Галина Романова

Мужей много не бывает

Часть I

Глава 1

Семен Незнамов появился в моей жизни не вдруг и не сразу. Как говорится, сначала было слово...

– Девушка, у вас свободно? – Обворожительно улыбаясь, высокий молодой человек стоял возле моего столика в рабочей столовой и в нетерпении подрыгивал левой ногой. Такое нетерпение было вполне объяснимо, так как тонкий пластиковый поднос в его руках прогибался под тяжестью тарелок.

– Пожалуйста, пожалуйста, – последовало мое меланхоличное. – Свободны аж все три места.

Он поблагодарил меня кивком головы и с облегчением обрушил поднос на стол.

Так, так, так... Не знаю, как насчет других достоинств, но отсутствием аппетита молодой человек явно не страдал. Двойной борщ. Салат. Картофельное пюре с парой бифштексов. Стакан сметаны. Три сырника. Стакан кофе и булочка, размерами своими сильно смахивающая на половинку обычного батона.

Парень ловко освободил поднос от тарелок и, сунув его в руки проворной уборщицы, пододвинул к себе тарелку с салатом. Пара минут – тарелка пуста. Столь же быстро были поглощены и все остальные блюда комплексного обеда. Одним словом, пока я уныло ковыряла вилкой в гречке с малюсенькими кусочками мяса, гордо именуемыми «гуляшом по-столичному», молодой человек все съел.

– Нет аппетита? – сочувственно поинтересовался он, откусывая булочку и запивая ее кофе. – Бывает... А готовят, кстати сказать, совсем неплохо. По роду своей деятельности часто в разъездах, есть с чем сравнить. Кухня хорошая...

Пока он с набитым ртом пытался пробудить у меня хоть какой-нибудь интерес к содержимому моих тарелок, которое осталось почти не тронутым, я принялась внимательно рассматривать парня.

На вид ему было лет тридцать, может, чуть больше. Высокий. Гибкий. Плечи в меру широкие. Руки под короткими рукавами легкой рубашки мускулистые. Обычное лицо с выдающимся подбородком, раздвоенным ямочкой. Многие дамы считают это признаком мужественности и сексуальности. Я же считаю такой подбородок свидетельством ослиного упрямства и непомерных амбиций. Губы яркие и капризно изогнутые, что опять-таки подтверждало мое мнение об очевидной настырности данного типажа. Нос с едва заметной горбинкой. Такой, знаете ли, голливудский профиль, вдохновляющий некоторых особ на романтические грезы о соответствии подобного размера носа некоторым параметрам других мужских достоинств. Ошибочное, скажу я вам, утверждение, не нашедшее подтверждения в широких массах. Глаза темные. В точности рассмотреть их цвет мне не удавалось, так как пристальное внимание с моей стороны могло быть истолковано превратно, но то, что взгляд их был добрым, меня приятно удивило.

Позднее, вспоминая эти первые минуты нашей встречи, я долго пыталась понять, чем же все-таки взял меня этот парень? Чем сумел так приворожить? И ответ в конечном итоге сводился всегда к одному – секрет заключался в его глазах. И даже не столько сами глаза, сколько этот его взгляд. Этакая смесь снисходительного понимания и безграничной сердечности... Она мгновенно западала в душу. Она переворачивала там все, вызывая трепетное желание прильнуть к его надежному плечу и крепко зажмуриться. И ведь плечо его отчего-то сразу стало казаться надежным. И руки сильными и верными...

Любовь с первого взгляда, скажете вы – и ошибетесь. Нет, не было никакой любви ни с первого, ни со второго взгляда. А вот желание довериться ему – да! Оно рождалось где-то в области сердца, приятно расслабляя и отпуская вожжи природной настороженности. Все недоверие, выкормленное и выпестованное годами, начало плавиться и испаряться под его взглядом. Дышать вдруг стало легко, а ведь каких-то пять-десять минут назад горький удушающий комок стоял в горле. Помещение заводской столовой перестало казаться душным и смрадным, я начала улавливать приятные запахи свежеиспеченной сдобы и кофе. Гомон посетителей перестал раздражать, а губы отчего-то упорно не хотели складываться в горестную скобку, растягиваясь в глупой (как мне тогда казалось) улыбке.

– У вас что-то случилось...

Он не спросил, нет. Он сказал это с твердой уверенностью, будто всю жизнь только тем и занимался, что отлавливал дамочек вроде меня и ставил им диагноз: глупая гусыня, неудачница с непомерной тяжестью на сердце от чужого предательства. И хотя предательство по отношению ко мне на сей раз совершил не человек, а судьба-разлучница, сделавшая меня в одночасье вдовой, я все равно чувствовала себя обманутой.

– Мой муж...

Голос мой предательски дрогнул при этих словах, я была не в силах закончить фразу, словно давая возможность этому милому молодому человеку поупражняться в проницательности. Он не подвел и на сей раз.

– Он умер?

Не бросил, не предал, не изменил. Он не предположил ничего из перечисленного. Просто и кратко: умер, и все. Полувопрос, полуутверждение с сочувственным покачиванием головой и скорбным светом, льющимся из темно-зеленых глаз (мне все же удалось рассмотреть их оттенок).

Я подтверждающе кивнула, и горестный комок вновь возник у меня в горле. Почти тут же вилка выпала из моих ослабевших пальцев, тихонько звякнув о столешницу. И тут же мою руку накрыли его пальцы.

Господи, что за наваждение?! Пальцы как пальцы, не длинные и не короткие. Одним словом, самые обычные. С крепкими розовыми ногтями, подстриженными, может быть, излишне коротко. Ничего же особенного не было в его руках. Отчего же так мгновенно потеплело на душе?! Откуда это неповторимое ощущение покоя?!

«Парень обладает даром воздействия на психику! Очнись! Идиотка! – опасливо заворочалась в моей голове природная осторожность. Я попыталась вернуться в уже привычное состояние скорбящей вдовы. – Сейчас же убери руку со стола и беги отсюда!»

Ага, как же! Моя осмотрительность в вопросах знакомства с представителями противоположного пола, предательски вильнув хвостом, ускакала в неизвестном направлении и бесследно исчезла. Начни он сейчас выворачивать мне душу вопросами, вызывать на откровение, я без зазрения совести вытряхнула бы ему все без утайки. Но мальчик – надо отдать ему должное – расходовал свой дар весьма разумно. Легонько сжав пару раз мою онемевшую кисть, он убрал руку и, слегка дернув уголками губ в подобии улыбки, успокаивающе промолвил:

– У вас все будет хорошо!

– Правда? – недоверчиво приподняла я брови, внутренне прислушиваясь к тому, с каким оглушительным звоном вдребезги разлетается неповторимая атмосфера гипнотического оцепенения.

– Вот увидите! – Он многообещающе улыбнулся. – Может быть, сначала будет еще хуже, чем сейчас, но потом... Потом все будет просто отлично! Вы будете очень счастливы!!!

Ответить ему что-либо я не успела. Входная дверь распахнулась, впуская в столовую молоденькую девушку. Длинные стройные ножки, едва прикрытые коротюсенькой юбчонкой. Высокая грудь, натянувшая до невозможности трикотаж малюсенькой маечки. Длинные гладкие волосы цвета льна, с короткой челкой над небесно-голубыми, распахнутыми навстречу всему живому глазами. Глаза ее заметались по залу столовой. Было ясно как божий день, что она кого-то ищет, поскольку внешность ее совершенно не вязалась с атмосферой этого обеденного зала.

Наконец взгляд ее остановился на парне, сидевшем напротив меня и так же, как и я, внимательно смотревшем на вошедшую нимфу. Они узнавающе улыбнулись друг другу. И, позабыв обо всем, а обо мне в первую очередь, молодой человек кинулся ей навстречу. Девушка тут же вскинула руки ему на плечи, припечаталась к его щеке поцелуем, и, впустив в душноватую атмосферу рабочей столовки струю ароматного майского воздуха, они скрылись за дверью.

Я легонько потрогала кончик своего носа, пытаясь угадать: остался ли на нем след от ощутимого щелчка, что с насмешкой отвесила мне гадюка-судьба, и, подхватив свою плетеную сумочку, поволоклась к выходу.

Пряный воздух жаркого майского дня обволакивал ароматом цветущих садов, делая течение мыслей вялым и податливым. Они плавно блуждали по извилинам, пробуждая совершенно ненужные и неуместные в данной жизненной ситуации фантазии. Они будоражили, тревожили, теребили запретное. Сопротивляться этим незримым миражам сил не было, а они все разрастались и множились, заставляя сердце трепыхаться пойманной птицей. Кончилось это тем, что, вернувшись домой и с силой захлопнув за собой входную дверь, я упала ничком на бывшее когда-то супружеским ложе и разразилась горькими слезами. Определить природу своих слез я, правда, затруднялась, хотя и таращилась дольше обычного на фотографию покойного супруга, висевшую на стене напротив. И если раньше (буквально вчерашним вечером) его печальная полуулыбка, выхваченная маститым фотографом, перехватывала мне дыхание, то сейчас удушье вызывали иные причины.

Мне потребовался весь остаток дня и добрая половина ночи, чтобы, не кривя душой, признаться-таки самой себе: причина моего неуемного горя в нем. В том самом молодом незнакомце, что так необдуманно пообещал мне счастливое существование в будущем. И если уж быть до конца откровенной, то не в нем, а в том, что он не был рядом со мной. И вот как только эта самая мысль посетила меня, я поняла, что лишилась покоя основательно и надолго...

Глава 2

– Родная моя, – ласково шептал мне кто-то голосом покойного мужа. – Ты поспи немного, а через пару дней мы сядем с тобой на самолет и улетим далеко-далеко. Там нас с тобой никто не достанет. Мы будем удить рыбу. Ходить по утренней и вечерней росе босиком и питаться ягодами и сладкими кореньями. Мы будем любить друг друга с неистовством и бесстыдством первобытных. Иди ко мне, мой славный человечек.

Я протянула навстречу ему руки и... едва не грохнулась с кровати.

Боже! Это был сон! Это был всего лишь сон, который повторялся последние одиннадцать месяцев с изматывающим душу постоянством. И что самое главное, эти слова были им произнесены на самом деле незадолго до смерти. Это не был вымысел моего ошалевшего от горя сознания. Мы ведь на самом деле собирались лететь с ним на юг. Был у него друг или родственник его друга (не помню точно), имеющий хижину где-то в горах. Он частенько сдавал ее людям, которые вроде нас с супругом устали от городской сутолоки и постоянного присутствия огромного количества людей в их жизни.

Отдых не получился.

Меня закрутили дела текущие, и супругу пришлось лететь одному. Провожая его в аэропорт, я нетерпеливо поглядывала на часы, боясь пропустить внеочередное совещание у генерального спонсора моего рискованного проекта. Аркаша заметил мое нетерпение и с плохо скрытой обидой пробормотал тогда:

– Ладно, поезжай на свое совещание. Дела бездомных ребятишек куда важнее, чем я...

– Ну что ты, милый!!! Как ты можешь?! Ты же знаешь, что это не так!!!

Мое возмущение было совершенно непритворным, и он тут же уловил это. Бережно взял мое лицо в свои ладони. Пристально, пожалуй, даже слишком пристально рассматривал его несколько минут и, нежно приложившись губами к моим губам, прошептал:

– Ты такая красавица у меня... Просто страшно оставлять тебя здесь одну...

– Я прилечу к тебе при первой возможности, Аркаша! – пообещала я, в глубине души проклиная одного из местных нуворишей, вдруг решившего прервать свой отдых в Ницце и вплотную заняться благотворительностью, сократив время своих раздумий аж на целый месяц. – Как только что-то прояснится, я тут же...

– Витуля, детка, ты же знаешь, что этого не будет. – Аркаша осторожно поглаживал мой левый висок большим пальцем правой руки. – Ты сейчас окунешься в дела с головой. Ты будешь землю рыть, лишь бы оттяпать у этого мецената кусочек побольше. Мне ли не знать, как ты болеешь душой за малолетних наркоманов, бродяг и прочих отщепенцев.

Он тяжело вздохнул, ожидая моего возмущенного возгласа по поводу столь нелестной характеристики моих подопечных. Но я промолчала. Его печаль была столь очевидна, столь неприкрыта, что вменять ему в вину этот всплеск ревности мне не захотелось. Я просто обняла его покрепче, поцеловала и, как только объявили посадку, легонько подтолкнула:

– Иди уже, а я следом. Обещаю вылететь через неделю. Что бы ни случилось, я прилечу. И все будет так, как ты говорил: и рыбалка, и прогулка босиком по росе, и наша с тобой любовь. Ступай, милый, ступай.

– Обещаешь? – Он недоверчиво обернулся, остановившись на полдороге. – Через неделю?

– Через неделю...

Я вылетела ровно через семь дней, но не потому, что освободилась-таки наконец и сумела выцарапать из плотного рабочего графика время для отдыха. Нет. Я летела для того, чтобы забрать тело моего мужа, который скоропостижно скончался от инфаркта.

Проанализировать сейчас, что я чувствовала тогда, я бы не смогла, даже если бы очень захотела. Нескончаемая вереница автобусов, машин, людей. Объятия друзей, их скорбные слова, сочувственные приветствия, нелепые вопросы на тему «как это могло случиться».

Боже, я думала, что это никогда не закончится. Что этот кошмар, начавшийся ранним утром страшной телеграммой, будет продолжаться вечно. Что все эти люди, плотным кольцом обступившие меня в те дни, наивно полагая, что так для меня будет лучше, никогда не оставят меня одну. Не дадут остаться наедине с моим горем.

Вот тут я заблуждалась вторично. Толпа друзей схлынула сразу после поминального обеда в день похорон, решив, что все приличия соблюдены и пора бы, как это говорится, и честь знать. Еще через три дня разъехались все близкие и дальние родственники, и я осталась в огромной пустой квартире совершенно одна...

Печально вздохнув, я откинула край стеганого атласного одеяла и нехотя сползла с кровати. Огромное зеркало, занимавшее двухметровое пространство между окном и дверью, тут же услужливо представило мне отражение моей помятой физиономии с темными полукружьями под глазами. Спутавшиеся волосы тусклыми прядями рассыпаны по плечам. В глазах пустота, взгляд начисто лишен даже признаков выражения. Губы почти бесцветные. Руки слегка подрагивают. Ноги с трудом ступают по ковру – следствие вчерашней пешей прогулки в туфлях на высоких каблуках.

Н-да, мать... Это тебе не восемнадцать и даже не двадцать пять... Это уже почти на десяток выше...

Как-то некстати в памяти всплыл облик вчерашней белокурой нимфы, вся внешность которой даже не кричала, а просто вопила о молодости и здоровье. Казалось, ткни ее пальцем, и тут же брызнет живительный эликсир этой самой молодости, за которым и стар и млад готовы лететь сломя голову. Стоило мыслям вильнуть на эту запретную стезю, как перед глазами возникло лицо ее спутника.

Интересно, как его зовут? И сколько же на самом деле ему лет? И неплохо бы узнать, чем он занимается. Что-то такое он говорил о вечных разъездах... Может быть, стоит позвонить Лидке и поспрашивать? Неспроста же он околачивался в этой столовке. Туда не каждый приезжающий в город спешит попасть, а попадают обычно те, кто в силу своей профессиональной деятельности пересекается с этим заводом, где уже двадцать лет изготавливают керамическую посуду. Кстати, не такого уж плохого качества и совсем недорогую.

Меня так вот просто нужда туда всякий раз загоняла. Нашему реабилитационному центру позарез была нужна новая посуда, потому как мои подопечные были людьми импульсивными и неосторожными, и первое, что страдало в момент их разгоряченных дебатов, была, конечно же, посуда. Покупать посуду в магазине – слишком дорого, а на заводе тарелки с кружками мне отдавали почти даром. То у них там случался брак, то какая-нибудь уценка, то просто невыполнение плана поставок, и сбытовики рассовывали свою продукцию направо и налево.

Одним из таких инициативных сотрудников, быстро скользнувших на новые рельсы современного хозяйствования, и являлась моя давняя подруга. Полная невысокая хохотушка Лида, одевающаяся в немыслимых размеров старомодные блузки, располагала к себе с первой минуты. Со второй вы были готовы посвятить ее во все свои тайны, включая периоды овуляции и сексуальной холодности вашей супружеской половины. С третьей вам начинало казаться, что эту женщину вы знали всю свою жизнь. Ну, а на четвертой вам неизменно хотелось поскорее избавиться от ее назойливого присутствия. Именно этот последний фактор и мешал мне осуществить почти созревшую идею расспросить Лидку о незнакомце. Но колебания колебаниями, а рука сама собой уже снимала телефонную трубку и привычно набирала нужный номер.

– Отдел сбыта акционерного общества «Керамика», – пропел мелодичный Лидкин голосок, по которому никогда не заподозришь, что в его обладательнице сто двадцать килограммов живого веса. – Слушаю вас...

– Привет, Лидуш, это я.

Она привычно ахнула и, тут же переключив телефон на другую линию, принялась нести положенный светский бред о здоровье, природе и погоде, которая просто шепчет... и так далее. Когда весь ее обязательный словесный приветственный запас поиссяк, она добавила интригующих ноток в голос, сделав его на редкость сексуальным (вот уж кому работать на линии сексуальных услуг по телефону, так это ей, ей-богу!), и тихо пробормотала:

– Ваша загадочная персона, уважаемая, была вчера замечена в непосредственной близости от одного молодого интересного... Ну что «Лидия Анатольевна»?! Что?! Ни одного горшка продать не можете без меня, елки-палки!.. Витуля, я тебе перезвоню.

Она отключилась, оставив меня сидеть в кресле с горящими щеками и растревоженным любопытством. Вот тебе раз... Оказывается, я поторопилась со звонком. Лидия и сама бы созрела через час-другой, а теперь нужно высасывать из пальца причину своего утреннего вмешательства в ее напряженный рабочий ритм. Ежели такое раньше и случалось, то по очень уж важной причине, а тут...

Но Лидка, как оказалось, пропустила сей факт мимо сознания, зациклившись на моем вчерашнем собеседнике.

– О чем вы разговаривали? Он так мило тебе улыбался, дорогая!.. Я бы на твоем месте...

И так далее и тому подобное. Из каждого ее слова сочилось неуемное любопытство и искреннее желание спарить меня хоть с кем-то, лишь бы избавить от бессмысленного прозябания в одиночестве.

– Ну?! – требовательно воскликнула она минут через десять. – Чего притихла?! Ты вообще слушала меня или нет?!

– Слушала, конечно, – с легким смешком ответила я. – Но мало что поняла.

– Нормально, нет?! – возмущенно фыркнула подруга. – Я для кого тут распиналась десять минут кряду? Ты хоть поняла, какая рыба тебе в сети идет?

– Хочу внести ясность, Лидок, – как можно строже вторглась я в ее возмущенный лепет. – Во-первых, никто никаких сетей не расставлял. Во-вторых...

Что могло быть «во-вторых», я никак не могла придумать, потому как молодой человек действительно обладал всеми достоинствами, необходимыми для того, чтобы скрасить чье-то одиночество.

Тридцати трех лет от роду, Незнамов Семен только что вернулся из длительных скитаний по странам дальнего зарубежья, имея вполне твердое намерение осесть на нашей грешной, но богатой талантами земле и обзавестить семейством. То ли ему достался в наследство дом, то ли квартира, я, если честно, из сбивчивого повествования Лидки не уловила. Но сведения о том, что молодой человек жилплощадью был обеспечен, сомнению не подлежали.

Вторым и совсем немаловажным фактором, идущим ему в актив, был тот, что Семен абсолютно не нуждался в средствах. Шикарная машина, за рулем которой он прибыл в наш город, и огромная фура с тремя контейнерами его вещей, следовавшая за его джипом, свидетельствовали о том, что парень упакован под завязку.

Ну и, наконец, последний и, пожалуй, самый весомый аргумент в его пользу – Семен Незнамов был дьявольски хорош собой. Он был не из тех красавцев, при виде которых останавливается дыхание и подкашиваются ноги, нет. Самые обычные, казалось бы, глаза, нос, рот, подбородок. Но вот обаяние этих самых глаз... н-да. Этим господь его не обделил, это точно. Сила его взгляда лишала воли и способности мыслить здраво. Звук его голоса убаюкивал, успокаивал, делая все происходящее несущественным. Что уж говорить о молодых наивных девчонках, если я сама – женщина с вполне уравновешенной психикой и здоровым цинизмом по отношению к жизни вообще, а к мужчинам в частности – после десятиминутного общения с ним воспылала нездоровыми фантазиями на тему: «Ах, что могло бы быть, если бы он?..»

– Что во-вторых? – вкрадчиво поинтересовалась Лидия, озабоченная продолжительностью паузы в телефонной трубке. – Ты не договорила, дорогая.

– Да ничего, Лид. Не знаю я, что во-вторых. Но умом чувствую, что от этого парня нужно держаться подальше.

– Умом? – недоверчиво хмыкнула все понимающая подруга. – А сердцем, Витуля? Как насчет твоего сердца?

Сердце...

Лично мне казалось, что оно разбилось вдребезги после смерти Аркаши. Разорвалось на тысячу мелких кусочков. Почти год у меня в груди не утихала щемящая боль от невозвратимой потери. И стоило ли сейчас, когда боль эта стала понемногу отпускать, пытаться подвергать измученное сердце новому испытанию?

– Витуля, – ласково пропела Лида, сильно чем-то загромыхав. Должно быть, от нетерпения она так ерзала на стуле, что страдалец не выдержал и разломился. – Ну чего ты? Боишься?

– Боюсь, Лида! Еще как боюсь! – еле слышно проворчала я, поражаясь собственной смелости. – К тому же этот мальчик был не один. Его увела молоденькая девчушка, и не думаю, что мои шансы...

– А вот тут ты ошиблась, дорогая! – победоносно воскликнула подруга, выдергивая козырной туз из рукава. – Стала бы я тебе голову морочить, кабы не его интерес к твоей персоне. Стоило ему обосноваться в своем кабинете... Кстати, я тебе еще не сказала, что он наш новый начальник отдела маркетинга? Так вот, стоило ему там обосноваться и перекинуться со мной парой неформальных предложений, как он тут же...

– Рассказывай! – возмущенно перебила я ее. – Зная тебя, нетрудно предположить, что ты сама подвела его к этой теме! Лидка, признавайся!

– Ну ладно, ладно, каюсь. Был такой шкурный скачок в разговоре с моей стороны, был. Но он сам мгновенно так оживился!.. Принялся выспрашивать о тебе. А под занавес попросил познакомить вас поближе. Представляешь?!

– Нет! – выдохнула я испуганно и положила трубку.

Этого я не представляла. Ну... может быть, самую малость. На том безобидном уровне, из которого ничто и никогда не должно проистекать или повлечь за собой нечто обязывающее.

– Бред! – остановила я себя, не желая кривить душой. – Полнейший бред! Признайся наконец, что ты хочешь этого молодого человека, как никого и никогда не желала!

И вот стоило мне произнести это вслух, как ход моих мыслей упорядочился и я пришла к неожиданному заключению: кажется, я влюбилась.

Влюбилась осознанно, серьезно и, как мне тогда казалось, на всю жизнь. А поскольку интерес к моей персоне у Незнамова все же присутствовал (если верить словам все той же Лидии), то пытаться задушить в себе столь неожиданно вспыхнувшее чувство я поостереглась.

«Пусть будет так, – решила я с каким-то непонятным трепетным душевным беспокойством, от которого мне вдруг захотелось загорлопанить во всю силу легких. – Пусть это все же свершится! Время покажет...»

Как оказалось впоследствии, временем Незнамов очень дорожил и тратить попусту его не собирался, о чем мне прямо и заявил уже при третьей нашей встрече.

Проходила она, как и две предыдущие, при огромном скоплении народа, то бишь в директорском кабинете их славного предприятия под названием «Керамика». И встреча эта именовалась не как-нибудь, а совещанием по решению вопросов, касающихся спонсорской поддержки нашему реабилитационному центру. Мы, как и в первых двух случаях, сидели с ним рядом. И фразы, которыми нам удавалось обмениваться, сводились к тому, чтобы благодарить друг друга за оказанную любезность, например:

– Ах, мой карандаш, кажется, закатился под стол!

– Возьмите мой, пожалуйста.

– Спасибо.

– Пожалуйста...

Или:

– Что он только что сказал?

– Кажется, что-то о срыве плана мая месяца...

– Все понятно...

– Более чем... Времени жаль... Очень жаль времени. Нельзя его расходовать так бездумно!..

Вот, пожалуй, и все общение, которым подпитывались мои эмоции на протяжении двух с половиной недель.

Долгими майскими ночами, лежа без сна в собственной постели и задыхаясь от головокружительного запаха сирени, что буйно цвела под окнами, я прокрутила в уме каждое слово, каждую полуфразу, каждый кивок и поворот головы, пытаясь выудить из этого нечто такое, что способно было пролить свет на его чувства по отношению ко мне. Но, увы, безрезультатно. Ровен, корректен и беспристрастен, как, впрочем, и со всеми остальными.

Я начала страдать. Потом злиться. Причем злилась на всех сразу. Перво-наперво на саму себя, за то, что с дури великой напридумывала себе невесть что. Потом на Лидку, которая, не разобравшись как следует в ситуации, раздразнила меня и сумела подарить надежду, наверняка лишь затем, чтобы поразвлечься развивающейся на ее глазах интрижкой. Ну потом, конечно, и на виновника моих страданий – на Семена, который даже ни разу не попытался поговорить со мной с глазу на глаз.

– Не пойду я на твое дурацкое совещание! – окрысилась я в тот памятный день на Лидию, позвонившую в неурочное полуденное время, чтобы пригласить меня на очередное бессмысленное заседание.

– Почему? – отреагировала она (к чести ее будь сказано) на мою грубость совершенно без эмоций, даже, пожалуй, ласково. – Проблемы?

– Да, со временем, – не моргнув глазом, солгала я. – Пошлю кого-нибудь другого. Слушать нытье твоего директора по поводу нехватки «средствов» может и моя секретарша.

– Ладно тебе, Витуля, – хохотнула Лидия в трубку опять-таки беззлобно. – Думаю, сегодня насчет «средствов», как ты изволила выразиться...

– Это не я, милая моя, а ваш шеф так изволит выражаться! – перебила я ее, все еще находясь в состоянии легкого эмоционального возбуждения. – Так что там?

– По-моему, они с нашим отделом маркетинга изыскали возможность спонсорской помощи твоим питомцам. – Лидка пропустила мимо ушей мое злобное фырканье по поводу «питомцев» и продолжила: – Правда, не безвозмездно. Им придется отработать в нашем подсобном хозяйстве месяц-другой...

Слушать мою ненормативную лексику по поводу условий Лидия не пожелала. Коротко простилась, напоследок уточнив время совещания.

Я, конечно же, пришла. Пришла раньше времени, и до начала совещания бедному их шефу пришлось выслушать мою гневную речь с вкраплениями некоторых непечатных выражений и наконец-то согласиться на условия, диктуемые мною.

Из его кабинета я вывалилась в приемную с горящими очами, лихорадочным румянцем во всю щеку и судорожно вздымающейся грудью.

– Ну ты, блин, вообще! – протянула секретарша Оленька, пододвигая мне запотевший бокал с минералкой. – Такого в мою бытность еще не было! Ты его просто задушила эмоциями!

– Аргументами, милая! Только аргументами! – В два глотка высадив минералку, я грохнула стакан на стол и пошла к выходу. – Спасибо, Оль. На совещание я не остаюсь в силу объективных причин.

– Понятно, – она коротко хмыкнула и, будто вспомнив о чем-то, легонько шлепнула себя ладошкой по лбу. – Совсем забыла! Тебя же Семен Сергеевич просил зайти!

– А кто это – Семен Сергеевич? – Я изо всех сил пыталась изобразить приступ амнезии и старательно пробовала скрыть безудержную радость, едва не заставившую меня взвизгнуть.

– Здрассте, – укоризненно качнула Ольга ухоженной головкой. – Ты сегодня правда что-то не в себе. Маркетинг наш! Семен Сергеевич Незнамов!

– А-а-а-а, ладно. Как-нибудь между делом заскочу. Передай ему, что на сегодня у меня другие планы. Если у него что-то срочное, пусть найдет способ связаться со мной. Невелика шишка...

Последнюю фразу я договаривала, уже почти стоя за дверью. Лишь голова моя продолжала еще находиться в приемной и кивать в такт словам и возмущенным восклицаниям секретарши. Посему факт возникновения за моей спиной вышеупомянутого Семена Сергеевича я совершенно пропустила. Хлопнув дверью, я расправила плечи, резко обернулась и нос к носу столкнулась с предметом своих вожделенных мечтаний и нелестных отзывов, не услышать которые он, конечно же, не мог.

– Добрый день, уважаемая Виолетта Александровна! – учтиво (пожалуй, излишне учтиво) поприветствовал он меня и, чуть отступив в сторону, указующим жестом вытянул вперед правую руку в сторону двери своего кабинета. – И хотя, как я слышал, встречи со мной вы не жаждете, все же попрошу вас уделить мне несколько минут.

– А что за срочность?! – почти возмущенно выдала я, хотя о такой вот минуте мечтала все последнее время. – Нельзя как-нибудь в другое время? Мой плотный график...

– Вот черт! – проскрипел он еле слышно зубами и жестом, напрочь лишенным обходительности, схватил меня за руку. – Идем, быстро! Я отниму у вас всего лишь десять минут, не более!..

Десяти минут ему оказалось достаточно для того, чтобы приплюснуть меня к стене своего кабинета. Жарко задышать мне на ухо, выплевывая всякого рода ругательства, смысл которых заключался в том, что я – бессовестная дура, лишившая его сна и покоя своим идиотским показным равнодушием. Затем он сделал мне предложение пойти с ним завтра утром в загс и, заручившись согласием, впился жадным ртом в мои губы с неистовством изголодавшегося по ласкам отшельника.

Глава 3

– Согласны ли вы... – речитативом бубнила заунывным голосом пожилая работница загса в неряшливом сарафане с огромным чернильным пятном на подоле.

По-моему, достаточно глупые вопросы, как, впрочем, и сама процедура. Ну кто сейчас пришел бы сюда, кабы не был согласен?! Это же не Средневековье дремучее, когда при заключении брачного союза могли возникнуть какие-нибудь проблемы. Когда кто-то мог упасть в ноги священнослужителю и разрыдаться, признаваясь в несогласии и нелюбви. Или кто-нибудь вездесущий, вдруг выскочивший к алтарю, начинал вдруг городить чушь о препятствиях, не могущих позволить двум возлюбленным соединить свои сердца, души и тела.

Мною овладело безудержное, безграничное счастье обладания. На смену вдовьему унынию пришло страстное чувство, которое человек способен испытать в своей жизни лишь единожды. Я, конечно же, не хочу сказать, что не любила своего покойного мужа, упаси меня господь от подобного кощунства. Просто то чувство – безмятежного семейного бытия, в котором я продремала почти семь с половиной лет, было несравнимо с тем, что со мной сейчас происходило. Я засыпала и просыпалась с одним-единственным желанием: видеть его рядом с собой, чувствовать его, слышать его дыхание, голос. Банально, скажете вы и, может быть, окажетесь правы. Но все было именно так и никак иначе.

Мы не могли жить друг без друга. Каждая минута, час, день были наполнены сознанием того, что мы вместе и не можем, не хотим существовать друг без друга.

Нам с Семеном не было скучно вдвоем. Нам не захотелось отдохнуть друг от друга ни через месяц, ни через год, ни через два. Мы были тривиально счастливой парой. Но это не могло не раздражать окружающих, особенно моих подруг Лиду и Ларису. Они явно ревновали меня к мужу.

Беды никогда не ждешь. А если и ждешь, то совсем не оттуда, откуда она приходит. Тебе кажется, что должно случиться что-то нехорошее, и ты всячески пытаешься предотвратить это, пытаешься хоть как-то смягчить удар судьбы. И тут тебе – на! Потрясение такой силы и с такой неожиданной стороны, что все страшное, чего ты боишься, кажется ничем в сравнении с тем, что произошло на самом деле.

В то памятное утро, что оказалось переломным моментом счастливого существования, ничто, как говорится, не предвещало беды.

Мы с Семеном поднялись рано. Наскоро позавтракали бутербродами и кофе и через пятнадцать минут уже въезжали в ворота моей обители, которую я гордо именовала «Центром реабилитации заблудших душ». Последние два слова я, конечно же, добавляла только для себя. Смешно было называть центром одноэтажное ветхое строение, бывшее когда-то местным планетарием. И тем не менее центр этот существовал вот уже почти четыре года. За это время в стенах его побывало много хороших ребят, в силу обстоятельств неспособных найти себя на перепутье жизненных дорог.

Столовая, две большие спальни на тридцать мест. Библиотека с тщательно подобранной литературой, большим цветным телевизором и допотопной видео-электроникой, зал отдыха. Над переоборудованием последнего мы трудились с ними сообща. Переносили стены. Красили, клеили обои. Стелили ковролин, с боем выцарапанный у спонсоров. Нашли даже печника, выложившего в постоянно плесневевшем углу камин. И пусть пожарники очень долго не подписывали мне акт, в конце концов и они смягчились, зато ребята в результате долгих трудов получили очень уютное место, где можно было поваляться с книгой, поболтать ни о чем, а то и просто посидеть у окна и понаблюдать за сменой времен года...

День был субботний, но, как ни странно, представители местной администрации затребовали моего обязательного присутствия на рабочем месте.

Если бы я знала, чем обернется для меня моя спешка и радужный душевный подъем, с которым я летела на эту встречу, то послала бы их ко всем чертям и отсиделась бы дома, сказавшись больной. Глядишь, что-нибудь да переменилось бы.

– Мы решили... – гнусавил незнакомый мне мужчина в стильных узких очочках, – что ваша организация должна быть перенесена в другое место. В области уже работают в этом направлении. Есть средства... серьезные средства на то, чтобы укомплектовать это начинание жилищными корпусами, компьютерами, мебелью, всем необходимым. Короче, программа глобальная, а не эта ваша самодеятельность. Ну вы меня понимаете...

Я ничего не понимала. Нет, вернее, я понимала, что кто-то проникся идеей и решил вытащить все это на более серьезный уровень, но почему в ущерб кому-то?! Почему кто-то должен страдать?!

Как оказалось, пострадали лишь я да пять человек обслуживающего персонала: уборщица, дворник, повариха и два психолога-воспитателя, которые, как и я, были сокращены как штатные единицы. Одним словом, изгнаны за ненадобностью.

Часом позже, выйдя с пылающим лицом к своим подопечным, что в напряженном ожидании оккупировали дальнюю часть нашего маленького садика, я очень долго не могла найти нужных слов для того, чтобы все объяснить им. Попытаться успокоить как-то. Попробовать живописать ту атмосферу, которая будет царить там, куда их планируют перевести. Если честно, мне это было очень трудно, просто невыносимо. Несколько десятков пар глаз смотрели на меня с надеждой, а я толком не знала, что их действительно ждет впереди. И как же велико было мое изумление их реакцией по окончании моего сбивчивого повествования!

Господи правый, я ожидала чего угодно, но только не громогласного «ура!!!», прокатившегося над садом. Не того проявления шальной радости, которая охватила их при возможной перспективе переезда в более престижное и благоустроенное место. Их совсем не затронул тот факт, что нас не будет рядом. Нас, что были рука об руку с ними все это время. Нас, разделявших с ними и радость, и печаль, а порой и сильное горе. Их совершенно это не потревожило, хотя наши отношения с ними можно было смело называть дружескими.

Воистину, молодость очень эгоистична...

Я провалялась в постели ровно неделю. Не билась в рыданиях, не жаловалась никому и ни на что. Просто, лишившись любимого дела и оказавшись ненужной и невостребованной, я утратила потребность выходить из дома.

Мой милый Семен, уходя утром на службу и возвращаясь вечером домой, заставал всегда одну и ту же картину: окруженная горой подушек, я возлежала на диване перед включенным телевизором, а рядом валялась стопка полуизмятых исписанных моим мелким почерком тетрадных листков.

– О! Дорогая, совсем неплохо! – воскликнул он однажды, заинтересовавшись записями. – Очень, очень неплохо. Хочешь, я покажу одному из своих приятелей.

– Тому, что звонила тебе в прошлом месяце, представившись родной сестрой? – съязвила я, сделавшись вдруг неприятной даже самой себе.

Ну откуда вдруг эти отвратительные собственнические нотки в голосе? Зачем? Семен же не виноват, в конце концов, в том, что со мной произошло. А молодой девичий голосок на другом конце провода вполне мог принадлежать его сестре. Странно, что я ничего не рассказала ему тогда, что он не преминул мне сейчас заметить:

– Витуля, милая, – зажурчал его приятный голос у моего уха. – Ну зачем ты так?! Знаешь же, что это все чушь! Я ничего не знаю ни о каких звонках, ни тем более о родных сестрах, которых у меня, как ты знаешь, нет и никогда не было. Кому понадобилось так подшутить над тобой, мне неизвестно. Хотя это вполне могли быть твои воспитанники, которым ты отдавала всю себя и которые потом...

– Не нужно. – Я остановила его едва ли не царственным жестом ладони, походя отметив, что ногти мои давно требуют маникюра. – Я знаю, что ты хочешь сказать. Давай-ка лучше поужинаем.

Единственное, что я исправно делала все это время, – готовила вкусную и разнообразную еду. Мой муж всегда питался дома, считая непозволительной роскошью наживать себе гастрит в общественных столовках.

Сегодня я непонятно с чего расстаралась, приготовив его любимое мясо в духовке, сдобренное сыром, луком, майонезом и зеленью. Молодая картошка с топленым маслом, обильно усыпанная молодым укропом. Салат из парниковых огурцов и помидоров, заправленный сметаной. И когда глаза у мужа удивленно округлились в предвкушении плотного и вкусного ужина, я выставила на стол бутылку белого вина.

– О-о-о, Витуля! – выдохнул он, влажно заблестев повеселевшим взором. – Кажется, все у нас нормально?

– Да, пожалуй, пора, – непонятно с чего облегченно выдохнула я, усаживаясь напротив и поправляя взъерошенные волосы, которые за последние семь дней забыли, что такое фен.

– За что выпьем? – Он достал штопор и через минуту звучно хлопнул пробкой. – За возрождение былой Виолетты Александровны или за рождение новой?

Я прекрасно поняла, куда он клонит. Ненадолго задумалась и, глядя на него сквозь пустой хрустальный бокал, загадочно произнесла:

– Наверное, за рождение. Только...

– Только? – перебил он меня, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Будешь ли ты так же любить эту другую? Ту, что, возможно, будет несколько нова и непривычна для тебя? Ту, которой ты еще не знаешь?

– Милая, – Семен наполнил бокалы вином и, подхватив свой, подсел ко мне, сильно загромыхав своим стулом. – Милая моя дурочка! Господи, я так люблю тебя, что... Правда, кто-то спел когда-то: я люблю тебя до слез. Нежность к тебе просто душит меня. Мне хочется обнять тебя и никогда не выпускать из своих рук. Держать вот так крепко-крепко, чтобы тебя никто и никогда не посмел обидеть. Ты такая... нежная, хрупкая, ранимая. Я обожаю тебя! Иди ко мне, милая...

Смог бы кто-нибудь не разомлеть от подобных слов?! Да нет, конечно же, господи ты боже мой!!! Нет, если говоривший тебе по-настоящему дорог. Нет, даже если ты безразличен по отношению к нему. Потому как подобные признания никого не смогут оставить равнодушным, из какого бы металла ни было выплавлено ваше сердце. Слова эти способны затронуть такие чувствительные струны, что они, завибрировав, непременно найдут отклик в вашей душе. Непременно найдут. Ну а что касается меня, то я была на седьмом небе от счастья. Все отодвинулось, растаяло под его взглядом. Проблемы улетучились сами собой, сделавшись вдруг несущественными. Все, что было важно сейчас, – это он и я. Всего остального мира просто не существовало. А когда часом позже мы принялись-таки за успевший остыть ужин и Семен жестом фокусника извлек из кармана пиджака две путевки на отдых, то я просто-напросто по-девчоночьи взвизгнула и кинулась ему на шею...

Отдых намечался на середину июня. Судя по рекламному проспекту, приложенному к путевкам, нас ожидали комфортабельные коттеджи, рассчитанные на две, три и более персон, в зависимости от количества членов семьи; превосходная кухня; необыкновенной чистоты озерная вода с песчаным побережьем; великолепно распланированный досуг и – что самое главное (собственно, то, ради чего мы и решились отдыхать именно в этом месте) – полная оторванность от внешнего мира. Никаких дорог или населенных пунктов поблизости на карте не значилось. Сей благословенный райский уголок находился якобы в чаще дремучего непроходимого леса. Отдыхающие должны были добираться туда (сведения черпались из того же прайс-листа) вертолетом, который прилетал туда дважды в неделю.

Изучив все эти сведения с особой тщательностью и решив, что на данный момент это как раз то, чего нам недостает, – заделаться эдакими отшельниками в самом центре России, – мы с Семеном занялись сборами.

Вспоминая сейчас те дни, наполненные приятной предотъездной суетой, я с ужасом признаю, что мое сердце мне все же что-то пыталось подсказывать. Что-то все же нашептывала мне моя обленившаяся донельзя интуиция. Почему я не обратила на это внимания? Почему?! Отчего не задалась вопросом: с чего это коротенько так заноет-заноет в груди и почти тут же отпускает? Носилась со своей робинзонадой, словно с писаной торбой, пропустив мимо ушей предостерегающие напутствия своих подружек. Вернее, разозлилась на их бестактность и на их желание постоянно совать нос куда не следует. А ведь по истечении некоторого отрезка времени не могу не признать, что в те дни в словах их было больше дружеского участия, чем когда-либо.

– Ох, Витка, – вздыхала Лидия, встретившаяся мне на рынке, где я рылась в огромной куче летних пробковых сандалий. – Ну почему туда? Почему не Сочи, Турция, Анапа, наконец?! Не ездила бы ты туда, что ли.

– Это еще почему? – рассеянно пробормотала я тогда, отыскав-таки нужную мне пару.

– Место какое-то дурацкое. В лесу... Ни дорог, ни людей. Комары одни размером с лошадь. Мало ли что может там случиться в этой глуши с ее бездорожьем?!

– Хватит болтать! – оборвала я ее, отдавая деньги продавцу с внешностью представителя кавказской национальности. – Мне это как раз и требуется: отдохнуть от людей, от всяких проблем, вытекающих из общения с ними. К тому же я вынашиваю одну интересную идею... Не делай таких глаз, я не собираюсь становиться матерью. Потом обо всем узнаешь, если у меня получится.

– Ладно, поступай, как считаешь нужным, только не плачь потом. – Выдавать мне полную расшифровку своих предсказаний Лидка явно поостереглась. Она лишь поцеловала меня, зная, что больше не увидит перед отъездом, и, продолжая укоризненно качать головой, скрылась в гуще галдящей рыночной толпы.

Лариска, конечно же, оказалась более категоричной. Она дождалась, когда машина Семена выедет со двора, ворвалась ко мне без предупреждения и битый час кружила над моей головой, подобно зловещей вороне, выплевывая из себя истории одну зловещее другой.

– Нельзя же быть такой дурой, Витуля!!! – поначалу достаточно мягко пыталась она меня вразумить. – Неужели ты не понимаешь, зачем он тащит тебя в такую глушь?!

Нет, я не понимала. Вернее, понимала, но это Лариской отметалось напрочь.

– Чтобы молодой здоровый мужик захотел отдыхать вдали от кабаков, рулеток и молоденьких загорелых девчушек?! Черта с два! Что-то он задумал! Непременно задумал.

– Лариска, прекрати, пока я не обиделась окончательно. Зачем ему девчушки, если у него есть я!

– Ага, ты! Так я и поверила! Все они козлы, Витка, все!!! Исключений не бывает! Пусть он тебе не изменял эти три года. Или делал это так аккуратно, что никто не смог узнать об этом. Но скажи мне, как может мужик, не пропускавший до тебя ни одной юбки, вдруг разом стать монахом?! Тебе же не хуже, чем мне, известно, что до брака с тобой он перетрахал половину женского населения нашего города!

– Ты все врешь! Этого не было! Это сплетни! – категорично заявила я, против воли осознавая, что Лариске все-таки удалось заронить мне в душу зерно сомнения. Дал бы бог, чтобы оно не попало в благодатную почву и не разрослось буйным цветом. Но тут опять совершенно некстати вспомнилась та молоденькая девушка, что увела Семена из столовой при первой нашей встрече. – Пусть даже и был кто-то, но за время жизни со мной... Нет! Я тебе не верю!!! Семен верен мне и не способен сделать подлость. И совсем уж ему без надобности везти меня для этого к черту на кулички. Где логика, дорогая?!

Лариска раздумывала недолго. Потеребив острыми зубками с минуту свою нижнюю губу, что являлось явным признаком напряженной работы ее извилин, она вдруг не к месту поинтересовалась:

– У тебя выкупили акции твоего центра? Если не секрет, во сколько их оценили? Слышала, что прилично...

– Лариска! – От подобного загиба в ее рассуждениях у меня даже дыхание перехватило. – Ты сошла с ума! Подозревать моего Семена в корыстном интересе!.. Ты что же напридумывала, что из-за паршивых двух тысяч долларов он способен убить меня?! Ты совсем шальная. Он даже сделал меня наследницей – оформил на меня документы на свой дом. Говорит, не дай бог, что с ним, налетят родственники дальние, начнут судиться... Нет, у тебя определенно крыша съехала. Не хочу больше ничего слышать. Лучше уходи и прекрати портить мне жизнь, кровь и настроение.

– Ладно, – она обреченно махнула рукой и обессиленно рухнула в кресло. – Может, я и того... перегнула малость. Ты уж прости меня. Чего взять с такой стервозины, как я, кроме паскудства?! Просто твоя поездка мне совсем-совсем не нравится. Прямо как у Агаты Кристи: десять негритят решили пообедать.

– Там был остров. Здесь же самое сердце России. К тому же почти каждый второй житель нашей многострадальной Родины сейчас вооружен мобильником. Твоя подруга как раз из их числа. Будет невыносимо – позвоню, попрошу о помощи. Хотя, думаю, она не понадобится.

– Напридумывала себе: отдохнуть от цивилизации! Это что такое вообще?! Сортир на огороде и вода горячая лишь в чайнике, так, что ли?! – горестно воскликнула Лариска, нервно закидывая ногу на ногу. – Ты с Аркашкой тоже вон хотела от людей отдохнуть – и что получилось?! Получилось то, что в трудную минуту ему таблетку валидола некому было под язык сунуть! Этот-то аргумент для тебя что, тоже ничего не значит?!

– Значит, конечно же. – Я вдруг зябко поежилась, нехотя признавая, что известная доля резона в Ларискиных словах все же имеется. – Но он был один на один с одиночеством. А теперь нас будет двое. К тому же нас заверили, что все путевки распроданы еще пару месяцев назад, а это по меньшей мере человек пятьдесят.

Лариска лишь протестующе качнула головой и от дальнейших комментариев воздержалась. Она перевела разговор на нейтральную тему, попутно выцарапав у меня признание, в котором Лидке я отказала. И лишь узнав о том, что я всерьез обдумываю идею начать писать настоящий солидный роман, немного успокоилась.

– Так бы сразу и сказала! – почти облегченно выдохнула она, прощаясь на пороге моей квартиры. – А то понакрутила тут...

– Так это ты, а не я! – Я облегченно рассмеялась.

– Это хотя бы объясняет причину твоего идиотского желания прожить месяц в сосновых дебрях. Но все равно! – Лариска оставалась сама собой в любой ситуации. – Глаз со своего муженька не спускай! А то пока дама его сердца будет писать мемуары, он найдет себе даму своего тела. За ними глаз да глаз нужен!..

Она ушла, аккуратно притворив дверь и поцеловав меня на прощание. А мне бы, идиотке, присесть да поразмышлять над ее словами. Задаться вопросом, что и откуда проистекает. Ан нет! Эйфория, вызванная предстоящей поездкой, тут же придушила все мои сомнения, добросовестно подогретые Лариской. К тому же вернувшийся со службы с огромным букетом благоухающих пионов Семен мгновенно оценил ситуацию и, иронично рассмеявшись, устыдил меня:

– Лариска была? Была... Предостерегала наверняка. Гадости обо мне говорила? Говорила... А ты что? Ушки свои прелестные развесила? Дурочка ты моя милая. Какой же ты еще ребенок, Витуля! Неужели ты не понимаешь, что твои подруги всячески пытаются вбить между нами клин, потому что завидуют тебе? Никогда не приходило в голову, что Лариска просто-напросто не может успокоиться из-за того, что у тебя получилось то, в чем ей было отказано!

– Как это?! – вытаращила я глаза, наполняя большую керамическую вазу водой и втискивая туда пионы.

– А так! – Семен с облегчением потянул узел галстука, попутно расстегивая пуговицы сорочки. – Неужели я целый месяц буду валяться в одних трусах на пляже и не думать ни о чем?! Мне просто не верится, что такое возможно. Что не будет никаких телефонов, никаких совещаний, ночных экстренных вызовов. Ничего этого не будет. Лес, озеро, тишина и любимая женщина рядом. Что еще нужно, чтобы почувствовать себя счастливым?

– Что? – Я любовно оглядывала его поджарое натренированное тело, совсем упустив из виду то, что так и не получила объяснений вероломного поведения моей подруги.

– Чтобы эта женщина была к тому же любящей! – Он шутливо чмокнул меня в нос, с силой привлекая к себе. – Чтобы она верила, не сомневалась и не мучилась сомнениями сама и не мучила других. И тогда все получится. Все, все...

– Я тебе верю! – совершенно искренне заверила я его, прильнув ухом к его груди и вслушиваясь в ритмичный стук его сердца. – Мы уедем. Все проблемы останутся здесь и к нашему возвращению исчезнут сами собой. Все, что от нас требуется, – это отдыхать, отдыхать и еще раз отдыхать.

– Телефон не бери! – с шутливой угрозой потребовал он. – Какой тогда, к черту, отдых?! Я не возьму, и ты не бери. Идет?

– Идет... – пообещала я с чистой улыбкой и принялась щебетать ему на ухо всякий наивный бред, который так любят повторять все влюбленные дуры.

В том, что я была влюблена в своего Незнамова Семена, сомнений у меня не было. Открытием явилось другое: никогда не предполагала, что окажусь такой влюбленной дурой.

А телефон я все же с собой взяла...

Глава 4

Вертолетная посадочная площадка с трудом угадывалась в густой кроне деревьев. Сплошняком одни сосны и ели, кое-где виднелись дубы, еще реже березы. Подлетали мы вечером, и отчего-то эта густая поросль вековых хвойных деревьев произвела на меня мрачноватое впечатление.

– Страшно? – Семен скорчил комичную физиономию. – Сейчас нас встретят леший с Бабой Ягой. Все расскажут, помогут добраться и... затем изжарят себе на ужин.

– Да ну тебя! – отмахнулась я, не разделив его юмора. – Жутковато мне как-то здесь...

Выбравшись из вертолета, мы с ним поспешили к маленькому грузовичку с кокетливой эмблемой «Мерседес» на капоте. Водителя, правда, нигде не было видно, но он появился минуту спустя из густых зарослей неизвестного мне кустарника. Высоченный мосластый мужик с испитым лицом и прокуренными рыжими усами, свисающими на подбородок.

– Вы, что ли, сегодня прилетели? – сурово поинтересовался он, распахивая дверцы.

– Да, – Семен протянул ему для приветствия руку. – Почему-то больше никого не было.

– И не будет! – отрезал мужик, проигнорировав приветственный жест моего супруга. – Все, кто должен был прибыть, давно на месте. Три дня назад катал их целый день туда-сюда. А больше никого и не ждут. Полный комплект посетителей... Тридцать человек.

«Подразумевалось не меньше пятидесяти, – мелькнуло у меня в голове, но я смолчала, мысленно готовя себя к новым сюрпризам. – Коли явилось преувеличением количество отдыхающих, не исключена возможность, что и качественный фактор будет далек от описанного в прайс-листе».

Но я не стала говорить о своих подозрениях супругу. Зачем портить настроение человеку, когда его переполняют эмоции?

Семен и на самом деле источал радость. Предвкушением чего-то необычного и прекрасного было исполнено все, что он говорил мне, пока мы ехали. Кончилось это тем, что к моменту прибытия в пансионат у меня жутко разболелась голова. А когда у меня болит голова, то выгляжу я, как бы это поудачнее выразиться, чуть лучше облезлой гиены из обнищавшего донельзя зоопарка.

– Вашей жене что-то не нравится? – с легкой обидой в голосе поинтересовалась директриса, которая приветствовала нас лично у ворот, ведущих на территорию, окруженную полутораметровой чугунной оградой.

– Нет, нет, – поспешил успокоить ее Незнамов, любезно склоняясь к ее пухлой ручке. – Просто ее укачало немного. Мигрень... Не обращайте внимания. Выспится – и все будет в порядке.

Директриса сочувственно заохала, не забывая скалить в улыбке вставные зубы. Улыбка была адресована моему супругу, сделавшемуся вдруг на удивление галантным. Он вообще сегодня был не похож на самого себя. Сыпал без устали шутками, то и дело теребил волосы, которые наотрез отказался подстричь перед отъездом. По его мнению, коли уж записываться в отшельники, то начинать нужно именно с этого. Одежда, которой он набил свои сумки, на мой взгляд, также мало напоминала носильные вещи. Какие-то потерявшие форму линялые футболки. Шорты, которые давно забыли выбросить, свитера с рукавами до колен. В ответ же на мои возмущенные возгласы он опять-таки аргументировал это своим желанием поиграть в Робинзона.

Сейчас же он явно играл роль Казановы, расстилаясь перед пожилой теткой, вызвавшейся проводить нас до нашего коттеджа. А может, мне это просто казалось, поскольку голова моя разламывалась на тысячу мелких кусков. Кто знает? Но в том, что супруг с первых минут своего появления в этом заповедном местечке завладел ее вниманием, сомневаться не приходилось.

– Вот вы и дома, – радостно оповестила она нас, причем интуиция мне подсказывала, что она с большей радостью заменила бы местоимение «вы» на «мы». – Располагайтесь, обживайтесь. Завтрак у нас в половине десятого. Обед в три. Ужин в половине восьмого. Необычное расписание, не правда ли? Но, учитывая желание наших постояльцев, мы даем возможность выспаться за время отдыха. О досуге завтра будет объявлено дополнительно. Опять-таки все это без обязаловки, по желанию. Кстати, у нас работает магазин. Если кого-то что-то не устроит в меню, милости просим. Всегда к вашим услугам. Все, что только пожелаете!..

Я так лично желала, чтобы она убиралась ко всем чертям и не мучила меня своим присутствием, которое (сильно подозреваю) раздражало бы меня и при отсутствии головной боли.

Наконец свершилось! Старая каракатица отшаркалась, сверкнув напоследок вставной керамической челюстью, и предоставила-таки нам возможность с пристрастием оглядеть то место, где нам предстояло жить следующие несколько недель.

– Да-а-а, – с саркастической ухмылкой оглядела я убогое деревянное строение. – Коттедж, пожалуй, это очень-очень громко сказано. Сарайчик скорее...

– Ладно тебе, Витуля, крыситься, – попенял мне мой Незнамов, вставляя ключ в замочную скважину, хотя дверь смело можно было вынести даже моим плечом. – Вполне приличный домик. К тому же Вера Ивановна клятвенно заверяла меня, что внутри полный комплект услуг...

Услуги включали в себя две односпальные панцирные койки времен семидесятых, жутко ревущий унитаз, вторящий ему в унисон душ с чуть теплой мутноватой водой непонятного происхождения и овальный холодильник «Мир», который успела выбросить еще при жизни моя бабушка, а ее уже пять лет не было в живых.

– Да-а-а, – продолжала сочиться я сарказмом. – Сей ненавязчивый сервис впечатляет, дорогой! Стоило все же прислушаться к советам подруг, стоило.

– Ладно, хватит, – неожиданно резко оборвал меня мой благоверный, падая задницей на свою койку и несколько раз качнувшись на ней под восторженное гиканье. – Не нравится, можешь улететь следующим вертолетом. Я намерен отдохнуть на полную катушку...

Знала бы я, что означает эта его полная катушка, то, не раздумывая, засунула бы его с ногами в чехол от матраца, взвалила себе на плечи и пешком бы уволокла куда-нибудь подальше. Но сие мне было неведомо. Посему я вытащила из своего дорожного баула банное полотенце, теплую байковую пижаму в смешных мультяшных человечках, туалетные принадлежности и, подивившись неучтивости супруга (прорезавшейся вдруг вместе с желанием быть дикарем), поплелась в душевую кабинку.

Два на метр размером душевая капсула просто вопила о запущенности и нищете. Ее стены, когда-то обитые дорогим пластиком, и выложенный мозаичной плиткой пол давно утратили былой блеск. Пластик облупился. Плитка повыщербилась. Смеситель отсутствовал, имелся один-разъединый кран и длинный резиновый шланг с лейкой на конце. Да если уж на то пошло, второй кран вовсе и не был нужен, так как горячая вода отсутствовала. В жаркий летний полдень, возможно, было достаточно и подававшейся воды комнатной температуры. Но ближе к ночи, да еще в чаще леса, да еще при непроходящей головной боли...

Короче, выбралась я из этой кабины еще более измученной, чем прежде. Стеная и охая, добралась до своей койки, попутно отметив, что супруг отбыл в неизвестном направлении, ухнула всем телом на кровать и вскоре забылась целительной дремой, перешедшей в хороший здоровый сон, продлившийся аж до самого утра.

– Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало... – журчал нежный голос Семена над моим ухом. – Вставай, дорогая, нас ждут великие дела!!!

Я осторожно приоткрыла сначала один глаз, прислушалась в тому, что происходит в глубинах моего черепа, и, поняв, что голова не болит и что я хорошо отдохнула, открыла и второй.

– Привет, – прошептала я хриплым со сна голосом и обняла мужа за шею. – Давно проснулся?

– Да с час уже! Даже успел пробежаться, пока ты дрыхла. Давай, давай, поднимайся. – Он вывернулся из моих объятий, стянул с меня верблюжье одеяло и похлопал чуть пониже поясницы. – Тебе бы тоже не мешало заняться утренним шейпингом, какие булки наела в этом своем центре. Еще годик-другой – и целлюлит вам обеспечен, сударыня.

Он и раньше частенько шутил по поводу моей задницы, но все больше нахваливая ее крепость и приятную округлость, и ни разу взгляд его при этом не был столь оценивающе холоден. Почему-то это меня укололо в самое сердце. Что, интересно, могло произойти за неделю с моей задницей, если из «милого орешка» она вдруг превратилась в «целлюлитные булки»?

– Отстань, – резко остановила я его руки, пытающиеся стянуть с меня пижамные брюки. – Скоро время завтрака, мы опоздаем.

– Ну и что? – попытался быть игривым мой Незнамов, но сделал это как-то очень уж неуверенно, что опять-таки не укрылось от меня.

– А то! – огрызнулась я, пожалуй, излишне грубовато, но остановиться уже не могла. – Что на тебе надето, милый?! Ты сейчас мало похож на начальника отдела маркетинга, больше смахиваешь на бездомного бродяжку! Переоденься, будь добр!

Он опустил вниз изумленный взгляд и принялся елозить глазами по своим сандалиям, джинсовым шортам с прорезями в нескольких местах и майке с сильно вытянутыми проймами.

– Может быть, это и стильно, но не совсем к месту, – попыталась я несколько смягчить свой тон. – Твоя щетина... Лохмы на голове... Хотя ты и перехватил их этой хипповской ленточкой, аккуратностью все равно не пахнет. Переоденься, пожалуйста.

– Да? – О взгляд, которым он смерил мою подростковую пижамку, можно было уколоться. – И не подумаю! Сходи и посмотри, во что одеты все остальные, а потом придирайся ко мне... киска!

Я почувствовала, что ему хотелось сказать мне что-то гораздо более резкое и неприятное, но он воздержался и лишь шарахнул со всей силой входной дверью, оставив меня в одиночестве.

Обессиленно опустившись на край кровати, жалобно застонавшей подо мной, я попыталась собраться с мыслями и сформулировать для себя разъяснение того, что здесь только что произошло. Но у меня ничего не получилось.

