Виталий Протов

ВЕЧНАЯ ИСТОРИЯ

Рассказ

Суббота

Путь из Бьюканана, штат Теннеси, до Вирджинии-Бич занял у них целый день, и они приехали в гостиницу к вечеру если и не усталые, то, во всяком случае, не расположенные ни к чему, кроме небольшого ужина и сна. По крайней мере, на этом настаивали родители, и Джон сломался под этим напором аргументов и силы, а после посещения ресторана улегся в постель и, к своему удивлению, тут же уснул.

Они уже третий год приезжали сюда летом – понежиться на солнышке, поваляться на бережку океана. Когда они приехали сюда в первый раз, Джону было чуть больше одиннадцати, и с высоты своих нынешних пятнадцати с небольшим лет он посматривал на те далекие годы, как на безвозвратное прошлое, в котором он был глупым, ничего не понимающим ребенком. Хотя, именно в ту первую поездку, когда он был еще сопливым мальчишкой, и стали у него появляться первые вопросы, правда, в то время еще не такие животрепещущие, какими они стали приблизительно год спустя. Но именно тогда длинноногие девушки, одетые в купальные костюмы, почти не оставлявшие сомнений относительно того, как выглядят части тела, которые должны быть закрыты ими, стали впервые приковывать его взгляд. Это происходило помимо его воли, но он своим детским сознанием понимал, что, разглядывая эти ноги, уходящие в поднебесье, эти непонятно почему вызывающие у него истому округлости, он нарушает некий запрет. Поэтому он скрывал свой интерес, а делать это было тем труднее, что именно тогда впервые у него в штанишках требовательно зашевелился петушок, который прежде извлекался исключительно для того, чтобы окропить желтой водичкой зеленую травку – большую часть дня проводил он на лужайке за их домом или за домами многочисленных школьных приятелей, которые в те далекие времена тоже не задумывались о каком-либо ином назначении своих петушков.

Ему нравилось приезжать сюда, на берег океана, нравился этот горячий песок, эти волны, на которых можно раскачиваться и раскачиваться бесконечно. Но больше всего ему стала нравиться эта обстановка раскованности, в которой нередко удавалось подсмотреть сцены, щекотавшие его воображение. То вдруг порыв ветра вздернет до неприличия юбку на какой-нибудь девице, которую, впрочем, это нимало не смутит, то вдруг увидит он, как парень обнимет лежащую рядом с ним на песочке девушку, положив уверенную руку на холмики грудей, то вдруг в кабинке для переодевания бросится ему в глаза окровавленный тампон, который неизвестно почему вызовет у него прилив недоумения и жгучего любопытства. Нигде в других местах не возникало у него столько вопросов, нигде не царила такая атмосфера, чреватая чем-то запретным, волнующим, нигде вдруг не перехватывало у него горло каким-то смутным предчувствием. Поэтому он так ждал этих поездок, хотя в последнее время и стал предпочитать компанию друзей родительскому обществу. Родители, конечно, оставались родителями. Эта мелочная опека, всевозможные запреты, забота о его здоровье – все это доставало его до невозможности, но он терпел эти неудобства ради шального духа Вирджинии-Бич, где, казалось ему, возможно все. Где, говорило ему предчувствие, получит он наконец то, чего так жаждет все его тело, вся его душа.

Вот и сегодня, ложась по настоянию родителей спать, он, погрузившись в забытье, сразу же увидел сон, в котором действовал, как опытный соблазнитель, как покоритель женских сердец. Он целовал девушек, трогал их за всякие интимные места, а они искали его внимания, требовали его ласк. Правда, тут у него что-то не ладилось. Он не очень представлял себе кульминацию этих ласк, хотя и насмотрелся интернетовских картинок всякого рода. Он не очень представлял себя в роли интернетовского героя, который в окружении трех-четырех девиц не тушевался, а получал удовольствие и умудрялся доставлять его своим партнершам.

Сны его неизменно заканчивались тем, что он уединялся с предметом своих вожделений, а потом… потом…

– У него поллюции, – подслушал он как-то слова матери, разговаривавшей с отцом (в тот же день он отыскал это слово в словаре). – Я вчера меняла ему белье.

– Ну что ж, – ответил отец, – у парня уже женилка подросла.

– Рано еще этому петушку клевать, – раздался голос матери.

Он почему-то испытал жгучий стыд, словно был виновен в каком-то преступлении. Он стеснялся этих пятен на простынях, но ничего не мог с собой поделать. Просыпаясь, он нередко ловил себя на том, что сон – сном, а его руки продолжают жить своей жизнью, дополняя эфемерные ощущения сна вполне реальными действиями. Он, конечно, был подвержен детскому греху, но грешил осознанно, хотя и ругая себя за это. А вот этот неосознанный грех иногда становился у него поводом для самобичевания. Ему казалось, что он не такой, как другие, что он порочен, и этот порок ставит его вне общества, а в будущем сделает его изгоем, потому что… потому что… Он не знал почему, но был уверен, что ни к чему хорошему это не приведет, хотя снова и снова ловил себя на том, что его рука, пока он спит, живет независимой от него жизнью, отчего его призрачные похождения во сне оставляют на простынях отнюдь не воображаемые пятна.

Он проснулся. Кондиционер плохо справлялся со своей задачей, и в его комнате было душновато. Но проснулся он не от этого: он снова поймал себя на том, что его рука шалит, гладит и без того взволнованного петушка.

Черт! Привязалось к нему это детское словечко – петушок! Впервые он его услышал от матери (отец почему-то никогда не пользовался им, находил другие словечки, за которые получал тычки от жены, одновременно вытягивавшей шею в направлении Джона: мол, не надо при ребенке), когда у него разболелась эта штука – воспалилось под крайней плотью. Наверное, отец не очень хорошо растолковал ему правила гигиены. Как ни странно, мать на этот счет была осведомлена лучше отца. И даже слова кой-какие знала. «Петушок», – сказала она, и с тех пор это словечко время от времени повторялось в доме. Отец, услышав его, делал уничижительную гримасу, и, может быть поэтому, Джон, хотя и привык к этому слову-заменителю, так и не пустил его в свой разговорный словарь. Он пользовался им только в своих бесконечных внутренних монологах.

Петушок теперь стал молодым петухом и здорово досаждал ему в последние два-три года. Иногда Джону приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы скрыть эту неугомонную домашнюю птицу, которая в самые неподходящие моменты проявляла крайнее любопытство и делала попытки выглянуть на свет божий. По ночам этого негодяя не сдерживал никто и ничто, и он вел себя отвратительно. Вот как и в эту ночь.

Сон окончательно прошел, и Джон вспомнил, как перед отъездом, выдавливая перед зеркалом неизвестно откуда взявшийся прыщик на щеке, дал себе зарок: он становится взрослым, и со всеми эти детскими грехами завязывает. Ну, по крайней мере, на эту поездку уж точно. А потому теперь он заставил себя встать, пройти в ванную и ополоснуть лицо. Потом он натянул на себя джинсы, заглянул на всякий случай в соседнюю комнату, а когда убедился, что родители безмятежно спят, вышел в коридор гостиницы. Электронные часы в дальнем углу показывали всего час ночи. Он-то думал, что уже скоро вставать, а оказывается еще придется ложиться – не будешь ведь шляться по коридору до утра. Тем не менее, он спустился по лестнице вниз, прошелся по вестибюлю, где при его появлении насторожился сонный портье. Впрочем, портье так или иначе предстояло проснуться, потому что входная дверь открылась и в вестибюль вошли двое: женщина возраста его матери и с нею девчонка его лет, а может быть чуть старше или младше. Кто их разберет? Джон отметил, что у девчонки уже есть все, что надо – под футболочкой, натянутой, кажется, прямо на голое тело, торчали вполне приличные штучки. Он бы с удовольствием их помацал, сказал он себе, словно бы репетируя то, что будет рассказывать через две-три недели своему школьному приятелю Чарльзу. И еще добавил он чужими словами (он не раз слышал их от старшеклассников): «Вот этой я бы вставил».

Девчонка, и правда, была ничего – высокая, стройная, с привлекательным личиком под прямыми спадающими на плечи волосами. «А может быть…» – он не стал дальше развивать эту мысль. К чему фантазировать? Нужно действовать. Чтобы рассказывать приятелю не выдуманные похождения, а действительный случай из жизни бывалого мужчины, который может поведать не одну историю подобного рода.

– Мы заказывали номер, – услышал он голос женщины. – Миссис Уайт.

– Да, мэм, – сказал портье. – Вот заполните, пожалуйста, бланк. Ваш номер 225.

У Джона сильнее застучало сердце. Всего несколько часов назад этот тип выдал их семейству ключи от номера 224. Он увидел в этом знак судьбы. Девчонка будет его соседкой, а это значит… Это значит… Он не знал, что это значит, но был уверен, что звезды за него. Женщина заполнила бланк, взяла ключи, смерила Джона оценивающим взглядом, потом сказала:

– Джуди, идем за вещами.

Видимо, она хотела от него именно то, что он и сделал в следующее мгновение.

– Мэм, позвольте я помогу вам. Мы с родителями тоже сегодня приехали. Наш номер 224. И мне совсем не трудно.

Теперь на него оценивающе посмотрела и девчонка.

– Спасибо, – сказала женщина. – Это очень любезно с твоей стороны.

– Меня зовут Джон, – представился он.

– Миссис Уайт, – сказала она. – А это Джуди. Моя дочка.

Джуди вежливо кивнула ему, он – ей. Пока между ними не было сказано ни слова. Они вышли во влажную прохладу ночи, прошли метров пятьдесят до припаркованной машины, потом миссис Уайт извлекла из багажника чемодан и три сумки. Большая часть груза досталась ему. Но он не сетовал – демонстрировал свою мужскую силу. Они молча дошли до лифта, поднялись на второй этаж. У номера 225 Джон поставил чемодан и сумку.

– Мы, наверно, еще встретимся, – неуверенно сказал он.

– Непременно, – с кислой миной сказала миссис.

Джуди улыбнулась ничего не значащей дежурной улыбкой. Миссис Уайт отперла дверь, и через секунду Джон остался в коридоре один. Часы показывали половину второго. Впереди была вся ночь, и он отправился досыпать.

Джуди приезжала в Вирджинию-Бич во второй раз. В прошлом году они были здесь втроем – отец смог выкроить неделю из своего плотного расписания. На этот раз у него не получилось, и они с матерью собрались вдвоем, потому что им понравилось здесь – ленивая жизнь, немилосердное солнце, от которого через несколько дней их кожа становилась шоколадной. И вообще вся здешняя обстановка, хотя и неспешная, обещала, как казалось Джуди, всевозможные романтические приключения.

Романтические приключения уже года три не выходили у нее из головы. Это началось даже раньше того дня, когда она (хотя и неоднократно предупрежденная о том, что с ней должно это случиться) прибежала к матери с бледным испуганным лицом и дрожащими губами.

– Ма, со мной что-то случилось. Что-то нехорошее. Я боюсь. Сначала просто тянуло там, внизу живота, а теперь… Теперь… Ма, у меня там кровь, – и она зашлась в рыданиях.

Реакция матери удивила ее.

– Ах ты моя дурочка! Я же тебе сто раз говорила. Ничего страшного. Просто ты повзрослела.

