Галина Романова

Любвеобильный джек-пот

Глава 1

Когда же она все-таки решилась на этот судьбоносный шаг: уйти из инспекции по делам несовершеннолетних?

Дал бы бог памяти... Вот незадача какая, не вспоминалось! Каждый день был наполнен болью и страданием. И вспомнить, когда все это достигло критической отметки, переполнилось, пролилось последней каплей, было невозможно. Или не хотелось...

Лия стояла возле распахнутого окна на своей даче и безо всякого интереса наблюдала, как с глухим стуком шлепается о землю желтобокая антоновка. Шлепнется и тут же отпрыгнет, а потом катится в пожухлую траву. Их много уже было там, в траве – огромных, душистых яблок, десятка три, никак не меньше. Надо бы собрать. Варенье сварить или повидла. Но тут же вставал резонный вопрос: для кого?! Для кого все это варить? Сама не охотница до подобного рода сладостей. Мужа нет, детей тоже. Родственники за сотни километров. Да и глупо было бы рассылать им банки с яблочным повидлом. Всего этого в магазинах в изобилии.

Раньше варила...

Варила и кормила голодных оболтусов, которых вылавливали патрульные по вокзалам, притонам и подвалам. И яблоки им носила. Намоет целую корзинку, выставит на подоконник и скармливает. И пирожки с яблоками пекла. И даже как-то пыталась мармелад сделать. Ничего получилось, похоже. Смели за два дня.

Урожайными они тогда оказались, эти дни. Человек пятнадцать парни из отдела привели. Один другого краше. Кто босиком, кто в кедах размера на три больше. Оборванные, грязные, голодные. Сначала с ней познакомились, потом под конвоем пошли в приемник-распределитель. Лия следом явилась туда с банками этого мармелада и тремя батонами под мышкой. Наворотила с педагогами бутербродов и не успела на тарелки разложить, как ребятня их тут же с разделочных досок похватала.

Ох, дела твои, господи, тяжкие!

Где же это видано, чтобы свое родное дитя бросить на произвол судьбы?! Отвернуться от протянутых к тебе крохотных ручонок?! Отпихнуть, бросить, не откликнуться. Она бы таких родителей...

Ладно, не в ее это силах, да и не в ее полномочиях теперь. Сама так решила. Сама ушла. Сама же потом и страдала, проревев неделю. Но что сделано, то сделано. Теперь она свободна от чужого горя. Оно больше не бередит ей душу. Не щемит сердце, да и по ночам стало чуть лучше спаться. Правда, не всегда...

Живет сейчас в просторной двухкомнатной квартире, с огромной кухней, огромной ванной и просторной прихожей. Имеет солидный счет в банке. Процентов с этого счета ей вполне на жизнь хватает. Может позволить себе и косметический салон, и одежду приличную. Раз в год выезжать куда-нибудь. Не ездит, правда. Не хочется почему-то. Сюда вот, за город все чаще направляется. Садится в машину и едет на свою дачу.

Это ведь единственное, что осталось ее личным и неприкасаемым. Все остальное...

Все остальное досталось при разводе, потому и не любилось так, как этот древний деревянный домишко с десятком стареющих яблонь за ветхим забором. Здесь ей было вольготно и спокойно дышать. Хотя и на голову иногда через худую крышу капало, и в щели задувало, и печь капризничала, начиная вдруг ни с того ни с сего дымить нещадно. Пускай... Зато это все ее, личное...

– Лийка! Дома ты, али где?

По деревянным ступенькам прогромыхали кирзовые сапоги, и через минуту в переднюю половину дома, что служила кухней и столовой одновременно, ввалился сосед.

– На вот, отцеживай. – Он взгромоздил на ее обеденный стол, накрытый белоснежной скатертью, подойник с парным молоком и с необъяснимой строгостью в голосе спросил: – Хватит тебе двух литров-то, поди? Али три возьмешь?

– Хватит, – успокоила его Лия и погасила улыбку.

За этой показной строгостью скрывался добродушный нрав. Сколько бы ни хмурил сосед брови, сколько бы ни покрикивал, она-то знала, что он милейшей души человек. И давно и преданно его любила. И прощала ему многое.

И густую удушливую пелену махорочного дыма, которым тот занавешивал ее столовую, усевшись в уголке на старенькой деревянной табуретке. Мягкие стулья с высокими спинками сосед намеренно игнорировал. Не считал это хорошей мебелью. А вот табуретку... Табуретку ее любил и ремонтировал, когда та начинала рассыхаться и поскрипывать под ним.

И матерщину отборную Лия ему прощала. Морщилась, похлеще чем от махорочного дыма, но терпеливо сносила.

И даже вот этот подойник, что сосед день за днем водружал на ее скатерть, прощала тоже. Не скажет же она ему, что днище у подойника грязное, потому как на земле только что стояло. И что скатерть она только что постелила...

Ерунда все это. Мелочи даже не житейские, а мелкие бытовые, исправляемые одним взмахом ее руки.

А вот если бы она его обидела когда, разве это исправить?..

– Какие в деревне новости, Филипп Иванович?

Лия сняла с перевернутой банки сухую марлю. Перевернула, набросила на горлышко марлю и стала цедить молоко. Тонкая струя, маслянисто поблескивая, перетекала в банку, вздыбливаясь пышной пеной.

Хорошее было молоко у его коровы. Жирное, сладкое, без посторонних запахов и привкусов. Лия и творог из него делала, и сметану научилась готовить. Это ее уже Филипп Иванович научил, проворчав неделю на предмет ее неумелости.

– Корову-то для кого держу, Лийка?! – кричал он, вспоминая такую-то мать через слово. – Мне, что ли, она нужна? Я-то один, на кой мне! Для вас и держу, для дачников. Тебе вот несу. Потом Скоковым, Малютиным. Ребятенок у них маленький. Дык и то молодуха управляется с молоком-то... А она простоквашу в ведро! По ручищам бы тебе надавать...

И пришлось ей учиться снимать с молока сливки, сквашивать в сметану, заваривать творог, и даже сыр готовить. Потому что хозяйка его покойная такой сыр варила. И любил он не столько сам сыр, сколько воспоминания о нем. Лия и варила. И угощала соседа потом. Поила чаем. Намазывала на ломоть белого хлеба щедрый слой масла и укладывала сверху толстенный кусок сыра.

Больше ничего он за свое молоко брать не желал. Денег не брал. Помощи не просил. Подарков не принимал. А вот чайком побаловаться, да с сырком, красотища же! Либо сырников из своего же творога, да со своей же сметанкой. Чем не угощение?!

– Чего яблоки-то пропадают, Лийка? – Филипп Иванович полез в карман широких штанов за махоркой. – Людям бы отдала.

– Пусть берут. – Она неуверенно улыбнулась, мысль предлагать кому-то яблоки как-то не приходила ей в голову. – Мне не жалко.

– Дык не каждый через забор полезет, голова! – воскликнул Филипп Иванович с возмущением.

Положил на одно колено клочок бумаги, на второе кисет. Зачерпнул заскорузлыми пальцами щепотку махры и потрусил над бумагой. Затем неспешно затянул кисет затертым шнурком. Свернул козью ножку, сунул себе в рот и лишь тогда затолкал кисет обратно в карман.

Лия молчала, не смея нарушать ритуал своими неделовыми предложениями. Да ей и предложить было, собственно, нечего. Собирать яблоки в корзины было некогда. Сегодня к вечеру она собиралась вернуться в город.

С раннего утра на ее мобильный начали поступать звонки. Сначала позвонили из банка, для чего-то понадобилось ее немедленное присутствие.

Бывший муж тоже звонил, канючил что-то о том, что измотался и устал и что ему просто необходимо с ней встретиться. Ну, здесь было все ясно. Очередная вертихвостка оставила его с носом и изрядно опустевшим кошельком, и ему срочно понадобилась бывшая жена в качестве жилетки, в которую ему непременно приспичило поплакаться. Что же, примет, накормит, пожалеет, поговорит. С нее не убудет. К тому же это, в конце концов, ее долг. Она его оставила, устав от семейного быта, а не он ее.

А потом вдруг позвонила давняя приятельница, с которой не виделись лет пять, если не больше. Позвонила и пригласила к себе на юбилей. Отказать Лия постеснялась, та так просила...

– Собрать, что ли, яблоки-то? – спросил Филипп Иванович, пыхнув сизым дымом в ее сторону. – Вижу в город навострычилась. Дела, что ли?

Она кивнула с улыбкой. Достала из старого буфета чистую трехлитровую банку и начала цедить оставшееся в подойнике молоко. Кому он его снесет, Лия не знала. Просто делала так всегда. Он никогда, правда, об этом ее не просил, но всегда бывал признателен, что она все процедит, банку потом помоет, марлю простирнет. И подойник ему ополоснет. Ему-то когда? Да уж и умотался он за столько годов, это же бабье дело с банками и ведрами лагастаться...

– Сам, поди, позвонил, так? – Филипп Иванович спрятал хитрющие глаза в глубоких морщинах. – Знаю, можешь не говорить ничего. Позвонил. Опять какая-нибудь шалашовка его вокруг пальца обвела? Вот мужики пошли, а! Дурь же одна в мозгах-то! Хватают, что ни попадя, и давай перья распускать. И ведь понимают, что, окромя денег, ничего от них никому не нужно, а все одно... Дурачье – одно слово... Днем-то управишься?

В последнем вопросе зазвучала явная тревога, и Лия снова спрятала улыбку.

Волнуется, что она надолго зависнет в своей городской квартире. Он ведь тоже любит ее. Любит и переживает, и скучает еще. И чаем ее с валериановым корнем поил, когда она здесь раны свои зализывала после увольнения. Покрикивал, а жалел. По-мужски, грубовато, но жалел.

Лия вздохнула. Она тоже не любила уезжать отсюда надолго. Трудно было сказать, где она проводит больше времени: здесь или в городе. Чуть задержится, а душа уже болит. Как он там, один?

Филипп Иванович стал почти родным. Хотя почему почти? Он еще с ее бабкой и дедом соседствовал, что воспитывали ее и поднимали. И жизнь ее знал, как свою, и болячки ее все, даже детские, помнил наперечет. И замуж помогал ее отдавать. А когда развелась, снова ее жалел. Поругал сначала для порядка, а потом пожалел.

– Я не знаю, Филипп Иванович, – промямлила она виновато. – Муж явиться обещал.

– Ну! Я же и говорю! Это завтра, а чего же еще-то? – Он беспокойно заерзал на табуретке, та тут же отозвалась визгливым старческим скрипом.

– Давняя приятельница пригласила на день рождения. Даже не знаю, идти или нет. Вроде пообещала, а не хочется. – Лия пожала плечами, отошла к двухконфорочной плите, чиркнула спичкой, зажигая газ, и поставила чайник.

– Сходи! Сходи непременно, Лийка! Глядишь, и подхватишь там себе кого-нибудь. Это надо же – в тридцать неполных лет в монашках сидеть.

Он точно обрадовался. Она могла поклясться, что обрадовался. Идея выдать ее замуж и умереть преследовала его последние несколько лет. Она его уговаривала не забивать себе голову еще и такими проблемами и жить независимо ни от чего, он не слушал.

– Вот выдам тебя замуж за хорошего человечка и помру тогда, – мечтал Филипп Иванович, без устали пыхая махоркой. – Дом на тебя подпишу, Лийка. Потому как нету у меня, окромя тебя, никого, девка. Только ты... А жить я устал, Лийка. Очень устал. Измотался я. Да и по бабе своей соскучился. Небось ждет меня там, злится, что задерживаюсь. А как я уйду?! Ну, как?! Душа-то за тебя болит! Ты же одна, как перст. Обидеть любой сможет... без меня...

В такие моменты Лию отчаянно душили слезы. И броситься хотелось ему на впалую старческую грудь, и разрыдаться от счастья горького, как полынь. Не одна она! Не одна, но надолго ли?!

– А может, я не пойду, а, Филипп Иванович? – Она с надеждой уставилась на старика, пытаясь рассмотреть выражение его лица в дымовой завесе. – Чего мне там? Люди все чужие. Мы и с приятельницей уже давно не виделись. Чего я пойду к ней?

– Нет, не открутишься. – Он погрозил ей из своего угла гнутым артритным пальцем. – Ступай, и не раздумывай. Удумала чего! Не пойдет она! Станешь до сорока лет меня возля этих яблоков караулить? Так не укараулишь, Лийка. Пойду о порог споткнуся и сдохну. Так вот, девонька... А ты одна останешься. Нет, нет, ты все же сходи.

– Ладно, схожу. Обещаю! – Лия приложила руку к сердцу и склонила покорно голову. – Не вру. Точно схожу. Чего нового по деревне болтают, Филипп Иванович?

– Хм-м, по деревне-то... Всякого болтают... Банда какая-то объявилась, во! – Филипп Иванович сильно затянулся, тут же подавился дымом и закашлялся.

Кашлял долго и натужно, жмуря глаза и отчаянно мотая головой. Лия через секунду стояла наготове рядом с ним с кружкой ледяной воды в руках. Соседу ничего больше не помогало, только вода ледяная. Напьется, и кашель сам собой затухает.

Все повторилось, как всегда. Кружка родниковой воды сделала свое дело. Филипп Иванович прокашлялся, затих и сидел какое-то время зажмурившись. Потом пару раз коротко пробно вдохнул, выдохнул и проговорил:

– Ты на ночь-то теперь запирайся, Лийка.

– А что так? – Она выплеснула воду в цветочный горшок, вымыла и убрала кружку в буфет. – Хулиганят?

– Как бы так! Бабы возле родника сегодня поутру болтали, будто бы банда какая-то объявилась в округе.

– И чем промышляет эта банда? – Лия не хотела, да улыбнулась, бабы у родника болтали каждый день и болтали много чего. – Горшки с плетней ворует?

Деревня была мирной, поэтому она сюда и любила приезжать. Мало кто на ночь запирал двери. Лия так никогда. Филиппа Ивановича пару раз прихватывал сердечный приступ такой силы, что он только что и смог перевалиться через ее порог и упасть тут же. А уж чтобы достучаться до нее ночью, и разговора нечего было вести. Так и умер бы перед ее запертой дверью. А теперь вдруг запираться! С чего бы это?!

– Никакие ни горшки они воруют! Смешки все тебе! – проворчал он и вдруг ухватился рукой за левый бок. – Что-то печет и печет с утра.

– Ну вот! – Лия сразу расстроилась. – А говорите, на день рождения мне идти! Как же я вас одного оставлю?!

– Ничего, не сдохну, не боись! – Он прикрикнул, но, правда, без былой уверенности. – Справлюсь. Микстуру твою вонючую выпью, ежели что... А банда-то уже двоих убила, во как. А ты горшки! Тут дело не в горшках, Лийка. Тут кое-что похуже.

– Как убили?! Кого?! Тут же всегда так тихо было... – Она растерялась и, чтобы скрыть это, принялась хлопотать у стола. – Дети гуляли одни. Двери никто не запирал. Вещи сушили на веревках. Коровы гуляют, будто кошки беспризорные, никто не зарится. И вдруг убийство!.. Кого убили, Филипп Иванович? Где?

Оказалось, что все это злодейство произошло в соседних деревнях. Убиты две пенсионерки преклонного возраста, причем с особой жестокостью. Женщин долго пытали. Их старые пожитки потом выбросили на улицу и сожгли, поэтому установить, было ли совершено преступление с целью ограбления, оказалось практически невозможным. Оба случая были схожи по почерку, поэтому милиция небезосновательно предполагала, что совершены они одним и тем же человеком или группой лиц.

Но это для милицейского протокола преступники являлись группой лиц, для баб же у деревенского родника они мгновенно заделались бандой. Страшной, беспощадной, истребляющей пожилых женщин бандой.

Было от чего испугаться и задуматься.

Лия слушала рассказ соседа внимательно, время от времени задавая вопросы. Филипп Иванович разъяснял охотно. Пускай и считал ее неудельной в плане личной жизни и недомовитой в вопросах ведения хозяйства, но уж в милицейских сыскных вопросах, по его словам, равных Лии не было. Могла враз преступника вычислить, хоть и валандалась долгие годы с одними лишь пацанами.

– Никого я вычислять не собираюсь! – тут же воскликнула она. – Давайте лучше чай пить. И забудем обо всем. В конце концов, произошло это почти в сорока километрах отсюда. А вторая деревня, так и еще дальше. Сюда, возможно, никто и не сунется. Идите к столу...

Филипп Иванович протрусил к столу с табуреткой наперевес. Сел, пододвинул к себе поближе свою любимую поллитровую кружку с чаем и тут же потянулся к бутербродам с домашним сыром. А Лия еще и ватрушек с утра успела напечь в электрической старенькой духовке.

Это тоже часть ее личного, с чем ни за что и никогда она не собиралась расставаться. Была еще русская печка вполдома, щипцы для колки сахара, старый самовар, который они с соседом летними вечерами растапливали еловыми шишками, и огромная панцирная койка с блестящими шишечками. На койке, под хрустящей накрахмаленной простыней вытянулась толстенная цыганская перина. До самого пола свисал кружевной подзор, а на вышитом бабушкой шелковом покрывале дыбилась гора здоровенных подушек. Таких здоровенных, что Лие приходилось самой мастерить наволочки на них. В продаже таких не было.

– Может, оно и так, – вдруг нарушил тишину Филипп Иванович. – Может, и не доберутся они до нас-то! Полста верст, это не два метра. Тока я почему с тобой весь этот разговор веду, Лийка... Это вроде как по твоей прежней части дело-то... Бают, будто бы детвора там была.

– Какая детвора?! – Она непонимающе вытаращилась на соседа, забыв дожевать кусок ватрушки, так и застыла с оттопыренной щекой. – Где же, где была?!

– Убивцы, бают, дети, во как! – Сосед долил себе из чайника кипятку, кинул в чашку пару кусков сахара, плеснул заварки и, громко колошматя ложкой о фарфоровые стенки, принялся размешивать.

– Как дети?? Чьи??

Это был самый резонный вопрос за последние минуты. Раз дети, значит, чьи-то. А чьими они могут быть? Может, как раз тех самых пенсионерок? Охотники до наследства или что-то в этом роде. А раз старушки зажились, почему бы им не помочь, но... Но как же так можно?!

– Кто же их знает, чьи они? – Сосед поднял на нее от края кружки суровый осуждающий взгляд. – Знали бы, давно поймали. Банда, говорю, из детей одних. Во такого роста, глянь!

Лия проследила за его ладонью, поднявшейся над полом на метр двадцать, никак не больше. И едва не подавилась все тем же куском ватрушки, что пыталась, не разжевав, проглотить.

– Дети?! Убийцы?! Вы ничего не путаете? – Она отхлебнула остывшего чая, прочистила горло, пару раз кашлянув, и снова спросила: – Вы точно ничего не перепутали? Дети-подростки совершили злостное убийство, сожгли имущество и...

– Два! – Филипп Иванович поднял кверху средний и указательный пальцы правой руки. – Два убийства, Лийка! И дважды пожгли бабье тряпье и что-то из мебели.

– Ох, дела твои тяжкие, господи!

Лия перекрестилась. Бабушка все время учила ее креститься, к вере в бога приобщала, добру учила.

– В этой вере, – говорила она, – нет ничего дурного. Кроме хорошего, она ничему больше и не учит. Не убей... Не укради... Разве плохо этому следовать?..

Лия верила и не верила, но когда приспичит, крестилась. Сейчас был как раз тот самый случай – приспичило.

Чтобы дети такого возраста и совершили убийство?! За свою практику она повидала многое, но такого – никогда. Воровали, дрались, пили, кололись, бывало, что и калечили, но чтобы убить, пытать... Нет, с таким она не сталкивалась точно.

– Филипп Иванович, ну вот как я вас тут одного оставлю?! – воскликнула она с чувством, положила свою руку на рукав его старенького в заплатках пиджака. – Видите, что творится!

– Потому и говорю уезжай, дурья голова! – Cосед осерчал и ладошку ее стряхнул со своего рукава. – Мужиков-то не трогают, просекаешь? Бабы одни страдают! А ты одна ночью, да дверь не запираешь. Поезжай ты, Лийка, от греха подальше. А я тут управлюсь и один. А будешь приставать, в Дом уйду, так и знай!..

Его угроза уйти в Дом престарелых была самой страшной угрозой. Он прибегал к ней не часто, но, прибегая, казался на редкость убедительным. И она ведь верила ему и страшилась того, что он может свою угрозу когда-нибудь осуществить.

А что ему могло помешать, собственно? Их давнее и дружное соседство? Так это не повод. Она же не всегда тут живет. А зимой так и вообще не часто. Теплые и доверительные отношения? Так и там их можно поддерживать.

Это Филипп Иванович ей так всегда аргументировал свое решение уехать из деревни.

А Лия всегда злилась: как он не понимает, что она уже без него не проживет. Без его неуклюжей мужицкой заботы. Без его брани и махорки. Без его добрых сочувственных глаз и хитрой улыбки, которую он умудрялся прятать так, что ни в жизнь не догадаешься: улыбается он или морщится от боли.

– Значит, вы хотите, чтобы я уехала в город? Так я поняла? – Она нарочно сделала вид, что обиделась. – И не возвращалась подольше? Так?

– Ты губы-то, Лийка, не дуй. – Все ее ужимки он видел насквозь. – Сиди там и не прыгай, пока я тебе команды не дам. Сиди на попе ровно, поняла?

– Поняла, – буркнула она недовольно. – И сколько мне там сидеть? Год, два, три? Я там зачахну в своей квартире. Да еще эти соседи...

Историю про ее соседей Филипп Иванович знал назубок. И посмеивался над ее возмущением. Прожила бы, говорил всегда, ты со своим мужем не один десяток лет бок о бок, не такого бы наговорили друг другу. Но Лия ему не верила и каждый раз, возвращаясь с городской квартиры на свою дачу, рассказывала ему все новые и новые истории про супругов Кариковых.

– Соседи тебя волновать ну никак не должны, – проворчал Филипп Иванович и снова вдруг полез в карман за кисетом. – Будешь спорить со мной, щас снова закурю.

Лия спорить не стала. Первая его самокрутка закончилась долгим судорожным кашлем. Никто не знает, чем может закончиться вторая. Лучше уж она перетерпит и смолчит. А вернется сразу же, как отпразднует день рождения давней приятельницы.

– И не вздумай приехать раньше времени, коза, – погрозил ей пальцем Филипп Иванович, безошибочно разгадав ее хитрую молчанку. – Телефон у меня есть, так что звони.

Мобильный она подарила ему в прошлом году к юбилею. Он долго отбрыкивался и ругался, но подарок взял, потому как Лия пригрозила, что расплачется. Ее слез он не терпел, и стоило ей расплакаться, тут же терялся и становился похожим на большого неуклюжего ребенка. Трусил за ней по хате с кружкой воды, платком носовым или грелкой, и все приговаривал и приговаривал что-нибудь нескладное и доброе.

Телефон-то он взял, но пока что еще не ответил ей ни разу. Сколько она ни билась, трубку в руки Филипп Иванович не брал.

– Дык, раздавлю я эту игрушку блестящую, – объяснялся он потом ей с самым виноватым видом. – Покрупнее-то нету? Уж больно хрупкая...

Но Лия небезосновательно полагала, что отмалчивался Филипп Иванович намеренно. Чтобы она, значит, быстрее возвращалась. Чего можно по телефону решить, да еще когда тот словно сумасшедший секунды отсчитывает да деньги крутит? А так, за столом, да под самовар...

Надо же, а сейчас сам ее отправляет, и даже про телефон вспомнил. Наверное, действительно дела серьезные творятся в районе. Надо будет позвонить бывшим коллегам и подрасспросить что и как. По старой дружбе не откажут в услуге, просветят.

Оставшееся перед отъездом время Лия перетаскивала из своего дома к соседу приготовленную для него еду. Знала, что едет на пару дней, потому и наготовила. Щей из свежей капусты наварила кастрюлю. Картошки сделала с тушенкой. Ватрушки, что остались от утреннего чаепития, сложила в эмалированную миску. Расставила все по полкам в крохотный его холодильник. Ватрушки на столе оставила, накрыв чистым полотенцем. Выслушала его пятнадцатиминутное ворчание на тему: куда ему одному столько, и за неделю не съесть, и пропадет только. И через полчаса уехала.

Глава 2

Дом, в котором ей в качестве отступных купил квартиру ее бывший муж, располагался в самом центре города и относился к так называемым элитным новостройкам. В их доме, на самом верху даже пентхаус имелся, но кто там обитает, Лия не знала. Ей это было неинтересно.

Еще имелся подземный гараж с лифтом. Шлагбаум перед въездом во двор, ухоженная растительность и разбитная консьержка. Но это, правда, только в их подъезде. Как дело обстояло в двух других, она не знала. Хотя и интересовалась неоднократно, всем ли так повезло, как им, или нет.

Этой молодой дамочке с внешностью увядающей оперной певицы – в наличии имелись пышный бюст, выдающееся лицо с крупными надбровными дугами и глубокий сильный голос – ничего не стоило, к примеру, начать интересоваться у нее подробностями их с Мишаней развода. Мишаня был бывшим мужем Лии. Или начать стрелять у нее денег до получки. О сигаретах разговор был особый, их Лия таскала в сумочке исключительно для нее. Сама курила редко, только в моменты глубокого душевного дискомфорта. Правда, после общения с консьержкой Надин ее частенько на это тянуло. Сдерживалась...

Консьержка по имени Надин, это она так всем представлялась, встретила ее сегодня на редкость умиротворенной и не особо разговорчивой. Обошлась короткой сплетней про жильца из соседнего подъезда, о котором Лия не имела ни малейшего представления. Повышением цен на бензин. Завозом новой партии товара в местный конфи-сток. И под занавес о том, что Кариковы с утра бранятся.

Лия едва не застонала вслух, услышав предостережение.

Дела были плохи. Если Кариковы начинали с утра, то к обеду их скандал постепенно набирал обороты, к вечеру достигал апогея, а заканчивался обычно глубокой ночью дракой или битьем посуды. Причем сор они обычно предпочитали выносить из избы, то есть, начиная за закрытой дверью, завершали все это дело на лестничной клетке.

Лия давно бы спровадила их дней этак на десять в кутузку, для профилактики, так сказать. Но дело осложнялось тем, что Кариковым было по семьдесят лет каждому, раз. И то, что в родстве эти двое имели сына-придурка. Придурком его опять же окрестила Надин. Лия от подобной категоричности воздерживалась, но великовозрастного чада Кариковых откровенно побаивалась. Был он весь какой-то огромный, нескладный и жутко некрасивый. К тому же сынок имел в активе три судимости, нигде после отбывания последнего срока не работал и периодически принимал участие в родительских разборках. При этом принимал то одну, то вторую враждующую сторону, чем вносил еще большую смуту.

Каким образом удалось Кариковым заполучить себе квартиру в дорогом элитном доме, для Лии оставалось загадкой. Мишаня неоднократно вызывался навести по этому поводу справки, но дальше обещаний дело не шло. Да и Лия не настаивала.

Двери лифта с осторожным шипением разъехались в стороны, и Лия с опаской вышла на лестничную клетку. Было относительно тихо. Отголоски скандала витали где-то далеко в квартире Кариковых. Сейчас нужно осторожно, не производя лишнего шума, открыть свою дверь. И поскорее за ней скрыться. Если Кариковы уловят ее присутствие, тут же вырвутся на лестничную площадку, как черти из табакерки, и начнут призывать ее в свидетели.

Лия даже представить себе не могла, чем заслужила подобное доверие со стороны неугомонных супругов. Другого соседа, что жил слева от них, они никогда не трогали. Ей же, без ее на то согласия, отвели роль третейского судьи. Чему она всегда категорически противилась и с поразительной виртуозностью иногда увиливала. Но попыток Кариковы не оставляли.

В квартиру она вошла почти беспрепятственно. То есть был один момент, когда Лия откровенно струсила. Но страхи оказались напрасными. Дверь приоткрылась у соседа напротив. Приоткрылась и тут же захлопнулась. А она-то уж думала...

Лия закрыла свою дверь почти без единого звука. Дважды повернула ключ в замке и только тогда смогла выдохнуть с облегчением. Вот уж никогда бы не подумала, что будет так страдать от шумного соседства двух пожилых пенсионеров. А ведь страдает, да еще как! И не она одна! Бедная Софья Николаевна, что живет прямо под Кариковыми, раз в неделю делает демонстрационные походы в местное домоуправление с перевязанной головой. Не помогает.

Лия поставила свою сумочку на тумбочку под зеркалом. Стащила с себя тонкую кожаную куртку, свое очередное бесполезное – на взгляд Филиппа Ивановича – приобретение, и аккуратно пристроила ее на плечиках в шкафу в прихожей. Никогда она не научится с шиком швыряться дорогими вещами, никогда. И понять никогда не сможет, как это можно сбросить с плеч дорогую норковую шубу прямо себе под ноги у порога и шагнуть через нее.

– Барство это, Мишаня, – пеняла она своему бывшему, когда тот заваливался на ее диван в штучном пиджаке.

Мишаня никогда ее не понимал, чаще обижался. Уезжал и не звонил потом месяца два. Лия не роптала, ей было все равно.

Она прошла на свою кухню и пристально оглядела ее прямо с порога. Если ее бывший являлся сюда в ее отсутствие, а он мог, значит, должен был быть оставлен какой-нибудь след. Либо крошки на столе. Либо забытый ломтик хлеба с сыром. Или стакан из-под вина не на своем месте. Мог оставить и мокрое скомканное полотенце в ванной...

Нет, на этот раз, кажется, все по своим местам. До нее доехать он еще не успел. Зализывает раны в своем особняке за городом. Там когда-то жила и Лия. Не выдержала, сбежала. От чего конкретно сбежала, и сама не знала. То ли не смогла играть роль праздной роскошной женщины, а Мишаня ежедневно этого требовал. То ли не смогла играть роль именно его женщины, а он и этого требовал, что логично – она же жена. То ли еще какая причина имелась, очень-очень скрытая и очень-очень глубоко в подсознании. Так глубоко, что ни один психоаналитик, а Мишаня без устали ее к ним таскал, не сумел оттуда извлечь. Один Филипп Иванович, занавесившись сизым дымом, как древний мудрый джинн, безошибочно угадал причину.

– Любила бы ты его, Лийка, по-настоящему, ни за что бы не сбежала. И жила бы с ним все равно где, лишь бы рядом. Они вон, твои соседи-то... Бранятся день за днем, сама говоришь, дерутся даже, а ведь рядом всю свою жизнь. А почему? Потому что у них любовь...

Любовь, подобную той, что проповедовали Кариковы, Лия категорически отвергала. Она не знала точно, какой должна быть эта самая любовь между мужчиной и женщиной, но что не такой, как у соседей, в этом была уверена.

В прихожей вдруг ни с чего тренькнул звонок. Она вздрогнула, тут же взглянула на часы над дверью в кухне и растерялась. Звонить в дверь ей было совершенно некому. Мишаня почти всегда открывает дверь сам. Когда забывает ключ, всегда звонит предварительно по телефону. Кариковы – те бесцеремонно молотят кулаками о тонкую благородную сталь. Либо прочно держат палец на звонке, и тот надрывается, доводя ее до бешенства. Надин, если ей что-то нужно, пользуется домофоном.

Тогда кто?..

Осторожно, на цыпочках, словно на лестничной клетке можно было слышать ее невесомые шаги, Лия приблизилась к двери. Глянула в глазок и тут же опешила.

По ту сторону топтался ее почти всегда небритый, вечно хмурый и вечно неразговорчивый сосед из квартиры напротив. С чего бы это?

– Слушаю вас. – Она чуть приоткрыла дверь и глянула на него сердито и без участия.

Общаться с ним совершенно не хотелось. И не хотелось по нескольким причинам одновременно. Но, кажется, он об этом не догадывался, потому что тут же сунул ногу в клетчатом тапке в образовавшуюся между дверью и притолокой щель.

– Есть разговор, – кратко изложил цель своего визита мужчина и в буквальном смысле ввалился к ней в квартиру.

– Что вы себе позволяете? – А что еще могла воскликнуть благовоспитанная женщина в подобной ситуации, не в морду же ему бить. – Как вам не стыдно?! Вы не находите, что...

– Да все я нахожу, Лия Андреевна. – Он толкнул задом ее дверь, и та с мягким щелчком закрылась.

Надо же, он знает ее по имени и отчеству. А она вот не имеет ни малейшего представления...

Ну, живет он и живет себе в квартире напротив. Раз в два дня выносит мусор. Ездит на стареньком «Фольце», который паркует в дальний угол в их подземном гараже. Не имеет ни собак, ни кошек. Женщин и детей, кажется, тоже нет. Она их, во всяком случае, никогда не видела ни входящими, ни выходящими из его квартиры. Даже если учесть то, что она могла бы их и просмотреть, отлучаясь, Надин бы давно ей сообщила, а та молчит. Одинок, стало быть.

Одинок, угрюм и теперь еще, оказывается, и нахален.

– Меня зовут Дмитрий, – проговорил он, скрестив сильные загорелые руки на выпуклой груди. – Дмитрий Игоревич Гольцов.

Слава богу, что не Голицын, почему-то сразу подумалось ей.

– Именно Гольцов, а не Голицын, – угадал сосед из квартиры напротив скороспелое течение ее мыслей. – Это нормальная реакция на мои имя с отчеством и фамилию. Потому я и угадал.

– Мне-то что? – Лия пожала плечами, запоздало вспомнив, что стоит перед ним босиком в одних колготках, она этого терпеть не могла.

– Мне тоже.

Дмитрий, который был Игоревичем, да еще Гольцовым, хотел улыбнуться, но потом, видимо, передумал, да так и застыл с разведенными в разные стороны углами тонких губ. Глядел на Лию недобрыми темно-серыми глазами и молчал.

– Был разговор, – напомнила она, устав любоваться на его вытянутый в нитку рот. – И?..

– Пора с этим завязывать, вы не находите, Лия Андреевна? – пробормотал он, встрепенувшись. Уронил руки вдоль тела и кивнул головой себе куда-то за плечо. – Так больше продолжаться не может. Разве не так?

– Вы о Кариковых?

– Да, о них. – Гольцов глубоко и протяжно вздохнул. – Я все, конечно, понимаю. Возраст пенсионный. Личная жизнь и все такое, но... Мы-то с вами имеем право на эту самую личную жизнь или как?!

От того, как именно прозвучал его последний вопрос, сделалось неловко им обоим. Ей уж, во всяком случае, точно. И Лия тут же струсила.

– Мне никто не мешает, – соврала она бессовестно и малодушно, лишь бы не смел он присовокуплять ее личную жизнь к своей, еще чего... – Пошумят, пошумят, да перестанут. В конце концов, вы знаете закон о неприкосновенности жилища. Не мне вам читать проповеди и...

– Ну, вы же бегаете от них! – воскликнул Дмитрий Игоревич с чувством и неприязненно на нее покосился. – И от сына их бегаете. То еще чудовище.

– Ничего я не бегаю!

Лия почувствовала, что краснеет. Вот почему он открывал дверь, когда она вернулась. Он подглядывал за ней. И видел ее осторожную поступь. И осмотрительную аккуратность, с которой она открывала дверь, не мог не заметить. И то, как она запиралась, стараясь не производить лишнего шума, тоже заметил. Вот еще надзиратель выискался! Надо будет попросить Мишаню подыскать ей другое жилье. Пусть попроще, пусть подешевле, но другое. То от Кариковых ей покоя не было, теперь еще и Гольцов доставать станет. Нет, пора съезжать.

– Вы помните, что Шота Руставели сказал о людях равнодушных? – снова прицепился к ней Дмитрий Игоревич. – О том, что с их молчаливого согласия и все такое.

– Про все такое там не было, – огрызнулась она в сердцах.

Это ее-то упрекать в равнодушии, а! Сам ни разу из-за двери носа не высунул, когда Кариковы полосовались, а ее смеет упрекать! И вообще...

– А почему это я должна выслушивать от вас все это? Я вас вообще знать не знаю и вижу, по пальцам можно пересчитать сколько раз. А вы вваливаетесь в мою квартиру, говорите мне гадости. – Лия потянулась к дверной ручке с вполне очевидными намерениями.

– Я не говорил вам гадости. – Гольцов поймал ее за запястье и слегка сдавил. – Просто хотел предостеречь от беды, которая может случиться.

– С кем? – Лия с силой дернула руку, высвобождаясь, и снова потянулась к дверной ручке. – Мне кажется, вам пора. Ваш визит... Все это очень странно...

Гольцов чуть отступил в сторону, давая ей возможность открыть дверь. И смотрел при этом на нее с противным осуждением.

– Странно, что мы с вами ведем себя как сторонние наблюдатели, Лия Андреевна. На наших глазах разыгрывается настоящая трагедия, а мы с вами просто наблюдаем. Вот в чем странность, не находите? – это все Гольцов выговорил, уже стоя одной ногой на лестничной клетке, второй все еще продолжая придерживать дверь. – А потом начинаем удивляться: почему же и как же... Ах, проглядели... Ах, вовремя не вмешались, а ведь могли бы... Как знаете, я предложил. Всего вам доброго.

Лия захлопнула дверь, стоило его клетчатой тапке убраться. С чувством захлопнула, не остерегаясь. Надин и то наверняка услышала, как она шарахнула своей дверью о притолоку. Завтра непременно спросит, с чего это она так разбушевалась.

Пускай! Пускай послушают! Все пускай послушают! Ишь ты, пришел... Мир ее спасать призывает, мерзавец! А где он был, когда она вместе с милицией голодных пацанов по подвалам отыскивала. И как слезами потом давилась, когда они буханку хлеба рвали друг у друга из рук, как в семнадцатом году, честное слово. Он-то наверняка думает, что всех беспризорников еще Макаренко переловил. И уж вряд ли в его благородные мозги закрадывается мысль о том, что старший брат может насиловать двух своих малолетних сестренок. Что вы! Разве такое бывает?! Это неблагородно так думать! Благородно призывать в соратники женщину, собираясь на баррикады. И уличать ее в равнодушии и малодушии благородно. Уличил и ушел со спокойной душой и чистой совестью. А она... Она равнодушная, трусливая и подлая, получается?

Она разозлилась. Ох, как разозлилась, додумав все это до конца. Принялась ходить прямо, как была босиком – ведь терпеть же этого не могла – по квартире. Бить себя правым кулаком в растопыренную левую ладонь и еще ругаться. Нехорошо ругаться, почти непечатно. Знала, что так нельзя. Что ее воспитание и навязанная ей покойной бабушкой вера в бога этого не позволяют, а все равно ругалась.

За пенсионеров у него душа заболела, мать его перетак-то, а лучше бы сыночком их занялся, что нигде не работает и деньги с них тянет. Они, может, оттого и бьются друг о друга который год. Благородным захотелось заделаться, ети его переети, взял бы да вышел хоть раз на площадку, когда она их кулаки разнимает. Отсидится за дверью, в гроб бы его душу мать, в тишине и неприкосновенности, и все ему нипочем. А ей вон однажды под горячую руку Карикова пришлось попасть, и синяк потом на лбу носить три недели. Кариков, правда, извинялся потом все эти три недели, и служить был готов, как собака верная...

Супруги словно того и ждали, чтобы она о них подумала.

Вывалились на площадку с криками и матерщиной и принялись дубасить друг друга под дружное хлопанье дверей на всех этажах. Что характерно, хлопать-то хлопали, но вмешиваться никто не стал. Гольцов, кстати, из-за своей двери тоже не показался.

Простояв минут пять под дверным глазком, Лия все же решилась открыть дверь. Ее появление сработало словно взмах стартового флажка у черты. Кариков пошел в наступление, Карикова принялась визжать с удвоенным азартом.

– А ну хватит, мать вашу!!! – вдруг как заорет она, сама испугавшись звучного эха, ринувшегося во все стороны с их этажа.

Оно проскакало по всем ступенькам, дзинькнуло в подъездных стеклах, жалобно отозвалось скрипнувшей пружиной входной двери и затихло. Затихли и Кариковы.

Дядя Ваня – его никто и никогда не называл по-другому – вытаращился на нее очумело и со страхом. Всклокоченный чуб седых волос слегка подрагивал. Руки, сжатые в кулаки, сами собой разжались и безвольно повисли по бокам. Его супруга, требующая к себе обращения не иначе как по имени-отчеству, от неожиданности даже икнула.

– Если вы сей момент не заткнетесь оба, я вас... – Лия наклонила голову, словно пыталась их забодать; нет, до такого вот состояния ее надо было постараться довести, так не зверела она уже давно, Гольцов все же молодец, дал бы бог ему смелости и здоровья. – Сегодня же, вечерним рейсом отправлю в ментуру!!! И вас, и сыночка вашего обколотого! И притон его чердачный прикрою!

О том, что их чадо ходило периодически на чердак колоться, знала только она. Вряд ли остальных жильцов дома посещало любопытство на предмет того, что можно делать раз в четыре дня на чердаке их дома. Белья там никто не сушил, чтобы можно было поживиться парой-тройкой чужих лифчиков. Коммуникации были в порядке. Да и не стал бы он тяготиться проблемой их содержания. Зачем тогда он туда лазает то и дело?!

Лия отследила пару его визитов. Потолкала потом кончиком старых кроссовок пустые шприцы, что чадо спрятало под трубами отопления, и решила для себя: сдохнет, старикам будет легче. А оно оказывается вон как обернулось! Она оказалась гадкой и равнодушной...

– Если еще раз, – продолжала надрываться она, размахивая руками похлеще Кариковых, те даже в испуге отпрянули к своей двери, – я услышу хоть один вопль на этом вот месте...

Для убедительности она еще и попрыгала по тому самому месту, на котором стояла. Прямо босиком, в одних колготках по бетону... Терпеть же этого не могла.

– Если услышу здесь вот!!! Или, не дай бог, за дверью услышу!!! Звездец вам, короче, поняли!!! Все!!! Быстро по домам!!!

Кариковых словно ветром сдуло. Только что они стояли, оторопело таращась на деликатную и услужливую прежде соседку, и тут же их не стало. Только дверь тихонечко притворилась за ними следом, да замок едва слышно щелкнул. Потом хлопнули еще несколько дверей выше и ниже этажами. Стало быть, буйство ее не пройдет незамеченным, и в глазах общественного мнения она теперь...

Один Гольцов не выглянул, подонок! Пристыдил, втравил и остался незамеченным.

Лия, напрочь позабыв о собственном хорошем воспитании, снова позволила себе небывалую распущенность: трижды мысленно плюнула в его дверь. И, закрывая свою, была уже абсолютно и твердо уверена: там, в этой благоустроенной трехкомнатной квартире живет ее новый, только что приобретенный враг...

Глава 3

Гольцов все это время простоял под своей дверью. Стоял, обливаясь трусливым потом, кто сказал бы раньше, не поверил бы, и смотрел в глазок. Он все видел. И дальше больше, чем видели Кариковы. И он видел, как она – красивая и недоступная – начинает его ненавидеть. Вернее, он уловил это еще раньше, когда стоял в ее утонченной прихожей с белыми стенами, мозаичным полом и изящными тумбочками и шкафом в углу. Уловил, понял, проникся... Только изменить ничего был не в силах. Не мог, к примеру, взять ее за плечи, тряхнуть как следует и сказать, как раньше: «Эй подруга, а ну-ка прекрати считать себя единственно правильно поступающей и ругать всех подряд недостойных, давай сделаем что-нибудь сообща...»

Он этого сделать не мог, потому что сам уже давно ругал всех подряд недостойных; ненавидел весь мир, что повернулся к нему задним местом, и еще считал себя правильным и благородным. Ах, да! Еще незаслуженно обиженным, во!

Иногда в минуты просветления, так он называл одинокие вечера за бутылкой водки, Гольцов вдруг начинал понимать, что он неправ. Что это не мир, а он ото всех отвернулся. И никто, ровным счетом никто не виноват в том, что так все случилось. Ему некого было винить. По пальцам начни перебирать, не нашел бы виновных. Что случилось, то случилось. Как это модно было сейчас говорить: он оказался не в том месте, не в то время. Вошел не в ту дверь, сошел не на той остановке. Что там еще?.. Пожалуй, что и хватит.

Великое же чудо, что жив остался. Ему ведь так потом и сказали. А он не понял. Не возблагодарил судьбу за отвешенный ему кусок бесполезного прозябания. И даже не покаялся. Нехорошо же, Дима!..

Но такое случалось не часто. Имеются в виду и моменты просветления, и одинокие вечера под бутылку водки. Гольцов не любил пить, и уж точно не терпел пить в одиночестве. А на трезвую голову быть справедливым у него не получалось. Никак не получалось. Одна надежда была...

Да, смешно признаваться в этом самому себе, но на эту женщину он начал надеяться сразу, как столкнулся с ней на лестнице. Увидел и вдруг поверил, что вот она, невзирая на сумрачный взгляд и туго сжатые губы, точно что-нибудь сможет сделать с его неказистой жизнью. Расцветить ее как-нибудь, что ли.

То был первый и единственный раз, когда они одновременно понесли к мусоропроводу свои мешки с мусором. Когда он стоял совсем рядом с ней и слушал, как от нее тонко и прохладно пахнет.

Правильнее и честнее сказать, он ее тогда подкараулил. Уловил, как щелкнул ее замок. Увидел в глазок, как вышла она на площадку в тонких светлых брючках в обтяжку, короткой, открывающей пупок красной футболке, и тут же ринулся за ней следом.

Она его даже не заметила. Нет, не так. Заметила, конечно же, и даже поздоровалась, но заметила совсем не так, как ему хотелось бы. Кивнула, отвернулась, бросила свой пакет в разверзшуюся зловонную пасть мусоропровода, и ушла к себе. А он даже ей вслед посмотреть не осмелился. Стыдно было за свой трюк с подсматриванием. Стыдно и недостойно, потому и не посмотрел, как она уходит, унося с собой его надежду.

Он много раз потом пытался произвести на нее впечатление. Менял туалетную воду, брился, переодевался трижды за день, как дурак, честное слово. Все бесполезно. Лия оставалась к нему равнодушной. Тонкой и холодной, как ее запах. И еще равнодушной.

Кто знает, цитируя Руставели, не себя ли обиженного он имел в виду? Обвиняя ее в равнодушии, не за себя ли пекся?

Все может быть... Все может быть...

Гольцов видел ее последний взгляд, брошенный на его дверь. Видел и в который раз распрощался с глупой своей надеждой на скорое свое выздоровление. Он же болен был, кому же непонятно...

Он стоял у двери довольно долго и, не отрываясь, продолжал таращиться в глазок на лестничную площадку. Будто бы что-то могло измениться оттого, что он смотрит. И оттого еще, что давно озяб в одной футболке и тапках на босу ногу, из двери отчего-то дуло нещадно. И ведь не зима еще, а что зимой станет? Мастера, что ставили ему эту новую дверь, клялись и божились, что сквозняков не будет. А вот поди же ты. Мерзнет же! Это в конце сентября мерзнет. А что зимой будет?

Гольцов вдруг разозлился на себя за глупые пустые мысли, что скакали в голове, подобно блохам на бродячей собаке.

Далась она ему эта зима! Ничего не будет этой зимой! Ни-че-го!!! Ничего, кроме прежней пустоты и одиночества, а еще трусости и жалости к самому себе. Идиот!!! Судьба ему такой шанс давала в образе этой дивной женщины, а он смалодушничал. Попросту облажался и не вышел на лестницу, когда она буйных Кариковых усмиряла. А ведь хотел выйти. Еще как хотел. И вышел бы, не вспомнись ему события зимы минувшей, что в один миг перечеркнули всю его жизнь, не оставив ничего взамен. Нет, не перечеркнули. Завалили снегом, правильнее сказать. Завьюжили, замели, запорошили, превратили в девственно белую пустыню, по которой ему плестись остаток дней.

Разве струсил бы он, не вспомни, чем ему обошлось его прошлое благородство?! Нет, точно нет. И из квартиры бы вышел. И мало того, к ней за поддержкой уж точно не постучался бы. Сам давно разобрался и с супругами, и с дауном их великовозрастным. А теперь он вынужден трусить. Вынужден дрожать, мерзнуть под дверью и страдать, страдать, страдать от непонятости и невозможности изменить хоть что-то.

Кажется, он повторяется? Да, да, точно, это сегодня уже было: про непонятость и невозможность изменить. Пора было закругляться, и пора было возвращаться в гостиную, где на полную мощность орал второй час телевизор. Пора, пора в диванные подушки. Пристроить ноги на низком столике. Взять в руки кружку с остывшим забытым кофе и прикладываться к нему время от времени. А потом можно было бы поблуждать и по сети. Зайти на ненавистный сайт и... Нет. Туда ему путь заказан. Хватит на сегодня, а то тошнота душевная задушит и поглотит, и на завтра его уже может и не остаться. Или это к лучшему...

Глава 4

Мишаня был верен самому себе. Позвонил с первого этажа и предупредил, что оставил ключи дома. И, не дожидаясь, пока его поднимет лифт, принялся страдать прямо в трубку мобильного.

– Лия, детка, ну вот что ты со мной сделала?! – Это была первая ключевая фраза плача бывшего супруга.

– Что такое, дорогой? – не спросить она не могла, это было бы сочтено равнодушием, а в этом ее уже сегодня обвиняли.

– Жил бы я с тобой и жил, в радости и в горе, и пока смерть не разлучила бы нас... – Это была вторая ключевая фраза Мишани, далее обычно следовали импровизации. – А теперь мне приходится таскать к себе в дом всякий сброд! И эти вонючки, представь себе, считают своим долгом диктовать мне условия! Просить денег на обучение! И еще... Ты представить себе даже не можешь... Они требуют отдыха за границей!

Лия тут же отключила слух. У нее это получалось, и это было здорово. Мишаня стонет, а она отключается. Он жалуется, а она не слышит. Он призывает к сочувствию, она молчаливо кивает. Да ей и сказать ему было нечего. Прав на возгласы типа «а что я тебе говорила...» или «надо было слушать меня раньше» она не имела никаких. Она его оставила, не он ее. И виноватой считала тоже себя, не его. И главное, изменить ничего не могла, хотя он просил.

Мишаня вошел в раскрытую для него дверь. Тут же отключил телефон и небрежным заученным жестом опустил его в карман нового светлого плаща. Плащ шел ему необыкновенно. Потом он неприязненно покосился на пару тапочек, что Лия пододвинула к нему поближе. И через минуту с брезгливой гримасой переобулся. Тут же сбросил ей на руки плащ, кашне и, поддергивая повыше к локтям рукава тончайшего шерстяного пуловера, поспешил на кухню. Стало быть, голодный. Лия вздохнула, пристраивая его плащ на плечики. Придется хлопотать с ужином, а ей, если честно, не хотелось. Планировала отдохнуть, позвонить подруге и постараться откреститься от предстоящего торжества. Уж лучше она с утра завтра опять на дачу вернется.

А еще ей очень хотелось успокоиться. Очень! То состояние, в котором она пребывала несколько минут назад, топая и визжа на Кариковых, было истерически неразумным и требовало немедленного самоанализа. А этот ее мысленный плевок в сторону соседской двери!.. Это же вообще черт знает что такое! Так она, пожалуй, и на людей начнет кидаться. И это с ее-то многолетней практикой, педагогической и психологической подготовкой, с ее умением держать ситуацию под контролем.

Сорвалась... Взорвалась... А чего он приперся-то, кто бы сказал?! Чего ему вообще от нее было нужно?!

– Лия, детка, да ты меня не слушаешь вовсе?!

Мишаня уже успел подвязаться ее передником и взять в руки нож для резки сыра. Все остальное требовалось от нее. Ну, там, к примеру, нажарить мяса. Или приготовить рагу овощное. Сошла бы и запеченная птица. Ему же плевать было, что она не может и не хочет сегодня. Это же не он, а она его бросила...

– Извини, дорогой. Тут понимаешь... Снова эти Кариковы... Я, наверное, буду вынуждена переехать.

– Да ты в своем уме?! – ахнул бывший муж и тут же уронил нож на пол, залез кулаками в карманы ее передника и снова повторил: – Ты с ума сошла? Где еще в городе я найду для тебя приличное жилье, если, конечно же, ты не надумала вернуться ко мне?

– Нет!

Это вырвалось у нее слишком поспешно, и Мишаня тут же оскорбленно замолк. А Лия принялась суетиться, бегать от стола к плите и обратно. Что-то резать, поджаривать и говорить, говорить, говорить без умолку.

– Нет, дорогой, возвращаться я не стану. Сам знаешь, про разбитую вазу и все такое... Просто жить тут стало невыносимо. И еще этот угрюмый сосед. Это просто наказание какое-то. Представляешь, пришел ко мне сегодня и...

– Кто пришел?! Димка пришел?

– Ты его знаешь? – Лия удивленно заморгала, уставившись на огромный помидор в руках и совершенно позабыв, что собиралась с ним сделать. Потом подняла глаза на бывшего мужа и осторожно, будто боясь спугнуть, будто говорила с только что пойманным беспризорником, поинтересовалась: – Откуда ты знаешь этого Гольцова? Ты никогда мне не говорил, что вы знакомы.

– А это было важным для тебя, хм-м, странно, я и не подумал. – Мишаня вернулся к столу, уселся поудобнее и, внимательно исследуя свои ногти, проговорил: – Димка Гольцов знаком мне по бизнесу. Мы пересекались. Нормальный был мужик, талантливый в вопросах добывания денег, а потом...

– А потом? – Помидор она все же порезала и сдвинула с деревянной доски в шипящую маслом сковородку.

К бывшему мужу она повернулась спиной, стараясь, чтобы он не уловил ее внезапного интереса.

А интерес, конечно же, возник. Еще бы ему не возникнуть после всего, что случилось сегодня.

Странный угрюмый тип живет в квартире напротив. Почти ни с кем не общается. Женщин к себе не водит. Мужчин, кстати, тоже. Никого у него нет. Никаких привязанностей, кроме желания уязвлять ранимых соседок и втравливать их в чудовищные истории. И тут вдруг оказывается, что у парня имеется талант. Да не какой-нибудь, а талант зарабатывания денег. Лия, конечно же, не предполагала, что этот Гольцов – нищий. Прекрасно знала, сколько стоит трехкомнатная квартира в их доме, а Гольцов жил именно в такой. Но чтобы он был так крут и обеспечен... Нет, не производил он на нее подобного впечатления, хоть умри, не производил.

– А потом с ним произошла какая-то чудовищная история, – медленно проговорил Мишаня. Оставил в покое свои ногти и уставился теперь на ее ноги. – А чего это ты, Лия, без обуви? Ты же не любишь ходить босиком и...

– Мишаня, погоди. Ты сказал, что с Гольцовым произошла какая-то история, так?

Поджаренные помидорные дольки она смахнула деревянной лопаточкой на тарелку, где дожидался своего часа полуфабрикат рыбного филе. Теперь все это нужно было присыпать тертым сыром и на несколько минут в гриль. Причем без лишней суеты и напряженности, чтобы Мишаня, упаси господь, не заметил ее чрезмерной озабоченности. Не объяснять же ему, что она не так давно возненавидела своего соседа и желает теперь узнать о своем враге как можно больше.

Мишаня, расскажи она ему всю правду, начнет лечить, учить, советовать, доведет ее до обморока своим менторским тоном и массой примеров из жизни знаменитостей.

– Сейчас рыбку поджарим... Откроем бутылку вина. Вино станем пить, дорогой? – Про вино она спросила, чтобы окончательно усыпить его бдительность, но Мишаня, как назло, вдруг сделался задумчив и серьезен. – К рыбе полагается белое... О, черт, белого, как назло, нет. Что станем делать?

– Выпьем и красного, не умрем, – проговорил он с легким замешательством, а потом... – Знаешь, Лия, думаю, тебе и правда нужно бы сменить место жительства.

– Да? А что так? Кто представляет для меня большую опасность: Кариковы или Гольцов? Что там с ним не так, а, дорогой?

Она нагнулась к стеклу духового шкафа и сосредоточилась на том, как покрывается румяной корочкой рыбное филе. Сейчас, вот сейчас Мишаня созреет и выложит ей все сам. И ей ничего, ну абсолютно ничего не нужно будет ему рассказывать.

Ее расчет оказался абсолютно верным. Пускай не сразу, пускай не в тот же миг, а спустя лишь полчаса, он все ей рассказал. Под бокал красного вина, под рыбное филе в сырно-помидорной заливке, Мишаня рассказал ей про крах Дмитрия Игоревича Гольцова.

История эта, на ее взгляд, не была банальной, но и не такой, чтобы считаться жизненным крахом. В ее практике случалось и похуже, и ничего, люди выживали и даже пытались потом что-то строить заново.

– И что же, все потом так уж и отвернулись от него? – Лия поставила на стол недопитый бокал с вином и тронула бывшего мужа за рукав тонкого пуловера, – тот в своем рассказе постоянно делал паузы, путался и то и дело возвращался к самому началу.

– Да, отвернулись. Димка тут как раз жениться собирался на дочери одного из влиятельных людей. – Мишаня назвал известную фамилию в их городе. – Так помолвку расторгли. В бизнесе тоже перестали доверять, а если тебе не доверяют, кто станет заключать с тобой какие-то договорные обязательства! Сейчас не время красных пиджаков. Рука, которую ты пожимаешь, заключая сделку, должна быть чистой! Чистой, понимаешь?!

– Да, наверное...

Рассказывать своему бывшему мужу о своих соображениях на этот счет она поостереглась. Пускай пребывает в своей уверенности, а уж она как-нибудь в своей.

– А его руки перестали быть чистыми, Лия! На них сделалось огромное грязное пятно, которое не смыть! – воскликнул Мишаня, как ей показалось, с огорчением.

– Но ты же сказал, что его вроде бы оправдали, – осторожно вставила она, подложила ему еще рыбы и пододвинула ближе блюдо с салатом. – Что это была вроде бы случайность, и он был ни при чем.

– Да! Да, все так и было, но... Это вот самое «но» незримо носилось и носится в воздухе. Никто не захотел иметь с ним дела после всего этого. Он же побывал там!.. – И Мишаня отчего-то потыкал указательным пальцем воздух над своей головой. – Кто доверит ему после этого?! Он мог там опуститься. Сломаться, в конце концов. Его просто-напросто могли завербовать. Понятно тебе?

Она осторожно кивнула, соглашаясь, хотя и не была с ним согласна.

То, что Гольцов попал в нелепую дурацкую ситуацию по своей доверчивости и наивности, она не верила. Не мальчик же, понимал, кто, что и зачем.

То, что его могли очень ловко и удачно подставить, было почти очевидным. Парень был умным, талантливым и достаточно влиятельным на тот момент.

В совершенно стерильные, чистые руки, заключающие сделки, о которых ей с чувством тут заявлял Мишаня, она тоже не верила. Там, где крутятся большие деньги, всегда существовали и будут существовать бои без правил.

Другой вопрос... Другой вопрос, если Гольцова нужно было устранить, не устраняя. То есть убрать с арены действий, оставив при этом в живых. Посадят, нет ли, тут вопрос спорный. А вот что на прежнее место Гольцову не подняться, это стопроцентно.

– Не-еет. – Мишаня даже пальцем ей погрозил, когда Лия изложила ему свои доводы. – Ты неправильно мыслишь, дорогая! Совершенно искаженно! Оно и понятно, столько лет проработать с преступниками... Конечно, по-другому ты мыслить не можешь, но все было не так! Не так!

Она не стала спорить, тут же отключила слух и принялась мыть посуду.

Как там было с Гольцовым в его прежней сытой и беспроблемной жизни, ей стало уже неинтересно. Почти неинтересно... Больше ее интересовало то, как будет в его теперешней. Как он собирается сосуществовать бок о бок с ними со всеми: с ней, с Кариковыми? Оставит все, как есть? Или... Нет, ей все равно непонятно, зачем он к ней приходил? Совершенно нелогичный, глупый поступок. Даже для обиженного жизнью мужчины глупый. Выяснять, нет?..

Она на мгновение отвлеклась, прислушиваясь к тому, о чем бубнит за ее спиной захмелевший Мишаня. Там было все по-прежнему: бесполезные опустошающие подробности его теперешних романов, обиды на ее неприспособленность к семейной жизни и планы на ближайшие несколько недель. Слушать не стоило, и Лия снова сосредоточилась на мыслях о Гольцове.

Зачем все же он приходил?

Глава 5

Он совсем не понял, с чего это вдруг проснулся посреди ночи. Такого не бывало никогда прежде. Если уж мучается бессонницей, так с самого вечера. С того самого момента, как уляжется на широченную панцирную койку. Таращит глаза в не беленный со смерти жены потолок и все думает, думает, а спать не спит. Ну а уж коли доведется уснуть сразу, то до самого утра глаз не размыкает. До того момента, как корове нужно выходить.

Филипп Иванович осторожно повернулся на бок. Может, помирать он собрался, оттого и проснулся? Может, старая с косой к нему наведалась, да в бок, прежде чем забрать, ткнула. Чтобы он осознал, так сказать, перед самой своей кончиной, что все – пора, собирайся, и так зажился, старый...

Нет, не болело ничего. Сердце пускай по-стариковски, но все еще молотило. Кашель не подступал, перехватывая горло. И в голове было ясно, не давило ни в затылке, ни в висках.

Чего же тогда глаза-то вытаращил посреди ночи?! До коровы еще часа три, не меньше. Он еще лет десять назад научился безошибочно угадывать время без часов. С тех пор ни разу его и не перепутал. Чего тогда не спится? Странно как-то...

Может, за Лийку душа разболелась? Или приснилось что плохое про нее? Да нет, вроде ничего не снилось. Хотя душа за нее всегда болит. Ноет и ноет, проклятая. За жизнь ее не сложившуюся, за маету одинокую. Да за красоту ее невостребованную. И изменить-то он ничего не в силах. Пригрозит так полушутя, полусерьезно, что в Дом престарелых уйдет, да и только...

С чего же проснулся?..

Филипп Иванович пролежал без сна еще минут двадцать, а потом не выдержал и слез с кровати. Чаю захотелось среди ночи, что за блажь? И не столько чаю, сколько Лийкиных ватрушек. Вот ведь и готовит баба, пальцы скушаешь, а поди же ты, все одна. Он хоть и журит ее временами, но понимает же как никто, что находка она, а не баба. Кто бы еще понял, ох...

Нашарив обрезанные по щиколотку старые валенки, Филипп Иванович вынырнул из-за занавески, что отгораживала его кровать от большой комнаты, и по стеночке на ощупь двинулся к выключателю. Но до выключателя он не добрел, остановился с чего-то и прислушался. Прислушался и похолодел.

Вот что, оказывается, его разбудило-то! Не бессонница, нет. И не старуха с косой, встречи с которой он заждался. Нет, нет и нет. Что-то происходило за стенами его дома. И даже не за стенами, а за одной стеной, что граничила с соседним домом, где Марфа Игумнова жила. И то, что происходило там сейчас, было незнакомым и пугающим.

Никогда, будучи в твердом уме и здоровой памяти, не голосила так соседка посреди ночи. Никогда! Сдержанной была и на язык, и на чувства. Сына даже когда хоронила два года назад, слезы ее никто не видел. Стояла над гробом, будто каменная. А чего же сейчас орет, будто режут ее?

Ах ты, господи ты, боже же мой!!! А ведь, поди, и правда режут!!! Банда-то... Про банду он совсем стариковским своим разумом позабыл. А они, эти преступники малолетние, уже двух старушек, по слухам, убили и пожитки их сожгли, и пытали их перед тем, как убить. Потому, может, и воет Марфа, что пытают ее?! Воет так, что сатане страшно, чего про живого человека говорить. Воет, стонет, а на помощь не зовет...

А пошел бы он на помощь-то?! Пошел или нет?!

Филипп Иванович вдруг безвольно съежился и съехал по стене, больно стукнувшись сухим задом об пол. И тут же закрыл руками уши, и зажмурился, и головой замотал. И слезы вдруг закипели, защипали в глубоких морщинах старых выцветших глаз. И стыдно-то как стало, ох, господи!!! Так стыдно, что жить невмоготу. Лучше бы уж сдохнуть ему было прямо сейчас, чем слушать, как Марфу убивают.

А может... Может, и не убивают вовсе, а?! Может, зуб у нее болит, оттого и воет она?! Глянуть бы... Хоть одним глазом, что стыдливо зажмурил.

Великих сил стоило Филиппу Ивановичу подняться с пола. Словно все болячки, что бережно хранило тщедушное старое тело, разом пробудились и набросились на него. И в голове заныло и затюкало. И сердце зашлось так, что, казалось, вот-вот еще разок-другой подпрыгнет и остановится точно. Ноги сделались чужими и ватными и поднимать его все никак не хотели. В коленках скрипело, в щиколотках будто по гвоздю кто вогнал, а пятки огнем горели, словно скипидаром смазанные. Наконец вышло. Поднялся он. И даже до окна добрел, и времени, казалось, час прошел. А Марфа все не унималась.

Осторожно тронув выцветшую ситцевую шторку, Филипп Иванович выглянул из окна на улицу. Ничегошеньки не было видно. Темнота кромешная. То звезды таращились битую неделю так, что спать от их света невозможно было, хоть окно заколачивай. А то ни зги не видать. Темнота да крик этот, рвущий душу на части.

Филипп Иванович подумал минуты три и решительно потянул с гвоздя у притолоки старенький ватник. На улицу он выходить не станет, нет. Боязно очень, нечего бога гневить отговорками. Он выйдет в сенцы и уже оттуда, с крохотного окошка, что слева от двери, посмотрит на Марфин дом. С этого самого оконца ее двор хорошо видно. И двор, и калитку, и крыльцо. Что-нибудь, да рассмотрит.

Не было видно почти ничего. Мельтешение низкорослых теней, да и только. Странно, но с улицы крик Марфы Игумновой был почти не слышен, из сенцев, где Филипп Иванович прильнул носом к стеклу, так и вообще почти ни звука. Ему пришлось даже дверь в хату приоткрыть, чтобы ничего не пропустить. Видимо, общая стена их домов играла такую акустическую шутку, раз он услышал.

Сколько он так стоял и смотрел, он так и не вспомнил потом. То во времени разбирался, не путаясь, а тут, поди же ты... И когда вдруг разом все стихло, объяснить потом не смог. Вой оборвался на высокой ноте, и тишина наступила такая, что в ушах заныло.

Филипп Иванович еще теснее прильнул носом к стеклу. То нещадно отпотевало, и приходилось то и дело его протирать. А это мешало сосредоточиться и напрячь слух и давно ослабевшее зрение. Мелькает кто-то по двору, это точно, что мелькает. Но вот кто?! Может, это у него в глазах рябь такая полосуется от страха. А может, и правда, кто и есть. Чего же Марфа-то не орет больше?! Жива она или нет?!

Он снова и снова вглядывался, вслушивался, протирал стекло и льнул к нему потным лицом. Все оставалось по-прежнему. И потом вдруг в какой-то момент и взметнулось к небу это страшное огненное пламя. Филипп Иванович даже вздрогнул от неожиданности и от стекла отскочил. Задел ногой пустой подойник, и как забыл, что оставил его там – у двери. И от дикого грохота, с которым покатилось по полу пустое оцинкованное ведро, присел, вжав голову в плечи.

Все!!! Он пропал!!! Сейчас эти злодеи непременно ворвутся к нему в дом и тогда... Тогда он уж точно больше ничего не узнает и не увидит. И умирать станет страшно, как Марфа Игумнова за стенкой. Орать, может, и не будет так, как она, но мучиться станет. И даже не это так его заботило, хоть и заставляло трястись и лязгать зубами, сколько то, как все это на его ненаглядной Лийке отразится.

Она же не переживет! Убиваться станет и винить себя, что уехала, бросила его одного. Что не обезопасила, что не предприняла ничего для того, чтобы его оградить, спрятать от беды. Плакать станет, уж точно. И еще чего доброго совсем на себе крест поставит. И думать больше не будет ни о каком замужестве. И это из-за него-то! Из-за старого бесполезного пня, что дрожит в собственном доме, испугавшись смерти. Ему ли смерти бояться, когда она уже давно на его пороге ноги обивает? Э-эх, дурень...

Филипп Иванович рывком распахнул приоткрытую дверь в избу и без опасения щелкнул выключателем. Лампочка на шестьдесят тускло засветила внутри пластмассового шара розового с белым. Сейчас он найдет смешную игрушку, что Лия ему подарила ко дню рождения. И позвонит. Позвонит в милицию и сообщит о страшном крике соседки Марфы Игумновой и о большом пламени, что взметнулось в небо посреди ночи тоже сообщит. И бояться не станет. Чего ему бояться-то на рубеже своей жизни?! Чего? Лийка вот, правда, неприкаянной останется...

Милиция отозвалась сразу. Да так слышно было здорово. Филипп Иванович даже в первое мгновение трубку от уха отнял и посмотрел на нее недоуменно, оттуда слышно-то или нет. Оттуда...

И парень толковым оказался. Не зевал, не плевался и не отсылал его куда подальше. Все быстро узнал, записал и велел не высовываться, пока милиция не приедет. Потом в ухе, в трубке то есть, коротко и тонко запищало. И ему пришлось долго искать ту самую крохотную кнопку, на которую стоило нажать, чтобы этот противный комариный писк прекратился. Нашел и возрадовался. Надо же, он еще и ничего, соображает. Потом подержал какое-то время телефон в руке, раздумывая, звонить Лийке или нет. Вроде и не сообщать нельзя, мало ли что. Вдруг и в ее дом залезли тоже и погромили там все.

А сообщать вроде бы и грешно. Она же минувшим вечером должна была на день рождения к подруге пойти. Вдруг веселье за полночь перевалило? Вдруг ей там повезло, и она сейчас не одна, а с кавалером? А он станет киснуть и жалиться? Нет, не станет. Пускай дочка отдыхает без печалей и тревог. Он как-нибудь один справится. Вон и милиция скоро подъехать обещала.

Милицию Филипп Иванович прождал полтора часа. Полтора часа прошло с тех пор, как на окраине деревни послышался едва различимый звук работающего автомобильного мотора. Воспрянув духом после разговора с толковым дежурным, он постепенно начал терять былую уверенность, и к моменту их приезда снова дрожал осиновым листом. И свет снова выключил. Нет, неправда. Свет он выключил почти сразу после звонка. И снова в сенцы пошел. И стал там опять в темное окошко подглядывать. А ну как в свете костра разглядеть что-нибудь удастся. Это же уже информация...

Информации к моменту прибытия оперативников набралось – кот наплакал. Костер быстро прогорел, и в свете его ничего, кроме прежних теней, видно не было. Преступник хоть и был мал ростом и возрастом, но хитер был, слов нет, хитер. К костру близко не подходил и разговор на повышенных тонах не вел. Ничего... И на старуху случалась проруха. Где-нибудь да прокололись эти стервецы, если, конечно же, они это были. Когда в дверь его дома осторожно постучали, Филипп Иванович был почти уверен, что это милиция...

Глава 6

Ей все же придется тащиться на этот день рождения. С великой неохотой. Через не хочу, но придется. И пыталась ведь откреститься. Начала что-то такое, оправдывающее собственное нежелание, лопотать в телефон после того, как Мишаня соизволил отбыть в свой особняк. И со временем-то у нее проблема. И на даче у нее остался старик без присмотра. И банк ее второй день домогается непонятно с чего.

Ничего не вышло. Света странно помолчала минут пять, а потом принялась всхлипывать. Ну, прямо, как Мишаня.

И не нужна-то она никому, Светлана в смысле. И никто с ней не хочет общаться. И готовилась-то она за месяц загодя. И вообще... Если Лия не придет, Света сочтет, что та ее презирает. Попробовал бы кто-нибудь не пойти после такого вступления! И хотя не терпела подобного нытья, отказаться уже не смогла.

– Что тебе подарить? – прервала она стенания приятельницы минут через десять. – Не люблю глупых бесполезных подарков, так что проси смело. В деньгах я не особо нуждаюсь.

– А мне ничего и не нужно, милая, – вкрадчиво заметила Света, помялась немного и вдруг... – Ты только с сопровождающим приходи. Вот с чем у нас проблемы, так это с кавалерами.

Здрассте, пожалуйста! Начинается...

– У меня с этим, Светлана, проблем никаких. В сопровождении не нуждаюсь и потому...

– Что ты! Что ты!!! Будут все наши.

Под нашими Светлана, оказывается, подразумевала их случайный круг знакомых, благополучно оставленный Лией за бортом жизни еще пять лет назад и почти так же успешно ею подзабытый. Как-то не случалось пересекаться, и все.

– Так вот, ты разве не помнишь, как ревнива Галка?! – Светланин голос сорвался на зловещий фальцет. – Она же за своего Игосю кого хочешь поцарапает. Если в компании будет хоть одна дама без сопровождения, все! Вечер пропадет! Ты непременно должна быть с кавалером, Лия! Непременно. Хочешь, мужа приводи. Правда, я слышала, вы в разводе...

Мужа Лия приводить никак не хотела и сразу по нескольким причинам.

Первая и самая важная была той, что сегодняшнего общения с Мишаней ей хватило на месяц. Вторая, второстепенная, но не менее важная, это то, что ее кичливый Мишаня, с годами обросший толстым брюхом снобизма, не желал общения с себе недостойными. А кем теперь стала Светлана, Лия не знала. Раньше занималась производством то ли булочек, то ли начинки для этих булочек. Или она что-то путает, и это не Светлана, а Галка этим занималась...

Господи, вот на кой черт ей все это, кто бы сказал?! Сидела бы себе в своем крохотном домике за городом. Слушала бы, как с ароматным хрустом раскалывается о землю антоновка. Поила бы соседа чаем с ватрушками, и ни о чем таком не думала бы. Ну, вот где ей взять кавалера на предстоящее торжество?! Хоть за Филиппом Ивановичем в деревню возвращайся. Лия коротко улыбнулась, представив, как входит к Светке в дом под руку с престарелым соседом.

– Все начнут собираться часам к шести. Мы специально пораньше, чтобы времени хватило на все, на все... – здесь Светлана загадочно понизила голос.

А ты стой и думай, что она подразумевает под этим своим «все». Может, оргии устраивать собрались, оттого и должно быть каждой твари по паре.

Ох, как не хочется! Как не хочется ей идти. Сутки, можно сказать, выбросит на ветер. Целый день завтра носиться по магазинам и найти что-нибудь такое в подарок, в чем Светлана непременно нуждалась бы. А вечером пилить через весь город к имениннице на квартиру и торчать там... Ах, да, забыла почти! Самая главная проблема: кавалер, сопровождающий, хахаль, как там еще это теперь называется...

Светлана вскоре простилась, стащив с нее почти вместе с кожей клятвенное заверение, что день рождения она не пропустит. А Лия, сняв с себя одежду, пошла в ванную. Мылась она долго и самозабвенно. И даже не столько мылась, сколько лежала, подставив пальцы ног под мощную струю горячей воды. Лежала и бездумно наблюдала за тем, как разбивается вдрызг вода о ее пальцы и разлетается в разные стороны, брызгая на стены и шторку для душа. Ну, не совсем бездумно, конечно, а с легким раздражением, время от времени возвращаясь к проблеме своего завтрашнего сопровождения.

Почему с раздражением? Да потому, что выходило так, что взять ей с собой было абсолютно некого. Как-то не получилось у нее за минувшие годы завести себе друзей мужского пола. Были сослуживцы, коллеги, родственники, но это все было не то.

С одними беспризорников ловила по подвалам и вокзалам, с другими на корпоративных посиделках шампанское пила, с третьими встречалась все больше по семейным торжествам. А вот такого вот верного друга, о котором часто читала или видела в кино, у нее не было. Не случилось такого мужика в ее жизни, которому могла бы запросто позвонить и пригласить, к примеру, на ужин в ресторан. Чтобы при этом он ничего себе не придумал, не стал карабкаться к ней в постель, и чтобы его жена или подруга (при наличии) не стала его дико ревновать. Ни в ресторан, ни на отдых за городом, ни просто к себе на чашку чая пригласить Лии было совершенно некого. Бардак, да и только! Прав Филипп Иванович: ненормальная она какая-то.

С мужем – приличным, обеспеченным, красивым – жить не стала. Скучно ей, неинтересно, не по характеру...

Любовника – одного-единственного на одинокий субботний вечер и ночь соответственно – не заводила. Непорядочно как-то, считала. Он же знает, что она его любить не станет, зачем же тогда все это...

Друга!.. Просто друга – без секса, без ужимок, без фальши, хитрости и обольщения – и то не было. А опять-таки почему? Потому что всегда пребывала в уверенности, с самой ранней юности пребывала, что не бывает и быть не может искренней, без плотского интереса, дружбы между мужчиной и женщиной. Когда-нибудь... Пускай не сразу, но когда-нибудь, все равно эти отношения перерастут в нечто большее, чем просто дружба. И грудь он твою разглядеть сумеет, и ноги, и глаза необыкновенными покажутся.

Потому и раздражалась сейчас Лия, рассекая мощную струю горячей воды пальцами ног, совсем не заботясь о том, что брызжет на стены. Раздражалась и еще немного злилась на себя.

Что-то с ней, видимо, и правда было не так. Не по-человечески как-то, не традиционно. Она не была фригидной, нет. Лесбиянки вызывали у нее недоумение. Но вот с мужчинами все равно не складывалось. Или не хотелось ей, чтобы складывалось...

Она выбралась из ванной. Высушила волосы феном, тут же скомкав их в рыхлый пучок на затылке. Запахнулась толстым белым халатом и побрела совершенно потерянной в кухню. Наступило время вечернего приема ее любимого коктейля. Лия его самолично взбивала в блендере из половинки киви, одного банана, пятидесяти граммов йогурта и ложки меда. Готовила всегда с упоением и тянула потом из высоченного толстостенного бокала медленно и с наслаждением. А потом укладывалась спать с таким чувством, что она только что сделала своему организму неплохой подарок. И так вечер за вечером. Кто скажет, что она нормальная?..

Ей вдруг расхотелось сегодня готовить свой коктейль. И вообще расхотелось думать о себе, как о правильном и органичном создании, ведущем верный, здоровый образ жизни. Какой, к черту, правильный, если у нее вон даже друга надежного нет?! Одни враги кругом.

Враги... Враги? Черт, а почему нет?! Может, и правда пригласить его – этого угрюмого Гольцова?

Поставив локти на стол, уложив подбородок на сомкнутые в замок ладони, Лия мстительно ухмылялась своему отражению в сверкающей панели огромного холодильника. Мысль, каким-то чудом заплутавшая в ее мозгах и так некстати выпрыгнувшая на поверхность, нравилась ей все больше и больше.

А почему, собственно, нет?! Почему ей не позвать Гольцова Дмитрия Игоревича с собой на день рождения давней приятельницы Светланы? Потому что он ее враг номер один? Так еще великие полководцы рекомендовали врагов своих держать рядом с собой. А куда же ближе-то?.. Так, так, так... Какие еще могут быть мотивы ее внезапного решения? Лия надолго задумалась, перестав мстительно ухмыляться.

Мотивы, мотивы, мотивы...

Почему она вспомнила именно о нем? Почему?!

Да потому, черт возьми, что его история ее заинтриговала, вот! Его история, а еще больше, пожалуй, его непонятный визит к ней в квартиру. Зачем он пришел?

Что, если... Что, если она ему понравилась как женщина? Бредятина какая-то! Лия коротко хихикнула в тишине собственной кухни, и даже ладошкой рот прикрыла. Придумает же: понравилась она ему! Она, конечно же, может нравиться, спору нет. Далеко не уродина: приятна лицом, опрятна комплекцией и стройна ногами, но...

С чего это ей ему нравиться вдруг? После своей чудовищной истории он должен обегать женщин, как глубокой и страшной пропасти, исходящей зловонием неприятностей. Нет, не мог он прийти к ней просто потому, что она ему нравилась. Или мог?..

Ей понадобилось ровно три минуты, чтобы влезть в домашний шелковый костюм, подаренный Мишаней к прошлому Рождеству. Расчесать волосы на прямой пробор, ей так шло, все говорили. Вдеть ноги в домашние туфли на тонком каблуке с изящными меховыми штучками впереди. И позвонить в дверь напротив ее.

Не открывал Гольцов довольно долго. У дверного глазка не топтался, это точно. Она видела сквозной светящийся стержень не загороженный никаким препятствием. Потом стержень вдруг исчез, и Лия поняла, что Гольцов в этот самый момент рассматривает ее. Стоит по ту сторону двери и, малодушно кусая губы, ее рассматривает. Почему-то ей точно казалось, что он трусит. Наверняка решил, что она пришла чинить разборки за то, что он ее не так давно так бессовестно втравил и потом так безжалостно бросил. И еще наверняка стоит сейчас и размышляет: пускать ее или нет к себе в квартиру.

А ну как не откроет, испугалась она, что ей тогда делать? Не в смысле самолюбия, что будет уязвлено его нелюбезностью. А в смысле кавалера на завтрашний вечер, которого она пыталась обрести в его лице.

Гольцов открыл-таки. Открыл, вытаращил на нее темно-серые заспанные глаза и хрипло поинтересовался:

– Что вы хотели, Лия Андреевна?

– Есть разговор. – Так, кажется, начал он, переступив порог ее квартиры. – У вас или у меня?

Соображал он, для человека только что проснувшегося, достаточно быстро. Пробормотал: я щас... Стало быть, все-таки у нее. Прикрыл ненадолго дверь своей квартиры. И через какое-то время она уже усаживала его за свой стол в своей собственной кухне и ставила перед ним чашку только что сваренного кофе.

За то время, что она терпеливо дожидалась его на лестничной клетке, Гольцов успел зачесать назад волосы, натянуть поверх белой майки клетчатую фланелевую рубаху и даже застегнуть ее под самый подбородок.

На Лию он почти не смотрел, стеснительно отводил глаза. Понятное дело, чувствовал себя виноватым.

Зато она рассматривала его совершенно бесстыдно и даже прикидывала на все лады: произведет он или нет впечатление на ее бывших приятельниц? Особенно ей хотелось поразить Галку.

Лия не стала исключением в их компании, и однажды подверглась жесточайшим нападкам с ее стороны, разбуженным необъяснимой ревностью. Помнится, Лия даже оправдывалась тогда с совершенно глупым видом.

А что я-то?! Да при чем тут это-то?! На кой черт мне твой Игося?! И что с того, что его рука не на той талии покоится?..

Глупо было и тошно отметать от себя такие вот нелепые подозрения, тем более что толстый Игося никакими достоинствами, кроме толстого кошелька, не обладал.

Итак, начнем...

Гольцов Дмитрий Игоревич...

Что можно было о нем сказать, если отбросить мелочные обиды и знание его авантюрного прошлого? Привлекателен? Ну... да, привлекателен. Можно даже сказать, очень. Высокий, по-современному атлетически сложенный. И мускулатура постоянно стимулируется, потому что никакой дряблости незаметно. Наверняка дома тренажер какой-нибудь имеется, а может, и не один. Ишь, ишь, ручищи какие! Мышцы буграми перекатываются по спине и предплечьям...

Портрет лица тоже удался родителям. Ничего лишнего, все классически правильно и приятно глазу. Глаза темно-серые, волосы русые. Скулы высокие, небритые сейчас. Губы, правда, тонкие. Лия не любила тонкогубых, считала их ехидными. Ну да это не факт, этот тип мог оказаться исключением. Мог быть добрым, доверчивым и...

Ладно, сейчас нельзя было отвлекаться. Сейчас нужно было прямо переходить к цели ее вмешательства в его личную жизнь. А она не знала, с чего начинать. Вот беда-то! Она! Тонкой психологической раскладки человек! Способный довести до слез своим проникновенным голосом самого отпетого малолетку, и тут вдруг такой конфуз: слова вязли во рту и с языка не сползали.

– Кофе вы вкусный готовите, Лия Андреевна, – похвалил Гольцов, может быть, просто потому, чтобы больше не молчать, и тут же нетерпеливо ее поторопил: – Был разговор...

И она, конечно же, сказала совсем не то, что хотела. Почему? Кто бы знал! Уселась же за стол напротив него с твердым намерением начать обрабатывать мужика с тем, чтобы завлечь на завтрашнее мероприятие, и тут вдруг как ляпнет:

– Почему вы не вышли? Когда я разносила Кариковых... Почему вы не вышли?

Он оказался готовым к ее вопросу, как ни странно. Ни единый мускул не дрогнул ни на лице, ни под толстыми рукавами его нелепой клетчатой рубахи.

– Вы прекрасно справились сами, Лия Андреевна, – проговорил Гольцов, сузив серые глаза и глянув на нее коротко и строго поверх чашки с кофе. – Если бы вам что-то угрожало, я бы вышел. Но...

– Но вы решили выдвинуть меня щитом, так получается?! – не хотела, да возмутилась, и куда подевалась былая уравновешенность, кто бы подсказал. – Стояли за дверью, сопели в замочную скважину и ждали, когда меня начнут убивать?! Так, что ли?!

– Нет, не так. – Гольцов даже сделал попытку улыбнуться, но снова только растянул тонкогубый рот в разные стороны: некрасиво и неубедительно. – Вы кричали, топали... Мне надо было выйти и начать кричать и топать вместе с вами? К тому же они вас послушались, не причинив никаких телесных увечий.

– Если бы причинили, было бы поздно! – самым обиженным, неожиданным даже для самой нее тоном оборвала она его.

– Я бы не допустил, – коротко обронил Гольцов и вдруг попросил еще кофе.

То ли ему не хотелось уходить так быстро от нее. То ли решил дождаться, пока она успокоится.

Лия вспыхнула и, подскочив со стула, метнулась к кофейнику. Кофе еще не совсем остыл, но стал уже такой температуры, которой она не терпела и которую никогда не предлагала своим гостям. А, да и ладно. Пускай пьет, что имеется.

– Спасибо, – лаконично поблагодарил Гольцов и вдруг уставился на нее и стал совсем уж неприлично ее рассматривать.

Лия мгновенно занервничала. К такому вниманию она была не готова. Она должна была его рассматривать, она! Рассматривать, оценивать и примерять применительно к завтрашней вечеринке. Чего тогда он уставился?..

– Вы очень красивая женщина, – вдруг сказал он, вроде и не к месту. – Почему вы до сих пор одиноки?

– Да вы бестактны! – воскликнула она, снова не в соответствии с собственными намерениями.

Надо бы начинать флиртовать, жеманиться, закатывать глаза и шептать срывающимся голосом что-нибудь такое:

– Ой, спасибо...

или:

– Правда?! Вау!!! Класс!!! А не могли бы вы завтра по такому случаю...

Но Лия Андреевна была по сути своей не кокеткой. Сдержанной была и не жеманной. Может, не мешало бы разбавить ее сухость и сдержанность этой самой жеманностью, кто знает. Может, и не назвал бы ее никто при этом легкомысленной и ветреной, а женственной назвал и даже нежной...

Ну, не умела она женственно и нежно, что делать! А Гольцов, как ни странно, ее едкое замечание пропустил мимо ушей. Улыбнулся чему-то, теперь уже нормально, без вытянутых к ушам губ, а глазами. Повеселели они у него как-то и даже сделались чуть светлее. И сразу сделался таким симпатичным, что у нее даже во рту пересохло. А может, и не из-за улыбки пересохло, а от волнения. К главной теме вечера она ведь так и не перешла, а продолжает ненужные пикировки, которые позитивно на этот счет вряд ли повлияют.

– Я не бестактен, я, может быть, прямолинеен и очень честен, – признался Гольцов все с той же улыбкой одними глазами.

– И еще вы забыли добавить, что очень скромны, – проворчала Лия и почему-то вздохнула.

Определенно этот небритый тип действует на нее неблаготворно. Зря она вознамерилась брать его с собой на день рождения Светки. Ой, чует сердце, зря. Ничего из этой затеи не получится. Да он, может, еще и откажет ей, этот Гольцов Дмитрий Игоревич. Совсем ведь не факт, что он пойдет с ней, хотя и считает ее очень красивой женщиной. Попробовать или нет?..

– Я все же должен перед вами извиниться. Чувствую себя последним пакостником, – вдруг неожиданно признался ее гость, снова спрятавшись за кружкой с остывшим кофе. – Я не должен был... Не должен был бросать вас, но...

– Но?! – поторопила его Лия, всеми внутренностями чувствуя, что вот сейчас Гольцов ей точно скажет что-то важное и значительное.

Она никогда не ошибалась в таких случаях. И всегда чувствовала, когда ее подопечные готовы были «расколоться» и начать говорить для протокола.

А с детьми ведь так тяжело! Это только одним идиотам кажется, что взрослый преступник много хитрее и изворотливее. Глупо так думать! С детьми невероятно сложно. Просто чудовищно, непередаваемо. И непередаваемо потом душа болит, когда ошиблась в ком-то.

Со взрослыми гадами проще... Там все ясно, там вся мерзость давно заматерела...

А вот когда дите неразумное, одиннадцати лет от роду, смотрит на тебя бирюзовыми, будто небо, чистыми глазищами и врет напропалую и еще тебя при этом последней дурой считает. Да еще потом, сплевывая через щербинку между передними зубами, хвастается своим дружкам, как он сделал тетку из ментовки... И это при всем при том, что и по стационарам с ним таскалась, и кормила с ложки, и пироги ему с яблоками пекла.

Тяжело, паскудно, гадко. Потому и, не выдержав, ушла. Хотя ее оставляли, просили и даже умоляли, зная ее хватку, порядочность и профессионализм. Она же могла мгновенно распознать, один лишь раз ошиблась. А когда обманулась, купившись на прозрачную слезу, скатившуюся по грязной нежной щечке, ее так обожгло, что просто жить расхотелось...

– Вы ведь знакомы с моей историей? – скорее не спросил, а констатировал Дмитрий Игоревич и поднял на нее умные и теперь уже неулыбчивые серые глаза. – И потому должны понимать.

– А с чего это вы решили, что я знакома с какой-то там вашей историей?! – возмутилась притворно Лия, она, если честно, ждала совсем другого вступления. Покаяния она ждала, а не такого вот... – С чего вы решили, Дмитрий Игоревич, что я знакома с подробностями вашей жизни?

– Да потому, что к вам был с визитом ваш бывший муж Михаил Трунин, – терпеливо, с ухмылкой, которая ничего не могла означать, кроме проницательности, проговорил Гольцов. – Вы были немного не в себе и наверняка ему на меня нажаловались. Мерзавец, мол, и трус. А он, чтобы оградить вас, или еще из каких побуждений, уж не знаю, рассказал вам все. Разве не так?

– Почти, – буркнула Лия, разозлившись на себя.

Разозлилась потому, что брякнула это «почти». Ну, не рассказывать же ему было, что сама медленно и планомерно подводила Мишаню к рассказу. Каяться в этом было нельзя. И не злиться было нельзя и на себя, а заодно – за компанию – и на Гольцова. Ишь ты, логик какой! Чего же тогда так лихо попался?..

– Я не сразу таким умником заделался, – вдруг признался он, будто бы только что прочел ее мысли. – Жизнь заставила, знаете ли... Так вот эта самая жизнь сделала меня очень... осторожным, Лия Андреевна. Я ведь хотел выйти к вам, но... Вы так кричали. Привлекли к себе внимание общественности.

– Последствий испугались, – кивнула она. – Понятно, Дмитрий Игоревич. Вам не захотелось светиться и все такое. И тогда, вытекая отсюда, у меня встает вопрос параллельный... Как долго вы станете прятаться в свою раковину?! Год?

– Уже прошел. – Гольцов низко опустил голову.

– Два? Три? Всю жизнь?! Так же нельзя!

– Я не знаю, как можно. Одна надежда была... – проговорил Гольцов невнятно, все так же сидя с опущенной головой. – Одна надежда была на вас.

– На меня?! – Тут уж она удивилась неподдельно, удивилась и с чего непонятно поправила волосы жестом, совершенно ей несвойственным. – И в чем заключалась эта надежда?! Что я могу?!

– Вы можете помочь мне.

– Но как? Каким образом?! Я совершенно не понимаю и потом...

И тут ее кольнуло. Вот он шанс безболезненного перехода к ее истинной цели. Сейчас-то как раз и наступил благословенный момент для приглашения. И Лия решилась. Чуть кашлянула, прочищая горло. Снова поправила волосы, дались они ей. И проговорила:

– Знаете, Дмитрий... Можно я без отчества?

– Валяйте.

Он поднял голову и снова улыбнулся ей одними глазами, сделавшись таким симпатичным, что Лия против воли смешалась и тут же решила: понравится, он непременно понравится ее давним приятельницам, а Галка вообще все локти обкусает.

– Вы не хотели бы сопроводить меня завтрашним вечером в одно место? – начала издалека Лия.

– Вас? Куда?! – Гольцов мгновенно напрягся.

Вот дура чертова, попеняла она себе. Стратег тот еще. Разве можно пугливых так пугать? Мало ли что он может подумать!

– Вы ничего такого не думайте, – заспешила Лия, заулыбавшись. – Разговор идет о дне рождения.

– Вашем? – Он немного расслабился, но все еще продолжал смотреть на нее затравленно.

– Нет, что вы! День рождения у моей давней приятельницы Светланы. Мы давно не виделись. А тут она вдруг позвонила и пригласила меня. Я и идти-то не собиралась вовсе... – Она чуть было не сказал ему, что на этом настоял Филипп Иванович, но вовремя спохватилась, Гольцову до ее соседа по даче нет и не может быть никакого дела. – Но Света, она может быть очень настойчивой. Пришлось дать согласие, но тут возникла проблема. И я не знаю, что с этим делать.

Вот уж никогда бы не подумала, что может быть такой непоследовательной и косноязычной. Лопочет что-то. Топчется вокруг да около. А по сути так и не высказалась. Хорошо, что Гольцову приспичило сегодня прослыть проницательным. Он догадливо улыбнулся ей теперь уже одними губами и договорил за нее:

– А вам непременно нужно явиться туда с сопровождающим, так?

– Так! – выдохнула Лия с облегчением.

– А вам никто, кроме меня, не приходит на ум, так?

– Совершенно точно! Кофе еще будете?..

И она вскочила с места и заметалась между столом и кофеваркой, вдруг испугавшись того, что он сейчас откажет. А что? Он ведь может ей отказать. Сослаться на занятость, к примеру. Или промычать что-нибудь нечленораздельное типа: ну что вы, я не могу. Или: разве я могу, что вы.

– Кофе? – Гольцов глянул на нее с заметным недоумением. – Нет, спасибо, кофе не нужно. А насчет дня рождения...

Лия встала как вкопанная с его чашкой и кофейником в руках. И уставилась на него как малолетка на старшеклассника, прослывшего школьной гордостью и красавцем.

Глупость, конечно, несусветная, но ей вдруг показалось, что от его ответа многое зависит. Если он вот сейчас согласится, то, может быть, что-то и изменится в ее такой правильной, рациональной, а по сути своей такой нелепой жизни. А если откажет... Если откажет, снова придется ломать голову над тем, как быть дальше. Ну хотя бы вот даже по поводу кавалера на завтрашний вечер.

– Я согласен пойти с вами, Лия... Можно без отчества?

Было видно – Гольцову согласие давалось нелегко, что-то глубоко внутри него противилось, предостерегало. И идти наперекор этому ему было очень трудно. Может, не нужно было ей его никуда вытаскивать? Может, и стоило пойти на поводу у его осторожности, взращенной за минувший год до колоссальных размеров. Лия ничего не сделала в этом направлении. Она просто непривычно по-женски обрадовалась, тут же начав перебирать в уме, в чем завтра пойдет к Светке.

А Гольцов...

Гольцов снова все про нее понял, вот ведь выучила его жизнь, только удивляться и осталось. Он осторожно спрятал улыбку за ресницами. Задал ей несколько вопросов относительно времени и покупки подарка и, галантно приложившись к ее руке, ушел к себе.

Он ушел, а Лия, оглядевшись, вдруг удивилась странному ощущению пустоты, воцарившейся на ее кухне с его уходом. После Мишани всегда небывалая легкость ощущалась, будто груз с плеч свалила небывалой, неподъемной просто тяжести, а здесь все наоборот. И мысль вдруг мелькнула интересная, что мог бы и остаться. И одергивать себя Лия тут же принялась: остановись и мечтам не предавайся, и не выдумай себе ничего, и не изменилось ничего вовсе, а все равно...

Все равно мечталось и выдумывалось, и вспоминалось еще. Плечи, руки, глаза. Глазам она все же отдала особое предпочтение. Хорошие они у него были, не злые. Тоски на пропасть целую, тоски и одиночества, а вот злости, подлости... Не было этого.

Ишь ты, какой незамысловатый сюжетик закручивается. Он... Она... Что жили по соседству и не думали никогда и не гадали, а судьба распорядилась...

Тщательно вымыв кофейник, чашки и протерев стол специальной салфеткой, Лия выключила свет в кухне и подошла к окну.

За окном распласталась ночь. Низкое сентябрьское небо вольготно улеглось на редких антеннах многоэтажек. Звезды яркими прорехами зияли так низко, что казалось, их можно потрогать. И еще столкнуть одну из них щелчком, и желание успеть загадать, пока звезда улетит за дальнюю линию горизонта. Такое странное желание, от которого сладко щемит сердце и глаза зажмурить хочется.

Блажь все это! Ох, и блажь...

Лия вздохнула, отталкиваясь от низкого подоконника. И пошла стелить постель, ворча себе под нос, будто старуха древняя.

Насочиняла, глупая, семь верст до небес и все лесом! Поверилось ей! Понравилось! И как говорит, и как улыбается, и как смотрит. И про глаза еще, да! Про глаза его тьму-тьмущую насочиняла. И добрые-то, и всякие разные.

Уж ей ли не знать, как с такими вот глазами да подличают! Ее ли не обманывали?! Дура доверчивая! Доверчивая и наивная.

Нет, нужно работу искать. Иначе точно свихнется. Сначала Кариковы. Потом Гольцов.

Нет, вот завтра сходит с ним на день рождения к Светке, и все. Никакого продолжения, никакой утопии, никаких ощущений тепла и легкости в его присутствии. Ничего!!! Запрет на все! Он сам по себе. Она сама по себе. А то, понимаешь, он уже надежды на нее возлагает. Станет она возиться с его одиночеством, как же! Ей своего хватает. Хотя и не одинока она вовсе. У нее вон Филипп Иванович имеется. А еще дом в деревне, который тоже без нее страдает и мучается, и стонет по ночам старым бревенчатым срубом.

Лия зарылась лицом в подушку и крепко зажмурила глаза. Сейчас она досчитает до ста и, бог даст, уснет. А утром... Оно же вечера мудренее. Утром все будет по-другому. Уснуть бы только.

Уснуть все никак не удавалось. И ворочалась, и ворочалась. И одеяло поменяла, засунув тонкое из овечьей шерсти в шкаф, а оттуда достав толстое пуховое. Укуталась в него, пытаясь унять непонятную дрожь, не спасало. Подушки мутузила, взбивая и переворачивая то и дело. Считать принималась, потом послала эту напраслину к черту. И кто придумал, что счет в уме помогает от бессонницы?! Потеха да и только. Потом принялась думать про Филиппа Ивановича и, к ужасу своему, вспомнила, что так ему и не позвонила, а ведь собиралась. Собиралась не потому, что беспокоилась, а скорее, чтобы проверить его готовность к ответу. Обещал же, что станет говорить с ней по телефону? Обещал! Может, и ответил бы на этот раз, а она вот возьми и забудь. Что-то с ней и вправду неладное творится в последнее время. Не разжиться ли у Мишани телефонами его любимых психоаналитиков? Может, они помогут и объяснят причину ее непонятной нервозности, излишней доверчивости и гнетущей бессонницы? Надо будет попробовать. А теперь спать...

Глава 7

Утро началось с неприятного сенсационного открытия: ей совершенно нечего надеть на торжество! Это ей-то?! С ее гардеробом тряпья, ее счетом в банке! С ее стабильным материальным положением! И нечего надеть...

Оказалось, что на этом неприятности не закончились.

Из банка ей все же дозвонились и ошарашили, сообщив, что в результате технического сбоя в системе ее счет временно заблокирован, и снять желаемую сумму она вряд ли сможет в ближайшее время. Что за система у них была такая, что могла дать сбой сразу на несколько дней, ответить ей затруднились. И тут же с невнятной вежливостью поспешили заверить, что как только... и они непременно... и не стоит так волноваться, потому что прецедент, подобный этому... И все в таком же духе.

Она стояла на кровати с непричесанной головой, в ночной сорочке и нетерпеливо тискала телефонную трубку, силясь понять, что только что произошло.

Это первый росчерк черной полосы в ее жизни или что-то другое? Может, так себе, мелкие недоразумения, и только-то?

Во второе хотелось верить куда больше, но предчувствия были нехорошие.

– Вы понимаете, что я загнана в тупик?! – прервала она учтивого оператора. – На что, по-вашему, я должна существовать, пока вы разберетесь со своим сбоем?!

Ей порекомендовали взять кредит!!! Умники!

Она переступала босыми ногами по шелковому пододеяльнику и, пока ей объясняли льготные условия кредитования, лихорадочно прикидывала в уме, сколько у нее осталось наличных.

Не так уж и много. Ерунда, по сути. Она никогда не снимала крупных сумм, за что не раз получала от Мишани нагоняй. На черный день тот всегда советовал держать в доме кубышку. Сейчас, к стыду своему, Лия признала его правоту. Но было несколько поздновато сокрушаться. Нужно думать, как выйти из этого положения, дурацкого, как ни странно. Укладываясь спать, она считала себя вполне обеспеченной, а проснулась, по сути, нищей.

Выход из ситуации был один – звонить бывшему мужу и просить в долг.

Лия уже и номер его набрала, и даже три зуммера добросовестно отслушала, когда вдруг взяла и дала отбой.

Не станет она просить у него денег. Мишаня непременно пристанет с расспросами: зачем и куда столько. Придется рассказать, а рассказывать было нельзя, она же Гольцова с собой позвала, не бывшего мужа. Узнай Мишаня, разразится грандиозный скандал. Накануне он предостерегал ее, рассказав историю про запятнанное прошлое Гольцова Дмитрия Игоревича, а она вдруг совершает такую непоследовательную глупость.

Нет, у Мишани брать в долг нельзя. Придется копаться в шкафу и выбирать из того, что имеет. Ох, господи! А подарок?! Нужно было покупать еще и подарок! А на что, простите?!

Лия окончательно сникла. Ей даже завтракать расхотелось. А ведь она всегда, следуя медицинским рекомендациям, завтракала: либо овсянкой, либо яйцами, соком, кофе. Все как положено, все, чтобы полезно.

Поставив чайник на огонь, Лия выглянула в окно.

На улице было солнечно и тепло. Все еще было зелено и выглядело достаточно свежим. Летом прошло много дождей, а для утренних морозов было еще рановато, вот и не спешила листва тускнеть. Да и цветы продолжали полыхать буйным цветом по садам и палисадникам.

В их ухоженном дворике тоже нашлось место для клумбы. И там сейчас рдели крупноголовые георгины и изысканной готикой устремлялись в небо гладиолусы. За клумбой по очереди ухаживали консьержи. Сегодня, видимо, наступила очередь Надин, потому что именно ее шикарная шевелюра мельтехалась сейчас среди яркого цветения. И кому еще придет в голову зубоскалить с охранником в будке?! А Надин зубоскалила так, что Лия слышала ее зычный голос сквозь неплотно прикрытую форточку. Слышала и немного завидовала ее беззаботности. У нее вот лично так не получается. Все обязательно и непременно должно быть сложным и запутанным.

Вот не пригласила бы вчера Гольцова, могла бы, терпеливо стиснув зубы, от приглашения и откреститься. Пускай бы Светка пускала слюни пузырями, плевать. Не пошла бы, и все тут. А послала бы цветы с посыльным. А теперь как не пойти, коли Гольцов уже в курсе.

Чайник за ее спиной призывно засвистел, выпустив в жерло вытяжки толстую струю пара. Лия заварила чай в глиняной кружке, что пару лет назад, сильно смущаясь, вручил ей на память Филипп Иванович. Достала из жестяной коробки пару длинных рассыпчатых печений и села со всем этим добром к столу. Нужно было заставить себя проглотить хоть что-то. Нельзя же выходить на улицу на пустой желудок. А выходить нужно было, без подарка-то, есть деньги, нет их, на день рождения не придешь.

Она вяло жевала хрустящую на зубах бисквитную крошку, запивала огненным чаем, и раз за разом набирала номер своего соседа по даче.

Все-таки Филипп Иванович, невзирая на обещание, не брал в руки мобильный.

– Вот задам я вам, Филипп Иванович! – выпалила Лия в сердцах и стукнула своим мобильным по столу. – Нельзя же быть таким, в конце концов!

Ему было можно, и он об этом знал и частенько этим пользовался. Пускай негласно, без признаний, но они любили и нуждались друг в друге. Потому он и мог иногда поворчать или покапризничать, а она сделать вид, что обиделась.

Ладно, перезвонит позже. А сейчас нужно собираться и пускаться на поиски подарка, а для начала не мешало бы отревизировать содержимое кошелька.

Она приняла душ, тщательно причесала волосы, оделась и принялась выворачивать все карманы и отделы имеющихся у нее сумок. Искала и чертыхалась. Чертыхалась и искала.

Ну, нельзя же было быть такой недальновидной! Полторы тысячи рублей, и только-то! Что делать с этими деньгами?! Положить в конверт в качестве презента или купить Светке огромного мохнатого пса? Стыд и срам...

Ее отчаяние накалялось все сильнее с каждой бесплодной попыткой отыскать хоть одну завалившуюся за подкладку сотню долларов.

Ничего не было. И надежды тоже. Истаяла, истлела, испарилась. Спасти ее могло только чудо. Сеть там, к примеру, в банке начала функционировать. Или в кармане ее шубы с прошлой зимы завалялся клад.

Клада не было, в банке снова ответили вежливым отказом, зато Гольцов ее снова удивил. И на этот раз приятно.

Он оловянным солдатиком стоял у нее на пороге, с трудом удерживая в руках два огромных букета.

– Привет, – поздоровался он по-свойски.

– Здрассте, – проговорила она и кивнула для убедительности.

Она так растерялась его визиту, что даже не сразу пригласила в дом, изумленно переводя взгляд с цветов на большую коробку, прислоненную к лестничной решетке. Потом молча посторонилась, пропуская его, и лишь потом спросила:

– Что там?

Палец ее при этом указывал на коробку.

– Там? Там подарок для вашей подруги.

– Цветы тоже ей?

На душе у нее сразу стало светло и покойно. Ну, вот как все хорошо разрешилось. Ей теперь и деньги станут не нужны для подарка. А завтра она непременно укатит на дачу, а там уж и без денег не пропадет. Там у нее другой клад имеется – Филипп Иванович. Тот много надежнее всех глобальных банковских сетей и счетов, вместе взятых.

– Цветы? – снова переспросил Гольцов. – Этот букет ей, а этот вам... Тебе... Можно на ты?

– Валяй, – с улыбкой напомнила ему Лия вчерашнее разрешение, взяла букет в руки и на всякий случай поинтересовалась. – А это по какому случаю?

– А просто так! – смешливо хмыкнул Гольцов, продолжая топтаться у ее порога. – Был такой мультик в моем детстве. Где звери дарили радость друг другу просто так и в этом находили истинное счастье. Или я что-то путаю?

– Был! И в моем детстве тоже! Про зверей не помню, а вот про это самое счастье помню очень даже хорошо. – Лия продолжала улыбаться, прижимая букет к груди. – Про то, которое в том, чтобы дарить его кому-то, делиться, одним словом...

Гольцов посмотрел на нее как-то странно. На высокие, свежевыбритые скулы выползли два бордовых пятна и медленно двинулись по щекам к подбородку. Надо же, наш рыцарь, оказывается, и краснеть умеет. Что же его так смутило?

Гольцов объяснять причину своего смущения не стал. Посидел у нее немного в гостиной, поглазел в телевизор. От кофе с чаем отказался. Заручился ее заверением быть готовой к семнадцати тридцати и ушел. А Лия все оставшееся до вечера время посвятила тому, что доводила свою красоту до совершенства. Тонирующий бальзам на волосы. Маски на лицо, плечи, руки. Утонченный макияж, укладка, маникюр. В недалеком прошлом она бы непременно наведалась в салон красоты. Лия посещала его уже несколько лет и имела карточку постоянного клиента, и обслуживалась без очереди. Но сегодня... Сегодня она проснулась нищей. Что будет завтра, она пока не знала, но на сегодняшний день ее лишили привилегии отдаться в руки профессионалов.

К половине шестого Лия была полностью готова, и, судя по восторженному блеску в темно-серых глазах соседа, сработала не хуже, чем мастера салона.

Они поехали на ее машине, его показалась слишком уж простоватой для того впечатления, которое она готовила для приятельниц. Ехали, почти не разговаривая. Гольцов ее ни о ком и ни о чем не спрашивал. Она не стала навязывать ему ознакомительный экскурс на предмет того, кто и что из себя представляет, пускай все идет так, как должно идти.

Но, черт побери, все сразу пошло не так. Все буквально!

Когда они вошли в гулкий, пахнущий свежей краской подъезд, Гольцов вдруг сказал:

– Лия, если мне там будет неудобно, я уйду. Ты не обижайся, но я так сделаю.

– Ты хочешь сказать, что оставишь меня там одну, если тебе что-то или кто-то там не понравится?!

Лия, если честно, растерялась. Такого поворота она не ожидала. Рассчитывала на его твердое плечо до самого конца, раз уж он так красиво начал. И потом, что ему там может не понравиться?!

– Мало ли... – туманно пояснил Гольцов, дернув широкими плечами под шикарным светлым пиджаком.

Тогда она еще не понимала, что он имеет в виду. Но когда, переступив порог Светкиной квартиры, наткнулась на возмущенно изумленный взгляд Игоси, поняла все сразу.

Гольцов опасался встречи с теми людьми, что оставили его в одиночестве в его прежней жизни. И опасался, как оказалось, не напрасно.

Игося, не дав ей опомниться, сдержанно поздоровался с Гольцовым и тут же увлек ее на кухню. Закрыл дверь, для верности привалившись к ней спиной. И зашипел, и зашипел...

– Ты кого сюда приволокла, Лийка?! – возмутился он для начала. – У тебя голова с мозгами на месте или нет?!

Не будь ей так любопытно, она бы мгновенно поставила Игосю на место. По ряду причин. Одной из которых являлась та, что их давнее, полустершееся из ее памяти знакомство не дает ему права говорить с ней в таком тоне. Кто он такой, чтобы учить ее, с кем и куда ходить?!

Но любопытство-то разбирало! Еще как разбирало!

Где, когда, каким образом пересекся Гольцов с этим напыщенным индюком? Что могло связывать их тогда, когда Дима еще был влиятелен и удачлив?

– Я не понимаю тебя, Игорь, – сдержанно ответила Лия и на всякий случай отошла подальше к окну.

Не приведи бог, Галка ворвется и заподозрит их в чем-то запретном, тогда можно смело уходить с намечающегося торжества, не успев переступить порога гостиной, где находился накрытый к ужину стол.

– А че тут понимать?! Это же уголовник!!! Это же Гольцов, я не ошибся?! – зловещим шепотом продолжил Игося.

– Нет, ты не ошибся. Это действительно Гольцов Дмитрий Игоревич.

– Какой к чертям Игоревич?! Это раньше он был Игоревичем, а сейчас он тля болотная! Где ты его откопала, Лийка?!

Игося откинул полу пиджака, извлекая из кармана брюк огромных размеров носовой платок, больше похожий на обеденную салфетку. Живот его при этом некрасиво выперся наружу. И Лия заметила, что две пуговицы на его нежно-голубой рубашке оторваны. И в прореху проглядывает лохматый пупок. Фу, гадость какая! Она поморщилась. Игося между тем вытер вспотевший лоб, скомкал платок и сунул его обратно, заставив ее снова любоваться на свое волосатое брюхо. И этого человека можно ревновать?! Нет, она определенно ничего не смыслит в отношениях полов. И не поймет никогда, как можно прижиматься своей щекой к такой вот щеке, как у Игоши: толстой, вялой, потной. Бр-рр...

– Я откопала его по соседству, Игорь, – ответила она после непродолжительной паузы.

– Как это?! Как это по соседству?! Что ты имеешь в виду?!

Он выкатил на нее водянистые крупные глаза в обрамлении набрякших толстых век, ну жаба жабой, а не мужик. То ли дело Гольцов!

– Он живет в квартире напротив. – Лия сделала нетерпеливый шажок от окна. – Нам не пора? Твоя Галя, она...

– Все в порядке с моей Галей. – Игося отмахнулся от нее вялой, будто безжизненной рукой и тут же задумчиво пробормотал: – Хочешь сказать, что Гольцов купил квартиру на одной площадке с тобой?

– Ага! Или я купила квартиру на одной площадке с Гольцовым! – Лия зло рассмеялась. – Подобная последовательность для тебя что-то меняет, Игорь?! Идем уже!

– Идем, идем... – Он как-то суетливо отпрыгнул от двери, принялся тут же поправлять редкие волосенки на крупной голове, теребить полы пиджака, то ли одергивая, то ли отряхивая, а потом посмотрел на нее со значением и говорит: – Для меня, Лия, это ничего не меняет. А вот для тебя может...

Она забыла о его пророчестве ровно через минуту. Как только вошла в гостиную и увидела бедного Гольцова, отбивающегося от алчных ее приятельниц, так сразу и позабыла.

Дмитрий Игоревич, в буквальном смысле загнанный в угол, смотрел на Светлану с Галкой оторопело и уже с заметным негодованием. А девки, прямо скажем, оборзели. Верещали, вздыхали и все время допрашивали, допрашивали, допрашивали...

Ему еле удалось от них отбиться. А когда удалось, он уже от Лии не отходил ни на шаг. Рядом сидел с ней за праздничным столом. Рядом был, когда все танцевали. Рядом, когда гости принялись дурачиться и затевать всякие двусмысленные игры: начали с фантов, закончили «бутылочкой».

Лия играть в «бутылочку» отказалась наотрез. Стоило ей представить себя целующейся с Игосей, как ее тут же начинал донимать приступ тошноты.

Гольцов тоже играть не стал, отираясь с ней рядом. Был он скучен, безынициативен, и даже ни разу не пригласил ее танцевать, что, признаться, ее немного разочаровало. Она бы станцевала с ним, чего такого-то! Танцевать – не целовать. Но Гольцов не пригласил, и через пару часов их пребывания в гостях принялся нетерпеливо поглядывать на часы.

Лия разозлилась на него и ушла из гостиной в кухню. Там шла шумная возня с намечающимся чаепитием. Из двухметрового холодильника выгрузили огромный, будто телевизор, торт в кремовом розарии. И верещали теперь над ним без умолку, ведя обсуждение, с которого боку его следует начать резать.

Здесь с ее испорченным настроением Лии тоже не было места, и она решила вернуться назад к гостям. Вышла с кухни, прикрыла за собой дверь. Сделала пару шагов в направлении коридора, и тут...

– Что Игорь? Тебе больше всех надо, да?

Этот голос, без сомнения, принадлежал Гольцову. Только сейчас он звучал совершенно иначе. Не так, когда Дмитрий обычно разговаривал с ней. И настолько поразительной была эта перемена, что Лия сразу даже не смогла распознать, чего в этом голосе сейчас было больше: угрозы или ненависти.

Вот уж никогда бы она не подумала, что раздавленный обстоятельствами, одинокий и всеми брошенный Гольцов может кому-нибудь еще и угрожать. А он угрожал, сомнений не было.

– Еще раз увижу тебя рядом с ней, башку твою плешивую откручу, понял?!

Игося отчетливо икнул, а потом еще и еще раз, и все это молча. Боится? Наверное... Но от былого напора, с которым тот наскакивал на нее, утащив в Светкину кухню, не осталось и следа. Что за дела, интересно?..

– Что ты ей сказал, Гоша?! Быстро и по слогам... Что ты ей сказал?! – с прежним напором зазвучал голос Гольцова после непродолжительной паузы.

И Игося вдруг захрипел и закашлялся. А Лия перепугалась.

Что там, интересно, происходит сейчас? За коридорным углом что: кого-то душат или пытаются убить?!

И она сделала вперед еще несколько шагов, чтобы не продолжать догадываться, а увидеть, убедиться.

Мужчины, будто тайные любовники, мгновенно отпрянули друг от друга. Оба всклокоченные, вспотевшие, с багровыми лицами. Пиджак у Игоси сполз с толстых плеч. Рубашка в том месте, где на ней отсутствовали пуговицы, разъехалась, выставив на обозрение нагое некрасивое тело. Гольцов в сравнении с ним безусловно выигрывал. Если не считать надорванного кармана на пиджаке да раскрасневшейся физиономии, то он почти не пострадал.

– Вы что же, дрались здесь? – Лия подбоченилась, нахмурившись, и посмотрела на них холодно и зло, как обычно смотрела на подопечную шпану. – Или тайной страсти предавались? Отвечать!

Гольцов, надо отдать ему должное, даже и бровью не повел. Отвернулся, ссутулился и через минуту растворился в дверном проеме гостиной. А Игося, стоило Дмитрию Игоревичу исчезнуть, вдруг жалобно всхлипнул. Поднял на Лию несчастные глаза и, судорожно поправляя на себе одежду, прошептал сдавленно:

– Я же говорил тебе! Предостерегал!.. Зачем ты его сюда привела?! Зачем?! Он страшный, опасный человек!

– И чем же он опасен? – Лия недоверчиво сморщилась.

Игосе она не особенно верила, тот хоть и не слыл вруном, но приукрасить что-либо, сгустить краски было его коньком.

Чем мог быть опасен Гольцов, она не представляла. Мишаня во всех подробностях рассказал ей его историю. И она не усмотрела в ней ничего такого, что могло бы навредить ей каким-то образом. Ей случалось соприкасаться и с куда более серьезными обстоятельствами. Ничего, уцелела. Чего же тогда Игося стонет?..

– Ну! Чего молчишь, Игорь? Чем Гольцов может быть мне опасен? – поторопила она его с ответом, да еще и немилосердно стукнула его по жирной спине между лопаток. – Говори! Что такого знаешь ты, чего я не знаю?!

Игося молчал непозволительно долго. Из гостиной уже начали выглядывать любопытные. Из кухни мимо них успели пронести торт, и гвалт теперь за столом поднялся невообразимый. Сейчас кто-нибудь, Галка его, например, обязательно вспомнит о них, и тогда все. Тогда она уже никогда не узнает, что Игося имел в виду. Встречаться с ним где-то совершенно не входило в ее планы. Да у нее и координат его никаких не было. А начни узнавать у Светки, та тут же начнет задавать вопросы. А то еще, чего доброго, Галке ее сдаст по-свойски. А оно ей нужно?..

– Его оправдали, если я осведомлена достаточно точно, – чуть мягче произнесла Лия, зашла с другого бока и, превозмогая брезгливость, осторожно подняла его лицо за подбородок. – Ну, Игорек! Чего молчим? И даже не оправдали, а выпустили из-под стражи, не доведя дело до суда. Так ведь?

– Так, так... – кивнул Игося, плотнее укладывая свой подбородок в ее ладонь.

– Ну! Чего же тогда? – Лия быстро отдернула руку и незаметно для него вытерла пальцы об юбку, передернувшись: ну до чего же противный... – В чем опасность заключается, не пойму?

– А в том! – просвистел ей на ухо Игося, украдкой из-за ее плеча поглядывая на дверь гостиной, которую кто-то догадался закрыть. – В том, что ни черта там понятно не было! И ни хрена никто не доказал, виноват он был или нет в смерти той обколотой дуры. Списали на несчастный случай, только...

– Что только?

Игося ее нисколько не удивил. Лия что-то подобное уже слышала от Мишани. И про догадки, и про предположения. Не обошел вниманием ее бывший муж и кривотолки, блуждающие в кулуарах их города. Все это они обсудили, сидя за бутылкой вина на ее кухне.

Но тут Игосе все-таки удалось ее удивить.

– Болтали одно время, что будто бы на нарах этот хитрозадуманный Гольцов специально долго отсиживался.

– Как это?

– А так, боялся мести. – Игося, заслышав скрип открываемой двери гостиной, моментально вжал голову в плечи и умолк.

Пока мимо них промчались на кухню за свежей партией салфеток и кипятка, пока вернулись обратно, пока снова не закрылась дверь, он молчал. Лия еле сдержалась, чтобы не начать его трясти. Удержала лишь природная брезгливость. Еще раз дотронуться до Игоси было выше ее сил. До того он был неприятен, ужас просто...

– Чьей мести он боялся? – поторопила Лия гневным шепотом. – Чего ты мямлишь?! По слову из тебя, что ли, выколачивать?! Давай, говори! Чьей мести он боялся? Родственников этой девушки?! Жениха, мужа, брата, свата?..

– Каких родственников, скажешь тоже! – Игося фыркнул по-лошадиному и даже осклабил крупные, будто зрелые кукурузины, зубы. – Какие могут быть родственники у наркоманки занюханной?! Кошки блохастые? Не-еет, Лийка. Дело не в родственниках, ни черта! Дело было в больших, влиятельных ребятах, что начали вдруг проявлять пристальное...

На этом их общение прервалось. Внезапное появление Галки скомкало их диалог. Невысокая и полненькая, с круглым, будто блин, лицом и всклокоченными кудряшками, она выскочила из гостиной. Рассмеялась делано и тут же, без лишних политесов, поволокла Игосю за собой обратно в полную веселого гомона комнату. На Лию Галка принципиально не смотрела. Один лишь раз удостоила ее взглядом, но каким!

«Мало тебе, да?! – говорил ее взгляд. – Своего мало, на чужого польстилась, кошка!!!»

Лия не обиделась. Плевать она хотела на Галкино ущемленное женское самолюбие. Ее теперь другое разжигало.

Что за тайны громоздятся вокруг ее соседа?! Что за темное-темное прошлое, продолжающее темным же шлейфом за ним влачиться?! Неужели все то, что нашептал ей тут Игося, имеет под собой какой-нибудь смысл и продолжение?! И Мишаня либо чего-то не понял, либо не знал. Но тогда ведь... Тогда ей нужно держаться от Гольцова подальше. Ах, как неловко вышло с этим приглашением! Как неловко...

Веселиться ей совершенно расхотелось. Она и раньше-то не преуспела в этом, а теперь и подавно. Вот дался ей этот Гольцов, что стоило из-за него так ломать голову! Что их может связывать теперь, чтобы так вот мучиться?

Сейчас они вернутся с дня рождения. Разойдутся по домам, и все. На этом, возможно, их общение и закончится. Без всякого продолжения, без всяких надежд и все такое...

Нет, это точно от безделья! На работу надо выходить. Звали же. Не так давно снова звали. Тем более что жизнь сама заставляет, заблокировав ее счет в банке. Выйдет на работу, и все забудется. И не до того станет. Некогда будет копаться в чьих-то прошлых ошибках. Своих проблем прибудет, хоть отбавляй.

Домой они возвращались все так же, не разговаривая. Только теперь молчание стало совсем другим. Ей в нем было неуютно и одиноко даже.

Гольцов отвернулся и всю дорогу таращился в окно, хотя давным-давно стемнело и ничего, кроме стремительного бега уличных фонарей и светящихся рекламных щитов, не было видно. А он все равно что-то там высматривал и к тому же молчал. И молчал так многозначительно, что Лии с каждой минутой становилось все паршивее.

Зря она все же затеяла эту колготу с днем рождения. Хотя Света и рада была и долго благодарила, провожая. Лия ничего хорошего за этот вечер не испытала. Вспоминать о том, что причина ее плохого настроения кроется в том, что она пригласила с собой Гольцова, не хотелось. Сразу начинало закипать раздражение на саму себя, а раздражаться было нельзя. Нужно было себя пожалеть. Она ведь и правда достойна жалости. В кои-то веки сподобилась выбраться из дома в люди с мужчиной, и такой конфуз...

– Всего доброго, – пустым голосом произнес Гольцов, ковыряясь ключом в замке своей квартиры и, даже не обернувшись в ее сторону, через минуту скрылся за своей дверью, правда, успел обронить запоздало: – Как-нибудь увидимся...

А вот это вряд ли! Лия усмехнулась безрадостно.

Вряд ли у них теперь получится увидеться. Понятно же, что Игося огромным жирным черным котом пробежал между ними. И не столько он сам, сколько его предостережения. Может, и стоило ей с ним увидеться где-нибудь на нейтральной территории и расспросить поподробнее, чтобы составить собственное видение и...

А разве ей это нужно?! Зачем?! Зачем, господи, ей копаться в незавидном прошлом своего угрюмого соседа, которого еще до вчерашнего дня едва замечала? Чтобы нажить себе проблем, не иначе! А из-за чего же еще?! Уж не потому, что он ей дико понравился?

Или все же понравился?

Ну, будь честна сама с собой, Лия. Ты же всегда была честна. Всегда! Понравился тебе Гольцов или нет? Нет, вопрос поставлен неправильно. Понравился ли тебе Гольцов настолько, чтобы начинать усложнять себе жизнь из-за него?..

К ответу, как ни странно, призвать себя не удалось. И возмутиться хотелось в том смысле: а что такого-то, почему сразу проблемы, может, все еще и обойдется... И обругать себя хотелось за малодушие и наивность, это в ее-то годы! И предательская жалость к самой себе снова подступала к горлу. Но и только-то. Ничего путного додумать она так и не сумела. А правильнее сказать, не успела.

Стоило ей повесить на плечики курточку, снять с ног уличные туфли и переобуться в домашние, как в гостиной заверещал телефон.

Мишаня! Было первой мыслью. Мобильный она умышленно отключила, собираясь в гости. Он мог позвонить ей и, не пробившись, начать терзать ее домашний, стационарный телефон.

Сейчас начнется...

Лия быстро прошла коридором в гостиную и, прежде чем взять трубку, поудобнее устроилась в глубоком кресле, готовясь к долгой глухой обороне.

Это был не Мишаня. В первый момент она даже судьбу возблагодарила за такой подарок на ночь глядя. А потом...

– Лия Андреевна? – Голос в трубке показался ей знакомым, но не настолько, чтобы она его с ходу узнала. – Это вы? Я правильно звоню?

– Да, совершенно правильно. А с кем имею радость общаться?

– Это Сергей... Сергей Иванович Тишаков, – представились ей тихим и озабоченным голосом, она бы даже сказала – печальным каким-то. – Мы с вами несколько раз пересекались по службе, еще когда вы работали, Лия Андреевна. Уголовный розыск, старший лейтенант Тишаков. Ну? Не вспомнили?

Конечно... Как она могла его забыть – Сергея Ивановича Тишакова! Кому, как не ему, она обязана была своим увольнением. Нет, не прямо, конечно же, косвенно. И парень был ни в чем таком не замешан и не уличен. Он просто-напросто раскрыл ей глаза. Просто взял и выложил все факты, преподнес, так сказать, на блюде с траурной каймой. И, кажется, даже остался при этом очень доволен собой. И даже хвалился друзьям, что сумел доказать глупой бабе, насколько она может ошибаться в людях. Ей очень подробно доложили, как он хвалился.

А ей вот после всего его бахвальства захотелось удавиться. Но вместо этого она просто уволилась. Уволилась и постаралась забыть. Пока получалось.

И тут вдруг звонит ей этот самый Тишаков, которого она втайне чуть-чуть ненавидела, и заявляет, что они несколько раз пересекались по службе. Это так сейчас принято называть, что ли?! Пересекались! Да он всю ее жизнь и карьеру перечеркнул крест-накрест! Хотя и не виновен был по сути. Но вот взял и перечеркнул...

– Я помню вас, Сергей, – отчество она опустила умышленно, не велика птица, чтобы она его полным именем величала. – Что вы хотели?

Она вытянула ноги в тончайших черных колготках, скрестив их в щиколотках, и теперь внимательно их рассматривала.

У нее были красивые ноги, и она об этом знала. В меру длинные, не тощие, как у некоторых. Колени не пухлые и не острые, нормальные, то, что надо. Пальчики – один к одному. Мишаня не раз признавался, что она сразила его наповал как раз красотой своих ног. Все остальное он рассмотрел уже потом, минуты через три, но поначалу...

Заметил или нет Гольцов, какие у нее ноги? Она и юбку умышленно надела сегодня, чтобы дать ему возможность насладиться зрелищем. Но, кажется, он почти не смотрел. Индюк!..

А что это она опять про Гольцова? Ей вон бывшие коллеги звонят, беспокоятся. И молчат в трубку как-то странно.

– Э-эй, Сергей! Вы все еще там?

– Да, здесь я, Лия Андреевна, – подчеркнуто с отчеством назвал он ее. – Даже не знаю, как вам сказать... Поручили мне, а я не знаю... Как-то так складывается, что я всегда несу вам недобрые вести...

И вот только тут она испугалась. Испугалась мгновенно и по-настоящему. Так испугалась, что дыхание перехватило, и спине стало жарко и противно, а сердце, наоборот, покрылось ледяной коркой и билось теперь о ребра с морозным омерзительным хрустом.

– Что случилось?! Говорите?!

Первой и единственной была мысль о том, что тот малолетний мерзавец, из-за которого она так настрадалась, нашел-таки свой бесславный конец. Погиб, обкололся, опился, замерз в каком-нибудь бомжатнике или на свалке.

Крепко зажмуренные глаза тут же увидели хилое скрученное тело, все сплошь в трупных пятнах. Устремленные в небо остекленевшие глаза, которым она верила. И тонкие пальцы рук, сжатые в крепкие мальчишеские кулачки.

Неужели это случилось?! Неужели?..

– Лия Андреевна, у вас ведь дача имеется в местечке?.. – Тишаков скороговоркой зачитал ей название их деревеньки. – Я ничего не путаю?

– Нет, – она опешила, и тут же выдохнула с облегчением и даже чуть слезу не пустила от радости. – Не ошиблись. Имеется.

Господи! Слава тебе, ничего не случилось с этим малолетним мерзавчиком. Он жив, возможно, здоров, и по-прежнему скитается где-нибудь в окрестностях их города. И теперь возможно...

– Там минувшей ночью случилось чрезвычайное происшествие, – продолжал мямлить Сергей Иванович Тишаков, симпатичный, в сущности, парень, но такой пакостник.

– Чрезвычайное?.. Происшествие?.. – эхом за ним повторила Лия, все еще за завесой своей искренней радости не слыша очевидной угрозы в его затянувшемся вступлении. – Что там?

– Вы, наверное, слышали о банде малолеток, Лия Андреевна? Они убивают пожилых людей, грабят их, пытают.

По-прежнему еще нигде не кольнуло. Единственное, сморщилась от того, в какой неправильной последовательности он все это перечисляет. Изначально должен был сказать, что пытают, потом грабят, а уж потом...

Господи, боже мой!!! Филипп Иванович!!! Он же... Он же там один оставался! И телефон его молчит!!! А он обещал, клялся даже, что отвечать будет.

– Что с ним?! – Она не поняла, выговорила ли это вслух, или лишь подумала.

Но, кажется, выговорила, потому как бестолковый Тишаков переспросил:

– С чем с ним? С домом? С домом вашим, кажется, все в порядке. Пытались взломать замок, но не успели, милиция спугнула и...

– Что с моим соседом?! Сергей! Вы же звоните не из-за того, что кто-то совал в замок моего дома отмычку?! Так ведь?! Что с Филиппом Ивановичем?! Он?.. – Лия запнулась.

Выговорить дальше она бы никогда не смогла. Само предположение было таким сокрушительным, таким ужасающим, но оно не становилось действительностью до тех пор, пока не было озвучено. Казалось, вот стоит ей произнести это вслух, как оно непременно свершится. Потому Лия и запнулась, потому и закрыла тут же рот ладонью, потому и не поняла сразу, что ей отвечает Тишаков.

– Я не поняла, – призналась она, немного уняв бьющееся с треском сердце. – Простите... Повторите еще раз, пожалуйста.

Кажется, Тишаков обиделся. Гундосил что-то минут пять о занятости, об ответственности и о том, что он вообще-то и не обязан, а звонит. И то, что все это лишь из человеческого участия, и еще из-за того, что в деле фигурируют лица, Лие Андреевне даже очень небезразличные.

– Так! Тишаков, заткнись, понял! – взвизгнула вдруг она истерично, тут же опомнилась и чуть понизила голос: – Помолчи и послушай. Нет, неверно... Я буду спрашивать, а ты будешь отвечать, идет?

Сергей Иванович, видимо, от ее наглости лишился дара речи. Или оскорбился до такой степени, что не в силах был возразить. Этим она и воспользовалась.

– Если я правильно оцениваю ситуацию, то ночью в деревне произошло очередное убийство, так?!

Видел бы кто ее лицо в тот момент, не лицо – маска. Одна рука прижимает к уху телефонную трубку. А вторая тянет на коленке колготки, наматывает на палец и тянет, тянет. Тонкий капрон не выдержал силы вонзившихся в него ногтей и шустро побежал стрельнувшими в разные стороны дорожками.

Она этого не видела. Тишаков не видел тоже. Он лишь слышал ледяной голос в трубке, призывающий его к ответу, и в сотый раз каялся в том, что взвалил на свои плечи эту дурацкую обязанность. И не обязанность даже. А как бы это удачнее выразиться... Он решил оказать ей услугу, во! Помнил, как она обиделась на него за прошлое его рвение, вот и подсуетился. Хотел сообщить, что с ее домом все в порядке, и еще кое о чем рассказать. И что получил взамен?!

– Произошло два убийства, – ответил Тишаков со вздохом. – Убита женщина... Пожилая женщина. Игумнова Марфа Елисеевна. Зверски убита.

– И??? – Она уже была почти уверена, что знает, кого Сергей Иванович назовет следующим, но все еще надеялась, все еще пыталась верить в чудо. – Кто еще??? Да не молчи ты, Сережа!!!

– И ее сосед. Филипп Иванович Сыготин. Кажется, так его фамилия. – Тишаков шумно вздохнул. – Это он ночью вызвал милицию. Мы чуть опоздали. Он потому и открыл преступникам, не опасаясь. Видимо, подумал, что это мы приехали. Эй, Лия Андреевна, что с вами?! Лия Андреевна!!! Вот, блин, беда-то! Вы плачете?!

Последних его слов Лия не слышала. Уронив трубку в кресло, даже позабыв отключить ее, она сползла на пол и, скорчившись, принялась орать.

Страшно орать, с привыванием, со стонами, с причитаниями. Не слышала, как в трубке зовет ее по имени и призывает к вниманию Тишаков. Не видела, как замер возле ее двери перепуганный насмерть Гольцов. Замер. Какое-то время стоял и слушал, почти прислонившись ухом к холодному металлу двери. А потом вздохнул и на цыпочках вернулся к себе, хотя собирался уходить, крепко сжимая в руках ручки большой спортивной сумки.

Лия ничего этого не видела и не слышала ничего. Опомнилась, когда в дверь принялись звонить без остановки и попутно барабанить в нее, чем попало.

«Если это Кариковы, убью! – решила она, поднимаясь с пола, и с совершенно озверевшим видом бросилась в прихожую. – Убью, что бы мне за это потом ни было!»

Убивать ей никого не пришлось. На пороге квартиры стоял совершенно потерянный Тишаков Сергей Иванович.

– Лия Андреевна! Простите меня, бога ради!!! – завопил он сразу, не дав ей опомниться. Тут же просочился в ее прихожую, захлопнул за собой дверь и продолжил: – Я же не знал, что этот мужчина... Это мне только что ребята сказали, что с вами работали раньше в сцепке... Что он вам вроде отца был... Ну, почему я снова так облажался, а?! Хотел, как лучше, а получилось, как всегда! Простите меня! Лия Андреевна!!!

– Сережа... Сережа... – всхлипывала она, стоя рядом с ним и обнимая его за шею.

Тишаков был очень высоким, и ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы дотянуться до его долговязой шеи. Разве в другое время она стала бы с ним обниматься?! И уж точно не выскочила бы в коридор босая, а она в спешке растеряла по дороге свои стильные домашние туфли с яркими мохнатыми шарами. И уж, конечно же, не рыдала бы при постороннем человеке, которого к тому же чуть-чуть ненавидела когда-то в прошлом.

– Сережа, как же я теперь без него, а?! – Ее пальчики топталась возле тупых носов его осенних ботинок, а Лия все всхлипывала и приговаривала: – Он же все, что у меня осталось в этой жизни, Сережа!!! Зачем ты мне позвонил, а?! Вот зачем ты мне позвонил?!

– Ну, как же так, Лия Андреевна?!

Тишакову сделалось сейчас гораздо хуже, чем было минувшей ночью, когда они приехали на место преступления. Воротило, конечно же, от вида изуродованного мертвого тела, и крови было невозможно много. Не то чтобы он к виду этого привык за годы работы в милиции, но там была его работа. Там он знал, что и как надо делать. Здесь же...

Здесь он растерялся так, что начали подрагивать коленки от напряжения, а руки свело от невозможного желания погладить ее по растрепавшимся волосам.

А вместо этого он бубнил и бубнил, как заведенный:

– Ну что вы так убиваетесь, Лия Андреевна? Ну, не надо так... Ну, пожалуйста... Лия Андреевна, я прошу вас, успокойтесь!

Она все рыдала и рыдала, прижавшись щекой к его свитеру из колючей домашней шерсти. И не понимала почти уже ничего. Лишь когда он принес ее на руках на кухню, усадил на стул и, набрав в рот ледяной воды, с силой брызнул ей в лицо, она немного затихла.

– Зачем? Не нужно! – возмутилась она, вздрагивая всем телом. – Мне и так холодно! Дай мне халат из ванной, он там на крючке висит. Я замерзла. Колотит так, что зуб на зуб не попадает.

Ему пришлось принести ей халат и укутать ее, как младенца в пеленку. Потом пришлось греть воду и поить ее чаем пополам с какими-то каплями, на которые она указала ему вмиг ослабевшей рукой. А потом еще сидеть возле нее почти час и повторять, и повторять одно и то же. Как приехали, как вошли, как обнаружили тело.

– Как он умирал?! – Лия подняла на него исказившееся до неузнаваемости от чудовищной боли лицо. – Долго?! Его тоже... пытали?!

– Нет, – хоть в этом он смог ее утешить. – Нет, его убили ударом ножа прямо в сердце. Удар был профессиональным, точным, ваш сосед умер мгновенно.

Он по-прежнему почтительно ей выкал, тогда как она давно растеряла все дистанционные приличия. И на «ты» его, и босиком при нем, и обнимала, и даже позволила нести себя на руках. А потом еще кутать халатом и чаем с лекарством поить. И это все при том, что она его когда-то чуть-чуть ненавидела, потому что он...

– Слушай, Сережа, – она вдруг начала что-то припоминать, лекарство делало свое дело, стало чуть легче и ее мыслям, и сердцу, что зашлось от горя и страшной потери. – А ты когда позвонил, ведь не знал, что Филипп Иванович... Что он...

– Нет, не знал, – тут же поспешил Тишаков с ответом, заметив, как снова наливаются слезами ее глаза. – Не знал.

– А чего звонил тогда? Ведь не из-за дома моего беспокоился, так ведь? Там и брать нечего. Денег там нет, – тут она вспомнила о собственном заблокированном счете и добавила со вздохом: – Их и нигде нет сейчас. Ни там, ни здесь... Господи, на что же я его хоронить стану, а?! Что же мне делать???

И она снова расплакалась горько и безудержно. И Тишакову снова пришлось ее утешать. Он просто из сил выбился, кружа вокруг нее наседкой. А ему ведь еще надлежало вернуться в отделение и допросить подозреваемого, которого им просто чудом удалось задержать. А потом еще чесать через весь город к себе домой. Хотя домом назвать девятиметровку в коммуналке язык не поворачивался, но это было его жилье, и он его по-своему любил.

В комнате у него имелся широченный мягкий диван с дюжиной ярких цветных подушек, на который бы он сейчас с удовольствием упал и выспался первый раз за неделю. И еще большой плазменный телевизор имелся вполовину его крохотной стены. И ковер пушистый под ногами. Хотелось ему всего этого, что поделать. Пускай тесновато, зато с комфортом и красиво. Шкаф вот еще купит угловой, он вместительный и места не так много занимает. Он видел такой. Пускай дороговато, не беда. Накопит как-нибудь...

А вместо этого ему приходится утешать бедную Лию Андреевну, и конца и краю не видно его утешениям. Вот угораздило его проявить участие и позвонить ей!..

– Так с чего ты позвонил мне вдруг, Сережа? – Лия громко высморкалась в носовой платок, вытерла глаза рукавом пушистого халата и посмотрела на него с подозрением. – Что на этот раз ты хотел сообщить мне, а? В последний раз ты общался со мной только для того, чтобы преподнести мне неоспоримые доказательства вины моего подопечного, а что на этот раз?

– Почти то же самое, – произнес он невнятно и тут же снова запоздало раскаялся.

Неужели он и правда думал, что она способна будет оценить его рвение?! В прошлый раз не сработало, хотя и ждал ее похвалы и одобрения. С чего решил, что сейчас сработает?

Идиот! Где-то умный, а здесь дурак дураком оказался. Не делай добра, не получишь зла, любил говорить его дед. Прав был, потому что жизнь прожил и мудрецом слыл среди соседей. Не послушался вот его наставлений, полез, теперь вот получи...

– Что ты этим хочешь сказать?! – Лия выпрямилась на стуле струной и, сложив руки на коленках, повторила с возрастающей настойчивостью: – Что ты этим хочешь сказать?! Отвечай немедленно! Что почти то же самое?!

– Задержан подозреваемый по делу о нападениях на престарелых граждан и жестоких убийствах в районе, – проговорил Тишаков, отворачиваясь, только теперь он окончательно понял, какую глупость затеял. Благодарности за его весть ему тут уж точно не видать. – Вы ведь слышали, что поговаривали, будто бы это группа подростков? Слышали, Лия Андреевна?

– Д-да, с-слышала, – еле протолкнула она сквозь осипшее от горя горло. – И что с того?!

– Ну вот... – Как преподнести ей то, что он для нее уготовил, Тишаков уже не знал. Вроде готов был, а теперь...

– Что вот?!

– Один из них задержан, Лия Андреевна.

Он не мог повернуться и посмотреть на нее, стало так стыдно, что загорелись уши. На что он рассчитывал, позвонив ей, интересно?!

– И кто он?! – Руки, до того момента безвольно лежащие у нее на коленях, взметнулись вверх и вцепились в ее горло. – Ты хочешь сказать, что это...

Вот если он сейчас произнесет ЭТО имя, она точно не выдержит и... либо сойдет с ума, либо бросится головой вниз с балкона.

Вот за что ей все это, и все именно сегодня, господи?! За что?! А может, она все же ошибается, и это не Сашка?! Не ее любимец – голубоглазый, осиротевший еще в младенчестве, несчастный мальчуган. Тот самый, что напропалую пользовался ее любовью, и тот самый, который несколько раз по ошибке назвал ее мамой и ради которого она готова была...

– Ты хочешь сказать, что это он?! Саша Сушков?! Вы задержали Сушкова?!

В глазах потемнело, будто все освещение в ее кухне разом погасло. Да что там в кухне! Во всем городе, во всем мире погасло. И мир погас, или сузился, скукожился, сделавшись размером с копеечную монетку образца шестьдесят первого года – забытую и бесполезную ныне.

Ведь если он сейчас назовет это имя, ее жизнь не будет стоить даже этой бесполезной копеечной монетки. Он у нее просто украдет ее жизнь своими страшными обличающими словами.

А может, она все же ошибается, и это...

– Да, Лия Андреевна. Это ваш бывший подопечный – Сушков Александр Александрович, – вогнал Тишаков в ее гроб последний гвоздь. – Он взят буквально с поличным на месте преступления...

Глава 8

С Сушковым Александром Александровичем она впервые встретилась в подвале восьмиэтажного дома. И не встретила даже, а отловила. Юрким оказался, мерзавец. Просто, как угорь, скользил меж пальцев. Великих сил ей тогда стоило удержать его за грязный капюшон хлипенькой курточки. Та трещала по швам, но не поддавалась. Вынырнуть из рукавов и убежать, оставив нехитрую одежонку в руках ментовской суки, так называли ее за глаза беспризорники, он не смог. Куртку стало жалко, как потом он признался ей, шмыгая сопливым носом. Больше-то одевать было нечего.

– Стой ты, гаденыш! – прикрикнула Лия, вцепившись в его запястье, такое худющее, такое синее, что казалось прозрачным. – Куда рвешься-то?!

– Отпусти, сука! – звонким голосом солиста из пионерского хора прокричал в ответ тогда Сашка. – Все равно убегу!

– Куда, господи?! Куда же вы все бежите?! – уже тогда ей вдруг сделалось его жалко, и за ручки его тоненькие, и за шейку слабенькую, что, как карандаш в стакане, болталась в растянутом вороте грязного свитера с чьего-то плеча. – Куда, ребенок?! Не навалялся под трубами этими? Чистой постели тебе не надо? Поесть не надо?..

– Да! – фыркнул он тогда недоверчиво и глянул на нее исподлобья своими чистыми небесной голубизны глазищами.

И так он глянул, что внутри у нее мгновенно все перевернулось не по-хорошему.

– Жрать! Дадите вы жрать, как же! – продолжил возмущаться звонкоголосый Санька, по-прежнему вырываясь из ее рук, но делал это уже без былого азарта, по привычке скорее. – По мордасьям насуете да в обезьянник сунете, а потом по детским домам разошлете.

– А хоть бы и в детский дом, разве там хуже? – Она знала, как там, но возразить ведь должна была, хотя бы из чисто педагогических побуждений.

– А ты там была??? – Голубые глазищи вытаращились с таким изумлением, что ее снова нездорово передернуло. – Ты вот там была, п...шь только?! Тебя что, мать с отцом тоже из роддома не забрали? Или потом бросили? А образование да погоны тебе в детдоме нацепили, да?! Не дурак, знаю, сколько стоит твой институт гребаный. В детдом она меня собралась отправить! Думаешь, там жрать дадут?!

– А что, нет? – Ее уже вполне конкретно колотило, мальчишка был совершенно другим, совершенно непохожим ни на кого, с кем ей раньше приходилось иметь дело. – Разве там не накормят?

– В карцер там меня посадят для начала, поняла?! В карцер, а потом на кашу гороховую. А у меня с нее кишки болят. А мне ее все равно суют. Жри, говорят, если сдохнуть не хочешь. А я, может, и хочу сдохнуть, поняла, ты, сука ментовская!!! Хочу сдохнуть!!!

Ее едва не вырвало. Не от оскорбления, к таким выпадам со стороны подопечных она привыкла. А вот от этой его десятилетней безысходности.

Как?.. Как нужно стараться, чтобы лишить ребенка желания жить?! Что для этого нужно сделать?! Или, наоборот, чего нужно не делать?!

Их в тот вечер – всех пойманных – действительно для начала сунули в обезьянник. Не надолго, минут на сорок. Хозяйки карантинного приемника не оказалось на месте. Куда-то отошла, может, в магазин, может, еще куда. Вот и пришлось сорванцам сидеть в обезьяннике на пару с бомжом. Тот мгновенно оживился такому соседству и принялся травить пацанам байки из своего героического прошлого.

А Лия едва с ума не сошла от всего этого. Металась между своим кабинетом, дежурной частью и обезьянником и кричала на кого-то беспрестанно. Чего кричала, кому кричала? Она и сама не знала толком. Знала просто, что хочет как можно быстрее вызволить ребят оттуда. И не столько всех, сколько этого вот голубоглазого, Сашку Сушкова. Мудрого и трогательного в своем озлобленном отчаянном одиночестве.

Хозяйка приемника-распределителя все не шла и не шла, а она все металась и металась. Потом не выдержала, выскочила из отделения и помчалась в ближайший гастроном. Купила там три буханки хлеба, пару килограммов недорогих сарделек и побежала обратно.

– Лия Андреевна, – заканючил сразу дежурный. – Не положено же...

– Сиди и помалкивай, – гавкнула она на него, и так посмотрела, что дежурный мгновенно стушевался. – Тебя посадить за решетку да жрать не давать...

О том, что за решетку в основном за праведные дела не сажают, она немного позабыла. Помнила лишь про Сашку и про то, что жрать он хотел, и ни на что уже в своей маленькой короткой жизни не надеялся.

Ребята накинулись на хлеб и сардельки, как голодная собачья стая. Выхватывали друг у друга, рвали зубами, толкались, ругались по большей степени матом. А она стояла по обратную сторону решетки и наблюдала с помертвевшей душой за тем, как ест ОН – несчастный мальчишка с самыми прекрасными на свете глазами – Сушков Александр Александрович.

Тогда она еще ничего о нем не знала, просто проявила человеческое участие, как потом квалифицировали ее действия коллеги. Простое человеческое, не профессиональное, нет.

А когда узнала о нем все и во всех подробностях, впервые за все время работы в инспекции по делам несовершеннолетних, проревела весь вечер.

Родители от него отказались еще в роддоме. Не родители, а родительница, правильнее сказать. Отца-то никто и никогда не видел и не знал. А вот мамаша...

Не захотела, короче, она – колесящая по жизни с дальнобойщиками – взваливать на себя такую вот обузу в образе вопящего и пускающего слюни карапуза.

– Это же конец личной жизни! – воскликнула она в больнице и непонимающе захлопала длинными ресницами небесно-голубых глаз.

И как это, правда, ее не понимают? Все же очевидно, а они ругаются, стыдят, призывают...

О том, что мальчишка скитался по детским домам с рождения, она, конечно же, не знала и не догадывалась. А может, и не помнила уже о нем давно, как-то стерлось из памяти бегом тяжелых колес на сотом километре.

А бедный Сашка поскитался за свои десять лет!..

То ли у него в крови была такая вот цыганщина, доставшаяся в наследство от непутевой матери. То ли судьбой все это заранее было предопределено, но нигде и никогда он не жил больше года. Кочевал из одного детского дома в другой, от одних приемных родителей к другим. Его же брали, и даже в очередь на него становились, так был хорош, паршивец. А он вот никак не приживался нигде, как капризный экзотический цветок...

– Почему? – спросила она его днем позже, тайком уведя в соседнюю с отделением столовую. – Почему ты так нигде и не жил больше года? Что за любовь такая к передвижениям.

– Не-а, это не любовь. – Сашка громко стучал ложкой о дно тарелки, из которой он в мгновение ока вылакал борщ. – Это как раз, напротив, неприязнь, во! Неприязнь и позиция непримирения.

– Чего, чего?! – Лия вытаращилась на него с изумлением, о том, что один из приемных родителей был психолог с ученой степенью, она тогда тоже еще не знала. – Какая позиция?!

– Непримирения. Бунт своего рода против произвола взрослых! – Он улыбнулся ей неподражаемой своей улыбкой. – Вы ведь все такие разные, знаете... Кто требует чистоплотности физической, кто моральной, кому насрать и на то и на другое, ему бы денег побольше в дом приносили.

– Какие же с тебя-то деньги можно было брать?! – Она вообще уже ничего не понимала.

– Как какие?! Самые обыкновенные! Те, что я заработал... Вы позволите, я второе съем, остывает же, – его худые руки юрко выскочили из широченных рукавов, ухватились за край тарелки с картошкой в хороводе трех огромных шницелей и потянули. – Вы простите меня за те оскорбления, что я, не сдержавшись, выпалил в момент душевного потрясения. Я же не знал, что вы так благородны...

Было от чего сойти с ума! Лия и сошла. И возилась потом с ним не месяц и не два, а много больше. Для начала нашла для него достойное место среди самых лучших детских домов. Потом долго и плодотворно общалась с директрисой и о том, чтобы внимание было уделено, и о том, чтобы не обижали, и о многом, многом другом...

Она и подарки ему возила туда по выходным. Когда из одежды, когда из еды, хотя и возмущались работники детского дома. У них же все буквально было, зачем это, это уже лишнее!

А она все равно возила Саньке то рубашки, то свитера, то джинсы, то печенье, то тортики. Он принимал ее подарки всегда с благодарностью. И ждал ее почти каждый выходной, повиснув на кованых воротах детского дома.

Они подолгу гуляли, когда она приезжала. Парк там был великолепный, с аккуратными дорожками, газонами, клумбами и парой крохотных фонтанов. Было много скамеечек и площадка для настольного тенниса. Сашка усаживался прямо на стол и, восторженно сверкая глазами, рассказывал ей обо всем. И вот однажды вдруг ни с чего и назвал ее мамой. Смутился поначалу, извинился и ушел спустя пять минут. А Лия опять проревела большую часть ночи.

Потом с его великолепных губ еще несколько раз срывалось его осторожное «ма».

И вот как-то однажды, муторным осенним утром, занавесившимся от всего мира плотной сеткой холодного дождя, Лия поняла, что хочет, чтобы этот мальчишка жил с ней рядом. Чтобы, просыпаясь воскресным утром, осторожно скребся в дверь ее спальни и громким шепотом просил горячих блинчиков. Чтобы приносил двойки и прятал от нее дневник, привирая, что сдал его на проверку. Чтобы гонял в футбол на соседнем стадионе и приходил потом домой с разбитыми коленками и вспотевшим чубом. И рассказывал бы ей о том, как Серега сбил его у самых ворот. Ну и пускай, ему же совсем, совсем не больно. И морщится он совсем не от йода, а оттого, что в глаз ему пыль попала, когда...

Ничего этого не случилось в ее жизни. Ни в ее, ни в Санькиной.

Она попросту опоздала.

Хотела, что называется, как лучше, а получилось как всегда.

Хотела сделать ему сюрприз, постепенно собирая документы на усыновление, а он в это время обдумывал план очередного своего побега. И ведь убежал! Да так далеко, что она его еле нашла. А когда нашла, оказалось, что снова опоздала.

Санька влип в чудовищную историю с грабежами торговых палаток, с избиением сторожей, со сбытом краденого. Ужас просто какой-то! Нет, сначала он связался с ребятами, много старше его по возрасту, и скитался с ними по стране, а потом уже влип в эту историю.

Лия билась, словно рыба о толщу льда, пытаясь ему помочь. И даже всерьез подумывала о том, чтобы нанять мальчишке хорошего адвоката, надо было уберечь его от колонии, так как до тюрьмы он еще не дорос. Носилась с ним, как с собственным ребенком. Обнимала, кормила, обновляла гардероб, так как он почти все успел износить либо продать. Целовала в чумазые щеки и тешилась его заверениями о том, что он совсем, совсем ни при чем.

Она поверила Саньке Сушкову, как никогда и никому не верила в жизни.

И тут является Тишаков с его правдой и раскрывает ей глаза. И советует проявить твердость и профессионализм в общении с подследственным и цитирует этого самого подследственного.

Это ее добило. Не то что Санька врал ей безбожно, бубня признания в ее подол. А то, что хвастался своим дружкам, как он ловко обвел ментовскую суку вокруг пальца, и теперь она вытащит его со скамейки (так они именовали скамью подсудимых).

Кому захочется после всего этого жить?! Ей тоже не хотелось. Но жить она все же осталась. Правда, работать там больше не смогла. Ушла, поклявшись самой себе, что никогда туда уже больше не вернется. И еще поклялась в том, что никогда больше и ни за что не подпустит к себе близко этого маленького голубоглазого подлеца.

Кто же знал тогда, что он сам сократит разделившее их расстояние?! Да еще так...

Глава 9

– Как это было? – вымолвила она спустя полчаса после того, как Тишаков назвал ей имя Саньки. – Как его взяли? Что он говорит?..

О последнем можно было и не спрашивать. Сушков был мастером разговорного жанра. Мог убедить кого угодно, в чем угодно, и не моргнуть при этом, и не отвести глаз, не покраснеть и не потемнеть ликом. Таким вот он был: малолетний созревший мерзавец.

– Он... – Тишаков замешкался с ответом.

Эта Лия Андреевна его просто сбивала с толку. Сначала у нее случилась истерика. Бесконечная по продолжительности, некрасивая, с чисто бабьим причитанием и воем. С покрасневшими от слез глазами и мокрым носовым платком. С запахом лекарств по всей квартире и клацаньем зубов о край стакана. А потом вдруг этот ступор. Сидит, смотрит в одну точку и молчит. Попытался было уйти. Попрощался уже и к двери двинулся. Коротко глянула и приказала бесцветно, но твердо: сядь. Подчинился. А что делать?! Теперь вот вопросы решила задавать, будто он на допросе. И зачем только позвонил ей, идиот!..

– Что он говорит, Сергей Иванович?! – вернула себе Лия способность общения с ним на прежнем уровне. – Почему из вас приходится вытягивать по слову? Что говорит Сушков?

– Да ничего он не говорит! – взорвался вдруг Тишаков.

Правильнее – не вдруг и не сразу. Он устал и от прошлой ночи без начала и без конца, с запахом смерти и снующим повсюду экспертом с фотоаппаратом и щеточкой для снятия отпечатков. С толпой односельчан, угрюмо замерших в отдалении. С задернутыми лицами трупов. Он устал, вымотался, хочет поесть, помыться и уснуть, обняв подушку, обнимать-то больше некого. И показания ей давать он уж точно не обязан.

– Ничего он не говорит. Плачет и молчит.

Плачет? Лия подняла на Тишакова удивленный взгляд. Сушков плачет? Хотя, почему нет?! Это могла быть новая его черта, приобретенная. Если цветистое слово смочить слезой, будет выглядеть более убедительно. Почему нет...

– Что вы имели в виду, говоря о том, что взяли его буквально с поличным? – Лия подтянула на плечи халат и спрятала в его воротник лицо по самые глаза. На Тишакова она старалась больше не смотреть. – Он, что же, держал в руках нож, которым... Которым убивал Филиппа Ивановича? Хотя, согласитесь, для своего возраста прослыть таким профессионалом в деле владения ножом...

– Прекратите немедленно! – голос Тишакова зазвенел от обиды.

Что она себе позволяет, интересно?! За кого его держит?! За идиота?! За новичка, дилетанта, лоха распоследнего?! Он что, не понимает, что Сушков нанести такие характерные удары ножом не мог. И даже не потому, что в руках у того на момент задержания не было никакого ножа. А потому, что Сушков не обладал такой физической силой. Угол, под которым был нанесен смертельный для старика удар, вполне подходил ему по росту, что и неудивительно, показания всех свидетелей говорят о том, что банда эта состоит сплошь из подростков. А вот сила... Нет, не мог Сушков обладать такой силой. Тут возражать глупо, хотя и защищать этого малолетнего мерзавца он не рвется. А вот Лия Андреевна, кажется, наоборот, рвется в защиту.

Кого?! Кого защищать-то?! Хотелось крикнуть Тишакову. Этого гада?! Преступника малолетнего? Он один раз ушел от наказания в силу своего возраста и изворотливости. Так снова попался. А она принялась тут его, Тишакова, профессиональную пригодность брать под сомнение, вопросы всякие задает. Умничает, одним словом...

– Знаете, Лия Андреевна, я, пожалуй, пойду, – проговорил Тишаков куда-то в сторону и снова приподнялся со стула. – Не получится у нас с вами разговора на эту тему.

– Сейчас уйдете. Так что там с поличным? Что за факты, свидетельствующие против Сушкова? Я хочу знать, – на одном дыхании выпалила она, тут же осеклась и вдруг снова жалобно как попросит, – пожалуйста, Сережа, для меня это очень важно.

– У него был телефон погибшего Сыготина Филиппа Ивановича. Телефон опознали две женщины, живущие через дом. Сыготин при жизни хвастался им, показывал не раз. Хотя, говорят, и редко им пользовался...

– Никогда!

– Что?

– Никогда не пользовался. Могу поклясться, что вам он позвонил с него впервые.

Лия крепко зажмурила глаза, чтобы не видеть долговязой фигуры Тишакова.

И почему этот парень всегда приносит ей недобрые вести? Что ему с того? Радость, что ли, тайную испытывает, делая ей больно? Или, наоборот, пытается творить добро таким вот неуклюжим способом? А, да и ладно. Не до него теперь. Не до него. У нее теперь беда случилась. И не одна, а целых две. И одному богу известно, которая из них для нее страшнее.

– Неужели, так ни слова и не сказал с момента задержания? Ни вздоха, ни слова, ни писка? – снова прицепилась она к Тишакову. – Это вообще-то не в его характере. Он же очень словоохотлив. И особенно в моменты сильного душевного волнения.

– Значит, такого не было. Я о волнении. – Ее гость вдруг подергал левой рукой, сгоняя браслет с часами к запястью, глянул на них, ужаснулся непритворно и засобирался. – Пойду я, Лия Андреевна. Поздно уже. Устал я. А вы... Вы простите меня, бога ради. Так получается, что я... самый первый гад на свете для вас. Не имел целью, поверьте. И если, что... Просите меня о помощи.

– А ведь и попрошу! – вдруг вскинулась она, впервые ожив после сообщенной ей страшной новости о Сушкове. – И попрошу, и попробуйте мне отказать, раз уж пообещали.

Он уже почти знал, о чем она его попросит. И внутренне был готов к тому, что постарается хотя бы как-то поспособствовать. Но он ошибся и просто помертвел, когда она срывающимся на сип голосом произнесла:

– Помогите мне доказать всем, что он не виновен, Сережа! Умоляю вас, помогите!..

Глава 10

Утро заглянуло в отпотевшее окно хмурым небом. Порывы сильного ветра громыхали оцинковкой подоконника, размазывая по стеклу мелкий противный дождь.

Элитный дом, называется, а подоконник гремит, как в хорошей хрущевке. Что-то будет зимой с отоплением, интересно? Сейчас пока тепло в квартире, а что начнется с холодами? Спросить не у кого, вот жизнь, а! Не к Кариковым же идти за справочной информацией.

Раньше можно было хотя бы у Лии поинтересоваться, теперь не спросишь. Она теперь наверняка от него шарахаться будет. Неспроста же выла вчера вечером, будто волчица на луну.

Надо же, как ее разобрало! И с чего, спрашивается? С того, что этот идиот Игося посмел рот открыть! Фу, пустяк какой. Ну, поболтал пять минут, теперь-то он этого не сделает. Теперь молчать станет.

Он лично об этом позаботился минувшей ночью. Но, видимо, уже поздно. Лия теперь в его сторону и не взглянет. Мало было его прошлого с нехорошим душком, так оно теперь еще и подробностями принялось обрастать.

Что же все-таки успел ей сказать этот толстый мокрогубый боров? Что такого она услышала, что расстроилась до такой степени, до такого вот истеричного плача?

Гольцов выпростал из-под одеяла крепкие руки и потянулся с хрустом и удовольствием. Потом откинул одеяло, натянул спортивные штаны и майку, и через минуту, чеканя босыми пятками паркет, неторопливо двинулся на кухню.

Кофе хотелось смертельно. Кофе и еще хороший толстый бутерброд с колбасой. Вчера вечером он почти ничего не ел, так сильно нервничал. Ночью тоже было не до еды, слишком много дел навалилось из-за того, что кто-то не умеет держать язык за зубами.

Теперь...

Теперь он может себе позволить расслабиться и сытно позавтракать. А потом видно будет, идти на контакт с соседкой или нет.

На кухне приятно пахло ванильным печеньем и корицей. Он специально рассыпал на днях пакетик корицы в шкафу – высмотрел в какой-то смешной передаче для женщин, что так надо для приятного запаха. Попробовал, получилось.

Дима подошел к окну и раздвинул в стороны легкие модные шторы.

Все одно и то же – промозглость, холодная изморось лепит в стекло, ветер треплет ветки деревьев и головки георгинов на клумбе во дворе. Охранник на улицу носа не кажет, сидит в своей будке и попыхивает сигареткой в форточку. Во дворе ни души. Оно и понятно, при такой-то погоде. Хотя и в самые хорошие погожие дни в этом дворе мало кого можно встретить. Собачники уходили подальше от их вылизанного метлами асфальта в парк, что в паре кварталов отсюда. Детям тоже здесь не нашлось места. Ни площадок спортивных, ни баскетбольных колец. Старушек и тех не было. А он с раннего детства так привык к их вечному сидению на подъездных скамейках, что первое время без конца озирался, разыскивая их. Не было! Даже несчастная супруга Карикова и та не сидела никогда на скамейках. Хотя той, понятно, некогда было. Остальные-то где?! Так и хотелось раскрыть форточку и заорать во все горло: «Эй, бабульки, где вы? Где ваш привычный глазу колоритный антураж? Куда подевалось ваше вездесущее любопытство?» Не было.

Странным был этот двор. И жильцы в доме были странными. Одна Надин радовала, но и та дежурила не всегда. С виду грубая, вульгарная и мало что об этикете слышала, но в душе вполне приличная тетка и надежная к тому же. Пару раз ненавязчиво так помогла ему, и даже взамен ничего не попросила. Интересно, видела она, как он сегодня ночью выходил на улицу со своей тяжелой ношей? Если видела, то могут возникнуть проблемы. А если нет, то тогда хорошо. Тогда все прошло, как надо. Так, как он задумал.

Дима открыл холодильник, достал оттуда полбатона докторской колбасы, отрезал кусок толщиной в палец и откусил от него с удовольствием, забыв совсем про хлеб.

Все он сделал минувшей ночью как надо, или что-то упустил? Нет, кажется, все правильно. Все нормально. Большего он себе пока позволить не может. Пока... А потом посмотрит, что и как делать.

Нет, все-таки он не ошибся, поставив на свою соседку. Чему-то она все-таки поспособствовала, что-то пробудила в нем. Да и страх заметно притупился, уступив место забытому здравому смыслу. И даже рубашка к спине не липнет, когда он так, как вчера: лицом к лицу, глаза в глаза. Хорошо! Хорошо, что он осмелился. Нет, неправильно. Хорошо, что он осмелел, а ведь почти забылось.

Пора! Пора настала. Хватит себя уже жалеть в тиши кабинета у моргающего заставками глаза монитора. Он сильный! Он сможет! Только бы хватило его на все, что он задумал. Только бы не иссякла решимость, которой так неожиданно наполнилась его душа в тот момент, когда он тискал за лацканы пиджака эту мразь – Игосю.

Кофеварка зашипела, и из краника в чашку тонкой ароматной струйкой потек черный кофе. Дима всыпал ложку сахара, легонько поболтал, боясь вытолкать из кружки стойкий кофейный дух, и тут же поднес к губам. Он любил именно такой, с огня, крепкий. Выпил чашку, съел пару бутербродов. Вымыл посуду, убрал в шкаф и собрался в ванную бриться, умываться. Не идти же к соседке со щетиной. Зайти он все же засобирался, хотя первоначально и не знал, как поступить. Поначалу не хотел, а теперь решил – сходит. А там будь что будет. Пускай сама решает: достоин он ее или нет.

Гольцов только успел взяться за ручку двери в ванную, как зазвонил телефон.

Он вздрогнул, и моментально спина его покрылась привычным ледяным потом.

Кто это мог быть?! Ему никто уже не звонил почти год! Кто тогда о нем вспомнил? Брать или не брать трубку?

Дима провел подрагивающей ладонью по вспотевшему лбу.

Что же за напасть такая! Сколько он будет бояться?! До конца своих дней?! А если их не так уж много осталось, что тогда! Сдохнуть, так и не ощутив себя достойным человеком? Не-ет, пожалуй, что и хватит. Он еще поборется, он еще постоит за себя. Он еще им всем докажет, что он тоже чего-то стоит.

– Алло! – громко, пожалуй, даже излишне громко отозвался Гольцов на телефонный трезвон, все еще недоумевая по поводу того, кому это он понадобился с самого утра. Отвечать не спешили, поэтому он повторил, уже ровнее и тверже: – Алло! Говорите, я вас слушаю!

– Привет, дорогой, – раздалось в трубке нежное, и следом то ли вздох, то ли всхлип. – Как ты?

Марта! Марта?! Марта??? Она позвонила??? Почему, почему она позвонила ему год спустя? И позвонила именно сегодня?

Господи, он, наверное, сходит с ума! Это же не может быть! Чтобы она взяла и вот так вот вдруг ему позвонила...

– Марта! Марта, это точно ты?!

Голос у него сделался противным и дребезжащим, а дыхание принялось вырываться из груди со странным прерывистым свистом. В глазах потемнело так, что телефонный аппарат стал трудно различимым. Может, это признак сумасшествия и есть?!

– Это я, дорогой, – подтвердила Марта неповторимо мягко, как могла говорить только она и никто другой. – Давно хотела тебе позвонить, да все что-то некогда. Как ты?..

Душу тут же захлестнула горькая обида.

Хотела позвонить?! И все некогда?! И так за год ни разу и минуты не выдалось?! Чушь собачья! Отвернулась, забыла, прокляла, потому что папа так велел. Потому что так было необходимо в интересах семейного бизнеса. Потому что замараться, как и другие, побоялась. И столько времени боялась! Целых полтора года – пятьсот сорок семь дней, елки... Это не ночь и не две, это целых пятьсот сорок семь ночей без сна и покоя. Это пятьсот сорок семь дней и ночей в забвении и в изгнании. А она – дорогой!.. Какой уж теперь, к чертям собачьим, дорогой после всего, что случилось?! Чего только сердце бьется о грудную клетку, будто рыбий хвост об лед. Неужели у него так и не получилось ее перелюбить, перетерпеть, перезабыть день за днем, ночь за ночью... Неужели не переболел, а ведь клялся себе и обещал. Переболел же, так считал! И не вспоминал последние дни. И тут она вдруг позвонила...

– Как я? – Дмитрий зажмурился, чтобы мутная темнота не терзала глаза. – Как думаешь?!

– Вот я и спрашиваю, потому что не знаю, – хорошо поставленным голосом ответила его умненькая Марта, вернее, уже не его, а чья-то еще. – Как ты, Дима?

Ох, как все зашлось у него мгновенно внутри! Сначала поднялось волной, выплеснулось с самых потаенных глубин. А потом захлестнулось вихрем обиды и горечи, и упреки готовы были начать сыпаться с губ, так что ему пришлось даже зубы стиснуть с силой. Не нужно! Не нужно позволять себе опускаться до упреков. Он же решил быть сильным!

– Нормально... – выпустил он из себя с трудом, после того как трижды вдохнул и с силой выдохнул, прикрыв трубку ладонью. – Все нормально, Марта.

– Ты в порядке? – не поверила она.

Интересно, вдруг развеселился непонятно с чего Гольцов, а какой ответ ее устроил бы больше? То, что он в тоске и медленно умирает? Умирает, прижимая к груди их общую фотографию, на которой они оба очень молоды и необыкновенно счастливы...

Или ее устроило бы нечто особенное? Например, известие о том, что он снова на коне и снова готов сражаться и побеждать...

– Я в порядке, Марта, – поспешил Гольцов с ответом и тут же спохватился: – А как ты? Давно не виделись. Я почти ничего о тебе не знаю.

– Очень странно, не находишь, – обиженно протянула Марта, а он тут же увидел ее капризно изогнувшиеся губы.

– Странно что?

– Странно для мужчины, который собирался на мне жениться, – продолжила разыгрывать из себя брошенную невесту Марта.

И он опять разозлился. И за ее нарочитую капризность, и за ее звонок, и за глупый тон.

Что за игра? Что она решила затеять на этот раз? Или Игося успел до его визита обзвонить всех общих знакомых и сообщить о том, что Гольцов появился в свете с дамой? Ревность взыграла?

– Что ты хочешь, Марта? – не совсем любезно перебил он ее нытье о несостоявшейся свадьбе. – Да, я собирался на тебе жениться, но ведь не женился же!

– А почему? – совершенно неподражаемо возмутилась она в ответ.

В этом была вся Марта. Так бывало и прежде. Она с совершенно неповторимым ангельским выражением на милом лице делала ему гадости, а потом с тем же самым непроходящим выражением пыталась взвалить всю ответственность на него.

Может, в том, что с ним случилось, была доля и ее вины тоже? А что? За год он о чем только не передумал. Кого только не примерял на роль виновного во всех его бедах. Доставалось, помнится, и ей.

– Не женился и не женился, может, потому что не захотел, – рявкнул Гольцов и собрался положить трубку.

Но Марта была настырной, и позволить ему так вот запросто от собственной персоны откреститься, конечно же, не могла. Для начала она делано рассмеялась, а потом:

– Я зайду к тебе, дорогой.

– С какой стати?

Гольцову не хотелось ее видеть, если честно. Да, он разволновался, да психанул, слушая собственное сердце и разум. Да, решил напоследок, что все – хватит, закончилось все. Но вот видеть ее было все же выше его сил. Вдруг он не справится с собой, вдруг его снова к ней потянет?!

– Нам незачем видеться, Марта. Все, что было, умерло. Да и времени прошло предостаточно. Ты помнишь, сколько времени прошло с последней нашей встречи, или...

– Конечно же, я помню! – взвизгнула она истерично и задышала часто-часто в трубку. – Я все помню, Дима! Все!!! А вот ты, видимо, обо всем позабыл! О том, как любил. О том, как...

– Как мне указали на дверь, я тоже помню, – перебил он ее мягко и ухмыльнулся собственному отражению в стеклянной дверце кухонного шкафа. – Это забыть невозможно, знаешь! Твой отец не был скуп на выражения...

– Папа умер! – печально обронила Марта и всхлипнула, с горечью поспешив упрекнуть: – А ты даже на похороны не пришел. А я ждала! Ждала тебя, Дима! Я же теперь совершенно одна в этом огромном пустом доме. Как мне жить, скажи?! У меня даже... Даже за газ заплатить нечем. А скоро зима!

Та-аак, вот в чем дело, оказывается! Папа умер... Кстати, Гольцов об этом даже не слышал. Марта осталась совершенно одна. Осталась, видимо, без средств. Куда же папа успел их подевать, средства-то? Еще полтора года назад слыл одним из богатейших людей города, а тут вдруг разорился. Интересное кино получается...

Так, а ему-то она с чего позвонила? С чего вдруг решила, что он необходимыми ей средствами обладает?

И тут его осенило.

Игося! Этот жирный мелкий пакостник успел все же позвонить Марте и доложить обо всем, включая его ночной визит, и то, что он предлагал деньги за молчание. Ах, мерзавец! Ах, ничтожество! Позаботился, стало быть. Направил...

– Продай дом, Марта. Это все, что я могу тебе посоветовать. У меня нет денег, – соврал ей Гольцов и тут же замолчал в ожидании ее реакции.

Отреагировала Марта так, как надо.

– Как это нет денег??? – завопила она тут же. – Как это нет денег??? А куда же ты их подевал?! Ты ушел из нашего дома год назад вполне обеспеченным человеком! Ты!.. Ты к тому же успел присвоить себе...

– Заткнись, дорогая, – с мягкой вкрадчивостью попросил ее Гольцов. – Заткнись или я положу трубку.

Все, теперь он точно не хотел ее видеть. Вот стоило ей произнести эти роковые слова, как ему мгновенно стало все понятно. Не был он никогда дураком! Не был и не будет. Довелось проходить год в трусливых слабаках, да. Но больше такого не повторится. Он надеется, искренне надеется, что не повторится...

– Прости меня, Димочка!!! – Марта среагировала мгновенно, сменив тон с возмущенного на просящий. – Мне и в самом деле очень плохо. Очень!!! Я в растерянности. Долги... Отец умер, оставив меня нищей. Более того, меня осаждают кредиторы. Помоги мне!!! Помоги мне, дорогой! Хотя бы в память о твоей прежней любви. Я же понимаю, что ты теперь... Дим, а ты и правда меня разлюбил?!

Поверить в это Марте было просто невозможно. Как можно было разлюбить такое совершенное создание! Фигура, ноги, личико, волосы... Все без единого изъяна, безукоризненно. Если когда-то изъян и имелся, ну допустил Всевышний в спешке созидания оплошность, с кем не бывает. Так пластические хирурги, щедро оплачиваемые папашей, все быстренько подчистили, подправили, подтянули, подкачали. Потом все это упаковывалось в дорогие тряпки, украшалось слепящими глаз драгоценностями, усаживалось в скоростную тачку и...

Очередь из женихов стояла, не поверить бы, да так оно и было! Очередь метров на десять. И бизнесмены, и банкиры, и врачи, и начинающие политики.

Марта капризничала, выбирала, загибала пальчики. А потом вдруг остановила свой выбор на нем – Гольцове Дмитрии Игоревиче. На что она купилась, понять было не сложно, во всяком случае, ему. Он оказался единственным мужчиной, который не пал жертвой ее чар, и единственным мужчиной их круга, кто не стоял в очередь к своенравной красавице. И Марта повелась на утверждение, провозглашенное великим поэтом более ста лет назад: чем меньше женщину мы любим... ну и так далее.

Они начали встречаться. Встречались в те дни, когда не ей – ему это было удобно. Ходили по большей части туда, где не ей – ему в основном нравилось. А потом оказалось, что все ее уступки – это всего лишь видимость. И не шелковой она была вовсе, а хитрой и изворотливой. А иногда и подлой даже. Гольцов оторопел, но было поздно. Папа Марты уже посматривал на него, как на своего будущего зятя. Да и ряд сделок, заключенных Гольцовым с ее папой, был столь многообещающим, столь перспективным, что отказываться от блестящего будущего из-за каких-то там бабских взбрыков он счел неуместным. Ну, и уж если до конца быть честным с самим собой, Марта была ему не безразлична.

Они объявили о помолвке. Потом определили день свадьбы. Начались приготовления, и тут, как гром среди ясного неба, эта чудовищная история.

Когда Гольцова уводили из этого дома в наручниках, Марта рыдала. Висела на его плече, семеня рядом, и кричала ему вслед, когда его уже паковали в милицейскую машину, что станет ждать столько, сколько понадобится, что он ни в чем не виноват, что она ему верит, и так далее. А, и еще особо стоит отметить одну деталь. Марта кричала, что все будет нормально. Просила, чтобы он не волновался, что они с папой сделают все...

А он и не волновался. Он был уверен, что все будет нормально. Он же ни в чем не был виноват. Но ее порывистость была ему очень приятна. Об этой ее порывистости потом в камере долго говорили и одобрительно щелкали языками его соседи по тюрьме, повезло, мол, мужику с бабой.

Он тоже считал, что повезло. И был спокоен и уверен, как всегда бывало раньше. Его продержали долго и выпустили потом под подписку о невыезде. И тут началось... Правильнее не началось, закончилось.

Закончилось все: любовь, взаимовыгодное партнерство, удача. Все растворилось в потоке человеческой подлости и трусости.

Как же можно было с ним теперь общаться, он же проходил по этому непонятному делу подозреваемым! Да вы что?! В своем уме?! Замуж за Гольцова? Вашей девочке? Это мезальянс, простите!..

Марту он так больше и не увидел. Порывался поначалу дозвониться, подстеречь ее у ворот их дома, потом смирился.

Нет так нет. Он как-нибудь сам. Как-нибудь без них. Больно было, конечно же. Больно, обидно от такого чудовищного непонимания и несправедливости. А что было делать?! Что он мог изменить тогда?! Не он первый, не он последний, как выразился папа Марты, закрывая перед его носом дверь. Ты справишься, сказал.

Он и старался. И ему это почти удалось. И уж точно не Марта ему в том помогала, хотя и плакала, и на плече висла, и обещала, обещала, обещала без конца...

Лия помогла, чего уж. Ничего для этого не делая, помогла. Что-то теперь будет между ними? И будет ли вообще хоть что-то?

– Что ты сказала?

Он прослушал ее последнюю фразу и сразу насторожился. Она требовала с него какое-то обещание. Давать его, не уточнив деталей, было ни в коем случае нельзя. У Марты была хватка добермана. Любое неосторожно оброненное им слово могло приниматься ею как обещание. Тогда как о своих клятвенных заверениях она забывала мгновенно.

– Я приглашаю тебя сегодня на ужин, – кротко повторила Марта, очевидно, поняв, что своими наскоками ей ничего не добиться. – Приходи ко мне, пожалуйста, Дима. Я не так уж о многом тебя прошу. Придешь?

Не соглашайся! Не ходи!!! Тебе незачем с ней видеться. И уж точно незачем с ней ужинать. Ты же знаешь ее. Она хитрая, подлая и коварная. Обвести такого благородного труса, как ты, ей пара пустяков. Не ходи, Гольцов!!!

– Почему к тебе? – промямлил Дима, прослушав все, что только что орало ему на ухо здравомыслие. – Можно поужинать где-нибудь в городе.

– Ты что, прослушал, дорогой, у меня нет денег!

– Я приглашаю.

Гольцов злорадно ухмыльнулся. Не плохое испытание он для нее сочинил на ходу.

Каково это – появиться с изгнанником на людях? И это после того, как дала ему отставку и ровно год о нем не вспоминала! Ну-ну, Марта, давай, решайся. От того, как ты себя сейчас поведешь, каким будет твой ответ, зависит и его решение.

Марта его снова удивила, согласившись. Они минут пять оговаривали детали, выбирали место, согласовывали время, потом простились до вечера, и Гольцов положил трубку.

Боже, как он устал от беседы с ней! Никогда бы не подумал, что его возвращение в прежний стан станет таким вот выматывающим душу и силы. Никогда прежде он так не взвешивал слова и не выдерживал таких красноречивых пауз, как сейчас. Главное было – не оступиться. Хотя бы теперь...

Итак, он идет сегодня с Мартой ужинать. И ведет ее в самый дорогой, самый известный ресторан их города. Туда почти каждый вечер стекалась вся городская знать, которая предпочитала домашней стряпне изысканную французскую кухню. Там же разносились сплетни, заключались сделки, решались судьбы большого и малого бизнеса, больших и маленьких людей. Там наверняка и его судьба была решена. Там, за столиком, накрытым тугой накрахмаленной скатертью. В тот самый момент, когда меняли блюда, и решено было расторгнуть помолвку и выкинуть его из дела, которому он отдал лучшие годы своей жизни. Нет, он, конечно же, получил отступные. И более чем щедрые. Но ни разу за это время он к этим деньгам не прикоснулся. Они так и лежали нетронутыми на его счету в банке. Противно было трогать их. Это ведь ему эти подлецы заплатили за то, чтобы он отвязался, отстал, исчез попросту...

Марта согласилась. Значит, что-то незримо сдвинулось, изменилось вокруг него, а он, дурак, и не почувствовал. С чем же, интересно, это связано? Хоть бы намекнул кто!

Возможности подумать над этим в одиночестве ему не дали. Теперь позвонили в дверь.

Гольцов подошел к двери и с былой осторожностью посмотрел в глазок. На площадке перед его квартирой топталась Лия.

Боже, что с ней произошло за минувшие двенадцать часов?! Она выглядела так... как будто регулярно ударялась в запои последние несколько лет. Под глазами синяки, веки набрякли. Волосы не прибраны, всклокочены. Надето бог весь что, какая-то кофта с вытянутыми до колен рукавами, под ней непонятного цвета футболка, что было ниже, он не увидел.

– Что случилось?! – первое, что воскликнул он, распахивая дверь.

Лия не ответила, переступила порог, а Гольцов тут же обратил внимание на ее растоптанные тапки размера на три больше. И откуда она все это достала, интересно?! С каких это пор ей стало все равно, как она выглядит?!

Она прошла мимо него, будто привидение, даже на него не взглянув. Пошла по коридору, машинально заглянув в гостиную. И свернула коридором в кухню.

Там присела к столу и произнесла совершенно безжизненно и вяло:

– Кофе пахнет... И еще чем-то... Вкусно. Ванилью, что ли...

– Корицей, – подсказал Гольцов, усаживаясь напротив нее, и, протянув руку, тронул ее ладонь. – Лия, что-то случилось? Что с тобой?

– А? – Она недоуменно рассматривала его руку, осторожно перебирающую ее пальцы. – Случилось? У меня? Ах, да... Да! Случилось, Дим! Еще как случилось, знаешь!

Голос ее зазвучал еще глуше. Подбородок упал на грудь. И Лия отчетливо всхлипнула. Посидела так с минуту, а потом вдруг вскинула голову и посмотрела на него, как безумная.

– Знаешь, почему я пришла именно к тебе, Гольцов?!

– Нет. – Он покачал головой, по-прежнему не выпуская ее пальцев, ему так нравилось держать их в руках, гладить, чувствовать своей кожей их нежную прохладу. – Почему?

– Потому что... Потому что меня убили! Убили вчерашним вечером! – Она закусила верхнюю губу, а подбородок вдруг странно сморщился и задрожал мелко, мелко. – Убили, оставив в живых, представляешь! И что теперь мне с этим делать, я не знаю!

– И?

Он ничего не понимал пока из ее полубезумного лепета, но порадовался тому, что не испугался, поняв, что она пришла к нему, кажется, за помощью.

Неужели он выздоравливает? Здорово! И это все она! Эта женщина, чьи руки он сейчас пытается согреть своими. Ну, до чего же холодные, будто неживые. Ах, да! Она же сказала, что ее убили вчерашним вечером. Убили, оставив в живых... Хм, мудрено.

Уж не Игосю ли она имеет в виду? Ну, так с этим он моментально справится. Это-то ему уж точно по плечу.

– Лия, успокойся, пожалуйста. Лучше расскажи, что случилось. Если ты из-за этого чудака Игоси так расстроилась, то...

– Его убили этой ночью, знаешь? – запросто так обронила она, будто говорила о нынешнем ненастье.

– Кого убили?! – рот моментально наполнился горькой слюной.

Он понял – кого. Мог бы и не спрашивать. Но как?! Каким образом... И как она об этом узнала?! Что, черт возьми, происходит?!

– Игосю убили сегодня ночью. Убили ударом тупого предмета по голове. Трижды ударили по его башке, и он отдал богу душу. Понятно, или еще раз повторить? Мне Светка позвонила сегодня утром. Галка в истерике... – ее взгляд впервые наполнился каким-то смыслом, и смысл этот стал ему понятен мгновенно. – Что скажешь, Гольцов?!

– Что я должен сказать, как думаешь? – Он еле-еле сдержался, чтобы не икнуть от испуга.

Вот вам и выздоровление. Вот вам и ожидаемая храбрость, которой оказалось – кот наплакал. Выделывался, пыжился тут перед Мартой, все думал, что все буквально возвращается к нему, начиная от самоутверждения и заканчивая любимой когда-то женщиной.

Ан нет!.. Ни черта не изменилось. Все снова-здорово! Его гнусная черная полоса в жизни и не думала заканчиваться, она снова тут, рядом. Еще минута-другая, и он провалится в ее вязкую черноту по самые плечи. И тогда ему уж точно не выкарабкаться.

– Ты должен мне помочь, Дима. – Лия вдруг крепко сжала его пальцы, взглянув дико и бессмысленно ему в переносицу. – И дело, с которым я к тебе пришла, очень... Очень дрянное дело...

– Ах, ну да, конечно! По какому же еще ко мне можно прийти делу, как не по дрянному! – Гольцов с силой выдернул из ее пальцев руку и вскочил. – Кругом меня всегда только одна дрянь! А почему?! Почему ты решила, что я стану помогать тебе в каком-то твоем дрянном деле, Лия Андреевна?! С чего такая уверенность?! А я вот возьму и откажу!

– Не откажешь. – Лия покачала головой и впервые слегка улыбнулась.

– С чего это я тебе не откажу?! – Гольцов опешил.

– Ты должен мне помочь! И поможешь, Дима.

– Я никому и ничего не должен! Так же, как и мне, никто и никогда должен не был. Вернее, должны были, но почему-то забыли вернуть долги. Откупились жалкой подачкой, и только! И с чего это я оказался должен тебе?! С чего?! С того, что ты красивая женщина?! Это не аргумент для такого подлеца и слякоти, каким теперь являюсь я! С того, что ты мне нравишься, и с того, что я надеялся завязать с тобой отношения?! Это тоже не аргумент для такого труса! Я же трус, Лия Андреевна! Трус и мерзавец, как же ты этого не рассмотрела до сих пор!!!

Он носился по кухне, словно сумасшедший. Натыкался на стулья, шкафы, отпрыгивал, больно ударяясь то одним, то другим боком, и орал, орал, орал. Впервые орал за последний год. И впервые орал о том, о чем за этот самый год передумал в одиночестве.

– Я не вышел, когда один на один ты билась с Кариковыми. Стоял, обливался потом за дверью и не вышел. А почему?! Да потому, что не хотел ввязываться! Не хотел быть запятнанным, во!!! Меня и так уже запятнали выше головы, куда же еще?! Ну, пошумели бы мы там на пару, вызвал бы кто-нибудь милицию и что?!

– Что? – отозвалась она эхом, с возрастающим любопытством наблюдая за его скачкообразными метаниями по кухне.

– А-аа, скажут, это опять вы! Снова и опять вы, гражданин хороший! А не хотели бы вы пройти туда-то и туда-то? Нет? Так мы вас силой, силой, да в наручниках, да на нары. А я не хочу на нары, понятно!!! Не хочу!!! – Это он проорал ей уже на ухо, склоняясь к ней и глядя с жалкой мольбой. – Не хочу, Лиечка Андреевна!!! Ты вот знаешь, что такое нары?

– Знаю. – Лия не отпрянула, нет, она подняла глаза и смотрела на него теперь уже жестко, без былого болезненного равнодушия и любопытства.

– Откуда, можно полюбопытствовать?

– А прямо оттуда и знаю! Я же в милиции работала, ты что, забыл? Или не помнил никогда? Нет, ты должен был знать, раз знал меня по имени-отчеству, когда пришел в тот день знакомиться. И раз знал, чья я жена, то знал, где и кем я работаю, – скороговоркой пробормотала она, не отводя глаз. – Ты не так прост и труслив, каким хочешь казаться, Гольцов. И я обещаю тебе, что обязательно раскручу твою запутанную историю, которая сломала, как ты считаешь, тебе жизнь.

– А ты так не считаешь? – Он вдруг сник и обессиленно привалился к стене, сунув руки себе за спину.

– Нет. Это все ерунда. Ну... Может, и не ерунда, но совсем не то, из-за чего стоит так убиваться.. Ну, бросила тебя твоя любимая девушка, и что? Таких, как она, сотни! Да и нужна она тебе такая, раз бросила? – Лия встала и, волоча по кухне огромные тапки, подошла к окну. – Это еще не конец света, Гольцов, поверь мне.

– А у тебя что, конец? – Он смотрел ей в спину и жалел ее снова, хотя минуту назад никого, кроме себя, жалеть не желал.

– У меня конец, Гольцов. У меня конец света, конец жизни, конец всему, во что я верила когда-нибудь... Убит мой очень хороший знакомый.

– Ты про Игосю?! Если про него, то я тебе...

– Да нет, не про него! Не части ты! Дай сказать.

– Хорошо, говори. – Он пододвинул ногой к себе ближе стул и рухнул на него, не отводя глаз от женщины.

– Убили пожилого человека, моего соседа по даче. Но этот мужчина... – Лия замолчала, на пару минут уткнув лицо в ладони, потом, после продолжительного судорожного всхлипа, продолжила: – Филипп Иванович остался всем для меня, понимаешь, Дим. Всем, кто заменил мне после смерти бабушки и деда, моих близких.

– А родители, они...

– Они погибли, когда я была еще совсем ребенком. Так бывает, знаешь! Так, как иногда пишут в романах и показывают в кино. Нам кажется, что это все не про нас, что это все придуманная, чужая какая-то жизнь. И нас она никогда не коснется, и уж точно с нами ничего подобного не произойдет. И никогда нам не быть в репортажах криминальных репортеров. И все у нас будет хорошо... А оно вдруг возьми и случись!. И оказывается, что пишут и показывают как раз про таких, как мы с тобой... Его убили прошлой ночью, Дим. Убили ударом ножа в сердце.

– За что же, господи! Старика-то!.. – это он воскликнул помимо своей воли.

Ему совсем не хотелось быть сочувствующим, и добрым быть не хотелось. Трусом быть и слыть куда удобнее и беспроблемнее. А тут вдруг вырвалось само по себе...

– Хотела бы я знать! – тут же подхватила она и обернулась на него от окна. – Хочу знать, Дим!!! И узнаю. А ты мне в этом поможешь.

– А почему бы компетентным органам не заняться этим делом?

Он решил схитрить и потянуть время, и не отказывать ей прямо сейчас, сию же минуту. Откажет как-нибудь потом. Вот сходит на ужин с Мартой, определится в ее желаниях и всем, что к этому прилагается, а тогда уж...

– Наверняка же заведено уголовное дело. Твои бывшие коллеги мастера заводить всякие там уголовные дела. По любому поводу. Их медом не корми, дай завести новую папочку под новеньким грифом и номером. Гражданин такой-то стянул с веревки трусы гражданки такой-то... Или, к примеру, кошка гражданина Сидорова изгадила дверь гражданки Ивановой, и теперь гражданину Сидорову надлежит явиться в отделение для дачи показаний по поводу бессовестного поведения вверенного ему животного... Так что тебе, Лия, не стоит волноваться. Твои ребята...

– Мои ребята взяли не того, кого надо! – Она даже взвизгнула от возмущения и бешенства, она едва не задохнулась и не бросилась на Гольцова с кулаками, когда тот принялся ее успокаивать своими кривляниями. – Да, ты прав! Они любят заводить дела, но тебе ли не знать, чем зачастую все это потом заканчивается! Как начинает давить начальство сверху. Как давят снизу все предыдущие уголовные дела, и как хочется побыстрее это – теперешнее – сбагрить с рук, а еще лучше побыстрее либо закрыть, либо раскрыть. Закрыть в данном случае им никто не позволит. Убийство Филиппа Ивановича не первое в районе.

– Ого! Да тут целая банда орудует!

– Именно! И твой юмор совершенно неуместен. Банда подростков, но это предположительно, так как преступники очень маленького роста, след от их обуви тоже. Так вот они грабят и убивают стариков. А перед этим долго и изощренно пытают их. Убивают в основном женщин.

– Как же тогда твой старик сумел подставиться?

Гольцов и в самом деле был в недоумении. Если подростки, то как мужику, пускай и пожилому, с ними не справиться?! Другое дело – пожилая женщина, там все понятно. Но мужик-то... Он и в старости сохраняет силу. Конечно, не известно, как именно выглядел этот ее сосед по даче, но коли жил один, значит, имелся еще порох в пороховницах...

– Филипп Иванович, предположительно, услышал крики и вызвал по мобильному милицию. Может быть, он включил свет. Может быть, услышав шум мотора милицейского «газика», вышел на улицу... Я не знаю, Гольцов! Не знаю, слышишь! Но знать хочу!!!

Лия снова отвернулась и замолчала. Может, плакала. Может, просто думала.

В окно скреблось осеннее ненастье. Горестно всплескивали ветками деревья, сбрасывая с себя засидевшуюся с лета листву. Мокрое стекло плакало дождем. Ветер гнал капли по стеклу, торопил их по подоконнику, собирал в огромные холодные лужи на асфальте. Сизое небо безрадостно гляделось в них и надрывалось в усердии, посыпая ледяной влагой хмурое сентябрьское утро.

Лия стояла, горестно сгорбившись. Волосы плотной шторкой упали ей на лицо. Пойди, разберись: плачет она, размышляет или просто молчит. Подойти, обнять, прижать к себе... Он не может. Он же трус. Ему проявлять подобное душевное благородство не пристало. Куда проще отмолчаться или спрятаться за собственным малодушием.

Он все же удивил самого себя, спросив:

– Ты сказала, что взяли совсем не того, кого было надо. Есть подозреваемый?

Она молча кивнула. Спина ее при этом сгорбилась еще сильнее, а плечи принялись тихонько вздрагивать. Плачет все-таки. Вот незадача!

– Откуда такая уверенность? Ну... Что это совсем не тот человек, который...

– Он не мог! Он не мог убить его, Дима!!! – Она обернулась на него, откинув волосы с лица, плакала, конечно же; все то время, что стояла у окна, плакала, лицо было мокро от слез, глаза вообще ни на что не похожи. – Он мальчишка совсем! Он... Он не мог, понимаешь! Они и знают, что он не мог убить. И считают, что это сделал кто-то другой. А все равно его арестовали! Понимаешь ты или нет?! Его арестовали по подозрению в соучастии! А он не виновен!!! Не виновен! Не виновен! Я уверена!

– Кто?.. Кто этот мальчик? – Он еще ничего не понимал, но, кажется, начинал немного догадываться.

Был какой-то мальчик...

Точно был, сомнений теперь не оставалось, и классического вопроса «А был ли мальчик?» даже не возникло.

Так, с этим, кажется, определились. Теперь о другом...

Этот мальчик, оказывается, очень дорог ей. Настолько дорог, что она готова... А на что она готова ради него? На то, чтобы пойти против своих коллег? На то, чтобы вопреки доброй памяти о своем соседе начать его оправдывать?

Ох, боже же ты мой!!! Вот она попала!!! Вот попала...

Гольцов сморщился от жалости.

Зачем ему надо во все это ввязываться, а?! Вот зачем?! Сидел тихо-мирно за своей дверью, ждал зимы, потом весны, а следом лета... А теперь что?! Что теперь?! Нужно было вот ему потащиться к ней в тот день! А потом еще и на день рождения пойти с ней вместе! А там Игося этот чертов, который теперь еще, оказывается, и умер совсем некстати.

Ох, беда, беда... Что делать?!

– Нужно их найти, – твердо ответила Лия, когда последний его вопрос неосторожно слетел с его губ.

– Кого, господи?! Кого найти?! – Он посмотрел на нее, как на душевнобольную и даже сделал попытку отодвинуться.

– Настоящих преступников нужно найти, Дима. Тишакову, ему что! Ему – сидит парень в камере, значит, надо его разрабатывать. А как они могут разработать, я знаю. И ты, думаю, тоже. А парень не выдержит такого давления. Начнет подписывать все, что угодно. Он же не виноват, Дим!

– Откуда такая уверенность? – по инерции поинтересовался Гольцов, хотя его решение ни во что такое не ввязываться крепло с каждой минутой.

– Я знаю! Я его знаю, черт возьми! Что бы там они ни говорили мне... Я знаю, он не может!

Лия, не выдержав, разрыдалась в голос.

Она больше не могла. Больше не могла быть сильной и мужественной. Ей хотелось орать, выть, рвать на себе волосы. И причитать еще и о бедном, брошенном всеми ребенке, и о бедном старике, который все грозился, что уйдет в Дом престарелых, если она не выйдет вскорости замуж.

Почему другим бабам это можно, а ей нет? Кто сказал, что она непременно должна сохранять лицо?! Хотя, какое, к черту, лицо после ведра кофе, бессонной ночи и двух пачек сигарет! И какое, к черту, самообладание, если она пришла к малознакомому человеку и просит у него защиты и сочувствия. Разве раньше она бы так сделала? Да никогда!

А к кому ей было еще идти? Мишаня не отзывался. Тишаков категорически отказал. И еще наговорил кучу мерзостей о слепоте, нерастраченной материнской любви, отсутствии профессионализма и что-то еще говорил, что-то такое гадкое. Она потом его уже и не слушала вовсе. Указала на дверь и не слушала.

У нее оставался один Гольцов. Но он упрямился и ни в какую не хотел соглашаться. Оно и понятно. Кому охота из огня да в полымя?! Но он был единственным, кто мог ей помочь. Оставался тем единственным, на кого она могла еще надеяться. Хотя он и корчил из себя подонка, Лия-то знала: он не такой. С ним многое было непонятно, но эти непонятности были из разряда пустяковых. И ей пока некогда было ими заниматься. Потом когда-нибудь, не сейчас...

– Дим, ты мне поможешь? – спросила Лия, понемногу успокаиваясь.

Гольцов, конечно, тоже к этому руку приложил. Поначалу сидел и не подходил. А потом все же поднялся. Обнял, усадил на стул. Напоил водой. И еще говорил что-то ей на ухо доброе и понятное.

– Лия... Лия, я бы рад, но не могу. – С чего-то снова ему сделалось стыдно за себя, и не захотелось водить ее за нос, и отказать он решил прямо сейчас, не откладывая. – В моем положении это не самое лучшее, пойми! Черт, я не знаю, что тебе и сказать...

– Дим! – Лия отпрянула от него, вцепилась в его голые плечи и заставила смотреть себе в глаза. – Ты вынуждаешь меня сделать подлость! Не хотела, видит бог!

– Что ты имеешь в виду? – Гольцов привычно испугался, но скорее действительно по привычке, чем по-настоящему.

– Я заставлю тебя мне помочь! – произнесла она хрипло. – Пускай это и подло, но я заставлю!

– Да? Каким, интересно, образом. – Гольцов нехорошо усмехнулся, настораживаясь.

Что еще за кролик в шляпе? Что она задумала? О какой подлости речь...

Лия недолго собиралась с духом. Видимо, долго думала, прежде чем идти к нему. И мелочи все, и возможные варианты его ответов были ею просчитаны и предусмотрены. А так же были предусмотрены варианты ее решений. Вот она и выпалила скороговоркой:

– Если ты откажешься и не захочешь помочь мне, я сдам тебя милиции, вот.

– Да? И как, интересно?

Он все понял. И про кролика, готового вот-вот показать свои длинные безобразные уши из черного, как ночь, цилиндра. И про подлость, что она для него уготовила на случай его отказа.

Ай да... Лия! Ай да молодец! И восхитился бы тобой, да не тот случай. Зачем же было... Зачем же было все так портить?..

– Я сдам тебя как первого и единственного подозреваемого на роль убийцы Игоси, Гольцов. И я сделаю это, поверь. И тогда ты поймешь, каково приходится сейчас моему мальчику там, на нарах.

Лия судорожно сглотнула и опустила глаза, тут же зажмурилась, замотав растрепанной головой, настолько тяжело ей было продолжить. Но она все же продолжила.

Он ведь молчал. Значит, надо было ей...

– Я расскажу своим бывшим коллегам о том разговоре, что состоялся между тобой и Игосей в Светкиной прихожей – раз.

Ей надо было быть жестокой сейчас. Надо было быть ею непременно! И еще не смотреть на него. И не видеть, как он начинает презирать ее. Как наполняются жгучей неприязнью (хорошо еще, что не ненавистью) его темно-серые добрые глаза. Добрые же, чего уж. Она в этом хорошо разбиралась и часто видела то, что другим было не под силу.

У Гольцова были хорошие, добрые глаза. Были...

– А что два? – бесцветным голосом поинтересовался он. – Говори смелее, не стесняйся. Раз уж начала...

– Игося погиб ночью, – медленно произнесла Лия, стараясь не слушать себя и не вдумываться в истинный смысл того, что собиралась сейчас ему сказать. – А ты этой ночью уходил куда-то, Дима. Я видела! Спать мне сегодня не пришлось. Время твоего ухода совпадает со временем его смерти. И еще... У тебя в руках была большая тяжелая сумка.

– Ага! – Тут он вдруг развеселился и даже глянул на нее коротко и с жалостью. – Кувалду из дома захватил, чтобы проломить Игосе череп! И тащил ее через весь город.

– Ладно, один-один. Но отрицать ты не можешь: в момент смерти Игоря тебя дома не было. И еще... Ты ведь звонил ему.

– Это-то откуда тебе известно?! – снова насторожился Гольцов и снова отвернулся от нее к окну, за которым кисла непогода.

– Галка, давая показания следователю, упомянула о том, что Игося собрался среди ночи на встречу и все шутил, что коридорный разговор, оказывается, будет иметь продолжение. Ну-ну, типа, послушаем, что он скажет в свое оправдание.

– Почему ты решила, что это непременно я ему звонил? Мог ведь быть кто-то и еще.

– Мог. Но ты знаешь наши силовые структуры. Зацепятся, и все сойдет у них гладко. И все твои прежние грехи вспомнят. О боже! Прости меня, Гольцов! Прости ради бога, но если ты меня пошлешь, я тебя сдам.

Реветь ей больше не хотелось, а вот провалиться сквозь землю – да. С радостью бы исчезла из этого мира, чтобы не терзаться, не мучиться, не стыдиться так, как сейчас. Знала же прекрасно, что не пойдет никогда в милицию и не заявит на него. И не потому, что считала Гольцова не причастным – хотя и не считала, – а потому что не была подлой никогда. И шибко правильной тоже не была. Самой обычной она была, и любить, как оказалось, умела. Хотя Тишаков и это счел ошибкой.

– Я помогу тебе, Лия, – вдруг произнес, не оборачиваясь, Гольцов. – И не потому, что боюсь, что будто бы ты... Не пошла бы ты никуда. Точно же не пошла бы?..

Она промолчала, не зная, как правильнее ответить.

– А потому... Потому что знаю, каково там за чужие грехи... Сейчас уходи. Час тебе на то, чтобы привести себя в порядок. А потом поговорим.

– Хорошо. – Лия согласно кивнула и безропотно поднялась со стула, только сейчас осознав, каким чучелом явилась к нему. – А можно я зайду чуть позже, чем через час?

– Только не сильно поздно. Вечером меня дома не будет.

– А где ты будешь? – Вопрос пополам с удивлением, она уже начала привыкать к мысли, что он всю оставшуюся жизнь будет принадлежать их общему делу.

– У меня свидание. – Гольцов невесело хмыкнул, ну и денек, ну и насыщенность.

– Свидание?! С кем?! – Лия уже успела дойти до кухонной двери, а тут вдруг остановилась.

– С невестой, представляешь!

– С кем?! С невестой?! С той, что... Послушай, но ты же говорил, что она...

– Говорил. – Дима небрежно дернул крепкими плечами. – Я и сам так думал, что она... А тут вдруг звонок, слезы, приглашение на ужин. Ты только не переживай, нам с тобой это никак не помешает.

Ей показалось, что он насмехается, или нет? С чего это он взял, что она переживает из-за какой-то там невесты, что бросила его год назад? Еще чего! Станет она переживать, и из-за кого? Из-за Гольцова? С какой это стати! Ей есть о ком попечалиться. Санька в тюрьме. Филипп Иванович погиб. Ей нет никакого дела ни до Гольцова, ни до его бывших невест. Он ей нужен для дела. И ни для чего больше.

– Я и не переживаю. Не помешает так не помешает, – пробормотала она торопливо и, так же не мешкая, ушла.

Она ушла, а Гольцов расстроился еще больше. Хотя куда уж больше. И так под завязку. На троих, пожалуй, многовато. И все же...

Ишь ты, не переживает она! А могла бы! Хоть чуточку могла бы и попереживать. Марта вон и та слезы льет. Хотя ее слезы, все сплошь вода. Узнать бы еще сегодня, с чего это такой благосклонностью заполыхала ее нежнейшая душонка? Или не ходить? Взять и провести этот вечер с Лией. Сначала о деле поговорить, а потом можно было бы...

Нет, пойдет. Пойдет и постарается узнать, не смерть ли Игоши сподвигла Марту на желание встретиться с ним. И если так, то что именно хотела Марта из всего этого извлечь. Что?..

Глава 11

К ресторану он подъехал на такси. Его теперешняя машина была слишком непрезентабельной для такой шикарной парковки, которую обслуживающий персонал ежедневно отмывал шампунем.

В вестибюле снял с себя куртку и заученно небрежно швырнул ее на руки гардеробщику. Не забыл еще, как это делается, не забыл...

Метрдотель был все тем же, что и год, и два назад. Узнал его сразу, натянуто, но вежливо улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой в сторону зала.

– Меня должны здесь ждать. – на всякий случай обронил Гольцов, притормаживая рядом с накрахмаленным лакеем; меньше всего ему хотелось бы сейчас шнырять по переполненному залу и высматривать среди посетителей свою бывшую невесту. – Марта... Она...

– Она уже здесь. – метрдотель был мастером своего дела, потому так долго и задержался на этом престижном месте; всех завсегдатаев знал не только в лицо, но и по именам. – Дальний столик у эстрады. На двоих...

Гольцов поблагодарил его кивком головы и, стараясь не слушать растревоженного предстоящей встречей сердца, шагнул за тяжелые бархатные портьеры.

Народу, как всегда, было много. И каждый в соответствии с рангом и толщиной кошелька сидел на отведенном ему месте. Места, другими словами, были заняты в соответствии с их билетами. Только продавала их не кассирша в будке за углом, а судьба в компании с удачей.

Гольцов тоже в одно время был обладателем такого вот счастливого билетика, да не уберег, потерял. Или украли его у него, кто знает. Вытащили из внутреннего кармана, когда он зазевался, вкушая радости.

Лия обещала, что поможет ему во всем этом запутанном деле разобраться. А он уж и не знал, стоит ли. Что было, то прошло. В любом случае вернуть все и исправить не удастся...

Странно, но его появление в ресторанном зале не произвело ожидаемого фурора. Он не ждал рукоплесканий, конечно, скорее удивления, быть может, пополам с недоумением либо презрением, но и того не было.

Его приветствовали! Ни один из знакомых по прошлой его жизни не отвернулся. Многие даже протягивали руку для пожатия. Странно все это было для него. Странно и удивительно. Будто и не было целого года, целых трехсот шестидесяти пяти дней и ночей, что прожил он в изгнании. Будто вышел он отсюда, из этого переполненного нарядными людьми зала, еще вчерашним вечером.

Странно...

Гольцов медленно двигался между столиками. Вежливо улыбался. Кивком отвечал на приветствия. Пожимал чьи-то руки. Отвечал на дежурные вопросы: про то, как у него дела и где он так долго пропадал. Целовал женщинам тонкие ухоженные пальчики. И все искал глазами Марту. В зале царил полумрак, и рассмотреть дальний столик у эстрады было не так легко. Но он чувствовал каждым нервом, что она здесь.

Где-то... Где-то за чьими-то плечами и спинами сидит сейчас его Марта.

Его ли? Нет, не так. Хочет ли он, чтобы она все еще считалась его женщиной?

Гольцов не знал, вот в чем беда! Не знал, чего именно ждет и чего именно хочет от этой встречи. И волновался, и злился, и Лия с ее несчастьями из головы не выходила.

Заявилась к нему пару часов назад, уже умытой и причесанной, и говорила долго и сумбурно. Что-то про деньги, которых у нее нет. Что-то про собственное сердце, осколки которого ей уже ни за что не собрать. И еще про то, что непременно поможет ему – Гольцову. Только пускай он ее не оставляет одну. А ему и жалко ее, и отойти на шаг хочется.

Это же проблемы! Проблемы, огромные причем. Масштабы которых, как у айсберга, не определить даже навскидку. И отступать вроде уже поздновато, раз пообещал. И браться за все это голыми руками, так вот сразу, было страшно. Не навредить бы...

Марту он увидел раньше, чем она его. Увидел и тут же сбился с шага, едва не споткнувшись. Надо же, и не думал, что, увидев ее, так растревожится.

А растревожиться было от чего.

Она была мало сказать подавленна. Она была просто убита горем. Будто надломилось в ней что-то основное, сломалось, превратилось в прах и воспоминание.

Нет, шика в ней по-прежнему было на троих. И красота никуда не подевалась. И волосы все той же сияющей волной ниспадали по спине. Но вот взгляд... Взгляда как будто не было. Была пустота. Гольцова даже мороз пробрал от того, какими отсутствующими и неживыми показались ему ее глаза.

– Привет, – тихо обронил он, останавливаясь в метре от столика.

Марта, вздрогнув, вскинула хорошенькое личико.

– Дима-аа... – прошептала она, часто заморгав. – Димочка мой... Господи! Как же я по тебе соскучилась...

Вскочи она сейчас из-за стола и наплюй на всех, кто исподволь за ними наблюдает, и повисни на нем, и зарыдай, кто знает, может, и простил бы он ее. И забыл бы все на свете обиды и зло. И глядишь, и сладилось бы. И вернуться бы все смогло: и любовь, и нежность, и доверие.

Но Марта из-за стола не встала. Просто смотрела на него все теми же потухшими глазами и повторяла без конца дребезжащим шепотом:

– Димочка мой... Как же я рада-то, господи... Как же я рада-то, что ты теперь со мной...

С подобным утверждением он мог бы поспорить. Ну, про то, что он теперь с ней. У него на данный момент других обязательств выше головы. Но Гольцов не стал торопиться.

– Я присяду с твоего позволения, – обронил он с излишней сухостью и, отодвинув стул с высокой резной спинкой, сел напротив Марты.

– Да, да, конечно, дорогой. Это же ты платишь за ужин. Мог бы и не спрашивать.

Это была прежняя Марта: колючая и бестактная. Даже глаза ожили, наполнившись ледяной влагой. Плакать собралась? Да на здоровье! Первый шок от встречи с ней прошел. Да и встретила она его совсем не так, как он боялся. Так что он немного успокоился и решил для начала поужинать. Со всеми своими и соседскими страхами и неприятностями, он совершенно позабыл про еду. И утренний кофе с бутербродом на теперешний час оставались единственной его трапезой.

– Давай закажем что-нибудь, – предложил он ей, раскрывая меню. – Выбирай... дорогая.

Сарказм его она тут же уловила и оценила по достоинству. Вспыхнула, уткнулась в меню и принялась заказывать самое дорогое, что в нем перечислялось. Гольцов не противился. Хочется девочке потешиться, пускай себе. Даже хорошо, что все с самого начала пошло именно так, а не иначе. Чтобы он стал тогда делать?..

– А ты хорошо выглядишь, дорогой, – произнесла Марта с холодком, не отрывая взгляда от него. Взгляда ледяного и оценивающего. – Костюм, сорочка, ботинки... Все по-прежнему стильное и самое дорогое. А я слышала, что ты вроде бы был на мели. Это что же, неправда, так?

Гольцову совершенно не хотелось вступать с ней в словесные пикировки. Ему очень нравился салат, что он заказал. Ароматом исходила баранья лопатка под винным соусом. Вино искрилось в бокале, напрашиваясь на то, чтобы его пригубили. И, чего уж лукавить, он от души наслаждался забытой обстановкой.

Мягкий приглушенный свет, скрадывающий грубость ярких красок и сгустившийся по углам причудливыми тенями. Негромкая музыка. Саксофонист был чудо, как хорош, и, главное, ненавязчив. Осторожное позвякивание столовых приборов, мелодичный звон хрусталя.

А он, оказывается, скучал без всего этого. Сам того не осознавая, скучал.

Что еще должно было случиться, чтобы он понял, как соскучился по настоящей жизни?! По ее трепету, суете, риску и опасности... Что, кроме приглашения бывшей невесты на ужин?

– Как дела, Марта? Как ты жила без меня все это время? И с кем жила? – вместо ответа спросил Гольцов, глянув на нее с пониманием и насмешкой.

– А то ты не знаешь! – фыркнула она зло и непримиримо, неповторимо грациозно заправив за левое ухо прядь белоснежных, будто облако, волос.

– Я не в курсе городских сплетен. – Гольцов вонзил нож в баранину. – Так с кем ты, Марта?

– Я?.. Хм-м... – Она думала неприлично долго, поводя оголенными точеными плечиками. – Я одна по-прежнему, дорогой. Я же была твоей невестой, если ты не забыл.

– Забыл.

Гольцову было не до политесов, баранину он съест гораздо раньше отведенного приличием времени. С десертом расправится и того быстрее. Заказывать что-то еще не хочется. Да и вести пустой светский разговор, переливая из пустого в порожнее, не прельщало. Наскучило уже через минуту. И уж если до конца быть честным: сколько сидел напротив Марты, столько сравнивал ее с Лией. Не нарочно, нет. Как-то само собой получалось.

Ну, молода Марта, да. Ну, хороша, слов нет, как хороша. Но и только! Ни жизни, ни огня, ни искренности. Ничего же не было, кроме лоска кукольного. Как вот тут было не вспомнить Пушкина: «Ты прекрасна – спору нет, но живет без всякой славы...» и так далее...

Живет ведь и в самом деле! Не среди лесов и дубравы, а в квартире напротив. Да, в квартире напротив живет женщина, которая казалась ему сейчас много желаннее и красивее его бывшей невесты. А главное, много искреннее. Надо же, даже сподличать была готова ради мальчишки, что когда-то ее предал. Вот это любовь! Это верность! Это чувства, что называется...

– И я, значит, тебе больше не нужна?! – холодный взгляд Марты затуманился слезами. – Совсем, совсем! И совсем меня не хочешь, Дима?! Дима! Как же так!!! Мы же так любили друг друга.

– Ты не ответила мне: с кем ты была это время, Марта! С кем и как была? Я хотел бы услышать это именно от тебя... К примеру, как ты искала встречи со мной, да не нашла. Как без конца звонила мне на мобильный, номер не сменился, кстати... Ты звонила, а я все время оказывался недоступен. Как день за днем подкарауливала меня у подъезда моей квартиры. Адрес тот же, представляешь! Забыть его ты не могла, выбирали квартиру мы с тобой вместе. Незадолго до того, как все произошло, выбирали. По твоей, между прочим, рекомендации... Ну! Марта! Ну же, дорогая! Ответь мне, расскажи, как все это происходило с тобой! День за днем. Час за часом. Как ты искала меня, расскажи! Почему за все это время мы с тобой самым невероятным образом ни разу не пересеклись. Прямо как две параллельные прямые... О каком еще желании речь, любовь моя? Никаких воспоминаний на нас двоих не осталось, Марта, милая. Никаких! Нас с тобой больше нет. Прими это, как факт, и только...

Он сделал это, ура! Не хотел поначалу ничего такого, никакого выяснения и сцен. Боялся, что голос изменит ему, что может сорваться на крик или начнет предательски подрагивать. А тут вдруг начал говорить, и получилось вполне пристойно. Даже, кажется, удалось улыбаться, перечисляя ее промахи.

Марта опешила. Такого поворота она не ожидала. Тоже, видимо, делала расчет на его истерику. А вышло все не так. Не пришлось ей его уговаривать и утешать. Выводить под руку из зала. Усаживать на заднее сиденье своей машины, Гольцов ее заметил на стоянке. И уговаривать, и утешать уже там, прижимаясь к нему молодым трепетным телом.

Не сработало, что называется...

Закусив губу, она исподлобья наблюдала за тем, как Гольцов расправляется с десертом. Хмурила брови и молчала. Думала...

Придумать, видимо, ничего не удалось, потому как, капризно изогнув пухлые губы, она протянула с холодком:

– Ну и что дальше, Гольцов?

– А ничего. – С мороженым было покончено, пора было просить счет. – Дальше ничего не будет, Марта.

– Но... – Она попыталась было вернуть на лицо прежнее выражение горестного участия и нежности, но не получилось, злобная гримаса все испортила. – Но мне-то что теперь делать?!

– А что пожелаешь! – Он с улыбкой развел руками над столом. – Выйди замуж, к примеру. Ты красивая, молодая.

– Ага! – фыркнула она сердито и потянулась к золотому портсигару, что дарил ей Гольцов когда-то на Рождество. – Красивая... Молодая... И без денег! Кому я нужна без денег, Гольцов?! Кому?! Все, что у меня осталось после моего папаши, перевернуться бы ему в гробу, так это бесполезный домище! Я его даже продать не смогу по достойной цене. Дешево – не хочется. Дорого – никто не берет.

Вот, вот! Что, собственно, и требовалось доказать! В этом была вся Марта. В телефонную трубку печалилась о смерти папы. Теперь же желала ему непонятно чего. Чем-то насолил ей старик. Чем-то серьезным. Но уж точно не тем, что его – Гольцова – не пустил в свое время, год назад, на порог. Что-то подсказывало ему, что Марта подобный удар судьбы перенесла стойко.

Что же такого сотворил ее покойный папа, раз единственная дочь шлет на его бедную покойную голову такие проклятия?..

– Мне твой дом ни к чему, если ты предлагаешь мне его купить, – нашелся Гольцов, заполнив паузу в ее нытье. – У меня свой заколочен до сих пор. Официант!..

Гольцов потребовал счет, расплатился. И смотрел на нее теперь с возрастающим нетерпением. И даже попытался было подняться, но она кивком его остановила.

Было что-то еще. То, ради чего она его и пригласила. Чувства тут были совсем ни при чем. Что-то приберегла Марта для него напоследок. На тот самый случай, если не сработают слезы, уговоры и негодование. Не за тем же, господи, звала его на ужин, чтобы восстановить то, что восстановлению не подлежит и подлежать не может! Какая к черту любовь у таких женщин, как Марта?! Не-ет, тут что-то другое.

– Дима, – начала она осторожно, поняв, что терпение его подходит к концу и остановить его через минуту-другую ей ни за что не удастся. Он просто поднимется и уйдет, сделав ей ручкой напоследок. – Дима... Есть кое-что важное, ради чего я тебя и пригласила.

– Ага! Есть все-таки! – Он даже обрадовался, впервые за вечер услышав от нее правду. – А я уж думал, что ты так никогда и не соберешься с духом. Ну, ну, я весь внимание. Говори... дорогая!

– Ой, только давай вот без этого, пожалуйста!!! – Она откинулась на спинку стула, неповторимо взметнув белокурой шевелюрой; она могла быть неотразимой, когда хотела. – Решили же без фальши! Какая к чертям собачьим – дорогая?! Больше года прошло, Гольцов! За это время камни мхом покрываются, а ты – дорогая!

– Ну, ну... Приступай, Марта.

Ему вдруг сделалось так тошно, что впору было бежать от нее, не дослушав. Остановила природная осторожность. Марта она же ведь не отступится, будет досаждать до тех самых пор, пока он снова не согласится с ней встретиться. А ему некогда станет уже с завтрашнего утра. У него теперь Лия с ее бедой и надеждами.

Уж дослушает...

– Итак! – поторопил он Марту, глядя на нее зло и непримиримо; специально так смотрел, чтобы хоть немного, да прочувствовала. – Что ты хочешь от меня?

– Я хочу, чтобы ты купил у меня мой дом! – выпалила она, как с обрыва шагнула, и тут же вся сжалась на своем стуле, вобрала голову в плечи и посмотрела жалко и затравленно. – За двадцать миллионов, Дим. Дороже не нужно, хотя он стоит все сто. Но я согласна на двадцать миллионов рублей, разумеется. Ну, что ты на меня так смотришь, Гольцов?! Что такого я сказала?!

– По-моему... По-моему, ты сказала совершенную глупость. – Гольцов ухмыльнулся с облегчением.

Его заметно отпустило. Он-то думал, что!.. А тут, оказывается, непроходимая женская глупость, да еще помноженная на чудовищное самомнение.

Ага, щас, разбежался! Купит и дом, и все надворные постройки, включая ее детские качели и надувные мячи с надувным бассейном, в котором она плескалась еще три-четыре года назад.

Ну, Марта! Ну что за женщина! Ну нельзя же быть такой... такой вызывающе, просто непередаваемо вздорной. Даже в память об их прежних отношениях. Даже в угоду собственному отчаянию нельзя. Должна же существовать какая-то грань, между ее «хочу» и его «можно».

– Не смотри на меня так, Гольцов! Не смей на меня так смотреть, слышишь!!! – прервал течение его мыслей ее возмущенный возглас. – Ты купишь у меня мой дом, понял!!! Купишь, или я... На вот, смотри!

И Марта кинула ему через стол небольшой плотный конверт желтой бумаги. Кинула так, что тот, пролетев над опустевшими тарелками, спланировал ему прямо на колени.

– Что это? – Гольцову не терпелось взглянуть, но он выдержал паузу.

– А ты взгляни, взгляни, – посоветовала она, поставила на край стола голый локоток и тут же, пристроив на растопыренной ладошке точеный подбородок, рассмеялась утробно и со значением. – Великолепный снимок. Ты фотогеничен в любое время суток, Дима. Чего нельзя сказать про Игоря...

Ах, вот оно что! Еще одна шантажистка! Твою мать, а!!! Когда же это кончится?! Он начинает уже уставать...

Он медленно приоткрыл конверт и заглянул внутрь. Два снимка девять на двенадцать. На первом они с Игосей стоят на углу его дома и мирно беседуют. Так, во всяком случае, это выглядело со стороны.

На втором...

На втором снимке они дрались. Правильнее сказать, вернее, вспомнить, драться пытался Игося. Гольцов-то все больше оборонялся, стараясь его унять...

– Доказать попробуй, а! – улыбнулась ему Марта с самой отвратительной улыбкой, которую только был способен выдать ее шикарный сексуальный рот. – В свете последних событий обе эти фотографии даже без санкции прокурора обеспечат тебе внушительный срок. Разбираться, как думаешь, станут? Думаю, нет. Припомнят тебе все твои прежние грехи. И с радостью спихнут убийство Игоси на тебя. Полностью разделяю твое негодование, дорогой! И согласна с тобой вполне: Игося мерзким был человечком. Ростовщики, как правило, долго не живут. Вот он и поспешил преставиться.

– Какая же ты... – Гольцов сунул фотографии обратно в конверт, свернул его пополам и убрал во внутренний карман пиджака, потом закончил со вздохом. – Какая же ты дрянь, Марта! Тебе и правда никогда не выйти замуж. Даже с деньгами не выйти.

– Это почему еще? – казалось, она расстроилась и даже сделала вид, что ненадолго задумалась над его словами, но потом снова за свое. – Не нужно доводить людей до крайности, Дима!

– Это я тебя довел?! – на мгновение даже ресторанный шум стих, настолько он оглох от ее наглости. – Я тебя довел??

– Ты, ты, а кто же! Нельзя доводить людей до отчаяния... – Марта всхлипнула и совсем причем непритворно. – А я в отчаянии, знаешь! В таком отчаянии, что впору руки на себя наложить.

– Но наложила-то ты на меня, и не руки совсем, – вставил он едко. – Да, кстати, еще один вопрос...

– Слушаю, – слезы высохли, будто их и не бывало, и Марта устремила на него невозмутимый взгляд безумно прекрасных глаз.

– Раз уж ты так настаиваешь... – Гольцов ненадолго задумался.

Выбора, судя по всему, у него не было. Ему придется принять ее предложение, иначе...

Марта слишком хорошо знала правила игры. И знала, что в любви и войне все средства хороши. Первой атаке он уже подвергся. Кто знает, что за этим последует.

Итак, она предлагает... Нет, не так. Она вынуждает его выкупить у нее ее дом. За двадцать миллионов рублей. Он, может, и купил бы, окажись у него такие деньги. Денег-то не было.

К тому же Гольцов всерьез опасался, и не безосновательно, что за этим требованием Марта выдвинет что-нибудь еще. А потом еще и еще, и так до бесконечности. Шантажисту всегда трудно остановиться, это общеизвестно.

– Где, по-твоему, я возьму деньги на покупку твоего дома? – закончил он свою мысль вслух. – Двадцать миллионов...

– Это всего лишь семьсот штук зелени, Гольцов! Опомнись! – перебила она его с раздражением. – Ты раньше костюмы с машинами за какие бабки покупал!

– Так то раньше. Теперь вот донашиваю все, что осталось от прежних времен.

– Так продай что-нибудь из этого, и дело с концом.

– Продам, купишь? Нет у меня таких денег, дорогая. Я давно не в деле. Проживаю то, что удалось сохранить. Налоги на землю опять же приходится платить. Налог на строение... Содержание квартиры... Это все средства и не такие уж малые. Ты должна знать, на какой машине я теперь езжу.

– Это ты от скупости, Гольцов, – фыркнула Марта сердито и принялась катать по столу хлебный шарик. – И машину мог бы себе позволить приличную вполне. Все боишься черного дня? Или маскируешься? Чего тогда дом до сих пор не продал?

– Пусто там одному. Да и холодно... Я же на всем теперь экономлю, на расходе газа тоже.

Он оглянулся, внезапно почувствовав затылком чье-то пристальное внимание.

Да нет, за спиной ничего вроде не изменилось. Все было так же, как и час назад. Нарядная публика с удовольствием отдыхала, ужинала, веселилась. Ни за одним столиком не обнаружил он ничьих глаз, пытливо сверлящих ему затылок. Наверное, ему показалось. И напряжение, сковавшее его, было вызвано лишь пылом напряженной беседы с его бывшей невестой. А может быть, человек, так им интересующийся, быстро отвел глаза?..

– Скажи, – он склонился к Марте над столом. – А нас сейчас снова фотографируют?

– Нас? С какой стати? – Она отпрянула со странной брезгливостью, будто Гольцов вдруг решил принародно залезть к ней за пазуху.

– Ну, с той самой, что и в минувшую ночь, к примеру. Понаблюдали, и появилась прекрасная возможность для шантажа. Сейчас понаблюдают, а потом...

– Что потом? – Марта заметно побледнела и тоже начала крутить головой по сторонам, и все стремилась выглянуть из-за его плеча.

– А потом и тебя найдут с проломанным черепом. Да ты не переживай, дорогая. Я не собираюсь тебя убивать. Просто странно все как-то...

Странности и в самом деле начались прямо в ту же минуту.

Марта перепугалась так стремительно и так сильно, что готова была, он мог в этом поклясться, тут же залезть под стол от страха.

Губы задрожали и некрасиво поползли куда-то вбок. Наблюдать за такой гримасой ему было немного жутковато. Когда такое совершенство искажается, всегда неприятно.

Глаза снова сделались пустыми и безжизненными, как в тот самый момент, когда он ее увидел, сидящей за столом в одиночестве. А руки с силой вцепились в горло. Тонкие пальцы обхватили нежную гортань, впившись яркими ногтями в атласную кожу. Со стороны запросто могло показаться, что Марта пытается задушить себя.

– Эй! Да что это с тобой, малышка? – Гольцову сделалось совсем уж не по себе.

Надо же, какая разительная перемена. Только что победоносно гарцевала, свысока поглядывала в его сторону, угрожала, шантажировала, насмехалась даже. А сама... Сама, оказывается, тоже под колпаком. Или как?

– Ты ничего не понимаешь, Гольцов! – с трудом выдохнула Марта. – Ты никогда и ничего не понимал, потому и вляпался в ту идиотскую историю. Доверчивый ты наш!.. Ни тогда не понимал. Ни сейчас не понимаешь!..

Она устремила пустой взгляд куда-то в сторону, выставив ему на обозрение совершенный профиль. Грудь в низком вырезе вздымалась высоко и часто то ли от волнения, то ли от сдерживаемых слез. Поистине, Марта сегодня переплюнула сама себя. Такие метаморфозы и всего лишь за час с небольшим...

– Ты кого-то боишься, Марта? Ты кому-то должна денег? Что, черт возьми, происходит? Ты можешь мне сказать! Хотя бы скажи, с какой стати я должен покупать твой чертов дом?! Я-то тут при чем? Почему ты вспомнила именно обо мне, когда тебе его приспичило продать?!

– Скоро узнаешь, – хрипло обронила она, со стуком роняя руки на столешницу.

На шее у нее от ее пальцев остались красные следы. Уголки губ опустились горестной скобкой, мгновенно прибавив ей возраста. Но, кажется, ее впервые не волновало то, как она выглядит.

И пожалеть бы ему ее сейчас – такую всю поникшую и несчастную, да себе могло дороже оказаться. И Гольцов, решив не быть мягкотелым, снова потребовал. И даже, перегнувшись через стол, тряхнул ее за плечо.

– Я не хочу скоро, Марта! Я хочу именно сейчас, понятно! Ты скажешь мне все! И то, зачем я тебе спустя год вдруг понадобился. И то, черт возьми, зачем мне твой дом? Или...

Дело, судя по всему было дрянным. Еще более дрянным, чем то, в которое ему не так давно довелось окунуться. Тогда можно сказать, он отделался легким испугом, разочарованием, ну и еще тем, что его постепенно, иногда вежливо, а иногда и не очень, выдавили из бизнеса.

Теперь что? Что, кроме тюрьмы, грозит ему на этот раз?

– Или что? – Марта на него больше не смотрела, продолжая исподлобья рассматривать посетителей за соседними столиками.

– Или иди ты к черту, поняла! Можешь взять свои фотографии и шагать прямиком в милицию, мне плевать! Лучше я уж отсижу за то, чего не делал. Мне, кстати, не привыкать к подобным обвинениям. Чем буду вслепую ведомым тобой. Говори! Почему ты позвонила мне спустя полтора года? Почему навязываешь мне свой дом? И главное... Зачем тебе понадобились двадцать миллионов рублей.

– Я скажу, – решилась она наконец. – Надо было сказать тебе все с самого начала, а не ходить кругами. Дура я, дура... Ужин для чего-то этот дурацкий затеяла. Зачем?.. Я же не ем ничего после семи часов вечера... Ясно же, что ничего нет между нами, и быть не может. Отношений нет. Чувств тоже... Ты не только должен купить у меня мой дом, Дим. Ты просто обязан это сделать, понимаешь?

– Пока нет.

– Дело в том, что мой гадкий папаша... О, Господи! До сих пор не могу в это поверить!.. – Марта в который раз за вечер принялась всхлипывать. – Он умер, оставив все свои деньги тебе!

– Что??? – Это, пожалуй, было все, на что его хватило, все остальные слова растворились, сделавшись несущественными.

Его несостоявшийся тесть умер, оставив все ему?! Но как такое могло случиться?! Это же... Это же ненормально! Это же против правил! Тот так любил Марту. Боготворил ее от рождения. Дышать на нее боялся. Любой каприз, господи, любой...

Дочка захотела новый ротик, более пухлый и сексуальный? Пожалуйста, дитя мое! Всего лишь один телефонный звонок и только. Грудь чуть обвисла? Не проблема. Машина не того цвета?.. Кабриолеты в этом сезоне в моде?.. Канары? Ибица?.. Квартира в центре города?..

Все делалось для нее. Жилось и работалось для нее единственной. И остаться все должно было ей. При чем тут он?! С какого такого великого каприза судьбы его вдруг сделали наследником?!

– Этого не может быть!!! Ты врешь!!! – Это было первой спасительной мыслью, настигнувшей его и преградившей путь к паническому бегству.

Убежать Гольцову и в самом деле захотелось. Наплевать на приличия и любопытство присутствующих. И, не стесняясь, помчаться галопом через весь застеленный дорогим ковром зал. На выход. На улицу. И домой, домой, домой скорее...

– Если бы! – вздохнула Марта горестно, сгорбилась, уткнув подбородок в грудь. – Знаешь, мне тоже тяжело было в это поверить. Когда адвокат отца пару дней назад зачитал нам завещание... Мне сделалось так плохо. Веришь? Я читала, перечитывала, сверяла подписи, вызывала экспертов. Все бесполезно. Ты наследник, Гольцов! Ты, мать твою! Как же... Как же я тебя за это ненавижу, кто бы знал! Ты присвоил себе все мои деньги.

– Сколько их?

Зачем спросил, и самому было непонятно. Уснувшая деловая хватка, видимо, пробудилась, почуяв запах хороших вливаний.

– Хватит! – Марта глянула на него зло и тут же прищурилась и зашипела, как гусыня, смешно вытянув покрасневшую шею. – Только не мечтай, что станешь пользоваться ими единовластно. Ты теперь у меня на крючке, дорогой! Коли не хочешь жениться на мне... Будешь платить! Всю оставшуюся твою поганую жизнь будешь платить, так и знай!..

Глава 12

– Лия Андреевна, вы можете пойти туда сейчас. Только умоляю вас... – долговязый Тишаков глядел на нее провинившимся ребенком и неловко переминался возле нее с ноги на ногу. – Недолго! У вас всего десять минут. У меня могут быть неприятности, понимаете?

Да все она понимала. Все буквально. И то, что не должен он был и не имел никакого права устраивать ей это свидание с Санькой. И то, что рисковал собственной карьерой. И то, что шел на риск лишь потому, что считал себя ей обязанным. Здесь вот, правда, мысли ее путались: не могла она найти объяснение его благородству, хоть убей, не могла. Он же всегда поступал с точностью наоборот, а тут вдруг стал так добр к ней.

– Идемте. – Тишаков взял ее под локоток, приподнял с жесткой скамейки в тюремном коридоре и потащил куда-то вглубь, приговаривая на ходу: – Я вас очень даже понимаю, Лия Андреевна. Вам жаль его, мальчишка же еще совсем. А такого наворотил...

Она хотела было снова возразить. Не виновен же был ее Санька, ясно же! Но не стала. Сил и так ни на что уже не осталось. Только лишь на то, чтобы посмотреть на мальчишку.

Три дня прометалась в горячке, организовывая похороны Филиппа Ивановича. Потом еще столько же, дожимая Тишакова. Тот упрямился из последних сил и все никак не хотел поддаваться на ее уговоры. Потом все же уступил, и вот она здесь.

Они шли минут пять. Сначала поднимались по винтовой железной лестнице, огороженной высокой решеткой. Потом снова проходили коридором вдоль тюремных камер. Узкие, выкрашенные коричневой краской металлические двери злобно щерились на них наблюдательными глазками.

Лия косилась на них, слушала гулкое цоканье собственных шагов и думала, думала, думала...

Как он может жить за такой вот дверью – ее маленький, несостоявшийся ребенок?! Как вообще там можно было существовать? Никогда об этом не задумывалась, хотя и проработала в милиции не один год.

Нары в два яруса. На них спят, едят, ненавидят, убивают. А то и спать бывает негде. Заселяют так, что только и возможно сидеть плотными рядами.

Саша... Сашенька... Голубчик, как же ты мог, а?! Она ведь только на несколько дней опоздала, оформляя документы. Подвел, как всегда, махровый российский бюрократизм.

Жили бы сейчас вместе. По утрам бы вместе завтракали, отбирая друг у друга пульт от телевизора и наперегонки переключая каналы. Она бы встречала его из школы, усаживая на глазах у его новых друзей в новенькую машину. Она купила бы, непременно купила бы, только ради него и ради того, чтобы он хвастался своим приятелям, какая крутая у него мать. Ходили бы вдвоем по магазинам, выбирая ему новенькие джинсы, и спорили бы, спорили до хрипоты, пытаясь убедить друг друга в том, что сейчас носят, а что «полный отстой». А может, она и спорить бы не стала вовсе. Уступала бы ему во всем. Он же умный, Санька-то. Умный и рассудительный. Он бы ни за что не купил ерунды.

Не получилось у них ничего этого...

Тишаков встал, как вкопанный, у самой дальней двери и проговорил отчего-то шепотом:

– Помните, Лия Андреевна. Десять минут. Я буду за дверью. Если что, кричите.

Господи! О чем он?! Неужели и правда думает, что Сушков Александр Александрович способен сотворить с ней какое-нибудь зло?!

– Он прежде всего преступник, Лия Андреевна, – проворчал настырный Тишаков, уловив в ее лице что-то такое, чего она не осмелилась произнести вслух. – Будьте осторожны.

– Все хорошо, Сережа. Я недолго... Я скоро... А он что же, по-прежнему молчит?

– Да. Молчит. Молчит и ревет иногда.

– Он плакал?! – внутри запекло и заныло так, что впору реветь было самой. – По какому поводу?

Тишаков вдруг замялся, и она уже настойчивее переспросила:

– Почему он плакал, Сережа?! Его что, били???

– Да ну что вы, Лия Андреевна! Кто бы посмел?! – возмутился Сергей Иванович. – Нет, не били... Просто он просился увидеться с вами... Может, что-нибудь хочет рассказать.

– Ага, так значит. Ладно, открывай, – ей еле удалось подавить собственный сарказм.

Сразу все встало на свои места, и стал понятен благородный порыв Тишакова. А она-то голову ломала, с чего это Сергей Иванович вдруг решил ей свидание с подследственным устроить? Дело-то простое, оказывается. Надеется с ее помощью выйти на след преступной группировки. Она разговорит мальчишку, узнает адреса, имена, фамилии, ну а там и он подключится.

Молодец, Тишаков! Далеко пойдет! Только не выйдет у него ничего. Не виновен ее Санька. Она могла памятью погибшего Филиппа Ивановича поклясться, что Санька не виновен. Доказать бы ей вот только собственную убежденность. Доказать, а потом забрать этого шалопая отсюда. И уже не отпускать от себя никуда и никогда. И никакого ожидания возле кованых ворот детских домов. Никаких воскресных встреч. Только вместе и всегда, и никак иначе...

Дверь Тишаков открыл быстро, без скрипа и лязганья металлических засовов. Впустил ее, и тут же дверь захлопнул громко и со значением.

Лия переступила порог и замерла у входа, оглядываясь.

Здесь ей еще бывать не приходилось. Здесь обычно встречались со своими клиентами адвокаты.

Комната три на три. Зарешеченное без занавесок окно. Замалеванные темно-синей краской стены. Протертый до дыр линолеум на полу. И стол, разгородивший комнату пополам. По одну сторону, под самым окном с решеткой, сидеть должен был заключенный. По другую... теперь вот она.

– Здравствуйте, Сушков, – обронила она коротко и строго и, шагнув вперед, поскорее уселась к столу, не дай бог было упасть или споткнуться, ноги совсем не держали. – Как твои дела, Сушков? Как здоровье? Тебя не обижают? Может быть, просьбы какие-нибудь имеются? Слышала, что ты от адвоката отказался. Хотел видеть меня. Так смотри...

Коротко стриженная белобрысая лопоухая голова опустилась еще ниже. Еще немного и точно уткнется в стол лбом. Плечи под темной ситцевой курткой сведены. Рук и вовсе не было видно. Он точно на них сидел теперь, была у него такая привычка подкладывать ладони под себя.

– Сушков! – повысила Лия голос, чтобы только не молчать. Стоило ей замолчать, и она точно задохнется от горя, дышать-то совершенно стало нечем. – Посмотри на меня!

Санька не подчинился. Шмыгнул носом негромко и все так же продолжал сидеть с низко опущенной головой.

– Что за дела, Сушков?! Мне передали, что ты хотел...

– Я так не говорил... – вдруг раздалось писклявое от самой столешницы, исписанной шариковой авторучкой местной клиентурой.

Лия опешила. Это что же, Тишаков решил по-своему обыграть ситуацию? Заранее подготовил ее, чтобы она... Черт, как противно!

– Как не говорил?! – пробормотала она совсем тихо. – Мне сказали, что ты хотел меня видеть. И даже плакал. Разве не так?

– Я так не говорил, – снова произнес ее неусыновленный сын, все таким же писклявым дребезжащим голоском.

– Хорошо, я сейчас позову Тишакова, и мы у него спросим, что ты говорил, а чего нет! – рассердилась вдруг она, время-то шло, а они ни с места.

И тут он поднял голову и посмотрел на нее. Посмотрел своими неподражаемо синими глазищами, в которых плескалась теперь такая мука, что ее хватило бы на сотню ее страданий. И она заревела тут же. И бросилась к нему через стол, обхватила его непутевую лопоухую голову и прижала к себе, и зашептала:

– Что же ты наделал, дурень ты мой?! Ну что ты наделал?! Зачем ты сбежал тогда?! Зачем?! Я же документы уже все подготовила! Хотела усыновить тебя. Приехала в детский дом, а тебя уже нет! Я же чуть с ума не сошла. А потом эти кражи... И ты снова исчез... Санька, ну что же мне с тобой делать-то?! Дурень ты чертов!!!

Он начал мотать головой так сильно, что дважды ударил ее макушкой по подбородку. И мычать начал глухо и неразборчиво. Как глухонемой, ей-богу.

– Что ты, Саня?! Что?! – Лия попыталась было поднять его голову, но он не дался, уткнувшись лбом ей куда-то под мышку. – Ну, чего ты, дурачок?! Ревешь что ли?!

– Я не говорил, – еле выговорил он, странно заикаясь.

– Да что ты заладил, честное слово! Не говорил, не говорил!!! Чего не говорил?!

Слезы текли и текли из глаз. Ее руки мяли, терзали его худые лопатки, гладили по острым плечам, рукам, которые снова покрылись цыпками, сколько она билась, когда выводила их. И говорить о чем-то вдруг показалось ей бессмысленным. Сидеть бы вот только рядом, да не расставаться.

– Я не говорил, что ты ментовская сука! Я не говорил этого, – снова принялся он заикаться через раз и реветь теперь уже принялся без стеснения; сам ревет, глаза об ее свитер трет и повторяет без конца: – Я этого ничего не говорил. Это козлы эти все придумали! Я бы никогда... Никогда, ма, так про тебя не сказал бы! Это все суки эти... Нарочно... Знали, что ты моя... что ты ко мне... И нарочно все! А я не говорил так. И не врал тебе ни фига, поняла?!

И тут вдруг он выдернул свои руки из ее ладоней, обхватил ее, сцепив ладони в замок за ее спиной, прижался и заревел громко, как двухлетний.

Дверь распахнулась, как по команде. Предприимчивый Тишаков подозрительно оглядел их. Выразительно постучал указательным пальцем по циферблату часов на своей левой руке, и без единого слова снова исчез в коридоре. Все ясно, им добавили времени. И его требовалось не терять.

– Саня, успокойся, детка. Ну... Ну, давай, давай, успокаивайся. – Она потрепала его по спине, обхватила голову двумя руками и силой оторвала от себя, заглянув в зареванные детские глаза. – А ну-ка, давай, приходи в себя, малыш. И давай думать вместе, как тебя отсюда вытаскивать.

– Ма... Ма... Ты мне веришь?! – Его опухшие губы вздрагивали и судорожно кривились, а голубые глазищи смотрели честно и умоляюще.

– Верю, детка. Я единственная, кто еще верит тебе! Я знаю, что ты ничего дурного не сделал. – Лию захлестнула волна жалости, и она снова едва не расплакалась.

– Я не об этом! Я о том, что я ведь ничего гадкого не говорил о тебе, понимаешь!!! – снова воскликнул Санька и упрямо боднул воздух стриженной почти налысо головой. – Седой ляпнул этому менту длинному, что в коридоре сейчас. Нарочно ляпнул, жаба его задушила, что ты ко мне... Ну, что ты со мной... Короче, он изгадил все! Я и уехал тогда, когда вышел. Сразу уехал. Стыдно мне было. А тебе гадко, наверное... Ты же видеть меня не хотела. Я же знаю. Я бы тоже так, если бы ты так обо мне... А я не говорил, и Седому потом в зубы дал...

– Саня, я все поняла! Поняла! – Лия улыбнулась сквозь слезы.

Если бы не зарешеченное окно, не засов на двери, не поджидающий окончания свидания оперативник, мающийся в коридоре, она бы сейчас была абсолютно счастлива.

Санька... Ее Санька все это время мучился оттого, что кому-то пришла в голову гнусная идея испоганить то, что между ними возникло. Это же здорово было! Здорово!!! Это и было настоящее счастье, другим которого не дано постигнуть.

Она же говорила, пыталась доказать всем, что он хороший, а ей не верили. А над ее и его чувствами посмеялись и надругались.

Сначала какому-то Седому пришла в голову идея покуражиться над ними, а потом уже Тишаков подхватил. Уж из каких таких побуждений, одному ему ведомо. Не факт, что им двигало что-то плохое. Совсем даже не факт. Может, и в самом деле хотел предостеречь ее, спасти. Спасал, не понимая, как больно ей делает.

А от чего ее было спасать?! От кого?! От оборванца этого лопоухого, на двенадцать лет жизни которого выпало беды, за сотню лет им всем вместе не прожить?! От того, как он неловко и по-особенному называет ее «ма»?! И как тычется ей в бок зареванной мордахой, и ищет защиты, как отброшенный равнодушными пинками, никому не нужный щенок...

– Саня, детка, слушай меня внимательно! У нас очень мало времени. – Ей нужно было срочно брать себя в руки, второго шанса увидеться с ним могло не выпасть. – Убийство... Произошло убийство...

Он дернулся, будто по спине его ударили хлыстом. Выпрямился и даже отодвинулся бы, позволь она ему это сделать.

– Это не я!!! – выдавил он, еле-еле шевеля языком, и побледнел так сильно, что проступили тонкие венки на его висках. – Я никого не убивал!!! Ты думаешь, что это я???

– Нет. Успокойся. Я бы не пришла, если бы так думала. – Она положила руку ему на затылок и снова притянула к себе, прижавшись своей щекой к его шершавой обветренной щеке. – Санька, я знаю, что это не ты! Но кто-то это сделал! И тебя взяли с телефоном Филиппа Ивановича.

– Так это все из-за телефона, что ли?! Так я хотел «Скорую» вызвать! Я шел... Шел, шел, смотрю у него свет горит... В соседнем дворе пожар, бабка какая-то валяется прямо посреди двора. Я испугался так, блин... Никогда мне еще так страшно не было! Даже при шухере так не пугался, как тогда... – Он шептал ей на ухо очень быстро, почти проглатывая окончания. – Я шарахнулся в сторону. Смотрю, у тебя света нет. А в соседнем доме с тобой, там же этот дед жил. Я помнил... Ты рассказывала, что он тебе, как родной... Ну, смотрю, у него свет горит и дверь открыта. Я туда бегом, а он лежит... Меня даже вырвало, ма! Столько кровищи, ужас просто... И телефон у него в руке. Я взял его, хотел вызвать «неотложку». Ментов, честно, не хотел вызывать. Не люблю я их... Взял телефон, пока кнопки тыкал, а пальцы дрожат, блин, от страха! Пока пальцами тыкал, они и ворвались...

– Кто?! – тоже отчего-то шепотом спросила Лия.

Она слушала его, зажмурив глаза. И верила, каждому слову его верила. Несмотря ни на что, верила. Пускай, что хотят, говорят. Пускай, какие хотят версии выдвигают. Она еще с ними поспорит.

– Менты, а кто же еще!!! Руки сразу за спину. За волосы и в пол! У них расправа скорая, сама знаешь. – Санька снова отпрянул, уцепился двумя руками за ее свитер, натянув на плечах, и глянул снова полными муки глазами. – Я ведь им ничего этого говорить не стану, ма! Они все равно не поверят, только издеваться станут! Я буду молчать. Только все так и было! Ты мне веришь, ма?! Для меня это важно, чтобы хоть ты верила!

– Верю, детеныш! Конечно, я тебе верю! – И проклятые слезы снова закапали из глаз. – Зачем же ты туда заявился, хотела бы я знать?! Ночь же была на дворе, а ты там.

– Так я к тебе шел, ма! Пешком из города. Утром приехал из Гагарина, там я жил последние полгода в интернате. Весь день мотался по городу. И на работу к тебе ходил. А там мне сказали, что ты не работаешь больше. Спросил, где тебя искать. А меня послали, знаешь куда?.. – Санька по взрослому безрадостно хмыкнул. – Это уж потом я у мужика одного телефон твоего мужа выклянчил. Он мне и сказал, где тебя можно найти.

Телефон? У Мишани? Так, что за ерунда?! Мишаня был у нее в тот вечер и ничего ей не сказал. Так, или это на следующий день все произошло? Ой, что-то не сходится. Что-то не то все, не то...

– Я пообедал в этом приюте для бездомных на углу, желтый такой дом большой, ты знаешь. На меня там косились, но пожрать дали. Одна тетка все цеплялась. Говорит, а ты откуда, то да се... Может, говорит, сбежал откуда, а то я позвоню. Я ей говорю, да звони! – Санька на мгновение замолчал, переводя дыхание, а потом опять затараторил: – Пообедал, значит, и пошел потом пешком к тебе в поселок. Ни одна падла не посадила по дороге, представляешь! Так и шел всю дорогу пешком. Голодный, прикинь! Один раз, правда, у бабки одной воды попросил, а она в дом позвала. Картошки дала кругляшом. Вкусная такая картошка, с маслом постным и луком зеленым! И еще капуста квашеная была. Я поел. Молока попил и дальше пошел к тебе. Она оставляла на ночь, правда. Я не остался. К тебе хотел...

Ой, как не понравился ей его рассказ! Ой, как не понравился! И не потому, что слишком мало походил на правду, а потому, что как раз, наоборот, казался слишком правдивым. Казался слишком продуманным, слишком отрепетированным и просчитанным до мелочей.

– Саня, – мягко обратилась к нему напоследок Лия, Тишаков уже трижды заглянул и сделал ей знак сворачиваться. – Последний вопрос к тебе, прежде чем я уйду...

– Ага! – Он насторожился мгновенно, она это каждым нервом прочувствовала.

– Ты их видел? – Лия пытливо уставилась на своего несостоявшегося ребенка. – Ты видел преступников?

– Я?.. Их?.. Преступников, что ли?.. Этих, что убили, что ли?

Санька облизнул растрескавшиеся губы. А у нее внутри тут же все сжалось и заныло.

Сейчас соврет, запаниковала она. Сейчас соврет, и тогда все. Тогда ей точно можно больше не жить.

– Саня! – Теперь уже она вцепилась в его рукава и тряхнула мальчишку как следует, заставив смотреть на себя. – От того, что ты ответишь, зависит наше с тобой будущее, понял! Наше с тобой вместе, а не по отдельности!

– Как это? – безжизненным голосом поинтересовался он, и все отводил и отводил глаза, что было отвратительным и безнадежным признаком.

– А так! Я ведь почти уже все документы собрала на усыновление, детеныш! Я ведь усыновить тебя собиралась, когда ты удрал...

– Да ладно! – Он недоверчиво глянул и тут же снова отвел глаза. – Врешь, ма! Так не бывает...

– Почему?

Ох, что сердце ее сейчас творило! Ох, что творило! Растрескивалось и разрывалось в клочья, и кровоточило, и саднило так, что плыло все перед глазами и звенело в ушах.

Как было справиться с собой, со своей жалостью, которая никогда еще не была хорошим советчиком?! Что было делать ей сейчас?! Тишаков, оказывается, был мудр, предостерегая ее. Знал, каких мук ей будет стоить все это: и правда Санькина, и ложь.

Она уже, если честно, боялась его правды. Боялась так, что дышать старалась через раз...

– Почему не бывает, Сань? – Рука сама собой погладила его шальную голову, пальцы скользнули по векам, щекам, задержались на обветренных лопнувших до крови губах. – Болят?

Он зажмурился с силой и замотал головой отрицательно. Но слезы, которых теперь он уже и стыдился, все же предательски выскользнули из-под длинных ресниц и горошинами скатились по скулам, и упали на заношенный черный ситец тюремной куртки.

Господи! Чего они так поспешили его переодеть?! Его же еще не осудили даже, а они уже и остричь успели, и в робу нарядили. И ведь нашли тоже, на три размера больше! Он же утонул в ней! А как старит-то она его, как старит. Будто и не двенадцать ему, а все сорок. Весь обветренный, заскорузлый.

Ох, грехи наши тяжкие, постичь бы, как все исправить это разом...

– Так не бывает, ма! – выдохнул он с судорожным всхлипом, все так же не раскрывая глаз. – Так не бывает! Особенно про меня... Кто ты! А кто я?! Я тварь подзаборная, преступник-малолетка... На мне грехов, как блох на собаке... Так не бывает, ма!

– Саня! – Голова просто разламывалась от боли и страшных мыслей. – Детка, посмотри на меня. Я когда-нибудь тебе врала?!

– Нет, – ответил он, не глядя. – Никогда.

– Так вот я тебе обещаю, что так все и будет. Как только мы с тобой выберемся из всего этого, так все сразу...

– Сразу не получится, ма, – вдруг перебил он ее странно потухшим голосом и упал лицом на стол, еле успев подставить локоть, иначе разбился бы точно. – Так не бывает. Грязи на моей шкуре знаешь сколько?!

– Ты видел их, Саня?

Зачем спросила, и сама не знала. Видел, конечно, и так было ясно. Потому, как и что он рассказывал, ей уже все сразу стало ясно. Он их видел...

– Видел, ма.

– Узнать сможешь?

– Да! – Его спина натянулась тетивой, ожидая ее следующего вопроса.

И она его задала:

– Где ты видел их, сынок?! – спросила и тут же задохнулась в ожидании его ответа, он же приговором мог стать им обоим – его ответ.

Санька молчал непозволительно долго. Он не имел права так долго молчать! Тишаков уже приоткрыл дверь на ширину в два пальца и не закрывал ее уже больше, ясно давая понять, что время истекло. Она истерзалась вся от жутких предположений, о самом страшном даже думать боялась. Ведь после этого, только смерть – избавление. А Санька все молчит и молчит, словно обдумывает, как половчее ее снова обмануть. Снова... Почему сразу снова?! Он же и не врал ей еще никогда... может быть.

– Мы вместе обедали, – приподняв голову с локтя и покосившись на приоткрытую дверь, прошептал он.

– Что?! С кем обедали вместе? С убийцами? Где же, где?! – Лия тоже, поддавшись его порыву, зашептала: – Ты что, знаком с ними?! Господи! Санька!!! Чего еще я про тебя не знаю?! Где ты обедал с ними?!

– В тот день... В приюте для бездомных вместе щи благотворительные жрали, – пробубнил он, снова упал лицом вниз и закончил глухо: – Все, ма! Уходи! Время вышло...

Глава 13

– Время вышло... Время вышло... – бездумно повторяла Лия, лежа на диване в собственной гостиной.

– О чем ты? – Гольцов сидел в кресле напротив, локти упер в колени, подбородок пристроил на стиснутых кулаках. – О чем ты, Лия?

– Время вышло быть счастливой... – Она стащила со лба мокрое полотенце и протерла горевшее от слез лицо. – Так я, Дим, ни о чем! Жизнь как-то прямо разом кончилась, и все! Все сыпется и сыпется как из рога изобилия. Одни беды, одни горести... Что делать дальше, как жить, ума не приложу!

Гольцов промолчал, мало что понимая, и размышляя все больше о своем.

Денег, что оставил ему отец Марты, оказалось очень много. Много больше того, что тот сумел украсть у него, выкинув из бизнеса. И много больше того, что покойный сумел заработать за свою пусть и не очень длинную, но плодотворную жизнь.

Изучив все бумаги по наследству и поставив на всех них свои подписи, Гольцов впервые перепугался по-настоящему.

Что он станет со всем этим добром делать?! Ясно же было, как божий день, работать по-настоящему – как он привык когда-то давно – Марта ему не даст. Она будет продолжать доить его до тех самых пор, пока не выдоит все до последней монетки.

А он... Он был не согласен, черт побери! Там ведь были и его деньги тоже. И его ожившая надежда на то, что все еще можно возродить.

А она... Она имела компромат на него. Да такой компромат, что моментально обрастет толстым пухлым делом за номером таким-то. И упакуют это дело в серую картонную папку с белыми тесемками. А потом и его – Гольцова – упакуют на долгие-долгие годы, припомнив все прежние недоказанные грехи и авансируя теми, что он еще не успел совершить.

Что было делать, он совершенно не знал. И совершенно потерялся под давлением обстоятельств и давлением алчной Марты. Та взяла за правило напоминать о своем существовании каждое утро. Ну, хоть правда женись на ней, черт возьми!..

Одна надежда оставалась на умненькую и рассудительную Лию Андреевну, что жила по соседству и нравилась с каждым днем все сильнее. Да так нравилась, что уже как бы и жить без нее становилось затруднительно. И видеть хотелось ежечасно, и слушать все, что угодно, хотя бы вон даже и это ее нытье об отсутствии счастья.

– Дим! Чего молчишь?! – Она приподнялась с дивана на локтях и уставилась на него заплаканными покрасневшими глазами. – Что делать будем?!

– А я знаю! – Он ей еще не рассказывал ни о внезапно свалившемся богатстве, ни о шантаже. – Санька твой... Тот еще, мне кажется, артист. Только как-то непонятно все это... Надо будет поездить, поспрашивать.

– Кого?! О чем?! Тишаков уже собрался везти его на место преступления для проведения следственного эксперимента! Господи, хоть удавись, не знаю, что делать!!!

– Так, так, а ну прекрати киснуть, – чуть прикрикнул на нее Гольцов и, перебравшись с кресла к ней на диван, уложил ее ноги, упакованные в джинсы и тонкие носки, себе на коленки. – Давай-ка вместе посидим и подумаем над всем тем, что он тебе рассказал. Ведь для того, чтобы верить ему, чтобы его защищать, нам нужно будет проверить каждое сказанное им слово. А как проверим и поверим, то только тогда станем уже искать настоящих убийц или пускать по их следу тех, кто за это зарплату получает. Правильно я говорю? Правильно! Ты слушай меня, Лиечка Андреевна! Я плохому не научу.

Ему вдруг понравилось быть сильным рядом с ней. И слабость ее слезливая понравилась тоже. И то, что ног с его коленей не убрала, а, наоборот, принялась шевелить озябшими пальцами, призывая их погреть. Гольцов стянул с нее носки, ухватил пальцы в пригоршню и принялся легонько растирать.

– Ноги как застыли! Разве так можно распускать себя?

– Нельзя, – слабым голосом согласилась она и вдруг спохватилась: – А у тебя-то как, Дим? Как прошло свидание? Почти неделю ведь не виделись. Какие там новости?

– Новости... – Он хмыкнул невесело. – Новости, Лия, просто швах! Был я в дерьме по пояс, а теперь уже с головой, это точно.

– Как это? – Она отбросила мокрое полотенце на диванную спинку и плотнее запахнулась в толстую кофту. – Что еще я пропустила, кроме твоего свидания с бывшей невестой?

– Пропустила... Пропустила ты многое.

Гольцов посмотрел на нее оценивающе, словно взвешивая, что можно было ей рассказать, а от чего следовало воздержаться. Потом все же решил рассказать ей все без утайки.

Говорил долго, не забыв упомянуть и о собственных впечатлениях.

О забытой радости, разбуженной атмосферой вечерней ресторанной жизни, рассказал подробно. О выпестованной косметологами холодной красоте Марты, что никак его теперь не затронула. И странно вроде бы, а не затронула совсем, хотя и волновался перед встречей. И о том рассказал еще, в какой пришел ужас, увидев фотографии.

– Значит, ты все-таки с ним встречался, – утвердительно кивнула Лия, будто и не сомневалась ни минуты, что это было именно так. – Когда я тебя видела выходящим из нашего подъезда с огромной сумкой, ты все же отправлялся на встречу с Игосей. Можно узнать, зачем тебе это понадобилось?

– Просто... – Гольцов пожал плечами. – Поначалу я не хотел. Вышел на площадку, услышал, как ты воешь. Ну и самонадеянно решил, что это ты так из-за меня расстроилась. Из-за того, что тебе успел Игося наговорить. Решил припугнуть этого жирного ублюдка. Позвонил. Назначил встречу.

– И он согласился? – не поверила Лия, неплохо зная, каких трудов стоило кому-то заставить Игосю сделать что-нибудь бесплатно.

– Не сразу, конечно, и не безвозмездно, но согласился. Мы встретились. Начали разговаривать. Кончилось тем, что мы опять повздорили. Он начал наскакивать на меня, обвинять непонятно в чем. Ну, и мы почти подрались. Вернее... – Гольцов протяжно вздохнул, вспоминая подробности той ночи. – Вернее, я все пытался его остановить. Отталкивал от себя. А он... Словно с цепи сорвался. У твоей подруги в квартире он столь воинственен не был. Даже испуганным выглядел. Тут же осатанел просто.

– Так, допустим... Игося озверел, примем это как факт. И что же дальше? Чем закончилась ваша потасовка?

Что-то подсказывало ей, что сцена, запечатленная на фото, еще не была финалом той ночной встречи. Она имела продолжение. И как раз это продолжение, как ей снова казалось, и пугало по-настоящему Гольцова.

– Закончилась она более чем гадко, Лия. – Он заметно помрачнел, и даже на какой-то миг оставил ее согревшиеся пальцы ног в покое, переставив теребить и поглаживать. – Я оттолкнул его. Оттолкнул достаточно сильно.

– Насколько сильно, Дима?

– Он упал, – севшим голосом закончил он и, осторожно пристроив ее ноги на диванной подушке, встал и нервно заходил по гостиной. – Упал головой на бордюр. С криком упал. Ты представляешь, что это может значить?!

– Нет пока. А что?

– А может быть... Может... – Гольцов внезапно остановился у окна и, не поворачиваясь к ней лицом, закончил почти с детским испугом. – Может, это я его и убил, Лия?! Может, я толкнул его с силой, он и разбился?! Он так закричал, когда упал... У меня просто душа в пятки ушла от его крика.

– Ага! – фыркнула она недоверчиво, не понимая и не принимая пока его страха и трагизма. – И так семь раз, да?

– Почему семь? – Гольцов не понял, повернулся и непонимающе уставился на соседку.

– Анекдот такой был. Старый-старый, во-от с такой длиннющей бородой. – Она нарисовала рукой по воздуху длинный след, начиная от своего подбородка и коснувшись затем пола. – Грузина судят за убийство соседа. Прокурор зачитывает обвинительное заключение, в котором значится, что сосед погиб от семи ножевых ран. Предоставляют слово подсудимому, что, мол, вы можете сказать по данному вопросу. А тот говорит: стою я на кухне, режу мясо на шашлык. Тут открывается дверь, влетает мой сосед, бежит прямо на меня и с силой натыкается на нож. И так семь раз, граждане судьи...

Гольцов улыбнулся.

Действительно, глупо. Игося умер в результате трех ударов тупым предметом по голове. Так, во всяком случае, Лия утверждала изначально. От того, что Игося упал и ударился головой о бордюр, трех повреждений такого характера никак появиться не могло. Кто-то Игосе явно помог их получить.

– Кто?! – выпалили они одновременно, закончив рассуждать вслух.

– Вот кто мог его убить, Лия? Кто? Он, конечно, мерзкий был человечек, но... Если бы за это всех убивали... – Гольцов снова уселся в кресло, задумчиво водрузив подбородок на сжатые кулаки. – Убили его этой же ночью... Так, если принять во внимание, что за мной, как оказалось, все это время следили... А что, если?.. Что, если Марта, или тот, кого она наняла за мной следить, видел настоящего убийцу?! Видел и успел сфотографировать?! Это же все меняет в корне! Надо бы с ней поговорить. Может, она согласится...

– Не надейся! – Лия покосилась на него с жалостью. – Жизнь тебя никогда и ничему не научит, Дим. Видели... Убийцу... Даже если и видели, она ни за что не станет тебе помогать. Ты же для нее курица, несущая золотые яйца. С какой стати ей тебе помогать? Даже если она и видела убийцу... К тому же тот может оказаться не столь платежеспособен. А тебе не приходила в голову такая мысль, что это как раз Марта со своим сообщником и убила Игосю? Нет? А вот мне пришла. И вот прямо сейчас и посетила меня эта мысль.

– Да? А зачем?! Зачем ей это нужно? – Он опешил от неожиданности. – Ей-то чем он насолил? Не-ет, такого быть просто не может. Да и не нужно ей это совсем!

– Ты так думаешь! Да ради тех миллионов, что оставил тебе ее папа, она могла пойти бог знает на что! Нельзя же быть таким наивным, Дима! Ты первый раз попался, как пацан. Теперь снова... Что, история повторяется, или как?.. Вот только представь себе...

Лию так захватила собственная версия о причастности его невесты к данному преступлению, что она на какой-то момент смогла позабыть о Саньке.

– Ей зачитывают завещание, из которого она узнает, что не является наследницей огромного состояния, так?

– Так.

– А наследником вдруг оказываешься ты, так я поняла? – Она уселась на диване, свесив ноги на пол, и от собственного нетерпения и его непонимания даже принялась отбивать пятками по ковру нестройную чечетку.

– Ну да, все так. А что это меняет?

– Все! Все меняет! Не пойму, почему бы тебе не рассмотреть очевидного?! – Лия вспыхнула, покосившись на него с раздражением. – Извини, но нельзя же быть таким тупым все время!

– Спасибо! – Гольцов сделал вид, что обиделся.

– На здоровье! Но прежде чем обижаться, ответь: почему она сразу не позвонила тебе, Дим? Почему выжидала два или сколько там, не знаю, дней? Почему принялась следить за тобой? Почему?!

– Ну... Я не знаю... Наверное, для того, чтобы обзавестись достойным материалом для шантажа. – Дмитрий пожал крепкими плечами и задумчиво глянул на Лию. – Ей же нужно было найти тот крючок, на который меня можно было посадить. Она так и сказала: ты, говорит, у меня теперь на крючке.

– Вот! Вот, Дима! Горячо!!! Горячо! – Лия обрадованно подскочила к нему и, не озадачиваясь собственной смелостью, ухватила за голову, заставляя смотреть на себя. – Она следила бы и еще десять лет, и не выследила бы ничего, не встреться ты в ту ночь с Игосей. А коли встретился, да еще так повздорил неосторожно... Это ли не шанс?! Думаю, что без ее вмешательства тут не обошлось, Дим. Вот сердцем чувствую, что эта дамочка приложила руки к Игосиной бедной голове. И если не сама, то ее сообщник точно.

– А если нет?

Заподозрить милую холеную Марту в убийстве, пускай даже и в его соучастии, для него было так же трудно, почти невозможно, как... Как заподозрить ангела тьмы в добрых деяниях, наверное. Как невозможно было одно, так невозможно было и другое.

Да, Марта была единственным и оттого излишне избалованным ребенком. Да, она всегда имела все, что хотела. И жутко нервничала, если этого не получала по какой-то причине. Но все, на что ее хватало в этом случае, так это затопать ногами, завизжать, закатить истерику, разрыдаться, упасть в обморок, наконец. Но убийство...

Нет, это не про нее. Зная ее брезгливость и патологическую чистоплотность, заподозрить ее в убийстве человека было невозможно.

Это же кровь! Много крови! Она брызжет во все стороны, на асфальт, на одежду, на руки возможно...

Нет, Марта не могла.

– Значит, у нее есть сообщник. – Лию, если честно, его позиция защитника немного смутила и разозлила.

– Слово-то какое! Сообщник подразумевает преступление. А она, может быть, и ни сном и ни духом.

– Может, нет, а может, и да. Но я, Дим, в такие совпадения не верю. Надо же, как все неожиданно удачно у них сложилось. Ты едешь на встречу. Ругаешься с Игосей. К утру тот оказывается неожиданно мертвым. А на руках у твоей бывшей невесты оказываются компрометирующие фотографии. Вот мое мнение, если оно тебе все еще интересно... – Лия глядела на него теперь цепко, не отрываясь. – Если ты его не убивал...

– Нет! – тут же перебил он ее и даже за руки схватил, сжав их, может, излишне сильно. – Я его не убивал! Клянусь!

– Понятно, понятно. – Она поморщилась и, высвободившись, потерла запястья. – Так вот, если ты его не убивал, это сделали они! И сделали специально, чтобы тебя подставить. Странно, что ты все время попадаешь в такие нелепые ситуации. Будто тебя разводят по заранее опробованной схеме. Не один и тот же человек это делает, Дим?

– Не знаю!

– А ты подумай, Дим. Подумать есть над чем...

Он и думал. Продумал остаток дня и большую часть ночи. И прошлое свое вспоминал. И про Марту думал.

Возился на кровати. Вставал, шел на кухню. Варил там кофе и накачивался им безобразно. Потом снова шел в кровать. Но уснуть не удавалось. И он снова думал и думал.

Ничего путного у него не получалось. Ничего!

Вернее, получалось. Но то, что получалось, ему совершенно не нравилось. Выходила одна сплошная гадость. И гадость эта напрямую указывала на то, что Лия кругом оказывалась права.

Не мог быть совпадением тот момент, что Марта подловила, когда кому-то понадобилось вдруг отделаться от Игоси.

Во-первых, никто не знал, что Игося выберется вдруг на улицу посреди той самой ночи. Он же был осторожным человечком. Мелким таким, ничтожным и очень осторожным. А еще очень алчным. Эта алчность его и подвела. Вернее, выгнала в ту ночь на улицу. Дима же знал, как его купить. Тот и купился. И погиб неожиданно потом. Странно? Более чем...

Во-вторых, Игося был не просто осторожным, он был суперосторожным и если и делал гадости кому-то, то лишь когда надеялся на полную безнаказанность. Выходило, заинтересованных людей в его смерти не было. Гольцов об этом, во всяком случае, не знал. За год вряд ли Игося изменил своим принципам.

А в-третьих... В-третьих, не погибни в ту ночь Игося, что бы Марта предъявила в качестве компрометирующего материала? Чем стала бы шантажировать Гольцова? Пагубным пристрастием к селедке под горчичным соусом? Или тем, что спать любил в семейных трусах? Это вздор, конечно.

Итак, значит, это все-таки она. Его бывшая невеста, едва не ставшая женой. И, возможно, матерью его детей. Та, которую он любил много дней и ночей подряд. Ласкал которую и лелеял в редкие часы досуга. Ну, нравилось ему ее баловать, чего такого-то! Были деньги, было желание. Почему нет?..

А она его, стало быть, решила – как это принято сейчас говорить – развести на бабки. И на конкретные бабки! Миллионы рублей, или сотни тысяч долларов. Круто! Круто, лихо, да так, что дух захватывает.

Гольцов поднял голову с подушки, которая вдруг превратилась в огромный валун, настолько казалась ему неудобной. Глянул на часы. Три ночи. О том, что неудобно в такое время стучаться в соседнюю дверь, даже задумываться не стоило. Но он вдруг задумался.

Что скажет Лия, постучись он сейчас к ней? Обругает или нет? Может, она тоже не спит и мучается, а может, и плачет даже. Она же тоскует по пацану этому, как там его – Сашка, кажется. Тоскует и любит его совершенно по-матерински. Гольцов в этом толк знал, хотя и не имел своих детей никогда. А вот в том, что Лия любит этого мальчишку, был уверен.

А если спит... Откроет или нет?

Он вдруг зажмурился, представляя, как открывает она ему – заспанная. Теплая такая, со спутанными блестящими волосами, с прищуренными со сна глазами и пухлым розовым ртом. Как стоит у двери в квартиру, вжимая голову в кружевной воротничок прозрачной шелковой пижамы, и силится понять, что пригнало его к ней в три часа ночи. А он смотрит на нее, и сам не поймет, зачем приперся.

Может, посоветоваться. А может, просто взглянуть на нее. Или... или для того, чтобы просто обнять и прижаться к ней. Ведь хочется же сделать это.

Черт! Как давно у него не было женщины. Не такой, которую он за минувший год мог и покупал за пару сотен баксов себе на дом. А такой, как Лия. У него не было такой вот женщины – чистой, своей и ничьей больше. Женщины, с которой можно было спать, гулять, отдыхать и советоваться. С которой можно было просто помечтать иногда, просыпаясь в одной постели солнечным воскресным утром. Смотреть из-под ресниц на то, как она досматривает свой последний сон. Тянуть руки к ее горячему телу и будить осторожно и с желанием.

И пускай даже Сашка этот ее за дверью громко выражает недовольство их поздним подъемом, и включает телевизор в гостиной на полную мощность, и топает сердито прямо под дверью, пускай. Ничего, подождет. Они сейчас... Они быстро... И неслышно почти... Почти задыхаясь от того, что крикнуть нельзя...

Черт! Как давно у него не было настоящей женщины. Как давно.

Гольцов в бешенстве откинул одеяло. Потянулся за спортивными штанами и тут же замер.

А что он скажет ей, если она откроет? Что согласен с ее версией относительно Марты? Глупо! Лия, пожалуй, рассердится. И еще, чего доброго, дверью перед его носом хлопнет. Ему придется уйти. И к утру он точно сойдет с ума от беспокойства и растерянности.

А что тогда говорить ей, если она вдруг откроет ему?..

Лия не открывала очень долго. Прошла целая вечность, прежде чем в дверном глазке ее квартиры вспыхнула тонкая струя света, а потом сама Лия прильнула к глазку, рассматривая позднего гостя. Может, и не много времени прошло, а ему просто так казалось, потому что ждал и потому что трусил отчаянно, как подросток.

– Что?! – Она выпалила это, едва успела открыть дверь.

Ухватила его за воротник рубашки, которую он накинул перед тем, как выйти из дома. Втянула к себе и, быстро оглядев для чего-то лестничную площадку, тут же захлопнула дверь.

– Что случилось?! – повторила она, все еще крепко держась за его воротник и глядя на него безумными глазищами. – Дим, ты чего так поздно? Что еще случилось, а?

Господи, ну что он мог ей сказать в этот момент?!

Что все оказалось именно таким, как ему и представлялось? Что она и в самом деле сейчас в тонкой шелковой пижаме. Только воротника у пижамы не было, а были тонкие кружевные бретельки, оставившие на ее коже нечеткий рельефный след. И еще вырез у пижамы такой глубокий, что вся грудь ее как на ладони. И ноги еще открыты, потому что ажурные прозрачные штанишки много выше ее коленок.

Господи, сил дай ему, и терпения еще!

Губы... Ее губы и правда яркие и пухлые со сна, как у ребенка. А волосы спутались так, как и виделось ему. Только глаза нисколько не прищурены, а глядят на него широко и тревожно.

– Дима! Ты чего это молчишь? Что произошло? – Лия отступила на шаг, выпуская из пальцев его рубашку. – А? Чего молчишь? Что, еще что-нибудь стряслось? Что?!

– Не знаю, что и сказать! – обреченно выдохнул Гольцов, развел руками и с трудом отвел глаза от ее коленок.

– Как это? Как это, не знаю?! – Еще один шаг назад, быстрый взгляд на собственные голые ноги, и тут же резкий румянец пополз ей на лицо. – Дим, а ты чего пришел-то вообще, не пойму?

– Я?..

Сейчас или никогда. Сейчас он точно ей скажет, или она его выгонит, так ничего от него и не услышав. И не узнав, и не догадавшись.

– Я это... – Слова все выдохлись, будто кто-то вездесущий слизал все на свете словарные запасы, лишив его тем самым разговорного дара.

Нет, он все-таки законченный трус. И как с такой заячьей душой проторчал столько лет в бизнесе, и даже чего-то добился, понять невозможно.

Неужели так сложно сказать правду?! Слов-то особенных никаких не нужно. Просто голая и неприкрытая правда.

Сказать всего лишь нужно, что не может спать в десяти метрах от нее. Эти две чертовы бетонные стены все портят, портят и не дают ему возможности дышать без нее глубоко и свободно. И еще можно было бы сказать, что нравится она ему необыкновенно. Еще, что, кажется, у него все к ней очень, очень серьезно. И если ей не страшно пускаться в рискованное путешествие по его поломанной, неустроенной жизни, он вот он – готов и всегда рядом.

– Дим, что? – повторила Лия в который раз едва слышно.

Кажется, она догадалась, потому что смутилась ужасно. С вешалки из шкафа тут же в прихожей сорвала крохотную кожаную курточку и напялила для чего-то на себя. И еще искала что-то глазами, но ничего, кроме зонтика, не нашлось. Не прикрываться же зонтиком, ей-богу! Смешно и по-детски.

– Лия... Я... Черт, вот когда ворочался дома в кровати, все было просто и понятно, – вдруг выпалил Гольцов и в сердцах ударил себя кулаком по бедру. – А сейчас онемел, как пацан. Не знаешь, почему?

– Нет, – ответ прозвучал излишне сухо, и Лия тут же поправилась, судорожно застегиваясь на все пуговицы. – Я же не могу знать все, Дим. Знать все про тебя... Тебе проще озвучить то, что ты хотел... То, что ты чувствуешь сейчас. Так ведь?

– Да... Да, наверное. – Гольцов выдохнул с облегчением. Кажется, сейчас, вот прямо сейчас он ей и скажет. – А знаешь, что я чувствую, Лия?

Она лишь молча мотнула непричесанной головой.

– Я чувствую, что задыхаюсь без тебя! – выпалил он, как в прорубь бросился. – Кофе выпил ведро, наверное. Все думал, думал. Только я ведь не нужен тебе такой. Да?..

И почему ей сразу Филипп Иванович вспомнился? Почему именно он и именно сейчас?!

Будто сидит он во-он в том углу в ее прихожей, на той самой старенькой расшатанной годами табуреточке, осиротевшей теперь в ее загородном доме. И посматривает на них обоих, пряча хитрющие глаза в клубах махорочного дыма. И еще подбадривает ее кивком подбородка, подначивает. Мол, чего же ты, Лийка, растерялась? Вот он, мужик-то достойный, хватай, дуреха, пока другая не схватила. И умный, и красивый, и сильный, глянь ручищи-то какие. Такой уж обнимет так обнимет...

Она просто чудом удержалась, чтобы не глянуть сейчас себе за спину и не спросить его:

– Правда, Филипп Иванович? Вы и в самом деле так думаете?

Чудо спасло от безумства. Или трезвость ума, быть может.

А она как нахлынет, трезвость эта ее пресловутая. Как набросится на нее и давай терзать.

Три часа ночи, идиотка!!! Как посмела ты выскочить почти абсолютно голой в прихожую?! Кто дал тебе право щеголять с неприкрытой грудью и ногами перед совершенно незнакомым человеком?! Раньше босой никогда в прихожую не смела выходить, а что теперь! Что он о тебе подумает?! Что?!

– Не молчи, – попросил ее Гольцов, глядя умоляюще и без надежды. – Просто скажи, и я уйду. Я ведь все понимаю: кто ты и кто я.

– Что ты понимаешь? Ну что ты понимаешь?! – перебила она его сердито. Надо же, какое совпадение, Санька тоже что-то такое говорил ей, считая себя недостойным. – И кто я, по-твоему? Вот скажи, кто я для тебя?

– Ты?! – Он опешил на минуту, а потом вдруг осмелел, подошел вплотную к ней и даже обнял, прижимая к себе, и зашептал ей на ухо тут же, словно боялся передумать. – Ты самая славная, Лия. Ты для меня... Нет, я просто не готов сейчас говорить красиво.

– Говори, как есть. – Она зажмурилась и задышала так, будто снова собиралась заплакать.

– Трудно, – пожаловался он, пробираясь губами сквозь ее спутанные пряди к ее гладкой коже, которая пахла полуденным июльским солнцем и перегретой терпкой травой. – Трудно говорить что-то важное. Обязательно какая-нибудь банальность выползет наружу.

– Попробуй.

Она скорее поняла, чем почувствовала, как он расстегнул на ней куртку. Нашла тоже, чудачка, чем баррикадироваться. Собственное сознание надо было ограждать от его серых глаз. А то ведь сниться принялись ей глаза его. Ночь за ночью, ночь за ночью снились. Просто покоя никакого не давали. И сколько бы это продолжалось, неизвестно, не приди он сам к ней сейчас.

– Умница... – забывшись, проговорилась она еле слышно.

– Почему?

– Что пришел умница, Димка.

– Правда?! Ты рада, правда, Лия?! А я ведь полночи собирался! Сначала все мысли всякие гонял про подставы эти дурацкие. Про шантаж и про то, что ты оказалась права, кажется. А потом только о тебе и про тебя. И спать себе приказывал, и не думать. Ничего не вышло. Пойду, думаю. Выгонит, значит, все...

– Что все? – Она жмурилась и жмурилась от небывалого, не испробованного никогда прежде ощу– щения полного восторга.

И не думала, что такое вообще бывает. Посреди ночи. Босиком на холодном полу. Куртка практически на голое тело. Еще вчера чужой человек обнимает ее и говорит что-то хорошее. А она слушает и сходит с ума от счастья. Разве это правильно? Разве такое возможно?..

– Значит, думаю, конец! Ничего не получится. А так хотелось, чтобы получилось, Лия! Так хотелось... Я ведь от тебя уже давно с ума схожу, знаешь! – Гольцов чуть отстранился, ровно настолько, чтобы увидеть ее. – Ты чего? Снова плачешь? Нет? Смотри, чтобы я не волновался... Ноги как? Замерзли? А можно я тебя на кровать отнесу?

– Можно, – то ли сказала, то ли подумала она, по-прежнему не открывая глаз.

Гольцов понял ее правильно. То ли услышал, то ли догадался. Поднял с пола легко, словно пушинку, и, сбросив с себя тапки, в которых пришел из дома, понес Лию в темноту ее комнат.

Она же не включала света ни в спальне, ни в гостиной. И там темно сейчас было. И хорошо, что темно. Ей так даже больше нравилось. Хотя и видеть хотелось его смертельно, но все же без света ей будет лучше. Не так страшно.

Она слышала шуршание его и своей одежды. Чувствовала, как прогибается пружинный матрац под его сильным телом, и ждала, и боялась, и тряслась всем телом.

Вдруг что-то пойдет не так?! Вдруг она ошибается?! Она же не умела никогда ничего строить с мужчинами. У нее не получалось. Все казалось неправильным, ненастоящим, нестоящим каким-то. Вдруг и на этот раз так же?! Господи! Сделай так, чтобы все у них было хорошо! Ей же хорошо сейчас. Пускай так будет и потом. Пускай ничего не изменится, пускай...

Глава 14

Она готовила завтрак.

Нет, не так, неправильно. Она впервые готовила завтрак с удовольствием! Или для удовольствия?..

Лия улыбнулась собственному каламбуру.

Ее удовольствие пока спало в ее постели. Вдавив левую щеку в подушку. Широко раскинув загорелые руки, глубоко и с легким присвистом дыша, Димка спал в ее постели. И ей, оказывается, это жутко нравилось. И ничуть не раздражало. И не торопило удрать поскорее в ванную и причесаться, умыться и схватиться за косметику. А наоборот, заставляло медленно и бездумно бродить по квартире, загадочно улыбаться собственному отражению в зеркале, и еще вот заниматься приготовлением завтрака.

Что-то он посреди ночи говорил о блинчиках. Приснилось ей или нет, что он их любит? Кажется, любит, а с чем? Выбор в ее холодильнике оказался невелик. Сметана, полбанки сливового джема и сливочное масло еще. Никакого тебе конфитюра, сгущенного молока или шоколадной пасты. Надо будет пополнить запасы...

Лия повязала фартук прямо на пижаму и, взбив тесто в блендере, принялась печь блинчики. Получалось ловко, хотя давным-давно не делала этого. Когда-то, помнится, пекла для Саньки. С тех пор прошло время, думала, забылось.

Аккуратная горка блинчиков с хрупкими кружевными краями высилась посреди стола. Там же парил пышный золотистый омлет, пестрел овощами салат и розовели ровные пластинки ветчины. Пока варился кофе, в спальне зашуршало, загремело, затем послышался протяжный звучный зевок, и через минуту зычный голос Гольцова обиженно произнес:

– А почему я один? Лия-аа, ты где? Я просыпаюсь, а постель пустая. Я так не договаривался. А ну-ка иди сюда.

И ведь пошла! Прямо в переднике, надетом на пижаму. С непричесанной головой и босыми ногами пошла. И прямо с туркой в руках, забыв поставить ее на стол, пошла на его зов.

Неужели получилось и у нее тоже?! Неужели получилось у нее быть безрассудной? Получилось ошалеть от свалившегося на нее восторженного покоя и щемящего, ноющего прямо в сердце счастья?

Кажется... Кажется, да! Получилось! И улыбаться хочется просто так, не из-за чего-нибудь. И не задумываться тоже хочется. Даже над тем, а что там будет или случится завтра?

Плевать на завтра. У них есть сегодня. Есть это утро с его хмельным пробуждением и желанием удивить хотя бы вон собственной стряпней. И еще есть этот Димкин капризный зов...

Никогда не думала, что слышать его ей будет так приятно. И не виделось в мечтаниях никогда, что поспешит на его голос, забыв обо всем. Даже турка с кофе в руках оказалась.

– Кофе?! – Гольцов перевернулся на спину и лежал теперь сразу на двух подушках, ну падишах, ей-богу. – Женщина! Ты принесла мне кофе?!

– Да! Принесла. Чашки, правда, забыла. Но это в кухне уже, – она продолжала улыбаться ему, как дурочка. – Дим... А я тебе блинчиков испекла.

– Блинчиков?! Мне?! Потрясающе, Лия!!! Каждую ночь ложился бы спать только ради такого пробуждения. – Он смотрел на нее с такой же, как у нее, непонятной бессмысленной улыбкой, а потом вдруг перегнулся, свесившись с кровати, и воскликнул: – Ты снова босиком! Ты простудишься, точно! Будем ноги греть или завтракать?

Она рассмеялась совершенно для себя неожиданно. И чего смешного, спрашивается? А ведь рассмеялась. И помчалась обратно на кухню, на ходу призывая его следовать за собой.

Он долго ворчал, хрустел пружинами кровати, зевал на всю квартиру в голос и капризничал, и стонал, не желая подниматься. Потом все же пришел за ней следом. И тут же, забыв умыться, полез в тарелку за блинчиками. Попробовал, замычал, зажмурившись, и тут же уселся, замотанный простыней по пояс, за стол напротив нее. Потащил к себе сразу все – и омлет, и блинчики и салат. На ходу успевал еще и кофе хлебнуть и похвалить ее с набитым ртом. А потом вдруг глазищи свои серые на нее вытаращил и спросил с явным испугом:

– А ты чего не ешь? И улыбаешься чего так загадочно? Эй, Лийка, что-то не так?..

Все так, господи! Все было именно так, как и должно было быть. И это утро, выплеснувшее в ее окна так много солнца, что приходилось щуриться от непереносимого яркого света. Оно было именно таким – это утро, каким должно было быть.

И Димка, с непричесанными, торчащими в разные стороны короткими волосами и заспанными серыми глазами, был как раз таким. Таким, каким ей виделся всегда.

Да, да, она ведь именно так все это и видела. Не часто, нет. Иногда лишь, но именно так.

Он вскакивает с кровати и, забыв умыться, начинает хватать с тарелок ее блинчики, и хвалить еще, и жмуриться от удовольствия, а не благодарить с вежливой снисходительностью накрахмаленного герцога. И газетой, чтобы он от нее не отгораживался, обсуждая ненужный ей совершенно валютный курс. А говорил бы и говорил, все равно что. Хоть вон с вопросами дурацкими пускай пристает, как сейчас.

– Нет, ты скажи! Чего ты так смотришь на меня, а? Я варвар, да? Бросился к столу, минуя ванную, да? И начал сразу есть... И правда, варвар, но все так вкусно! Потрясающе просто. Блинчики, ум-мм, я тебе не оставлю, обижайся не обижайся. Все съем. В следующий раз будешь больше готовить...

Он болтал скорее от растерянности. И от того еще, как она смотрела на него сейчас и как улыбалась. Хорошо вообще-то и смотрела, и улыбалась, мило и с нежностью, он просто поверить в это боялся. Чтобы вот так вот сразу, с самого утра и все хорошо чтобы вдруг стало?! Все сразу по своим местам и без лишних слов и расстановок...

Об этом только мечтать и можно было.

– Все хорошо, Дим, – вдруг сказала Лия. – Много лучше, чем мне виделось. Так бывает, как думаешь? Или все это минутное? И утро это... И солнце... И ощущение такое вот здесь. – Она приложила руку к груди. – Такое хорошее, доброе, даже жутковато от него. А вдруг пройдет, а, Дим? Всего так много сразу с утра... Вдруг это пройдет, а?

– Не пройдет, поверь. – Он выдохнул с облегчением, отодвинул от себя опустевшие тарелки и чашку, и пощелкал поочередно по каждой посудине пальцем. – Все просто отлично, милая! И солнца много не может быть. И утро у нас с тобой только самое первое. И нежность только лишь проснулась. У тебя, во всяком случае. Я ведь за тобой давно бегаю. Помнишь, как с мусорным мешком за тобой к мусоропроводу носился?

– Нет! А ты и правда носился? – она удивленно заморгала.

– А то! Стою чуть позади тебя, смотрю и дышать боюсь. – Гольцов приподнялся, подхватив край простыни, зацепившейся за ножку стула, и потянулся к ее шее обеими руками. – У тебя вот тут вот слева на шее крохотная такая родинка. Когда ты волосы закалываешь наверх, ее видно очень хорошо. Скольких сил мне стоило до нее не дотронуться тогда... А ты на меня даже не глядела.

– Господи, могла ли я представить! – Лия двигала по скатерти нетронутую чашку с кофе и все смотрела на Гольцова и смотрела, не отводя изумленных глаз. – Я понимала, конечно, что ты симпатичный, одинокий, но...

– Интрижки заводить с одинокими соседями не в твоем стиле, так?

– Так.

– Вот и славно. А то связалась бы с сыном наших соседей, с наркоманом этим законченным, вот что бы я тогда делал! – Его глаза сделались страшно печальными, но на самом дне их выплясывали черти.

– Ах ты! – Лия шлепнула его по голому плечу. – Мимолетные интрижки вообще не в моем стиле, чтобы ты знал. У меня все и всегда чрезвычайно серьезно. Так что...

– А я на это, леди, и рассчитывал. Только на это и ни на что больше.

Димка выбрался из-за стола. Прошелся по кухне, выкинул руки кверху, качнув кончиками пальцев люстру под потолком. С хрустом и удовольствием потянулся. Потом с шумным выдохом уронил руки прямо на подоконник и задумчиво произнес, выглядывая в окно:

– Погода, стало быть, шепчет. Это хорошо.

– Что?

– Погода славная. Дождя нет. Это нам на руку.

– Почему?

Лия ничего уже не понимала. Могла просто смотреть на него и исподтишка любоваться. А вот размышлять здраво, когда он такой весь крепкий, загорелый, почти голый и совсем рядом, была не в состоянии.

– Потому что нам в дорогу, милая! Кто знает, в какой такой стороне располагается это Сашкино Гагарино? Мы же поедем туда сегодня, так? – Гольцов покосился на нее с неудовольствием из-за плеча. – Забыла, мать, про сына? А ехать придется. И ехать сегодня...

Конечно, она помнила про Саньку. И мысль эта саднящей занозой по-прежнему сидела глубоко в сердце. Просто забылась она на время и не теребила ее. А ехать она, конечно же, собиралась. И славно очень, что делать это ей придется не в одиночестве...

Собрались они в рекордно короткое время, успев и со стола убрать, и ванну принять каждый в своем доме. Менее чем через час Гольцов нетерпеливо топтался в ее прихожей и, делая ей знаки глазами, губами и руками, призывал поторопиться. А она и торопилась. И совсем даже не виновата была, что как только он ушел, ее одолели телефонными звонками.

Сначала позвонили из банка и после долгих и пространных извинений обрадовали сообщением, что неполадки устранены, и с ее счетом и средствами на нем все в полном порядке.

После этого она позвонила Светке и договорилась о возврате долга. На похороны Филиппа Ивановича Лия занимала как раз у нее. Больше, как оказалось, взять денег было не у кого.

А как только закончила со Светкой, вдруг из ниоткуда объявился Мишаня. Именно из ниоткуда, поскольку она не могла разыскать его последнюю неделю, как ни старалась. Ни дома, ни на службе его телефон не отвечал. А через секретаршу Лия никогда с ним не связывалась, считая это великой пошлостью.

Сегодня Мишаня ей вроде как был и не нужен, а он тут как тут.

И как дела... И увидеться бы... И соскучился... И она еще, оказывается, совсем ничего не знает про его последнее разочарование. Какое именно из них? Как же ей не стыдно! Он с ней как с родным человеком, а она издевается. И вообще, он так устал, что готов плюнуть на все свои неотложные дела и приехать к ней прямо сейчас. Ей что же, придется готовить? Готовить ничего не нужно. Он все привезет с собой. А еще лучше, заберет ее и свозит куда-нибудь. Можно за город, поскольку погода исключительно прекрасная. Солнце, лес, свежий воздух, это как раз то, что им обоим сейчас нужно.

Когда Лия прервала его пространное вступление отказом, Мишаня замолчал. Молчал он непозволительно долго, сердито сопя в трубку. Потом прокашлялся, он всегда так делал, когда собирался отчитать ее за недостойное светской дамы поведение. Как то: лазание по подвалам в поисках беспризорников, к примеру, или преждевременный уход с важной для его бизнеса вечеринки.

И говорит ей после того, как сгреб все свои мысли и гнев в одну кучу:

– Ты?! Ты не хочешь видеть меня, дорогая?! Я правильно понял тебя?! Ты только что, мягко говоря, отослала меня с моим предложением куда подальше, так?!

– Нет, не так. – Лия нетерпеливо оглянулась на дверь, Гольцов в этот момент как раз вошел к ней в прихожую и загремел там чем-то. – Все не так, Мишаня! Просто мне...

– Некогда? Тебе?! Тебе некогда?! Ты это хочешь сказать?! – взвизгнул ее бывший муж истерично, перебив ее. – Чем, позволь узнать, ты собираешься заниматься? Чем? Ты же не работаешь!

Это всегда было главнейшим аргументом в его доводах.

Если она не работает, значит, у нее всегда должно быть время на него. Всегда! В конце концов, он платит ей и за это тоже!

– У меня проблемы, дорогой, – промямлила Лия, отмечая мимоходом, каким кислым сделалось у Димки лицо при этом ее «дорогой».

– Какие? Какие у тебя могут быть проблемы? – не снижая оборотов, продолжал бесноваться Мишаня. – Что может быть важнее нас с тобой?!

Ну что, начать говорить ему сейчас, что никаких нас с тобой не существует в природе, и уже, между прочим, давно? Так это еще полчаса плача и стенаний. А времени, судя по недовольству Гольцова, совсем нет. Его и правда же нет.

Кто знает, в какой стороне это Гагарино? Может, до него часа четыре езды, или все пять! На дворе сентябрь. Темнеет рано. Колеси потом по проселочным дорогам по ямам и колдобинам.

– Миша! Прекрати! – прикрикнула Лия, и тот неожиданно умолк. – Погиб Филипп Иванович, ты понял! Страшно, неожиданно погиб. Он был мне дорог, между прочим! У меня не было денег. Я разыскивала тебя. Ты был мне так нужен. А тебя нигде нет, черт возьми! Пришлось занимать деньги у знакомых. И носиться с подготовкой похорон в полном одиночестве.

– Извини, – вставил он все еще обиженным тоном, но много тише. – Но ведь похоронила же... Кстати, а с чего это у тебя нет денег? Я что, тебе мало даю?

– Даешь ты достаточно, но что-то случилось в банке. И целых две недели мой счет был заблокирован. То ли вирус там у них, то ли еще что... Но это сейчас и не важно уже.

Лия перевела дух и умоляюще глянула в потемневшие от злости Димкины глаза.

Злился тот страшно. Губы дул, как ребенок. Подбоченился и минут десять смотрел перед собой, почти не моргая. А потом принялся в циферблат своих часов указательным пальцем сердито тыкать, и глаза при этом закатывать.

Ну а что она могла поделать? От Мишани просто так не отмахнуться. Бывший муж, как-никак. Она от него ушла и теперь перед ним вся виноватая, не он же.

– Ты извини, Мишаня. Но мне и правда некогда, – закончила Лия, когда тот, немного остыв, снова начал настаивать на встрече.

– Что? Еще кто-то оказался неохваченным твоей опекой? – съязвил тот совсем невежливо.

– Именно!

– Кто же? Уж не сосед ли твой? Слышал, ты его в люди выводить стала. Или мне соврали? Ты учти, милочка, я...

Начинается! Если начать развивать еще и эту тему, это еще час времени. Неизвестно еще, чем все это закончится.

– Михаил! Дело не в Гольцове. Дело в Саньке, понимаешь!

Вот с кем не хотела бы она никогда говорить про Саньку, так это с Мишаней. Эти двое друг друга не просто презирали. Они друг друга почти ненавидели. И если у старшего еще хватало ума сдерживаться хоть как-то. То младший на эмоции был щедрее. Короче, козлом он именовал Мишаню в дни особого душевного к нему расположения.

– Ах, во-он в чем дело! – протянул ее бывший, обиженный муж насмешливо. – Этот твой малолетний уголовник! Тот самый, из-за которого ты меня и оставила. Так, кажется?

– Ты прекрасно знаешь, что это не так.

Это и в самом деле было не так. Эти двое не знали друг о друге до самого последнего момента.

А узнав... Но это уже другая история. Длинная, печальная, а местами и очень неприятная.

– Как же не так?! Как же не так?! – снова взвился Мишаня. – Если сейчас ты как раз именно это и делаешь!

– Что я делаю? – Лия устало привалилась к стенке, уткнувшись лбом Гольцову в плечо, глянула на него с виноватой улыбкой и беззвучно одними губами извинилась.

– Ты же сейчас из-за него как раз мне и отказываешь! Разве не так?!

Господи, Мишаню так распирало, что могло показаться, будто он радуется представившейся возможности обвинить ее во всех смертных грехах.

– Миша. Ты меня извини, но, кажется, в мою дверь звонят. Это не ты, случайно?

Вот тут она испугалась по-настоящему. Нет, нет, не того, что будто бы в дверь позвонили. Это она ему солгала. Испугалась того, что Мишаня сейчас мог быть на подступах к ее дому. Он же имел привычку звонить ей из лифта, например.

– Это не я! Я сейчас еще в кровати! – соврал он ей в отместку, знал же, что она знает про его привычку не залеживаться, как проснется. – Итак, встречи сегодня не будет, я правильно понял?

– Извини! – Лия не знала, что делать и что говорить, чтобы сгладить ситуацию.

С одного конца провода ее мучил бывший супруг, рассерженный ее неожиданным отказом.

С другой...

С другой молчаливо сердился Гольцов. Гольцов, который за одну ночь стал ей роднее и ближе, чем Мишаня за все время супружества.

– Ладно... – с заметной угрозой в голосе обронил Мишаня. – Поговорим, когда ты вернешься. Я буду ждать тебя, дорогая! Буду ждать у тебя дома, учти это.

– Черт!

Лия положила трубку на аппарат и задумчиво закусила губу.

Она совершенно забыла, что Мишаня распоряжается ее жилплощадью, как своей собственной. Вылетело из головы, и все тут. И ключ у него имелся, и свободный доступ, не преграждаемый, допустим, ее обнаружившейся вдруг личной жизнью. Он просто и думать не мог, и предположить, что у нее может быть какая-то личная жизнь. Это у нее-то!

Что же будет, когда он узнает о Гольцове?

– Все будет хорошо, не печалься, – шепнул ей Димка на ухо уже в лифте. Поцеловал в шею, в ту самую родинку, которую так долго когда-то рассматривал, и снова пообещал: – Я все устрою, Лия. Все будет хорошо. Нам вот только с тобой мерзавцев всех призвать к ответу, по местам расставить, и тогда уже начнем свой быт налаживать.

– Черт! Я даже за этим его нытьем забыла у него спросить, на самом ли деле звонил ему Санька или нет?

Мишаня смолчал, никак не упомянув о звонке. Забыть он бы точно не смог, поскольку с Санькой их связывала устойчивая не проходящая неприязнь, граничащая с ненавистью. Даже если бы и забыл, непременно вспомнил бы, они же говорили как раз о Саньке. А он не упомянул. Наверное, все же Санька соврал ей о звонке. Тогда как он мог узнать адрес ее дачи? Как? Она никогда не рассказывала ему, в каком направлении ездит за теми чудесными яблоками, которыми потом начиняет пироги...

Глава 15

Гагаринский детский дом-интернат со стороны походил на казарменное поселение.

Три деревянных спальных корпуса с давно некрашенными стенами стояли буквой «п» по отношению друг к другу посреди продуваемого всеми ветрами поля. Чуть дальше, ближе к опушке, засаженной березняком, располагался кирпичный административный корпус с яркой вывеской «Школа». Вся территория была огорожена двухметровым частоколом и венчалась высоченными воротами с небольшой калиткой, запертой на замок.

– Нас сюда никто не пустит, – озадачился Гольцов, подергав за ручку калитки и легонько постучав в нее.

– Почему? Почему это они нас не пустят?!

Лия, если честно, пришла в ужас, рассмотрев с дороги место, где до недавнего времени содержался ее Санька. Именно содержался, а не жил, поскольку жить в таком месте невозможно. Один вид дощатых спальных корпусов чего стоил. Прибавить к этому полностью вытоптанную, лишенную какой бы то ни было растительности, территорию. Отсутствие занавесок на окнах. Уныло блуждающих между строениями воспитанников. И несколько собачьих будок по всему периметру с беснующимися овчарками на цепях.

– Здесь только вышки не хватает с автоматчиком, – сами собой горестно сложились ее губы скобочкой. – И еще проволоки колючей. Ты видел, во что они одеты все, Дим?!

– Да видел. Думаешь, в других подобных учреждениях лучше?

Лучше! Много лучше! Уж ей ли не знать. Она столько лет возилась с ребятней, расселяя их, распределяя, устраивая. Приходилось много ездить и с инспекциями. Проверять, обыскивать даже, и еду пробовать из общего котла.

Нигде ей не встретилось такого ужасного места. Даже колония для малолеток на нее такого уныния не навеяла. Хотя там и бегала по стадиону однотипно стриженая ребятня в однотипных черных робах.

Здесь же было что-то ужасное. И потом эти овчарки...

– Что будем делать? – спросил ее Гольцов, не оборачиваясь, он все это время рассматривал что-то в щель между досками забора.

– Стучать, наверное! – Лия пожала плечами.

– Нужна легенда, дорогая! Так нас на порог никто не пустит. У нас же ни документов, ничего с собой. Нужна хотя бы легенда.

– Да есть у меня документы, есть, – ворчливо возразила она, расстегивая сумочку и извлекая оттуда свое удостоверение. – Не стала сдавать, когда уходила.

– Чего это вдруг? – Дима взял из ее рук корочки и долго вертел их и так и сяк, вчитывался, вглядывался то в надписи, то в фотографию. Потом вернул со вздохом. – Какая же ты все-таки красивая, Лийка! Поверить не могу, как мне повезло с тобой!.. Так зачем удостоверение-то у себя оставила?

– А я знаю! Никто с меня его не спросил. А я, если честно, забыла. Не до того мне в тот момент было. У меня в тот момент случилась трагедия, – почему-то шепотом проговорила она, а сама прислушалась. Что-то по ту сторону забора явно происходило. – Что там, Дим? Не видно?

Гольцов снова согнулся, припав к дырке в заборе, и несколько минут что-то там рассматривал, отмахивался от ее вопросов и ничего не объяснял. Потом вдруг, после особо резкого, гукающего какого-то щелчка, отпрянул от частокола и несколько минут потрясенно молчал, ошалело качая головой при этом.

– Что это было? Что это было, Дим? – Лия вцепилась в рукав его куртки и затеребила, приставая. – Что там, Дим? Что за звук? Щелчок какой-то! Что это было?

– Это был... – Гольцов глянул на нее дикими глазами. – Это был кнут, милая. Самый обычный цыганский кнут.

– Кнут? Да? А что... Что они этим кнутом делали? Играют, что ли, так? – Лия хотела занять его место у наблюдательной щели, но Гольцов ее не пустил. – Ты чего, Дим? Что там происходит-то?

– Там, Лия, детей бьют этим кнутом, понятно! – прошипел он страшно севшим голосом и побледнел до синевы. – Жуть какая! Пацан один что-то, видимо, стащил и бежал к дальней собачьей будке. Что-то у него было под рубахой. Когда он бежал, с боку у него оттопыривалось. А потом – этот мужик не мужик, подросток не подросток, сразу и не разберешь. Подлетел к нему сзади почти незаметно. И хлыстом его этим... Перепоясал со всей дури, дернул на себя и свалил пацана.

– И что?! – теперь уже побледнела и она тоже. – Что этот мальчик?

– Я не знаю. Он лежал, не двигаясь. Может, так нужно. Может, сознание потерял. Представляешь, боль какая!.. А мужик этот рубаху на нем распахнул и достал... Как думаешь что?!

– Что?! – Ее уже и губы не слушались, настолько потрясло то, что рассказывал Гольцов; на месте этого мальчишки мог ведь быть и ее Санька. – Что он украл, Дим?

– Буханку хлеба, твою мать!!! Пацана кнутом за буханку хлеба!!! Что происходит с нами, Лия?! Что с нами со всеми сделалось?! На дворе какой век, елки-палки!!! А детей за хлеб убивают! – Гольцов опустился на пожухлую траву возле неструганых заборных досок, поднял подбородок к небу и спросил со злостью у кого-то там – наверху: – Ты-то куда смотришь, а?! Что творится в век высочайших технологий, мать твою!!! Это же ума лишиться можно от одной такой сцены...

Лия молчала. Она понимала прекрасно и горечь его, и злобу бессильную. Но она в отличие от него была более подготовлена. Видела и голодных, и голых почти, и в язвах и вшах, и с венами, исколотыми лет в семь-восемь. И разговор не раз вела с детишками, которых родители с малолетства продавали для сексуальных утех. Трудно было, конечно, к этому привыкнуть, но заставить себя не впадать в истерику от всего увиденного она со временем все же научилась.

Было трудно, но ничего личного. Потому и привыкла.

Но потом! Когда в ее жизни появился Санька Сушков. Тогда да, тогда временами бывало совсем уж невыносимо. Одна мысль о том, что он мог голодать или спать зимой в подвале на трубах отопления, не давала ей покоя ни днем ни ночью, лишала сна и аппетита.

– Что происходит со всеми нами, Лия?! – снова с горечью воскликнул Гольцов. – Представляешь, а вдруг тут дети не алкоголиков или наркоманов, а тех, кто погиб по какой-то причине. В аварии там, не знаю... Или от землетрясения... Они же нормальные дети, не уроды, а их кнутом! За буханку хлеба!.. Каменный век просто... И ты еще хочешь, чтобы нас впустили?! Когда тут царят такие порядки!..

– Надо думать. Надо что-то придумать, чтобы нас впустили! – упрямо повторила Лия, подошла к нему и опустилась рядом на траву, не боясь запачкать светлых джинсов.

Что можно придумать? Чем можно взять бдительных стражей, обходящих свою территорию с кнутами и собаками? Жалостью? Нет, это бесполезно. Не клюнут воспитанные жестокостью на жалость. Гневом? Гневаться тоже было бессмысленно. Плевать они хотели на чужое праведное возмущение. Они в своей вотчине, и живут по своим законам. Чем же тогда их можно было взять?..

– Я скажу им правду, Дим, – решила вдруг Лия и поднялась с травы. – Идем.

– Какую правду? Какую правду, ты что, с ума сошла? – Он опешил и, вскочив на ноги, заспешил следом. – Какую правду?

– Самую настоящую. – Лия глянула на Гольцова через плечо и принялась что есть силы колотить кулаками в запертую калитку, приговаривая: – Я скажу им, что один из их воспитанников задержан по подозрению в убийстве. Жестоком убийстве пожилого мужчины. И взят с поличным. И еще потребую, чтобы они мне охарактеризовали этого воспитанника. Что они за это время смогли рассмотреть в нем положительного, а за что его следует держать за таким вот забором под присмотром собак и кнутов! Я им так и скажу. А они пускай послушают...

Слушать особо оказалось некому.

На громкий стук отозвались сначала собаки. Потом калитка неожиданно распахнулась, и их вниманию предстал мужчина средних лет. По тому, как Гольцов с ним вежливо раскланялся, Лия поняла, что это был не тот, кто орудовал несколько минут назад кнутом.

– Здрассти, – поприветствовал их мужчина, пока еще не впуская и преграждая путь большой тележкой, нагруженной сухими желтыми листьями. – Чего хотели, господа хорошие?

– Нам нужен кто-нибудь из дирекции или воспитателей, – проговорила Лия начальствующим тоном и уставилась на мужчину тяжело и подозрительно. – Мы из милиции!

Мужчина, на вид которому было под сорок или чуть больше того, еле слышно икнул и тут же выругался одними губами. Потупил взгляд, внимательно оглядывая носы своих кирзовых сапог. Потом прислонил тележку к забору и полез в карман ватника за папиросами. Неторопливо прикурил, сдвинув на затылок вязаную шапочку. Сделал несколько затяжек, и это все молча, без единого слова. И по-прежнему, не пропуская их на территорию интерната.

Лия терпеливо ждала. Гольцов не выдержал минут через пять.

– Слушай, дядя! – прошипел он сквозь зубы. – Ты прекращай тут перед нами в позу становиться, да! А то я сейчас ОМОН вызову, они тут у вас камня на камне не оставят.

Мужик поперхнулся дымом и закашлялся. И кашлял долго и натужно, выпучив водянистые глаза в обрамлении рыжих ресниц. А Лия снова Филиппа Ивановича вспомнила.

Он, бедный, так же вот кашлял, задыхаясь от дыма. Бедный, бедный... Жил бы и жил еще. Она бы его с Димкой непременно познакомила. Привезла бы Гольцова к ним на дачу и познакомила бы. Они бы потом все вместе собрали опавшую антоновку и сотворили бы из нее что-нибудь. А хотя бы сидр, к примеру. Да и повидло можно было бы. Напекли бы потом пирогов к чаю, что из старого любимого самовара наливали бы, который растапливался еловыми шишками. А к завтраку непременные ватрушки, и сыр еще самодельный. Филипп Иванович его любил. Димка тоже полюбил бы. Она уверена...

А теперь этого ничего не будет. Будет что-то еще, но только не это.

– Так мы зайдем, – проговорила она тоном, не терпящим возражений, и шагнула вперед. – Кто есть из руководства? Зовите!

Мужик перестал кашлять и уставился на них, перепугавшись непонятно чего. То ли перспективы общения со своим руководством. То ли того, что чужаки проникнут на территорию, отданную ему в попечение. Кстати, не мешало бы выяснить, кто это такой.

– Я-то? – Мужик и вовсе стянул вязаную шапочку с макушки, чуть склонился и пробормотал: – А я завхоз, сторож, физрук, дворник... Все в одном лице, значит. А из дирекции-то нету никого. Ни из дирекции, ни из воспитателей. В город уехали. Семинар у них там сегодня. Я вот один и остался. Так что и смысла вам идти нету.

– А это мы как-нибудь без тебя разберемся, – продолжал гнуть свою линию Гольцов. – Веди по корпусам, живо. Кстати, тебя как зовут, сторож и дворник в одном лице?

– Георгий Сергеевич, – с кислой миной представился им работник, забыв про свою тачанку и семеня теперь с ними рядом; он то отставал, то забегал вперед и все норовил заглянуть Лие в лицо. – А вы кто же такая будете? Из какой такой милиции? Мне бы на документы ваши взглянуть, а!

– А мы еще твоих документов не видели, Георгий Сергеевич! – оборвал его на полуслове Гольцов, рыкая на согласных сверх всяких допустимых норм. – Кому следует, тому и покажем. Невелика ты шишка, чтобы по ксивам нашим лазить.

Лия предупредительно кашлянула.

Гольцова разбирало, и это было понятно. После того, что увидел!.. Но надо было реально оценивать ситуацию и не петушиться.

Они на чужой территории – это раз.

Территория эта вдали от населенных пунктов и огорожена высоченным забором, за который, судя по всему, не каждому удается проникнуть, – это два.

Собаки! Эти бездушные злобные стражи, заходящиеся сейчас в неистовом лае, почувствовав чужаков, – это три.

Кто может гарантировать их безопасность? Да никто!

Ничего не стоит тому же Георгию Сергеевичу спустить пару собачек с цепей и позвать на помощь того, кто так ловко орудует кнутом. Ищи потом под какой-нибудь березой их останки.

– Взгляните, пожалуйста, – вежливо проговорила она и протянула мужику свое давным-давно просроченное удостоверение.

Тот внимательно прочел. Ничего такого не заподозрил. И вернул ей с уважительным «простите». Все это делалось быстро, на ходу. А поскольку Гольцов очень спешил, то у первого спального корпуса, больше напоминающего барак каторжан декабристов, они очутились в считаные минуты.

– Мы зайдем? – спросила Лия, тогда как Гольцов уже скрылся за дверью строения.

– Да не хотелось бы... – замялся тот с заискивающей улыбкой. – Зловоние там, смрад.

– Это с чего же? – Глаза у нее полезли наверх. – Это же не хоспис, это же детское учреждение! С чего же там быть зловонию?

– Так гадят! Гадят под себя, сволочи! – пожаловался тот.

– Да?! А почему?! Больных много?! – Еще немного, и ее точно стошнит, в глазах уже потемнело настолько, что белый день вечером стал казаться.

– Есть больные, ага! – обрадовался Георгий Сергеевич внезапной подсказке. – Инвалиды же в основном. Денег государство жмет, не дает. Вот и крутимся как можем. Мне вон в день дорожки подметать приходится. Потом физкультуру вести. А вечером сторожить да за детьми еще приглядывать. Ох, дела твои тяжкие, господи!..

Он старательно кроил на лице скорбную гримасу, но выходило неубедительно. Да и не верила Лия ни одному его слову. Если и были лежачие, то не все. Несколько десятков пар детских глаз настороженно наблюдали сейчас из своих спален за их беседой. Лия за ними тоже осторожно наблюдала.

Дети были все коротко подстрижены и измождены настолько, что казались совершенно бесполыми. Все казалось серым: и лица, и одежда, и глаза. Серым, неумытым, грязным и помятым каким-то. Господи, она даже в колонии такого ужаса не видела. Да и нигде до сего времени. Бывали, конечно же, случаи и должностных преступлений, и воровства. Урезали рационы, экономили на игрушках, постельном белье, но чтобы так содержать детей в самом сердце России, так нищенски и убого...

Страшный сон! Страшный, беспробудный сон, из которого бедный Санька стремился исчезнуть, раствориться, убежать.

– Нас, собственно, интересуют не все ваши дети, – смалодушничала Лия, поняв, что ни за какие деньги не войдет в этот барак. – А всего лишь один. Мы спрашиваем. Вы отвечаете. И мы уезжаем. Идет?

– Кто такой? – выдохнул с явным облегчением Георгий Сергеевич и на радостях даже шапочку вновь натянул на грязные, цвета застарелой ржи, волосы. – Ответим! Чего же не ответить, коли наш! Чего же натворил? Кто такой?

Лия, прежде чем ответить ему, оглянулась вокруг себя, внезапно насторожившись от неприятного ощущения, заколовшего под коленками.

Все вроде было, как и прежде. Те же странные давно облупившиеся строения с грязными окнами без занавесок. Те же серые любопытные лица состарившихся без времени детей, облепивших подоконники. Все та же вытоптанная до асфальтного блеска земля. Будки собачьи по углам. Все вроде бы то же самое, но что-то незримо изменилось в один миг. Изменилось или затихло?

Лия не сразу поняла, почему замолчали собаки. Словно кто-то невидимый скомандовал им прекратить их лающую какофонию. А когда поняла, почувствовала настоящий ужас.

Почему они замолчали? Только что брехали так, что ей приходилось даже повышать голос, чтобы этот странный мужик ее услышал. А тут вдруг разом тишина.

– Почему? – Она подняла кверху указательный палец и снова оглянулась. – Почему стало так тихо?

– А что такое? – Георгий Сергеевич то ли не понял, то ли сделал вид, что не понял.

– Собаки! Они замолчали! Почему?

– А-аа, собаки, ох и делов-то! – Он осклабил в радостной улыбке ровный ряд удивительно белых зубов. – Это Шалый их тихомирит.

– Шалый? А кто это? – Она сколько ни оглядывалась, никого во дворе не видела.

– Да цыган тут один. Работает у нас.

– Давно?

– Да! Сколько помню себя, столько и работает. С собаками управляется. На кухне помогает, еще на скотобойне в соседней деревне подрабатывает. Иногда ребятам мясца перепадает от него. Добрый он. Любит их. Собаки опять же его слушаются.

У нее просто язык чесался спросить Георгия Сергеевича о наличии у Шалого кнута. Вовремя притормозила. Не за тем она сюда явилась. К тому же с трудом установившийся контакт нельзя было портить неожиданными вопросами. Она же здесь из-за Саньки, а не из-за Шалого...

– Шурка?! Сушков?! Ну, как же я этого поганца не знаю! Знаю, конечно же! Как не знать!

Георгий Сергеевич расплылся в радостной улыбке, что совершенно не вязалось с его нелестным замечанием в Санькин адрес. Почему поганец-то?..

– О-ох, и непутевая, буйная его башка! Красив зараза, как бог красив! Это малолеткой-то, а вырастет, что станет? У нас тут даже одна воспитательница из-за него чуть не уволилась. Молоденькая такая, после техникума, прямо почти влюбилась в него, сил нету. То пирожок ему сунет. То котлетку из дома привезет. А один раз чего удумала... Торт ему к дню рождения приволокла. Заведующая ее чуть за косы не оттаскала за такое-то непедагогическое дело. Вовремя опомнилась девчонка, а то прям беда. Сейчас сторонится его, как же... – Георгий Сергеевич в который раз улыбнулся и глянул на Лию по-доброму, без прежней настороженности. – Он неплохой мальчишка-то, гражданочка. Не злой и не жадный совсем. Последнее отдаст... Дурной какой-то просто, до дому непривыкший. Вечно в бегах. Все бы ему гонять да гонять.

– И от вас убегает? – спросила она, невольно проникаясь симпатией к этому мужику, который считал ее Саньку неплохим мальчишкой.

– А то как же! Уж сколько раз бегал. То на день, то на два. Правда, всегда возвращался. Заведующая поначалу его наказывала. Потом перестала. Сколько можно?.. Сейчас вон опять в бегах. Уж прилично нету его. А вы?.. – Тут до него начало наконец доходить, что неурочный визит милицейской дамы может иметь под собой нехороший подтекст, и Георгий Сергеевич моментально опечалился. – Натворил все же таки что-то поросенок?! Так ведь?

Любому другому она бы ни за что не рассказала, в чем и за что обвиняют ее Саньку. Но Георгий Сергеевич так тепло отзывался о нем, что она, вопреки собственным правилам, поделилась с ним своей бедой.

– Да не может такого быть!!! – Это было первое, что выпалил сторож и физрук в одном лице, дослушав ее рассказ. – Ни за что не поверю! Чтобы Санька! И убил!!! Вот сныкать что-нибудь, это может. Тут врать не буду. Украсть может. И соврать еще, медом не корми. Но чтобы с бандой какой-то... Да еще на убийство пойти... Не-еет, гражданочка, тут ваши коллеги просто крайнего нашли. Ох, и беда! Ох, и беда!!! А ведь засудят его! Засудят, как пить дать! Заступы-то никакой, гражданочка... Кто же за сироту заступится?! Некому!..

Да, заступаться за Саньку точно было некому, кроме нее, конечно. Тишаков – тот уж точно не станет. Тот теперь дело парню шьет. И делает это весьма профессионально и с удовольствием. Интересно, как у них прошел следственный эксперимент? Лия пыталась разузнать, но тщетно. Тишаков после ее свидания с Санькой на контакт не шел.

– Послушайте, Георгий Сергеевич, – перебила Лия, с трудом сдерживаясь, чтобы не разреветься у него на плече. – Мне нужно знать о каждом его шаге, поминутно! Что делал, с кем говорил, когда исчез из интерната Сушков Александр Александрович. Все буквально, поминутно! Может быть, он ни при чем, понимаете! Может быть, его подставили, я не знаю. Или... Он просто оказался не в том месте, не в то время... Поможете?

Георгий Сергеевич глядел на нее теперь, широко раскрыв глаза от удивления. Представить себе инспектора по делам несовершеннолетних в роли адвоката ему, видимо, было весьма затруднительно. Он покрутил, прошептал что-то неслышное и снова полез в карман ватника за папиросами.

– Так сразу сказать я вам не могу, с кем он тут общался, – произнес он, пыхнув в ее сторону густым клубом сизого дыма. – Дружить вот точно ни с кем не дружил. А общаться... Они ведь все тут друг с другом общаются. Живут ведь вместе. Но он скрытный – Сушков. Улыбнется загадочно и отмолчится. А то такое выдаст, что учителя рот открывали. Меня учить тоже пытался, я его быстро отослал куда подальше с его жизненной философией. Умник тоже еще!..

– Итак, если я правильно понимаю, – перебила его Лия, все еще продолжая оглядываться от неприятного колющего ощущения в затылке. – Сушков ни с кем здесь не дружил, никому не поверял своих тайн и не делился планами. Так?

– Ну, да, так. – И тут вдруг ни с чего Георгий Сергеевич тоже насторожился. Пару раз глянул настороженно куда-то ей за спину и заторопился сразу. – Пора мне, гражданка. Работы полно. Листва словно очумела. То зеленая стояла, стояла, а теперь сыплется дождем. А вам... Вам тоже, думаю, пора. Где же спутник-то ваш? Как ушел в спальник, так и пропал.

Гольцов вышел на улицу минут десять спустя. По тому, как именно он оттуда вышел и с каким выражением ужаса на застывшем, будто маска, лице, Лия поняла, что правильно сделала, отказавшись от идеи посещения корпуса. Такого, наверное, не выдержали бы даже ее подготовленные нервы.

– Идем отсюда. – Он ухватил ее под руку и потащил к воротам, приговаривая треснувшим каким-то голосом: – Господи! Какой ужас, Лия!!! Какой это ужас!!! Это же наши дети... Хорошо, что ты не пошла туда! Очень хорошо... Готов поспорить, такого ты еще не видела...

Они выбрались с территории детского дома-интерната и быстро пошли вверх по грунтовой пыльной дороге туда, где они оставили машину Гольцова. Старенький «Фольц» уткнулся потрепанной мордой в заросли бузины, терпеливо дожидаясь их возвращения.

Лия быстро шла под руку с Гольцовым, то и дело оглядываясь на поселение осиротевших детей.

– Не смотри туда, не нужно, – попросил он вдруг и легонько сжал ее ладонь в своей.

Она послушалась, ускорив шаг. До машины оставалось еще метров пятьдесят, не больше.

Продуваемая насквозь березовая посадка, вдоль которой тянулась грунтовка, неприветливо встряхивала бронзовой листвой. Солнце без конца ныряло в пухлые облака, нагоняя на землю широкие полосы мятущихся теней. По воздуху привидением скользила липкая паутина. Пахло сухой травой, подпревающими листьями, за неделю успевшими устлать землю плотно и ровно, и холодным загородным запустением.

Именно этим, думала Лия, вышагивая рядом с Гольцовым, должно быть заполнено запустение: холодным сквозным ветром, неуютными шорохами и тревожным треском крыльев вспорхнувших птиц.

– Узнала что-нибудь? – обронил Гольцов, когда до машины осталось каких-то пять-шесть метров.

– Почти ничего. Был скрытен. Ни с кем не дружил, тайнами не делился. Общался со всеми, здесь так заведено, по-другому не получится. Что-то намечалось такое, что-то вроде тайной симпатии между ним и молоденькой воспитательницей. Вроде бы подкармливала она его то котлетами, то конфетами.

Лия вдруг поймала себя на мысли, что ей неприятно было об этом как слышать, так и говорить. Надо же, а она-то думала, что никого, кроме нее, у Саньки в жизни нет и быть не может.

– И что? Чем это закончилось? – поторопил ее Гольцов, когда она внезапно замолчала, споткнувшись на полуслове.

– Тем, что заведующая ее едва за косы не оттаскала за такое непедагогическое поведение. Конец цитаты... – проворчала Лия. – А как там на самом деле было, кто знает.

– На самом деле она ее в карцере продержала три дня. Есть у них тут и карцер, представляешь! А там холодно, сыро и крысы еще. Девица, говорят, потом неделю заикалась. Но почему-то не уволилась, работает и по сей день, – хмыкнул Гольцов и вдруг присвистнул: – Та-аак, а это что еще такое?! Кто же это нас тут проведать решил в наше-то отсутствие?!

Тот, кто решил проведать его машину, в средствах был не особо изобретателен. Все, на что его хватило, это проколоть передние колеса и сунуть под левый дворник записку, неровно нацарапанную на куске тонкого серого картона.

– Ничего себе! – воскликнула Лия, прочитав записку и возвращая ее Гольцову. – Это уже улика, Дим! Это уничтожать нельзя.

– Да... Это стоит приобщить.

Он влез в машину, долго рылся в бардачке и наконец вытащил оттуда маленький целлофановый пакетик. Свернул записку за края, сунул ее в пакет и тут же убрал в бардачок.

– Надо же, как перепугались, Дим! – Глаза у нее впервые за все время загородной поездки ожили. – А с колесами теперь что делать? Эвакуатор вызывать?

– Не нужно эвакуатора. У меня две запаски – как знал, кинул в багажник вторую, – похвалился Гольцов, раскрывая багажник. – Мало ли, думаю, что словим на проселочной дороге... Оказывается, нас словили.

– Слушай! А они нам ведь угрожают, да?! – Она присела на корточки и, склонив голову, задумчиво пробормотала: – Угрожают, конечно. Как там было написано: еще раз сунетесь, плохо будет. Кому плохо? Почему плохо? И насколько плохо? А с чего это их так разобрало, а, Дим?

Дима все больше молчал, размышляя.

Он все время размышлял: когда машину домкратил, когда колеса изуродованные снимал, когда потом запасные ставил. Размышлял, сопоставлял, вспоминал все, что наговорили ему испуганные пацаны и одна девчонка с перебитым носом и грязным бантом в коротких волосах. Нестройный хор этих хриплых от вечной простуды голосов до сих пор жужжал в его ушах.

– Санька он хороший... Добрый, – улыбалась застенчиво девочка, поддергивая постоянно сползающие с нее спортивные штанишки. – Он со мной конфетами делился, когда ему Елен Пална приносила.

– И со мной... – раздалось сбоку и сзади, Гольцова окружили со всех сторон; посадили сначала на единственную табуретку, а потом уже взяли в плотное кольцо. – И со мной... А мне однажды полбатона отдал. А сам почему-то есть не стал.

На его вопрос о возможном тайном злодействе Сушкова, все в один голос рассмеялись.

– Да он из своего обеда половину малышам раздавал, хотя и голодал. Чтобы он мог кого убить!..

– А он врал, вот, – обрадованно вспомнила девочка с замызганным бантом.

– Неправда! Сама ты врешь!

– Нет врал, нет врал! Все время врал! – Ее тусклые глазенки наполнились мутными слезами, а обветренные губы задрожали. – Говорил всем и Зое Ефимовне, что Елен Пална к нему больше не ходит, а она ходила, ходила, ходила. Я сама слышала!

Зоей Ефимовной оказалась заведующая. А Еленой Павловной соответственно та самая молоденькая воспитательница, которая втайне ото всех подкармливала Сушкова.

– А вот и нет! Ей бы, знаешь, что Зоя Ефимна сделала бы! – наскочил на девчонку один из старших пацанов. – Она бы ей такого устроила! На цепи бы снова сидела!..

Тут на него зашикали другие его сверстники, и через минуту разговор сам собой затух. Сколько ни пытался потом Гольцов их разговорить, все было бесполезно. Пришлось идти в обход. Он походил по корпусу, внутренне содрогаясь от того, в каких условиях содержатся дети. Поговорил о школе, об уроках. Потом снова подозвал к себе девочку с бантом и, усадив ее себе на колени, начал потихоньку обо всех расспрашивать.

Девочка не была смышленой, нет. Ему приходилось по несколько раз перекраивать на все лады один и тот же вопрос, прежде чем она понимала, чего от нее хотят. Но, поняв, говорила охотно и по существу.

Она рассказала ему, что ее зовут Сима. Что мамка ее опилась и замерзла зимой в нетопленой хате. Папка сидит в тюрьме.

Обычная для страны картина сиротства, подумал тогда Гольцов. Пьянство, наркомания, разгул, преступления...

Ее подобрали и обогрели соседи по деревне. Потом вот привезли сюда. Может, и в какое-нибудь другое место отвезли бы, но тут совсем рядом. Деревня в десяти километрах. У нее тут полно знакомых. Есть даже троюродный брат. Тут много таких... А Саша был здесь чужаком. Очень умным его считали учителя и не любили за это. А заведующая почему-то не ругала. Наказала однажды, когда он убежал. А потом не стала. Он же все время возвращался.

– А в какие дни он убегал, не помнишь? – зачем-то спросил Гольцов, сам еще не понимая тогда, зачем ему это.

– Не-а, не помню. Это Елен Пална должна помнить. Потому что она плакала всегда, когда он убегал. Никто не видел, а я видела, – похвасталась девочка с бантом. – Она тихонько плакала, чтобы никто не видел. А то ее бы снова наказали.

– А как найти Елену Павловну? Она где живет? В интернате или в городе?

Гольцов осторожно теребил короткие волосики на голове ребенка, поглаживал по худеньким лопаткам. Скажи ему кто-нибудь год назад, что он станет это делать, он скривился бы от брезгливости. Сейчас же ничего не мог поделать с душившей его жалостью.

– В городе? А это где? – Девочка слегка приоткрыла рот от удивления.

– Ну, это... – как же ей объяснить про территориальную административную единицу, он понятия не имел.

– Она в деревне живет, в Сытниково, – облегчила ему задачу девочка, бесхитростно улыбнувшись. – У нее там дом остался от бабушки. Сирота она, Елен Пална. Она тоже здесь жила раньше! Потом ее Зоя Ефимовна обучила. И взяла работать. Поначалу Елена Пална ночевала тут. А потом стала в деревню ходить. Далеко-оо...

Расспрашивать о причине Гольцов поостерегся. На них уже стали косо посматривать. Взрослые ребята начали сбиваться в стайки и с подозрением перешептываться. Единственное, о чем еще осмелился спросить бедного ребенка Гольцов, так это о том мужике с кнутом, который на его глазах ударил ребенка за буханку хлеба.

– Это цыган! – прошептала девочка, побледнев так, что губы сделались землисто-серыми. – Шалый Ванька! Он тоже в Сытникове раньше жил. А как дом его сгорел, так он сюда и перебрался. Он злой! Злой и страшный. Его все боятся!

– А Елена Павловна боится? – решил уточнить Гольцов.

– Ага!

– А Зоя Ефимовна? А Георгий Сергеевич? – Больше он тут никого не знал, а то бы стал перечислять до бесконечности. – А Сашка Сушков боялся?

Девочка улыбалась ему растерянно минут пять, переваривая в скудном уме все вопросы, что он торопливо на нее ссыпал.

Потом поправила сползающий бант на макушке, облизала шершавые губы и начала перечислять, загибая для верности пальцы:

– Зоя Ефимовна на него орет, значит, не боится. Она никого здесь не боится. Георгий Сергеевич с ним самогонку пьет и песни поет по ночам, грустные такие, протяжные... Значит, тоже не боится. А Саша тоже не боялся... Саша с ним дрался! До болячек дрался.

– До каких болячек? – не сразу понял Гольцов, отпуская девочку с коленей.

К ним вразвалку направлялся высокий худой подросток, поигрывая в руках деревянной палкой, по виду напоминающей бейсбольную биту.

– Вот здесь и здесь! – Девочка приложила заскорузлую ладошку к губам и глазам. – Болячки у Сашки и у Васьки были...

– Эй, Симка! – рявкнул подросток с палкой не по-детски свирепым баском. – А ну пошла быстро отсюда! А вы, дядя, шли бы тоже. Вас ваша герла заждалась. Красивая герла, между прочим... Жорка все глаза об нее сломал...

Гольцов ушел с нехорошим ощущением и с еще худшим предчувствием.

Сбылись они у него как раз в тот момент, как он обнаружил проколотыми оба колеса и записку с угрозой.

– Что-то тут не так в этом детском доме, Лия. Что-то нехорошее делается здесь за этим высоким забором. Государство в государстве, твою мать! Тоже мне, республика ШКИД! – пригорюнился Гольцов, трогая машину с места, после того как поставил запасные колеса. – И Сашка еще твой помалкивает. Он же знает все, я просто уверен! Знает и скрывает. Может, он тоже замешан, а? – спросил Гольцов у попритихшей Лии и тут же ответил сам за нее: – Если и замешан, то наверняка случайно. Не верю я, чтобы он мог пытать бедных стариков и убивать их ради пенсии в две тысячи рэ. Не верю, хоть убей. Все, как один, утверждают, что он добрый пацан. Куда теперь-то?..

– Теперь, наверное, домой, Дима. Я устала очень, – пожаловалась она, опасливо озираясь по сторонам. Тень от березовой посадки легла на дорогу уродливой изогнувшейся лентой. – Темнеет... Скоро совсем станет темно. Где мы тут будем это Сытниково искать. Завтра сверимся с картой района, тогда уж и поедем с утра. А на сегодня у нас еще одно место неохваченным осталось.

Неохваченным их поисками местом оказалась не так давно открывшаяся ночлежка для бездомных. Называлась она красиво и по-доброму приютом и фасад имела весьма симпатичный, облицованный желтым сайтингом. Но внутри...

Внутри все было так же серо и уныло, как и в Гагаринском интернате. Обшарпанные грязные стены. Раздолбанные двери в комнаты с двухъярусными незастеленными койками. Затянутая смрадом подгоревшего молока столовая. Дюжина колченогих столов и щербатых табуреток.

– Где-то здесь он обедал в тот день, – пробормотала Лия, переступая порог столовой. – И здесь он их и увидел, этих преступников. И узнал потом... Только как он мог узнать их, если говорил, что зашел к Филиппу Ивановичу, когда все уже закончилось? Ох, что-то не сходится. Что-то безобразно не сходится в твоем рассказе, Санька!..

Гольцов, оставив ее у входа, устремился к раздаточному окошку, и стоял теперь там, и зубоскалил с раскрасневшимися от жара плиты поварихами.

Лия дальше входа идти поостереглась. Все казалось ей здесь липким, сальным, непромытым. Да и лица здешних посетителей, потребляющих сейчас благотворительный поздний ужин, не внушали ей доверия. Уж лучше она здесь, у входа, постоит и подождет Гольцова. Может быть, ему удастся силой своего обаяния разговорить местных работниц.

Лия в успех данного предприятия верила мало. За день, по сведениям, здесь могли пообедать от двух до пяти десятков людей без определенного места жительства. Разглядеть в такой безликой оборванной массе и узнать потом кого-то было бы очень затруднительно. Она бы вот точно никого не узнала бы. Они все для нее были на одно лицо. И даже невзирая на то, что Санька ее был еще ребенком, ну, пускай не ребенком – подростком, его истерзанный жизнью вид вполне мог слиться с общей картиной бездомной заброшенности.

– Едем домой, – пробубнил Гольцов, поравнявшись с ней. – Устал к чертям, есть хочу! Сейчас кормить будешь, поняла!

Она кивнула и тут же закусила губу от досады.

Мишаня! Она совсем забыла, что дома ее должен ждать Мишаня. Вот черт! Что она станет делать?! Оправдываться перед ним, или... Или извиняться перед Гольцовым?

Тот, словно подслушав ее мысли, вдруг обернулся на ходу и, пригрозив ей пальцем, проговорил сурово:

– Мне плевать, что в твоем доме сейчас сидит и ждет тебя твой бывший муж! Плевать! Я иду вместе с тобой. Или...

– Или что?

Удивительно, но ей стало легче оттого, что кто-то принял решение за нее. И еще легко стало оттого, что она, кажется, была рада этому решению. Устраивало оно ее, вот так!

– Или ты, минуя собственную дверь, идешь ко мне, – запросто так закончил гнуть свою линию Гольцов. – Миша там, подумаешь! Если он дает тебе деньги, то это еще ничего не значит. Ты не должна расплачиваться с ним за это собственной свободой. Кстати, ничего не буду иметь против, если ты перестанешь их у него брать. Я достаточно теперь обеспечен...

– Ага! Только ты забыл упомянуть об огромном количестве желающих на это твое состояние, – едко вставила Лия и, показав вмиг поскучневшему Гольцову язык, уселась в машину. – Что удалось узнать? Узнал, нет?

– Кое-что узнал. Потом все расскажу. Не хочу на ходу... – порадовал ее Гольцов, покосившись на нее и пробурчав: – Желающих, понимаешь... Ну и что?! Разберемся и с желающими!

– Как, интересно, ты станешь с ними разбираться? – подначила она его, уставившись в окно. – Пытать станешь свою бывшую невесту? Пытать до тех пор, пока она не сознается в том, что убила со своим любовником Игосю? Или станешь пытать ее до тех пор, пока она не отдаст тебе фотографии с негативами?

– Почему сразу с любовником? – Гольцов неприятно ухмыльнулся каким-то неведомым ей мыслям и резко прибавил скорость. – С чего ты взяла? Может, это она его укокошила!

– Вряд ли. Характер нанесенных ранений свидетельствует о недюжинной силе. Скорее всего, убивал мужчина. А какому мужчине она может доверить такое ответственное дело, как не тому, с которым спит! И с которым решила сообща сделать тебя, Гольцов.

Ей вдруг с чего-то захотелось разозлить его, а зачем, и сама не знала. То ли ждала, что тот выдаст себя неожиданной ревностью к Марте. То ли просто выдаст себя, обмолвившись о чем-то таком, в чем она его подозревать боялась. То ли от усталости бесилась и от собственного бессилия.

Но Гольцов подачи не принял. Дернул плечами и проговорил задумчиво:

– Может, ты и права. Кстати, для нас с тобой это было бы идеальным.

– А что нет?

– Нет, если был кто-то еще. Кто-то, кого она или они видели и тоже запечатлели на снимке. Вот бы заполучить эту пленочку, а! Это же было бы... Может, детектива нанять и последить пока за ней. Как думаешь, а, Лийка? Нам ведь, пока с Сашкой твоим не разберемся, некогда за ней по городу колесить.

– А зачем? Зачем нам за ней колесить?

– Как зачем? Нужно же узнать, с кем она встречается. Возможно, узнав, кто этот ее воздыхатель, мы узнаем что-то и еще.

Гольцов, едва успев озвучить внезапно посетившую его мысль, тут же решил: непременно наймет детектива. Начнет бороться с Мартой ее же оружием. Она следила за ним, собирая компромат. Он станет следить за ней. Пускай не сам, какая разница. Может, и удастся выкачать что-нибудь из этого наблюдения. И непонятно вовсе, с чего его идея так не пришлась по вкусу Лие.

А она ей не просто не пришлась по вкусу. Она ее так взбесила, что впору было из машины выпрыгивать на ходу.

Следить он за ней станет, подумаешь! Зачем?! Если уверен в собственной непричастности, зачем тратить время на пустяки и следить за бывшей невестой? Чтобы определить круг ее знакомых? Так для этого и слежка не нужна. Достаточно городских сплетен. А вот если всерьез озабочен тем, с кем та сейчас спит, то тогда все понятно.

Гольцов ревнует свою Марту! А она... Она, кажется, ревнует Гольцова к его неподражаемо прекрасной Марте. Дурацкая, какая же дурацкая ситуация! Все связалось в такой тугой клубок, что не отыскать ни начала, ни конца.

Они миновали шлагбаум и, одновременно глянув на освещенные окна в ее квартире, вздохнули, прежде чем въехать в подземный гараж.

Мишаня, судя по иллюминации во всех ее комнатах, был на месте. Сидел в ее квартире и дожидался теперь ее возвращения. Вот неприятность какая! Она бы сейчас с великим удовольствием приняла ванну, съела что-нибудь, Димку покормила, тот голоден и ноет уже. А потом... Вспомнив про потом, Лия покраснела, отвернувшись от Гольцова. Тот уловил и понял это по-своему, сразу надулся и, выбравшись из машины, спросил ворчливо:

– Что, дорогая, сидишь и не знаешь, как от меня отделаться, так? Как же! Там Миша дожидается.

– Нет, Дима, не так.

Они стояли по разные стороны его машины и смотрели друг на друга, одновременно склонив головы к плечам.

Гольцов при этом старательно делал вид, что происходящее его если и возмущает, то он полностью владеет собой. А она...

Она и не собиралась притворяться. Ей просто нравилось сейчас на него смотреть. Смотреть и еще мечтать тихонько о том, как они сейчас поднимутся по трем гаражным ступенькам к лифту. Как поедут в лифте и войдут к нему в квартиру и потом...

Вот опять она покраснела, как девочка. Нет, все же не научилась она пока отношениям. Не умеет владеть собой, чуть-чуть хитрить, когда нужно, или, наоборот, говорить обезоруживающую правду. Сейчас вот очень ей хотелось бы этого, а слов не находилось.

Хорошо, что Гольцов оказался догадливым или настырным, кто знает, и пробурчал, поглядывая на нее исподлобья:

– Ну, так что?! К тебе или ко мне?!

– Наверное, к тебе, Дим, – выдохнула она с явным облегчением, молодец он все-таки; не он, так и стояли бы, буравя друг друга глазами. – Я так устала! А Мишаня сейчас прицепится, начнет выяснять что-то. А нам что с тобой, поговорить не о чем, кроме как о его очередной неудавшейся интрижке? Идем к тебе. Кстати, а у тебя как в холодильнике?

– Все нормально. – Гольцов был доволен и даже не пытался этого скрыть.

Он запер машину, поставив ее на сигнализацию. Проверил, заперт ли багажник. Обошел машину торопливо и, приблизившись к Лие, обнял ее за талию.

– Идем домой, что ли?

– Идем, – она кивнула.

Тут бы вот и добавить что-нибудь, что из души и сердца рвалось, самое ведь время. Что-нибудь теплое и хорошее, а язык словно окостенел. Все, на что ее хватило, это прижаться теснее к нему и вышагивать рядом нога в ногу.

Нет, не умеет она строить отношения. Не умеет быть нежной и говорить о своей нежности не умеет тоже.

– Эй, все в порядке? – Гольцов, безошибочно уловив, что с ней что-то происходит, привлек Лию к себе. – Ты чего такая?

– Какая? – Лия почти не слышала, о чем он ее спрашивает, смотрела, будто зачарованная, на его губы и томилась, и млела от желания до них дотронуться.

– Напряженная какая-то, – догадливый Гольцов сам ее поцеловал, коротко и нежно. – Все в порядке? Если что не так, ты скажи!

– Все нормально, Дим, – выдохнула она, уткнулась носом ему в щеку, и вдруг неожиданно для самой себя проговорила: – Мне так хорошо рядом с тобой. Хорошо так, что даже страшно. Я повторяюсь, да? Кажется, я это говорила уже утром.

– Говори хоть всю жизнь. – Его руки теснее прижали ее к себе. – Мне нравится.

– А говорить тяжело, Дим! – призналась Лия, закрывая глаза. – Ничего красивого в голову не идет, ты прав был. Банальности одни.

– Ты и банальности говори, я готов слушать. Черт, как быстро мы приехали!

Лифт распахнулся так неожиданно и с таким, как показалось им обоим, грохотом, что оба вздрогнули. Одновременно ступили на площадку и тут же замерли, прислушиваясь.

Тихо! Было нереально тихо, как в пещере. Соседи по площадке – дебоширы Кариковы – после ее разноса затихли и не высовывали носа из квартиры без лишней нужды. А встречаясь с ней на площадке, учтиво кланялись почти в пояс. В Димкиной квартире, понятное дело, сейчас никого не было, и быть не могло. Чего затих Мишаня, непонятно?

– А может, он у глазка сейчас стоит и подглядывает, а? – испуганно прошептала Лия, инстинктивно отступая за широкую спину Гольцова. – Услышал лифт и подглядывает.

– А может, и так! – тоже шепотом сказал он, поймал за своей спиной ее ладонь и ободряюще сжал.

– Легко! Я его вторично уязвила за его совершенную безупречную жизнь. Первый – когда ушла от него. Теперь вот второй – когда отказалась встретиться. Что делать, Дим? Я не хочу его видеть! – захныкала она вдруг как девочка. – Давай придумывай что-нибудь!

Гольцов думал минуты две, не больше. Вытащил из барсетки ключи от своей квартиры. Отдал их Лие в руки. Потом встал спиной к ее двери, загораживая собой глазок, и сделал ей знак прорываться к двери.

– Давай, быстрей!

Ох, как всегда трясутся руки, когда спешишь! Как выскальзывают меж пальцев ключи и мгновенно сужается до размеров булавочной головки замочная скважина. И все кажется, и кажется, что в затылок тебе кто-то дышит, подгоняя.

Они вбежали в распахнутую дверь его квартиры, закрылись и прижались друг к другу, с трудом сдерживая судорожный, рвущийся наружу смех.

– Кажется, получилось! – рассмеялся все же Гольцов негромко. – Нас не засекли, представляешь!

– Ага...

Господи, ей так нравилось обниматься с ним в темной прихожей. Так интересно и волнующе было чувствовать себя заговорщицей. Толкаться щекой в его заросший за день щетинистый подбородок. Чувствовать своей кожей его горячее дыхание. Чувствовать собой его всего очень сильного и страшно напряженного. Кажется, он совсем не мог владеть собой, когда они вот так совсем рядом.

Димка... Как же все-таки хорошо, что они вместе.

Она теперь не одна. Они вместе! Они команда! И им так хорошо рядом, что все, кажется, будет им по плечу. И вместе они сумеют вызволить из беды и Саньку, и его – Димку – оградить от нападок опасных алчных людей.

Все получится... Все...

– Если мы сейчас не пройдем в комнату, я стану раздеваться прямо здесь, – предупредил он ее и принялся задирать на ней тонкий свитер.

– Подожди, Дима. – Лия попыталась отстраниться. – Ты же есть хотел!

– Тебя хочу, ничего больше, – движения его рук стали резче и настойчивее. – Потом... Все потом, Лиечка, крошечка моя...

У них, наверное, все вышло бы прямо там, в прихожей. И забыла бы и она тоже, что и в ванну собиралась, и его накормить ужином. Все исчезло бы, кроме рук его и дыхания, что жгло ей кожу и душу.

Помешал сильный грохот за дверью на лестничной площадке.

Они вздрогнули и тут же отпрянули друг от друга. И тут же бросились к глазку, тесня один другого и толкаясь. Лия успела первой и прижала глаз к холодному окуляру.

Мишаня! Это он громко хлопнул ее дверью, собираясь уходить. В руках у него дыбились два пакета, с торчащими оттуда хвостиками ананасов и банановыми снизками. Все было ясно. Явился с гостинцами. Не дождался и решил в наказание все забрать обратно.

А, да и бог с ним! Лишь бы ушел. Лишь бы не стал звонить в дверь к Гольцову, вызывая хозяина на разговор. Но нет, не стал звонить, хотя и смотрел на его дверь минуты три с тихим бешенством и неприязнью. Потом повернулся и пошел к лифту.

– Что там? – оглушительно зашептал ей прямо в ухо Гольцов.

– Мишаня!

– Да?! И чего он?!

– Уходит! Пошел к лифту!!!

Через минуту на площадке послышалось отчетливое шипение раздвигающихся дверей. И следом – убывающий гул спускающегося на первый этаж лифта.

– Уф! Все! Кажется, пронесло! – выдохнула Лия, отрываясь от дверного глазка.

Гольцов щелкнул выключателем, включая свет, и, сильно щурясь, с явным неудовольствием поинтересовался:

– Мы, что же, так и станем всегда от него прятаться?

– Да нет же, нет! Ну что ты злишься, Дима! – Лия неожиданно для самой себя подскочила к нему и ткнулась губами в его колючий подбородок. – Все будет совсем по-другому. Просто не хочу я сейчас никаких объяснений с ним! Знаешь, какая это зануда! Начнет приставать и к тебе тоже.

– А ко мне-то чего приставать? – Его недовольство испарилось, словно и не бывало, а руки, словно ждали команды, снова сцепились на ее спине.

– Ну... Там, я не знаю... Про планы твои относительно меня. Про твое прошлое непременно вспомнит и начнет меня предостерегать. Нет! Я устала настолько сильно, что выдерживать еще и его выше моих сил!

– А меня? Меня выдерживать готова?! – Гольцов опять впился пальцами в ее голую кожу под свитером.

И снова обжигающий выдох ей в лицо, и снова ненормальный скачок в его сердце, отдающийся рикошетом во всем ее теле. Не устань она так смертельно, наверное, все и случилось бы прямо там, у стены в прихожей. Но устала, смертельно измучилась. Ноги подгибались и отказывались держать. Руки казались ватными и то и дело сползали с Димкиной шеи и падали вдоль тела. Наваждение просто какое-то...

– Дима, Димочка мой! – восторженно выдохнула она, чуть приоткрывая глаза и наблюдая за его длинными ресницами, черными стрелками лежащими на щеках. – Идем в комнату, пожалуйста! Я сейчас упаду точно!

Он тут же подхватил ее под коленки и понес куда-то в темноту. Что-то задевал плечом, что-то с грохотом пинал, обо что-то споткнулся пару раз, но упорно нес ее вперед, не переставая целовать по дороге. Они продолжили целоваться и в его спальне. Судорожно, торопливо, смешно сталкиваясь языками и спешно стаскивая друг с друга одежду.

– Я свет включу, лапунь... – выдохнул Гольцов, почти заикаясь.

– Зачем? Не нужно, – она запаниковала, вспомнив, как помогла ей прошлой ночью темнота.

– Хочу видеть тебя, Лиечка моя. Хочу видеть тебя!

Не спрашивая ее ни о чем больше, он подтащил ее к выключателю и щелкнул им. Под потолком вспыхнуло восемь хрустальных рожков, причудливо изогнувшихся в разные стороны. Все резко обозначилось сразу в комнате. Два шкафа вдоль стены с огромными зеркалами, в которых они сейчас оба отражались. Полураздетые, взлохмаченные, с раскрасневшимися лицами и лихорадочно блестевшими глазами. И еще в этих зеркалах отразилось незашторенное окно с открытой форточкой. Гладильная доска с перекинутыми через нее его брюками. И еще широченная кровать Гольцова, накрытая невесомым небесно-голубым шифоновым покрывалом. А на этой кровати...

Господи, им сразу показалось, что они оба сошли с ума. Даже зажмурились одновременно и одновременно потом вытаращились на то, что сейчас лежало поперек этой кровати. Правильнее не на что, а на кого.

– Это она? – Лия поперхнулась, выговорив, отвернулась и тут же снова повернулась, уставилась и снова спросила: – Это она, Дима?!

Он не отвечал. Он просто глядел на мертвую женщину, лежащую сейчас в его постели, и сам с каждой минутой все больше становился похож на покойника. Потом в какой-то момент опомнился. Отошел поспешно от Лии на пару шагов и неловкими движениями принялся поправлять на себе одежду. Застегнул рубашку, опустил задранный до подмышек джемпер, заправил все в штаны и тут же замер – руки по швам. Все это молча, не отводя глаз от кровати. Правильнее – от тела, что на ней сейчас лежало.

Лия пришла в себя несколько быстрее. Она пригладила волосы. Одернула на себе свитер, застегнула джинсы. И, кашлянув, для смелости, шагнула к кровати.

– Не подходи! – сорвавшись на фальцет, потребовал Гольцов, не двигаясь с места. – Не подходи! Не нужно! Милиция... Нужно вызвать милицию... Тут могут быть отпечатки!

– В прошлый раз были? – насмешливо обронила она, вопросительно поднимая брови.

И откуда столько сил у нее взялось, кто бы сказал. Ни истеричного страха, ни паники, ни гадливости, ничего. Трезво, сдержанно и почти хладнокровно. Мутило немного от того, сколько крови натекло на покрывало из разбитой женской головы, и только-то. Это потом она уже сообразила, часа два спустя, почему была так выдержанна.

Она была уверена в его непричастности, вот! Димка всю ночь и весь день провел с ней и никуда не отлучался. Выходил поутру к себе принять душ, но это...

Это ничего не значило. Тот, кто сотворил ужасное с бедной женщиной, сотворил это с ней не так давно. Кровь даже еще не успела засохнуть. Пришлось, да, пришлось ей тронуть ее пальцем. А что было делать, если тут же полезли в голову поганые мысли о том, что Гольцов мог убить бедняжку поутру, когда ушел к себе принимать ванну!

Нет. Женщину ударили недавно. Тело было теплым и...

– Димка! Она жива!!! Она жива, слышишь, – хвала Всевышнему, Лия рассмотрела еле заметное биение пульса на ее шее. – Дай мне зеркало или стекло какое-нибудь, быстро!

Гольцов продолжал стоять, как пригвожденный к полу.

– Тьфу ты, черт! – в сердцах воскликнула Лия, стянула с руки часы и поднесла их стеклышком к залитым кровью губам. Стеклышко тут же отпотело. – Не стой, Гольцов, идиотом! Быстро вызывай «Скорую», ну!!!

Ее сердитый окрик немного привел его в чувство. Он не бросился, нет, просто вышел из спальни. Вернулся через мгновение с телефонной трубкой. Быстро набрал 03 и вяло продиктовал адрес, добавив после тяжелого вздоха, что произошло убийство. Лия лишь головой покачала. Потом таким же безжизненным голосом Гольцов вызвал милицию. И сел затем в угол на крохотную мягкую табуреточку, и замер там, глядя себе под ноги.

– Дима! – громко окликнула его Лия, в очередной раз удостоверившись, что женщина жива. – Она дышит, слышишь! Она не убита! Да очнись ты, мать твою!

– Не ругайся, тебе не идет. – Гольцов болезненно сморщился, по-прежнему не поднимая глаз.

– Это Марта, Дим? – спросила она лишь для того, чтобы заставить его говорить.

Она и сама догадалась, что это она. По блондинистой головке догадалась и по совершенно безупречной фигуре – женщина на кровати Гольцова лежала абсолютно голой.

– Она, – кивнул он потерянно, потом вдруг всхлипнул и через мгновение зашелся глупым квакающим каким-то смешком. – История повторяется, Лия! Все снова и опять!.. Они сейчас приедут и снова заберут меня... У меня в кровати мертвая женщина. Все как в прошлый раз...

– А вот и нет, Гольцов, – запротестовала Лия, к ужасу своему осознав, что в чем-то он и прав. – В прошлый раз девушка умерла от передозировки. Почему ты заставляешь меня говорить тебе об этом?! Ты же знаешь, что не был виноват в ее смерти! Как не виноват в том... что... что в твоей кровати лежит сейчас совершенно голая Марта!!! Дима! Посмотри на меня, живо!!!

Гольцов не подчинился, вместо этого обхватил голову руками и застонал. Лия хотела подойти к нему, встряхнуть его как следует, заставить успокоиться, но раздался звонок в дверь, и ей пришлось идти открывать.

Милиция прибыла одновременно с врачами «Скорой помощи».

– Что тут у вас? – не успев поздороваться, выстрелил вопросом Тишаков.

Он глядел на Лию во все глаза. По вызову прибыл именно он, а не кто-нибудь еще. Бывает же такое...

– Кто же его знает! Приехали с Димой. Вошли в квартиру, а тут такое. – Она провела всех прибывших в спальню и замерла у входа.

– Ничего не трогать, – прикрикнул на врачей Тишаков и тут же глянул на Гольцова с подозрением. – Кто хозяин квартиры? Вы?

– Я, – плечи Гольцова безвольно опустились.

– Можете как-нибудь прокомментировать происшедшее? – Тишаков медленно приблизился к кровати и присел на корточки. Потом вдруг резко отпрянул и произнес испуганно. – Она же... Она же жива, кажется!

– Жива, конечно! – фыркнула Лия, подходя к нему. – Это Дима для ускорения вам сказал, что произошло убийство. На самом деле она жива! Кто-то, видимо, промахнулся.

– Кто? – Тишаков сделал знак врачам обследовать пострадавшую.

– Хотелось бы нам знать! – фыркнула Лия. – Вернулись, а здесь такое!

– А когда уезжали?.. – Тишаков оглянулся на Гольцова и снова напустил тумана в глаза. – Когда уезжали, ее здесь не было?

– Не было! – ответила за Гольцова Лия, хотя совсем не была в этом уверена.

Ведь Марта могла еще с утра возлежать в его кровати голышом. Не с пробитой головой, нет. Просто лежать, нежась под ласкающим кожу покрывалом. А могла ведь и с ночи быть у него. Гольцов же пришел к Лие посреди ночи. Пришел внезапно, почему? Они с Мартой могли повздорить. Гольцов мог повернуться и, оставив ее в остывающей постели, уйти к соседке утешаться.

Тьфу, гадость какая! Как ей не стыдно думать так про Димку! Он бы ни за что...

– Не было, – ответил Дима после паузы, повисшей в спальне. – Здесь никого не было, когда мы с Лией... Когда мы с ней уезжали.

– Лия Андреевна, вы можете это подтвердить? – Тишаков полуобернулся к ней. – Это точно так?

– Да, абсолютно точно. – Она соврала, не моргнув глазом; хотя, почему сразу соврала. – Мы с Димой не расставались все это время, так что...

– Как она попала к вам в квартиру? Дверь была взломана?

Начинается!..

Начиналась протокольная дребедень с вопросами, ответами, подозрением, неверием, потом по кругу, и так семь раз.

– Нет, дверь не была взломана. Думаю, открыли ключом. Ее ключом. Видимо, она сохранила его. Хранила весь прошедший год, – быстро заговорил Гольцов.

Чего было выдавливать из себя по слову, все равно же придется говорить об этом если не сейчас, так потом. Уж лучше сразу. Теперь, когда глаза Лии старательно скрывают ото всех замерший в них ужас.

Он же понял, не дурак, что она напугана. Напугана и сомневается, хотя и делает вид...

– Это моя бывшая девушка. Ее имя Марта, – говорил и говорил Гольцов без остановки, не глядя ни на кого. – Год назад мы с ней расстались. А ключ... Ключ, видимо, она решила оставить у себя. Кстати, ключей у нее было несколько. Это она нашла мне эту квартиру. Настояла, чтобы я купил ее. Мне было и незачем. У меня был и остается загородный дом.

– Чего же не живете там? – вставил Тишаков, внимательно наблюдая за манипуляциями врачей. – Что с ней?

– Думаю, все в порядке. Травм, не совместимых с жизнью, не обнаружено. Но нужно везти ее в больницу, если вы не против, – ответил один из них.

– Везите, я же не зверь.

Минут пять в спальне никто не разговаривал, кроме врачей и санитаров. Марту осторожно положили на носилки, укрыли сверху Димкиным окровавленным покрывалом и вскоре унесли.

Они остались втроем.

– А ты что, один прибыл? – вдруг опомнилась Лия, не было ни судмедэксперта, никого из прокуратуры, да и на вызовы, подобные этому, оперативники поодиночке не ездили. – Что-то я не пойму, Тишаков, ты чего здесь делаешь-то?

– Да я не по вызову, – замялся тот сразу, неловко пятясь к двери спальни. – Я сам по себе. Зашел, потому что с врачами вместе в лифте ехал. А ребята еще не прибыли.

Ребята прибыли десять минут спустя, повторив процедуру опроса, но уже все запротоколировав и заручившись подписями. Лия с Тишаковым выступили в роли понятых. Не по правилам, конечно, но все с самого начала пошло неправильно.

Тишакову попало, будь здоров, за то, что позволил увезти пострадавшую, не дождавшись выездной группы. Тот краснел, мялся, и все время объяснялся как-то неловко и неубедительно. Наконец, проводив своих коллег к порогу, он выдохнул с облегчением:

– Кажется, пронесло!

– Кого и куда? – хмыкнул Гольцов, последние полчаса он постоянно курил, швыряя крохотные бычки в открытую форточку спальни.

– Да нас всех, кажется, пронесло. Пронесло и повезло, во! Вам повезло, что вы были вместе. Мне – что женщина, кажется, останется жива. А то лететь бы мне с работы. Как-то я расслабился... Кстати, Дмитрий Игоревич, а что это тут мои коллеги про какое-то ваше прошлогоднее грязное дело намекали? Что за дело? Я что-то пропустил?

– Уж ты пропустишь! – недоверчиво фыркнула Лия, подошла к Гольцову, вырвала у него из рук только что раскуренную им сигарету и, выбросив ее в окно, проговорила: – Идем ко мне, Дим. Здесь тяжело. Идем. Мы и так с тобой сегодня устали.

– С чего это? – Тишаков потрусил за ними следом в прихожую, на ходу по-хозяйски шлепая выключателями, гася свет во всей квартире. – Где же вас так укачало, можно поинтересоваться, Лия Андреевна?

Ох, как он ей надоел, этот назойливый Сергей Иванович! Как ненавистна ей была его долговязая фигура! И этот его вечно ищущий, недоверчивый взгляд...

– А чего же это вас-то к нам сюда занесло, Сергей Иванович? Какими такими судьбами вы оказались в нужном месте, в нужное время, можно поинтересоваться? – вернула она ему его сарказм. – Уж не сорока ли на хвосте принесла, что дело здесь затевается?

– Про здесь не знаю, но что вы не в свое дело нос суете, сорока мне точно настрекотала, – посуровел сразу Тишаков, останавливаясь на площадке у двери в ее квартиру. – Слышал, детдом сегодня навещали? Кто позволил? Санкция есть? Документы фальшивые предъявляете. Нехорошо, Лия Андреевна, пользоваться прошлой халатностью некоторых наших служащих. Зачем же вы так? Я к вам со всей душой. Свидание вам устроил с подследстенным, а вы мне палки в колеса вставляете.

Лия отперла свою дверь. Пропустила вперед поникшего Гольцова и, ухватив опешившего Тишакова за узел галстука, втянула его в прихожую.

– Проходи, коллега, поговорим, – приказным тоном велела она, скидывая с ног кроссовки и переобуваясь в домашние туфли. – Разувайся только.

Тишаков послушно снял с себя ботинки, пристроив их в угол. Повесил на вешалку в шкаф изрядно поношенную куртку. И пошел за Гольцовым в гостиную, так Лия им обоим велела. Сама же она быстро обежала квартиру, на предмет обнаружения следов, оставленных разгневанным Мишаней.

След нашелся в кухне. След в форме записки всего в одно слово. Неприличное, кстати, слово. Лия коротко хмыкнула. Скомкала записку и сунула ее в задний карман джинсов. Сунула и тут же забыла.

Быстро поставила на плиту чайник и кастрюльку с водой. Нужно было хоть яиц, что ли, сварить. Нарезать их с зеленым луком и майонезом. Колбасы еще имелось немного. Хлеба и сыра. Чем-то нужно было накормить Димку. Накормить и постараться отвлечь. Он сник ужасно. И, кажется, плохо уже понимал, что вокруг него происходит. О чем-то Тишакову рассказывает. И зачем?! Тот ведь ради собственных погон будет на сапогах подметки рвать.

– Лия Андреевна! – окликнул ее из гостиной Сергей Иванович. – Можно вас на минутку?

Она отложила в сторону пучок зеленого лука, вытерла мокрые руки о полотенце и пошла на зов. Встала в дверях и глянула на него вопросительно.

– Я тут что хотел вам сказать, – произнес тот с заметным волнением. – Вы вот опять поспешили меня обвинить во всех смертных грехах. А я вовсе и не стремлюсь вашего подопечного в тюрьму упрятать.

– Да? А куда ты его собрался упрятать? – Она ухмыльнулась недоверчиво, пренебрегая вежливостью. – Слышала, ты даже ему следственный эксперимент устраивал.

– Да не так все было! – Тишаков соскочил с кресла, смешно споткнулся о задравшийся край ковра, едва не стукнувшись макушкой о дверь гостиной. – Все не так было! Я для чего его повез туда?!

– Для чего же? – Она снова перестала ему верить, но послушать все же решила.

– Для того, чтобы он воспроизвел события той ночи на местности.

– Ага! А следственный эксперимент не то же самое подразумевает?! Или я что-то путаю?!

– Но... Но он же не убивал! Вы же сами знаете! – с горячностью воскликнул Тишаков, надрываясь ей прямо в лицо. – Он показал нам, где стоял. Как шел. Как обнаружил открытой дверь дома и вошел туда. Как труп обнаружил и...

– И к кому же он шел? Что вам рассказал Сушков? – Она снова заинтересовалась, этому змею опять удалось усыпить ее бдительность.

– К вам! Он шел к вам, Лия Андреевна! – воскликнул тот недоуменно. – Вы же знаете, зачем-то решили меня проверять...

– Ага! Ко мне! А как он узнал, где моя дача?! Он же не знал. Я ему никогда об этом не говорила!

То, что происходило сейчас, походило на сумасшествие. Теперь уже непонятно было: кто нападает, а кто защищает Сушкова. Поразительно, но роли поменялись, кажется. Теперь уже Тишаков принялся защищать Саньку, а она как будто наоборот – нападает. Или ей просто нужно было, чтобы его защищал кто-то еще? Кто-то, кроме нее...

– Так он вашему бывшему мужу позвонил. Тот ему и сообщил адрес, – опешил Тишаков, невольно отступая. – Разве ваш бывший вам не...

– Нет! – рявкнула она, неучтиво перебив Тишакова. – Ничего он мне не сказал.

– Странно... Он звонил ему.

– Когда? – поднял голову Гольцов, все это время он просидел, безучастно глядя в телевизор, работающий без звука. – Когда он звонил ее мужу?

– В утро убийства. Я проверял. Ваш муж подтвердил. Сначала Сушков явился на ваше прежнее место работы. Долго приставал к дежурному. Потом один сердобольный сообщил ему все же номер телефона по месту вашей прежней прописки, вычитал в вашем личном деле. Решил, говорит, уважить пацана. Тот так просил. Не милиция, а богадельня какая-то, честное слово! – Тишаков по-бабьи всплеснул руками. – Потом он пошел пешком в вашу деревню. По дороге останавливался отдохнуть. Мы вместе с Сушковым нашли эту старушку. Она подтвердила, узнав его. Все вроде бы понятно... Кроме одного...

– Чего же? – Лия понемногу оттаивала.

Кажется, Тишаков не такой уж и карьерист, и, возможно, не так уж рвется засадить ее Саньку на несколько лет.

– Он кого-то покрывает, ваш Сушков, – проворчал Тишаков и, вернувшись в кресло, проговорил с тяжелым вздохом: – Знаете, у меня такое впечатление сложилось, что он знает убийцу. Но молчит. Спрашиваю – кого покрываешь?! Уткнется в пол и молчит. Вам сказал?

– Нет. – Лия не отвела глаз под подозрительным прищуром Тишакова. – Мне тоже не сказал. Обмолвился только, что он видел их в ту ночь. Спрашиваю, ты их знал.

– И все?

– Ну и...

Ох, как не хотелось ей рассказывать ему о том, что поведал ей Санька. Ох, как боялась она навредить своему мальчику неосторожным словом. Но в то же время понимала, что одна, пускай даже и с Гольцовым, она не справится. Обязательно нужна поддержка в лице представителей власти. А Тишаков как раз и есть этот самый представитель.

Была не была! Выбора, судя по всему, у нее нет.

– Он сказал, что узнал их, потому что днем в приюте для бездомных ел с ними благотворительные щи, – с тяжелым сердцем призналась Лия.

– Что?! – Тишаков снова, как черт из табакерки, подскочил в кресле. – И ты?.. Вы молчали до сих пор, Лия Андреевна! Это же... Это же все в корне меняет! Теперь я его припру, он не сможет промолчать...

– Только попробуй, гадина! – Лия побледнела так, что Гольцов перепугался. – Только попробуй его тронуть, убью своими руками!!!

Вот! Вот этого-то она и боялась. Раскрыла козыри мерзавцу, а у того каждая вторая карта крапленая. Начнет теперь все перекручивать на свой лад.

– Да не собираюсь я вредить ему, Лия Андреевна! У меня и в мыслях не было!!! – Тишакова, кажется, тоже пробрало. – Вы мне не поверите, но я тоже хочу помочь ему. Я же побывал в этом отстойнике, где и вы сегодня. Насмотрелся такого... Там человеком трудно остаться. И мне его желание удрать оттуда весьма и весьма понятно. Он и убегал оттуда последние полгода со странной периодичностью...

Она думала и об этом тоже. Все то время, что говорила с Георгием Сергеевичем, думала. И хотела бы на журнал регистрации его побегов взглянуть. Бывал такой в некоторых детских домах, она знала. И сличить дни его побегов с днями убийств, что произошли в районе. Но это она как профессионал рассуждала. А как мать...

Ее материнский инстинкт при мыслях об этом заходился плачем и бился головой о стенку от страшного предчувствия.

Вот если все так, как думается, что тогда?! Как ей после этого жить?!

– Что ты этим хочешь сказать, Сережа? – Ей все же пришлось сесть на диван, иначе упала бы точно. – Про периодичность... Что ты хочешь сказать, а?!

– Да ничего вообще-то, – кажется, Тишакова озадачил ее вопрос. – Часто просто, говорю, убегал.

– А дни убийств... Они никак... – Все, говорить дальше не смогла, замолчала и глянула на него так, что тот побледнел за ней следом.

– Вот вы о чем! Да нет же, нет, Лия Андреевна! Не в те дни он бегал! Совсем не в те. Я много работал с воспитанниками. У Сушкова почти железное алиби. То на день убийства чей-то день рождения приходился. То кого-то в карцер посадили, и Сушков хлеб через решетку просовывал. За что был пойман и наказан... кнутом. – Тишаков поежился. – Порядочки там, скажу я вам. Вот закончу с убийствами, обязательно проверку туда зашлем. Непременно зашлем...

Сергей Иванович замолчал минуты на три, а потом спохватился. Он все же при исполнении был, хотя и нанес им частный визит, как ему казалось.

– Так вы побывали в той самой столовой? Что-нибудь удалось узнать? Его кто-нибудь видел там? С кем он обедал за одним столом?

– Ого! Как вас приперло, гражданин начальник! – Молчавший до сего момента Гольцов презрительно скривился. – Сразу столько вопросов, и все по существу. С чего же начинать?..

– Извините. – Тишакова его презрение если и обидело, то он никак себя не выдал.

И тут Лия вдруг вспомнила, что и сама ничего не слышала от Гольцова. Они так и не успели поговорить об этом. Сначала препирались, выясняя, в которой из двух квартир ночевать. Потом Мишаня напрочь вытеснил все мысли из их голов. Следом пауза, возникшая в прихожей. А под занавес... Марта. Где тут было вспомнить про столовую, ее обитателей и работниц с хорошей зрительной памятью...

– И, правда, Дим, – Лия повернулась к нему и легонько коснулась заросшей щеки. – Ты так и не сказал, что разузнал.

– Одна раздатчица запомнила их очень хорошо. Сказала, что за столом сидело четверо. Один мальчишка совсем. Двое мужчин средних лет, один очень похож на цыгана.

– Шалый! – выдохнула Лия невольно.

– Кто такой?! – принял сразу стойку Тишаков.

– Отстань! Потом! И кто четвертый?!

– Четвертой была девушка. Мужчины называли ее Ленкой. – Гольцов глянул на нее коротко и с жалостью. – Догадываешься, кто это может быть?

– Елена Пална! – выдохнул один за всех Тишаков. – Неужели... Неужели это как раз та троица, что мы ищем?! Вот это да! Не верится просто, что такое возможно... Черт! А как же это доказать?! Как же доказать...

Голова у Лии шла кругом. Перед глазами огромными жерновами крутились радужные кольца. В горле комком уплотнилась тошнота. Еще немного, самую капельку, и она упадет. Хотя падать, кажется, некуда. Сзади спинка дивана. Слева твердое плечо Гольцова. Чуть правее, может, и не такое твердое и надежное плечо Тишакова.

– Сережа, что делать?! Сашке никто не поверит. Ты сам это знаешь. Его оболгать – раз плюнуть. И опять... Ведь речь в этих убийствах шла о подростках. А это как же...

Тут снова влез Тишаков.

– Эта самая Елена Павловна, работающая воспитательницей в Гагаринском детском доме, во-от такого росточка. – Он привстал для наглядности и чиркнул ребром ладони себя чуть ниже груди. – Вполне могла сойти за подростка. А вот что касается двух других. Как вы сказали? Шалый? Это кто же такой?!

Гольцов вкратце рассказал историю Ваньки Шалого, не забыв про украденную буханку хлеба, кнут и собак, за которыми тот присматривает. Потом вдруг вспомнил рассказ девочки с грязным бантом и шлепнул себя по лбу:

– Слушай, Лия! А ведь этот Георгий Сергеевич, он ведь тоже очень мал ростом и тщедушен!

– И что? – У нее в голове уже все перепуталось, не желая выстраиваться в строгий ровный ряд.

– А то! Девочка говорила, что этот их физрук очень дружен с Ванькой, и когда напиваются, поют жалобные протяжные песни. И этот Шалый тоже из Сытникова.

– Тоже, как кто? – запрядал ушами Тишаков, он аж вспотел от волнения и информации, что заполучил только что за здорово живешь.

– Как Елена Пална! Они из одной деревни... Шалый и воспитательница эта. Нет, тут связь все же какая-то есть! В этом детском доме надо рыть! И нигде больше, – выговорил Гольцов и мотнул головой. – С вашего позволения, гражданин начальник, мы хотели бы побыть одни. Кстати, Лия, что там у тебя на кухне трещит?

Боже правый, она совсем забыла, что поставила на огонь варить яйца и кипятить чайник. Вскочила с дивана и в три прыжка на кухню.

Конечно, почти все выкипело, пока она кипела гневом. Воды в чайнике ровно половина. И та сердито дыбится белесыми пузырями. В кастрюльке воды и вовсе не осталось. Она схватила полотенце со стола и сунула под ледяную воду кастрюльку. Может, хоть как-то можно спасти их с Димкой ужин.

Ничего, получилось нормально. Яйца с зеленым луком и майонезом Димка смел прямо из салатницы, поскольку она отказалась. И все бутерброды с сыром и колбасой доел, запив их двумя огромными кружками чая. Потом быстро все убрал со стола, вымыл, не позволив ей подняться. Снова сел напротив нее и спросил угрюмо ухмыляясь:

– Ну и что, кроха моя, делать станем?

– А что мы можем сделать? Нам остается только ждать. – Лия уложила руки на стол и пристроила на них голову, поглядывая на него исподлобья. – Что вот, скажи, мы с тобой можем сделать сейчас?! Ничего! Марта в больнице. Возле нее наверняка охрана выставлена. Пока она придет в себя. Пока пожелает давать показания. И кто знает...

– Не захочет ли она оболгать меня? – закончил за нее Гольцов. – Меня подобная мысль тоже посещала. Но не думаю, что это в ее интересах. Никто не станет убивать курицу, несущую золотые яйца. Ей куда выгоднее держать меня на коротком поводке... Ты смотри, как все снова удачно складывается. Марта начинает меня шантажировать, и тут же ее находят в моей постели с пробитой головой. В прошлый раз...

– Кстати, а с чего все началось в прошлый раз? – перебила его Лия, протянула над столом руку и поймала его пальцы. – Рассказал бы, а?

– В прошлый раз? А с чего началось в прошлый раз, – повторил эхом Гольцов, поднес к губам ее ладошку и поцеловал. – Я много думал об этом, Лия. Очень много. Полтора года. Это пятьсот сорок семь дней и ночей. И пришел к неутешительному выводу, что я вошел не в ту дверь.

– Как это?

– Просто мне не повезло и все! Я сделал ставку на случайность, которая подвела меня. Обошла на поворотах... Утопила... – Он вздохнул протяжно. – Но в свете последних дней я в своих прежних выводах сильно усомнился. Более того, я совсем не думаю, что я влетел по случайному недоразумению. Как-то все закономерно получилось. Слишком уж закономерно. И тут я вспомнил, что все это получилось накануне одного грандиозного проекта.

– Конкуренты? – Лия подняла голову от стола.

– Может быть...

– Дим, ну ты расскажи мне все в подробностях. Как все это было?

– Как все это было?.. Началось все с того, что я вернулся домой поздним вечером.

Да, время было не раннее. Это он запомнил хорошо. Загнал машину в подземный гараж, порадовавшись тому, что не придется снова выходить на улицу. С неба сыпал липкий мокрый снег. Под ногами чавкало. Стужа стояла такая, что даже его толстый фирменный пуховик продувало. И пока он до стоянки добирался, то всю дорогу, словно ребенок, радовался, что в его новом жилище есть подземный гараж. Из машины прямо в тепло. Потом по ступенечкам к лифту и, минуя консьержа, к себе – наверх, домой к теплу и свету. Хорошо...

Дома он сегодня один. Марта сослалась на занятость и осталась ночевать в родительском доме. Ничего. Он не успеет соскучиться, он поработает. Все бумаги взял с собой.

Дома он обязательно включит масляный обогреватель, отопление еще не пускали, и было достаточно прохладно. Примет горячую ванну, чтобы окончательно согреться. Сварит себе кофе. Наделает бутербродов и станет работать в тиши новой квартиры. Работа сегодня доставит ему удовольствие. Истинное удовольствие, грандиозное просто! Хорошо...

Поработать ему не случилось. На его лестничной площадке, в самом центре ее, сидела молодая девушка, прислонившись спиной к шахте лифта. Она была совсем молоденькой и совсем плохо одетой, в том смысле, что легко. Капроновые колготки, короткие ботиночки, короткая юбка и тонкая кожаная курточка, едва достающая до пупка. Неприкрытые шапкой рыжие волосы блестели от растаявшего в них снега. Лица он поначалу не рассмотрел, она его уткнула в ладони.

Девушка сидела на большой спортивной сумке, так далеко вперед выбросив длинные ноги, что Гольцову пришлось через них перешагивать. Подойдя к своей двери, он достал ключи и снова посмотрел на девушку. Кажется, она совсем промерзла, раз не реагирует на окружающий ее мир. На него вот, к примеру. Если честно, его мужское самолюбие было уязвлено. Не сильно, нет. Совсем чуть-чуть. Но и этого хватило для того, чтобы окликнуть ее.

– Все в порядке? – не удержался он от вопроса.

Девушка медленно подняла голову. На него глянули глаза такой изумрудной свежести, что Гольцов не хотел, да дрогнул. Она была поразительно красивой, эта девушка. Глаза, губы, волосы все было необыкновенным. Он бы не побоялся сказать: все было исключительно удачно подобрано.

– О чем вы спросили? – резковатым, с легкой хрипотцой голосом переспросила девушка. – Простите, я не расслышала.

И голос-то ей подходил как нельзя лучше! К ее раскосым с легкой сумасшедшинкой зеленым глазищам, высоким скулам и пухлому яркому рту. Гольцова снова будто жаром обдало.

– Я спросил, все ли у вас в порядке? – Он улыбнулся заученной улыбкой баловня судьбы, он всегда так улыбался незнакомым симпатичным женщинам.

– Нет! – неожиданно ответила девушка. – Готовы помочь?

И усмехнулась при этом.

Это был вызов. И он это понимал. И не принять его он не мог. Стоило ли тогда заводить разговор?

– Готов! – снова последовала та самая улыбка, подобранная к случаю. – Что-то случилось? Вы так легко одеты, совсем не по погоде. И ждете кого-то...

– Жду, – выдохнула она с присвистом и едва слышно всхлипнула. – Я все время кого-то или чего-то жду. А насчет погоды вы правы. Я только что с вокзала. Там, откуда я приехала, очень тепло.

– Так и здесь еще до сегодняшнего утра было не прохладно. – Гольцов открыл свою дверь, распахнул ее широко и гостеприимным жестом указал в глубь квартиры. – Прошу, входите.

Много раз потом он спрашивал себя: пригласил бы он в дом дурнушку? Вот будь эта девушка чуть менее красива, чуть менее длиннонога и не так сексуальна, позвал бы он ее к себе? Ответ был однозначен – нет! Никогда он и в сторону ее не поглядел бы, хоть голышом она сиди на своей огромной сумке. А тут сыграло с ним шутку его природное мужское естество. Не железный же: впереди одинокий вечер в пустой холодной квартире, кропотливая многочасовая работа с бумагами. И никакого тебе общения, кроме телевизора и телефона. А тут молодая, красивая и ждущая помощи все равно от кого. Он ведь тогда даже не удосужился спросить у нее: к кому она приехала. Надо же было быть таким идиотом!..

Девушка вошла к нему в квартиру. Сунула свою сумку в его стенной шкаф в прихожей и, не снимая с ног легких ботинок, пошла в его гостиную.

– Клево! – воскликнула она, бросаясь ниц на его диван. – Один живешь?

Гольцов растерялся. Подобная смелость его обескуражила, но не насторожила, нет. Он осторожно присел у нее в ногах, и спустя пять минут они уже болтали, как старые добрые друзья. Обо всем болтали, кроме главного, включая погоду в Средней Азии. Он ведь так и не узнал тогда, к кому она приехала.

Потом девчонка запросилась в душ. Он, ничего не заподозрив, позволил. Она скрылась за дверью его ванной. А Гольцов бросился в кухню варить кофе.

Из душа она вышла со странным остановившимся взглядом, принялась учащенно зевать и, сославшись на усталость и разницу во времени, попросила предоставить ей ложе для дрема минут на сорок-пятьдесят. Так ведь и сказала тогда: ложе для дрема. Он, не зная, что делать и думать, распахнул дверь своей спальни. Она зашла туда и закрыла дверь у него перед носом. Через мгновение он услышал, как она рухнула на его кровать.

Ну, уснула и уснула. Он, полный самых запретных и скотских надежд на возможный адюльтер, ушел пить кофе, готовить бутерброды и работать.

Проработал Дмитрий, сам того не заметив, до трех часов ночи. А когда отложил в сторону последний документ, спохватился.

Черт! У него же еще остался неиспользованным десерт! Он может! Он вполне заслужил! К тому же Марта не может ему ничего предъявить, поскольку официально они еще не муж и жена. Вот потом, это да. А сейчас можно!

И он пошел в свою спальню. Включил свет и уже с порога понял, что с девушкой что-то не так.

«Она умерла, Гольцов! – сказал он сам себе минуты через три, когда подлетел к ней и попытался нащупать ее пульс. – Она умерла в твоей постели абсолютно голой, Гольцов!»

Девица и в самом деле разделась для чего-то догола. И легла, широко раскинув красивые руки. Так и умерла...

– А что потом? – спросила Лия, когда Гольцов неожиданно умолк.

– А потом, малыш, начался настоящий кошмар. Милиция. Обыск. Допрос. Меня волокут через весь двор к машине в наручниках. Марта рыдает, виснет на плече. В окна высовываются любопытные... Страшно вспомнить!

– Что показало вскрытие? Наркотики?

– Да. Она ввела себе лошадиную дозу, заведомо зная, что умрет! Зачем?! – горестно воскликнул Дима, снова целуя ее ладонь и прижимая ее потом к своей щеке. – Зачем ей было уходить из жизни так рано, не пойму?!

– Может, она ошиблась в дозе?

– Нет! Оказывается, она звонила кому-то из родственников или знакомых и просила прощения за все. Это меня, собственно, и спасло от тюрьмы. Так вот она, пока сидела на площадке и ждала кого-то, она обзванивала всех, кого знала, и прощалась. Она заранее знала, что умрет! Знала и выбрала для этого мою квартиру! С ума сойти можно просто!!! Зачем?! – Гольцов зажмурился, будто заново переживал этот кошмар. – Взяла бы, к примеру, и померла на лестничной клетке. А то у меня!..

– Она, может, там бы и умерла, не позови ты ее к себе, – резонно заметила Лия. – Но ты позвал, и она... А зачем она разделась, не могу понять?!

– А я могу?!

– Такое ощущение складывается, что она хотела тебя скомпрометировать, – задумчиво проговорила Лия, отбирая у него свою ладошку и подпирая ею подбородок. – Но для чего? Ты вот говорил о конкурентах. Так?

– Ну! У меня больше никаких соображений нет на этот счет. Зачем еще меня кому-то было убирать на такой продолжительный срок с арены действий? Как не за этим...

– Ага. Но!.. Но зачем ей было убивать себя? И раздеваться догола зачем? Взяла бы просто подбросила тебе наркотики. Вышла бы из подъезда и вызвала милицию, указав точное место. Тебя бы взяли как миленького. Здесь скорее... Здесь скорее похоже на месть.

– Месть?! И кому же ей было мстить, если меня она видела впервые?! – Гольцов оторопело вытаращился на нее. – Мне кажется, что мы с этим криминалом совсем с тобой свихнемся скоро.

– Подожди, Дим, не тарахти! – одернула его Лия и надолго задумалась.

Гольцов затих на какое-то время, неотрывно наблюдая за тем, как она морщит аккуратные бровки. Потом встал из-за стола, прошелся по кухне и вдруг полез в холодильник. Рылся там, рылся. Вытащил кусок оставшегося от ужина сыра и принялся нарезать его на доске мелкими кубиками. Потом начал поочередно открывать и закрывать шкафы. Нашел бутылку красного вина. Два бокала. И засуетился со штопором.

– Чего это ты вдруг? – Лия покосилась на него.

– Мозги совсем поплыли. Хочу немного простимулировать мыслительную активность, – пояснил он с виноватой улыбкой. – А ты против?

– Да нет... Слушай, Дим. А в ходе следствия выяснилось, к кому она все же прибыла в тот вечер? – не давала ей покоя погибшая наркоманка, хоть убей.

– Не-а. Опрашивали, говорят, всех. Правда, верится мне с трудом. Кому нужно колыхаться ради обколовшейся наркоманки? Вообще-то копошиться начали лишь в той связи, что она преставилась в моей постели. А коли на лестнице померла бы, вряд ли кто и дело начал заводить. Обкололась и обкололась. Днем раньше, днем позже. Ты согласна со мной?

– На все сто! – возразить ему было сложно, но Лия снова упрямо стояла на своем. – Но она же не могла просто так сидеть именно в этом подъезде, именно на этой лестничной клетке. Как, кстати, она попала в подъезд? У нас же кодовый замок. Консьерж опять-таки! Их опрашивали?

– Наверное. – Гольцов равнодушно пожал плечами, все это уже было, было, было сотню раз: и вопросы, и предположения, и версии. – Мне же не докладывали о результатах их показаний. Хотя, думаю, все происходило много проще. Шальная наркоманка с приличным стажем, а так оно и было, кстати, забрела в подъезд погреться. Тут холостой скучающий бизнесмен подвернулся. Пригласил ее к себе, собравшись весело провести время...

– А ты собирался? – презрительно скривила губы Лия; нет, она никогда не научится понимать мужчин, во всяком случае, большую их половину.

– Собирался! – честно признался Гольцов. – Хороша была, чертовка! Я завелся, понимаешь!

– Нет, не понимаю. Не понимаю и никогда не пойму, как можно тащить в свою постель первую встречную девку! – Она не хотела читать ему нотаций, но получалось именно так. – Видишь, чем все это обернулось... Ладно, я не твоя мама, чтобы воспитывать! Так и не выяснили, к кому и как она в этот подъезд зашла?

– Кажется, нет. – Гольцов пригубил вина и бросил в рот сырный кубик. – Выпей, малыш, сними напряжение. День у нас сегодня...

Лия послушно приняла из его рук бокал с вином, пригубила и поставила на стол, не переставая размышлять вслух.

– Ладно, не стали они копать глубоко, делая скидку на то, что она конченая. Но почему тогда тебя так долго в тюрьме продержали?! Игося мне шептал, что ты сам не хотел оттуда выбираться, что будто бы были какие-то большие ребята... И что они вроде начали проявлять пристальное внимание и все такое... Это как расценивать?

– Вот об этом мне ничего не известно. Меня держали там ровно столько, сколько кому-то было нужно.

– Кому?!

– Не знаю! Наверное, тому же, кто сегодня устроил мне встречу с Мартой, – снова помрачнел Гольцов, вспомнив о сегодняшнем сюрпризе. – Ничего не понимаю!!! Ничего!!! Ладно, раньше могло все это случиться. Раньше я был на виду. Пер напролом в бизнесе. Сейчас-то... Унаследованные миллионы кому-то покоя не дают?!

– Это все глупым кажется, Дим, – возразила Лия, и вдруг задала ему вопрос, который поверг его в шок: – Твоя Марта тебе изменяла?

– Марта?! Мне?! – первые пять минут он даже не мог собраться с мыслями, чтобы ей ответить. – Марта! Мне изменяла? Да чушь!!! Она сама настаивала на свадьбе... Опять же... Плакала так, когда меня забирали.

Плакать-то плакала – принялись тут же красться из потаенных углов противные мысли, – а потом видеть не захотела. Пускай отец ее был против, пускай против их союза было настроено пресловутое высшее общество, но она же... Она же всегда говорила, что любит его!

Любить и не желать увидеть?! Это, простите, нонсенс, господа! Он ведь так об этом весь год и думал. Потом уже, когда увлекся своей красивой соседкой, оставил эти мысли в покое. Но первое время... Первое время просто с ума сходил от ревности. И думал, конечно же, думал, что у нее кто-то есть. И если не был раньше, то за то время, что он сидел, непременно появился.

– Так изменяла или нет? – поторопила с ответом Лия нахмурившегося Гольцова.

Тот молчал неприлично долго, спрятавшись за бокалом вина. Потом допил его одним глотком и выдохнул с горечью:

– Я не знаю, малыш! По сути, я ничего не знал о том, как она проводила время, когда я работал. А работал я почти всегда. Ты знаешь... – Он поставил пустой бокал в раковину, снова повернулся к ней и усмехнулся невесело. – У меня даже подозрение закралось в тот вечер в ресторане... Что ее отец оставил все свое состояние мне только из-за этого! Только из-за того, что я безвинно пострадал по вине его дочери. Ну, а он, как водится, добавил под занавес, выставив меня за дверь. Черт их разберет! Семейка... Кто же все-таки изувечил Марту? И почему она вдруг вздумала дожидаться меня в моей постели, да еще и голой? Чертова баба!!!

Об этом и многом другом они проговорили почти до самого утра. Улеглись прямо в одежде, прямо поверх покрывала на ее постели. И, обнявшись, проговорили, забыв о времени. Сначала про Марту, потом про него. Затем про Саньку и Тишакова. Сумеет ли тот разобраться с этими убийствами, или им самим придется заниматься и этим тоже? А вдруг история с Мартой сможет как-то ограничить Гольцова в передвижениях? А что?! Возьмут с него подписку о невыезде, будет им тогда Сытниково и все остальное...

Говорили, возражали и еще надеялись, крепко обнявшись и уткнувшись друг в друга лбами.

Лия потом еще чувствовала сквозь сонное забытье, как Димка тянет из-под нее покрывало и укутывает ее и еще ворчит, что у нее вечно холодные ноги. Но ни рукой, ни ногой шевельнуть уже не могла. Сил не было.

Уснула внезапно, как провалилась в глубокую черную яму.

И так же внезапно проснулась.

Проснулась от холода и ощущения чего-то нехорошего. Начала вспоминать и про Саньку, и про Марту, и тут же застонала, переворачиваясь. Перевернулась на другой бок и опешила.

Господи! Димки не было! На кровати не было рядом с ней. И она была уверена, нет и в квартире. Она почувствовала это сразу. Куда он мог деться?!

Лия подскочила на кровати и, путаясь ногами в покрывале, которым он обмотал ее ночью, помчалась по квартире.

Точно, не было его нигде, она не ошиблась! Ушел! И даже записки не оставил, гад! Так же нельзя. Она же волнуется. Вспомнив про утро минувшего дня, Лия выскочила на лестничную площадку и принялась названивать в его квартиру. Может, он снова решил душ у себя принять. Может, переодеться пошел. Может...

Не было его там. Никто не открыл ей, во всяком случае.

А вдруг... Вдруг его милиция забрала по подозрению, пока она спала?! Он не стал ее будить, пожалел. И теперь его уже допрашивают и вешают и вешают на него всякие дурацкие несправедливые обвинения...

Лия вернулась к себе в квартиру на негнущихся ногах, закрыла дверь и тут же, осев на пол, заплакала.

Нет, она точно не выдержит всего этого! Точно умом тронется.

Впору было по-бабьи причитать: «Ну за что мне все это, что я такого сделала в этой жизни».

Она не успела. Ее вовремя остановил звук поворачиваемого в замочной скважине ключа. Лия выпрямила поникшие плечи и насторожилась. Неужели Мишаня?! Только вот визита бывшего мужа ей и не хватало. Если он сейчас...

Дверь открылась, и в квартиру ввалился Гольцов, нагруженный огромными пакетами.

– Эй! – испуганно вытаращился он на нее, роняя пакеты на пол. – Ты чего?! По какому поводу сырость? Что еще случилось, пока меня не было?

Он разулся и, сняв куртку на счет раз, зашвырнул ее куда-то в угол. Подскочил к ней, рывком поднял с пола и прижал к себе, и зашептал ей на ухо:

– Ну, Лиечка, крошечка моя! Ну, что это с тобой, а?

– Я... – она всхлипнула, пискнув. – Я проснулась, а тебя... тебя нет!

– И только-то? – Он отстранился и заглянул ей в лицо с улыбкой. – И только?

– А этого мало, Дим?! Этого мало для горя? Я хочу, чтобы ты всегда был рядом, понятно! – Она стукнула его в плечо, разозлившись и не поняв его радости. – Разве мало для горя того, что тебя нет рядом?!

Он ничего не сказал. Прижал ее к себе и вздохнул глубоко-глубоко, счастливо-пресчастливо. И рад он был, чего уж душой кривить, и горю этому ее мимолетному, и слезам был рад. Никто и никогда так не расстраивался из-за того, что его не оказалось рядом. Марта, помнится, плакала, но он теперь сильно сомневался в искренности ее слез. Нет, не зря все же он выбрал эту женщину. Не зря на нее надеялся. Все у них получится. Все, включая счастье.

Глава 16

В палату к Марте их, конечно же, не пустили. Молодой сержант с вялым отчаянием во взгляде отрицательно покачал головой и промычал: «Не положено».

Они потоптались в больничном коридоре, в надежде перехватить кого-нибудь из медперсонала, и так и ушли ни с чем.

– Слушай, я все же наведаюсь в свое отделение, – вдруг решила Лия, останавливаясь возле открытой дверцы Диминой машины. – Не все там сумели меня забыть. Может, Тишаков там. Его попрошу посодействовать. Попробую разыскать того, кто вел твое дело. Как, говоришь, его фамилия?

Фамилия следователя была родной и привычной, как буханка хлеба на каждом российском столе.

Иванов... Иванов Вадим Васильевич. С Лией был незнаком, но представившейся возможности познакомиться с чего-то вдруг обрадовался.

– Проходите, конечно же, Лия Андреевна! – воскликнул Вадим Васильевич, когда дежурный, проводив Лию до его кабинета, представил ее ему. – Рад! Очень рад знакомству! Ребята мне столько о вас говорили...

– Какие хоть ребята, Вадим? – уточнила на всякий случай она, усаживаясь на новенький стул возле его стола. – Ничего, что я без отчества, на «ты»?

– В порядке! – Иванов скалился в приветливой улыбке, что не могло ее не воодушевить. – Тишаков Серега много рассказывал. Еще тут... Говорили, что вы просто асом были в своем деле. И шпана вас уважала... Вы ведь из-за нее тут?

– Из-за кого? – Она улыбалась через силу, не улыбаться было нельзя, хозяин кабинета источал дружелюбие, следовало отвечать тем же.

– Из-за шпаны! Тут мы на след банды вроде как вышли. Орудовали в районе, старушек убивали и грабили. Одного вроде взяли.

– Это кто говорит? – на всякий случай спросила Лия, мысленно обругав Тишакова за скоропалительность вынесенных решений. – Сергей?

– На совещании Тишаков докладывал в понедельник, да... – Иванов вдруг подскочил с места и кинулся в дальний угол кабинета, где у него на тумбочке красовался новехонький прозрачный чайник. И засуетился там, просыпая заварку и сахар, и заспешил: – Я вас сейчас чаем угощу, Лия Андреевна! У меня хороший чай, все ходят попрошайничают!

Он болтал еще минут десять обо всем и ни о чем. То про погоду, то про наркотрафик, что недавно удалось прикрыть, потом снова перебрасывался на заметное похолодание с утра. Если ее визит его хоть как-то насторожил или озадачил, Иванов никак не дал ей об этом догадаться.

А потом он вдруг как брякнет:

– Слышал, назад к нам собираетесь?

– Это тоже на совещании докладывали? – Она загадочно улыбнулась, едва не поперхнувшись чаем (к слову, тот и правда оказался бесподобен).

– Нет, это Серега Тишаков шепнул нам всем. Когда вас к шпане сопровождал, тогда и шепнул. Мол, Лия Андреевна назад собирается. А вчера из одного детского дома звонили с жалобой, что вы, мол, самоуправством занимаетесь. Визиты там несанкционированные наносите и все такое... Тишаков быстренько им рты позакрывал. Все рады, что вы возвращаетесь!!!

Ай да Тишаков! Ай да молодец! Может, зря она на него так сердится. Может, еще и получится у них подружиться...

– Ну, так что, Лия Андреевна? – Иванов хитро прищурил голубые глаза, почти сомкнув светлые ресницы. – Правда или болтает Серега?

– Думаю, что не болтает он, Вадим, – не признаваться же было, что и думать не думала о возвращении; и не подставлять же бедного Тишакова, которому, судя по всему, пришлось вертеться ужом на горячей сковородке. – Устала я без работы. И в работе тяжко было. И без нее тоже, знаешь... Привыкла я...

Иванов вздохнул с явным облегчением. Сразу расслабился, начал делиться последними новостями и потом, плавно подведя разговор к вчерашним событиям в квартире Гольцова, спросил:

– Вы ведь знаете, наверное, что это уже второй подобный случай в его квартире, Лия Андреевна?

– Да, Вадим, знаю. Потому я и здесь.

– Да?! А я думал... – Он удивился вполне искренне и сразу захлопал себя по карманам пиджака в поисках сигарет.

– Сигареты на столе слева под бумагами, – подсказала Лия.

– Ох, спасибо! Можно закурить? – Он вытащил из-под бумаг пачку сигарет, выбил щелчком одну и держал теперь ее в уголке рта, не решаясь поднести к ней пламя зажигалки.

– Валяй, Вадим Васильевич! Тут вот какое дело... Мы с Дмитрием, это Гольцов который, как бы... Ну, ты понимаешь меня? – Она все никак не решалась выговорить вслух о том, что вроде бы давно между ними назрело.

– Нет, не понимаю! – Иванов глубоко затянулся, откидываясь на спинку стула. – У вас роман, что ли? Так надо понимать ваш внезапный румянец, Лия Андреевна?

– Типа того, – выдохнула она с облегчением, хорошо иметь дело с догадливыми людьми. – И мы вчера весь день были с ним вместе. А когда вернулись... Дальше ты знаешь... Но дело не в этом. Ночью мы долго говорили о том, что произошло с Гольцовым чуть больше года назад. И чем больше я узнавала об этом, тем меньше понимала, что же на самом деле произошло тогда. Все вроде бы и понятно, но... Почему его так долго продержали в камере? Могли бы отпустить под подписку о невыезде, а он сидел!

– Могли-то могли... – задумался сразу Иванов, без устали затягиваясь. – Только не подписывал прокурор подписку о невыезде и все. Дело в том... Дело в том, Лия Андреевна, что у этой девицы должна была, по слухам, быть при себе крупная сумма денег и партия наркотиков. Просто огромная, потому и ехала она поездом, а не летела самолетом. Ну вы понимаете... Таможня и все такое... А ничего этого в его квартире не нашли. Куда все это подевалось? Консьерж говорит, что девица зашла в подъезд с сумкой. А сумки-то нет! Началось давление влиятельных лиц... Ох, как вспомню, тошно делается... Короче, держали мы его до тех пор, пока команды сверху не поступило. Как поступило, так и отпустили. А потом дело и вовсе закрыли.

– Вадим, вот ты тут упомянул о консьерже. – Лия разволновалась так, что даже привстала со стула. – Девушка должна была сказать, заходя в подъезд, к кому она направляется. Ведь так?

– Так!

– И?!

– Она и сказала. Сказала, что направляется к своему хорошему знакомому Гольцову Дмитрию. Вот так-то, Лия Андреевна! – И Вадим надолго замолчал, успев заполнить пустую пепельницу почти наполовину.

Рухни на нее в этот момент потолок, она бы испытала куда меньшее потрясение, чем от его слов. Все закрутилось перед глазами и поплыло куда-то в сторону окна.

– Как же так?! – прошептала она едва слышно. – Дима говорит, что никогда прежде не видел эту девушку!

– Он и нам так говорил. А она перед тем, как подняться к нему на этаж, говорила обратное! – воскликнул Вадим, ткнув очередной окурок в пепельницу. – Спасло его от обвинительного заключения знаете что?

– Что?! – дышать с каждой минутой становилось все труднее и труднее.

Сначала Санька ее подвел, теперь вот Гольцов. А ей как жить со всем этим добром?!

– То, что одна из консьержек вдруг завила, что никогда не видела Гольцова с погибшей. Мы же их всех возили на опознание. Говорит, с другим мужчиной видела, а с Гольцовым никогда. И еще, говорит, будто бы с тем другим мужчиной их связывали нежные чувства. Она, типа, поняла это сразу...

– Она? Кто она? Кто так говорил? – Это была как раз та самая хрупкая соломинка, за которую она поспешила ухватиться. – Кто из консьержек так утверждал?

– Такая вся!.. – Иванов обрисовал руками пышные формы. – Голос у нее еще зычный. Она одна такая была из всех. Остальные две все сплошь божьи одуванчики, а эта... Громкоголосая!

– Надин! – догадалась Лия, вздохнув с облегчением.

Уж в нее-то она вцепится. Пусть попробует отвертеться. Даром, что ли, терпела ее столько времени, сигареты для нее таскала в сумке и на вопросы, порой бестактные, отвечала с чувством, толком и расстановкой.

– Так она, значит, утверждала, что видела неоднократно девушку с другим мужчиной? Правильно я поняла?

– Абсолютно, – пыхнул Иванов в нее густым клубом дыма. Потом задумчиво, вроде как стесняясь, проговорил: – Вообще-то... Вообще-то, если бы не вчерашнее алиби, Гольцова я лично арестовал бы сразу.

– Почему? – Лия моментально насторожилась: неужели есть что-нибудь еще, что-то такое, о чем ей Димка не рассказал.

– Да так... – он нахмурил светлые брови. – Тут у нас одно дело висит... Совсем недавнее... Убийство мужчины средних лет. Убит тремя ударами тупого предмета по голове.

– Ну! Слышала о таком! – воскликнула Лия и, поймав его быстрый подозрительный взгляд, поспешила объяснить: – Мне про него Тишаков рассказывал. Да и с погибшим я лично была знакома.

– Ага! Гольцов, кажется, тоже. И, кажется, даже успел испортить с ним и так не очень дружелюбные отношения. На дне рождения, где вы присутствовали вместе, эти двое ссорились. Вы не заметили?

– Нет, – соврала тут же Лия и покраснела.

– А вот подруга ваша заметила. И сообщила нам потом, после его гибели. И все бы ничего, если бы...

– Ну что еще, Вадим?! – Из горла у нее вырвался истеричный клекот, мало похожий на смех. – Чем еще ты хочешь добить меня?

– Человек, убивший этого мужчину, Игосю, вы все, кажется, его называли так? Так! Так вот тот, кто убил его, напал потом и на бывшую девушку Гольцова.

– Аа-аа!

Она поняла сразу, откуда это ему вдруг стало известно. Судебно-медицинская экспертиза! Там такие спецы сидят, определят мгновенно и угол, и наклон, и еще много чего сходного или различного. Определили, значит...

– Ага, определили, – подтвердил Виталий кивком головы. – Специфичный удар. Девушку Гольцова ударили всего один раз, это ее и спасло.

– Почему один? – вяло поинтересовалась Лия, столько всего на нее навалилось, что она измучилась уже и удивляться, и впадать в ужас, и сжиматься от предчувствия.

– А кто же знает! Может, спугнул кто. Может, не было целью убивать ее. Хотя... Хотя я больше склоняюсь к первому. Зачем оставлять свидетеля в живых? Дураком же надо быть! Так Гольцов точно был все время с вами? – И Иванов перегнулся к ней через стол. – Это очень важно, поймите.

– Со мной, Вадим. Как бы мне ни хотелось помочь тебе... Более того, он был со мной в Гагаринском детском доме, его там видели человек тридцать, никак не меньше. А потом мы с ним были в приюте для бездомных, и там он в столовой беседовал с поварихами. Так что... У него стопроцентное алиби, не переживай... А Тишаков у нас где?

– Тишаков у нас? – Он нарочно сделал ударение на последнем слове и довольно улыбнулся: – Щ-щас узнаю, Лия Андреевна! Мы же с вами снова команда, так?

Он снял трубку внутренней связи и пару минут добивался от дежурного внятного ответа. Потом чертыхнулся вполголоса и, вернув трубку на место, пробормотал:

– Вот народ, а! Да зачем, да откуда, да почему... В Сытникове Тишаков, на выезде, Лия Андреевна. По вашей шпане поехал. Думаю, приедет теперь с новостями.

Ничего хорошего Тишаков из Сытникова не привез. И из Гагарина тоже. Он потом туда тоже заезжал, да. И вымотался весь, и издергался сам, и людей издергал, заставив перелопатить кучи бумаг и регистрационных журналов. Ничего...

– Ни-че-го!!! – выдохнул он Лие прямо в лицо и упал на стул посреди ее кухни и сразу есть запросил.

Она налила ему тарелку овощного супа. Наложила горкой гречневую кашу, придавив сверху двумя огромными шницелями.

Она же, вернувшись после встречи с Вадимом Ивановым, добросовестно готовила. И еще ждала Гольцова. Тот куда-то запропастился и не возвращался уже часов пять, и не звонил даже.

Вместо Гольцова явился Тишаков, тут же принявшись ныть.

Да, он виделся с Еленой Павловной и даже побывал у нее дома. Ничего, миленький домик. Вышитые полотенца и салфеточки плетеные повсюду. Иконы в красном углу. Кошка нежится на домотканых половиках. Поленья в печке трещат. Хорошо... Уютно...

Это он к чему все ведет? Это он к тому, что не может такая милая девушка участвовать в разбойных нападениях на бедных старушек. Вот цыган этот, тот да. Запросто мог убить, не моргнув глазом. Да и Георгий Сергеевич особых симпатий не вызвал. Только тут тоже нюанс один имеется, никакого отношения к его симпатиям не имеющий. Алиби! У всех троих железобетонное алиби на те ночи, когда были совершены убийства. Так что: либо врет Сушков, либо врет... Сушков.

Лия слушала и молчала, привалившись спиной к стене у самой двери на кухню. Сидела, слушала, как молотят над головой часы с маятником, и удивлялась своему спокойствию.

Когда Тишаков умолк, она вдруг спросила:

– А с заведующей говорил?

– С Зоей Ефимовной? – уточнил на всякий случай Тишаков, вонзая крепкие зубы в шницель и жмурясь от удовольствия. – Говорил, конечно. Она-то их алиби и подтвердила. Нашлось также подтверждение в журналах, где: либо один, либо другой фигурировали дежурными по спальным корпусам. А третий, это который цыган, по ее словам, и вовсе никуда ночами не отлучается. Сторожит вместе с собаками территорию. Поле же там, мало ли кто может забрести. Так-то...

– Про случай с Еленой Павловной знаешь? Про то, как заведующая эту самую Елену за симпатию к Сушкову в карцере держала?

– Да не может быть!!! – вытаращился на нее Тишаков с открытым ртом. – Кто сказал?

– Девочка одна. С ней Гольцов разговаривал. Она рассказала про то, как Елену сажала эта самая Зоя Ефимовна на цепь в карцере. Воспитывала! И потом девушка уже на ночь не оставалась в детском доме. Всегда уходила в Сытниково. Ну, в те дни, когда не дежурила. А что, если...

– Да думал я! Думал! – подхватил Сергей, отодвинул от себя пустые тарелки с благодарностью и снова принялся рассуждать вслух.

Допустим, эти трое с ведома и при попустительстве заведующей состояли в преступной группировке. С мужчинами все понятно. А девушку... Девушку могли и запугать. Кстати, когда он был у нее в доме, то обратил внимание на то, как поспешно Елена спрятала в старомодный комод какую-то золотую безделушку. Откуда, спрашивается, у сироты золото?! И халат на ней был очень дорогой, шелковый, правда, изрядно поношенный и явно с чужого плеча. И халата этого Елена очень застеснялась и даже порывалась пойти переодеться, Тишаков не позволил, сославшись на занятость.

При чем тут дорогой халат? Да при том же, что и золото! Откуда у нее этому всему было взяться? Если подарок, то чей? И он тут же вспомнил об обстоятельствах одного из убийств, совершенных в районе за последнее время.

Так вот, одна из убитых, проживающая ранее в деревне Валуево, была весьма обеспеченной старушкой. При жизни работала заведующей базой райпотребсоюза. Как сплетничали о ней ее соседи: успела нахапать столько, что и за две жизни не потратить. Халат, к примеру, мог принадлежать и ей. Он уже звонил детям покойной и напросился на встречу.

– Повезешь их халат рассматривать? – Лия скептически поджала губы. – Если эта Лена не дура, она от него избавилась сразу же после твоего ухода!

– Она-то, может, и не дура. Но и я не дурак! – Тишаков довольно улыбнулся и вытащил из заднего кармана штанов обшарпанную «Моторолу» с фотокамерой. – Мне тут двоюродный братан подарок сделал. Себе навороченный телефон купил, а старенький мне отписал на бедность мою милицейскую.

– И ты ее тайком сфотографировал?! – ужаснулась Лия.

– Ага! Она как раз у этого самого комода спиной ко мне стояла, я ее и того – щелк!

– Так это же нарушение, Сережа! Ты не сможешь предъявить этот снимок в качестве вещественных...

– Да знаю я, знаю! Прокурору предъявить не смогу. А вот детям этой женщины запросто. Если узнают, тогда все! Тогда уже буду конкретно рыть под эту троицу. И вообще! – Тишаков по-детски насупился. – Я что-то не пойму вас, Лия Андреевна, вы хотите своего шалопая из тюрьмы вытащить или нет?

– Спрашиваешь! – фыркнула она, встала и начала убирать со стола за Тишаковым. – Конечно же, я хочу. Только хочу, чтобы все было по закону. Правильно, понимаешь! Я не хочу сомневаться.

– Как в соседе своем? – брякнул догадливый Тишаков и, заметив, как потемнело у нее лицо, прикусил язык. – Простите меня ради бога! Не обижайтесь, ладно!

Лия промолчала, отвернулась от него к раковине и принялась греметь тарелками.

Обижайся не обижайся, но поводов для сомнений в Димкин адрес было более чем предостаточно.

Он утверждал, что умершая в его постели девушка была ему незнакома, а она утверждала обратное. Сама же гуляла по их подъезду в обществе другого мужчины. Это была первая неясность.

Вторая неясность – это сумка. Куда она могла подеваться? Гольцов рассказывал, что девушка сидела у лифта на сумке. Рассказывал, что потом у него в квартире делали обыск. А Иванов рассказывал, что сумку не нашли. Выходит, ее кто-то присвоил! Кто?! Гольцов? Приехавшие милиционеры? Или кто-то еще?..

Третья, самая отвратительная, самая непонятная непонятность – это смерть Игоси.

Думая о нем, правильнее, о ранах на его голове, Лие и самой хотелось биться головой о стену. Кто мог искалечить Игосю после того, как ушел Гольцов? И уходил ли он?!

И самая последняя неясность была та, о которой ей совершенно не хотелось думать и даже классифицировать ее не хотелось, поскольку она была ужаснее всех предыдущих.

Марта...

Как она могла оказаться в Димкиной постели? С какой стати была голой? Вдруг она и в самом деле пришла к нему накануне вечером. И они с Гольцовым вместе совсем недурно проводили время, а потом Димка, внезапно разозлившись на что-то, ушел в соседнюю квартиру и оставил Марту одну у себя дома. Утром он не стал ее будить, оставил все, как есть, и, приняв душ, уехал вместе с Лией по делам. Марта осталась одна. И потом кого-то впустила в дом?..

Нет, что-то не так, что-то не получается.

Удар, по заключению экспертов, Марта получила ближе к вечеру. Не могла же она проваляться весь день в постели! Да еще голой! Вряд ли. Ей просто-напросто надоело бы.

Даже если учесть, что вошла она сама, поскольку у нее оставались ключи от этой квартиры, и разделась потом без посторонней помощи, как потом попал туда тот человек, что нанес ей сокрушительный удар по голове? Она что же, разгуливала по дому голышом? И открывала кому-то так же – в чем мать родила? Она же, получается, сама этого человека впустила.

Значит... Значит, значит, значит...

Значит, она его знала! Она его знала настолько хорошо, что впустила в квартиру, не стесняясь собственной наготы. А может... Может быть, они вместе и пришли?.. В любом случае она знала того, кто на нее напал.

И Игося знал, иначе не подпустил бы к себе близко незнакомца. Он был очень подозрительным и осторожным. А тут ночь, пустынная улица, предварительная ссора с Гольцовым. Да подойди к нему кто чужой с палкой наперевес, он орать бы принялся и звать на помощь. Патрули милицейские еще никто не отменял! Пускай низким уровнем преступности их город похвастать не может, но уж что патрулирование ведется повсеместно, поспорить будет некому.

– Я не сомневаюсь в Димке, – сказала она твердо после продолжительной паузы, в течение которой Тишаков отчаянно боролся с подступающей на неслышных бархатных лапах дремотой. – По ряду причин не могу этого сделать, даже если бы и хотела.

– Что за причины? Его алиби?

– И алиби тоже, Сережа. Вот ответь мне, как мог кто-то войти в квартиру Гольцова, когда там находилась Марта? И почему она была голой?

– Войти?.. Войти можно было только в двух случаях. – Тишаков поднял кверху оттопыренный от сжатого кулака палец. – Первое – если у него имелся ключ, так как эксперт не нашел ни единой царапины на замке, которую могла оставить отмычка. Второе...

– Второе, – перебила его Лия, наблюдая за вторым поднятым пальцем. – Если бы она сама кому-то открыла, так?

– Так, – не хотел, кажется, да согласился он. – Если открыла, значит, знала. А могли и вместе прийти и покуражиться в его постели. А че? Такое сплошь и рядом бывает. Предавались, предавались любви, а потом поссорились по какой-то причине, и он ее хрясь по голове.

– Значит, отрицать того, что человек, напавший на нее, был ей знаком, ты не станешь?

– Нет, конечно! Это всеми так именно и рассматривается. Только тут один нюанс имеется...

– Ну!

Тишаков задумчиво уставился на часы, молотившие маятником воздух. И молчал неприлично долго, потом вздохнул и произнес весьма неохотно:

– Я ведь всегда наперед паровоза лезу, вы уж знаете, так?.. Вот и сегодня... Перед тем как подняться к вам, переговорил тут кое с кем. Ну и немного, нет, так кое-что мне удалось выяснить. Удивятся, конечно, что этих показаний нет до сих пор в деле. А может, и спасибо скажут.

– Так ты долго будешь ходить вокруг да около?! Кого допрашивал? Консьержа?

Надин сегодня не было. Она должна была заступать с завтрашнего утра, и этого утра Лия ждала с нетерпением. Именно она, по странному стечению обстоятельств, дежурила в ту ночь, когда погибла от передозировки рыжеволосая девушка в квартире Гольцова. И именно ей выпало работать, когда пострадала Марта.

Иванов наверняка знал, о чем она рассказала, но делиться своими соображениями и показаниями свидетелей, проходящих по делу, с Лией не пожелал. Она и не стала настаивать. И так, слава богу, удостоили радушного приема и каких-никаких – да откровений.

– Я разговаривал с охранником. С тем, что в будке дежурит у шлагбаума. – Тишаков снова уставился на часы. – Что со временем такое творится, Лия Андреевна! Только вот недавно было полседьмого, а уже почти девять! Ничего не успеваю! Ничего!..

– Сережа! – прикрикнула она на него и даже замахнулась полотенцем, которым вытирала до этого тарелки. – Что рассказал тебе охранник?!

– Он почти слово в слово повторил показания консьержки. Сказал, что никто из посторонних мужчин не въезжал и не выезжал. Не входил и не выходил.

– Ну! И что?!

– Так то-то и странно, Лия Андреевна! То-то и странно! Мы ведь как поначалу думали... Если к лифту мимо консьержки никто не проходил, значит, кто-то мог проскользнуть незаметно от ее глаз через подземный гараж. Вы же знаете, что оттуда попасть к лестнице и лифту можно незаметно для консьержки.

– Знаю, дальше!

Вот именно в этот момент и родилось в ее душе пускай еще слабое, до конца не сформировавшееся, но уже подозрение. Не прозрение, пока еще, нет, подозрение... И она уже почти знала, что скажет в следующую минуту Тишаков, так сокрушавшийся о потерянном времени.

Да не потерянное оно, нет, Сережа, хотелось ей воскликнуть. Не потеряно совсем, если ты что-то уже успел сделать или узнать, чтобы помочь кому-то. И воздастся оно тебе сторицей и добром вернется.

– Так вот... – продолжил свое рассуждение Тишаков, как завороженный отслеживая плавный бег секундной стрелки. – Мои коллеги, ну и я в том числе, заподозрили, что посторонний мужчина мог пробраться на ваш этаж, соответственно и в квартиру Гольцова, как раз из вашего подземного гаража. А что, думали мы, незаметно проник на территорию. Потом, минуя конторку дежурной консьержки, поднялся на этаж и... Только не было посторонних мужчин, вот в чем дело!!! Не было никого, кто бы незаметно проник на территорию двора как раз в это самое время!

Да, не было. Что-то подобное она и ожидала услышать. И не удивилась почти ничему.

Тишакова ее спокойствие немного задело. Так надеялся произвести впечатление, а тут почти полное равнодушие. Но он все равно продолжил говорить с не меньшим воодушевлением:

– Тот самый охранник, что дежурил в будке, постоянно топтался на улице. Курить он не может в помещении, вот в чем дело! А будка тесная совсем, два раза затянется, и не видно ничего. Вот и выходил то и дело на улицу.

– А чего же это его в ту ночь так курить разобрало?

– С девушкой он поругался, на наше и ваше, быть может, счастье! – Тишаков улыбнулся обезоруживающе. – Поругался и курил без остановки. Тут еще к нему ваша Надежда присоединилась. Они и проболтали часа два без остановки. Болтали, хочу заметить, прямо возле клумбы.

– А почему обязательно возле клумбы? – Лия тоже глянула на часы и вслед за гостем мысленно ужаснулась позднему часу.

Где же носит Гольцова? Куда он мог подеваться? Они расстались на автостоянке перед больницей. Она собралась в свое отделение. Он... А ведь он не сказал ей, куда поедет. А она и не спросила. Дура! Может, он обиделся на что-то? Может, заподозрил, что она его подозревает? Так она и не подозревала его совсем. Так... Немного, совсем чуть-чуть сомневалась, может быть. И только! А он уехал непонятно куда и не звонит, и не возвращается. Она и суп сварила. И шницелей нажарила. Сама готовила, между прочим. Не польстилась на скороспелые полуфабрикаты.

А его все нет и нет...

– Возле клумбы они курили и болтали по общему соглашению, – усмехнулся Тишаков и головой покачал. – Чудные! Там в этом месте, ровно половина пути от конторки консьержа и будки охранника. Нейтральная зона, стало быть. И оттуда слышны оба телефона – и его и ее. И двор весь просматривается, как на ладони. Они, кстати, не впервой так проводят дежурства. Скучно им, видите ли! Вот пока тепло на улице, они и торчат возле клумбы и кости моют кому не лень.

Так, становилось теплее. И ей пришлось отвлечься от мыслей про исчезнувшего в непонятном направлении Гольцова и полностью сосредоточиться на том, что рассказывает Тишаков. Если она правильно поняла, то только что была лишь присказка, сказка должна была быть впереди.

Лия не ошиблась и даже помогла ему вопросом:

– Ну и кому досталось в ту ночь?

Серега глянул на нее потемневшими глазами, ссутулился неловко на стуле, сунув сжатые в кулаки ладони меж мосластых коленей, и виновато почти произнес:

– Всем досталось. Они в ту ночь кости и вам промывали, Лия Андреевна.

– Мне? Ну, ну...

– Точнее, не вам, а вашему бывшему мужу, Лия Андреевна, – поспешил утешить ее Тишаков. – Они увидели, как он приехал на такси... Как потом... Черт! Никогда не думал, что раскрывать глаза на супружескую измену мне будет так сложно.

– Вперед, Сергей Иванович. – Лия улыбнулась ему одними губами. – Мы же в разводе. Так что не печалься и рассказывай!

Она улыбалась, а внутри напряглось все тут же и заныло.

Вот оно прозрение, стоит уже на пороге сознания. И стучится противным жирным пальцем в ее мозг. Давай, открывай поскорее! Открывай и позволь там поселиться – в мыслях твоих.

И не отмахнешься ты теперь от него, и не спрячешься за глупыми предположениями, которыми столько времени себя тешила. И не тешила даже, а скорее не замечала. Чего же было тешить, если сама решила уехать, сама решила развестись. Виноватой себя все время считала. А надо было бы счесть глупой! Глупой и слепой...

– Ваш бывший муж вышел из такси, миновал шлагбаум, так как охранник и не подумал поднять его для таксиста. Сказал, что так было не принято. Не принято и не принято. Он расплатился и пошел к вашему подъезду. И вот пока он шел, Надин и начала молоть языком в его адрес. Он подошел, поздоровался с Надин и охранником. И тут же сделал им замечание. Типа, не за то вам деньги платят, чтобы торчали под окнами.

Мишаня это мог. Это было как раз в его стиле. Во всем заметить недочет, поставить на вид и еще дождаться оправдательных объяснений.

Охранник объяснениями пренебрег. Сердит он был в тот вечер по причине ссоры с любимой девушкой. Вот и не стал объясняться с надоедливым гостем. И не живет ведь даже в доме, чего тогда выступает. А вот Надин перепугалась. И тут же бросилась в подъезд следом за Мишаней. И даже дверь ему попридержала, пропуская впереди себя. Больше она не выходила. А вот охранник...

– Он так и продолжил торчать возле клумбы?

– Нет. Он принялся бродить по двору. От будки до шлагбаума. От шлагбаума до въезда в гараж. Потом мимо клумбы обратно до будки. Нервничал он очень, понимаете?

– Ага. – Лия кивнула и усмехнулась неловкости Тишакова.

Как же трудно было перейти ему к главной теме затеянного откровения. Как боялся сделать ей больно, ранив неосторожным словом. Нет, все же зря она обижалась на него и обвиняла в гадкой преднамеренности. Неплохой парень. Хороший даже...

– И вот минут через пять самое большое... Ну... После того как Надин впустила в подъезд вашего бывшего мужа. И появилась эта дамочка. – Тишаков глубоко вздохнул, с шумом выдохнул и вдруг отвернулся. – Она бежала через двор, будто боялась опоздать. Не смотрела по сторонам, только себе под ноги. Словно сумасшедшая, сказал охранник. Он поймал ее за рукав и спрашивает: вы к кому?

– А она сказала, что к Гольцову?

Кажется, это они уже проходили и уже слышали. Все подряд спешат увидеться с Гольцовым. Только ему почему-то ничего об этих визитах не известно. И результат этих визитов, как ни странно, оказывается весьма плачевен.

– Нет. На этот раз нет, Лия Андреевна! Уж не знаю, радоваться вам или горевать, но она сказала, что идет к тому мужчине, что только что приехал на такси. И назвала имя и фамилию вашего бывшего мужа. И еще сказала, что это ее будущий муж, так вот... Выпалила все это скороговоркой, глядя куда-то в сторону, вырвалась из рук охранника и помчалась, куда бы вы думали? – Тишаков сокрушенно качнул головой, с легким стоном распрямляя сгорбленную спину. – Вот из-за таких несуразностей порой следствие и топчется на месте. Только вот из-за таких!.. Кто-то недоглядел. Кто-то потом не запомнил, забыл попросту. А кто-то взял и сменился самовольно. Если бы не это... Короче, помчалась в подземный гараж эта дама. А из подземного гаража прямиком по лестнице к вам на этаж. Потому Надин никого и не видела. И гудение лифта не слышала тоже. Потому и сказала, что в подъезд не заходили посторонние. Они же не заходили в самом деле!

– Слушай, Надин не видела, а как же охранник?! Вы, что же, его не допросили по горячим следам?!

– Так в том-то и дело, что допросили! Допросили его ребята прямо тут же, едва вышли из квартиры Гольцова, устроив мне напоследок легкий нагоняй. Сначала соседей, потом консьержку допросили, а потом уже охранника.

– Ну! И он что, не сказал, к кому именно приезжала пострадавшая?

Лия совершенно запуталась и сильно нервничала и из-за собственной несообразительности. И из-за Димки еще. Вот где его носит, а?! У нее тут столько новостей, а он как сквозь землю провалился. Мог бы и позвонить, между прочим...

– Он-то сказал! Только не то совсем, что им было нужно. – Серега вдруг нахмурился и поглядел на нее чересчур пристально. – Вам нехорошо, Лия Андреевна? Вы что-то с каждой минутой все бледнее становитесь. Может, мне...

– Нет, не может! Продолжай!

Финал его рассказа поверг ее в шок, хотя куда уж больше.

Охранник, которого опросили оперативники, в самом деле заявил им, что никого постороннего во дворе не видел. Но...

Но он совсем забыл им рассказать, что заступил на свой пост всего как двадцать минут назад. И вахта эта его была не по графику совсем. И вышел он лишь из-за того, что его напарник позвонил ему и попросил сменить. С девушкой у того были напряги, нервничал он очень. Как не помочь сменщику! Он ему сегодня поможет. Тот ему завтра...

Он не сказал им об этом, зная, что своим поступком нарушил условия трудового соглашения. Они же поменялись, не поставив никого в известность.

Надин?.. Надин знала наверняка, но промолчала. Не выдавать же ребят было из-за какой-то шалавы. Ее башка заживет, а парни могут места лишиться. О том, что подобная солидарность может стоить кому-то свободы, вряд ли кто из них подумал. Одним словом, сработал принцип: спасение утопающих, дело рук самих утопающих.

– А сегодня этот парень отрабатывает долг перед сменщиком в своей будке. С девушкой он, кстати, в ту ночь помирился. Хоть одно было сделано не зря... Я с самого утра сгонял в их контору и срисовал графики их дежурств. Мне не понравилось, что рассказали ребята о проведенном опросе, я и помчался туда. Ну, перед тем как в Сытниково укатить...

– Какой ты у нас широкозахватный, Сережа! – с одобрением промолвила Лия и устало потерла глаза. – Черт, со временем и правда что-то не то. Мчится, словно сумасшедшее. Ты узнал графики дежурств и припер охранника имеющимися у тебя сведениями так, что он не сумел отвертеться?

– Ага! – Тишаков самодовольно улыбнулся, польщенный ее похвалой. – А что касается широкого захвата, Лия Андреевна... Так ведь на нас на каждом по десятку дел висит. Приходится так крутиться, что есть-пить забываешь. А можно мне чаю?..

Чаю так чаю. Лия наполнила чайник свежей водой и поставила кипятить. Загремела чашками, блюдцами. Достала печенье, молодец Гольцов, постарался, купив и его тоже. Открыла баночку апельсинового конфитюра и, поставив все на стол, пригласила Тишакова.

– А вы? Вы чай не будете?

– Не до того мне, Сережа.

Но к столу она все же присела, не из гостеприимства, нет. Для того, чтобы глаза его видеть, когда станет ему следующий вопрос свой задавать.

Он многое рассказал ей. Многое из того, что узнал, но не все. И это последнее то ли приберег напоследок, то ли вообще не собирался с нею этим делиться. Она так не хотела. Она хотела знать все!

Лия терпеливо наблюдала за тем, как Тишаков черпает ложкой прямо из банки конфитюр и ест его, жмурясь от удовольствия, и запивает его чаем, вприкуску с печеньем. Потом терпеливо наблюдала, как он доливает себе кипятка из чайника. Разбавляет крепкой заваркой и долго и методично размешивает сахар. И таскает потом из вазочки печенье за печеньем. Пускай насладится. Она не против. Он сегодня же не просто так к ней явился. И не для того, чтобы больно ей сделать. Хотя и думает именно так. Дуралей...

Он ведь спасать ее сегодня явился, сам о том не подозревая. Спасать ее от самой себя. От мыслей ее гадких и отвратительного чувства вины, с которым она прожила и промучилась так долго.

– Спасибо, вкусно, – только и успел вымолвить Тишаков, покончив с чаепитием.

И уж после этого она в него и вцепилась.

– Итак, ты разжился графиками дежурств, чтобы припереть парня к стенке и вызвать его на откровение. Так?

– Так? – Тишаков как-то сразу потух, видимо, понял, что будет дальше.

– А какие козыри должна я иметь на руках, чтобы ты рассказал мне все, Сережа?

– Я? Я и так, Лия Андреевна... Я и так был предельно откровенен с вами... – замямлил, заюлил сразу он, и глаза моментально в стол опустил и принялся ложкой в пустой чашке позванивать.

– За что благодарность тебе в личное дело, дорогой! – усмехнулась она догадливо. – Ты умолчал только об одном...

– О чем же? – Он знал о чем, потому и не поднял глаз.

– О том, что рассказала Надин охраннику, когда мой бывший муж шел от такси к подъезду. Что, Сережа? Что?..

Ох, как тяжело было говорить ей правду! Она видела, что ему тяжело. И вздыхал, и придумать чего-нибудь пытался. Потом тут же по ходу соображал, что Лия может сама у Надин спросить, и тогда он снова не в фаворе будет. Только-только отношения удалось наладить. Зачем же было все портить? А сказать было как?! Она же хорошая очень, Лия Андреевна. Добрая и порядочная. А он ей такую грязь на голову, да? Уж лучше кто-нибудь еще, а не он. Кто-нибудь, кто займется этим делом, снова начиная копать то давнее.

Но Лия Андреевна, она же не отступится. И не выпустит его до тех пор, пока не вытрясет все из него. Ума у нее и проницательности на троих таких, как он, щеглов! Вот как только эта мразь могла ее так долго обманывать, непонятно...

– Она сказала, что вот идет красавец-мерзавец! Так и срифмовала прямо, – начал неуверенно Тишаков, не осмеливаясь глядеть на Лию. – Весь такой из себя чистый и непорочный. Шатается тут, жену бывшую навещает, а на самом пробу ставить негде.

– И еще что?

Это снова была присказка. Ох, и мастак же был Тишаков заговаривать зубы, уходя от главного.

– И еще... Что та девка, что полтора года назад померла в квартире Гольцова, всю дорогу только с этим чистоплюем сюда и шастала... Как уедет жена из дома, так он с ней сюда...

Глава 17

Гольцов сидел, сгорбившись, на стуле возле газовой плиты и ел суп прямо из кастрюли. Жадно ел, по-мужски звучно прихлебывая, не забывая откусывать хлеб от большого куска, зажатого между безымянным пальцем и мизинцем правой руки.

– Шницель с гречкой будешь? – спросила Лия, отталкиваясь от притолоки, где она незамеченной простояла минут пять.

Гольцов вздрогнул от неожиданности, поднял на нее побитый взгляд и молча кивнул. Лия кинулась к плите, засуетилась, подогревая гречку, заново обжаривая шницеля. Выложила все в тарелку и демонстративно поставила на стол. Ну, не в тюрьме же, в самом деле, чтобы так вот хлебать из кастрюли, сидя посреди кухни.

– Может, скоро там и окажусь, – огрызнулся он беззлобно, но к столу все же подвинулся и даже нож с вилкой в руки взял. – Видишь, что делается! Сначала одна погибает. Потом вторая на грани. И все у меня! Все в моей постели! Подумать только, будто там медом намазано, что их разбирает умирать именно там!.. Узнала что-нибудь в отделении?

– Ага. – Она любовалась его усталой жадностью до еды, любовалась тем, как он нетерпеливо терзает шницель, быстро сует кусок за куском в рот и глотает, почти не разжевывая. – Много чего узнала я. А еще больше узнал Сережа Тишаков.

– У-умм, – закивал Дима, не прекращая своего занятия. – Я говорил тебе, что малый ушлый. Где-нибудь что-нибудь да раскопает. Что он узнал в Сытниково?

Про Сытниково Лия рассказала ему в двух словах. Собственно, и рассказывать было особенно нечего. У всех троих имелось алиби, подтвержденное директрисой детского дома. Вскользь упомянула о догадках Тишакова относительно золотой безделушки и старого шелкового халата. И под конец спрашивает:

– А почему ты не интересуешься тем, что я узнала о твоем деле? Правильнее, о твоих делах? А, Дим? Неужели неинтересно? Никогда не поверю!

– А чего мне интересоваться! – воскликнул он с фальшивой радостью и отодвинул от себя опустевшую тарелку. – Мне впору сухари сушить! Надо же, такая, блин, засада! Ни одно, так другое. Ни другое, так третье!..

Лия быстро все убрала, поставила посуду в раковину – не до того теперь – и, тихонько подкравшись к Гольцову сзади, обняла его.

– Димочка мой... Все будет хорошо, поверь... – Она с нежной осторожностью поцеловала его в затылок и потерлась о его макушку щекой. Надо же, и у нее получалось быть ласковой, а она думала о себе совсем, совсем иначе. – Все будет хорошо! А ты где был так долго? Не позвонил!

– Дома я был, – выдохнул он с печалью, взял ее ладонь и несколько раз прижал ее к губам.

– Не было тебя дома! Я звонила в дверь! Ты не открывал!

– Да не в этом доме. А в том, что стоит заколоченным. Образно, конечно... Пустует мой дом, одним словом... А там телефон давно обрезан за неуплату.

– А мобильный?

– Мобильный в машине, – ответил Гольцов не совсем уверенно, то ли врал, то ли чего-то недоговаривал. – Так что будет хорошо? Мне что-то удалось пропустить, а, котенок?

И Лия рассказала ему все. И про визит Тишакова. И про неурочный допрос охранника, попахивающий самодеятельностью. И про тайну, которую скрывала все это время Надин.

– Черт возьми!!! Черт возьми!!! Это же все, буквально все меняет!..

От неожиданности и радости он соскочил с места, едва не свалив Лию с ног. Заметался по кухне, потом подлетел к ней, схватил в охапку и целовать принялся, и тискать, и повторять без конца:

– Девочка моя! Это же все в корне меняет!!! А я-то... Я-то чего только за сегодня не передумал... Не знал, как скажу тебе... И поверишь ли ты мне после всего, что произошло...

Она уже не знала, плакать ей или смеяться. Радоваться или горевать.

Димка, ее Димка оказался полностью оправданным. Пока еще только предварительно, но оправданным, хотя бы перед ней. А Мишаня...

Мишаня из бывшего обиженного ею мужа вдруг превратился в страшного монстра! В чудовище! В лжеца... Какое там еще из подлых определений оставалось неохваченным?..

Все его россказни о его неудачах с женщинами оказались подлым враньем! В том, что он постоянно, раз за разом, разочаровывался, не было и тени правды. Он просто хотел постоянно контролировать ее комплекс вины. Он культивировал его, не выпуская бывшую жену из-под своего контроля. А на самом деле...

Не было у него никого никогда! Никого, кроме той рыжеволосой девушки и еще Марты. Кто из них кому перешел дорогу, теперь можно было только догадываться.

– А тут и догадываться нечего! – фыркнул Гольцов, понемногу тесня ее с кухни в сторону спальни. – Скорее всего, Марта перешла дорогу этой красотке. Ну, а та в силу своей импульсивности, психической неуравновешенности, наркоманка ведь, взяла и отомстила ей. Отомстила таким вот изощренно примитивным образом...

– Нет, Дим! Она страшно отомстила! Ужасно просто!!! – воскликнула Лия, послушно поднимая руки кверху, когда он потянул с нее кофточку. – Лишить себя жизни в постели жениха Марты! Она же знала наверняка, что у вас намечалась свадьба. Наверняка доставала Мишаню какими-нибудь претензиями, ревностью. А того упреками пробить невозможно. Он сам на них мастер. Шантажировать его тоже бесполезно, он одинок. Вот она и решила тогда повернуть оружие против соперницы. Кстати... По статистике, обманутая женщина всегда мстит своей сопернице, а не тому, кто ее обидел. Вот она и отомстила таким мерзким образом. Уничтожила ее жениха. Уничтожила его репутацию. И уничтожила все мечты Марты о счастливом будущем с ним. Свадьбы... Той самой свадьбы, которую ждала Марта и ее семья, не состоялось...

Все в этой истории почти закончилось. Все оказалось расставленным по своим местам. Стало ясно, к кому именно шла в тот вечер погибшая девушка. И догадаться было несложно, почему именно туда. Более или менее понятен стал ее страшный поступок. И трагедия Марты тоже не стала теперь тайной.

Очевидно, они поссорились. Страшно поссорились, раз Мишаня изувечил ее.

– Значит, и Игосю тоже он?! Господи! Его-то за что?! Зачем?! Чтобы тебя снова подставить! Чтобы появился повод для шантажа! Ох, как они с Мартой все ловко подстроили. С чего только вдруг разругались вдрызг, непонятно, – проговорила Лия и вдруг поежилась. – Дим, мне холодно. Давай под одеяло, что ли.

Они влезли под одеяло и еще минут пять возились и смеялись, устраиваясь удобнее и согреваясь. Потом он прижал ее к себе и начал целовать быстро и жадно. И шептать еще начал что-то про счастье, про долгую холодную зиму вдвоем. И еще про то, что он сегодня пробовал растопить камин в своем опустевшем доме. Тот сначала дымил нещадно, но потом разгорелся, и так здорово ему все это показалось. И радовался еще тому, что не продал дом, а ведь не раз порывался.

Тени сразу расползлись по углам. Укутанная в белое мебель перестала раздражать, сделавшись похожей на маленькие снежные сугробы, а не на обступивших его покойников в саванах. Дрова трещали и выстреливали в дымоход искрами. С каждой минутой становилось теплее и уютнее, и так ему вдруг захотелось в этот момент услышать именно ее голос, что даже сердце заныло. Будто бы зовет она его к столу и сердится, что он мешкает. А по лестнице со второго этажа вдруг раздается частая дробь шагов крохотных ножек...

– Как же так, Дим! – воскликнула Лия, невольно заряжаясь его лирическим настроением. – Маленькие ножки со второго этажа и без сопровождения! Это же опасно!

– Ну вот! Надо было все испортить! – обиделся он вдруг совсем по-настоящему. – А Санька твой на что? Чем не нянька?

– А-аа, точно. Про Саньку я и забыла. – Лия зажмурилась, подставляя его губам свое лицо. – Так точно будет, Дим? Именно так?

– Будем стараться. Иди ко мне... – Он вдруг сделался совершенно нетерпеливым, и говорить уже ничего не мог, и ей не позволял, без конца повторяя: – Все потом, милая... Все потом...

Он уснул очень быстро, хотя и старался изо всех сил не поддаваться. Куда там! Через десять минут уже сопел, и сколько ни толкала она его в бок, лишь виновато бормотал что-то неразборчивое.

А ей уснуть никак не удавалось. И с боку на бок ворочалась. И считала. И детские стишки и скороговорки в уме декламировала. Делала все, чтобы отвлечься и уснуть.

Черта с два!

Настырные мысли о Мишане лезли и пинали друг друга, вытесняя и грека, который ехал через реку, и грозу в начале мая, и много еще чего.

Как он мог, а?! Как мог он таскать в ее квартиру эту девчонку?! Почему было не повезти ее к себе в дом, к примеру? Огромный дом солидного преуспевающего бизнесмена. Почему не туда? Потому что как раз солиден и преуспевающ? Боялся соседей? Глупо! Или причина в другом? В том, что его оставила жена, не пожелавшая жить по его правилам. В одном уступила, приняв его помощь. Так надо этой ее уступкой и воспользоваться. Почему нет?

Почему, к примеру, не привести на ночь в ее квартиру любовницу, когда жена на дежурстве. Она же бывшая. А квартиру и все остальное оплачивает он. К тому же, как приятна мысль о том, что подобный его поступок – это акт возмездия несговорчивой и не уступившей...

Извращенец!!! Мерзкий извращенец!!!

Приходил к ней в любое время, валялся на ее диване, ел из ее рук и требовал к себе внимания. А она – ну дура же дурой, ей-богу – прыгала, унижалась, старалась угодить.

А как же иначе! Она же его бросила! Она же виновата в том, что он несчастен. В том, что у него не складывается личная жизнь после нее.

А Марта! О чем та думала, наставляя Гольцову рога с Мишаней? О том, что тайное никогда не станет явным? Или не особо печалилась перспективе быть застуканной на месте?

Квартиры... Даже квартиры куплены были на одной площадке.

Так, стоп! О чем тогда ей сказал Игося? На что намекал? Какие двусмысленные слова были им сказаны об очередности в покупке этих злополучных квартир. Что-то о том, что для нее это может иметь значение.

Ее квартиру покупал Мишаня. Квартиру Гольцова выбирала, с его слов, Марта. Вот она и цепочка оставленных ими следов!

Недурно устроились ребята. Совершенно недурно.

Гадкие, беспринципные, непорядочные...

Лия в бешенстве перевернулась на другой бок, прижавшись к спящему Гольцову спиной.

А девушка...

Что эти двое сделали с бедной девушкой?! Она же любила его! Любила настолько сильно, что не побоялась уйти из жизни, заподозрив измену.

Мишаня позволял ей употреблять наркоту, приводил ее на квартиру своей бывшей жены в то самое время...

А что?! Может, как раз в то самое время, когда Лия выдергивала шприцы с мутной жидкостью из скрученных вен малолеток, отлавливая их по подвалам и вокзальным тупикам, Мишаня делал как раз обратное. Он же не мог не знать, что девушка прочно сидит на игле. Он точно знал.

Как все подло, грязно и непоправимо! Интересно, как он станет изворачиваться под давлением неопровержимых улик? Что он станет говорить в свое оправдание? А говорить ему однозначно придется! И если Тишакову с утра удастся убедить свое начальство, то Мишаню призовут к ответу уже завтра, не позднее полудня.

Уже завтра всем удастся поставить в этом деле последнюю жирную точку. Уже завтра. Хотя...

– Дим! Дима!!! – Лия снова повернулась к нему и принялась тормошить и толкать в бок, настырно повторяя: – Дим! Ну, не спи, а! Мне нужно кое о чем спросить тебя! Не спи, Дима!!!

Гольцов пробуждался неохотно и очень долго. Так ей, во всяком случае, показалось. Он то привставал, то снова падал в подушки. Пытался отмахнуться от нее и укрыться с головой одеялом. Бормотал что-то неразборчивое и даже просил, и хныкал. Но Лия была непреклонной.

Почему это он вдруг спит, когда ей не до сна?! Когда в голове столько всего скопилось, что в одиночку не передумать и ни за что не успокоиться.

– Ну, чего тебе, неугомонная! Чего? – Он поймал ее за волосы и потянул на себя. – Я устал, честно...

– Дим, послушай. Я тут думала, думала! – заторопилась она, боясь, что он снова отключится, не дослушав. – А что с той сумкой? Ну... Помнишь, все кругом говорят, что умершая в твоей постели девушка была с сумкой. Большая такая... И консьержка говорила. И ты говорил, и еще кто-то потом проявлял к этому очень пристальное внимание. Куда она могла подеваться? Ее же так и не нашли. Мне вот и Иванов сегодня об этом говорил.

– Кто у нас Иванов? – недовольным, совершенно не сонным голосом спросил Гольцов. – Иванов Иван Иванович?

– Нет! – Лия моментально надулась и отодвинулась к краю. – Иванов Вадим Васильевич. Это следователь, который...

– Да вспомнил я. Вспомнил этого блондинистого Иванова с бесцветными ресницами... Вот не могла ты до утра подождать, да! Нет, надо было именно сейчас, среди ночи.

Он заворочался под одеялом. Потом вдруг с силой отшвырнул его от себя, совершенно не заботясь о том, что раскрывает и ее тоже. А она ведь не одета, и ей ведь совсем не жарко. Он, кажется, и не заметил. Выбрался из кровати. Включил ночник и, пошкрябав отросшую за минувший день щетину ногтями, проворчал:

– Все, выспался, называется!

Потом поднял с пола свою одежду и начал одеваться.

– Ты куда? – опешила она мгновенно. – Ты чего это делаешь?

– Одеваюсь, – пояснил он и присел на корточки, поправляя носки. – Не стоять же голышом посреди спальни, когда ты станешь выгонять меня.

– А я стану? – И вдруг, не дождавшись его ответа, и сама начала одеваться. Поймала его взгляд и пояснила сурово: – Чтобы быть на равных.

На равных быть не получилось. Стоило ему рассказать ей обо всем, как они тут же принялись ругаться. Она нападала, он оборонялся. Она обвиняла, он пытался объяснить. Она не понимала, он молчал...

– Так я пошел? – тупо глядя в замочную скважину входной двери, спросил Гольцов.

Он все топтался и топтался у порога в ее прихожей и все никак не решался переступить его. Если честно, то он снова трусил. Отчаянно трусил, до липкого пота между лопаток и противной дрожи в коленках. Ему казалось, что вот если она его сейчас отпустит, вот если позволит закрыть за собой дверь, то тогда все... Ничего уже у них не получится и не свершится. Время безвозвратно будет упущено.

Все же было так хорошо еще каких-то пару часов назад. Так славно мечталось и о доме, и жарко растопленном камине в студеный зимний день. И о том, как им будет здорово всем вместе. И тем, кто сейчас уже есть, и тем, кто может потом появиться. Огромный стол в его огромной гостиной под белоснежной скатертью. И голоса, голоса, смех. Так много счастливого смеха...

Стоило ли все портить своим любопытством!

– Это не любопытство, Дима! Как ты не понимаешь?!

Неужели он и правда ничего не понимал?! Не понимал, насколько ей важно знать все, все, все. Не понимал, как не хочет она начинать все чистое и хорошее с оставшихся незамеченными темных пятен. Как хочет, черт возьми, чтобы не тянулся за ним шлейф неприятных подозрений. И чтобы никакого шепота в спину.

– Лия, милая, да ты ханжа! – воскликнул Гольцов, привалившись к двери спиной. – Так не бывает, чтобы все и всегда в шоколаде! Это только в кино и в рекламе все совершенно и безупречно. Жизнь-то полна грязи.

– Я не хочу ее между нами, Дим!

– Ее и нет!

– Почему ты не сказал мне сразу?! Ну, почему?! Только не говори, потому что я не спрашивала. Я спрашивала! И не один раз! А ты не сказал! Почему, черт тебя побери?!

– А ты бы поверила мне тогда? Поверила бы, не имея в активе ни одного подозреваемого, кроме меня?

И, не дождавшись ее ответа, он ушел. Повернулся к ней спиной. Отпер дверь торчащим из замочной скважины ключом и просто ушел.

Господи! Что она наделала?! Что она только что наделала, идиотка???

Приставив ухо к входной двери, она слушала и ждала, ждала и слушала, не хлопнет ли его дверь напротив. Нет, не хлопнула. Вот лифт загудел, это да. А в квартиру он не пошел.

Лия бросилась к окну в кухне. Откинула шторку в сторону и уселась на подоконник, и стала ждать. Если ее предположения верны, то он сейчас... Да, точно, уехал. Сел в свою машину и уехал. Уехал наверняка в свой дом.

А она осталась. Глупая, справедливая, быть может, и снова одинокая.

Так и не научилась она отношениям. Тешилась напрасно. Не выйдет из нее жены, подруги, любимой. Это не про нее. Она ментовская сучка и не более. Жесткая и непримиримая.

Она принялась обвинять его, испугавшись, пускай и за него же. Не попыталась понять, а набросилась. Разве так поступают любящие женщины? Нет, наверное. Они поступают как-то иначе. А как, она не знала пока. Удастся ли ей это, по силам ли...

Глава 18

Бабье лето, укутавшее город шалью опаленных сентябрем листьев, вдруг принялось капризничать и посыпать землю мелкой слезой промозглого дождя. Паутина, прибитая влагой к самой земле, мелко вздрагивала от холодных порывов ветра. В мелких морщинистых лужах хмурилось низкое небо.

Лия вышла из подъезда, поправила на плече сумку с провизией и двинулась проторенным за неделю маршрутом к городской тюрьме. Хвала Всевышнему, ей разрешили кормить Саньку. Со свиданиями убедительно просили повременить, а вот в передачках не отказали. Правда, в обмен с нее вытребовали обещание, что уже через месяц она приступит к своим прежним обязанностям.

Через месяц так через месяц. Ей-то что! Чем еще заниматься?!

Она же снова одна. Совершенно одна.

Гольцов после той памятной ночи больше не появлялся и не позвонил ни разу. И вчера днем она столкнулась на лестничной площадке с представителем риелторской компании. Тот по-хозяйски ворочал ключом в замочной скважине Димкиной двери, попутно с кем-то договариваясь по мобильному о том, чтобы продемонстрировать жилплощадь.

Продает квартиру! Тут же полыхнула по мозгам паническая мысль. Съезжает...

Ну, да, конечно. Остаться здесь, значило то и дело неизбежно сталкиваться с ней на лестничной площадке, в лифте, у мусоропровода. А он не хотел. Не хотел ее больше видеть.

Закончив ежедневную процедуру по передаче в узкое окошко банок с супом, картошкой и огромными кусками мяса, Лия направилась к отделению милиции.

Пора было проведать Тишакова и разузнать кое-что. Недели ей вполне хватило справиться с гневом, теперь пора настала. Она ведь даже не знает, удалось ли им взять Мишаню под арест по подозрению в убийстве Игоси и нападении на Марту. Все минувшие дни ребятам приходилось общаться все больше с его адвокатом.

И состоянием Марты, кстати, не мешало бы поинтересоваться.

Как она там? Пришла ли в себя? Есть ли кому за ней ухаживать? Если Лия не ошибается, то Марта была единственным ребенком в семье у единственного родителя, а тот не так давно умер. Или... Или Гольцов сейчас как раз возле нее, потому и глаз не кажет?

Надо же, странно, что только теперь ей пришло это в голову. Чем вот только за минувшие семь дней не засоряла свои мозги, а об этом и не подумала ни разу.

Отсыревшие и липкие от утреннего дождя листья нанизывались на каблуки ее сапог, раздражая и мешая думать. Приходилось всякий раз высматривать возле деревьев какую-нибудь тростинку, останавливаться и, подобрав ее с влажной земли, соскребывать снизку из листьев с высоких шпилек.

Вот угораздило ее сегодня. Высокие сапоги на тонком каблуке. Укороченное пальто, отороченное бархатом. Кокетливая шляпка. Зачем и для кого так вырядилась? Надеялась столкнуться в милиции с Гольцовым? Глупо... Или и не глупо вовсе?

Иванов звонил вчера ближе к вечеру и делал какие-то намеки о встрече с ним. Что вроде бы Дмитрий Игоревич должен подъехать ближе к десяти утра для серьезного разговора. Лия вяло отреагировала, пробормотав что-то неразборчивое, поспешила проститься, положила трубку на место и тут же бросилась к шкафу с одеждой. Выбрала самое новое, самое красивое и дорогое. А тут дождь, да еще эти налипающие на каблуки листья. Наверняка и ворс у пальто отсырел, и бархатная оторочка утратила первоначальный блеск, а шляпка ее так и вовсе нелепо смотрится в такое-то ненастье.

К отделению милиции Лия подходила с испортившимся вдрызг настроением. А тут еще машина Гольцова на стоянке перед зданием. И Тишаков, едва не сбивший ее в дверях. Вечная спешка у него, куда, спрашивается, торопится! Она же к нему шла.

– Некогда, Лия Андреевна! – покаялся Сергей, одной ногой будучи уже в дороге.

– Куда хоть направляешься, можно узнать?! – Лия раздосадованно закусила нижнюю губу.

Куда ей теперь? Назад поворачивать или...

– А вы к Иванову зайдите, Лия Андреевна, – радостно посоветовал ей Тишаков, сбегая со ступенек крыльца и совершенно позабыв рассказать ей, куда все-таки собрался.

– Что там у него? – фыркнула Лия, коротко глянув в сторону старенького Димкиного «Фольца».

– Там у него интересно!.. – протянул загадочно Тишаков и умчался в неизвестном направлении.

А она все же пошла к Вадиму. И стояла потом минут пять перед плотно прикрытой дверью его кабинета. Слушала, как молотит в груди сумасшедшее распсиховавшееся сердце, и все гадала, заходить или нет.

Любопытство все же пересилило: что же там может быть интересного, и Лия, для порядка один раз стукнув костяшкой пальца о дверь, вошла.

Интересного там было мало.

За своим рабочим столом восседал Иванов Вадим Васильевич и сердито хмурился, перелистывая какие-то бумаги.

Напротив него, вольготно откинувшись на спинку стула, обосновался Гольцов. Выглядел тот на тысячу долларов, если не круче. Дорогой длинный плащ. Из-под нижней полы выстреливали острые стрелки безукоризненно отутюженных брюк. Небрежно распущенный узел галстука под воротничком белоснежной рубашки. Скажите, пожалуйста! По какому такому случаю...

Чуть дальше от них, ближе к входу, стоял патрульный с заложенными за спину руками. А прямо перед ним, сгорбившись, будто старец, сидел Мишаня. И выглядел он старцу под стать. Мешковатые брюки, она у него таких никогда не видела. Какой-то дурацкий пиджак в мелкую клетку, надетый прямо на футболку. Нарочно он, что ли, жалость к себе вызывает подобным нарядом?..

Все молчали.

Когда она вошла в кабинет, все одновременно на нее взглянули. Причем из присутствующих обрадовался ей один лишь Иванов. Закивал, заулыбался и тут же указал на свободный стул рядом с собой.

Гольцов, коротко глянув, тут же отвел взгляд. Хорошо, что хоть кивком удостоил, приветствуя.

А вот Мишаня...

Ее бывший супруг глядел на нее не отрываясь. И кто знает, не будь здесь патрульного, осталась бы она живой и невредимой. Взгляд был более чем красноречивым.

Он все же не выдержал и зашипел ей в спину, когда Лия, обогнув то место, где он сидел, пошла к столу Иванова.

– Все из-за тебя, сука!!! Все из-за тебя, ментовская подстилка!!!

– Попрошу без оскорблений! – Иванов поднял глаза от бумаг и выразительно глянул на патрульного. И тут же снова ей улыбнулся: – Прошу вас, Лия Андреевна, присаживайтесь. Мы тут столько всего нового узнаем! Просто чудо, а не день сегодня. Сначала вот господин Гольцов нас порадовал. Потом ваш бывший супруг...

– Что, тоже порадовал? И чем же?

Лия стянула с себя шляпку и тряхнула волосами, разбрасывая их по спине. На Гольцова она тоже принципиально перестала смотреть. Не торопясь расстегнула пальто, сняла его и повесила на рогатую вешалку в углу. Потом села на предложенный Ивановым стул и, чего терпеть никогда не могла, закинула ногу на ногу.

Кому не нравится, пускай не смотрит, фыркнула она мысленно в адрес Гольцова.

А у нее красивые ноги, вот так-то! И она хочет и имеет право не прятать их под длинной юбкой и брюками. Она вот сегодня взяла и надела самую короткую из всех имеющихся коротких юбку. И пускай посмотрят!..

– Итак, гражданин Трунин, – медленно начал Иванов, пододвигая к себе клавиатуру. – Что вы можете сообщить нам по существу?

Ага! Гольцов, значит, господин. А Трунин, стало быть, уже гражданин. Ну, ну, Вадик, давай дальше. Ей, кажется, будет что послушать.

– По существу чего? – нагло осклабился Мишаня, не отводя глаз от ее коленок.

– По существу заданного вам вопроса относительно той самой сумки, что в присутствии понятых мы обнаружили в вашем доме?

Оп-па!!! Вот это да! Как в его доме?! Ее же Гольцов в своем доме прятал, если ей не изменяет память! Той самой ночью, когда погиб Игося, он вытащил ее из тайника на чердаке и отвез к себе домой. А перед этим еще и Игосе показать успел. Потому тот осторожный червяк – да упокой, господи, его падшую душу – и выполз из своей норы посреди ночи. Иначе ни за какие бы деньги... Нет, за деньги-то как раз и выполз. Любопытство или жадность сгубили Игосю.

Ладно, хватит об Игосе. Тому показали, тот потребовал доли за молчание и даже в драку полез. На что только алчность гаденького человечка не толкнет! А Гольцов ему ничего не дал. Не хотел он этих денег ни брать, ни делиться ни с кем ими не хотел. Страшными он их считал. И справедливо полагал, что деньгами этими только правоохранительным органам и заниматься.

Но это он так считал. Мишаня считал по-другому.

Коли представился случай, почему не воспользоваться. Мало того, что в ту роковую ночь они с Мартой обзавелись компрометирующими снимками на Гольцова, так потом, проследив за ним, еще и сумку с деньгами забрали.

Правильнее, не забрали, а забрал. Марта никуда больше с ним не поехала. Сослалась на усталость. А попросту струсила. Вид крови из раскроенной головы Игоси нагнал на нее такого страху, что ее озноб бил потом еще два дня.

Не поехала, и не поехала. Мишаня и один прекрасно управился. И сумку из дома Гольцова выкрал, забравшись через разбитое подвальное окно в дом. И деньги там нашел, и возрадовался. А как было не радоваться?! Он же узнал эту сумку! Это же та самая сумка была! Та самая, что пропала из дома Гольцова после смерти его молоденькой любовницы.

– Что же брехал, будто сумку в глаза не видел?! – хищно оскалился Мишаня в сторону Гольцова. – Большие ребята все на шалаву эту списали. Говорят, раз решила сдохнуть, значит, сумку похерила где-то. А что! У ментов нету, у Дмитрия не оказалось. Значит, сука, говорят, деньги и спустила. А оказывается, ты!!! Одни падлы кругом! Одни падлы! Начиная с собственной бабы...

Гольцов раздосадованно поморщился и неподражаемо щегольским жестом сбросил с колена несуществующую пушинку. Потом чуть оторвал зад от стула и вдруг, резко выбросив вперед правую руку с крепко сжатым кулаком, ударил Мишаню в челюсть.

Все мгновенно пришло в движение в кабинете Вадима. Лие показалось, что будто бы даже бумаги заметались между ними всеми в протестующем предостерегающем вальсе.

Иванов бросился наперерез Гольцову. Ухватил его за плечи и вдавил его в стул, на котором тот до этого момента вполне благонравно посиживал. Конвойный держал профессиональным захватом брыкающегося Мишаню. А Лия то делала два коротких шажка в сторону Гольцова, то возвращалась обратно, то снова пыталась подойти...

– А ну сидеть всем! – вдруг рявкнул Иванов. – Сидеть всем по своим местам, а то сейчас охрану вызову!

Угроза подействовала. Гольцов перестал рваться в драку, моментально обмяк, и все виновато косился на Лию исподлобья. Мишаня тоже затих, сгорбившись пуще прежнего. Конвойный, безопасности ради, приковал его правую руку к своей левой, особенно-то и не повоюешь.

А Лия на цыпочках вновь вернулась к столу Иванова. Села, по-прежнему непривычно закинув ногу на ногу, и выжидательно уставилась на Иванова. Тот был здесь полновластным хозяином, ему и суд вершить.

– Что это вы себе позволяете, можно узнать?! – взвился тот сразу, как занял привычное место за своим столом. – Вас спрашиваю, господин Гольцов?! Что за беспредел?! У нас сейчас вполне официальная процедура, называемая очной ставкой! А вы... Деретесь!

– Извините, Вадим Васильевич! Просто хотел дать понять этому, пардон, козлу, что здесь нет его собственных баб! Ты понял, Трунин?! Нет здесь твоих собственных баб! Здесь есть только женщина, да и то моя!..

А ей понравилось, точно! И сами слова понравились, и порывистость, с которой они были произнесены, и то, каким довольным светом озарилось лицо Иванова. Одобряет, стало быть. Ну и ладно. Ну и хорошо. Только...

Только пускай Дима-Димуля не думает, что она простит ему его недельное отсутствие за пару сказанных в запальчивости слов. Нет! Не все так просто! У нее, во всяком случае, и для нее все гораздо сложнее.

Мишаню минут через пять увели. Гольцов, извинившись и сославшись на занятость, тоже раскланялся. Они остались вдвоем. Обескураженная Лия и вполне довольный собой Иванов.

– Что скажете, Лия Андреевна! – воскликнул он, когда за Гольцовым закрылась дверь. – Кто бы мог подумать, что так все разрешится, а!

– Да... – поддакнула она, глядя в пол между острых носов своих новых сапог. – Кто бы думал... Кстати, Вадим, а что объяснил тебе Гольцов насчет сумки? Ну... Как и зачем он ее спрятал в ту ночь?

– А вам как? – Иванов вновь спрятал глаза за белесоватыми ресницами.

– Мне – это мне! А тебе что сказал?! Что им двигало в ту ночь, когда он прятал сумку в тайник на чердаке, а?

Гольцовым двигал примитивный животный страх. Ей он тоже так объяснил, не постеснявшись. Зря она устроила проверку, начав приставать к Иванову.

Когда Дима вошел в свою спальню и обнаружил в своей постели совершенно мертвой совершенно голую девицу, он едва с ума не сошел. Первым порывом было закатать тело девушки в покрывало и вывезти под покровом ночи куда-нибудь на пустырь.

Заметался по квартире, забегал, пару раз упал, разбив колено до крови. Потом сел у стены и едва не заплакал от жалости к самому себе. И просидел так неизвестно сколько.

Приступ жалости попеременно сменяла жуткая злоба на себя. Не пацан же, в самом деле! Что затеял, пригласив незнакомую девушку к себе в дом! Сам, только сам во всем виноват!

Потом Гольцов снова начинал жалеть себя – и так по кругу, и так до бесконечности.

Потом в какой-то момент он вдруг вспомнил, что нужно куда-то звонить, кого-то вызывать, в смысле тех людей, которые компетентны в данных вопросах. Не мог же он оставить в своей постели труп аж до самого утра!..

Он взялся за телефон и тут, к ужасу своему, вспомнил, что девица была с поклажей. У нее была при себе огромная сумка, которую она оставила, входя в квартиру, в прихожей. Не заглянуть туда мог только конченый придурок. Гольцов к тому времени немного прозрел, поумневшим себя счел, то есть. И в сумку он, конечно же, заглянул. Заглянул и в который раз за ночь принялся медленно сходить с ума от ужаса.

Сумка девушки была подзавяз забита деньгами и аккуратными сверточками с героином. Это он так навскидку определил, потому что порошок был белым. Он заметался по квартире теперь уже с сумкой.

Куда было ее девать?! Куда?! Вывезти на пустырь? Выбросить? А вдруг она понадобится кому-нибудь, как неопровержимое доказательство его невиновности? Или наоборот? Найдя в его доме эту сумку, его обвинят в торговле наркотиками. Попробуй доказать, что это ее сумка!

И вот, повинуясь непонятно какому чувству, осторожности прежде всего, конечно, какому же еще, Гольцов хватает сумку и тащит ее на чердак. Благо ключи от чердачной двери у него были. Там он долго ищет безопасное место. Находит и прячет туда сумку. И только спрятав, понимает наконец, от какой страшной улики только что избавился.

Никто и никогда не поверил бы, что эта сумка не принадлежит ему! А те люди, которым предназначались эти деньги?! Они же разорвут его на части! И причин для того множество.

Вот он и «забыл» на время о страшном грузе, с которым прибыла из Средней Азии рыжекудрая красавица. Благополучно забыл почти на год. Вспомнил, когда столкнулся с Игосей в коридоре на дне рождения, куда привела его Лия.

Очень уж не хотелось ему, чтобы его поливал грязью такой тип, как Игося. Очень уж не хотелось ему выглядеть в ее глазах мерзавцем. Вот и решил он переговорить с ним, предостеречь, вызвав под благовидным предлогом из дома. Благовиднее предлога, чем деньги, для Игоси не было, и быть не могло. Тот клюнул моментально.

Конечно, не собирался он трогать этих денег. Обнищал бы до нитки, не тронул бы. И собирался отдать их милиции. Когда? Когда наступил бы благоприятный момент...

– Дальше вы все знаете, – закончил Вадим, завязывая тесемки на тонкой папке с делом Трунина Михаила. – Теперь самое главное позади. Осталась одна бумажная работа. Слава богу, что все так сложилось! Слава богу!

– За что он Марту так? – Лия даже передернулась, как от мороза, вспомнив окровавленные локоны. – Так зверски!..

– Говорит, давно напрашивалась. Как узнала, что отец ее все деньги завещал Гольцову, так начала от него нос воротить. В тот день они долго ругались и упрекали друг друга. Он ее в том, что она готова перед Гольцовым расстелиться. Что вроде ее покойный папаша именно на это и делал расчет. Мол, узнает Гольцов про деньги, все им простить сумеет. И Марта за ним будет, как за каменной стеной. Он, кстати, ей неоднократно угрожал перед смертью. Ну, чтобы вела себя прилично. Чтобы с Димой помирилась. А Марта... Она измениться уже не могла. Привыкла она к другому стилю жизни. Да и к Трунину по-своему привязалась. И понять его привязанности к вам никак не могла. Она его в тот вечер долго упрекала. Кончилось тем, что она позвонила ему в вашу квартиру из квартиры Гольцова и пригласила. Зайди, говорит, посмотри на то, как я своего бывшего жениха дожидаюсь. Он вошел, а она, в чем мать родила, в постели своего бывшего жениха. Трунин и не выдержал.

– Чем он ее ударил? – насколько помнила Лия, осмотр места происшествия результатов не дал.

– Не поверите! Он взял из вашего дома скалку для разделки теста. Та – что бита бейсбольная! Ей и ударил один раз. Если бы два, не жить ей. Силы в вашем бывшем немерено! Так вот все и случилось... Да оно и конечно, когда отношения строятся на такой вот грязи, чего ждать... Та девушка, что покончила жизнь самоубийством в квартире Гольцова, она очень любила Трунина. Он сам каялся. Но в то же время утверждал, что никогда не связал бы свою судьбу с плебейкой – раз, с наркоманкой – два. А Марта... Марта была всегда под рукой. Она была его круга. И у них все могло бы получиться, если бы не скандальная история с Гольцовым. Не мог же он потом связать судьбу с бывшей девушкой парня, попавшего под подозрение в убийстве! Представляете, какое чистоплюйство! Так и канителились... Это даже хорошо, Лия Андреевна, что вы с ним разошлись! Такой мерзавец! – выпалил вдруг Вадим и посмотрел на нее с сочувствием. – Ну, а с Гольцовым-то как? Все в порядке? Вы же вроде говорили, что у вас типа того... роман...

– А бог его знает, Вадим, что у нас! – горестно воскликнула она, поднимаясь. – Пойду я... Не буду отрывать тебя от дел. Кстати, а что это Тишаков скачет, на месте не застать? Я к нему по делу Сушкова сунулась, а он на бегу все, на скаку. Когда собирается моим мальчиком заниматься вплотную?!

– Так он, насколько мне известно, только этим сейчас и занимается. А позавчера... Он вам ничего не говорил? – Иванов выбрался из-за стола и помог ей надеть пальто, потом подал шляпку. – Еще одно аналогичное убийство произошло.

– Где?! Да ты что?! – Лия ахнула и как стояла с повисшим на локтях пальто, так и застыла. – А чего же тогда... Чего тогда Сушкова не освобождают?!

– Серега сегодня сказал: пускай посидит, так для него безопаснее. Это я его цитирую, точно! И я с ним не могу не согласиться. Освободим сейчас, куда его направят?

– Как куда? Я заберу!

– А вот и нет. Его обратно в тот детский дом отправят. А вы сможете его забрать лишь после того, как формальности будут соблюдены. Так ведь? – Вадим тоже принялся одеваться, сняв с рогатой вешалки свою форменную куртку. – Так! Ну, посодействуем мы, умолив начальство, заберете вы его, но опять же не сразу. День-другой точно пройдет. А это может быть очень опасным предприятием, если на территории этого детского дома целая группировка существует. Ничто ведь не помешает вашему Сушкову, скажем, ночью по пути в уборную взять и сломать себе шею. Споткнулся, и все! И попробуй доказать обратное. Так что уж потерпите, Лия Андреевна. Вот поймает их Тишаков, тогда уж...

Тишаков может их ловить еще два года, хотелось ей выкрикнуть в его упрямый затылок, Вадим как раз шел к выходу открыть ей дверь своего кабинета. И доказательства собирать еще столько же. С его снимками на мобильном случился полный провал. Дети погибшей халата такого у нее не помнили. Они вообще мало что помнили из ее вещей, общались мало. Мать если и приезжала к ним в город, то всегда в обновках. Обескураженный Тишаков после такого провала не видел смысла соваться к начальству с просьбами об обыске территории детского дома. Вот и рыскал повсюду в поисках улик.

– На все требуется время. – Иванов осторожно пожал ей руку у выхода из отделения. – Видите, как дело с погибшей девушкой разрулилось, а ведь прошло уже больше года!

Ну уж нет! Она еще год ждать не собирается. Ее мальчик, ее Санька сидит сейчас в тюрьме! Ему плохо там, а ей плохо здесь! И она уж как-нибудь сама, без них безо всех.

Иванов радуется тому, что сразу свалилось с рук три дела. Одно из которых – убийство Игоси – казалось безнадежным «глухарем».

Тишаков мотается по району. Ищет следы, улики, подозреваемых. Ему теперь не до нее и не до ее Сушкова. Тоже благодетель выискался, о безопасности Санькиной беспокоится, а ему от этого легче, спросил бы?!

Гольцов... С Гольцовым так вообще ничего не понятно. С одной стороны, за «бабу» в ее адрес оскорбился и даже Мишане в морду дал. А потом не дождался ее и ушел. Она лелеяла в душе надежду, что он будет ждать ее на улице в своей машине. Но нет. Машины на милицейской стоянке не было. Он попросту уехал, не желая с ней никак объясняться.

Так что же теперь, сидеть сложа руки и ждать, когда мужчины вдруг соизволят обратить свой взор в ее сторону? Ну уж нет! Она как-нибудь сама! Ничего, справится. Уж чего-чего, а до Сытникова сможет и сама доехать. Доедет, а там, как богу будет угодно.

Она поедет...

Глава 19

Она поехала туда. И поехала после обеда этим же днем.

Ну и что! Подумаешь! Что за причина могла ей помешать это сделать? То, что на улице темнеет теперь рано, или то, что она может заблудиться? Так она карту района купила и тут же нашла это самое Сытниково. И доехать до него не так уж и сложно. По той же самой дороге, что и до Гагаринского детского дома, только потом нужно взять чуть левее.

Езды туда часа полтора. Стало быть, до места она доберется раньше трех. Пускай час там, а может, и того меньше. И обратно еще часа полтора. Глядишь, засветло уже будет дома.

Лия переоделась в теплый спортивный костюм, куртку, убрала волосы под бейсболку и, натянув на ноги кроссовки, вышла из квартиры.

Взгляд тут же, будто зачарованный, уперся в дверь квартиры напротив.

Гольцова там не было. Она знала об этом как никто. Туда уже сегодня в ее отсутствие приходили покупатели. Это ей Надин успела шепнуть, когда она ей допрос с пристрастием устроила.

К слову, Надин оказалась в этом вопросе добродушной и словоохотливой. На контакт шла легко и не упрямилась. Все рассказала, как на духу. И про скотские выходки Мишани, и про девочек, что он водил в ее дом в ее отсутствие. А потом в конце разговора и шепнула доверительно про то, что у нее, кажется, скоро появятся новые соседи.

Лия расстроилась ужасно.

Что он себе позволяет, интересно?! Почему не советуется с ней? Сначала заявляет принародно, что она его женщина, а потом... квартиры продает, уезжает без нее, не дождавшись, не звонит, не приходит, и вообще... Ей очень плохо без него, неужели непонятно?!

Лия вытащила из внутреннего кармана мобильный и в десятый раз за последний час просмотрела пропущенные вызовы. Вернее, их отсутствие. Ей никто не звонил!

Она спустилась в гараж и через несколько минут уже выезжала оттуда, по привычке покосившись в тот угол, где Гольцов постоянно парковал свой старенький «Фольц». Там который день было пусто.

Охранник в будке ей приветливо улыбнулся, поднимая шлагбаум. Что-то пробормотал о погоде, которая, кажется, устанавливается. И помахал ей вслед рукой.

Лия махнула в ответ и со странным удивлением глянула в небо.

Странно, на улице и в самом деле, кажется, распогодилось. Дождь прекратил наконец посыпать землю мелкой изморосью. А в сизые прорехи облаков даже начали прокрадываться редкие лучи солнца.

Лия стащила с головы бейсболку и швырнула ее себе через спину на заднее сиденье. И куртку зря такую надела. Сейчас разжарит, а она вырядилась, как на Северный полюс. Ну, да ладно, она же ненадолго.

Дорога просохла быстро, и Лия все прибавляла и прибавляла скорость. Миновала Гагаринский детский дом, с неприязнью покосившись на его дощатый забор. Свернула налево и уже через десять минут въезжала в Сытниково.

А ей понравилось это село. Большое и чистенькое. Проезжая часть укатана асфальтом. Тротуары, правда, по старинке дощатыми оставались, но чистенько везде было. И женщины, что попадались навстречу, совсем даже и не в резиновых сапогах шли, а в нормальных туфлях. Она почему-то всегда представляла, что после дождя в деревне непременно требуются резиновые сапоги. Сапоги, дождевик с огромным капюшоном и еще клюка, которой нужно нащупывать дорогу в глубоких непроходимых лужах.

Надо же, а в Сытниково совсем даже по-современному. И детский садик имелся. И танцплощадка в окружении вековых дубов, правда, пустовала сейчас. И что уж совершенно добило ее: на главной улице обнаружился салон красоты «Чародейка».

Лия притормозила с ним рядом, решив начать свои поиски Елены Павловны именно отсюда. Наверняка девчата скучают без работы. А от скуки сплетничают. Глядишь, и поделятся с ней чем-нибудь полезным.

Девчонка была всего одна. Она сидела в парикмахерском кресле и лениво перелистывала журнал «Дамские штучки». На Лию глянула с алчным интересом, тут же встрепенулась, подскочила к ней и затараторила:

– Что хотели бы? Подстричься? Маникюр, педикюр, может быть, пилинг? Или маску питательную на лицо, волосы?

– О! – неподдельно удивилась Лия, усаживаясь в кресло, где до этого сидела девушка. – Как широк спектр ваших услуг! Надо же... И лицензия имеется на все виды деятельности?

– А как же! Вот смотрите! – Девушка ткнула ухоженным ногтем в стену слева от зеркала, где был заключен в рамочку соответствующий документ. – Вы не думайте, что я тоже, как и все здесь, – деревенщина! Я из города на самом деле. И высшее образование у меня имеется. И курсы вот потом заканчивала, чтобы хоть чем-то да заниматься, а не сидеть дома подле кур. Муж! Муж притащил меня сюда... Ну, а я куда иголка, туда, стало быть, и нитка.

– А кто у нас муж?

Лия улыбнулась приветливо, девушка ей понравилась. И салон тоже понравился. Все чисто, красиво, стильно. Халатик на девушке был новеньким и хрустящим от белоснежной свежести. Волосы и руки ухожены. Ее, кстати, всегда приводили в недоумение неопрятные цирюльники. Если себя не способен содержать в порядке, чего за людей хватаешься!..

– А муж у нас глава здешнего поселкового Совета, – с печальным вздохом пояснила девушка, накинула Лии на плечи белоснежную накидку и глянула на нее в зеркало с вопросом: – Стрижемся или красимся?

– Знаете, я бы ограничилась маникюром. Это можно?

– Легко! – Девушка тут же стянула с нее покрывало, свернула его и загремела в шкафу ванночками и пузырьками. – Все стерильно, не подумайте. Я от нечего делать все по пять раз за день кипячу. Только не любит здешний народ сюда заходить. Предпочитают дома ногти обгрызать тупыми ножницами.

– Да? А мне показалось, что деревня вполне современная. И молодежи здесь много. Что, так никто и не ходит?

– Да так... – Девушка налила в ванночку теплой воды, распустила в ней смягчающее средство и осторожно погрузила туда ее пальцы. – Заходят скорее из любопытства. Мужчин вот много, стригутся, иногда бреются. А женщин калачом не заманишь. А вы здесь проездом?

Она пытливо уставилась на Лию. Понимала же, не дурочка совсем, что молодая и преуспевающая на вид женщина не за маникюром в местное захолустье пожаловала.

– Я здесь почти по делу. Вас как зовут, милая?

– Меня Светлана. А вас?

– А меня Лия.

– Надо же! Почему-то мне так сразу и показалось, что имя у вас окажется таким... благозвучным. Не Таней же вам зваться, в самом деле! И уж не Маней точно!

Света вытащила ее пальцы из ванночки, чуть просушила стерильной салфеткой и, уложив их себе на колено, принялась над ними колдовать – щипчиками, ножницами, пилочкой.

– А какое у вас дело, Лия? Может, я могу быть вам полезна?

Ей очень хотелось быть полезной! Очень! И от простого человеческого участия, и от скуки. И Лия осторожно спросила:

– В вашем селе должна жить одна воспитательница из Гагаринского детского дома. Зовут ее...

– Ленка, что ли?! Ох, господи! Стоило из-за нее ехать в такую даль! – перебила ее Светлана. – Вы меня извините, конечно, что перебиваю, но это такая... Такая тварь!!! Тварь в обличье ангела! Я когда приехала сюда с мужем, поначалу терялась в догадках, от чего это люди ее сторонятся. А потом, столкнувшись с ней несколько раз, поняла.

– И что вы поняли?

– Она... Она страшный человек, Лия! Такая вся беленькая и пушистая. Сиротка! Воспитывалась в детском доме. Потом училась по направлению. Глазки вовремя потупит. Слезу пустит... А так... Знаете, что про нее и про Шалого Ваньку говорят здешние?!

– Нет, откуда! – Лия изо всех сил сдерживалась, чтобы не чмокнуть Светлану в низко склонившуюся над ее руками макушку. Умница, а не девочка.

– Говорят, что у них любовь!!! – зловещим шепотом закончила Светлана и даже обернулась опасливо себе за спину.

– А что в этом такого... предосудительного? – Лия почувствовала легкий укол разочарования, не то, совсем не то рассчитывала она услышать. – Любовь... Он, что же, женат? У него трое детей?

– Скажете! – Светлана весело блеснула на нее озорными голубыми глазищами. – Какая может быть любовь у цыгана?! Собаки! Табор! Костер! Вот его любовь. А жены у него отродясь не водилось. И уж детей у такого чудовища тем более быть не может. А тут вдруг с Ленкой... Тут все село, будто улей гудело, неделю. Какие могут быть с этим чудовищем отношения?! А они вместе! Вместе на работу. Вместе с работы. И вечерами он у нее засиживается.

– А куда же администрация детского дома смотрела? – вспомнила Лия про суровую Зою Ефимовну, любящую в воспитательных целях сажать своих подопечных в карцер на цепь.

– А куда она может смотреть?! – Светлана просто задохнулась от возмущения. – Если все они у Ленки в доме оргии устраивают. И директриса эта чокнутая. И конюх этот, или дворник, кто там он у них, не знаю... Все в ее доме пасутся! А совсем недавно по деревне поползли слухи...

И Светлана вдруг испуганно умолкла, еще ниже склонившись над ее ногтями. Лия поначалу не уловила, с чего это словоохотливая девочка вдруг так неожиданно замкнулась. Но через минуту поняла. Дверь в салон с шумом отшвырнуло в сторону, и в помещение вошел он.

Почему Лия сразу поняла, что это Ванька Шалый? Потому что от него за версту несло цыганщиной, или оттого, что в руке у него был кнут? А может быть, оттого, что глядел он на Лию в упор бездонными, будто черные дыры, глазищами, и ничего доброго для себя она в них не увидела?

– День добрый, – поздоровался он неожиданно мягким голосом и прошел к другому креслу возле окна. – Побреешь, Светлана?

– Ага, – качнула та головой, не поднимая на него глаз. – Подождать только придется.

– А мне не к спеху. – Ванька Шалый широко и белозубо улыбнулся Лие и, вдруг озорно подмигнув ей, спросил: – Как дела, начальник?

Лия опешила. Откуда ему стало известно, что она...

Хотя он мог видеть ее, когда они с Гольцовым приезжали в детский дом. Не зря же неприятно колол затылок, когда она говорила с физруком и дворником в одном лице.

Уф, ну конечно, откуда же еще! Шалый все это время оставался невидимым, но по тому, как неожиданно умолкли собаки, нетрудно было догадаться, что он где-то рядом.

– У меня нормально, а у вас? – с вызовом обратила она на него изучающий взгляд. – С вами как, нормально?

Шалый не ответил. Он по-прежнему сидел, вытянув короткие ноги в высоких кирзовых сапогах и скрестив руки на единственной пуговице кожаной жилетки. Кнут так и остался зажатым между пальцами. Ему вот только красной рубахи не хватало и серьги в ухе – и один в один Яшка-цыган из «Неуловимых...». Те же смоляные кудри, разбросанные по плечам. Тот же невысокий рост. Смуглость лица и жесткость взгляда.

– Со мной? А что может быть со мной не так? – Шалый беспечно дернул сильными плечами и скривил презрительно темные губы. – У меня, как в Багдаде, все покойно.

– Ага! – Лия ни с того ни с сего возьми и подмигни ему. – И только мертвые по обочинам с косами стоят, так?

Вот дались ей эти «Неуловимые...». Шутить с кем вздумала! Со зверем!..

Шутка не удалась, это сразу стало понятно. Потому что Шалый вдруг сделался совершенно темен лицом, а на черные дыры его глаз медленно, будто шторки, опустились веки.

– Это про каких же мертвых речь, начальник?

– Тебе ли не знать, Ваня... – Лия качнула головой и дважды прищелкнула языком. – И про обочины районные не мне тебе напоминать. Вот здесь... – она ткнула пальцем в куртку на груди. – Имеется одно неопровержимое доказательство того, что... что ты все знаешь! А твой профессиональный удар прямо в сердце, Ваня... Я же была на бойне и узнала, каким ударом ты там забиваешь животных. Провести экспертизу и сличить для нас пара пустяков. Так что... Подумал бы о явке с повинной, Ваня...

Ее несло без тормозов, вот что это было! Она блефовала жутко. Не была она ни на какой бойне. И вспомнила об этом только что. А вдруг это неправда?! Что тогда?! Тогда Ванька наймет адвоката и обвинит ее в том хотя бы, что она предъявляет ему необоснованные ложные обвинения. А потом еще и Тишаков Сережа ей по шее надает за то, что испортила ему все.

Она же только что раскрыла перед возможным преступником все карты, дура!

Ведь если он и в самом деле преступник, да преступник с головой, он заляжет на дно. И тогда Тишакову уж точно никогда не раскрыть этого дела. А Санька, ее несчастный любимый Санька, так и останется сидеть в тюрьме.

У Шалого головы не оказалось. Той самой, в смысле, которая помогла бы ему начать соображать.

Он перепугался и озверел одновременно, она это поняла потому, как судорожно он впился пальцами в кнут. А потом...

Все случилось так внезапно, что осознать, что же именно произошло, Лия сумела, уже сидя в своей машине.

Запомнилось только, как сильно завизжала Светлана, отброшенная носком его сапога к дальней стене. И еще, как стало больно от его пальцев, вцепившихся ей в волосы.

А потом он зашипел ей на ухо. Точно так! Он приказал ей аккуратно подниматься с кресла и медленно двигать к ее машине. Она поднималась и в самом деле очень аккуратно. Нож... Тот самый нож, которым Шалый, возможно, убил и Филиппа Ивановича, был плотно приставлен к ее горлу.

Что она наделала?! Что наделала?! Он же сейчас ее вывезет за деревню и убьет! И зароет в ближайшем овраге. А то и зарывать не станет, просто бросит на съедение волкам. А потом вернется и убьет Светлану. Хотя Светлану он убить побоится, у той муж Глава! Он заступится. Это за нее – за Лию – заступиться некому. Она совсем, совсем одна... А Шалый просто-напросто возьмет и скроется. Мало ли таких мерзавцев бегает по стране?!

– Заводи машину! – приказал Шалый, шумно дыша у самой ее щеки, и, поганец такой, взял и лизнул ее в шею. – Поезжай, начальник, развлечемся.

– К-куда ехать?! – Ее передернуло от его языка, и от дыхания его, отдающего чесноком и табачищем, мутило тоже. Чего уж было говорить про страх, сковавший и руки, и ноги.

– Давай за деревню поезжай, там и побазарим, что за доказательства у тебя во внутреннем кармане твоей модной курточки.

Она и поехала. Медленно ехала, и сколько ехала – минут пять не больше – столько молилась. Молилась, чтобы свершилось что-нибудь невероятное. Ну пускай у ее машины мотор заглохнет, господи! Или колесо вдруг взорвется, а! Взорвалось же однажды прямо посреди оживленной трассы, когда она возвращалась с дачи от Филиппа Ивановича. Чудом тогда в кювет не улетела. Затормозила юзом и сидела потом, не в силах отдышаться и оторвать руки от руля. Сколько тогда народу собралось вокруг нее! Вот так бы сейчас, а! Глядишь, и сбегутся со всех сторон...

Мотор не заглох. Колесо не взорвалось. И землетрясения не случилось, и града размером с голову. И они благополучно выехали за село и помчались в сторону детского дома. Правда, не доехали. Где-то посередине пути Шалый приказал ей затормозить и вылезать из машины.

Лия выбралась и поежилась от странного холода, сковавшего тело. Странный был холод, а ведь солнце жарило, разогнав облака. Ветра почти не было. И березовая посадка, та самая, вдоль которой они не так давно путешествовали с Гольцовым, приветливо перешептывалась подсохшими листьями, отливающими медью.

– Ну что, сучка ментовская, здесь тебя кончить или дальше поедем?!

Шалый вышел из машины и сделал шаг по направлению к ней. Нож так и оставался в его правой руке. А в левой у него был кнут, которым Ванька сейчас легонечко поигрывал.

– А чего же дальше? Давай здесь! Только ночи бы дождаться. Вдруг кто поедет, что тогда? А ночью... Ночью тебе же привычнее. – Как она все это выговорила, одному богу было известно. Сама говорила, а сама пятилась от него. – Ты же со своей бандой ночами промышляешь. Бедных старух убиваешь.

– Ну, убиваю, и че! – Шалый цинично заржал, сокращая расстояние между ними вдвое. – Убиваю! А знаешь почему?!

– Почему? – Все, дальше пятиться было некуда, ее спина уперлась в ствол березы.

– Потому что ненавижу этих старух поганых. Молодым жить! Молодым деньги зарабатывать. Почему какая-то старая карга должна грабить государство, а?! Лучше бы пацанам этих денег! Видала, какая нищета в детдоме? То-то же... А эти старые мрази живут и живут, живут и живут. На уколах, таблетках, которые им государство тоже бесплатно должно выделять. Несправедливо!!!

Последнее слово он произнес по слогам и резко отвел руку с ножом назад.

Сейчас он ее убьет, поняла Лия как-то вдруг и сразу. Убьет, и все сразу закончится для нее. Солнца этого мягкого сентябрьского уже не будет никогда. И неба, сияющего промытой дождем голубизной, не будет. Он ее убьет и оставит лежать возле березового ствола. Кровь медленными толчками будет вытекать из ее раны и...

Тишаков! Сережа! Ну, какая же умница, господи!!! Не иначе ее молитва, пускай и с опозданием, но была услышана.

Их было трое: Тишаков и с ним еще два здоровенных плечистых парня. Они вынырнули, будто из-под земли. Потом уже поняла, что повыскакивали все трое из оврага, что кромкой тянулся вдоль распаханного поля. Все произошло быстро и почти бесшумно. Один, подлетев, ловким захватом вывернул Шалому руку, второй подсек его под коленки. А Тишаков осторожно носовым платком вытащил у поверженного на землю Ваньки из руки нож и, тут же упаковав в целлофановый мешок, сунул его во внутренний карман форменной куртки.

– Ты откуда?! – выдохнула Лия, вытаращившись на Шалого, который с визгом извивался сейчас у ее ног на земле.

– Оттуда, Лия Андреевна! – зло выпалил Тишаков, вытирая рукавом пот со лба. Тут же плюнул в сторону Шалого и приказал ребятам: – Уберите эту мразь низкорослую отсюда! Видеть не могу. Нагляделся за неделю на его художества... Недоросток!!!

– Так ты... Ты следил все это время за ним? – Лия переводила безумный взгляд с Тишакова на спины ребят, уводивших Шалого куда-то в сторону.

– Следил! А что было делать?! Приходилось следить! А если бы не следил, вот представляете, что он с вами сейчас бы сделал, а?! Ох, Лия Андреевна, что вы вытворяете, а?! Как увидал на улице вашу машину, так едва в обморок не упал! – пожаловался ей Тишаков со скорбной гримасой.

– И все же позволил ему вывезти меня за город, да, Сережа? – догадливо хмыкнула Лия, обессиленно сползла по стволу дерева на землю и закрыла лицо руками. – Я прощаю тебя, Сережа! Прощаю, потому что все это ради Саньки. Только ради него одного...

– Да не ловил я его на живца, вы чего!!! – возмутился тут же он и, с хрустом приминая сухие ветки, опустился на землю рядом с ней. – Мы пока машину завели, пока за вами следом раскочегарились. Сами знаете, какой техникой нас снабжают. То карбюратор, то радиатор барахлит. Потом пришлось машину чуть дальше оставлять. Шум мотора его спугнул бы. Как вы свою заглушили, так и мы следом. Пока добежали. Не думал я, конечно, что он так выдаст себя. Нервы, видимо, не выдержали.

– А что наша гувернантка, как поживает?

– Гувернантка-то? Хм... Теперь, наверное, уже кается. Мы втроем следом за вами. А к ней еще двое пошли. Ведь мы как раз сегодня и собирались их брать. На совсем чуть-чуть вы нас опередили. Засветилась наша Елена Пална, предложив одному из односельчан кожаные ботинки, принадлежащие прежде одному из убитых. А Санька ваш, дурачок, из-за нее молчал. Считал ее хорошей. О безопасности ее пекся, боялся, что цыган ее порежет, если он их выдаст. В тот день в столовой, когда узнал, что они новое преступление готовят по соседству с вашей дачей, помчался туда не столько из-за вас, сколько из-за Елены этой прекрасной. Дрянь... Лживая подлая дрянь...

– Все ясно... Засветилась, значит. Подперло, наверное. Деньги понадобились, – сунув руки в карманы куртки, она поежилась. – Колотит всю, не могу!

– Это нервное, – Тишаков достал из другого кармана маленькую плоскую фляжку. – Хлебнете? Коньяк. Хороший, между прочим.

– Давай...

Она припала к крохотному горлышку и сделала два обжигающих крупных глотка. Вернула фляжку Сергею и несколько минут шумно дышала, вытянув губы трубочкой.

– Щас будет все нормалек, Лия Андреевна. Щас кровь побежит по жилам. Напряжение отпустит... И минут через десять поедем домой.

– Не домой, Сережа! – Лия быстро встала на ноги и отряхнула джинсы от мусора. – В тюрьму мы поедем, понятно?! Опасности, той самой, что ты так боялся, теперь не существует.

– Иванов настучал! – ахнул Тишаков.

– Не настучал, а встал на твою защиту. – И она вдруг совершенно неожиданно для самой себя поцеловала в щеку. – Спасибо тебе, Сережа! Хороший ты!

– Слава богу, что вы хоть это поняли, – проворчал он, но улыбнулся при этом вполне довольно. – Поехали, что ли. Пора нам...

Глава 20

Она опоздала! Она опять опоздала!!!

Она, как в прошлый раз, приехала забирать его, Саньку своего непутевого, а его уже не было. Только в прошлый раз это был детский дом, а теперь тюрьма, но какая разница! Санька-то снова исчез!

– Я... Я никогда тебе этого не прощу, Тишаков!!! – едва шевельнув побелевшими от горя губами, прошептала она, выходя из дежурки. – Никогда!!! Снова ты!!! Опять ты помешал!!! Почему всякий раз ты стоишь на пути между ним и мною!!! Господи, вот где мне теперь его искать?!

Не дожидаясь невнятного ответа Тишакова, Лия заплакала и побрела к своей машине. Как ехала по городу, и сама не знала. Для чего-то то и дело включала дворники. Потом соображала, что не могут те размазать ее слезы по ветровому стеклу, и отключала. А затем, когда дорога вновь начинала плыть и изворачиваться от влаги, наплывающей на глаза, вновь дергала рычажок, приводя дворники в движение.

Сумасшедшая!!! Последний ум растеряла на районных дорогах!

В гараж въезжать не стала, оставила машину на стоянке. И помчалась потом, задыхаясь от горя, через две ступеньки к себе домой. Лифт оказался на профилактике.

Вдруг он там – ее Санька! Вдруг он все же пришел к ней и сидит теперь на пороге ее квартиры и ждет!

Не ждал!!!

Никто ее не ждал. Повиснув на перилах, она с трудом переводила дыхание и все смотрела и смотрела на аккуратный прямоугольник своей двери.

Ну почему?! Почему его здесь нет?! Где он теперь?! Почему же у нее все так нескладно?! Ничего не выходит, ничего не клеится. Не получается и не складывается у нее быть ни матерью, ни женой. И огонь в камине Гольцова будет полыхать не для нее. И звать к ужину ей будет некого. И Санька... Господи, его-то зачем у нее забрали!..

Лия вошла к себе, хлопнула дверью и, привалившись к ней спиной, разрыдалась.

Рыдала так громко, так долго и так отчаянно, что едва не пропустила телефонный звонок. Ринулась в гостиную, едва не расшибла себе лоб об угол.

– Да!!! Да, говорите!!! – проорала она сиплым от слез голосом.

– Привет! – просто так, буднично, будто только что вышел из ее дома за газетами, проговорил Гольцов. – Чем занимаешься?

– Я?! Я реву, чтобы ты знал! Реву белугой от горя, вот так! – и для убедительности она громко всхлипнула.

– А-аа, а что за горе у тебя, можно узнать? – Он точно улыбался сейчас, она это просто видела, впитывая по буквам его голос.

– Можно узнать! Можно! Теперь все можно! Горе у меня такое: все-все меня бросили. И ты! И Санька бросил! Его освободили, а он снова в бега. Ты освободился от подозрений и тоже в бега. А я... – Лия громко хлюпнула носом. – А я осталась одна. И эти чертовы блинчики, которые тебе так понравились, мне больше печь некому! И ты меня обманул... Бросил меня... А я тебя люблю, понял!!! И тебя люблю, и Саньку, а вы все меня бросии-или-ии...

Она бросила трубку на аппарат, потому что ни слышать ни говорить уже ничего не могла. И сняла ее лишь минут через пять, и то из-за того скорее, что тот трезвонил не переставая.

– Да!

– Наконец ты это сказала, дорогая! – Гольцов точно улыбался, теперь уже в открытую. – Ради такого признания стоило даже помотать тебе немного нервы... А то ведь и не дождался бы. Уж прости меня!

– Ах, ты!!! – Она даже замахнулась на него, будто бы он мог ее видеть сейчас.

– Ага! Гад я, знаю. Но ты меня любишь, и это все меняет. Так что, лапунь, нам долго тебя еще ждать?

– К-кому нам? Где ждать?!

Ну, конечно!!! Конечно, как она могла думать по-другому!!! Ведь допускала эту мысль, просто боялась надеяться.

– Нам с Санькой, кому же еще, – хмыкнул довольный жизнью и собой Гольцов Дмитрий Игоревич.

– А вы где?

Лия тут же, забывшись, рванула из комнаты, зацепилась шнуром за угол столика и едва не разбила телефонный аппарат. Вовремя поймала, судорожно пристраивая на прежнее место.

– Где вы, черти полосатые?! Убью, приеду!!!

– Мы, дома, Лиечка моя. Мы дома!

– Мы дома, ма! – с щенячьим восторгом провизжал ей в самое ухо Санька, который так спешил стать взрослым. – Мы с Димой дома оба! Тут клево, ма! Даже бассейн есть, прикинь, ма!!! Приезжай быстрее, я скучал!

Ее ждут?! Господи, поверить страшно! А не верить еще страшнее!

Ее ждет семья? Точно ведь! И у нее теперь есть семья? Ну да, есть вроде. А она-то думала, глупая, что не потянет, не сумеет и не способна!

Все не так... Все просто отлично... Так все здорово, что снова плакать хочется. Но теперь уже от счастья...

Content

Галина Романова
Любвеобильный джек-пот

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20