Семен Незнамов, вернее, его поведение перестало поддаваться анализу. Оно выходило из-под контроля. Не из-под моего, упаси господи, из-под его же! Ведь это был человек, который и помыслить не мог о том, чтобы выйти из дома в нечищеных ботинках или без галстука. И вдруг такая метаморфоза! Когда же я проглядела его?! Когда его подменили?! В вертолете или чуть позже, когда он вовсю распускал павлиний хвост перед этой дамочкой? Это была катастрофа! Во всяком случае, для меня. Нет, ну как можно пойти на завтрак в потной майке и джинсовых шортах, в которых приличные люди картошку копать не будут?! Волосы растрепаны, щеки небриты, и еще эта его дурацкая повязка на лбу. Что подумают люди, увидев его впервые?!

Я всерьез обеспокоилась, заметавшись по комнате и натыкаясь то и дело на полированный стол, пару стульев и платяной однодверный шкаф с треснувшим посередине зеркалом. В момент моих метаний я вдруг налетела на сумку моего Незнамова, брошенную прямо посередине комнаты. Больно ударила большой палец ноги и, всхлипнув непонятно от какой печали, осела на пол.

Дура! Ну что за дура, право?! Чего взметнулась, чего мужику настроение испортила с утра?! Прикид его не понравился? Да совсем не в этом была причина! Он и в робе тюремной будет выглядеть молодым, красивым и до неприличия сексуальным.

Вот оно!!!

Я едва не задохнулась от мысли, неожиданно посетившей меня в этот самый момент. Вот причина моего гневно выплеснувшегося неприятия – я просто-напросто не хотела, чтобы его видели в таком виде другие женщины, чтобы они смогли рассмотреть в нем то, что вдруг с отчетливостью поперло наружу: его дикий, первобытный шарм, который возможно было скрыть под белоснежной сорочкой, застегнутой на все пуговицы и затянутой тугим узлом галстука.

Я ревновала! Грубо, примитивно ревновала его, боялась его обаяния, его желания нравиться окружающим. При этом я чувствовала, что проигрываю в сравнении с ним. Не скажу, чтобы я чувствовала себя рядом с ним полнейшей развалиной, – отнюдь нет, но всякий раз, когда какая-нибудь юная (и не очень) особа кидала в сторону моего супруга игривый взгляд, это больно отзывалось в моем сердце, напоминая мне о моей, мягко говоря, зрелости...

В столовую я пришла, конечно же, позже всех.

Во-первых, слишком долго провозилась со сборами, отыскивая приличествующий случаю наряд. Остановилась в конце концов на песочного цвета льняных широких брюках, в тон им клетчатой рубашке с короткими рукавами и легкими танталетками на невысоком каблуке. С макияжем особо не усердствовала, лишь оттенила слегка губы светлой перламутровой помадой. С прической пришлось повозиться, так как приспособить мой электрический фен было невозможно за-за отсутствия розеток. Посему, высушив волосы, я собрала их в высокий хвост и, следуя примеру моего Незнамова, перехватила легкой шелковой косынкой.

Второй причиной моей задержки на пути в столовую явилось тривиальное любопытство, с которым я оглядывала все вокруг. Выводы, сделанные мною после осмотра, были неутешительными и сводились к такому заключению: не верь всему тому, что пишут, прежде чем не увидишь все сама.

Нет, место действительно было очень живописным. Девственный лес. Чистый воздух. Блики озерной воды были видны с каждой аллеи, что расчертили территорию пансионата на клеточки. Но вот в остальном... Может быть, здесь и было когда-то шикарно, но те времена давно канули в Лету. Подозреваю, что вместе с благословенной и несбыточной мечтой выстроить в нашей стране коммунизм. Все строения были деревянными, не считая административного корпуса с этакой помпезной башней, больше напоминавшей часовню. Дорожки пересекались друг с другом, образуя некое подобие шахматной доски, а коттеджи – близнецы нашего – располагались в центре каждой такой клетки, словно подержанные шахматные фигурки.

Клумбы, клумбочки, живые изгороди, скамейки, качели, всевозможные спортивные сооружения от шведских стенок с турниками до брусьев с бревном – это все было относительно свеженьким и ухоженным и очень удачно скрадывало негативное впечатление от убогости всего остального.

Столовая и магазин с милым сердцу названием «Ладушка» уживались под одной крышей. С высокого крыльца в дом вели две двери, в настоящий момент приветливо распахнутые. Уже поднимаясь по ступенькам, я услышала радостный гомон присутствующих и звон посуды. Запахи, между прочим, впечатляли и дарили утраченную было надежду, что рацион будет не столь скромным, как все остальное.

Я переступила порог и сразу очутилась в огромном зале. Пять столов на четверых слева, пять – справа. Раздаточное окошко с хлипкой на вид перегородкой, отделявшей обеденный зал от кухни. Слева от окошка некое подобие буфета, где горкой высилась выпечка.

Оглядевшись, я обнаружила своего супруга за одним из отдаленных от входа столиков в обществе семейной пары, возраст супругов было сложно определить с такого большого расстояния да и в силу их своеобразной одежды. К слову сказать, мой Незнамов не был здесь белой вороной, скорее ею являлась я в своих помпезных тряпках. Мне оставалось только изумляться умению людей находить для отдыха такие ветхие и убогие одежды. Линялые футболки и бесформенные сарафаны. Вытянутые на коленках спортивные штаны и шорты, подозрительно напоминающие джинсы с откромсанными штанинами. Стоптанные кроссовки, сандалеты с втиснутыми под пятку лямками. Короче, пробираясь к своему месту, я чувствовала себя не в своей тарелке.

– Привет, – Семен приветствовал меня радостной улыбкой и похлопал ладонью по стулу рядом с собой. – Присаживайся. Долго ты. Кстати, познакомься – супруги Черновы. Александр и Елена...

Чета оказалась довольно молодой и приятной. Миловидная круглолицая женщина с веселыми, искрящимися дружелюбием глазами и пухлыми яркими губами. Жизнерадостный супруг с приветливым, располагающим лицом. Мы пожали друг другу руки, и я опустилась на свое место.

– Чем нас сегодня угощают? – кротко поинтересовалась я у супруга, испытывая неловкость за свое поведение.

– Соки, кофе, чай, омлет, каша рисовая, фрукты по выбору, булочки, шанежки, коржики, макароны, кажется, еще по-флотски...

– Ого! Никаких тебе комплексов, что хочешь, то и выбирай?

– Приблизительно так. И довольно сносно, – улыбнулась Лена, расправляясь с остатками каши. – На обед обещали кролика на вертеле. Вечером дискотека. Днем что-то еще, но мы с Сашей намерены позагорать. В городе превратились в каких-то белых мышей. Сосудики синие проглядывают...

Ее беззаботный треп меня нисколько не раздражал. Заказав официантке омлет с кофе и пирожным, я исподтишка рассматривала моих новых знакомых, не забывая таращиться и на всех остальных.

Ну что я могу сказать о публике, выбравшей местом отдыха такое заповедное местечко?.. Странноватая, нужно сказать, публика. Все старались держаться особняком, образовав эдакие малюсенькие семейные кланчики. За исключением нас и Черновых, все беседовали лишь друг с другом. Видимо, имея намерение отдохнуть от общения с окружающим миром, народ не собирался его нарушать. Одним словом, коммуникабельностью в этом пансионате не пахло. И, по-моему, представителей администрации это устраивало, поскольку никаких воззваний к общественным мероприятиям нами услышано не было.

– Пляж протяженностью с километр. Библиотека с видеотекой находится в административном здании. Вечером желающие могут там же потанцевать, – речитативом объявляла всем директриса без особого энтузиазма, видимо, слабо надеясь на посещаемость.

Так оно и было. Публика собиралась вместе лишь в столовой. Все остальное время люди растворялись за стволами вековых деревьев, словно загадочные жители этой чащи. Ежели, завидев кого-нибудь с книгой на скамеечке, вы делали попытку приблизиться и завязать разговор, то вас могли смерить таким взглядом, что это желание отмирало молниеносно.

Даже на озере не было никакого подобия нейтральных вод. Каждый клан, облюбовав себе участок, тут же столбил его забытым полотенцем, вбитым колышком с забытой же панамой или аккуратно выложенным булыжником кострищем.

Даже Черновы остались верны этой негласной традиции и обосновались далеко от того места, где расположились мы с Семеном.

– Странно здесь все... – пробормотала я полусонно, распластав себя на надувном матрасе под яркими лучами солнца.

– Почему? – точно таким же тоном и голосом поинтересовался мой супруг. – В чем ты видишь странность?

– Как-то все...

Я напрягла воображение, пытаясь выразить свои мысли вслух, но муж меня опередил, строго оборвав ход моих рассуждений:

– Тебе чего хотелось, я не пойму? Уединения хотелось! Покоя! Здесь же как раз полное невмешательство в дела друг друга. Полнейший суверенитет. А если ты здесь ради общения, то не стоило и приезжать. Вера Ивановна подтвердила мне, что этой традицией и славно здешнее место: никакой навязчивости. Каждый выбирает себе только то, что ему хочется... Тебе все понятно, милая?

Более или менее мне было понятно, почему люди выбрали это место отдыха. Но вот понять, как можно так долго находиться в изоляции, я отказывалась напрочь. Мне так лично хватило недели, чтобы почувствовать некий вакуум вокруг собственной персоны и затосковать. Несколько раз я доставала из потайного кармашка дорожной сумки припрятанный там мобильник и силилась включить его, чтобы потрепаться с подругами, но, помня об обещании звонить лишь в крайних случаях, вновь его убирала. К чему понапрасну тревожить девчонок? Они хоть и сволочились по поводу моего счастливого брака с Незнамовым, но ведь все опять же из-за меня. Из желания видеть меня счастливой, а не с осколками сердца, которые мне едва удалось собрать воедино после смерти Аркаши.

Кстати, об Аркаше... За эту неделю я очень много времени думала о нем и не могла не признать, что тоска по нему до сих пор еще не отмерла. Просто ее вытеснила любовная эйфория, и она поселилась где-то глубоко внутри. А здесь этой эйфории как раз и не замечалось. Моя душа была полна чем угодно: скукой, раздражением, усталостью, но отнюдь не счастливым любовным трепетом. То ли виной тому была здешняя специфическая обстановка разобщенности и дремоты. То ли мой супруг, занявшийся вдруг ни с того ни с сего спортом и проводивший почти все время на тренажерах и беговых дорожках, опоясывающих пансионат с внешней стороны забора. А может, я сама, не сумев отыскать ничего, что могло бы пробудить мой подвявший энтузиазм. Короче, одинокие дни и вечера, которые я проводила в философских размышлениях о смысле жизни, обрыдли мне окончательно к середине второй недели.

– Милый, ты опять уходишь? – выпростала я обнаженное плечо из-под простыни. Последние три дня духота стояла невообразимая, и мы с Семеном спали нагишом, но опять-таки на разных кроватях.

– Да, – он провел растопыренной пятерней по волосам, натянул свою повязку. Молниеносно обрядился в драное тряпье и, сунув ноги в кроссовки без шнурков, двинулся к двери. – Сегодня хочу увеличить нагрузку и пробежать чуть дальше. Раньше обеда меня не жди. Пока туда, пока оттуда, плюс время на отдых. Да, все правильно. Часа три, думаю, уйдет...

Он ушел, забыв даже о дежурном поцелуе и поселив в моей душе глухой протест на весь остаток дня.

Какого черта, спрашивается, я тут делаю?! Сижу сиднем с книгой, делая попутно наброски своей собственной. Затем валяюсь на солнце, поджариваясь со всех сторон, подобно котлете. Набиваю желудок жрачкой (хоть она не разочаровала, оказавшись разнообразной и вкусной). Затем смотрю в восьмой раз дебильную американскую кинокомедию, потому что остальное еще хуже – сплошные трупы, кровь, насилие и секс.

И вот еще о сексе... Его у нас не было уже дня четыре. Если учесть, что каких-то пару месяцев назад подобный срок воздержания для моего Незнамова являлся неприемлемым, якобы расстраивающим все его жизненно важные функции, то теперь он, судя по всему, думал иначе.

Мне же... Мне же оставалось только прозябать под жарким летним солнцем и ждать, когда мой благоверный соблаговолит-таки обратить свой взор в мою сторону.

– Если бы я знала!.. – пробурчала я недовольно, выбираясь из-под одеяла и свешивая ноги с кровати. – Если бы я только знала!!!

Действительно, если бы я предполагала, что, собираясь отдыхать в глуши от городской сутолоки, бестолковости и людского гвалта, Семен включит в один из этих пунктов и меня, то поостереглась бы давать согласие на подобное путешествие. Лучше бы оставаться мне в городе и попытаться найти себе занятие, от которого бы и мне было хорошо, и ему... все равно. Да-а-а, хочется мне того или нет, но не признать факт полнейшего равнодушия со стороны моего Незнамова я не могла. Он мало того что не замечал меня, он меня откровенно игнорировал. Стоило мне выйти из озера и распластаться на берегу рядом с ним, как он тут же вскакивал и бегом летел в воду. Или, наоборот, стоило мне последовать за ним, как он, сказавшись усталым, валился кулем на песок. Опять же это, то бишь наше совместное посещение пляжа, случалось крайне редко из-за неожиданно вспыхнувшего у моего супруга пристрастия к спорту.

Медленными шагами направляясь в сторону душевой капсулы, по-другому назвать это место помывки у меня просто-напросто язык не поворачивался, я вдруг поймала свое отражение в треснувшем зеркале шкафа и, приостановившись, принялась себя с пристрастием рассматривать.

Ну что я могла сказать после десятиминутного пристрастного осмотра? Очень даже ничего... Более того, только очень зажравшиеся мужики могли бы счесть меня неинтересной женщиной.

Талия на месте. Бедра без единого следа лишнего жира. Ноги как были длинными и стройными, такими и остались. Высоте и упругости моей груди могли позавидовать молоденькие девчонки. Пусть объем немного и уступал современным стандартам, но он великолепно вписывался в общие пропорции моей фигуры. Одним словом, меня еще очень рано было списывать в запас, очень.

Так, теперь о моей физиономии... Здесь тоже сейчас все было в полном порядке. Благотворное влияние чистого воздуха, перенасыщенного ферментами, впрыскиваемыми в него хвойным лесом, сделало кожу сияющей и посвежевшей. Никакой тебе отечности и дряблости. Хоть и не в радость мне был здешний отдых, но природа потихоньку делала свое дело, возвращая моей внешности утраченные в городском смоге краски. Только вот глаза... С этим действительно была проблема. Здесь ни о каком сиянии говорить не приходилось. Потухшие, лишенные радости и словно ждущие чего-то еще более нехорошего.

– Займи себя чем-нибудь, милая! – попросила я свое отражение в зеркале и даже попыталась улыбнуться и подмигнуть себе, но потом взгляд мой упал на смятую постель супруга, и энтузиазм мой мгновенно улетучился. – Нет, ну какой же все-таки гад!!!

Никогда прежде я не позволяла себе называть своего мужа каким-нибудь нехорошим словом. Даже в те моменты, когда мы бранились, мы делали это очень тихо и интеллигентно, без лишних эмоций или, упаси бог, каких-либо оскорблений в адрес друг друга. Да и бранью-то это нельзя было назвать. Так, легкое непонимание, вызванное, допустим, неосведомленностью одного из нас в том или ином вопросе...

Выйдя из душа, я почувствовала себя ненамного лучше. Действуя скорее по привычке, нежели по желанию, убрала комнату. Протерла влажной тряпкой пол, подоконники и имеющуюся мебель (оказалось, что подобную услугу в пансионате отдыхающим не оказывают), надела купальник, легкий коротенький сарафан и, взяв несколько чистых листов бумаги с карандашом, пошла к озеру.

Маленькая гавань, которую мы успели застолбить с Незнамовым, была, наверное, единственным местом, где мне было по-настоящему хорошо. И даже мое недовольство явным скотством моего супруга, которое за несколько последних дней набрало вдруг большие обороты, здесь почти сходило на нет.

Место было словно специально предназначено для уединения. Два ряда молодых сосенок сбегали к воде, образуя некое подобие узкого коридорчика, в котором мы обосновались. Белый крупный песок. Мягкий шелест прибрежных волн. Шелковистая сочно-зеленая трава под соснами. От всего этого веяло таким покоем, что портить эту ауру черными мыслями я считала неуместным.

Я доставала из-под деревьев припрятанный там надувной матрас, укладывалась на него, подставляя голую спину солнцу, и принималась кропать наброски моего будущего романа. Время от времени карандаш выпадал из моих ослабевающих пальцев, я роняла голову на скрещенные руки и начинала дремать. Потом так же внезапно глаза мои приоткрывались, и я принималась отслеживать происходящее вокруг. То меня интересовал полет шмеля, который все норовил усесться на мою руку, то яркая бабочка, кружившая над моей плетеной сумочкой, то паутинка, зацепившаяся за нижние ветви сосен. Одним словом, течение мыслей в этом прелестном месте становилось на редкость безмятежным, плавным и умиротворенным. Проблемы переставали быть проблемами, а воспринимались как психоз взбалмошной бабы на пороге менопаузы. Окружающие люди казались приятными и ненавязчивыми. А погода... Боже, это же просто чудо, что за погода стояла в эти дни!

Сегодняшнее утро, вернее, уже почти полдень мало чем отличался от всех предыдущих. Жаркое солнце, белый песок, милые сердцу голубоватые блики воды и полнейшее ощущение изоляции от всего остального мира.

Неторопливыми движениями я выпростала из-под ветвей матрас, в который раз подивившись его прочности, сняла с себя сарафан и, устроившись поудобнее, взяла в руки карандаш.

Удивительное дело, слова без труда складывались в предложения, а дремоту, одолевшую меня под палящими лучами солнца, тут же как рукой сняло.

Я просто диву давалась, не успевая записывать галопирующие мысли. Сюжетная линия, которая прежде едва лишь угадывалась, выстроилась совершенно четко, открывая простор для дальнейшего развития действия и раскрытия образов. Короче, я не услышала звука приближавшихся шагов.

– О-о-о, милая! Процесс пошел, как вижу? – раздался вкрадчивый голос Семена над самым моим ухом. – Ты, я гляжу, не очень-то и скучаешь?

Неторопливо собрав в стопку исписанные листочки, я убрала их вместе с карандашом в сумочку и, с наслаждением потянувшись, скатилась с матраса на голый песок и улеглась на спину.

– Что так рано? – поинтересовалась я ровным, ничего не выражающим голосом, рассматривая супруга из-за стекол солнцезащитных очков.

– Рано? Счастливые часов не наблюдают? – Незнамов упал на задницу недалеко от моего изголовья. – Скоро три, дорогая. Время обеда. Я вернулся, тебя нигде нет. Народ уже гурьбой потянулся в харчевню, а любимой нет и нет.

– И ты забеспокоился, – подвела я итог его словам.

– Да, а должно было быть по-другому? – В голосе моего Незнамова появились игривые нотки, видимо, и на него здешняя атмосфера возымела-таки влияние. – Ты так загорела, дорогая...

– Как? – Приняв позу пограциознее, я продолжала наблюдать за ним. – Тебе нравится?

– Еще бы! Еще как нравится! – Семен дернул кадыком и, пододвинувшись поближе, засунул обе руки за бюстгальтер моего купальника. – Ух ты! Какая прохладненькая, славная. Витуля, может, ну его к черту, обед? Может, побежали в домик? А?!

Вожделение в его голосе было более чем явным, его подчеркивал весь его вид вкупе с участившимся дыханием. Именно этого я так жаждала все эти дни, именно этого! Я так мечтала, чтобы он снова был очарован мной, как прежде, когда терял голову от одного прикосновения ко мне. И вот, кажется, свершилось!.. Отчего же тогда мой поганый язык вдруг ни с того ни с сего ляпнул «нет»?! Кто дернул меня за него?! Наказать захотелось? Помучить? Тот ли это случай, кто ответит?

Незнамов сник мгновенно. То ли бойцовские принципы за три года семейной обыденности подрастерял, то ли жара не способствовала натиску, но он больше не сделал попыток склонить меня к тому, чтобы я предпочла секс обеду.

Пока я плавала, он вытащил мои записи и внимательно прочел сотворенное мною за сегодняшний день.

– Ты очень талантлива, детка, – резюмировал он, постучал пачкой бумаги себе о колени, выравнивая тем самым край, и убрал их обратно в сумочку. – Это не нужно в себе давить, это нужно, наоборот... как бы это выразиться...

– Да ладно тебе, философ. – Я наклонилась и поцеловала его в щеку. – Я все и так поняла. Идем-ка обедать.

Отчего-то мне не захотелось с ним разговаривать о моей работе. Что за дурацкий каприз? Отчего этот неприятный холод в груди, когда я поймала его взгляд на себе? Слишком расчетливый, слишком холодный и, по-моему, слишком отстраненный. Черт знает что!!! Опять я к нему придираюсь! Мужик весь пансионат облазил, меня разыскивая. Волновался за меня. Возжелал, в конце концов! А я, идиотка, солнцем сморенная, опять пытаюсь по трепету его ресниц отыскать в его глазах какую-нибудь пакость.

Словно услыша мои сомнения на свой счет, Семен поднялся, быстренько убрал надувной матрас на прежнее место, подхватил меня под руку и повел с пляжа, мурлыча мне на ухо всякие милые бессовестности. Я вырывала руку, хохотала и уже через пару десятков шагов напрочь забыла о том, что еще утром чувствовала себя абсолютно несчастной от недостатка внимания с его стороны.

Он был моим мужем, моим любимым мужем, и это давало ему преимущественное право быть прощенным за все, даже за то, чего он, возможно, и в мыслях не держал. Моя душа ликовала. Все мои страхи и сомнения были отметены. Я упивалась его вниманием, поглощая его, как иссохшаяся без дождей почва долгожданную влагу...

Семен не отходил от меня ни на шаг в этот день и два последующих дня тоже. Шутки, комплименты, внимание, все было как и прежде. Все как и перед отъездом сюда. Вспомнил даже эротический массаж, которым он меня баловал на первом году супружества. Одним словом, мой Незнамов раскрутился на всю катушку, чтобы придавить к ногтю мою бдительность, что начала было предостерегать меня, мучить мою душу, охваченную страстной любовью.

Был, правда, один моментик, когда заныло у меня под ложечкой, зашептало, что все это не к добру. Но я тут же строго приказала себе: «Не каркай, дура!» Я и не каркала. Обмирала от восторга в его сильных руках, не слыша голоса разума, слабеющим шепотом вещавшего мне:

– После радости – неприятности, по теории вероятности...

Глава 5

– Разрешите мне представить вам вновь прибывшего отдыхающего, – торжественным голосом оповестила всех Вера Ивановна за ужином, который состоял из запеченной лососины, отварной картошки, пары салатов и разнообразных кисломолочных продуктов. – Идемте сюда, Дашенька.

Вера Ивановна указала пухлой рукой в центр столовой, и почти тут же из-за ее стола, стоящего в заметном отдалении от остальных и оттого плохо просматриваемого, поднялась высокая девушка. Она грациозно отодвинула свой стул и, обогнув директрису, вышла на середину столовки.

Все присутствующие разом побросали ложки и вилки и в немом изумлении уставились на это неземное создание. Другое определение найти было трудно. Именно неземное, никак иначе, ибо сие творение смело могло претендовать на роль ангела и дьявола в одном лице.

– Добрый вечер, – произнесла девушка спокойным милым голосом, в котором мне послышался глухой рокот камнепада. – Прошу прощения за то, что оторвала вас от вашего занятия. Меня зовут Дарья. Я немного опоздала...

Ничего себе немного! Ровно половина срока прошла! Очаровательная особа между тем продолжала источать флюиды обаяния.

– Вера Ивановна благосклонно позволила мне занять место за своим столиком на время этого ужина, но это не совсем удобно. Может быть, кто-нибудь сможет меня приютить?

Боже, сколько лукавой прелести в этой полуулыбке! Сколько ненавязчивой, милой наглости! Такое может позволить себе лишь истинная красавица, к тому же прекрасно осведомленная о силе своих чар.

А Дашенька была не просто красива, она была потрясающе, божественно красива. Даже со своего места я смогла рассмотреть, как нежна и чиста ее матовая кожа. Ее талию можно было обхватить даже моими пальцами. Коротюсенькие шортики, скорее напоминавшие трусы, не скрывали длинных красивых ног и нижней части крепеньких ягодниц, которые Дашенька выставляла на обозрение без особого стеснения. Коротенький топик еле-еле прикрывал соски высокой, даже на вид упругой груди, не стесненной бюстгальтером. Руки изумительной формы, словно крылья лебедицы, взлетали при каждом ее слове и крепко прижимались ладонями к груди с левой стороны, да так, что кромка ее розового соска все же выглядывала наружу. С особым пристрастием рассмотреть ее лицо мне не удалось, но то, что оно имеет черты умопомрачительные, видно было за версту.

– Эй, – Даша обнажила в улыбке два ряда великолепных зубов и капризно дернула правой ножкой, – к кому мне можно подсесть за стол, господа отдыхающие?

Свободных столов действительно не было. Их вынесли еще в самом начале заезда. Всего их насчитывалось десять – по четыре места за каждым. Но поскольку отдыхающих вместе с нами насчитывалось где-то человек тридцать, не более, то два стола – по одному из каждого ряда, убрали уже на второй день. Дашина проблема решилась бы сама собой, кабы кто-нибудь расторопный из обслуживающего персонала заблаговременно вернул один из столов на место, но это, видимо, не входило в планы административного клана, поэтому девушка стояла сейчас под перекрестным огнем устремленных на нее взглядов и откровенно недоумевала по поводу людской неприветливости.

В столовой воцарилась гробовая тишина. Девушка крутила головой, пытаясь поймать хоть чей-нибудь взгляд, исполненный симпатии и понимания, но – увы. Кто опускал глаза долу. Кто с откровенной враждебностью рассматривал ее, презрительно кривя при этом рот. Понятно, что это были женщины. Мужчины же лишь незримо пускали слюни вожделения, исподтишка елозя глазами по прелестям красавицы.

И тут произошло то, чего я больше всего страшилась и чего невольно ждала. Мой Незнамов приподнялся со стула и, приглашающе махнув рукой, с легким смешком произнес:

– Идите-ка сюда, Дарья. У нас найдется свободное место. Иначе мы никогда не сможем съесть наш ужин, а он того стоит.

Чернова побагровела. Испуганно стрельнув глазами в сторону своего супруга, она быстро перевела взгляд на меня и зловеще прошептала:

– Зачем?! Это же катастрофа!!! Вита, чего ты молчишь?! Сделай же что-нибудь!!!

Ну что я могла сделать в этой ситуации? Преградить путь движущейся в нашем направлении красотке собственным телом, как шлагбаумом? Думаю, она бы с легкостью перемахнула через меня, даже не удостоив взглядом. Посему я лишь молча пожала плечами, развела подрагивающие губы в подобии улыбки и принялась сдвигать непослушный стул в сторону, освобождая Дарье место рядом с собой.

– Добрый вечер, – произнесла она, усаживаясь на стул, который ей успел притащить из подсобки мой услужливый супруг. – Давайте знакомиться.

Чернова возмущенно фыркнула и предостерегающе двинула локтем в бок своего мужа. По-моему, это было совсем уж глупо. Я протянула ладошку лодочкой и, как мне казалось, сладкозвучно произнесла:

– Виолетта.

– О! Какое красивое имя! – тут же подхватила Дарья, узрев в моем лице союзника. – Виолетта... Вита – значит жизнь! Прекрасное имя вам дали родители, Вита! Прекрасное! За это я бы даже выпила.

– Здесь сухой закон! – отрезала Лена Чернова, все это время не без негодования следившая за сценой знакомства. – Спиртного не употребляют и не продают!

– Так я привезла с собой, – загадочно улыбнулась Дарья, старательно не обращая внимания на враждебно настроенную соседку справа. – «Гжелка» подойдет?..

Мой Незнамов переглянулся с Сашей Черновым, и они одновременно звучно сглотнули слюну. Отвечать что-либо на ее вопрос им даже не было нужды. Невооруженным взглядом было видно – подойдет!

– Давайте сейчас прихватим что-нибудь из закуски в магазине, – заговорщически шептала в финале ужина Даша, склонившись над столом, да так, что груди ее едва не выпрыгивали мячиками из малюсенького топика, что опять же заставляло наших мужиков маяться. – И устроим маленький фуршет в честь знакомства. Это будет здорово, поверьте!

Может, кому-нибудь и было здорово, но не нам с Ленкой. Поддержав идею Дарьи выпить за знакомство, мы неосознанно подписали себе приговор быть ее безликими тенями до самого окончания заезда. Одним словом, наше присутствие если и замечалось, то лишь в контексте обеспечения беспроблемного досуга.

– Дорогая, а где чипсы? – вопрошал мой Незнамов, не сводя глаз с красавицы.

– Милая, открой вон ту баночку лосося, – вторил ему Чернов, даже не сделав попытки оторвать свой зад от пледа, на котором они восседали втроем у костра на берегу озера.

В результате мы с Ленкой метались от костра к роднику и обратно, кипятили чай в котелке, который принесла все та же очень уж предусмотрительная Дашенька. Затем разливали чай в кружки, насыпали по заказу сахар, нарезали рулетики и буквально вкладывали угощение в руки «гостей». Эти трое действительно вели себя словно гости. Нам же с Черновой приходилось лишь беззвучно поскрипывать зубами, проглатывать бранные слова и ждать того часа, когда мы с нашими благоверными останемся один на один. Здесь уж они бы не сорвались, будь уверен. Заполучили бы слова благодарности по полной программе!

Видимо, Ленка Чернова оказалась более убедительной в этом плане, нежели я, потому как на другое утро их место в столовой напротив нас пустовало. Я еще тешила себя надеждой, что ребята после бдений под луной отсыпаются, подобно моему благоверному, когда Вера Ивановна, отозвав меня после завтрака, который я совершала в полном одиночестве, озадаченно повертела головой и пробормотала:

– Что-то случилось вчера?

– То есть?

– Черновы неожиданно уехали, даже не объяснив причину...

Вот оно что! Ай да Ленка! Ай да молодец! Почувствовав, что пахнет жареным, схватила своего Сашку под мышку и уволокла от греха подальше. А грех вон он, тут как тут – перебирает точеными ногами, улыбается призывно и идет к столику с самыми благими намерениями – откушать предложенную пищу.

Изумительный цвет лица, сияющие глаза без намека на подглазники. Словно это не она опорожнила половину бутылки «Гжелки» прошлой ночью и ушла, слегка покачиваясь, в сторону своего коттеджа, когда звезды на небе уже стали меркнуть.

– Привет! – провозгласила Даша, опускаясь на свое место. – А где Сенька?

Ага! Он уже и Сенька! Полнейший идиотизм! Он, правда, рассказывал мне, что так его звали близкие в раннем детстве. Но я сочла это неправильным, поскольку Сенька – это производное от имени Арсений. А Семен может быть Семкой, Семенчиком, Семечкой, наконец, но никак уж не Сенькой...

– Мы вчера немного перебрали, – заговорщически хихикнула красавица, с аппетитом наворачивая капустный салат.

– Мы? – изогнула я изумленно брови. То ли девушка не заметила, то ли старательно делала вид, что не замечает, что мы с Ленкой даже не пригубили водки.

– Классно было, правда?! – вовсю расточала она жизнерадостность. – Звезды! Шелест волн и деревьев! Ребята такие душки! Классно было!..

Я едва не поперхнулась от этих самых «душек». Один из них под утро получил от меня весьма ощутимую пощечину, когда, пытаясь оправдать свое свинство, назвал меня стареющей занудой. И уж что нам с Черновой не было классно, это я могла заявить с полной ответственностью.

– Чем будем заниматься после обеда? – поинтересовалась красотка, потягиваясь на крыльце столовой, куда мы вышли с ней следом за остальными отдыхающими.

Причем у меня имелось весьма обоснованное подозрение, что те поспешили сократить время обеда до минимума, лишь бы эта девушка не мозолила им глаза.

– Я хотела бы немного отдохнуть, – призналась я честно, про себя добавив: «От тебя в первую очередь».

– Да? – разочарованно протянула она. – Ну хватит тебе, Витка! Не выпендривайся! У меня к тебе такое заманчивое предложение...

Заинтригованная ее загадочностью, я приостановилась и выжидательно на нее посмотрела.

– Я раздобыла катамаран! Поехали кататься по озеру. Мне так интересно, что там на другом берегу! А за тем поворотом?.. Поехали! Ну, Витулечка, ну пожалуйста!!!

Я заколебалась. С одной стороны, мне очень хотелось держаться от этой особы подальше, дабы не провоцировать себя на ревность и другие паскудные мыслишки. А с другой... Представив, что сейчас вернусь в коттедж, где не избежать неприятного разговора с Семеном после его пробуждения, я вдруг поймала себя на мысли, что первый вариант предпочтительнее.

– Я не знаю... – все же заколебалась я. – Может быть, Семен будет против...

– Сенька-то?! Да он спит как сурок! Я и щекотала его, и тормошила, а он даже не шелохнулся.

Это было почище, чем удар под дых! Это был полнейший нокаут! Привыкнув к тому, что здешние правила включают в себя полнейший суверенитет, мы давно перестали запирать свою хижину. И сия милая особа не преминула этим воспользоваться.

То есть выходило, что с ее появлением все правила и принципы летят ко всем чертям? К тому же зачем она солгала, спросив о нем за столом?..

Я промямлила, что мне необходимо переодеться, и поспешила к коттеджу. Мысли, которыми я терзала себя всю дорогу, хлестали меня по пяткам больнее дьявольских розог. В каком месте, интересно, она его щекотала?! За что тормошила?! Ведь мой Незнамов привык спать голым! Представить себе постороннюю женщину рядом с его обнаженным телом было не то что выше моих сил, это было для меня КАТАСТРОФОЙ глобального значения! Он мой, и только мой! Никто не имеет права посягать на то, что принадлежит мне по праву!!!

Я едва не выбила дверь своим телом, врываясь в коттедж. И почти тут же обессиленно рухнула на кровать. Незнамова в коттедже не было. Ни голого, ни одетого, ни сонного, ни проснувшегося. Он смотался, пришпилив к своей подушке записку издевательского содержания. Она гласила: «Дорогая, когда сможешь избавиться от комплекса, продиктованного тебе возрастным кризисом, можешь присоединиться ко мне на беговой дорожке».

Можете себе представить мою реакцию на столь витиеватое послание? Да, именно так я и поступила – разорвала записку на мелкие клочки, пустив их кружить веером по комнате.

Трех минут мне хватило для того, чтобы сорвать с себя одежду и бюстгальтер и облачиться на манер новой знакомой в коротенькую маечку, обтянувшую меня до неприличия, сильно укороченные трикотажные шорты, повторившие соблазнительный абрис моих ягодиц; впрыгнуть в кроссовки, предварительно выдернув из них шнурки (!), и, распустив волосы по плечам, выйти с победным видом на крыльцо.

– О-о-о, Витка, браво!!! – загикала Дашка, захлопав в ладоши и запрыгав на одном месте. – Классно!!!

Не знаю почему, но истинной радости в ее голосе я не расслышала. Что угодно, но только не радость. И это опять-таки не могло не прибавить мне настроения.

«Ладно, ребята! – хищно скалилась я про себя, накручивая задницей сверх всякой меры, когда мы с Дашкой двинулись к пристани. – Кризис возраста, мать твою?! Пусть будет кризис возраста!!! Пусть!!! Но у меня он будет протекать отнюдь не в той форме, которую вы предвидите, уважаемый Семен Сергеевич!!!»

Катамаран плавно покачивался на волнах, поднятых небольшим ветром. Мы устроились поудобнее на сиденье и вовсю заработали ногами.

За час мы с ней избороздили почти всю поверхность озера. Побывали на противоположном берегу, распугали всю рыбу, чем снискали гневные эмоциональные всплески высокого худого мужика, обряженного в резиновые рыбацкие сапожищи и длинный брезентовый плащ.

– Он каждый день здесь удит? – шепотом поинтересовалась у меня Дашка.

– Откуда мне знать? С того места, где я загораю, его не видно.

Мы снова с ней рассмеялись, увидев, как грозит нам вслед кулаком пожилой рыбак, и двинули дальше.

Красоты здешних мест сводили с ума нехоженостью троп, полным отсутствием туристов и следов их недавнего пребывания.

– Подумать только! – вдыхала полной грудью чистый воздух Дашка, выпрыгнув на берег. – Самый центр России – и такое уединение! Я об этом мечтала все последние годы. Жить в дурацком муравейнике под названием Москва – это самоубийство...

Мне показалось, что она ждет моих вопросов, но я промолчала. Мне совершенно не хотелось знать о ней ничего, как, впрочем, и слышать сам звук ее мелодичного голоса. Уткнувшись носом в густую траву, пряно пахнущую мятой, я сделала вид, что дремлю. Дашка, провозившись рядом с десяток минут, тоже затихла, и вскоре до меня донеслось ее ровное сонное дыхание. И тогда я перевернулась на спину, чуть склонила голову набок и принялась без стеснения ее рассматривать, зная, что более удобный момент может и не представиться.

Она воистину была прекрасна. Изумительной чистоты кожа. Высокие скулы. Миндалевидные глаза и копна светло-русых волос. Летнее солнце их немного подретушировало, промелировав отдельные пряди, что только добавило ей первозданного очарования.

Дарья спала на спине, подложив под голову левую руку, а правую слегка откинув в сторону. Длинные загорелые ноги ее были скрещены и чуть согнуты в коленях, и это порождало ощущение того, что она может в любую минуту вскочить и рвануть, не оглядываясь, в непроходимую чащу леса, нависающего над озером.

Я бы многое отдала, чтобы это случилось именно так: чтобы она открыла глаза, вскочила на ноги и убежала через лес, чтобы никогда больше не возвращаться. Это чувство не было рождено одной лишь ревностью, а не ревновать своего мужчину к подобной красавице могла разве что слепая или женщина, равная ей по красоте. Поскольку конкурировать с ней из отдыхающих никто не мог, думаю, что ревновали к Дашке все или почти все, за исключением одной престарелой четы, занятой лишь друг другом.

Нет, своей ревности к ней я не стыдилась. Это было вполне нормальное и здоровое чувство, в отличие от того мелочного и позорного, которое охватило мою душу, когда я увидела своего Незнамова в непривычном для меня обличье в первый день приезда сюда.

А то чувство, испытываемое мной сейчас, когда я ее разглядывала, было очень странным и каким-то нереальным. Оно было сродни обычному страху непонятного происхождения. Сказать, что страх этот был вызван предчувствием чего-то дурного, я не могла, но, зародившись в моей душе, он не исчезал.

Какое-то непонятное смятение вибрировало сейчас во мне. Может быть, оно охватывает каждого, кто смотрит на спящего человека, ожидая, что он вот-вот откроет глаза и выстрелит в тебя вопросом...

– Вдоволь насмотрелась?

Я вздрогнула от неожиданности. Колдовство какое-то, да и только! Стоило мне об этом подумать, как именно так и случилось. Дарья, оказывается, не спала, вполне убедительно притворяясь спящей. И сейчас смотрела на меня с неприкрытой ухмылкой, которая могла означать все, что угодно: от откровенного презрения до любезного снисходительного понимания...

– Да, – не нашлась я сказать что-либо в ответ на ее вопрос.

– И вывод?

– Ты – совершенство!

– Ого! Круто! И что будем делать? – Она повернулась на бок лицом ко мне и уперлась щекой о согнутую в локте руку. – Витка, ответь мне?! Что будем делать с нашей общей проблемой?!

– Она у нас есть? – попыталась я выдавить улыбку, хотя внутри все похолодело (не напрасно все же что-то назойливо жужжало во мне, не напрасно).

– Да, это твой муж. – Дарья пружиной вскочила на ноги и заходила по берегу, красиво выбрасывая ноги. – Я полюбила его с первой минуты. Как только увидела в столовой, так сразу поняла – он будет моим! С этим уже ничего нельзя поделать! Нельзя сделать вид, что ничего не происходит! Нельзя попытаться приказать себе забыть! Этого уже не остановить, это как снежная лавина! Ты видела когда-нибудь снежную лавину, Витка? Нет? А я видела! Это ошеломляющее зрелище...

Я потрясенно молчала, уставившись на носки своих кроссовок, в которые непонятно из какого протеста не стала вдевать шнурки.

Мне нужно было что-то ответить этой восторженной идиотке. Обязательно нужно было что-то сказать. Но я не могла. У меня словно язык отсох. На какое-то мгновение мне даже показалось, что меня парализовало, потому что от жуткой головной боли, мгновенно сковавшей виски, я не могла шевельнуться.

– Что ты молчишь?! – вскричала она, падая передо мной на колени. – Что мы будем делать, Витка?! Что, скажи?! Как мы будем с тобой делить его?! Как будем рвать его на части, отвоевывая каждая для себя место в его сердце?

В ее голосе зазвучали неподдельные слезы, но жалости в моей душе они не вызвали. Впрочем, там сейчас было абсолютно пусто. Абсолютно...

– Уходи, а? – попросила я ее сдавленно. – Я прошу, уходи. И сделай милость, не попадайся мне больше на глаза никогда. А Семена... Семена я тебе не отдам. Он мой муж.

– А вот это мы еще посмотрим, дорогая Витуля! – победоносно провозгласила Дашка, поднимаясь на ноги и почти бегом двинувшись к берегу, где у нас был привязан катамаран. Потом она притормозила на мгновение, обернулась и снова повторила: – Это мы еще посмотрим!!!

Она уплыла, поднимая лопастями катамарана каскад брызг. Как она ухитрялась справляться с ним в одиночку, оставалось для меня загадкой. Да, впрочем, меня этот вопрос не слишком интересовал. Актуальной была другая проблема: как я буду добираться до противоположного берега?

Я встала и пошла, спотыкаясь на каждой кочке. Через двадцать минут я увидела того сердитого рыбака, что не совсем любезно принял наше появление, и решила обратиться к нему за помощью.

– А я что смогу для тебя сделать?! – окрысился он мгновенно, попутно поплевывая на наживку. – Коли вы с той взгальной девкой разругались, на закорках я тебя не понесу, факт! Придется в обход, а это километра два с гаком.

Я уселась рядом с его котомкой и вытянула ноги.

– Устала? – вдруг проявил он сочувствие. – Вы, городские, непривычные. Я вон сюда рыбачить хожу аж за двенадцать километров. И ничего, живой, как видишь. А ты прошлась чуток и все, сморилась. Есть, поди, хочешь? Пошаркай там в рюкзачке, там есть что-нибудь.

Есть я не хотела, но рюкзак его к себе притянула зачем-то. Сверток в промасленной бумаге. Батон белого хлеба, разрезанный вдоль и выстеленный по срезу тонкими ломтями домашней ветчины с чесноком. Три вареных яйца. Спичечный коробок с солью. Четыре свежих огурца, редиска и фляжка с водой.

– Жена собирала? – поинтересовалась я, захрустев редиской.

– Нет, я бобылем всю жизнь живу. Тебя как звать-то?

– Виолетта. Вита, если покороче.

– Ишь ты, – он мотнул головой, забрасывая удочку. – Имена нонче чудные. Раньше Дуська, Нюка, Мотря. А сейчас... Вита, значит. А меня дядей Костей зовут. Народ меня в деревне не любит, Костылем кличут. А за что, спрашивается? За то, что я ни с кем не хочу дружить. А мне, может, этого и не нужно вовсе! Ты как думаешь, Витка?

– Не знаю, – вяло пожала я плечами. – Каждый по себе ведь выбирает, что ему нужно. Если вам хорошо без людей, почему нет...

– Вот и я говорю! – обрадованно подхватил дядя Костя и принялся сматывать удочки. – Пойдем, провожу тебя. Места пустынные. Мало ли кто обидеть может такую-то красавицу!

Я недоверчиво фыркнула и помотала головой:

– Нашли красавицу! Со мной девушка была, вот это красавица, ничего не скажешь. Богиня просто! Мужики, едва ее увидев, готовы следом на четвереньках ползти.

Представить себе моего Незнамова, ползущего следом за Дашкой, мое воображение отказывалось напрочь.

– Тю, – присвистнул дядя Костя, упаковывая свои вещи. – Разве ж это красавица?! Задом вихляет, титьками трясет и думает, что это хорошо! Такая красота, она уже через месяц приедается, потому как внутри пусто. Поверь мне, Витка, поверь. Я оттого и бобыль, что вашу сестру насквозь вижу. У тебя вот душа хорошая, хоть и тяжко тебе сейчас. Но это пройдет. Все проходит, пройдет и это. А у стервы этой голенастой... У той внутри геенна огнедышащая. Она любого проглотит и костей не выплюнет. Умный человек от нее бегом побежит, не оглядываясь.

– Где вы видели умных мужиков-то, дядя Костя? – усмехнулась я невесело, поднимаясь и следуя за ним по узкой тропинке. – Я в том смысле, что мужское племя напрочь лишается разума, когда видит перед собой такие игривые ноги!

Он оглянулся на меня, хитро прищурился, затем погрозил пальцем и, качнув обескураженно головой, невесело рассмеялся:

– Видать, достала она тебя, стерва эта. А ты не боись, Витка, не боись! Она тебе не угроза. Такими бабами, как ты, токмо дураки разбрасываются. Ты одна отдыхаешь-то али с мужиком?

– С мужиком, – вздохнула я, глядя себе под ноги.

– Тогда все понятно. Эта хищница к нему руки протянула. Все понятно... А ты, Витка, того, не унижайся. Будет она вокруг твово паутину вить, ты виду не подавай, что тебе больно, возьми и займи себя чем-нибудь. Ты вон чтой-то писала все эти дни, вот и пиши. Какой-нибудь прок с этого все же да будет, поверь мне...

От изумления я резко затормозила. Дядя Костя тоже остановился и, видя мое недоумение, откинул полу брезентового плаща. С левого плеча у него свисал потертый кожаный ремешок, замысловато сплетенный чьими-то искусными руками, на котором болтался огромный полевой бинокль.

– Вот он, голубчик! – осклабил он беззубый рот. – Ваш берег видать как на ладони. А я дюже до людей охочий, хоть они меня и избегают... сволочи.

Да-а-а, загадочная фигура все же этот дядя Костя по прозвищу Костыль. Ни с кем, говорит, дружить не хочу, а к людям тягу имеет. Либо излишне любопытен, либо на самом деле одинок. Но пытаться разгадать сейчас эту головоломку у меня не было ни сил, ни желания. Мне хотелось побыстрее добраться до своего коттеджа, обнять своего мужа и слушать, слушать стук его сердца, искренне веря, что оно бьется только для меня...

До развилки мы дошли через сорок минут, почти не общаясь. И лишь ступив одной ногой на свою тропинку, дядя Костя протянул мне руку и виновато пробормотал:

– Прости, девка, ежели что не так. Может, обидел тебя?

– Да нет...

– Все равно прости. Ты это... Завтра махни мне рукой, ежели у тебя все в порядке. Ладно?

– А если нет? – Против воли губы мои задрожали.

– Все равно махни. Буду знать, что ты меня не забыла... – Он сгорбился, как-то разом сделавшись меньше ростом, и пошел, шаркая огромными рыбацкими сапогами по густой сочной траве.

С минуту постояв и посмотрев ему вслед, я пошла к пансионату. С того места, где мы расстались с дядей Костей, до него было минут пять ходьбы, не больше, но и их хватило, чтобы перетряхнуть всю мою жизнь, вывернув ее наизнанку.

Что я сделала не так? Когда оступилась? Все же было прекрасно! А может быть, я находилась в слепом неведении, пропадая с утра до позднего вечера в своем центре и занимаясь судьбами чужих ребятишек? Может быть, проморгала свое счастье еще раньше, чем об этом начала догадываться? И метаморфоза, происшедшая с моим Незнамовым, есть не что иное, как отказ от маски лицемерия, которую он был вынужден носить, живя в нашем городе и имея определенный социальный статус...

Тяжко... боже, как мне было тяжко! Я то принималась ругать его, то оправдывать. То клеймила себя за все, что сейчас происходило, то жалела. Одним словом, пока я добралась до нашего домика, в душе воцарился полнейший хаос.

– Семен! – громко позвала я, боясь услышать в ответ тишину.

– Ау! Витуля, милая, ты где это шляешься?! – Он выскочил из душа в клочьях мыльной пены и с вытаращенными от испуга глазами. – Я уже хотел на твои поиски людей собирать! Ты мне это прекрати!

– Чего это ты в душе? – как можно невиннее спросила я, мысленно сопоставив время его пробежки с моментом возвращения Дашки.

– А что в этом криминального? – Он ощетинился мгновенно и даже не попытался скрыть, насколько оскорбительно для него мое любопытство.

– Да нет, милый, я просто так спрашиваю. – Я стянула с ног кроссовки и, пройдя в комнату, упала ничком на кровать. – Я устала, Сема. Решила последовать твоему примеру и немного походить пешком.

– Вот это хорошо! – с энтузиазмом подхватил он и вновь хлопнул тонкой дверцей душа, продолжая кричать мне оттуда. – А то от безделья в твоей голове начинают бродить нехорошие мысли. Они бродят, бродят и оформляются в немыслимые выводы... С чего это вдруг ты решила ревновать меня к Дашке?! Когда она мне об этом сказала полчаса назад, я чуть на задницу не сел. Витка, ты чумная, ей-богу, сделалась от этого отдыха. Она была так расстроена, рассказывая о той глупой сцене, что ты ей закатила за озером. Витка, не дури, а то отшлепаю!..

Мою усталость как рукой сняло. Я вскочила с кровати пружиной и в немом бешенстве закружила по комнате.

Ай да сучка! Ай да молодец! Вот, значит, каким образом она решила переплести наш треугольник?! Что же, весьма и весьма недурно. Подставить меня перед моим мужем. Очернить, выставить дурой. Заставить его испытывать неловкость за меня перед ней. Вполне классический прием. Многие и очень многие к нему прибегают. Сначала «Сенька» должен мучиться чувством вины, потом должен последовать ропот протеста, что непременно вобьет клин между нами. Далее он должен выступить в роли утешителя бедной несчастной девушки, которую преследует старая грымза, объятая ненавистью и ревностью...

Ну что же, ее действия достойны аплодисментов. Она только не рассчитала, с кем имеет дело. Я не та глупая самка, которую можно так вот легко поиметь. Нет, Дашуня, у тебя ничего не выйдет. Ничего...

Семен вышел из душа почти голым, если не считать обернутого вокруг бедер полотенца. Крупные капли воды поблескивали на его мускулистом загорелом торсе, влажные волосы откинуты назад, и с них также стекали капли. Капризно очерченный рот излишне ярок, пожалуй, излишне призывно поблескивают и его глаза. Мне вдруг стало трудно дышать.

– Милый... – прошептала я, хватая его за край полотенца. – Ты такой сексуальный. Иди ко мне...

Он недоуменно вскинул было брови, но тут же отозвался на мой призыв, обнимая и крепко сжимая мои ягодицы сильными пальцами.

– Детка, ты без бюстгальтера? Обалдеть можно! – зазвучал в моих ушах его шепот, целительнее которого для меня не было. – Не могу поверить, чтобы ты вышла так из дома! О-о-о, какая ты славная, детка...

Семен любил меня долго и страстно. Моя утренняя пощечина и его записка издевательского содержания были прощены и преданы забвению. Мы просто примитивно отдавались страсти, забыв обо всем, что нас окружает.

К тому же удовольствия мне добавляло то, что Дашка, трижды пытавшаяся попасть в наш домик, уходила несолоно хлебавши. В последний свой визит она настолько рассвирепела, что ударила ногой в хлипенькую дверь и истошно заверещала, кликая Семена своим гадким: «Сенька!!!» Мой Незнамов нехотя оторвался от меня, недоуменно посмотрел через плечо и, злобно цедя каждое слово, произнес:

– Эта девка достала, честное слово!!! Выйти по башке ей настучать, что ли?!

Грубо, но мне понравилось. Я бы с удовольствием присовокупила еще парочку-тройку солененьких словечек, но сдержалась, искренне уверовав в то, что все плохое уже случилось, а впереди нас с ним не ждет ничего, кроме безоблачного семейного благополучия.

Как же я ошибалась, боже правый!!! Как же я ошибалась...

Глава 6

– Ваш супруг опять убежал вместе с Дашенькой? – оскалила свои керамические челюсти директриса, вкладывая в каждое свое слово паскудный двоякий смысл. – Что же, это иногда бывает очень полезно.

– Что именно? – холодно поинтересовалась я, ковырая вилкой овощное рагу.

– Спорт, конечно же! А вы что подумали? – Она елейно улыбнулась и завиляла обвислым задом в сторону двери, ведущей на кухню.

Ох, как было велико искушение запустить ей вслед тарелку с желто-красной размазней под названием «Рагу весеннее». Полная бессильной злобы, я как можно быстрее расправилась с обедом и, волоча ноги, поплелась из столовой. Свободного времени было предостаточно. Ровно столько, чтобы вновь облачиться в купальник, упасть на песок в нашей с Незнамовым бухте и предаться забвению с карандашом в руках. Нет, нужно еще было помахать рукой дяде Косте, что исправно отслеживал меня с противоположного берега. Нужно было дать понять ему, а заодно и себе напомнить, что у меня все в порядке. Черт с ней, с Дашкой, что целенаправленно вела свою линию по приручению моего Незнамова, приобщившись к бегу трусцой. Черт с ним, с Незнамовым, который при каждом удобном случае избавлялся от моего общества и сбегал на дорожку, опоясывающую пансионат. Черт с ними со всеми, в конце концов! Отдыха осталось меньше двух недель, так что вытерплю как-нибудь. Не стоит поднимать бурю в стакане воды из-за слабоумия некоторых озабоченных особ, возомнивших себя обольстительницами мужиков всея Руси. Пусть поет в уши Семену все, что только ей заблагорассудится, я-то в ответ на все его претензии лишь хохочу да норовлю обнять и поцеловать покрепче. Хотя, видит бог, с большим наслаждением сделала бы что-нибудь прямо противоположное...

Побережье было сегодня пустынным. Сизая рябь воды, температура чуть выше пятнадцати градусов и порывистый ветер разогнали всех отдыхающих по теплым домикам. Только мне не сиделось дома. Мне и еще этим двоим, чей смех я отчетливо слышала пятнадцать минут назад, проходя вдоль забора.

Я заученными движениями приподняла ветки сосны, вытащила матрас. Швырнула на песок сумку и, решив сегодня оставаться в одежде, подошла к самой кромке, сильно напрягая зрение.

Дядя Костя был на месте. Он увидел меня и сейчас подавал знаки приветствия, размахивая каким-то белым лоскутом, привязанным к длинному шесту. Я помахала ему рукой и вернулась к матрасу.

Сегодняшний день должен был ознаменовать собой начало второй части моего первого романа, в которой главная героиня погибала по вине вероломного возлюбленного, отдавшего предпочтение молоденькой нимфе. Ручка заученно задвигалась, буквы начали складываться в слова, и через полчаса меня уже все перестало волновать, кроме переживаний, жизненных коллизий и интриг вымышленного мною мира. Люди, придуманные мною, любили, ненавидели, погибали, прощали. Та власть, которой я была наделена, распоряжаясь их судьбами, мне очень нравилась. Я подчиняла их своей воле, заставляя делать то, что было угодно мне, иногда даже против их желания, против всех законов логики. Кабы так у меня получалось в настоящей жизни! Если бы я смогла быть настолько сильной, чтобы заставить их желания вращаться вокруг меня! Но, увы, меня хватало лишь на то, чтобы кропать страницу за страницей, совершенно упуская из виду реальность, которая день ото дня становилась все тревожнее.

Карандаш выпал из моих пальцев при звуке чьих-то шагов за моей спиной. Оборачиваться я не стала, ожидая какого-нибудь очередного каверзного сюрприза судьбы. Скажу честно, она меня не разочаровала.

Голос, противнее которого я в своей жизни не слышала, шелестя пропел мне на ухо:

– Отчего это наша златокудрая прозябает в одиночестве? Пребывает в милом неведении или как?

– Или как, – буркнула я и поспешила свернуть свою творческую деятельность: пододвинула к себе сумку, скатала трубочкой исписанные листки бумаги, сунула их в сумку и швырнула туда же карандаш.

– О-о-о, мемуары?! – Человече, хрустнув суставами, опустился рядом со мной. – Похвально, похвально. Хотя... Если рассмотреть истинное положение вещей, то более вам занять себя и нечем.

– Да что вы?! – стараясь сохранить спокойствие в голосе, произнесла я, все так же не поворачивая головы в его сторону.

– Да, да... Только такая самонадеянная особа, как вы, может пребывать в состоянии относительного покоя, когда у нее из-под носа уводят горячо любимого супруга.

– Его никто не уводит. Люди занимаются спортом.

– О, это так у нас сейчас называется?! Вы или излишне доверчивы, или насквозь циничны. – Противный скрипучий голос умолк, но ненадолго. Вскоре отвратительное поскрипывание продолжилось. – Зная вашу амбициозность, приходится лишь удивляться тому, что происходит.

– И что же?

– Юная беспринципная шлюха вовсю клеит вашего муженька, а вам и дела нет!

По-моему, его голос приобрел оттенки плохо скрываемой ярости. Интересно, на предмет чего?

– Вы, собственно, за кого больше печетесь? – Я все-таки соблаговолила повернуть к нему голову и почти тут же охнула от изумления. – Однако!..

– Я знал, что вам понравится. – Мужчина, сидевший слева от меня, потеребил пальцами правой руки свою докторскую бородку.

– Н-да... Трехдневная щетина вас более не устраивает.

– Так же, как и вас белокурый цвет волос. А зря, наверное. Ваш любимый, чувствуется, тяготеет именно к такому оттенку.

– Мой Незнамов любит только меня, – с наглой самоуверенностью произнесла я, стараясь не слушать постанывающего голоса сердца. – И непонятно, что вас больше всего заботит? А!!! Кажется, я догадываюсь! Эта юная беспринципная шлюха, как вы изволили выразиться... Она сделала вам рога?

– Отнюдь нет. – Мой собеседник оставил в покое свою бородку и, не пряча издевки, парировал. – Мою голову подобный убор не украшает. А вот ежели к женщинам применительно подобное сравнение, то ваша милая головка давно бы уже склонилась до самой земли. Но, видя любопытство во взоре, я тем не менее отвечу: я не знаю эту девицу.

– Чем же мы тогда обязаны присутствием в таком забытом богом месте столь высокочтимой особы?!

Боже, ну отчего этот человек, всякий раз внезапно появляясь за моей спиной, вызывал во мне такое раздражение.

– Уж не моя ли скромная персона тому виной?

Он молча пожевал губами, разглядывая меня поверх узких стекол солнцезащитных очков, покривился в ухмылке некоторое время и затем коротко ответствовал:

– Нет, не обольщайтесь.

Что же, вполне в духе этого человека. Вполне. Собственно, задавая свой вопрос, я осознанно подталкивала его к хамству. Хотя, впрочем, его и провоцировать не нужно было. Это его жизненное кредо – говорить женщинам гадости...

Глава 7

...Я забежала в кабину лифта и, не повернувшись, застыла спиной к захлопнувшимся створкам. Рыдания подступали к горлу, застилая глаза слезами и перехватывая дыхание, поэтому у меня имелись вполне объективные причины не видеть стоявших за моей спиной. Кажется, там кто-то появился именно сейчас. Человек нетерпеливо потоптался и голосом, который трудно назвать благозвучным, поинтересовался:

– Вам куда?

– Первый...

Двери лифта лязгнули, легкий толчок, и мы плавно поехали вниз. Я ощущала за спиной присутствие постороннего мужчины, чувствовала затылком его сверлящий взгляд, но повернуться к нему лицом сил у меня не было. Новость, которую мне только что сообщила моя хорошая знакомая, работающая старшей медсестрой в кардиологическом отделении областной больницы, буквально подкосила меня. Собственно, это именно она вызвала меня к себе ночным телефонным звонком. И именно она рассказала о том, что мой Аркаша, мой муж, которого я похоронила почти год назад, до встречи со мной перенес тяжелейшую операцию на сердце. Все то время, что мы прожили в супружестве, он наблюдался именно в их отделении, периодически укладываясь на обследования, которые мне преподносились как экстренные командировки в отдаленные регионы. В последние дни перед смертью он приезжал сюда и жаловался на сильные боли за грудиной. Врачи настоятельно советовали ему отлежаться именно в их клинике, а не где-то на топчанах высоко в горах, но он не послушался. И как следствие – смерть.

– Ну почему?! – сдавленно прошептала я, вытаращив глаза в ужасающем изумлении на приятельницу. – Почему ты не рассказала мне ничего тогда, когда можно было его спасти?!

