданно встрял отставший от остальных Слон.

– Пошел ты, сраный Слоняра!.. пока я тебя!.. – и девка запустила увесистой каменюгой в едва успевшего отскочить в сторону пацана. Потом повернулась ко мне со все еще злой гримасой на лице:

– П…ит он, я сама от них свалила! – и прибавила уже спокойнее: – У бабки живу, в Каменке.

– Да-а… А в школу хоть ходишь? – спросил я с сомнением.

– Какая школа? – снова развеселилась собеседница. – В школе той все провода на металл сняли, а потом и стекла вынули. А в Пласте до восьмого класса доходила…

Какое-то время шли молча.

– Скажи: а не слышала ты про такого Стефана из Пласта, старателя? – перевел я разговор.

– Еще бы! Я его знала. И знаю, что с ним сделалось.

– Говорят, он утонул?

– Какое там – утонул!..

И я услышал несколько иную версию гибели старателя.

– Мужика того утопили из-за бабы, уж я-то знаю, – авторитетно заявила девчонка. – Женщину не поделили – дочку Бурхана.

– А разве у Бурхана есть дочка? – искренне удивился я.

– А ты думал! Целых две.

– И с кем же Стефан ее делил?

– Много хочешь знать.

Так или иначе, но то, что Стефан был убит, я теперь уже не сомневался. Кто это сделал, пока неизвестно, может, даже кто-то из появляющихся здесь лиц…

С этого дня я с особым вниманием стал присматриваться ко всем гостям хозяев-башкир.

Глава 24. МЕРТВЕЦ

Аня позвонила на кафедру, где я как аспирант проводил основную часть времени.

– Я сейчас зайду к тебе, хочу отдать твои бумаги по диссертации и какие-то дискеты, наверное, они тебе нужны.

Голос ее звучал приветливо и радостно, как будто ничего ужасного между нами не произошло. Казалось, и мне она намерена сообщить нечто радостное, обнадеживающее. Я слушал ее, а у самого звон стоял в ушах и сердце давало перебои. «Чего я так нервничаю? – одернул я себя. – Ведь все уже определилось и ничего не изменится. Так успокойся наконец!»

…Она вышла из такси, в легкой розовой куртке, в светлых брюках, с распущенными волосами, вся сияющая. Интересно: раньше я почти не обращал внимания, во что она одета, теперь же одного взгляда оказалось достаточно, чтобы охватить ее всю в мельчайших подробностях. Заметил я на ее руке золотой браслет в виде змейки, какого у нее прежде не было. Но постарался не выказывать своей досады.

Мы прошлись по набережной. Я держал полученную папку с материалами под мышкой. По Неве грудами, расщепляя лучи солнца, плыл ладожский лед, по влажному голубому небу тянулись, словно последние тающие зимние пути, длинные полосы облаков. Аня шла со мной рядом, легкая, вольная, и улыбка не сходила с ее губ. А мне уже было ясно, что ничего отрадного для меня она не скажет.

– Ах, какая весна! – вздохнула она глубоко. – И сколько событий… Эта последняя неделя – словно год жизни, а может, и вся жизнь! Ты знаешь, во мне сейчас столько сил!.. Я чувствую себя такой сильной! Понимаешь, за тобой я была как за каменной стеной. С тобой я могла быть слабой. А теперь я чувствую, что сама на многое способна. Я словно проснулась, дремала-дремала и вдруг вспорхнула. Даже люди стали относиться ко мне по-другому. Я навестила всех моих прежних подруг. И все рады мне. Все говорят, что я переменилась, стала интереснее. Все кругом обращают внимание… Я с каждым могу побеседовать, и все меня понимают. Тут один командировочный, взрослый такой мужчина, сказал мне: «Я, – говорит, – не люблю давать советы, но тебе я хочу посоветовать: больше всего в жизни бойся скуки. Скука убивает самое лучшее в человеке». А я сейчас ни секундочки не скучаю!

– Это он тебе посоветовал после того, как вы с ним выбрались из постели? – не удержался я от колкости.

– Слушай, ты ненормальный. У тебя одно на уме – секс и ничего больше.

– Можно подумать, ты со своим… дружком встречаетесь исключительно для интеллектуальных бесед.

– Но ведь кроме этого столько всего! Неужели ты не видишь?

Нет, я не видел. Я вообще ничего не видел. Лишь черноту…

Какое-то время шли молча. Не без злорадства я отметил, что слегка охладил ее восторженность.

– И это все, что ты собиралась мне сказать? – сухо спросил ее.

– А разве этого мало?

Я ничего не ответил, да и говорить в общем-то было не о чем.

Как она сейчас от меня далека! Рядом с ней – переполненной эмоциями, возможно, наивной, возможно, заблуждающейся, обманутой иллюзиями, но горящей жизнью – я чувствовал себя покойником. И весна казалась мне стылой, пустой и не нужной.

– Чудесный день, – проговорил я, как бы проверяя себя. Но слова эти ничего во мне не вызвали, ни малейшего отклика. Мертво в душе, одни остывшие уголья…

«Наверное, я и любить-то больше не способен. Трындел: придется и мне кого-то полюбить… Сплошной блеф. А сам – пустая оболочка. Двадцать шесть лет – и уже старик…»

У Дворцового моста расстались. Она полетела на ту сторону Невы, легкая, в развевающейся на ветру розовой куртке, я остался на этой.

Сколько-то времени я тупо брел по набережной, не видя ничего вокруг. Потом заметил, что у меня папка (с моими бумагами). Равнодушно швырнул ее в Неву, побрел дальше. Впору было самому сигануть вслед за папкой. Но, к сожалению, я неплохо плавал.

«Все в жизни компенсируется», – вспомнил я свои давние слова. Жизнь решила подтвердить их на моем личном примере.

Глава 25. ИНЫЕ ГОСТИ

Помимо пацанов и Раиса к Радику наведывалось немало иных гостей. Другой раз проснешься среди ночи: шум, говор, ругань Бурхана. Выглянешь в окно: в кухоньке свет, дверь ее отворена, полно людей, дым коромыслом. Во дворе – чей-то мотоцикл с коляской или автомобиль у ворот (это уже утром обнаружишь).

Так, почти неделю жили два парня – Иван и Андрей. Один ночевал в кухне на столе-топчане, другой в бане на полкй. Оба мне сразу не понравились. Особенно Андрей – молодой, полненький, с гладкими пухлыми щеками и стрижкой «ежиком». Во всех его движениях сквозила самоуверенность, этакая надменная медлительность: медленно наливает себе чаю, устроившись основательно у печки в своей широкой распахнутой куртке и подвернутых сапогах, столь же медленно потягивает сигаретку на длинном мундштуке. И никогда не смотрит в глаза.

«Кто они такие? – недоумевал я. – И чего торчат тут?»

Но все стало ясно, когда они ввалились однажды во двор, мокрые от дождя, в измазанных глиной сапогах, с лопатой и торчащими из рюкзака перепачканными песком деревянными лотками. Вот оно что! Золотишко моют!

Как-то ночью после затянувшейся пьянки Гайса уснул на сене в телеге, а оба гостя – Иван и Андрей – улеглись дуплетом на его кровати. В комфорте. И тотчас же дико захрапели. Я уже привык к храпу коллег и хозяев и почти не замечал его, а тут прибавилось нечто новое, и это новое раздражало.

В скором времени послышалась какая-то возня, и в бледном свете неба, сочащемся сквозь окна, я разглядел в передней комнате сгорбленную фигуру Бурхана.

– Чё храпите? – послышалось его сердитое ворчание. – Людям спать не даете, – (то есть нам). – Хорош храпеть, ты понял-нет?

Какое-то время длилась пауза, разливался лишь все тот же ритмичный ядреный храп.

– Ишь херачат!.. – то ли с негодованием, то ли с восхищением воскликнул старик. – Храпят, как у себя дома. Как у жены под боком. Понаехали, пьяницы… «Бурхан, Бурхан…» Бурхан вам что, мамка? Кончай, тебе говорят!!!

Неожиданно воцарилась почти полная тишина, и я уж было задремал, как вдруг Бурхан разразился новой странной тирадой:

– На хер мне этот ваш Ельцин! И этот… Салават Юлаев! Главное – будь человеком! Я так говорю? Живи своими мозгами. Понял-нет? Храпишь тут… Чё «Бурхан»? У Бурхана все лады. Бурхан никого не убивал, и золото мне ваше не нужно! Все, больше ничего не скажу!

Это «никого не убивал» заставило меня насторожиться: не причастны ли эти двое к убийству пластовского мужика?

Я знал, что наутро Бурхан, такой грозный ночью, будет лебезить и заискивать перед гостями (в расчете, что его опохмелят):

– Андрюша, ты что-то выпивать начал… Прежде, помнится, не пил.

Или, бросив свой пост на кухне, ускачет на коне в Березовку:

– Мать вашу! Грей тут чай, чашки за всеми мой!.. Понаедут дармоеды!.. вражьи души! Пошли все!..

То же самое хотелось бы выкрикнуть и мне, но сдерживало проклятое воспитание. А может, трусость?… Нет, пора сказать свое слово!

Перед закатом со стороны карьера появились оба – Андрей и Иван. Я только что закончил колоть дрова и теперь неторопливо прохаживался перед домом, словно на вечерней прогулке. Когда старатели поравнялись со мной, я положил руку Андрею на плечо и силой его остановил.

– В чем дело? – вынул тот изо рта мундштук с догоревшей сигаретой.

– Ты долго собираешься тут околачиваться?

– А тебе что за печаль?

– Мне это не нравится.

С минуту мы смотрели друг другу в глаза. Иван тем временем предусмотрительно обошел меня и занял позицию с тыла.

– Я к Радику приехал, – произнес наконец Андрей.

– Тут не один Радик. И здесь не гостиница, где тебя будут кормить и обслуживать. Радик, я уверен, так же считает, но стесняется сказать тебе прямо.

– А ты говоришь? – вплотную подступил тот.

– Да, а я говорю тебе это в глаза. И твоему дружку заодно, – обернулся я к Ивану.

Предполагаю, что они оба видели, как по утрам я колочу врытое в землю бревно. К тому же я старался держаться как можно тверже. И это мне, похоже, удалось. В тот же вечер оба старателя, злобно ворча, завели свой мотоцикл и укатили.

Какое-то время я пытался понять, что же меня так раздражало в этих двоих (особенно в Андрее). Возможно, я испытывал ревность к еще не добытому золоту. Затем, меня и вправду злило их нахлебничество. Но, скорее всего, двигало мной другое. И в этом другом, наверное, кроется причина моей острой неприязни к Андрею, а именно – то, что он… нет, не лицом, не сложением, не речью, а скорее повадками, этой своей самоуверенной медлительностью – вызывал у меня в памяти Армена… того, что украл у меня Аню.

Признаться, я опасался, что Радик не одобрит мое самовольство, обидится, что я выпроводил его гостей. Однако опасения не подтвердились.

– Правильно, – согласился хозяин. – Давно надоели уже. Сами если не понимают… Вон Андреич, когда приезжает, всегда привозит – хлеба свежего, сахару, курева, тушенки. «Что-нибудь еще надо?» – каждый раз спросит.

Глава 26. АНДРЕИЧ

У меня Андреич тоже вызывает душевное расположение. Это невысокий, чуть полноватый, но крепкий мужчина, всегда гладко выбритый, с маленьким носиком и ртом и живыми веселыми глазами. Он приезжает к Радику как к старому знакомому – приезжает на своем «Жигуле», в новеньком камуфляжном костюме, с новеньким ружьецом-двустволкой – якобы поохотиться на уток. Я говорю «якобы», потому что при мне они не застрелили ни одной птицы. Хотя в другие дни, отправляясь на охоту в одиночку, Радик приносит то зайца, то двух-трех уток, то куропатку. Это, а также щедрые подношения Андреича (мешок сахара, десяток блоков сигарет и тому подобное) навели меня на мысль: не через Андреича ли Радик сбывает добытое золотишко?

В первый же день знакомства я почувствовал, что Андреич, при всем своем внешнем благодушии, не так уж прост.

При Андреиче, как я заметил, хозяева почему-то упорно избегают разговоров о золоте. Говорят в основном об охоте.

Вообще, охота составляет, похоже, основное развлечение мужской части населения здешних поселков. В день открытия сезона, например, стрельба стояла такая, как если бы начались военные учения. Одна за другой колоннами шли по дорогам (а то и прямо по целине, по лугам) легковые автомобили, набитые людьми в такой же, как у Андреича, камуфляжной форме. В камышах водоемов можно было заметить крадущиеся с ружьем наперевес фигурки (из-за этого в маршрутах мы старались обходить стороной озера, чтобы не получить ненароком порцию дроби).

– Последнюю живность выбивают, – сокрушается Радик, печально кивая головой. – Что обидно: много птицы пропадает впустую. Собьют утку и не находят в камышах. Собаку мало кто держит. Больше половины пропадает точно.

– А сам? – усмехается Андреич. – За своих сбитых не обидно?

– Обидно, верно, – соглашается Радик. – Есть такое дело.

Действительно, он сам не раз возвращался с охоты, уже по темну, весь в колючках, в камышовом пухе, мокрый, угрюмый.

– Двух сбил, – неохотно отвечал на наши расспросы, – чирка и кряковую. Все облазил, не нашел…

Как-то он принес кулика (видимо, чтобы не возвращаться совсем уж с пустыми руками). Смотрю я на того: лежит на столе во дворе махонькая птаха – тоненький длинный клюв, тоненькие черные, какие-то жалкие, сложенные вместе лапки, закрытое серое веко, кровавое пятнышко на грудке… И мы, семь-восемь здоровенных мужиков, будем его поедать…

– Раньше дичи-то было-о-о! – вспоминает Бурхан, замерев у печи с половником. – Тетерева летали – у-у-у! – выставив вперед небритый подбородок, он закатывает глаза к густо облепленному мухами потолку. – Неба не видно – такие стаи! Токовать начнут – гул стоит. А теперь… – он скривил, сморщил лицо, – охотников больше. Копчики эти развелись, лисы – молодняк губят, съедают подчистую. Раньше пацаны каждую весну, бывало, идут в лес – гнезда ворон этих, сорок разоряют. Ястребов этих – копчиков – мало было… Да-а-а, не стало дичи. Леса свели карьерами. Всем золото надо. А что оно, золото это? Его не съешь!..

– Значит, Радик, подъем завтра в шесть, – как бы невзначай прерывает разошедшегося старика Андреич.

Обратив внимание на странную особенность гостя – избегать разговоров о золоте, я стал осторожно приглядываться к этому улыбчивому добродушному здоровячку. Я заметил, например, что Радик и Андреич понимают друг друга без слов. Стоит Андреичу повести глазами в сторону двери и выйти, как Радик, выждав минуту, выходит следом за ним. Не ускользнуло от моего внимания и то, что Радик как будто веселеет, расслабляется, становится разговорчивее после отъезда радушного гостя.

Бурхан – тот вообще отзывается об Андреиче шепотом:

– Сердитый сегодня. Радик ему что ли чем не угодил? – (Хотя гость весь день казался веселым).

Направляясь однажды в маршрут, я заметил белые «Жигули» Андреича среди домов соседнего хутора, где часто останавливается Раис. Это мне также показалось подозрительным.

Постепенно я пришел к заключению, что Андреич – фигура темная, загадочная, а возможно, и опасная.

Впрочем, лично мне опасаться нечего. Самое дорогое у меня уже отобрали…

Глава 27. ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

После свидания на набережной мы с Аней встретились еще раз (договорились, что она отдаст мне некоторые общие фотографии). К тому времени я снял недорого обшарпанную комнатенку на Васильевском.

Мы сидели вдвоем в кафе, пили «Мартини» с лимоном (вкусы у нее тоже изменились).

– Из общежития меня выселили, – сообщила Аня как будто даже радостно, – я ведь не аспирант. Комендантша забрала сначала холодильник и всю мебель, а потом и ключи от комнаты. Из института меня тоже хотят отчислить, но я так просто не сдамся. Я теперь сильная. Меня ничто сейчас не испугает.

«Все рушится, – уныло думал я. – С какими усилиями я добивался этой комнаты, приличной мебели!.. Так и хочется сказать: „все, что нажито непосильным трудом…“».

Глаза ее все так же сияли, но улавливалась в них какая-то усталость (или мне всего лишь хотелось, чтобы так было?). И тогда, сломив свою гордыню, я предложил осипшим голосом:

– Хочешь, я заберу тебя у него?

Она хмыкнула, покачала головой и ответила как-то непонятно:

– Если ты это сделаешь, то сам потом будешь жалеть.

– Почему?!

– Потому что я уже не та.

– Мне ты кажешься еще привлекательнее.

Она улыбнулась, достала из сумочки пачку сигарет, закурила.

Я поморщился, но смолчал.

– Скажу честно: мне иногда так тебя хочется!.. – признался я. – Вспоминаю наши ночи и едва не схожу с ума.

– Я тоже иногда их вспоминаю, и мне они представляются не жизнью, а каким-то сном – хорошим или плохим, но сном. И не смотри на меня так! Все у меня хорошо. Я столько всего испытала! Как будто прожила за эти дни несколько жизней. И за это я благодарна ему…

Я стиснул челюсти и долго сидел молча. Она курила, и это все сильнее раздражало меня.

– Знаешь, – проговорила она негромко, – даже если он бросит меня, я не пропаду. Теперь уже не пропаду!

– Что ж, отрадно. Ты действительно заметно повзрослела.

– Я должна тебе сказать: ты много мне дал, Федя. Без тебя я не смогла бы стать теперешней.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – иронично продекламировал я.

– Нет, ты не несчастье, и ты навсегда останешься для меня близким человеком.

И тут мой эгоизм и тоска окончательно взяли верх:

– Сомневаюсь, – проговорил я едко. – Наши пути разошлись. У тебя теперь своя жизнь, а у меня своя. У меня тоже что-нибудь обязательно произойдет, встречу кого-нибудь… – я осекся, почувствовав, что повторяюсь.

– …полюбишь, – договорила она за меня. – Да, все правильно, скорее всего, так и будет. Значит, так и должно быть. Я желаю тебе поскорее кого-нибудь встретить.

Мне вдруг захотелось размахнуться и залепить ей пощечину. Или вывернуть пальцы – те, что держали сигарету. И чтобы сдержаться, я, сопя, отвернулся к окну.

– Давай прощаться, – она потянулась рукой к моей щеке.

Я как бы попытался уклониться и как бы не успел.

– Что это у тебя? – придержал я ее руку, заметив на локтевом сгибе лиловое пятнышко с синеватой оторочкой. – Ты что… колешься?! – мой голос подпрыгнул. Я испугался и в то же время, как это ни подло, испытал нечто похожее на радость. Ведь тогда все становится объяснимым – ее окрылённость, эйфория. Все это не от любви к другому, а от наркотического угара. А я и уши развесил: «новая жизнь, свобода»… Ее спасать нужно!

Аня взглянула на меня с сожалением:

– Слушай, ты совсем потерял голову. Не хотелось бы тебе говорить, но раз уж ты так за меня переживаешь, скажу: я сдавала кровь, чтобы на эти деньги купить ему к дню рождения подарок.

– У тебя нет денег?

– Дело не в деньгах вовсе, просто мне так захотелось.

– Аня, да он никогда в жизни этого не оценит! Тем более что ему твои подарки…

– А мне и не надо, чтобы кто-то оценивал. Я сделала это для себя. Это же так символично – заплатить своей кровью за подарок.

– Ты тоже потеряла голову, это точно. При твоей комплекции тебе вообще нельзя сдавать кровь. Это глупость, блажь!

– Мне тебя жаль, – она резко встала из-за столика и не оборачиваясь направилась к выходу.

Я догнал ее на улице, схватил за руку:

– Постой. Последний вопрос. Танюша мне говорила, что у тебя сейчас не один Армен. Ты что, полюбила распутство?

– Слушай, не надо меня воспитывать, – она посмотрела на меня с презрительной гримасой. – Прошу тебя. Ты два года меня воспитывал, я сыта этим по горло. Теперь я сама отвечаю за себя. И не надо на меня так дико смотреть. Ты всегда говорил о свободе, убеждал. Теперь я сама хочу ее – свободу. И много личного счастья.

– «Действия, совершенные в интересах личного счастья, далеки от нравственности», Кант, – холодно процитировал я (всего месяц назад я сдавал кандминимум по философии).

– С каких это пор ты стал таким высоконравственным?

– С тех пор, как мы поменялись ролями.

– Желаю тебе большой любви, – она тормознула легковушку, махнула мне небрежно и укатила – в новую вольную жизнь, в свободную любовь, в беспредельную свободу, о которой я сам всегда мечтал, которую воспевал, но которой оказался чужд.

Слишком много выпало за последние дни на мою долю потрясений, но эта встреча отняла у меня остатки душевных сил.

Выходит, Татьяна права: то, что Аня бросила меня – полбеды, беда в том, что я, возможно, и вправду сломал ей жизнь. Мои двухлетние проповеди дали всходы… Что теперь можно исправить? Ничего… Я не волен что-либо изменить. Это как если бы я долго раскачивал тяжелую вагонетку, и наконец она сдвинулась и покатила под уклон. Сперва медленно, так что ее еще можно притормозить, сунуть что-нибудь под колесо, но затем все быстрее и быстрее, и вот уже разогналась так, что ее не остановить, даже если самому броситься под колеса.

У меня нет доступа к ее душе – той душе, которую раньше она легко отдавала мне – «Возьми!», – а я отмахивался.

Глава 28. СТАЛКЕР

Повезло: Радик наконец-то взял меня с собой. Я не напрашивался, даже не намекал об этом своем желании, но оно, видимо, прочитывалось в моих глазах, когда речь заходила о карьерах.

И вот мы в карьере вдвоем. Радик шагает впереди, в потертом своем рабочем костюме, коротких сапогах. Я вижу его стриженый, похожий на мальчишеский, затылок. Любопытно, что у них с Тагиром затылки почти одинаковые: черная жесткая щетина образует спираль; у одного она закручивается по часовой, а у другого против часовой стрелки, как антициклон и циклон.

– Радик, откуда у тебя этот шрам? – спрашиваю я про рубец, белеющий у него ниже уха.

– Да так… было дело, – нехотя отзывается он. – В драке зацепили.

Наверное, то была не просто драка, а борьба за участки в карьерах, предполагаю я.

Мой проводник легко, привычно прыгает с камня на камень, обходит глинистые вязкие ямины дна котлованов. Вид у него праздный, однако глаза профессионально шныряют по сторонам. Там мимоходом поковырял железной скобой в щели скального выступа, тут выгреб из ложбинки глину и бросил на шершавую щеку мраморной глыбы:

– Пусть дождичком размывает. Глина уйдет, а золото все, сколько есть, останется, – поясняет мне.

Проходим мимо ржавой, переломленной посредине трубы. Радик сует в нее голову.

– В таких трубах, бывает, кое-что остается, – слышу его гулкий потусторонний голос. – Особенно на стыках, где манжета наварена или где латка. В щелях, в общем… – добавляет он, высунувшись.

Я тоже заглядываю в какую-то трубу.

– Нет, в этой не будет, – улыбается знаток. – По ней воду подавали. Надо смотреть в трубах пульпопровода, они пошире и стенки толще.

Метров через сто он снова притормаживает.

– Вот тут надо шурф копать, – ковыряет он сапогом песок у края небольшой оплывшей котловины. – Тут как раз головка прибора была. Часть золота уходила – не все брали, торопились. Вообще непонятно, какая штука, – взглядывает он на меня озадаченно. – Работаем… Как только металл попер, так все останавливают – и прибор на новое место. Я так думаю: кто-то себе на потом припас оставлял.

– Похоже, – соглашаюсь я.

Попутно Радик поведал мне о технологии добычи.

Подробности золотодобычи

Артели на Кочкарской площади работали до 1992 года. Карьеры вскрывались в основном бульдозерами. Золотоносную породу сгребали с ближайшей площади и, навалив гору, толкали уже с этой горы в воронку промприбора или гнали в него же по пульпопроводу. Там она просеивалась через грохота с различной величиной ячеек, затем вместе с водой поступала на колоду, где были положены резиновые коврики, в ячейках которых золото и оседало. А чтобы удержать тонкое пылевидное золото, на коврик лили ртуть. Драгоценный металл растворялся в ней, после чего ртуть выпаривали.

– Много ртути ушло, – покачивает головой Радик. – Тут везде ртуть. В озерах рыба мелкая – не растет из-за ртути. – (Это собственная гипотеза Радика, наукой пока что не подтвержденная). – Золота тоже много ушло. Бывает, колоду забутурит глиной или свинцом забьет, где свинцовая руда попадает – и золото все мимо.

И тем не менее, в последние годы существования артелей в них брали по сто – сто пятьдесят килограммов за сезон. Это не так уж мало. И золото здесь, как уверяет Радик, высшей пробы, червонное. (Я потом специально смотрел в отчетах и убедился, что он прав.)

– Вот тут, – Радик любовно провел ладонью по гладкому волнистому ложу извилистой промоины в светло-сером теле мраморного останцб. – Тут мы с Тагиром за день добыли граммов пятьдесят. Ничего так.

«Пятьдесят граммов!» – мысленно ужаснулся я. Пятьдесят граммов даже на тонну грунта – это ураганное содержание, редко встречающееся даже на богатейших месторождениях (три-пять граммов на тонну в россыпях – уже хорошо). А тут – пятьдесят! Да и не на тонну же.

– Дождь целый день шпарил, – продолжал рассказывать Радик. – Тут ручей образовался, да. Мы прямо в нем разложили коврик и только успевали кидать на него. И еще что хорошо: в дождь тут никто не шляется, можно спокойно заниматься делом.

Я огляделся внимательнее. Мы находились неподалеку от того места, где я добыл первое свое золото…

– Кто-то здесь был до нас, – заметил Радик недовольно, осматривая столбообразные, с волнистой, дырчатой поверхностью громады мраморов. – Кто-то работал, – поддел он носком сапога рваный полиэтиленовый пакет с остатками песка.

Действительно, в борту карьера все было расковыряно, камни выворочены и отброшены в сторону, образуя беспорядочную кучу, а под скальным уступом зияла нора. Радик оглядел ее деловито, поковырял лопатой спрессованные слои глины, песка, гальки и валунов.

– Кто ж тут мог работать? – задал я вопрос, в то время как мой наставник, едва ли не прильнув щекой к шероховатой поверхности камня, внимательно изучал полость. – Кто-нибудь из здешних?

– Нет, приезжают отовсюду. И не боятся, в открытую моют. Хороший грунт, – пробормотал он про себя, растирая в пальцах грубый серый песок. Поскоблил перочинным ножиком рифленую поверхность мраморного массива. Что-то выковырял:

– Он!

– Кто? – присел я на корточки рядом.

– Самородок. Маленький, грамма на полтора. Но должны быть и поболе.

– Возьмем пробу? – развернул я предусмотрительно прихваченный с собой рудный мешок.

Мешок набили под завязку, и я спрятал его наверху, в гуще молодых сосенок.

Радик тем временем, присев на четвереньки, отвалил несколько камней от подножия скального уступа и из неожиданно открывшейся там второй полости извлек какой-то темный странный предмет.

– Неплохо сработано, – покачал он головой, разложив эту конструкцию, точно книгу, отчего она значительно удлинилась, и получилось нечто вроде уменьшенной детской горки с бортиками и множеством поперечных реек. – Таким много можно перемыть.

Между тем солнце поднялось выше и проникло в глубь каменного лабиринта, отчего впадины и норы в телах мраморов проявились резче.

Радик подвел меня к одиночному мраморному останцу, в котором на уровне человеческого роста зияла, словно дупло, овальная (точнее даже, сердцевидная) дыра. Подтянувшись и заглянув туда, я увидел, что нора уходит вертикально вниз и там расширяется.

– Вот где полно золота, – усмехнулся Радик. – Тут как раз неподалеку стоял монитор, и все сюда набивало.

Заинтригованный, я подкатил к подножию камень, встал на него и попробовал протиснуться в этот Сезам с его потенциальными богатствами. Но не тут-то было: не проходили плечи.

– Может, Тагир пролез бы, – обернулся я к Радику.

– Нет, Тагир уже пробовал. Пробовали мы с Тагиркой, да…

Но я никак не мог успокоиться и принялся крушить края дыры молотком, расширяя проход. Забросил туда пустой рудный мешок. Затем, весь вывернувшись, словно циркач, словно змея, повторяя своим телом изгибы стенок, насколько мог, протиснулся внутрь, точно в темный кувшин, и там, орудуя вслепую одной предельно вытянутой рукой (вторая была крепко зажата), обдирая кожу, с муками, тяжело дыша, нагреб в мешок примерно с полведра какой-то крошки.

Когда же я, взмокший от напряжения, весь в белой известковой муке, выбрался на свет божий, напарник, взглянув на добытое с таким трудом крошево, сочувственно вздохнул:

– Пусто будет.

Да я и сам знал, что в такой рыхлятине золото не задерживается, оно все под ней, внизу, у твердого дна этого колодца (у плотикб), куда добраться мне не хватало длины руки.

И все же я не удержался – промыл одну порцию материала и убедился в абсолютной правоте своего гида.

Перед тем как пуститься в обратный путь, Радик взвалил на плечо найденный самодельный промывочный агрегат. Я еще подумал: не слишком ли он рискует, забирая чужое? Ведь законы тут, как я понял, жестокие. Однако ему виднее.

Глава 29. КРУЖКА-КЛАД

Когда уже выбрались из провала карьера и шагали по старой грунтовой дороге, мне пришла в голову мысль, что при такой долгой в этом районе истории золотодобычи есть шанс найти не только природное золото, но и устроенные древними старателями (а может, и нынешними) тайники – нечто вроде кладов.

Я поделился своими соображениями с Радиком. И он после некоторых колебаний поведал мне впечатляющую историю.

Один его знакомый (он не назвал, кто именно) после того, как девять лет назад распустили последнюю артель, начал добывать золото самостоятельно. Благо, места и свое дело он знал превосходно. В течение нескольких лет трудяга мыл желтый металл и наполнил им доверху железную трехсотграммовую кружку, не считая того, что тратил на жизнь.

(Я прикинул в уме: при удельном весе золота 16–19 граммов на сантиметр кубический, а рыхлого, допустим, в два раза меньше – такая кружка будет весить более двух с половиной килограммов! А скорее, и все три, учитывая высокую пробность металла и множество самородков.)

Кружку он обернул полиэтиленом, обмотал скотчем и спрятал возле старого дореволюционного карьера за рекой, среди песчаных холмов (о чем позднее якобы рассказал Радику). А когда через несколько месяцев он явился за ней, на том месте бульдозеры утюжили отвалы. Это называется – рекультивация земель. Сейчас там ровное поле, и тянутся шеренги молоденьких сосенок. После дождей там нарастает много маслят…

Уже подходили к дому, когда я рискнул спросить:

– Радик, а того старателя случайно не Стефаном звали?

Мой спутник как-то мрачно на меня посмотрел и ничего не сказал, хотя ответ, как мне показалось, отразился в его глазах.

Когда вечером после чая Радик вышел за ворота покурить, я последовал за ним. В сумерках щетинистое лицо башкира казалось совсем черным, лишь время от времени его слабо освещал пульсирующий огонек сигареты.

– Ты верно догадался, да, – проговорил он, не поворачивая ко мне головы. – Про Стефана я говорил. Того, что в разрезе утонул. Справный был старатель, поболе меня золотишка намывал, ага. Где-то он доброе местечко нащупал. Три сезона мыл. Хорошо взял! Кое-что успел загнать, а большую часть спрятал. Полную кружку, говорит, самородков и песка. Около трех килограммов… А где спрятал – точно неизвестно. Сказал только, что в старом карьере за рекой, в отвалах, недалеко от осиновой рощи. Отвалов там было – ого сколько! Потом их сровняли, я тебе уже говорил. Так что ищи-свищи. Сгинуло золотишко вместе со Стефаном. Может, и сам он пропал через то золото, – прибавил Радик задумчиво.

Воображение живо нарисовало мне кружку, полную сияющего драгоценного песка и горошин. Я многое бы отдал, чтобы хоть подержать такую в руках, ощутить ее полновесную тяжесть. Да, многое бы отдал, но никак не жизнь… Так неужели из-за этой кружки золота отняли жизнь у пластовского старателя-одиночки? И кто это сделал?

– В буквальном смысле концы в воду, – вслух произнес я. – Да, дело темное… И что же, никаких следствий не велось?

– Приезжали, опрашивали, – нехотя ответил Радик. – Меня потом в Пласт вызывали, брали показания. Баба Зина с Вишняковского хутора на меня заявила. «Ты что, – говорю, – чертовка? Ты что на меня клепаешь?» – «А я, – говорит, – на картах три раза раскинула – все на тебя выходит. Ты, значит, и утопил».

В ближайшую после этого разговора ночь я долго не мог заснуть. Мне все мерещилась кружка с золотом, мерещилось золото на дне лотка, крупные самородки. Даже воображаемые, они слепили глаза своим сумасшедшим блеском…

А когда я наконец уснул, мне привиделось, будто я проник-таки в полую сердцевину мраморного массива, пролез в нее целиком и очутился в итоге внутри скалы. Но скоро радостное волнение сменилось волнением иного рода – оказалось, что обратного пути нет: те несколько дыр, которыми полость сообщалась с внешним миром, были теперь намного эже, чем мое тело. Через эти трубообразные ходы я мог переговариваться с Радиком, мог просовывать ему золотоносный песок, мог передать ему отсюда все золото, все самородки, но сам я обречен навечно остаться в этом каменном склепе.

Пробудившись в темноте, я расстегнул удушливый спальник, потом вообще лег поверх его. Однако сновидения не стали от этого менее тягостными.

В одном из них я как будто возвращаюсь из экспедиции домой, а наша с Аней комната пуста. Никого. (В действительности так и должно быть, да и комнату давно отобрали, но во сне она еще наша и мы с Аней якобы еще не разбежались, якобы еще любим друг друга.) В общем, Аню не застаю и чтобы не оставаться одному с тоскливыми мыслями и тревогами, бреду в ближайший бар. А там, за столиком, – она. Одна в компании парней, игривая, кокетливая, почти не узнаваемая. И рядом с ней этот… не хочу даже произносить его имя. Ее пальцы в его руке, другой рукой он поглаживает ее коленку. На меня они не обращают внимания, хотя не могут не видеть.

Я поворачиваюсь и ухожу.

– Понятно, как ты тут живешь без меня, – говорю я уже дома, в общежитии, стараясь не выдать своего отчаяния.

Она же в это время молча и холодно собирает свои вещи. И я жду с нетерпением ее ухода, чтобы не видеть, чтобы не надрываться, видя ее. Однако в душе все-таки надеюсь, что, может, она еще передумает, попросит прощения, скажет: давай не будем сразу ломать все, давай попробуем пожить вместе еще. Но нет, она далека от раскаяния. Это уже не та моя прежняя Анечка. Во всех ее движениях – независимость и полное пренебрежение ко мне. Что же мне делать? Может, следует наплевать на свою гордость и просить ее остаться? Окончательно унизиться, пасть в своих глазах и в ее? Но если она и согласится после этого, то что это будет за жизнь? Череда унижений, стыд, пресмыкательства… И я молчу, я не удерживаю ее (как и в реальной жизни). И она уходит…

Затем снится разговор с тем… с Арменом. Криво ухмыляясь тонкими губами, он нагло бросает в ответ на мои претензии:

– При чем тут я? Она уже давно пошла по рукам…

– Как это – по рукам?! – меня колотит от бешенства. – Ублюдок! Это все ты! Ты ее подтолкнул! Убью гада!

Я бросаюсь на него, молочу его кулаками, душэ, а он продолжает все так же ухмыляться…

Глава 30. САМОРОДОК

В выходной день мы с Радиком сходили и принесли добытый нами в норе под мраморной скалой грунт и промыли его с помощью рубчатого резинового коврика и лотка на ручье у Мишкиных труб.

Во второй или третий раз загрузив коврик, я сквозь бегущую прозрачную воду разглядел в одной из его ячеек гладкий желтый «камешек».

– Радик, гляди! – вскричал он.

На ладони у меня поблескивал кусочек металла, по форме напоминающий заглаженную пирамидку.

– Все. Забирай. Он твой, – услышал я.

– Радик, но мы же вместе…

– Он твой, – повторил наставник.

Я не мог скрыть улыбки: ведь я добыл настоящий самородок!

Интересно, что в воображении золото имеет свойство увеличиваться в размерах. Всякий раз, извлекая на свет этот самородок, я неизменно удивлялся несоответствию его истинной величины той, что представляется, пока он лежит, невидимый, в пробном мешочке.

Радость находки была омрачена появлением Виктора Джониевича.

Видимо, он давно уже чуял неладное и тут как раз накрыл своего подчиненного (то есть меня) с поличным – с лотками, ковриком – в самый разгар промывки.

– Прошу тебя, отойдем в сторонку, – шевельнулись бескровные губы на окаменевшем лице шефа.

– Ты уже не пацан, не студент, ты геолог, специалист, – ледяным тоном заговорил он (наверное, в эти минуты я действительно походил на пацана). – Ты хоть понимаешь, что бросаешь тень на всю нашу группу? Если станет известно, что кто-то из нас моет металл… – (похоже, он всячески избегал слова «золото»), – нас выдворят отсюда в два счета!

Краем глаза я видел, как Радик смущенно сворачивает коврик.

– А можно мне отвечать за самого себя? – с иезуитской вежливостью спросил я.

– У нас ответственность коллективная. Мы все работаем на общее дело. А для тебя, я вижу, на первый план поставлены личные… шкурные!.. да, именно шкурные интересы!

Не исключено, что Виктору Джониевичу не давали покоя и другие опасения, например, что вся группа заразится промысловой горячкой – кинется мыть золото, а поиск алмазов забросит, и работа будет сорвана.

Напоследок он посоветовал мне (уже более сдержанно):

– Я тебе советую: выкинь все, что намыл, к едрене фене! Выбрось прямо сейчас в ручей. И будем считать, что ничего не было. А иначе… пеняй на себя. Дойдут сведения до ФСБ, знай: я тебя покрывать не стану. Ты предупрежден.

С Колотушиным у нас тоже произошел разговор.

– Зачем тебе этот презренный металл? – с простецким видом спросил тот. – Что ты с ним собираешься делать?

Мне на это ответить нечего. Начни я рассказывать о своих детско-юношеских мечтаниях, о сладком головокружении от слов «старатель», «самородок», о кайфе самого процесса отмывания золота или о том, что таким образом я отвлекаю себя от грызущих меня мыслей – меня однозначно примут за идиота. Соврать (дескать, для продажи) – поймут, но осудят, начнут отговаривать, стращать… И я ляпнул:

– Я Виктору Джониевичу собираю на зуб. Только ты не говори ему, это будет ему подарок ко Дню геолога.

(Как уже говорилось, Виктор Джониевич в день прибытия на хутор Кочкарский потерял где-то нижний передний зуб.)

А и в самом деле, что я стану делать со своей добычей? Любоваться? Хранить, как хранят драгоценности, реликвии, трясясь над ними? Впрочем, стоит ли мне сейчас об этом думать? Задумывались ли, к примеру, открыватели новых земель, что им потом с этими землями делать? Кто-то из них, возможно, и строил прагматические расчеты, мечтал о награде, славе, богатстве, но кто-то шел или плыл, рисковал собой, а нередко и погибал, движимый самой страстью первооткрывательства.

И для меня это тоже своего рода первооткрывательство, открытие Клондайка из своего детства. По крайней мере, мне так хочется думать…

Глава 31. УТЕШЕНИЕ

Я все же попытался найти утешение с другой женщиной.

Нину я приметил на конференции, когда в числе других делал доклад в зале Ученого совета. Она сидела во втором ряду, прямая, худощавая, с милым круглым лицом и спадающими на плечи волосами, в больших округлых очках.

В перерыве я подсел к ней. Оказалось, она приехала в командировку на пять дней, и это был ее последний день в Питере. «Чего можно добиться за один день? – поколебался было я. – Есть ли вообще смысл знакомиться?» Но все же предложил прогулку по городу.

Само собой, зашли в кафе (классический вариант), а потом ко мне в гости – «на чашечку чая» (по дороге я купил бутылку вина) и послушать музыку (как будто ей это так необходимо).

В комнатенке моей с трудом умещались стол и кровать.

– Можно я сниму туфли? – устало проговорила Нина. – А то ноги за день ужасно измучились. Я не привыкла так много ходить по асфальту.

– В этом доме спрашивать не надо, – изобразил я великодушного хозяина.

Она сбросила туфли и забралась на кровать, подобрав ноги под себя, вздохнула удовлетворенно.

Я между тем откупорил бутылку и налил в стаканы вино (фужерами я тогда еще не обзавелся). Я выпил, а Нина поставила стакан почти нетронутым, лишь для приличия обмакнула в вине губы.

– Не нравится напиток?

– Вообще-то я, можно сказать, не пью. Ну, бывает, когда весело…

– А сейчас тебе грустно? Ниночка, пожалуйста: не надо грустить, – я ласково погладил ее по руке.

– Я и не грущу.

– Вид у тебя печальный.

– Обычный. Я же пессимистка, ты сам сегодня сказал…

– Ну что ты! Я пошутил. Ты – веселая и ласковая, я чувствую. Ну?… Иди сюда, – привлек я ее к себе.

Она уткнулась в мое плечо, как будто с благодарностью за эти слова. Но через полминуты отстранилась.

– Ничего у нас не получится, Федя, – проговорила серьезно, по-мужски.

– Отчего же?

– Я ведь не проститутка.

– Какие-то странные у тебя понятия… Если женщина проводит вечер с мужчиной, значит, она уже…

– Я все понимаю, как надо, – немного резко перебила она меня. – Я понимаю, для чего, в конечном счете, ты меня пригласил. Но именно проститутки ложатся в постель с мужчиной, ничего к нему не питая.

– Так и ничего? Совсем ничего?! – с явным огорчением заглянул я в ее глаза.

– Ну… ты мне нравишься… но этого мало, а главное то, что я люблю другого человека, – и она твердо посмотрела на меня.

– Что ж… Выходит, ты счастлива. Значит, бывают на свете счастливые люди. Это отрадно. Но почему тогда столько грусти в глазах?

– А ты знаешь, что такое – любить без всякой надежды? Без малейшей надежды?…

Она ссутулилась, положила руки на колени и воззрилась сквозь очки в стену напротив круглыми немигающими глазами. Потом рассеянно огляделась, протянула руку, взяла с полочки, прибитой над кроватью, книгу (Айзек Азимов, «Вселенная»), стала рассеянно перелистывать.

– Мудрая книга, – заметил я. – И при этом как просто все изложено. Вот ты как мыслишь: Вселенная конечна или бесконечна?

– А я не хочу знать, конечна она или бесконечна. Надо уметь ограничивать себя. В том числе и в познаниях.

– Как так? – не понял я, всегда считавший себя противником всяческих ограничений. – А как же свобода личности? И вообще, если бы человечество ограничивало себя в стремлении к познанию, мы бы с тобой сейчас сидели в пещере.

– Может, это было бы лучше… Налей-ка мне чаю.

– А что тебе поставить из музыки? – я потянулся к подоконнику, где у меня в беспорядке были навалены аудиокассеты.

– Из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь» – музыку Доги, пожалуйста. Ты говорил, у тебя есть.

– Есть, потому что у нас с тобой схожие вкусы.

– Не знаю насчет вкусов, но мне кажется, что я сама скоро стану как зверь.

– Но только ласковый и нежный, – добавил я.

Зазвучала музыка, и я вдруг заметил, что она плачет. Она и не скрывала этого – сняла очки и принялась размазывать пальцами слезы. Потом достала платок.

– Ниночка…

Она сокрушенно покачала опущенной головой:

– Что-то я совсем расслабилась… Ты знаешь, я в жизни не такая. Я – ух! – и она крепко сжала кулачок. – Я всегда была сильная и пробивная. Но в последнее время чувствую, что устала… Знаешь, в последний год на острове, – (перед тем, в кафе, она рассказывала мне, что работала геофизиком на острове Колгуев), – со мной произошли странные перемены. Я вдруг почувствовала, что я – баба. Казалось бы, должно быть наоборот: обстановка там такая, что лучше быть мужиком – грубость, матерщина вокруг, тяжелая работа, все время в брюках… А мне вдруг так захотелось надеть платье и попасть в лето – настоящее, а не северное, без комаров, чтобы можно было купаться и бродить по цветущим душистым лугам…

Она закрыла глаза и сидела какое-то время молча, слегка раскачиваясь, словно под ветром душистых лугов. Потом вдруг промолвила:

– Жить не хочется…

«Ну вот, – подумал я, – нашел брата, вернее, сестру по несчастью. Осталось только обняться и зарыдать вдвоем». Посидев молча, как будто постигая глубину чужой скорби, я проговорил наконец:

– Не думай так. Все у тебя будет. Встретишь нормального парня…

Она покачала головой:

– В том-то и дело, что не встречаю. Видимо, эталон завышен… Понимаешь, если бы я захотела, мы с ним были бы вместе… Но я сама от него отказалась. Я себя удержала. Ограничила себя…

– Для чего? Ты мазохистка, что ли? Или экспериментатор над собой?

– У него семья, он безумно любит Светку, свою дочку, у него много друзей… знаешь, есть люди, их называют неформальными лидерами, такие всегда в центре… Ему пришлось бы все это бросить и куда-то со мной уехать… оставаться было бы невозможно, ведь это маленький городок. И я знаю Светку: она бы не простила ему, если бы он бросил ее мать.

– А кто он?

– Преподаватель. Он читал у нас геофизику. Это был единственный в моей жизни человек, которого я чувствовала каждой клеточкой. Стою в коридоре, например, и вдруг все во мне словно всколыхнется. Поворачиваюсь: он идет. То ли по походке, то ли по дыханию угадывала… На лекциях – как это было здорово! – говорит, говорит, потом слово-два как бы между прочим, а я знаю, что они предназначены мне. Какое чудесное было время!.. Когда мне сунули в руку диплом и я отправилась домой – иду и думаю: «Вот получила какую-то корочку, а потеряла возможность быть рядом с человеком, без которого не могу жить…» Меня догнали наши девчонки, потащили в парк. А там на лужайке бродил зеленый попугай. Не знаю, откуда он взялся… Когда он взлетел, одна девочка сказала: «Это упорхнула наша зеленая студенческая юность…» А потом мы пошли в кино – «Мой ласковый и нежный зверь»… И как я ревела!..

Она примолкла, и вроде бы громче зазвучала музыка, рыдающая, ранящая душу. А у Ниночки снова бежали по щекам слезы. Она и впрямь раскисла. Я, уже не церемонясь, обнял ее, и по моей шее на грудь и прямо под мышку зазмеились прохладные струйки.

– Прости меня, я что-то совсем…

– Ничего, мне нравится, когда люди не стыдятся своих чувств, – соврал я, ибо не знал сам, нравится это мне или нет, но сейчас мне нравилась она, и потому я сделал это обобщение.

– Я устала быть сильной, – всхлипывала гостья. – Хочется хоть немного побыть беззащитной, чтобы кто-то постоял за меня.

И пока она всхлипывала, я, подбирая губами слезы с ее щек, неторопливо расстегивал ее кофточку.

– Какой ты… – пробормотала она, когда я уложил ее на подушку. Она сняла очки и близоруко смотрела мне прямо в глаза.

– Какой? – поинтересовался я.

– Такой же, как большинство мужиков. Пользуешься моей слабостью… моей женской физиологией…

– Я лишь хочу доставить немного радости тебе и себе, – сказал я, целуя ее подрагивающие груди. – Можем мы дать друг другу хоть крошку радости?

– Ну вот, – через час, одеваясь, вздохнула она. – Собиралась уйти от тебя в восемь, а уже одиннадцать. Разоткровенничалась с тобой, и к чему это привело? Это оттого, наверное, что мы с тобой, по всей видимости, больше не столкнемся – завтра утром я уезжаю… А может быть, я почувствовала, что ты меня поймешь. Что-то в тебе есть такое… близкое мне. И мне действительно стало легче. Как ни странно. Может, я этого и хотела… У меня давно этого не было. Ты знаешь, поначалу мне было тебя как-то жалко, хотя я не жалостливая… А потом я поняла, что ты умеешь держаться.

– С чего это тебе вдруг стало меня жалко? – во мне снова заговорило уязвленное самолюбие.

– Ну, как тебе объяснить… Не знаю. Мне показалось, что ты вот живешь… и у тебя нет ничего, за что можно держаться в жизни – любви, например, любимого дела… Я, правда, мало тебя знаю. Может, у тебя и есть какая-нибудь цель…

Знала бы она, насколько близка к истине!

– Нет, в данный период у меня и вправду нет никаких целей, – признался я. – Какой-то период безвременья, потерянности… Ты все верно заметила.

– Надо переждать. Время помогает, я знаю, – теперь уже она утешала меня. – А потом обязательно появится что-то или кто-то. Может быть, любовь, может, цель… Я хочу записать тебе стихотворение.

– Валяй.

На редкость красивым почерком она вывела на обрывке бумаги четверостишие – что-то о душе, любви, о непознанности счастья.

– Ах ты мой поэт! – обнял я ее за талию.

Она стояла передо мной и перебирала мои волосы, а я дышал ей в живот. Пустил сквозь ткань долгую горячую струю воздуха:

– Передаю тебе это тепло на память. На очень, очень недолгую…

Как ни странно, эта нечаянная краткая близость немного оживила меня. Столько на земле неразделенных или нереализованных любовей, а я зациклился на себе одном. Но все же я не такой уж безнадежный эгоист, я, как оказалось, способен сочувствовать. Значит, не совсем еще труп. И не все еще потеряно. Я отправлюсь к Ане, завтра же. И не для того, чтобы переманить ее, а чтобы помочь выпутаться из паутины этого азиатского хищника – с мыслью о ней, а не о себе. Надо забыть о себе, забыть свое разросшееся, затмившее все вокруг «Я».

И засыпая, я старался всеми мыслями, всем своим существом оторваться от себя и устремиться к ней, пожертвовать своей гордыней, своим сволочным Эго хотя бы ради одной женщины.

Глава 32. СТЫЧКА В КАРЬЕРЕ

Сидя на корточках у кромки воды небольшого озерца в глубине котлована, я мерно покачивал, словно колыбель, наполненный грунтом лоток. Сквозь прозрачную воду было видно, как вниз по уклону дна клубящимися желтовато-белыми волнами уходит смываемая с лотка глинистая муть.

Ветерок гонит по поверхности водоема янтарные березовые листочки. Глыбы мраморов, бесформенные, изъеденные дырами, как будто подались вперед, точно заинтригованные наблюдатели, пытающиеся заглянуть старателю через плечо.

Волнение, ожидание удачи нарастали в моей душе по мере того, как на дне посудины оставалось все меньше содержимого. Несмотря на нетерпение, я действовал осторожно, почти ласково, словно обращался с женщиной или с ребенком. Легонькой складочкой пробегала каждая новая порция воды, слой за слоем удаляя тонкий песок. В работе с лотком я уже мог считать себя специалистом. Я знал теперь, что отмою шлих в любых условиях, хоть в крохотной грязной луже.

Отмыть мастерски шлих, замечу, – дело десятое. Главное – найти место, откуда брать материал для промывки. Даже в заветном местечке Радика далеко не всякая впадина и щель оказывалась продуктивной.

Но в этот раз я был уверен, что стараюсь не зря: разгребая глубокую, запечатанную сверху глиной трещину-промоину в скале, я докопался сперва до серого песка (уже хорошо!) с галькой и обломками мрамора (самое то, как говорит Радик), а затем в глубине щели на шершавой, как терка, поверхности камня впервые визуально, еще до промывки обнаружил несколько золотинок. До сих пор такое удовольствие выпадало лишь Радику. Трудился я, используя геологический молоток на длинной рукоятке, железную скобу (чтобы выковыривать песок из самых узких трещинок), столовую ложку, метелку, похожую на большущую зубную щетку (выметать дно ложбинок и выемок). Но сейчас мне пришлось наслюнявить палец и им уловить желтые пластиночки. Я совал их в рот, отмывал слюной и сплевывал в полотняный мешочек. И почти трепетал от предвкушения: ведь если еще до промывки я собираю вручную золотины, то что же мне уготовано в лотке?!.

И вот на дне лотка постепенно обнажаются мелкие камешки, перекатываются под слоем воды, точно кизиловые косточки, агрегаты кианита, серые и зеленоватые, и из-под взмучивающегося песчаного осадка пробивается уже хорошо знакомый торжествующий блеск. Я прикрываю на мгновение глаза, чтобы унять захлестывающее меня волнение. И снова открываю: вдоль всего желобка, разделяющего пологие плоскости посудины, на ее черном фоне непрерывной цепочкой выстроились зерна солнечного металла…

– Кто такой? – внезапно прозвучало у меня за спиной.

Я вздрогнул и быстрым движением затопил лоток.

Сзади стояли два парня. Одного из них, одетого, несмотря на теплый день, в черную куртку из искусственной кожи, я без труда узнал. Это был Андрей, которого не так давно я заставил покинуть дом Радика. Второй, в грязной майке и мотоциклетных очках на лбу, дотемна загорелый и какой-то взъерошенный, был мне незнаком.

Андрей, нервно кривя рот то в одну, то в другую сторону, видимо, покусывая изнутри щеку, поигрывал короткой саперной лопаткой. Его напарник держал в руках мой молоток, сметку и ложку, оставленные мной у трещины. Все это парень поочередно побросал в озеро. Так что у меня оставалась лишь скоба, которую я захватил с собой, чтобы счищать ею с ботинок налипшую глину. И сейчас я медленно выпрямился, сжимая эту скобу в кулаке.

– Где наша проходушка? – проговорил Андрей. (Пришедшие теперь обеспокоенно поглядывали на скобу у меня в руке.)

– Какая еще проходушка? – отозвался я, уже начиная догадываться, что речь идет о портативном промывочном агрегате, который забрал Радик.

– Будто не знаешь, – напарник Андрея кивнул на рифленые отпечатки моих ботинок на вязкой светло-серой глине. – Там точно такие следы.

– Не брал я никакой проходушки, – негромко, но твердо проговорил я.

Те еще немного постояли, злобно глядя на меня.

– Тут наше место, запомни. Если еще раз тебя тут застукаем… – Андрей выразительно потряс лопаткой.

Они выбрались по корявым известняковым уступам наверх.

– Я не забыл, как ты меня прогнал, – обернулся Андрей, прежде чем скрыться из виду.

Через минуту послышалось фырканье заводимого мотора.

Вот, значит, до чего увлекся, подумал я, не услышал даже, как подъехал мотоцикл…

Я извлек из-под воды лоток. На его дне сиротливо маячили всего две или три желтых крупицы. Придется начинать все заново.

…Я брел, глубоко увязая в глине, сгорбившись, поскольку плечи мои отягощал груз – целый рюкзак грунта из той самой промоины. Это был заведомо богатый материал. «Хороший грунт, – сказал бы Радик. – В нем должно быть». А еще в кармашке рюкзака таился маленький хлопчатобумажный мешочек, в уголке которого можно было нащупать нечто, напоминающее зерна крупы.

Я сбросил поклажу на краю березовой рощи, частично съеденной карьером. Внизу, под обрывом, рябило озерцо. Здесь, в безопасном месте, я и промою добытый грунт. Но пока что я развел костер, повесил над ним алюминиевый котелок со ртутной (как уверяет Радик) озерной водицей. Первым делом надо было бы переписать с клочков бумаги в пикетажку второпях набросанные маршрутные наблюдения. Но вместо этого я залюбовался позолоченными осенью Березовскими сопками напротив, белесыми выкошенными луговинами в их подножии, пустынным озерцом внизу и полощущимися в голубизне неба надо мной ветвями берез.

Вместо пикетажки я извлек из полевой сумки свой истрепанный блокнот и записал: «Впечатление, будто осень, уходя, оставляет на ветках лоскутки своих ярких платьев…»

Перечитав, подумал: я, как уродливая барышня – пытаюсь прикрыть, разукрасить такими вот красивостями свое духовное пепелище. Вырвал и швырнул лист с последней записью в костер.

Глава 33. ТЕПЕРЬ НАВСЕГДА

…И я отправился в ставшее мне отвратительным общежитие. Я был взвинчен. По дороге я мысленно репетировал предстоящую встречу в ее худшем варианте. Воображение настолько живо рисовало мне вероятную сцену, что пассажиры в трамвае сторонились меня, пугаясь, очевидно, моего зверского лица.

Мне представлялось, как я шагаю по длинному неровно освещенному коридору и слышу долбящую и сверлящую слух музыку. По мере приближения к комнате Армена шум усиливается. Я толкаю дверь. Или как в фильмах-боевиках – вышибаю ее ногой. Грохочущие звуки вырываются на свободу. Посреди комнаты в сизой мгле табачного дыма вихляются несколько пар, все полуголые. Это оргия. В одном из танцующих я узнаю Армена. Он конвульсивно двигает чреслами перед девицей, стоящей перед ним на коленях и задравшей на себе платье. Другой вариант: на коленях стоит он, а она вертит задницей перед его физиономией.

За толкущимися, ломающимися фигурами я не сразу замечаю Аню. Она сидит на кровати… Нет, даже не так: на кровати сидит какой-то незнакомый мне тип, а Анна расположилась у него на коленях, обнаженная по пояс. Ее светлые волосы распущены, губы ярко накрашены, на плече татуировка. (Откуда-то из памяти всплыл плакат, на котором худосочная, но грудастая красотка занимается сексом с чудовищным лоснящимся омерзительным драконом, обвившим ее изящное тело своим буро-зеленым слизким хвостом.)

Аня волнообразно покачивает плечами, что-то говорит, широко открывая рот, улыбается и закатывает глаза.

Или же: она лежит на кровати под каким-то чуваком. Они бесстыдно спариваются.

С минуту я стою у порога, не в силах сдвинуться с места. Наконец, превозмогая нервную дрожь и дурноту, пробиваюсь через скопище танцующих и, остановившись в шаге от Ани, ловлю ее руку.

– А-а, это ты… – все с той же развратной улыбкой поворачивается она ко мне и смеется: – Весело у нас, правда? Хочешь с нами веселиться? – (глаза ее пустые, почти не узнаваемые).

– Аня, пойдем отсюда. Одевайся! – решительно дергаю я ее за руку.

А еще лучше – не говоря ни слова, сдернуть ее с коленей того ублюдка (или выдернуть из-под него), подхватить на руки и унести. Голую? А хоть и голую!

Скорей всего, она будет сопротивляться:

– Ты кто такой?! Я тебя не знаю! Отвяжись от меня, ненормальный!

Вероятно, ее попытаются отбить дружки Армена.

– Ты что, не понял? Оставь ее и вали отсюда! – подступят ко мне двое или трое парней.

Завяжется драка. Последуют взаимные удары. Аню уроним на пол. Я опрокину стол, со звоном посыплется какая-то посуда, бутылки. Грохот музыки, крики, ругань…

Меня поволокут к двери.

– Аня! – буду кричать я. – Аня, я люблю тебя! Аня, очнись. Беги! Прошу тебя!.. Беги от этих подонков!

И в грохоте музыки мне покажется, будто она рыдает, но, обернувшись, я увижу ее смеющееся лицо.

– Какая Аня?! – донесется до меня. – Нет больше Ани. Я другая, я распутная женщина! И я тебя ненавижу! Слышишь?! Ненавижу!!! Проваливай!

Но я так просто не сдамся. Я буду биться за нее со всеми и с нею самой. Я выломаю им дверь, меня будут вышвыривать, а я – снова буду врываться к ним, крушить все – аппаратуру, мебель. Я заставлю их уступить. Я заберу ее! Пусть меня хоть искалечат, пусть она искусает и исцарапает меня, но я ее заберу!!!

…И вот теперь я шагал по тому самому коридору, встречая знакомые лица, но даже не отвечая на приветствия.

Из комнаты Армена и впрямь доносилась музыка, и довольно громкая, хотя более мелодичная, чем в моих видениях. Я не стал вышибать дверь, но несколько раз громко стукнул (для начала). Никто не отозвался. Я приотворил дверь, шагнул, угодил лицом в «соломку». Раздвинув подвижные разноцветные фаланги, я сразу увидел их. Их было только двое – он и она.

Армен двигался по комнате в ритме музыки, а Аня находилась у него на руках. И у нее… лучше бы я не видел этого никогда, это оказалось гораздо убийственнее, чем мои мрачные фантазии… – у нее в глазах было такое сияние, такой восторг, что я попятился растерянно, медленно прикрыл дверь и медленно поплелся прочь…

Говорят, человечество прощается со своим прошлым смеясь. Я прощаюсь со своим прошлым если не плача, то уж, по крайней мере, далеко не с легким сердцем.

Глава 34. БРАТКИ

Вечером нас навестили братки.

Сперва послышался шум подъехавшей автомашины, громыхнули ворота. Кто-то, стуча башмаками, поднялся по ступеням в дом. Через минуту оттуда прозвучало:

– Радика нет, Бурхана нет. Какие-то мужики спят. Гости приехали – никого не е…т. Приехали и приехали – и в рот компот!

Затем в кухню, где находились лишь я и Бурхан (наши час назад отправились на покой, Радик не вернулся с охоты, а Гайса несколько дней назад отчалил наконец домой), ввалились пять человек.

– Где Радик? – по-свойски уселся на лавку самый крепкий из них, обритый, большеголовый, с маленькими узкими глазками и сморщенным, как будто выражающим недовольство лбом. (Мне вспомнились помидоры или тыквы с человеческими чертами из мультфильмов или телерекламы.)

– Закуска найдется? – со стуком поставил он на стол-топчан две бутылки водки.

Другие также без церемоний рассаживались, откупоривали бутылки, ополаскивали из чайника стаканы. Большинство – коротко или наголо остриженные, мордастые, в спортивных трико. Один, лысый абсолютно (его так и называли – Лысый), с наиболее корявой мясисто-красной физиономией, был в шортах и грязной майке.

Бурхан, не иначе как в предвкушении выпивки, кинулся к здоровяку с объятиями:

– Бы-ли-и-ин! Мара-а-ат! Полгода тебя не видел. Сейчас все сделаю… Яичек свежих… – засуетился он, грохнул на плиту сковороду.

– Мы торопимся, – пробурчал один из пришельцев.

– Пусть делает. Давай, Бурхан, похлопочи, – одобрил хозяйское рвение Марат. – Чай есть? – спросил он.

– Конечно! Марат! Горяченький! Запаренный! – вскричал радостно старик.

– Ты не понял, – поморщился тот. – Заварка есть?

Получив от Бурхана пачку, он сыпанул в горсть, а затем отправил в рот черную рассыпчатую горку заварки, разжевал старательно и запил водой, пояснив с небрежной усмешкой:

– Организм допинга требует.

Затем, взявшись за бутылку, неожиданно повернулся ко мне:

– Выпьешь с нами? Тебя как звать?

Я назвал себя, но от выпивки отказался. Настаивать не стали.

– Чем занимаетесь? Геологи? Откуда? Из Питера? Ого. Что ищите? – как бы между делом без видимого интереса расспрашивали они. – И золото попадает?

– Нет, золото нас не касается, – дипломатично пояснил я. – И вообще мы промываем лишь до серого шлиха.

– На трубе ваши парни моют?

«Все знают», – отметил я про себя.

– Это ваши пробы сушатся? – кивнул один, рыжеватый и улыбчивый, на дальний край печи, где неровной шеренгой выстроились пузатые мешочки. – Можно посмотреть? – он взял мешочек, развязал тесемки, насыпал содержимое на ладонь, показал приятелям.

– Все лето тут? – энергично жуя лепешку с парящей пузырчатой яичницей, поинтересовался Марат. И опять: – Откуда вы? Из Питера? Ого.

Мои ответы они, похоже, пропускали мимо ушей или притворялись, якобы пропускают. При всей их внешней раскрепощенности, небрежных, как будто ничего не значащих вопросах, я улавливал время от времени чей-нибудь цепкий настороженный взгляд.

– Наливай! – уже требовал Бурхан; он вдруг покачнулся и едва не сел на сковородку с остатками яичницы, стоящую на столе-топчане. – Марат! Бы-ли-и-ин! Сейчас я картошки пожарю.

– Мы торопимся. Выпьем еще и поедем.

Марат вытащил сигарету из оставленной Мишкой пачки.

– Сначала возьму, потом спрошу, – без улыбки пошутил он. – Не убьют… не убьют же!

– Порвут, как грелку! – хохотнул рыжий, и вся братва заржала над избитой шуткой.

– Охотитесь? – спросил я, зная, что не охотятся, но желая увидеть их реакцию.

– Охотимся, братуля, – со смешком согласно кивнул Марат и добавил: – Но на особую дичь. Радик нам нужен, – прибавил он как будто нехотя. – Ладно, поехали мы. В Кособродку слетать надо. Скажи Радику, что я еще к нему заеду, – бросил он Бурхану.

И, дожевывая куски, вся гоп-команда потопала к выходу.

Едва стих рокот автомобиля, как Бурхан внезапно сменил любезность на гнев:

– Бандюганы драные! Мафия, ты понял? Я их всех знаю. Увельковские бандиты. Шпана! Они тут много дел наделали… Хорош, я все сказал, – резко остановил он себя и, выпятив нижнюю губу, потряс перед моим лицом сжатым коричневым кулаком, натужно просипел: – Ладно… Все нормально. Я – спать.

Глава 35. ПРОПАЖА

После первого (возможно, разведочного) визита банды я решил, что оставлять мешочек с намытым золотишком в комнате на столе, по меньшей мере, неразумно. Хоть это и не кружка золота, как у покойного Стефана, но все же граммов около десяти будет. Перебрав в уме разные варианты, я спрятал его в глубине своего спального мешка – между ватным коконом и брезентовым чехлом.

Да и не только бандитов следовало опасаться.

Однажды Радик рассказал историю о том, как его навестили «фээсбэшники».

Явились они, как те бандиты: на обычном жигуленке, с водкой. Только вели себя чуточку скромнее. «Стакан не дадите? А хлеба? Давай с нами выпей». А как вместе выпили, взялись расспрашивать: есть ли золото, моют ли? «Моют помаленьку» – «А кто?» – «Приезжие». Тогда они давай Радика подбивать: ты, мол, без работы, на что живешь? Дескать, посматривай, кто тут моет, и нам сообщай. Радик на это: «Что мне их, выслеживать?» – «Нет, зачем? Замечай только: сколько человек, во что одеты, и номера машин записывай. И за этакую малость будет тебе стабильное жалованье». Радик: «Да некогда мне по карьерам лазить. Хозяйство у меня – огород, конь, сено косить надо, картошку собирать…» – «Ну смотри, надумаешь – вот тебе телефон. Мы же к тебе по-дружески. Вот, например, ружьецо у тебя не зарегистрировано, так мы же ничего не говорим, понимаем. И ты пойми…» И укатили: дескать, мы тебя еще навестим.

– А ведь приехать и с обыском могут, – заключил Радик. – Ведь знают, что народ моет. И из охотников наверняка кто-нибудь разболтал в Пласте: мол, подозрительные люди постоянно что-то промывают под дамбой возле труб.

Рассказал он еще и о том, как два года назад несколько геологов нелегально намыли здесь золото и везли его с собой в Москву, хорошенько припрятав. Кто-то на них, видимо, настучал, и им прямо в поезде устроили обыск – выпотрошили рюкзаки, спальные мешки, сумки – и нашли… в тюбиках с зубной пастой.

Поразмыслив, я решил, что спальник – такое место, которое в первую очередь может подвергнуться досмотру. И я сунул ценный мешочек (внешне не отличающийся от других мешочков для образцов) в кармашек своего потасканного маршрутного рюкзака, похожего, скорее, на котомку нищего бродяги, чем на предмет снаряжения современного геолога. Самый же крупный самородок (в форме пирамидки) утопил в сухой заварке, которую также в полотняном мешочке брал с собой в маршруты.

Вечером после работы я небрежно бросил рюкзак под навесом открытой террасы в одну кучу с другими рабочими рюкзаками, грязными рудными мешками, Мишкиными ситами и тазами. Тут уж он точно не привлечет ничьего внимания.

Ночью к Радику опять кто-то приехал, похоже, Раис. Пьяные голоса из кухни мешали мне спать, тогда как коллеги мои давно уже разливались сладкими руладами. Только Мишкин спальник лежал, свернутый рулетом. Видать, шлиховщик пьянствовал вместе с башкирами.

На свою беду, я вспомнил про золото. И теперь мне мерещились разные варианты его исчезновения.

Очень зримо, как это бывает в бессонные ночи, представилось: хмельные мужички решают заварить чайку, на столе заварку не находят, и Мишка копается в маршрутных рюкзаках, надеясь отыскать чьи-нибудь остатки чая. И натыкается на тот самый мешочек. Заваривают, после чего выбрасывают распаренные «эфеля» (вместе с самородком) в яму с отходами.

И словно в подтверждение этих догадок отчетливо послышались у ворот чьи-то шаги и шлепки как будто вываливаемой из чайника заварки.

Или воображалось, будто Раис кинул свою торбу на кучу рюкзаков, а уезжая, прихватывает по ошибке мой злосчастный рюкзак…

Конечно, я мог бы встать, выйти на террасу и принести рюкзак в комнату. Но, во-первых, не так-то просто было бы отличить его в темноте от других рюкзаков, а во-вторых, я прекрасно сознавал, что все это не более чем мнительность и фантазии одурманенного бессонницей рассудка.

Утром я даже не вспомнил об этих ночных бреднях. Спокойно сделал на травке за огородом зарядку, напился молока и стал собираться в маршрут. Однако среди разбросанных на террасе вещей моего серо-коричневого рюкзака не оказалось…

Башкиры мертвецки спали. Виктор Джониевич ушел в маршрут. Кириллыч с Мишкой неторопливо укладывали в повозку, «арендованную» у хозяев, свою амуницию – лотки, сита, ведра, готовясь везти все это к трубе, в Мишкину лабораторию.

– Что-то я рюкзак свой не найду, – пробормотал я насколько мог хладнокровно.

– А где ты его вчера оставил?

– Вроде бы вместе с остальными…

Теперь уже втроем мы осматривали террасу, заглядывали в кладовку, тормошили пузатые баулы в комнате. Но все изыскания ни к чему не привели.

– Бери мой, – великодушно предложил Владимир. – Мне он сегодня не понадобится.

– Да у меня там котелок… – мялся я.

– Возьми кастрюлю, прикрути к ручкам проволоку – и готово, – убеждал начальник. – А рюкзак твой был старье, фиг с ним.

Но я продолжал потерянно бродить по двору, будто склеротик, заглянул даже в стойло к лошади.

– Брось, не трать время, – твердил Колотушин, плетясь за мной по пятам.

Проснулись Радик с Тагиром.

– Не знаю, кто мог взять… – озадаченно застыл на крыльце Радик. – Раис? Раис без спросу не должен…

– Да кому он нужен! – вскричал Кириллыч. – Конечно, может быть, он дорог Федору как реликвия…

Никому не могло бы прийти в голову, что я хранил в этом рванье золото.

«Все труды насмарку», – досадовал я. Но дело было даже не в трудах. Мне казалось, что для меня это не просто золото, а материализованный кусочек давнишней мечты. А может быть, все гораздо прозаичнее, и я лишь хотел почувствовать себя столь же богатым, как Армен?…

Тагир тем временем отправился за водой к колодцу.

Возвращался он, неся в одной руке ведро, а в другой – что-то светло-коричневое. Еще издали я опознал пропажу.

– В траве валялся, – доложил, довольно улыбаясь, мальчишка.

Но я не улыбался. Я был уверен, что кто-то уже «прошмонал» все карманы рюкзака, для чего, разумеется, и стащил его. «Кто-то меня все же выследил», – предположил я.

Каково же было мое изумление и радость (почти детская), когда я нащупал оба злосчастных мешочка. Не было лишь полиэтиленового пакета с остатками лепешки, которую я не доел вчера в маршруте.

– Собаки! – осенило меня. – Собаки утащили. Лепешку нанюхали.

– А я думаю: на кого это Барсик лает под утро?! – с похмельной веселостью воскликнул Радик. – Уж не гости ли снова?

Несмотря на благополучный исход, история эта немного меня обеспокоила: не привело ли мое поначалу вроде бы несерьезное увлечение золотодобычей к тому, что в душу мне незаметно прокрался пресловутый «желтый бес» – та самая алчность к золоту, столь убедительно описанная во многих романах?

Глава 36. ГАЛЯ И ГУЛЯ

– Хорошо, ребята, вот хорошо, – приговаривает Бурхан, сгребая вилами в кучи толстую, еще зеленую ветвистую картофельную ботву. – Дело нужное. А картошка в этом году уродилась, да… Уральская!

Он причмокивает губами и подергивает плечами, и кривится в улыбке.

Я, Кириллыч, Мишка и Радик работаем лопатами, Тагир собирает картошку в ведра.

День выдался стылый, ветреный, желто-синий. Густо пахнет черноземом, сырым картофелем, ботвой. Лицу горячо от частых наклонов, а спину прохватывает осенним холодком.

Тишину нарушает гул двигателя, от дороги тянется пыль из-под колес приближающегося «КамАЗа». За домом машина притормаживает, недолго стоит и катит обратно.

– Галька с Гулькой приехали! – слышится со двора возглас Тагира.

– Это дочки мои! – бросает вилы Бурхан. – Сейчас познакомитесь. К батьке приехали!

Долго никто не появляется. Наконец слышатся мелодичные голоса и показываются две девушки, одетые в рабочее. Мужские пиджаки (видимо, из здешнего гардероба) висят на них, точно в шкафу на плечиках. И тем не менее мы не в силах отвести от приехавших глаз.

Одна из них – черноволосая, с тонким с горбинкой носом и черными блестящими цыганскими глазами – Галя. «Эта вся в меня, в батьку, – вполголоса охарактеризовал ее мне счастливый старик. – А Гулька – та в мать пошла».

Гуля, которая пошла в мать, – светлокожая и светловолосая, с более мягкими чертами скуластого лица, раскрыленным, но аккуратным носиком и тонкими выгнутыми бровями над карими миндалевидными глазами. Она отличается от сестры еще и каким-то печальным спокойствием. Ходит плавно, прямо, даже чуть откинувшись назад, и слегка враскачку.

Прибывшие тотчас же бойко взялись за дело – принялись выбирать вывороченные из жирной черной земли желтовато-белые и лиловые картофелины. Загремели о борта ведер увесистые клубни. Я невольно напрягся, ускорил работу.

– Отдохните, – предложила мне черненькая Галя, бросив на меня быстрый оценивающий взгляд, – а я покопаю.

– Ничего, нормально, – на секунду распрямил я спину.

– Что, девушки приехали – сразу работа пошла?! – проорал с конца ряда Володька.

– Да вы и без нас уже пол-огорода осилили, – возразила Галя. – Что бы мы без вас делали?

– А мы без вас?! – кричал повеселевший начальник.

Через какое-то время уже казалось, будто мы не первый год вместе копаем картошку.

– В вашем наряде хорошо границу переходить, – острю я.

– Это почему же?

– Не жалко, когда собаки станут драть. А если честно, то вы и в нем неотразимы.

– Шутник, – усмехнулась Гуля, сидящая на корточках и энергично разгребающая руками лунки.

– На будущее лето опять к нам приедете? – повернулась ко мне Галя.

– Картошку копать, – прибавила Гуля с улыбкой.

– Лучше вы к нам в Питер, – ляпнул тоже улыбающийся Мишка.

– Нет, это тут вы свободны, а там, небось, у всех жены, – проговорила Галя, постреливая черными глазами и как будто ожидая от нас подтверждения или опровержения своих слов.

– По-всякому, – брякнул я.

Когда позднее, уже в первых голубоватых сумерках, вновь собирали в ведра рассыпанный для просушки урожай (голова к голове), Галя неожиданно спросила:

– И у кого же из вас по-всякому?

Окончательно сгустились сумерки. Мы с Галей, сидя рядышком на корточках, добирали последнюю картофельную мелочь.

– Вон это поле за огородом… – кивнула девушка в сторону темного глубокого пространства степи. – Как посмотрю на него, так вспоминаю, как по нему ко мне парень ходил. Сам он из Пласта, а здесь работал когда-то в артели. Батя говорил: надо поле заминировать. Лучше бы заминировал… Ко мне ходил, а сам все на Гулю посматривал… – она помолчала, потом опять поглядела в темную сквозную пустоту степи и тряхнула головой: – Все чудится, будто вот сейчас покажется… Даже страшно.

– Может, и вправду покажется? – хмыкнул я.

– Нет, уже не покажется.

– Куда же он делся? – продолжал я весело. – Не на мине же подорвался…

– Нет, утонул.

Я внутренне вздрогнул и повернулся к ней. Затем спросил осторожно:

– Прости, его, случаем, не Стефаном звали?

– Да, Стефаном. Откуда ты знаешь?

– Так, слышал кое-что…

– Он здесь в разрезе утоп. Тебе, значит, рассказывали…

– Рассказывали, но немного по-другому.

– Да, всякое болтают, – уклончиво ответила девушка, и как-то диковато, как мне почудилось, блеснули в темноте ее глаза.

После работы все набились в тесную кухоньку.

Как отрадно было слышать среди глухого мужского гомона такие волнующие, переливчатые, чудесные женские голоса! Видимо, я все же потихоньку оживаю, а ведь боялся, что окаменел навсегда…

Гуля начисто перемыла всю посуду. Галя застелила стол-топчан чистой бумагой, которую с небывалой щедростью выделил ей прижимистый обычно Колотушин.

– Бурхан свое рабочее место не узнает, – заметил недавно вернувшийся из маршрута Сыроватко. Старую выгоревшую энцефалитку он успел снять и натянул новенькую.

– Посуда с девушками убежит, не захочет с нами оставаться, – острил в своем духе Володька.

– Женских рук здесь давно не хватает, – продолжал Виктор Джониевич, намекая на бобыльство Радика и Бурхана.

– Это да, – со вздохом согласились сестрицы.

– А нам хватает?! – воскликнул я. – Все, в следующий сезон берем повариху. Молодую!

– Гулька, тренируйся, может быть, тебя возьмут, – хихикнула Галя.

– Возьмем и без тренировки! – прокричал разухарившийся Мишка.

Наш промывальщик с самого начала проявил заботу о девушках: Гале, забывшей домашнюю обувь, дал свои тапки, Гуле уступил уютное местечко на табурете у горящей печи.

В отличие от меня, он, похоже, делает это без всякого расчета, естественно. А я ухаживаю, когда это входит в мои планы. Или вообще не ухаживаю. Общага, а потом Аня избаловали меня. И напрасно…

Глава 37. ВЕЧЕР ПОСЛЕ БАНИ

Итак, в нашей жизни появились две молодые интересные женщины. Молодые и свободные.

Галя, как скоро выяснилось, разведена, живет в селе, в частном доме, в семье Гайсы, а Гуля вдвоем с шестилетним сынишкой – в Троицке, в своей квартире. «Одна деревенская, другая городская», как шутит Тагир. Галя разведенная, Гуля – вдова, ее муж разбился пьяный на мотоцикле, что на Урале и в Сибири дело обычное.

На другой день урожай докопали. Уже с обеда задымила труба бани. Бурхан в порыве благодарности поскакал на лошади в Березовку за самогоном.

Решали, в какой очередности париться. Мягкая, уравновешенная Гуля, оказывается, любила жаркую баню, а бойкая горячая Галя – уже поостывшую.

– Я тоже предпочитаю жаркую, – признался я.

– Тогда идите вдвоем с Гулькой! – не замедлила подшутить Галя.

– Хорошая мысль, – игриво посмотрел я на Гулю. – Мне она нравится.

Прозвучало это двусмысленно: то ли мысль нравится, то ли сама Гуля.

– А что, пошел бы? – с любопытством зыркнула на меня молодая женщина.

Я приблизился губами к ее уху и громко прошипел, так чтобы все слышали:

– Ни-за-что.

– Это почему же? – как будто оскорбилась за сестру Галя.

– Потому что остальные меня распнут. Под видом борьбы за нравственность. А на самом деле – из зависти.

– Бурхан-то тебя точно на вилы насадит, – вставил оказавшийся поблизости Колотушин.

– Это он может, – подтвердила Галя.

После бани и самогона Бурхан, худой, с мокрыми, черными, прилипшими ко лбу волосами, с торчащей из-под распахнутой драной куртки темной грудью, в восторге тряс перед нашими лицами кулаком:

– Это мои дочки! Дочки мои! Вы поняли?!

– Поняли, Бурхан, – отмахивались мы.

– …Молодые, красавицы!.. Парни… но если кто тронет… – и он с силой сжал своими корявыми черствыми пальцами мою (почему-то мою) кисть.

Я невольно вспомнил про вилы.

Через какое-то время возглас Бурхана снова прервал общую беседу.

– Парни! Это мои дочки! Умницы! Красавицы! К батьке приехали! Вы поняли?! Познакомились?!

– Бурхан, уже два дня, как знакомы.

– Батя, успокойся, – пробовал усадить отца на табурет Радик.

Но тот сейчас же вскакивал:

– Мои дочки! Сыновья мои! – грубовато взъерошил он жесткие волосы Тагира. – Сами видите, какие! Вы меня простите, старого, – повернулся он к нам, постояльцам, приложив руку к сердцу.

– Отличные сыновья, – поддакнул Колотушин.

– А это мои дочки!

– Одна городская, другая деревенская, – вставил Тагир.

– Батя, тебе пора отдыхать, – взяв отца под руку, попыталась увести его Гуля.

– Молчи! – вырвался он. – Бурхан еще ого! – И старик, оголив грудь и плечи, напряг сухие, словно картонные, мышцы. И вдруг раскинул руки в стороны: – «Пар-ня-мо-ло-до-го-по-лю-би-ла-я…» – затянул он.

Виктор Джониевич, а за ним постепенно и все остальные удалились в дом – на покой. У догорающего огня печи остались лишь я да неугомонный Бурхан. Правда, к этому часу старик успокоился, притих, сидел сгорбясь, заметно пригорюнившись.

– Ты моих дочек видел? – неожиданно резко вскинул он голову и, помолчав, прибавил: – Сердце у меня за них болит. Мать их спилась… сам понимаешь… Вот и Тагир от матери ко мне убег. Нашел меня… Я тогда лошадей пас. Стал с батькой жить… с батькой стал жить, да… – тут морщинистое лицо его оживилось улыбкой, и, подавшись ко мне, он громко прошептал: – Тагирка еще лучше Радика золото находит. Радик его с собой таскает, но Тагирка хитрый: найдет и не все Радику отдает. Тот все равно пропьет, спустит, а мальчишка в обносках ходит, сам видишь…

Я глядел на рассыпающиеся, тускнеющие угли в черной топке потресканной печи и думал о том, что редко у кого жизнь протекает безоблачно. И мои собственные жизненные потрясения показались мне уже далеко не столь глобальными. Вот передо мной люди: старик Бурхан, его сыновья, вынужденные заниматься незаконным промыслом, дочки, оставшиеся без мужей, где-то его спившаяся жена… Кому из них сладко живется? Даже Радик, молодой, полный сил, постепенно втягивается в пьянство. А Тагир? Что ждет в будущем его?

Прервав мои размышления, в кухню вошла Галя. Она только что отвела отца в дом и вернулась. Я сунул в печь березовое полено, которое, густо задымив, вспыхнуло ярким факелом, оранжевым светом озарив кухоньку. Угли засияли, словно золотые слитки, золотым песком заискрилась зола. А темнота за приотворенной дверью сделалась чернее и бесприютнее.

Галя присела рядом.

– У тебя красивое тело, – кокетливо улыбнувшись, проговорила она (я сидел без рубахи, разгоряченный недавней баней, выпивкой, жаром от печи). – Спортом занимаешься, я видела утром. И не пьешь, поди…

– Приходится иногда. С друзьями или, бывает, под настроение… После бани, например, как сегодня.

– Мы так не умеем, – заявила она, и глаза ее стали жесткими. – Мы пьем – так уж пьем. Я вот тоже… как муж от меня ушел, тоже стала не удерживаться.

– По тебе этого не скажешь.

– Ты еще не видел меня такой… И хорошо, чтоб не увидел.

Я бы и сам не хотел увидеть Галю «такой». А еще меньше – Гулю. Но Гуля, как я заметил, вообще не пила.

Глава 38. ГАЛЯ

Утром, искупавшись в разрезе, я заскочил в баню, чтобы снять развешенные над каменкой постиранные носки и портянки. Распахнув дверь, я замер от неожиданности.

В еще теплом влажном сумраке, словно видение, белела женская фигура с распущенными черными волосами.

– Галя?… – пробормотал я. – Извини, я не знал… – и я попятился к выходу. Впрочем, не очень быстро.

Видимо, женщина загодя услышала мои шаги, так как успела обернуться по талии широким белым полотенцем.

– Что же ты испугался? – прямо посмотрела она мне в глаза своими черными мерцающими угольками. – Вчера ты был куда как смелый. Гульке предлагал вместе париться… Или тебя только Гуля интересует?

Я молчал, не в силах отвести взгляд от чуть приопущенных под своим зрелым весом плодов-грудей, слыша тревожные удары собственного сердца.

– …Или Бурхана боишься?…

Возможно, я и опасался Бурхана, но сейчас эта опасность лишь подогревала мои эмоции.

В следующую минуту Галя сделала еле уловимое движение торсом, и полотенце соскользнуло на мокрый пол, обнажив выпуклый живот и черный (огненно-черный!) треугольник под ним. Уже не контролируя свои действия, я шагнул навстречу и словно погрузился в темную горячую воду. Запах шампуня и чистого женского тела опьянил рассудок, черные влажные волосы облекли, опутали мое лицо. Откуда-то из гущи этих волос появлялись и исчезали жадные губы, поблескивали глаза, вырывалось жаркое рваное дыхание.

Мои рубашка, брюки скоро очутились на полу, рядом с полотенцем. Женщина поставила колено на скамью, и я подсадил ее на полок, шутливо поддерживая обеими ладонями ее крупные ягодицы.

– А ты, оказывается, бесстыдник, – глянула она из-за плеча. – Хотя мне это любо. Я сама такая… Ну иди же скорее сюда.

Полок был влажный, скользкий и узкий. Галя тоже была влажная и скользкая, и… яростная и ненасытная в поцелуях. Мне приходилось следить, чтобы кто-нибудь из нас двоих или мы оба разом не слетели в пылу страсти на пол.

О, много ли надо мужчине, чтобы почувствовать себя счастливым! Хотя бы на короткое время…

– Фё-ёдор! – донеслись снаружи голоса. Это Кириллыч с Мишкой некстати искали меня.

Вечером, когда все, по обыкновению, собрались в тесной, но уютной кухоньке, Галя неотступно кружила возле меня. То как будто случайно заденет ногой мое колено, то, беря что-либо со стола, почти ляжет грудью на мое плечо, то норовит отпить чай из моего стакана. Мне казалось, будто все замечают это и переглядываются. Бурхан был мрачен, как никогда, а в глазах Гули мне чудился укор и еще бульшая печаль.

Между тем именно Гуля занимала мое воображение. В ее мягких, сглаженных чертах лица, теплом мерцании глаз, в алых губах маленького рта, как будто говорящих о неистраченных запасах женской нежности, таилась какая-то неясная скорбь и вроде даже ожесточение. Она как будто постоянно была обращена внутрь себя или подавлена какой-то думой. Или же решала в уме неимоверно трудную задачу и мучилась, не находя ответа. Может, она до сих пор скорбит по погибшему мужу, гадал я. Или у нее что-то было с тем утонувшим в разрезе артельщиком, и теперь она тоскует по нему? Ведь Галя о чем-то таком намекала, да и Чайка уверяла, будто в этой истории замешана одна из дочерей Бурхана…

Воспользовавшись моментом, когда мы с Галей остались в кухне вдвоем (обольстительница тотчас же уселась ко мне на колени, ластясь), я спросил:

– Отчего это Гуля такая грустная?

– Есть причина. А ты почему про нее спрашиваешь? Глаз положил? А? Признавайся! – и она больно куснула меня в плечо.

В ответ я, ни слова не говоря, резким движением раздернул борта ее рубашки (так что две пуговицы отлетели), положил ладонь на торчащую грудь и сильно сжал.

– Она заняла деньги, – закусив губу, процедила женщина. – Сын ее болел сильно… Она заняла деньги на лечение… под большой процент… Теперь надо отдавать, а… а нечего.

– И много заняла? У кого? – я переместил руку на ее живот.

– Пусть это тебя… Ах, какой ты бесстыдник! Пусть тебя не волнует, это наши заботы, – Галя перехватила мою руку и сама направила ниже. Но в следующий миг резко соскочила с моих коленей. Во дворе послышался разнобойный топот и фырканье: Бурхан привел с пастбища лошадь.

– Тпр-р, бля! Тпр-р, бля! – слышались его предельно лаконичные реплики.

В ту ночь перед сном мне мерещилось не золото, не колышущийся лоток и уходящие в глубь озера клубы мути, а лицо Гули, ее редкая, как будто слегка рассеянная улыбка, призывные мягкие губы, гибкие бесшумные движения. «Странно получается, – замедленно думал я, – меня влечет к Гуле, а сошелся я с Галей…»

Незаметно я уснул, и мне приснилось, якобы меня поймали какие-то лихие люди и тащат к разрезу, чтобы утопить. И тут из-под воды навстречу нам медленно выходит утопленник Стефан – зеленый, точно окисленная медь, весь в тине, ракушках, а вместо глаз – глубокие дыры, как в мраморных глыбах. Подойдя ко мне, он снимает со своей груди и навешивает на мою шею грубо сплетенную веревку с камнем. И тотчас же мои мучители, ухватив меня за руки и за ноги, становятся на крае обрыва и начинают раскачивать. Раскачивают долго – так долго, что я уже согласен быть утопленным, лишь бы это произошло скорее. По груди елозит плоский гладкий валун.

…Внезапно разжав веки, я похолодел, различив склонившуюся надо мной темную фигуру, и одновременно ощутил на груди у себя чью-то ладонь, проникшую внутрь спальника и тихонько поглаживающую меня. По длинным черным волосам я распознал Галю. Выбрался наполовину из мешка, все еще находясь под гнетом сна.

Молча, изгибаясь, словно черная дикая кошка, девушка тянула меня за руку.

Минуты через две мы очутились в бане. На этот раз тут было прохладно, и Галя бросила на полок меховой кожух, висевший на гвозде в предбаннике. Пахло березовым листом, овчиной, сырым плесневелым деревом, остывшей золой, теплым женским телом.

– Мы с Гулей сегодня уезжаем. Рано утром Бурхан повезет на телеге в Березовку, а оттуда автобусом.

– Вы же собирались пробыть еще два дня…

– Не получается. Дай твою руку. Вот так. А теперь сожми мою грудь, как в кухне сжимал. Сильнее. Еще… Ах!.. Укуси меня…

Когда я проснулся в семь утра от жужжания электробритвы Виктора Джониевича, девушек уже не было. Обе кровати за перегородкой стояли аккуратно заправленные, валялась на полу заколка для волос. Радик с Тагиром тоже отсутствовали. Видно, отправились на охоту.

Зато перед домом у ворот я увидел белый «жигуленок» Андреича.

Глава 39. «ЗЛАЧНАЯ» НАХОДКА

Вскоре после отъезда дочек Бурхана Сыроватко отправился в Челябинск на переговоры с областным геологическим руководством. Вернулся он еще более напружиненный, чем всегда. Главный «алмазник» Южного Урала Ефим Петрович Ендовкин, курирующий нашу работу, указал ему на какие-то особенные синие глины. Мол, лет десять назад кто-то из съемщиков наткнулся в маршруте (на правом берегу Каменки) на необыкновенные синие глины, и вот теперь Ефиму Петровичу, страстному поборнику уральских алмазов, пришла в голову счастливая догадка, что то не простые глины, а, скорее всего, превращенные в глину алмазоносные лампроиты.

– Мы должны хоть на пузе исползать все карьеры, но эту синюю глину – кровь из носу – найти! – поставил нам задачу шеф.

– Боюсь, что на пузе будет не рационально, – с наигранно озабоченным видом высказался я. – Много ли на пузе проползешь? Тем более – с носовым кровотечением.

– Хватит ёрничать! – разозлился руководитель.

В результате мы с ним разделили между собой южные карьеры, те, что за рекой Каменкой, и принялись искать мифическую глину.

Я бродил по долинам (вернее, по низинам) и по взгорьям карьеров, ковырял заостренным концом молотка их глиняные стенки. Фактически я трудился за двоих, так как брал пробы и на алмазы, и на золото.

Уже третий день стояло полноценное бабье лето. Чистое, восхитительно синее небо простиралось от горизонта до горизонта. По слабо всхолмленной степи, бледно-желтые, с седыми переливами, колыхались выгоревшие травы. Березовые колки и одиночные деревья казались подлинно золотыми.

Я шагал по пологим холмам проутюженных бульдозерами старательских отвалов, перепоясанным шеренгами молодых сосенок. Примечательно: думал я не о золоте, а о женщине – о Гуле, а также о том, было ли что-то между ней и тем утонувшим в разрезе мужиком. Впрочем, глаза мои в это же время привычно отмечали все особенности окрестностей. Я научился не хуже Радика «читать» ландшафт – среди глыбовых нагромождений, впадин, неровностей дна карьеров угадывать возможные ловушки для золота. Наверное, так «чувствовал» реку, ее террасы, косы золотарь Куценко из нынче забытого читателями романа Олега Куваева «Территория».

Впереди синел водоем. Его отлогие глинисто-песчаные берега были изъедены змеящимися промоинами, постепенно расширяющимися в сторону озера. В верхах такой промоины можно взять пробу, хотя, скорее всего, она окажется пустой. Я ковырнул носком сапога влажное зализанное водой дно оврага. В сыром желтоватом песке блеснуло что-то черное. «Шерл?» – в первую секунду подумалось мне. Радик как-то показывал в своей «коллекции» черные блестящие кристаллы шерла – черного турмалина. Нет, тут что-то мягкое. Я ковырнул еще – полиэтилен. Черный мокрый полиэтилен. А в его разрыве проглядывает нечто белое… Какая-то эмалированная посудина с ржавыми трещинками. Кружка. Я собрался двинуться дальше, но что-то меня остановило. Что-то необычное было в окружающем кружку песке.

Пока еще с неосознанным, внезапно захлестнувшим меня волнением я опустился на колени, взял горсть песка и размазал его слоем на ладони. Одного мимолетного взгляда было достаточно… Запрокинув голову, я прикрыл глаза и так застыл, стоя на коленях на мокром дне узкой расщелины, среди сосенок, под синим пронзительным сентябрьским небом.

Я уже все понял, я уже твердо знал, что это за кружка, и все же не решался открыть глаза, опасаясь, что это мираж и что кружка исчезнет.

Вот что интересно: по словам Радика, Стефан спрятал свою добычу на восточном берегу озера (якобы неподалеку от чудом сохранившегося осинника, который отражался сейчас кровавым сиянием в синеве водоема), а я нашел ее на северном берегу, со стороны реки Каменки. Но, говорят, с кладами и не такое бывает…

Осторожно, как будто опасаясь, что находка рассыплется в прах, я извлек кружку из грунта. За ней тянулись обрывки полиэтилена.

Стоит ли говорить, с каким упоением ощутил я эту немую, эту ни с чем не сравнимую тяжесть обыкновенной с виду, чуть смятой и облупленной посудины?!

Я сорвал скотч и остатки полиэтилена с горловины кружки, накренил ее над ладонью. Вместе со струйками мутной воды на ладонь легко, словно смазанные жиром, выскользнули несколько самородков, выплыл желтый язычок золотого песка.

Волнение перешло в озноб. О таком количестве золота я не мечтал даже мальчишкой! Да это настоящий клад! Быстро оглядевшись из-за края промоины, точно солдат из маленького окопчика, я растеребил завязки рюкзака, сунул увесистую поклажу в рудный мешок. В другой мешок собрал горстями песок из того места, где находилась кружка. Его я промою в лотке. Шлих, пожалуй, будет побогаче, чем из самых продуктивных норок в мраморах.

Можно было бы промыть этот ценный материал и очистить содержимое кружки от попавших в нее примесей в ближнем водоеме, однако я испытывал инстинктивную потребность покинуть скорее это злачное (от слова «злато», а не «злак» в данном случае) место.

Километра через два я забрел в глубь ничем не примечательной березовой рощицы. Сел на шуршащую листву, стянул сапоги, бросил на куст портянки, развел огонь. Надо было немного успокоиться, перевести дух, угомонить эмоции. Да и по маршруту не мешало бы хоть что-то начеркать.

Молодые белоствольные деревца густо сыпали золотой фольгой. Мельтеша перед глазами, листья летели, крутясь, по воздуху, заныривали в сапоги, в рюкзак. Они обнаруживались между страницами пикетажки, в карманах куртки, в волосах, за шиворотом, в чашке с чаем. Воздух был настоян банным ароматом. Даже чай отдавал березовым листом и дегтярным духом березовых дров.

Жаль, у золота нет запаха. Будь он, это был бы, наверное, запах огня, молнии, запах каменного чрева Земли. И немного – осенних листьев.

Прихлебывая дымный горько-сладкий чай, я поглядывал на старенький, мятый, перепачканный глиной и осыпанный желтыми листочками рюкзак и думал о том, что в рюкзаке этом сейчас находится целое состояние. Ну, пусть не состояние, но все же стоимость этого металла составит сумму, какую мне не заработать в геологии и за всю жизнь.

«А Джоньич пусть ищет свою синюю глину!» – хмыкнул я не без злорадства.

Кстати, насчет глины. Упорный Сыроватко так хотел отыскать эту пресловутую глину, что в конце концов нашел. Хотя я бы синей ее не назвал. Она была светло-серой, может быть, чуть лиловатой, но никак не синей. Я рассматривал здоровенные куски этой породы, которые Виктор Джониевич, пряча за мужественным хладнокровием рвущееся наружу торжество, извлекал из рюкзака, и мысленно пожимал плечами: глина как глина, сухая, твердая, разотрешь в пальцах, послюнишь – липнет.

– Лучше ее назвать голубой, – дипломатично предложил Колотушин.

– Бледно-голубой, – уточнил я. – Или просто бледной.

– Ребята, да вы что! – шеф посмотрел на нас жалостливо, как на психически неполноценных. – Какая же она голубая?! Это та самая синяя глина, о которой говорил Ефим Петрович. Однозначно! Это уж к бабке не ходи.

«Ладно, – мысленно согласился я. – Синяя – так синяя. Посмотрим, что на это скажет сам господин Ендовкин».

Вместе с тем, скажу честно: я смотрел на сдержанно сияющего руководителя и немного ему завидовал. Вот нашел человек синюю глину – и счастлив. Она не синяя? Ничего, убедил себя, что синяя, и доволен собой. Почему же я не могу быть счастливым? Мучаюсь, не сплю по ночам… Полжизни мечтал о золоте, и вот получил – целых три килограмма, и что после этого изменилось? Вернулась ко мне Аня? Я стал счастливее, увереннее в себе? Увы… Даже такая редкостная, можно сказать, исключительная удача ничего по сути не изменила. Да это и понятно: никакое золото не способно заменить то, что я потерял – любовь женщины…

Вдобавок меня слегка тревожила мысль, правильно ли я поступил, присвоив эту находку. Ведь это золото намыл не я. Пусть его владельца и нет уже на свете, но, если рассудить, оно все равно чужое. В лучшем случае мне должно полагаться двадцать пять процентов, как это принято в отношении кладоискателей. А если подходить строго, то все это золото принадлежит государству, так как добыто хищническим путем.

Хотя вряд ли я решу отдать найденный клад государству (нынешнему государству).

Глава 40. ДИКАЯ ВИШНЯ

Я полулежал на нарах (мы сколотили их с Мишкой, когда нам надоело спать на полу) и не спеша переносил маршрутные точки с топокарты на карту фактического материала (был камеральный день). Меня отвлек от этого занятия рокот тракторного двигателя. Сунув карты обратно в папку, я быстро поднялся: мне почудился голос Гули.

Через минуту я уже встречал ее у ворот.

Гуля приехала на один день. Ее подвез трактор, направляющийся на вачу, где ломали на металл брошенное старательское оборудование. Одета она была по-походному: темно-серый, в светлую строчку мужской костюм, старенькая болониевая куртка, резиновые сапожки. Волосы, обычно распущенные, были собраны на затылке и подвязаны светло-зеленой косынкой. В руках – пластмассовое ведро.

– А где Тагирка? – оглядывалась она, проходя во двор.

– С Радиком ушел, – подсказал я.

– Жалко. Я хотела взять его с собой за вишней. Здравствуй, – немного запоздало кивнула она мне, и на душе у меня сразу как-то потеплело.

– Возьми меня вместо Тагирки, – предложил я.

– Ишь какой прыткий! – хмыкнул Колотушин, копающийся на террасе в нашем барахле. – А кто точки на карту выносить будет?

– Вынесу, не волнуйся. «Вынесем все и широкую, светлую грудью дорогу проложим себе…» – продекламировал я нараспев.

– Развеселился! Ну, тогда уж и для нас вишни набери. Варенья к чаю сварим.

– Давай тару!

– Правда пойдешь? – женщина внимательно посмотрела мне в глаза.

Дикая кустовая вишня образует на Южном Урале часто сплошные труднопроходимые заросли на лесистых склонах гор, по берегам речушек и ручьев, по опушкам березовых колков. Ухоженные садовые деревья не дают такого обилия ягод – довольно крупных, сочных, пикантно-терпковатых, – как эти худосочные на вид, затененные кронами берез и осин кусты. Говорят, не каждое лето такая вишня дает богатый урожай, но в этом году он оказался рекордным.

Гуля легко и привычно, чуть враскачку, поднималась в гору, то одним, то другим боком (словно в замедленном танце «сертаки») рассекая заросли. Ветки звучно скребли пустое ведро. В одном месте сухая сосновая лапа коварно сдернула с ее головы косынку. Обретя неожиданную свободу, светло-русые волосы облегченно рассыпались по плечам.

Я поймал проказницу, трясущуюся в издевательском смехе, отнял у нее похищенное. «Я пошутила, извините, извините…» – жеманно раскланивалась насмешница.

Я попытался сам повязать Гуле платок, но она не далась.

– Гуль, ты что такая? – осторожно спросил я, снова бредя за ней по пятам.

– Какая? – обернулась на секунду женщина.

– Ну, молчаливая, серьезная, вся в себе… Отец твой – вон какой разговорчивый! И Галя тоже.

– А я в мать, – Гуля теперь намеренно раскачивала ведро, черкая им по кустам.

У наиболее плодовитых, осыпанных густо-красными ягодами кустов мы останавливались и обирали их почти догола. Я становился на колени и срывал пучками висящие рубиновые ягоды с нижних веток, Гуля обеими руками проворно обрабатывала верхние.

– Ловко у тебя получается, – заметил я.

– Я еще девчонкой с Радиком сюда ходила. По ведерку оба набирали за два-три часа. И одна ходила много раз. В последнее время одна не люблю. Все кажется, будто кто-то сзади крадется.

– Поэтому и меня взяла?

– Ну… поэтому… и не поэтому…

– Гуль, а что у тебя с сынишкой твоим? Он что, серьезно болен? Прости, что я лезу в твои дела…

– Галька проболталась? – глаза женщины сразу похолодели.

– Ну что тут такого? Что ты набычилась? У всех беды случаются…

– Он уже почти здоров, – резко проговорила она.

– Но у тебя все равно проблемы… – я хотел сказать: «с деньгами», но остановил себя. – Может, я помогу их как-то решить?

– Главную мою проблему никто не решит, – Гуля подхватила ведро и зашагала дальше вверх по склону.

(Наверное, она права: коренные, самые больные наши проблемы не решит за нас никто. Они как горб, с которым приходится жить…)

На вершине ягод оказалось не больше, но они были крупнее и слаще. Здесь, среди старых кряжистых сосен и стройных дымчато-зеленых стволов осин с румяными кронами, замшелые, точно в бороде и париках, выступали острые гряды кристаллических сланцев. На Урале их называют шиханами. Они напоминали древнюю полуразрушенную крепостную стену, накренившуюся на один бок, или же хребет чудовищного дракона.

Я вскарабкался на такой гребень. Мужчине всегда хочется выглядеть в глазах женщины удальцом. Вдобавок я вспомнил про недавнюю находку, про целый клад золота, и мне стало еще веселее. По верху гряды я нагнал идущую внизу Гулю и, как мальчишка, сиганул с уступа прямо перед ней. Женщина лишь слегка улыбнулась и пошла дальше.

– Хочешь увидеть сверху наши места?! – вдруг задорно предложила она, оглянувшись. – Айда на маяк!

– Какой маяк? Здесь что, море?! – воскликнул я, смеясь. – Или это маяк для заблудившихся душ?

Оказывается, маяком здесь называют вышку тригонометрического пункта, венчающую эту, самую высокую в окрестности гору с отметкой на карте 352.5 м. Когда-то, лет сорок назад, как поведал мне Бурхан в тот же день вечером, к «маяку» был проведен телефон, и сидел на вышке дежурный, наблюдая: нет ли где пожара?

Теперь это старое – из черных растресканных бревен – сооружение, бог весть как установленное на скалистом пике. Сам пик, как будто искусственно сложенный (может, так оно и есть) из гигантских остроугольных глыбищ, возвышается почти до крон растущих на вершине сосен. Покосившаяся вышка, стянутая по углам исполинскими ржавыми болтами, не иначе как чудом удерживается на своем рискованном постаменте: кажется, толкни слегка одну ее ногу – и вся многоярусная громада рухнет на деревья, рассыплется на части и, ломая лес, устремится вниз по склону. Некоторые бревна уже сами собой отвалились и кое-как держатся внутри башни, словно костыли инвалида.

Стоя у подножия тригопункта, я любовался открывшимися просторами. Вон хорошо знакомые карьеры (словно расковырянные детские песочницы), зеленая полоса заросшей долины Каменки, ленточки дорог, полуразрушенная вача, хутор Вишняковский, его темные латанные крыши.

– А где наш дом? – вслух проговорил я.

Похоже, то место, где должен был находиться дом Бурхана и два соседних нежилых дома, заслоняла лохматая крона растущей ниже сосны.

– С маяка увидишь. Если не струсишь! – И Гуля решительно стала взбираться на вышку по гнилым ступенькам хлипкой лестницы.

– Слышь, Гуля… – окликнул я ее. – Не рискуй. Вышка того и гляди развалится.

– Ну и что? – отозвалась она сверху.

– Разобьешься.

– Может, оно и лучше, – усмехнулась она и полезла дальше.

Вот тебе и тихая уравновешенная женщина…

Секунду-другую я колебался. «Чеканутая», – пробормотал я наконец и осторожно двинулся следом. Несколько перекладин лестницы обломились под моим весом.

На середине высоты сооружения имелось что-то вроде площадки – дырявый дощатый настил. Гуля стояла на одном из бревен, квадратом опоясывающих эту площадку. Я добрался до нее, встал рядом, обхватив рукой черное трухлявое бревно. Но смотрел я не на живописную панораму внизу, а на свою спутницу – ее расширенные глаза, чуть трепещущие ноздри, полураскрытый рот, румянец щек. Ветерок овевал ее лицо, а косые лучи солнца золотили русые волосы. В этот миг она казалась норовистой девчонкой-школьницей. Я положил на кисть ее руки, сжимающую металлическую скобу, свою ладонь. С минуту мы смотрели друг другу в глаза.

– Выше, – хрипловато проговорила женщина и, высвободив руку, стала взбираться дальше, к самой высшей точке.

Уже без раздумий я поспешил за ней. Лишь с иронией подумал, что если мы разобьемся, этот «маяк» станет еще более знаменитой местной достопримечательностью, овеянной мрачной славой. Потом у меня мелькнула полушутливая мысль, что, может быть, Гуля – обратившаяся в женщину ведьма, которая сейчас заманит меня на погибель на самую вершину этого сооружения, а сама спорхнет с нее птицей – длиннохвостой сорокой.

Мои мысли прервал сухой рыхлый звук, и я увидел, что одно из бревен внизу, на котором мы минуту назад стояли, оторвалось с одного конца и повисло обессилено, точно сломанная черная рука. В воздухе рассеивалось бурое облачко древесной трухи. Но Гуля даже не остановилась.

Теперь мне чудилось, будто вышка накренилась еще сильнее, нависнув над лесистым склоном горы, над лугом с крохотными стожками… Но страха не было. Когда у меня или у Гули из-под ног летели вниз какие-то обломки, мы лишь дерзко усмехались.

Я настиг ее у самой верхушки знака, обломанной ветрами. Мы учащенно дышали. Гуля глядела куда-то вдаль.

– Вон наш дом! – кивнула она.

Но меня уже не интересовал дом. Я приложил ладонь к горячей щеке женщины и повернул ее лицо к себе.

Ее губы были прохладными. Я закрыл глаза. Вышка вместе с нами медленно поплыла над лугами, горными увалами, карьерами, над Каменным разрезом и домом Бурхана…

Романтичности этому дню добавляли краски осеннего леса, взволнованный шелест осин, забавная покатость осыпанной палым листом лужайки да колючий прутик шиповника с двумя удлиненными полупрозрачными алыми плодами, настырно пытающийся заглянуть туда, куда заглядывать неприлично (мне пришлось в конце концов его обломить, получив в отместку несколько шипов в ладонь).

Я был неотступен, как тот шиповник, а Гуля слишком, видно, устала от беспросветного бабьего одиночества… Она и отталкивала меня, и прижимала к себе, выгибалась, словно под пытками, и безоглядно отдавала во власть моих губ свои крепкие груди.

Казалось все женщины, каких я знал, начиная от самой первой, прошли поочередно перед моими глазами и исчезли, осталась лишь одна – Гуля.

По дороге к дому мне захотелось узнать, когда мы увидимся снова, и женщина ответила – тихо, но отчетливо:

– Не надо нам больше видеться.

– Почему так? – нахмурился я. – Я тебя чем-то обидел?

– Нет. Это не из-за тебя, это больше из-за меня… Федя, моя жизнь и так вся запуталась, а тут еще… не обижайся только… Ведь ты ничего не знаешь про меня… и про нашу жизнь здесь. И лучше тебе всего не знать. У меня сын. У меня много чего было до тебя… Это как телега у лошади, у Машки. Тебе не будет со мной весело.

Я остановился и повернул ее к себе, взяв за плечи:

– Гуля, мне нужна ты, а не веселье.

– Скоро ты уедешь в свой Петербург… Зачем тебе со мной связываться?

– Гуля, – я заглянул в ее глаза, – мы уже связаны. Ты разве не почувствовала этого?

Она молчала, потом уткнулась лицом в мое плечо.

Мне же захотелось прижать ее к себе крепко-крепко и не отпускать.

Глава 41. ВОТ ЭТО Я ПОНИМАЮ!

Спрятавшись за глыбами мраморов ниже того места, где Мишка разбуторивал и ситовал пробы, я осторожно пересыпбл в матерчатый мешочек очередную порцию отсеенного и просушенного на воздухе золотого песка из заветной кружки. Сама кружка, уже пустая, валялась рядом. Мраморные глыбы создавали тут густую тень.

«Эти белые и сероватые глыбищи, подмытые весенними паводками, лишенные корня, накренившиеся или опрокинувшиеся прямо в русло, я бы сравнил с облаками, окаменевшими и рухнувшими от собственной тяжести с неба на землю. Как мои недавние воззрения…» (Запись в моем блокноте)

Думы мои витали вокруг образа Гули. Я грустно улыбался, вспоминая ее лицо – лицо молодой и одновременно немало познавшей женщины, лицо, отражающее в себе нерастраченную женскую нежность и сухую скорбь. Я возвращался мысленно к походу за вишней, вспоминал ее упругое, сильное, отзывчивое тело, и мне подумалось, что обнаженная женщина в обрамлении живой природы – неба, облаков, осенней листвы, овеваемая ароматами леса и сама являющаяся частью этой природы – не менее привлекательна, чем нарядные ухоженные дамы в обстановке зеркал, блистающего паркета, хрустальных люстр. Наверное, очень приятно любить тех изнеженных особ, любоваться ими и восхвалять их, но такую женщину, как Гуля, можно и любить, и любоваться ею, и переживать вместе с ней всевозможные приключения, идти с ней на любой риск, быть уверенным в ней как в надежном друге.

Внезапно мне пришло решение: я отдам Гуле все найденное и добытое мной золото, чтобы она расквиталась со своими кредиторами. Я понятия не имел, сколько она задолжала, сколько набежало по процентам, но полагал, что кружки золотого песка и самородков хватит с избытком. Мне вдруг стало совершенно ясно, что ради этого я и приехал сюда, и гнул спину над лотком, собирая по крупицам желтый металл, лежал по ночам без сна, боясь его потерять, и ради этого судьба подбросила мне эту кружку…

– Вот это я понимаю! – раздался внезапно сверху возглас, и на миг мне почудилось, будто это заговорили обступившие меня каменные истуканы. Инстинктивно я сунул мешочек под себя, а уже после поднял глаза.

Надо мной на крае уступа стоял, дурашливо ухмыляясь, Колотушин.

– Готов поспорить, что ты открыл уникальную россыпь, никак не меньше! – продолжал тот театрально восклицать. – И главное – молчит. Скрывает от коллектива, нехороший человек…

– Да пошел ты, – покривился я.

– Если это все Джониевичу на зубы, – не умолкал коллега, – то он у нас, должно быть, крокодил!

Вечером в кухне, при всех, да еще в присутствии Андреича Колотушин по-новой взялся подтрунивать надо мной и моей добычей.

– Все, Радик, теперь тебе с Федей нечего тягаться. Он второй Клондайк открыл! Станет скоро богатеньким буратиной.

«Идиот», – морщился я от досады.

– …Желтое железо он теперь ковшом черпает, как брагу, – не унимался весельчак. – Ну, не ковшом, так кружкой.

– Не знаю, что он там черпает и чем, – проворчал Сыроватко, – но вижу, что занимается он посторонним, а не геологией.

– Есть конкретные претензии по работе? – огрызнулся я. – Я готов выслушать.

Конкретных претензий не прозвучало: с работой я справлялся.

Возможно, я зря нервничал и злился. Никто, похоже, не воспринял всерьез дурацкие намеки Колотушина. Радик в эти минуты сосредоточенно, скучив на переносице черные сросшиеся брови, набивал пустые гильзы порохом, дробью и пыжами, нарезанными из старого валенка. Тагир был увлечен вишневым вареньем. Андреич почитывал привезенную с собой газету. Бурхан же, как часто бывало, в промежутках между репликами Кириллыча развивал свою тему (на сей раз о самоцветах):

– …Мы ж дураки были, не знали, что тут за камни. Я лошадей тогда пас. Кину в какую камнем… а потом уже вспомню, что камень тот был, как стакан… прозрачный и с головкой. У меня тогда во всех карманах камешки лежали. Краси-и-ивые! Приедут экспедиции эти… из Москвы, из Ленинграда, просят: подари, Бурхан. Я и отдам. А они – сапоги, а то и пачку чая за это. А мы что? Радуемся! Дураки были, да… Сапоги кирзовые подарят! – повторил он, сморщив от смеха бурое лицо. – А мы и рады! Дураки были…

Радик к случаю вспомнил, как он нашел эвклаз – винно-зеленый кристалл с двумя многогранными головками на торцах. Позднее его выпросила у него какая-то молодая геологиня из Москвы (наверное, без женских чар не обошлось). Всего в мире найдено несколько десятков кристаллов этого редчайшего минерала, представляющих ювелирную ценность, и почти половина из их числа – на Кочкарской площади. Один нашли мальчишки из клуба «Юный геолог». Руководитель клуба показал находку Радику – и тот через несколько дней сам нашел на отвалах такой же.

– Покажи мне ваш алмаз, – заверил он Сыроватко, – и я найду.

Карие глаза его при этом так весело и задорно поблескивали, что я готов был поверить: найдет обязательно.

В общем, о золоте никто, кроме Колотушина, не говорил.

Однако через два дня после того вечера…

Глава 42. НАЛЕТ

Садящееся солнце освещало слева верхние края желтоватых мраморных уступов, и они казались позолоченными. Пятна бурых лишайников приобрели пурпурный оттенок.

Перед тем, как искупаться в озере Каменного карьера, я долго сидел в задумчивости на шершавой, чуть наклонной мраморной плите. Я размышлял над тем, куда бы мне спрятать свою ценную находку. То, что ее необходимо спрятать, не подлежало сомнению.

Тут я вспомнил, что прямо под плитой, на которой я сейчас примостился, у самого уреза воды, находится пещера.

Пожалуй, «пещера» – это слишком громко сказано, скорее, здесь подойдет слово «нора».

Так вот, не устроить ли тайник в этой самой норе?

Я спустился к краю озера, улегся на холодных остроугольных обломках и заглянул в узкую темную горловину. Потом просунул туда голову, подождал, пока глаза привыкнут к сумраку, и осмотрелся. Дно этой мини-пещеры покрывала вода, а сверху нависали угловатые глыбы, покрытые серой пылью. Метрах в двух впереди сквозь какую-то брешь проникал лучик света и зажигал изумрудом темную неподвижную воду, и в том месте каждый камешек на дне был виден как на ладони.

(Замечу, что в самом озере вода также зеленоватая, но не такая прозрачная, как изумруд, а мутновато-зеленая, как хризопраз, или, скорее даже, нефрит.)

Впереди нора раздваивалась, и вправо вел сухой узкий ход. Самое то, как сказал бы Радик.

Выбравшись наружу, я сощурился от яркого, режущего глаза света.

Да, нора вполне подходящая. В ней можно упрятать не только кружку, но и целый мешок с золотом (если дотащишь). Пожалуй, она даже больше подходит для этой цели, чем большие полузатопленные пещеры и гроты, что темнеют кое-где в стенах разреза. Купаясь, я на всякий случай осмотрел и их. Трудно сказать, насколько далеко они тянутся. Вероятно, далеко, раз с их помощью велась добыча металла. Когда я проплывал поблизости, вода гулко хлюпала где-то в глубине скалы. Из одного самого крупного грота беспрерывно вылетала и залетала обратно прыткая ласточка и слышался тоненький писк птенцов.

Доплыв до противоположной стенки карьера, я собрался было поднырнуть под нее, рассчитывая попасть во второй водоем (через известную мне подводную арку). Но осуществить этот маневр мне не удалось, поскольку к этому моменту я совсем окоченел.

А на другой день, вернувшись из маршрута, мы застали свой лагерь (то есть жилище башкир) в разоренном состоянии. Во дворе валялись распотрошенные баулы, мешочки с рассыпанными пробами, разорванная одежда. В доме творился еще больший хаос. Нары были разворочены, крышка вьючника начальника сорвана с петель и болталась на замке, документы, канцелярия разбросаны по полу. Рюкзак с моими личными вещами лежал вывернутый наизнанку, спальный мешок был вспорот, и клочья ваты разметаны по всей комнате.

Старик Бурхан сидел в кухне у печи, по-птичьи нахохлившийся, не бритый, с провалившимся животом, обхватив руками костлявые плечи.

– Я вам что, сторож?! – задиристо вскричал он, когда мы, совершенно ничего не понимая, вопросительно застыли перед ним. – Сами стерегите!.. Шпана тут орудовала, – проворчал он, – бандюганы маратовские. Чего искали – не знаю! Алмазы или другое что… Что «Бурхан»? Бурхан вам не сторож! Я все сказал.

Радик был огорчен и подавлен не меньше нашего. Тагир смотрел на меня и моих коллег с нескрываемым ужасом. Даже Андреич во время своего очередного визита сочувственно покачивал круглой головой и причмокивал розовыми губами:

– Надо быть осторожнее. Вы моете под дамбой, рядом с дорогой, у всех на виду… Никто же не знает, что именно вы моете…

– Все из-за желтого металла, – заметил Колотушин, многозначительно поглядывая на меня.

– А я вам что говорил?! – подхватил Сыроватко. – Это вам не игрушки! Выкинуть эту дурь из головы! Чтоб и в мыслях не было.

– А если случайно попадется? – наивно спросил Мишка.

– Лучше сразу выкинь в реку, не связывайся!

Я помалкивал.

«Кто навел? – весь вечер ломал я голову. – Колотушин? Не думаю, чтобы он был способен на такую подлянку. А может, это сделали гости, которых я выдворил – в отместку? Но откуда им знать, что я нашел эту кружку? А из-за пяти-десяти граммов вряд ли устроили бы такой погром…»

Одно радовало – что я успел воспользоваться найденным тайником.

Глава 43. ИДИЛЛИЯ

Через несколько дней приехала Гуля.

Когда все собрались в кухне, мы с ней раза два обменялись взглядами, и мне почудилась в ее глазах тревога. Была она какая-то рассеянная, то ли озабоченная, то ли огорченная чем-то и никак не отвечала на мои старательные подмигивания и дурашливые гримасы. Когда же она опрокинула стакан с чаем и на коричневой крафтовой бумаге, покрывающей стол-топчан, расползлось бурое мокрое пятно, я тоже ощутил беспокойство. Допив чай, я прогулочным шагом вышел за ворота.

Над Березовскими горами догорал кирпичного цвета закат, небо над головой было темно-синим и глубоким, как вода в Каменном карьере. Быстро надвигались сумерки, окрестности чернели, точно обугливались. С торжествующим звуком, оттолкнувшись от моей щеки, ушел безнаказанно комар.

Наконец я услышал за спиной легкие шаги. Хотя я ожидал их, сердце мое забилось торопливее. Теплая ладонь легла мне на плечо. Я резко повернулся. Гуля стояла передо мной, глядела на меня, но не улыбалась. Я покосился в сторону дома (дверь в воротах была на треть приоткрыта) и, качнувшись вперед, обнял женщину.

– Федя, – провела она ладонью по моим волосам. – Федя, послушай, что скажу… Ты должен отдать то золото, что нашел.

Я слегка отстранился и уставился на подругу, точно не совсем ее узнавая.

– Я не могу тебе ничего объяснить, – почти с мольбой проговорила она и побрела через покатые волны ковыля к водоему перед дамбой, смутно поблескивающему за камышами.

Я нагнал ее, взял за руку:

– Постой. Если это нужно для тебя, я отдам. Но скажи мне, в чем дело, кто тебе угрожает?

– Сейчас угрожают не мне, беда грозит тебе, – проговорила Гуля, не поворачиваясь. – Если ты не отдашь то, что нашел, с тобой могут поступить, как… как с тем…

– Кто? Эта шпана?! Ты их переоцениваешь.

– Я как вспомню ту собачонку, как она скулила всю ночь, плакала, – Гуля остановилась и с застывшим страданием в глазах посмотрела на меня, – у меня все внутри трясется. Спать не могу, если какая-нибудь собака затявкает ночью. Ведь он мне ничего не сказал. Сказал только, чтобы я привела… к разрезу, обещал подождать с долгом, списать процент. Я не знала, что так будет… Не знала!!!

– Ты не знала, я верю тебе, – попытался я успокоить ее.

– Он грозит, что посадит меня за решетку, если хоть… если я хоть кому-то… Он…

– Да кто «он»? – рассердился я вдруг. – Он да он. О ком ты говоришь?

– Андреич.

У меня даже в животе что-то удивленно пискнуло. Образ добродушного розовощекого толстячка никак не вязался с тем, что я услышал сейчас от Гули.

– Да я его прибью! – проговорил я глухо.

– Может, тебе лучше уехать? – нетвердо предложила женщина.

– Ты этого хочешь?

– Нет. Но они это так не оставят… Они на все способны. Могут и убить…

– Кто «они»? Говори яснее!

– Марат со своими дружками. Они у Андреича…

– Постой! – встрепенулся я. – А откуда ты знаешь, что я нашел золото? И то, что у меня его хотят отобрать?

Она мучительно долго молчала, глядя под ноги.

– Федя… – подняла наконец глаза. – Я тебе говорила: зря ты со мной связался. Я… Меня Андреич подослал… чтобы я уговорила тебя отдать кружку по-хорошему. Или выведала, где ты ее прячешь. Андреич откуда-то узнал… Он давно ее ищет…

– Это правда? Скажи: у тебя с ним что-то было? Ты спала с ним?

Опять мучительная пауза и тихое:

– Да.

– Вот сволочь! – выругался я. – Да не ты, а этот Андреич твой. Это ему ты должна деньги? Опутал, паук. Понял, что ради ребенка ты на все пойдешь. Хорошо, я отдам им все золото, лишь бы от тебя они отвязались.

– От меня они никогда не отвяжутся. И не пожалуешься никому: у него вся районная милиция в подчинении…

– Дак он мент?!

Для меня это была новость: оказалось, Андреич – майор милиции, и он же держит под контролем всех старателей-одиночек в округе, скупая у них золото по назначенной им самим цене. Я не все пока понимал из того что услышал от Гули, но мне было ясно одно: с этого момента моя судьба зависит не только от меня самого.

– Андреич просил передать, чтобы ты принес золото к разрезу. В субботу в девять вечера. Увидишь там его машину… – разъяснила Гуля.

– Суровая ты женщина. А что если не отдам? Ладно-ладно, не смотри на меня так.

– Федя, – она вдруг опустилась передо мной на землю, обхватив мои ноги.

– Да что ты?… – я попытался поднять ее, но, ничего не добившись, тоже присел рядом. Освободил от волос ее лицо.

– Гуля… Ну что ты, милая…

– Я поганка… Ударь меня. Ты должен меня ударить.

– О, это запросто! – воскликнул я воодушевленно. – Встань-ка! Мне этого давно хотелось, – и я принялся расстегивать на женщине брюки.

– Ты что делаешь? Перестань!

– Ты сама попросила. Я буду тебя шлепать. По твоей виноватой попке.

– Федя…

– Гуля, шлепать тебя я никому другому не позволю. Это моя привилегия.

– Федя… – она нагнулась и дышала мне в лицо, приоткрыв рот. – Федя, не здесь…

«Действительно», – очнулся я, оглядывая голую местность, вал дамбы, камыши, редкие темные силуэты ивовых кустов.

– Пойдем, – потянул я женщину за собой.

Чуть в стороне от хутора Вишняковского возвышались над землей, точно груди женщины-великанши, две копны сена…

Вот она, поколениями поэтов воспетая идиллия: звездная ночь, аромат сена и жаркие любовные объятия. Далеко не каждому выпадает такое – предаться любви в стогу (или хотя бы под стогом). Но нам повезло.

…Исчезли разом Андреич и Марат со своими головорезами, Сыроватко и Колотушин, старик Бурхан и Радик, исчезло все человечество. Остались лишь я и Гуля…

И только холодная степь да усыпанное звездами небо внимали нашим вздохам, горячему шепоту и протяжным звенящим нотам, столь же древним, как сама эта степь и как это глубокое царственное небо.

В тот же вечер, перед тем как уснуть, я обдумывал предстоящую в конце недели встречу с майором милиции.

Нет, так просто я им не дамся. Я готов подарить золото Гуле, мог бы, наверное, при необходимости пожертвовать его Радику, но отдать собственноручно этим отморозкам, этому гладенькому розовощекому Андреичу… Вот уж шиш! Но как поступить, чтобы не навредить своей женщине?

Несмотря на тревогу, я ощутил нечаянный прилив радости, назвав Гулю своей женщиной.

Глава 44. КУРАТОР ЕНДОВКИН

Случилось так, что как раз в эти дни приехал из столицы области на белой тупоносой «Ниве» главный «алмазник» Южного Урала Ефим Петрович Ендовкин. Приехал, чтобы проинспектировать нашу работу.

Сыроватко встретил его у самых ворот и ходил за ним по пятам, вытянув руки по швам, докладывая о результатах поисков, и отстал лишь, когда главный алмазник направился в огород, где кособочилась серая дощатая будка туалета.

Приезд Ендовкина сбил весь ход событий. История с золотом отошла на второй план. Я вынужден был вместе с Сыроватко и Колотушиным сопровождать гостя в его автомобильных маршрутах, а вечерами – вести профессиональные разговоры над разложенными на столе образцами и геологическими картами.

Все стали очень серьезными. Даже хозяева-башкиры, чувствуя в госте большого начальника, вели себя необыкновенно чинно, и что еще более удивительно – перестали пить самогон.

Лишь шофер Ендовкина, молодой и толстый детина, выставив из-за приоткрытой дверцы автомобиля длинные ноги в новых ярких кроссовках, врубив на всю громкость автомобильный магнитофон, беззаботно попивал привезенное с собой баночное пиво.

Первым делом поехали всей гурьбой в «синий карьер», как прозвал Сыроватко место, откуда он притащил рюкзак глины. Ему не терпелось представить челябинскому гостю выходы этих глин, которые он уже твердо считал измененными лампроитами (а те, в свою очередь, заранее считал алмазоносными).

Я уже бывал в этом карьере. Он представляет собой глубокую конусовидную воронку, напоминающую кратер. В его бортах обнажаются глины всех возможных цветов – красного, желтого, оранжевого, белого, черного, бурого… но только не синего. Я излазил ту воронку вдоль и поперек (почти что на пузе, как призывал нас Виктор Джониевич), но самое большее что нашел – пятнышки серой глины среди лиловатой и вишневой. И я ожидал, что Ендовкин посмеется над этим «синим» карьером и над нами – отрядом дальтоников.

Каково же было мое удивление, когда куратор, полазив с молотком по стенкам воронки (мы все напряженно следили за ним) и перепачкавшись глиной всех цветов (кроме синего, опять же), торжественно провозгласил:

– Это он! Тот самый синий разрез! Превосходно! Воистину, это – измененные лампроиты! – Он растер в пальцах кусочек сухой сероватой породы (которая отныне уже окончательно должна была именоваться синей). – Вот – афонитовая структура. Это, без сомнения, внедренная порода.

– К бабке не ходи, – радостно прибавил Виктор Джониевич.

– А откуда в ней галька? – выковырял я из стенки обрыва округлые катыши белых кварцитов. (Галька, замечу, показатель не внедренной, а осадочной породы.)

– Обломки могут быть захвачены из окружающих пород при внедрении.

– Но они же образуют слои…

Ефим Петрович не слушал.

– Вот эти глыбы мраморов… обратите внимание, какие они заглаженные! – восклицал он в запале. – Абразионные поверхности! – тыкал он молотком в изъеденные карстом (как до сих пор считалось) останцы мраморов. – Эти глыбы притащены магмой из глубины. Все это – гигантское магматическое тело! – обвел он широким жестом разноцветные глинистые стенки карьера. – Глыбы мраморов плавают в нем, как рифы.

Ему, похоже, понравился этот образ, и он несколько раз повторил: «плавают, как рифы». Возможно, он имел в виду айсберги…

Да, это еще более крутой самогипнотизер, чем наш Сыроватко, заключил я. При его столь буйном воображении он вполне мог бы сочинять романы (вместо геологии). Один из них назывался бы: «В поисках загадочной глины». Другой, например, – «Тайна синего разреза». Третий – «Рифы в океане синих глин».

Колотушин, слушая речи куратора, выглядел поначалу крайне озадаченным, но под конец дня посветлел лицом и поделился со мной своими соображениями:

– Я придумал, что мы напишем в годовом отчете. Мы напишем так, чтобы и прямо с Ендовкиным не соглашаться, и не опровергать. Напишем, якобы туффизиты предположительно залегают на глубине.

(То есть, мысленно он уже стряпал отчет.)

– Напиши, что на глубине предположительно залегают предположительные туффизиты, – посоветовал я.

– Виктор Джониевич такое не пропустит, – серьезно воспринял Кириллыч.

На обратном пути я все-таки не выдержал и обратился к главному алмазнику с вопросом:

– Если все это – тело лампроитов, превращенных в глину, то зачем его расковыряли старатели, да еще на такую глубину? Лампроиты, как вам известно, не золотоносны.

– Старатели – такие же люди, как и мы, они тоже могут ошибаться, – нашелся Ефим Петрович.

– То есть, вы все же допускаете, что и мы с вами можем ошибаться? – ехидствуя, поймал я чиновника на слове.

Глава 45. ГУЛЯЕМ!

Что же получается? В чем наши подлинные устремления? Сыроватко озабочен сохранением своего «статуса» в институте, изо всех сил старается «не выпасть из обоймы». Ендовкин добивается весомых финансовых вливаний в алмазное направление. Колотушин надеется еще на два-три года спокойной жизни (если алмазная тема не «сдохнет»). У хозяев-башкир и их гостей все помыслы сводятся к самогону. У меня в голове – Гуля и «золотая кружка». Мишке-шлиховщику вообще, похоже, всё «по барабану». А об истинном служении? О своей роли на земле?… О самой нашей земле, о ее сохранении? О том, наконец, как принести максимальную пользу отечеству? Выходит, ни у кого из нас нет настоящей гражданской позиции…

С чего я вдруг ударился в эти высокие материи – «служение», «гражданская позиция»?… Видимо, приезд куратора что-то во мне всколыхнул, точнее – взмутил. И возмутил. Я полагал, что он все расставит на свои места, а он привнес еще больше абсурда…

Вечером перед отъездом куратора Виктор Джониевич организовал ему «отвальную».

В тесной кухоньке пылал огонь в незакрывающейся печке, Бурхан помешивал половником в черном казане крупные куски картошки с кусками утиного мяса. На столе вокруг бутылок с водкой сгрудились чисто вымытые стаканы и кружки.

– Назначим овечкой? – спрашивал у всех Колотушин, нарезая желтоватое сало (из экономии он покупал порой не совсем свежие продукты).

– Как это? – не понял Ефим Петрович (остальные уже привыкли к специфическому юмору начальника и не удивлялись).

– Назначим свинью овечкой, значит, всем можно кушать, даже мусульманам, – весьма довольный собой, пояснил Кириллыч.

– Ну как, будут здесь алмазы? – обратился к главному алмазнику Радик.

– А как же! Мы уже нашли прямые доказательства. Синий разрез нашли!

Я собрался было возмутиться: мол, прямые доказательства – это уже сами алмазы, которых мы пока не видели, все остальное – косвенные признаки. Но остановил себя и даже шутки ради подыгрывал этому фанатику.

– Ефим Петрович нашел гигантское тело лампроитов! – с наигранной восторженностью воскликнул я. – Можно сказать, мы на нем сидим.

– Опять все расковыряют, последние леса сведут, – проворчал Бурхан. – Да и дом не пожалеют…

– Зато Радику работа будет, – вставил Виктор Джониевич.

– Он и так при деле, – неосторожно ляпнул старик.

– Синий разрез – это возле речки Санарки? – отвел разговор от себя Радик.

– Нет, ближе к Каменке, – пояснил Ендовкин.

– А я знаю другой синий разрез, на Санарке, там и вправду стенки из синей глины.

Но куратор сообщение Радика пропустил мимо ушей. Он уже нашел то, что ему было нужно.

– А золото здесь не собираются по-новой добывать? – поинтересовался я у чиновника. – А то я видел какие-то столбики…

– Да, уже столбят участки, – подтвердил Ендовкин. – Деньги большие вкладывают. Привлекают старых специалистов… Схема сейчас такая: знания бывших золотарей плюс деньги братарей. Вот, даже стих получился.

Выходит, бандиты накладывают лапу на здешнее золото. А в масштабах страны – на все недра и леса… Так что мои выпады насчет пользы отечеству и гражданской позиции просто смешны. В конечном счете, мы все работаем на «братков».

– Да, здесь кое-что из желтизны еще осталось, – проговорил Колотушин, издевательски косясь на меня. – Не знаю, как тут с «тараканами» обстоит, но уж муравьев-то хватает…

У меня даже в глазах потемнело от гнева. Я готов уже был схватить этого болтуна за шиворот и хорошенько встряхнуть.

– Слушай ушами! – заорал в эту минуту шеф, и я увидел, что все три бутылки водки уже выпиты. – Слушай меня! Мишка, иди сюда! – Виктор Джониевич притиснул к себе маленького улыбающегося промывальщика. – Вот у нас кто молоток! Он намоет алмазы! Это как выпить дать… Но кое-кто… – шеф уставился на меня холодными оловянными глазами. – Кое-кто у нас в отрыве от коллектива… Вместо работы – личные дела, понимаешь, шуры-муры всякие… Бурхан, ты уж не обессудь, но твоя эта… Гуля… закрутила кое-кому мозги. Ха-ха-ха! А мы – были и останемся мужиками! «Геологи ра-бо-тя-ги, копатели, хо-до-ки!..» – затянул он во все горло. – В поле не о бабах надо думать. Верно я говорю? Настоящий геолог в поле думает о работе и держится коллектива.

– Я не могу за один сезон сменить свою сексуальную ориентацию, – огрызнулся я, после чего выбрался из-за стола и вышел прогуляться в темноте за воротами («в отрыве от коллектива»).

Вот замигала фарами, зафыркала и поехала прочь, ныряя между холмами, «Нива» Ендовкина, донеслись ругательства Бурхана (возможно, грозит проткнуть меня вилами из-за Гули) и выкрики Сыроватко:

– Гуляем, парни! Налейте Бурхану, он у нас главный аксакал!

Еще через какое-то время послышалось потрескивание мотора, и к воротам подъехал Раис. Видимо, он заметил в темноте одиночную фигуру, слез с мопеда и подошел с улыбкой:

– А я тебя издали узнал! – сообщил он радостно. – Как жив-здоров, брат?

– Все нормально.

– Ну-ну… Смотрю я на тебя… – продолжал он задумчиво. – Ты сам по себе, как и я. Я – свободный человек, и мне все побоку! Но вот что я тебе скажу. Послушай бывалого человека, я многое чего на свете перевидал и я тебе скажу: если ты встанешь у Андреича на пути – ты труп. А ты мне по нутру… Ты мне сразу глянулся… Поэтому я тебе это и говорю. Другому бы не стал. А зря трепаться Раис не будет.

Я мрачно молчал.

Значит, уже и Раису известно про мою находку. И теперь через «башкирского шамана» пытаются на меня воздействовать. Все они здесь между собой повязаны…

Глава 46. ТРЕВОЖНЫЕ МЫСЛИ

Я лежал в сумерках, слушал разнобойный храп коллег и… тосковал. Тосковал по Гуле. Вспоминал ее глаза, ее мягкие светлые волосы на ярко-синем фоне неба, когда она стояла на верхушке тригопункта. И совсем близко, у самого лица как будто ощущал ее губы, такие желанные. Как бы я хотел сейчас увидеть ее. Взять за руку и увести куда-нибудь в степь. Целовать, гладить ее волосы и видеть в свете луны ответное благодарное мерцание любимых глаз. «Гуля, дорогая моя женщина…»

Мне хотелось подняться и прямо сейчас, ночью, идти к ней. А ведь я даже не знаю толком, где она живет. Какая-то деревня с забавным названием – то ли Полянка, то ли Поляновка… Но страстное желание увидеть ее, казалось, непременно приведет меня куда надо, хоть для этого понадобится и не одна ночь. Я заберу ее вместе с ребенком и увезу в Питер – подальше от Маратовских бандитов, от Андреича, от здешней убогой жизни. На то золото, что у нас есть, мы сможем купить квартиру. И там уже никто и ничто не помешает нам любить друг друга…

Нет, все это пустые фантазии. Если подумать трезво: что Гуля будет делать в городе? Скучать одна в квартире, пока он будет на службе? Работать? Где и кем?… Да она не выдержит там и двух месяцев! Ее потянет сюда, на волю, к привычной жизни, к своим родным. Она сама – часть здешней природы.

Но как же тогда люди из разных государств, с разных континентов, полюбив друг друга, живут вместе и не расстаются? Ведь таких случаев сколько угодно.

Ладно, остановил я себя, лучше не заглядывать далеко, а подумать, как мне освободить любимую женщину от ее кредитора, как выпутаться нам обоим из сложившейся ситуации. Кто бы мог нам помочь? На помощь коллег я не рассчитывал. Башкиры? Но еще не известно, на чьей они окажутся стороне…

Я размышлял так полночи. Утром, умывшись, я вышел за ворота, где Радик и Раис, ночевавший в бане, возились с мопедом гостя.

– Радик, разговор есть, – призывно качнул я головой.

Мы отошли вдвоем за дровяной сарайчик. Радик настороженно посматривал на меня. С минуту я колебался (меня беспокоил вопрос: что если Радик с Андреичем заодно), наконец, решившись, выложил ему про кружку и про все, что с ней связано.

– Я знаю, – глядя себе под ноги, бросил он.

– Откуда? – обескураженно спросил я.

Башкир промолчал.

– И ты знал про Андреича?

– Так, кое-что… – уклончиво ответил Радик.

– А про Гулю? Про то, что она должна ему?… Ну да, это ты должен был знать.

– Когда? – коротко осведомился Радик.

– Что – когда?

– Когда у вас с Андреичем встреча?

– Завтра в девять вечера.

– Пойдем вместе.

– Можем все испортить, – усомнился я.

– Я спрячусь где-то поблизости и подключусь, если понадобится…

– Радик, скажи мне вот что. Парня того утопили не только из-за золота? Андреич со Стефаном соперничали из-за Гули?

Радик как-то странно глянул на меня и молча пошел к Раису.

Значит, так и есть, решил я. Ну и фиг с ним. Было – и минуло.

Думая о погибшем старателе, я невольно проникся уважением к покойному: здоровый был, не боялся мороза, сумел намыть столько золота, не подчинился Андреичу, и… его любили обе дочери Бурхана…

На следующий день Сыроватко упросил Радика сводить его и Колотушина на «Настоящий синий разрез», про который тот упоминал на отвальной Ендовкина.

Была суббота, назначенный для встречи на «разрезе» день, и я нервничал: время приближалось к девяти вечера, а они не возвращались.

Глава 47. СВИДАНИЕ У «РАЗРЕЗА»

Каменный разрез за эти осенние дни не изменился. Он был все так же глубок, холоден, столь же неподвижной была зажатая скальными уступами вода, по-вечернему хмурая. Лишь у самого берега среди тины и раскисших березовых листьев плавало что-то шерстистое – оказалось, вздувшаяся, частично облезлая крыса. Со дна чередой взбегали пузырьки воздуха, как если бы тонущий выпускал из легких последний воздух.

Над самой головой у меня бесшумно пролетела седая, почти белая сова. Я поднялся наверх. Над пологим степным увалом я заметил сперва движущуюся короткую белую полоску, постепенно расширяющуюся, пока не показалась целиком легковая машина, а за ней – темно-серый джип.

Я был готов ко всему. Уходя, я попросил Тагира: мол, если меня долго не будет, скажи нашим, что я на Каменном.

В очередной раз я пожалел, что нет рядом Радика. До последнего часа тот так и не вернулся с «Нового синего разреза».

Когда приехавшие вышли из машин, я понял, что все варианты я не предусмотрел: они привезли с собой Гулю. Я видел, как она попыталась выбраться из джипа, но один из дружков Марата (кажется, Рыжий) дверцей с силой вдавил ее обратно.

– Не ожидал такого расклада? – ухмыльнулся подошедший Андреич (в светло-сером летнем костюме, с ямочками на щеках). – Это чтобы тебя не мучили сомнения, как правильно поступить. Тем более что ты хорошо знаешь: песочек этот мой. А чужое брать нехорошо. Давай решим вопрос полюбовно и без фокусов с твоей стороны.

Улыбаясь, точно старому приятелю, подошел Марат в сопровождении своих бандюганов. Одет он был в серые спортивные штаны с белыми лампасами и футболку. И остальные – примерно так же. Лишь водитель, высокий парень с маленькой удлиненной головой, был в черных брюках со стрелочками, белой рубахе, поверх которой был наброшен черный модный жилет, щегольски расстегнутый.

– Как дела, геолог? – дружески поинтересовался Марат. – Нашел алмазы?

– Какая свинья изрезала мой спальник? – спросил я грубо, ломая игру в любезность.

Марат криво усмехнулся.

– Это Лысый, – кивнул он на загорелого, сутулого парня с красной физиономией, запомнившегося мне еще по первому визиту «братков». – Его это работа, в рот компот.

Лысый, с повисшими руками, наклоненной головой и подогнутыми, как у старика, ногами, казалось, едва волочил эти самые ноги, но взгляд, который он бросил на меня исподлобья, таил скрытую злую энергию.

– Ты почему не вежливый? – вяло подступил он ко мне. – Ты меня оскорбил… – И вдруг, хэкнув, он с оскалом выбросил вперед руки, в одной из которых блеснул нож.

– Тормози! Никаких без меня разборок, – скомандовал Андреич. – Давай, Федя, айда!

Я кинул взгляд на джип. За его темным стеклом из-за плеча привалившегося к дверце задом Рыжего видна была лишь ладонь, делающая, как мне показалось, какие-то знаки. Я стал спускаться по уступам вниз, к воде. Андреич последовал за мной, приседая и хватаясь за выступы камней, стараясь не испачкать костюм.

– Скажи только одно, – обернулся я на секунду, – как пронюхали? Мне просто интересно.

– Благодари своих коллег-болтунов, – майор презрительно скривил губы.

Все ясно. Я вспомнил вечер в летней кухне – реплики Колотушина (про богатенького буратину, Клондайк, кружку) и Андреича, застывшего в углу с газетой.

Внизу я разулся, ступил босиком в воду и, почти ложась на нее животом, протиснулся в пещеру. Здесь, в прохладе и темноте я на минуту замер. Что делать? Действовать, как задумал, несмотря ни на что? Будь Андреич один, мы могли бы побеседовать на равных, и, возможно, после этой беседы Андреичу расхотелось бы и золота, и процентов за Гулин долг. Но их шестеро, и Гуля в заложниках…

Протянув руку вперед и вправо, я отвалил торчащий из воды камень и в боковом отвилке нащупал то, что искал.

Когда я выбрался наружу, мне почудилось, будто вечер посветлел, а лицо Андреича стало совсем розовым.

Думаю, даже со стороны чувствовалось, насколько тяжел этот небольшой предмет в моей руке. Сквозь прозрачный полиэтилен, которым была плотно обтянута кружка, проглядывала ни с чем не сопоставимая, манящая желтизна. Краем глаза я видел, что бандиты наверху присели на корточки, всматриваясь. Андреич, улыбаясь, протянул руку. Я поднес кружку почти к самому лицу противника, затем дальше, еще дальше, и с разворотом, описав дугу, зашвырнул ее в озеро. Она бултыхнула, точно гиря, отозвавшись эхом в уступах.

Несколько мгновений все завороженно смотрели, как разбегаются кругами волны, печально хлюпая в кавернах неровных скал.

А я в это время уже выбирался на четвереньках по краю отлогого борта. Шайка Марата бросилась мне наперерез. Я не успел всего на две-три секунды. Меня сбили с ног, несколько раз ударили ботинком (я успел заметить, что бил Лысый).

– Сейчас он нам ее достанет, – сипло проговорил Андреич, выбравшись наверх. – Пусть ныряет за ней. Будет нырять, пока не достанет.

– Там метров двадцать, – заметил кто-то.

– Да хоть сто!

Меня поволокли к обрыву, два раза уронили на острые камни.

– Может, свяжем? – предложил кто-то.

– А куда он отсюда денется? – Андреич обвел глазами скалы, отвесно уходящие под воду всюду, кроме крупноглыбового откоса, куда по сигналу Марата спустились два его человека.

«Не успел, – пожалел я. – Не успел сказать Гуле, что…» И я полетел с обрыва («Как Пидор-Пэн», – услышал я напоследок напутствие Марата).

В воздухе я ухитрился извернуться так, чтобы не упасть плашмя, но точно рассчитать не получилось, и удар пришелся частично на спину, частично на икры ног.

Оглушенный ударом, в облаке мельчайших пузырьков, я ушел в ледяную глубину.

В голове, стиснутой холодом, блеснула упрямая мысль, что сдаваться рано, что не могу, не должен я, не прожив и полжизни, погибнуть так нелепо в этом проклятом «разрезе»…

Глава 48. ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС

Все же не зря я присматривался к полузатопленной арке, отделяющей озеро от смежного водоема. В ней-то и был для меня единственный шанс спасения.

Я прекрасно понимал это, но сейчас, в зеленой расплывчатой гуще воды, невозможно было сориентироваться. Не хватало воздуха, после удара о воду душил кашель, холод сковывал мышцы, а облепившая тело одежда стесняла движения. Я наугад проплыл в глубине сколько смог и рванулся вверх.

– Не нашел? – закричали сверху, и мне показалось, будто с края уступа спорхнула стая темных птиц. Рядом взорвалась фонтанчиком вода. Еще и еще. Это летели в меня камни. И любой из них мог разом положить конец моим мучениям (и моему пребыванию на этом свете вообще). Я снова поспешно нырнул, но сейчас я уже знал, в какую сторону плыть. Только бы дотянуть! И не промахнуться…

Я знал, что бандиты, цепочкой стоящие в эти минуты на кромке обрыва с камнями в руках, ожидают, когда снова покажется над водой моя мокрая голова. Наверное, каждый из них надеялся, что именно он сумеет попасть в цель.

Однако цель не показывалась, поскольку я продолжал плыть в глубине.

Толща воды подо мной выглядела черной, по сторонам эта чернота была чуть освещена и как бы размыта, а сверху сочилось пригашенное серо-голубое свечение. Какая-то рыбешка, блеснув боком, метнулась впереди.

Барабанным перепонкам через слой воды передался хлопок. Видимо, сверху заметили мой силуэт и бросили камень. Несколькими гребками я погрузил себя глубже.

Мне чудилось, что грудь вот-вот разорвется от нехватки кислорода, а череп треснет от давления воды и ледяного холода. Но в следующий миг я ткнулся руками в желтовато-серую стенку со слизистыми черно-зелеными космами тины. Скорее! Где же проход?! Придерживаясь пальцами за щель в стене, чтобы не всплыть, и уже почти теряя сознание, я повернул голову вправо и влево. Справа мне показалось светлее. Еще через несколько секунд я вплыл в пролом, оттолкнулся руками от каменного угла и пошел вверх вместе с пузырями воздуха из легких.

Что в это время происходило наверху, я узнал позже из рассказа Гули.

Из рассказа Гули

Наблюдатели на крае обрыва уже не бегали, выбирая лучшую позицию для того, чтобы наверняка поразить жертву, а присев на корточки, с любопытством созерцали ровную потемневшую поверхность воды. Только Андреич нервно прохаживался взад-вперед.

Зарево заката догорело за Березовскими сопками, и в провале древнего карьера сгустился мрак. Лишь зеленовато-голубой отсвет неба еще лежал на поверхности озера. Марат, стоящий в стороне от всех, заметил в дальнем, едва видимом краешке второго водоема концентрические линии.

– Лысый! – негромко окликнул главарь. – А ну давай туда.

Неказистая сгорбленная фигура бандита ленивыми скачками переместилась по бровке обрыва до перемычки между водоемами. Вглядевшись вниз, Лысый поднял камень величиной с собственную голову и, приложив его к плечу, точно метатель ядра, сделал полуразворот назад. Однако метнуть он не успел: яростный толчок в спину оторвал его ноги от земли, и вместе с камнем он полетел с уступа вниз башкой.

Толчок был такой силы, что Гулю отбросило в обратную сторону, и она упала на поросшие травой камни, опутанная разметавшимися волосами.

…Весьма вероятно, что ее бы тоже бросили с обрыва в наказание. Марат с командой уже спешили к ней, но в эту минуту донесся треск мотора, и к разрезу, газуя, выплевывая белесые облачка дыма, виляя рулем и подпрыгивая на камнях, подкатили на мопеде Раис и Радик. Радик спрыгнул с заднего сиденья и выставил перед собой свою незаконную охотничью одностволку. Раис, притормозив, тоже снял с плеча ружье. Обе группы молча уставились одна на другую.

Бандитов было больше. Они обступили приехавших со всех сторон и, казалось, только ждали сигнала, чтобы навалиться скопом и разоружить противников. Общее безмолвие нарушал время от времени хриплый вопль Лысого из глубины разреза.

Андреич безбоязненно подошел к Радику, заглянул в ствол, дунул.

– Плохо почистил, охотник, а оружие чистоту любит – заметил он; затем повернулся к Раису: – А ты, дура, куда суешься? По зоне соскучился?

– Да вот приехал на тебя поглядеть, как ты в этой компании смотришься. – На щетинистом лице бродяги как всегда поигрывала ухмылка.

– Напрасно ты встаешь на моем пути. Добро не помнишь. Сколько я тебя выручал, забыл?

– Выручал… под процент, – уточнил Раис. – Еще под золото. Все, что Раис добыл – у тебя, Андреич.

В это время откуда-то со стороны послышались отдаленные выкрики. Собравшиеся скосили глаза.

По степи, то пропадая за холмами, то вновь появляясь, враскачку бежал к разрезу, потрясая своим громадным ножом, грозный Сыроватко. Его появление и решило исход противостояния.

– Живите пока, – процедил Андреич и направился (а за ним потянулась и вся бандитская свора) к машинам.

Гуля тем временем, спустившись по отлогому каменному откосу, помогала мне, трясущемуся от холода, полуживому, стягивать мокрую липкую одежду. Она растирала своими горячими ладонями мои мертвецки холодные спину и грудь, затем набросила на меня свою шерстяную кофточку.

Лысый, оставшийся в дальней половине темного карьера, продолжал вопить, плавая вдоль отвесных стенок и не догадываясь, что надо поднырнуть под перемычку.

Глава 49. ТЕПЛО ЖЕНЩИНЫ

Я сидел в комнате за столом и вспоминал прошедшую ночь – радость согретого тела, согретой души, радость слияния с другим телом и с другой любящей душой. Немного я все же простыл, першило горло, и потому в маршрут не пошел.

Я улыбнулся, вспомнив, как мы с Гулей прокрались в темноте во двор, я – в ее кофте, она – с моей мокрой одеждой в руках.

– По ночам купаются. Дикие люди! – раздался возглас Колотушина.

Мы с Гулей прыснули от смеха и заскочили в баню, надеясь, что она еще теплая со вчерашнего дня. Но баня остыла. Тогда я, не обращая внимания на недоуменные взгляды коллег и пошлые шутки Мишки, схватил в охапку и притащил в баню свой спальный мешок. Я разостлал его прямо на полу, мы с Гулей забрались в него голышом, и всю ночь я впитывал в себя спасительное тепло женского тела, тепло любимой женщины.

Когда меня перестал бить озноб, мы повернулись друг к другу лицом и долго шептались.

– Ты у меня силачка, – улыбался я в темноте. – Как ты этого Лысого швырнула с обрыва! Я снизу видел, как он летел – точно кукла из проволоки и тряпок.

– Просто я распсиховалась… Хорошо, что я успела! Федя, а что теперь с нами будет?

– Все будет нормально.

– А как же Андреич?… Я боюсь за нас, а еще больше – за сына.

– А что – Андреич? Я с тобой, а значит, никакой Андреич или Марат ни тебя, ни твоего ребенка не тронут. Твой должок этому менту? Я его списываю. В счет морального вреда. Ну, а если серьезно, то лучше нам уехать. Они нас в покое не оставят.

– Федя, куда мы можем уехать? В твой Питер?

– Не обязательно. Мир велик, а мы еще достаточно молоды. И немного богаты. А главное – мы вместе, и ты для меня – самое дорогое, что я нашел здесь… Да и вообще в жизни. Гуля… Скажи, а твое имя «Гуля» как-то переводится?

– Да, оно означает – цветок.

– Мой душистый цветок! – потянул я носом волнующий аромат женских волос.

Мы грели друг дружку ласковыми словами, а наши тела все сильнее томились в своей горячей наготе и ожидании и вот, поощренные губами, они потянулись друг к другу – сперва ощупью, вздрагивая от остроты касаний, замирая, и, наконец, мы стиснулись яростно, тесно сплелись, словно терзая друг друга, хрипя, захлебываясь, ликуя, сливаясь в единую, трепещущую, ошалевшую от счастья плоть.

…В комнату заглянул Радик.

– Пойдем… чаю выпьем, – предложил он. – Бурхан лепешек нажарил. Зови, говорит, зови Федьку.

– Радик, – поднялся я ему навстречу. – Нагородил я тебе проблем… Андреич тебе не простит вчерашнее.

– Ничего. Успокоится. Маленько посердится, конечно. Никто ему столько золота не добудет, сколько я ему сдаю. А ты как? – осторожно спросил он. – Что собираешься?…

– Ты хотел сказать: что собираемся делать мы с Гулей? – улыбнулся я. – А мы с Гулей… Я еще не знаю, что будем делать мы с Гулей. Может, я останусь у вас вольным старателем, – лукаво посмотрел я на собеседника. – Станем с тобой на пару карьеры обследовать. Знаешь, я тебе приготовил сюрприз.

Я подошел к крафтовому мешку, покопался в нем и бросил на стол тяжело упавший матерчатый мешочек.

– Это твоя доля, – пояснил я как бы между прочим. – Как раз треть. И по столько же – нам с Гулей. На первое время нам всем этого хватит. Еще и Джониевичу на зуб… Чего ты так смотришь? – рассмеялся я (Радик наверняка слышал вчера от Гули, что золото я «утопил»). – Я в кружку натолок галенита – свинцовой руды, чтобы бултыхнуло помощнее. Ведь по тому, как предмет бултыхнет, можно примерно оценить его вес. Ну а сверху положил золотистую фольгу, чтобы сквозь полиэтилен поблескивало…

Радик смотрел на меня так, словно я его разыгрываю. Затем взял мешочек, покачал его на ладони, как бы взвешивая, и положил на место.

– Не возьму, – проговорил он, покачав головой. – Не по мне подарок. У меня оно все впустую уйдет, промотается, знаю… знаю я себя, Федька…

– Пусть так, оно твое.

– Вот что! – неожиданно ободрился Радик. – Отдам бате. Он сбережет. Для Тагирки сбережет, точно. Тагирка у него – главная забота.

– Вот и хорошо, – дружески сжал я его плечо.

В кухоньке я уселся на край нар у горячей постреливающей угольками печки, пыхающей огнем из жерла и из трещин в покрывающей ее чугунной плите.

– Чай свежий, запаренный! – приговаривал Бурхан, наламывая перепачканными сажей руками толстую, румяную, жирно поблескивающую и еще парящую на изломе ароматную лепешку.

Радик присел на топчан, отогнал мух, налил в первые попавшиеся кружки заварку.

Я смотрел на эти немытые стаканы и кружки, на закрошенный, в мокрых и жирных пятнах стол, на грубо сложенную, обмазанную потрескавшейся глиной печь, на почерневшие ветки на потолке и видел во всем этом больше жизни и душевного тепла, больше уюта, чем в отлаженном, причесанном городском быте и городских людях. Благопристойность, порядок, комфорт, видимая чистота цивилизации казалась мне сейчас выражением какого-то внутреннего омертвения, душевного паралича. Достаточно посмотреть в лесу, сколько сыплется там постоянно всякой шелухи, хвои, листьев, сухих веток, шишек, трухи, пыльцы и тому подобного. Можно начать с этим бороться – подметать землю, чистить щетками стволы, омывать листья, обрезать омертвелые ветки… И лес перестанет быть лесом. Он потеряет свою таинственность, свое естество, свою волю к жизни. Не теряет ли многое и цивилизованный человек в своей постоянной заботе о внешней чистоте и опрятности? Вот Радик: утром вскочил, схватил ружье – и на охоту. И нет для него проблемы в том, что он не умыт, не причесан, что не позавтракал (в кармане ватника – кусок лепешки и яблоко – вот и весь завтрак). Или он моет золото – под дождем, в грязи – и не страдает от этого, и не страдает потом, сидя, перепачканный глиной, с мокрыми ногами, у печи в кухне. Ему уютно в засаленной фуфайке, уютно на грязном табурете у немытого стола.

Но мне сейчас уютнее вдвойне, и перепаренный горький чай кажется мне вкуснее всех иных, даже самых элитных чаев, потому что в это же время через открытую дверь кухни я вижу, как на улице Гуля с подвязанными на затылке волосами, поставив на будку Барсика широкий таз, развешивает на протянутом через двор проводе выстиранное белье. В том числе и мою вчерашнюю одежду.

Бурхан покашливает, отводит глаза, явно собираясь что-то спросить.

– Как здоровье, Бурхан? – опережаю я его.

– Норма-а-альна! – тянет старик и, сморщившись, отмахивает рукой. – Все, парни, нормально! Федька, – протягивает он мне свою сухую, изборожденную глубокими рубцами ладонь. – Дай руку! Сила есть, ага! Я тебе вот что скажу, – решительно присаживается он на табурет. – Хоть режь меня, хоть что… а я свое слово скажу. Вот что: ты Гулю не бросай. Любимая она у меня дочка. Я это… давно примечаю… насчет тебя и ее. Бурхан не дурак. Все я понял. А утром сегодня она мне и говорит: ты, папка, Федю не кори, он мне дороже жизни. Понял-нет?! Так и сказала, врать не буду.

Глава 50. ЗАПАХ ВОЛЬНЫХ ВЕТРОВ

Я сижу на шершавой мраморной плите у края озера в глубине Каменного разреза. Я только что выбрался из воды, и с волос еще стекает влага. Время от времени меня передергивает от векового, пещерного холода карьера.

Но этот же холод не раз давал мне бодрость и силу. И сейчас я с удивлением осознаю, что карьер этот стал мне чем-то близок, несмотря на всю его угрюмую отрешенность и мрачноватую историю.

В этот раз я плавал дольше обычного. Мне почему-то захотелось повторить вчерашнее – доплыть, не выныривая, от средины озера до погруженной под воду арки, пронырнуть в нее, вынырнуть во второй части карьера, отдышаться и вернуться обратно.

Оказалось, что для этого необходимо, чтобы наверху стояли вдоль обрыва бандиты с камнями в руках и чтобы для меня всерьез решался вопрос жизни и смерти (причем выжить мне требовалось бы не только ради себя, но и ради любимой женщины).

Так что повторить собственный рекорд мне не удалось (и даже показалось, что это вообще невозможно). Зато пришлось выполнить на берегу около ста приседаний и раз сорок отжаться, прежде чем окостеневшее тело начало размягчаться и оживать.

(Вчера я имел преимущество – меня отогревала женщина.)

Зеленовато-оранжевый многогранник – отражение вечернего неба – лежит на средине озера в обрамлении темно-серых теней от скалистых бортов карьера. Постепенно это светлое пятно теряет свою красочность, становясь все более синим и однотонным. Я не ухожу. На душе, как и в природе, – ровно и безмятежно.

Мне не хочется больше ни о чем переживать. Все уже пережито. Сомнений больше нет: Аню мне вряд ли удастся вернуть, да и вряд ли это нужно. Так что надо жить дальше, жить настоящим, а не умершим прошлым. Хватит оглядываться назад. И на самого себя. Надо подумать о других – о Гале, о Тагире и Радике, которые не очень-то счастливы в жизни. Может, в этом мое спасение? Надо помириться, наконец, с Сыроватко. Ведь тот, по большому счету, неплохой мужик, а его упорство в поисках алмазов все же должно принести плоды. Из последнего похода с Радиком к Санарке он приволок полный рюкзак действительно синей глины (зеленовато-синей, если уж быть объективным). Не исключено, что как раз в ней обнаружатся алмазы вопреки всякой логике (ведь не всё в природе, как и в человеческой судьбе, поддается расчету и научному анализу).

Сам я съездил сегодня с Раисом на его мопеде за Березовские сопки и там, в узкой промоине полуиссякшего ручья, в разрушенных метаморфических сланцах, после настойчивых поисков нашел прозрачные бледно-голубые кристаллы аквамарина, которые вольный бродяга Раис принял когда-то за алмазы. Самый крупный кристалл я подарил Гуле. Она достойна этого. И даже гораздо большего. Я теперь знаю: все золото, все самоцветы мира не стоят любви одной женщины. Тем более такой, как Гуля.

Я улыбаюсь своим мыслям. Впервые за многие месяцы я достиг согласия с самим собой. Если сейчас у меня спросить, счастлив ли я, я отвечу не задумываясь: «Да, я счастлив, у меня есть Гуля!»

«У меня есть Гуля!» – хочется прокричать мне так, чтобы откликнулись эхом все пещеры и гроты бездонного Каменного карьера. И не кричу я лишь потому, что сама Гуля в эту минуту стоит у меня за спиной (я и не слышал, как она спустилась в разрез). Она обнимает меня сзади, нагого и холодного, растирает ладонями и, прильнув, щекотно целует в шею. Я ощущаю ее тепло, ее запах – аромат южно-уральских степей, березовых рощ, холодных озер, летних дождей, домашнего очага, дикой вишни, вольных ветров…

Я свободен!

2004 – 2006

Content

Андрей Неклюдов
Золото для любимой

Глава 1. ЗАМЕНА СУИЦИДА

Глава 2. СОРАТНИКИ

Глава 3. ЭКСТРИМ

Глава 4. «ЗАВОДНАЯ» ЖЕНЩИНА

Глава 5. ДУШЕВНАЯ МУТЬ

Глава 6. БАШКИРЫ

Глава 7. ЧЕРНАЯ ВОДА

Глава 8. БУДНИ

Глава 9. РЕЛИКТ

Глава 10. КАРЬЕРЫ

Глава 11. ЛЕТНЯЯ КУХНЯ

Глава 12. МОШКБ

Глава 13. В ДУХЕ ДЖЕКА ЛОНДОНА

Глава 14. ВСЕ КОМПЕНСИРУЕТСЯ

Глава 15. «ЕСТЬ МАЛЕНЬКО»

Глава 16. СВОБОДНАЯ ЛЮБОВЬ (РАЗЛУКА ОСВЕЖАЕТ ЧУВСТВА)

Глава 17. КАМЕННЫЙ РАЗРЕЗ

Глава 18. ЭТО СЛУЧИЛОСЬ

Глава 19. РАИС

Глава 20. ЗАПОЗДАЛОЕ ПРОЗРЕНИЕ

Глава 21. ПАЦАНЫ

Глава 22. ЕЩЕ ОДИН ПИНОК

Глава 23. ЧАЙКА

Глава 24. МЕРТВЕЦ

Глава 25. ИНЫЕ ГОСТИ

Глава 26. АНДРЕИЧ

Глава 27. ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

Глава 28. СТАЛКЕР

Глава 29. КРУЖКА-КЛАД

Глава 30. САМОРОДОК

Глава 31. УТЕШЕНИЕ

Глава 32. СТЫЧКА В КАРЬЕРЕ

Глава 33. ТЕПЕРЬ НАВСЕГДА

Глава 34. БРАТКИ

Глава 35. ПРОПАЖА

Глава 36. ГАЛЯ И ГУЛЯ

Глава 37. ВЕЧЕР ПОСЛЕ БАНИ

Глава 38. ГАЛЯ

Глава 39. «ЗЛАЧНАЯ» НАХОДКА

Глава 40. ДИКАЯ ВИШНЯ

Глава 41. ВОТ ЭТО Я ПОНИМАЮ!

Глава 42. НАЛЕТ

Глава 43. ИДИЛЛИЯ

Глава 44. КУРАТОР ЕНДОВКИН

Глава 45. ГУЛЯЕМ!

Глава 46. ТРЕВОЖНЫЕ МЫСЛИ

Глава 47. СВИДАНИЕ У «РАЗРЕЗА»

Глава 48. ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС

Глава 49. ТЕПЛО ЖЕНЩИНЫ

Глава 50. ЗАПАХ ВОЛЬНЫХ ВЕТРОВ