Мать еще раз принялась объяснять ей все с начала. Но она не слышала. Вернее, слушала, но не слышала. Потому что ей не хотелось слышать. Потому что ей вдруг стало жалко, что она уже не будет такой, как прежде. Наконец, слова матери стали доходить до нее.

– Ну, вот и снесла твоя курочка яичко! – с улыбкой сказала ей мать. – Придется привыкать – раз в месяц тебе предстоят несколько не самых приятных дней. Детство кончается. Скоро ты станешь настоящей женщиной.

Ей ужасно не понравилось слово «курочка». Мать тогда использовала его впервые, но после того случая оно возникало еще не раз и понемногу перестало резать слух. Курочка доставляла ей все больше и больше хлопот. И не только связанных с той неделей раз в месяц. Эта птичка давала о себе знать каждый день. Она требовала к себе внимания, не давала уснуть, заставляла вдруг останавливаться на улице, чтобы не упустить сценку, которая еще год-два назад не вызвала бы у нее никакого интереса. И еще: Джуди теперь (когда дома не было родителей) могла часами просиживать перед компьютером, разглядывая картинки с интернетовских сайтов, от которых у нее перехватывало дыхание. Курочка ее при этом начинала квохтать, отчего трусики увлажнялись. К сожалению, на этих картинках преобладали красотки, демонстрирующие свои прелести. Это ее мало интересовало. Но вот когда на картинке появлялась обнаженная мужская фигура с торчащим… торчащим… Она не могла подобрать подходящего слова для этого органа, на который взирала, словно зачарованная. Она видела, как выглядит эта штуковина на античных статуях, когда родители возили ее в Нью-Йорк, где они час провели в музее Метрополитен. Но на этих картинках все было по-другому. Здесь эта штуковина приобретала совершенно иную форму и размеры и, вероятно, переставала быть мягкой, какими выглядели висячие орудия древних героев.

Не то чтобы Джуди была девочкой непросвещенной. Рассказы подружек в школе заполнили некоторые пробелы в ее образовании, но одно дело разговоры и совсем другое – реалии. Лучше сто раз увидеть, чем один услышать. Вот она и разглядывала эти картинки, а потом долго не могла уснуть, ворочалась в постели, трогала пальчиком свою курочку, которая живо откликалась на эти прикосновения, и Джуди приходилось бежать в ванную, где стояло биде, чтобы ополоснуться.

А один раз… Она не очень любила вспоминать тот случай, хотя испытанное ею тогда чувство так закружило ей голову, что она хотела бы переживать его каждый день. Но она запрещала себе это делать, потому что было в этом что-то нехорошее – так ей казалось.

Это случилось года полтора назад. В школе к концу занятий она вдруг почувствовала, как у нее тянет внизу живота. События в тот день развивались быстрее, чем обычно, и не прошло и часа, как она поняла, что вся набухла и вот-вот протечет. Она едва дождалась конца занятий. Школьный автобус до их дома ехал обычно не больше пяти минут. Как сумасшедшая она выскочила из распахнувшихся дверей и понеслась домой. Проскочила в ванную, где тут же уселась на биде. И очень вовремя – еще чуть-чуть, и она и в самом деле протекла бы через свои тоненькие трусики и колготки. Приведя себя в порядок, она достала из шкафчика коробочку с тампонами (теперь такая коробочка была и у нее, хотя обязанность пополнять запас этих нехитрых средств по-прежнему оставалась уделом матери) и привычным уже движением поместила тампон в положенное место… И тут… Она словно задела какую-то струну – и та завибрировала, отдаваясь во всех уголках ее тела. Она ничего не могла с собой поделать. Прикусила нижнюю губу, словно прислушиваясь к себе, словно спрашивая у себя: «Что ты хочешь?», а потом ухватилась пальчиками за торчащий кончик тампона, извлекла его, чтобы тут же снова заполнить им образовавшуюся пустоту. И тело снова откликнулось – словно серебряные колокольчики зазвенели в ушах. Она чувствовала, что мышцы лица перестали ее слушаться, что у нее появилось какое-то немыслимое расплывшееся выражение. Она закрыла глаза и сделала еще несколько движений тампоном. С ней случилось что-то необыкновенное. Конвульсия невообразимого наслаждения свела ее тело. Всеми своими мышцами обхватила она этот жалкий ватный стерженек – такой тоненький, такой податливый… Слишком податливый. Она почти не чувствовала его…

Ей понадобилось минут десять, чтобы успокоиться. В конце концов она заменила пришедший в полную негодность тампон на новый и вышла из ванной. Дома еще никого не было, и она до приезда матери пролежала у себя в комнате перед телевизором. Месячные в этот раз протекали у нее бурно – она пачками глотала аспирин, чтобы снять терзающую ее боль, в школе была необщительной, а приходя домой, сразу же ложилась. Она старалась не вспоминать тот случай и заставляла себя не делать того, что сделала в тот раз. Хотя иногда это ей и не удавалось.

В школе не было мальчишек, которые интересовали бы ее. Она всех их знала сто лет, и роман с кем-то из них восприняла бы как кровосмесительный (недавно она узнала это слово, прочтя перевод книги какого-то немца; фамилию автора она забыла, помнила лишь название – «Хомо фабер»). А потому каждую поездку за пределы их маленького провинциального городка воспринимала как дар божий и всякий раз ждала, ждала, что вот теперь-то уж обязательно появится прекрасный принц, и…

До Вирджинии-Бич в этот раз они ехали долго и до места добрались уже ночью.

В холле Джуди увидела парня приблизительно ее лет. Несмотря на поздний час, он неторопливо прохаживался перед стойкой портье. Увидев Джуди, он остановился и разинул рот. Впрочем, тут же его закрыл и принялся делать вид, что сквозь огромные стеклянные окна разглядывает что-то в кромешной тьме тропической ночи. Джуди тоже не подала виду, что парень с первого взгляда показался ей – высокий блондин с правильными чертами лицами. Сразу видно, что неглупый, – об этом говорили глаза, голубые, под длинными ресницами. Джуди, встречая нового человека, первым делом заглядывала ему в глаза.

Парень оказался настолько любезным, что помог им принести вещи из машины. Пожелав им спокойной ночи перед дверями их номера (по какому-то странному совпадению, его родители снимали соседний), он не ушел, пока дверь за ними не закрылась.

Обессиленная после долгого дня, Джуди поспешила принять душ и улеглась спать. Ей приснился парень из соседнего номера. Они вдвоем катались на машине, потом лежали на пустынном пляже. Потом парень поцеловал ее и положил руку на ее почему-то обнаженную грудь. Они ничуть не стеснялась своей наготы. Напротив, положив свою руку на его, она прижимала его к себе все сильнее и сильнее. Она проснулась оттого, что больно сдавила себе грудь, но тотчас же снова погрузилась в сон.

Воскресенье

Джон, хотя и собирался встать пораньше, проспал до десяти. А проснулся не потому, что проснулся – его разбудил отец.

– Быстро! Пятнадцать минут тебе на все про все, и чтобы был готов.

Ему хватило десяти. Они спустились в ресторан гостиницы, где был шведский стол. Джон недовольно сморщился, и отец дал ему десятку, показав пальцем на видневшийся сквозь окна Макдональдс. Джон умял там «Большой Мак» с невероятным количеством картошки фри, которую, правда, съел не всю, а прихватил остатки с собой и дожевывал по дороге. Взял еще и бутылочку колы. В десятку уложился, даже осталось еще доллара полтора. Он вернулся в ресторан гостиницы, где родители еще доедали какие-то жуткие салаты, запивая их чаем. Нет, положительно никогда им не понять друг друга. Наконец, их долгое застолье кончилось, и они поднялись в номер, чтобы одеться по-пляжному. Проходя мимо 225 номера, Джон задержался на секунду, прислушался, но за дверями стояла тишина, и он с сожалением решил, что его вчерашние знакомые спят после утомительной дороги.

На пляже они расположились почти у самой кромки океана, который был сегодня на удивление спокоен. Он лишь словно дышал глубоко – вода отступала на фут-другой, а потом снова возвращалась почти к самой голове Джона, который любил чувствовать это дыхание.

Вчерашняя девчонка не выходила у Джона из головы. Жаль, он не успел как следует разглядеть ее. Но первое впечатление она оставила самое неплохое. Конечно, он судил только по внешности. Больше его ничто не интересовало. Да и существовало ли что-нибудь, кроме этого? Он даже не задавал себе этого вопроса, потому что в этом мире было только то, что его интересовало, а все остальное… Придет время и он, вероятно, задумается об остальном. А пока существовала эта девчонка, хотя вокруг были и другие. Вот, например, недалеко от него расположилось семейство – мама, папа, дочка и сын. Дочка очень даже ничего. Нет, просто очень даже хорошенькая. Он вытянул шею, надев предварительно темные очки. Хотя треугольничек спереди и закрывает самый аппетитный кусочек ее тела, она из-за этого вовсе не теряет своей привлекательности. Два других треугольничка такого же размера закрывали еще два лакомых кусочка. Хорошенький купальничек. Он заставил себя отвести взгляд в другую сторону, потому что его непоседливый петушок зашевелился в плавках. Но повсюду его глаза встречали полуобнаженные женские тела – такие влекущие, такие атласные, умащенные противозагарными лосьонами и мазями, они действовали на его зрачки, как магнит на железные опилки.

Он даже забыл о том, что первое его желание, когда голые ступни коснулись горячего песка, было броситься в воду. Теперь он вспомнил об этом и, сделав два-три шага, красиво нырнул, уйдя под воду с головой и вынырнув футов через десять. Он отрабатывал этот прием в школьном бассейне. Интересно, видел ли кто-нибудь его прыжок? Он проплавал минут пятнадцать, после чего вылез на берег и уселся, не вытираясь, на свой топчан.

Кстати, а где вчерашняя девчонка? Как ее – Джуди? Он, не вставая с топчана, повертел головой. Ни Джуди, ни ее матери поблизости не было видно. Зато он увидел кое-что другое. Может быть, даже ничуть не хуже. Поблизости лежала красотка лет, наверное, двадцати. Она постелила на топчан подстилку, улеглась на нее, а потом расстегнула на спине это… как же оно называется, ну верхнюю часть, которая прикрывает грудь, и вытащила ее из-под себя. Это чтобы на спине, когда она загорит, не осталось белой полоски.

Он заерзал на своем топчане, в какой уже раз вытягивая шею. Значит, вот оно как. Лежит там себе, а у нее на этом месте ничего нет. С пятнадцати-двадцати футов, которые отделали его от девицы, он видел профиль груди, приплюснутой тяжестью тела к топчану. Ему вдруг так захотелось потрогать это обнаженное чудо, что от абсолютной неосуществимости такого желания у него запершило в горле. И петушок у него зашевелился так, что и ему самому пришлось лечь на живот. Он закрыл глаза, но эта примятая женская грудь не выходила у него из головы. Он представлял себе, как гладит ее, как прикасается к этой атласной коже и к тому, чего не было видно, но что находилось там, прижатое к подстилке. Затем он мысленно увидел, как эта девица встает, забыв о том, что сняла с себя существенную деталь своего пляжного костюма. Что тогда откроется его взору? От этой мысли у него отчаянно закружилась голова, а в плавках стало совсем тесно, потому что петушок просто сошел с ума.