– Потому что я поклялась ему ничего не говорить тебе, – виновато улыбнулась она, стаскивая с головы сестринский колпак и ероша коротко остриженные седые волосы. – Он очень любил тебя, Витуля. Огорчить тебя для него было смерти подобно. А тут ты собралась вдруг отдохнуть... Как он мог сорвать ваш отдых, уехав в «очередную командировку»? Я помню его взгляд, которым он наградил меня, когда я пригрозила все рассказать тебе. Это очень трудно понять, Вита. Мужики вообще-то не умеют болеть. Стоит у них появиться насморку, как тут же они себе рак или СПИД диагностируют. Падают на кровать, чтобы супружница вокруг пчелой кружила. А Аркаша... Я даже порой завидовала тебе. Столько в нем было самоотречения, любви к тебе.

– Ты дрянь!!! – упрямо бубнила я, раскачиваясь на стуле. – Я видеть тебя больше не могу!!! Как ты могла?! Если бы я только знала... Разве я отпустила бы его туда одного?!

– Я не знала, что он летит один, – огрызнулась она. – Ты со своими наркоманами носилась, как с яйцом пасхальным. Ты же ничего видеть вокруг себя не хотела. Вот подожди, твои подопечные ноги о тебя вытрут когда-нибудь.

– А зачем ты позвонила?! – Я посмотрела на нее глазами побитой собаки и всхлипнула. – Чувство вины замучило?! Извело тебя оно?! Или захотелось увидеть, как сползает с моего лица улыбка? Ты наверняка прослышала о переменах в моей жизни, вот и решила мне настроение подпортить!

– По себе людей не суди, дура, – совершенно не обидевшись, парировала она. – Просто наш новый завотделением перебирал карточки. Его заинтересовала история болезни Аркаши. Он начал меня тормошить расспросами, ну и настоял на том, чтобы я обо всем рассказала тебе. Говорит, что жестоко держать тебя в неведении. Мало ли человек каких ошибок может наделать в будущем... Кстати, ты его знаешь, что ли? Я еще удивилась такому пристальному вниманию с его стороны.

– Кого?! – Я непонимающе таращилась на нее, плохо понимая, о чем она говорит.

– Ну, нашего нового заведующего – Кротова Николая Филипповича.

– Впервые слышу...

Не желая более оставаться в ее обществе, я поднялась, выхватила из ее рук карточку Аркаши со специфическим околышем ярко-красного цвета и побрела прочь по коридору...

Лифт вдруг дернулся как-то странно, лязгнул виновато и застыл.

– Что за черт?! – Мужчина раздраженно застучал по кнопкам. – Этого еще не хватало! У меня через полчаса операция!!!

А-а-а, меня сподобило попасться в ловушку вместе с одним из эскулапов. Если за полчаса не устранят поломку, то придется ему практиковаться на мне. Хотя, по-моему, мой организм перестал функционировать еще в кардиологическом отделении, и попытаться хоть как-то вызвать его к жизни – занятие бесполезное.

Док между тем принялся что есть сил колошматить по стенкам и дверям лифта, разрываясь не на шутку между профессиональным долгом и желанием располосовать незадачливых работников лифтового хозяйства на куски. Во всяком случае, витиеватости его речи смело могли завидовать портовые грузчики.

– Вы-то что молчите?!

Вопрос, очевидно, был адресован мне. Но я его оставила без ответа. Бесполезное колыхание воздуха не в моих принципах, я более тяготею к острому словцу, маленькому, колючему и всеобъемлющему, сказанному, как правило, почти шепотом.

– Эй! Я к вам обращаюсь! Могли бы повернуться ко мне. Что за хамство, в конце концов!!! – Док, кажется, окончательно потерял терпение вкупе с хорошими манерами, потому как, не ограничившись вышесказанным, вдруг как-то идиотски хихикнул и произнес: – Ну что за дуры эти бабы? Отчего-то каждая вторая думает, что ей непременно нужно стать блондинкой, чтобы выклянчить у природы недоданную красоту?

Я медленно повернулась и уставилась на мужчину, у которого были налицо все признаки клаустрофобии и они вдруг приняли устрашающую форму.

Док был среднего роста. Широк в плечах, с длинными волосатыми руками, выглядывавшими из-под закатанных рукавов белого халата, пальцы длинные и сильные, с коротко остриженными ногтями. Глаза мутно-голубого цвета под большими надбровными дугами и густыми черными бровями. Прямой аристократический нос. Губы надменно изогнуты. Его щеки покрывала густая неопрятная щетина. Он показался бы мне на редкость привлекательным, если бы не его гневно мечущийся взгляд и не мое теперешнее состояние.

– Кажется, назвав вас уродиной, я несколько погорячился, – не меняя тона, раздраженно молвил он. – Но все равно! К чему это слепое следование моде?!

– Вы это о чем? – с болезненным надломом в голосе поинтересовалась я, постепенно начиная заряжаться его сарказмом.

– Я о вашем цвете волос! Отчего это каждая женщина считает, что, сделавшись блондинкой, она способна быть соблазнительной? Это что, всеобщий бабий психоз?!

– Возможно, – как можно мягче согласилась я и почти тут же с самой сладкой улыбкой поинтересовалась: – А отчего это каждый самец, не удосужившись в течение трех дней брать в руки бритву, считает себя едва ли не секс-символом современности? По-моему, это выглядит невежливо, неопрятно и вызывающе.

– Не иначе у вас избыток желчи, печень пошаливает, – обрадованно подхватил он, радуясь тому, что я подняла брошенную мне перчатку.

– То есть?

– Страдаете язвенной болезнью пищеварительной системы или непроходимостью желчных путей, – сладко выдал он мне, постукивая пальцами о стенку лифта, о которую он оперся правой рукой, вызывающе отставив ногу в сторону.

– А вы, видимо, проктолог? – вернула я ему приторную ухмылку.

– Почему вы так решили? – Казалось, он удивился вполне искренне, даже не заподозрив подвоха.

– Только человек, всю жизнь копающийся в дерьме, способен обделать им женщину в одно мгновение и как раз в тот самый момент, когда она этого меньше всего ожидает...

Он жевал губами дольше обычного, награждая меня взглядами, которым тамбовский волк не позавидовал бы. Наконец взгляд его сместился чуть ниже, и, завидев в моей руке больничную карточку, он обрадованно воскликнул:

– Нет, я не проктолог, уважаемая. Я – кардиолог. Вы что же, в моем отделении изволите проходить лечение?

Ага, вот и он, доброжелатель, не захотевший оставить меня в неведении о характере болезни моего покойного супруга, – Кротов Николай Филиппович. Что же, теперь я могла поклясться, что знаю подоплеку его порыва...

Николай Филиппович между тем, не особенно церемонясь, протянул вперед руку и выхватил у меня карточку. Полистал ее, остановив пристальное внимание на анкетных данных. И, скорбно поджав губы, с плохо скрытым трагизмом в голосе изрек:

– Что же, мне стоило раньше догадаться, с кем меня свела судьба... Вы та самая особа, что спровадила своего бедного мужа на тот свет...

Закончить свою речь он не успел, потому как я заткнула ему рот звучной пощечиной. Как не успел выдать мне и вопль возмущения в ответ на мой вопиющий поступок. Дверцы лифта вдруг словно по волшебству распахнулись, и я, оттолкнув этого маразматика, умчалась прочь...

Больше я его никогда с тех пор не видела. Но, услышав голос, узнала мгновенно. Это был неповторимый голос, напоминающий скрежет по стеклу железа или скорее газетного шелеста в полнейшей тишине. Вас это не раздражает? А меня так вот очень даже. Стоит ли объяснять, как я обрадовалась этой встрече? Думаю, нет. Поэтому я сочла за благо встать, столкнуть его со своего матраса и, проигнорировав вопль возмущения (что-то там по поводу имущества пансионата, принадлежащего всем отдыхающим), убрала матрас в привычное место.

Затем, с тем же спокойным видом, я подобрала свою сумочку и медленно двинулась в направлении нашего коттеджа. Отчего-то в душе моей не было уверенности, что Кротов не последует за мной. Так и случилось. Он догнал меня уже у столовой и, подхватив под локоток, галантно (!) произнес:

– Я был последней свиньей! Искренне раскаиваюсь. Позволите угостить вас стаканчиком вина?

– Здесь не продают спиртное, – все, что накопала я для ответа.

– Ошибаетесь, златокудрая красавица. С тех пор, как вы покинули столовую, здесь многое изменилось...

Боже правый! Что за старик Хоттабыч посетил нашу обитель, пока я кропала свои бессмертные записки?!

Полки с соками и минералкой самым невероятным образом исчезли, явив нашему вниманию богатейший ассортимент спиртных и горячительных напитков. Тут вам и пиво, и ликеры, и сухачи всех мастей и окрасов, а уж водкой можно было смело заполнить половину нашего озера.

– Что здесь произошло?! – уставилась я широко раскрытыми глазами на продавщицу, как две капли воды похожую на нашу директрису: вставные фарфоровые зубы, обвислый зад и отсутствие талии.

– Вам не нравится? – угостила она меня улыбкой из арсенала «Отвали, не мешай людям».

– Да нет... Просто Вера Ивановна так много говорила о сухом законе, что я уже начала вздрагивать при упоминании о спиртном.

– А, у нас так всегда. Сначала сухой закон, а во второй половине заезда – полный расслабон. Тут иногда такое бывало под конец, что хоть кино снимай, – вдруг ни с того ни с сего разоткровенничалась неприветливая поначалу продавщица. – Кто сходится, кто разводится. Кто морду бьет друг другу. А однажды вообще умора, один обманутый застал свою супругу в постели с ее лучшей подругой.

– Короче, то, что копилось пару недель в каждом, вдруг с отчаянным шипением начало вырываться наружу вместе с винными парами, – пробормотала я, оглядывая полки с коньячными бутылками.

– Порок – это вещь, неподвластная пониманию, дорогая, – шмелем прожужжал мне на ухо Николай Филиппович, все еще держа меня под локоток. – Это то...

Я не стала ждать, пока он выдаст мне что-нибудь эпохальное, и закончила за него мысль, недобро блеснув глазами в его сторону:

– Порок – это извращение... Это когда все переворачивается с ног на голову, и самое главное – вам это нравится.

– Да?! – Он принялся удивленно вращать шеей, попутно весьма комично шевеля кустистыми бровями. – Вы на самом деле так думаете?

– А вы иначе? – Я отстранилась от него и смерила насмешливым взглядом с головы до ног. – Не поверю никогда! Уж кому, как не вам, кто постоянно держит пальцы на пульсирующих кровеносных сосудах, знать о том, что движет нашими душами?! Что помогает нашим сердцам стучать...

– Весьма интересное утверждение. А вы... вы способны предаться пороку?!

По-моему, он даже судорожно сглотнул. Откуда, спрашивается, такая вожделенная заинтересованность? Что ему до темных сторон моей души? Зачем ему знать, способна я или нет предаваться пороку?

– Что будем пить? – оставила я его вопрос без ответа и ткнула пальцем в сторону маленькой коньячной бутылочки. – Хочу коньяка.

Мы долго препирались с ним, выбирая марку, но в конце концов я уступила, не желая выслушивать нудные нотации сторонника пренебрежительного отношения к женщинам по поводу их некомпетентности в том, что касается крепких напитков.

– Куда пойдем? – Николай Филиппович растерянно крутил головой, оглядываясь по сторонам (он вообще очень активно вращал шеей, может быть, боялся возрастного шейного остеохондроза, а может, еще почему). Руки его были заняты пакетами с фруктами и сыром.

Думала я недолго.

– Идемте к озеру. Там нам никто не помешает. Пойдемте прямо здесь...

Очередная ошибка, одна из многих, впрочем. Я словно специально совершала их, слепо следуя дьявольской указке. Тот путь, которым мы пошли, пролегал вдоль беговой дорожки. Затем нужно было свернуть между деревьями, пройти немного по траве и, преодолев небольшой овраг, выбраться к воде прямо против того места, где обычно загорала Дашка.

Неудобно, скажете вы. Да, но короче метров на триста. Знала бы я, что увижу, выныривая своей бестолковой головой из-за кромки оврага, я бы сделала крюк километров в пять, не побоявшись сбить ноги или свалиться замертво от усталости.

Но я не знала. Я шла рядом с Кротовым, упражняясь в остроумии. Благодарила его, когда он галантно поддерживал меня в особо опасных местах нашего перехода. Карабкалась по склонам оврага, который оказался на редкость крутым. И ведать не ведала, что первым предметом, который я там увижу, будет голая, методично движущаяся задница моего Незнамова.

– Милая моя, девочка моя, – не снижая голоса, вещал мой сладкоречивый супруг. – Какая ты славная, милая... О-о-о, еще!!! Да, так, так!!!

Кротов, чуть отставший от меня, едва не лишился сознания, увидев все это паскудство, имеющее благозвучное интеллигентное определение – адюльтер. Он потянул меня за руку назад в овраг, но я резко выдернула руку, злобно цыкнув на него:

– Отвали!!!

– Детка! – громче застонал Семен, видимо, приближаясь к кульминации. – Я люблю тебя!!! Я обожаю тебя!!! О-о-о, родная...

Тут уж я не выдержала и, шлепнувшись на задницу, съехала вниз по склону. Шум листвы над моей головой и оживленная перекличка птиц в зарослях кустарника скрыли от посторонних ушей мой протяжный сдавленный стон, который я, как ни пыталась, сдержать в себе не смогла. Время на минуту замерло, а затем и совсем остановилось, во всяком случае для меня. Когда убрались те двое, решившие совмещать бег трусцой с подобными процедурами на траве, для нас с моим спутником осталось загадкой. Мы так просидели на дне этого оврага достаточно долго. Причем Кротов проявил себя истинным джентльменом. Он не стал задавать мне лишних вопросов. Не полез с утешениями, которые были нужны мне в данный момент, как рыбе зонтик. Николай Филиппович, старательно избегая смотреть мне в лицо, деловито расстелил на траве два бумажных полотенца. Выложил горкой фрукты. Настрогал маленьким складным ножичком целую пластиковую тарелочку сыра. На другую нарезал лимоны, присыпав их сахарной пудрой (скажите пожалуйста, какая предусмотрительность!). Затем вытащил два пластмассовых стаканчика и, открутив пробку на бутылке, с наслаждением втянул в себя аромат.

– Какой букет, Виолетта! Вы только вдохните этот аромат!

– Налейте, – приказала я, почти не разжимая губ.

Он беспрекословно подчинился, словно и не являлся в моем представлении самым отъявленным скептиком и женоненавистником в одном лице. Накатил под самый верх сияющей жидкости и с тенью сурового сочувствия в очах протянул стаканчик мне.

Я вылила в себя коньяк, словно воду, и вернула ему сосуд со словами:

– Еще столько же...

– Понял.

Кротов вообще оказался очень понимающим мужиком и совсем не гадким, а как раз наоборот – понимающим, вежливым, обходительным. И чем больше я опрокидывала в себя янтарной живительной влаги, тем симпатичнее он мне казался.

– А чего это мы с вами разругались тогда, не помните? – решила я вернуться к теме нашего спонтанного знакомства в лифте.

– А, – махнул он беспечно рукой и комично затеребил кончик бороды. – Стоит ли к этому возвращаться. Вы были не в настроении. Я – тем более. Меня перед этим так завели!.. Так завели!.. Ну а вы пришлись как нельзя кстати, когда лифт застрял.

– В этом что-то есть, – затрясла я указательным пальцем и, как мне казалось тогда, многозначительно прищурилась. – Это перст судьбы, если хотите. Сначала вы в лифте и как раз в тот самый момент, когда мне тяжело. Затем сегодня... Кто бы мог предположить, что в момент крушения моего мира со мной рядом окажетесь именно вы?! Офигеть можно!!! За это нужно выпить!

Кротов извлек вторую бутылку и, с сомнением посмотрев на ее опустевшую предшественницу, поинтересовался:

– А вам не многовато?

– Нет! Чтобы уйти от ужасающих реалий, нужно именно такое вот забвение. Именно такое! С ароматом прожженных солнцем долин, с пряным дыханием царских ягод, с запахом жаркого лета, которое все это великолепие сотворило. Когда погружаешься в этот букет, когда чувствуешь всю прелесть его горечи, можешь по праву считать себя свободным человеком!

По-моему, я несла несусветную чушь. Вся моя философия была не чем иным, как плохо завуалированным воплем смертельно ужаленной бабы, которая пытается нажраться до поросячьего хрюканья, дабы заглушить боль и не заорать в полный голос, не выкрикнуть то, что яростно просится с языка. Но я все оттягивала этот момент, заставляя Кротова снова и снова подливать мне коньяку.

– За свободных женщин! – выдала я очередной тост и, сильно качнувшись, выпрямилась в полный рост. – За женщин, свободных от предрассудков!

– Что вы считаете предрассудком? – вкрадчиво поинтересовался Николай Филиппович, вернув своему голосу металлическое поскрипывание.

– Любовь, конечно же! – провозгласила я и выпила. – Самый отвратительный, самый непонятный, навязанный нам физиологией предрассудок. Исход всех влюбленностей на удивление одинаков. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы придумывать финал. Он на редкость предсказуем, банален и... И... Боже! Какая же он мразь!!!

Ну, наконец-то! Наконец выскочило из меня это словцо, которое давно смаковалась в моем сознании. А то развожу непонятно зачем трепотню о высоких материях, когда хочется выматериться покруче и начать хлестать изменника по физиономии. Хлестать до изнеможения. До боли в руках. До состояния полного опустошения.

– Ненавижу!!! – шептала я, содрогаясь всем телом, когда Кротов осторожно усадил меня на свою ветровку и приобнял за плечи. – Ненавижу эту сволочь!!! Пусть он сдохнет!!! Господи, сделай так, чтобы он сдох!!! Видеть его больше не могу!!!

– Все проходит, девочка, все проходит. Пройдет и эта боль. Ненависть будет погребена временем, или просто острота ее будет не столь ощутима. Время – это славные жернова, скажу я вам. Они способны все перемолоть – и любовь, и ненависть. Все будет предано забвению. Вы все забудете... – тихо вещал мне Николай Филиппович, одной рукой удерживая меня за плечи, а второй ненавязчиво так поглаживая мне голое колено.

Не знаю, может, кардиологом он был отменным, но вот в психоаналитики совсем не годился. Потому как стоило ему произнести, что эта девка совсем не та, на которую стоит распылять свою ревность, я мгновенно взвилась, подскакивая с места.

– При чем тут эта девка?! При чем тут она?! Это же не в ней дело!!! Не в ней, а в нем!!! Не было бы ее, была бы другая! – заорала я так, что сама испугалась звука своего голоса. – Простите меня, ради бога...

Я виновато понурилась, силясь вспомнить, как зовут дока. Но не могла. Вернее, помнила, как мы пили за знакомство, но вот имя... Оно как-то ускользнуло из сознания, которое было забито сейчас до отказа совсем другим.

– Николай, – подсказал он, видя мое замешательство. – Зовите меня Николай. И давайте-ка на «ты». Хотя до брудершафта дело у нас не дошло.

Мне бы очень хотелось сейчас сказать ему: «Коля, друг, давай набьем этому мерзавцу морду!», но я даже спьяну понимала, что это невозможно. Кротов был не тем человеком, который опустился бы до мордобоя. Что касается ядреных саркастических слов, то тут ему равных не было, а рукоприкладство... Нет, это была не его стезя.

– Николай так Николай, – согласно кивнула я. – Пойдем отсюда. Уже темнеет, кажется...

– Да, да, идемте. Вы очень легко одеты, а здесь, в овраге, достаточно свежо.

На уборку следов пиршества у него ушло чуть меньше пяти минут. Он отряхнул ветровку. Накинул мне ее на плечи и повел наверх. Хотя правильнее было бы сказать потащил, потому как ноги очень плохо слушались меня. А вот голова оставалась трезвой. То ли коньяк такой попался, то ли мой психологический настрой не поддавался целительному действию спиртного, но факт оставался фактом: я очень ясно помнила, почему и для чего я напилась.

Шли мы бесконечно долго. Я то и дело спотыкалась о корни деревьев, недоумевая про себя, отчего это мы не идем, как все нормальные люди, по тротуару. Но Кротов, видимо, как раз и щадил этих самых нормальных людей, которым мое плачевное состояние могло показаться «не комильфо»...

– Вот ваш коттедж, – тихо оповестил он меня, выведя непонятно какими тропами как раз против наших с Незнамовым окон. – Виолетта, пообещайте мне, пожалуйста, одну вещь...

Закончить я ему не дала. Нелюбезно оттолкнув его со словами прощания, я взбежала по шатким ступенькам крылечка и пинком открыла дверь.

Незнамов был дома. Сморенный дневной пробежкой и «неводными» процедурами, он лежал нагишом на кровати поверх одеяла. Руки его были запрокинуты под голову. Глаза крепко смежены. На лице самое безмятежное и удовлетворенное выражение. Именно с таким выражением он всегда почивал рядом со мной на нашей широченной супружеской кровати. И сейчас, вынырнув из объятий другой женщины, он спал так же безмятежно и удовлетворенно. И именно это выражение мне захотелось разом стереть с его лица. А тут еще угораздило взгляду моему скользнуть по его торсу и чуть ниже... Лучше бы я этого не делала. Вид безвольно поникшего виновника моих страданий поднял из глубин моей души новый приступ бешенства. Я беспомощно заозиралась и, обнаружив на одном из стульев плетеный поясок от моих легких шелковых брюк, опустила его со всего маху на намеченную цель...

Предполагаю, что вопли моего Незнамова были слышны даже с озера. Удивляюсь, как он вообще не впал в кому, а лишь скорчился, приняв позу эмбриона (лучше бы ему навсегда в ней и оставаться), и орал благим матом:

– Дура!!! Дура чертова!!! Что ты наделала?!

– Это, дорогой, шоковая терапия, – ответила я на его стенания и, неосторожно качнувшись, рухнула на свою койку. – Предписывается исключительно таким лживым, паскудным мартовским котам, как ты.

– Чего ты мелешь? – приподнял голову Семен, когда боль понемногу притупилась и он обрел способность соображать, но мужское естество свое все равно из пригоршни не выпустил: то ли боялся очередного нападения с моей стороны, то ли еще по какой причине. – Каким котам?

– Или скотам. Я не знаю правильного определения для тебя, – кисло улыбнулась я, обводя его взглядом с головы до пят. – Хотя думаю, что слово «мразь» подойдет тебе как нельзя лучше. Точно – мразь! Более гнусного и жалкого создания, чем ты, я не встречала в своей жизни!

Он принял позу стартующего спринтера, несколько раз качнулся и, спрыгнув с кровати, молниеносно облачился в спортивные штаны. Затем пару раз обогнул нашу комнату по периметру и, замерев около кровати, присел передо мной на корточки.

– Чего ты хочешь? – прошептал он таким тоном, от которого кожа моя мгновенно покрылась даже не мурашками, а скорее волдырями. Этот его шепот показался мне таким зловещим, что я даже отпрянула от Незнамова (хотя сидел он опять-таки в очень уязвимой позе и соблазн вторично нанести урон его гениталиям был чрезвычайно велик).

– Я?! – захотелось мне уточнить. – Чего хочу я?!

– Да, да, ты!!! – Голос оставался таким же угрожающим, только на октаву повыше. – Закатить мне истерику?! Развестись?! Вправить мне мозги?! Или чего-то еще?!

Я подавленно молчала. Молчала, потому как была не сторонницей истерик, это первое. Второе – не хотела с ним разводиться. А что включал в себя пункт «вправить мозги», я, если честно, не знала.

– Слушай, Витка. – Незнамов тяжело опустился на койку бок о бок со мной и впился пальцами в свою порядком отросшую шевелюру. – Слушай внимательно и не перебивай. Тебе нужно потерпеть.

– Только не нужно говорить мне, что это минутное помутнение рассудка, что...

Закончить он мне не дал. Больно ухватил за предплечья и развернул к себе.

– Я же сказал: не перебивай, дура!!! Сиди, молчи и слушай!!!

Я же еще и дура! Кому бы это понравилось?! И реакция была бы точно такой же, как у меня! Может, не каждый бы осмелился плюнуть дражайшей половине в харю, но я плюнула. Смачно, с удовлетворением, сопроводив презрительным прищуром глаз. Все рассчитала, все... кроме одного. Реакция моего Незнамова (даже язык не поворачивается после всего называть его своим) была, мягко говоря, неадекватной. Он рассмеялся. Пусть не особо весело, но рассмеялся мне в лицо, попутно еще постучав согнутым пальчиком по височку.

– Ты такая же ущемленная самка, как и все бабы. Пытаться убедить тебя в чем-то в настоящий момент не представляется возможным. Н-да... А жаль... Жаль, что разговора не получилось.

– О чем с тобой можно говорить, животное?! О чем?! – Не хотелось мне, конечно же, выдавать своей слабости, но подбородок предательски задрожал. – О том, что ты среди бела дня трахаешь все, что шевелится?! Что не упустил первый подвернувшийся тебе случай?! Что все то, что было между нами, перечеркнуто тобой?! А вся твоя любовь – просто фальшь?!

Вы думаете, он поспешил меня разуверить? Черта с два! Он сидел, кривя насмешливо губы, и медленными, предательски нежными движениями поглаживал кожу моих рук. Пусть я говорила банальности. Пусть по такой же точно схеме их выдает каждая обманутая жена. Но нельзя же реагировать на это в такой снисходительно-развязной манере.

– Ты – чудовище!!! – вырвался у меня слезливый сип, и я попыталась высвободиться из его рук.

– Милая, – удержал он меня силой и, повалив на спину, навис надо мной. – Ты мало того что нажралась коньяка, которого вместе с этим доком, непонятно откуда свалившимся на наши головы, закупила аж целых две бутылки. Мало того, что ведешь себя со мной неподобающе дешевым образом: ты в моем представлении всегда была сильной и умной женщиной. Но ко всему прочему ты даешь уйму поводов здешней публике для пересудов! Это отвратительно, поверь мне!

– Что-о-о?! Я не ослышалась? Ты меня смеешь уличать в чем-то, тогда как сам... Нет, Незнамов, я от тебя балдею! – Я могла фыркать и возмущаться сколько угодно, на него это не производило ровным счетом никакого впечатления. Более того, это чудовище склонило свою грешную голову к моей шее и принялось вытворять языком бог знает что. – Прекрати немедленно!!! Я закричу!!!

– И что? Все подумают, что пьяная баба куражится, и только-то.

– Если бы я знала! – сделала я последнюю попытку достучаться до его совести. – Если бы я знала, зачем ты сюда меня завез, то никогда бы не согласилась на эту поездку! Никогда!

Удивительно, но он мгновенно отпрянул. Сник как-то весь, съежился. Сунул меж коленей крепко сжатые кулаки и почему-то глуховатым голосом пробормотал:

– Да, милая, да. Если бы ты знала – зачем, то никогда бы не поехала. Никогда. Все так переплелось... Кругом такое дерьмо. И тут еще эта скотина! Что ему здесь нужно?! Что?! Что он говорил тебе?!

– Ты о ком?

– Этот твой док! Коварный лис! Не смей с ним больше общаться, поняла?! Если увижу вас рядом еще когда-нибудь...

– Ага, то же самое я могу сказать и о вас с Дашкой. Если увижу вас рядом или друг на друге...

– Дурочка ты, Витка, – с плохо скрытой печалью в голосе констатировал он. – С виду вроде бы умная баба, а на самом деле – большая дура! Ты что же думаешь, что этот гребаный бородач появился здесь просто так? Что эта длинноногая сука, трахающая меня, как ей заблагорассудится, любит меня на самом деле? Нет, детка, нет, уверяю тебя, что это не так. К тому же я вижу ее здесь первый раз в своей жизни и надеюсь, что в последний.

– А что же тогда? – Я совершенно ничего не могла понять. Мало мне было его предательства, мало того, что голова начала разламываться от дикой боли, так теперь еще в довершение всего эти его бестолковые ребусы.

– Скажи мне, отбросив всю свою обиду на меня и всю свою ревность, – Незнамов вдруг снова ухватился за меня, как утопающий хватается за соломинку. – Ты любишь меня, Витка? Только честно ответь! Не кривя душой и забыв то, что видела сегодня днем. Ты любишь меня, маленькая?!

Я стояла перед выбором. Вряд ли когда-нибудь прежде в моей жизни случалось подобное. Мне очень сложно было ему соврать, как почти невозможно и сказать правду. Он с диким, каким-то вожделенным ожиданием смотрел мне прямо в глаза и то и дело встряхивал, словно тряпичную куклу, не забывая приговаривать:

– Честно скажи, любишь или нет?! Или ненавидишь после всего того, что произошло?! Ответь: ты меня любишь?! Ответь!!!

– Да, – обреченно уронила я голову на грудь и заревела. – Я люблю тебя, скотина ты последняя! Я так тебя люблю, что была готова на все ради тебя, а ты...

– Спасибо. – Он еле слышно прошептал это, но я услышала. – Спасибо, детка. Прости меня, если сможешь.

Он поцеловал меня в лоб и, снова уложив на кровать, бережно подсунул мне под голову подушку.

– Отдохни, Витуля. Для тебя это все слишком сложно. Отдохни. Я скоро...

Я смотрела сквозь слезы, как он набрасывает на плечи куртку от спортивного костюма. Как надевает кроссовки и завязывает шнурки (!). Как потом медленно идет к двери. Затем останавливается, машет мне рукой, приветливо улыбается и уходит. Произошло это быстро или нет, я не помню. Помню только ощущение жуткой горечи в душе. И еще сильное желание закрыть глаза, уснуть и никогда больше не просыпаться.

На самом деле, прикрыв глаза, я почти тут же провалилась в сон. Сколько я проспала, не знаю. Помню только, что разбудил меня жуткой силы грохот. Я открыла глаза, поражаясь темноте, царящей в коттедже. Точно помню, что, уходя, Незнамов света не выключал. Что же тогда могло произойти с электричеством в доме, если на улице освещение в полном порядке?

Поворочавшись немного, тестируя собственную голову с целью выявления похмельного синдрома, я, постанывая, поднялась и прошлепала к окошку. Зрелище, представившееся моему замутненному сном взору, заставило меня исторгнуть отчаянный вопль и кинуться прочь из дома.

Все горело! Во всяком случае, мне казалось, что весь кемпинговый комплекс объят пламенем. Никакого электрического освещения, никаких людей. Лишь дикое бушующее пламя пожара, огромное зарево которого освещало все вокруг. Огонь ревел, словно стая взбесившихся буйволов. Пламя клокотало, исторгая вулканический гул, страшнее которого может быть только преисподняя. Я летела, не разбирая дороги, и тут поняла, что огнем объято лишь здание столовой. Спустя минуты три рассмотрела и испуганных отдыхающих, толпой сгрудившихся в отдалении и не делающих никаких попыток тушить пожар. Никто не бегал с огнетушителями, не пытался суетливо передавать ведра с водой от пожарного гидранта, который располагался метрах в тридцати от столовой. Одним словом, налицо полнейшее бездействие, апатичное созерцание, граничащее с тупейшим из тупых равнодушием.

– Что такое?! – громко завопила я, поравнявшись с толпой отдыхающих, облаченных кто в пижамные брюки (в основном мужчины), кто в длинные купальные халаты. – Где пожарные?! Почему никто не тушит пожар?!

Никто из присутствующих мне не ответил, а, рассредоточившись цепочкой, взяли меня в полукольцо.

– Что?! – сердце начало как-то отвратительно переворачиваться, толчками продвигая наружу ощущение надвигающейся беды. Я обвела всех их взглядом и жалко пискнула: – А где Семен?!

В ответ ни слова. Люди опускали глаза, стараясь не смотреть мне в лицо. Я отчаянно потерла глаза рукой и лихорадочно заозиралась. Так, нет моего Незнамова, Дашки и дока. Интересно, где эта чертова троица может находиться в такой ответственный момент?! Первые двое, тут все понятно, решили не упустить представившуюся им возможность, то бишь всеобщего столбняка, и уединились где-нибудь. А где этот долбаный кардиолог? Неужели он начисто забыл клятву Гиппократа? В такой ответственный момент – и его нет...

– Они идут! – прорезался из толпы чей-то истошный вопль. – Их только двое!!!

Все взоры устремились на что-то за моей спиной. Я повернулась и увидела два медленно движущихся силуэта, отчетливым контуром вырисовывавшихся на фоне бушующего огня.

Это были Дашка и Кротов. Моего Незнамова нигде не было видно. Дождавшись, пока они подойдут поближе, я ринулась к ним и завопила:

– Где Семен?! Вы его видели?!

– Нет, – Кротов отвернулся.

– Дашка, говори: где мой Незнамов? Я знаю, вы были вместе! – подступилась я к девушке, что стояла сейчас, растирая слезы грязными от сажи руками.

Дашкино лицо было сплошь в черных разводах, не оставивших и следов былой красоты. Волосы всклокочены. Тонкая хлопчатобумажная пижамка, состоящая из бриджей до колен и распашонки до пупка, в некоторых местах прожжена. Вполне определенные подозрения принялись терзать меня теперь уже с новой силой.

– Дашка! Ответь мне! Где Семен?! – прохрипела я, хватая ее за тонкую ткань распашонки, да так, что хлипкая ткань затрещала. – Где он?!

– Он... Он там... – Она принялась вздрагивать всем телом, неловко пытаясь высвободиться. – Он зашел туда... Потом взрыв... Ой, господи! Что же это?! Я не знаю!.. Боже мой!!!

Она зарыдала в голос и принялась заваливаться на сторону, увлекая меня за собой. Находясь в каком-то странном оцепенении, я отдернула от нее руки. То ли для того, чтобы не упасть вместе с ней, то ли для того, чтобы она все-таки шарахнулась головой о землю. Мотивы моих поступков в тот момент были вообще труднообъяснимы. Почему, например, я принялась хохотать во все горло, увидев, как она все же упала? Мне это непонятно до сих пор. Я ржала как сумасшедшая, постукивая себя по голым коленям и сгибаясь пополам. Затем упала на колени, уставилась на пожар, немного начинающий стихать, но все так же завораживающий своей дикой, ужасающей багровостью, и замерла с приоткрытым ртом.

Что она только что сказала?! Незнамов зашел в столовую и раздался взрыв?! Чушь какая! С какой стати ему тащиться среди ночи в столовую? Хотя из дома он вышел где-то около десяти, а столовку закрывают ближе к одиннадцати. На тот случай, ежели кому-то приспичит выпить остывшего чаю или оставшегося от завтрака прокисшего молока. А почему взрыв? Что могло взорваться?

– Что могло взорваться? – озвучила я свои мысли. – Что там могло взорваться в этой долбаной столовой? Там же электрические печи!

– Сегодня после обеда привезли пропан. – Кротов подошел ко мне и попытался приподнять меня с колен. – Уж не знаю, для каких целей, но привезли три баллона. Там, в складских помещениях, хранилось еще два баллона с кислородом. Отсюда такая бешеная вспышка.

– А почему взорвалось? – Я сидела истуканом, не реагируя на то, как он надрывается с моим обмякшим телом. – Кто взорвал? Кому это было нужно? Чушь какая! Кому нужна смерть такого безобидного потаскуна, как мой Незнамов?! Ежели только...

Откуда вдруг взялась в моих омертвевших членах такая сила, я не знаю. Но я подскочила пружиной, оттолкнув оторопевшего Николая Филипповича. Подлетела к Дашке, продолжавшей валяться на земле, и, приподняв ее голову за волосы, злобно заорала:

– Это ты!!! Ты убила его, сука?! Он ненавидел тебя!!!

– Он тебя ненавидел, – рыдала она в полный голос, суча ногами и обессиленно всплескивая руками, пытаясь вырваться. – Он хотел с тобой развестись! Это ты!!! Ты – убийца.

– Ах ты!!! – Опустив ее голову с силой оземь, я принялась хлестать ее по щекам, груди, животу, приговаривая: – Сука! Потаскуха! Я убью тебя!!! Убью!!!

Бедный Кротов не знал, что делать. Он наседкой метался вокруг нас, пытаясь разнять, но куда там! Мы сцепились и уже катались по траве, рыча и кусаясь, словно злобные волчицы. Одежда на нас трещала по швам. Подол моего сарафана задрался, Дашкина пижама превратилась в кучу лохмотьев, еле-еле прикрывавших ее наготу.

Представляю, что это было за зрелище!!! Две обезумевшие самки пытаются отстоять право на любовь человека, которого, возможно, уже не было в живых. Грязные ругательства, изрыгаемые нами, были под стать лексикону портовых грузчиков. Искры сыпались из глаз. Крики, вопли, переходящие в сип, и страстное желание удавить друг друга. Все это на фоне пурпурного ореола, сыпящего искрами в небо...

Думаю, что представление удалось на славу. Срежиссированное трагическим моментом, умело подсвеченное софитами пожарища, сыгранное обезумевшими от горя актерами, оно имело благодарных зрителей, многие из которых к окончанию сего действа даже прослезились.

Кто и когда оттащил Дашку, я не видела. Я валялась на боку на примятой траве, смотрела широко раскрытыми невидящими глазами на догорающую столовую и стонала. Крыша и стены давно обвалились, пожарище стало похожим на догорающий гигантский пионерский костер. В раннем детстве в пионерском лагере мы на таких углях любили печь картошку. Временами из этой огнедышащей лавы вырывалась вдруг струя пламени, но она быстро исчезала, словно обессилев от собственного вандализма. Кто-то (кажется, это был Кротов) опустился рядом со мной на колени, ухватил мою левую руку и принялся сильно растирать ее, время от времени похлопывая. Затем в его руках появился шприц. Мне сделали внутривенную инъекцию, и все... Больше я ничего не помнила.

Очнулась я на своей кровати, когда за окном радостно светило солнце. Ощущая яркий свет даже сквозь сомкнутые веки, я покрутила шеей. Все вроде бы было нормально. Голова ясная, мыслей никаких. Болезненных ощущений тоже. Я сжала и разжала кулаки, эффект тот же – все в порядке. Я с облегчением вздохнула и подумала, что с передозировками коньяка нужно завязывать, а вслух с легким смешком произнесла:

– Привидится же такое...

Я открыла глаза и скосила их на кровать Незнамова. Она была пуста. Опять пробежка. Досадливо поморщившись, я приподнялась на локтях, повернула голову чуть в сторону, и почти тут же меня изнутри обдало мертвецким холодом.

На стуле у стола, положив подбородок на сомкнутые руки, дремал Кротов Николай Филиппович. Вся поверхность стола была усеяна ампулами, шприцами, тут же лежал жгут.

– Нет! – жалобно простонала я, прозревая. – Коля! Проснись же наконец!!!

Кротов вздрогнул и поднял голову.

– Привет, – тусклым голосом поприветствовал он меня. – Как ты?

– Это все правда?! Да?! Его больше нет?! Семки... Моего Семки Незнамова больше нет?!

Врачи вообще-то по природе своей жестокие люди. Им день за днем приходится бороться со смертью. Порой проигрывать и, когда это случается, выносить из операционной страшную весть родственникам. Может быть, поначалу это и бывает трудно, но с годами душа костенеет, ожесточается, и признавать собственное поражение бывает намного легче. Кротов был оперирующим кардиологом со стажем, но он дрогнул. Глаза его часто-часто заморгали. Руки неосознанно затеребили жгут, лежавший перед ним. А голос, которым он мне ответил, слабо напоминал его собственный.

– Витуля... – начал он очень тихо, стараясь не обращать внимания на мои истеричные всхлипывания. – Послушай меня...

– Его больше нет?!

– Да. Семен погиб при взрыве. – Кротов сопроводил свои слова кивком головы. – Здесь сейчас полно пожарных и милиции. Все рвутся с тобой пообщаться, я не разрешил. Ты очень слаба.

– Как я без него?! Боже мой!!! – Я уронила голову на подушку и заметалась в слезах, выкрикивая: – Семочка, миленький мой!!! Зачем?! Зачем ты пошел туда, боже?! Так больно!!! Я опять одна!!! Я опять одна...

Кротов среагировал молниеносно. Жгут, шприц, ампула – и спустя пару минут я затихла, безучастно глядя на солнечные блики в окне, ранее показавшиеся мне такими приветливымы.

– Вот так, девочка. Вот так. – Кротов стянул с меня жгут. Уложил поудобнее голову и, отерев с лица слезы, совершенно серьезно проговорил: – Ты не будешь одна, детка. Я всегда буду рядом. Всегда. А в том, что этот лживый мерзавец погиб, я вижу перст божий. У меня даже имеются весомые подозрения, что это было самоубийством.

– Почему? – прошептала я.

– У нас еще будет время об этом поговорить. У нас его очень много. Ты сейчас поспи немного.

– Что он такого сделал, чтобы желать себе смерти, Коля? Ответь, пока я не отключилась! – попросила я и жалобно добавила: – Пожалуйста!

– Он мог возжелать себе смерти хотя бы из-за того, что приговорил к ней тебя, детка...

Глава 8

– Виолетта Александровна, – вкрадчиво подкатывался ко мне следователь, все время норовивший поймать мой взгляд. – Вы должны вспомнить все до мельчайших деталей. Это в ваших же интересах...

Я тупо смотрела в угол своей комнаты, где вторые сутки меня истязали вопросами служители закона, и все силилась понять: почему это должно быть в моих интересах? Каким образом может кардинально измениться моя жизнь, если я, допустим, скажу им, что Незнамов впервые за все время отдыха завязал шнурки на кроссовках? Или то, что он никогда прежде не посещал столовку в столь поздний час?

Можно было бы, конечно, состряпать какую-нибудь подлючую версию, очерняющую Дашку, но у той алиби было покруче, чем у меня. Прибежала вместе с Кротовым в одной пижамке. О происшедшем узнала уже на месте от очевидцев. Сделала попытку что-либо предпринять, то бишь схватили с Кротовым с пожарного щита по огнетушителю и ринулись на борьбу с огнем, но, как известно, потерпели фиаско.

Поэтому я сидела и молчала, время от времени покорно подставляя Николаю Филипповичу руку для очередной инъекции.

На третий день интерес к моей персоне, пребывающей в полнейшем шоке, поиссяк. Эксперты, работающие на месте пожарища, аккуратно уложили останки моего Незнамова в гроб и, поочередно пожав мне руки, вынесли свое заключение – несчастный случай в результате халатного обращения с газовыми и кислородными баллонами. Следственная бригада, заполучив нужный документ, деятельность свою свернула молниеносно и отбыла раньше, чем пожарные. Те еще немного побыли, настрочив огромное количество актов, прочтя которые данное место отдыха можно было бы смело сметать с лица земли.

Ждать финала этой истории нам было ни к чему. Мы улетели при первой представившейся возможности.

Полностью вверив себя в руки Кротова Николая Филипповича, я позволила ему отправить меня вторым вертолетом. Первым вылетел он с грузом «двести». Находиться в одной кабине с останками моего мужа было выше моих сил, поэтому мне пришлось проваляться на койке в своем коттедже еще пару дней. Я плохо помню, что происходило в эти два дня. Выходила ли я куда или нет, не помню. Все это оказалось размытым в памяти. Запомнилось лишь одно событие, которое произошло перед самым моим вылетом...

Я стояла у ворот пансионата с маленькой сумочкой, потому как все остальное увез Кротов, и пустыми глазами смотрела на озеро, блики которого виднелись сквозь стволы деревьев. Сначала за спиной раздались чьи-то вкрадчивые шаги. Затем покашливание. И только после этого женский голос сочувственно произнес:

– Уезжаете?

– Да, – ответила я, даже не удосужившись повернуть головы. Мне, в принципе, было все равно, кто там.

– Страшно представить, что вы сейчас испытываете. – Тяжелый вздох, шорох гравия под ногами, и меня накрыла удушливая волна аромата давно забытых духов «Красная Москва». – Нам тоже предстоит уехать раньше времени. Хотя и столовую походную нам развернули, и дирекция слезно уговаривает оставаться, думаю, все разъедутся. Им-то что? Им лишь бы не закрыться, а нам...

– А что вам? – скорее по инерции, чем из интереса, спросила я.

– А нам жутко!!! Погиб человек! Погиб, когда ничто не предвещало беды!

– Как патетично, – хмыкнула я и повернулась.

Женщина отступила на шаг и, скорбно опустив уголки бесцветного рта, часто-часто заморгала. Кажется, она сидела в столовой через стол от нас. Я иногда ловила на себе ее проницательный взгляд. Особенно после того, как утренние пробежки моего Незнамова вдруг перестали совершаться в одиночестве. Но ни разу в ее взгляде я не поймала того шкурного интереса, каким бывают движимы такие старые перечницы.

– Вам больно, – спокойно констатировала женщина и прижала сухонькие ручки к впалой груди. – Я представляю! Мой муж обманывал меня на протяжении десяти лет с моей лучшей подругой.

– Вы знали об этом?

Господи, зачем я ее об этом спрашиваю?! Мне-то что до ее мужа?!

– Знала ли я?! – горько усмехнулась она. – Они и не пытались этого скрывать! Они поступали точно по такой же схеме, как ваш мерзавец. Простите... Я знаю, что о покойниках или хорошо, или ничего, но то, как он поступил с вами!.. Ничего, кроме смерти, такие кобели не заслуживают! Страшной смерти! Такой вот геенны огненной, что накрыла вашего супруга!

Если бы на ее месте стоял кто-то другой, я, возможно, послала бы этого человека куда подальше, не желая копаться в том, куда даже своим мыслям не позволяла проникать. Но неожиданная страстность, с которой она произнесла последние слова, меня вдруг тронула.

– А что же стало с вашим супругом?

– С моим? – Женщина округлила глаза в сетке глубоких морщин, затем вдруг коротко хихикнула и, немного помолчав, прошептала: – Я его убила!!!

– ???

Не скажу, что после ее слов мне стало легче дышать, но что-то они вдруг во мне пробудили. Что-то затронули внутри, заставив оглянуться по сторонам и почувствовать внезапный холод, идущий с озера.

Женщина между тем круто развернулась на невысоких каблучках парусиновых туфель. Взбила повыше редкие кудряшки химической завивки и пошла от меня прочь. Потом она вдруг, словно вспомнив что-то, притормозила и оглянулась. Несколько минут пристально меня разглядывала и наконец выдала такое, от чего я еле-еле удержалась на ногах:

– Я очень вас уважаю, милая девочка! Очень!

– За что же?

– Такую смерть, что уготовили вы своему мужу, не смогла бы придумать даже я! Все, на что меня хватило, так это вколоть ему инсулин сверх положенной дозировки. А вы!!! Пух-пух, и его погребла огненная лавина. Это было великолепно!!!

Боже мой! Она безумна! Придумать такое... Как можно?! Чтобы я убила своего Незнамова?!

– Эй, подождите! – окикнула я ее и кинулась следом за ней. – Остановитесь же наконец!

Дама притормозила и, уже нетерпеливо подрыгивая сухонькой ножкой, воззрилась на меня.

– Что вы такое городите?! Сначала следователь пытался меня в чем-то уличить, теперь вы!.. Я никого не убивала! Это несчастный случай – и только.

Женщина презрительно фыркнула и тут же подозрительно прищурилась.

– Это – убийство, моя дорогая. Убийство, и никак не иначе... Я могла бы заподозрить эту сучонку Дашку, слишком уж она настойчиво склоняла вашего супруга к мысли о браке. Она твердила ему об этом денно и нощно...

– Вы что же, за ними подсматривали?! – Воистину день моего отъезда явился днем неожиданных открытий.

– Я умею наблюдать – и только, – недовольно поморщилась дама. – Но Дашка спала в тот момент, когда он пришел к ней. Они долго ругались, выясняли отношения. Потом он ушел, громко стукнув дверью, и прямиком пошел в столовую. Там никого не было. Никого. Сторож в этот момент всегда находится у дальних ворот, запирает их на ночь. И только ваш супруг вошел в столовую, как прогремел взрыв. Прошло минуты три-четыре, не более...

– Я спала в это время, понимаете?

– Вас никто не видел, дорогая. Никто. Даже я. – Дама повторила свой кульбит на каблучках и засеменила в сторону корпусов.

– Что бы вы себе ни напридумывали, я этого не делала! – решила я оставить последнее слово за собой.

Но не тут-то было. Женщина вновь остановилась, повернулась и изрекла:

– Я в это не верю. Да вы и сами в это не верите. Вы, и только вы, убили своего мужа. И я вас за это уважаю!!!

Часть II

Глава 1

Я оттолкнулась от стола, и мое офисное кресло послушно отъехало к окну. Отдернув легкую занавеску, выглянула наружу. Кажется, уже светает. Звезды тускнеют. Чернота небосвода на востоке начала прореживаться, отдавая легким розоватым отсветом. Вот прогорланил чей-то чумовой петух, решивший, что для подъема время самое подходящее. А я еще не ложилась. И, судя по моему настрою, по накалу творческого зуда, лягу еще не скоро.

Мягкий свет ночной лампы выхватывает поверхность компьютерного стола с приветливо светящимся монитором. Клавиатура терпеливо ждет прикосновения моих пальцев, с кончиков которых начнет изливаться очередная история, нашептанная мне моей неуемной фантазией.

Каждый роман я начинала без продуманного сюжета. Все приходило много позже, когда герои начинали совершать поступки, любить, ненавидеть, словом – жить. Порой, что случалось нередко, ситуация выходила из-под контроля, и люди, созданные мною, начинали диктовать мне свою волю. И тут уж приходилось изрядно попотеть, чтобы навести порядок в мыслях и не казаться читателю особой, дерзнувшей посягнуть на доброе, светлое, вечное.

Так было прежде, но не сейчас...

То, что сейчас выскакивало из-под моих пальцев и появилось на экране монитора, было очень личным, очень потаенным и очень смелым.

Бредовая идея – написать историю гибели моего покойного супруга Семена Незнамова – пришла мне в голову с месяц назад. С того страшного дня прошло чуть больше года, но и по сей день я не могла говорить об этом с окружающими. Всякий раз, как только разговор сворачивал на эту тему, я уходила от него. Все попытки моих подруг и Кротова, терпеливо тратившего на меня свое время, оказывались тщетными. Я упорно не желала об этом говорить. Попытаться заставить меня рассказать о том, что я чувствовала, или о том, что я вообще об этом думаю, они не смогли.

И вот теперь...

Видимо, потребность вскрыть эту давно гноившуюся, незаживающую рану, которую я тщательно от всех скрывала, а прежде всего от себя самой, и подтолкнула меня к тому, чтобы я открыла этот новый файл. И как только я это сделала, я совершенно потеряла покой. Мои пальцы не успевали за мозгом, который выплескивал все новые и новые порции эмоциональных откровений. Тех, что мало кому были нужны, тех, что я усиленно душила в себе весь этот год.

Как только возникала потребность отдохнуть, я аккуратно переносила все написанное на дискету. Чистила компьютерный диск, а дискету собственной исповеди прятала за книгами в самом верхнем ряду. Не дай бог, чтобы ее нашел Кротов! Мне даже трудно представить, что тогда может произойти. Он, превратившийся в одночасье из кардиолога с обширной практикой в домашнюю няньку угасающей от непонятной депрессии бабы, не должен быть непосвященным, поскольку больше всего на свете (во всяком случае, он постоянно об этом твердит) его интересует состояние моей души. Там не должно быть ничего потаенного. Ничего! Поскольку он, и только он, способствовал моему теперешнему процветанию и благополучию. Он обязан знать обо мне все! У меня не может быть от него никаких секретов, начиная несварением желудка и кончая желанием напиться и снять молоденького парнишку в баре на соседней улице. Странное дело, но подобные взбрыки, повторяющиеся в последнее время все чаще, он мне с легкостью прощает.

– Развлекись, дорогая, – говорит он мне в таких случаях, целует в лоб и ходко трусит с книгой и любимой трубкой в какой-нибудь дальний угол нашего особняка.

Потом я возвращаюсь домой. Уставшая, хмельная, растрепанная и еще более опустошенная, чем перед отъездом. Кротов тащит меня в ванну. Тщательно купает, словно маленького ребенка, а затем любит до изнеможения. Только после этого мне дозволяется уснуть.

– Ты извращенец, – улыбалась я удовлетворенно, засыпая на его плече.

Он молча хмыкал, а наутро, словно извиняясь, принимался трактовать свою неадекватную реакцию на мои паскудные взбрыкивания.

– Понимаешь, детка, – Николай ласково поглаживал меня по руке, пожирая глазами, – начни я на тебя давить, попытайся удержать силой или, упаси господь, побить, ты тотчас же бросишь меня. Ведь так?

– Ну... да, наверное, – кивала я, хотя не видела в его поведении никакой логической подоплеки.

– У тебя от меня появились бы секреты, а это недопустимо! Абсолютно недопустимо! Ты должна быть для меня открытой книгой, где я знаю каждую страницу, каждую строку. Пока все идет так, как сейчас, я тебя читаю. Но если я возведу для тебя какие-нибудь препятствия, ты начнешь мне лгать. Это убьет меня! В конце концов, физической измены как таковой для меня не существует. Мне плевать на то, что какой-то юнец трогает твою грудь. Страшнее, если ты ему расскажешь нечто такое, о чем я не знаю... У тебя ведь нет от меня секретов, Витуля?! Нет, скажи?!

В такие минуты мне хотелось умереть, если честно. Понять философию Кротова я не могла. Как и сам факт его существования рядом со мной. Я не любила его. Он это знал. И ценил во мне то, что я не скрываю от него этого. Но тем не менее продолжал жить со мной рядом, изо дня в день потакая моим прихотям и снисходительно наблюдая, как я раз за разом ввергаю себя в пучину порока...

Эта дискета, которую я с такой тщательностью оберегала от зорких глаз Николая, могла иметь эффект разорвавшейся бомбы. Трудно представить, что он сделал бы, узнав ее содержимое. Разрешая мне буквально все, Кротов пребывал в твердой уверенности, что прошлое для меня умерло. Если я не стала слушать его объяснений по поводу загадочно брошенной фразы на следующее утро после гибели Незнамова о моем якобы готовящемся убийстве, если я тщательно обхожу эту тему стороной, не давая никакой возможности разговорить себя, то, значит, внутри у меня все мертво. И тут эта дискета...

Это уже нонсенс. Во всяком случае, для него...

Во дворе оглушительно залаял кавказец Кротова, жутко злобная тварь, которую я терпеть не могу. Кстати, он платит мне тем же. Всякий раз при моем приближении он вздыбливает шерсть на загривке, скалит зубы и угрожающе рычит. Сейчас его лай мог означать только одно – вернулся Кротов.

Наши с ним общие коммерческие проблемы я благополучно целиком переложила на него. А поскольку иметь две заправки в нашем городе дело весьма и весьма хлопотное, то и приходилось Кротову выкладываться порой по полной программе: частенько разъезжать по делам фирмы, встречаться с представителями как силовых структур, так и структур криминальных. Мне это все было без надобности, и я добросовестно отлынивала.

– Витка, ну что ты за корова, ей-богу! – возмущалась моя подруга Лариска, обхаживая в сауне мои бока березовым веничком. – Что ты ему так беспредельно доверилась?! Так и будут тебя мужики до гроба за нос водить?!

– Николаю я верю! – строгим голосом парировала я, хотя, водит меня Кротов за нос в наших делах или нет, мне было безразлично. – Он честно все сделал! Так, как ему завещал Аркаша.

– Хорошо, пускай. У них были акции этих чертовых заправок, то есть долевое участие обоих в намечающемся строительстве. Да, он выдержал положенное время, которое ему завещал твой предусмотрительный покойничек... – Здесь Лариска, не удержавшись, все же съязвила: – Надо же... Любить любил, а доверия никакого.

– Почему? – сонно интересовалась с другого полка Лидка, сумевшая сбросить за год аж двадцать килограммов и от этого постоянно находившаяся в состоянии нездоровой сонливости.

– Потому! – Лариска обливалась потом, но перестать сквернословить в адрес мужиков не могла. – Оставить после себя указание: ввести супругу в курс дела лишь по истечении стольких-то лет после смерти. Чего он, спрашивается, хотел? Чтобы она после него жила монашкой?! Три ха-ха!

– Лариска, заткнись! – пыталась я на нее прикрикнуть. – Ему нужны были гарантии, что его мечта воплотилась-таки наконец в действительность и что тот человек, который будет рядом со мной, не пустит меня по миру. А Семен...

Я мгновенно умолкала. Но Лариска всегда обрадованно подхватывала в этом месте:

– А твой Семен оказался как раз таким, какого опасался Аркашка, по месту светлому им обоим на том свете. Кольке пришлось понаблюдать, пособирать сведений, даже поехать, бедному, следом за вами в эту чащобу. Словно сердце его чувствовало, что не все чисто...

Все, это был предел. Я поднималась и, пошатываясь от жара парной, вываливалась наружу. Отдуваясь, шла в бассейн, мысленно приказывая себе не думать о Ларискиных словах, в которых, возможно, заключалась истинная правда.

Три круга по пятьдесят метров – туда-обратно – и из головы все выскакивало, словно из лопнувшего воздушного шарика. Решила жить настоящим, значит, живи. Нечего ворошить прошлое, нечего пытаться терзать себя вопросами: «А что было бы, если?..»

Сейчас я – это я. Рядом надежный, верный Кротов. Незнамова больше не существует. От него остался холмик на кладбище в чужом городе, куда родственники увезли гроб с его останками. Кстати, я ни разу не воспылала желанием посетить его могилу. С чего бы это?..

– Витуля, ты не спишь, маленькая? – металлически прожурчал Кротов из холла, куда выходила дверь моего кабинета на первом этаже особняка.

Я плотнее запахнула на груди шелковый халат и, сонно щурясь, вышла из комнаты, вскинув руки ему навстречу.

– Привет, – как можно ласковее пропела я, потершись о его бороду.

– Опять работаешь? Я же просил, – укорил он меня, мгновенно ощупав руками всю разом. – Ночь на дворе, тебе нужно спать.

– Мне не спится без тебя, – капризно изогнула я губы, поражаясь тому, как легко мне дается ложь, и самое главное – с каким удовольствием я это делаю.

– Да? Ну сейчас, сейчас. – Он принялся суетливо стаскивать с себя пиджак. – Иди ложись, я только душ приму...

Кажется, пронесло. Может, действительно устал и на сегодня не будет пытливых взглядов, достающих до печенок? И этих вопросов, изнуряющих мою душу: «Милая, а что такие глазки невеселые? Ты тосковала? Нет, Витуля, ты тосковала! Нет, я же вижу! Давай сейчас же рассказывай папочке, а то он рассердится!»

Иногда в такие моменты мне хотелось его задушить. Он и об этом знал, но все равно оставался рядом.

На сей раз Кротову, видимо, действительно досталось. Он уронил себя на кровать, дежурно поцеловал меня в лоб и спустя несколько минут затих.

– Эй, ты спишь? – слегка потормошила я его за плечо.

В ответ никакой реакции. Что же, оно и к лучшему. Я тяжело вздохнула, устраиваясь поудобнее. К задушевному разговору я совершенно не была готова. Непременно чем-нибудь да выдала бы себя. Он бы зацепился и принялся вытягивать из меня признание каплю за каплей. А я не хочу ему об этом рассказывать. Не хочу. Это только мое, и ничье более...

– Витуля, – вдруг раздалось над моим ухом вкрадчивое, заставившее меня вздрогнуть. – Как ты провела день без меня?

Начинается, мать его!

– Обычно, – промямлила я словно в полусне. – Ела, гуляла по саду. Ходила в магазин. Смотрела телевизор. Пыталась работать, ничего не вышло. Потом приехал ты. Все...

– Угу, – Кротов неожиданно легко для смертельно уставшего мужчины поднялся с кровати и включил верхний свет. – И все?

– Коля, – я зажмурила глаза, – прекрати. Если бы я куда-то сорвалась, я бы не лежала сейчас подле тебя. К тому же не была бы трезвой. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Он понимал, но ему этого было мало. Пометавшись по спальне в одних трусах, Кротов уселся у меня в ногах и жалко улыбнулся. Он знал, паразит, что такая его улыбка действует на меня угнетающе. Я мгновенно начинала мучиться от сознания того, что я просто невыносима, что вгоняю такого великолепного человека в состояние душевного дискомфорта. Обычно это заканчивалось тем, что я просила извинения, обещала кучу неосуществимых вещей и, прижавшись к его сердцу, засыпала с умиротворенной улыбкой на устах. Его это всегда устраивало.

– Витуля, – с самым нежным клекотом в горле, на который только был способен влюбленный мужчина, позвал меня Кротов, – посмотри на меня.

Я распахнула глаза и неожиданно для самой себя спросила:

– Коля, а почему Аркаша так доверял тебе?

Это был даже не удар ниже пояса. Это для моего бедного Кротова был смертельный удар. На то, чтобы прийти в себя, у него ушло минуты три-четыре, никак не меньше. За этот период времени он успел несколько раз смениться в лице: покраснеть, побледнеть, покрыться крупными каплями пота и снова покраснеть.

– Почему ты об этом спрашиваешь меня, детка? – поинтересовался Кротов почти спокойно, когда шок от моей смелости у него мало-помалу прошел. – И почему только сейчас? Мы вместе с тобой почти год, и ты ни разу не поинтересовалась этим. А сейчас... Что произошло?!

Не знаю, что за дьявол щекотал меня в эту ночь за пятки, но я снова повела себя непривычным для него образом. Я вскочила с места и пристально уставилась ему в глаза.

– Ничего не произошло, понял?! Ничего!!! – прошипела я, чеканя каждый слог. – Что должно было произойти? Почему ты постоянно об этом у меня спрашиваешь?! Я просто хочу знать, почему Аркаша, завещая эти долбаные акции мне, оставил тебя своим душеприказчиком? Отчего я не знала тебя прежде? Как вы смогли столько лет быть знакомы, минуя меня? Что в моих вопросах тебе кажется странным, мать твою?!

Я все же сорвалась на крик. И даже задрожавшие губы Кротова и его замерцавшие слезой глаза не возымели на меня никакого дейстия сегодня. Я словно с цепи сорвалась, выкрикивая:

– Чем я могла вызвать такое недоверие с его стороны, чем? Ответь мне, наконец! Он был болен, но это скрывал. Он был очень обеспечен, а мне приходилось вкалывать как проклятой. Он легко мог быть спонсором моего центра, но узнаю я об этом лишь спустя четыре года после его смерти! Чем я заслужила такое обращение, ответь?! Почему он доверился тебе, а не мне?! И почему ты сразу не пришел ко мне и не рассказал об этом? Нужно было устраивать это представление в больнице! Вызывать меня туда, вложить историю болезни моего Аркаши в уста моей подруги. Устраивать гнусную сцену в лифте. Затем вести за мной самое пристальное наблюдение почти три года... Это маразм какой-то! Почему?! Зачем ты приехал в эту зону отдыха?!

– Я приехал туда, чтобы спасти тебя, дуреха. – Кротов протянул ко мне подрагивающую руку и попытался погладить по волосам. – Раз уж ты сама начала этот разговор, от которого уклонялась все это время, то давай обстоятельно поговорим обо всем.

– Давай, – согласно кивнула я, но от его поглаживания уклонилась. Подложила себе под спину подушку. Подтянула ноги к подбородку, натянув на них батистовую ночную сорочку, и вся обратилась в слух. – Валяй, Кротов, рассказывай. И попытайся быть поубедительнее.

Он говорил долго и путано. Не зная его, мало что можно было бы понять из его рассказа. Но за то время, что мы прожили вместе, я научилась слышать то, что он не произносил вслух, поэтому его повествование можно было смело уложить в одно-единственное предложение.

Все произошло так, потому что они оба (он и его друг Аркашка) полюбили одну и ту же женщину.

Полюбили страстно и на всю жизнь.

– Ты не помнишь меня, потому что слишком была занята в тот вечер...

Он подразумевал юбилей одной местной знаменитости, на котором нас всех свела судьба. Праздновали его в ресторане. Народу было приглашено – страшно вспомнить сколько, посему и затеряться было легко.

– Мы оба были представлены тебе. Влюбились в тебя почти молниеносно, я даже чуть раньше, – мямлил Кротов. – Но выбрала ты Аркашку... На тебе в тот вечер было такое миленькое коротенькое платьице, темно-синий лен с нежно-желтой каемкой. Я просто обезумел тогда. Я просто грезил тобой. А когда узнал, что через месяц ваша с ним свадьба, хотел уйти из жизни... Он знал обо всем этом, потому и завещал тебя мне. Не акции твои, будь они неладны, а тебя, дорогая. Он знал, что никто, кроме меня, не будет тебя любить так преданно и нежно.

– Я тебя не помню, – буркнула я, все еще недоверчиво сверля взглядом Кротова. – Мужчины с бородой не были мне представлены в тот вечер.

– У меня не было бороды, детка. Тогда у меня ее не было.

«Зато наверняка имелся твой отвратительный скрипучий тенор, забыть который невозможно...» – промелькнуло в моей голове, но наружу не выскочило.

После смерти Аркаши Кротов, соблюдая приличия, почтительно выжидал целый год, не приближаясь ко мне. А когда наконец созрел для решения, место подле меня было занято другим. Он якобы снова принялся маяться от невостребованности, но, помня о завещании покойного друга, вел пристальное наблюдение за моей семейной жизнью. Поначалу его все устраивало, даже слишком. Он уже было почти созрел для того, чтобы ввести меня в курс наших с ним общих дел, когда начались проблемы, о существовании которых я даже и не подозревала.

– Он изменял тебе прямо у тебя под носом, – не без садистского удовлетворения проговорил Кротов, достал-таки меня своими руками и начал нежно массировать мне ступни. – Его дом, якобы заселенный квартирантами, использовался им в качестве дома свиданий. Девки были привозными во избежание огласки, но их было столько!..

Он пристально, очень пристально отслеживал мою реакцию. Он ждал чего-то. Чего-то такого, что разом выдало бы мои мысли, но такого подарка я Кротову не сделала. Я лишь равнодушно пожала плечами и знаком показала, что он может рассказывать дальше.

– Потом случилось то, что должно было случиться. Он каким-то образом узнал о твоем долевом участии в намечающемся строительстве заправок, которое началось к тому времени в нашем городе...

– Вот черт! – воскликнула я, не сдержавшись. – Ну все знали! Все, кроме меня! Как это могло случиться, интересно?! Там что, на бумагах моих подписей не требовалось?!

– Нет, миленькая моя, не требовалось. – Руки Кротова поползли выше под сорочку. Удивительно, как его заводит моя неприязнь к нему. – Аркаша состряпал свое завещание очень хитрым образом. Я был его доверенным лицом, я, и только я. Прибыль, которая должна была быть получена впоследствии, переводилась бы на твой счет.

– Ты мог легко надуть меня! – фыркнула я, снова отодвигаясь.

– Мог, но я этого не сделал, – мягко опротестовал такую возможность Николай.

– Как же тогда узнал обо всем этом... Незнамов?

Мне было очень тяжело произносить эту фамилию в его присутствии, он это заметил и среагировал молниеносно. Тут же метнулся ко мне. Обнял крепко, да так, что у меня перехватило дыхание, и запустил руку мне под рубашку уже с более твердыми намерениями.

– Коля, – попыталась я вырваться, – прекрати! Это глупо!

– Что?! – с металлической хрипотцой спросил он, сдирая с меня сорочку и заваливая на спину. – Что глупо?! Ревновать к покойнику? Может быть, детка, может быть. Ни один из этих глупых сопляков, с кем ты иногда проводишь вечера, не способен вызвать во мне столько этого гнусного чувства, как одно лишь упоминание об этом мерзавце...

– Почему?

– Он хотел тебя убить, – прохрипел он, овладев мною. – Я слышал... Я сам все слышал... Там, на берегу. Он договаривался с этой шлюхой. Они хотели убить тебя...

Все закончилось быстро. Быстрее, чем обычно. И как было все последнее время, ничего, кроме ужасающей пустоты, я не почувствовала. Нет, я, конечно же, сделала все как положено: отстонала легко сымитированный оргазм, удовлетворенно поулыбалась, поцеловала Кротова и, уложив свою голову ему на плечо, сонно зевнула.

– Тебе хорошо, милая? – прозвучал обычный вопрос, и далее последовало дежурное: – Лучше, чем раньше?

– Да, конечно, все просто отлично...

Я едва не скрипела зубами, поражаясь тому, как я могу сдерживать себя столь долгое время и не срываться. Не накричать на него, не послать к черту с его обязательной программой соития, в которую он вкладывает какой-то одному ему ведомый тайный смысл. Но более всего меня поразило другое. То, что вдруг начало нарастать во мне с незнакомой доселе силой. Это чувство было мне неизвестно прежде. Оно меня удивляло и возбуждало одновременно. Удивляла сама природа его возникновения, а возбуждало неожиданно проснувшимся интересом к жизни.

Но когда я попыталась сформулировать его, озвучив подруге, Лариска округлила глаза и с заметной печалью в голосе произнесла: – Либо ты окончательно съехала с катушек, либо тебе нужно завязывать со спиртным...

Глава 2

– Не улыбайся! – прикрикнула на меня подруга, смахивая крупные капли пота со своей высокой груди и облизывая губы. – Кончай, Витка, жрать водку по беспределу, иначе тебя твой док упрячет в какую-нибудь психушку и скажет, что так и было. А что? Чем не мысль?

– Лариска-а-а! – простонала я, слушая, как похрустывает позвоночник под ее пальцами. – Как здорово!

– Что именно? – строго поинтересовалась она и, шлепнув меня по голым ягодицам, прикрикнула: – Лежи спокойно!

– Конечно, Лидка не пришла, так теперь ты за двоих отрываешься.

– Лидка опять спит. Какой черт надоумил ее худеть?! Испортила здоровье напрочь, идиотка. Понимаю, ей тяжело на нас смотреть и сравнивать... Витка, а ты после смерти своего Незнамова даже еще краше стала. Нет, нет, не мотай головой. Честно говорю. Жизнь, наверное, спокойная...

– Как в террариуме, – согласно кивнула я головой. – Кругом змеи, не знаешь, какая ядовитая, какая нет.

– И самая ядовитая твой Кротов? – фыркнула Лариска недоверчиво.

– Да нет, я не это хотела сказать.

– Ты уже это сказала, дорогуша. Ты только что это сказала – мне кажется, что Кротов убил моего Незнамова! Надо же додуматься до такого! Твой док – это... Ладно, хоть и не люблю мужиков хвалить, но он классный мужик. Он столько всего для тебя сделал! А ты, поросенок неблагодарный, после всего этого смеешь обвинять его в убийстве!

– Я не обвиняю, Ларочка, не обвиняю. Я просто предполагаю. – Я подрыгала попой, сталкивая подругу с себя. Массаж явно подзатянулся. К тому же, расчувствовавшись после моего смелого заявления, Лариска очень уж интенсивно работала пальцами. – Я же тебе рассказывала про ту полоумную старуху.

– Помню, ну и что? Тетка из ума выжила, но ты-то! Ладно, идем в бассейн, а потом по маленькой.

По маленькой не получилось...

Избороздив поверхность бассейна вдоль и поперек, растряся свои лишние граммы, потому как о килограммах речь не шла, мы завернулись с ней в простыни и, усевшись на резные скамейки, принялись потрошить принесенные пакеты.

– Пивко, рыбка, креветки, – начала перечислять Лариска, выставляя на стол любимое баночное пиво «Невское» и укладывая рядом с кастрюлькой вареных креветок пару жирных лещей.

– Колбаска, водочка, оливки, – вторила я ей, присовокупляя к ее продуктам свой харч.

– Да-а-а, – Лариска озадаченно сморщилась. – Чувствую, что по маленькой не получится... А ты ведь, Витка, за рулем!

– И что? – фыркнула я. – Первый раз, что ли? Я пьяная езжу лучше трезвой. Давай, лопочи поменьше. Приступим...

Мы приступили. А поскольку общеизвестно, что пиво без водки – деньги на ветер, через пару часов мы с подругой изрядно поднабрались.

– Давай теперь за любовь! – подняла Лариска свою стопку и нежно икнула. – Ой, простите! Витка, пьешь, заразина, за любовь или нет?!

– Нет. – Мой стакан остался стоять на столе. – За любовь не буду.

– А-а-а-а, – погрозила она мне пальцем. – Я говорила тебе! Да и не я одна, Лидка тоже говорила, что любовь – это зло! А ты нам не верила.

– Я никому не верю. – Мой локоть сполз со стола, и я едва не ударилась подбородком о столешницу. – Я, Лариска, никому не верю!

– И Кротову?! – Ее глаза округлились – так она пыталась выразить изумление, но в них ничего, кроме мутной пьяной голубизны, не было. – Ему тоже не веришь?!

– Ему в первую очередь. – Мой голос снизился до шепота, словно в этой сауне, которую мы самолично всякий раз запирали изнутри на задвижку, нас кто-то мог услышать. – Хотя я и свалила на него все свои дела, я ему не доверяю!

– Почему же ты тогда не принимаешь участия в бизнесе?! – В глазах подруги задрожало что-то, отдаленно напоминающее проблески возвращающегося разума.

– Потому что мне насрать на деньги!!! – выдала я ей и глупо захихикала. – Мне на них плевать, понимаешь?! Для чего они мне? Чего ради мне жить вообще? Ради кого? Детей мне бог не дал, хотя я и люблю их. Любимого забрал. Сначала одного, а потом другого...

Тут я замолчала и долго переваривала то, что только что выдал ей мой пьяный язык, и наконец выпалила затаенное.

– Я хочу туда вернуться.

Лариска не была бы моей подругой, если бы спросила сейчас – «куда». Она мгновенно поняла, несмотря на хмель. Уронила голову, качнула ею отрицательно пару раз и, тяжело вздохнув, пробормотала:

– Ты ведь не убивала его... Не убивала, так?

– Ну...

– Почему тогда тебя тянет туда, как преступника тянет на место преступления? Почему? Я хочу понять! – Она попыталась стукнуть кулачком о стол, но промахнулась. – Черт! Витка, зачем тебе туда ехать?

– А может... Может, я отдохнуть там хочу! – вызывающе вздернулся мой подбородок. – Там красивые места и вообще...

– Что вообще? Что?! Знаю я тебя! Вижу как облупленную!

– И что ты видишь?

– Ты, гаденыш, ловко нас всех обманывала. Ты притворялась, что тебе все до фонаря. А на самом деле ты не переставала любить его. Любить даже мертвого. Поэтому ты и уходила всегда от разговоров о Незнамове. Ты боялась выдать себя...

– Замолчи! – заорала я, да так, что мгновенно сделалась почти трезвой. – Замолчи сейчас же, Лариска, если не хочешь, чтобы я тебе по физиономии съездила!

Она не обиделась. Встала из-за стола и пошла в дальний угол, где всегда стояло ведро с холодной водой. Я не без интереса наблюдала, как она опрокинула себе на голову десять литров ледяной воды, повизгивая и вздрагивая всем телом, а затем отряхнулась и вернулась к столу заметно посвежевшей.

– Значит, вот что, – безапелляционно заявила она и припечатала ладошку к столешнице. – Ты сидишь на месте и никуда не дергаешься.

– Я!.. – попыталась было вставить я слово, но она меня снова перебила.

– Сидишь и не дергаешься! Лететь туда, вытаращив глаза, я тебе не позволю. К тому же твой Кротов... Он может свою пламенную любовь к тебе обратить в ненависть, если заподозрит тебя хоть в чем-то. Ты можешь снимать этих дебилов в баре сколько угодно, ему на это плевать. Кстати, он что, такой слабак в постели?

– Почему? – не поняла я.

– Почему ты пускаешься во все тяжкие раз в месяц? Что движет тобой? Похоть, азарт или что-то еще? Может, ты Кротову за что-то мстишь, а он знает об этом и потому терпит? Я просто хочу понять. Сколько наблюдаю твои выкрутасы, столько поражаюсь его долготерпению.

Такой разговор нужно вести на свежую голову, а моя после выпитого совершенно не варила, будто мякиной была набита. Поэтому я повторила Ларискин вариант, наполнила ведро ледяной водой и окатила себя с головы до пят. А когда села на прежнее место, то просто без затей пояснила:

– Они смотрят на меня его глазами.

Лариска сначала ахнула, испуганно прикрыв рот ладошкой, затем потянулась ко мне через весь стол, опрокинув наши наполненные водкой стаканы, и принялась гладить меня по сырым волосам, плача и приговаривая:

– Витуля, миленькая моя! Как же я не догадалась-то сразу?! Бедная, бедная моя девочка!

– Я... я... Всякий раз, когда ловлю на себе взгляд, похожий на его, срываюсь с катушек, Лариска, – жалобно пискнула я и тоже заревела. – Не могу без него, понимаешь?! Год прошел, а мне не легче. Я молчала, душила это в себе. Не могла говорить с вами о нем. Мне было стыдно за него, не за себя. Это все лежало во мне каким-то тяжким грузом, а месяц назад вдруг прорвалось и хлынуло наружу. Представляешь, я книгу начала о нем писать!

– А Кротов что?! – Лариска сделала страшные глаза и плюхнулась на свое место.

– Он не знает. Если узнает, то... Да черт с ним, с Кротовым! Лариска, помоги мне! Прошу тебя! – Я сидела, размазывая слезы по лицу, и несла такое, что самой себе казалась сумасшедшей. – Мне вообще иногда кажется, что Семка жив! Я знаю, что это безумие, но ничего не могу с собой поделать! Я запрещаю себе думать о нем, а оно накатывает снова и снова. Ты знаешь, я ни разу не видела его во сне с тех пор. Аркашка меня мучил полгода. Все снился и снился. А Незнамов ни разу. Я не могу, Лариска! Не могу! Помоги мне!

Подруга резво вскочила с места и, путаясь в простыне, обежала стол и уселась рядом со мной. Она обняла меня за плечи. Притянула мою голову к себе и, слегка покачивая, принялась уговаривать:

– Милая, тебе так тяжело потому, что ты целый год молчала. Тебе нужно было выговориться, а ты молчала. Теперь тебя прорвало, тебе будет легче. К тому же твоя новая книга действительно может стать для тебя той отдушиной, которая...

– К черту! – отпрянула я и напряженно уставилась на нее. – Ты мне поможешь?!

– Я?! Но...

Я видела, насколько ей тяжело. Отказать ей мне было сложно. Не отказывать – еще сложнее, поскольку последствия моего безумия могли быть самыми тяжелыми. Она молча кусала губы, пытаясь наладить мыслительный процесс, но в голову ей, судя по всему, ничего путного не приходило. Наконец, когда моя истерия достигла предела и из горла ничего, кроме тяжелых всхлипываний, не вылетало, она согласно кивнула головой.

– Ладно, попытаюсь что-нибудь сделать для тебя. Но обещай мне ничего не предпринимать самостоятельно!

– Хорошо! – клятвенно заверила я подругу. – Буду сидеть и ждать. Только ты не тяни. У меня просто зуд идет по всему телу, так хочется туда смотаться. Не могу объяснить природу этого желания, но хочу и все тут...

Мы еще немного посидели, потосковали и поплакали. Затем умылись. Убрали все за собой и, приведя себя в относительный порядок, покинули сауну.

– Витка! – окрикнула меня подруга, когда я высаживала ее у подъезда ее дома. – Дашь почитать, когда закончишь? Если я правильно оцениваю ситуацию, этот роман не для широкой общественности?

– Правильно понимаешь, – согласилась я. – Но я не знаю, когда его закончу. Там все слишком запутано, слишком все не сходится как-то. Герои какие-то... неправдоподобные.

– Тю-ю-ю, – присвистнула она и приостановилась. – Ты чего городишь-то? Придуманные тобой герои выглядят настоящими, а реальные кажутся вымышленными?!

– Именно!

– Ты это... того, кончай водку жрать, а то договоришься до того, что нас с тобой вообще нет.

– Тебя не знаю, а меня нет вот уже ровно год, – с абсолютной уверенностью парировала я и, нажав на газ, тронулась с места. – Сейчас моя жизнь протекает по моему сценарию, и роль, отведенная в нем мне, – не моя. Я играю ее, сама не ведая, зачем и для кого...

Глава 3

Такого сходства с Незнамовым мне еще не приходилось видеть ни разу за весь этот год. Паренек сидел у барной стойки, уперев ноги в драных кроссовках без шнурков (!) в перекладину высокого табурета, и лениво цедил текилу из стакана. Время от времени он окидывал помещение бара полусонным взглядом, встряхивал копной русых, давно не стриженных волос и сплевывал на пол. Трикотажная майка обтягивала его крепкий торс. Широкие хлопковые шорты едва прикрывали колени. Он подрыгивал левой ногой в такт музыке и посасывал дольку лимона.

– Привет, – брякнула я бармену Вите и опустилась на соседний с незнакомцем стул.

– Привет, – кисло улыбнулся тот и дежурно поинтересовался: – Как всегда?

– Нет, – решительно отказалась я от водки с соком. – Текилы...

Мягкий округлый подбородок Виктора предательски задрожал. Он уже знал, что будет дальше. Знал лучше меня. Сейчас я напьюсь. Затем уведу за собой этого симпатичного дикаря. Все равно под каким предлогом, но уведу. Потом сюда ворвется Кротов, лицо небезызвестное в городе. Тот может учинить скандал. Может устроить неприятности Виктору, вплоть до увольнения с работы. Мотивы могут быть самыми разными – от плохого качества спиртных напитков до неприязненного отношения к клиентам. Одним словом, мое появление в этом питейном заведении всегда воспринималось Виктором в штыки. Но надо отдать ему должное, мне он не сказал об этом ни разу.

– Пожалуйста. – Виктор услужливо пододвинул мне стакан со спиртным и совсем уже было хотел метнуться за лимоном, но мой красноречивый взгляд его остановил. – Понял...

Он отошел подальше и уже оттуда принялся наблюдать за развитием событий.

Я не была слишком изобретательна в вопросах спроса и предложения.

– Хочу лимона, – заявила я на сей раз и выжидательно уставилась на парня.

В этот самый момент он как раз принялся посасывать последнюю дольку. Вопросительно посмотрев сначала на меня, затем на свою руку с полуизжеванным лимоном, он понимающе ухмыльнулся и протянул мне его, вызывающе нагло поинтересовавшись:

– Не западло?

– Да нет... – ответила я в замешательстве и откусила лимон прямо из его руки. – Как тебя зовут?

– Какая разница? Что в имени тебе моем? Зови как хочешь...

По всему было видно, что парень не новичок в нашем общем деле. Я принялась рассматривать его лицо, в очередной раз холодея от того, насколько черты его напоминают черты лица моего Незнамова. Нос с легкой горбинкой. Капризно очерченный яркий рот. И крупные зеленые глаза с выцветшими на ярком солнце ресницами. Это было его – Семкино лицо, только на несколько лет моложе. Взгляд мой скользнул ниже. Смуглая шея и плечи. Сильные руки с обломанными ногтями и мозолями. Не иначе студент. В эту пору их было много в нашем городе.

– Идем, – властно приказал мне мальчик и сполз со своего стула. – Все необходимое у меня с собой.

Я впервые за все время своего нравственного падения запаниковала. Ежели раньше я предавалась распутству, будучи абсолютно невменяемой из-за огромного количества выпитой водки, то сейчас...

Но я все равно последовала за ним на улицу. Села в свою машину. Дождалась, пока парень наденет шлем и оседлает свой мотоцикл. Мотор взревел, и мы двинулись по проспекту. Колесили мы недолго. Он выбрался на улицу, ведущую из города, и прибавил газу. Я не отставала. Вскоре город остался позади, и мотоциклист свернул на грунтовку. Миновав три похожих друг на друга поворота и уткнувшись передним колесом в муравейник, он заглушил мотор. Я притормозила рядом.

Он галантно распахнул дверцу водителя, но совсем не учтивым тоном потребовал:

– Выметайся, леди!

Если мне и не понравилось начало, то я никак не дала ему об этом знать. Пусть сегодня все будет не так, как всегда, когда я сама выбирала нужную линию поведения и направляла юнцов-несмышленышей. Пусть это будет не по правилам, с эдаким налетом экзотической новизны. Но то, как повел себя дальше этот юный наглец, не могло не шокировать.

Он перевернул свой мотоциклетный шлем. Поставил его на капот моей машины и приказал:

– Скидывай цацки!

– Что?! – от неожиданности голос мой сорвался, и я закашлялась. – Что ты сказал?!

– Что слышала, – ухмылялся хамовато юноша, поигрывая длинной кованой цепочкой, которую я прежде не заметила в его руках. – Скидывай цацки и складывай все в шлем. Сюда же можешь положить и кошелек.

Это становилось занятным, но спорить я не осмелилась. Находились мы километрах в тридцати от города, вдали от оживленной трассы, поэтому пытаться взывать к совести юного грабителя было бы по меньшей мере идиотизмом.

Неторопливо я вытащила из ушей платиновые серьги с бриллиантами – подарок Кротова ко дню рождения. Отчего-то, укладывая их на дно шлема, я испытала чувство, похожее на удовлетворение. Затем туда же пошла платиновая цепочка с крестом, полученная из того же источника. Часы. Кольцо с крупным камнем – подарок Кротова к Рождеству. Браслет с руки с легкомысленной гравировкой: «Милому пушистому котенку».

– Все! – шлепнула я ладонь о ладонь, расставшись также и с кошельком. – Это все, юный мошенник.

– Ошибаешься, леди. – Зеленые глаза напротив недобро блеснули и, поймав мою левую руку за запястье, парень уставился на тонкий ободок золотого колечка на безымянном пальце. – А это утаить решила?!

– Это не отдам, – почти спокойно отрезала я и резким движением вырвала свою кисть из его цепких пальцев. – Оно грошовое, ты за него в лучшем случае получишь сотню рублей, не больше. В кошельке триста баксов. Цацки продашь, тебе на тачку хватит. Это не отдам!

Казалось, юноша внял моим уговорам. Он вытряхнул из шлема украшения вместе с кошельком. Рассовал все по карманам и, замерев чуть поодаль, вдруг поинтересовался:

– А чем же оно тебе так дорого? Брюлики отдала, а эту херню себе оставила!

– Оно... – Я не знала, стоит ли откровенничать с этим юным ублюдком, но язык делал свое дело, не спрашивая моего на то согласия, и, чеканя каждое слово, произнес: – Оно было подарено мне любимым человеком.

– Ага! Это сраное колечко, значит, любимым. А эти камушки кто подарил? Нелюбимый, значит?

Что-то в его тоне меня мгновенно насторожило. И эта настороженность зародилась во мне не из-за его внезапной заинтересованности моей реакцией, нет. Что-то проскользнуло в его порочных зеленых глазах. Какая-то тайная мысль, натолкнувшая меня на понимание, что мальчик-то не настолько прост, насколько хочет казаться. И что его появление в баре могло быть совсем и не случайным.

– Кто ты? – Я оперлась о капот, скрестила руки на груди и принялась сверлить его подозрительным взглядом. – Кто тебя послал? Кротов? Признавайся, говнюк! Сколько он заплатил тебе? Что ты должен сделать со мной? Выведать неизведанное или, может быть, совершить насилие с актом вандализма, чтобы навсегда отбить у меня охоту таскаться по барам? Говори, сучонок, или!..

– Что «или»? – Юноша быстро, пожалуй, слишком быстро справился с замешательством, которое отчетливо проступило на его лицо во время моего монолога. Он широко расставил ноги, сунул руки под мышки и, елейно улыбаясь, снова приказал: – Раздевайся, леди! И не смей со мной шутить, я нервный.

Вот тут я психанула по-настоящему. Я была уже уверена на все сто, что это происки Кротова. Что именно он, а не кто-нибудь подослал ко мне молодого стервеца, так сильно смахивающего на Незнамова (где только он его откопал, интересно). Что именно Кротов устроил всю эту дурацкую сцену с ограблением, чтобы в очередной раз протестировать меня на искренность. Я бы не удивилась, обнаружив, что этот гнусный док сидит сейчас где-нибудь в кустах и щиплет в немой ярости себя за бороду, как старик Хоттабыч. Сидит и ждет, что будет дальше...

Разочаровывать я его не стала. Медленными, точно такими же движениями, как я делала это в нашей с Кротовым спальне, я расстегнула легкий шелковый пиджак и сбросила его на землю. Затем точно так же сняла с себя брюки. Оставшись в нижнем белье, излишне ажурном и откровенном, я с сексуальной хрипотцой в голосе поинтересовалась:

– Все снимать, ковбой, или как?

– Все снимай, – еле разлепил он губы и судорожно дернул кадыком.

Понятное дело, разнервничался. Разве мог ожидать этот юнец (для которого все, что старше его лет на пять, уже старье), что под моими одеждами такое буйство плоти? Красивый загар, приобретенный в салоне, ровнехонько покрывал мою кожу, гладкую, без намеков на целлюлит. С размерами тоже полный порядок. А тут еще бельишко, так и притягивающее к себе мужские руки, так и манящее.

– А может, сам? – Я медленно двинулась к парню, походя отметив, что на его майке под мышками проступили два темных пятна. Нервничает паренек, сильно нервничает. Я остановилась в полуметре от него и, полуприкрыв веками глаза, попросила: – Потрогай меня, ковбой!

Он отступил и еле слышно выругался. Так... Предчувствия меня не обманули. Я на верном пути. Указания мальчику были даны строго регламентированные, посему и такое нервическое состояние.

Шлея мне под хвост попала основательно, потому как, расстегнув бюстгальтер и отшвырнув его подальше к кустам (в которых сейчас, возможно, маялся с невостребованной эрекцией Кротов), я схватила руки парня и положила его ладони себе на грудь со словами:

– Нравится, юноша?

– Нравится, – еле слышно пробормотал он, старательно глядя в сторону.

– Так чего же ты медлишь? Возьми меня!.. А может быть, ты голубой?

– Нет... но... Стерва! – Он отпрыгнул от меня, как черт от ладана. Суетливо собрал все мои вещи, разбросанные по поляне. Сунул их себе за пазуху. Натянул шлем. Завел мотоцикл и, уже выруливая с поляны, громко прокричал: – Пошли вы все к дьяволу! Сами разбирайтесь!

Что, собственно, и требовалось доказать...

Дождавшись темноты и искурив почти всю пачку сигарет, которую Лариска забыла в моем бардачке, я поехала в город. Домой, правда, я вернулась спустя два часа после моего возвращения. Все это время я взахлеб рассказывала распахнувшей от изумления рот Лариске историю своего несостоявшегося грехопадения.

– Представить себе не можешь, что я испытывала в тот момент! – искрились ненавистью мои глаза. – Как велико было мое желание трахнуть этого подонка на глазах у другого.

– Витка-а-а! – Лариска еле выдохнула из себя мое имя. – Дело дрянь! Ты хоть понимаешь, что твой док начал охоту на тебя? Это плохо.

– Я ему, блин, такую охоту устрою, что будет кашлять всю оставшуюся жизнь! – заверила я ее. – Но для начала виду не подам. Ты меня сейчас одень во что-нибудь, чтобы я его не загнала в тупик, как тебя, своим внезапным появлением перед дверью в одних трусиках.

– Да уж. – Подруга встала с дивана и принялась рыться в шкафу, выдергивая оттуда брюки, шорты и футболки. – Выбирай, что пожелаешь. Но дело дрянь, поверь мне. Я столько лет на телевидении, насмотрелась всякого. Криминальную рубрику монтируют не без моего участия. Так что знаю, откуда у чего ноги растут. Ты бы поостереглась, Витуля! Я тебя прошу!

Я натянула на себя самый легкомысленный наряд из всего предложенного подругой. Короткие шортики и узенький лиф, оставляющий голым живот и большую часть груди. Покрутилась перед ее зеркалом в прихожей и, вслушиваясь в надсадные причитания подруги, вдруг прозрела:

– Получилось, Лариска?! Ты же не просто так квохчешь, у тебя получилось, ответь?!

– Вот сучка прозорливая, – в сердцах швырнула она в меня ворохом одежды, который только что складывала в стопку после моих примерок. – Получилось-то получилось, да боюсь я, девочка моя. Боюсь я твоего Кротова.

– Что?! Когда, Ларка?! Давай выкладывай!

Я вцепилась в нее почище клеща, вытягивая слово за словом всю информацию. Мало-помалу Лариска разговорилась, но то, что она мне поведала, повергло меня в уныние.

Ни о каком отдыхе на лоне природы не могло быть и речи, поскольку этот пансионат прекратил свое существование еще прошлым летом. Все коттеджи были разобраны и увезены в неизвестном направлении. Цветники заросли, асфальтированные дорожки начали разрушаться, уступая место лесным зарослям. Пляж опустел, озеро никто не чистил, и оно начало покрываться кувшинками. Красиво, конечно, но это первый сигнал того, что водоем требует ухода. Скамейки, правда, еще остались. Никто не успел разломать и разграбить, поскольку ближайший населенный пункт аж в двадцати километрах. Но на всем остальном лежит печать запустения, уныния и тоски.

– Все? – невинно поинтересовалась я, когда Лариска с чувством выполненного долга воззрилась на меня.

– Все, а что еще-то нужно? Тебе что непонятно-то?

– Откуда тебе все так доподлинно известно? О цветниках, например, или об оставшихся в целости и сохранности скамейках? Ну а уж про кувшинки тебе ни одно турагентство не поведает. Признавайся, ты была там? Только не ври!

– Ну была, была, – покаялась подруга, начав кусать губы. – И что с того? Все именно так, как я тебе рассказала. Кругом ни души. Полнейшая разруха. Так что можешь успокоиться. Успокоилась или нет?

– Успокоилась, – соврал мой лживый язык и тут же послал следом: – А как ты, милая, туда попала? Уж не шмелем ли обратилась и слетала по бездорожью в эту глушь?

Лариска попалась окончательно. Это было понятно по тому, как заалели ее щеки, шея и уши. Она принялась заламывать пальцы и нести несусветную чушь о каких-то натурных съемках, ведущихся неподалеку.

– Ларис, ну не ври, а! – взмолилась я через десять минут ее беззастенчивого трепа. – Давай правду, только правду и ничего, кроме правды!

– Хорошо, – сдалась она, поломавшись для порядка еще минут пять. – Я скажу тебе, только не вздумай приставать ко мне потом.

Все было так, как я и предполагала. Один из давних Ларискиных воздыхателей был в далеком прошлом летчиком-истребителем. После выхода на пенсию мужичок пересел на вертолет и посыпал сельскохозяйственные угодья химикалиями, ведя отчаянную борьбу с сорняками и всякими разными вредителями. В Лариску он был влюблен давно и безнадежно. А тут она вдруг ни с того ни с сего заявляется к нему на работу и начинает нести ностальгическую ахинею о возрожденных чувствах. Вертолетчик проникся мгновенно. Проведя на земле чуть больше пяти лет в обществе двух обнаглевших донельзя сыновей-подростков и стокилограммовой супруги, он был едва ли не на грани сумасшествия. И тут, словно благословение небес, к нему является прекрасная из прекраснейших женщин, которая когда-то не отвечала ему взаимностью.

Иван (так звали летчика-истребителя) был готов в тот момент не то что вертолет угнать с площадки, а поднять в небо все единицы боевой летной техники некогда родной ему эскадрильи. Прошлым выходным, а было это пару дней назад, они вылетели туда, где я отдыхала с Незнамовым. Посадили вертолет прямо на том месте, где прежде стояла столовая, то бишь на пепелище. И в течение двух часов осматривали окрестности.

– И только? – я кротко улыбнулась.

– Да иди ты! – Лариска засмеялась. – Нам было не до этого, если честно. Там все так необычно, Витуля. Все какое-то... Ты знаешь, я теперь понимаю, о чем ты мне говорила в прошлый раз. Это место действительно напоминает хорошо задекорированную площадку. Так и кажется, что сейчас выйдет группа актеров и представление начнется. Одним словом, мы поспешили покинуть пепелище. Мне там было жутковато. Ему тоже не очень уютно. Думаю, что, выполнив мою просьбу, он сильно об этом пожалел. Возможно, налетел на большие неприятности.

– А он не готов их повторить?

– Что?

– Ну... неприятности. Ларочка, миленькая, ну не делай таких страшных глаз, пожалуйста! Мне надо туда, поверь! У меня появилась одна мыслишка, и мне нужно ее проверить.

– Какая мыслишка? – возмущенно фыркнула она, но как-то не слишком убедительно. То ли заинтересовалась, то ли нет – попробуй ее пойми. – Иди, Витка, к черту! Тебе это блажь, да и только, а мне потом расплачивайся.

– А ты еще нет... ну я в смысле...

– Нет, – она показала мне язык, скорчив лукавую физиономию. – Много будешь знать, плохо будешь спать. К тому же Ванечка...

– Ого, сначала Иван, а теперь уже Ванечка, – встряла я ехидно.

– Да, Ванечка! Он такой хороший... Я была такой дурой, Витка, что отвергла его тогда. Жила бы как у Христа за пазухой и горя не знала. Все в дом, все в дом, не то что мой бывший: одни жопы да сиськи на уме.

– Так Ванечка-то твой тоже вроде не промах. Я в том смысле, что у тебя и с попой, и со всем остальным все в порядке...

Лариска запустила в меня подушкой и поспешила выпроводить из дома, мотивируя наметившейся неопределенностью в моих отношениях с Кротовым.

– Если что, беги от него. Мой дом – это твоя крепость! – поцеловала она меня на прощание и пообещала уговорить Ивана слетать в заброшенное место отдыха при первой возможности. – А ты будь умницей и не буди спящую собаку...

«Собаки», в смысле Кротова, дома не оказалось. Ни спящей, ни бодрствующей. Более того, к зеркалу в холле была пришпилена записка, гласящая, что он уехал по делам на целую неделю, а возможно, на две, с внушительной припиской внизу, рекомендующей мне быть умницей и не скучать. Первого я, конечно же, обещать не могла, а вот о втором он мог смело не беспокоиться. Видеть его я совсем не желала. Равно как и вести долгие и нудные разговоры на тему «чего тебе не хватает». Хотя его отсутствие мою уверенность в его причастности к происшедшему немного поколебало. Не мог Кротов не отреагировать на случившееся. Насколько я его знала – не мог. Но сейчас засорять голову подобной ерундой мне было недосуг.

Засев за телефон и заговорив Лариску едва ли не до полусмерти, я вынудила ее дать мне обещание воспользоваться отсутствием Кротова и навестить место моего прошлогоднего отдыха как можно быстрее.

Как только она опустила трубку, я тут же принялась собираться. Перво-наперво нужно было сбагрить эту злобную тварь, что рвалась сейчас в саду с цепи, потому как ее забыли покормить. Затем нужно было попытаться дозвониться до Кротова и придумать вескую причину моего отъезда на день или два. Ежели он уехал, не прочитав мне лекцию о моей нравственной деградации, то может оказаться, что он с этим ушлым мотоциклистом вообще незнаком. А посему нужно было подстраховаться, заодно и почву прощупать...

С кавказцем все устроилось очень просто. После того как я его накормила, как говорится, до отвала, он дружелюбно завилял хвостом и даже позволил взять себя за поводок, пристегнутый мною к ошейнику, и отвести к соседу, услугами которого мы иногда пользовались в подобных случаях.

– Боюсь, вдруг с цепи сорвется, тогда беды не оберешься, – скалилась я в широкой улыбке, вручая ему собачку ростом с хорошего теленка.

– Да, да, вы абсолютно правы, – твердил Никифор Иванович, в недалеком прошлом фанатик-кинолог, принимая из моих рук псину и заверяя меня, что с нашим кавказцем все будет в порядке.

Я вернулась домой, и почти тут же раздался телефонный звонок.

– Милая, где ты была? – прожурчал Кротов мне в ухо. – Я звоню уже третий раз.

– Отводила собаку Никифору. – Плотно прижимая трубку радиотелефона к уху, я заперла дверь, проверила все окна первого этажа и пошла наверх.

– Зачем?! – мгновенно запаниковал Кротов.

– Она меня не любит, и, когда тебя нет, я ее боюсь. – Я сказала почти правду, почти... – Пусть лучше у него поживет пока.

– Но дом не будет охраняться, а ты там совершенно одна!

Боже, неужели тревога в его голосе подлинная?! Неужели все, что его интересует в этой жизни, так это моя безопасность?! Кстати, о безопасности...

– А чего мне бояться, Коля? – вкрадчиво начала я. – Мы же не в лесу живем, а в городе.

– Нет, но... – Он замялся ненадолго. – Мало ли вокруг дураков, дорогая?! К тому же у тебя одних украшений на... – Он назвал приблизительную их стоимость.

Ага! Вот оно! Нет, все-таки без его участия здесь не обошлось. Потом действие начнет развиваться по историческому витку: он потребует надеть платиновый гарнитур на какое-нибудь торжество, а когда обнаружится отсутствие оного, предаст меня анафеме. Мне стало так скучно, так до отвращения безразлично само существование Кротова в моей жизни, что я едва не бросила трубку. И только его потрескивающее лопотание о любви и тоске вдали от меня удержало меня от этого. Брошу трубку, начнет звонить с интервалами в полчаса, а то еще, чего доброго, к утру надумает вернуться.

– Чем думаешь заняться завтра? – завершая беседу, поинтересовался Николай.

– Еще не знаю... – не успев придумать причину своего отъезда, я решила вообще не забивать себе голову подобными мелочами. Слишком широко улыбаться будет наш уважаемый док, если я начну баловать его подобным образом. – Может, в сауну пойду. Может, на пляж поедем с Лариской. Посмотрим, какая погода будет завтра утром.

Он что-то еще говорил, говорил, навевая на меня отчаянное уныние и раздражая сверх всякой меры. Затем пожелал мне доброй ночи и дал отбой.

С облегчением вздохнув и запустив трубку в дальний угол кровати, я совсем уже было собралась в душ, когда телефон зазвонил снова.

– Завтра в восемь ноль-ноль будь готова. Мы за тобой заедем, – по-военному отчеканила подруга и, забыв попрощаться, положила трубку.

Мне захотелось заорать в полный голос от неожиданной радости. На сердце отчего-то стало легко и свободно. Будто что-то нашептывало мне, что, оказавшись там, я смогу наконец избавиться от тоски и давящего ощущения пустоты. Где-то глубоко внутри даже теплилась надежда, что я смогу сбросить с себя весь этот скорбный груз и сделаюсь по-настоящему свободным человеком. Но я не учла одного обстоятельства.

Если это колдовское место не подарило мне всего этого в первый мой визит, то с какой стати было ему баловать меня теперь подобной благодатью? С чего бы это вдруг оно могло расщедриться и подарить мне ощущение свободы и счастья, когда все происходящее вокруг меня насыщено зловещим смыслом, познать который мне еще предстояло?..

Глава 4

– Ну и что ты хочешь здесь отыскать, следопыт? – Иван, очень быстро освоившийся в общении с подругой любимой женщины, помог мне спрыгнуть с вертолетной подножки на землю и указал жестом в сторону пепелища. – В прошлый раз мы там сели. Лариса сказала, что ты хочешь осмотреть здесь все. Может, мы способны чем-то помочь?

– Не знаю. – Я пришибленно озиралась по сторонам, не понимая, что я здесь вообще делаю.

– Что хоть искать-то? – Иван поддел ногой камушек, запулив его в густую траву. – Или ты так...

– Не знаю... – повторила я и попросила: – Я поброжу здесь, ладно?

Они синхронно закивали и без лишних слов оставили меня в одиночестве. Мои глаза почти тут же отыскали место, где прежде располагался наш с Семеном коттедж, и ноги сами понесли меня туда.

Я обессиленно опустилась на скамейку и невидящими глазами уставилась на темный квадрат земли, оставшийся после разобранного домика. Здесь мы жили вместе с моим Незнамовым целых три недели. Здесь спали, разговаривали, любили друг друга. Здесь он в последний раз поцеловал меня, уложив на подушку, и ушел. Ушел и больше уже не вернулся. После его ухода в моем сердце остался лишь черный оттиск, как на месте нашего с ним кемпинга. Что он говорил мне тогда? Что все слишком сложно, чтобы я сумела понять. Что-то о моей усталости... И еще...

Да, почему-то для него очень важно было в тот момент услышать о моей любви. Он буквально вытряс из меня это признание. А потом поблагодарил. И он был искренен в тот самый момент. Я это видела. Я это чувствовала. В ту минуту он не лгал мне, как все предыдущие дни. Зачем?! Зачем он это делал?!

Кротов уверяет, что Семен хотел убить меня, потому и вошел в помещение, которое потом взлетело на воздух. Якобы, измучившись угрызениями совести, мужик решил покончить с собой. Какая чушь!!! Существует тысяча способов ухода из жизни. Не столь ярких, помпезных и обреченных на возможный провал. И если он хотел убить меня, почему не сделал этого? К тому же такой законченный циник, как он, не способен покончить с собой из-за каких-то дурацких угрызений совести, ибо совесть у него отсутствует начисто. Нет, в словах той полоумной старушенции что-то все-таки есть. Она с такой уверенностью твердила о преднамеренном убийстве, что не проникнуться мог только глухой.

Ладно, допустим все же, что Незнамова убили. Отсюда сразу вытекает вопрос: кто это сделал? Правильнее сказать, кому это выгодно? Недолго промучившись в раздумьях, я ограничила круг подозреваемых тремя кандидатурами.

Это были: я, Дашка и Кротов. Причем я подпадала под статью особо заинтересованных лиц, поскольку моя дражайшая половина изменяла мне буквально на глазах, не особо отягощая себя принципами морали.

Дашка могла убить его из ревности, потому как очень стремилась заполучить моего Незнамова себе в мужья. А если верить словам все той же экспансивной женщины, Дарья была очень настойчива в своих притязаниях. А Незнамов вроде бы с ней поссорился незадолго до своей гибели. Чем не причина отомстить? Мотив: «Не достанься же никому, раз моим не будешь!»

Кстати, мотивация моих поступков могла быть точно такой же.

Теперь Кротов. Здесь все также укладывалось бы в логическую цепочку: давняя безответная любовь ко мне, материальная заинтересованность и так далее, если бы не его неприятие физических методов расправы. Он, дарующий человеку жизнь посредством скальпеля и всячески стремившийся поддерживать эту самую угасающую жизнь в больных людях, считал неприемлемыми такие меры, как аборт или смертная казнь. Даже обычный мордобой вызывал у него состояние глубокой депрессии. Так что Кротов не мог совершить преднамеренное, хорошо спланированное убийство.

Я – тоже, поскольку сомнамбулизмом не страдала и отдавала себе отчет в каждом своем поступке прошлым летом.

Оставалась Дашка...

Да, начинать танцевать нужно было именно отсюда. Необходимо ее отыскать. Пусть не для того, чтобы привлечь ее к ответственности. Это нереально после того, что несколько маститых специалистов пришли к выводу, что это был несчастный случай. А просто чтобы посмотреть на нее теперешнюю. Как она поживает? Оплакивает ли безвременно погибшего или давно утешилась? И... столь ли она прекрасна сейчас, как тогда?..

Поднявшись со скамейки, я обошла территорию пансионата по периметру и взяла курс на озеро. Пляж действительно пришел в запустение. Сквозь крупный песок сплошь полезла трава. Еловый молодняк еще плотнее обступил озеро, покрывшееся неприглядной ядовито-зеленой ряской.

Я приставила ладонь козырьком ко лбу и попыталась рассмотреть противоположный берег. Нет, смотри не смотри, ничего подобным образом не увидишь. Даже если дядя Костя там и ловит сейчас рыбу, о моем присутствии он не знает, условный сигнал не подаст. Хотя... Я вспомнила о его бинокле, болтающемся на плече под полой длинного плаща. Он не мог упустить возможности проявить любознательность, заметив вертолет. Надо дать ему знать, что я снова здесь.

Нет, никто на мою приветственную жестикуляцию не откликнулся. Никто не взмахнул белым флагом, нанизанным на длинное древко. Дяди Кости там больше нет. Как наверняка нет и рыбы. И тут, словно выражая мне немой протест, рядом с берегом сильно плеснуло.

– Ого! – раздалось за моей спиной. – Представляю, как славно здесь было бы порыбачить.

Иван, помогая Ларисе спуститься по небольшому взгорку, подошел к берегу и уставился на мутную воду.

– Да, сюда бы без временных барьеров. Суток на двое. Тишина кругом. Уединение. Правда, Ванечка? – подавила мечтательный вздох Лариса, нежно глядя на своего спутника.

– Помнится, когда именно за этим сюда поехала я, ты восприняла эту идею в штыки, – отрезвляюще прозвучал мой ехидный голосок. – И сама знаешь, что из всего этого вышло.

– Ну так... – Лариска не нашлась, что ответить, обиженно надув губы.

– Ладно, – взмахнула я рукой. – Тут вот какое дело, ребята...

Ее Ванечка мгновенно насторожился. Он словно чувствовал, что эта безобидная экскурсия будет иметь продолжение, совершенно не укладывающееся в его временной регламент. Он сердито так засопел и бросил выразительный взгляд на часы.

Но мне было плевать. В моей голове зародилось и надсадно зазудело одно-единственное желание – во что бы то ни стало попасть на противоположный берег. Пусть это была прихоть ошалевшей от воспоминаний бабы. Пусть эгоизм, каприз, как угодно. Я хотела туда – и все тут.

– Ты с ума сошла?! – Лариска выкатила на меня красиво подведенные глаза и обескураженно развела руками. – Воистину, Витка, не делай добра, не получишь зла. Ванечка выпросил эту железяку на пару часов, не более.

– Так. Пару часов. Ага! А мы затратили всего лишь час десять. Чем меньше будем говорить, тем меньше будет неприятностей, – ответила я им обезоруживающей улыбкой и тут же взмолилась: – Ребята, я не знаю, что хочу там обнаружить, не знаю! Но чувствую всем сердцем, что мне туда нужно! Если смогу, объясню позже. – И тут же пригрозила им, топнув ногой: – Если не полетите туда, я поплыву. Ей-богу, поплыву! Утону на середине озера. Ты, Ларочка, будешь потом плакать и проклинать свою черствость. Ты, Ванечка, в этом случае лишишься всех надежд когда-нибудь завоевать сердце неприступной Снежной королевы. И к тому же я буду вам сниться целую вечность со страшно распухшим лицом и умолять жутким голосом: отвезите меня туда, пожалуйста! Отвезите меня туда!..

Иван с трудом подавил улыбку и, сплюнув себе под ноги, постарался укоризненно покачать головой.

Лариска свои чувства по поводу моего беспредельного нахальства все же озвучила, прошипев:

– Аферистка!

К вертолету мы почти бежали. Быстро загрузились, взлетели и менее чем через пять минут уже в три пары глаз высматривали наиболее удобную площадку для посадки. Такая и впрямь нашлась неподалеку от того места, где удил прежде рыбу высокий странноватый мужик дядя Костя по прозвищу Костыль. Еле дождавшись, когда Иван заглушит свою огромную стрекозу, я выскочила из кабины и, сгибаясь в три погибели, побежала вперед.

Что я хотела там найти, какие ответы получить на мучившие меня вопросы, я и сама толком не понимала. Просто шла, как собака по следу, ведомая непонятно откуда взявшейся уверенностью, что ответ должен быть, причем непременно здесь.

Следующие сорок минут я упорно обшаривала берег под непрестанные жалобы Ивана. Он метался от вертолета ко мне и обратно и нудил:

– Ну, Витка! Ну, пожалуйста! Ты же меня без ножа режешь! Ну, Витка, ну давай быстрее!..

Лариска все это время сидела в кабине и подтачивала ноготки. Хорошо зная меня, она даже не делала попыток призвать меня к пониманию. Она просто сидела и ждала, когда закончится мое безумное елозание на коленях и мы наконец взлетим. Потом она все же сжалилась над бедным пилотом и поманила его пальчиком. С разнесчастным лицом он кинулся к своей подруге. Влез в кабину и... мгновенно затих.

Давно бы так, строит ведь из себя! И стоило ведь ей это каких-то пары поцелуев да объятий покрепче, а мужик мгновенно забыл о времени и перестал доставать меня своим нытьем. И ему хорошо, и ей все равно, и мне то, что требуется...

Мысленно благословив голубков, я возобновила свои поиски. Я сломала не один ноготь, до безобразия озеленила коленки джинсов и оставила не одну прядь волос на ветвях прибрежных кустов, однако мои старания были вознаграждены.

Да, господь соблаговолил-таки снизойти до меня в своей благодати, наградив меня за мое упрямство, за мой паскудный эгоизм и прочие чувства, заставившие меня изъелозить этот участок берега вдоль и поперек. Причем наградил щедро...

– Лариска! – заорала я свистящим, каким-то непохожим на мой собственный голосом, летя со всех ног к вертолету. Мне плевать было на то, что я могу застать их там в весьма и весьма пикантной ситуации. Мои руки прижимали к груди ниспосланную мне всевышним находку, а рот без устали выкрикивал имя подруги: – Лариска!!! Лариска!..

Моя милая подруга осадила мою пылкую радость одним-единственным словом:

– Идиотка!!!

Ей было от чего прийти в негодование. Милый Ванечка был распростерт на полу кабины в чем мать родила (как только угнездиться-то смог на таком малюсеньком пространстве). На Ларочке тоже не было ничего лишнего...

– Ну ладно, извини, – запоздало пробормотала я. – Не надо так нервничать. Я что, по-твоему, голых мужиков ни разу не видела?

– Пошла вон! – непонятно с чего, но подруга рассвирепела окончательно и даже посмела, гадина такая, отпихнуть меня ногой и с силой хлопнуть дверцей.

Я недоуменно пожала плечами и опустилась на пятую точку прямо тут же, под колесами вертолета. Пока ребята приводят себя в порядок, у меня появилось время рассмотреть то, что я с таким вожделением прижимала к груди.

Бинокль... Это был полевой бинокль Костыля, то бишь дяди Кости, который год назад проявил ко мне самое ненавязчивое участие. Это была его игрушка, с помощью которой он отслеживал жизнь отдыхающих на противоположном берегу. А может быть, и еще кого-нибудь, но про то мне неведомо. Но одно я знала доподлинно – с этой своей оптической штуковиной дядя Костя не расставался никогда. И причина, заставившая его это сделать, должна была быть очень и очень существенной. Если, конечно... Додумывать до конца столь смелую и столь кощунственную мысль я не посмела. Домыслю, когда встречусь с ним. Если встречусь...

Над моей головой раздалось Ларискино властное: «Подойди сюда!» – и с моими усилиями анализа ситуации пришлось повременить.

Взлетели мы минут через десять. Лишь после того, как Лариска выдала мне полнейший расклад моего психического состояния, и после того, как вынудила меня извиниться перед ними, она дала своему Ванюшке разрешение на взлет.

Остаток пути прошел в полнейшем молчании. Попытаться попросить насупленных голубков повернуть вертолет в одну из близлежащих деревень, над которой мы пролетали и в которой предположительно проживал дядя Костя, было занятием заранее обреченным на провал. Поэтому я сочла за благо скромно помалкивать, таращить глаза в иллюминатор и тискать в руках свою находку, на которую Лариска даже не удосужилась взглянуть.

Интерес ею был проявлен тремя часами позже. Когда я уже отвалялась битый час в ванне, строя самые смелые гипотезы, привела себя в порядок, собираясь отъехать по делам моим неотложным. Когда уже отзвонила Кротову и пролопотала что-то о том, что я тоже... и у меня также... И вот тогда-то она и позвонила и с плохо скрытым раздражением поинтересовалась:

– Ну давай выкладывай, что ты там смогла надыбать, раз вломилась к нам в кабину без предварительного предупреждения?

– Ох-хо-хо, – может быть, мой смех в данный момент был и неуместен, но не могла же я простить ей ее нотации и то, что мне пришлось извиняться, что в тот момент далось мне с трудом. – Ларочка... Деточка... Что, товарищ комбриг так хорош?

– Дура ты, Витка, – не обиделась Лариска и тоже рассмеялась. – Нет, ну а что бы ты хотела?! Мужик впервые за десять лет решил оторваться по полной программе, а тут такой облом! Он едва сознания не лишился, когда ты меня сняла с него... Ладно. Чего нашла, выкладывай? И покороче, а то больше помогать не буду, так и знай.

Это было серьезным предупреждением, и мне пришлось без дальнейших отступлений поведать ей о своей находке, на которую я возлагала такие большие надежды.

Но Лариска решила немного остудить мой пыл, начав нудить похлеще своего вертолетчика:

– Да мало ли кто там побывал за минувший год? Да, может, эта игрушка пролежала там лет пять, не меньше? Рыбаков в округе пруд пруди. Могли обожраться водяры и себя там забыть, не то что бинокль какой-то. Это не аргумент для того, чтобы мотаться по окрестным селам и искать какого-то Горбыля.

– Костыля, – кротко поправила я.

– Пусть Костыля, но разыскивать его – все равно что искать иголку в стоге сена. К тому же этот бинокль...

– Это его игрушка, Лариска, что бы ты мне ни пыталась вдуть в уши, – прервала я ее менторскую нотацию. – Только на его бинокле был такой плетеный ремешок. И только на нем я видела эту красную ленточку, что вплетена у основания креплений. Такого совпадения быть не может, потому как этот ремешок – вещица самопальная. Что касается деревень, то их там всего три. Самая ближайшая расположена близ центральных дорог, остальные, возможно, по грунтовке, но находятся очень близко друг от друга. Так что, если я завтра выеду пораньше, то к вечеру...

– Зачем?! – заорала она нечеловеческим голосом. – Зачем тебе все это нужно, дура?! Чей скелет ты хочешь откопать и в чьем шкафу?! Жила же себе год и ни над какими проблемами голову не ломала, так что теперь-то бесишься?! Трахалась ты с его двойниками и продолжай трахаться дальше, если твой рогоносец смотрит на это сквозь пальцы!

– А ты никогда не задавалась вопросом, почему он это терпит? – вкрадчиво вклинилась я в поток ее брани.

– Задавалась, и что с того? – огрызнулась она.

– А я вот нет. Но теперь отчего-то прониклась интересом. – Я немного помялась и добавила для ее успокоения и для своего собственного, может быть, тоже. – К тому же, если я хочу работать над этой книгой, мне понадобится дополнительный материал.

Лариска прервала меня, отпустив на прощание еще одно нелестное определение моей сущности, и повесила трубку. Дело ее. Не желает влезать в это – не надо. Поеду одна. Должна же я узнать, в конце концов, что же там на самом деле происходило год назад. Мои собственные воспоминания были настолько обрывочны, что опираться на них мог только сумасшедший. Все, что я помню, это ощущение невыносимой боли во всем теле, резиновый жгут на предплечье и инъекции, которыми Кротов потчевал меня без устали. Было, правда, еще назойливое любопытство следственной бригады, пытливые взгляды отдыхающих, гроб с останками моего Незнамова, но все это осталось в моей памяти как нечто расплывчатое и неопределяемое. Я видела это словно сквозь какую-то тягучую туманную толщу. Словно я находилась тогда в плотном ватном коконе, сквозь который происходящее за его пределами практически не проникало.

Затем был день отлета. Когда полоумная старуха словно разбудила меня, обвинив в преднамеренном убийстве вероломного супруга. И лишь после этого пришла жуткая злоба. Ненависть, заставляющая меня гнать прочь мысли обо всем происшедшем. Ненависть, толкающая меня на такие поступки, от которых прежде я пришла бы в неописуемый ужас. Ненависть, усиливающаяся пониманием того, что в этой трагедии много необъяснимого и недосказанного, ненависть, которая, собственно, и подтолкнула меня к теперешнему моему состоянию болезненного, неуемного любопытства. Страшно сказать, но я лишь сейчас ощутила жгучую потребность узнать обо всем, увидеть их всех. И попытаться воссоздать события, предшествовавшие взрыву. Расставить все фигуры по своим местам, чтобы затем расставить все точки над i.

Глава 5

Сколько бы ни иронизировали россияне по поводу отечественного бездорожья, оно было, есть и будет всегда.

Мой отечественный внедорожник, предпочтенный мною из чисто патриотических соображений, подпрыгивал как ненормальный на канавках, колдобинах и выбоинах. Хорошо еще, что профилактику делала с неделю назад, иначе не сдобровать бы моей «Ниве» пятидверной. К тому же природа-мать не на шутку расстаралась, ниспослав мне с полдороги попутного дождичка в спину, раскиселив и без того безобразную дорогу.

К моменту прибытия в последнюю из трех деревень на душе у меня скребли не кошки, а некто напоминающий Фредди с улицы Вязов. С языка ничего, кроме матерных слов, не слетало. А физиономия моя с тщательно отработанной, но утратившей блеск за время пути приветственной улыбкой напоминала физиономию бойца с плаката сороковых годов «Смерть фашистским оккупантам!».

«Вязовка» – значилось на покосившемся и полустертом дорожном указателе.

Ничего себе названьице! Вязовка с населяющими ее Фреддиками?! Не хотелось бы мне встретиться с прототипом этого героя ночных кошмаров. Тем более что ночь была уже не за горами. И хотя часы показывали что-то около восьми, сумерки, усугубленные ненастьем, не особенно располагали к хорошему душевному состоянию.

Петляя и то и дело виляя задними колесами в раскисшей колее, я поравнялась с крайним домиком Вязовки и заглушила мотор.

Судя по беглому осмотру, деревушка состояла из пары десятков домиков, половина из которых была заколочена. Если и здесь ничего не слышали о Костыле, то бишь о дяде Косте, то вся моя затея будет стоить мне бака горючего, уймы нервных клеток, неоправдавшихся надежд, а также еще одного повода для Ларискиного злорадного торжества. Я осторожно поднялась по трем покосившимся ступенькам шаткого крылечка и постучала в светящееся окошко. Там метнулась чья-то тень. Затем за входной дверью что-то громыхнуло. Дверь распахнулась, и на меня пахнуло тяжелым духом избы – смесью запахов из первача, лука и самосада.

Персонаж, выросший передо мной, и впрямь мог составить конкуренцию пресловутому Фредди. Не хватало лишь саблевидных когтей на руках, но и теми, что у него имелись, он мог бы смело оставлять зазубрины на вековых дубах, поскольку ногти этого человеческого существа ножниц, по-видимому, отродясь не знали.

– Чаво тебе? – мужик скрестил грязные лапищи на груди, закрывая ими брешь в полосатом вязаном свитере.

– Здрассте, – качнула я головой в приветственном жесте, не в силах улыбнуться такому грубияну.

– Ну здорово, коль не шутишь! – рыкнул он, снял с головы холщовую фуражку и почесал совершенно голый череп. – Чего приперлась в такую кисень? Заблудилась, что ли?

– Да, – обрадованно закивала я, но тут же поправилась: – То есть нет. Понимаете, я ищу одного человека. Он кое-что потерял. Хочу вернуть, знаю, что он живет где-то в этих окрестностях, но в двух других деревнях его не оказалось. Думаю, может быть, он здесь живет.

– Здесь я живу! – рявкнул Фредди неприветливо, поняв мои слова буквально. – Я и баба моя. А чего потерял-то?

– Его имя Константин, – оставила я его алчный вопрос без ответа. – Он говорил, что его Костылем в деревне зовут.

– А-а-а-а-а, вона что! – Глаза мужика загорелись недобрым огнем, и он решительно повернулся ко мне спиной. – Нету таковского скота в нашем селе. Нету и быть не может.

Значит, мое попадание верное. Здесь обитает дядя Костя, любовно обласканный дядей «таковским скотом». Быстренько сунув ногу в двери, благоразумно предотвратив ее закрытие, я елейно пропела:

– А можно поговорить с вашей супругой? Скажите, что за информацию я заплачу.

– Сколько? – обронил мужик, не оборачиваясь.

– Полтинник. – Я сунула руку в карман джинсовки и вытянула заблаговременно припасенные полсотни. – В каком он доме обитает?

Обмен произошел молниеносно. Деньги исчезли из моей руки, словно их там никогда и не было. А в ответ было сказано лишь два слова:

– Крайний дом...

Сетовать на лаконичность в данном случае было неблагоразумно. Мотор моей «Нивы» послушно заурчал, а колеса вновь принялись месить грязь Вязовки.

Поскольку дом алчного крестьянина был первым с этого края села, то дом Костыля должен был быть крайним с другого.

Он там и находился – добротный пятистенок с резными наличниками, окаймляющими темные провалы окон. Ни собаки, ни живности никакой по двору не шастало, что немного меня встревожило. Я долго отчаянно колотила в запертую дверь, пока за моей спиной не раздалось вежливое покашливание.

Я оглянулась. Метрах в трех от меня стояла точная копия увиденного мною ранее жителя Вязовки. Такой же лысый череп. Такой же полосатый свитер, изъеденный молью и временем. Такие же заскорузлые руки с когтями, посредством которых можно было смело карабкаться по обледенелому столбу на проводах зимы. Только вот взгляд у этого мужичка был совсем другой. Робкий, заискивающий какой-то, как у гонимой всеми дворняжки.

– Нету Костьки-то, – пролопотал мужичок с полупоклоном. – Ушел Костька-то. На рыбалку ушел.

– Черт! – против воли вырвалось у меня. – А когда вернется?

– А хто же его знает-то? – озадачился мужичок и почесал лысину. – Костька-то, он, гад, нелюдимый. Когда ушел, когда пришел, ничего и никому. Смотришь токмо, он свет загорелся в окнах. Значится, дома. А ежели света нету, значится, на рыбалке. У него оттого и собаки нету и куриц никогда не водил, потому как мотушки одни на уме. Ага, значится, свет когда горит...

Дядька, обутый в резиновые калоши, надетые на босу ногу, топтался на месте и не уходил. Подумав, я решила наградить его за словоохотливость и сунула две десятки в его грязные ладони.

– Вот, это вам. Спасибо...

– Тебе спасибо, девонька, – суетливо засеменил он рядом со мной. – Ишь, как хорошо-то. Щас первачком разживуся. Эх, красота!

Я слушала и не слушала его, усаживаясь в машину, а он все не уходил, отираясь рядом. Наконец, в очередной раз скребнув когтями по лысине, он, словно вспомнив что-то, поинтересовался:

– А ты чего до Костьки-то? Сродни ему, что ли?

– Да нет. Вещицу одну хотела ему вернуть. А его нет. Придется еще раз, наверное, приезжать.

– Можа, и так... Токмо света давно в оконьях ево нету. – Мужик вожделенно подул на деньги. – Э-э-э-эх, двадцаточка...

– Как давно? – Отчего-то внутри у меня все мгновенно напружинилось. – Как давно света нет в его окнах?!

– А?! – Похоже, моя настойчивость даже напугала его. Глаза забегали, цепляясь за каждый предмет на подворье Костыля. – Так давно нету-то... А хто же его знает, как давно...

– Вспомните! – властно прикрикнула я на него, боясь, что мужик, окончательно перетрусив, пустится наутек. – Как давно нет света в его окнах?!

– Так это... – Мужичок судорожно дернул кадыком и отступил на пару шагов. – Так это... Уж с год, поди света-то нету! Ужо как год. Ребята лазили в дом, думали – помер он в бобылях-то. А там пусто. Как ушел на рыбалку с год назад, так и не возвертался...

Все. Больше мне здесь делать было нечего. Я узнала все, что хотела. Вернее, все, чего так боялась.

Итак, и он тоже. Что такого он мог видеть в ту ночь?! Кто забрал его жизнь из опасения быть разоблаченным?! Кто еще знал о нем, кроме меня?!

Дашка... Эта тварь была со мной на противоположном берегу, когда дядя Костя удил там рыбу. Она не могла не запомнить его, потому как он обругал нас за внезапное вторжение. Это что же тогда получается?..

Я даже притормозила от внезапного холодка, что невидимым кулаком ударил мне в живот. Уронила голову на руль и попыталась собраться с мыслями. Попыталась уговорить себя не торопиться, не пороть горячку. Но как я ни старалась убедить себя, что для окончательных выводов время еще не пришло, в моем сознании обвинительный приговор для длинноногой красавицы был уже вынесен.

Итак, во всем виновата она, и только она. Ну почему мне это раньше не приходило в голову?! Почему я мучила себя целый год? Почему отрицала существование таких очевидных вещей, как мотивы для совершения убийства? А теперь их уже не одно, а два. И по всему выходит, что бедолага-рыбак поплатился за свое неуемное любопытство, что-то или кого-то выследив в свой злосчастный бинокль. Скорее что-то, поскольку кого, я уже знала.

Плевать мне было на доводы рассудка, нашептывающего мне, что видеть Костыля мог любой, кто отдыхал вместе с нами в те дни в пансионате. Что воспользоваться катамаранами или надувными лодками не возбранялось никому. Что в конце концов этот бинокль мог быть им утерян, а сам он мог сгинуть на какой-нибудь проселочной дороге и очутиться затем в одном из городских моргов, как лицо неустановленное, с номерной биркой на большом пальце ноги.

Нет, я ничего этого не слышала. Я слышала только отчаянный клич своего сердца, призывающий меня воздать кое-кому по заслугам.

– Око за око... – бубнила я, накручивая баранку руля по пути домой. – Ты еще узнаешь меня, гадина... Мы еще с тобой встретимся...

Как и с чего нужно начинать собственное расследование, я еще плохо себе представляла. Главной для меня сейчас была цель, а уж о средствах и путях ее достижения я в тот момент не задумывалась. Во мне в тугой клубок сплелись ненависть, боль, отчаяние, скорбь, желание быть отомщенной. И над всем этим незримо витал ненавистный мне облик девушки, которая походя разрушила мою жизнь.

Теперь ей воздастся так, что мало не покажется.

Глава 6

Лариска сидела на полу собственной кухни и исподлобья наблюдала за моими метаниями.

– Понимаешь, Ларочка, это след! – восклицала я с воодушевлением, которое понемногу подтачивалось ее насупленным взглядом. – Пусть ты окажешься права и я вытащу пустышку, но нельзя не попробовать, если меня что-то подталкивает!

– Знаешь, что тебя подталкивает? – Подруга тряхнула головой, снимая тюрбан из полотенца и пропуская сырые пряди волос сквозь пальцы. – Уязвленное самолюбие, и больше ничего. В тебе вдруг пробудилась твоя неотомщенная ревность, уж не знаю, кем разбуженная. Год ты прозябала в спячке, теперь начала работать локтями. Зачем?! Что ты с этого поимеешь? Зачем тебе этот геморрой?

– А ты не понимаешь? – Хотелось бы мне произнести это без горечи, да не получилось. Голосок завибрировал, съехав с тональности энтузиазма, и в нем отчетливо зазвенела слеза. – Я целый год прожила словно под наркотой. Кротов, говнюк, чуть что – укольчик, лапуня... Тьфу, козел!

– Ну, договорилась! – Лариска взяла в руки горсть вылущенной фасоли и, подув на нее, аккуратно уложила в чистый холщовый мешочек. – Все кругом дураки, козлы и убийцы. Не хочется тебе принимать случившееся с тихой печалью. Ну никак не хочется. Тебе феерическое действо подавай! Незнамов ушел на тот свет подобным образом. Так теперь и тебе понадобилось людям кровь попортить под звук фанфар. Представляю картину: приезжаешь ты к Дашке, хватаешь ее за косы и давай трепать и приговаривать – сознавайся, гадина! А она губы развесит и покается! Нормально, нет?!

– Да ладно тебе.

– Вот и я-то говорю, что это бред сивой кобылы. В лучшем случае она над тобой посмеется, в худшем же...

– Что?

– Отправит следом за супругом твоим, если она действительно такая дьявольщина. – Лариска опустила вторую пригоршню фасоли в мешочек и принялась сгребать пустые стручки в кучку. – Тебе что, делать нечего? Займись приусадебным хозяйством. Видишь, сколько Лидка фасоли навыращивала? Сортовая. Любо-дорого смотреть. А у тебя все бурьяном поросло.

– Канада-грин – это, милая, не бурьян! – наставительно произнесла я, вспоминая аккуратные газончики вокруг нашего коттеджа. – Это декоративная травка, на которую ты, между прочим, постоянно любуешься. А в саду у нас имеется работник. И не люблю я ковыряться в земле. Лидушке это нравится, а мне нет!

– А что тебе нравится? Идти по следу убийцы, которого ты сама себе придумала? Давай лучше за Летучим голландцем погоняемся. Эх, Витка... Дите бы тебе родить.

– От кого? От Кротова, что ли? – фыркнула я почти презрительно, мысленно представив малюсенькую копию Николая в люльке, орущую благим матом. – От кого нужно было родить, не получилось. А от этого... Не хочу!

Лариска тяжело вздохнула и поднялась с пола. Быстро ликвидировав в кухне учиненный беспорядок, она поманила меня пальчиком в комнату.

– Слушай меня, подруга, – начала она, угрожающе сдвинув брови и скрестив руки на груди. – Я, конечно же, делаю скидку на безумную по силе любовь к усопшему. Я, конечно же, знаю, что такое жить под одной крышей с нелюбимым человеком. Делить с ним постель и все прочее. Я даже могу понять твой теперешний взбрык: засиделась баба дома, надоело трахать молоденьких мальчиков, не хватает адреналина в крови и так далее. Но я тебя заклинаю!.. Заклинаю не влезать в это дерьмо! Пусть все идет так, как идет. Не пытайся ничего изменить. Ну... в крайнем случае расстанься с Кротовым, если он так тебе противен. Но не делай ничего из того, что задумала. Я тебя умоляю!

Лариска была слишком сурова, слишком серьезна, слишком настойчива, чтобы я не прониклась пониманием и не заподозрила неладное. Повесив голову на грудь и сцепив пальцы рук за спиной, я методично заходила по комнате, почти так же, как до этого в кухне. Мысли ворочались, будто жернова гигантской мельницы, я старалась осознать все услышанное и отсеять ненужную эмоциональную дребедень, которой пыталась прикрыться подруга.

– Лариса, – начала я осторожно, когда в голове моей мало-помалу кое-что прояснилось и я начала вдруг постигать истинную природу ее озабоченности. – Ты ведь что-то узнала, так?! Что-то такое, что натолкнуло тебя на мысль о возможной опасности? И версия с убийством Семена тебе ведь уже не кажется абсурдом, хотя добрых полчаса ты старательно уводила меня от этой темы, пытаясь заставить лущить твою гребаную фасоль?

– Фасоль Лидкина, – недовольно поморщилась Лариса, пододвинув к себе ногой стул и опускаясь на него с тяжелым вздохом. – И лущить мне ее посоветовал мой психоаналитик. Это расслабляет, отвлекает, и вообще виден результат твоего труда, что не может не доставить индивидууму удовлетворение.

– Что?! – Глаза мои едва из глазниц не повылазили от нежданного откровения. – С каких это пор ты обзавелась психиатром?! Что это у тебя за проблемы? Почему я об этом узнаю вот так вот – походя?

– Да ерунда, – отмахнулась подруга, теребя подсыхающую копну волос. – Кризис возраста. Подожди, поживешь годик-другой в одиночестве, не так запоешь. А то Кротов ей плох...

– Ты уходишь от темы, – мягко укорила я ее. – Ты что-то узнала, Ларочка? Что-то, насторожившее тебя и наталкивающее на подозрения? Поэтому ты так старательно уводишь меня в сторону? Так обволакиваешь все милым напускным равнодушием... Что?!

Раскололась Лариска не сразу. Она основательно повытягивала из меня нервы, принявшись приводить себя в порядок. Сначала сушила волосы, прикидываясь непонимающей. Затем поставила зеркальце на подоконник и, разложив там же косметику, принялась наносить макияж. И лишь когда я принялась, отчаянно фальшивя, распевать во все горло «Интернационал», она сдалась.

– Прекрати, дорогая! – брезгливо сморщилась она. – Пение – это не твоя стезя.

– Говори, или перехожу к «Прощанию славянки», – марш доподлинно мне известный и особо не воспринимавшийся в моем исполнении ее абсолютным слухом. – Ну?!

– Ну хорошо, хорошо. – Она в который раз покачала головой. – Ведь поклялась самой себе, что не скажу тебе об этом ни слова, а тут ты со своим биноклем...

– Я тебя сейчас прибью! – пообещала я, хватаясь за стул, спинку которого теребила в нетерпении.

– По чистой случайности я оказалась в командировке. По этой же случайности пути мои пересеклись с одним из туристических агентств. И черти подтасовали так, что это агентство оказалось именно тем, где твой супруг покупал путевки. Уж не знаю, почему он не воспользовался филиалом, расположенным поближе к нам, да что уж там... Это одному богу известно. Но факт остается фактом: в базе данных оказались ваши анкетные данные.

– Кто же тебя подпустил к этой самой базе данных? – Я вдруг заподозрила подругу в неискренности: слишком уж равнодушно отнеслась она к прошлогодней трагедии.

– Ой, там такой славный хакер сидел за клавиатурой, – лукаво стрельнула в меня глазами Лариска (каждый, кто хоть единожды был замечен у монитора компьютера, именовался ею не иначе как хакером), – что пройти мимо него и не перекинуться парой-тройкой слов значило для меня впасть потом в недельную депрессию. К тому же док мне настоятельно рекомендовал не упускать...

– Дальше! – заорала я на нее, видя, что она вновь сворачивает с проторенной тропы неожиданных откровений. – Или ты скажешь, или...

– Ну хорошо. – Подруга принялась водить щеткой по волосам, время от времени встряхивая головой и с неимоверными усилиями выцеживая при этом из себя по слову. – Эта девка... Та, которая... Ну, с ним... Я заметила одну странность...

– В чем? Давай же быстрее, Лорка! Имей совесть, наконец!

– А странность, на мой взгляд, заключается в том, что эта Дашка твоя...

– Она не моя, понятно?!

– Ладно, не твоя. – Она примирительно улыбнулась. – Странность в том, что она является однофамилицей бывшей директрисы твоего райского уголка. Я же ведь не упустила возможность и в эту базу данных проникнуть.

– И как же фамилия этих дам?

– Остряковы. Острякова Вера Ивановна и Острякова Дарья Николаевна. Может быть, это и совпадение, я не спорю. В жизни всякое случается. Хотя фамилия Острякова не такая уж и распространенная. Но если это не совпадение, тогда... – Ларискины глаза округлились до невозможного.

– Тогда?

– Тогда это многое объясняет. И на поверку выходит, что там в действительности все было разыграно как по нотам. Посуди сама. Ее представляет всем отдыхающим сама Вера Ивановна, не сказав ни слова о родстве. Разыгрывает представление с отсутствием места за столиками, словно умышленно подводя к тому, чтобы девка эта опустила свой зад на стул за вашим столиком. Хотя, учитывая родство, Вера могла бы пригреть ее за своим. Получается что? А получается то, что им обеим нужно было, чтобы твой Незнамов пригласил ее и...

– Это такая мелочь, Лариса.

Если честно, то ее открытие не было таким уж ошеломляющим сообщением для меня. Ну однофамилицы, и что? Не хотелось человеку афишировать их родство, так это сплошь и рядом случается. Это еще не повод для подозрений.

– Нет, милая, – отрицательно качнула головой подруга. – Чую, что в этом что-то есть. Этот взрыв опять же... Кто, кроме работников столовой, мог сварганить подобный фейерверк? Да никто! Нет, танцевать нужно отсюда. Опять же этот твой рыбак пропал. Жареного, одним словом, до фига. Только успевай разгребать. Я и говорить-то тебе не хотела лишь по одной простой причине: во всем этом много неясного, и, если начать копать, можно увязнуть по уши.

Мы помолчали немного и почти одновременно выпалили, с надеждой глядя друг на друга:

– И что же теперь?!

Лариска среагировала первой.

– Давай я съезжу и попытаюсь что-нибудь разузнать, раз уж...

– Нет уж, – категорично отказала я, попутно мысленно отсалютовав тому, что Лариска проболталась о том, что у нее точные адреса интересующих нас особ. – Поеду я. И не делай таких круглых глаз. Это касается только меня. Тебе лезть в это дерьмо не резон. А у меня есть в запасе еще пара-тройка благословенных свободных дней, успею съездить и вернуться до приезда Кротова.

Глава 7

Город, в который я прибыла на своей старушке «Ниве» следующим утром, встретил меня спешащими на местный рынок торгашами, тянущими за собой баулы на колесиках, набитые турецким и пакистанским тряпьем и тапками. Пасмурным небом, которое насупленно взирало на зарождение нового дня. Пыльной жухлой листвой, что не была омыта дождями, целый месяц обходящими это место стороной. И странным отсутствием привычных городских звуков. Вообще-то городок гудел словно улей. Там и сям переругивались, гомонили торговцы. Смеялась детвора, спешащая в школьные спортивные лагеря. Зазывно голосили молочницы, окружившие себя батареями банок с молоком и сметаной. Одним словом, город был обитаем.

И тем не менее он поражал полным отсутствием шума городского транспорта. Не клацали дверями автобусы на остановках. Невостребованными оказались троллейбусные провода и травмайные рельсы. Не было слышно никакого промышленного гула. Для меня так и осталось загадкой, где, когда и кто здесь работает. Сколько я ни бродила по городу, оставив машину на платной стоянке, я не увидела ни одной очереди в проходную. Не услышала ни одного заводского гудка, хотя промышленные объекты имелись.

Словоохотливая торговка семечками у городского парка быстро и отчетливо прояснила мне ситуацию, выговорив два весьма расхожих слова:

– Энергетический кризис.

– А-а-а-а, понятно... – Я протянула ей пятак и получила пакетик с семечками. – И давно у вас так? А чем же люди живут?

– А кто чем. Кто рыбу ловит. Кто по грибы ходит, лето же не зима. Кто огород держит. Кто торговать пошел.

– Так если все будут торговать, кто же купит?

– Так с окрестных деревень едут. Покупают, не горься. – Женщина вновь наполнила семечками граненый стакан. – Деньги в городе водятся, да какие. Заводы, вишь, стоят, а казино ихние с голыми шалавами целыми ночами напролет битком забиты. И в карты играют, и в рулетку, и проституток покупают.

– А чьи же казино в вашем городе? – Порыскав глазами по сторонам, я нашла ящик из-под яблок и, поставив его на попа, уселась на него. – Хозяева имеются?

– Ох, хозяев этих... – Женщина опасливо оглянулась. – Стреляют друг друга, убивают. Сменяют одни других. То один на «мерсе» едет, глядишь – через неделю на этом же самом – совсем другой. А того и след простыл. Пропал, значит. И ведь никто не ищет. Власти городские давно ждут перевыборов, потому как нахапались сверх всякой меры и ждут не дождутся снятия с себя всякой ответственности. А более никому и дела нету ни до чего. Произвол, одним словом, в городе царит. У нас тут одна газетенка стала выходить с полгода назад. Называлась «Вестник правды». Ох, девонька! Писали все как на духу. Мы в очередях давились, чтобы ее купить. Тираж очень маленький был. На всех не хватало. И что же ты думаешь?! Взорвали!!!

– Кого? – Предмет беседы завораживал меня все больше и больше.

– Ребят этих! Они подпольно ее выпускали. Продавали всякий раз через пацанов. Так выследили их и всех поубивали. А подпольную их типографию на воздух!.. – Женщина осенила себя крестным знамением. – Чикаго просто какой-то! Сын тут приезжал у меня в начале лета в отпуск. Раз сходил в ихний притон, так еле ноги унес. И уехал на следующий день. Да, говорит, мать, у вас такие дела тут творятся, хлеще, чем в Америке. А он у меня юрист, человек порядочный и зря болтать не будет...

Язык мой – враг мой, еле-еле не ляпнул, что порядочные люди по притонам не шляются по ночам, а сидят все больше по домам в окружении домашних у телевизора, но я вовремя поприжала его зубами, мило улыбнулась разговорчивой женщине и решительно купила еще четыре стакана семечек. Боясь поверить в неожиданную коммерческую удачу, женщина буквально вцепилась в меня. Мне даже не нужно было задавать ей наводящих вопросов. Это был кладезь информации для праздношатающихся любопытных.

– А милиции все нипочем, – шептала она мне уже чуть тише. – Они сами с этими лярвами с утра до ночи по кабакам. Кто был среди них путевый, так кого выгнали, кто сам уехал, а кто в аварию попал. А еще я слышала, что наше захолустье является чем-то вроде места сходки для всего бандитского мира. Ну, значит, со всех уездов сюда собираются игровые и играют в карты. Деньжищи на кону, говорят, стоят – страшно выговорить какие! А мы вот в нищете гаснем.

Женщина как-то сникла сразу вся и склонилась к мешку, старательно делая вид, что перебирает семечки. Не сразу вникнув в суть ее неожиданно угасшего интереса к беседе, я повертела головой и тут же поняла, в чем дело.

По проспекту Ленина, где размещался их городской парк и где сидели сейчас мы с торговкой семечками, медленно катился красавец джип. Лениво вращая колесами, «Лендровер» с тонированными стеклами двигался по проспекту с вполне определенными намерениями, о которых я узнала буквально через минуту.

«Лендровер» плавно притормозил, не подавая никаких видимых признаков жизни, словно был управляем не живым существом, а неким приводным механизмом. Затем стекло водителя медленно поползло вниз, на меня воззрилась пара сумасшедше черных глаз в густом обрамлении смоляных ресниц и бровей, и голосом, не оставляющим никаких сомнений относительно национальной принадлежности его обладателя, водитель поинтересовался:

– Хто такая?!

Я даже не сразу поняла, что вопрос адресован именно мне. Скосила взгляд в сторону женщины с мешком. Узрела лишь ее согбенную над мешком спину. И тут наконец определила, что этого заросшего по самые глаза хачика интересует моя скромная персона.

– Это вы ко мне? – задала я риторический вопрос и сразу устыдилась. Нет, ну в самом деле, что за дура? Человек, можно сказать, окрестности обозревает для выявления подозрительных личностей и дальнейшего их выдворения с территории, подчиненной ему, а я мешаю ему исполнять его должностные обязанности. – Я проездом...

Чушь полнейшая. Городок этот занюханный и не обозначенный на карте, стоял вдали от центральных магистралей. Заблудиться в кольце проселочных дорог, опоясывающих его, я еще могла, но вот проезжать через него с какой-то определенной целью...

Нет, это была лажа. В любую из близлежащих деревень или поселков я могла попасть, не въезжая на территорию этого охраняемого объекта, стратегическую ценность которого мне, по-моему, собирались сейчас объяснить.

Парень вывалился из машины, совершенно не скрывая своих намерений. Он демонстративно распахнул пиджак, дав мне возможность насладиться видом кожаной кобуры под мышкой. Поддернул одну штанину так, чтобы я отчетливо смогла рассмотреть еще один пистолет, втиснутый в его черный носок. И походкой, от которой любой корсар заледенел бы душой, двинулся ко мне.

Желание взвизгнуть, подпрыгнуть и лететь сломя голову через весь городок к своей припаркованной на стоянке машине становилось во мне острее с каждым его шагом. Но я сидела на ящике, словно парализованная, и прилежно лузгала семечки. Через пару секунд прямо перед моими глазами застыла ширинка его брюк, на удивление свеже выглядевших. Затем парень подломился в коленях и, усевшись передо мной на корточки, впился взглядом в мои глаза.

– Цель визита? – выпалил он через мгновение, изумив официальностью формулировки вопроса.

– Человека одного ищу. – Не стала я и далее лавировать на опасной, зыбкой стезе спасительной лжи. – Подругу.

– Почему здесь?

– В смысле? – Я бегло прошлась взглядом по окрестностям. – Здесь просто тормознула семечек купить. Люблю, знаешь. Да и ноги устали пешком таскаться.

– Чего же на своей тачке не поехала?

Вот это служба! Чепчики в небо, милые дамы! Подобной оперативности может любая разведслужба позавидовать.

– А чтобы не проморгать ее, – снова не стала я врать. – Дом, в котором она родилась, снесен. Там сейчас бар «Витязь». Горсправка не работает. Пришлось пехом топать. Может, думаю, встречу где. У вас тут городской транспорт не работает. Да и вообще ни черта не работает, как тут человека найти?

– Кто она? – Хачик был на редкость лаконичен и проницателен. Он понял, что я не вру. А я поняла, что он мне поверил, по его потеплевшим глазам и по некоторой расслабленности, появившейся в его осанке.

– Дашка Острякова, – выпалила я, почувствовав вдруг, как при звуке ее имени сжимаются мои внутренности. Сжимаются помимо моей воли, невзирая на опасность, исходившую от этого дикаря. Сжимаются, вновь выталкивая на поверхность всю ненависть, что люто изводила меня все это время.

– Дашка? – Казалось, он не удивился. Даже, по-моему, обрадовался. Глаза его сделались вдруг хитрыми-хитрыми, в них даже заблестело что-то озорное. Что-то плохо поддающееся объяснению. – Острякова? Ну-ну... И каким тебе боком эта подруга?

Господи! Господи! Господи! Помоги мне не совершить очередную глупость! Помоги спастись от этих угольных, сверлящих меня зрачков. Помоги, помоги, помоги!

Помог...

– Эта сука увела у меня мужа!!! – почти выкрикнула я с таким глубоким отвращением, что парень подался назад. – Год назад эта сука увела у меня мужа!!!

Женщина, продающая семечки, как-то странно икнула сбоку от меня, булькнула и начала кулем заваливаться на спину. Я еле-еле успела ее подхватить и вовремя подсунуть под ее обвислый зад ящик, приспособленный мною под сиденье. Прислонив ее к кованой ограде парка, я обернулась на своего собеседника, и тут уж впору было заваливаться мне.

Он смеялся... Он беззвучно смеялся. Вытирая слезы, широко раскрыв рот и то и дело хватая им воздух, словно выброшенная на берег рыба, парень смеялся. Такого мне видеть еще не приходилось. Это напоминало некий эпилептический припадок, правда, явно доставлявший ему удовольствие.

– И что ты намерена с ней сделать? – внезапно оборвал он веселье и снова принялся сверлить меня взглядом.

– Еще не знаю, – пожала я плечами. – Для начала посмотреть на нее, а потом...

– Потом? – подхватил он с надеждой, и глаза его опять замерцали дьявольским светом, очевидно, в предвкушении очередной порции веселья.

– Может, убью, – не стала я его разочаровывать. – А может, покалечу.

Теперь он уже заржал в полный голос и полную силу своих легких, вновь доведя мою информированную собеседницу до полуобморочного состояния.

– Ты мне нравишься, – так же внезапно оборвал он свое ржание и замер.

Я сочла за благо ждать дальнейшего развития событий.

Парень посидел с минуту. Поглазел на меня. Затем встал, отряхнул брюки, без видимых причин вновь козырнул наличием у него огнестрельного оружия. И, не сказав мне больше ни слова, сел в машину. Через минуту я могла лицезреть лишь запаску на кузове его красавца «Лендровера», отброшенную книзу челюсть торговки семечками, да пару зевак в витрине коммерческого магазина напротив.

– Ты дура! – выпалила женщина после паузы. – Ты только что подписала себе смертный приговор. Тебя не выпустят из города живой и невредимой. Завтра к утру тебя уже не станет. Ты дура!

– Почему? – кротко поинтересовалась я, не понимая, в каком месте я перегнула палку. Была предельно правдива и откровенна. Парнем, по-моему, это было оценено по достоинству. Что же тогда...

– Потому что эта тварь, которую ты ищешь, любовница хозяина нашего города! – Женщина принялась суетливо заматывать мешочек с семечками. – Он не позволяет даже мухе сесть на ее чело. А ты посмела не только руку на его драгоценную мразь замахнуть, но и очернить ее.

– Каким образом? – выскочил у меня туповатый, на мой взгляд, вопрос.

– Он ей прощает все!.. Все, понимаешь?! Все, кроме измены. Она верна ему, как чеченка. Она не смеет ни на кого взгляда бросить, а ты про своего кобеля-мужа...

– Как давно они вместе? – Это была последняя робкая надежда. Последний пробный камешек на тот случай, ежели Дашка живет со своим любимым вместе чуть меньше года.

– Пять лет! – с инквизиторским пришепетыванием выдала мне жестокая тетка и с гадкой бессердечностью пригвоздила: – Будь уверена: к завтрашнему утру ты – труп!..

Глава 8

Машины на стоянке не оказалось. Впрочем, другого я и не ожидала. Пытаться выяснять отношения с охранником, стерегущим шлагбаум с толстенной цепью, перекрывающей путь всем въезжающим и выезжающим автомобилям, было смерти подобно. Он был точной копией моего недавнего знакомого и был вооружен на вполне законных основаниях. Потоптавшись на том месте, где прежде стояла моя старушка «Нива», и потерев носком кроссовки масляное пятно – яркое свидетельство того, что машина моя здесь все же стояла, потому как масло последнее время начало откуда-то гнать основательно, я убралась восвояси.

Черт с ней, с машиной, в конце концов. Кротов давно предлагал мне купить что-нибудь стоящее. Что-нибудь достойное меня. Почему не воспользоваться случаем и не перекрутить трагизм данной ситуации себе во благо? Лишь бы выбраться из этого города. Лишь бы успеть выбраться. И хотя желание встретиться с Дашкой во мне и не умерло до конца, благоразумие на сей раз все же пересилило.

Потолкавшись по рынку и съев тощую булочку с сосиской, обильно сдобренной кисловато-приторным соусом, я, порасспросив у местных торговцев координаты, ходко двинулась в сторону вокзала.

Расположен тот был в северной части города, возвышаясь трехэтажным бетонным пустующим строением. Первое, что меня не могло не насторожить, так это отсутствие пассажиров. Привокзальная площадь была пуста, если не считать пары-тройки бродяг, облюбовавших для спанья местные скамейки. Шелудивых псов, дерущихся из-за кости непонятного происхождения, и одинокого паренька в кепке с большим козырьком, что сидел с торцевой стороны здания на штабеле почерневших досок.

– Билетов нет, не видишь, что ли?! – озверела от одного моего вопроса кассирша, высунувшись в оконце едва ли не по пояс. – Их и автобусов-то нет!

– А поезда? – брякнула я, мало надеясь на ответ.

Бабища вытаращила на меня водянистого цвета глаза в яркой фиолетовой оправе, сооруженной сухими тенями, пошевелила беззвучно губами и с такой силой шарахнула маленькой дверцей оконца, что я всерьез испугалась за тонкую фанерную перегородку, отделяющую кассу от зала для транзитных пассажиров.

– Черт, черт, черт!!! – Я заметалась по залу, начиная вспоминать все, сказанное мне Лариской.

Подруга никогда не отличалась скудоумием и отсутствием интуиции, но на сей раз просто превзошла самое себя, попутно переплюнув знаменитую Вангу.

– Либо ты вернешься завтра к обеду, – обрекла она меня накануне, целуя в лоб на пороге своей квартиры, – либо не вернешься никогда! Не езди, я прошу тебя...

Я уехала. К обеду, ежу понятно, я не вернусь. Значит, не вернусь никогда.

Выскочив на улицу и несколько раз обогнув здание вокзала, я вдруг поняла, отчего это кассирша так взъярилась. Поезда в здешнем захолустье как средство передвижения были не предусмотрены. Не было их. Как не было ни тупиков, ни гниющих на них старых вагонов, и самое главное – не было самих рельсов.

Город стоял вдали от железнодорожных путей, автобусы и другой вид общественного транспорта не ходили в силу разверзшегося над местной географической точкой энергетического кризиса. Убраться из этого города другими средствами не представлялось возможным, потому как мою тачку экспроприировали, а никто подобную дуру себе в попутчики не возьмет. Посему выходило, что жить мне оставалось действительно до утра. Если до утра, конечно.

Заметив неподалеку от бетонного бесполезного монстра островок зеленой травы, я побрела к нему и тут же обессиленно рухнула на пятую точку. Джинсы с кроссовками запылились от долгой беготни по городу. Ступни ныли от непривычно протяженного расстояния, покрытого мной сегодня. Так же ныло все внутри. Ныло не столько от усталости и страха перед неизбежным возмездием за мою глупость и упрямство, которое накаркали мне Лариска и продавщица семечек, сколько от сознания изначальной бесполезности моей затеи. Ладно бы было за что пострадать, а то...

Притащиться в такую даль, сразу же нарваться на неприятности и сыграть в ящик, даже не насладившись ощущением своего триумфа и видом поверженной врагини.

Тоска...

Я снова безрадостно окинула взглядом привокзальную площадь, и вдруг ни с того ни с сего взор мой выхватил из общей безрадостной картины паренька в бейсболке.

Он сидел, подобрав ноги в драных кедах, и что-то тихонько нашептывал. Не похоже было, чтобы он кого-то ждал, да и кого он мог ждать в этом забытом богом месте. Складывалось ощущение, что он сидит тут давно без видимой цели, но уходить не собирался. Я решила проверить.

– Че сидишь? – с ходу налетела я на него, остановившись примерно в метре от объекта своего интереса.

– Да хоть че! – Он многозначительно хмыкнул и лениво сцедил слюну через верхние редкие зубы. – Любой каприз... За твои бабки...

Вот так вот вам! Ни много ни мало!

Я опустилась рядом с ним на доски и решила уточнить:

– Так уж и любой?

– Ну!

– А пушку слабо?

Он даже не смутился. Не вздрогнул, не ужаснулся, не кинулся бегом прочь от меня. Просто запустил руку куда-то в груду досок, извлек оттуда какой-то предмет, завернутый в грязную тряпку, и, развернув его, с заметным обожанием в голосе произнес:

– Револьвер. Коллекционная модель. Всего полштуки. К нему пять патронов. Будем брать?

– Да, – кивнула я и, не спуская глаз с незнакомца, полезла за деньгами.

Если честно, то в этот самый момент я осатанела от самой себя. Я смотрела на конопатую переносицу парня, на его коротко обгрызенные ногти, на ушастую белобрысую голову и ужасалась своему спокойствию.

Мало же мне понадобилось времени, чтобы докатиться до состояния подобного душевного окостенения и паскудного равнодушия при созерцании творящегося вокруг зла. Ведь то, что сейчас должно было свершиться, было злом. Страшным злом. Я месяцы и годы своими собственными руками вытаскивала из пропасти таких вот лопоухих идиотов. Накачивала им мозги сказками о том, что добро всегда побеждает зло. Собирала их вокруг себя, как наседка, и квохтала, квохтала без умолку. А теперь я опрокидывала на лопатки собственную идею спасения мира и топила, топила ее в дерьме, именуемом жизненно важной необходимостью.

Обмен свершился беспроблемно. Паренек деловито пересчитал доллары. Удовлетворенно осклабился в редкозубой улыбке и, соскочив со штабеля старых досок, пошел прочь от меня. Потом он, вдруг словно что-то вспомнив, резко притормозил и оглянулся. Несколько минут разглядывал меня, будто только сейчас обратил на меня внимание, и двинул назад.

– Это твоя «Нива» на стоянке с утра стояла? – Он хитровато щурился, очевидно, желая огорошить меня неожиданным сообщением о том, что там ее сейчас нет.

– Стояла, – вырвался у меня помимо воли обреченный вздох.

– В курсе, да? – понял он меня молниеносно.

– А то! Кто, не знаешь?

Удивительное взаимопонимание у нас сложилось с этим вислоухим ковбоем. Ведь с первой же минуты нашего общения он проникся пониманием и не стал ломаться, сунув мне в руки револьвер. И сейчас не стал ходить вокруг да около, лупанув мне в уши устрашающую информацию:

– Вася Черный. Ты, говорят, с ним уже познакомилась. Очень его развеселить сумела. Че хоть сказала-то ему, он ржет уже битых три часа, а почему ржет, почти никому не говорит.

Ага! Вон оно что! Мальчик-то по наводке здесь высиживал, оказывается. Сидел, поджидая моего появления по вполне определенным причинам.

– Он тебя послал? – улыбнулась я пареньку.

– Ну... Как тебе сказать? – Хитрости в его глазах прибавилось.

– Он. Ежу понятно. Где бы ты сам револьвер надыбать сумел. Да еще с патронами. Это для тебя... того...

Зная не понаслышке, как действует на таких вот кичливых, без времени повзрослевших подростков подобное непризнание их талантов, я затаила дыхание. Вот, вот, сейчас он взорвется. Сейчас начнет самоутверждаться в моих глазах и своих собственных, выкрикивая что-нибудь спесивое, недалекое от правды.

Но парень был не по годам толков и проницателен. Мои тактические педагогические ходы летели ко всем чертям под натиском его житейской мудрости, приобретенной в непрестанной борьбе за существование.

Он горестно опустил уголки тонкогубого рта и тяжело, как побитый судьбой мужик, вновь опустился со мной рядом.

– Револьвер велено было тебе толкнуть, базара нет, – сказал он после трех минут паузы и трех плевков через расщелину в зубах. – Только, думается мне, не нужно тебе его в дело пускать. Пусть кому-то этого и сильно хочется, но дело тухлое.

– Почему?

– От него за версту несет дерьмом. Девку тебе эту все равно не достать. Пусть об этом еще пока неизвестно САМОМУ, но, если Вася так веселится, дело – дрянь.

– Что так?

– Последний раз Вася Черный так ржал года четыре назад, когда нужно было разобраться с конкурентами. Ржал как заведенный. Уставит свои могильные глаза в одну точку, помолчит минут пять и давай закатываться. Веселье у него, это... это как токсикоз у бабы беременной. У той он перед родами, а у него перед кровопролитием. Чует он забаву, вот и куражится. Для него убить – мало, ему еще дай понаблюдать, как жертва мучиться будет и пощады просить. – Паренек помолчал немного и с непонятной тоской вдруг обронил: – Свалить бы тебе, да некуда...

Все то, что он поведал в доверительной беседе, было мне уже известно. Пусть не в таких красочных подробностях, но торговка семечками еще пару часов назад предсказала мне близкую кончину. Меня сейчас интересовало другое.

Отчего это Вася Черный решился на такой смелый шаг – снабдить меня оружием? Он же не идиот совсем и понимает, что, имея в барабане пять патронов, я смело могу сыграть с кем-нибудь в русскую рулетку. Хотя бы и с ним самим. Пусть ловкость рук у него и имеется, но и я ведь тоже не лыком шита. И вряд ли ему известно, что мои подопечные меня и в тир таскали месяц за месяцем, тренируя в искусстве стрельбы из воздушки. И соревнования по фехтованию устраивали, приглашая меня то в роли независимого арбитра, то в роли неуклюжего соперника. Пусть ему неизвестно о моих способностях, не указанных в анкете, но не такой же он дурак, чтобы вооружать озабоченную мщением бабенку. Значит, у него свои планы имеются. И планы далекоидущие.

– Чем ему так Дашка не угодила? – в лоб задала я вопрос примолкнувшему парню.

Он даже вздрогнул от неожиданности. Заозирался по сторонам. Занервничал. Губы принялся облизывать, время от времени теребить их зубами, словно боялся по неосторожности выпустить через них неожиданное откровение, способное навредить ему. Но и тут я в нем ошиблась.

– Он ее ненавидит, – зловещим шепотом произнес он спустя какое-то время. – Он давно ей желает смерти.

– О, как я его понимаю! – саркастически протянула я, нащупав в сумочке оружие. – К этой суке просто невозможно относиться иначе.

– Нет! – неожиданно встал он на защиту ненавистной мне особы. – Она очень хорошая – Даша. Ты просто ничего про нее не знаешь. Васька Черный велел мне продать тебе пушку и навести на Дашку. Он хочет убрать ее твоими руками, потому что она давно стоит между Васькой и ИМ.

– Кем это – ИМ? – насторожилась я, услышав благоговейный ужас при упоминании этого таинственного всемогущего человека.

– Хозяином, – прочирикал паренек, озираясь. Мне на минуту показалось, что он сейчас начнет осенять себя крестным знамением, настолько глубок был трепет в его голосе, исторгнутый из самой сердцевины юного сердца. – Васька под ним ходит, а Даша все время Ваське гадит, напевая хозяину на него. Тут своя политика, она ни тебе, ни мне ни к чему. Расклад такой: Васька хочет ее смерти, а руки у него коротки. Вот и послал меня сюда, расценив твое появление как волю божью.

– Так уж прямо?!

– Да. Так и сказал: «Бог услышал мои молитвы. Эта полоумная ее сделает непременно. Тем более хозяин сейчас в отъезде, а защита Дашина поручена мне».

– А потом?

– А потом тебя казнят, – выдохнул он, правда, почти спокойно, без видимой жалости или сочувствия. Обычная констатация факта, и все. – Вася выйдет сухим из воды: недогляд – это не убийство. Накажут, потом простят. Тем более что кандидатур на место подруги подле хозяина он заготовил видимо-невидимо. К тому же он – верный пес, и найти ему замену очень трудно.

Ну что же, все более или менее было ясно. Некий Васька Черный, люто ненавидящий Дашу Острякову (за что осудить я его никак не могу), возжелал моими руками расправиться с ней. Заведомо зная, что, обнаружив пропажу своей машины, я кинусь на вокзал, он подсылает сюда этого паренька с поручением продать мне револьвер. Хотя это можно было сделать в любом месте этого русскоязычного Чикаго. Однако он прислал его сюда. Только вот отчего-то паренек этот повел себя в данной ситуации немного странновато, что не могло меня не настораживать.

Перво-наперво, он не искал со мной контакта, хотя должен был. А если бы я так и ушла, не подойдя к нему, что тогда? Как бы он объяснил своему повелителю, что не выполнил возложенной на него миссии?

Я подошла сама, и ему пришлось сделать то, что он был должен. Но и сделав, повел себя странно – выболтал мне все о планах Васи Черного. Н-да...

– Что у тебя за интерес во всем этом, милый? – поинтересовалась я, начиная прозревать, в чем заключалась причина его нервозности. – Дашку, что ли, жалко?

– Жалко! Еще как жалко! – По-моему, он даже носом хлюпнул.

Ты смотри, что делается! И сюда распростерла свои похотливые щупальца эта дьяволица с обликом богини. И это юное сердце заставила трепетать в вожделенном предвкушении возможной награды за ее спасение. Что же она пообещала ему? Пару ночей любви? Минет в садовых зарослях? Или, может, вотчину какую-нибудь? Он ведь только с виду кажется юным, а на самом деле, возможно...

– Сколько тебе лет? – Я стянула с его головы бейсболку и подивилась густоте его белокурых лохм. – Зовут как?

– Тебе-то что?! – вскинулся он, сильно покраснев. – Как бы меня ни звали, сколько бы мне лет ни было, это ничего не меняет. Уходить тебе надо...

– Что она пообещала тебе? Что нашептала тебе эта грязная развратная мразь, малыш?! Молчишь... – Моя рука сползла ему на спину, и горло мне сдавило: под пальцами заходили его худенькие лопатки и торчащие позвонки. – Тебе пятнадцать?

Он согласно мотнул головой.

– А имя? Имя есть у тебя?

Он был совсем ребенком. Маленьким и худеньким. Юный мальчик, возомнивший, что способен перевернуть весь мир ради красивых глаз холодной безжалостной твари, взваливший на свои мальчишеские плечи непосильную тяжесть проблем взрослого, пока еще непонятного ему мира. Где ему отличить добро от зла, корысть от великодушия, ненависть от любви? Разве способен он не заблудиться в этих лабиринтах человеческих страстей, в которых заблудилась даже я, угодив в их хитросплетение год назад...

– Меня вообще-то Тарасом зовут, но для улицы – Карась. – Имя свое он произнес с большой неохотой, из чего сразу стало понятно – оно ему не нравится.

– Дразнят?

– А то! Тут и напрягаться не надо, рифма сама на язык просится. Угораздило мамашу имечком меня наградить. Сама в ящик сыграла пять лет назад, а мне мучайся теперь всю жизнь. – Голос обрел былую силу и не по годам взрослую интонацию. Так, с волнением ему удалось справиться, решил прикрыться теперь холодноватым цинизмом, высказавшись подобным образом о смерти дорогого человека.

– Не переживай, имя сможешь поменять после восемнадцати, – поспешила я его успокоить. – Правда?

– Точно, не сомневайся. И имя у тебя, между прочим, хорошее. Поэт такой был. Может, слышал?

– Слышал... Только разве нашим городским дебилам про это расскажешь?! Им только дай повод поржать, уроды!

– А чего же Вася не заступится, раз ты у него на посылках? – аккуратно ввернула я.

– Ага, жди, он заступится, как же. Он за мамашу уже заступился. Та от наркоты загибалась, так он ей новые дозы подсовывал, лишь бы документы подписала на дом и землю. Меня после ее загибона хотели в детский дом отправить, это при моей-то обеспеченности, а Дашка не дала. Оформила свою мамашу, тоже суку хорошую, опекуншей и заботилась все это время. Ты небось себе напридумывала всякой херни, пока по мослам меня гладила, а все не так. Дашка – она не такая. Она хорошая. И я... Я не могу допустить, чтобы ты ее убила...

Вот и все. Все точки встали на свои места. Все необходимое прозвучало, заполнив ячейки неосведомленности в моих мозгах. Теперь дело за малым: нужно принять решение, которого ждал от меня этот малец, по наивности своей полагая, что на любое слово можно положиться.

– А если я ее не трону, то что предпримет Васька Черный? – машинально озвучила я часть своей мыслительной путаницы. – Все равно убьет?

– Однозначно, – порадовал меня Тарас. – Хотя, думаю, можно кое-что предпринять.

– И что же?

– Тебе может помочь только один человек. И попасть к нему ты можешь беспрепятственно, потому что этого от тебя как раз и ждут.

– Хм-м. Я ей не верю, – поняла я, куда он клонит. – Год назад она убила моего мужа. Почему бы ей сейчас не сделать этого со мной? Пусть не таким театрализованным способом, но... Одним словом, я ей не верю!

– У тебя нет другого выхода. – Он снова стал непробиваемо взрослым. В меру хитрым, в меру осведомленным. Подростковая хрупкость его тела тут же трансформировалась в хищноватую угловатость, о которую при желании можно было больно уколоться. Тарас смерил меня с ног до головы серьезным взглядом любомудра и повторил: – У тебя нет другого выхода. Тебе нужно с ней встретиться.

– Встретиться для того, чтобы: а) – выжить, б) – умереть, в) – умереть в муках, – скороговоркой принялась я бормотать, попутно загибая пальцы на правой руке. – Вариант «а», пожалуй, самый приемлемый, но маловероятный. Два остальных – гарантированные, но неприемлемые. Черт! Зачем я вообще сюда притащилась, идиотка?! Ты не знаешь?!

Тарасик-Карасик оперся локтями о колени, присовокупил к прежним своим плевкам еще парочку и наконец сказал то, что думал. Хотя думать подобным образом для пятнадцатилетнего подростка, по моим понятиям, было недопустимым насилием над юношеской непосредственностью. Эта его способность схватывать все на лету и затем с ходу анализировать и была, очевидно, тем самым рекомендательным письмом в наш взрослый говенный мир, в который его насильно выперли еще в десятилетнем возрасте, заставив приноравливаться к чудовищным условиям выживания.

– Ты приехала сюда для того, чтобы увидеть ее еще раз. У тебя для этого есть все шансы.

– А как же револьвер? Ты не хочешь его отобрать у меня? – опешила я от его проницательности, в очередной раз загнавшей меня в тупик. – Ты не боишься меня вести к ней с оружием?

– С оружием? – Тарас повернулся ко мне и, наморщив брови, попытался скрыть от меня плутоватый блеск в глазах, выплеснувшийся ненароком наружу. – Нет, не боюсь. Ты же не дура.

– Не дура, – кивнула я, обрадованная его неожиданной лестной оценкой. – Но тем не менее...

– Ерунда, идем. – Тарас поднялся и сделал два шага в сторону, похлопывая себя ладонью по правой ноге. – К тому же я кое-что скрыл от тебя при продаже.

– И что же?

– И хотя это заведомый обман покупателя, и настоящие бизнесмены так не поступают, я все же подстраховался, может быть, сподличал и втулил тебе холостые патроны. Думаю, что это для твоей же пользы.

– Что за дерьмо?! – Это единственное, что я смогла выпалить ему в ответ.

Отдать пятнадцать тысяч рублей за бесполезную железку с такими же бесполезными кусочками металла в ее барабане...

На такое могла купиться только такая дура, как я. Купиться, так и не сумев понять до конца всей чудовищности дикой игры этого фантасмагоричного города. Его даже на карте не было, этого географического объекта. Он не мог существовать в разумном прагматичном мире современных людей. Взрослые здесь ведут себя как психически озабоченные, радуясь предстоящей кровавой вакханалии, словно грядущему рождественскому празднику. Дети ведут себя как взрослые, пытаясь исправить те ошибки, что те наворотили.

А может быть, все не так уж страшно? Возможно, кто-то нарочно нагнетает драматизм момента? Налицо имеет место сговор группы лиц (как было бы сказано в правовом документе), пытающихся заставить меня катиться по чужим рельсам.

Я сверлила глазами худенькую спину подростка, ведущего меня окольными путями на встречу с моим заклятым врагом, и не могла избавиться от ощущения, что снова становлюсь одним из действующих лиц какого-то бредового представления.

Кажется, такое со мной уже бывало прежде. Только вот я все никак не могла вспомнить – когда...

Глава 9

Двухэтажный особняк вынырнул из зарослей бузины неожиданно: только что ничего не было – и вот он, это чудовище. Огромное разлапистое здание, облепленное серой мраморной крошкой, выглядело устрашающе. Назвать это домом язык не поворачивался.

Мне невольно стало жаль его обитателей. Постоянно жить здесь и оставаться нормальным человеком?.. Нет, такое вряд ли возможно.

Каждое утро смотреть на зарождающийся день сквозь узкие бойницы зарешеченных окон. Выходить затем в унылый запущенный сад, где каждое дерево, каждый кустик были оплетены хищными щупальцами дикорастущего хмеля и засохшего винограда. Облупившиеся, давно не крашенные скамейки. Полуобвалившийся фонтан, забывший, что такое вода.

– Н-да... Пейзаж не впечатляет, – причмокнула я губами, когда мы остановились у калитки заднего дворика. – Это и есть апартаменты голубков? Что-то уж больно мрачно. Особняк «Красной розы» – да и только. Жить здесь и не тронуться умом может только человек недюжинных возможностей.

– Тихо ты, разжужжалась, – вновь по-взрослому прикрикнул на меня Тарас. – Это не их дом.

– А чей же?

– Это дом ее матери.

– Веры Ивановны?

– Нет, а ты откуда знаешь Верку? Хотя это не так важно. Верка – это тетка ее. Вот она точно сука, спорить не буду. А Даша... Нет, здесь ты что-то напутала.

– Мал еще судить о том, что и кто скрывается под масками добра и зла, сынок. – Не хотелось мне того, но тон наставника-воспитателя резанул его слух. Да так, что паренек аж вздрогнул.

– Пошла ты знаешь куда!.. – смачно выругавшись, он сплюнул мне (!) под ноги. – Приехала тут, а я возись с ней! Если бы не Даша, я бы все сделал для того, чтобы Васька тебя в расход пустил.

– Ладно, не сердись. – Моя ладонь примирительно похлопала его по ощетинившимся лопаткам. – Лучше скажи, что там с мамой-то приключилось? Запущение такое кругом. Она умерла?

А мама Остряковой Даши, как оказалось, жива, но не совсем здорова – алкоголичка со стажем. Занимая в не столь далеком прошлом пост первого секретаря райкома партии, мамочка использовала свое служебное положение на всю катушку. В одиночку, без мужа, давно умершего, растила и воспитывала доченьку, поражая любопытных горожан разнообразием ее гардероба и масштабностью развернувшегося строительства. Дочка выросла. Дом был построен, отделан с шиком, обставлен. Затем заложили сад, соорудили фонтан. Справили новоселье, перерезав ленточку у арки входных ворот, и стали жить-поживать да добра наживать, которого с каждым годом ее пребывания в райкомовском кресле становилось все больше и больше.

Но тут, как кара божья для всех партийных и беспартийных мздоимцев, грянула перестройка. Людишки пошустрее принялись расползаться в разные стороны от монументального остова компартии, пристраиваясь кто куда. Одни быстро нашли себя в коммерческих структурах, благо материальная база для этих последователей дела Ленина по кубышкам была припрятана. Кто-то самый удачливый вовремя впрыгнул на платформу дрезины, вильнувшей на стрелке с коммунистических рельсов на демократические. И только Дашкина мама оказалась не у дел.

– Я не перевертыш! – била она себя кулаком в грудь при каждом удобном случае. – Я истинный служитель партии и народу!..

О том, что столько лет самым бесстыдным образом этот самый народ обирала, она скромно умалчивала...

Без работы она оказалась уже через год. Долго ждала предложений от нового руководства города. Затем пошла по организациям, уверенная в том, что ее примут с распростертыми объятиями. Но, помня ее крутой и алчный нрав, господа работодатели лишь разводили руками и отказывали, отказывали ей раз за разом.

Позднему ребенку – Даше – пришлось несладко. Было ей в те времена чуть меньше, чем сейчас Тарасику. Возраст сложный и противоречивый. Амбиции, внушенные мамочкой, то и дело разбивались об острые края жизненного многогранника. Вот тут-то и выплыла монументальная фигура ее тетушки, сестры ее покойного отца. И все мгновенно определилось, встало на свои места. Мамочка за полгода, не без усилий все той же Веры Ивановны, покатилась по наклонной в ряды шатающихся по городу безработных алкоголиков. Дашка, правда, успешно окончила школу и даже институт. Но тлетворное влияние тетки не обошло стороной и ее. Она превратилась в законченную, прожженную, циничную суку. И хотя Тарасик усиленно подбирал слова, пытаясь в более лояльных выражениях определить ее сущность, я-то уже доподлинно знала, кого выпестовала Острякова Вера Ивановна...

– Она нас здесь ждет. Сюда Васька Черный не заходит. Здесь ему запрет. Хотя его ребят я рассмотрел в джипе на дороге... – шептал мне Тарасик, старательно прижимаясь к одичавшим кустам малины и делая мне знак с такой же аккуратностью следовать за ним.

– Ишь ты, следопыт. Я вот ничего не сумела рассмотреть. Слушай, а Вася Черный отчего такой идиот? Он что же, не догадывается, что на своей груди иуду пригрел? Не делай таких глаз, это я про тебя, про тебя. – Малиновый куст, выпущенный моим проводником, больно стеганул меня по лицу, заставив выругаться. – Или ты наврал мне все, Тарасик-Карасик?

– Я вот тебя сейчас брошу здесь и уйду, а ты как хочешь, так и выбирайся из всего этого навоза, дура! – зашипел он гневно. – К тому же я его ни в чем не предал. Велено было пушку тебе продать – продал. Велено было на Дашку вывести – я тебя к ней через пару минут доставлю. А то, что я тебе тут наговорил по дороге... Это, знаешь ли, все такая херня, что откреститься от нее мне как два пальца об асфальт. Кому он поверит, по-твоему? То-то же! Ты в его глазах всего лишь самоубийца истеричная, которую мужик бросил в кризис межсезонья...

– Как-как-как?! – У меня даже ноги подкосились при этих его словах. Эту фразу частенько любил говаривать мой Незнамов, в то время еще мой. Шутил, целовал меня, заставлял встряхнуться, называя старушкой, застрявшей в межсезонье бабьего века... – Ты где это слышал?! Кто с тобой говорил об этом?!

– Даша, – лаконично ответил он, и почти тут же прямо перед нами возникла дверь черного хода. – Все, пришли...

Тарас толкнул тяжелую дверь, и она легко подалась. Не видя из-за его спины, что там, за дверью, я изо всех сил вытянула шею и судорожно попыталась сглотнуть. Но лишь корябнула сухим языком по небу. Надо же, как я волнуюсь. Кто бы мог подумать, что моя решимость так быстро испарилась по мере приближения к опасной особе по имени Дашка. Даже ненависть моя, прежде вспыхивавшая всеми цветами радуги, конфузливо перешла на черный и белый цвета, предавая меня и все то, ради чего я сюда приехала...

– Чего ты? – позвал меня Тарас из глубины бездонного затхлого зева темного коридора. – Иди сюда!

Я вошла. Минуты три стояла зажмурившись, пока глаза попривыкли к темноте. Затем принялась оглядываться по сторонам, пытаясь рассмотреть, куда судьба сподобилась спровадить меня на сей раз.

Холл был огромным. На другом его конце виднелась фронтальная входная дверь в окаймлении стрельчатых окон, занавешенных грязноватым, давно не знавшим стирки тюлем. Никакой мебели, даже стула или колченогой табуретки. Только голые стены с выцветшими обоями. Двери комнат, которых я насчитала четыре. И крутая лестница, ведущая наверх.

– Тебе туда, – проследил Тарас за моим взглядом. – А я ухожу.

– Как уходишь?! – Если честно, то мне было боязно оставаться одной в этом жутковатом месте. Пусть паренек и был из вражеского стана, но на настоящий момент даже его присутствие мне было приятно. Какая-никакая, а все живая душа. – А как же я?!

– Тебе наверх. Тебя там ждут. Иди. – Тарасик потоптался на пороге, теребя кованую ручку тяжелой дубовой двери, и как-то нехотя, скороговоркой пробормотал: – Не будешь дурой, завтра уже будешь смеяться надо всем этим. Это все покажется тебе анекдотом, не более того. Все, иди и глаза на меня не таращь...

Он беззвучно прикрыл дверь. Я снова крепко зажмурилась и почти тут же услышала легкие шаги над своей головой.

Тихие, вкрадчивые, напоминающие скорее шелест листвы, тронутой легким ветром. Но это были шаги. Они завораживали монотонным постукиванием каблучков по половицам, словно огромный бубен шамана, чарующий и зовущий к столбу жертвоприношений. Они звали меня наверх, заклинали прислушаться к их магическому ритму.

И я, словно жертвенная овца, поплелась на этот колдовской перестук. Спина взмокла, влепив в себя тонкую ткань футболки, словно вторую кожу. Сердце отчаянно колотилось, отдаваясь почти болезненными толчками крови в висках, запястьях и под коленками.

Господи, я прошу тебя только об одном!.. Только об одном... Не дай мне показать своей слабости, что накрыла меня сейчас адреналиновой волной, заставляя дышать с подсвистом и ненавидеть уже самое себя, а не всех виновников моего теперешнего состояния. Откуда такая слабость?! Откуда это постыдное желание развернуться и бежать сломя голову прочь?!

Забыть обо всем. Начать все сначала. Забыть, забыть, забыть...

Помоги мне, господи! Помоги преодолеть мою слабость, трусость и еще ты знаешь что, ведь ты все видишь, все знаешь обо мне!.. Даже больше, чем я сама о себе знаю! Только помоги мне вновь обрести силы!!!

Это случилось. Силы вновь вернулись ко мне. Они вытеснили из меня всю эту паточную обволакивающую дрянь, называемую малодушием. Это случилось молниеносно, шарахнув яркой вспышкой по глазам и бешеным выплеском крови в лицо. Это случилось при первых же звуках ЕЕ смеха. Мелодичного, до отвращения и до тошноты благозвучного. Он прозвенел рождественским колокольчиком над моей головой, заставив застыть на месте с поднятой для очередного шага ногой. И почти тут же я поняла, зачем я притащилась в это чудовищное место, где были погребены несколько лет назад все радужные мечты о светлом будущем двух женщин: зрелой и совсем юной. Я поняла это и почти тут же вздохнула с облегчением.

Убить я ее не смогу, это точно. К тому же юный провидец подсуетился и лишил меня подручных средств. Но вот стереть с ее лица улыбочку, заставить захлебнуться своим гнусным зазывным смехом и забыть его на веки вечные – это, думаю, в моих силах.

Итак, все снова встало на свои места. Моя растревоженная ненависть снова дала о себе знать, вернув мне утраченные было силы и заставив поднять подбородок повыше.

Я была готова к бою и совершенно искренне надеялась, что на этот раз я его не проиграю...

Глава 10

– Ты все такая же линялая истеричка, – самоуверенно начала Дашка, стоило мне подняться на площадку второго этажа и встать напротив нее. – Год прошел, а все то же. Тусклые волосы. Макияж никакой. Прикид тинэйджера вшивого. Витка, ты никогда не научишься быть женщиной. Никогда.

Мне бы очень хотелось возразить ей, ответив чем-нибудь таким же хлестким и по поводу макияжа, и по поводу волос, и по поводу всех остальных прелестей. Но я не могла. Не потому, что слова завязли в горле, нет. А потому, что это было бы неправдой. Грубой, по-детски мстительной ложью.

Дашка была по-прежнему прекрасна.

Она была по-прежнему совершенна, и в душе каждой видевшей ее женщины рождалось мерзкое чувство собственной неполноценности. Я тут же мысленно прошлась и по своим распущенным по плечам волосам, которые уже недели три слезно молили о покраске. И по блеклому лицу с запавшими от бессонницы глазами, потрескавшимися от переживаний губами и горькими складками, окаймляющими их скобками. Я еле уговорила себя не спрятать за спиной руки с облупившимся маникюром. Не станешь же объяснять этой ухоженной сучке, что мой визит в маникюрный зал был назначен именно на сегодня на два часа дня. Пыльные кроссовки, измятые джинсы и прилипшая к груди и спине потная футболка...

Линялая истеричка... Что же, может быть, она и права, называя меня так. Но я явилась не на конкурсный отбор претенденток на звание «Мисс города, которого нет на карте», а с вполне определенными намерениями, к которым мой внешний вид не имеет никакого отношения...

– Здравствуй, во-первых, – произнесла я, умоляя себя говорить ровнее и без вибрации в голосе. – Кто тебя воспитывал, невежа?

– Хм... – Дашка сняла с перил руки, которыми грациозно опиралась о полированное дерево, поджидая меня. – Ну здравствуй, коли не шутишь.

– Нет, не шучу, я вполне серьезна. Хотелось бы надеяться на встречное понимание с твоей стороны. – Голос все же предательски посипывал. Немного так, совсем почти незаметно, но все же посипывал.

– О, Витуля, чего-чего, а понимание в моем лице ты обнаружить сумеешь безграничное. Кстати, я всегда тебя понимала. Всегда, чего не скажешь о тебе. Я даже понимаю твой порыв, заставивший тебя спустя год искать встречи со мной.

Эта вальяжная сука хотела сбить меня с толку. Лишить меня сил и обретенного самообладания, которое не позволяло мне ринуться на нее с воплями и запустить когти в ее совершенную ухоженную физиономию. Нет, сегодня праздник на моей улице, хотя и заказан в ее доме...

– Да что ты? – вложив как можно больше сарказма в свою ухмылку, я обошла девушку стороной и заглянула в одну из приоткрытых дверей. – О, как вижу, чувство вины тебя все же глодало. Еще как глодало, раз ты так тщательно подготовилась к встрече. В каком из бокалов яд, госпожа Сальери?

Ее комната. Это, несомненно, была когда-то ее комната. Светлые полуистлевшие обои в смешных мультяшных человечках. На стенах акварельные рисунки с загнувшимися пожелтевшими краями. Нежно-кремовые шелковые шторки, посеченные солнцем и временем. Узкая деревянная кровать, застеленная сейчас наспех куском гобелена. Два плетеных кресла у огромного окна, выходящего на улицу. И между ними такой же плетеный столик со стеклянной столешницей, сплошь уставленной угощениями. Виноград, бананы, цитрусовые. Коробка конфет. Бутылка десертного вина, заплавленная сургучом, сбежавшим лет пятьдесят назад по пузатому боку посудины. Тарелка с сыром и малюсенькими бутербродиками.

Слева от двери в комнату – плательный шкаф. Повинуясь инстинкту самосохранения, я вдруг метнулась к нему и с грохотом распахнула его створки.

– Наемника ожидала увидеть? С бо-ольшим револьвером, да? – вкрадчиво поинтересовалась Дашка, подлетев ко мне сзади и обдав мое ухо жарким дыханием.

– Нет, – в тон ей ответила я. – Ищу скелеты. Сколько их у тебя, Дарья Острякова? Скольким еще людям ты разбила жизни и сердца? Никогда не поверю, что ты ограничилась лишь мною. Что твой послужной список включает в себя лишь мою жалкую, линялую, как ты изволила выразиться, жизнь.

– Нет, конечно же! О чем ты?! Были, конечно же, были и разбитые сердца, и загубленные жизни, и даже пара суицидников на моей совести имеется. Так что скелетами можно наполнить не только этот шкаф, но, пожалуй, и весь дом под завязку. Слушай, а чего ты стоишь? Давай присядем, выпьем. Поболтаем, посплетничаем чисто по-бабьи. Что, нам с тобой обсудить нечего, что ли? Мы же с тобой почти родня. Как-никак одного мужика трахали. Он, идиот, думал, что это он нас имеет, а было-то все как раз наоборот. Поимели его, Сеньку твоего омутоглазого, мы с тобой. Ты, Витуля, и я Дашуля. Давай выпьем!

Она умело расправилась с сургучом и полувековой пробкой, которая с тихим хлопком выпустила наружу стойкий терпкий аромат старого французского вина. Разлила по фужерам вино и, почти насильно усадив меня в плетеное кресло, втиснула ножку бокала в мои одеревенелые пальцы.

Ей все же удалось это сделать. Ей снова удалось выбить почву у меня из-под ног, причем почти без всяких усилий. Так, одна-две ужимки с претензией на дружеское подмигивание. Какой-то безумный набор загадочных слов, потаенный смысл которых мне, видимо, еще предстояло постичь. И что, наверное, самое главное, это полное добровольное признание своей паскудной стервозной сущности. Говорить с таким откровенным равнодушием о несчастных, наложивших на себя из-за нее руки, могла только нелюдь. О таких экземплярах моя подруга Лариска не без содрогания говорила, что у них волосатые сердца. У Дашки, по-моему, его и вовсе не было. Ни каменного, ни волосатого, ни какого иного.

– Ну, Витуля, вздрогнем! – провозгласила она и совершенно неподобающим образом выпила вино крупными звучными глотками. – Уф, прелесть какая. А я чуть от жажды здесь не погибла, дожидаясь тебя, дорогая.

– Это что же, подобными напитками теперь жажду утоляем, милая? – съехидничала я, как мне казалось, удачно. – Смотри, а то яблочко от вишенки недалеко катится.

Она замерла с поднесенной ко рту виноградиной и понимающе усмехнулась:

– Ну Тарасик-Карасик! На жалость, значит, давил. Чертенок! Жертву перестройки из меня сделал. Мать спилась, тетка – монстр, девушка – жертва. Ох-ох-ох, хотелось бы мне, чтобы все это было так.

– А как же на самом деле? Девушка-монстр, готовая вот-вот спиться, а мать и тетка пали жертвами ее порочной сущности? – Я осторожно пригубила вино.

– Почти. – Она вонзила зубы в виноградину, брызнувшую соком, и забубнила. – Ну что это мы все обо мне да обо мне? Расскажи хоть немного, как жила все это время? Отчего так долго не показывалась? Я, если честно, ожидала тебя увидеть здесь несколько раньше. А ты ни в какую не хотела приезжать. Уже почти весь свой город перетрахала в поисках достойной замены этому порочному альфонсу. Несколько книг выпустила, где с каждой страницы изливается твоя нерастраченная желчь. А все не едешь и не едешь. Ну, думаю, вот сейчас, сейчас осмелеет. Захочет посмотреть правде в глаза, приоткрыть черный занавес добровольного забвения... так, кажется, у тебя в одном из твоих романов было написано... Дура ты, Витка! Ты даже представить себе не можешь, какая ты дура! Слепая, безвольная кукла. Марионетка чертова. Которой манипулирует каждый, кому не лень. И ты послушна! Ты исполнительна! Ты делаешь все так, как от тебя того требуют! И ты даже не способна понять, что каждый из этих кукловодов приводит тебя в движение только для того, чтобы извлечь для себя выгоду...

– Заткнись!!! – Я едва не обезумела от ее откровения. От того ушата грязи, который она пыталась сейчас выплеснуть на меня, не запачкав собственных рук. – Заткнись, сука!!! Ты!!! Ты разбила мне жизнь! Ты уничтожила меня!!! Ты убила меня!!! Ты хотя бы это понимаешь, дрянь?!

Дашка отчаянно замотала головой и вдруг расхохоталась. Не истерично причем, а весело. Я бы даже назвала этот ее смех совершенно счастливым.

Они что, интересно, все в этом городе сдвинутые? Сначала ржет от радостного предвкушения кровавого пира Вася Черный. Затем его заклятый враг, то бишь Дашка, закатывается, похлопывая себя по голым коленкам, видимо, от сознания того, что свое подлое дело год назад все-таки сделала.

Я не выдержала. Поставив бокал на стекло и привстав, я отвесила этой заходившейся в смехе паскуднице увесистую пощечину. Настолько увесистую, что она отлетела на спинку плетеного кресла, едва его не опрокинув.

Смех молниеносно стих. Дашка ухватилась за щеку и глазами, полными какой-то детской скорби, уставилась на меня. – Ты чего дерешься, идиотка?! – Она обиженно засопела. Ну ни дать ни взять восьмилетняя наивная девочка, выпоротая за то, что стянула из буфета припрятанные до обеда сладости.

– Вы что, здесь все безумны?! Вася Черный веселится перед казнью, а ты перед чем? Или от чего? От сознания собственной гнусной значимости? Или в предвкушении еще большего злодейства, чем ты уже успела совершить?! – Мне не хотелось говорить с ней подобным менторским тоном, но годы работы в молодежном центре давали о себе знать, и я выдала ей все это именно так. Хладнокровно, с заметным высокомерным превосходством, давая понять, что ситуация под моим, и только под моим, контролем.

Дашка завелась при первых же звуках моего голоса. Личина милого нашкодившего ребенка сползла с нее, уступила место нездоровому багровому румянцу, на лице появилось выражение неукротимой ненависти.

– Ты, значит, так до сих пор и пребываешь в слепом неведении о моем участии во всей этой истории?! – зашипела она, брызгая слюной. – Ты до сих пор считаешь, что я и только я убила, уничтожила твое счастье, твою любовь и тебя саму?!

– Ты смотри, какая догадливая! – сказала я, невольно радуясь тому, что она наконец-то вышла из образа гостеприимной хозяйки и снова стала сама собой – отъявленной мерзавкой.

– Да знаешь ли ты, дура, что только благодаря мне ты еще жива?! – заорала она, доставив мне удовольствие тем, что ее красивое лицо изуродовала гримаса ярости. – Что мне и только мне ты должна быть благодарна за то, что еще коптишь это небо?! Что ешь, спишь, улыбаешься?! Что именно я помогла тебе избежать гибели, что тебя не утопили, не сожгли, не взорвали, наконец. И все потому, что я отказалась принимать участие в твоем убийстве.

Дашка снова принялась хохотать, но на сей раз несколько иначе. Истерия, плюс горечь, плюс еще что-то жалкое, необъяснимое. На какой-то момент мне показалось, что за ее бесшабашным весельем скрывается обыкновенный страх. Страх перед чем-то диким и ужасным. И причина этого страха не связана с моим визитом. Это было что-то другое. Что-то, о чем я не знала. Что-то, от чего она пыталась укрыться и за своим дурацким смехом, и за этими замшелыми стенами, которые вряд ли могли ее спасти.

– Чего ты боишься? – решилась я озвучить свои мысли и тут же поразилась бледности, хлынувшей Дашке в лицо. – Итак, я угадала. Ты, девочка, чего-то отчаянно боишься. Чего, хотела бы я знать? Отмщения за твои грехи? Или Вася Черный настолько страшен в своей ненависти? Так орудием убийства он выбрал меня, но убивать тебя я не собираюсь, так что меня бояться нечего!

– А я тебя и не боюсь, дура! – Ее красивый рот презрительно скривился. – Тебе и не нужно этого делать, в смысле – убивать меня. Ты своим появлением здесь уже это сделала. Подойди к окну. Только не высовывайся сильно.

Любопытством я особенным не страдала, но тут такой случай...

Окно Дашкиной комнаты выходило на проезжую часть улицы. Аккуратный когда-то дворик ее дома давно порос сорняком и побегами американского клена, настойчиво наступающего на фасад. Асфальтированная дорожка, простреленная побегами травы, вела к кованым воротам с калиткой. И вот прямо перед ней и стоял сейчас красавец джип серебристого цвета, уткнувшись бампером в невысокий столбик, венчаемый почтовым ящиком.

– Стоят? – прошептала Дашка.

– Стоят. Серебристый джип. По-моему, «Мицубиси».

– Не ошиблась. Это его люди.

– Васькины?

– Ага. – И снова в ее голосе прозвучали нотки давно утраченной детской нервозности. – Эта сволочь настолько обнаглел, что среди бела дня дает мне понять, что жизнь моя кончена. Стоило только моему папику отъехать, а тебе заявиться, как он тут же... Козел поганый!!!

Она вскочила с кресла и принялась метаться по комнате, жутко при этом сквернословя. Не скажу, что подобных слов я не знала и никогда не слышала, но некоторые их комбинации меня все же приводили в изумление. Чего-чего, а выражаться со смаком русские люди горазды.

– А чего ты так всполошилась-то? – поинтересовалась я, когда Дашка выдохлась и, снова упав в кресло, шумно заглотила еще один бокал вина. – Что же твой папик, как ты изволила выразиться, никакого веса не имеет?

– Дура ты, Витка, дурой и помрешь, – обреченно хмыкнула она и снова подлила в фужер вина. – Папик – он что? Он всего лишь мужик и бизнесмен по совместительству. Как бы долго он со мной ни задержался, как бы он ко мне ни относился, Васька Черный всегда есть, был и будет для него персоной номер один. Соратник, партнер по бизнесу и верный пес. Папик бизнес с личными делами не мешает. Бабу держит для удовольствия, похоть свою тешит.

– Верный? – с сомнением покачала я головой.

– Верный, не сомневайся. Вернее не бывает. – Дашка тяжело вздохнула. – Я почти пять лет жизни потратила, чтобы вбить клин между ними, все бесполезно. Папик так мне и не поверил, все время отмахивался. А Васька так и не подставился, зато люто меня возненавидел.

– Я разделяю его чувства, – не удержалась я, чтобы не вколоть шпильку. – Ты, Дашка, действительно, такая сука, что любить тебя может только слепой. Видишь, не только Незнамов пострадал от твоего вероломства, оказывается. И у своего теперешнего возлюбленного за спиной интриги строчишь. Кстати, как это так получилось, что он тебя одну отпустил год назад в этот долбаный санаторий?

Я повернулась к ней и с плохо скрытой неприязнью смерила взглядом с головы до ног. Она мне ответила тем же. Глаза же ее при этом, уже изрядно затуманенные выпитым, приобрели зверское выражение и светились откровенным удовлетворением, причину которого я не понимала.

– Так там же моя тетушка заправляла, – прошипела она по-змеиному, уставившись на меня не мигая, отчего мне делалось все более неуютно. – Как же он мог меня к ней под крыло не отправить? Они доверяли друг другу во всем.

– Понятно... – протянула я, хотя в действительности запутывалась все больше и больше, чувствуя себя пешкой в чьей-то хорошо продуманной и с блеском разыгранной шахматной комбинации. – Кстати, зачем я вообще сюда притащилась?

– Я отлично знаю, зачем. – Она облизала губы кончиком языка. – Хотелось на меня посмотреть. Увидеть мое теперешнее состояние. Как я тут и что? Не загоревала ли после гибели Сеньки?..

Дашка снова принялась ржать, содрогаясь всем телом. Ох, как велико было искушение вытащить из сумки револьвер и выпустить все пять патронов в ее оскаленную смехом пасть. Заставить ее заткнуться наконец, прекратить ее бездумное никчемное существование на этой земле. Но пять окаянных патронов были бесполезными кусочками металла, втиснутыми в барабан сметливым пареньком. Даже в этом я потерпела фиаско, даже в этом. И как бы ни старался Вася Черный, пытаясь свести счеты с этим отродьем дьявола в обличье ангела, даже он оказался бессилен, подослав ко мне не того человека.

– Прекрати ржать как лошадь, – грубо оборвала я ее и снова села в кресло. – Да, не буду спорить, мне хотелось взглянуть на тебя. Послушать тебя. Узнать, что ты и кто ты. И не потому, что меня гнало к тебе какое-то чувство. Нет. Ни ревности, ни злости, ничего такого...

Боже, как я лгала! Лгала неумело, грубо, фальшиво. Она сразу же это поняла. Свесила голую ногу через подлокотник кресла и принялась ею покачивать, кивая точеным подбородком в такт моим словам.

– Мне нужно было восстановить картину последних минут жизни покойного. – Язык не поворачивался назвать его мужем или каким-то еще словом, дающим мне право застолбить территорию. Потому что это снова было бы фальшью и она снова бы это поняла. – Я начала писать книгу обо всем этом.

– Да?! – Вот тут она действительно поверила и даже с неприкрытым интересом уставилась на меня. – И о чем эта книга, Витуля?

– Обо всем. Обо всех нас. О тебе, обо мне, о нем. Обо всем, что предшествовало его гибели. Но я так мало знаю о том, что происходило тогда вокруг меня. Я была погружена только в свои чувства, не замечая ничего и никого вокруг. Мне были нужны факты, я хотела знать правду.

Наконец-то я поняла, каким ключом открывается ее ледяное сердце. Она любила правду. Ей нравилось, когда с ней были правдивы. Насквозь порочная и лживая, она не прощала людям лжи. Интересное кино...

– Витка! – Она потрясла пальцем у меня перед носом. – Не смей этого делать, слышишь?!

– Чего? – Я не могла не опешить от того страха, которым снова пахнуло на меня из ее глаз.

– Не смей писать эту дурацкую книжонку! Не смей! Не смей!!! – Она даже ногами затопала об пол, отчего стаканы на столе, плотно придвинутые к опустевшей бутылке, дробно задзинькали. – Я не для того спасала тебя год назад, чтобы ты снова ухнула в это болото! Может, я через себя перешагнула, спасая тебя! Может, мне это стоило не знаю какой жертвы, но я это сделала. А ты!.. Ты, дура, снова за свое! Даже думать не смей! Уничтожь все, что успела накропать! Все до последней строчки!

– Почему? – Мой вопрос прозвучал излишне кротко, но я должна была сдерживать свои эмоции, чтобы не нарушать хода нашей беседы, а она сейчас мне начинала все больше и больше нравиться. – Ты считаешь, что моя правда может кому-то не понравиться?

– Твоя правда?! Твоя правда?! Какая твоя правда?! Что ты о ней знаешь?! Ты даже верхушки айсберга не видишь! Даже самой его маковки! О какой правде ты говоришь?! – Дашка тяжело задышала, закрыла лицо ладонями и несколько раз судорожно всхлипнула. – Господи, зачем я позволила втянуть себя во все это?! Зачем?!

– Даша, – я впервые назвала ее по имени с таким относительным спокойствием, – что происходит? Может быть, ты мне попытаешься объяснить? Я хочу понять наконец, что случилось тогда?

– Тогда? – Она отняла ладони от лица, снова порадовав меня отсутствием привлекательности в его искаженных чертах. – Да все это началось намного раньше! Гораздо раньше, чем ты можешь себе представить. Только ты со своей жизненной близорукостью ничего не видела вокруг себя. Ничего не замечала. Утонула в подлых глазах этого ублюдка. Витка, неужели ты ничего не замечала вокруг себя? Не видела его лжи, подлости? Это же было так очевидно. Так... неприкрыто. Мне кажется, что он даже не обременял себя тем, чтобы скрываться. А ты... Ты вела себя словно глупая курица. Позволить уговорить себя на отдых в этом отстойнике для умалишенных! Идиотизм, да и только. Да знаешь ли ты, что раньше этот пансионат использовали для реабилитации пациентов психлечебниц?

– Нет, не знала. – Снова непонятное спокойствие в голосе. Интересно, что будет дальше со мной. – Кротов что-то такое мне говорил, кажется, но я отмахивалась. К чему было ворошить, когда Незнамова больше не было?

– Вот-вот, в этом ты вся! – Она принялась тыкать в меня пальчиком. – Отмахивалась, отмалчивалась, прятала голову в песок, не влезала, не вникала... Хотя... Хотя, может, это и продлило тебе жизнь. Хочешь бесплатный совет, Витуля?

– Валяй!

– Сваливай ты куда-нибудь подобру-поздорову. Собери несколько смен белья, возьми зубную щетку. Впрыгни в свою тачку и укати куда-нибудь, куда глаза глядят. Забудь обо всем и обо всех. Начни все с чистого листа. Тебе это будет необременительно. Зная тебя, я в этом практически уверена. Ну? Что скажешь?

– Не получится. – Я впервые за последний час пожалела, что Дашка ограничилась в своем угощении французским десертным. Хорошенький стаканчик водочки мне бы сейчас совсем не помешал. – Во-первых, тачки нет. Васька Черный подсуетился и отсек мне возможные пути к бегству. Во-вторых, нельзя выпрыгнуть из ямы с нечистотами на чистый лист и не оставить на нем следов. Понимаешь, о чем я? То, о чем ты мне не хочешь рассказать, так и будет бесконечно тянуться за мной неотвязным шлейфом. Оно будет преследовать меня если не наяву, то уж во сне – это точно.

– Нет! – Дашка категорично рассекла воздух ладонью и следом провела ее острием себе по шее. – Понимаешь, что это? Нет?! Я тебе скажу! Это – кранты! Если я хотя бы слово вымолвлю, то меня не будет!

– Тебя и так не будет, – нашлось у меня вполне резонное возражение, прервавшее ее истерическую жестикуляцию. – Если верить тебе, то парни на «Мицубиси» настроены вполне решительно. Кстати, а как они смогут объяснить твоему папику свое пребывание у ворот твоего дома?

Ответить она мне не успела. За нее это сделал Тарасик, он же – Карась, он же – беспринципный говнюк, сумевший нагреть меня на полштуки баксов, набив барабан револьвера холостыми патронами.

Он громко хлопнул дверью черного хода на первом этаже, заставив нас одновременно вздрогнуть и испуганно переглянуться, и тут же оглушительным шепотом позвал:

– Даша! Даша, ты здесь?!

– Тьфу ты, Карась, мать твою! – отозвалась она совсем некорректно. – Поднимайся сюда живее! Напугал насмерть!

Карась предстал перед нами минуту спустя. Взмокшая от пота футболка, пыль на драных кедах и грязные потеки на висках красноречивее всяких слов свидетельствовали о том, что парнишка последний час провел весьма и весьма хлопотно.

– Ну! – требовательно воскликнула Дашка, так же, как и я, подвергнув тщательному осмотру гостя. – Что у тебя? Есть чем утешить?

– Это вряд ли. – Карась стащил с головы бейсболку и взъерошил пятерней спутанные пряди белокурых волос. – Вася Черный веселится, а это плохой знак. Не мне тебе рассказывать. Уже почти весь город знает, что сюда заявилась некая особа, желающая с тобой поквитаться. – На этих словах он скользнул по мне неприязненным взглядом. – Надо же было при посторонних рот открывать... Все замерли в ожидании, словно перед телевизором.

– А Вася веселится... – Дашкины глаза хищно сузились. – Ребята у ворот наверняка для охраны приставил?

– Конечно! В «Витязе» Вася был после обеда и сильно печалился о твоей судьбе. Не знаю, говорит, что смогу для нее сделать. Это для тебя то есть. И ребят для охраны приставил. Хоть самому ее, тебя, значит, под замок сажай. Так ведь близко не подпустит. Все знают, что он врет, перестраховывается. Но все молчат. Знают и молчат. Он все предусмотрел. Во всем себя обезопасил. Дашка, что делать будем?! Он ведь ночи будет ждать, гад! Сама знаешь, что он только ночью на такие дела выходит. Днем побаивается. Здесь ты не спрячешься, это ежу понятно.

– А вот мы ночи и подождем... – почти спокойно ответила Острякова, но зябко повела при этом плечами. Боялась она. Конечно же, боялась. Только дураки не боятся смерти. Тем более такой запрогнозированной.

– Нельзя ждать, Даша! – принялся канючить Карась, судорожно вытирая потные ладони о пыльные штаны. – Он убьет тебя. Ты это знаешь. А потом ее убьет. Причем ее смерти не позавидуешь. Он ведь будет якобы мстить за тебя. Оторвется по полной программе. Ты же знаешь его, Даша! Бежать надо! Бежать!

– Куда? – почти одновременно выпалили мы с ней и снова переглянулись.

– У меня даже тачки нет, – сипло продолжила я. – Ты меня сюда притащил, обещая, что она мои проблемы решит...

– Ага! – Дашка хрипловато рассмеялась. – Я только и делаю, что твои проблемы решаю, идиотка! Год назад спасла тебя, сейчас... Только теперь и моя жизнь на кону! Что делать будем, Карась?! Наверняка ведь что-нибудь придумал.

Тарасик осторожно приблизился к окну и выглянул из-за шторы.

– Васька подъехал, Даша! А вдруг он не будет ночи ждать? Господи, что делать-то?! – Испуганный мальчишка на минуту проступил в его заметавшихся глазах, ярко обозначились веснушки, а по вискам заскользили струйки пота. – Мне страшно! Девки, мне правда страшно! Давайте удерем отсюда. Прямо сейчас. Огородами. Я шел сейчас там. По-моему, все пусто.

– А если нет?! – пискнула я, поразившись тому, что творит страх с моим голосом. – Они нас по дороге и того... кокнут.

Мы замолчали и прислушались. В доме было тихо, если не считать едва ощутимых шорохов заброшенного дома. Но вот под окнами... Там, по-моему, разыгрывалось настоящее театрализованное представление. Подъезжали и отъезжали какие-то машины, визжа тормозами и покрышками. Кто-то что-то кричал, раздавался топот множества ног. И все это время от времени перекрывал оглушительный демонический хохот Васи Черного. Потом на некоторое время звуки замирали, накрывая улицу гнетущей предгрозовой тишиной, и возрождались снова, заставляя нас леденеть от ужаса.

– Они нас окружили! – обреченно констатировала я, не в силах даже подняться с кресла и подойти к окну.

– Нет. – Тарасик осторожно выглянул на улицу. – Нет, просто народу много здесь. Кто подъезжает, кто уезжает.

– Веселятся... – мрачно поддакнула Дашка.

Последние пару минут она тупо рассматривала рисунок на куске гобелена, небрежно наброшенного на ее кровать. Склоняла головку то влево, то вправо. Беззвучно шевелила губами. Морщила лоб, хмурила бровки. Если честно, то мне всерьез хотелось подойти к ней и хорошенько встряхнуть ее за плечи. Но ее тупое созерцание окончилось мгновенно, стоило мне лишь слегка приподнять задницу от плетеного кресла.

– И мы повеселимся! – изрекла она неожиданно с непонятным душевным подъемом и рассмеялась ненавистным мне, почти счастливым смехом. – Надо спутать этому ублюдку все карты. Если он по тупости своей решил сыграть на ее ненависти ко мне, то мы выберем метод от противного и вытащим из его колоды все крапленые козыри.

– Как это? – Тарасик отлепился-таки от окна и с надеждой, сильно смахивающей на немое обожание, воззрился на свою старшую подругу.

– Мы сейчас с моей подругой, – она чрезмерно проакцентировала это слово, с ласковой усмешкой окинув меня хитрым взглядом, – сейчас соберемся и выйдем в свет. В глазах подготовленной Васькой общественности мы с Витулей – заклятые враги. Так вот отчего бы нам не разыграть на виду у этой самой долбаной общественности сцену милых дружеских отношений? Не засесть в ресторане часика на два? Не заказать себе выпивки и не начать предаваться воспоминаниям под перекрестным огнем любопытствующих взглядов? Только тебе, Витуля, придется очень сильно постараться в этом случае. Очень сильно. Ты должна будешь выглядеть на редкость убедительной.

– То есть? – Идея мне не совсем понравилась, если учесть мотивы, пригнавшие меня в этот город.

– Ты должна будешь изо всех сил постараться!.. Подчеркиваю, изо всех сил постараться убедить людей в своей искренней привязанности ко мне. Я – твоя лучшая подруга! Ты – моя. Народишко должен проникнуться, чтобы лишить Ваську единственного шанса объяснить мою внезапную кончину моему возлюбленному папику...

Они уставились на меня в две пары глаз: мутно-голубоватых – Тарасика и бирюзово-непроницаемых – Дашкиных, ожидая ответа. Хотя думаю, что эта бестия заранее его знала. Она была уверена в нем. Она знала, что я не смогу ответить ей отказом. Не захочу начать самолично копать себе могилу.

Итак, я снова проиграла. Черт знает что! Ей даже пальцем не пришлось шевельнуть для того, чтобы уложить меня на лопатки. Просто открыла свой яркий ротик и выдала собственную теорию решения нашей общей проблемы. Что же за беда такая, ей-богу?! Ну почему она снова и снова одерживает верх надо мной?! Почему я должна глушить свою лютую ненависть к ней, напяливая на себя маску дружеского расположения?!

– Итак? – Дашка вновь обрела утраченное было самообладание и теперь уже вовсю веселилась, видя мое замешательство. – Тебя что-то смущает, милая? Не можешь подыграть мне даже ради собственного спасения? Но это же неумно! Совсем неумно. Мне кажется, что ради того, чтобы жить, можно поступиться многими принципами. И... даже той неприязнью, которую ты испытываешь по отношению ко мне.

– Неприязнью?! – Ее развязная манера говорить меня коробила. Она меня угнетала похлеще ее заливистого хохота, который застрял в моих ушах и никак не хотел выползать оттуда, чтобы дать мне хотя бы минуту передышки. – Мои чувства ты называешь неприязнью?! Ты, Дашка, либо конченая дура, либо сука похлеще той, что рисует мое воображение. Я же тебя ненавижу люто! Я никогда и никого так не ненавидела в своей жизни, как тебя!

– Даже Незнамова? – вполз в мою душу змеей ее вкрадчивый голосок. Слишком уж вкрадчивый, чтобы не заметить этого и не начать нервничать.

– Мои чувства к нему тебя не касаются! Это мое, и только мое! – Мои ладони вспотели похлеще Тараскиных. Только вот начать вытирать их о джинсы, следуя его примеру, было бы полнейшим признанием своего поражения. Посему я сидела, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь осушить предательскую влагу. – Незнамов – это Незнамов. А ты – это ты! И даже ради собственного спасения я не смогу изобразить дружеское расположение к тебе. Вернее, изобразить так, чтобы в это поверила публика.

– Ага! Вот так ты, значит... – Дашка скривила ротик набок, сделавшись похожей на обиженного ребенка. Недолго поразмышляла и вдруг спросила: – А почему? Почему ты меня так ненавидишь? Из-за того, что твой муж меня трахал? Или из-за того, что он погиб?

Мне опять не понравился тон, которым она задавала вопросы. Было в нем что-то провокационное. Каждое слово, мелодично вытекающее из ее рта, имело подтекст.

– Витуля, не морщь так лоб, – вдруг попросила она. – Это тебя портит. Итак, за что конкретно ты меня ненавидишь?

– Тебя можно ненавидеть даже за одно то, что ты вообще существуешь! – вдруг ляпнула я помимо своей воли. – Каждый твой жест. Каждое твое слово. Поворот головы... Да все, господи, все!.. Все в тебе направлено на то, чтобы будить в людях неприязнь!

Я напоролась на ее всепонимающий взгляд и тут же осеклась. Господи, ну что я несу?! Что за гадость, в конце концов! При чем тут все это? При чем здесь уязвленное мое самолюбие, когда она спрашивает совершенно о другом?

– Ты говоришь о женщинах, дорогая, а не обо всех людях, – хмыкнула она после паузы, сопровождавшейся красноречивым покачиванием головой. – Ты говоришь о ревности. Я же спросила о другом. За что конкретно ты меня ненавидишь? Ты! Ты, и только ты. Чего не можешь простить мне: того, что твой муж изменил тебе со мной, или его смерти? – Дашка, отстань от меня, а?! Я тебя умоляю, – попросила я и прикрыла глаза.

Усталость вдруг накрыла меня, как волной, ударив тупой болью в голову. Может, виной тому было душевное напряжение, в котором я пребывала с самого утра. Может, душный день, который я провела, бродя по пыльным безликим улицам этого города. А может, бокал вина, который я все же выпила до дна. Но на меня вдруг накатило такое безразличие. Такая тупая апатия, что, зайди сейчас в дом целая толпа убийц во главе с Васей Черным, с пушками и огнеметами, я, наверное, даже не стронулась бы с места.

Лишь бы побыстрее сбросить все с себя. И это невыносимое ожидание близкого и страшного конца. И эту испепеляющую ненависть, которая за такой короткий срок сумела выжечь меня дотла. И эти дурацкие загадки, которыми, словно липкой паутиной, оплетала меня Дашка, играя интонациями голоса, как хорошо отлаженным смычковым инструментом, и подкрепляя свои слова радужным бликом хищных глаз.

– Черта с два, Витка, ты от меня отделаешься, – молниеносно среагировала злодейка, уловив мой настрой по безвольно свесившимся рукам, по моим устало прикрытым глазам и по моей пораженческой интонации. – Черта с два!

Я не могла видеть, а лишь услышала, что она сорвалась с кресла и подскочила ко мне. Минуты две шумно дышала над моей головой. Затем опахнула меня теплой волной, наклоняясь еще ниже, и вдруг сипло прошептала мне в самое ухо:

– Я виновата перед тобой, дорогая. Виновата, что трахалась с этим уродом на твоих глазах, хотя совсем и не желала этого. Но я не имею никакого отношения к его гибели. Слышишь?! Да открой ты глаза наконец!

– Зачем? – попыталась я улыбнуться, хотя мне было совсем не до веселья. – Я и так знаю, что ты красивая...

– Я не имею никакого отношения к его гибели, Витуля! – каким-то слишком уж жалобным, непохожим на ее собственный голосом произнесла она и, почти касаясь своими горячими губами моего уха, прошептала: – Потому что его вообще никто не убивал. Никто!

– Это был несчастный случай, – так же шепотом закончила я за нее, а внутри вдруг все напряглось, сжалось в горячий комок. – Ты это хотела сказать мне?

– Нет, дуреха, – продолжила она свой шепот, обволакивающий мой мозг паучьей патокой. – Это не было несчастным случаем, потому что не было вообще ничего.

– То есть?

Мне было страшно открыть глаза. Страшно продолжать слушать ее. Хотелось закрыть уши и не знать того, что она была готова вот-вот открыть мне. Влить мне в голову очередную порцию своего сладкозвучного яда, отравы, лишающей надежды на исцеление. Никогда не почувствовать себя свободной от той правды, которую мне так дико хотелось узнать.

– Его никто не убивал, твоего Незнамова. Он жив и здоров, этот твой ненаглядный мерзавец-альфонс, – добила меня Дашка и, выпрямившись, процокала каблучками и села на свое прежнее место. – Можешь открыть глаза и продолжить жить, если сможешь, узнав это. Ты ведь у нас дама с принципами. Для тебя узнать о том, что он жив, куда страшнее того мрака, в котором ты жила весь последний год...

Открыть глаза... Продолжать жить...

Ее слова отдавались в моей голове жутким грохотом, каким-то чудовищным металлическим скрежетом, не рождая абсолютно никаких чувств. Время и место для самоанализа были неподходящие. На глазах у Дарьи я не могла этим заниматься. Если судьба подарит мне время, попытаюсь сделать это наедине с собой. Теперь же необходимо выторговать у судьбы это время...

Глава 11

Когда-то в раннем детстве мне очень полюбился один из вестернов про отчаянную троицу бесшабашных друзей, нагловатой манерой бесстрашия заставлявших дюжину врагов складывать оружие. Помню, они шли по улицам, плотно прижавшись плечом к плечу. Сунув большие пальцы рук за широкие ремни, увешанные с ног до головы оружием. Надвинув на самые глаза широкополые шляпы. И сам черт им был не брат. Они были бесстрастными рыцарями. Люди замирали с широко раскрытыми ртами, глядя им след. Понять их беззаботную неустрашимость обыватели не могли.

Что-то похожее происходило и сейчас. Только теперь нас было двое. И шли мы не по какой-то там улице городка на Диком Западе, а по проспекту Ленина, чудом сохранившему свое название в горниле демократических переустройств. Звук наших шагов скрадывался шумом налетевшего ветра, но, казалось, нас слышат даже небеса. Люди замирали с открытыми ртами, завидев Дарью в сопровождении незнакомой дамы. Витрины магазинов, мимо которых лежал наш путь, отражали и десятки любопытных глаз, замерших в тревожном ожидании.

– Надо было на машине ехать, – в который раз попеняла я ей, сжимаясь под перекрестным огнем множества взглядов.

– Нет, дорогая. Нужен эффект, понимаешь? Эффект, который должен помешать Ваське Черному от меня отделаться и с тобой расправиться. Своим выходом мы ему спутали все карты. Видела, как ребятишки засуетились, когда мы вышли из дома рука об руку. Кое-кто просто зубами щелкнул, язык прикусив. Представляю его реакцию... Наверняка наш хачик себе все волосы на интимных местах подергал от досады. Глупое животное. Глупое, безмозглое животное...

Дашка грациозно вышагивала по асфальту, придерживая подол искрящегося вечернего платья двумя пальцами. Как она ни старалась, но переодеть меня во что-нибудь более или менее приличествующее ситуации ей не удалось. Я сказала, что мне плевать на то, как воспримут мое появление в джинсах в их элитном ресторане. И удивительное дело, впервые с момента нашего знакомства я не чувствовала себя рядом с ней гадким утенком. Невзирая на то, что кроссовки мои были пыльными, джинсы вытертыми, а футболка отчаянно нуждалась хотя бы в утюге, я высоко несла голову и совсем не замечала видимых преимуществ вышагивавшей рядом красавицы.

И дело было в том, что мы с ней впервые были по одну сторону баррикады. Впервые с того дня, когда мы были представлены друг другу, у нас с ней определился общий враг и наметилась вполне обоснованная опасность лишиться жизни.

Никогда бы не подумала, что мое спонтанное решение разыскать ее будет иметь такие последствия.

– Кстати, Даша, – я скосила на нее глаза и, как было отрепетировано заранее, улыбнулась как можно лучезарнее. – А почему ты не попыталась приручить этого зверя?

– Ты о ком? О Ваське? – Она заметила ходко движущегося нам навстречу молодого парня, с неприкрытым интересом пасущего наш выход. – Привет, Игорек.

– Привет. – Он хищно прищурился, оглядывая меня с головы до ног. – Что за мочалка?

– Это моя подруга, и свой поганый язычок попридержи за зубами. Хотя бы в моем присутствии, – осадила его мгновенно Дашка и, слегка приобняв меня за талию, ткнулась губами мне в висок. – Столько лет не виделись, с ума сойти можно... Вот решили отдохнуть в «Лагуне». Там как?..

– Аншлаг. – Игорек был немногословен, продолжая таращить на меня бесцветные глаза. – Подруга, говоришь? А по виду скорее в матери годится...

Довольный собой, Игорек елейно мне улыбнулся и обратил свой взор на Дарью:

– Я с утра слышал совсем другое...

– Да? И что же? – Дарья демонстративно посмотрела на ручные часики.

– Что какая-то швабра, – Игорек снова не удержался от комплимента в мой адрес, – явилась в наш город с вполне определенными намерениями. То есть отомстить тебе. Васька весь город на уши поднял, отслеживая ее. А она, говорит, как змея уползла куда-то и затаилась. Он всех ребят для твоей охраны собрал...

– Ох, боже мой! – Дарья излишне озабоченно завздыхала, покачивая головкой в такт с вздымающейся грудью. – Стоил ли такой пустяк такого беспокойства? Вечно этот Васька перестраховывается...

– Сам-то когда вернется? – поинтересовался Игорек.

– Дня через два обещал, может, через три.

– Пора бы уже.

– Тебе-то что за печаль? – Она повела оголенными плечами и поправила узкую бретельку платья. – Соскучиться успел?

– Ты, вижу, не скучаешь! – моментально показал он зубы.

– Не твоя печаль, сынок. Совсем не твоя. – Дашка, не выпуская меня из объятий, тихонько пошла вперед, старательно обходя нахохлившегося Игоря. – Занимайся делом, к которому приставлен. А то стоит только папику отъехать, так у вас тут бордель начинается. Одному делать нечего – убийц моих искать начинает, всех на уши поставив. Второму головная боль – мой досуг. Иди с богом, Игорек. Иди...

Мы медленно двинулись дальше, но я продолжала чувствовать спиной уколы его недобрых глаз.

– Пришли, – сладко шепнула мне на ухо Дашка и больно вцепилась в бок. – Публика вся на месте. Будь паинькой, Витуля. Я тебя прошу!

Оказалось, что паинькой быть совсем несложно. Хотя наше появление не прошло незамеченным, ближе чем на метр к нам никто не приблизился. Но несмотря на это, ступни мои словно налились свинцом. Я еле-еле поспевала за Дашкой, грациозно продвигавшейся на своих длинных ногах к столику в самом дальнем углу зала.

Хромированное убранство ресторана зловеще поблескивало при сполохах цветомузыки. Эти сполохи отскакивали от витражей, ныряли в хрусталь бокалов, хищно вспыхивая напоследок. Почти в полном мраке, в который был погружен зал для гостей, это зрелище было воистину устрашающим. Мне, во всяком случае, так казалось, и зубы мои как-то сами-собой начали полязгивать.

Что же до моей спутницы, то с ней дело обстояло как раз наоборот. Дарья просто сияла. Искрометные улыбки, щедро раздариваемые ею направо и налево, легкое приветственное помахивание пальчиками в сторону кого-либо из знакомых, игривое порхание ресниц... Одним словом, Дашка, войдя в роль, отрывалась на полную катушку.

– Что будем пить? – развернула она меню, опустившись на стул, и, чуть понизив голос, пригрозила: – Если не прекратишь сидеть букой, то попрошу кого-нибудь из парней папика потанцевать с тобой. На нас же смотрят, а ты зажата до предела. Расслабься, Витуля, и научись извлекать удовольствие из самой безнадежной ситуации. Итак, что мы имеем?..

Я совсем было собралась открыть рот, чтобы начать перечислять проблемы, которых даже на двоих было многовато, но она перебила меня:

– Имеем мы много всего, но, думаю, пить будем водку. Веня, водочки, – проворковала она, обращаясь к белобрысому официантику, застывшему в подобострастном поясничном надломе за ее плечом. – И покушать чего-нибудь посытнее. Витуля любит дичь. Придумай, одним словом, что-нибудь. И давай скоренько.

Веня растворился, предварительно молчаливо покивав в такт ее словам. А Дашка продолжила изничтожать меня своей беззаботностью.

– Витка, сейчас мы с тобой жахнем по маленькой. Затем еще по одной...

– А что потом?!

– А потом поговорим по-трезвому! – выпалила она и расхохоталась своим ненавистным мне смехом, очевидно сочтя свою реплику весьма остроумной. – Кончай, короче, сверлить меня глазищами! Ага! А вот и Веня!

Худощавый официант едва ли не сгибался под тяжестью тарелок, коими через минуту уставил наш столик.

– Приятного аппетита, – пробормотал он мне на ухо, поразив на редкость приятным тембром голоса. – И приятного вечера, по-другому быть не должно...

Вечер, который, по его прогнозам, должен был быть приятным, мог бы именно так и сложиться, кабы не обстоятельства и не эта... гадина, что сидела напротив меня. Она изводила меня. Она уничтожала меня своей непереносимой коммуникабельностью, очарованием и красотой, которая даже в темноте искрилась, подобно алмазу. Дашка не могла не чувствовать моего напряжения и от души развлекалась.

Боже, в те минуты, когда она поглаживала меня своими грациозными пальчиками по запястью и изо всех сил пыталась изобразить дружеское расположение, склоняясь ко мне в разговоре, я готова была задушить ее. Я совсем забыла об опасности, нависшей над нашими головами, напрочь выбросила из головы тот факт, что Незнамов жив и, видимо, здоров. Что вся моя нерастраченная и невыплаканная боль, оказывается, не стоила выеденного яйца. Я обо всем, обо всем этом забыла и остановившимися глазами смотрела на молодую красивую женщину, восседавшую напротив, и не могла побороть в себе свирепой ненависти, приглушившей острейший из всех инстинктов – инстинкт самосохранения.

– Витуля, – в который раз назвала она меня по имени, заставляя корчиться в муках мое естество от того, с каким издевательским придыханием вылетало оно из ее совершенного рта. – Почему ты ничего не ешь?

– Не хочу начинать празднество без главных действующих лиц, – выпалила я, чтобы хоть немного остудить ее пыл. – Ты немного забылась, подруга дорогая. А дела-то наши с тобой не так уж...

– Да?! Почему? – с совершенно идиотским непониманием воскликнула она. – Ты думаешь, что после того, как нашу с тобой дружбу здесь принародно зарегистрировали, этот дебил осмелится на что-то?! Брось, Витка! Он хоть и дурак, но шкуру свою ценит. А вот, кстати, и он.

Сомневаюсь, что появление Васи Черного в ресторане было так уж кстати, но он действительно возник в дверном проеме. Возник и надолго застыл. Музыка стихла, словно по команде, и народ начал нехотя расползаться по своим столикам. Откуда-то из– под оконных жалюзи появилось слабое мерцание невидимых глазу светильников, и мне наконец-то удалось рассмотреть и сам зал, и наводнявшую его публику.

Несомненно, что человек, вложивший средства в это заведение, имел их в достатке. Стильный модерновый дизайн. Хром, черная кожа, много стекла и свет, искусно задекорированный в стенах, оконных нишах и потолке. Гости, по всему видно, что завсегдатаи, под стать интерьеру щеголяли кожаными жилетками и штанами с наклепанными железками. В зале было людно. Молодежь, не особенно обременяя себя приличиями, громко переговаривалась, бросая время от времени в нашу сторону настороженные и любопытные взгляды. Вернее, взгляды шли по следующей траектории: Дашка, я, Вася Черный. Последний замер монументом на пороге, лениво обводя присутствующих непроницаемым взглядом и перекатывая из одного угла рта в другой зубочистку. Нас он намеренно игнорировал. Было ли это очередным продуманным ходом в его непонятной игре или на самом деле человек страдал близорукостью, но, пока Дарья не поднялась во весь рост и не крикнула ему громко: «Эй!» – Вася стоял, не шелохнувшись.

– Ты дура! – отчаянно зашипела я, склоняясь над тарелкой с нетронутой сочной бараниной, правда, успевшей к тому времени подзастыть. – Какого черта ты орешь ему?!

Почти тот же самый вопрос читался в глазах каждого из посетителей, внимательно отслеживавших эту мизансцену. Вася Черный, по-моему, тоже опешил от неожиданности. Он сделал три шага вперед. Замер ненадолго. Покрутил головой по сторонам, словно ища поддержки у зрителей. И тут, о чудо, заулыбался, широко распахнул медвежатистые лапищи и скорыми шагами замаршировал в нашу сторону.

«Провалилась бы ты, идиотка, вместе со всей своей стратегией! – хотелось мне выплюнуть в лицо очаровательной стерве, благодушно позволившей Васе облапить себя за плечи и поцеловать в обе щеки. – Я же ему говорила!.. Я же ему говорила!..»

– Ну вот видишь, оказывается, все не так? – хитро заблистал Вася Черный глазами в мою сторону, с треском оседлав свободный стул. – Собиралась нашу лапоньку немного убивать, а сейчас восседаем за одним столом и вкушаем наше угощенье?

Сей своеобразный монолог, высказанный в вопросительно-угрожающей манере, был адресован мне, и ответа моего, видимо, ожидали с нетерпением, но я словно онемела. И не то чтобы язык мой присох к гортани от страха или мое дыхание, как и сердечная деятельность, вдруг остановилось (хотя, чего греха таить, было, было малость). Нет, я молчала совсем по другой причине. Мысль, поначалу показавшаяся мне кощунственной, вдруг перестала быть таковой, я, что называется, прозрела.

Я отодвинула от себя тарелку, отерла губы салфеткой, небрежно швырнула ее на стол и, скрестив руки на груди, сладенько так пропела:

– Скажите, пожалуйста, уважаемый, как давно у вас роман с женой вашего босса? И сколь серьезны ваши отношения?

Вася среагировал молниеносно. Спрятал под тяжелыми веками с густыми метелками ресниц свои угольные глаза. Забарабанил сильными пальцами по столешнице и принялся хмыкать и покачивать головой из стороны в сторону.

– Витка, ты чего? – попыталась беззаботно хихикнуть Дарья, но осеклась под моим взглядом. Занервничала, начав теребить бретельку вечернего платья. – Витка, ты же сейчас все испортишь! Вася... Он должен знать, что мы с тобой подруги, а ты... Чего ты подставляешь нас обеих?!

По-моему, если учитывать драматизм ситуации, вряд ли стоило нести такой бред. Она принялась что-то еще лопотать. Попыталась дотянуться до моей руки, при этом пальцы ее сильно подрагивали. Потом начала отыскивать в запасниках памяти какой-то бородатый анекдот, якобы как нельзя лучше отражающий теперешнюю ситуацию, но все ее потуги лопнули от одного безапелляционного Васиного слова.

– Заткнись! – тихо молвил он, не поднимая на нас глаз.

Дашка прекратила свой треп. Причем от меня не укрылось, каким заискивающе-извинительным стало вдруг ее молчание. Носик заострился, пальчики пуще прежнего завибрировали, а губы принялись подрагивать, искажая тем самым совершенную линию подбородка.

– И что дальше, девочка? Ты думаешь, что сможешь сейчас встать, выйти отсюда и затем уехать в свой город? – Его слова, будто тяжелые камни, гвоздили мои виски, лишая надежды на спасение. – Ты действительно так считаешь?

– А что мне остается? – попыталась я ухватиться за соломинку, лавируя в создавшейся безвыходной ситуации. – Да, встану и просто уйду. А затем уеду, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

Вася Черный тяжело вздохнул, снова мотнул головой и вдруг метнул на Дашку гневный взгляд.

– Я говорил тебе, что вся твоя затея яйца выеденного не стоит?! Говорил?! – зашипел он змеем.

– Говорил, говорил, – смиренно прошептала она в ответ, жалко дернув губками в подобии улыбки. – Все еще получится. Вот увидишь.

Голосок вибрировал на грани непрошеных слез. Казалось, еще минута – и она расплачется, раскапризничается, затопает ножками и начнет бить кулачками по крутым плечам хамоватого парня. Но черта с два это произошло. Дашка лишь повздымала высокую грудь, восстановила дыхание, вернула себе утраченное самообладание и как ни в чем не бывало обнажила ровный ряд белоснежных зубов в обворожительной улыбке.

– Васенька, а почему бы нам не рассказать ей все? Виолетта – дама с понятием. Есть шанс, что она проникнется и немножечко, ну совсем чуть-чуть, нам подыграет.

Мне, если честно, от их соседства сделалось и вовсе нехорошо. Что задумали эти двое? Какую комбинацию собрались разыграть с моим непременным участием? Ох, неспроста было у меня нехорошее предчувствие, неспроста. Совершенно напрасно я поддалась ее уговорам и позволила увести себя в ресторан. Наплела мне с три короба о готовящемся убийстве, а Васька Черный на поверку оказался ее любовником. Или нет? Может статься так, что они мое неосторожное предположение об их любовной связи моментально подхватили, чтобы использовать для новой импровизации?! Перестроились на ходу и изображают теперь передо мной непонятно что? Не знаю, как от него, а от этой дамочки можно всего ожидать. Помню, очень хорошо помню ее неподдельное страдание в момент «гибели» Незнамова. Да и потом...

Господи, и без того ноющие виски сдавило с такой неимоверной силой, что я даже застонала вслух. Парочка тут же прекратила препирательства, и они почти одновременно выпалили:

– Что-то не так?

– Вы издеваетесь надо мной? – на всякий случай решила я уточнить и незаметно вытерла о край скатерти вспотевшие от напряжения ладони (что-то непонятное с ними творилось сегодня, может, перед смертью такое со всеми бывает?!). – Вы издеваетесь надо мной?!

– Почему? – снова неподдельное удивление в их возгласе.

– Да потому! – Мне даже не нужно было повышать голоса, столько в нем было неподдельного ужаса. – Что вы собираетесь сделать?! Вам же мой визит оказался на руку, так? Неспроста, молодой человек, вы так веселились, встретившись со мной. Что-то каверзное ведь в тот же самый момент пришло вам в голову? Вопросом остается – что именно. И сейчас...

– Что сейчас?

– Вы сейчас продолжаете ломать передо мной комедию, не зная, по какому пути пойти. Дашка, прекрати немедленно! – прикрикнула я на нее, заметив, с каким почти неподдельным страданием она заломила пальцы рук. – Мне твои фокусы известны. Не далее как часа два назад ты мне каялась в своем притворстве. Что вам от меня нужно? Что?! Если твой любовник не собирался и не собирается убивать тебя, в чем ты меня долго и упорно пыталась убедить, то что вам от меня-то нужно?!

– Нам нужно, чтобы это сделала ты, – полностью овладев собой, кротко выдала Даша.

– Что сделала?!

Я даже не сразу расслышала ее слова, не говоря о том, что не поняла смысла ее зловещей фразы. Сидела дура дурой, таращилась на этих двоих, явно забавляющихся моим полубезумным видом, и не могла понять, что она только что произнесла. На фоне скачущей в диком танце разгулявшейся ресторанной толпы, в неоновых сполохах цветомузыки, отскакивающих от хромированных и стеклянных поверхностей, действо, разыгрывающееся сейчас за нашим столиком, обретало сюрреалистический смысл. Ну случись это где-нибудь в глухом лесу под зловещий шелест сырой от осеннего дождя листвы, тогда еще куда ни шло. Но здесь, в ресторане, где весельем и жизнелюбием была пропитана вся атмосфера вечера, говорить о подобном...

– Повтори, – попросила я в тон Дарье и, выпростав из-под скатерти руки, уложила их на стол, крепко сцепив пальцы. – Что ты только что сказала?

– Я сказала, что ты должна будешь убить меня. Ведь ты же за этим сюда заявилась. Вот тебе и карты в руки. Действуй, Витуля! – Дашка тряхнула головой, размазывая кончиками пальцев капли пота на висках.

– Но... Но ты говорила, что моим неосторожным заявлением обязательно воспользуется он! Что он непременно использует ситуацию себе во благо! Что он настолько ненавидит тебя, что...

– Она солгала, – просто, без затей прояснил ситуацию Вася Черный, прервав мой бессвязный лепет. – Вернее, не совсем солгала. Сначала возник именно такой план, но потом в нем появились некоторые несостыковки, и мы пришли с ней к единому мнению: покушение должно быть совершено именно тобой. Это все упрощает. Дашка исчезает из этой жизни, чтобы появиться в другой.

– А я?! – почти просипела я, скомкав и без того измятую футболку на своей груди. – А что будет со мной?! И, черт возьми, как я это сделаю?! Я не спрашиваю, зачем, это понятно. Ее Отелло должен знать, что она мертва, чтобы не преследовать ее и неверного вассала по всей земле. Но все остальное... Это же бред! То мы с ней разыгрываем сцену дружеского расположения на виду у стольких пар глаз, а то вдруг мне шарахнет в голову ее убить!.. Это, извините, идиотизм!

И тут Дашка в который раз удивила меня умением тонко срежиссировать ситуацию себе во благо. Она просто-напросто повертела в тонких пальцах стакан с водкой, затем, взяв графин, долила его до краев и вдруг выплеснула его содержимое прямо мне в лицо.

Какой, по-вашему, должна была быть моя реакция? Правильно. Это самое и я сделала. После того как глаза мои перестало щипать, а рот мой прекратил выкрикивать ненормативные выражения, я вскочила с места и ударила ее наотмашь по холеной розовой щеке.

Тут музыка в ресторане стихла вторично. Кто-то принялся подсвистывать, кто-то тонко подхихикивать, очевидно, в ожидании продолжения, а кто-то осуждающе покачивать головой. Все это мне удалось рассмотреть боковым зрением, почти не поворачивая головы. Мое внимание в этот момент было приковано к этой паразитке, что сидела сейчас с самым разнесчастным видом, потирая щеку и аккуратно слизывая мелкие слезинки, заструившиеся по ее лицу.

– Да пошли вы!.. – выпалила я вполне отчетливо и кинулась прочь из ресторана.

Видимо, мои действия пошли вразрез с их интересами, потому как Дашка тут же кинулась за мной следом.

Вот тут хочу сделать небольшое отступление и сразу покаяться...

Пока я преодолевала расстояние от столика до выхода из зала, пока я в два прыжка покрывала трехметровое пространство холла и затем бежала по успевшему погрузиться в темноту скверу, желание пустить в ход бесполезный револьвер, лежавший в моей сумке, которую я не забывала таскать за собой, было до умопомрачения болезненным. В своей жизни я ни разу не испытала ничего подобного. Это было куда сильнее голода тела. Это было всепоглощающее желание чужой смерти. Жажда крови, крови этой ненавистной твари. Увидеть ее затухающий взгляд. Услышать последний вздох, слетающий с ее прекрасных сочных губ. Наблюдать агонию ее совершенного тела, не без наслаждения представляя, во что оно превратится через месяц, два, три...

Это было безумием. Полным, окончательным и бесповоротным. Поняла я это, лишь когда врезалась на полном ходу в какой-то колючий кустарник, больно расцарапав себе руки и лицо.

– Господи! – всхлипнула я еле слышно. – Что происходит, господи?! Что со мной происходит?!

Опустившись на землю, я попыталась успокоиться и оглядеться, насколько это вообще было возможно почти в кромешной темноте.

Свет от уличного фонаря сюда почти не достигал, но, когда глаза мои немного попривыкли, мне все же удалось рассмотреть и тротуар, который я со спринтерским азартом только что преодолела, и торцевую стену ресторана, в котором я только что подверглась публичному унижению, и осторожно продвигающуюся в моем направлении Дарью – виновницу всех моих ночных и дневных кошмаров. Та по-кошачьи мягкими шагами ступала на высоких каблуках и время от времени тихо звала меня по имени.

– Витуля, где ты? Отзовись, пожалуйста! – почти нежно просила меня она, настороженно оглядываясь по сторонам.

«Ага, как же! – едва не фыркнула я вслух. – Хватит уже! Еще парочка подобных мизансцен – и палата с мягкими стенами мне обеспечена! Зачем я вообще сюда поехала?!»

Дашка между тем остановилась прямо против того места, где я затаилась, и с паскудной мелодичностью в голосе попросила:

– Милая моя, я знаю, что ты здесь, выбирайся. Теперь уже все позади. Тебе больше не о чем беспокоиться. Сейчас еще немного попалим в воздух, чтобы обыватель окончательно утвердился в мысли о моей преждевременной кончине. Затем появятся носилки с моим окровавленным трупом, и все. Потом еще, правда, будет скоропалительная кремация, чтобы папик не потребовал эксгумации...

– И чей же труп ты отправишь в жаровню? – подала-таки я голос, все более склоняясь к версии о невменяемости некоторых жителей этого странного города. – Мой?!

– Дуреха, – пропела она и сладкозвучно рассмеялась. – Что у нас тут, такого добра, что ли, не сыскать?

– А расследование, которое учинит твой папик после твоей смерти?! Что ты скажешь об этом? Он же, если верить его всепоглощающему чувству к тебе, все перевернет с ног на голову! Я уже не говорю о милиции! – пыталась я привести хоть какие-то контраргументы, раз уж достучаться до разума не удавалось.

– Милиция пускай тебя не беспокоит, – спокойно парировала Дашка и в нетерпении притопнула ногой. – Иди сюда немедленно!

– Пусть органы правопорядка в вашем чокнутом городе находятся в состоянии летаргической спячки, но твой папик?! Что он сделает со мной, после того как я якобы пристрелю тебя?! – продолжала я протестовать скорее по инерции, чем из каких-либо еще соображений. Видимо, безумие – штука заразная, раз я, только-только приглушив в себе желание убить эту сумасбродку, тут же пустилась с ней в препирательства относительно осуществления этого самого убийства. – Что твой папик сделает со мной?!

– В том-то все и дело, что ничего! – Дарья запрокинула голову, разметав по спине пряди роскошных волос, и с каким-то гортанным клекотом почти выкрикнула: – Он ни-че-го тебе не сделает! НИЧЕГО!!!

– Как это?

Мне все же пришлось вылезти из кустов. И не потому, что разговор, который мы были вынуждены вести практически на повышенных тонах, мог привлечь к себе чье-либо внимание, а из-за того, что с десяток острых иголок (оказалось, что это были заросли боярышника) впились мне в спину, протаранив тонкую ткань футболки. Я вылезла, отряхнулась, поправила растрепавшиеся волосы и постаралась принять позу не зависящей от обстоятельств женщины. Не скажу, что этот фокус мне удался. Имея вид, мягко говоря, непрезентабельный, я на фоне такой блестящей дамы и вовсе потерялась. Тем не менее я с завидным упорством повторила:

– Как это ничего не сделает?

Дашка все-таки зря погубила свой талант в этом захолустье. Ей бы в Голливуде цены не было. Всех бы обыграла и обошла, причем не только на съемочной площадке, но и в кулуарах.

Моему появлению она обрадовалась, словно мы не виделись с ней по меньшей мере года два. Обняла меня. Прижала к себе. Даже попыталась качнуться со мной, будто намеревалась со мной танцевать. Но я излишне твердо стояла на ногах, и ее импровизация, сопровождавшаяся капризным «уу-уу, бука», не удалась. Потом она отошла от меня на полметра, смерила оценивающим взглядом и даже прищелкнула язычком, выдавая очередной мерзкий комплимент в мой адрес:

– Витка, Витка, ну что ты за баба, право слово! Твою бы внешность да в мои руки, заблистала бы, словно изумруд.

– Итак, почему он мне ничего не сделает? – не пошла я у нее на поводу. – Потому что это успеет сделать твой черномазый ухажер?

– Тише ты! Расшумелась!..

По-моему, она впервые по-настоящему перепугалась. Заозиралась по сторонам. Язычок замелькал, облизывая губы. Пальцы рук вновь схлестнулись, замерев на уровне груди.

Нда-а... Даша, Даша, кто бы мог подумать... Конечно, я все понимаю про злую любовь, способную заставить забыть обо всем и броситься в объятия козла и все такое, но чтобы эдакое совершенство (Дашка то бишь) связалась с такой гориллой! Это было выше моего понимания, вообразить такое даже мне с моими писательскими наклонностями было не под силу. Конечно, мелькали гнусные мыслишки о том, что девонька в очередной раз решила использовать запавшего на ее прелести мужичка, но все же... Все же было что-то необычное в ее глазах, когда она смотрела на Васю Черного. Покорность, что ли, какая-то рабская, а может, даже обожание. Что-то мелькало едва уловимо, несомненно мелькало, наталкивая на мысль о пылком чувстве с ее стороны. Оставалось просто удивляться тому, как это ее папик до сего времени не сумел ничего разглядеть. И оставлял свою обожаемую красавицу на попечение этого твердолобого мачо.

– Витка! – От нетерпения Дарья вновь притопнула ногой. – Ты будешь меня слушать или нет?!

Скажите пожалуйста! Привыкла повелевать мужиками, манипулируя ими посредством этих самых своих стройных конечностей, так думает, и со мной этот номер пройдет. Но послушать все же стоило.

– Тебе он ничего не сделает, потому как не сможет ничего сделать, – начала она скороговоркой и вдруг, заметив чью-то тень, мелькнувшую близ угла ресторана, зачастила: – Не буду я тебе ничего объяснять! И так с тобой уйму времени потеряла. Пусть это будет для тебя сюрпризом. Как и все остальное. Только один совет: если все задуманное мною выгорит, не смей искать Незнамова.

– Почему? – вырвался у меня вполне закономерный вопрос.

– Ну... Ты просто подставишь его под удар. Пусть живет себе в забвении, да и только. Он же все равно тебе уже не нужен. Твоя жизнь более-менее сложилась. По-моему, даже удалась. А все остальное... Ладно, некогда. Положись на меня. И запомни: все тебе сойдет с рук. Любой каприз, любая шалость. Просто наберись терпения и подожди, не лети впереди телеги.

– Ну почему?

– Ну что ты заладила, словно попугай!!! – оскалила-таки она свои острые зубки. – Я сказала, пусть это будет для тебя сюрпризом – и все!

Сюрприз последовал почти незамедлительно. Только назвать сюрпризом то, что произошло, пожалуй, было нельзя – скорее кошмаром, трагедией или, скажем, появлением неуловимых мстителей. Да, думаю, последнее сравнение как нельзя лучше подходило к данному действу, которое Дашкин язык так неумело назвал с сюрпризом.

Кусты вокруг нас затрещали. Раздался топот множества ног. Нецензурная брань, крики. Затем что-то отчаянно начало трещать, и Дашка, взвизгнув, упала на землю, увлекая следом меня.

– Мамочки, ой, мамочки, – поскуливала она почти в полный голос, вжимаясь щекой в пыльный асфальт тротуара. – Мы опоздали!!! Мы опоздали!!!

Кто это – мы, догадаться было несложно. Но отчего вдруг все вокруг так взволновалось и пришло в движение, я понять не могла. Ну опоздали они с Васькой провернуть свой трюк с мнимым убийством Дашки и последующей кремацией и оплакиванием ее смерти безутешным старцем, но ведь опоздали же! Отчего же тогда стреляют?

Я попыталась поднять голову, но она тут же была припечатана обратно на удивление сильной Дашкиной дланью.

– Лежи смирно и не дергайся, – властно приказала она. – В темноте не разберут, кто есть кто, и подстрелят моментом.

Удивительно, но страха в ее голосе я не расслышала. Того страха, что присутствовал минуты три назад, не было. Не было его, хоть тресни.

«Что-то опять затевает стервозина!» – снова заныло у меня все внутри, но озвучивать свои мысли по понятным причинам я не стала. Просто лежала, стараясь слиться с окружающей средой, и слушала бешеный ритм своего сердца. Странно вообще, что оно до сих пор еще не отказалось работать.

Внезапно Дашка начала изо всех сил трясти меня за плечо и прошептала:

– Слышишь?!

– Что? – так же тихо ответила я вопросом на ее вопрос.

– Кто-то стонет!

В кустах действительно вполне отчетливо раздавались чьи-то стоны.

– Убили кого-то! – сдавленно всхлипнула она.

– Если бы убили, то уже не стонал бы, – последовал мой резонный протест, но в животе все как-то разом куда-то ухнуло. – Если стонет, значит, еще живой.

– Витка, я боюсь, – заныла она, правда, не очень убедительно, а может, я просто к ней придиралась, очерствев от собственной ненависти. – Что будем делать?!

– А что мы можем сделать, по-твоему?! – злобно фыркнула я в ответ и заворочалась. Лежание на асфальте вещь вообще малоприятная, а когда над головой летают пули, а в паре метров стонет человек, возможно умирая от полученных ранений, то адреналин начинает вытворять с организмом удивительнейшие метаморфозы, нажимая на все клапаны разом. Вот и со мной приключилось нечто подобное. – Дашка, черт, я в туалет хочу!

– Дура, да?! – Она даже голову приподняла на пару дюймов от тротуара. – Как плохого солдата перед боем, да?! Лежи и не рыпайся, почти уже не стреляют! – Она настороженно прислушалась. – Бегать кто-то бегает, а стрельбы не слышно.

– Ты хочешь, чтобы я описалась?! – не унималась между тем я, совсем не отдавая себе отчета в том, что можно предпринять в подобной ситуации. – Чтобы я лежала на этой земле в мокрых штанах?! А если нас убьют?! Представляешь, что скажут?! Что девка со страху...

– Тише ты, – Дашка принялась подхрюкивать от еле сдерживаемого смеха. – Если нас убьют, то тебе будет все равно, в каком виде тебя отвезут в морг – в сухих штанах или ссаных.

– Сволочь! – ответила я ей и даже лягнула ногой. – Конечно, это ведь не тебе на глаза и уши давит. Это не по твоей вине я здесь, как последняя дура, под невидимую черту подлезаю.

– Тебя сюда никто не звал! – огрызнулась она. – И вообще! У тебя в сумке лежит револьвер. Возьми его на изготовку и шуруй к кустам по малой нужде. А кто остановит – стреляй!

И она снова принялась хохотать, уткнувшись носом в шероховатую поверхность тротуара.

– И пойду!

– Иди!

– И пойду, мать твою! – громким шепотом вопила я, попутно открывая сумку, которую до сих пор ухитрилась не потерять. – И револьвером буду размахивать. И пусть кто-нибудь попробует меня остановить!

– Иди! Иди!

Дашка уже почти стонала от смеха, корчась на асфальте. Чем, разумеется, злила меня все сильнее и сильнее.

Я извлекла на свет божий револьвер, проданный мне по дешевке Тарасиком, и, зажав его в правой руке, встала в полный рост. Минуты две-три у меня ушло на сканирование территории. Никого и нигде. Мне даже стало казаться, что шум в кустах стих. И стоны точно прекратились. Я сделала пару неверных шагов, постояла немного, словно часовой в дозоре: с револьвером на изготовку, а головой верчу во все стороны. И, не обнаружив ничего подозрительного, ходко пошла в самый темный угол этого малюсенького скверика.

Я точно помню, сколько я сделала шагов, потому как каждый мне дался с большим трудом. Их было десять. И не шаги даже, а скорее скачки, так я спешила попасть под спасительную сень ощетинившегося иголками боярышника. Так вот я сделала ровно десять огромных для моего роста скачков, когда сзади раздалось:

– Стой!!!

Это был даже не голос, это был рык зверя. Гневный, властный, парализующий. Разумеется, я подчинилась: замерла на месте и медленно затем повернулась, забыв опустить руку с зажатым в ней револьвером.

Силуэт мужчины, отчетливо просматривающийся с того места, где я стояла, отчего-то показался мне знакомым. Не знаю откуда, но я помнила эту линию плеч. В том, как широко были расставлены ноги, тоже не было ничего неузнаваемого. Несомненно, человека, вырисовывающегося сейчас в слабам свете далекого фонаря, я когда-то знала. Мужчина, монолитной темной глыбой застывший на противоположной стороне тротуара, не был для меня незнакомцем. Но вот голос... Я его не помнила, это точно.

– Стой! – повторил он в той же тональности и медленно пошел в мою сторону.

И тут Дашка, которая все еще была распластана на земле, которую не было видно ни мне, ни ему из-за недостатка освещения и которая непременно попалась бы ему на его пути, подняла голову и как заорет:

– Стреляй, дура! Стреляй, а то он убьет тебя!!!

Я и стрельнула. Оказалось, что это проще простого – нажать на курок. Просто делаешь небольшое усилие, указательным пальцем правой руки давишь на маленькую металлическую запятую – и все. Выстрел прогремел. Мне он показался не просто громким, а оглушительным. По-моему, я даже присела от неожиданности, мгновенно позабыв о всех своих физиологических заботах, заставивших меня лететь к этим кустам. Этот выстрел показался мне залпом тысячи орудий, громогласным залпом. Никогда бы я не могла подумать, что холостые патроны производят столько шума...

В чувство меня привела все та же Дашка. Она повторила мой маневр со вставанием, сделав пару неверных шагов и слегка качнувшись. Затем замерла и вдруг произнесла такое, что я едва не опрокинулась на спину, но на коленки все же грохнулась.

– Что?! – Я даже не заметила, как револьвер выпал из моих ослабевших пальцев.

– Ты его убила. – Она подбоченилась, и силуэт ее сделался похожим на античную амфору.

– Кого? Кто?

– Ты его убила, иди и посмотри, идиотка! – повысила она на меня голос.

Только тут до меня дошло, что мужчины уже не видно. В этом жутком театре теней виден лишь один силуэт – Дашкин.

– Очнись же наконец! – Она стала стремительно ко мне приближаться. Голова моя как-то сама собой начала тихонько подрагивать. Дашка подлетела. Ухватила меня за плечи и рывком приподняла с земли. Воистину силы у этой нимфы были на зависть любому мужику. Тряхнув меня, будто тряпичную куклу, она отчетливо произнесла, почти касаясь губами моего лица. – Ты выстрелила, помнишь?

– Да, – мне даже не надо было кивать ей, голова продолжала мелко подрагивать.

– И ты его убила! – так же внятно, почти по слогам выдала она мне.

– Это невозможно! Это невозможно! – залепетал мой язык, почти проглатывая согласные. – Там были... Там холостые патроны... Ты все врешь! Это невозможно!..

– Раз в год даже палка стреляет, – резонно возразила мне Дашка, время от времени продолжая трепать за плечи. – Ты его убила!

– Он сказал, что патроны холостые. – Я все пыталась выглянуть из-за ее плеча и рассмотреть распростертое на земле тело мужчины, но темнота не позволяла мне сделать это. – Его там нет! Ты все врешь! Я никого не убивала!... Тарасик... Он сказал, что все патроны холостые.

– Значит, он соврал. А труп – вон он. Можешь подойти и потрогать.

То, с каким цинизмом и неподдельным торжеством были произнесены ею последние слова, подействовало на меня немного отрезвляюще. Я высвободилась из ее рук, обогнула ее слева и, сделав два шага, вытянула вперед шею и постаралась вглядеться.

На самом деле на тротуаре что-то громоздилось. Что-то большое и более темное, чем остальная масса ночного мрака. И это что-то не издавало ни звука.

– Кто это?.. Кто это был?.. – отчего-то шепотом спросила я у Дашки и дотянулась до ее руки, чтобы убедиться, что я не в горячечном бреду и она существует на самом деле и все еще стоит рядом. – Он приказал мне остановиться. Потом пошел. Затем ты... Ты закричала мне, чтобы я выстрелила! Ведь это все ты! Это ведь снова ты?! Я не ошиблась?! Это ведь ты, гадина?! Ты... Ты снова подставила меня!!! Но я не могла попасть в него в такой темноте. Здесь что-то не так! Я не могла застрелить его!

– Новичкам везет, – хладнокровно парировала она и слегка подтолкнула меня в спину. – Патроны оказались не холостыми, а боевыми. Накал твоих эмоций был настолько силен, что ты не промахнулась. Все очень просто.

– Да, просто. Ты разыграла все как по нотам. Так изощренно, так изысканно... Боже мой, я опять попалась! Ты с самого начала это знала и все, все спланировала! – не выдержав, заревела я.

– Ну, ну, милая, не надо так убиваться. Тем более что ты даже не знаешь по ком. – Опять что-то провокационное в ее вкрадчивом тоне. – По ком звонит колокол? По ком плачет наша прекрасная Виолетта? Не хочешь взглянуть?

– Ты все... Все знала заранее... – всхлипывала я, размазывая слезы по лицу и как завороженная не сводя глаз с темной массы на тротуаре.

– Ну, если быть до конца откровенной, то не все. Импровизировать пришлось прямо на ходу. Разве же я могла знать, что так все устроится? Ты просто прелесть, Витуля. Просто прелесть! Учти, я твоя должница. – И она расхохоталась.

– Кто это?! Это он?! Это твой папик?! Это его я нечаянно подстрелила?! – Я повернулась к Дашке и, вцепившись в ее запястья что было сил, повторила ее маневр с потряхиванием. – Это он?!

– Да он, он, не тряси меня, в конце концов. И прекрати орать, как потерпевшая. Нечаянно она его подстрелила! Как же! – Дашка вырвала у меня свои руки и двинулась к трупу. – Кто тебе поверит, дорогая? Особенно после того, когда узнают всю твою историю. Ну, думаю, что до этого не дойдет. Труп мы сейчас отсюда вывезем, сделаем ему небольшую автокатастрофу. Н-да... Кремировать-то, наверное, придется тебя, мой дорогой.

Она поравнялась с лежавшим на земле телом и несколько раз пнула его ногой.

– Знала бы ты, Витка, как я его ненавидела!!! На земле не было человека, которого бы я ненавидела больше! А ты... Ты мне помогла, сама о том не ведая. Ну да ладно, и я тебе помогу. Хотя, по сценарию, тебя нужно было отдать на растерзание толпе и милиции, я думаю, что авария будет предпочтительнее. Во всяком случае, для тебя.

– Что же... Отчего же сразу так не сделали? Ну... аварию? – Слезы высохли, и в душе поселилась спасительная пустота.

– Ага, как же! – фыркнула Дашка, опускаясь на корточки перед телом своего бывшего сожителя. – Сделаешь! Этот змей был настолько осторожен. Разве что в барокамеру спать не ложился. И ездил всегда с шофером. Но сегодня особый случай. Он не смог устоять перед собственным любопытством. Опять же людишки его любили. А нас-то всего четверо единомышленников, если, конечно, не считать тебя. Я, Вася да двое его людей. Надо же! В самое сердце! Ты, мать, молодец! Метко стреляешь. Иди хоть взгляни на дело рук своих, а я ребят позову.

Дашка поднялась и, зацокав каблучками, скрылась через мгновение за углом ресторана. Тишина, воцарившаяся после ее ухода, сдавила мне уши и виски. Подкатила тошнотворным клубком к горлу. Перевернула в груди сердце, заставив его заныть. Сколько я простояла, слепо таращась в темноту, не знаю. В чувство меня привел какой-то посторонний звук. Далекий, переливчатый. Я встряхнулась и прислушалась. Господи, ну конечно же! Чего же еще можно было ожидать от этой стервы?! Милиция. Это был звук милицейской сирены. Поначалу трудно различимый, он крепчал, становясь все громче и отчетливее.

«Бежать! Бежать, и как можно скорее!» – требовал мой мозг, а ноги, словно пара ватных обрубков, медленно приближались к трупу.

Я поравнялась с телом мужчины, которого несколько минут назад застрелила. Присела перед ним на корточках и, ведомая непонятно каким любопытством, ухватила его под мышки. Зачем я тащила его эти несколько метров, я поняла уже позднее. А пока же я просто тащила его на то место, где было светлее, почти не отдавая себе отчета в своих действиях. Дотащила. Швырнула оземь. Опустилась на коленки, тяжело дыша. И затем, не забывая прислушиваться к нарастающему реву милицейской сирены, склонилась над лицом мужчины, по моей вине ставшего покойником.

Ох, неспроста мне его силуэт показался до боли знакомым! Не случайно этот разворот плеч назойливо напоминал кого-то. Только вот голос... Он, и только он не позволил мне узнать его. Голос да еще невозможность поверить в то, что мы встретимся именно здесь и при таких обстоятельствах.

И сейчас этот мужчина, сраженный наповал метким выстрелом в сердце, лежал на пыльном асфальте, выставив к темному ночному небу упрямый, заросший щетиной подбородок. И был это не кто иной, как Николай Филиппович Кротов...

Глава 12

Он нашел меня. Я думала, что никто не догадается искать меня в таком месте, а он нашел. Приподнял полусгнивший борт перевернутой лодки, склонился, напугав меня до полусмерти, и с циничной ухмылкой спросил:

– Умнее всех, да?

– Возможно.

Голос мой был на редкость сдержанным, я даже не дала ему повода думать, что удивлена его появлению. Хотя удивляться и вообще что-либо чувствовать я к тому часу уже не могла. Лежала, скрючившись, под старой догнивающей лодкой на влажном песке пляжа и ничего не чувствовала. Ни одной мысли в голове, ни сожалений в душе, ни страха в сердце. Пустая человеческая оболочка, в которую меня сумели превратить за минувшие сутки.

– Ну пойдем тогда, что ли. Вообще-то хлопот с тобой...

Я выползла на четвереньках на свет божий, пока он поддерживал край лодки, и, опираясь на его подставленную руку, выпрямилась в полный рост. Поясницу тут же прострелило. Ноги закололо иголками от долгого пребывания без движения. Кровь зашумела в голове, и пейзаж местной зоны отдыха поплыл куда-то влево.

– Да стой ты! – прикрикнул он на меня. – Нам сматываться нужно по-быстрому, а она в обморок собралась шлепнуться! Идем, скоро станет совсем светло.

Он быстро пошел вперед, держа под мышкой мотоциклетный шлем и выбрасывая из-под каблуков высоких ботинок каскады песка. Я поплелась следом, поражаясь тому, как смогла в кромешной темноте наткнуться на этот пляж, отыскать нужное мне укрытие и при этом не расшибиться об острые углы пляжных раздевалок, лежанок и грибков. Летела так, что свист в ушах стоял. Летела, подгоняемая воем милицейской сирены и топотом множества ног, которые отдавались диким эхом в моей голове, где, к слову сказать, к тому моменту царила полная мешанина.

В первый момент, когда я узнала в убиенном Кротова – своего гражданского супруга, спасителя и ангела-хранителя в одном лице, мне подумалось, что сумасшествие все же возобладало над разумом и все увиденное мною есть не что иное, как галлюцинация. Потом раздался отрезвляющий скрип тормозов, гомон мужских голосов, свист, гвалт. И почти тут же какая-то невидимая сила подхватила меня и помчала прочь. В спину мне понеслись какие-то крики, все тот же топот, это меня и подгоняло. Остановись я хоть на мгновение и начни предаваться размышлениям, ноги наверняка отказались бы мне служить. Я свалилась бы кулем под ближайший куст да так и замерла бы в горе. А так, не отягощенная скорбными мыслями, я домчала до пляжа, только потом поняв, что это пляж. Долго нарезала круги в поисках надежного убежища. Затем наткнулась на небольшую пристань с прикованными лодками и с дюжиной доживающих посудин чуть в стороне. Забралась под одну из них, и почти тут же силы покинули меня. Я лежала, тараща немигающие глаза в большую прореху в днище, и наблюдала за сменой красок ночи. Думать о чем-то запретном мне в тот момент было непозволительной роскошью. Просто лежала, тупо уставившись в одну точку, и чего-то ждала. И когда чернота прорехи в гнилом дереве сделалась пожиже, раздались чьи-то шаги. Как он спросил?.. Умнее ли я всех, кажется? Да уж! Умнее меня быть просто некому! Но не его вопрос заинтриговал меня до такой степени, что я позволила себе беспрепятственно последовать за ним, за этим наглецом-мотоциклистом, не так давно обокравшим меня. А то, зачем он искал меня. Хотя... Хотя, позволив шевельнуться своим извилинам, я почти догадалась.

– Это он послал тебя? – адресовала я вопрос в спину нелюбезному молодому человеку.

– Кто он? – Он даже не приостановился, не оглянулся, просто легкий поворот головы вправо так, что мне стал виден его профиль, так напоминавший мне незнамовский.

– Семен? Это ведь он послал тебя спасти меня?

Что я несу, прости господи?! С какой стати Незнамову отягощать себя заботами о моем спасении?! Хотя, если верить все той же Дашке, проклинающей вероломство и подлость своего папика, коим оказался Кротов, может быть, Незнамов тоже жертва?

Нет, все же не стоило позволять мыслям пускаться по пути наименьшего сопротивления. Так можно до многого додуматься: и себя обвинить, и Семку, подлеца, оправдать, а Дашка-то так вообще будет выглядеть агнцем божьим.

Я не заметила, когда он остановился, и на полном ходу, если можно было так назвать вялое передвижение моих конечностей, врезалась ему в спину.

– Черт! – выругались мы с ним почти одновременно.

Он отпрянул от меня, как от прокаженной, и тут же, схватив за запястье, увлек в кусты.

– Ты лучше ко мне не приставай, ладно? – произнес он почти просяще. – Я вообще во всей этой истории сбоку припеку. Вот сейчас привезу тебя к нему, и все вопросы. Нам бы только еще выбраться подобру-поздорову. В городе на тебя облава была похлеще, чем в боевике американском, только что вертолеты не летали. Давай на тачку.

Мотоцикл уютно пристроился под березой в окружении кустарника. Парень молча нахлобучил мне на голову шлем. Надел свой. Дернул ножку мотоцикла, и спустя пару минут мы с ним уже выруливали на дорогу, вернее – на узкую грунтовку с выпирающими во множестве мест кореньями деревьев. Петляли мы долго. Непривычная к езде на подобном виде транспорта, я пару раз едва не свалилась с мотоцикла.

– Держись, мать твою! – рыкнул на меня парень и, левой рукой поймав мою, уложил себе на талию. – Я не кусаюсь.

Он действительно не кусался и водителем оказался первоклассным. Зря не рисковал, хотя ехали мы достаточно быстро. Во всяком случае, до места мы домчались в рекордно короткие сроки. Солнце едва-едва успело вынырнуть из-за края небосвода на востоке, когда мы, миновав указатель с замысловатым названием населенного пункта, начали петлять по его тихим улочкам.

– Долго еще? – решилась я наконец на вопрос.

– Не терпится, – понимающе хмыкнул он, и плечи его вздрогнули то ли от смеха, то ли еще от чего. – Вон дом с зеленой крышей.

Ожидая увидеть изгнанного из жизни Незнамова несчастным, сирым и убогим, я жестоко просчиталась. Дом, на который мне указывал мотоциклист, явно свидетельствовал о другом. Двухэтажный кирпичный коттедж под зеленой ондулиновой крышей, с закрытыми жалюзи окнами. Кованая изгородь. Миленький садик. Бетонированные дорожки. Клумбочки. Н-да... Всем, чем угодно, но только не нищетой веяло от сего ландшафта. Если, конечно, Незнамов не служил здесь сторожем или садовником.

Он не служил в этом доме. По-хозяйски развалясь в плетеном кресле на заднем дворике, где он в нетерпении поджидал нашего возвращения, Семен листал какой-то журнал в яркой обложке. Рядом с ним на столике стояла переполненная окурками пепельница.

Я заметила его еще издали. Когда парень, заглушив мотор, вкатил в заднюю калитку мотоцикл и указал мне на Незнамова кивком головы, я наблюдала за ним уже минуты три-четыре.

– Иди, – просто сказал мне мотоциклист и протянул руку за шлемом. – И не дури там. Ему и без того сложно.

– Где мои украшения? – вдруг ляпнула я, сама не зная зачем.

Но он не особо удивился моей меркантильности. Просто пожал плечами и так же без затей ответил:

– Спроси у братана.

Ага, вот в чем причина такого поразительного сходства этих двух мужчин. Они – братья. Стало быть, утверждения моего супруга, что у него нет никаких родственников, также оказались ложью. Как и все остальное. Я вдруг впервые за последние несколько часов страшно разозлилась. Что я скажу сейчас этому мерзавцу? Как посмотрю ему в глаза? Что он сможет сказать мне в свое оправдание? Как сможет объяснить, почему мне пришлось проводить ночи без сна в объятиях другого мужика, ощущая чужое дыхание у моего уха, слушая биение нелюбимого сердца у моей груди?! Как он сможет объяснить свое поведение стороннего наблюдателя? Неужели его все это устраивало?! В чем причина? Или, как любят говорить сыщики: кому это было выгодно? То, что не мне, – это однозначно...

Я медленно брела по чисто выметенной бетонированной дорожке и не сводила с Незнамова глаз. Он все еще листал журнал и курил. Может быть, не заметил нашего приезда, поскольку мотор был заглушен загодя. Может, старательно делал вид, что не заметил, тоже не зная, с чего начать разговор. Сидел, закинув ногу на ногу, морщился временами от сигаретного дыма, попадавшего ему в глаза, и лениво перелистывал страницы журнала.

Когда до того места, где он сидел, оставалось каких-то три-четыре метра, я остановилась и впилась в него глазами. Да, следовало признать, что наша разлука нисколько не отразилась на его внешности. Он по-прежнему был чертовски привлекателен, сексуален и элегантен. В его жестах появилась какая-то светская вальяжность, чего раньше я за ним не замечала. Этакое сытое довольство удовлетворенного жизнью человека.

Горько, отвратительно, тошно сделалось мне в этот момент. Раздражения прибавляло и то, что выглядела я в настоящий момент чуть лучше субъекта без определенного места жительства. Влажные измятые джинсы, неопрятная футболка, спутанные пряди волос. Портрет морды лица, одним словом, мог бы быть и получше для такой встречи, важность которой подчеркивалась тем, что Незнамов в столь ранний час был в костюме...

– Дорогая! – Он все же заметил меня, а может, надоело разыгрывать близорукость, кто его знает. – Боже мой, Витуля, детка!!!

Жестам его вернулась былая стремительность. Он сорвался с места и ринулся ко мне. Подхватил меня на руки, прижал к себе, не боясь перепачкать дорогой костюм. Принялся что-то говорить, говорить мне быстро-быстро, попеременно то смеясь, то всхлипывая. И хорошая-то я, и родная, и славная, и бог знает сколько эпитетов пришлось мне услышать за эти краткие минуты этой якобы долгожданной для него встречи.

– Ну что ты, маленькая?! – Он поставил меня на землю, отстранился и с такими волновавшими меня прежде нотками в голосе зачастил: – Ты мне не рада?! Господи, я так долго ждал этой встречи! Я так надеялся! Я все ждал, ждал!

– Чего? – Увернувшись от его рук, пытающихся поймать мое лицо в ладони, я насмешливо прищурилась. – Чего ты ждал, муж мой? Что я убью Кротова?

– А ты его убила?! – Он хотел было округлить глаза, изобразив ужас, но вовремя понял, что это явный перебор, смешался под моим пристальным взглядом, опустил голову и промямлил: – Нет, ну да, конечно... Я и не мог, конечно... Да, ты здесь...

– Ты был с ними в сговоре? – Я обошла Семена стороной и пошла к уютному уголку под полосатым тентом, где он только что уютно восседал. – Ты с этой сучкой был в сговоре?

– Не понимаю, о чем ты?! И стоит ли сейчас об этом, Вита?! – В его голосе было столько скорби, столько затаенной печали и обиды, что не проникнуться мог разве что глухой. – Я год!.. Почти год был вынужден жить вдалеке от тебя!

– Кстати, совсем неплохо, скажу я тебе, ты жил. – Я выразительно окинула взором дом и сад, падая в кресло, в котором он недавно сидел. – Уж не на моих ли бриллиантах так поднялся? Так бедствовал, что заставил своего брата меня ограбить? Просто попросил бы денег, я бы не отказала. А то опускаться до такого!.. Снять с бывшей супруги украшения! Мне, если честно, было неуютно в тот самый момент, дорогой. Унизительно, прямо скажем.

– Надо же было хоть как-то сделать тебе больно!!! Ты вообще ошалела, меняя мужиков, как перчатки!!! Я бы тебя вообще придушил, если бы руки не были столь коротки, – заявил он мне голосом прежнего, некогда моего Незнамова и обессиленно опустился у моих пыльных грязных кроссовок.

– Да?! А что так?! Числясь в мертвецах, хотел и меня причислить к их числу? – Я дернулась, словно от удара, когда он бесцеремонно сдвинул мои колени и оперся о них спиной. Столько собственничества было в этом его жесте. Того, давно забытого и родного, с которым он любил меня, живя рядом. Я еле-еле проглотила комок в горле, еле-еле сдержалась, чтобы не дотронуться до его волос, которые были так близко. – Как ты сам себя можешь охарактеризовать, дорогой?

Он сразу понял, что я имею в виду. Дернул плечом и, запрокинув голову так, чтобы видеть мое лицо, виновато улыбнулся.

– Я знаю, миленькая, что я дерьмо, говнюк, преступник и еще бог знает кто. Ты можешь ругать меня, бить, топтать меня ногами, плевать мне в лицо, можешь даже ненавидеть... чуть-чуть.

– Чуть-чуть?!

– Да, совсем немного. – Он знакомо заблистал глазами, очевидно распознав слезы в моем голосе. – Но у меня есть одно оправдание, против которого у тебя не будет аргументов. Я очень, очень, очень сильно люблю тебя.

«Боже правый!!! – молила я господа, изнывая сердцем, которое переворачивалось сейчас в моей груди. – Сделай меня сильной, умоляю!!! Сделай меня не такой, как все женщины!!! Пусть я не услышу его, пусть я не захочу дотронуться до него! Пусть он не захочет дотронуться до меня, а мои глаза не будут молить его об этом!!! Пусть я буду сильной и твердой, а не из плоти и крови, что плавятся сейчас от его близости, от его предательского, подлого, похотливого взгляда!!!»

Я пыталась достучаться до всевышнего, пыталась допроситься у него избавления от тех мук, что жгли меня сейчас каленым железом. И одновременно с этим я страшилась того, что он меня услышит и наделит вдруг силой, способной заставить меня отвернуться от Незнамова.

– Витка, – с легкой, почти забытой мною хрипотцой в голосе позвал он меня. – Я так люблю тебя! Я хочу тебя, маленькая моя!

Резко крутанувшись, Семен обхватил мои колени руками и с силой сжал их.

– Что бы ты ни думала, в чем бы ни обвиняла, я заранее со всем этим соглашусь. Только не гони от себя прочь! Второй такой разлуки я не выдержу, малыш! Я сойду с ума без тебя!

Не знаю, могло ли это случиться с ним, но в настоящий момент с ума сходила я.

Дашкина хитрость и вероломство, низость иуды Кротова, воскрешение из мертвых любимого Незнамова. Да, он был тут – рядом, все еще любимый и желанный. Несмотря на подлость, несмотря на измену, несмотря на то, как был обставлен его уход из моей жизни. Он совсем рядом, стоило протянуть руку, и можно было коснуться его. Эта близость отозвалась во мне острой болью. Ведь он тоже был с ними в сцепке. Эти три человека переплелись в моем сознании в какой-то змеиный клубок, их ядом были отравлены все прожитые без него дни. Без него... Смогу ли я расстаться сейчас с ним? Оттолкнуть, встать и уйти, чтобы больше никогда не увидеть. Ведь я уже привыкла существовать без него, сжилась с мыслью о том, что его больше нет. Сжилась? Сжилась или нет?

«Черта с два!» – вопило мое сердце, которое уже устало истекать кровью.

– Мне больно, Сема. – Я даже не помню, произнесла ли эти слова вслух или их простонала моя душа.

– Я знаю, детка. – Он схватил мои ладони и принялся покрывать их поцелуями.

Губы были горячими и влажными. Его губы. Те, что я так любила целовать. Их капризный изгиб... Он всегда сводил меня с ума. Боже, какое блаженство вновь ощутить себя в их власти. Так сладостно и так горько.

– Сема... Не нужно... – произнесла я то, что должна была произнести, если сохранила еще хоть каплю разума и самообладания. – Нам не нужно возрождать все то, что ты сумел похоронить. И...

– Дурочка моя! – всхлипнул он, отрываясь от моих ладоней и поднимая на меня увлажнившиеся глаза (выглядело, кстати, очень-очень убедительно). – Какая же ты дурочка, Витуля! Все живо в моей душе! Все! Каждый час, каждая минута... Помнишь, что я сказал тебе, когда уходил тогда? В последний раз... помнишь?

– Нет, – солгала я зачем-то, хотя помнила каждый поворот его головы, каждую каплю воды в его волосах и на теле, каждый возглас и каждое объятие. – Нет, не помню. А что ты сказал тогда?

– Я попросил тебя потерпеть немного. Потерпеть совсем чуть-чуть.

– Год – это, по-твоему, немного?! Целых триста с лишним дней – это мало?! И что я должна была терпеть?! Ту боль, что раздирала меня на части?! Или отвращение, деля ненавистную постель с Кротовым?! «Девочка моя, тебе было хорошо или нет?» – передразнила я покойного с гневом. – Ты хоть знаешь, что это такое?

– Да. Знаю. Думаешь, что с Дашкой я не испытывал того же, что испытывала ты с Кротовым? – Незнамов изобразил искреннее изумление.

А вот этого ему говорить уже совсем не стоило. Я взвилась с места, успев больно шлепнуть его по щеке, и ринулась в глубину сада, сама не зная, куда бегу. Ветки вишен и яблонь больно стегали меня по лицу, но мне было все равно. Откуда, скажите, пожалуйста, силы-то взялись? Только что сидела, расплавившись от собственного безволия, а тут поди ж ты...

Он быстро, в каких-то три прыжка, догнал меня. Цепко ухватил за футболку и резко рванул на себя. Мы упали на траву. Причем я больно подвернула ногу и застонала.

– Нога... Ты сломал мне ногу, – прошептала я, зажмурившись.

– Заживет до свадьбы, дорогая. – Судя по шелесту его голоса, Семен был зол. И не просто зол, а пребывал в ярости. Такого его я побаивалась, хотя прежде это с ним случалось редко. – Идем в дом. Медленно встаем сейчас и идем в дом. И не вздумай выкинуть что-нибудь подобное еще раз, а то...

Уточнять он не стал, но угроза в его голосе подействовала отрезвляюще. Действительно, не стоило вести себя так по-идиотски. Сначала еду сюда вполне добровольно, без принуждения. Затем вот-вот готова пасть в объятия, а затем вдруг срываюсь с низкого старта и бегу непонятно куда. Нервы, наверное, это нервы. Сколько можно наматывать их на кулак?! Одних прошедших суток хватило бы на всю мою прежнюю жизнь. Надо попытаться взять себя в руки и понять. Понять, зачем же все-таки меня везли сюда? Какую цель преследовал этот человек, вызволяя меня из беды этой ночью? Конечно же, мне бы очень хотелось верить, что подоплекой всему была его искренняя и неподвластная времени любовь, но в том-то и дело, что ему больше не верила. Ни чуточки, ни граммочки не верила. Да, я желала его, да, я с замиранием сердца ощущала его губы и руки, но это было совсем другое. Того, что было прежде между им и мною, больше не было. Слепая, как шаг в пропасть, всепоглощающая и жертвенная моя любовь исчезла. Осталась лишь страсть (чего греха таить – осталась, да еще какая), непонятный первобытный голод и еще горькое что-то в груди. Скорбный какой-то комок поселился там и мешал, мешал вздохнуть полной грудью.

– Идем, детка. – Незнамов порывисто встал и одним движением поставил меня рядом с собой. – Не нужно привлекать к себе внимание. Ты же должна помнить, откуда ты только что вернулась и какие события предшествовали твоему появлению здесь. Будь паинькой, хорошо?

Что мне оставалось? Я согласно кивнула и позволила беспрепятственно увести себя в дом.

Зашли мы с черного хода. Приятная прохлада. Ремонт на уровне европейского стандарта. Минимум мебели, только самое необходимое. Стильно, богато и... пусто. Сколько я ни бродила по комнатам, ощущение необжитости меня не покидало.

– Ты здесь живешь? – решила я уточнить.

– Да. Живу. – Незнамов хлопотал в кухне-столовой. Накрывал на стол, очевидно, решив отметить нашу встречу. – Не нравится?

– Да нет, ничего, но... Пусто как-то, необитаемо.

– А это, дорогая, все потому, что тебя здесь не было. Без женщины дом сирота. В нем непременно должна быть хозяйка. А для меня существует только одна хозяйка в моем доме и моем сердце – это ты. – Незнамов вонзил длинное лезвие ножа в арбуз и с хрустом его располосовал. Потом, словно вспомнив что-то, он смерил меня с головы до пят изучающим взглядом и почти приказным тоном пробормотал: – Так, пора тебе посетить ванную, дорогая. Второй этаж, первая дверь налево. Давай, давай, не нужно делать таких страшных глаз...

Повода оскорбиться у меня не было. Это я поняла, едва огромное зеркало в ванной отразило мою красоту. Н-да, по-моему, хуже, чем сейчас, я еще не выглядела никогда.

Час ушел у меня на то, чтобы немного придать себе надлежащий случаю вид. Незнамов не оставил мои старания без внимания.

– Милая, ты просто сказочно выглядишь! – подлетел он ко мне, тут же облобызав голые плечи. – И эта туника из полотенца... Ты так сексуальна, милая. Твои ноги... Боже, я бредил ими. Я едва с ума не сходил, когда ты уходила из бара с очередным любовником!

– Который всякий раз чем-то да напоминал тебя, мое сокровище. Это Кротов тебе о моих похождениях докладывал или твоя пассия? – Обойдя остолбеневшего Семена стороной, я села за накрытый стол и приглашающе указала ему на стул напротив моего. – Ты присаживайся, солнце мое. Чего же столбом-то стоять? Прекрасное угощение. Хорошее вино. Приятное времяпрепровождение, плавно перетекающее в обжигающе жаркую ночь...

– Витка, перестань. – Незнамов недобро блеснул глазами в мою сторону и, сильно громыхнув стулом, сел напротив. – Перестань меня дразнить. Я с трудом зуд в руках унимал, чтобы не придушить тебя, а ты издеваешься.

Он открыл бутылку вина, с ожесточением вкрутив спираль штопора в пробку. Разлил его по бокалам и поднес мне со словами:

– Давай хотя бы сегодня не будем зацикливаться на том «отчего, почему и кто в этом виноват». Пусть сегодняшний день не будет таким мрачным, как ты стараешься его сделать. Мы долго не виделись. Скучали.

– Скучал ты, а я оплакивала, – сразу решила я внести ясность.

– Да, еще как! – Он скривил свой красивый рот в недоброй ухмылке. – Как обопьешься в кабаке, так потом всю ночь плачешь.

– Ревновал? – Хотя я и не верила в то, о чем спрашивала, маленькое мстительное удовлетворение не могло не посетить мою душу.

– Еще бы!!! – Семен крупными глотками опорожнил бокал и тут же налил себе еще.

Я пить не стала. Вертела в пальцах длинную тонкую ножку и медленно озирала комнату. Красиво, дорого, со вкусом, но не мое. Что бы там он мне ни говорил, что бы ни подразумевал при этом, остаться здесь хозяйкой я не смогла бы. И боялась я не Незнамова, мне было страшно поселиться в тюремных застенках. Я готова была где угодно скрыться, но только не здесь. Мне казалось, что в этом доме каждый гвоздь, каждая солонка и каждая деталь мебели проникнуты фальшью. Отчего это мне все происходящее со мной в последнее время напоминает спектакль? Оттого, что это в действительности разыгрывается по заранее продуманному сценарию, или еще по какой причине?

Жара на улице усиливалась, и Семен включил кондиционер.

– Круто у тебя тут. – Я взяла ломоть арбуза и откусила небольшой кусочек, отставив в сторону вино.

– Да, вот все тебя ждал.

– И когда же, по твоим предположениям, я должна была сюда попасть? Как вы это с Дашкой распланировали? А если бы я не поехала в ее город, что бы вы тогда придумали? Как должен был погибнуть Кротов? От кашля, поноса или от оргазма?

Незнамов продолжал недовольно морщиться, все подливая и подливая себе из бутылки и заметно хмелея при этом.

– Кротов – сволочь, каким на земле не место! – соблаговолил он все же ответить минут десять спустя.

– А ты?

– А я всего лишь жертва. – Он печально понурился и протянул через стол свою руку. – Малыш, дай мне свои пальчики.

Я подчинилась.

– Сладкая моя девочка! Если бы ты знала... в каком дерьме я оказался!

– Кто в этом виноват? – Мне снова стало неуютно от того, какое действие оказывали на меня его прикосновения. – Уж не я ли?

– И ты тоже! Да, да! Ну не отнимай ручку, пожалуйста! – почти взмолился он и, перегнувшись, принялся слизывать с моих пальцев арбузный сок. – Все началось давным-давно. Я потом тебе обо всем расскажу, обо всем. Мы все преодолеем с тобой вместе. Во всей этой истории столько чудовищного. Столько... грязи. Ты не можешь представить.

– Ну отчего же! Судя по моему теперешнему состоянию, очень живо представляю! – Сердце мое замерло, когда его губы поползли выше по руке, подбираясь к локтю. Неужели он все еще помнил о том, как в этом месте была уязвима моя кожа...

– Малыш, я хочу тебя. Идем наверх, – прошептал Незнамов.

– А что там?

– Там спальня.

– А кондиционер? Кондиционер там есть? – Я все оттягивала и оттягивала время, пытаясь отвоевать у своего тела отсрочку, но оно предавало меня. Оно шло на поводу у этих потемневших глаз, у этого яркого рта и удивительно умелых рук.

– Витка, иди ко мне. – Это был прежний его голос, взывающий к моему естеству. Прежняя чувственная интонация, которая ранее ослепляла меня, которая превращала мою силу в слабость, разбивала вдребезги все, чем я пыталась отгородиться от него. – Маленькая моя... Иди ко мне... Забудь обо всем, хотя бы на время...

Я уступила. Я уступила ему, уступив самой себе. Вернее, той части, которую презирала в себе, – моему малодушию, моей страсти, моей дикости. Господи, я рассыпалась на тысячу осколков, когда его руки овладели мною. Мои безумные вопли, оглашающие полутемную спальню на втором этаже, мало походили на стоны наслаждения. Это были скорее крики моей души, корчившейся в агонии. Мне было сладостно и мне было больно. Я забыла все, принимая его ласки и неистово отвечая на них, и в то же время я все помнила. Все мелькало, кружилось у меня перед глазами. Его глаза, пожиравшие меня, впитывающие и узнающие заново. Властный рот, что мучил и мучил меня, доводя до безумия. Мне хотелось, чтобы все побыстрее закончилось, и в то же время я молила господа не останавливать его. Все это можно было бы назвать фантастическим безумием, если бы не грязная реальная подоплека моего появления в его спальне...

Не в пример Кротову Незнамов не поинтересовался моими ощущениями. Он всегда очень хорошо меня чувствовал. Он откинулся на спину, заложил руки под голову и в угрюмом молчании принялся высверливать взглядом потолок. Мне говорить тоже не хотелось. Но в отличие от него ничего интересного в потолке я не находила, я смотрела на него. Знакомый родной профиль с прилипшими ко лбу взмокшими волосами. Сумрачно сведенные брови. Так хотелось провести по ним ладонью, согнать печаль нежным поцелуем. Но сделать этого я не могла. Что-то ушло, ушло безвозвратно, воздвигнув между нами стену. И как бы нам хорошо ни было вместе, быть вместе нам было уже не суждено.

– Черта с два, дорогая, я тебя кому-то теперь отдам! – злобно процедил он минут двадцать спустя, как всегда расшифровав мое молчание. – Кротову удалось подмять меня под себя, виной тому была моя шальная юность. Слишком много компромата было у этого мерзавца на меня, чтобы я попытался оказать ему сопротивление, но теперь... Все будет по-другому!

– Как? – Мне бы очень хотелось знать, что вообще возможно спасти в данном случае. Я-то чувствовала, что спасать уже было нечего, все погибло. – Как будет, Сема?!

– Я еще не знаю как, но мы с тобой будем вместе. Мы должны вместе с этим справиться, понимаешь?!

Боже, сколько злости в его голосе, неужели он сожалеет о чем-то? Сожалеет, что сделал мне больно? Верить в это было непростительной слабостью, малодушной уступкой. Я это очень хорошо осознавала, но внутри отчего-то так сладко и обнадеживающе заныло...

– Я все расскажу тебе, милая. Все! И не тебе, только не тебе одной решать, как поступить с нами. Как бы ты ни восприняла мой рассказ, знай – я не откажусь от тебя ни за что! Я буду бороться за свое место в твоем сердце, я снова отвоюю его! Сейчас тебе сложно. Столько всего произошло. Но мы с тобой в одной лодке, Витка, в одной лодке! И мы должны выгрести.

– Но лодка давно дала течь. Неизвестно, куда плыть. Кругом огромные волны. А спасательный круг только один. Как поступишь, Сема? – подхватила я его патетический настрой. – Помнишь, как в песне: «...а кислорода не хватит на двоих, мы лежим в темноте...»

– Но там также сказано, что у нас на двоих с тобой одно дыхание, милая! Разве ты этого не помнишь?! У нас с тобой так же. Мы с тобой – единое целое. Нас нельзя разлучить, прошедший год тому подтверждение. Ты всегда помнила меня, а я выжил лишь потому, что ты жила. Поверь мне, девочка! Умоляю, поверь. Последний раз. И мы со всем справимся.

Боже правый! Сколько искренности в голосе, сколько мольбы. Не жалкой, нет. Скорбной, исполненной невыплаканных слез, безнадежной обреченности. И так... так хорошо было от этого. Не было притворства, не было ничего, кроме щемящей грусти. И я уткнулась ему в плечо и заплакала.

– Что ты, девочка моя! Ну что ты! – Семен обнял меня, прижался ко мне и вдруг задрожал всем телом. Я даже не сразу поняла, что это рыдания. Что он, как и я, плачет, зарывшись лицом в мои волосы, и шепчет что-то неразборчивое.

– Семочка, ну что ты! Что ты!

– Я... я так счастлив! Я так счастлив, что ты рядом. Что есть человек, которому можно довериться, не фальшивить.

Он принялся гладить меня по плечам и спине, в точности повторяя каждое мое движение. Мы что-то шептали друг другу, всхлипывали, целовались и снова плакали. Наши слезы смешивались, сливались, принося ощущение свободы и очищения. Наши души жаждали покоя, нашим телам хотелось любви. Мы дарили ее друг другу, изнемогая, опустошаясь и возрождаясь заново.

Когда на улице начало смеркаться, мы уже ничего не могли говорить друг другу. Лишь лежали, слившись в единое целое, и наслаждались безмятежностью. Тихой, теплой и радужной, словно солнечный зайчик. Так хотелось верить, что этого у нас теперь никому не отобрать. Так хотелось верить...

Глава 13

Уникальной способностью наступать на одни и те же грабли господь меня сподобил сверх всякой меры. Сколько меня, дуру, ни учила жизнь, сколько ни подсылала ко мне вероломных изменников, чтобы развить у меня иммунитет к подобным индивидуумам, ан нет – не получается. Не смогла судьба наградить меня невосприимчивостью к лживым обещаниям, не получилось у нее вдолбить мне в голову простейшую истину: предавши раз – предаст снова. И я, развесив уши, верила, верила, верила...

Вот и с Незнамовым...

Эта, простите, тварь опять ухитрилась все испоганить. Пока я задыхалась от безудержной нежности, пока млела в его объятиях, забыв обо всем на свете, глаза мои ничего не хотели видеть, уши слышать, а сердце вещать. Но приступ чувственной лихорадки пошел на убыль, и наступило время сомнений.

Куда, интересно, он уходит дважды в неделю на три-четыре часа? Почему, когда ему звонят на мобильник, он резко сворачивает разговор, почти грубо набрасываясь на абонента? Почему так настаивает на моем затворничестве? Прошел почти месяц моего пребывания в его доме, а новостей из города N, где остался труп убитого мной Кротова, так и нет? Или меня осознанно держат в неведении?

А тут еще этот конверт...

Я не помню, зачем вышла в сад. То ли надоело сидеть в одиночестве в гулких полупустых комнатах. То ли воздуха глотнуть свежего захотелось, благо вечерние сумерки неожиданно принесли освежающую прохладу. Одним словом, я просидела в плетеном кресле на заднем дворике часа два, почти не заметив, как прошло время. Потом встала, вошла в дом с черного хода и тут обнаружила парадную дверь открытой. Точно помню, что, выходя, я ее запирала. Чтобы убедиться, что она закрыта, долго трясла за ручку, проверяя прочность запоров. И тут вдруг она оказывается приоткрытой сантиметров на десять.

– Семен! – громко позвала я, надеясь услышать в ответ его голос. – Семен!

Он не ответил. Я снова заперла дверь, и вот тут-то и обнаружился этот самый конверт. Белый бумажный прямоугольник лежал на кафельных плитках пола в холле, приковывая к себе взгляд. Я взяла его в руки, повертела из стороны в сторону. Посмотрела на свет и решительно надорвала.

– Чертовщина какая-то!

Он был пуст. Ни письма, ни записки, ни какого-либо клочка бумаги в нем не было. Пустой заклеенный конверт, адресованный Якименко Ивану Петровичу, проживающему на улице Скуратова в доме номер восемь. Дом, в котором я сейчас находилась, был под номером восемь и стоял на улице Скуратова. Но вот кто такой Якименко Иван Петрович?

Может, это прежний хозяин, который продал моему Незнамову дом и уехал. Или ошибка в адресе. Соседний по респектабельности не уступает этому, только номер его десять. Может, там этот Якименко живет? А что, если... Господи, о таком мне думать не следовало. Стоило только моим мыслям ворохнуться в этом направлении, как холод вполз в сердце и началось...

– Дура, дура, трижды дура!!! – ругала я себя, мечась по комнатам, выдвигая и задвигая полупустые ящики шкафов и тумбочек. – Они и его убили, наверное! Он тут жил, а они его убили!!! А теперь скрываются ото всех... Нет, не получается...

В общем, к моменту приезда Незнамова я была на грани безумия. Версий, оправдывающих появление пустого конверта на пороге этого дома, у меня было с десяток. Причем одна другой круче по сюжету.

– Что случилось?! – Семен даже отпрянул от неожиданности, наткнувшись на мой горящий взгляд, которым я его встретила. – За время моего отсутствия ты еще кого-нибудь успела кокнуть? Ладно, шутка, не злись.

– Это не я кокнула, а вы! Вы все!!! – Потрясая конвертом в воздухе, я силилась добавить что-нибудь еще более жесткое и хлесткое, но слова замерли в горле. Единственное, что мне еще удалось выдавить, так это жалкое «Мерзавцы!».

– Та-а-ак, что за причина? Что за письмо? Дай-ка взглянуть.

Он грубовато вырвал конверт из моих рук и долго его рассматривал. И так повернет, и эдак. Следуя моему примеру, подносил его к свету. Мне думалось, что сейчас он начнет его жевать. Но он лишь раздраженно запулил его в сторону и грязно выругался.

– Кто такой Якименко?! Сема, ответь! Это его дом?

– Да, его, – хмыкнул он мрачновато.

– Ты его убил?! – Рука моя ухватилась за горло, я желала и страшилась его объяснений. – Ты его убил?! Кто он такой?! И почему конверт пуст?!

– Ах, оставь свой трагизм, дорогая! – Семен недовольно сморщился и со всего маху рухнул в кресло. – Никого я не убивал! Хотя с философской точки зрения, может, так оно и есть...

– Кто он?!

– Да я это! Я! Понятно тебе или нет?! Якименко Иван Петрович – это я. И всю жизнь был им, сделавшись лишь на время Незнамовым Семеном! Ванька я, дорогая! Ванькой был, Ванькой и издохну!

– Не понимаю. – Как ни чудовищны были его слова, они были все же много приятнее тех, что я ожидала услышать. – Как это?

– А так! – Он вдруг сделался отвратительно циничным, рот скривился в ухмылке, глаза забегали с предмета на предмет, явно избегая встречи с моими. – Незнамовым Семеном я стал только лишь для тебя. Для тебя я в его роли и умер. Мне была отведена такая роль – пожить с тобой, а затем...

– Рассказывай! – потребовала я, подхватывая стул и устанавливая его едва ли не на его ботинки. – Хочу знать все!

– Да ты что? – протянул он насмешливо, смерив меня неверящим взглядом. – А не испугаешься правды-то этой самой? Я как мог ограждал тебя от нее, купая в ласках и неге. Как можно дольше отодвигал час твоего прозрения. Она тебе нужна, Витуля? Зачем она тебе? Разве нам так плохо вместе? Ты же не можешь отрицать того, что все эти дни были наполнены любовью, нежностью и покоем. Пусть все так остается. Зачем оно тебе?

– Этот конверт... Он для чего-то появился. Видимо, кому-то, кто устал ждать моего пробуждения, не терпится открыть мне глаза. Да, думаю, с этой самой целью его и подбросили. Как ты думаешь?

– Пойди и спроси этого идиота, – фыркнул Незнамов, сразу отгораживаясь от меня какой-то незримой стеной. Вот только что был тут рядом, совсем рядом. И тут же его нет. Холодные глаза, сурово сведенные брови, рот, готовый вот-вот обрушить на меня безжалостную правду. Это было не его лицо. Лицо не того человека, которого я любила и которому почти все простила. Вернее, почти успела простить.

– Все началось давно, дорогая. Очень давно, – начал он говорить, глядя мимо меня немигающим взглядом. – Так, кажется, все сказки начинаются. Именно так... Только все сказки овеяны романтическим духом и имеют, как правило, хороший финал. Здесь же, сокровище мое, романтикой и не пахнет. А до финала... До финала, видимо, доживут не все.

– Чем же так страшна твоя история, Сема? По законам жанра в ней должны быть злодей, красавица, принц, эту самую красавицу спасающий. Как в твоей сказке распределяются эти роли?

Все замирало у меня в груди, трепетало, холодело, но я напряженно ждала. Пора, давно пора было покончить с недосказанностью и блужданием в потемках. Я предвидела, что это будет очень болезненно, что Незнамов начнет заживо резать меня на части. Но не знать правды далее было невозможно.

– А ведь ты права! – подхватил он обрадованно. – Все в соответствии с жанром. И злодей, и красавица, и даже принц есть. Как ты уже догадалась, роль красавицы, страдающей от чужих страстей, отводилась в этой истории тебе. Ты даже не можешь себе представить, Виолетта, сколько алчных рук тянулось к твоему горлу. Ты жила, слепо ведомая чужим интересом. Тобой манипулировали, подвергали риску, однажды едва не убили... Н-да, милая, если бы не принц.

– Это, подозреваю, ты?

– А кто же?! – Он даже оскорбился моему уточнению и заворочался в кресле. – Кто оттягивал время? Кто просил об отсрочке и смягчении приговора?

– Боже, какой ужас! – воскликнула я шутливо, прижимая руки к сердцу. – Кто бы мог подумать?! Ну а злодей – это Кротов.

– А вот тут ты, дорогая, ошибаешься! – Семен, которого назвать Иваном я не смогла бы даже под дулом револьвера, привстал с места. – Кротов, конечно, злодей, но он просто не смог справиться с собой. Это вообще подвластно далеко не каждому. Он всю жизнь шел на поводу своих страстей, не пытаясь их обуздать. И когда ему в руки вложили бразды правления, он начал вершить дела по-своему.

– Но если не Кротов, то кто?! Неужели Дашка?! Неужели за всем этим стоит она?! – В чем угодно я могла обвинить эту мерзавку, в каких угодно преступлениях, но объявить ее главным злодеем моей трогательной истории... Нет, это было выше моих сил... – Не верю.

– И правильно, между прочим, делаешь! Дашка – шлюшка, гадина, стерва и подлюка, но не она начала эту историю. Этой стервозиной всегда двигали жадность, авантюризм и похоть, а твоя трагедия в том, что свое горе ты заполучила от любви. От огромной, бескорыстной и страстной. Человек, который сумел превратить твою жизнь в кошмар, в котором ты сейчас пребываешь, на самом деле сильно любил тебя и желал тебе только добра. Он не мог допустить, чтобы с тобой могло случиться что-то плохое, когда его не станет. При мысли о том, что тебя будет кто-то использовать, он приходил в ужас. И он постарался, как мог, оградить тебя от всего этого. Казалось, все предусмотрел, подарив тебе гарантированную безопасность, независимость и свободу. Но... Но, желая тебе всего этого, он сам тебя всего этого и лишил. Тебя лишили свободы, попрали твою независимость, и еще пару месяцев назад жизнь твоя мало чего стоила. Ну, малышка, есть какие-нибудь соображения насчет главного героя? Не прозрела, нет?

– Аркаша... Ты говоришь о моем покойном муже?! Ему ты вменяешь в вину весь кошмар, в котором я жила эти годы? Это ведь он?! – Как я удержалась на стуле и не съехала кулем на пол, упав подле его ножек? Слова Незнамова буквально раздавили меня.

Но ему это доставляло какое-то необъяснимое удовольствие. Он явно смаковал убивающие меня слова:

– Аркашенька, милый, славный Аркашунечка. Любящий, нежный, заботливый, надежный Аркашенька... Да, дорогая, как это ни прискорбно, но факт остается фактом. Он, и только он, выпустил на волю зверя, пригрев его на своей груди. Он злодей во всей этой истории. Злодей, которого ты искренне и преданно любила.

Глава 14

Первую заправку двое неразлучных друзей – Аркадий и Николай – решили построить в городе N. Им ссудили немалые деньги, они быстро организовали дело и уже менее чем через пару лет долги все погасили. Дела шли очень успешно, появились свободные средства, и одновременно возникла идея построить две точно такие же заправки в городе, где Аркадий проживал вместе со своей ненаглядной супругой. Поначалу все шло как по маслу, но неожиданно возникло препятствие. Хозяин города, занимавший в тот момент кресло мэра, уперся рогами и отказался поставить визу на документах. Друзья заволновались, занервничали. Деньги вложены, договора с подрядчиками подписаны, а земельные участки не отводят. Вернее, их отвели, даже стройплощадку огородили, а начинать строительство не разрешают.

– Еще не время, подождите немного. Рассматривается закон о землепользовании... Могут быть какие-нибудь изменения...

Мотивировки были неаргументированными, было ясно, что отказ вызван личной неприязнью, но друзья решили не отступаться и ждать.

И тут как гром среди ясного неба – серьезные осложнения со здоровьем у Аркадия. Он запаниковал, занервничал, испугался, что умрет, не успев завершить дела. Врачи не скрывали, что создалась реальная угроза его жизни. Не оставив после себя детей, он оставлял Виолетту. Она была его любимой, его подругой, его ребенком.

Аркадий действительно считал ее иногда ребенком, существом слабым, безвольным и беззащитным. Он и помыслить не мог о том, чтобы взвалить на нее заботы о созданном бизнесе. Представить себе Виолетту в обществе матерящихся мужиков, способных высморкаться на ветер?! Нет, это было выше его сил. Виолетта была мягким, пушистым котенком, сладко сопящим на его груди.

Полгода, долгих шесть месяцев, пока велись нудные переговоры, пока они уламывали мэра их города, Аркадий разрабатывал с юристами свое завещание. В результате их совместных трудов на свет божий появился документ, предписывающий Кротову Николаю Филипповичу быть поверенным во всех делах Аркадия в случае его смерти. Он должен был заниматься бизнесом, время от времени посвящая своего партнера, то бишь Виолетту, во все детали. Ну и, разумеется, поддерживая ее материально. Подобное «опекунство» должно было продлиться до ее замужества. В случае ее внезапной кончины все переходило бы ее супругу, но с обязательным тщательным расследованием причин ее смерти.

Зная о симпатии Кротова к Виолетте, Аркадий был почти уверен в том, что они поженятся. Как и искренне уповал на то, что его милой Виточке удастся пережить его друга.

Но все пошло не так, как было задумано.

Перво-наперво Кротов понял, что ему никогда не завоевать сердца неприступной вдовы. Он подстроил якобы случайное знакомство с Витой в больнице, подкупив ее подругу и назвавшись лечащим врачом Аркадия, но его природный сарказм все испортил, и дама воспылала к нему откровенной неприязнью. Пытаться вторично завладеть ее вниманием и обратить антипатию в симпатию было для него почти невыполнимым и... обременительным. Слишком он был занят, слишком. Да и сердце его принадлежало молоденькой бестии, с которой он прожигал жизнь и часть средств Виолетты. И взор его обратился в сторону молодого афериста-многоженца, чьими услугами неоднократно пользовались его знакомые. Кротов тоже решил прибегнуть к его помощи.

Так на арене действий появляется импозантная фигура Якименко, заделавшегося на сей раз Незнамовым Семеном. Его цель – влюбить, женить, убить. Последний пункт он отверг сразу же, а за воплощение в жизнь первых двух взялся с энтузиазмом. Хорошо финансируемая акция ничего, кроме удовольствия, ему не приносила, кабы не одно но... Семен влюбился. Влюбился в женщину, которую обманывал, которую использовал и за обман которой ему щедро платили.

– Впервые в жизни я понял, как это больно – предавать. Я смотрел в твои глаза, такие искренние, такие любящие, и едва не рыдал от собственной подлости, от сознания собственного ничтожества. – Незнамов нежно прикоснулся к моей щеке, погладил и, тяжело вздохнув, продолжил повествование...

Он оттягивал, как мог, срок вступления в силу приговора Кротова, ссылаясь на неблагоприятные обстоятельства, на пристальное внимание властей города к персоне его жены в контексте событий с молодежным центром. Одна причина сменяла другую. И тут случилось закрытие этого центра, что сыграло им на руку, и следом – выборы мэра города. Пост занимает нужный им человек, который не задумываясь подмахнул все нужные бумаги. Строительство началось. У Виолетты депрессия, и Кротов наставляет:

– Пора!

Первоначально от Незнамова требовалось вывезти супругу в дом отдыха, закрутить интрижку с красивой девчонкой и, усугубив депрессивное состояние жены и внушив всем отдыхающим, что Виолетта склонна к суициду, незаметно исчезнуть со сцены. А там...

Но планы опять пришлось менять на ходу. Виолетта, эта мягкая, безвольная, хрупкая женщина, на поверку оказалась крепким орешком. Во-первых, узнав об измене мужа, тщательно скрывала свои эмоции от окружающих. Во-вторых, после Дашкиных откровений не кинулась головой в омут и не приняла смертельную дозу снотворного, а завела дружбу с чудаковатым рыбаком, ошивающимся постоянно на берегу озера.

И тут, как гром среди ясного неба, новая проблема. Дашка и Незнамов категорически отказались принимать участие в готовящемся убийстве. Сценарий снова пришлось перекраивать, тем более что Кротову удалось-таки завоевать внимание неприступной снежной королевы.

– Я пошел на это, чтобы спасти тебя, милая, – с нежностью пробормотал Семен, снова трогая мое лицо. – Это было его условие: ты остаешься жить, но я исчезаю из твоей жизни, а он... Он становится полновластным хозяином. У него опять все получилось. Пусть он корректировал все по ходу, пусть злился, доводя нас до бешенства, но итог оказался именно таким, каким и должен был быть. Он стал твоим мужем, хотя и гражданским, но мужем. Кстати, если бы ты не убила его, то где-то через месяц вы бы уже обвенчались.

– Поэтому... Только поэтому он прощал мне все мои гадости?! – Я потерянно смотрела на Семена, не находя нужных слов.

– Он простил бы тебе все! Любой содомский грех! Лишь бы, лишь бы приблизиться к заветной цели.

– Он что же... меня нисколько не любил? – Верить в это было немного неприятно.

– Для него, кроме Дашки, не существовало никого. Он был болен только ею... как я тобой. – Он наклонился вперед, уронив голову мне на колени, и глухо пробормотал: – А Дашка, стерва похотливая, давно им тяготилась. Плевать ей было на его деньги, на твои деньги. Она грезила свободой, которой он ее лишал. Она мечтала уехать, а он держал ее в этом занюханном захолустье, отдавая все новые приказы.

– И она соблазняет его соратника Ваську Черного и замышляет убить Кротова. Но поскольку у того слишком много верных людей, они осторожничают, поджидая нужного момента. Наконец-то им повезло – в город приезжаю я, и план готов. Запудрить мне мозги, экстренно вызвать в город Кротова, сообщив ему о моем приезде, и спровоцировать меня на убийство. Разом обе проблемы решили: и от тирана избавились, и мести со стороны его людей на свои головы не навлекли. Да-а-а... Это, скажу я вам, круто! – Я проговорила все это почти машинально, почти не наблюдая за Семеном, обмусоливавшим мои колени.

Но тут он поднял на меня глаза, и я поразилась. Я поразилась тому выражению, что промелькнуло в них. Радость? Нет, не радость. Скорее облегчение. Словно я сняла с его души неимоверный груз, словно я в чем-то помогла ему. Что-то сделала такое, к чему он меня сознательно подталкивал.

– Витка, тебе бы следователем работать! – восхищенно выдохнул он. – Как ты до всего этого дошла?! Обалдеть просто можно от твоей проницательности!

– Так ведь детективы начала кропать. Они учат меня, учат жизни. Словно они меня делают, а не я их... – Я устало покачала головой и вдруг, словно вспомнив, поинтересовалась: – Итак, теперь, когда все точки расставлены по своим местам, что будет со мной? Как с моей безопасностью и свободой?

– Малыш, так ведь я не сижу сложа руки! – Он схватил мои ладони и осыпал их поцелуями. – Думаешь, куда я так надолго исчезаю?

– Куда?

– Алиби тебе готовлю, дурачок! Работаю с нужными людьми. Некоторые занимают достаточно высокие посты. Так что появление твое в том городке уже почти забыто и стерто из памяти многих свидетелей убийства. А твоя машина стоит в гараже твоего коттеджа.

– Оперативно, ничего не скажешь, – обрадованно воскликнула я, хотя радости у меня в душе не было. – Молодец, Незнамов. Уж извини, но Якименко ты для меня не станешь никогда.

– Малыш, хоть горшком назови, только в печь не ставь! – ответил он мне и с хрустом потянулся. – Давай отдыхать. Так вымотался сегодня, с ног валюсь.

Мы поднялись в спальню. Затем я долго слушала шум воды в душе и радостное пофыркивание Семена. Сейчас, вот сейчас он выйдет оттуда, весь в каплях воды. Красивый, загорелый, сильный. Он станет ласкать меня, и я... я обо всем постараюсь забыть. Хотя бы до завтрашнего утра. Когда он, возможно, снова исчезнет из дома, и мне не нужно будет притворяться успокоенной и расслабленной. Нельзя же давать ему повода для подозрений. Нельзя заставлять снова и снова врать мне. Не нужно прятать глаза, уловив тень освобождения в его взгляде, когда невольно я помогаю ему, подсказываю нужный ход, вкладываю нужный козырь в его руки. Пусть по-прежнему верит в мою наивность. Пусть. Ни одного более вопроса. Кроме разве что...

– Милый, – окликнула я Незнамова, когда его уже почти сморил сон. – А чей обгоревший труп был обнаружен в столовой? Это был тот рыбак?

– Какой труп? Ах, да... Ну да... Рыбак... Он так вовремя окочурился... – И Незнамов сонно засопел...

Выбравшись утром из постели и приняв душ, я уже почти не сомневалась в своих действиях. Единственное, чего мне недоставало для осуществления задуманного плана, так это денежных средств. Нет, средства, конечно же, были, но не в том количестве, которое могло потребоваться для моего возвращения домой. Я ведь совершенно не знала, в какой географической точке невольно оказалась. Расспрашивать Незнамова на сей счет поостереглась. Более ни с кем не общалась. Потому и пришлось мне, насчитав в сумочке полторы сотни рублей, надеяться на удачу.

Завтракать не стала, экономя время. Влезла в джинсы, загодя выстиранные и выглаженные. Застегнула на все пуговицы незнамовскую хлопчатобумажную рубашку в клетку, так как моя футболка выглядела весьма плачевно. И, выбравшись на улицу через заднюю калитку, пошла бродить по городу в поисках автовокзала.

Нашелся тот через полчаса. Заблудиться было невозможно. Автовокзал располагался в самом центре городка, и к нему вели все дороги. Пыльный, душный, с роем надоедливых мух, он был до отказа набит отбывающими и прибывающими пассажирами. Что было мне на руку. В такой толпе легко затеряться, не привлекая внимания. Вторая радость была куда более ощутимой: на стенде с расписаниями автобусных маршрутов я вычитала название своего города. Воистину силы небесные мне сегодня благоволили, так как и на билет мне с лихвой хватало. Остались деньги даже на горячий завтрак в вокзальном кафетерии, проглоченный мною с волчьей жадностью.

– Долго ехать? – поинтересовалась я у водителя, который, внимательно изучив мой билет, кивнул подбородком в глубь салона.

– Три часа...

– Спасибо... – Я нырнула на свое сиденье, закрылась грязноватой шторкой в каких-то бурых разводах и с облегчением вытянула ноги.

Пусть впереди меня ждала неизвестность. Возможно, меня разыскивали за совершенное преступление, но еду домой. Я сомневалась в том, что нахожусь в розыске, поскольку некоторые места в рассказе Незнамова показались мне неубедительными и требовали уточнения. Что-то в его рассказе не состыковывалось. И мне очень захотелось внести ясность. Очень. А помочь мне в этом мог только один человек.

Глава 15

– Ви-и-тка-а-а-а, – с протяжным подвыванием просипела Лариска и начала вдруг заваливаться набок.

– Эй, эй, ты чего удумала? – Мне еле-еле удалось подхватить ее под руки и усадить на банкетку, а то плакало бы ее роскошное зеркало, в которое она наметилась затылком.

Быстро сбегав за водой, я набрала полный рот и брызнула ей в лицо, а потом принялась тормошить подругу за плечи.

– Да перестань уже! – сморщилась та недовольно через минуту и стряхнула со своих плеч мои руки (вот она, людская благодарность!). – Весь макияж испортила! А мне в театр сегодня.

– В час-то дня...

– Не в час, так в пять. Теперь заново краситься придется. – Лариска, опираясь о стену, поднялась с банкетки и внимательно оглядела свое лицо в зеркале. – А, ладно, сойдет. Главное то, что ты наконец-то объявилась.

Она повернулась ко мне и кинулась мне на шею, стиснув так, что я едва смогла вздохнуть.

– Сволочужка такая! Уехала и пропала. Тут менты за мной как привязанные ходили. Все вынюхивали, выспрашивали. А я и не знаю, что им говорить. Наплела с три короба. Как бы теперь не привлекли за дачу ложных показаний. – Лорка всхлипывала и бормотала еле слышно. А руки ее все крепче сжимали меня. – Кавказец твой сдох, знаешь?!

– А, черт с ним, – беспечно махнула я рукой, вспомнив нелюбовь ко мне лохматого страшного зверя.

– Ага, а теперь за него всех подряд в ментовку таскают. Начиная от мэра города, кончая последним диспетчером на заправке, – укорила она меня, загнав в тупик своей речью.

– Постой, постой! – Мне удалось наконец-то вырваться из цепких объятий подруги, и я воззрилась на нее в диком изумлении. – С чего это вдруг менты начали всех трепать из-за собаки?!

– Нет, ну ты совсем чокнутая! – Лариска двинула в гостиную, поманив меня пальчиком. – При чем тут какая-то собака?! Я про твоего Кротова говорю!

– Ох, господи, думала, что у меня действительно того... Кавказец ведь!.. С каких это пор ты его так окрестила?

– С тех самых, как мне его псину приволокли в дом. Еле-еле уговорила Ивана в отряд забрать. Злющая зверина, неприступная и хитрая. Вся в своего хозяина, гореть бы ему в аду! – Лариска забралась с ногами на диван и постучала ладошкой по сиденью рядом с собой. – Присаживайся и рассказывай.

– А чего рассказывать-то? – Я с протяжным вздохом рухнула рядом с ней и уронила голову ей на плечо со словами. – Ничего не сомну? Ну и ладно. Расскажи лучше ты, как Лидка?

– Худеет, – неопределенно буркнула Лорка и дернула плечом. – По-моему, она начинает клинить. Что ни день, то новые диеты, таблетки какие-то глотает. Характер стал несносный. Я тут прилетаю как-то к ней вся в слезах (это после очередного визита оперативника). Кричу ей, что тебя объявили пропавшей. А она в ответ: мол, чего хотела, того добилась. Я еле-еле удержалась, чтобы ей по ее обвислым мордам не надавать. Сука! Господи, Витуля, ну рассказывай!

– Спрашивай...

– Как тебе все-таки удалось остаться в живых?! Тут один голубоглазый капитан даже пытался соболезнование мне выразить по поводу твоей безвременной кончины от руки авторитетных товарищей. Я его...

– Тоже по мордам хотела надавать? – засмеялась я, не сразу вникнув в суть только что сказанного ею. – Постой... Какое соболезнование?! Чьей кончины?!

– Твоей! Дура совсем, да?! Когда Кротова убили, а ты пропала, они начали поднимать все документы. Копали, копали и накопали такого, что ты, по всему, давно уже должна была почить с миром. Начали искать твои следы. А я ничего не знаю... Ну ты понимаешь... Так они сами разыскали и тачку твою, и следы крови в ней. Правда, кровь почему-то Кротова была, а не твоя. Затем эту версию отмели. Но они все равно что-то там еще находили и находили. Смурнели день ото дня, и тут пару дней назад этот капитан со своими скорбными словами... А сегодня ты... Как с катушек не съехала в первую минуту, до сих пор не знаю. Он мне намекал, что в этой истории столько всего непонятного, что смерть твоего Незнамова тоже была не случайной...

– Да жив он, Лорка, жив! И не Незнамов он вовсе, а Якименко Ванька. – Мне становилось все более понятно, почему я разволновалась, заметив, как загорелись его глаза и как он обрадовался моим словам. Только вот «Нива» моя со следами крови Кротова не должна была появиться в моем гараже. Просто-напросто он не мог приложить к этому руку. Или действительно «уговорил» кого-то не обращать на машину внимания и перегнать ее в мой гараж.

Лариска пробыла в столбняке чуть дольше, чем после моего неожиданного появления. Затем откашлялас, да как заверещит:

– Это что же такое делается, а?! Куда господь с небес смотрит?! Хрыч он старый!!! Ты целый год изводила себя, а он!... С Дашкой?!

– Нет. Один. Во всяком случае, никого рядом с ним не обнаружила. А вот Дашка... Дашка все это время играла в любовь с Кротовым.

– Ну что за срань, тьфу ты!!! – Лариска со всей силы хлопнула себя по бедрам ладошками и болезненно сморщилась. – Чего же это делается-то, а?! Как они все так переплелись!!! Давай рассказывай.

– Долгая песня.

– Ну и что!

– А как же твой театр?

– Ты с дуба рухнула, да?! Какой, к черту, театр, когда здесь такое!

Я не без удовольствия наблюдала за подругой. Ее возмущенно округлившиеся глаза. Гневно вздернутые брови. Она была очень привязана ко мне, невзирая на наши перепалки. Как долго я была лишена такого вот настоящего дружеского участия! Как долго лавировала в фальшивой словесной шелухе, разгребая и разгребая ее, причем порой тщетно. А сейчас просто отдыхала душой, рассказывая ей эту неоконченную повесть, скоропалительно названную Незнамовым сказкой...

– Только не вздумай сказать мне, что ты опять вернешься в этот город N и начнешь искать Дашку, чтобы все до конца разузнать!!! Я посажу тебя на одну цепь с твоим кавказцем, и будешь выть вместе с ним на луну, пока все это не завершится!

– Лорочка, милая. – Я даже руку к сердцу приложила в искреннем порыве. – Обещаю. Просто торжественно клянусь, что не предприму ни одной попытки докопаться до истины, не сделаю ни единого шага в сторону этой клоаки без ведома и благословения наших доблестных органов. Кстати, а с кем это ты собралась в театр?

Оказалось, что с Ванечкой. Бедный вертолетчик так запал на мою подругу, что расстался-таки наконец с вечно недовольной супругой и переехал в общежитие. К Ларочке ехать принципиально отказался. Очень уж ему хотелось соблюсти приличия и сделать ее приличной женщиной, то бишь с бракосочетанием, венчанием и, хотелось бы (ему, конечно), с ребеночком.

– А что ты? – поинтересовалась я, уже стоя у порога и вглядываясь в ее просветлевшее лицо.

– А что я? Интересно, что будет дальше. Захватывает так... Как в бездну прыгнуть со связанными резинкой ногами. Жутко, но знаешь, что не расшибешься и до земли не долетишь. Что тебя вытянут и приведут в чувство.

– Ладно тебе раньше времени пессимизму предаваться, – пожурила я ее и, поцеловав на прощание, вышла из квартиры.

Сейчас домой. Горячая, пахнущая лавандой вода в ванной. Пара бутербродов. Кофе. Телефон и звонки. Масса звонков. Мне так много нужно выяснить, прежде чем...

Мои ноги приросли к асфальтированной дорожке, ведущей от калитки к крыльцу моего дома, когда я разглядела его вихрастую макушку среди листвы деревьев. Он сидел на верхней ступеньке крылечка, сдвинув ступни ног, обутых в рваные сандалии, уложив на сцепленные пальцы рук подбородок, и угрюмым взглядом, совсем несвойственным мальчику его возраста, сверлил ступеньки крыльца.

– Что ты здесь делаешь?! – вынырнув из-под яблоневой ветви, рявкнула я вместо приветствия. – Какого черта ты сюда приперся, говнюк?!

– Это непедагогично, – парировал Тарасик, шмыгнув носом.

– Плевать. Вали отсюда, и чтобы духу твоего здесь не было, понял?! Кстати, деньги мои где?! – Я была готова наброситься на него с кулаками, настолько была зла на этого коварного малолетку, втянувшего меня в историю с револьвером, в котором якобы были холостые патроны.

– Деньги? Нет денег. – Он снова шмыгнул носом и вдруг со злой слезой в голосе заверещал: – Что пристала-то?! Что пристала?! Я, что ли, это все придумал?! Мне велели, я и делал!

За соседним забором мелькнуло что-то белое. Не иначе собаковод решил полюбопытствовать, на кого это я променяла прекрасную собачку. Ухватив Тарасика за шиворот хиленькой футболки одной рукой и нашаривая под притолокой запасной ключ другой, я злобно зашептала, обращаясь непонятно к кому:

– Умники нашлись, елки-палки! Дуру из меня решили сделать?! Черта с два получится! Черта с два у вас что-нибудь выгорит!!!

Дом пахнул на меня затхлостью комнат с запечатанными наглухо форточками и неприятно поразил отсутствием жилого духа. Быстро пробежавшись по комнатам, я распахула все окна. Я откровенно радовалась. Радовалась обретенной свободе и, возможно, отсутствию неприятностей в связи со смертью Кротова.

– Итак, дружок, иди-ка сюда! – прикинула я из кухни застывшему у порога незваному гостю. – Да помоги мне...

Он подчинился безропотно. В два счета нажарив картошки с яичницей, мы нарезали консервированных огурцов и, наплевав на то, что в доме нет ни единой корочки хлеба, с жадностью набросились на еду.

– Что же ты мне, дрянь такая, боевых патронов в револьвер насовал? – спросила я у пацана, наблюдая за тем, с какой аккуратностью он ставит в посудомоечную машину тарелки. – Холостые... Холостые, а они и пульнули в живого человека.

Тарасик деловито задвинул тарелки в мойку. Нажал кнопку и затем, не мудрствуя лукаво, пробормотал:

– Так они и были холостыми. Попала бы ты в живого человека в такой темени, как же!

– Чего?! – Такого поворота я честно не ожидала. Все начало более-менее сходиться в моей версии, а тут вдруг снова все с ног на голову. – И кто же меня страховал? То есть подставлял, или как там этот трюк у вас назывался?

– А вот это ты у Дашки спроси. – Тарасик чему-то обрадованно улыбнулся. – Она тебе все как на духу и расскажет. Кто, что, за что...

– А если не расскажет?

– Сидел бы я сейчас здесь! – фыркнул мой гость, разливая кофе.

– Та-а-ак. Еще новость. Получается, я должна узнать правду у Дашки. Так?

– Так!

– А чего она снова тебя подсылает? Приехала бы сама.

– Она сидит. – Он шмыгнул носом, норовя зареветь.

– Где сидит? – дошло до меня не сразу.

– В ментовке сидит. И Васька Черный тоже. И еще кое-кто. Все под следствием. И...

– И им нужно помочь. И для этого ты здесь, – закончила я за него, снова заводясь. – Вы что, меня совсем за дуру имеете?! Сначала подставляют, а когда облажались, то просят у меня помощи?! Обалдеть можно от подобной наглости! Даже более того...

Не выдержав, я грубо выругалась, чем вдруг порадовала своего гостя. Тарасик просто расплылся в улыбке, видимо, привыкнув к подобным изречениям.

– Все, что тебе нужно, так это внести залог за Дашку, – начал он, подождав, пока не иссякнет поток моих ругательств. – Все остальное она сделает сама. Ну то есть ребят выручит, адвокатов наймет. Нужно торопиться, потому что менты тоже торопятся дело в суд передать. Нужно успеть все до суда. И ты должна выручить Дашку, Вита...

Он впервые назвал меня по имени, отчего-то сильно этим растрогав. Сентиментальная идиотка!

– Кому я должна?! – излишне резко выпалила я.

– Ей. Она же спасла тебе жизнь. Причем не раз. Папик хотел тебя в доме отдыха кончить, она не согласилась, закатив ему истерику. Потом Ваське Черному не дала тебя убрать после того, как папика убили. Он, типа, хотел отомстить и все такое. Дашка не позволила.

– Продолжая использовать, – фыркнула я, не без интереса отслеживая нить его рассказа.

– Ей тоже было тяжело.

– Конечно, трахаться с одним под носом у другого, когда эти типы один одного хлеще! Еще бы это было не тяжело. – Я пригубила поданный им кофе, обожглась, чертыхнулась и, злобно цедя каждое слово, повторила: – Почему я должна это сделать?! Почему?!

– У тебя потом не будет проблем, только и всего. Внеси за нее залог, и на этом история закончится. А так...

– А что так?!

– А так ты никогда не узнаешь, кто стрелял в папика и убил его...

Глава 16

Я все-таки ехала в этот дурацкий город. Ехала, несмотря на клятвенные заверения, скоропалительно данные подруге. Вопреки здравому смыслу я не могла одуматься и заняться-таки своей жизнью, а снова летела сломя голову непонятно куда спасать непонятно кого. Что двигало мною в тот момент? Любопытство? Чувство благодарности за то, что меня все-таки оставили в живых, несмотря ни на что? Или что-то еще, трудно поддающееся объяснению и не укладывающееся ни в какие логические рамки?

Мне приходилось тяжело вздыхать и, не кривя душой перед самой собой, признавать, что мною двигало кое-что еще. Я ругала себя на чем свет стоит. Ругала Дашку, эту нахалку, заставившую меня творить глупости. Ругала себя за безволие и авантюризм, как оказалось, свойственный моей натуре. А как еще назвать то, что я совершила за день до поездки, если не авантюризмом?!

– Где я возьму деньги, дурачок ты эдакий? – кричала я на Тарасика, который размазывал сопли и слезы по лицу и умолял, умолял без конца поехать и внести за Дашку залог. – Мне их всегда выдавал Кротов. Его больше нет. И денег у меня сейчас не то что на Дашку твою не хватит, а и за телефон не смогу заплатить! Мне уже мобильник отключили. Нет у меня таких денег! Отстань!!!

А душа ныла. Ныла и просила: найди выход, найди выход. И я его нашла.

В понедельник я с раннего утра облачилась в строгий брючный костюм и, туго стянув волосы на затылке, приняла облик деловой дамы. Взяла в руки кожаную папку Кротова, которая отчего-то оказалась дома. И поехала на своей машине в офис. Кстати, Незнамов не обманул. «Нива» действительно оказалась в нашем гараже. Не знаю, что там менты напели Лорке про какие-то пятна крови и еще бог знает что. Я ничего подобного не смогла обнаружить, хотя едва ли не облизала салон, пытаясь найти хоть какие-нибудь улики.

Офис располагался на окраине. Двухэтажное здание из красного кирпича. В каждом окне кондиционер. Окна загорожены вертикальными жалюзи. У входа турникет и сурового вида охранник. Честно говоря, завидев его издали, я оробела. Что я ему скажу, если остановит?! Чем буду мотивировать свое появление здесь, если раньше никогда не вникала в дела заправок? Меня, наверное, и в лицо-то никто не знает.

Меня узнали. Охранник радостно осклабился и козырнул повернутой ладонью у пустой головы.

Беспрепятственно преодолев вход, я взяла курс на второй этаж, безошибочно угадав местонахождение директорского кабинета. Каблуки моих испанских туфель, сшитых на заказ, бойко цокали по ступенькам, отделанным под мрамор, рука грациозно скользила по перилам, а в сердце и висках бурлила кровь, содержание адреналина в которой превысило все допустимые нормы.

– Доброе утро, дорогая, – высокомерно (!) кивнула секретарше, которая подскочила с места, завидев меня. – Там что?

– Там? – Мне показалось, что она даже икнула от неожиданности, проследив за моим пальцем, нацеленным на директорскую дверь. – Там вас ждут. Ждут уже неделю...

И, о чудо, она тоже расплылась в широкой белозубой улыбке.

Решительно преодолев препятствие в виде двойных директорских дверей и едва не расшибив себе лоб об одну из них, я ступила на сверкающий паркетный пол и едва удержалась на ногах от того, с каким неожиданным облегчением мужчина, сидевший в директорском кресле, воскликнул:

– Наконец-то!!!

А дальше завертелось, закрутилось и, как говорится, понеслось. Меня усадили за стол. Обложили папками с документацией. Обступили сотрудники и принялись изливать на меня потоки информации.

Короче, к восьми часам вечера голова моя гудела, как церковный колокол. Перед глазами плыли вереницы цифр. А пальцы подрагивали от перелистывания папок с отчетами.

Нужно было отдать должное усопшему Кротову – дело свое он знал великолепно. Замечательный штат сотрудников. Прекрасно отлаженный процесс работы. Никаких задолженностей по платежам ни в местный, ни в федеральный бюджет. Мало разбираясь во всей этой бухгалтерии, я тем не менее смогла понять, что являюсь весьма обеспеченной женщиной. Две заправки в нашем городе и еще парочка их филиалов в том самом городе N приносили превосходную прибыль. И когда я, изнывая душой от неловкости и страха, заикаясь на каждом слове, спросила, могу ли я взять на время некоторую необходимую мне сумму, мне душевно объяснили, что я должна не просить, а приказывать, а они с радостью выполнят мои приказания.

Забрав деньги и поблагодарив порядочных людей за верную и безупречную службу, я вернулась домой и уже на следующее утро выгоняла «Ниву» из гаража. Тарасику я категорически велела оставаться в доме и дожидаться моего (надеялась, что не нашего) возвращения. Когда же он принялся канючить, я выдвинула самые жесткие условия, отказавшись в таком случае вносить залог...

Городок встретил меня все теми же пыльными аллеями, отсутствием городского транспорта на улицах и теми же продавцами семечек под ветвями засыхающих тополей. Без труда отыскав местный околоток, я попала в цепкие руки блюстителей порядка и добрых десять часов давала им свидетельские показания. Не знаю, что им плела Дашка, как пытался очиститься Вася Черный. Я рассказывала правду. Ну... или почти правду. Ложью в моей версии происшедшего было лишь то, что сразу после происшествия я уехала к себе домой и не общалась с внешним миром из-за пережитого мной нервного потрясения.

Мне поверили, потому что у них все сходилось с моими словами. И патроны в револьвере, оставленном мною на тротуаре, были холостыми. И выстрел в Кротова был произведен совсем не с того места, где стояла я, а из кустов с противоположной стороны, где нашли следы долгого топтания неизвестного мужчины. Неизвестного, потому как ни у кого из задержанных не было обуви такого размера. Убийство это было отнесено к разряду заказных, и главными подозреваемыми по этому делу проходили Дашка и ее любовник, в течение долгого времени стремившиеся избавиться от ненавистного гнета.

Слушая следователя, я, конечно же, была ему благодарна, что, наплевав на всю ментовскую этику и правила, он делится со мной своими домыслами. Но одновременно и недоумевала по поводу его наивности. Ведь то, что доказать они ничего не смогут, было ясно как белый день. Потому и Дашка рвалась на свободу, уверенная в том, что они выйдут сухими из воды.

А что касается ее психологических трюков – проще говоря, ее издевательских экспериментов надо мной, то это не могло быть вменено ей в вину, и привязать это к убийству мог только кудесник. Об этом я и заявила прямым текстом безусому следователю. Он поморщился, почесал в затылке, потом нехотя почти согласился со мной, и ближе к полудню следующего дня Дашка была освобождена из-под стражи.

– Приехала?..

Это были ее первые слова, когда ее вывели ко мне в фойе. Ни приветственных возгласов, ни благодарности, ничего. Просто вялая констатация моего присутствия – и все. Мне, конечно же, было плевать на ее восторженные отзывы о моем великодушии, но могла бы как-то и поблагодарить. А вместо этого она обессиленно рухнула на сиденье моей машины. Откинулась на спинку и тут же устало прикрыла глаза.

– Куда едем? – не могла я не поинтересоваться.

– Домой.

– А это куда?

– Ну что ты заладила как попугай: «Куда, куда?!» Дома ты у меня была с Карасем, туда и вези!

– Ага, – сам тон ее ответа, не говоря уж о словесном наборе, не мог меня не разозлить, но отчего-то я сдержалась. Завела машину и, недолго попетляв, выехала к нужному дому. Подкатила неслышно к воротам. Затормозила. И холодно произнесла: – Вот твой дом. Выметайся. И чтобы я тебя рядом с собой больше никогда не видела!

Немного подумала, наблюдая ее искреннее изумление, и малодушно прошипела:

– Сука!!!

Дашка отчаянно моргала ненакрашенными ресницами, очевидно, силясь понять причину моего негодования. Но так как считать себя виновницей всех моих бед было не в ее правилах, она вдруг со слезами пробормотала:

– За что?! Почему это я сука?! Я... я для тебя... Э-э-эх, ты!..

Больше она ничего добавлять не стала. Открыла дверцу, выкатилась на улицу и, сильно сгорбившись, пошла к калитке. Ее понурый и запущенный вид меня нисколько не растрогал. Более того, в моей душе сладостно ныло мстительное удовлетворение. Вот, мол, как мало времени понадобилось для того, чтобы соскоблить с тебя всю позолоту. И волосы твои шикарные превратились в тусклые неряшливые пряди. И синяки под прекраснейшими из прекрасных глазами, которые, кстати сказать, тоже померкли. И щечки утратили былую округлость и свежесть, приобретя землистый оттенок. Получила, получила наша красавица по заслугам. Пусть на сей раз ей удалось уйти от ответственности, но пару-тройку солоновато-горьких ложек этот славный ротик все-таки заглотить успел.

Дашка добрела до двери, совсем было собралась толкнуть ее, как тут же, будто что-то вспомнив, повернула обратно. Я особенно никуда не торопилась. Опустила стекло в машине и стала ждать.

– Не пойму, за что ты на меня так злишься, – начала она скороговоркой, подойдя вплотную к «Ниве». – Ну да ладно, бог тебе судья. Ты сейчас уедешь, и на этом твоя история может закончиться, если ты... Как бы это поудачнее выразиться... Если ты сумеешь быть умной.

– Спасибо! – не удержавшись, фыркнула я. – А до сего времени я была дурой?

– Временами. Не обижайся. – Дашка убрала со лба потную челку. – Устала я, Витка. Хочу в душ и спать... на свободе. Тебе этого не понять.

– Не упражняйся в красноречии, дорогая, – холодно перебила я ее. – Так как же должна закончиться моя история? Что мне надобно сделать, чтобы иметь прекрасный финал? Вернее, чего мне не следует делать?

– Тебе нужно остерегаться твоего Незнамова, Вита. Это страшный человек. Очень страшный. На его совести не одна жизнь... Ладно, – она обреченно махнула рукой, поймав мой насмешливый взгляд. – Поступай как хочешь. Меня ты больше никогда не увидишь. Прощай...

Она, сгорбившись, ушла в дом. А я завела машину и поехала. Не было в душе моей в ту минуту ни горечи, ни обиды, ни облегчения.

Горевать было не по ком, обижаться мне особенно было не на что, так как эта жуткая история, по всей видимости, близилась к финалу. А облегчения от сознания того, что я больше никогда не увижу эту стерву, и быть не могло, потому как я была почти уверена – эта наша встреча с ней не последняя.

Глава 17

– Эй, ты что это делаешь?! – Вытаращившись на перепачканного побелкой Тарасика, я роняла на пол один за другим пакеты с продуктами и, как ни старалась, не могла вымолвить более ни слова.

Весь пол моего холла был устлан газетами и обломками навесного потолочного покрытия. В углу стоял краскопульт, который Кротов использовал для побелки деревьев в саду, и пара ведер. Окна, стены – все было забрызгано побелкой.

– Объяснишь, нет?

– Так я, это... Хотел ремонт сделать к твоему приезду. Потолки побелить. Стены покрасить. Я и краску купил.

– На что?! На какие средства?! – завопила я, разглядев чуть в стороне и банки с дорогущей импортной краской. – Ты украл ее?!

– Нет. Не украл, а купил. Купил, между прочим, на твои деньги.

– Тех, что я тебе оставила, ни за что не хватило бы!.. – Я раскипелась как самовар, бегая по холлу и спотыкаясь то и дело о разбросанный мусор.

– Так не тех. – Он робко заулыбался. – Других. Тех, что ты мне за револьвер заплатила. Они были у меня целы. Вот я и...

– Слов нет! – Я всплеснула руками и уставилась на подростка. – Ну ладно, хотел мне приятное сделать, это понятно. Но зачем ремонт-то?! Этому потолку всего каких-то полтора года. И стены вполне приличные, в покраске не нуждаются.

– Нет, – упрямо мотнул он вихрастой головой и закусил губу. – Все здесь им пахнет. Не хочу. Ты хорошая, а он гад. Не хочу, чтобы им здесь пахло. Если бы ты задержалась подольше, я бы весь дом побелил.

Хвала господу, что надоумил меня ехать домой без задержки! Иначе он тут такого мог наварганить!..

– Что Дашка? – насторожился Тарасик, глядя на меня исподлобья.

– Вспомнил наконец-то! – Я скинула с ног туфли и шагнула на чистый пол столовой. – Дома твоя Дашка. Дома. Вся поникшая, поблекшая и все равно стервозная.

– Да нет, – он широко разулыбался. – Она тоже хорошая. Очень. Просто вам с ней не повезло с одним и тем же человеком. Он не должен был встречаться вам на пути. Не должен был портить вам жизнь...

Выглянув из-за притолоки, я с удивлением качнула головой:

– Ел что-нибудь, философ? Давай тащи пакеты сюда, и будем готовить.

– А ремонт как же? – он растерянно озирался по сторонам.

– Никуда не денется твой ремонт. Успеешь, сделаем вместе. Мне, если честно, твоя идея насчет чужого духа в этом доме понравилась. Иди, братец, сюда.

Тарасик присоединился ко мне через пять минут, и работа закипела. Мы чистили рыбу, картошку. Варили уху, нарезали овощи. Причем делали все это с явным удовольствием и молча. Когда, все убрав и расставив тарелки, мы с вожделением поглядывали на кастрюлю, в которой настаивался наш суп, я решилась наконец задать тот единственный вопрос, который отчего-то начал зудеть во мне, волнуя сверх всякой меры:

– Что думаешь делать?

– Хлеб сейчас нарежу. – Тарасик тут же осекся, безошибочно уловив подоплеку моего вопроса, шмыгнул носом и пробормотал. – Домой поеду. Дашка на свободе.

– Нет! – резко перебила я его и даже ладонь припечатала к столу, отчего он инстинктивно вжал голову в плечи. – Нет!

– Почему? Она хорошая...

– Я не из-за того, что она хорошая или плохая. – Господи, как сложно-то. Сразу стала косноязычной, поглупела разом. Заерзала я под его проницательным, не по-детски серьезным взглядом. – Просто... Просто оставайся, а? Ремонт доделаем... Ты собак любишь?

– Люблю. Только больших.

– У меня есть такая! – непонятно чему обрадовалась я. – Кавказец огромный. Он сейчас на аэродроме, в будке живет. На луну воет. Он с тобой подружится. Я знаю это точно... К тому же Дашке... Ей будет не до тебя сейчас. У нее столько проблем. Она будет метаться, рваться. А ты будешь путаться у нее под ногами. Оставайся, а?..

Вышло жалко, неубедительно, и я распсиховалась. Вскочила с места. Начала вытаскивать с грохотом из сушки тарелки. Шарахнула крышкой от кастрюли по столешнице. Обожглась. Чертыхнулась и... едва не разревелась, представив, как он оставляет меня одну.

– Если ты уедешь... Если ты уедешь... – голос мой дрогнул, а плечи понуро опустились. – Мне будет плохо без тебя, Тарасик.

– Ладно, не реви. – По-моему, он улыбался за моей спиной. – Останусь пока, а там видно будет. Слушай, а этот кавказец... Какой у него возраст?..

Глава 18

– Я поеду с тобой! Даже не возражай. Я еду с тобой!!!

В глазах решимость, в голосе твердость, в манере держать голову – мужское упрямство. Теперь я понимаю, почему кавказец, это злобное, не подпускавшее меня к себе ни на шаг животное моментально подчинилось ему. Сила уважает силу...

Вот и сейчас, заслышав напряжение в голосе юного, только что обретенного хозяина, зверь моментально поднял с пола лобастую голову, обнажил в злобном оскале острые клыки и засверкал на меня недобро желтоватыми глазами.

– Это опасно, Тарасик. Увидев тебя, он может перестать контролировать ситуацию, сорвется... – попыталась я его урезонить.

– Тем более я еду с тобой, – стоял он на своем и, кивнув в сторону двери, где, подчинившись его команде, лежал, подремывая, наш зверь, с уважением произнес: – Он нас не подведет. Это серьезная защита...

Прения, которым мы посвящали все свободное время последней недели, можно было считать завершенными. Мне пришлось идти на уступки.

– Хорошо. Едем вместе. Хотя с моей стороны это непедагогично, неэтично...

Мальчик оттаял. Он снова становился мальчиком. Часами играл с собакой. Доделывал со мной затянувшийся ремонт, дурачась, нарочно пачкаясь в краске и побелке. Носился по саду, забыв обо всем. И мне с ним рядом было очень хорошо и покойно. Все грязное и никчемное куда-то отъехало, отошло на задний план. Я всерьез начала подумывать о том, чтобы возродить свою загубленную по чьей-то неосторожности или коварству мечту. И уже начала кое-что предпринимать в этом направлении, когда раздался этот самый звонок.

– Любимая, – вкрадчиво прожурчал мне в ухо напряженный голос Незнамова. – Что же ты исчезла?! Я тебя жду, жду... Уехала, ни звонка, ни письма.

– А-а-а я... не знаю... – Голос от волнения сел моментально. Я действительно начала исцеляться, потому как за всеми хлопотами по воплощению в жизнь моих проектов совершенно забыла о Незнамове. – Все некогда, знаешь...

– Ты уж найди время, солнышко мое! – Угроза была настолько не завуалирована, что по позвоночнику побежали мурашки. – Приезжай ко мне. А то я сам приеду, а это уже осложнения... Ну?

– Приеду, приеду, непременно приеду, Сема, – быстро-быстро заговорила я и швырнула трубку на аппарат. – Господи, что теперь будет-то?!

В метаниях прошла неделя, Незнамов позвонил вторично и, не особо церемонясь в выражениях, затребовал меня к себе. Я засобиралась и нарвалась на яростный протест со стороны Тарасика.

– Он убьет тебя! – кричал он не своим голосом, кружа вокруг меня осиротевшим вороненком. – Он убил того рыбака на озере, когда им понадобился труп мужчины приблизительно одного роста с этим Ванькой! Он стрелял в Кротова!

– Он?!

– А кто же, по-твоему? Он никогда не был против твоего убийства; если бы не Дашка, у них бы все прошло гладко. Незнамов наследует твои деньги – и все, проблема исчезла! Когда ты осталась с ним в его доме и успокоилась, я еле-еле сдержался, чтобы сразу не заявиться туда и не начать трясти тебя, как грушу. А потом прислал этот пустой конверт, чтобы хоть немного тебя вразумить!

– У тебя получилось... – Я благодарно потрепала его по макушке. – Золотое ты сердечко, Тарасик. Что бы я без тебя делала?

– Что бы вы все без меня делали! – заносчиво воскликнул он и тут же по-хозяйски рубанул рукой. – Одна никуда не поедешь! Все!!!

Ехать было решено под выходные, ближе к ночи. Не взяв с собой никаких вещей и строго следуя указаниям штурмана, роль которого сегодня исполнял Тарасик, я часа через три после старта уже тормозила у задней калитки незнамовского дома.

– Сиди в машине и не вздумай высовываться, – приказала я дребезжащим от страха голоском. – Слышишь?!

– Конечно. Все сделаю, как надо, – пообещал тот, не уточнив, кому и как надо.

– Ну я пошла. – Быстро чмокнула подростка в мгновенно заалевшую щеку, вышла из машины и пошла скорыми шагами к дому.

Освещены были лишь окна столовой. Жалюзи опущены, и слышалась тихая музыка. Дверь черного хода приветливо распахнулась. Я вошла, стараясь дышать ровнее. Услышала звон стекла из столовой и мелкими шажками двинулась туда.

Незнамов готовил себе коктейль. Смешивал напитки, кидал в бокал кубики льда. Рассматривал на свет, взбалтывал и, оставшись недовольным увиденным, вновь что-то подливал туда.

– Привет, – промолвила я тихо, переступая порог столовой. – Как дела?

Бокал выпал из его пальцев и ударился о кафель пола.

– Черт, Витка! Ну нельзя же так подкрадываться! – Выразив свое недовольство в такой вот «приветливой» манере, он криво ухмыльнулся: – Приехала все-таки, я уж думал завтра сам нагрянуть к тебе.

– Да вот... приехала. Можно присесть?

– Перестань кривляться, – прикрикнул он почти строго. – Я тебе всю жизнь почти отдал без остатка, в доме хозяйкой сделал, а ты слиняла, даже записки не оставив. Поступаешь со мной, как... Как последняя дрянь, мать твою!

Боже, где любовь?! Где нежность, что он изливал на меня несколько недель назад?! Недовольный, брюзжащий мужик с трехдневной щетиной на лице, в измятой рубашке и с сальными прядями волос мало напоминал того, кто поджидал меня в плетеном кресле тем, казавшимся теперь таким далеким, утром. Да и все виделось теперь на так. Его чувства, мои... На языке современного психоанализа это, по-моему, называется переоценкой ценностей. Мне это сделать удалось. Как удалось и избавиться от собственной почти наркотической зависимости от этого человека. Нигде и ничто не ворохнулось у меня внутри при его виде. Полнейший душевный штиль. Сейчас бы еще уладить один маленький нюансик – и все, можно по коням...

– Ты все продала?! – вернул меня к реальности его сволочной голос.

– Да. Думала, что не найду желающих, ан нет. Все быстро устроилось. И покупатели нашлись, и деньги удалось вложить с умом...

– Этот приют для долбаных ублюдков ты называешь – вложить деньги с умом?! – Он вдруг так страшно заорал, что я попятилась, так и не успев дойти до стула. – Ты!!! Глупая, наивная дура!!! Тебе судьба от щедрот своих отсыпала столько средств!.. Все препятствия были устранены! Все!!! Никто теперь тебе не мог помешать. Вернее, нам! Мы бы с тобой вторично поженились, теперь уже под настоящей моей фамилией, а теперь что?!

– Что?

– А теперь ты все, все погубила! Все пустила под откос! Все мечты!

– Вольно черту в своем болоте орать, – пробормотала я, пятясь к двери. – А тебя назвать иначе язык не поворачивается.

– Ах ты, хитрая бестия! На меня все свалить хочешь? Недаром говорят: «Куда черт не поспеет, туда бабу пошлет!» Проваливай отсюда! – Глаза Незнамова зашарили по столу, видимо, в поисках чего-нибудь тяжелого. Наконец такой предмет нашелся, и в мою голову полетел молоточек для обработки мяса. – Убирайся и забудь меня!!!

«С радостью, милый, с радостью!» – хотелось мне заорать во все горло, но искушать его я не стала.

Вырвалась на свежий воздух и едва не взвизгнула от страха. Прямо из темноты мне под ноги шарахнулось что-то темное и лохматое.

– Тарасик! – выдохнула я в ужасе. – Ты?!

– Я, – ответил мне подрагивающий от напряжения голос из кустов. – Ну что там?!

Мне вдруг отчего-то стало трудно дышать. Я всхлипнула, схватилась за сердце и прошептала:

– Там? Кажется, с этим покончено, милый мальчик! Кажется, это все...

Эпилог

– До зимы вы все равно не успеете! – возмущенно вопил мне в трубку чиновник из областной администрации. – Вам придется подождать с вашей затеей до весны!

– Да пошел ты! – выдохнула я, еле сдерживаясь, и положила трубку. – До весны!.. А ребятам где зимовать, по-твоему?..

Представьте себе, они вернулись!!! Мои питомцы, с юношеским эгоизмом предавшие меня и убежавшие в молодежный центр в другом городе, вернулись. Сначала один, потом трое, а через месяц после того, как разнеслась весть о возрождении мною в городе молодежного центра, примчались и остальные. С виноватыми глазами и с недюжинным желанием помогать мне во всем и всегда. Это были мои дети. Пусть такие, какие есть, но мои. Я не могла сдержать слез и ревела белугой целый вечер, когда они начали стекаться под мое крылышко. Тарасик извел не один пузырек валерьянки, поправляя мои расшатавшиеся нервы.

– Какая ты стала слезливая, – ворчал он, укладывая мне на лоб холодное влажное полотенце. – Тут радоваться нужно, а она...

– А я и радуюсь...

Радовалась я недолго. Возникла проблема с помещением. Прежний наш домик снесли, и кто-то предприимчивый начал возводить на его месте коттедж. Попытки с арендой увенчались временным успехом – всего лишь на полгода. Тогда я решила начать собственное строительство. Выбила место, пусть не в самом лучшем районе и не с самым лучшим видом из окон будущего здания, но все же выбила. Но тут грянули заморозки. Первые осенние заморозки, превратившие траву в хрустящее белесое кружево и осыпавшие землю последней пожухлой листвой, загнали наше начинание в тупик.

– Все равно ничего не успеем сделать, – чесали в затылке строители. – Даже нулевой цикл завершить не успеем, снег ляжет...

Я с завистью смотрела на коттедж, строящийся на нашем прежнем месте. Тот рос не по дням, а по часам. Еще день-два – и начнут возводить крышу.

– Ладно тебе, Вита, – уговаривал меня Тарасик, когда я против воли тормозила, проезжая мимо. – На следующее лето и мы построимся.

– А зимовать где? Ребятам свой досуг где организовывать? В подворотнях и подвалах? Дома у меня власти не разрешили... Срок аренды закончится скоро... Все против нас, буквально все!

– Не все, – стоял на своем Тарасик и загадочно поблескивал глазами. – Будет и на нашей улице праздник. Вот увидишь!..

Обещанный праздник на деле обернулся для меня шоком.

В тот день пошел первый снег. Дороги мгновенно раскисли, грязь смешалась со снеговой кашицей. Порывистый ветер срывал с головы шарф, залезал под куртку и леденил ноги в коротких сапожках, когда я обходила по периметру котлован, покинутый строителями.

– Черт, черт, черт! – шептала я почти беззвучно, спотыкаясь на осклизлых тропинках. – Куда же нам теперь?!

Добравшись до машины, я включила печку и с тоской наблюдала за тем, как метелит северный ветер липкие снеговые хлопья. Немного отогревшись, я тронула «Ниву» с места. Пару раз машина забуксовала, потом раз едва не вылетела из колеи в кювет. И словно для того, чтобы окончательно лишить меня душевного равновесия, строящийся коттедж встретил меня застекленными окнами и симпатичной черепичной крышей. Подумать только! Какую-то неделю не заезжала сюда, и такие перемены. Через месяц, глядишь, и новоселы появятся.

Со злостью вдавив педаль газа, я на полном ходу ворвалась на свою улицу. Едва не снеся стойки ворот, загнала «Ниву» в гараж. И, со злостью влетев в дом, заорала что есть мочи:

– Тарасик! Тарасик, где ты?!

– Что случилось?! – Он испуганно вынырнул из дверной ниши столовой и уставился на меня во все глаза.

– Представляешь, они уже застеклились и крышу покрыли! На нашем месте! Все успели, а мы... Что делать-то будем?! Витька Весельников, – вспомнила я об одном из моих подопечных, в числе многих прибившихся к родному берегу, – в вечерку пошел доучиваться. Всякие там сплетни городские слушает. Вчера новость мне преподнес, что, мол, мне специально кто-то палки в колеса вставлял со строительством нашим. Срыв всех сроков налицо. То материал не вовремя завезут, то еще что-нибудь придумают. Глупые какие-то причины были. Может, и вправду кто-то хотел нам помешать?

– Ты просто сбрендила на всем этом, – совершенно серьезно отметил Тарасик и поманил меня рукой. – Иди-ка сюда, пообедаем все вместе...

Ну ничего меня не насторожило в тот момент в его поведении. Хоть убейте – ничего. Ни заговорщически поблескивающие глаза. Ни улыбка, которую он всячески старался притушить. Ни парадная рубашка, в которой он всегда бегал со мной по административным инстанциям. Ничего не заметила. Стянула грязные сапожки с ног. Стащила с головы шарф. Сунула его в рукав куртки и повесила ее на вешалку. Затем прошла в ванную на первом этаже. Умылась, причесалась. И лишь тогда двинула в столовую, откуда доносились такие аппетитные запахи и... чьи-то приглушенные голоса.

Я ускорила шаг, вошла в комнату и тут же буквально приросла к порогу.

– Ты!!! Ты что здесь делаешь?!

За празднично накрытым на три персоны столом, блистая совершенством и неповторимостью, сидела Дашка и смотрела на меня с ласковой улыбкой.

– Здравствуй, Витуля. Проходи, присаживайся, – повела она грациозно рукой в сторону пустующего места напротив себя.

– Не указывай мне в моем доме!!! – взвизгнула я, попутно недоумевая, чем вызван перебор неприятностей в этот день. – Что ты делаешь в моем доме?! За моим столом?!

– Жду тебя. – Снова кроткая улыбка осветила ее румяное личико. – Готовила обед. И ждала тебя. Присядь и успокойся...

Я самым гневным взглядом пристрелила к месту Тарасика, который пытался что-то вставить между наших фраз. Прошла к столу и, с грохотом отодвинув стул, присела.

– Ну?! Вещай, красавица, – потребовала я, окидывая взглядом стол.

Угощение было не из нашего холодильника. Запеченная аппетитная рыба, красиво обложенная рисом и зеленью. Какой-то не виданный доселе мною салат. Фрукты и вино. У Тарасика, кстати, в руках тоже был бокал.

– Кто тебе разрешил пить вино? – рявкнула я, сразу давая понять присутствующим свою роль в его судьбе. – Поставь бокал на место!

– Витуля, – сладкоголосо пропела Дашка, тронув меня за руку. – Это содовая. У нас вино, а у него содовая. Не ты одна здесь педагог. Мое образование...

– Мне плевать на твое образование, на твою прожженную жизнь и на тебя! – Я распалялась все больше и больше. Ну не могла я справляться с эмоциями, когда эта дама находилась в такой непосредственной близости. – Мы, кажется, с тобой попрощались! Что тебе еще от нас нужно?! Тарасика я тебе не отдам! Я буду за него бороться! По судам тебя затаскаю, но тебе его не видать как своих ушей.

– А я... Я и не собиралась ничего у тебя отбирать!.. – Губы ее неожиданно задрожали, как у маленькой обиженной девочки. – Я, наоборот, хотела тебе кое-что отдать.

– Мне ничего от тебя не нужно, – огрызнулась я, несколько сбавляя обороты. – У нас с ним все есть. И средства, и дом, и... много еще чего.

– Средства у тебя появились, между прочим, не без моей помощи, – пробормотала Дашка капризно и, что уж совсем не вязалось с ее красотой и манерами, показала мне язык. – Был бы жив Кротов, купалась бы ты в довольстве, как же!

– Господи! Ну зачем, зачем ты опять появилась?! Ты – бельмо у меня на глазу! Это вечное напоминание о моем прошлом, о моих ошибках, – с болезненной гримасой пробормотала я.

– Ты тоже. – Дашка на удивление была сегодня терпеливой. – Думаешь, ты – нет? Вот я и приехала, чтобы нам больше этих ошибок не совершать. Объединимся против всего подлого мужского сословия, будем сильны в своем единстве и... не наворочаем более никаких глупостей.

– А как же твоя любовь?! – ахнула я. – Вася, тот, что черный, словно ночь Востока?! Ты что же, и его... того, убила?

– Витка, прекрати! – Она все же повысила немного голос, но в ее лице ничего не изменилось. Прежняя расслабленность, детскость какая-то и странная уязвимость. Такой я прежде ее никогда не видела. – Я никого и никогда не убивала. Только спасать приходилось. А Кротов... Он сам избрал свой путь. Ваську я бросила. Он не захотел оставить своих занятий, и мне пришлось оставить его. Хочу спокойной, размеренной жизни. Как у тебя... Эти ребята, Витка, они так любят тебя. Меня никто и никогда так не любил. Никто! Во мне всегда любили женщину, телку, если можно так выразиться. А в тебе любят человека. Я просто ошалела от того чувства, которое они испытывают по отношению к тебе. Я...

– Ну что?

– Я тоже так хочу! – И – о небеса! – Дашка разревелась. Некрасиво, непродуманно. Всхлипывая и размазывая слезы по лицу. Ну чистое дитя, ей-богу. – Я хочу с вами, Витка! Не гони меня! У меня ведь нет никого. Тетка – сука. Мать спилась окончательно. Если ей и раньше до меня дела не было, то теперь и подавно...

– Господи, – выдохнула я, вслушиваясь в ее всхлипы, и одним глотком выпила бокал вина. – Час от часу не легче... Что будем делать, адвокат Тарасик? Хотя кого я спрашиваю... Ответ у тебя на лице написан.

– Вита, не гони ее, – умоляюще заканючил он. – Она хорошая. Очень... Добрая...

– Хорошая! – фыркнула я. – Она любить не умеет, вот!

Дашка неожиданно мой аргумент приняла всерьез. Насупила бровки, зашмыгала носиком, глазки промокнула и, поковыряв вилкой в тарелке с рисом, жалобно так мне сказанула:

– А ты научишь меня... Ладно?

Ну что с ними будешь делать?! Один сидит, слезы на ресницах повисли, едва не орошая край тарелки. Вторая тоже сопит, того и гляди снова разревется. Ну не гнать же ее на улицу при такой-то погоде, в самом деле!..

– Ладно, живи, черт с тобой, – обреченно проговорила я. – Только без выкрутасов, поняла?! Как только замечу твои кошачьи ужимки, сразу за порог!

– Слушаю и повинуюсь! – отсалютовала она мне, моментально заблистав повеселевшими глазами. – Только... Только у меня еще один секрет остался. Вернее, сюрприз. Только боюсь говорить, рассердишься.

– Та-а-ак! А ну давай выкладывай. – Верите, нет, в груди моментально сделалось холодно и пусто. Только вот-вот сердце стучало, стучало и разом оторвалось и ухнуло куда-то вниз.

– Витка, это я ведь тот дом строю, представляешь! – От возбуждения она даже ладошками по столешнице застучала. – Специально стопорила твое строительство. Можно даже сказать, что палки в колеса вставляла. Видела, как ты злилась, что место у тебя из-под носа увели. Видела, как ты отслеживала каждый этап строительства. Все видела, а молчала.

– Кому?! Кому строишь?

– Ты кому собралась строить? Вот и я им же. Будем считать это моим проходным баллом в вашу неприступную цитадель. Цитадель дружбы, любви и доверия... Сердишься, да?! Я хотела как лучше. Веришь – нет?!

Что могла я ей ответить? Рассердиться, конечно бы, стоило, но уж больно просящим взглядом смотрит. Уж больно искренне ее сегодняшнее поведение. Может, хлебнула лиха и нашла там, где тихо?! Может, не такая уж она пропащая?

В конце концов, каждый человек имеет право на ошибки и имеет право использовать шанс исправить их.

Я взяла Дашкину руку, пальцы, кстати, сильно подрагивали. Сжала ее и, совершенно не кривя душой, сказала:

– Я тебе верю...

Content

Галина Романова
Мужей много не бывает

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог