Наталья Резанова

Вдоль границы снов

В час дракона, в день луны и серебра,

Дверь закрылась, путь открылся на заре.

Так и двигаюсь теперь с того утра -

Крылья кожистые, латы в серебре

Слева – всем известный демон Азазел,

Для защиты справа – ангел Рафаил.

Так небесный крыг звериный повелел,

И газа заслонкой лунной мне закрыл.

Карен Бат-Адар

1.

Я просыпаюсь от голоса Кьяра: "Пора! Рассветает!" Просыпаюсь я с трудом. Все шесть лет здесь я не высыпаюсь, потому что Кьяр меня непременно будит. Он сам спит мало, и не любит, когда спят долго, а если он меня не будит, значит его нет рядом, и я сразу просыпаюсь от страха за него.

Но на этот раз действительно пора, и некогда даже подумать о том, что мне снилось. Мы вышли вчера, а нынче к вечеру, Бог даст, должны быть на мельнице. Нас пятеро, с остальными встретимся в условленных местах по округе.

Идем мы пешком, по этому бурелому ни одна лошадь не проберется. Это для нас спасение. Кьяр приучил нас к таким переходам, так что страже по лесу и верхом за нами не угнаться, а уж пешим – и говорить нечего. Только они что-то часто стали шнырять в верхнем лесу. Поэтому Кьяр не велел мне оставаться там, хотя он не любит брать меня в дело. Но я бы и сама не осталась. Идем так – Кьяр, я, Тейт, Пескарь и Дубленый. Идти легко, мешок и арбалет – ноша привычная, а сапог на мне нет. Я всегда до снега хожу босиком. Некоторые у нас удивляются – неужто сам Кьяр не может своей бабе справить башмаки? А я не могу в башмаках, пускай даже змеи кишат в лесу и на болотах. И подошвы у меня стали такие, что я могу по дробленому камню ходить без вреда, не то, что по лесу. Подол только мешает. вечно цепляется. Но Кьяр не хочет, чтобы я ходила в штанах. Ну, и так можно.

А вообще мы все ходим быстро. Наподобие того греческого бога, забыла, как его называют, у которого на башмаках были крылья – нам про него Схолар рассказывал. А все суеверы в окрестных местах плетут про нас всякие небылицы. Пусть плетут.

Потом привал. Кьяр сидит у меня за спиной. Он думает, что он меня прикрывает. Пусть думает. Хотя, если будут стрелять из тех зарослей, я все равно услышу раньше. Передо мной – остальные. Тейт в шайке давно, задолго до меня, один из первых людей Кьяра, старше его, уже лысеет, тощий. жилистый, высокий. Вестейн-Дубленый долго мыкался, прежде, чем прибился к нам. Был и в замковой охране, и у Вульфера, а может, и у Чумного, а сам – из крестьян. Не человек, а сплошное поле боя. Шрамы и ожоги. Но силы необыкновенной. Ненавидит всех за пределами шайки, к остальным холоден. Пескарь еще ученик, но парнишка смышленый. Белобрысый, белесый, конопатый. Пескарь и есть.

Потом снова идем. теперь стража может хоть неделю рыскать по верху, мы уже с другой стороны хребта. К тропе выходим ближе к вечеру, но солнце еще не закраснело, время есть. Кьяр кивает Пескарю, тот лезет на дерево .

– Идет. Чисто.

На тропе показывается Маккавей. Кафтан на нем – заплата на заплате, сапоги обвязаны бечевками, об ермолку словно ноги вытирали, из-под нее выглядывают тощие рыжие космы. На еврея, если у него вид сколько-нибудь зажиточный, нападает каждый, от барона до последнего стражника, и защищать его никто не будет. От своих ему тоже приходится таиться, потому что его община отнюдь не обрадуется, если прознает про дружбу с нами. Жизнь у него под ярмом двойной тайны, но Маккавей – один из самых ловких наших лазутчиков. Зачем ему это надо, не знаю. Он часто говорит, что поднакопит еще немного, заберет свою долю, уедет подальше и заживет, как человек. Все так говорят. Даже Кьяр иногда заявляет – погоди, скоро выроем наше из тайника, уйдем и заживем спокойно. Пусть говорит. Он бы мог сделать это и сейчас. Но он не уйдет из леса. Никогда. И другие не уходят. Почти не уходят. В лес редко приходят по своей воле, и еще реже по своей воле уходят.

– Я узнал, – говорит Маккавей. – Они выезжают завтра утром. Конвой обычный, труха, да четверо наемников, бывших наших замковых.

– Утром? Эначит, к вечеру будут у Вальтрады?

– Точно так.

– Наши знают?

– Я предупредил Короеда. Он обойдет всех.

Я не прислушиваюсь к их разговору. Все равно будет так, как решит Кьяр.

– Ладно,– говорит он. – С нами пойдешь или в город вернешься?

– Лучше в город, пока ворота не закрыли… Да, вы ведь к мельнику идете?

– Ясное дело, – говорит Тейт.

Маккавей заметно мрачнеет.

– Ну? Что скривился?

– Вернулся Принц. И просит, чтоб его приняли обратно. Он сейчас на мельнице.

Ужинаем на мельнице. Едим. Даже Тейт с мельником не обмениваются шуточками. Всем, кроме Пескаря, по молодости лет не понимающего в чем дело, мешает понурившийся в углу Принц. Впрочем, теперь бы его так не окрестили. Вылинял парень, совсем вылинял, от прежнего красавчика – одно воспоминание. Но не в этом дело. Принц – единственный на моей памяти, кто добровольно покинул шайку, причем сделал это из-за женщины. А это здесь не одобряется. Правда, она была очень хороша собой, я ее видела. Ее звали Бувина, она пела и плясала по городским кабакам. В лесу, конечно, эта красотка жить не захотела. Так что же? Из наших женщин, кроме меня, постоянно в лесу никто не живет. Остальные жены, любовницы и подружки приходят и уходят. И не потому, что они такие неверные, а просто пока никто, кроме меня, не смог выдержать этой жизни – переходов, побегов, погонь, перестрелок, ночевок на снегу и прочего. Вот когда мы ставим лагерь на долгий срок, а у нас бывает и такое, они приходят и остаются. Но эта Бувина и близко к лесу подходить не желала. Тогда Принц вытребовал свою долю и убрался. Ему плюнули вслед и забыли. А теперь он, значит, запросился обратно.

Потом Принц начинает говорить. Он рассказывает, как мучила его Бувина, как изводила, как обманывала с каждым встречным-поперечным. Как он надеялся, что она уймется, когда забеременела, но она вытравила плод и снова принялась за свое. И удрала от него с последними деньгами. А он понял, что лучше верных товарищей ничего не было и нет.

Все это длится довольно долго, и Кьяр дотрагивается до моего плеча.

– Иди-ка ты спать, – говорит он, – мы еще посидим.

Я послушно поднимаюсь наверх, но сон не идет. Я была бы рада и простому забытью, и тем диким видениям, которые часто посещают меня и сбивают с толку странными словами и непонятными образами. Но сна нет.

Появляется Кьяр.

– Спишь?

– Нет, не сплю, – говорю я. – И куда ты вечно меня торопишь? Ведь есть же время. Отдохнул бы сам.

Против ожидания он не спорит. Плюхается рядом со мной на солому, не снимая сапог. Потом поворачивается в мою сторону.

– Хаста, – говорит он, – тебя очень расстроило это дело с Принцем?

Он всегда понимает, что я хочу сказать, даже если я молчу. Поэтому я не отвечаю.

– Не терзай себя. Шлюха она и есть шлюха.

Я тоже понимаю, что он хочет сказать, даже если он говорит без складу. Он не хочет, чтоб я огорчалась. Правда, с точки зрения горожан я тоже шлюха, но для лесных людей я – праведница. Однако шлюха Бувина убила своего ребенка, а я, праведница Хаста, родить не могу.

– Да не терзай себя, я сказал! Разве младенец выжил бы при нашей жизни?

Я молчу.

– И потом, он виноват не меньше ее.

– Ты говоришь так, потому что у тебя никогда не было выбора между женщиной и товарищами.

– У меня был выбор, – смеется он,– когда я выбрал тебя. А дальше выбирать уже не надо было.

Мы молчим.

Этот странный час перед рассветом… В голове начинает мутиться… я вижу непонятные картины, лица… слышу непонятные слова, похожие на заклинание… и колдовские знаки мелькают у меня перед глазами.

– Кварк, – безотчетно повторяю я. – Эксел …

– Что ты сказала?

– Ничего. Ты не помнишь, по какому случаю мы прозвали его Принцем?

– Нет, совсем выпало.

– Примешь его назад?

– Не знаю, – сухо отвечает он. Я вижу, что ему очень не хочется. Принц для него предатель. Но он не может нарушить установленные им самим правила. – Это уж пусть все решают. Ладно, хватит валяться. Пора вставать!

2.

Пора вставать. Меня никто не будит, мне не нужен будильник, я сама просыпаюсь рано и никогда не высыпаюсь. Последние пять-шесть лет – точно. Опять мне снилось что-то из этого… сейчас уж не припомню. Некогда. Я встаю ни свет ни заря, чтобы привести себя в порядок, иначе лошади… Господи, какие здесь, в Костанжогловском районе лошади … их и у нас поселке-то почти не осталось…. – маршрутки будут шарахаться.

В ванную прихватываю с собой приемник и включаю "Радио Селяви" . По утрам тетка спит крепко, и ее не будит ни шум воды, ни "хэви металл". Всю сознательную жизнь она проработала кадровиком на судоремонтном заводе, служа верой и правдой за эту квартиру, и, безусловно, наслышалось такого грохота, что все шумы, производимые мною, представляются ей легким дуновением.

А меня хорошая порция тяжелого рока вместе с контрастным душем приведет в себя. После таких сновидений это необходимо. К тому времени, когда я перебираюсь из ванной на кухню, рок сменяется повизгиванием очередного попсового звездуна, и я переключаюсь на местные новости, аккурат к сообщению об открытие чемпионата по парашютному спорту "Итильские боги". Во кощуны! Мне, замшелой атеистке, и то неловко. Затем включается местный маг и звездочет Федот Рокфеллер со своим ежеутренним астропрогнозом. Этот бред я тоже не слушаю, но хотя бы могу понять. Говорят, Федя по образованию психотерапевт, и таким образом снимает у населения стрессы. Под его успокоительное бормотание варю кофе и достаю из холодильника молоко для тети Люси, чтоб согрелось до комнатной температуры.

Одеваюсь согласно погоде – белые немецкие брюки х/б, серая блуза с поясом, серые босоножки, сумка через плечо. Пока что погода не слишком отличается от летней, и надо этим пользоваться. Последний взгляд в зеркало – в порядке. Пора отбывать. Я никогда не опаздываю на работу. Я педантична и горжусь этим. При наших доходах больше гордиться нечем. Это я себе напоминаю каждое утро, пока давлюсь по пути на работу в двух маршрутках. Конечно, в моем возрасте пора бы иметь собственную машину или хотя бы ездить на такси, но на машину мне сроду не накопить, а такси лишило бы нас и кофе, и молока.

"Ездила бы на трамвае, там народу меньше", – вздыхает тетя Люся, и я устала объяснять ей, что, во-первых, на трамвае в два раза дольше, а во-вторых, пришлось делать бы не две, а три пересадки, поскольку на наш проспект Летчиков трамвайные пути провести не удосужились.

Как добрая половина жителей нашего богоспасаемого Итиль-города, я квартирую в пролетарской, заречной части города, а тружусь "у белых людей" – на Горе. Но не в старом городе, а поближе к типовым микрорайонам, ничем, в сущности, от зареченских, неотличимых.

После пересадки у ярмарки народ в транспорте рассасывается, можно даже сидеть, и я успеваю проглядеть взятый в технической библиотеке последний номер "Scientific review". Подумать только, когда-то я мечтала об академической карьере! Ничего из этого не получилось. К сведению – я заканчивала не гуманитарный факультет, как большинство окружающих меня жлобов, а радиофизический, и не с худшими результатами. Однако рылом-с мы не вышли, из нашей-то Макароны. А несколько лет назад, когда пошла эпидемия повальных сокращений, женщин, как всегда, пропустили вперед, и я вообще оказалась без работы. Единственным местом, где удалось зацепиться, была "Итильская неделя", изданьице на государственной дотации, и соответственно, с той позицией которую на данный момент занимают местные власти. Мне, в общем, на это наплевать, я не журналист, я совмещаю должности программиста и системщика. За одну зарплату, естественно.

Вот и проспект Летчиков. Чтоб дотопать теперь до нашей конторы, надо еще дважды перейти дорогу, причем в довольно оживленных местах. А я страшно боюсь городского транспорта, это последний еще неизжитый комплекс глубокого провинциала. А было их, этих комплексов, видит Бог, немало… Р/п Каронино, в просторечии Макаронино, Макарона тож. И сразу после школы – в город. Не мегаполис, но близко. И все постепенно , кроме глубокого почтения к правилам дорожного движения.

Ровно в восемь я на месте.

– Здравствуйте, Марина Яковлевна.

– Привет, Витя.

Витя Худяков – стажер. Ему как юнге, положено быть на месте первым и выполнять все команды вышестоящих. Правда, дедовщина-бабовщина у нас не в заводе – больше от лени, чем по добросердечию. Несколько позже прибывает Слава Замятнин. А последним, как и подобает Александр Иванович – начальник отдела информации. И весь отдел – три землекопа и две трети – в сборе.

Я принимаюсь за работу. Слава принимается за работу, предварительно услав Витька за куревом.. А. И. размышляет. О чем? Кто его знает. Но я могу оторваться от компа и спросить. Бывало уже. Мой непосредственный начальник не знает, как ко мне относиться. С одной стороны, я не пью, не курю, не гуляю. И наркотиков не употребляю, ибо теперь об этом принято сообщать. С другой стороны, я много говорю, и преимущественно на посторонние темы, а это существенно уменьшает вышеперечисленные достоинства. Однако ж я работаю без замечаний. Более того, есть мнение, что я здесь не задержусь. В каком смысле? В хорошем, господа, в исключительно хорошем. А вы что думали господа? Даже в нашей стране кризис не вечен. И некоторые крепкие фирмы вполне могут себе позволить принять на работу программиста женскаго полу. И некоторые доброжелатели уже донесли А. И. о том, что резюме было принято, и первое собеседование прошло благополучно. А "Итильская неделя" может и лишиться дотации, и где гарантия, что в будущем он не окажется у меня под началом? Поэтому он согласен пока терпеть мои разговоры. Но только терпеть. А если б я еще сказала ему, что вижу сны… Но сейчас не до снов, работа, господа, бывшие граждане, работа!

А где работа, там и обед. В отличие от некоторых пижонов, тратящих свои гроши в ресторанчике "Буй-Тур", я довольствуюсь столовкой, которую мы делим с технической библиотекой. В очереди я снова пытаюсь связать в памяти все обрывки, но пока без успеха. На обед у меня – кефир. Я предпочла бы сметану, но сметаны нет, я не Штирлиц, обойдусь и кефиром. А более ничего мой желудок, избалованный маминой, а затем теткиной стряпней, в нашей харчевне не принимает. Андрей Сажин, дизайнер, машет рукой из-за стола – место занял. Дрюню я знаю давно, мы ним после университета посещали курсы ликвидации компьютерной безграмотности. Он один из первых в нашем городе профессионально занялся веб-дизайном, и у него немало частных заказов, в то время как большинство его соратников с архитектурного торгуют своими творениями на Преображенке, где у нас толкучка художников.

Я сажусь, а рядом примащивается Паша Фирсов с тарелкой гречневой каши. Исключительно потому, что больше нет свободных мест. Впрочем, Сажина для себя он еще не вычислил. Меня он не любит по тем же причинам, по каким не пьет кефир – принципиально. Весьма принципиальный молодой человек. Типа обозреватель, но в журналистской тусовке практически не показывается. Презирает. Он у нас большой любитель всяческой эзотерики и активист общества "Капище Сварога".

Сажин тем временем начинает блистать эрудицией. Он еще на курсах этим отличался. Сейчас он хвалится выкаченной из Сети распечаткой "Чжуан-цзы". Хотя мог бы дойти до Балабановской библиотеки, если ломает ходить по книжным магазинам , и спокойно взять том "Философского наследия". Все почему-то думают, что все интересное при большевиках обязательно запрещали.

Андрей в восторге.

– "Однажды Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка", – сообщает он. – "он весело порхал, был счастлив, и не знал, что он Чжоу. А проснувшись внезапно, даже удивился, что он Чжоу".

– "И не знал уже, Чжоу ли снилось, что он – бабочка", – подхватываю я – "или бабочке снится, что она – Чжоу. Ведь бабочка и Чжоу – совсем не одно и то же. Именно это то, что называется превращением вещей". Это мы кушали, Дрюня, еще во времена студенческие. "Где бы мне найти человека, забывшего о словах, чтобы с ним поговорить?". Тогда была повальная мода на дзен и даосов, так же как сейчас на неоязычество.

Фирсов хватает тарелку и отсаживается на освободившееся место за соседним столом.

– Что это с ним?

– "То ли выпь захохотала", – говорю я, – "то ли филин заикал…"

– "На душе тоскливо стало у Ивана-дурака", – я удивлена, что он смог подхватить цитату. Высоцкий сейчас подзабыт, привязанность к нему – тоже комплекс провинциала.

По-моему, Пашка нас слышит. Меня это устраивает.

После работы заглядываю еще в одну фирму – надо иметь в запасе несколько вариантов. По возвращении домой сил хватает лишь на то, чтобы прожевать разогретый теткой ужин . Тетя Люся бухтит, она чем-то недовольна, то ли моим внешним видом, то ли поздним приходом, но от меня уже отскакивает. Я устала и хочу спать. И более всего меня интересует в настоящий момент – примет Кьяр Принца обратно в шайку или нет?

3.

Я осматриваю рану Короеда. Не рана – царапина, промыть, и все дела. Он дергается и скулит. Это смешно – боец злой и отчаянный, Короед боится боли. Он боится боли и мечтает, чтоб его перестали звать Короедом. А сам ведь рассказывал, как у них в деревне во время голода ели кору. Верно, иногда клички меняют. Маккавея, например, сперва прозвали Иудой. Но "Короед" прилипло и не отдирается. Как кора.

Мы сидим в Гнилом логу, к северу от Вальтрады, и люди понемногу собираются. После захвата обоза Кьяр нарочно велел поделить добычу поровну между всеми. И большинство притащили свое обратно для тайника. Все знают: Кьяр – не Вульфер и не Чумной, он своих не ограбит.

По склону съезжают еще четверо. Все, ждать больше некого. Собралось человек тридцать, почти все, кто в подчинении у Кьяра. Не пришли только больные, и те, кто сейчас далеко от леса. Схолар и Маккавей.

Я отхожу к костру. Теперь время заняться ужином. Суд – это их дело, а мое похлебка. Так думают они все. Кроме Кьяра. Но сейчас я поступлю так, как думают все. Одной женщине среди трех десятков мужчин, даже если она живет с предводителем, следует молчать. И даже не в этом дело. Просто я не хочу говорить.

Они тем временем сбираются в круг и вытаскивают Принца на середину. Я помешиваю в котле. Я не хочу слушать. Не знаю почему, но мне не жаль Принца. Кстати, я вспомнила его настоящее имя – Никлаус. Не надо было ему приходить обратно. Тому, кто ушел из леса, обратно хода нет. А он все говорит, и бьет себя в грудь, и клянется… В конце концов, он ведь никого не выдал, нет? Кьяр молчит. Я сижу, слежу за варевом, и хочу заткнуть уши. Если бы я могла вспомнить свой сон! Но я помню только небо, очень синее, чудовищно огромные здания и много шума. Как на шабаше. Стук, вой, визг. Но там, во сне, я этого шума не слышала. Там, во сне, я передвигалась среди этого шабаша свободно, как рыба в воде… или как я в лесу. Нет, я не могу совсем уйти в сон, они говорят слишком громко. К тому же дозорный свистит.

На тропе слева показываются двое. Кривой и Мэрта. Кривой тащит к тому же бочонок с пивом, который сваливает на землю возле меня, а сам отходит к мужчинам. Мы с Мэртой киваем друг другу, и она присаживается к костру. Немного погодя подходит Кьяр.

– Ты тоже должна сказать.

– У меня похлебка пригорит, каша еще не готова…

– Мэрта присмотрит. Идем!

Господи! Зачем ему это понадобилось? Я понимаю – он хочет показать перед всеми, что мое решение тоже имеет значение, но когда они все уставились на меня, я готова зарыться в землю. А может, это мне кажется, никто особо и не смотрит.

– Ну, Хаста, а ты что скажешь? Оставаться ему или убираться?

– Мне все равно, – говорю я. – Что бы вы ни решили, мне все равно.

Кьяр отпускает мою руку. Он недоволен, я знаю.

Потом оказывается, что из тридцати двух человек восемнадцать были за Принца, остальные – против. Мой голос ничего бы не изменил.

4.

Среда у меня вроде бы библиотечный день, он мне положен. Это еще с допотопных времен, при большевиках, не предвидевших возникновение Сети, завели. Технический персонал, к каковому я имею счастье принадлежать, обязан быть в курсе технических новинок. Но Александру Ивановичу вовсе не светит отпускать меня на целый рабочий день. Поэтому мы договорились, что в отдел я прихожу после обеда. А до этого могу делать, что хочу. То есть, в библиотеку я, конечно, иду. По случаю солнечной, почти летней погоды – не в техническую, а в Балабновскую, ноги размять, прогулявшись от Летчиков до Преображенки. А в читальном зале – свобода. Можно читать, можно писать, можно думать, можно предаваться воспоминаниям. Они у меня не слишком красивы или оригинальны, зато свои.

Макарона – бензиновая гарь, родители – поселковые учителя, спящие, намаявшись после ежедневной войны с прогрессирующим невежеством бепробудным сном, стук в окно после двух часов ночи, сиплый бас-дискант-фальцет: "Я до Сереги!" А брат Серега по бабам пошел, будет гулять, пока его кто-нибудь с багром не встретит. Или с топором, кому как больше понравится. Махаловка на пятачке у "Серой лошади", паленая водка, которую пьют, не поморщившись, а технический спирт не отличают от медицинского, и настойка на астматоле для любителей более крутого кайфа. Анаша и таблетки появились у нас позже. Но я-то знаю кайф покруче! Библиотека! Сначала поселковая, потом университетская. А там уже – весь тогдашний пантеон: Булгаков, Гессе, Акутагава, Сэлинджер и даосы, "Основы вычислительной техники", Высоцкий, "Властелин колец", еще не ставший новой религией, Борхес,"Аквариум" и царица наук – математика. Наука, которая не лжет.

Ясно, что под библиотекой я определяю не просто собрание книг, а некий комплекс понятий, делающий человека личностью. В данном случае Сколотову М. Я. Может быть, и сюда я хожу исключительно по этой причине. Однако ели я уйду из нашей конторы туда, куда собираюсь, еженедельным визитам в читалку придет конец. Ладно, обойдусь интернетом. И довольно об этом.

На обратную пешую прогулку времени уже не хватит, придется снова загружаться в маршрутку. Остановка – на другой стороне площади, возле залюбленного журналистами "Буй-Тура". По счастью, здесь есть подземный переход, и мне не надо трепать нервы, мечась, как ошпаренная крыса, между машинами – по-моему, у нас в городе все водители – прирожденные дальтоники, и зеленого света не видят в упор. Ради душевного спокойствия можно было потерпеть даже непременных певцов и музыкантов, прочно обсидевших это место.

Вот и сейчас у исписанной и разрисованной стены наблюдается целое трио. Девица в длинном красном платье, стянутом поясом из медных блях, и два парня. Этим на стильный прикид уже не хватило, они в обычынх джинсах и майках, зато вооружены скрипкой и флейтой. Девица самозабвенно тянет:

Двенадцатого, в пять часов,

Я отодвинула засов.

Светало. Даль была ясна.

В газах как не бывало сна.

Мне путь себе не выбирать.

Мне дело – до свету вставать,

Не задержаться у креста,

Не наклониться у моста,

И ждать, пока свершится срок,

На перекрестке трех дорог.

Об этом песню не споешь:

Рассвет, колодец, окрик, нож,

И занемевшая рука,

И вздох, глубокий, как река.

Теперь моя земная ширь -

Венец, костер и монастырь.

Пути открыты с этих пор -

На рынок, в лес и под топор.

Шел ветер. Даль была светла.

В глазах как не бывало зла.

Когда она замолкает, я выгребаю из кармана всю мелочь, загодя приготовленную для транспорта, и швыряю в футляр от скрипки.

– Спасибо, ребята. Не за то, что пели-играли, а за то, что перестали!

Они супятся от обиды, но молчат – вдруг да в другой раз не подам. А я и впрямь не подам. Не водится за мной такого – швырять деньги уличным музыкантам. Но и хамить им я тоже не имею привычки. Зачем обидела ребятишек, спрашивается? Они деньги зарабатывают в меру своих способностей. Может, меня псевдосредневековый прикид девицы вывел из себя? Или сама песня? Но ведь ничего же общего…ничего…

Пока еду на работу, в голове вертится непонятное слово "таулта". Мне оно ни о чем не говорит. Или говорит, но я забыла, об этом. Надо будет как-нибудь посмотреть в словаре. Если б еще знать, какого языка…

В положенное время и даже чуть раньше я появляюсь в отделе. Витюши нет – в столовке, Славы нет – в "Буй-Туре". За стеллажами – голоса. Один – начальников, другой – Пашкин. И обсуждают они, между прочим, меня.

– Нет, почему же, Сколотова – русская фамилия. Сколоты – скифское племя, от которого, предположительно, произошли славяне. Сколоты – склавины – славяне, такой ряд…

– Это она сама вам сказала?

– Разумеется.

– Скифы, как же! Уж тогда хазары… Ясно, что еврейка. Фамилию-то можно и поменять. А Яков – самое еврейское имя.

– Ага, – говорю я, заходя за стеллажи. – Еврейское. Так же как Иван. Да Марья. А также Петр, Павел и Андрей Первозванный. Ну, ты ведь у нас Библию не читал, ты на своих камланиях хреном моржовым в бубен стучишь, свой-то, небось, оторвали давно? А теперь пошел, сука, отсюда!

Пашка удаляется, не вымолвив ни слова. Он привык действовать заглазно. И слаб он против моего каронинского воспитания. Тут никакое "Капище Сварога" не устоит.

А. И. морщится. Ему неудобно. Собственно, мои слова должен был сказать он.

Я тоже хороша. Второй раз за день срываюсь. Что я, Пашку не знаю? И совершенно незачем было так орать, как сказано у классика. Причем не совсем по делу. Петр и Андрей – имена не еврейские, а греческие.

( А Хаста – какое?)

– Ладно, – говорю я, – давайте работать.

Но с работой что-то не ладится. Вновь начинает лезть в голову всякое… причем, достаточно последовательно. Не Пашка ли, засранец, послужил катализатором, вызвавшим "момент истины?" Нет, пожалуй, это произошло раньше. Музыканты? Нет, еще раньше…

И то, что я говорила в столовке… Увольте меня! Какая-то сожительница какого-то уголовника, где-то в Северной Европе, да еще в Средние Века… Ориентиры! Я даже не знаю, как выглядит Хаста, потому что вижу этот мир ее глазами. Хаста, надо же, имячко!

Все. Хватит!

Александр Иванович заметил, что я отвлеклась, и поскольку он в претензии на меня за свое смущение, начинает бубнить из-за стеллажей про грядущую мэрскую комиссию, к которой надо готовиться, а я занята неизвестно чем…

Вот именно.

События дня настолько выбили меня из колеи, что когда после работы Андрей Первозванный, то есть Сажин, в очередной раз начинает напрашиваться в гости, я на сей раз не отлаиваюсь. Сажин – мужественный человек. Его даже не испугала моя тетушка, исправно работающая жупелом для всех знакомых мужиков. На самом-то деле тетя Люся не так страшна, как я ее малюю, просто пребывание мужчины в ее стародевической квартире приводит тетушку в эйфорическое состояние. Она все еще надеется… на меня, понятно. Я разливаю кофе (а как же!), Сажин роется в книгах – некоторые вывезены еще из Каронина. В те полузабытые времена всеобщего дефицита книжные магазины в области были богаче, чем в городе. Других богатств не имелось.

Разумеется, едва войдя в комнату, и оглядевшись, он спрашивает, где у меня компьютер. Рефлекс, ничего не поделаешь. Честно отвечаю, что не держу. Уж на комп-то моих заработков бы хватило. Но пусть хоть дома глаза отдыхают.

Тетя Люся периодически заглядывает в комнату. Пусть заглядывает, ничего существенно нового она не увидит. Словом, все честь честью.

– А это что? – спрашивает Сажин. Он поднял с пола какую-то бумажку, видимо, выпавшую из книги. – График какой-то, расчеты… может, что нужное?

– Ну-ка дай сюда. Чьи ж это каракули такие безобразные? Батюшки-матушки, да это ж я рисовала…когда? Аж в девятом классе. Позже я уже теорий не придумывала.

– И что ж это такое?

– А это, брат Дрюня, не менее, как попытка изобразить графически ход времени. Потому что если представить его себе не вертикальным, а горизонтальным, то все происходящее во времени происходит одновременно. Нет ни прошлого, ни будущего, есть общее "сейчас", но на разных отрезках.

– Ну, мать, хорошо, что ты остановилась в девятом классе. А то вдруг бы начала проводить теорию в жизнь?

Мы смеемся, пьем кофе, немного беседуем. Потом я ненавязчиво, но твердо выставляю Сажина за дверь. Посидели и будет. Под непрерывно льющиеся тетины сетования мою посуду, раскладываю диван и гашу свет.

Тетка все вопрошает: "Ну почему, почему?"

Их было не так уж мало, начиная с университетских лет. Потому что, несмотря на ежедневные и полезные, как массаж, самобичевания, я не так уж дурна собой. И, как говорится, в наилучшей спортивной форме. Поэтому находились типы, желавшие свести со мной знакомство поближе, а может быть, и довести его до загса. И каждый раз тетка спрашивала: "Почему, почему?"

Но я-то знаю, почему.

Потому что никто из них не похож на Кьяра.

5

Мы были у Свена-угольщика, когда пришел отец Дамиан, прозванный "пастырем бедняков". Он все еще не оставил надежды вернуть нас на путь истинный. Хотя к Кьяру он больше не подходит, знает, что тот слушать не будет. Причем он почему-то уверен, что Кьяра на путь порока сбиваю я. Попробовала бы я заставить Кьяра сделать хоть что-нибудь против его желания!

Но отцу Дамиану нравится так думать. И с этой мыслью он не поленился уйти так далеко от своего прихода. И направился прямо ко мне. Чтобы опять попытаться открыть мне глаза на мою греховную жизнь. Вот я живу в беззаконной связи с Кьяром, который, хоть и не лишен добрых свойств, но все же грабитель и убийца. А в городе я могла бы остаться честной женщиной. Вступить в достойный брак, освященный церковью. Или оставаться девицей, благо моя добропорядочная родня могла бы обеспечить мне достаток до конца дней, раз уж я не захотела найти успокоение в стенах монастыря. Стало быть, про монастырь он слышал. Ох, грехи наши тяжкие.

А я вообще не могла оставаться в городе, ни у родных, ни в монастыре, куда меня хотели отдать, хотя никакого зла я ни от ближних, ни от монахинь не видела, не могла я там жить, и надоело, что меня там считают тронутой. Но этого я ему сказать не могу. И говорю, что мне уже все равно.

И отец Дамиан ужасается. Потому что таких слов в ответ на свои проповеди он ни от кого никогда не слыхал. Потому что я на все вопросы отвечаю "все равно", это ему и Тейт говорил, и Короед, болтуны несчастные. А мне вовсе не все равно, я просто не хочу, чтобы меня спрашивали. Поэтому я спрашиваю сама.

– Так что же нам, по-твоему, делать? Разойтись по монастырям?

– Ты смеешься надо мной, а это было бы лучше, право, лучше. Ведь вы же говорите, что вы все здесь честные христиане, не еретики. Ведь вы все христиане? – спрашивает он с тревогой.

– Да, – говорю я. За тех, кто здесь, я могу отвечать, а про Маккавея он не знает. Лучше ему не знать, а то его пастырская кротость может и не выдержать. Даже наверняка не выдержит.

– Потому что только церковь могла бы вас спасти. На этот раз вам не уйти. Наместник головой поручился, что уничтожит вас. И солдаты идут к городу со всех концов провинции.

Нас уже столько раз обещали уничтожить, и не только наместник, но и легат, и покойные Вульфер с Чумным, и другие вожаки – пришлые, и беглые солдаты-мародеры, что меня не пугают его слова. Скорее, это для него повод, чтобы закончить неприятную беседу. Он уходит, а Кьяр возвращается от угольной ямы, где говорил со Свеном. Он, понятное дело, ничего не слышал, но и без того знает, что вещал отец Дамиан. Я все же говорю ему про солдат. Он отмахивается.

– Отобьемся. – Потом спрашивает: – А тебя он монастырем заманивал?

– Да, как всегда.

Лицо у него в саже, и смотрит он как-то странно. И снова спрашивает:

– Может, тебе и в самом деле лучше укрыться в монастыре?

– Ты меня гонишь?

– А ты знаешь, что они с тобой сделают, если нас поймают?

Я знаю. Даже слишком хорошо знаю. Как ее звали, женщину Чумного? Таулта, верно. Ее захватили, когда она шла к нему в лес. Тогда я поняла, что таким, как я, даже честной казни не дано.

– Но мы же с тобой договорились. Разве ты передумал?

– Я помню. Ты ведь моложе меня. Ты можешь прожить еще долго.

– Женщины старятся раньше, – говорю я.

Ничего подобного я от него раньше не слыхала. И разница в летах его не смущала. Поэтому я перевожу разговор на другое – куда нам уходить.

Он смеется.

– Это просто. Они пусть ищут нас в лесу, а мы уйдем в город.

Да, мы уже делали так. Но мне это не нравится.

Однако я не успеваю сказать об этом. Слышится свист Тейта, и на поляну с треском вываливается Маккавей. И ложится на землю носом вниз чтобы отдышаться. Потом сквозь свистящее дыхание становится различим голос.

– …надо уходить. Лошадей у Снорри возьмем. Они целое войско пригнали в город. Солдаты на всех заставах. – Он с трудом садится, трет тощую грудь. – Еле пробрался… Они идут сюда.

6

Подъем, разминка, водные процедуры. Долгая работа над собой в ванной с помощью кремов и лосьонов, ибо мои не слишком густые волосы, не слишком гладкая кожа и не слишком ровные зубы ясно дают понять, что мои родители, а также деды и прадеды хорошо знали, что такое хроническое недоедание.

А мы уже вылезли за китайскую черту бедности, правда, до американской еще далеко. А, к черту! У меня есть моя работа, и мои книги. У меня нет подруг, и тем более друзей, а для сердечных привязанностей есть мои родные. Я их понимаю, они меня понимают, и с легкой душой выпустили меня из Каронина. Танька со Светкой еще у родителей под крылышком, я здесь, а братец служит по контракту. И молодец. Останься он в Макароне, мотал бы второй срок не в армии, а на нарах. А так он герой.

Тетушке сегодня что-то не спится. Она приходит на кухню и смотрит на меня осуждающе. В чем дело?

– Марина, ты совсем перестала есть. На тебя страшно смотреть. Ты просто таешь на глазах.

– Тетя, ты успокоишься только тогда, когда во мне будет не меньше ста килограммов. А я ем ровно столько, сколько мне нужно…

О чем это я? О мэрской комиссии? Или о собеседовании? Да провались они, вместе с мэром и хозяином крутой фирмы в самую глубокую задницу. И черта с два нужна мне эта карьера! Вперед и вверх, "к тому высшему интеллекту, который сам по себе прекрасен и сам по себе благ".

Андрей Первозванный, умный мальчик, определи автора цитаты. Тебе бы она понравилась, в этом я уверена. А знаешь, что с ним, с автором сделали? На костре его сожгли, брат Дрюня.

На собеседовании все идет как надо, как положено, они задают вопросы, я отвечаю правильно. Но что-то еще происходит. Они сидят передо мной, мы говорим, но уже не понимаю, что говорю, и не знаю их. Совершенно чужие лица. Вот этот круглый, налитой, улыбающийся, он немного похож на Чумного, но Чумной умер, а это кто?

Я смотрю на свою руку и вижу другую. Грубую, темную, с обломанными ногтями. Это не моя рука, я забыла русский язык, я никогда не изучала высшей математики. Это все мои сны, они… Но я не схожу с ума. Иначе бы все это давно заметили. Я просто вижу сны… вот и ответ…

…Мы созданы из вещества того же

Что наши сны, и сном окружена

Вся наша маленькая жизнь…

Нет, нет, это мы тоже кушали, так же, как и даосов. Чжоу и бабочка… … Алиса и Черный король. Все не то, и не в этом дело, совсем не в этом. Недовольство собой, невозможность жить в своей среде, нежелание принять предложенные обстоятельства… а больше ничего общего, ничего. И моя детская теория есть не более чем школьные выдумки, тоже мне, мыслитель с Макароны, все события не могут происходить одновременно.

Но можно представить, что где-то на пересечении времени и пространства, яви и сна существует точка, в которой Хаста и Марина являются одним человеком…

7.

Я совсем перестала видеть сны, даже если урывками удается уснуть. Страна моих снов, ты не можешь быть ни раем, ни адом, куда попадет моя душа. Но ни раем, ни адом не считала я эту жизнь, а сейчас…

Мы встретились на Бычьем рынке. Мы считали удачей, что они застигли нас именно здесь, потому что именно на Бычьем рынке мы когда-то устроили роскошный костер из долговых расписок, и все здешние жители обещали нам помощь и поддержку. Но при появлении солдат они все попрятались по домам. Но это не спасло их, потому что в конце концов солдаты кинулись по домам грабить. Только поэтому нам и удалось уйти.

Короед убит, Мэрта убита. Ингер, Схолар, Ауд, Снорри – сколько народу полегло, Боже мой! А остальные схвачены или ранены. Нас восемь, и мы уходим. У Вестейна сломана рука. И Тейт что-то стал заговариваться.Но он хотя бы не ранен…разве что старая рана воспалилась. И еще Кривой, Пескарь и Маккавей. И Принц. Он тоже уцелел.

Мы уходим к Песчаной косе. Там всегда принимали нас после того, как мы выжили из тех мест шайку Беззубого. Ждем только Пескаря. Его, как обычно, послали посмотреть, чиста ли дорога.

– Идут, – шепчет он. – Десятка два. Пешие. Латники.

Мы встаем. Кьяр подходит к Маккавею.

– Симон, – говорит он. – Уходи.

– Да ты что! – Маккавей кричит, откуда только силы берутся. – Я с вами! До самого конца!

Я молчала несколько дней. Но сейчас я говорю. Потому что я всегда знаю, что хочет сказать Кьяр.

– Маккавей. Подумай, что будет с общиной, если тебя найдут с нами, живого или мертвого. Ты знаешь, что все припишут им. И тогда…

Маккавей уходит, плача. Я знаю, что никогда его больше не увижу. Потому что прорваться нам – чистое безумие.

Не только потому, что нас мало. Ни у кого у нас нет брони, только кожаные куртки, оббитые бронзовыми бляхами – у Тейта и Кьяра. И оружие… Кьяр всех нас научил стрелять, даже меня, но если завяжется рукопашная, арбалеты нам не помогут. Еще ножи, дубинки, топор у Вестейна, мечи у Кьяра и Принца. Кьяр хорошо владеет любым оружием, выучился, еще когда служил в дружине у своего барона. Того, которого он потом убил. А как Принц управляется с мечом – не знаю, не видела. От меня тоже толку мало. Я почти не принимала участия в стычках – Кьяр этого не допускал. И теперь в бою я буду скорее мешать, чем помогать.

Но мы идем навстречу латникам. И прорываемся. Без Вестейна, без Кривого и без Пескаря.

К вечеру я обнаруживаю на обходной тропе еще одну заставу. И мы уходим в чащу. Есть еще тропа, мы знаем их все. Но они тоже знают, как выяснилось.

При закатном свете на тропе видна черная фигурка, изо всех сил машущая руками. Принц прицеливается. Кьяр удерживает его руку. Это отец Дамиан.

Мечта отца Дамиана исполнилась. Не совсем так, как он хотел, но все же… Мы, грешники, нашли защиту у святой церкви. Почти под ее сводами. Церквушка маленькая, деревянная, поставленная на месте разрушенной, а от старой, сгоревшей еще во времена Черной Смерти, сохранилось подземелье. Попасть в него можно только из церкви. Маленькая дверь за алтарем, потом земляной ход, потом кирпичи, и снова дверь, запирающаяся изнутри на засов (та, что в церкви – на замок) – и это подземелье. Бог знает, что здесь раньше было, может, хоронили кого, может, тоже прятались. Здесь темно и сыро.

– Холодно, – говорит Принц.

– Ничего, перетерпим, – отвечает Тейт. По-моему, на холоде ему стало лучше. Лихорадка улеглась.

Два дня (или две ночи – темно, не разобрать) отец Дамиан приносит нам еду и огарки свечей.Свечи церковные, восковые, наверное, это кощунство – отдавать такие , но не нам его попрекать. На третий его нет. Мы ждем, долго ждем, не знаю, сколько, кажется вечность. Кьяр отправляет Принца на разведку. Тому удается добраться до алтарной двери. Он ничего не видел, но слышал в церкви голоса солдат. Отца Дамиана нет.

– Значит, они его забрали, – говорит Кьяр. – Сам он нас не выдаст, но если его будут пытать…

– Они не станут пытать священника,– говорит Принц. – Это против всех законов.

– Схватить священника без разрешения епископа тоже нельзя. По закону. И кому это когда мешало?

– Но право убежища…

Глаза Тейта блестят в темноте.

– Не пожалели священника, не пощадят и церковь. Что им право убежища! Подожгут и выкурят нас, как лис из норы. – Он хрипло смеется. Все же он болен.

Принц глядит на нас с ужасом. Его колотит.

– Я не хочу гореть! – кричит он так, что может быть слышно снаружи. – Я не хочу гореть!

– Заткнись! – Тейт бьет его в поддых. – И чему здесь гореть – камни кругом! Задохнемся – и все. А может, еще и обойдется. Кьяр! Может, они побоятся пытать священника? За это их самих на костер могут отправить.

Может, еще и обойдется. Но мы устанавливаем порядок стражи. Один сторожит, другие валяются, скорчившись на каменном полу, голодные, грязные, продрогшие. Как ни странно, спят. Но это похоже на смерть.

А когда приходит пора сменить Принца, оказывается, что его нет, и засов на двери отодвинут. Теперь вопрос о том, решатся ли они пытать священника, уже не имеет значения.

Кьяр кидается запирать засов. Тейт повисает у него на ногах.

– Убей меня, Кьяр! Я был за него!

– Убить нас успеют, – говорит Кьяр и смотрит на меня.

Потом – шум и крики в подземном ходе. И ругань, и удары топором в дверь. Запаха дыма пока не слышно, но, вероятно, если дверь выдержит, они ее подожгут.

Тейт бросает арбалет и хватает топор, доставшийся ему от Вестейна . Но я вижу, что руки у него трясутся. У Кьяра – все тот меч. Мои глаза привыкли к темноте, и я все различаю. Кьяр и Тейт – тоже.

Я выбираюсь из своего угла и подхожу к Кьяру. Он оборачивается.

– Кьяр, – говорю я. – Пора.

Когда-то давно мы говорили об этом, и я сказала: "Ведь я могу и сама". Но он ответил: "Я не дам тебе погубить свою душу". И, пожалуй, лучше, что мы так договорились, потому что я ослабла от голода и усталости, и не могу нанести верного удара.

Он смотрит на меня, потом просит:

– Закрой глаза.

Я покорно закрываю, и вижу синее небо, яркий солнечный день…

8.

– Не представляю, о чем она думает. Через полчаса комиссия из мэрии, а она даже не появлялась в отделе. Ей что, нужно, чтоб ее уволили по статье?

– Не знаю, Александр Иванович, то есть я хотел сказать, не знаю, почему ее нет. Она никогда не опаздывает. Может, у нее что случилось, дома то есть?

– Так позвоните ей, узнайте.

– У нее нет телефона, у тетки я хочу сказать, она у тетки прописана.

– Что за детский лепет! Тетки, дядьки… Может, в технической сидит?

– Я звонил. Там никто трубку не берет.

– Ну, вот что, Витя. Сбегайте, не в службу, а в дружбу, до библиотеки. Недалеко же…

Худяков выбежал из редакции "Итильской недели", не столько торопясь в библиотеку, сколько радуясь возможности слинять ненадолго из отдела при хорошей погоде, и заодно купить сигарет. Завернул за угол и увидел…

… кружок любопытствующих, становящийся все больше, и высокого милиционера во все еще летней форме, вымахавший на бровку "жигуленок", истерически всхлипывающего потного водителя, привалившегося к борту, и распростертую на асфальте фигуру в серой блузе и белых брюках. Только теперь и блуза и брюки были покрыты пятнами…

Худякову стало нехорошо. Он остановился. Как сквозь вату доносились голоса.

– Господи, кровищи-то…

– Она идет, а этот как свернет с проспекта и затормозить не успел!

– Да не я это! Не я ! Чем угодно докажу! Свидетели же есть! Она раньше упала! Я и не касался ее! Может, у нее сердце больное!

– Сердце? А кровь на асфальте откуда?

– Граждане! Да не я же! Не я!

– Следствие разберется, – веско сказал милиционер.

Content

Наталья Резанова
Вдоль границы снов

1.

2.

3.

4.

5

6

7.

8.