Джон принял единственно правильное решение. Пробормотав для родителей «ох, жарко», он ухватился руками за планки топчана и, не вставая, подтянул себя на фут-полтора к океану. Набежавшая теплая волна обдала его лицо, а он, так и не оторвав живота от топчана, продвинулся еще немного, потом еще, пока не оказался в воде целиком. Еще два-три гребка, и он уже на глубине. Отплыв подальше, он попытался поправить на себе плавки, но рука помимо его воли раза три-четыре прошлась по петушку, которому большего и не потребовалось – он добавил своих шесть-семь малых белесых капель в огромный океан, где они мигом растворились, навсегда скрыв следы его греха.

На душе у него было немного муторно, потому что он опять не устоял, зато он испытывал физическое облегчение. Исчезла тяжесть в паху, которая не давала ему уснуть вчера, а сегодня на пляже, только усилилась. Он поплавал еще немного, а потом выбрался на берег.

– Джон, хватит валяться на солнце. Иди в тень, а то обгоришь, как в прошлый раз, – сказала мать.

Джон натянул на себя спасительные джинсы, которые тут же стали мокрыми от плавок, и отправился бродить под навесом, тянувшимся почти вдоль всего раскинувшегося на несколько миль пляжа. Здесь стояли киоски, прилавки, столики, где было все: от морских ракушек и креветок до миниатюрных, умещающихся на ладони, телевизоров. Он потратил сэкономленные полтора доллара на чипсы и пошел вдоль этих торговых рядов, закидывая в рот хрустящий соленый картофель. Пройдя около полумили, он повернул обратно.

Он уже подходил к тому месту, где обосновались его родители – они теперь, прячась от палящего солнца, перебрались под навес – когда увидел Джуди с матерью и залился краской стыда за свой недавний грех, который скрыл океан.

Один бог знает, как отнеслась к его румянцу Джуди, как истолковала его. Он не стал задерживаться – после необходимых приветствий они расстались. Каждый направился своим путем – Джуди с матерью пошли на пляж, а Джон поплелся дальше, разглядывая сувениры в киосках и вдыхая ароматы гамбургеров и хот-догов. Настроение у него было совсем испорчено. Сначала это нарушение экологии океана, теперь такая неловкость при встрече с Джуди. Нет, положительно, первый день в Вирджинии-Бич не задался.

Он отшагал свои полмили, повернул назад. Нашел на пляже родителей – они теперь в тени навеса уплетали мороженое.

– Хочешь мороженого? – спросил отец. – Вон сбегай, купи.

Джон сбегал, купил, съел, не чувствуя вкуса, потом скинул с себя джинсы и опять красиво бултыхнулся в океан. Интересно, видела ли его прыжок Джуди – ведь она должна быть где-то здесь, поблизости.

– Хватит, пожалуй, на сегодня, – сказал отец. Он встал и начал одеваться. За ним последовала мать. На сегодня они свою норму выполнили. Завтра можно будет полежать подольше.

Остаток дня они провели в ресторане (в Макдональдс они его больше не отпустили) и в своем номере перед телевизором. В ресторане он снова столкнулся с Джуди, обменявшись дежурным «хай», они разошлись, будто виделись в первый раз.

По телевизору шел «Основной инстинкт», и Джон, знавший фильм наизусть, оживлялся лишь во время сцен, когда о себе давал знать его петушок. Сильнее всего он ткнулся ему в трусы, когда героиня во время допроса в полицейском участке, закинула ногу на ногу, выставляя на обозрение то самое местечко, которое интересовало Джона больше всего.

Спать он улегся рано, чтобы пораньше встать и не растратить следующий день так же бездарно, как этот.

Джуди в этот день проснулась поздно – около полудня. Мать ее тоже не торопилась вставать – вчерашняя дорога и в самом деле вымотала ее. Они неторопливо оделись и спустились вниз. Джуди, скользнув глазами по противням шведского стола, уговорила мать позавтракать в Макдональдсе напротив. Они затратили на еду всего минут десять, заскочили к себе в номер и, прихватив все необходимое, отправились на пляж. Обе они заранее готовились к этой поездке и успели не один час провести на солнышке, чтобы загрунтовать кожу перед приездом туда, где ультрафиолет будет беспощадным. Джуди и вообще была уже почти шоколадного цвета – лишь под купальником кожа у нее оставалась белая, как молоко. И, дурачась перед зеркалом, она называла себя кофе и молоко. Не «с молоком», а «и молоко». Она клала шоколадную ручку на свой белый лобок, едва покрытый короткими волосиками, и восхищалась контрастом. Вернее, представляла себе, как этим мог бы восхищаться кто-то другой, увидевшей ее в этой позе, которую она приняла, конечно же, не намеренно, не рисуясь, а просто так, случайно и естественно.

Было около половины второго, когда они на подступах к пляжу нос к носу столкнулись с этим вчерашним парнем. Как его? Ах, да – Джон. Она, конечно же, лукавила перед собой, потому что прекрасно запомнила его имя – он почему-то произвел на нее впечатление.

– А я уже на сегодня принял свою дозу солнечных лучей, – с сожалением сказал Джон.

Джуди пожала плечами.

– А мы с мамой специально загрунтовались, чтобы тут не обгореть.

Они обменялись еще несколькими пустыми фразами и разошлись: миссис Уайт с Джуди отправились на пляж, а Джон – продолжил свой путь вдоль берега.

Джуди с матерью, заняв себе места поближе к океану, сразу же отправились в теплую воду. Минут пять бултыхались они недалеко от берега, плавая параллельными курсами, а потом выбрались на песочек и улеглись на топчанах. Джуди принялась повязывать на голову косыночку. Взгляд ее скользнул по горизонту – океан потрясал своим могуществом. Потом ее внимание привлекли вещи не столь необъятные, хотя и не менее интересные. «Он шевелится» – беззвучно сказала она себе, и глаза ее широко открылись от какого-то мистического ужаса. «Он» был массой, распиравшей плавки лежавшего неподалеку на спине мужчины лет тридцати. Рядом с мужчиной лежала девица, которая, видимо, разомлела на солнце до того, что, забывшись, провела рукой по плавкам своего спутника. Это и спровоцировало то шевеление, которое поразило воображение Джуди.

Ей все время попадалось на глаза что-нибудь такое, будто она сама искала их. А увидев, она долгое время не могла прийти в себя – все в ней трепетало и волновалось, она закрывала глаза и представляла себя участником увиденного, фантазировала, пыталась вообразить, что бы при этом чувствовала она… Что бы, интересно, почувствовала она, если бы случайно коснулась вот той штуки, зашевелившейся в плавках этого типа? И какая, интересно, она на ощупь – мягкая или твердая, ну, как палец, например?

От этих мыслей у нее почему-то кружилась голова и перехватывало дыхание. Вот и теперь, почувствовав головокружение, она улеглась на топчан и забылась в какой-то сладкой дремоте. Ей привиделось, будто рядом с ней здесь на пляже лежит Джон, и она вот так же небрежно и обыденно проводит рукой по его телу и касается того, что скрывается под материей плавок. Оно и в самом деле твердое. Как палец. Но и немного другое. Она поймала себя на том, что, ухватившись за ремешок своей сумочки, настойчиво теребит его, села, провела рукой по лицу, словно прогоняя наваждение, и, предупредив мать, отправилась купаться. Она отплыла чуть подальше от берега и, покачавшись немного на мягких, как перина, волнах, запустила руки в трусики и ополоснула себя теплой океанской водичкой, смывая ту влагу, которая начинала обильно выделяться в ней при малейшем намеке на что-либо «такое». Вот и теперь – сначала эта парочка, а потом собственные фантазии разогрели ее курочку. Она не забыла погладить себя пальчиками по самым нежным и чувствительным местам, а потом, поправив трусики, поплыла к берегу.

Они с матерью провалялись на пляже еще часа полтора, а потом отправились в гостиницу. Перекусив, съездили в город. К себе они вернулись около восьми, включили телевизор. Мать долго переключала программы, пока на экране не мелькнул Майкл Дуглас. Что ж, значит, сегодня они в очередной раз посмотрят «Основной инстинкт».

Джуди впивалась глазами в экран, когда героиня, оседлав лежащего на спине героя, навинчивалась на него всем своим прекрасным телом. Джуди жгуче интересовалась тем, что происходит там, в той части, которая не попадает в объектив камеры. Хотя, конечно, интернетовские картинки и дали ей некоторое представление об этом, но каждый раз видя эту сцену (мать краем глаза взглянула на нее в тот момент, когда сцена достигла своей кульминации), задавала себе этот вопрос.

Фильм закончился, и они улеглись спать, договорившись подняться пораньше.

Понедельник

Джон и в самом деле поднялся рано – не было еще и девяти. Он быстренько принял душ, а потом сунулся было в комнату к родителям, но оказалось, что дверь заперта изнутри, и в ответ на дерганье ручки раздался непривычно хрипловатый голос отца:

– Иди погуляй, мы заняты.

Ах, они заняты! – зло подумал Джон. Чем это, интересно, они заняты? Уж не тем ли, чем занимался вчера по телевизору Майкл Дуглас с этой красоткой? Ему претила мысль о том, что родители его могут делать то, что делают герои кинофильмов или запечатленные на интернетовских картинках парочки. Ему хотелось думать, что у родителей и в мыслях ничего такого нет. А еще лучше, если бы они вообще были лишены тех самых органов, которые так активно задействуют персонажи на фотографиях. К сожалению, жизнь нередко давала ему свидетельства того, что действительность далека от его фантазий. Он выскочил как угорелый из номера и тут же в коридоре столкнулся с Джуди и ее матерью. Он поздоровался на бегу и унесся вниз по лестнице, не услышав как миссис Уайт сказала дочери: «Странный он какой-то, этот наш сосед».

Джон выскочил на улицу и тут остановился. А куда он, собственно, так несется? Что такого случилось, отчего он должен сходить с ума и клясть на чем свет стоит родителей. Он словно бы выскочил из теплого дома под холодный дождь, который мигом привел его в чувство. Он стоял как потерянный, не зная, что ему делать дальше. Постоял-постоял, а потом поплелся в гостиницу. В дверях он снова столкнулся с Джуди и ее матерью, пропустил их, привычно сведя мышцы лица в подобающую случаю улыбку и уже совсем было собрался подняться в номер на второй этаж, как передумал и снова выскочил на улицу. Ему пришло в голову, что хорошо бы узнать, где расположатся на пляже соседи по гостинице. Он, как сыщик, прячась за фигурами бредущих по мосткам людей, выследил эту сладкую парочку, запомнил место и понесся назад. Родители уже встали и теперь ждали его.

– Где ты болтаешься? – раздраженно спросил отец.

«Сказал бы я тебе», – не сказал ему Джон.

– Так, воздухом подышал, – ответил Джон.

– Пойдем завтракать.

Завтракали они втроем отвратительными салатами в ресторане гостиницы, а потом привычным маршрутом отправились на берег. У них не было раз и навсегда выбранного места на этом песочке, а потому Джон, шедший впереди, сделал несколько незамысловатых виражей и вывел их туда, где нежились Уайты.

Миссис Уайт, заслышав шум, производимый располагающимися рядом с нею людьми, села на своем топчане. Джуди осталась неподвижной.

– Вот здорово, – сказал Джон. – Оказывается, мы соседи не только по гостинице.

На лице миссис Уайт появилось выражение узнавания. Села на своем топчане и Джуди.

– Мам, у них номер 225 рядом с нами. Это миссис Уайт и Джуди, – представил Джон. – Я познакомился с ними вчера.

Знакомство состоялось. Они обменялись дежурными фразами. Отец был сама любезность. Поинтересовался, надолго ли миссис Уайт в Вирджинии-Бич. Предложил поужинать сегодня вместе.

– Джуди, – Джон обратился к не проронившей ни слова девушке, – ты купалась? Может, пойдем?

– Пойдем, – неуверенно сказала Джуди.

Джон сделал свой коронный бросок – вошел в воду, как дельфин. Вынырнув на поверхность, он оглянулся – Джуди только еще заходила в воду, которая в этот момент доходила ей до того места, которое вчера так недвусмысленно демонстрировала полицейским героиня фильма. Джуди шла, чуть подняв руки, словно боясь замочить их. Наконец, когда вода закрыла ее трусики, она погрузилась в воду по плечи, сделав это смешно, по-девчоночьи, но с какой-то обаятельной неловкостью.

– Давай за мной, – сказал Джон и красивыми саженками поплыл в океан. Оглянувшись через минуту, он увидел, что Джуди по-собачьи плывет вдоль берега. Он такими же мощными гребками вернулся к девчонке.

– Хочешь, я тебя поучу плавать? – спросил он. – Я занимаюсь в бассейне с тренером.

– Я умею плавать, – ответила Джуди. – Хотя с тренером и не занималась.

– Нет, я тебя научу плавать по-настоящему. Как это делают спортсмены. – (Девушка промолчала). – Для этого, прежде всего, нужно не бояться замочить волосы. Ты просто попробуй погрузиться с головой. – (Джуди смотрела на него широко раскрытыми глазами). – Да ты не бойся, я ведь тут, рядом, если что… Давай, попробуй.

Джуди послушалась и, перестав грести своими растопыренными ладошками, погрузилась под воду с головой, чтобы тут же вынырнуть с испуганным лицом и глазами, раскрывшимися еще шире. Она глотнула воды и теперь была в панике. Джон тут же подтолкнул ее к берегу, до которого было не больше десяти футов.

– Вставай на ноги, не бойся. Здесь уже мелко, – сказал Джон.

Джуди встала на ноги, ужас из ее глаз исчез, и только тут она поняла, что Джон крепко держит ее за руку. Они так и пошли, держась за руки, и лишь когда вода стала им ниже пояса, Джуди высвободилась, сделав круговое движение кистью. Джон отстал немного, пропустив девушку вперед, но вовсе не для того, чтобы разглядывать (это получилось как-то само по себе) ее длинные ноги, переходящие в мягкие округлости, которые при ходьбе делали такие удивительные раскачивающиеся движения то в одну, то в другую сторону. Интересно, это все так ходят или это только у Джуди такая необыкновенная походка? Как ему хотелось идти сейчас с ней рядом, обняв ее сзади рукой, которая нашла бы естественную опору на этой округлости. Он видел парочки, разгуливающие так по пляжу… Ах, если бы… Нет, ему нельзя об этом думать, потому что сразу же начинает шевелиться его петушок.

Он вдруг позавидовал Джуди. Она ведь ни о чем таком и не думает. Насколько она лучше его. Чище. У него же чуть что – сразу появляются грязные мысли. А она даже руку свою высвободила так, будто стряхивала с нее слизняка или навозную муху. Но он не в силах с собой ничего поделать – разглядывает ее трусики в том месте, где они прикрывают сходящиеся ноги, ощупывает глазами ее спину, бедра. Жаль, что он не может сделать это руками.

Вскоре он снова корил себя за грязные мысли, глядя в чистые глаза Джуди, которая расчесывая свои намоченные океанской водой волосы, высоко задирала руки. Он смотрел в ее глаза, боясь сорваться взглядом в чисто выбритые желобки ее подмышек, в которых с каждым движением ее пальцев происходили какие-то изменения – шевелились косточки, сухожилия, образовывались и пропадали ямки.

Наконец, чтобы дальше не искушать себя, он улегся и погрузился в какое-то странное полузабытье, в котором (в реальности и в фантазиях) присутствовала Джуди. Он воображал, как спасает ее, выносит из океана на руках, кладет на песок и делает искусственное дыхание рот в рот, выдавливает из легких воду, нажимая на грудь… Нет, с этими фантазиями нужно кончать, иначе ему опять придется нырять в океан.

Они провели на пляже в этот день около двух часов, и родители потянулись к выходу. Миссис Уайт с Джуди решили остаться – им обжигающее солнце было уже не страшно. Договорились встретиться в пять часов, чтобы отправиться – как предлагал отец – в какой-нибудь ресторан поужинать.

Джон долго готовился к этому ужину. Он даже выпросил у отца очередную десятку и сбегал в парикмахерскую, потом подстриг ногти. Он долго чистил зубы, проверялся на свежесть дыхания. Потом вылил на себя чуть не половину отцовского дезодоранта. Наконец, оделся в лучшее, что взял с собой и пожалел, что поленился прихватить свой шикарный костюм, за который было заплачено пятьсот долларов.

Они поехали на их машине – мужчины спереди, женщины сзади. На этот раз Джон ничуть не возражал против готов к роли «маленького», которого дискриминируют, отправляя на заднее сиденье. Он с удовольствием уступил бы свое место матери, чтобы сесть рядом с Джуди, где можно случайно прижаться к ней плечом, прикоснуться к ее обнаженной руке. Мечты, мечты… Он, как взрослый, едет на переднем сидении и слушает щебет женщин сзади – и голосок Джуди тоже раздается. Отец время от времени вставлял реплику, чуть поворачивая назад голову или бросая взгляд в зеркало заднего вида.

Зато в ресторане Джон сидел рядом с Джуди и извлек максимум из этого обстоятельства – наливал ей колу, передавал салфетку, стараясь при этом коснуться ее пальцев, как бы невзначай клал руку на спинку ее стула. Он не слышал разговоров за столом, он был весь – комок желаний, предмет которых находился так близко.

Вечер прошел незаметно. Обратно они ехали, рассевшись, к сожалению, так же, как и на пути в ресторан. Женщины теперь, разомлев от еды, больше помалкивали. Отец тоже вел машину молча. День подходил к концу.

Когда Джон принимал душ перед тем как улечься спать, он не удержался и совершил грех еще раз – всего несколько размеренных движений, и напряжение спало, растекаясь молочными каплями по стенке душевой кабинки (которую потом Джон тщательно ополоснул, вытащив душевой шланг из его крепления наверху). Он, ругая себя за несдержанность, оправдывался тем, что спать с этим все равно было бы невозможно.

Спал он без сновидений и проснулся поздно.

На второй день Джуди проснулась довольно рано. Она бросила взгляд на соседнюю кровать, где спала мать, и увидела, что та тоже проснулась. Мать лежала, вытянув вверх руку и словно изучая кожу на ней.

– Ма, ты чего? – спросила Джуди.

– Так, – ответила мать. – Ну, что, встаем?

– Встаем.

Когда они выходили из номера, их чуть не сбил с ног сосед – Джон. Извинившись, он понесся дальше. Этот сумасшедший столкнулся с ними еще раз буквально через минуту, когда они выходили на улицу. Он, кажется, немного пришел в себя – вид у него был уже не такой растрепанный. Он извинился, пропустил их, а сам скрылся в гостинице.

На пляже было еще пустовато, и они расположились поближе к океану. Ей опять привиделся Джон (вот привязался!). Он как будто лежал с нею рядом на пляже. Потом пляж почему-то опустел – на нем не осталось никого, даже ее матери. Только она и Джон. Джон протянул к ней руку и принялся ласкать ее грудь, потом опустился ниже, ниже, и сладкая истома охватила ее тело. Она не могла пошевельнуться. Нет, смогла… Она тоже протянула руку и нащупала под плавками у Джона то, что так волновало ее… Потом она услышала его голос:

– Вот здорово. Оказывается, мы соседи не только по гостинице. Мам, у них номер 225 рядом с нами. Это миссис Уайт и Джуди. Я познакомился с ними вчера.

Джуди, не веря своим ушам, не хотела открывать глаза, потому что боялась разрушить иллюзию. Вдруг это ей приснилось. Но тут заговорила ее мать, потом раздался мужской голос, и она села на топчане. Вот они, значит, какие, родители Джона. Пожалуй, ровесники ее матери. В этом нет ничего удивительного. Ведь они с Джоном тоже вроде бы ровесники. Словно бы из другого мира донесся до нее голос Джона:

– Джуди, ты купалась? Может, пойдем?

– Пойдем, – сказала Джуди, делая вид, что соглашается неохотно.

Джон пошел вперед и, зайдя в воду по колено, нырнул и на несколько секунд исчез под водой. Какие у него уверенные, сильные движения. Вынырнув на поверхность, он оглянулся. Джуди только еще заходила в воду. Вода была теплая, но она шла так, будто с каждым движением все глубже и глубже погружалась в ледяную купель. Наконец, когда вода стала ей чуть выше пояса, она погрузилась в воду по плечи, делая это неумело, чтобы Джон почувствовал ее беспомощность. Она разыгрывала перед ним этот спектакль и одновременно кляла себя за то, что она такая, за то, что все мысли у нее с двойным дном, что взгляд ее постоянно ищет (и находит) что-то такое, отчего ее курочка начинает кудахтать.

– Давай за мной, – сказал Джон и поплыл прочь в океан. Ее это вовсе не устраивало. Она уже определила свою роль. Плавала она и в самом деле неважно, но сейчас вознамерилась продемонстрировать свое неумение в полной мере. Джон обернулся и, увидев, что Джуди по-прежнему барахтается у берега, в несколько мощных гребков вернулся к ней.

– Хочешь, я тебя поучу плавать? – спросил он. – Я занимаюсь в бассейне с тренером.

– Я умею плавать, – ответила Джуди, стараясь не смотреть ему в глаза. – Хотя с тренером и не занималась.

– Нет, я тебя научу плавать по-настоящему. Как это делают спортсмены. Для этого прежде всего нужно не бояться замочить волосы. Ты просто попробуй погрузиться с головой, – Джуди широко раскрыла глаза. – Да ты не бойся, я ведь тут, рядом, если что… Давай, попробуй.

Джуди заставила Джона поуговаривать ее, но в конце концов с преувеличенной робостью согласилась.

Она тут же погрузилась с головой, чтобы через секунду вынырнуть на поверхность с широко раскрытым ртом, глотающим воздух, и не менее широко раскрытыми от ужаса глазами.

Джон предупредительно подтолкнул ее к берегу, до которого было не больше десяти футов.

– Вставай на ноги, не бойся. Здесь уже мелко, – сказал он.

Джуди встала на ноги, прогнала ужас из глаз и посильнее уцепилась за руку Джона. Какие у него сильные пальцы. Если бы он прикоснулся этими пальцами к ее груди. Они так и пошли к берегу, держась за руки, и лишь когда вода стала им ниже пояса, Джуди (спасательная операция завершилась, и теперь ее героиня могла идти без посторонней помощи) высвободилась.

Она вдруг позавидовала Джону. Он-то ни о чем таком и не думает. Насколько он лучше ее. Чище. А у нее чуть что, сразу появляются грязные мысли.

Она уселась на топчан и принялась расчесывать волосы, глядя в глаза Джона, который расположился рядом. Высоко подняв руки, она двигала мышцами, демонстрируя ему свою женственность и обаяние, играя ямочками, которые образовывались у нее под мышками, когда руки перебирали волосы наверху (она неоднократно репетировала эти движения перед зеркалом). А что же он? А он смотрел в ее глаза, рассказывая о своем тренере и не обращая ни малейшего внимания на ее прелести.

Потом она улеглась на топчан и погрузилась в какое-то полузабытье. Джон лежал рядом, отчего ее фантазии обретали некое правдоподобие. Но длилось это недолго, потому что скоро родители Джона стали собираться. Мистер Гровс (так, кажется, он представился ее матери) пригласил их на ужин, и на этом они расстались.

Она долго и тщательно готовилась к этому ужину, опустошив косметичку матери. В ход пошли и карандаш для бровей, и тени, и румяна (которые все же пришлось стереть – уж слишком неестественный получался цвет). Духи у нее были свои – подаренные отцом на день рождения, дорогие (кажется, отец отдал за них долларов сто пятьдесят). Она пользовалась ими лишь в редких случаях и взяла с собой, надеясь, что такой редкий случай непременно подвернется. Она не ошиблась. Она долго не могла выбрать между вечерним платьем и простыми (хотя и очень модными) юбочкой с блузкой. В конечном счете она остановилась на юбке (потому что та была короче платья) и на блузке (потому что она оставляла на ее груди больше открытого места).

Наконец, они уселись в машину. К сожалению, Джон сел на переднее сидение, чем был, кажется, очень доволен. Она бы предпочла чувствовать его сильную, надежную руку рядом с собой. Ах, эти несносные мужчины! До чего они самоуверенны и самолюбивы. Вот и Джон – даже не обратил внимания на ее одежду, на ее длинные ресницы, тени. Плюхнулся себе на переднее сидение рядом с отцом и впился глазами в дорогу. Впрочем, все дело в том, что он чище ее и у него нет на уме этих грязных мыслей.

Слава богу, в ресторане они оказались рядом. Она сидела, помалкивая, слушая и не слыша разговоры взрослых и ловя каждую возможность прикоснуться к Джону. Нет, она положительно ни чуточки не нравится ему. Вот он кладет руку на спинку ее стула, а когда она откидывается назад, чтобы почувствовать его тепло, он отдергивает свою руку, будто получив разряд тока.

Вечер прошел незаметно. Обратно они ехали, рассевшись, к сожалению, так же, как и на пути в ресторан. Раскланялись в коридоре, даже не договорившись ни о чем на завтра. Впрочем, а что договариваться, когда можно утром стукнуть в дверь и начать день вместе?

Она скинула с себя одежду и отправилась в душ. Ее курочка снова была влажна. Джуди долго ласкала ее, чувствуя, как все сильнее и сильнее бьется сердце. Наконец она достигла вершины чувства и обессиленная, едва сдерживаясь, чтобы не испустить громкий стон, опустилась на скамеечку душевой кабины.

– Ну, долго ты там еще, мокрая курица? – раздался голос матери.

– Сейчас иду, – крикнула после некоторой паузы Джуди.

Спала она без сновидений, и проснулась, когда солнце стояло уже высоко.

Вторник

Дни в Вирджинии-Бич похожи один на другой. После завтрака они оказались на пляже – на том же самом месте, где и вчера. Джон шел первым и вывел свое семейство именно туда в расчете на то, что туда же придут и Уайты. Но на этом он не успокоился. Искупавшись, он не лег, как обычно, загорать, а отправился бродить вдоль дорожки, по которой вчера прошли на песочек пляжа Джуди с матерью. Он предполагал встретить их здесь и препроводить на вчерашнее место (на всякий случай он расположил топчаны, на которых теперь лежали его родители, как можно шире, чтобы при необходимости их можно было сдвинуть и освободить место для Уайтов).

Он не ошибся в своих ожиданиях: через полчаса он «случайно» натолкнулся на Джуди.

– Ой, а я думал, вы уже загораете где-то. Пойдемте, я покажу, где мои.

Так хитростью он добился своего. Взрослые обменялись приветствиями, поинтересовались самочувствием после вчерашнего вечера чревоугодия и, расположившись на своих топчанах, погрузились в свое полусонное состояние. Только вот отцу что-то не лежалось. Он поминутно садился, делал движение шеей, будто поправлял галстук, устремлял тоскливый взгляд куда-то в даль, не забывая скользнуть при этом по полуобнаженным формам миссис Уайт, а потом снова ложился, чтобы через несколько минут повторить свой маневр. Джон обратил внимание на странное поведение отца, вернувшись на берег после первого купания. Мать почему-то безмятежно лежала на своем месте, хотя обычно всегда держала нос по ветру и первая замечала всякие необычности. Что же касается Джона, то он вообще не понимал, как это люди в их возрасте могут думать о таких вещах. Впрочем, Джону было не до этого. Его одолевали другие заботы.

Он лежал, отвернувшись от Джуди, чтобы ее вид не возбуждал в нем дурацких безнадежных фантазий, которые никогда не смогут стать реальностью. Наконец, ему наскучил этот душераздирающий пессимизм, он повернулся к Джуди и сразу же увидел то, от чего его петушок немедленно встрепенулся в плавках: у лежавшей от него на расстоянии вытянутой руки Джуди чуть сбился купальник, приоткрыв половинку соска. Даже не половинку – самую малость его, краешек. Самого сососчка не было видно – лишь часть обрамляющего его кружочка, нежные розоватые ткани и рядом кусочек белоснежной кожи (значит, Джуди и дома загорала в купальнике, под которым оставалось белое, как молоко, тело). Джон лежал на животе (и слава богу, подумал он), чуть приподнявшись на локтях. Глаза Джуди были закрыты, и он молился, чтобы она пролежала так как можно дольше, потому что иначе она мигом проследит за направлением его взгляда, и все закончится. Даже не так. Закончится не только это зрелище, но и их отношения, какими бы они ни были.

С другой стороны, наслаждаться этим видом долго он тоже не мог, потому что его петушок мог вырваться на свободу и пролить свои капли прямо здесь. Так он мучался несколько минут, не в силах оторвать взгляд от этой невыносимо прекрасной частички тайны, и в то же время понимая, что если он не сделает этого, его ждет вечный позор. Если его петушок выкинет свой фокус на глазах десятков людей и – главное – Джуди, он не вынесет этого позора. Наконец, он увидел, как дрогнули ее ресницы, и почувствовав, что неизбежное случится через несколько мгновений, как ящерица, перебрался на брюхе в спасительные воды океана. Он сделал несколько мощных гребков, а когда оказался на просторе, ушел под воду и здесь помог себе несколькими энергичными движениями пальцев, снова оскверняя океан своими мутными каплями.

Он вернулся на берег. Джуди уже сидела на своем топчане (вероятно, она вышла из своего полусонного состояния, когда он сползал в воду). Купальник был на месте и закрывал все, что должен был закрывать. Обнаружила ли она случившийся с нею конфуз или просто привычным движением поправила на себе купальник? А если она обнаружила, что купальник сбился, то, наверное, должна была подумать о том, что это мог заметить и он, Джон… Мысли путались у него в голове, но он, как ни в чем не бывало, спросил у нее:

– Хочешь купаться?

При этих словах почему-то подняла голову миссис Уайт. Смерила оценивающим взглядом сначала Джуди, потом Джона, который только что вылез из воды и был готов снова лезть в океан.

– Пожалуй.

Он снова учил ее плавать. А она была словно какой-то испуганный зверек. Любое жадное прикосновение его рук вызывало в ней бурную реакцию – она спешила поскорее освободиться, хотя именно эти руки вытаскивали ее в безопасное место, когда она переставала чувствовать под собой дно и распахивала от страха свои и без того огромные глаза.

Джон пытался вести себя как можно естественнее: он прикасается к ней не потому, что она, как магнит, притягивает его, он делает это как наставник, обучающий новичка азам плавания. Точно то же самое делал бы и его тренер.

– Вот смотри, – сказала он, – ты вытягиваешь руки и ноги, ложишься на воду лицом вниз и задерживаешь дыхание. Только нигде не сгибайся. Ты должна быть ровная, как доска. И тогда ты почувствуешь, что вода держит тебя, что она тебе не враг. Вот так. – Он распластался на воде на несколько секунд. – Поняла? Теперь попробуй ты. И не бойся. Я тебя поддержу.

Вся эта комбинация и была задумана им ради последней фразы. Она улеглась на воду, а он подвел под нее руки ладонями вверх. Она прекрасно держалась на воде (он убедился в этом, когда на секунду отпустил руки), но он продолжал поддерживать ее, ощущая под водой гладкую кожу и легкое подрагиванье ее диафрагмы. Наконец она повернула голову, чтобы набрать воздуха и посмотрела на него.

– Ну, я делаю успехи?

– Ты скоро будешь плавать не хуже меня.

Он с сожалением отпустил ее.

В этот день родители провели на пляже на полчаса больше, чем в предыдущий, однако ушли все равно раньше миссис Уайт и Джуди, которые остались, чтобы еще понежиться на солнышке. Они опять ни о чем не договорились на вечер, пустив все на самотек. Джону неловко было подсказывать родителям напрямую, а его деликатные подсказки (он долго возился с носком, потом неспешно складывал полотенце, пока собравшиеся уже уходить родители стояли над ним) не дали никакого результата. Пришлось ему уйти, просто махнув рукой на прощанье и моля бога, чтобы случай помог ему.

Случай не заставил себя ждать. Правда, он подкармливал этот случай – торчал без всякого дела в вестибюле гостиницы, то садился в глубокое кресло, то замирал у огромного окна. На улице уже смеркалось. Наконец, он увидел их – маму и дочку. Они не спеша возвращались в гостиницу, вероятно, перекусив в одном из многочисленных ресторанчиков. Джон среагировал мгновенно и в который уже раз «случайно» столкнулся с ними в дверях.

– Ой, а я надумал прогуляться, – сказал он. – Родители решили отдохнуть…

– А мы уже нагулялись, – сказала миссис Уайт.

Значит, он напрасно маялся в этом чертовом холле, ловил свой случай. Случай обманул его. Настроение мигом упало. Но тут он услышал голос Джуди:

– Ма, ты говори за себя. Я бы еще прогулялась.

– Ну, как хочешь. Только недолго. Джон, на твою ответственность. Я отпускаю ее на полчаса.

Нет, все же он везучий! Хоть полчаса да его. А где полчаса, там и сорок минут. Впрочем, очень скоро он понял, что не знает, как ему вести себя ни в эти сорок минут, ни в эти полчаса.

Уже смеркалось, и они зашагали по опустевшему пляжу. Он сказал несколько ничего не значащих слов, она отвечала односложно, потом воцарилось молчание. Джон не нашел ничего лучшего, как нарушить эту тяжелую тишину словами:

– Хорошо, правда?

– Да, – ответила она.

Ему хотелось взять ее за руку, но максимум, на что он мог решиться, это время от времени касаться ее плечом – тропинка, по которой они шли, была не очень ровной, и такое прикосновение могло выглядеть вполне естественным.

Наконец, он принялся расспрашивать ее о планах, о том, что она собирается делать после школы. Понемногу языки у них развязались. Чувство неловкости стало исчезать. Потом она взглянула на часы и сказала:

– Ой, уже двадцать минут прошло. Пора поворачивать. Мама будет ругаться.

Они повернули к гостинице, и она чуть ускорила шаг. В воздухе снова повисло ощущение неловкости. Так они и прошагали обратный путь – почти молча. В коридоре перед ее номером он неуклюже пожал ей руку и простился, не забыв на всякий случай сказать «до завтра».

Ощущение ее пальчиков в его ладони долго не проходило, вызывая сладкую истому во всем теле. Он долго не мог уснуть, ворочался на постели, проклинал себя за глупость и неловкость. Наверное, он выглядел ужасно. Он должен был казаться настоящим дураком. И уж конечно Джуди с ее проницательностью теперь раскусила его. Он так и уснул с этими мыслями. В эту ночь петушок не беспокоил его.

Начинался третий день их пребывания в Вирджинии-Бич. Позавтракав, Джуди с матерью, как всегда, направились на пляж. Джуди шла чуть впереди, одержимая одной мыслью: как бы найти местечко рядом с Джоном. Он крутила головой – может быть, где-нибудь поблизости маячит его высокая широкоплечая фигура. Как вдруг услышала знакомый голос:

– Ой, а я думал, вы уже загораете где-то. Пойдемте, я покажу, где мои.

Так все решилось само собой. Взрослые поздоровались, сказали несколько ничего не значащих слов, потом улеглись и погрузились в сонное забытье. Однако забытье Джуди было довольно чутким, и она обратила внимание, что отцу Джона сегодня не по себе. Он то и дело садился, будто высматривал что-то в океане, крутил головой, потом ложился снова. Что с ним случилось? Может, объелся вчера? Впрочем, Джуди было не до этого. У нее были свои проблемы.

Убедившись, что Джон, чей топчан стоял рядом с ее, отвернулся в другую сторону, она осторожно положила руку себе на грудь и незаметно потянула чашечку купальника, которая была ближе к Джону. Еще чуть-чуть, еще немножечко, наконец, обнажился кружочек соска, самый его краешек. Ну, меньше дюйма.

Джон повернул голову – она успела вытянуть руку вдоль тела. Глаза у нее были закрыты, и она боялась приоткрыть веки. Малейшее движение ресниц могло спугнуть его, а потому она изображала полузабытье. Сколько это длилось – минуту, две, вечность? Наконец, она не выдержала и все же попыталась приоткрыть глаза, чтобы увидеть, чем занят Джон. В тот момент, когда ее ресницы дрогнули, Джон, даже забыв пригласить ее, бросился в воду. Она села на своем топчане, поправляя чашечку купальника, и увидела его уже в футах в пятнадцати – он мощно загребал руками, удаляясь все дальше и дальше. Потом ушел с головой под воду и не появлялся несколько секунд (или минут?). Она уже стала даже волноваться, но тут он вынырнул и поплыл дальше, потом повернул и стал неспешно возвращаться.

И тут она все поняла. Какой он все же замечательный, этот Джон! Он, конечно же, все видел. И таким вот деликатным способом дал ей возможность привести себя в порядок: он, мол, ничего не заметил, а уж она, «разбуженная» его броском в воду, непременно поправит сбившийся купальник. Насколько он все же лучшее ее, чище.

Он вернулся на берег, и как ни в чем не бывало, спросил:

– Хочешь купаться?

При этих словах почему-то подняла голову ее мать. Смерила оценивающим взглядом сначала Джуди, потом Джона.

– Пожалуй.

Он снова давал ей урок плавания. Она сегодня, как и вчера, играла испуганного зверька, для которого каждое прикосновение человеческих рук – потрясение. Каждый раз, ощущая его пальцы, плечи, она стремилась как можно скорее освободиться. Ей давалось это с большим трудом, потому что его прикосновения были так сладки. Интересно, что испытывал при этом Джон: пугливая девушка отталкивает от себя помощь, даже если без этой помощи ей грозит неминуемая смерть в морской пучине. Жаль, что здесь не было зеркала и она не могла взглянуть на себя, чтобы при необходимости скорректировать выражение.

Какой он все же необыкновенный! Ничуть не похож на других мальчишек, которые – только дай им волю – тут же начинают хватать за грудь или лезут еще куда. Правда, что делать дальше, они и понятия не имеют. А Джону вроде бы и не надо ничего такого. Он так увлечен этим уроком. Показывает ей, как нужно лежать на воде, лицом вниз.

– Теперь попробуй ты. И не бойся. Я тебя поддержу.

Вот это уже интересно. Она с готовностью вытянулась на воде и сразу же почувствовала под своим животом его руки. Ах, как это было хорошо! У нее даже от чувства заходила диафрагма. Она так бы и лежала на его руках хоть весь день, если бы не нужно было дышать. Она повернула голову, чтобы набрать воздуха.

– Ну, я делаю успехи?

– Ты скоро будешь плавать не хуже меня.

Она с сожалением рассталась с его руками. Так не хотелось снова чувствовать дно под ногами, когда ее могли держать, нести, гладить эти руки. Она пропустила его вперед, чтобы погрузиться под воду еще раз и незаметным движением погладила свою курочку.

Солнце давно уже перевалило за полдень, и родители Джона засобирались. С ними вместе стал собираться и Джон. Неужели он такой несамостоятельный, всюду ходит за мамочкой и папочкой? Что он не может остаться здесь и побыть с ней? Они могли бы еще поплавать, поучиться. Нет, он, и правда, не от мира сего. Торопится надеть свои дурацкие носки, укладывает полотенце. Она махнула ему рукой. Ну и пусть катится.

Неужели они больше не встретятся сегодня. Конечно, и ее мать могла бы проявить хоть какую-то инициативу. Вот ведь вчера отец Джона пригласил их, а сегодня могла бы и она.

Джуди с тоской ждала надвигающийся скучный вечер перед телевизором. Возможности этого дня, кажется, были исчерпаны. Надежда забрезжила, когда они возвращались в гостиницу.

На улице уже смеркалось, и она не сразу увидела, что автоматические двери гостиницы распахнулись перед Джоном, который, видимо, решил прогуляться, перед тем как усесться перед телевизором или лечь спать.

– Ой, а я надумал прогуляться, – сказал он. – Родители решили отдохнуть…

– А мы уже нагулялись, – резко сказала ее мать.

Что это случилось с ней сегодня? Нет, она не позволит матери загубить этот случай. Пусть отправляется себе в номер, если ей так хочется. А Джуди еще готова подышать воздухом.

– Ма, ты говори за себя. Я бы еще прогулялась.

– Ну, как хочешь. Только недолго. Джон, на твою ответственность. Я отпускаю ее на полчаса.

Нет, все же ей наконец повезло! Теперь они смогут побыть вдвоем. А где полчаса, там и больше. Только бы он был чуточку посмелее. Хотя, если ему ничего этого не надо…

Сумерки быстро сгустились, и они неспешно зашагали вдоль берега океана. Сначала разбить лед молчания никак не удавалось. Она всем телом ощущала скованность, потом он стал находить какие-то слова. Правда, совсем не те, что были нужны ей. Ну, какая разница, кем она хочет стать после школы! Она хочет стать женщиной. Женщина уже проснулась в ней и теперь только ждала, кто же, кроме нее, заметит это пробуждение.

Ей хотелось, чтобы он взял ее за руку, но она ощущала лишь случайные прикосновения его локтя, когда нога оступалась на неровностях тропинки. Конечно, и эти прикосновения обжигали ее, но этого было так ничтожно мало для просыпающейся в ней женщины. Сколько же может продолжаться эта бессмысленная ходьба?! Джуди взглянула на часы и сказала:

– Ой, уже двадцать минут прошло. Пора поворачивать. Мама будет ругаться.

Однако это не прибавило ее спутнику решимости. Они повернули к гостинице, и она чуть ускорила шаг. Но Джон даже не пытался ее удержать. Обратный путь они прошагали почти молча. Она остановилась перед своим номером в гостинице, он протянул ей руку – как будто перед ним была не женщина, а его школьный приятель – тряхнул ее за запястье и ушел к себе. Правда, перед уходом все же сказал «до завтра». И на этом спасибо.

Джуди долго не могла уснуть в этот вечер. Мать тоже ворочалась на постели. Две женщины, каждая со своими мыслями и страстями не находили успокоения. «Ах, если бы здесь лежала не ее мать, а он. Уж тогда бы непременно что-нибудь случилось», – думала Джуди. С этими бесплодными мыслями, ругая себя, она забылась чутким сном.

Среда

Время неуклонно бежало вперед. Вот уже и четвертый день – осталось всего ничего. Джон лежал на пляже, изредка поднимая голову – не появились ли Джуди с матерью. Он уже видел их утром и договорился, что займет для них место. Так что можно было не мотаться у входа – они придут непременно.

Мать сегодня с утра что-то жаловалась на головную боль, даже думала не ходить на пляж, но отец уговорил ее – солнце лучший доктор. Но матери явно не стало лучше. Было видно, что таблетка аспирина ей не помогла, как не помогло и палящее солнце.

Наконец, появилась Джуди. Она издалека помахала ему рукой, и на душе у Джона потеплело. Он уже забыл о своем вчерашнем фиаско и был готов начать все с чистой страницы. Джуди расположилась рядом с ним, а он, видя ее так близко, снова начал грезить наяву – представлять, какая она там, под этим купальником. Малую частичку ее тайных прелестей увидел он вчера, и с тех пор фантазии периодически накатывались на него, сбивая со всех других мыслей, как штормовая волна сбивает с ног зазевавшегося на берегу.

– Нет, – услышал он голос матери, – я сегодня что-то не в форме. Пожалуй, мне лучше посидеть денек в помещении – мигрень так разыгралась, сил нет.

– Да, конечно, – поддержала ее миссис Уайт. – Солнце при мигрени противопоказано.

Отец сказал:

– Тебя проводить?

– Да нет, не такая уж я больная. Загорай. Смотри, не перележи.

Когда после урока плавания они вернулись на берег, Джон обнаружил перестановку: теперь все четыре топчана, что они занимали, лежали в один ряд – головой к океану. Рядом с матерью Джуди расположился его отец. Они о чем-то оживленно беседовали, но с появлением Джона и Джуди замолчали и снова погрузились в состояние пляжного кайфа.

Джону впервые за эти несколько дней вдруг пришло в голову, что миссис Уайт – не только мать Джуди, но еще и женщина. Она лежала теперь на спине, широкополая соломенная шляпка частично закрывала ее лицо – виден был лишь кончик носа, рот, подбородок. Она, оказывается, удивительно похожа на Джуди, когда не бросаются в глаза эти признаки старости: морщинки вокруг глаз и все такое. Перед ним лежала женщина со всеми соблазнительными женскими принадлежностями. Конечно, это не Джуди, но все же…

В этот день они уходили с пляжа вместе, но опять ни о чем не договорились. Джуди с матерью зачем-то торопились в гостиницу, а отец был расположен пройтись вдоль торговых рядов. Джон нехотя поплелся за ним. Они прошли, наверное, с полмили, как вдруг отец сказал:

– Слушай, а что если нам съездить сегодня на концерт в Норфолк. Вон смотри, – он кивнул в сторону доски с афишей, – ансамбль «Чистое золото». Всего один концерт. И соседей наших прихватим. Знаешь что? Сбегай-ка ты в гостиницу, поговори с матерью, и если она не против, пригласи и наших соседей. А я тебя тут жду. Если все сложится, купим билетики и будем весь вечер наслаждаться музыкой.

Джон мчался как на крыльях. Влетел в номер – дверь в родительскую комнату была открыта. Мать лежала на кровати с закрытыми глазами. Она еще никогда не была так категорична. Нет, нет, и нет. Он поплелся к отцу с неутешительными вестями.

Отца он увидел не сразу. У той афиши его не было. Джон покрутил головой и наконец разглядел футболку отца – тот стоял у телефона-автомата, с кем-то разговаривал и не замечал никого вокруг. Джон подошел поближе.

– Это в двух шагах от нашей гостиницы. Как две капли, похожа на нашу – «Холидей Инн», чуть левее по берегу. Я снял номер 515. Жду тебя в девять часов. Все.

Отец повесил трубку, повернулся, увидел Джона.

– Ты давно здесь стоишь? – брови старшего Гровса недовольно нахмурились

– Только что пришел, – ответил Джон. – Мать не может идти. Она себя плохо чувствует.

«С кем это он мог разговаривать?» – спрашивал себя Джон, однако прямо спросить об этом отца не решался.

– Жаль, – сказал отец. – Ну, что ж, пойдем перекусим. В твой любимый Макдональдс.

Джон съел Большой Мак без всякого удовольствия. В гостиницу они вернулись около семи часов.

В половине девятого отец сказал:

– Я пожалуй пойду покидаю шарики. Знаешь этот боулинг на берегу? Нужно немного размяться.

– Иди, – без всякого чувства ответила мать.

– Я вернусь часов в одиннадцать, – сказал отец, закрывая дверь.

Джон, выслушав это вранье, ушел к себе, включил телевизор и больше в этот вечер из комнаты не выходил.

Джуди с матерью появились на пляже позже Гровсов. Но на сей раз Джуди не волновалась: Джон обещал занять для них место. А это означало, что они опять проведут два-три часа бок о бок.

Она увидела Джона издалека и приветливо помахала ему рукой. Он улыбнулся в ответ. Не успели они расположиться, как миссис Гровс, сославшись на мигрень, покинула их.

Когда после урока плавания они вернулись на берег, Джуди с удивлением обнаружила, что топчан мистера Гровса переместился на место рядом с ее матерью, которая что-то оживленно говорила, но, увидев ее и Джона, замолчала. Что тут произошло за пятнадцать минут, пока они купались?

Джуди впервые за эти несколько дней вдруг остановила свой взгляд на отце Джона. Ему, наверное, под сорок, но он все еще хорошо сложен. У него, наверное, такие же сильные, как у Джона, руки. Мимо ее внимания не прошел и бугор у него в плавках – мистер Гровс лежал на спине, чуть раскинув ноги. Этот бугор так заинтересовал ее, что она на какое-то время даже забыла о Джоне. Вдруг она заметила, как эта масса ткнулась изнутри в материю плавок и замерла, словно готовясь к новому удару по сдерживающей его ткани.

Джуди подняла глаза чуть выше и увидела, что рука мистера Гровса свесилась с топчана, а пальцы словно невзначай прикоснулись к материнской ладони, которая тоже словно бы случайно оказалась в узком пространстве между двумя соседними топчанами.

В этот день они ушли с пляжа все вместе и чуть раньше обычного. Джон с отцом решили еще немного прогуляться, а ее мать потащила в гостиницу. Зачем? Было еще рано, и они могли вполне пройтись вместе с Гровсами. Но Джуди не стала спорить.

Они вошли в номер и обе одновременно плюхнулись на кровати. На ночном столике между ними стоял телефон, и мать потянулась к нему, перетащила на свою сторону, набрала номер портье и спросила, не звонил ли ей кто. Потом она вернула телефон на столик, но не на прежнее место посередине, а поближе к себе.

– Ты ждешь звонка?

– И да, и нет, – ответила мать. – Одна знакомая собиралась приехать – я ей еще до отъезда сообщила, где мы остановимся.

Ах вот оно что, знакомая. Джуди всем своим женским нутром почувствовала обман. Она прекрасно знала, что у матери нет никаких знакомых (да еще женского пола), во всяком случае, таких, с которыми она пожелала бы встречаться во время отдыха. Но телефон и в самом деле скоро зазвонил, мать первая сняла трубку.

– Да. Да, я как раз только что сказала дочке, что это может случиться. Да нет, я запомню. Хорошо. До встречи. – А потом Джуди: – Детка, тебе придется провести вечер одной. Моя знакомая нашла меня. Я обещала провести с ней пару часиков. Сиди дома, смотри телевизор.

И все. Ни слова о том, что за знакомая, уже не говоря о том, чтобы позвать ее, Джуди, с собой. Впрочем, она не так наивна. В гостинице телефоны как хорошие громкоговорители: она отчетливо слышала мужской голос в трубке. Интересно, кого это подцепила ее мамочка. У Джуди имелись на этот счет кой-какие подозрения – после подсмотренной сценки на пляже. Мать вышла из ванной, и Джуди в глаза сразу бросились ее алые губы – слишком яркая помада, слишком эффектные тени на веках. Ишь ты, к подружке собралась. Мать повозилась еще минут десять, потом приложила к губам пальчики и помахала ими Джуди:

– Пока, детка. Ложись спать пораньше. Я приду часов в одиннадцать.

Джуди ничего не ответила.

Мать пришла около двенадцати. Косметика на ее лице заметно поблекла, но зато на нем блуждала улыбка, которая даже мало искушенной Джуди сказала о многом. Минут через двадцать Джуди услышала в коридоре мужские шаги, замершие у соседнего номера.

Четверг

Джон проснулся разбитым и опустошенным. История с отцом, который, в отличие от него, умеет устраивать свои амурные делишки, вконец подорвала его веру в собственные силы и собственную звезду. Он и на пляж-то шел по инерции, подгоняемый отцом, который, видимо, чувствуя себя прекрасно, торопился закрепить вчерашний успех. Были у Джона подозрения насчет отцовского вчерашнего приключения, и он укрепился в них, когда увидел, как встретились его отец и мать Джуди. Нет, ничего из ряда вон выходящего, но что-то мимолетное в их взаимных улыбках, жестах, движениях.

Мать снова осталась дома – мигрень не отпускала ее, и отец, почувствовав себя на длинном поводке, пустился во все тяжкие. Ну, да ладно. Это в конце концов не его, Джона, дело. Пусть себе отрывается. Много ли ему осталось? Просто противно немного и все.

Эти мысли настолько одолевали его, что даже временно вытеснили Джуди на второй план. Но потом он вернулся к реальности. Джуди была рядом. Такая же чистая, как вчера, и такая же желанная. Нет, он положительно не хотел затевать сегодня свои грязные игры с обучением плаванию. Ему претила собственная похотливость. Он был противен себе. А потому лежал молча. Зато старики щебетали вовсю. И о каком-то нашедшемся у них общем знакомом Бобе Крауне, и о своих впечатлениях о Нью-Йорке, и о последнем скандале в Белом Доме… Господи, у них недержание какое-то. Словно они хотят наговориться на всю будущую жизнь.

Джон чувствовал, что ведет себя сегодня так, как те ребята, которых его мать называет «дички», но ничего не мог с собой поделать. Он отправился купаться, даже не позвав с собой Джуди, и вернувшись увидел, как она посмотрела на него недоуменным взглядом. Нет, ей не понять его. Они и думают-то по-разному. Ей вот, небось, и в голову не приходит, что его отец и ее мать… Лежит себе спокойно, наслаждается солнышком.

В этот момент Джуди встала и, не посмотрев в его сторону, пошла в воду. Делала она это, как всегда, осторожно, будто принимала ледяную ванну. Зайдя по пояс, она присела, смешно прижав кулачки к подбородку, а потом поплыла по-собачьи вдоль берега. Тут же рядом с ней оказался какой-то парень, тоже, видимо, из учителей. Она по простоте не отшила его, и тот принялся увиваться вокруг нее, прикасаясь к ней руками. Потом она вдруг встала на ноги и принялась протирать глаз. Парень оказался тут как тут – оттянул ей верхнее веко, якобы пытаясь разглядеть соринку, потом оттянул нижнее.

Джон не мог смотреть на это представление. Почему он не пошел вместе с нею воду? Ведь тогда на месте этого парня был бы он. Хотя он и сомневался – получилось бы это у него так же естественно, как у этого шустряка.

Настроение у Джона совсем упало, и он стал собираться, хотя и часа не успел провести на пляже. В это время на берег выползла Джуди, посмотрела на него и спросила недоуменно:

– Ты уже уходишь?

– Да, обещал матери посидеть с ней, – соврал он.

Поднял голову со своего топчана отец:

– Это ты молодец! Хорошо придумал. Посиди-ка с матерью. А то она совсем расклеилась.

Джон долго завязывал шнурки на кроссовках, размышляя – не придумать ли ему какой-нибудь другой вариант, чтобы можно было остаться, но потом понял, что все пути к отступлению он себе отрезал, и ему придется идти в гостиницу. Что он и сделал.

Это был не лучший день в его жизни – большую его часть он провел в своей комнате, то включая, то выключая телевизор. Он слышал, как пришел, а потом снова ушел отец, слышал что-то вроде перебранки между родителями, но ничто не волновало его. Уснул он рано, и в эту ночь его петушок вел себя тихо и не оставил никаких следов на простыне.

Джуди не могла сказать, что интрижка матери как-то задела ее. Конечно, ей было немного не по себе, но скорее оттого, что мать вот так походя, ничего для этого не делая, устраивает свои дела, а она, Джуди, из кожи вон лезет, а все остается на том же месте.

Джон сегодня был явно не в себе – насупленный, мрачный. Едва поздоровавшись, он нырнул в воду и вернулся через несколько минут, чтобы молча улечься на свою подстилку и погрузиться в какие-то свои мысли, в которые он не собирался допускать ее. Ну что ж, она навязываться не станет.

Джуди поднялась и, чуть поведя спиной, чтобы восстановить подвижность залежавшихся косточек (интересно, видел ли это ее движение Джон?), пошла в воду. Она выработала особую манеру заходить в воду – беззащитная юная красавица, такая нежная и еще по-детски неуклюжая, что это непременно должно было привлечь (так она полагала) внимание принца, окажись он в зоне видимости. Пока этот прием не очень срабатывал. Джон, кажется, так и лежал, уткнувшись лицом в полотенце.

Зато ее заметил какой-то другой парень. Он, конечно, не шел ни в какое сравнение с Джоном, но и это было уже кое-что. Он вежливо помог ей вытащить несуществующую соринку из глаза. Какие у него мягкие пальцы – он так нежно прикасался к ее щеке, что у нее мурашки побежали по коже от удовольствия. Наконец, она поблагодарила его за помощь и выбралась на берег. Джон укладывал в сумку свои вещи.

– Ты уже уходишь?

– Да, обещал матери посидеть с ней, – сказал он.

Вот что значит любящий сын, – подумала Джуди. Она бы ни за что не осталась сидеть со своей матерью по такому глупому поводу, как менструация.

Поднял голову со своего топчана мистер Гровс:

– Это ты молодец! Хорошо придумал. Посиди-ка с матерью. А то она совсем расклеилась.

Джон завязал шнурки на кроссовках, пробормотал «привет» и удалился. Она сделала вид, что ей это абсолютно безразлично. Однако себя ей обмануть не удалось: ее настроение было испорчено настолько, что минут через пятнадцать она тоже стала собираться. Мать приподняла голову, посмотрела на нее удивленным взглядом, потом достала из сумочки двадцать долларов и сказала:

– Перекуси сама. Я еще полежу. И вообще будь в гостинице, я позвоню, если что.

Что «если что»? – спрашивала себя Джуди. Она прекрасно понимала, что скрывается за этой двусмысленностью. Ну и черт с ней, пусть себе развлекается. А она, Джуди, будет сидеть одна в номере гостиницы. Пусть погибает ее молодость. Пусть погибает ее красота.

Она сидела на своей кровати и размазывала по щекам слезы. Ну почему она такая неудачница?! Вроде бы все у нее есть, что нужно. Она встала и подошла к зеркалу, задрала на себе футболочку. Неужели это никому не нужно? Вон они какие – кругленькие, с сосочками-фасолинками. Неужели все это так и пропадет?

Она снова улеглась на кровать.

К вечеру она почувствовала ставшую уже привычной тяжесть внизу живота и поняла, что у нее совсем некстати начались месячные.

Пятница

Мать выглядела посвежевшей – мигрень у нее прошла, и на пляж они отправились все вместе. Впереди шел отец, который уверенно вывел их туда, где уже лежала миссис Уайт. Джуди нигде не было видно. Джон сразу же испытал приступ хандры, которая вроде бы с утра (несмотря на все неприятности вчерашнего дня) отвязалась от него.

– А где Джуди, миссис Уайт? – спросил он, пытаясь выглядеть просто вежливым.

– Ой, ей с утра что-то не здоровится, – сказала миссис Уайт. – Она осталась дома.

Джон искупался и с трудом вылежал на топчане для приличия минут пятнадцать, а потом сказал, что, пожалуй, пойдет прогуляется. Никто его не задерживал, и он, когда с пляжа его уже не было видно, стремглав понесся в гостиницу. Завтра они уезжают. Это был его последний шанс. Он не задавался вопросом – шанс на что. Просто он чувствовал, что не простит себе, если так и уедет отсюда, не повидавшись с Джуди.

У него перехватывало дыхание, когда он постучал в дверь номера 225 и услышал голос Джуди: «Открыто!» Он вошел. Джуди лежала одетая на кровати поверх покрывала и, увидев его, сделала было попытку подняться.

– Лежи-лежи, – сказал он. – Твоя мать сказала, что ты заболела, и я вот решил тебя проведать. Тем более мы завтра уезжаем. Хочешь? – он протянул ей купленное внизу мороженое.

Она разорвала фольгу и стала есть. Но, лизнув несколько раз, отложила угощение в блюдечко, стоявшее на ночном столике.

– Что с тобой? – осторожно осведомился Джон.

– Да так, ерунда. Завтра пройдет.

У него стучало в висках, когда он взял ее за руку:

– Смотри, мороженое капнуло. – У нее на запястье осталась молочно-шоколадная капелька, и он, осмелев, наклонился и слизнул ее. Она вскрикнула, и тогда он приник к ее груди головой. Он сам не понимал, где набрался такой наглости. И снова она не оттолкнула его – осталась в той же позе, в которой он ее и застал. Он запустил руку под ее футболочку и, теряя сознание от счастья и от того, что она не прогоняет его, нащупал то, что пару дней назад увидел мельком на пляже. Она снова издала какой-то странный звук, но не шевельнулась. Он задрал на ней футболочку и принялся целовать сосочки – они оказались твердыми, как его петушок, когда тот просыпался. Нечего и говорить, что теперь он не спал, а рвался на свободу. Джуди закинула голову на подушке – подбородок у нее был теперь выше затылка, а он целовал ее грудь, целовал и гладил, трогал и мял, даже еще не отдавая себе отчета в том, что это происходит в реальности, а не в его буйной мальчишеской фантазии.

Потом его рука опустилась вниз – к ее голым ногам, коленям, а оттуда стала медленно, но неумолимо продвигаться вверх. Петушок его никогда не тыкался в штаны так настойчиво, но Джон еще не знал, что он будет с этим делать. Пока он искал, искал то, от приближения к чему сердце у него билось все сильнее. Джуди издала какой-то сдавленный стон, а он продолжил свои исследования – вот ее трусики, его пальцы пробрались чуть выше и залезли под шелковистую ткань, чтобы почувствовать не менее шелковистую кожу, покрытую волосками. Потом он двинулся чуть ниже. Ноги Джуди подались в стороны – он так и не понял: сами или от его легкого движения рукой, и его пальцы погрузились в неописуемое блаженство. Он нащупал ее влажную щелочку, какие-то нежные неровности, потом его пальцы уперлись во что-то матерчатое…

И тут – о ужас! – его петушок отчаянно дернул головкой и растекся по плавкам жаркими струйками. Джон прекратил свои исследования, замер на мгновение, а потом, пробормотав что-то неразборчивое, бросился вон из комнаты, оставив Джуди лежать на кровати.

Жизнь была кончена. Такого позора он не перенесет. Он не знал, смог бы он довести то, что начал до конца, позволила ли бы Джуди, но уж никак не предполагал, что все кончится так бесславно для него и для его петушка. Он бросился на свою кровать и пролежал там до самого вечера. Когда, наконец, родители появились, он потребовал, чтобы они немедленно, сейчас же собирались в дорогу. Он был настойчив, и они лишь с большим трудом убедили его в том, что разумнее все же отложить отъезд на утро.

Джуди не пошла на пляж. Во-первых, она действительно чувствовала себя неважно, а во-вторых, понимала, что время уходит и если не предпринять никаких радикальных мер, ее знакомство с Джоном так ничем и закончится. Она своей женской интуицией чувствовала, что ее отсутствие на пляже подтолкнет его к действиям.

Она лежала на кровати с книжкой, но дальше первой страницы так и не продвинулась. Мысли ее путались. Неужели он не придет? Неужели она ему абсолютно безразлична как женщина?

Когда раздался стук в дверь, у нее перехватило дыхание.

– Открыто, – сказала она и, когда Джон вошел, сделала вид, что собирается подняться.

– Лежи-лежи, – сказал Джон. – Твоя мать сказала, что ты заболела, и я вот решил тебя проведать. Тем более мы завтра уезжаем. Хочешь? – он протянул ей мороженое.

Она разорвала фольгу и стала есть. Но лизнув несколько раз, положила его в блюдечко, стоявшее на ночном столике. На лице у нее было выражение если и не смертельно больного, то, по крайней мере, страдающего человека.

– Что с тобой? – с искренней заботой спросил Джон.

– Да так, ерунда. Завтра пройдет, – сказала она.

У нее застучало в висках, когда он взял ее за руку:

– Смотри, мороженое капнуло, – сказал вдруг он. Она опустила глаза и увидела у себя на запястье молочно-шоколадную капельку. Она не отняла руку (выглядеть это должно было так: она слишком слаба и потому даже не замечает, что он там делает с ее рукой), и тогда он наклонился и слизнул сладковатую каплю. Она тихонько вскрикнула, и почувствовала, как он приник к ее груди головой.

Больше она уже не могла играть, теперь она была самой собой. Забыв обо всех своих уловках, она наслаждалась. Теперь ей будет с чем сравнивать, успела только подумать она, перед тем как отдаться этим волнам блаженства.

Он почувствовала, как он запустил руку под ее футболку и, теряя сознание от счастья, ощутила его пальцы на своих сосках. Она не смогла сдержать стона. Потом он задрал на ней футболочку под самую шею и принялся целовать сосочки. Она неосознанным движением пошарила рукой по его джинсам (и хотя он был увлечен своим занятием, она почувствовала, как все его тело вздрогнуло). Вот он, значит, какой, подумала она. Тоже твердый и на ощупь немного похож на ее соски, которые – стоит к ним прикоснуться – твердеют, становясь как фасолинки.

А он продолжал мять ее грудь. При каждом прикосновении его губ к кончикам сосков она тихонько постанывала, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик.

Потом его рука опустилась вниз – к ее голым ногам, коленям, а оттуда стала медленно, но неумолимо продвигаться вверх. Господи! Она была одним безвольным комком какого-то неземного сладострастия. Вот его рука пролезла под резинку трусиков и погладила ее лобок, потрогала кудрявые шелковистые волоски и направилась дальше, дальше. Ноги у нее сами собой раздвинулись, пропуская его туда, где все уже было мокро и изнывало в ожидании.

Вот его нежные и осторожные пальцы раздвинули ее курочку и продолжили свое исследование, коснулись маленького бугорка, который встрепенулся в предвкушении большего. Вот его пальцы…

Она вдруг в ужасе вспомнила, что у нее месячные, и подумала, что вот сейчас его пальцы встретят преграду в виде уже напитавшегося ее влагой тампона. Это и в самом деле случилось в следующую секунду. Джон неожиданно напрягся, замер на секунду, а потом вдруг вскочил, пробормотал что-то и бросился прочь. Она осталась лежать на кровати полураздетая и почти обезумевшая от желания. Она ничего не могла с собой поделать и, прежде чем осмыслить случившееся, довела начатое Джоном до конца – ее пальчики несколькими энергичными движениями за считанные секунды сняли напряжение. А потом… Потом она погрузилась в отчаяние.

Она называла себя грязной шлюхой, отвратительной гадиной, мерзким чудовищем. Эта грязный тампон у нее между ног стала для нее символом ее нечистоты и отверженности. Джон больше никогда не захочет прикоснуться к ней. К ней больше никто не захочет прикоснуться. Жизнь была кончена.

Когда вечером появилась мать, заплаканная Джуди уже сидела с собранной сумкой.

– Мама, мы уезжаем, – заявила она.

– Что вдруг? – спросила мать.

– Все, я больше не могу тут находиться! Не могу! Не могу!

– Хорошо, детка. Мы поедем. Но завтра утром.

Суббота

Их «форд» преодолел уже миль сто, когда Джон, наконец, выглянул в окно. До этого он лежал на заднем сидении и молчал.

– Ну, что, парень, – сказал отец, – какая муха тебя укусила? – Джон молчал. – Знаешь, я подумал, что пора тебе иметь свою машину. Правда, мать? – Он положил руку на плечо жене.

– А что? Ему ведь скоро шестнадцать. Пора.

– А какую модель? – произнес Джон свою первую в этот день фразу.

Джуди ни за что не хотела садиться в машине рядом с матерью. Она улеглась на заднее сидение и молчала все утро. Мать тоже, видимо, думала о чем-то своем и не досаждала ей вопросами.

Прошло, наверное, часа полтора. Вдруг мать кашлянула и сказала:

– Джуди, я хочу, чтобы ты знала… Что бы ни происходило в этой жизни, у меня нет человека ближе тебя. И я тебя очень, очень люблю. Я бы хотела, чтобы мы понимали друг друга не только как мать и дочь, но и как две женщины. Попробуем? На вот, возьми, – она достала из перчаточного ящика коробочку. – Это я купила тебе вчера. В знак нашей дружбы.

Джуди взяла коробочку, открыла ее и увидела чудесное колечко с бриллиантиком – она давно о таком мечтала. Надев колечко, она покрутила рукой у себя перед глазами, потом нахмурила лобик и откусила заусенец на пальце.

Норфолк – Вирджиния-Бич

Сентябрь 1999

© 2007, Институт соитологии

Content

Виталий Протов
ВЕЧНАЯ ИСТОРИЯ

Рассказ

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота