Ирина Щеглова

Пляж исполненных желаний

День первый

Вы любите море?

Я – безумно люблю! И наша любовь взаимна.

Надо сказать: мне страшно повезло. Мои родители люди непоседливые, поэтому мы все время путешествуем. Вот, например, на Средиземном море мы побывали, когда мне было лет девять. Ничего удивительного, ведь мой отец – журналист.

Конечно, я была совсем маленькая и мало что понимала. Больше всего запомнился шторм. Волны, такие серые и огромные, с шумом и грохотом обрушивались на галечник пляжа и обдавали меня солеными брызгами. Они казались живыми существами, ворчливыми, недовольными, сердитыми. А мама смеялась, уходила туда, в эти мощные громады, и исчезала, накрытая с головой. Мне было и страшно, и весело, я тоже хотела, как мама, отважно входить в седые волны, нырять, а потом плыть там, вдалеке, то поднимаясь на самый высокий гребень, то падая в бездну. Но все-таки я не решалась, потому что отец строго запретил подходить к прибою, и я только смотрела до боли в глазах на крохотную точку – мамину голову, мелькающую среди ревущих волн, увенчанных шапками пены.

Потом мы были в Крыму, в Коктебеле, который удивительным образом напомнил мне средиземноморское побережье, только пальм не было. Мы ездили на машине и остановились в специальном кемпинге, прямо на берегу, почти у самой воды. Однажды утром я проснулась и увидела море, застывшее, как зеркало. Я вошла в него тихо, чтобы не потревожить, и поплыла – все дальше и дальше. Я не боялась, потому что все время видела под собой дно. И только потом, когда отец выловил меня и отругал, оказалось, что я заплыла очень далеко, просто вода была такой чистой, что все просматривалось вглубь на много метров.

Но самое интересное случилось с нами в Керчи. Отец уехал чуть раньше нас с мамой, у него были какие-то дела по работе.

Керчь встретила нас пасмурным небом и душной влагой.

Отец, очень довольный, рассказал о замечательном месте. Оказалось, папа остановился в пансионате на самом побережье Керченского пролива. Мы доехали туда на автобусе. Пансионат, или, скорее, турбаза, находился в приморском поселке, в пригороде. Уютные домики, столовая, кафе прямо на территории. Рядом – рынок и стоянка автобусов.

Причем, папа уже успел познакомится с соседями – семьей из Донецка. Пока родители устраивались, мы с Сережей – сыном соседей, побежали к морю. Он был старше меня года на три. Загорелый до черноты, он показывал мне, как надо нырять за рапанами и ловить бычков. Море, теплое и мутное, ворочалось, перекатывая круглые волны.

А я все задавала вопросы: почему песок красный, почему вода мутная, какая стоит погода, будет ли шторм… Солнце то проглядывало, то снова пряталось в разрывах грязных облаков.

Сережа рассказывал, что красный песок называется ракушечником, вода мутная оттого, что море неспокойно, что штормит обычно дня три…

Потом мы вместе с родителями сидели под темным небом на берегу и пили чай.

Утром пошел дождь. Я проснулась раньше всех и побежала смотреть на море. Над проливом клубился туман. Пляж был залит водой, море выкатывало на берег длинные языки пены, она с шипением ползла по песку, оставляя на нем клочья бурых водорослей.

Мама стояла на краю глинистого обрыва у самой лестницы, спускавшейся на пляж. Она хотела пойти на рынок и звала меня с собой.

Но, едва мы покинули территорию пансионата, нас накрыл резкий порыв ветра, ливень встал сплошной стеной, зонт беспомощно свернулся, да и не смог бы он нас защитить от разгулявшейся стихии.

Не успели мы добежать до рынка, как вымокли до нитки. Вода была сверху и снизу, она бурными потоками неслась по улице, крутила водовороты на бетонном полу рынка.

Мы бродили среди мокрых прилавков и смешливых продавцов; спрашивали, как долго будет продолжаться непогода. Люди только пожимали плечами и говорили, что это в ведении небесной канцелярии… Как началась, так и кончится.

Под хлипким навесом ожидали мы прекращения ливня, но он только усиливался. Тогда мама решилась, и мы побежали к кафе, над ним все-таки была крыша, и мама рассчитывала хоть немого согреться и напоить меня горячим бульоном.

Официантка с недоверием посмотрела на нас, наверное, мы показались ей бродяжками в насквозь промокшей одежде. Но мама быстренько развеяла ее сомнения, заказав для меня горячий бульон, а себе – коньяк.

Дождь немного стих, от нашей одежды шел пар, мама волновалась, как бы я не простыла. Мы снова раскрыли злополучный зонт и побежали домой.

Ветер немного разогнал тучи, так что скоро мы с Сережей валялись в прибое, и смеялись, когда какая-нибудь особенно большая волна накрывала нас и тащила по песку.

К вечеру погода снова испортилась, усилился дождь. Ночью нам так и не удалось уснуть. Ураган ревел над нашими головами, хлипкий домик, не рассчитанный на такое ненастье, отчаянно протекал. Мама пыталась спасти от промокания вещи и документы. А мне казалось, что еще один порыв страшного ветра оторвет наше пристанище от земли и швырнет в темную бурлящую бездну. Есть такая сказка о девочке Элли, которую страшный ураган вместе с ее домиком унес в волшебную страну. Я все вспоминала об этой девочке и замирала от ужаса.

Под утро мама не выдержала и сказала отцу, что хочет немедленно отправится в город, там безопаснее. Соседи застали нас в самом плачевном состоянии. Им повезло больше, в их домике было почти сухо. Меня спешно переодели в сухую одежду и переправили к ним, а родители остались устранять последствия потопа.

Кто-то из отдыхающих сообщил, что железную дорогу размыло, и пока ее не починят, выехать из Керчи невозможно. Взрослые качали головами и сушили вещи на веревках. Дождь прекратился. Сильный ветер огромными ладонями расчистил небо, рвал с веревок и мгновенно сушил одеяла и одежду. Море все еще огрызалось, но стало скорее веселым, чем грозным. Все успокоились. Сережа водил меня смотреть на глинистые оползни, мы бродили по сплошному пружинному ковру выброшенных морем бурых водорослей, начисто закрывших красный ракушечник.

Через сутки море окончательно успокоилось, а потом и вовсе очистилось, стало безмятежно лазоревым, улыбчивым. Я видела корабли, застывшие на рейде, далекие горы, куда уходил пролив, чтоб влиться в Черное море; Сережа показал мне, как надо ловить бычков, для этого он привязал крючок на короткую леску, и мы подолгу сидели с ним на обломке скалы, по очереди таская рыбок, из которых потом варили уху. Сережа нырял за рапанами и, насобирав их несколько десятков, выварил и ловко извлек оттуда моллюсков. Их мясо оказалось необыкновенно вкусным. Сами же раковины мой новый друг тщательно вычистил щеткой, высушил и покрыл лаком. Я по очереди прикладывала их к уху и прислушивалась к шумящему в них далекому голосу моря.

Сережа водил меня на высохшее озеро, покрытое черной соленой грязью, и рассказывал, что где-то здесь в глубине лежит самолет, упавший во время войны и утонувший.

– Эта грязь – целебная, – сообщил мой товарищ. И мы вымазались ею с ног до головы. Похожие на двух чертей, бежали мы к морю, чтоб смыть с себя лекарственную грязь, а смывалась она очень трудно…

Железную дорогу восстановили, нам пришло время уезжать. Мы с Сережей условились переписываться; и действительно, написали друг другу несколько писем. Но все-таки слишком разные мы были, летние приключения постепенно забылись, потесненные более яркими, и наша переписка прекратилась.

В этом году мама решила – мы поедем в Краснодарский край. У мамы много подруг, и все нас приглашают куда-то. Вот две ее приятельницы неизменно отдыхают в Сочи. Подготовка к отдыху занимает у них много времени: они еще с весны ходят по магазинам, рассматривают модные журналы, что-то обсуждают, шепчутся. Покупают купальники, солнцезащитные очки, пляжные сумки, парео, какие-то невозможные зонтики, платья, шорты, новомодные босоножки, специальные кремы и еще кучу всяких интересных вещей. Если мы с мамой заходим в гости к одной из них, перед нами тут же вываливается ворох всякой одежды и обуви, начинаются бесконечные примерки и разговоры полушепотом – это чтобы я не все расслышала. Вот невидаль! Как будто я не знаю! Женщины едут отрываться по полной программе, отсюда все приготовления. В городе у них работа, семьи, дети… И вот наступает долгожданный отпуск, когда подруги позволяют себе все. Благо, деньги у них есть.

Подруги нашептывают маме всякие приятные слова, сулят запретные радости, а она только усмехается в ответ.

– Мам, почему бы нам не поехать с твоими подругами? – спрашиваю я.

– Зовут-то меня одну, – смеется мама. – Ты еще мала для таких развлечений.

Я обижаюсь:

– Ничего я не мала! Мне уже шестнадцать!

Ну, пусть не совсем шестнадцать, но ведь осенью-то будет!

Еще одна приятельница – Ольга, она художница, и уже много лет ездит в одно и то же место, километрах в тридцати от Геленджика.

Каждый раз, возвращаясь, она привозит кучу фотографий, похожих на глянцевые открытки с видами бесконечных морских закатов и горных вершин в туманной дымке. Рассказывает она с неизменным восторгом о пицундских соснах, покрывающих горные склоны, о реликтовом можжевельнике, о енотах, которые совершенно не боятся человека и, если их прикормить, становятся ручными и даже позволяют себя погладить; о ночных песнях шакалов, о смешных и шустрых зверьках – соньках, о звездном небе и бешеных полнолуниях…

И вот мы едем.

Мы – это я, моя мама и художница Ольга со своей племянницей Аней.

У отца в этом году с отпуском не получилось, поэтому он обещал присоединиться к нам позднее, хоть на несколько дней.

Утром он отвез нас к поезду. Мы заняли свое купе, распаковали, как водится, вещи. Я сразу же припала к оконному стеклу. Мимо проплывали городские окраины, вскоре они сменились предместьем – деревенские дома и домики, сады… Поезд вырвался на свободу и заметно набрал ход.

Я отвернулась от окна и посмотрела на Аню. Мы с ней не очень хорошо знакомы. Так, виделись пару раз. Она из другого города, иногда приезжает к Ольге погостить. В общем, ничего особенного. Можно, конечно, сказать, что она симпатичная. Но я тоже не из последних, так что…

Я поймала на себе пристальный взгляд Ани и быстро отвела глаза.

– Девчонки, вы бы вышли пока в коридор, мы полки застелем, – сказала мама.

Я поднялась и вышла, Аня последовала за мной. Мы молчали. Мама и Ольга снова заговорили о фестивале.

Дело в том, что когда мы покупали путевки, нас предупредили о том, что в этом году в хваленом Ольгином ущелье будет проходить фестиваль транс-музыки.

– Вы подумайте, – сказала туроператор, – может, вам лучше в другое время поехать.

– Почему? – удивилась мама.

– Ну, мало ли… может, слишком шумно будет.

– Нет, другого времени у нас не будет, – ответила мама. – Дочь переживала, что ей там будет скучно, теперь, судя по всему, скучать не придется.

Оператор пожала плечами:

– С другой стороны, может, вам понравится. Я предупреждаю потому, что меня директор турбазы просил всех ставить в известность, вот я и ставлю.

Дома я первым делом полезла в Интернет и лихорадочно принялась искать все, что только можно, об этой самой транс-музыке.

Родители толком ничего не могли объяснить. Мама предположила, что это что-то этническое, мол, корни где-нибудь в шаманизме и прочее. Папа только хмыкнул и засомневался, надо ли нам туда ехать.

– Знаем мы, – сказал он, – наркоманов понаедет – тьма. Они не агрессивные, но воровать будут.

В Интернете много чего есть про наркоманов, но меня они не интересовали. Зато я узнала, что в основе транс-музыки действительно лежат древние культы, на меня высыпался целый список совершенно неизвестных мне имен музыкантов и ди-джеев, объявления о выступлениях и концертах. Также я узнала, что подобные фестивали проводятся ежегодно, причем в разных странах. Даже в пустыне Сахаре. Конечно, я поделилась с родителями добытой информацией. Мама расслабилась:

– Я же говорила – этническая музыка, – повторила она.

– Увидишь, – неопределенно пообещал отец.

* * *

С постелями было покончено. Мы вернулись в купе и уселись напротив друг друга. Надо было как-то поддержать беседу с молчаливой Аней.

– Ты раньше была на этой турбазе? – спросила я.

– Нет.

– Аня с родителями обычно ездит, – сказала Ольга, – а в этом году ее со мной отпустили.

– Понятно…

– И все-таки мне интересно, – заговорила мама, – если там предполагается провести фестиваль, то почему продают путевки обычным туристам?

– Там две турбазы, – стала объяснять Ольга, – одну выкупили эти самые трансы, а мы будем на другой.

– А ты откуда знаешь? – удивилась мама.

– Звонила нашему директору, – сказала Ольга.

– И что он говорит?

– Ну, он не очень доволен тем, что происходит у соседей, – призналась Ольга. – Там какие-то проблемы у него с устроителями фестиваля, я, честно говоря, не совсем поняла. Ты не волнуйся, Наташа, нас это не касается.

– Хотелось бы верить, – ответила мама.

Она старше Ольги, лет на десять, но дружат они давно. Как-то так у них получилось. Когда-то случайно познакомились в одной компании, потом работали вместе в компьютерной фирме. В общем, я Ольгу знаю, сколько себя помню. Для меня она – скорее подруга, чем взрослая тетя. Мы, например, вместе ходим по магазинам, она часто приглашает меня в кино, по телефону болтаем, с ней интереснее, чем с ровесницами. А тут эта Аня… Я поняла, что просто ревную Ольгу, и растерялась.

Еще перед отъездом Ольга просила меня подружиться с Аней, рассказывала о том, какая она классная, только немного зажатая. Вроде, родители у нее строгие и все такое. Пока я видела, что Аня старается вести себя тихо: молчит, в разговоры не вступает, дичится. Да, навязали на мою голову!

Между тем Ольга организовала чай, мы разместились у столика и устроили что-то типа позднего завтрака.

Ольга, смеясь, вспомнила, как мы с ней готовились к поездке. Действительно, мы очень много времени посвятили посещению магазинов, потому что оказалось, что многого из того, что требовалось для полноценного отдыха, у меня просто не было. Во-первых, купальник. Я хотела непременно такой брендовый-брендовый, как рекламируют в гламурных журналах, но Ольга предложила совершенно чумовую идею…

Аня неожиданно заинтересовалась и включилась в разговор:

– Мы купили простой купальник, ярко-розовый, почти малиновый, а потом вместе с Ольгой расшили его пайетками. Получилось очень красиво, и, главное, ни у кого такого нет и быть не может.

Я согласилась и начала рассказывать о своей идее: у меня купальник был салатовый, мы придумали рисунок, Ольга разрисовала его специальными красками для ткани и украсила мелкими ракушками. Конечно, я принимала самое деятельное участие. Но все-таки без нее не справилась бы.

– Теперь надо придумать название фирмы, – предложила я.

– Да, что-нибудь эксклюзивное, – согласилась Аня.

Мы быстренько полезли в сумки в поисках наших купальников. Надо же похвалиться друг другу. Попутно мы делились впечатлениями от поездки, строили планы и предположения. Все-таки и ее и меня очень интересовал фестиваль.

К вечеру мы сдружились абсолютно. Забравшись на верхние полки, мы не переставали шушукаться до тех пор, пока нам не велели угомониться.

Название фирмы мы так и не придумали, хотя совершенно сломали головы. Тогда мама посоветовала говорить, что наши купальники сделаны на заказ у известной художницы.

– Причем это правда, – добавила мама. Мы согласились. Так еще солиднее.

День второй

Утром на вокзале в Новороссийске нас ждал автобус. Поэтому мы гордо миновали многочисленных таксистов и бабушек, предлагающих квартиры.

– Спасибо, у нас все есть, – то и дело гордо бросала я.

Полтора часа наш автобус осторожно полз по горному серпантину, и наконец прибыл в пункт назначения. Здесь нас вместе с другими туристами пересадили в баркас. Через пару минут мы уже подставляли лица густому соленому ветру и жмурились на ярком солнце. Море охватило нас со всех сторон, где-то в стороне остался высокий берег, каменные осыпи, сосны. Пронзительная синева в блеске солнца. Я забыла, где кончается море и начинается небо. Баркас стремительно шел в неизвестное и долгожданное будущее время. Что-то ждет нас там?

Баркас немного наклонился, я поняла, что мы скоро причалим, и во все глаза уставилась на берег. Мы подходили к широкому ущелью, утонувшему в зелени. Широкий галечный пляж был абсолютно пуст.

– Вот тебе на! – удивилась я. – Никого нет…

– Боюсь, это ненадолго, – ответила мама.

Вскоре баркас подошел к берегу и мы, подхватив свои вещи, спустились по шаткому трапу на неведомую землю.

На берегу стоял одинокий мужчина в широкополой соломенной шляпе и в белых брюках. Больше на нем ничего не было.

Когда все пассажиры покинули баркас, он поздоровался и представился:

– Здравствуйте, я – директор турбазы, зовут меня Валерий Олегович Свицкий. Заметив Ольгу, он махнул ей рукой: – А вот и наша постоянная туристка, – сказал он.

– Я не одна, – весело воскликнула Ольга.

На нас стали обращать внимание. Всех туристов было человек десять, не считая нас, конечно. В основном, пожилые женщины и мужчины, несколько бабушек с внуками. Вот и все. Я была разочарована.

– Сейчас вас разместят, – продолжил директор, – а потом мы соберемся на дискотечной площадке, захватите ваши путевки и документы.

Подошли два парня, примерно лет по семнадцать. Директор представил их Женей и Андреем и сказал нам следовать за ними. Парни как парни, тот, что Женя – повыше, в общем, никакого особенного впечатления они на меня не произвели. Поглядывают исподлобья, равнодушно. Вот так попали!

Домики находились чуть выше на склоне в зарослях кизиловых деревьев. Это уже Ольга нам объяснила. Домики на высоких фундаментах, выкрашенные белой краской, на четыре и шесть комнат с общей террасой. Наши две комнаты, конечно, находились рядом. И мы с Аней сразу же сказали, что мы будем с ней вместе в одной комнате, а наши взрослые – в другой. Проблем не возникло. Мы пошли разбирать сумки.

– Как тебе местечко? – спросила я у Ани.

– Красиво тут, – ответила она, – и тихо…

Словно в опровержение ее слов до нас стали доноситься обрывки какой-то музыки.

Анна прислушалась:

– С другой турбазы? – предположила она.

– Наверное, может, у них там усилитель опробуют или еще какую-нибудь аппаратуру, – я уселась на одну из двух кроватей и подпрыгнула, проверяя, удобно ли будет спать. На кроватях лежали комплекты постельного белья и одеяла.

– Давай устраиваться, – предложила я, – а потом отправимся на разведку.

– Сначала надо сходить на дискотечную площадку, – напомнила Аня.

Я беспечно махнула рукой:

– Ольга сама с директором разберется. Кстати, как его фамилия? Советский, что ли?

Аня засмеялась:

– Советский! Надо же! Надо уточнить.

Но на разведку нам удалось попасть гораздо позднее. За нами зашла Ольга и сказала, что нам тоже надо быть на этой самой площадке. Мол, Валера, так она назвала директора, будет рассказывать о турбазе, а потом нам всем надо будет поставить подписи, подтверждающие то, что мы ознакомлены с техникой безопасности и правилами поведения на турбазе.

Директор Советский

Гордость директора – дискотека: дощатый настил с навесом, выкрашенный финской краской (почему-то происхождение краски особенно подчеркивалось Валерой). Отдыхающие тихонько сидят на скамейках, слушают, смотрят. Есть от чего разевать рты: вместо привычного дядьки в соломенной шляпе по дискотечному синему полу расхаживает кубанский казак в черной черкеске с алым башлыком за плечами; бесшумно ступают мягкие сапожки, руки то взмахивают, гордо обводя казачьи владения, то плавно опускаются, одна придерживает черкесский кинжал, другая упирается в бок.

…шелест моря, скрипичный концерт цикад, вдохновенные лягушачьи хоралы: и, за всем этим, почти неслышимое, неуловимое постукивание снастей, укрытой в бухте фелюги. Дикая луна, резкие тени, очерченные горные склоны, тонкий запах дыма, смешанный с другими – влажными и пряными. Быстрые людские тени, негромкий говорок, незнакомый и в то же время словно бы понятный, известный и вечный язык…

Высокий старик в драной черкеске: босой, сутулый, редкобородый, равнодушно торгуется с суетливым турком; а тот торопится, поглядывая на сонное море с опаской, словно дерзкая луна вот-вот наколдует казацкий шлюп.

Заворожил меня Советский, заворожил красным башлыком, сложенными крыльями, колышущимися поверх черкески. Это все он: ходил мягко, развернув плечи перед разинувшими рты туристами и рассказывал об адыгах, населявших когда-то эти берега, о черкесах, кубанском казачьем войске, о шустрых турках, промышлявших пиратством и работорговлей.

– Геленджик переводится как невесточка; здесь процветал невольничий рынок, отсюда увозили красавиц-черкешенок за море в турецкие гаремы. Казаки поставили крепость, разогнали турок, но название осталось…

И… замер казак на мгновение, словно дожидался опаздывающей музыки, чуть коснулась улыбка рыжеватых усов, и взлетели полы черной черкески, застучали стремительной чечеткой мягкие сапоги, порхнул алыми крыльями башлык – пошла, пошла гулять лихая казацкая плясовая.

Было? Не было?

– Спрос рождает предложение, – говорит Советский, – народ в здешних поселениях часто голодал. Что лучше – продать девчонку богатому турку или смотреть, как она же от голода пухнет? Вот сюда, например, в нашу щель, приходили турецкие фелюги, их загоняли по прорытому каналу в такую яму-бассейн, маскировали, чтоб с моря не было видно, и грузили-разгружали. Место, где была яма, до сих пор сохранилось, можно посмотреть.

– А куда делись поселения? – спросил кто-то.

– Смерч упал и полностью смыл оба аула. Их тут два было: на том и на этом склоне, – объяснил Советский. – Это давно было, более двухсот лет назад. Только с тех пор здесь никто не селился, а щель прозвали Красной…

Давно…

Лекция кончилась. Я сорвалась с места, подлетела к директору:

– Валерий Олегович, можно вас сфотографировать?

Он неожиданно смущается, я вижу, как краснеют щеки.

– Ну что ж, молодежь, давайте, фотографируйте.

Он позирует но, не смотря на смущение, сохраняет то изначальное волшебное, то, что так поразило меня в нем. Мерцают вспышки. Туристы опомнились, подходят, просят сняться с ним.

– Что ж я один, давайте вместе, – говорит Советский. Мы буквально приникаем к нему, Ольга смеется и снимает своим фотоаппаратом.

Наконец все успокоились, отпустили директора. Путевки сданы, подписи поставлены.

– Ну, жду вас на ужине, – напоминает директор. Туристы разбредаются по своим домикам, а мы наконец-то бежим к морю.

Берег по-прежнему пуст. Мы разочарованно смотрим друг на друга.

– А как же фестиваль? Он ничего не сказал о фестивале, – говорит Аня.

– Сами все узнаем, – отвечаю я.

Мы чинно расстилаем коврики, избавляемся от шортов, сбрасываем шлепки и, хохоча, бросаемся в прозрачную жидкую лазурь, лениво перебирающую галечник под нашими ногами.

Ах, как хорошо! Море принимает нас в свои большие нежные ладони и покачивает слегка.

Я вижу маму и Ольгу, они вышли на берег, высмотрели нас, помахали руками. Устроились рядом с нашими вещами. У Ольги купальник бледно-розовый, совсем простой; мама тоже терпеть не может всяких ухищрений и всегда покупает только черные купальники безо всяких украшений. Они уселись, и мама сразу же принялась мазать Ольгу кремом от солнца. Сама-то она никогда не мажется, а у Ольги кожа очень чувствительная. Я помню, как она сильно обгорела один раз, когда мы ездили на Оку. Валера, уже привычный, в плавках, неизменной шляпе, темных очках, но почему-то с папкой под мышкой, подошел к ним, заговорил о чем-то. Я показала Ане глазами, мы быстренько выбрались на сушу, навострили ушки.

Директор присел на выкинутое штормом бревно.

– Что случилось, Валер? – спросила Ольга.

Он достал платок из кармана, вытер пот со лба. Помолчал.

– Да ну их!

– Кого?

– Туристов! Ждал, ждал, по всему вокзалу бегал, троих так и не нашел.

– Бог с ними, сами доберутся.

– Нет, ну до чего народ у нас дурной! Ведь сказано же: будет автобус. Нет, двое на частнике уехали, а еще одна даже не знаю где. Ведь обдерут как липок!

Думать об этом не хочется, не стоит оно того. Солнце уже низко. Нежное море лениво готовится к закату. Прохладные горные тени прогнали дневное пекло. Благословенные часы, когда каждая клеточка живет в полной гармонии с окружающим миром. Мы молчим, закрыв глаза, теплый воздух гладит кожу, осторожно, не спеша раскрашивает тело бронзой. Хорошо…

Я поворачиваюсь на бок и вижу, как по берегу в нашу сторону бредет женщина.

– Смотри, какая странная.

Советский приложил ладонь ко лбу и разглядывает некоторое время приближающуюся тетеньку. Она абсолютно голая, если не считать двух тонких платков: на плечах и бедрах. Женщина тащит тяжеленную сумку.

– Не твоя потерявшаяся, случайно?

Советский хмыкнул, но остался сидеть на месте, ожидая, пока женщина подойдет поближе. Вскоре сомнений не осталось, она направлялась прямо к нам.

– Здравствуйте, – голос у нее низкий с хрипотцой. Она сбросила с плеча сумку, выдохнула с облегчением и уселась рядом с Валерой.

– Вы директор? – спрашивает она.

– А вы отставшая? – в свою очередь интересуется Валера.

– Да.

– Как же вы добрались? – он разглядывает ее не смущаясь, скорее чуть раздраженно. Женщина успела обгореть, пока протопала семь километров. Плечи и живот стали малиновыми, солнце обожгло ей лицо и покрыло красными пятнами небольшую отвисшую грудь.

– Ничего, нормально, – отдуваясь, отвечает она, – только сумка тяжелая.

Советский сокрушенно покачал головой.

– Пойдемте, я вас оформлю. – Она поднялась поспешно, попыталась подхватить свою поклажу. Советский опередил ее.

– Там еще пакеты, – сказала женщина, – я бросила их на пляже. Сейчас сбегаю…

– Оставьте, – поморщился Советский, – я скажу, вам их принесут.

Они ушли, и только тогда я спохватилась, что так ничего и не узнала о фестивале.

– Ну, вот вам и начало фестиваля, – негромко сказала мама, чуть качнув подбородком в сторону. Мы все втроем повернули головы как по команде.

На берегу появилась странная и даже слишком живописная группа молодых людей, их головы были украшены длинными дредами, вокруг бедер – яркие шелковые куски ткани: желтая, красная, оранжевая… они направились в самый дальний конец бухты. Там они сбросили шелк со своих бедер и, совершенно не стесняясь наготы, бросились в море, оглашая побережье громкими криками.

– Растаманы в комплекте, – усмехнулась мама.

Как хорошо, когда человек слышит слова растамана.

Как хорошо, когда человек что-то слышит…

Пропела она.

Аня отвернулась, у нее покраснели щеки.

– Тр-р-р-р-р – а! – долгий, визгливый вопль одного из растаманов заставил нас вздрогнуть.

– Резвятся, – прокомментировала Ольга, – ну, вот, девочки, – сказала она нам с Аней, – а вы боялись, что будет скучно…

В этот момент Аня слабо пискнула, вскочила и быстрым шагом пошла прочь с берега.

– Ань, ты куда? – крикнула я. Но она не обернулась, даже прибавила шагу. Я уставилась на Ольгу.

– Что, вот так вот все плохо? – спросила мама.

Ольга покачала головой:

– Пуританское воспитание, ее до сих пор бабушка в школу водит и забирает.

– У, как все запущено…

– Да уж, – согласилась Ольга и поднялась на ноги, – пойду. А то как бы наша недотрога не начала звонить и не испугала родителей. Кто ее знает, что у нее в голове.

– И мы пойдем, – ответила мама.

К берегу подвалил перегруженный катер, высадил пассажиров с вещами и, радостно взревев, умчался.

– Прибывает народ, – сказала мама.

Под навесом у причала уже восседали какие-то девушки и молодой человек с ноутбуком. Прибывшие потянулись туда.

Я немного отстала от своих, чтоб посмотреть. Оказалось, каждому из прибывших выдавали оранжевый браслет, после чего окольцованный, подхватив свои вещички, шел уже прямиком на турбазу.

Я поспешно догнала маму и Ольгу.

– Им зачем-то браслеты выдают, – сообщила я, – оранжевые…

– Ну, это известная фишка, – объяснила Ольга, – кто заплатил денежки, тот окольцован, и организаторы сразу видят, кто свой, кто чужой.

Навстречу нам вышел Женя-комендант. Я приблизилась к нему и, кивнув на ребят под навесом, спросила:

– Ты знаешь, когда начнется фестиваль?

Он пожал плечами:

– Их не разберешь. Хотели еще вчера открытие устроить, потом что-то у них не получилось…

– А много людей будет?

– Хо! Обещают три тысячи!

– Три?!

Я резко развернулась и побежала к своим.

Выслушав мое сообщение, мама удивилась:

– Где же они их размещать будут?

Ольга пообещала узнать подробности у нашего директора.

Аню мы нашли в комнате. Она лежала на кровати, зарывшись головой в подушку. Уши у нее были красные и горели.

– Аня, как ты себя чувствуешь? У тебя температура? – забеспокоилась Ольга.

Аня мотнула головой.

– Посмотри на меня, – строго сказала Ольга.

Аня резко села на кровати и угрюмо глянула на тетку.

– Я хочу домой, – заявила она.

– Аня, мы же договаривались: никаких капризов, пока ты со мной, – напомнила Ольга.

– Я не знала… я не думала, что здесь такое будет…

– Что ты здесь такого увидела? – насмешливо спросила Ольга.

– Ничего!

– Хорошо, завтра мы уедем, – голос у Ольги зазвенел, сорвался, она развернулась и вышла на веранду.

Я села рядом с Аней:

– Ты чего? – спросила робко.

Она вздохнула:

– Ты видела? Они же были голые! – громким шепотом произнесла Аня.

– Ты что, голых не видела?

Она поежилась.

– А в кино?

– Я не смотрю такие фильмы.

– Ну, ты даешь! – мне стало смешно, и я фыркнула.

– Почему ты смеешься? – она обиделась, смотрела, нахмурившись, слезинки блестели в уголках глаз.

– Извини, я не смеюсь. Просто… знаешь, ты дикая какая-то…

– Я не дикая! – голос у нее сорвался, слезы побежали по щекам. – Я не виновата, что меня так воспитали! – всхлипывая, крикнула она.

– А ты перевоспитайся, – посоветовала я.

– Как? – она уставилась на меня, все еще продолжая шмыгать носом.

– Ну, смотри на меня, я же ничего и никого не боюсь. А ты и себе настроение испортила, и Ольгу хочешь без отпуска оставить. Все из-за каких-то незнакомых голых парней. Подумаешь! – я гордо тряхнула головой. – Между прочим, я в школе такое порасскажу, все ахнут! Знаешь, как будут завидовать!

Она смотрела настороженно, но плакать перестала:

– Думаешь, я не понимаю, что Ольга обиделась. Я же так просила ее взять меня с собой! – призналась Аня. – Так стыдно! Я иногда сама не знаю, что со мной, начиню реветь из-за пустяков и реву, реву… родители злятся, я злюсь, а остановиться не могу.

– Это нервы, – авторитетно заявила я, – переходный возраст, половое созревание и все такое…

– Откуда ты знаешь?

– Читала где-то, – соврала я.

– Что же делать? – спросила Аня.

– Ну, во-первых, пойди к Ольге, попроси прощения, а потом видно будет.

Знакомство

Вечером мир был полностью восстановлен. Я собой гордилась.

На ужин повара приготовили шашлык. К шашлыку подавались разные местные вина. Директор нарядился в белые брюки и красную рубаху. Он ходил между столами, радушно улыбался и заставлял всех представляться.

Странная женщина, которую мы видели на пляже, назвалась Валей, сказала, что работает экономистом. Я почему-то так и подумала, когда впервые увидела ее.

Очередь доходит и до нас. Мы тоже вынуждены представиться.

Через некоторое время уже никто никого не слушает, вино развязывает языки. Валя громко и увлеченно рассказывает о том, как ее ограбили в Новороссийске на автовокзале: «…я отправилась в туалет. Мимо пробежал мужчина. Что-то уронил и, не оглядываясь, повернул за угол».

– Молодой человек! – крикнула я ему во след. Рядом остановился пожилой кавказец и поднял с земли сверток.

– А, это ваше? – я пошла дальше. Но кавказец нагнал меня и спросил:

– Вы знаете того парня?

– Какого?

– Того, что уронил сверток.

– Нет…

– Он не с вами?

– Нет…

– Это он уронил, – доверительно сообщил кавказец.

– Так это не ваше? – удивилась я в свою очередь. – Надо его догнать…

– Тише, тише, – попросил он. – Надо посмотреть, что в этом свертке. Будете свидетелем.

– Извините, я в туалет…

– О, да тут деньги, – не обращая внимания на мои слова, мужчина развернул полиэтиленовый пакет, – и доллары есть. Раз, два, три… Пятьсот долларов, не считая рублей!

– Слушайте, давайте я догоню его. Это же, наверное, все его деньги. Как же он…

Мужчина оттеснил меня к забору, как бы преграждая дорогу, и начал расспрашивать:

– Вы куда едете?

– В Криницу.

– А я с женой в Ростов. У Вас автобус когда?

– В 10.30…

– У меня тоже скоро. Слушайте, раз он такой лох, давайте поделим, и дело с концом. – Он пытливо заглядывал в мои глаза.

– Как же, – я испугалась, – может, у него вообще больше денег нет. Что вы!

– Да я могу вообще себе все взять. Просто подумал, раз вы видели, то и вам половину, а? – Видя мой страх, он заторопился, прикоснулся к крестику на груди. – Вы не подумайте, я тоже христианин. Но, раз такое дело, людей иногда надо наказывать.

В голове моей происходил полный сумбур: «Что делать? Взять у него деньги и бежать за этим несчастным? Ведь должна же быть милиция? А вдруг он не один? Господи! Куда я вляпалась?..»

В этот момент молодой человек, тот, который уронил сверток, неожиданно подошел сзади и спросил:

– Вы не находили мой пакет?

– Пакет? – я сообразила не сразу.

– Пакет, полиэтиленовый. – Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и заметно нервничал. И тут до меня дошло. Я стояла между двумя мужчинами, понимая, что сейчас у меня отберут все. Вокруг никого не было, как себя вести, я не знала.

– Там были деньги, – сказал молодой.

– Так, ребята, никаких денег я не брала. Я иду в туалет.

– Я не видел, – сказал кавказец. Он держал пакет под газетой. Я смотрела на него.

– Покажите, что у вас в сумке? – это мне.

Я открыла сумочку.

– А у вас? – это кавказцу. Он развел руками.

– Вот же мой пакет! – торжествующе крикнул молодой. – И не стыдно? – кавказец опустил голову.

– Девушка не виновата, – это он обо мне.

Молодой ушел со своим пакетом. Я на ватных ногах все-таки добрела до туалета. «Что это было?» – думала все время.

Наконец полезла в сумочку, проверила. Естественно, денег там не было.

Экономистка закончила рассказывать. Валера брезгливо морщился. Он таких историй знает множество. Но тема оказалась благодатная. Еще один мужчина поведал о пожилом кавказце, кинувшем ему под ноги бумажную «куклу». Этот же кавказец пытался развести наивного профессора из Москвы, но его жена оказалась стреляной воробьихой и пригрозила вызвать милицию. Говорили, что это гастролеры, потому, мол, такие нахальные. Что делать – сезон! Все жить хотят: и жулики, и милиция…

Мама с Ольгой быстренько закончили ужинать и сбежали, мы с Аней переглянулись и смылись следом за ними.

С соседней турбазы доносился монотонный мужской голос, многократно усиленный аппаратурой, голос рассказывал о правильном впадении в транс.

Нас догнал Женя-комендант и напомнил о дискотеке.

– Придете?

Мы пообещали и побежали переодеваться.

Голос блуждал по ущелью, призывая к медитации.

– Как муэдзин с минарета, – сказала мама, когда мы поднялись на нашу веранду.

– Он все время будет бубнить? – спросила я. – Как-то уж очень громко. Все-таки они здесь не одни.

– Боюсь, что будет хуже, – ответила Ольга, – Валера рассказал, что у них аппаратура очень мощная, и они грозились не выключать ее в течение всего фестиваля.

– Как? Круглые сутки? – удивилась Аня.

– Ну да…

– Кайф! – невольно вырвалось у меня.

– Я посмотрю, что ты запоешь через пару дней, – пообещала Ольга.

Но со стороны дискотечной площадки послышались звуки музыки, и мы бросились в свою комнату. Перевернули содержимое сумок и решили, смеха ради, надеть белые брюки. Я добавила к ним короткую белую рубашку, завязав ее под грудью. Аня натянула крохотный розовый топик. Оглядев друг друга и оставшись довольными результатом, мы поспешили на хваленую дискотеку.

Директор оказался и ди-джеем по совместительству. Он то и дело брал в руки микрофон и очень смешно рассказывал присутствующим о «музыкальных композициях» и новых «песенках».

На раскрашенном танцполе топтались пьяненькие взрослые, смешно подергивая пивными животами.

Мы остановились в стороне, так, чтобы на нас не падал свет. Из динамиков рвалась самая тупая попса из всех, какие я когда-либо слышала. Директор честно чередовал медленные и быстрые танцы. Народу прибавилось, молодые постепенно вытесняли стариков.

Директор оживился:

– Девочки – рыбки, мальчики – караси! – вещал он в микрофон. – Песня о море, самая популярная в этом сезоне на этом побережье.

«Море зовет, волна поет, а мы такие загораем, а-а…

Море зовет, волна поет, а мы такие зажигаем!»

Я хихикала, Аня хмурилась.

На директора посыпались просьбы:

– Поставьте мой диск!

– Медленную…

– Быструю…

– Замолчите! – строго велел Валерий Олегович. – Я сам знаю, что вам надо! Сейчас будет замечательная музыкальная композиция, иностранная. Медленная, красивая мелодия. Танец с хлопками. Подходим к танцующей паре и дважды хлопаем в ладоши, отбиваем себе партнера или партнершу. Понятны условия?

– Да! – раздается несколько голосов.

– Танцуем! – разрешает Валера.

Нас все-таки заметили. Женя выбрался из-за пульта и пригласил меня. Какой-то длинный парень в панамке и полосатых шортах – Аню. Она было заартачилась, но все-таки решилась, пошла танцевать.

– Смешная у вас дискотека, – призналась я Жене.

– Дядь Валера уедет, будем нормальную музыку ставить, – сказал он.

В этот момент нас разбили, и я танцевала со здоровенным каратистом, потом с этим полосатым парнем, потом Женя снова перехватил меня.

– После дискотеки пойдем на берег? – предложил он.

– Не знаю, уже поздно будет.

– Да ладно, нас много собирается. Я вас с Аней отпрошу.

– Ну, если отпросишь, – я засмеялась, – тогда пойдем.

Музыкальная композиция наконец кончилась, опять запрыгали под быструю музыку, теперь уже площадка была плотно забита танцующими. Взрослые, отдуваясь, сидели за столиками, пили пиво и разглядывали нас.

– Белый, белый танец, – провозгласил Валера, – девочки приглашают мальчиков. Ко мне пробилась Аня, схватила за руку:

– Видела этого, полосатого? – спросила она возбужденно.

– Ну…

– Знаешь, сколько ему лет?

Я прикинула:

– На вид года двадцать три… староват, конечно…

– Тридцать! – выпалила Аня и замерла, ожидая моей реакции.

– Ничего себе! Да он дед! – возмутилась я. – А еще туда же, приглашает танцевать!

– И не только, – загадочно поблескивая глазами, сообщила Аня.

– Что это значит? – я опешила.

– А то! Говорит: пойдем после дискотеки на берег…

– А, это, – я беспечно махнула рукой, – туда много народу собирается, Женька меня тоже позвал.

– Он тебе рассказал, что там будет? – спросила Аня.

– Не успел, а что?

– Ну, мне этот Леша сказал о каком-то огненном шоу, огненных людях…

– Что за шоу? – я удивилась.

– Ой, ты же не знаешь! – торопливо начала Аня. – Этот Леша, он с трансами вроде как общается, бывает у них на базе и знает все, что там происходит. Так вот, сегодня ночью у трансов будет огненное шоу на берегу. Они будут жечь костры и еще какие-то танцы с огнем, я не совсем поняла…

Я тоже не все поняла, но мне стало интересно до жути.

– Конечно, пойдем, посмотрим. Женька нас отпросит, не волнуйся.

– Я не волнуюсь, просто… – она замялась, – не хочу, чтоб этот Леша ко мне приставал.

– Положись на меня, – солидно пообещала я, – мы его быстренько отвадим!

Около половины двенадцатого дискотека закончилась. Женька подошел к нам с Аней и предупредил, чтоб мы не уходили.

– Мы только с аппаратурой разберемся и сразу все вместе пойдем, – сказал он.

Леша куда-то исчез. Аня была явно рада этому. Но тут мое внимание привлекла весьма любопытная картинка: я заметила маму и Ольгу, стоявших неподалеку от дискотечной площадки, – так вот полосатый Леша вовсю вился возле них.

Я толкнула Аню локтем в бок:

– Смотри, – слегка кивнула в сторону, – твой старичок, по-моему, переключился на Ольгу и мою маму.

Аня вспыхнула:

– Какой он противный!

– Забудь!

Я с независимым видом направилась к маме и, демонстративно не замечая Лешу, сказала, что мы собираемся с ребятами на берег, смотреть огненное шоу.

– Мы тоже подойдем, – пообещала мама.

Я вернулась к Ане. Вскоре к нам подошли Женя с Андреем, потом присоединились несколько девочек, ребята-каратисты, еще кто-то, и мы двинулись в сторону моря.

Все говорили о предстоящем шоу. Когда мы вышли на берег, там собралось уже довольно много народу с обеих турбаз. Несколько человек колдовали вокруг огромного кострища. Огонь еще только разгорался. Мы остановились неподалеку. Аня все время держала меня за руку, Женя стоял с другого боку, напряженно ожидая чего-то, чего – я не знала.

Вскоре мы услышали отдаленный барабанный бой. Он приближался, и мне стало понятно – это трансы шли со своей турбазы, их сопровождал странный ритм нескольких барабанов. Что-то он напоминал мне. А вот что? Я прислушалась – ну конечно, барабанный бой повторял сердечный ритм, как бы копировал его.

– Это негры барабанят, – сообщил Женя.

– Негры? Откуда?

– Негры… африканские, – он пожал плечами. – Это же международный фестиваль. Тут много иностранцев будет. Так мне говорили.

Действительно, вскоре показалась целая процессия людей: среди них я различила и давешних растаманов с их косичками, только теперь они были одеты, и негров с барабанами и многочисленных пританцовывающих девушек в немыслимых одеяниях, и не менее экзотичных парней. Свет разгоревшегося костра бросал на лица и фигуры людей красные блики, барабаны гремели, не переставая. Трансы образовали широкий круг у костра, пропустив к самому огню троих парней. Потом я видела, как эти парни брали горящие угли из костра, и вдруг выпрямились, выстроились в правильный треугольник, взметнулись руки, взмахнули, и закружились огненные кольца, заискрили, затанцевали над головами ахнувшей разом толпы.

– Как красиво! – громко выдохнула Аня.

Я повернулась к Жене:

– Ты уже видел это раньше?

– Да, они почти каждый вечер репетируют, – сказал он.

Круг людей расступился, давая простор действу. Огненные люди стремительно крутили руками всякие замысловатые фигуры, огонь повторял движения рук, подчинялся, выписывал в ночном воздухе колеса, огненных змей, зигзаги и восьмерки.

– Как они это делают? – снова спросила я у Жени.

– Ну, видишь, у них такие типа чашки металлические на веревках или ремнях, точно не знаю. В эти чашки они кладут горючую смесь и крутят. Тренировка нужна, – авторитетно завил он.

Один из огненных что-то не рассчитал, и у него вспыхнули волосы. К нему бросились несколько человек, быстро потушили, засмеялись. Барабанный ритм сбился, затих…

Шоу кончилось.

Трансы начали разбредаться по берегу, кто-то полез купаться, нагишом, разумеется. От костра потянуло чем-то сладковатым, дым загустел, уплотнился.

– Опять кто-то дури кинул, – сообщил Женька.

– Чего? – не поняла Аня.

– Травы, дури… ну, что ты, не знаешь что такое дурь? – удивился Женя.

– Наркотики! – ужаснулась Аня.

Женька захохотал:

– Не, дурь – она и есть дурь, – ответил он.

Бледная тонкая девушка возникла прямо перед нами, глаза ее казались темными и огромными, в них так и прыгали язычки пламени отраженного костра. Она протянула Ане папиросу:

– Хочешь?

Аня испуганно замерла, уставившись на нее как кролик на удава. Ее пальцы судорожно сжали мое запястье. Нас выручил Женя:

– Мы не курим, – сказал он.

Девушка еще стояла несколько секунд, как будто пыталась проникнуть в смысл сказанного, потом недоуменно пожала плечами, развернулась и пошла к костру, к своим.

– Пойдем отсюда! – жалобно попросила Аня.

Я оглянулась в поисках мамы и Ольги, но они уже ушли.

– Давайте посидим еще, – предложил Женя, – не здесь, поспешно добавил он, у нашего куреня.

– Можно немного, – согласилась я. Аня покорно пошла рядом, все еще сжимая мою руку.

Куренем он называл домик, где жили работники турбазы: сам Женя, Андрей, полосатый Леша и еще один дяденька – истопник. Домик действительно был выстроен как настоящий казацкий курень, там были нары в два яруса, печка, окошки под крышей, только крыт он был не соломой, а железом, вот и вся разница.

Возле куреня – стол, врытый в землю, скамейки, вокруг плотные заросли кустарника, от которых возле дома было тихо и безветренно.

За столом уже сидели. Несколько свечей подрагивали лепестками пламени. В неверном свете я различила Андрея и двух девчонок, кажется из группы спортсменов. Стол был уставлен банками с пивом, красовалась початая бутылка вина. Магнитофон тихонько наигрывал что-то не очень противное.

Женя усадил нас, предложил пива, но мы предпочли отказаться. Тогда он сбегал в курень и принес нам по шоколадному батончику.

Мы сидели, болтали ни о чем. Девочки оказались вовсе не спортсменками, а танцовщицами. Тоже приехали с родителями.

– Ты откуда? – спросил меня Женя.

– Из Москвы…

– А Аня?

– Из Воронежа…

Женя и Андрей, оказалось, жили в Николаеве, а сюда приезжали на лето, у дядьки подработать. Я спросила, сколько им лет. Тут выяснилось, что Женька – наш ровесник, а Андрею почти восемнадцать.

Хорошо так сидели, но тут неожиданно появился Леша.

Он уселся за стол рядом с Аней и начал разглагольствовать: и пить, мол, нам еще рано, и курить вредно… Потом, словно невзначай, положил руку Ане на колено и, когда она дернулась, засмеялся, обнял за плечи, нагло, по-хозяйски.

– Мы пойдем, – сказала я, поднимаясь и увлекая за собой подругу.

Женька вскочил поспешно:

– Я провожу.

– Время детское, – напутствовал нас Леша, – маленьким девочкам пора спать…

– Да заткнись ты, – буркнул Женька.

– А что я такого сказал?

Танцовщицы тоже встали.

– О, вы чего, все уходите? – обиделся Леша. – Я ж только присел, думал, расскажете что-нибудь, интересное…

– Иди к трансам, они тебе расскажут, – посоветовал Женька.

Мы подошли к нашему домику. На освещенной веранде сидели Ольга и мама, а с ними рядом незнакомый дедушка, наш сосед по домику, наверное. Я помахала им рукой, мол, мы здесь.

– Слушай, – обратилась я к Жене, – этот Леша, он что, дурак?

Женька засмеялся:

– Так заметно? – спросил он, – мы-то думали, что нам одним так кажется.

– Ты давно его знаешь?

– Почти столько же, сколько и ты, – ответил Женька. Он на днях явился. Спросил директора и пошел к дядьке, на работу проситься. Дядька добрый, взял, а мы теперь мучаемся. Тридцать лет, ни ума, ни фантазии. Делать ничего не умеет. На море – первый раз в жизни; говорит: авто-стопом добирался, так хотел увидеть море…

– Он издалека? – переспросила Аня.

– Твой земляк.

Мы с Аней переглянулись, у меня сразу возникла мысль, узнать у мамы, о чем там с ними Леша беседовал. С Женькой мы распрощались, договорившись о том, что завтра он покажет нам ущелье, и быстренько побежали к нашим.

Нас представили дедушке, оказалось, он профессор и преподает эстетику. Познакомившись с нами, профессор откланялся и удалился в свою комнату.

Выслушав, как мы вовсю ругали Лешу, мама покачала головой, а Ольга так просто расхохоталась. Они уже знали всю его историю: и то, что ему тридцать лет, и то, что он до сих пор не определился, и о его мечте увидеть море… А еще он нажаловался на директора и его племянников, потому что они ему грубили, не понимали и издевались.

– Он ко мне приставал! – сообщила Аня.

– Вот это да! – мама и Ольга просто закатились.

– Знаешь, ко мне тоже, – доверительно сказала мама.

– И ко мне! – призналась Ольга. – Аня, ты не одинока.

Она только моргала глазами, переводя взгляд с одной на другую:

– Ничего не понимаю, чему вы радуетесь? – возмутилась Аня.

– Они тебе хотят сказать, что на таких дураков, как Леша, не стоит обращать внимания, – с невинным видом объяснил я.

– Значит, если мне предлагают папиросу с этой наркотической травой, или ко мне пристает мужчина, который мне не нравится, я должна спокойно реагировать? – голос Ани задрожал. – Почему?!

Ольга напряглась:

– Кто тебе предлагал наркотики?

– Да там, девчонка одна, из трансов, – начла объяснять я. – Ничего страшного, мы ее отшили.

– Что-то мне все это меньше и меньше нравится, – призналась мама. – Хоть бы наш папа скорее приехал, а то я уже не знаю, что думать.

– Да не волнуйся ты, – уговаривала ее я. – Все будет нормально.

– Ладно, девочки, утро вечера мудренее, идем спать, – Ольга поднялась со стула. Но поспать нам не удалось…

Всю ночь турбаза стояла на ушах, народ надрался до изумления. Кто-то тоскливо кричал из темноты: «Люди! Где я живу? Кто-нибудь!» Снизу по склону пыталась подняться женщина, закутанная в одеяло. Она шла на свет от фонарика, которым мы показывали ей дорогу, но у нее никак не получалось преодолеть подъем, она тянула вперед руки и всхлипывала: «помогите…». Мы бросились к ней и сообща втащили ее на ровное место.

– Проводите меня, пожалуйста, до дома, – лепетала несчастная.

– Какой у вас номер?

– Не знаю.

– Господи, боже! Ну хоть примерно, – взмолилась Ольга.

Женщина тяжело сопела, честно пытаясь вспомнить номер.

– Кажется, пятнадцатый…

– Идемте! – Ольга, тихонько чертыхаясь, пошла провожать перебравшую.

Потом сверху шумно скатился упавший юнец и завозился у задней стены домика, видимо, в тщетных попытках встать на ноги. Подобрали и его. В довершение всего на дорожке появилась парочка.

– Ты от меня не уйдешь? – громко вопрошала женщина.

– Не волнуйся, я тебя доведу, – тихо обещал мужчина.

– Ой, как писать хочется… Нет, стой! Стоять! – крикнула она.

– Да я стою…

– Знаю я вас, – проворчала женщина. – Дай руку. Судя по звукам, она писала и, видимо, держала своего кавалера за руку, чтобы не смылся. Чуть позднее он все-таки оторвался от нее и шумно убежал, не разбирая дороги, преследуемый ее гневными криками. Кажется, Валя-экономист упустила местного инструктора.

К рассвету угомонились. А утром пошел дождь.

День третий

Странное место, ей-богу. Сначала вроде ничего – как обычно: мусор на пляже, столовка под навесом, пересохшее русло горной речки – треснувшая дощечка на двух камнях перекинута, домики в зарослях кизила на склоне. Туалеты пахнут по-человечески: хлоркой и… чем еще пахнут туалеты? Туристический приют в ущелье с названием «Красная щель», а по-другому – турбаза «Черномория». Тоже все по-человечески – смешные деньги, и живи себе, радуйся: море, солнце, трехразовая кормежка.

После завтрака Женька, как и обещал, водил нас с Аней по ущелью. Мы поднялись вверх по реке. Женька показал место, где он видел выдру. Рассказывал о диких котах и шакалах, а еще о том, что ночью в столовку приходят еноты. Дядю своего он то и дело называл Советским.

На вопрос «почему», ответил, что Валера, мол, любит все советское.

– А что это такое – советское?

– Ну, это когда все бесплатно и еще партсобрания были…

Мы смеемся:

– Что, дядька партсобрания проводит? – спросила я.

– Грузит, – отмахнулся Женька.

Он ведет нас по ущелью, тропинка едва заметная, петляет вдоль речки. Потом мы поднимаемся выше, и Женька показывает нам древние развалины. Здесь когда-то жили люди… Почти ничего не осталось от построек, дожди и оползни практически полностью поглотили дело рук человеческих. Кое-где едва заметны основания фундаментов. Но Женька весьма уверенно рассказывает и показывает: вот остатки дома, вот обтесанные камни, а здесь насыпные курганы – могильники.

– Откуда ты все знаешь?

– Дядька рассказал, – честно признался Женька.

Я присматриваюсь к нему повнимательнее. Он высокий, гибкий, темноволосый. Ловко скачет по камням, помогает нам перебраться через речку, я замечаю, как он украдкой бросает на меня взгляды, но, стоит мне посмотреть на него, отводит глаза. Глаза у него красивые, карие, с длинными густыми ресницами. Он смуглый от солнца, широкоплечий, мускулистый, оттого и кажется старше своих лет.

– А хотите, я вас с шаолиньским монахом познакомлю? – спросил он.

– С кем, с кем? – удивляется Аня.

– Тут недалеко, – Женька показал тропинку, убегающую по склону вверх, там густые сосны и ничего не видно. Но стоило нам подняться, как мы оказались на небольшом уступе, там примостилась одноместная синяя палатка. У палатки в позе лотоса сидел парень, он был неподвижен, глаза прикрыты.

– Медитирует, – шепотом сказал Женька.

Парень открыл глаза и улыбнулся.

– Привет, – смущенно поздоровался Женька, – извини, что помешали…

– Ничего, ничего, я рад, – парень поднялся, потянулся всем телом, – гуляете?

– Да вот, показываю девушкам наше ущелье…

Аня уставилась на незнакомца во все глаза.

Конечно, ничего монашеского в нем не было, если не считать короткого светлого ежика волос. Так и у Женьки стрижка почти такая же, спасающая от жары. Ну, медитировал, ну и что: трансы все время гоняют эту говорилку про то, как надо входить в транс. Может, парень и наслушался… Тут я заметила прислоненную к дереву толстую, гладко обструганную палку, скорее не палку, а целый посох, потому что он был украшен всякими цветными кистями.

– Это у тебя, у вас… посох?

– Посох, – он улыбнулся.

– Тяжелый, – уважительно сказала я.

– А вы, правда, монах? – неожиданно брякнула Аня.

Женька покраснел. Парень посмотрел на него и засмеялся:

– Нет, я не монах, – он ничуть не обиделся, – я просто учусь в Китае, ну и, конечно, разбираюсь в культуре, истории этой страны…

– Знаете восточные единоборства? – не унималась Аня.

– Занимаюсь помаленьку.

– А сейчас на каникулах?

– Да.

Аня вздохнула.

– Что же мы стоим, – встрепенулся парень, – присаживайтесь, – он достал из палатки туристический коврик и бросил его на сырую от утреннего дождя траву. – Персики есть, угощайтесь. Сейчас чай заварю.

Оказалось, что зовут его Иваном, ему двадцать два года, и в Китае он проходит двухгодичную стажировку после окончания университета. Мы с Аней слушали его раскрыв рты. Женька привык уже, а нам было очень интересно.

Чуть на обед не опоздали. Зато мы пригласили Ивана вечером жечь костер на берегу.

* * *

Советский приехал сюда двадцать семь лет назад – инструктором на студенческую практику. И «затянуло» по его же собственному выражению.

– Я юрист, – с гордостью говорит Валера, – у меня образование высшее, поэтому я все понимаю. Чего они теперь носятся со своим президентом? Смотреть противно! Демократы хреновы, развалили страну: этот алкаш и тот еще был – меченый… Воры. Вор на воре. Собрались разбойники в Пуще и поделили. Оно им принадлежало? Они это собирали? Раньше идеалы были, а теперь? Жадность возвели в государственную идею. Уголовники! У меня друзей не осталось, все помешались на прибыли.

Пока мы жмурились лениво после только что поглощенного обеда, Валера присел напротив и принялся грузить по обыкновению.

– Валер, почему ты все время о политике? – удивилась мама. – Тебе-то что?

– Как – что. Я историей увлекаюсь, книжки читаю. Вот кто сегодня модный писатель – Сорокин. О чем пишет – о говне. Вот она – главная идея, основа нынешнего рыночного общества. А был бы Сталин – всех этих говноделов давно бы к стенке поставил!

Столовский навес и густая листва заботливо укрывают нас от послеполуденного жара, шелестит море, стучит мячик – рядом играют в пинг-понг. Самое время пойти в палатку, поваляться…

– Уже было…

– Что? – он неумолим. – Значит, мало! Мешаешь жить – к стенке!

– Так ведь, ты тоже кому-то мешаешь, – говорит мама в ответ, – Значит, и тебя тоже?

Перспектива Валере явно не улыбается. Он не желает к стенке; он хочет жить в обществе людей достойных, поступающих только по справедливости. Таких людей, как он сам – ведь он, несомненно, человек достойный и справедливый… Некоторое время он молчит, наклонов над столом голову. Наверное, мама, сама того не ведая, подтачивает Валерину теорию всеобщего счастья. Он знает, реализация любой идеи требует жертв. И Валера готов жертвовать, ратуя за свою мечту. Распрямившись, глядя прямо на нас, он торжественно произносит:

– Значит, и меня!

– Нет, – мама качает головой, – не проходит твоя доктрина. Нам не стрелять друг друга надо, нам в мире пожить хоть немного, очухаться, детишек нарожать.

Он задумывается, встает и молча уходит. Наверное, переваривает услышанное, чтобы снова как-нибудь в столовке, или, поймав маму на пляже, поделиться новыми мыслями о том, «как обустроить Россию».

После обеда идем осматривать поляну, на которой трансы уже построили деревянную сцену и с самого утра устанавливают музыкальное оборудование.

Поляна большая, не поляна, а целое поле. Оно лежит между двумя нашими турбазами, дикое, заросшее цветами и травами. Еще вчера было заросшее…

Траву трансы выкосили, развесили на деревьях раскрашенные холсты, протянули веревки, на них раскачивались огромные проволочные фигуры: сложные переплетения цветных нитей; фигуры напоминающие драконов или птиц, причудливые фонари и бабочек с распахнутыми крыльями. И все равно поле, покрытое жухлой стерней, кажется голым, а человеческие поделки – жалкими, по сравнению с громадами малахитовых гор, с великолепием моря, с высоким небом и ветром, гонящим ватные кучи облаков. Поле превратилось в лишай, который надо немедленно вылечить…

Пока мы так стояли и думали, каждый о своем, на нас с радостными воплями налетели несколько парней и девушек. Заговорили быстро, по-английски: как они рады, а мы рады?.. кто мы такие, откуда?.. а они из Швеции… мы знаем, где находится Швеция? Ах, мы не участники и не гости?… Жаль… но они нас приглашают; открытие завтра, мы готовы танцевать всю ночь? О, если мы не готовы, то они нам помогут…

Распахнутая ладошка одной из белокурых шведок, на ней кругляшки таблеток…

– Берите-берите!

– Без этого нельзя…

– Это бесплатно!

Благодарю вежливо, мотаю головой, за себя и за Аню с Женькой. Тот только хмурится.

Потом он уже признался, что по-английски ни бум-бум.

Аня снова в ступоре: «Как! Наркотики, прямо вот так вот, свободно!»

– Колеса предлагали? – спросил Женька.

– Ну да, что-то типа экстази…

Мы бежим, оставив поле боя за шведами. Прячемся в зарослях, где стоит вигвам.

На заросшем островке, что намыла речка, один из Валериных постояльцев построил вигвам. Настоящий вигвам, только вместо звериных шкур – листы рубероида. Здесь тихо, никого нет, и мы сидим на толстом бревне, как на скамейке. Женька говорит, что надо ночью провести разведку у трансов на базе. Мы соглашаемся.

– Ивана возьмем, – предлагает Женька, – и Андрюху.

Кто-то продирается сквозь заросли. Это директор нас нашел и напустился на Женьку: надо качать воду в душ, носить куда-то гравий… Женька извиняется и бредет за дядей.

– Может, пойдем искупаемся? – предлагает Аня.

– Пойдем, – вздыхаю я.

Дикари из вигвама

Чтобы место не пустовало, Валера пустил на островок дикарей. Они поставили палатки, заплатили за аренду земли и живут.

Об этом надо подробнее. Дикари появились благодаря Ольге. Сначала приехал один из ее многочисленных старых приятелей, так сказать, посмотреть. Он появился как раз во время ужина. Мы допивали чай. Худущий, длинный, какой-то запущенный мужик в растянутом тельнике и драных джинсах, радостно скалясь беззубым ртом, бросился обниматься с Ольгой. Мама поперхнулась чаем. Аня вжалась в скамейку и с ужасом наблюдала за тетей.

– Привет, – спокойно сказала Ольга, выбираясь из объятий длинного.

Мама тоже поздоровалась, значит, узнала. Я расслабилась и толкнула под столом Аню: «свои». Аня отчаянно заморгала, выдохнула и с трудом изобразила робкую улыбку.

– Привет, ребятушки! Приве-е-ет! – запел незнакомец, пожимая нам руки. – Которая из вас Аня?

– Я, – тихо сказала подруга.

– Ты меня помнишь? – радостно спросил дядька.

– Нет…

– А я тебя еще вот такусенькой знал, – он склонился к земле и показал ладонью, какусенького роста была Аня, когда он ее знал.

– Аня, это Саша, – сообщила Ольга, – мы старые друзья, он действительно видел тебя маленькой.

– Очень приятно, – ни к селу ни к городу брякнула Аня.

– А ты, я так понимаю, Маша? – уже обратился он ко мне.

Я кивнула.

Мама сдержанно улыбалась.

– Растут дети, растут, – сказал Саша, и у него почему-то получилось очень важно, словно он сообщил нечто из рук вон выходящее.

– Девочки, ну что, устроите меня? – обратился он к Ольге.

Валера стоял в стороне и уже несколько минут наблюдал за нами, точнее за странным Сашей. Ольга заметила его, толкнула приятеля вперед:

– Валера, это – Саша, – представила она. – Можно ему остановиться на несколько дней?

Советский придирчиво осмотрел незнакомца и разрешил, даже денег с него не взял. Саша поселился в пустующей комнате, рядом с нами, питался кашей, оставшейся от завтрака, и бродил по побережью в поисках халявной стоянки. Таковой не обнаружилось. Тогда предприимчивый Саша договорился с Советским об аренде поляны вокруг вигвама. Валера и это разрешил, с одним условием: не должно быть маленьких детей. Это условие жестко оговаривается Валерой со всеми туристами: на базе нет врача, до ближайшего поселка семь километров, змеи и огонь-трава. Валера панически боится детей. Поварихи рассказывали потихоньку, что у Валеры есть сын, которого он видел в последний раз, когда мальчику было лет пять. Мол, при виде младенцев директор сатанеет. Правда, на турбазе вместе с мамой живет годовалый младенец, но он – сынишка Валериного друга. Советский поселил маму с ребенком в домик на отшибе, подальше от глаз.

Валера подробно инструктирует Сашу:

– У нас туристический приют. Существуют определенные правила, которые нарушать нельзя: никаких детей младше семи лет! У нас не комната матери и ребенка, случись что – меня по головке не погладят. Комиссии каждый день, – он раздраженно машет рукой в сторону моря, – я вас селю, потому что за вас поручились, – теперь кивок в нашу сторону.

Саша слушает внимательно, медленно, с достоинством соглашается. Его прямо-таки распирает от солидности и понимания.

– Конечно. Ты не волнуйся. Моему сынишке уже восемь. Остальные все взрослые. – Они расходятся довольные, пожав друг другу руки. Саша бежит на берег, сбрасывать SMS-ки друзьям.

Первыми приезжают Сашин шеф с семейством. Груженая продуктами и вещами лодка привозит моложавую тещу шефа, пока сам с женой и дочерью идет по побережью, любуясь красотами. Саша у них за проводника, разумеется.

– Не встревайте – предупреждает Ольга, – потом не отвяжетесь. Я для них уже все сделала.

Мы соглашаемся. Но, перед ужином бежим на берег. Одинокая женщина в кокетливом джинсовом костюме сидит на горе рюкзаков, кастрюль и сумок.

– Здравствуйте. Вы к Саше?

– Да, – удивленно отвечает она.

– Сейчас мы позовем кого-нибудь, чтобы помогли вещи отнести.

Ольга обреченно качает головой. Тем временем Женя и Андрей быстро перетаскивают на место стоянки пакеты с картошкой, выварки с салом, тюки, сумки… Они хорошие парни, как оказалось.

– На дискотеку придете? – спрашивает Женька, управившись с вещами.

– Конечно…

– Тогда до вечера? – смотрит из-под руки, на лбу блестят капельки пота. Жарко, а сумки тяжелые…

– До вечера, – согласно киваю в ответ.

Они солидно удаляются. Аня смотрит на меня с сомнением:

– Тебе нравится Женька? – спрашивает она.

– Нравится? Не знаю… Больше-то нет никого.

* * *

Штормит.

Одинокая экономистка лежит неглиже на туристическом коврике, сердитое море бросается волнами, окатывает ее ноги. У всех проходящих мимо она кокетливо спрашивает «который час».

Мы загораем далеко от общего пляжа, там, где прибрежная скала пьет соленую воду длинным каменным языком, окруженным тремя рядами белых клыков; обточенные морем валуны с кварцевыми наконечниками, пасть дракона. Экономистка заняла наше место.

– Вы не подскажете, который час? – радостно спрашивает она со своего коврика.

– Половина восьмого, – вежливо отвечает Ольга.

– Хорошо здесь, не правда ли?

– Замечательно.

– Кстати, вы будете участвовать в Дне Нептуна? Директор обещал устроить нечто грандиозное.

– Вряд ли. – Мы порываемся уйти.

– А вы не знаете, где это все будет проходить?

– Нет, не знаем. – Ольга тянет меня за руку. Мама уже ушла вперед, Аня побежала за ней. Женщина приподнимается на локтях.

– Хорошо вам, у вас компания… Директор обещал сделать фотографии, – вспоминает она. – Приходите на праздник, будет интересно.

– Знаете, у нас такая работа, что мы, наоборот, стараемся избежать компании хотя бы на отдыхе. – Ольга непреклонна.

– Понимаю, конечно, – она обреченно вздыхает. Мы уходим, оставив позади драконью пасть.

Пляж оккупировали многочисленные трансы. Они все прибывают и прибывают. Всюду ходят окольцованные люди. Они купаются, загорают, разбредаются по всему ущелью. Вереницами проходят куда-то по берегу. То и дело кто-нибудь останавливается и спрашивает: можно ли позвонить по нашим телефонам, нет ли сигаретки…

– Скажите, это наша вода или ваша? – остановились парень и две девушки, парень показал на нашу бутылку с минералкой.

– Наша, – ответила Ольга.

– Вы уверены? – сомневается парень. – Мы где-то здесь забыли бутылку с водой, и, по-моему, это наша…

– Ребята, эту бутылку мы принесли только сейчас, – раздраженно бросает Ольга.

– Да…

Они уходят, все еще сомневаясь.

– Нет мне покоя! – провозглашает мама. – Пойду, утоплюсь.

– Я с тобой, – говорит Ольга.

Они идут в море, сердитое и седое, оно шипит и бросается брызгами. Мы сидим на камнях и ждем, когда очередная волна окатит нас с ног до головы. Орем песни, которые все равно никто не слышит, потому что море поет громче нас.

Вечером у нас званый ужин. Сашин шеф пригласил на барбекю. Нам с Аней, конечно, любопытно, но нас ждут куда более интересные приключения, чем жареные сосиски в обществе взрослых, с их скучными разговорами, неизменным питием вина и тоскливым пением под гитару старых песен.

– Мы не пойдем, – сказала я маме.

– Это, конечно, ваше дело, но из чистой вежливости, зайдите на поляну, просто посидите пять минут, – попросила она.

– Но для чего?

– Там эта девочка, дочка, Лена, кажется, – ответила мама, – она ваша ровесница. И ее мама надеется, что вы с ней подружитесь.

Я тяжело вздохнула. Мы с Аней видели эту Лену мельком, когда семейство шефа только-только появилось на нашем пляже. Девчонка как девчонка, светленькая, белокожая, высокая… Может, она ничего?

Да, но сегодня у нас встреча с Иваном на берегу, дискотека, Женька… Как же быть? Аня предложила зайти на поляну и забрать Лену с собой на дискотеку, тогда не надо будет там сидеть. На том мы и порешили.

Но не тут-то было!

После ужина, договорившись с Женькой о встрече на дискотеке, мы побежали на поляну. Пространство вокруг вигвама заметно преобразилось: исчезли заросли травы, несколько палаток были установлены вокруг кострища, выложенного камнем, толстые бревна выполняли роль скамеек. На них уже сидели шеф с женой, Саша, наши мама с Ольгой и девочка Лена. Теща помешивала ложкой в котле, где кипело какое-то варево. Все пили чай и молча прислушивались к перебранке между Леной и отцом.

– А я сказал: ты не пойдешь на дискотеку! – видимо, не первый раз повторял он.

– Почему? – упрямо тянула дочь.

– Потому!

– Объясни, – не унималась девчонка.

– Мы договорились, что ты не будешь задавать дурацких вопросов, – отрезал отец, – достаточно того, что я запрещаю тебе!

– Лена, перестань раздражать отца, – встряла супруга шефа.

Девчонка надула губы, опустила голову и упрямо продолжала канючить:

– Но почему?

Мы, дождавшись короткого затишья, негромко поздоровались и присели рядом с Ольгой на свободное бревно. Шеф сурово глянул на нас с Аней, нахмурился:

– Вы разрешаете вашей дочери ходить на дискотеку? – спросил он у моей мамы.

Она пожала плечами:

– Да…

Он, казалось, не ожидал такого ответа, запнулся и проговорил недовольно:

– Это ваше дело!

– Пап, вот видишь, – с новой силой заговорила дочь, – все ходят на дискотеку.

– Меня не волнует то, что делают все, меня волнует то, что делаешь ты! – отрезал отец. – Ведь сегодня, – он с нажимом произнес это «сегодня», обращаясь к моей маме, – сегодня ваши девочки будут с нами и не пойдут ни на какую дискотеку?

Мама и Ольга одновременно повернули к нам головы.

– Мы? – моему удивлению не было предела.

– У вас там с кем-то встреча назначена? – спросила мама.

– Да, мы договорились с ребятами, – ответила я.

Мама пожала плечами:

– Не вижу причин, по которым я должна задерживать здесь девочек. У них тут появились друзья, а с нами им будет скучно. К тому же они будут злиться…

– Пап, вот видишь! – голос Лены дрожал, по щекам текли быстрые слезы.

– Я так понимаю, мое мнение никого здесь не интересует!? – взревел оскорбленный шеф.

– Игорь, успокойся, – встрепенулась супруга.

– Ребятушки, – поспешил вставить свое слово Саша, – мы ведь, кажется, договаривались, когда сюда ехали: никакой цивилизации, только море, природа, тихие семейные вечера у костра…

– Но я же не знала, что здесь будет дискотека! – крикнула Лена, – я обещала вести себя хорошо, я целый день сижу с вами, я мою посуду, готовлю, делаю все! Почему же я не могу пойти на дискотеку?!

Мы с Аней молча поднялись. Я наклонилась к маме и прошептала:

– Мы пойдем…

Она только молча кинула в ответ.

– А как же барбекю? – Саша вскочил со своего места и засуетился, бросился к пакетам, – погодите, сейчас, сейчас…

Жена шефа что-то негромко говорила мужу, он хмурился, Ленка плакала. Ольга смотрела на огонь. У мамы было совершенно непроницаемое лицо.

– Ну, хорошо, – неожиданно сказал шеф, – идите на свою дискотеку, только чтоб в 10 были обратно!

– Пап! Сейчас уже девять! – воскликнула дочь.

– И очень хорошо! Девочки, приведите Елену в десять!

– Пап, ну в одиннадцать, – заныла Ленка.

И мне так надоело все это выслушивать, что я поспешно сказала:

– Извините, нас ждут, мы пойдем…

Ленка поспешно вскочила, бросилась в палатку, через секунду выбралась оттуда в коротюсенькой белой юбке и топе, с завязкой на шее. Она встала перед отцом во весь рост и уставилась на него. Он глянул на нее, хотел было что-то сказать, но передумал, только махнул рукой. Ленка, взвизгнув радостно, поспешно чмокнула его в щеку и подбежала к нам.

– Идем!

Глаза ее горели от возбуждения и предвкушения свободы. Лена бросилась бежать, как будто за ней гнались. Мы, переглянувшись, неторопливо пошли по тропинке следом. Пересекли пересохшую реку, и вышли на край поля, где трансы готовились к началу своего фестиваля. Лена ждала нас, не обращая внимания на проволочные украшения, картины и деловитых трансов, настраивающих аппаратуру.

– Закурить есть? – быстро спросила Лена, едва мы приблизились.

Аня брезгливо поморщилась.

– Не курим, – ответила я.

– Жаль, – расстроилась Лена, – ладно, стойте здесь, я у ребят стрельну, – и направилась к группе молодых людей, наблюдавших за работой настройщиков аппаратуры.

– Кажется, я теперь понимаю, почему отец не хотел отпускать ее на дискотеку, – произнесла Аня, глядя в след покачивающей бедрами Ленки, которая, ничуть не смущаясь, приблизилась к незнакомым ребятам. Мы, конечно, не могли слышать, о чем они говорили, во-первых, далеко, во-вторых, то и дело включали аппаратуру, проверяли микрофоны, в общем, было довольно шумно. Зато мы видели, как нашу Ленку окружили человек пять парней, как она у каждого из них одолжилась сигаретами из протянутых пачек. Она закурила, картинно запрокидывая голову, чтоб выпустить дым.

– По-моему, она не собирается возвращаться, – Аня начала злиться.

– И что нам делать?

Ситуация стремительно осложнялась. Мы вроде бы несли ответственность за эту незнакомую девицу, хотя даже родители не могли с ней управиться.

– Долго мы тут будем стоять? – возмутилась Аня.

– Но не можем же мы бросить ее одну, – честно говоря, я растерялась.

– Не хватало еще! – Аня застонала. – Навязали на нашу голову!

– Она сама навязалась…

– Пойдем отсюда, – Аня взяла меня за руку.

– Погоди, у меня есть идея, – я усмехнулась немного злорадно и двинулась прямо к нашей мучительнице, окруженной стихийными поклонниками.

Лена, увидев нас, как-то сникла.

– Лен, твой папа будет беспокоиться, – я говорила самым противным голосом, какой только могла из себя выдавить.

– Иду, – она швырнула окурок на землю.

– Ой, как бы пожара не было! – я качала головой, подражая свой бабушке.

– Девчонки, на открытие фестиваля придете? – спросил один из трансов.

– Вряд ли, – я потупила глаза, – родители не отпустят…

– Отстань от малолеток, – сказал другой парень.

– А, так вы маленькие еще? – засмеялся первый. – А Лена сказала, что ей уже восемнадцать!

– Ну, если только она выросла за те полчаса, пока с вами общается, – с самым невинным видом ответила я, хотя Ленка показывала мне кулак и делала злые глаза.

– Ладно, мальчики, пока, – быстро сказала она и развернулась, чтоб убежать.

Но мы с Аней нагнали ее.

– На фига вы им сказали, что мы малолетки? – шипела Ленка.

– Лен, если тебе хочется, иди и отпрашивайся у свого отца, чтоб он отпустил тебя к трансам, мы здесь ни при чем, – жестко ответила Аня.

– Подумаешь! – фыркнула Лена, но, вдруг опомнилась и начала подлизываться, – ой, девочки, не говорите моим, что я курила, а? Не бросайте меня, иначе мне – труба: за ногу привяжут, буду сидеть у палатки, как собачонка.

Честно говоря, мне стало жаль ее. Ане, судя по всему, тоже. Мы смилостивились:

– Ладно, чего уж… не бойся, не выдадим…

Она расцеловала нас, закружилась, раскинув руки, запела:

– Свобода, свобода!

Разведка боем

Не успели мы подойти к дискотечной площадке, как Лена оторвалась от нас, выскочила в самый центр и начала дергаться под музыку среди нескольких вяло покачивающихся одиноких танцоров.

Женька махнул нам рукой из-за своего пульта. Мы подошли.

– Дочка дикарей? – спросил Женька, кивнув в сторону Лены.

– Да…

– Что-то вы кислые какие-то, – заметил Женька. – Ничего, сейчас развеселитесь. А вот и Иван пришел.

Мы повернулись как по команде.

– Привет, – просто сказал Иван.

– Привет, – ответили почти хором.

Народ постепенно собирался на дискотеку, танцующих прибавилось. Светлая Ленкина голова мелькала в толпе, парни плотным кольцом окружили ее и, не столько танцевали, сколько пялились на Ленкины прелести, слегка прикрытые кусочками ткани. Некоторое время мы молча наблюдали за ней, но потом решили не вмешиваться.

Женька поставил медленную мелодию и пригласил меня. Аня пошла танцевать с Иваном. Андрей с завистью посмотрел на нас – он вынужден был присматривать за буфетом.

Во время танца я почти не слушала Женьку, меня интересовало, о чем это Иван шепчется с Аней, я то и дело поворачивала голову и следила за ними.

– Куда ты все время смотришь? – в голосе Женьки послышалась обида.

– Слежу, – коротко ответила я.

Он усмехнулся:

– Не волнуйся, никто не пропадет.

– Надеюсь.

Кажется, он уловил мою холодность, насупился:

– Ты не забыла о нашем договоре на сегодняшний вечер?

– Это по поводу разведки? Нет, конечно. Надо будет Ленку вернуть родителям, и мы сможем пойти.

Наконец танец кончился. Я бросила Женьку и поспешила к Ане с Иваном. Краем глаза заметила, как Ленка отчаянно целуется с одним из каратистов. Хоть бы в сторону отошли, что ли…

На Аниных губах играла счастливая улыбка. Иван тоже улыбался. Он не хотел больше танцевать и предложил нам посидеть за столиком. Он накупил в буфете воды, шоколада, орехов, и мы уселись за самый неприметный столик, спрятавшийся под деревьями. Отсюда мы могли наблюдать за танцующими, а нас не видел никто. Мы наперебой забрасывали Ивана вопросами: почему он решил изучать китайский язык? Был ли он на китайской стене? Что он будет делать после стажировки? Почему его называют монахом?

Он отвечал очень обстоятельно. Говорил о том, что его родители – востоковеды, с детства привили ему интерес к китайской культуре и истории. Он рассказывал о Великой Китайской стене и ее строителях, о монахах знаменитого Шаолиня и о том, как сам занимается всякими восточными практиками. Было очень интересно узнать об особенностях китайского языка, о том, что настоящих специалистов европейцев очень немного, но они всегда востребованы. Мы так заслушались, что не заметили, как кончилась дискотека.

Женька позвал Ивана, чтоб тот помог ему с оборудованием.

Только тут я вспомнила о нашей подопечной.

– А Ленка-то где? – спросила я у Ани. – Ты ее видишь?

Мы озирались беспомощно, пытаясь высмотреть девушку. Она обнаружилась в обществе двух молодых людей недалеко от дискотеки. Все трое весело смеялись и, судя по всему, Лена совсем забыла о том, что ей пора уходить.

– Лен, можно тебя на минутку, – я решила быть вежливой на этот раз.

Она оторвалась от дерева, оторопело посмотрела на меня, как будто видела впервые:

– А который час?

– Около двенадцати, – беспечно ответил один из ее кавалеров.

– Ужас! – Ленка хлопнула себя по лбу.

– Маш, что же делать? – обратилась она ко мне.

– Ничего не делать, идти к родителям. Пора.

– Но я же обещала быть в одиннадцать!

– Ладно, дискотека только что кончилась, ты раньше никак не могла уйти, потому что мы не уходили.

– Вы меня отмажете? – испуганно спросила она.

– Что же нам еще остается!

– Пока, парни! – бросила она своим кавалерам, – до завтра!

Мы шли все вместе: я, Аня, Иван, Женька, Андрей и Лена. На поле у трансов уже работала установка, выдавая ритмичное буханье. Довольно много народа разбрелось по полю, кто-то лежал на колючей стерне, кто-то дергался, пытаясь поймать ритм. Каждый был сам по себе. Да и не танцевали они вовсе. Вот один лежал и вдруг вскочил, боком вылетел на середину, закружился, задергался, забился, застыл, и только дрожь изредка пробегает по его телу… Девчонка плывет, раскинув руки, семенит мелкими шажками, кружится, подпрыгивает, глаза закрыты… Растаман прошелся колесом, высоко подпрыгнул, словно пружина, сделал резкое сальто назад, потом еще, еще…

– Ух ты! – вырвалось у меня. Мы остановились, сбившись в кучу. Действо завораживало. И тогда наш Ваня неожиданно отбежал от нас, закружился и полетел неведомой птицей, едва касаясь земли, его причудливый танец слился с ритмом, выдаваемым установкой, легкое мускулистое тело, в разноцветных огнях многочисленных ламп, творило чудеса. Трансы одобрительно гомонили, расчищая ему пространство. Скоро он остался один на один с окружившей его толпой, но словно не замечал всех этих людей, мерно хлопающих в ладоши. Он танцевал, танцевал так, как за много веков до него, где-нибудь на задворках вселенной исполнял свой ритуал древний шаман, или одинокий монах, достигший просветления…

Он замер посреди широкого круга, медленно поднял руки, вытянулся и стремительным, почти неуловимым глазу броском пересек пространство, отделяющее его от людей, оттолкнулся от земли и взмыл над их головами. Перелетев через строй, он мягко перекувыркнулся через голову, мгновенно выпрямился и снова стоял перед нами по-прежнему улыбающийся.

– Вау! – вырвалось у Ленки.

– Круто, – уважительно сказал Женька.

Мы с Аней молчали, разинув рты.

Трансы смотрели на Ивана издалека, несколько человек решились, подошли, пожали руки. Восторженно покачали головами. Говорили односложно, пытались перекричать гром текучего ритма, приглашали куда-то, писали на клочках бумаги телефоны и адреса. Иван отвечал со своей неизменной улыбкой. Гудела земля, гудели горы, метались и мигали цветные пятна искусственного света. Мне казалось, что тело мое наполнилось этими звуками, что ему передалась пульсация земли, взорвала, раздробила на атомы и рассеяла по трансовому полю…

– Народ! Меня отец убьет, – донеслось до моего сознания.

Ах, да, это Ленка. Надо уходить.

На поляне нас ждал бурный короткий скандал, Ленкины слезы, крик ее папаши и причитания матери.

Сбагрив Ленку и потихоньку сообщив нашим, что мы будем на берегу, мы поскорее ретировались, чтоб не испортить себе настроение.

Мы не пошли на турбазу к трансам. Мы решили провести эту ночь у моря и встретить рассвет, Иван предложил.

На берегу он развел большой костер, и мы плясали вокруг, кто во что горазд. К нам то и дело подходили незнакомые люди, танцевали с нами, или просто сидели или лежали у огня. Под утро все страшно устали, хотелось тишины, но проклятая установка продолжала долбить.

Тогда Иван увел нас далеко от бухты, куда не доходили звуки фестиваля, мы устроились в крохотной расселине, прямо на камнях и уснули, утомленные событиями минувшей ночи.

День четвертый

Конечно, завтрак мы проспали. Утром нас нашел Валера, который, по своему обыкновению, отправился купаться на дальние камни.

Отругав племянников, он велел всем нам отправляться на базу.

Женька с Андреем ушли. А мы еще купались втроем в ленивых морских волнах. На берегу, стесняясь друг друга, снимали мокрое белье, поспешно натягивали одежду…

Валера на обратном пути покосился на нас, спросил:

– Родители знают, где вы?

Что есть силы бежали мы на турбазу. Ольга и мама шли нам навстречу. Обе заспанные и недовольные:

– Где вы были? – строго спросила мама, не глядя на Ивана.

– Спали на берегу, – честно призналась я.

– А предупредить никак нельзя?

– Это я виноват, – сказал Иван, – уж очень надоел грохот, вот я и увел ваших девочек из бухты.

– Мама, Ольга, это – Иван, – быстро представила я.

Аня только сонно моргала и улыбалась.

– Иван, вы старший, с вас и спрос, – переключилась мама на нашего друга.

– Я понимаю, – он снова улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой.

Мама как-то оттаяла, голос ее стал усталым:

– Мы вообще не спали, такой грохот!

– Они не выключали этот кошмар ни на минуту, – добавила Ольга.

– Мы решили ночью уходить спать на берег, – сказала мама.

– Отлично, – Иван оживился, – в этой расселине тихо, места немного, но, если взять с собой спальники, будет вполне удобно.

– Составите нам компанию? – рассмеялась мама.

– Конечно, буду охранять ваш сон, – галантно ответил Иван.

– Да, мы не представились, – вспомнила мама, – меня зовут Наташа, я Машина мама, это – Ольга, тетя Ани.

– Очень приятно, – Иван отвесил поклон обеим.

Он удивительно быстро находит язык со всеми. Как ему это удается?

Мама с Ольгой пошли дальше, хотели позагорать до обеда в тишине. А мы с Иваном договорились вместе пить чай у него.

Пляж в бухте был забит людьми так, что рябило в глазах. Аня перестала шарахаться от обнаженных парней, только чуть отворачивала голову, или смотрела себе под ноги. Среди резвящихся трансов гордым добродетельным островком расположились наши туристы: бабушки с внуками, старичок, профессор эстетики, и его семья…

Когда мы проходили мимо, один из отдыхающих затеял спор с голым парнем.

– Почему без трусов? Денег нет? Я тебе дам денег, купи себе трусы, прикрой срам! – Голый бессмысленно улыбался, не делая никаких попыток «прикрыть срам».

Мы поскорее миновали пространство пляжа и наконец расхохотались.

– Интересно, почему бы не увести детей подальше из бухты? – задумчиво спросил Иван.

– Да ты что! А с кем же тогда ругаться! – ответила я.

Над пляжем плыл запах подгоревшего шашлыка, орали магнитофоны. В кустах расположилась «Кальянная», по крайней мере так вещала табличка, прибитая к дереву. Вдоль всей сосновой аллеи, ведущей на вторую турбазу, расположились многочисленные палатки: в одних торговали фруктами, в других – разливали чай, в-третьих были выставлены всевозможные сувениры.

– Кажется, мы пропустили открытие фестиваля, – усмехнулся Иван.

– Ой, какие красивые футболки! – воскликнула Аня, остановившись у одной из палаток. – Сколько стоят? – спросила она у девушки-продавца.

Девушка осмотрела нас, видимо, надеялась увидеть браслеты, но, не обнаружив, сказала:

– Мы продаем только участникам фестиваля.

– Почему? – удивилась Аня.

– У нас в ходу спейсики…

– Что? – переспросила она.

Девушка показала несколько ярких бумажных прямоугольников:

– Спейсики, – пояснила она, – деньги фестиваля.

– А где их взять? – опешила Аня.

– Я знаю, – послышался сзади чей-то голос. Мы развернулись. Ну конечно, полосатый Леша в своих неизменных шортах и панамке, да не один, а с Леной!

– Привет, – она сделала нам ручкой. Голубенький купальник, пляжное полотенце через плечо…

– Привет…

Леша тем временем пожал руку Ивану.

– А вас все ищут, – сообщил он.

– Уже нашли, – сказала я.

– Да мне-то что, – поспешно ответил Леша, – я просто сказал. Если вам фестивальные деньги нужны, я знаю где можно поменять. По центральной аллее домик с вывеской «администрация». Меняют один к одному. Могу с вами сходить, без браслета не пустят.

– А у тебя и браслет есть? – удивилась Аня.

Леша достал из кармана зеленый браслет и с явной гордостью предъявил нам.

– Почему зеленый?

– Обслуживающий персонал! Как надумаете, зовите меня, я вас проведу.

Он надел браслет на запястье, приобнял Ленку за талию и оба величественно удалились.

– Надо же, куда смотрят родители!? – съязвила Аня.

Мы направились к нашему домику. Иван сказал, что будет ждать нас у своей палатки чай пить.

Наконец мы смогли переодеться и развесить мокрое белье. Наши купальники со вчерашнего дня болтались на веревке, тщетно ожидая, когда же мы их снимем.

– Маша, мне очень нравится Иван, – неожиданно призналась Аня.

– Мне тоже, – с вызовом ответила я.

Она вспыхнула:

– Ты, кажется, с Женей…

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что вы с Женькой подружились, что же ты теперь – его бросишь и за Иваном будешь бегать?

Я вздрогнула:

– С чего ты взяла, что я за кем-то буду бегать?

– С того! – Аня повысила голос, – над Ленкой смеешься, а сама без мальчиков жить не можешь!

– Ты хочешь со мной поссориться?

– Не хочу я ни с кем ссориться! – она снова заплакала. – Я думала, мы с тобой подруги, а ты!

– Что я? – было от чего растеряться. Конечно, я сразу поняла, что Иван Ане понравился. Наша недотрога, видимо, решила, что раз он пригласил ее танцевать, то она теперь имеет на него права. А я в ее глазах выступаю эдакой разлучницей, вместо того, чтоб помогать, хочу отбить парня. Вот уж дудки! Вечные эти разборки между девчонками. Они мне еще в школе надоели. Этот парень мой, этот – твой… Глупости! Один раз потанцевала с мальчиком – все, ты просто обязана с ним дружить, и за тобой надежно прикрепляют ярлык чьей-то там девушки. А я не чья-то, я – сама по себе. И к тому же Иван не такой, как наши школьные пацаны. Он не такой, как Женька, Леша и все эти трансы вместе взятые!

Анька позорно ревела.

– Ты что, влюбилась? – вопрос прозвучал глупо.

– Отстань!

– Ну, извини…

Я помолчала, соображая.

– Ань…

– Что!

– Может, у него вообще есть девушка, там, в Китае, или в Москве… Он ведь взрослый, не забывай…

– Ну и что!

– А то, что он с нами просто подружился, просто так, понимаешь?

– Да! Если бы у него была девушка, он бы с ней сюда приехал! – в ее словах был резон.

– Ну, хорошо, – я вздохнула, – давай по-честному: пусть он сам выберет из нас двоих.

– Так я тебе и поверила! – всхлипнула Аня.

Я пожала плечами:

– Не хочешь, не надо. Лично я не буду предпринимать никаких попыток у тебя его отбить, если на то пошло.

– Обещаешь? – Аня лихорадочно вытирала слезы полотенцем.

– Обещаю…

– Тогда пойдем быстрее, он же нас приглашал чай пить!

И мы пошли. До обеда сидели с Иваном у его палатки, пили чай с персиками. Я молчала, давала возможность Ане проявить себя. Как глупо!

Обед

Народу на турбазе много: спортсмены из Питера и Москвы, школьники из Твери, две группы из разных сибирских городов, преподаватели Института искусств из Воронежа с семьями, ну и такие, кто приехал сам по себе, как мы, тоже есть. В общей сложности набирается человек около двухсот, вместе с преподавателями.

Столовка работает в две смены. Наша – вторая.

Идем нехотя. После персиков есть не хочется, но надо показаться на глаза старшим.

Во время обеда Валера распекал туристов, особенно досталось самым молодым. Причина – вчерашняя поголовная пьянка.

– Хотите орать, идите на берег и орите! – чеканил слова Советский. – Вы здесь подчиняетесь правилам общежития. Нет – возвращаю деньги, путевки, и до свидания!

На скамейке, в стороне ото всех сидели медсестра Эля, сторож и инструктор. Им досталось от разгневанного начальника за продажу водки туристам. Валера не пьет, не курит и не переносит алкашей. Почти все работники базы – родня Советского: его сестры, племянники и племянницы, или люди по особым рекомендациям от друзей. Сторож и спасатель назначены местной администрацией, с которой ссорится Советский не хочет, оно и понятно.

Инструктор – загорелый до черноты, полнеющий и стареющий блондин. Ходит в шортах, на морщинистой шее толстая цепь, наверное, золотая. У него есть машина, на которой он возит желающих на экскурсии. По молодости, видимо, был избалован курортными романами; теперь, не заметив, как постарел, хорохорится, пристает к молоденьким женщинам, смотришь на него – смешно и жалко.

Сторож – маленький сухой дедок. Запойный алкоголик, но человек очень хороший. В периоды трезвости жарит на своей кухоньке оладушки для отдыхающих, ловит сетью рыбу. Если попросить, то может приготовить вкуснейший шашлык на углях. Зарплата копеечная, около тридцати долларов, вот он и подрабатывает, как может.

Эля – другое дело; единственный случайный человек, нанятый впопыхах, потому что прежняя медсестра не смогла приехать.

Крупная высокая девушка, громогласная, мужеподобная и сильнопьющая. О том, что она и есть медсестра, мы узнали случайно: когда один из мальчишек упал и разбил губу, поварихи направили его к Эле. Эля сказала: «заживет». Тогда приятели привели плачущего подростка к нам. Оказалось, что у него кровоточит десна и шатается передний зуб. Ольга с мамой промыли ссадину, намазали зеленкой и велели не есть ничего твердого несколько дней.

На завтраке повариха подошла и тихонько спросила у мамы, не умеет ли она делать уколы.

– Умею… А Эля что?

– Она спит, теперь до обеда не добудишься, а мне надо по времени делать. Только Валере не говорите, а то Эльке и так достается.

– Слушай, у нее хоть какие-то лекарства есть?

Повариха сокрушенно вздыхает и снова шепчет:

– Ей Валера спирт выдал, медицинский. Но она его уже выпила, – она оглянулась и одними губами произнесла, – целую банку!

Повара работают через день. В одной смене – родная сестра Советского и племянница; в другой двоюродная сестра и Миша.

Миша профессионал, знаток кубанской кухни. Советский сманил его из ресторана в Новороссийске. Вот такая команда.

Повар Миша

Вечером, как только Советский собирает народ на дискотеке, мы все, вместе с мамой и Ольгой, уходим в столовку и сидим там под навесом у печки, жжем свечки, пьем кофе и поджидаем енотов. Они приходят, потому что добрый Миша оставляет для них полное ведро помоев. Сначала мы познакомились с крупным самцом. Он почти не боялся, спускался со склона, становился на задние лапы, передними упираясь в край ведра и принимался громко чавкать, время от времени помешивая в помоях лапой, в поисках лакомых кусочков: мягких косточек или курицы. Миша присоединяется к нам и рассказывает о том, как осенью голодные шакалы подходят совсем близко и воют по ночам, о сучке Моте, которую на самом деле зовут Матильдой – и она единственная, кто выжил из всей дружелюбной живности в последнее наводнение.

– Когда река все здесь посмывала, зверья не осталось совсем. Сидишь вечером, такая тоска… Мы приехали – апрель, туристов нет, по ночам до того жутко бывало, да еще шакалы воют, оголодали за зиму… Вот однажды сижу в столовке, смотрю – енот пришел. Тоже кушать ищет. Я так обрадовался. С тех пор всегда оставляю им еду. Теперь-то опять размножились, – он замолкает, отпивает глоток кофе, – я вверх по руслу реки ходил, там выдра живет, зайца видел, кабаны тоже есть…

Пока мы слушаем его, совсем забываем о ведре. Нас привлекают возня, резкий писк, тявканье и топот. Миша светит фонариком: из ведра торчат пять полосатых хвостиков, заботливая мамаша суетится рядом, фыркает на стаю ежей. Поужинавший папа взобрался на мойку и пьет воду. Малыши пугаются света, смешно сваливаются с ведра, только один продолжает увлеченно сопеть и чавкать, почти целиком погрузившись в помои. Самец замирает напряженно, мать, видя что ее детеныши разбежались, лезет в ведро, как будто нас и нет вовсе.

Наверное, мы очень громко говорим, шумим и пахнем. Но еноты быстро привыкают и даже позволяют нам гладить их жесткий, упругий мех.

В ущелье шумно, установка трансов бухает с вечера, заглушая нещадно орущую Валерину дискотеку. Миша показывает нам наушники, говорит, что иначе не уснуть. Но мы предусмотрительно взяли с собой спальники и пенки, идем спать на берег, зовем Мишу с собой, но он отказывается: надо караулить кухню и столовку. Днем с трудом прогнали трансов, которые, накупив шашлыка, расположились под навесом, как у себя дома. Их слишком много, турбаза не вмещает всех, и трансы расползаются по всему ущелью. Много дикарей, по склонам рассыпаны палатки, горят костры, то и дело кто-то приходит за водой или хлебом. Поварихи злятся, потому что приходится постоянно быть на кухне, следить, как бы чего не украли.

Свет одинокого фонарика шарит в темноте, это Иван. Он подходит бесшумно, еноты его не боятся и продолжают свой поздний ужин, как ни в чем не бывало. Мама варит кофе на печке для Ивана, и он пьет его с удовольствием, хотя все время утверждал, что предпочитает зеленый чай.

Можно проведать дикарей на поляне, но нам как-то не хочется. Мы сидим еще долго. Миша распрощался и ушел, ему вставать рано. А Женьки с Андреем все не было, то ли обиделись на нас, то ли дядя не пустил…

Мы идем по берегу, то и дело осторожно переступая через тела спящих. Желаем знакомым спокойной ночи. Многие нынче спят на берегу, ущелье содрогается от транс-музыки. Непонятно, почему ее не выключают, ведь на поле к четырем утра нет никого. Странно. Трансы разбрелись по побережью в поисках тишины, а установка продолжает бухать. Для кого?

– Разве это отдых? Нет, это не отдых! – сама себе громко жалуется экономистка Валя.

Эля ведет по пляжу какого-то мужчину. Он что-то пьяно лепечет, поднимаясь за медсестрой по склону. Разносятся гулкие Элькины смешки: га-хха! га-хха! Аййя-ха-ха-а!

– Смотри-и, не обмани-и! Гы-гы-хгы-хы-ии…

– Эля, Эля-ля-ля-ля… завтра…Эля-я…

Душно.

Иван разыскал расщелину, мы наскоро бросаем на камни пенки и спальники, обессиленные, падаем на них. Засыпая, я слышу ровное дыхание Ивана и Анькину возню…

День пятый

Под утро снова пошел дождь. Мы поспешно вскочили, смеясь, похватали свои спальники и бросились на турбазу.

На завтрак бежали под зонтами, ежась от холодных капель, то и дело коварно падающих за шиворот. Ноги разъезжаются по скользким тропинкам. Дно речки наполнилось бурой стремительной водой. Чтобы попасть в столовую, пришлось перебраться вброд, вода – по щиколотку. Иван велел держаться за него и перевел нас по очереди: сначала меня и Аню, потом маму с Ольгой. Завтракали вместе.

Наша база пустеет. Уехали сибирские ребятишки. Похожие на мокрых птиц, они сидели на пляже под дырявым навесом и ждали лодку. Грустили. Им так хотелось увидеть напоследок солнце.

Трагедия

У вигвамных дикарей пополнение – приехала Сашина знакомая с маленькой дочкой. Они пришли по берегу. Валера сделал вид, что никого не видел.

День сырой и прохладный, то и дело моросит дождь. У трансов затишье, на брегу пусто, только у шашлычной да у бара толкутся люди.

От скуки идем на поляну к дикарям. Сидим под зонтами на бревнах, пьем чай с дождем. Грозный шеф спит в своей палатке, Ленка с недовольным лицом готовит суп. Теща с Ленкиной мамой суетятся, заворачивают в пленку запасы продуктов, чтоб не отсырели. Полосатого Леши не видно, наверное, Валера заставил его работать.

Иван предложил поехать посмотреть дольмены, но мама не хочет ехать без отца. А нас одних не отпускают, боятся, что будет сильный шторм и гроза, мы не сможем пройти по берегу из-за оползней, а лодки, конечно, в шторм не ходят ну и так далее…

Сидим, скучаем, слушаем разговоры взрослых. Иван спать ушел. Я бы тоже ушла, но как-то неудобно.

Они говорят о красоте. Мама прицепилась к Сашиному «мир прекрасен» – что ее так возмутило?

– Да ладно тебе! Ты говоришь – мир прекрасен! Мы все так говорим. Но никто не задумывается над тем, что это «прекрасен», только для нас, людей. Что значит «прекрасен» для тысяч других существ? Что такое красота, вообще? Может быть, только то, что воспринимает хрусталик человеческого глаза, причем только отражение, понимаешь? Если вдуматься, что мы знаем об истинном положении вещей? О самих так называемых вещах? Мы их постигаем с помощью приспособлений наших тел. Мозг получает информацию в виде сигналов – импульсов. Их великое множество. Мозг эти сигналы непрестанно обрабатывает и создает самому себе ту реальность, которую он способен создать, исходя из инструментов, каковыми он обладает. Луч света, отразившись от скалы, дерева, моря, попадает в человеческий глаз, неся некую информацию, потом все это обрабатывается в мозгу, да еще, насколько я помню из школьного курса физики, в перевернутом виде… Посуди сам, что мы видим, и тот ли это мир?

Саша терпеливо слушает. Делать все равно нечего, он поддерживает небольшой костерок, вкусно покуривает, запивая дым чаем. Тишина и сырость, блаженное безделье. Взрослые говорят, говорят медленно, потому что говорить им лениво, но надо как-то общаться, хотя бы из вежливости.

Я только что сделала для себя открытие и хочу им поделится. Я знаю, что заходить надо издалека, иначе не поймут:

– …допустим, стрекоза, она ведь тоже постигает мир, но он для нее совсем другой; и лягушка, и змея…

Саша кивает.

– Да, это наш глаз разбивает луч света на радугу, и таким образом воспринимает предметы – при помощи отраженного света-цвета. Но что такое цвет для собаки? Или той же змеи?

– Угу-угу, – соглашается Саша.

– Так мы же еще пытаемся расшифровать этот мир, по сути не зная и не понимая его. Мы всегда видим, осознаем, ощущаем лишь его производную. В лучшем случае – первую. Когда сознание не замутнено. То есть я наблюдаю только при помощи органов чувств, – поддерживает Ольга.

– Город – он высасывает, – неожиданно комментирует Саша, – а здесь хорошо!

Ветер расталкивает тучи, в просветы протискивается недовольное солнце. Миша звонит в колокол – обед. Вода в реке спала, обнажив дно. В столовке нас мало. Часть народа еще с утра отправилась в поселок, часть – на водопады. Экономистка в коротком розовом халате подсаживается к Советскому:

– Скажите, Валера, когда будет хорошая погода?

– Откуда я знаю, – Валера угрюм сегодня.

– Как! – она широко распахивает глаза, хлопает накрашенными ресницами, – вы же директор!

– Но я не господь бог, – довольно грубо обрывает ее Советский.

Она встряхивает обесцвеченными волосами, ложится грудью на стол и говорит с придыханием:

– Как жаль!

Валера вскакивает и уходит.

На пустом пляже стоят девочка и старушка. Девочка ждет старшую сестру из поселка, бабушка – внучку с водопадов. Шторм разбил и вышвырнул на берег плот, построенный одиноким москвичом, тем самым, которого никак не поделят медсестра и экономистка. Притихшее море лениво лижет обломки.

К ужину народ возвращается. Старушка пытается журить внучку, у нее не получается. Она хлопочет вокруг девушки, спрашивает, не обгорела ли она, не устала ли? И – как же без обеда?

Нет только Эли, москвича и еще одной девушки. Той, которую ждет на пляже испуганная сестренка.

Густые серые сумерки сползли по склону, запутались в древесных стволах, укрыли палатки, затопили ущелье. Тихо. Мир дышит и живет помимо нас, людей. Прибежала по веткам проснувшаяся соня, нырнула в пакет, достала кусок хлеба, потащила вверх по стволу. Шуршат мыши. Глухо падают с листьев редкие тяжелые капли прошедшего дождя. Воздух пропитан морем, звуки плывут медленно и широко, вместе с сумраком, вокруг нас, сквозь нас… Помимо нас…

Где-то вскрикнул человеческий голос. Вскрикнул и сорвался, повис коротким звуком, сразу же поглощенным. И еще голоса – вверх по склону, зашевелились, нарушили.

По тропинке поднялись Женька с Андреем, с ними еще несколько ребят.

– Так, в море далеко не заплывать! – они запыхались, но тон начальственный.

– А что случилось? – я шевелю языком, как рыба… хотя, у рыб нет никакого языка… ну, хорошо, я шевелю языком, как рыба, если бы у нее был язык.

– Девочка утонула, девятнадцать лет, – загомонили разом.

– Стоп, погодите, какая девочка?

– Наша девочка! Сегодня… Высокая такая…

– Так, не тараторьте, по очереди, – остановила их Ольга. – Говорите по одному. Итак, что случилось?

– Это правда. Сегодня девочка утонула. Юлей звать… звали…

– Ничего не понимаю! – раздражение от нелепого слуха поднялось, вспучилось в моей голове и размазало такие стройные, такие медленные и большие мысли. – Глупость какая! – разозлилась я. – Кто вам сказал эту чушь?! Сегодня никто не тонул, и вообще!!!

Они растерялись.

– Да нет же. Мы не врем. Только сейчас Элю встретили. Она сказала.

– Что сказала? – вконец опешила я.

– Ну, что Юля заплыла далеко, а Эля ее спасала. Искусственное дыхание делала… Но не спасла. – Мальчишки замолчали.

– Бред, бред, – все твердила я. Но подошли другие ребята, подтвердили…

– Я все узнаю… – пообещала Ольга, потом прислушалась и сказала, – дискотеки сегодня не будет, конечно.

Они согласились, разошлись молча.

И все, словно не было ничего. Тишина и сырость, мокрые стволы сосны и кизила, ночь.

Из столовки голоса слышны, обрывки, ругаются… понятно.

Заглянули к дикарям. Странно, почему здесь всегда словно в другом месте и в другое время? Как они ухитрились притащить кусочек средней полосы? Все свое ношу с собой? Звезд здесь не видно, моря не слышно и сыро всегда. Только это субъективно, конечно.

Рассказали Саше о случившемся и поняли, что их это не касается. Совсем. Как если бы это показали по телевизору, мельком. Они нас не слушали. Боже мой! А ведь это же правильно! Ничего лишнего. Никаких посторонних раздражителей. Только то, что касается меня и моих близких. Иначе – смерть!

– Тьфу, тьфу, тьфу! Слава богу, что не с нами! Маме не говорите, а то давление, – тихонько предупредила Ленкина мать.

А смерть – вот она. Мы сидим у костерка, говорим негромко, пьем чай, а где-то в мертвецкой лежит длинное холодное тело девушки, с которой я говорила несколько часов назад. Как? Почему?

Но мне не у кого спросить об этом.

В конце концов, почему бы просто не забыть о ней?

Наша дискотека молчит. Однако у трансов к вечеру снова забухало, но не на поле, а в челауте, они так называют турбазовскую танцплощадку. Иван повел нас туда, мы и пошли толпой: я, Аня, Иван, Ленка с Лешей. Трансы здорово переоборудовали старую площадку, развесили длинные разрисованные полотнища, которые называли танцующими. Ветер трогал полотнища, они изгибались, взлетали, соединялись друг с другом, казалось, правда, танцуют…

Музыка звучала потише, видимо, аппаратура на поле была гораздо мощнее, но ее пришлось отключить из-за сырости. А может, они уже узнали о гибели девушки? Народ не танцевал, собирался кучками, сидел на ступеньках, каменных бордюрах, на краю невысокой эстрады. Здесь были почти все наши: я увидела Мишу, поварих, были ребята каратисты. Кто-то пил пиво, или вино из пластиковых стаканов, изредка люди переходили от одной группы к другой. Потом какие-то девушки принесли большие свечи в металлических подставках, расставили по кругу и зажгли их. Так мы и сидели молча, смотрели на вздрагивающие огоньки, думали, каждый о своем.

Аня все жалась к Ивану, словно искала защиты. И он обнял ее, как если бы был ее старшим братом, Аня положила ему голову на плечо и закрыла глаза. Мне захотелось уйти куда-нибудь в темноту этой сырой ночи, хоть какое-то время побыть одной, потому что не было никого рядом, кому я могла бы положить голову на плечо. Я встала и тихонько ушла.

Пробралась по тропинке среди зарослей на сосновую аллею и побрела к морю. Под навесом сидели какие-то люди, я подошла поближе, услышала быструю возню, чей-то смешок и шепот, потом на меня направили луч фонарика, и знакомый голос смущенно произнес:

– Маша?

Это был Женька, а с ним – одна из девчонок танцовщиц, имени которой я не запомнила.

– Ты чего бродишь одна? – Женька старался придать своему голосу большую уверенность, но у него плохо получалось.

– Да так… – неопределенно ответила я. Махнула рукой и круто развернувшись, побежала обратно на базу, поскорее закрыться в комнате и выплакаться, потому что мне хотелось немедленно зареветь, как в детстве, когда подступала обида, непонятная и необъяснимая. Но там, в детстве, прибегали мама или бабушка, уговаривали, объясняли, все расставляли по своим местам, вытирали слезы, ласкали… А теперь, в эту сырую страшную ночь я оказалась совсем одна, и знала, что никто не прибежит, не успокоит и ничего не объяснит. Теперь я должна была со всем справиться сама.

И я пошла к нашему домику.

Если бы не звуки музыки со стороны соседней турбазы, могло бы показаться, что в ущелье стоит мертвая тишина. Мамы и Ольги не было. Наверное, сидели на поляне у дикарей. Почему-то мое одиночество больше не тяготило и не пугало меня, оно мне стало нравиться. Я бросилась на свою кровать и расплакалась, разревелась, заглушая рыдания подушкой. Мне все мерещилась погибшая девушка, потом гогочущая огромная медсестра Эля делала ей искусственное дыхание, а одинокий москвич все просил ее о чем-то… металась экономистка, вся в розовом, она зазывно подмигивала и манила руками Женьку, а потом оказалось, что это уже и не Женька, а Иван, и Иван страстно целуется с экономисткой, а Валера осуждающе смотрит на них и говорит: «не нравится, отдаю деньги и – вперед!»

Я не заметила, когда уснула.

День шестой

Кто-то тряс меня за плечо, я открыла глаза и с трудом поняла, где нахожусь. Надо мной склонилась Ольга.

– Вставай, кажется, мы проспали завтрак.

Аня терла глаза, сидя на своей кровати.

– Ты куда вчера пропала? – шепотом спросила она.

– Сюда, – ответила я.

– Хоть бы предупредила, – она надула губы. – Мы с Ваней все ущелье обшарили. Я не знала, что и думать. Прихожу, а ты спишь без задних ног!

– Извини, не подумала, – мне не хотелось говорить с кем бы то ни было.

– Девочки! Подъем! – крикнула мама, заглядывая в комнату.

– Мы идем! – с досадой ответила я.

Ввалились в столовку, опухшие от сна. На столах стаканы с темной жидкостью. «Вино» – понимаю.

– Проспали? – елейным голосом спросила одна из поварих.

– Не пойму, что с будильником, – оправдывается Ольга.

Я ошарашено смотрю по сторонам.

Поварихи сидят за столом тесной кучкой, с ними экономистка Валя. Они говорят тихо. Разговор очень важный. Мы топчемся на месте, не решаясь присесть, потому что чувствуем себя помехой этому важному разговору.

Одна из женщин все-таки поднимается со своего места:

– Вот, помяните, – она подает нам стаканы с вином. – Могу бутерброды сделать, каша кончилась…

Они смотрят на нас с осуждением.

– Девочки, что все-таки случилось? – видимо, на мамином лице написано действительное и полное неведение. Женщины немного оживляются.

– Ой, да сами толком не знаем, – с досадой говорит одна. Другая ставит перед нами тарелку с колбасой, пачку масла, хлеб и печенье.

– Кофе, чай, наливайте…

– Спасибо, – мы робко усаживаемся.

– А вы что, правда вчера ничего не слышали? – спрашивают женщины.

– Мальчишки болтали… Но, неужели правда?

– Да, утонула…

– Как?!

– Элька сказала, что пыталась ее спасти.

– Ох, уж эта Эля!

– Послушайте, мы видели, как, сестренка этой девушки мечется по берегу. Это перед ужином было… – вспомнила Аня.

– Ну да. Собрались от скуки, пошли в поселок. Сигареты, фрукты, то да се… Зашли в кафе, выпили водки. Потом девчонки вроде на рынок пошли, а Эля с москвичом и Юлей пить остались…

– У Эльки глотка луженая, сколько ни влей – все ничего, особенно на халяву.

– Так что, эта девушка пьяная поплыла, что ли? – спросила я.

– Да неизвестно, – ответила повариха, – разве от Эльки добьешься чего! Только, говорят, Юльку мужики вытащили, когда ее уже к берегу прибило. Одетую…

– Так кому тогда Эля искусственное дыхание делала? – удивилась Ольга.

– А хрен ее знает!

– И, главное, – быстро заговорила другая, – девчонки-то за Юлей в кафе вернулись. Только Юльки в кафе не было, сумка под стулом стояла. Москвич совсем пьяный и эта – сказала «идите, мы сами дойдем». Они спросили, где Юля. Элька ответила, что пошла в туалет…

– Так, может, ее действительно УЖЕ не было?! – ахнула я.

– Может, и не было. Только кто же знал, – повариха вздохнула, – Элька нам говорила, что у нее с москвичом несерьезно, и она его на бабки крутит, чтоб он ее поил, значит…

– Да Юлька-то ей зачем понадобилась! Ну и пила бы со своим москвичом!

– Дожди, народ пьет со скуки, – предположила мама. И тут же осеклась, поняла, что сморозила глупость.

– Господи, что теперь Валере будет! – повариха схватилась ладонями за щеки.

– Ничего не будет, – сказала мама. – Несчастный случай произошел не по его вине и не на его территории.

– Юлька сколько раз ночью пьяная плавала, – неожиданно объявила экономистка Валя. – Да. И я с ней плавала. Мы далеко заплывали. Она вообще – спортсменка!

Теперь все мы смотрели на нее.

– Слава богу, что не у нас! – прошептала повариха.

– Валера как?

– Переживает. Вчера телеграмму родителям дал, в морг ездил… Ой…

– Главное, – снова заговорила женщина, – семья у Юльки бедная. Они только на ее зарплату жили. Она сварщицей работала.

– Надо деньги собрать, – предложила Валя. – Только жадные все, не допросишься.

– В обед объявить, – предложила мама.

– Точно! И пусть только попробуют отказаться!

На обеде над столами висит напряженная тишина. Только бухает трансовая музыка. Но к ней, кажется, все уже привыкли, воспринимают как звуковой фон.

После обеда Валентина со строгим лицом важно пересчитывала собранные деньги. Она доставала смятые купюры из полиэтиленового пакета и складывала в аккуратную пачку. Поварихи вытягивали шеи, стараясь вычислить сумму.

Валентина скорбно покачивала головой и молчала.

– Ну, сколько там? – не выдержала одна из них.

– Мало, трех тысяч не набирается.

– Хоть так…

– Жлобы, пропивают больше! По десять рублей положили, и словно облагодетельствовали.

– Может, денег нет, – предположила Аня.

– Ладно, не защищай! – отмахнулась Валентина.

Мы и не защищали. Дело в том, что Ольга попыталась выпросить денег у дикарей. Но попытка не увенчалась успехом. Сейчас нам было стыдно, мы боялись, что нас спросят об этих деньгах. Но никто не спросил.

Аня тянет меня идти к Ивану, вот еще пытка! Я пытаюсь отговориться, но она не отстает.

– Иди сама, я-то тебе зачем!

Аня краснеет:

– Ты же прекрасно понимаешь, что я не могу идти одна. – Оправдывается она.

Приходится тащиться за ней вверх, по знакомой тропинке и ругать себя последними словами.

Поднявшись, мы увидели наглухо застегнутую мокрую палатку, сырое кострище и никаких признаков хозяина.

– Как же так, – растерялась Аня.

– А вот так, надоело ему играть в детский сад, ушел человек по своим делам. Может, в поселок, может, на дольмены…

– А мы?

– Господи! Да увидишь ты своего Ваньку, к вечеру вернется. Вещи-то его здесь. – Я злюсь. Сама знаю, что не права, и Аня, в общем, ни при чем, но все равно я злюсь, на себя.

День седьмой

Туча повисла над морем: тяжелая, лилово-серая, взбаламученная, словно грязные комья войлока. Она тянула к воде длинные синюшные щупальца и ворчала далеким громом.

Советский прибыл рано утром и тревожно бегал по берегу. Вместо белых штанов – зеленый водолазный костюм с черными вставками. Он стал похож на экзотического ящера, только что сбросившего хвост. Дождь то принимался сыпать торопливо, то затихал. И тогда все замирало, даже море, странно притихшее, серое, как-то робко шевелило гальку на пляже.

Мы миновали влажный, по-особенному просторный берег, перешли пересохшее русло речки. В столовой народу было немного. Поварихи испуганно смотрели на тучу.

– Доброе утро…

– Ой, доброе, – они явно досадовали.

– Как вы думаете, это ураган? – глупее я ничего не придумала.

– Откуда я знаю! – в сердцах бросила одна из женщин.

– Но вы же боитесь. Я вижу. То есть вы можете предположить, чем все это чревато, – не унималась я.

– Да чем угодно! Может просто пронести и все. А может… Все что угодно может!

– Понятно… – Ничего мне не было понятно. Хотелось узнать у старожилов о погоде, но старожилы прогнозы делать не рисковали.

Во время завтрака снова пошел дождь. Но теперь он окреп, лил тугими, частыми струями, потом вода хлынула без удержу, как будто в небесном водоеме вывалилось дно. Женька и Андрей предложили Ольге проверить дикарей. Мы остались под навесом, слушали и смотрели, как дождь превращается в ливень, как скапливается вода и заливает землю, как она собирается в лужи, и лужи вскипают и пузырятся, подбираются к ногам, окружают столовскую печь…

– Как настроение? – крикнул мокрый Советский, забегая под навес.

– Нормально, – ответила мама. – Как ты?

– Устал. – Он попросил себе стакан чая.

Я опередила Мишу, налила сама.

– Есть не хочешь?

– Какой там, – он отмахнулся.

– Может, тебе валерьяночки накапать? У меня есть.

– Не, спасибо… уже накапали. Слушай, у тебя, случайно нет медицинского образования?

– Нет.

– Жалко. Я подумал: уколы делаешь, в лекарствах разбираешься… Вдруг есть. Мне медсестра нужна.

– А Эля?

– Я ее выгнал. Дал зарплату и пожелал всего хорошего. Сегодня. Всех отправил: родителей и сестру Юли с телом…

– Они приезжали?

– Да.

– И как?

– Веселого мало. Чем мог, помог. У нас, сама знаешь: кому горе, а кому – куш сорвать… Вся эта бюрократия… Уф-ф!

– Деньги успели передать?

– Деньги? Да, Иван принес. Я им еще пятнадцать тысяч от себя дал.

– Администрация как-нибудь поучаствовала?

– Что? Не смеши меня! Они ж только брать приучены.

Так вот куда исчез Иван. Оказывается, он ходил в поселок, передавал Валере деньги, собранные для семьи погибшей девушки. Но куда он потом девался?

– Ты у ребят на островке был? – спросила мама.

– Был. Да вот, пацаны бегут, оттуда.

Женька и Андрей быстро прыгнули под навес.

– Как там?

– Пока нормально, – ответил Валера. – Но я предупредил: если будет заливать, чтоб хватали вещи и бежали на склон. – Распорядился и нырнул в ливень.

По руслу хлынула вода. Бурые потоки слились, объединились, и помчалась грозная горная река. Она кинулась в ворчащее море, схватилась с ним, и воды встали на дыбы, как два борца, сжимающие друг друга в мощном захвате. Море взревело гневно, но река не отступила, ее мутные воды замутили грязью прибрежные волны, и все кипело, кипело…

Повариха с застывшим лицом смотрела на ливневую стену.

– Ой, мамочка, мама, – шептали ее губы.

Ребята решили проверить, можно ли перейти реку вброд, но их вернули с руганью.

– Вы думаете, переходить реку опасно? – невинно поинтересовалась я.

– Опасно?! – поварихи возмущенно посмотрели на меня. – Да пожалуйста! Переходите! Только если вас собьет с ног несущимся бревном… – Они фыркнули почти в унисон, дав мне понять, что вопрос мой настолько глуп, что даже не заслуживает полного ответа.

– Нет, нет, конечно. Я просто так спросила. Я же не дурочка…

Мы с Аней накрылись зонтом и пошли к реке. На другом берегу стояли дикари и Ольга с ними. Они что-то кричали и махали руками, но слышно не было: потоки жидкой грязи, проносящиеся с ревом, шум ливня и рев моря заглушали их голоса. Я видела, что вода в реке поднимается, с моей стороны небольшой обрыв еще мог ее сдержать в русле, но островок с вигвамом был в большей опасности, и я не знала, сколько он еще сможет держать прибывающую реку.

Неожиданным рывком возник ветер, он разорвал тучу, отбросил ее в море, расчистил небо над ущельем. Дождь прекратился резко, словно его выключили. Вода в реке, дойдя до самой последней, критической отметки, все еще оставалась грозным горным потоком, но уровень ее установился. И, хотя мы оставались отрезанными от остальной базы, ощущение опасности отступило. Народ высыпал на берег, поглазеть на разыгравшуюся стихию. Кто посмелее, закатывали штаны, пытались войти в реку, держались за руки, кричали. Вода еще была сильной, еще сбивала с ног, еще могла протащить в море, но она уже устала. Она спадала, успокаивалась, разбивалась на потоки, и только у самого моря, впадая в узкое глубокое жерло, ею же промытое, еще ярилась, толкая штормовую волну.

– Вы не знаете, как отсюда уехать? – спросила Валя экономистка. Она возвращалась с берега, остановилась возле нас и с тоскливой обреченностью принялась швырять гальку в ревущую реку.

– Так же, как и приехали. – Я пожала плечами. – Автобус от Криницы идет в шесть утра – это прямой. Но можно и на перекладных…

– Как надоело все-е!

– Разве так плохо? – спросила участливо.

– А что тут делать? – ее голос стал злым. – Погоды – никакой; общество, – она усмехнулась, глянув на меня, – никакое. – Повернулась и продолжила с вызовом: – а вам что, нравится?

Я засмеялась:

– Очень!

– Ну, мне Вас не понять…

И в этот момент в мутном ревущем потоке пронеслась, кружась в водоворотах, резиновая лодка. В лодке полулежала абсолютно голая девчонка из трансеров, она восхищенно визжала, так что ее слышно было на все ущелье. Река презрительно выплюнула утлую лодчонку в озверевшее море, ее завертело, стало бросать на гигантских волнах, но на счастье девчонки, не перевернуло. И счастливая экстремалка продолжала радостно вопить, приковывая к себе восхищенно испуганные взгляды собравшихся на обоих берегах речки туристов.

Кто-то ахал, кто-то кричал испуганно, кто-то поспешно снимал на видео и фотографировал рискованный сплав. Но следом за пионеркой сразу несколько надувных лодок с голыми орущими парнями и девчонками низверглись в море без малейшего для себя ущерба.

– Вот это да! – завистливо прошептал Женька у меня за спиной. Наверное, если бы не строгий дядя Валера, он бы тоже так лихо и бесстрашно сплавился бы по бурной горной речке, так же барахтался бы сейчас в море, помогая орущим голым девчонкам выбраться на берег.

– Маш, ты обиделась на меня? – тихо спросил Женька.

Аня удивленно посмотрела на него, потом на меня. Я пожала плечами:

– За что?

Он смущенно улыбнулся:

– Ну, за вчерашнее…

– Что еще случилось? – нахмурилась Аня.

Я улыбнулась:

– Что ты, Жень, мне и в голову не пришло.

– Честно?

– Конечно.

На том берегу неожиданно возник Иван, он махал нам обеими руками и что-то кричал. Мы махали ему в ответ. Анька подпрыгивала, складывала ладошки рупором:

– Как ты?!

– Отлично! – донеслось до нас.

– Ну, все, теперь все будет хорошо, – почему-то пообещал Женька. – Дискотека сегодня, – напомнил он, – приходите.

* * *

Одинокий москвич, всеми покинутый, бродил по ущелью и бесконечно набирал Элин номер на мобильнике:

– Эля-ля-ля-я…Э-ля…ля…

Поварихи шептались:

– Это он хочет на сорок дней к Юльке поехать…

– Совесть мучает?

– Да какая совесть! Элька его мучает, никак забыть не может…

– Еще бы! Такая баба!

– Он, небось, и не видал таких…

– Откуда…

* * *

Поляна у вигвама заполнялась. Прибыли в самый шторм: Сашина бывшая сокурсница с маленьким сыном, ее подруга, потом пришли совершенно вымокшие под ливнем муж с женой, какие-то Сашины родственники и, напоследок, приехал Сашин брат с семьей (и снова младенец, теперь уже грудной!). Этот самый брат оказался священником.

Когда Советский увидел, как разгружают лодку с младенцем, двумя молоденькими женщинами и Сашиным сынишкой, то совсем ошалел. Лодка билась в высокой волне, огромный отец Михаил стоял на носу во весь рост с развевающейся бородой, похожий на былинного русского богатыря, и руководил разгрузкой. Валера застыл на берегу, пригвожденный к месту совершенно диким зрелищем.

– Он что, действительно поп? – Валера, округлив глаза, ждал ответа.

– Да, – просто ответил Саша.

– А я думал, мужик из бывших хиппи, или еще что-нибудь, – Советский покачал головой. – Не, а ты что, правда веришь? – он никак не мог успокоится.

– Верую…

– Ну, этого я совсем не понимаю… Дурят людям голову… Первые брехуны и есть!

– Миша настоящий священник, правильный. На своем месте человек, понимаешь?

Тебе видней, – задумчиво произнес он.

Разгон фестиваля. И день восьмой

С утра небо расчистилось, ветер принялся за сушку ущелья. Море, хоть и не успокоилось, но все-таки не казалось уже таким грозным и взбаламученным, как вчера. Музыкальная установка трансов радостно забухала и это были первые звуки, которые я услышала. Точнее, именно они и разбудили меня.

Посмотрела на часы: о нет, еще только шесть часов утра! Что они там, с ума все посходили?! Я с завистью посмотрела на Аньку, она дрыхла без задних ног. Легли-то мы не раньше трех… Вспомнила вчерашний вечер и ночь. После дискотеки мы сидели у куреня, гадали, какой будет день.

Женька утверждал, что шторм закончится и дождя больше не будет.

– Здесь всегда так, штормит только три дня, завтра будет отличная погода, – говорил он.

Та девчонка танцовщица так и льнула к нему, не стесняясь нас. Они все время обнимались, правда иногда Женька бросал взгляды в мою сторону, но сразу же отводил глаза. Андрей тихо ворковал со своей подружкой. Аня делала вид, что сердится на Ивана.

– Почему ты пропал, никого не предупредив, – твердила она.

– Ты же знаешь, я помогал Валере, – ответил Иван.

– Ты мог позвонить.

– Я же номера не знаю, – засмеялся он.

– Так запиши, – настаивала Аня.

– Хорошо…

– А где ты ночевал? – спросила она.

Тут все засмеялись, и ребята начали подшучивать над ней:

– Семейная сцена!

– Ванек, поздравляем, когда свадьба?

– Знаешь, что бывает за растление несовершеннолетних?

– Прекратите, да прекратите же! – кричала Аня. – Я же просто так спросила, мы переживали…

– Кто это – мы? – удивился Женька, – это ты к себе во множественном числе обращаешься?

Я поняла, что сейчас Анька расплачется, потому что она совсем не понимает шуток, это ее главная проблема. Но об этом кроме меня никто не знал. Иван только посмеивался и поглядывал на Аню.

– Ну что, невеста, поедешь со мной в Китай?

Анька совсем растерялась и произнесла:

– Мне же надо еще школу закончить…

Чем вызвала новый взрыв смеха и всяких шуточек. Наверное, кончилось бы все плохо, но появился Леша и начал убеждать нас идти на поляну к дикарям, потому что Ленка там одна скучает, а сюда ее не пускает отец.

Но на поляну никто не хотел идти. Леша расстроился и начал придираться:

– Че вы тут примерзли, у своего куреня? Ловите момент! Девчонок вокруг – тьма тьмущая! Хотя, не мне вас учить, у вас ведь в каждом заезде по невесте, а то и по две! – он кивнул на меня и подмигнул Женьке.

Тот неожиданно покраснел.

– Маш, ты не обижайся на Женьку, – теперь Леша переключился на меня, – ему дядя не разрешил с вами связываться, потому что уважает мамашу твою и тетку. Так что… – Леша развел руками.

– Леш, ты что плетешь? – перебил его Иван.

– Он нарывается, – угрюмо бросил Женька.

– Ты еще скажи, что это неправда, – высокомерно парировал Леша.

– Неправда! – крикнул Женька.

– А утром тогда что тебе Валера говорил, а? – не отставал Леша.

– Не твое дело! – Женька вскочил, стряхнув с себя девчонку.

Иван тоже встал, перешагнул через скамейку, аккуратно сгреб Лешу за шиворот и увел его, извивающегося, от куреня. Женька шагнул было следом, но Андрей остановил его.

– Не суйся, разберутся.

Женька сел за стол, обхватил голову руками и замер. Девчонка хотела погладить его по голове, но он стряхнул с себя ее руку. Она обиделась, встала и ушла, не сказав ни слова. Андрей и ее подружка, переглянувшись, бросились следом.

Мы с Анькой сидели, как прибитые. Вернулся Иван, он улыбался как ни в чем не бывало.

– Ну, что? Может, пойдем куда-нибудь, или здесь будем сидеть? – спросил он весело.

– Я хочу домой, – пискнула Аня.

Женька поднял голову:

– Маш, можно поговорить с тобой?

Я кивнула:

– Иван, проводи Аню, пожалуйста, – попросила я.

Ну вот, а потом мы остались с Женькой одни. Он сначала мямлил что-то, про какие-то курортные романы, про то, как каждые десять дней приезжают и уезжают классные девчонки, которые приезжают отдохнуть, им хочется легких отношений и все такое…

Он, мол, всегда готов к таким отношениям, когда нет никаких претензий друг к другу…

– Жень, я никак не пойму, за что ты извиняешься? – спросила я.

– Ну, Лешка, он же правду сказал, дядька нас действительно предупредил, чтоб мы с вами поосторожнее себя вели. Мол, девочки хорошие… Я же понимаю! – громко сказал он, ты классная, лучше всех, с тобой нельзя так – на десять дней. Ты дистанцию держишь, не то что…

– Жень, я тебе еще на реке тогда говорила, что не обижаюсь на тебя, не за что обижаться, – еще раз сказала я.

Женька улыбнулся, но улыбка у него вышла грустная.

– Я почти влюбился в тебя, – признался он.

– Почти не бывает…

– Бывает, как видишь.

Потом он проводил меня и у самого крыльца, наклонившись, поцеловал в щеку.

Я вошла в темную комнату, Анька уже спала. Значит, Иван, проводив ее, сразу ушел. Я думала, что не смогу уснуть, но провалилась в сон мгновенно, едва коснувшись головой подушки.

А теперь – шесть утра, я лежу на спине, рассматриваю потолок и не знаю, что делать. Завтрак в десять. У меня еще уйма времени. В конце концов, можно подремать где-нибудь на берегу. Я встала, натянула купальник, взяла полотенце и отправилась к морю.

На пляже спали, завернувшись в спальники измученные трансы, я решила отойти подальше, туда, где никого не было. Добрела до драконьей пасти, но и здесь лежала чья-то одежда. Хотела, было, пройти мимо, но с моря донесся до меня чей-то крик, я всмотрелась – одинокий пловец махал мне рукой, и я расслышала свое имя.

Иван! Ну, конечно, это он устроил заплыв с утра пораньше. Море улеглось, только чуть рябило, весь берег был усеян выброшенными штормом водорослями, они резко пахли йодом и пружинили под ногами. Теперь я узнала одежду Ивана, – конечно, это же его черная футболка с иероглифом и широкие полотняные брюки, в таких никто больше не ходит. И шляпа его остроконечная, из какой-то там особенной соломки, а в шляпе… Я протянула руку и достала из шляпы тяжелый серебряный диск на толстой цепочке. Мне давно хотелось рассмотреть, что на нем изображено. Но рисунок был очень сложным и потому непонятным. И все равно – красиво! Медальон вернулся на место.

Я опустилась на камень, уже прогретый солнцем, смотрела, как мелькает в море голова Ивана, и ни о чем не думала.

– Доброе утро! – крикнул он, подплыв поближе.

– Привет!

Он стоял по пояс в воде и смотрел на меня из-под ладони.

– Маш, ты не могла бы отвернуться?

И тут я поняла, что он купается без ничего, ему надо выйти, а я сижу. Тогда я поспешно отвернулась. Присушивалась к звукам: вот, шлепки его босых ног, шуршание одежды…

– Можно.

Повернулась, увидела его смеющиеся глаза и тоже засмеялась.

– Маш, ты такая красивая! – неожиданно сказал Иван. – Красивая и гордая девушка, оставайся такой всегда.

– Я? А как же Аня? – Вечно я что-нибудь не то говорю!

– Аня? Аня тоже красивая, – сказал Иван, – весь мир прекрасен, – громко запел он, высоко подняв руки, а потом, не дав мне опомниться, подхватил меня с камня, поднял, закружил, так что скалы и море слились в сплошной сине-серый узор, состоящий из размытых линий.

Когда я почувствовала, что стою на твердой поверхности, меня словно заштормило, и я ухватилась за руку Ивана, чтоб не упасть.

– Надо тренировать вестибулярный аппарат, – смеясь, сказал он.

– Постараюсь…

– Ты в море-то пойдешь? – спросил Иван.

– Да, я хотела искупаться.

– Ну, давай, я подожду, – он уселся на мой камень.

Ах, какая восхитительная вода! Когда я, проплыв немного, нырнула, море обняло меня всю, смыло вялость, оставшуюся после бессонной ночи, мягко толкнуло наверх, к солнцу и воздуху.

– Ты доброе, – шепнула я и поцеловала соленую воду.

– Купальник интересный, – сказал Иван, когда я выбралась на сушу, и он принялся вытирать меня полотенцем. – Только колючий.

– Ольга сделала, – призналась я, – это ракушки.

– Здорово.

– Иван, почему ты назвал меня гордой?

– Разве это плохо?

– Нет, наверное, не знаю… Но, почему?

– Я ждал тебя вчера, – признался Иван.

– Подслушивал?! – ахнула я.

– Нет, не волнуйся, я ничего не слышал. Но я понял, что ты все правильно сделала. Только я вот что тебе хочу добавить, чтоб уж совсем расставить все точки над и: Валера действительно говорил с Женькой, но он просил его присматривать за вами, чтобы кто-нибудь не обидел, – сказал Иван.

– А ты? – я прищурилась, вглядываясь в его лицо.

– А я присматриваю за всеми вами.

– Поэтому мама не ругает меня за ночные прогулки? Она знает?

– В общем, да.

– Заговор! – я расстроилась. Так хорошо началось утро, и так плохо заканчивается.

– Ну-ну, не злись, – Иван взял мое лицо в ладони, приподнял, склонился и коснулся губами кончика носа. Я невольно прикрыла глаза, ожидая поцелуя. Но он уже отступил от меня, отстранился.

– Пойдем к сторожу на причал оладушки есть? – предложил Иван.

Я опустила голову и тихо ответила:

– Пойдем…

Он нахлобучил на меня свою шляпу и сказал, что я вылитая китаянка. Тогда я растянула глаза к вискам и отвесила шутливый поклон.

По пляжу нам навстречу шел Леша с окольцованной девушкой, они держались за руки и оживленно болтали. Поравнявшись с нами, Леша гордо заявил:

– Сейчас купался без плавок, это очень эстетично!

Я фыркнула, подавившись смехом.

– Крутая у тебя шляпа, – сказал Леша, – а мне растаманы шапку подарили.

На голове у него красовалась круглая вышитая шапочка. Мы сказали, что очень рады за него.

На причале нас встретил сердитый сторож, он чинил сеть и ругался на несмолкающую «долбежку». Узнав, что мы хотим оладьей, дед бросил свое занятие, быстренько замесил тесто, поставил сковородку на плиту, и очень скоро мы, обжигаясь, ели чудесные золотистые оладушки, сдобренные медом и сгущенкой. Сторож напоил нас чаем и звал еще приходить «на рыбку».

Чувствовала ли я себя предательницей по отношению к Ане? Не знаю. Скорее всего, я просто на время забыла о ее существовании. И вспомнила, только когда увидела в столовке, куда мы с Иваном заявились сытые после оладушков и мокрые после купания. Народ ел вяло. У всех были заспанные и злые лица.

– Когда же это кончится! – раздавалось время от времени из-за столов.

Мама, увидев нас, только головой покачала. Зато у Аньки было такое лицо, что мне хотелось тут же провалится сквозь землю. Одна Ольга вела себя, как ни в чем не бывало. Хотя Ивана тоже трудно было смутить, он присел рядом с моей мамой, поздоровался, рассказал, какая чудесная нынче водичка и всячески рекомендовал искупаться.

А потом музыка неожиданно смолкла, словно и не было, над ущельем повисла нереальная, давно забытая тишина. Люди бросили завтракать и недоуменно смотрели друг на друга.

Валера влетел под навес с совершенно безумным лицом, он был в плавках, купался, наверное.

К нему бросились сестры поварихи:

– Что, что?

– Так, в домик, бегом, одежду мне!

Люди зашевелились, зашептались:

– Что, что… что случилось?

– Пограничники прибыли и администрация края, – быстро объяснил директор.

Мы переглянулись и, мгновенно забыв о наших разногласиях, выбрались из-за стола, незаметно проскользнули на берег и заняли наблюдательный пункт – бревно, лежащее под дубом. Мы сидели тесно прижавшись к Ивану и напряженно смотрели и слушали.

Официальные лица рассыпались по пляжу. Белый катер с государственным флажком гордо покачивался у пристани. Но, то ли место такое, то ли форма эта курортная – черные брюки, белые рубахи с коротким рукавом, – в общем, грозности никакой не исходило от представителей власти, не смотря на погоны и кожаные папки. Угроза исходила от других – автоматчиков в пятнистой форме, сопровождавших представителей власти.

Директор сопровождал начальство по берегу, где оно, начальство, распоряжалось:

– Что это у тебя? Бревна какие-то, мусор…

– Не успел, – оправдывался Свицкий.

– Как это – не успел? А когда же ты успеешь, осенью? Пляж надо привести в порядок! И лучше это делать заранее!

– Руки никак не дойдут…

Пока один отчитывал Советского, другие с любопытством и некоторой оторопью рассматривали голых растаманов, раскинувшихся на гальке, бар, шашлычную, и эту надпись на доске «кальянная»…

– Что у вас тут происходит!? – представитель власти побагровел и уставился на Валеру.

– Это не у меня, – выдохнул он.

– А у кого? Что за безобразие в пограничной зоне!

– Фестиваль, – развел руками Советский.

– Какой фестиваль!? – Взревел главный представитель.

– Ну, этот, – директор явно растерялся, – фестиваль транс-музыки…

– Чего?! Какой еще транс? Мне только трансвеститов тут не хватало!

– Они не трансвеститы, – попытался объяснить Валера, – они музыку слушают трансцендентальную…

– Это все равно! – отрезал главный представитель.

Тут к ним подбежал сухощавый взволнованный человечек без формы и начал что-то поспешно объяснять разъяренному представителю. Он то и дело махал рукой в сторону второй турбазы, куда уже ушли другие официальные лица и часть автоматчиков.

Трое мужчин, сопровождаемые вооруженными людьми с непроницаемыми лицами, медленно двинулась по сосновой аллее.

Идти за ними было как-то неудобно, поэтому мы рванули в обход, через вигвам. Вскоре мы выскочили прямо на поле, там разгорелся нешуточный скандал между администрацией и устроителями фестиваля. Мы встали за деревьями, чтоб не бросаться в глаза.

Группа мужчин отчаянно жестикулировала, до нас доносились обрывки фраз, понять суть конфликта было трудно, но любопытство распирало нас, меня уж точно, и мы продолжали прислушиваться:

– где разрешение…

– …документы…

– … филькина грамота!

– Кто позволил?! – раздался громовой раскат главного.

Я посмотрела на Ивана, он был серьезен. Анька, как и я, недоумевала. Я тронула Ивана за руку:

– О чем это они, а?

Иван прижал палец к губам. Я замолчала и снова уставилась на ругающихся мужчин. Представители власти требовали какое-то разрешение и негодовали, говорили о нарушении санитарных норм и еще о чем-то непонятном. Автоматчики стояли кольцом.

Потом события стали развиваться стремительно и абсолютно непредсказуемо. На поле со стороны турбазы вышел парень, он пританцовывал, громко подпевал сам себе и размахивал чашкой на цепочке – именно такие крутили огненные люди в своем шоу. Парень явно был под кайфом. Он начал кружить по полю, размахивая чашкой, из нее сыпались искры и падали на сухую стерню.

Мужчины замолчали и уставились на танцующего. Он, увлекшись, приблизился к одному из пограничников и стал приставать к нему. Пограничник слегка оттолкнул парня, тот покачнулся, обиделся и стал уже открыто задираться. Толстый мужик, кажется, он был главным устроителем фестиваля, бросился урезонивать своего участника. Откуда ни возьмись, набежали еще трансы, у одного из них было ведро. Вряд ли они были вменяемы, потому что сразу же бросились на защиту парня с чашкой, а тот, с ведром, выплеснул содержимое прямо на землю. Там, наверное, было что-то горючее, потому что искры из горящей чашки мгновенно подожгли сухую траву, и по полю побежали языки огня. Пограничники быстро забрали ведро и опасную чашку у трансов и погнали их с поля. Валера с худощавым мужчиной бросились тушить огонь, автоматчики пришли им на помощь. Прибежали сторож с инструктором, подоспели охранники с турбазы. Иван кинулся в общую кучу и довольно умело принялся тушить огонь. Выгорело четверть поля, дальше огонь не пустили, принесли лопаты, быстро окопали, забросали землей, забили.

Официальные лица, ругаясь на чем свет стоит, пошли на турбазу к трансам, проводить дальше инспекционную проверку.

Мы с Анькой ждали возвращения Ивана. Он пришел с черными от копоти руками, его знаменитые полотняные штаны прогорели в нескольких местах и тоже стали черными.

Валера побежал следом за комиссией. Охранники, передохнув, побрели следом. Остались только сторож и инструктор. Они стояли на краю выжженной проплешины и тоскливо рассматривали еще дымившуюся землю.

– Все, представление окончено, – сказал Иван устало, – идем отсюда. Он развернул нас, и мы все вместе направились к реке, где Иван вымыл руки и лицо.

– Вань, – робко попросила Анька, – что случилось-то, а?

Он вздохнул:

– Как я и предполагал, вся эта затея с фестивалем была абсолютно левая, – сказал он. – Видели того мужичка худенького?

– Да.

– Так вот, он и есть директор организации, которой принадлежит верхняя турбаза. Весной к нему обратился тот, толстый, и сказал, что хочет взять турбазу в аренду, но денег у него не было, взамен он пообещал сделать ремонт. На самом деле, никакого ремонта он, конечно, не сделал, хотя и тусовался здесь со своими ребятами месяца два. За это время он подготовил очень простую аферу: в Интернете появилось объявление о фестивале. Народ не ограничивали: приезжай, плати сто долларов и участвуй. Даже иностранцы повелись. Ведь на базе и шведы, и финны, и даже колумбийцы. Одни словом, мужик ничего не вложил, потому что аппаратуру привезли финны, оформление – абсолютно бесплатное, многие художники от широты души все это делали. Да еще обмен денег на спейсики…

– На эти бумажки? – переспросила Аня.

– Ну да.

Мы слушали, замерев. А Иван продолжил:

– На турбазе, рассчитанной на шестьсот человек, только зарегистрированных участников собралось полторы тысячи. Да еще неизвестно сколько дикарей. Какие уж тут санитарные нормы. Столовая не работает, туалетов не хватает, воды нет.

– Как нет? – удивилась я.

– А так, ремонт не сделали, колодец один, насос не починили.

– Откуда ты все знаешь?

Он пожал плечами:

– Наблюдал…

– И что теперь будет? – спросила Аня.

– Все что угодно. Но фестиваль кончился, это уж точно, – ответил Иван.

– Но как узнали? – удивилась я.

– Да сами же участники и заложили. Те, кто побогаче, приехав сюда, сразу поняли, что их обули. Говорят, что некоторые сбежали сразу, при этом в поселке написали заявление в милицию, мол, их здесь обманули, деньги не вернули и все прочее.

Он усмехнулся невесело:

– Да еще установка эта. Мощность у нее такая, за семь километров в поселке было слышно. Какие-то бабушки начали жаловаться, что спать не могут. Конечно, все это очень скоро дошло до властей. Причем пограничники вообще недоумевали. Вы же видели, вертолеты курсируют вдоль побережья два раза в день, а тут такой бардак!

Иван замолчал, оглядел нас с головы до ног и рассмеялся весело:

– Чего испугались? Идите, купайтесь, море сегодня – загляденье.

– А ты? – спросила Аня.

– Мне надо переодеться.

Он ушел. И побрели мы понуро на берег, непривычно пустой. Исчезла шашлычная, закрылся бар, спешно разбирали киоски с сувенирами. Трансы попрятались.

Мы нашли маму с Ольгой на их излюбленном месте, уселись рядом, рассказали о том, что увидели и узнали от Ивана.

– Я что-то такое и предполагала, – откликнулась Ольга со своего коврика. А мама сообщила, что отец позвонил и скоро приедет.

Аня промолчала о нашей утренней прогулке с Иваном, наверное, была под впечатлением последовавших событий. Я тоже предпочла не напоминать ей.

Мама с Ольгой обсуждали, как нам всем лучше расселиться, когда приедет отец. Так как у них была угловая комната, рассчитанная на троих, решено было нас с Ольгой переселить туда, а маму с отцом – в нашу.

Когда мы возвращались, катера с государственным флагом уже не было у причала.

От обеда в столовке начальство отказалось. Хотя, обычно, разные там дамы из санэпидемстанции, а так же доблестная милиция и представители местной администрации охотно кушали у Валеры. Эти уехали скоро.

Бледный директор стоял одиноко на пляже и смотрел в морскую даль.

– Высокое начальство? – поинтересовалась мама.

– Президент пребывает. Говорят, будет пролетать на вертолете вдоль побережья…

– А… Деревья подстричь, газоны выровнять? – пошутила Ольга.

– Вроде того…

– Чем им пляж не понравился? – спросила я.

– Да, видишь, я никак мусор не уберу. Бревна еще эти! – Валера со злостью пнул просоленный ствол, выброшенный еще весенними штормами.

– А сидеть на чем? – возмутилась я. – И потом – это же дрова.

Валера явно был расстроен.

– Скажу пацанам, поскидывают в море…

– Так что с фестивалем? – задала вопрос мама.

– Все. Велели убираться срочно, завтра приедут проверять.

Остаток дня мы наблюдали за грустным исходом трансов из ущелья. Они брели вереницей, нагруженные рюкзаками, уходили по берегу, кто-то оставался, ждали катера. Лодки подлетали одна за другой, грузили людей и уносились в море.

– Жалко их, – сказала Аня.

Мы с ней сидели под навесом на берегу и смотрели. К нам подошла какая-то девушка, голая, она прикрыла наготу «пенкой», чтоб нас не смущать, и спросила:

– Сколько стоит проживание на вашей турбазе?

Мы посоветовали ей обратится к директору. Но Валера никого не принимал из бывших участников фестиваля. И они уходили и уходили, до самого вечера.

Во время ужина прибежал тот сухонький – начальник верхней турбазы. Он подобострастно извинялся перед всеми и просил разрешения включить установку.

– Последний раз, – говорил он, – их там еще так много, и они очень агрессивно настроены, я боюсь, как бы не разнесли тут все. Их надо как-то отвлечь.

Люди недовольно морщились, отворачивали лица. Поварихи вздыхали. «Что ж, пусть…» – соглашались они. Директор был мрачен, но вынужден был смириться.

– Под вашу ответственность, – сказал он.

И тот, другой, конечно, кивал согласно; его усадили ужинать, он бесконечно жаловался на человеческую непорядочность, боялся, что турбазу отнимут, в то же время, опасался разъяренных трансов и ночного погрома.

Этой ночью на поле вышли все, кто был на двух турбазах. Танцевали и стар и млад, кто во что горазд. В общем, превратили транс-фестиваль в дискотеку. Явились дикари с поляны полным составом и топтались, образовав свой кружок. Леша отплясывал с Ленкой, Женька и Андрей пользовались бешеной популярностью, их окружила целая стая девушек; здесь были и поварихи, и преподаватели института искусств, даже сам директор явился, правда, был недолго. Не было видно каратистов, как потом оказалось, они устроили ночную тренировку под ритмы транс-музыки.

Мы с Аней уговаривали Ивана показать класс, как тогда, но он отказался.

– Но почему?

– Должен быть посыл, понимаете, полет души, она и заставляет взлететь тело. Без этого нет танца, а есть вот такое топтание.

Мама сказала, что они будут в столовке пить чай. С ними и Миша ушел.

На берегу снова звучали барабаны, огненный человек крутил свои чашки, создавая причудливых змей и драконов. А мы все бродили по ущелью. И когда я захотела уйти, Иван не отпустил меня, а предложил всем пойти в столовку. Анька обиделась, я видела, как она поджала губы. Вот дурочка!

Но я все-таки сбежала от них, пусть разбираются сами. Когда мы появились в столовке, там тоже собралось порядочно народу. Фотографировали пирующих енотов. Улучив момент, я потихоньку ушла спать. Честно говоря, спать мне хотелось смертельно.

День девятый

На следующий день все вышли на уборку территории. Валера выдал каждому синие пакеты. Люди бродили по пляжу, собирали мусор, ветер трепал ярко-синий полиэтилен, казалось, что вот-вот стая большущих шаров оторвется от земли и полетит, унося человеческие фигурки в пасмурное небо. Валера и оба его племянника тяжело ворочали бревна, катили их к воде, сталкивали. Море сердилось, бревна болтались у самого берега и никак не уплывали.

Мы стаскивали мусор в одну кучу, которую мальчишки должны были сжечь. Я тоже ходила с синим полиэтиленом и думала о том, что, вот, полетит президент на вертолете, а тут – мы, похожие сверху на суетливых муравьев. Трудимся не покладая лапок, услаждаем взор, так сказать… От этих мыслей мне становилось смешно и немножко противно. Словно услышала похабный анекдот.

На месте мусорной кучи теперь была черная проплешина, еще несколько таких же уродливых пятен зияли в разных местах пляжа. Стволы беспомощно болтались в прибое. Но Свицкий, кажется, был вполне доволен.

Анька дулась на меня. Как будто я была виновата в том, что Иван вчера не захотел остаться с ней. Она прилипла с утра к Ольге и не отходила от нее ни на шаг.

– Вы поссорились? – спросила мама.

– Я – нет.

– Аня хочет жить с Ольгой, – сообщила мама.

– Очень хорошо, мы будем в большой комнате, пусть Ольга переселяется к Ане.

Мама только вздохнула.

Иван не появлялся, наверное, отсыпался впервые за несколько дней. Покончив с уборкой, Аня бросила свой мешок в костер и уселась под навесом. Ей очень хотелось пойти к Ивану, но одна она не решалась, а со мной мириться не хотела.

На поле трансы разбирали аппаратуру и стаскивали ее на берег. Ждали баркас, чтобы вывезти финнов и их установку.

Прибыл баркас, а следом за ним давешний катер с начальством. Несчастный директор со второй турбазы бегал по берегу и умолял оставшихся трансов прикрыть срам. Над ним смеялись и отмахивались как от надоевшей мухи.

Комиссия с папками и в форме резво пробежала по ущелью, вернулась, брезгливо поглядывая на голых парней и девчонок, уселась в свой катер. И тут произошло еще одно событие: отплывающие финны сбросили с себя одежды и бросились в море в чем мать родила. Катер не мог отчалить, ведь вокруг были люди. На берег высыпало население обеих баз, крики и улюлюканье подстегнули неформалов, кто-то еще торопливо стаскивал с себя тряпки, в воду бросались новые люди. Директор почти плакал, начальство делало вид, что ничего не видит. С баркаса кричали, что не станут ждать, если финны немедленно не поднимутся на борт. Катеру удалось как-то вырулить на малом ходу и он торопливо смылся, как только почувствовал чистую воду.

Финны погрузились и с радостными воплями отчалили.

– Фу, – мама поморщилась, – я, конечно, не ханжа, – сказала она, – но всему есть предел.

Позвонил папа, и мы решили выйти ему на встречу. И тогда мы увидели баркас, возвращающийся на всех парах.

– Ну, что у них еще случилось? – удивилась мама.

Трансы на берегу засуетились. С баркаса что-то кричали. Упали сходни, по ним, матерясь во весь голос, сбежал мужик в капитанской фуражке. Финны галдели на по-своему. Мужика уговаривали, потом пришел какой-то парень, начал отсчитывать деньги. Мужик плюнул, схватил купюры и рванул к баркасу.

Наш директор спросил у него что-то, тот бросил отрывисто, забрался на борт и снова баркас с ревом пустился в море.

Валера подошел к нам.

– Вы представляете, – сказал он, – этот их администратор сбежал со всеми деньгами. Финнов погрузили на баркас, а денег-то у них не осталось, они же евры свои на спейсики один к одному поменяли. Капитан когда уже отплыли стал спрашивать, кто, мол, платить будет, а финны ему – уже заплачено… Ну, правильно, откуда они знают.

– Какой кошмар! – мама всплеснула руками. – Как же они теперь в свою Финляндию попадут?

– Собрали им что-то со всех оставшихся, – ответил Валера.

– Ой, нам же надо отца встречать! – спохватилась мама.

Но не успели мы выйти из бухты, как навстречу нам уже показался отец.

– Урра! – закричала я и побежала. – Пап, я соскучилась, – сказала, повиснув у него на шее.

Ну вот, потом мы пошли к нашему домику, наперебой рассказывая отцу о наших приключениях, о трансах, о фестивале, о погибшей девушке и обо всем-всем.

– Девочки, дайте дух перевести! – смеялся отец. – Я же только что приехал!

– С корабля на бал, – шутила мама.

Про Аньку я начисто забыла. Наскоро побросала свои вещи в сумку и перетащила ее в мамину комнату. Ольга спросила:

– Вы хорошо обдумали?

– Что тут думать, не я начала.

Мы говорили тихо, чтоб не слышал отец, не хватало ему в наши свары вникать.

Директор заявился, долго жал руку отцу, просил называть себя по имени.

Одни словом, после ужина они уже подружились окончательно. Валера водил отца по ущелью и называл Володей. Я увязалась за ними. Директор перестал говорить о политике, теперь его интересовал только его собственный бизнес.

– Соседнее ущелье заняли – колючая проволока и таблички. Говорят, что будет государственный объект… На мое хозяйство, знаешь сколько народу зарится? Только отвернись – сразу отберут. Нахлебники, дармоеды!

– Валер, пока нормальной дороги не будет, никто ничего у тебя не отберет – не выгодно, – заметил отец.

– Так-то оно – так, – недоверчиво качал головой Советский и вздыхал сокрушенно.

– Сам посуди: тут работать надо, а кто будет этим заниматься, кроме тебя? Так они хоть какие-то деньги с этого куска земли имеют.

Мы то и дело останавливались, отец фотографировал местные красоты, Валера продолжал вещать, а мне хотелось поскорее увести отца, чтобы показать ему енотов и поговорить.

Ночью

Ночью на поляне было много гостей: мы явились полным составом, пришли Женька с Андреем, привели было с собой девчонок. Неизменный Леша, по-моему, тут давно прописался, Иван появился, заглянул на огонек повар Миша…

– Ребята, давайте знакомиться, расскажите каждый о себе, – чинно, на правах хозяйки, распорядилась Сашина сокурсница.

И снова долгие разговоры до самого рассвета, песенки под гитару о войне, на которой никто из нас не был, бесконечный чай… Кто-то дремал, мама с Ольгой откровенно зевали. Отец заспорил было с Сашиным шефом, но на них зашикали.

Сидеть на бревне было неудобно, уйти – невежливо, я тоже должна что-то сказать, но пока до меня очередь дойдет…

И тут я заметила, что Иван действительно очень внимательно слушает каждого, даже не слушает, а вслушивается, словно ищет что-то ему одному ведомое.

– Тебе интересно? – спросила шепотом.

Он улыбнулся, глаза блеснули:

– Конечно, я люблю наблюдать за людьми.

– Ребята, потише! – строго сказала бывшая Сашина сокурсница.

Я замолчала. Аня поближе придвинулась к Ивану, положила свою руку на его. Охраняет.

– Я что-то не пойму, – возмущался Сашин шеф, – ты тут в качестве кого? – это он Мише, отцу Михаилу. – Смотрю, тут некоторые к тебе «батюшка» обращаются, вопросы разные задают…

– Игорь, перестань, – тихо попросила жена.

– Нет, почему же! Мы тут все равные были до сих пор. Давай выясним этот вопрос! – шеф распалился. – Как к тебе обращаться прикажешь?

– Как обращался, так и обращайся, – улыбнулся священник.

– А то я смотрю, некоторые за благословением подбегают!

– Игорь, я – священнослужитель, – мягко ответил отец Михаил, – но я такой же человек, как ты и все остальные. Поэтому, если ты ко мне обращаешься как к своему другу, то называй меня Мишей, но когда ко мне обращается верующий – за благословением, или еще за какой-нибудь надобностью, то говорит «Отец Михаил».

– Ну, спасибо! Значит, ко мне это не относится.

– Ну, перестань, – возмущаются женщины.

– Пусть выскажется, – священник оказался не обидчив.

– Эта бесконечная дискуссия еще дома надоела! – рассердилась жена.

– О, сколько у тебя заступников! – воскликнул шеф.

– Нам с тобой лучше поговорить отдельно, – успокоил его священник.

– Почему не при всех? Боишься?

– Ты же прекрасно знаешь, что – нет.

– У нас свобода совести, – сказала мама.

– Я атеист и горжусь этим!

– Нет более верующего человека, чем атеист, – улыбнулся священник.

То и дело в палатках начинал хныкать кто-то из младенцев, мамаши поспешно вскакивали и бежали успокаивать своих чад. Бездетная незамужняя женщина монотонно и долго говорила о своем эгоизме, жадности и неумении любить.

– Мне даже куска мыла жаль… Вот, попросит кто-нибудь, я дам, но мне мучительно жаль будет… Или не дам, отговорюсь как-нибудь… Я и друзей своих стараюсь не знакомить друг с другом, ревную. Вдруг, они полюбят друг друга, и от этого меня меньше любить станут! О ребенке я даже думать боюсь; ведь это что получается: я от себя должна оторвать, и все ему? Нет, я не готова к такому самопожертвованию! – она тихо посмеивается, разглядывая тех, кто остался у затухающего костра, – вы теперь будете плохо думать обо мне. Но мне это все равно, если честно. Потому что я хотела высказаться. То есть мне не важно ваше мнение. Мне важно, что вы есть, и что вы такие все вежливые, потому что сидите и слушаете…

Как же они могут вот так бесконечно переливать из пустого в порожнее? И почему мама и отец сидят в страшно неудобных позах, на жестких бревнах и не уходят? Ведь они не такие!

А какие?

И почему Ивану интересно? Что он такое наблюдает?

Да, надо было раньше уйти.

Теперь уже совсем рассвело.

Было прозрачное утро. Вода в реке – как жидкое стекло. Звенящая тишина, пронизанная солнцем. Бреду по щиколотку вверх по течению, вода перебирает красные водоросли, медленно стекает с низких каменных порогов. Я чувствую разлитую в мире любовь, как эту реку, от холода воды немеют ноги, но уйти, лишиться этого невозможно, потому что мир принял меня, я стала его частью, как и он стал частью меня. Это так просто – стать с миром единым целым.

Мама с отцом идут за мной следом, говорят о чем-то тихонько. Я останавливаюсь, жду их.

– Ну, как тебе отдыхаеться, дочь? – спрашивает отец.

– Хорошо…

И мы идем в наш домик, спать.

День десятый

Нам объяснили, что надо доехать до указателя «Пасека», на территории этого хозяйства находятся четыре дольмена, самых известных. И вот мы собрались с самого утра и пошли пешком по берегу до поселка. Нас много. Аня по-прежнему не разговаривала со мной, всю дорогу она шагала под руку с Иваном, под недоуменными взглядами Сашиной сокурсницы и ее незамужней подруги – той, что мыла жалко. Шеф не соизволил присоединиться, поэтому Ленка наслаждалась свободой, висла на Леше, дерзила матери и бабке, строила глазки Ивану. Я держалась рядом с отцом, мама и Ольга немного отстали.

– Ты так ни с кем и не подружилась тут, – спросил отец.

– Почему? – удивилась я.

И поняла, а ведь действительно, ни с кем не подружилась. Даже с Анькой поссорилась. Мне стало грустно. Отец заметил это и перевел разговор на другую тему. Начал шутить, расспрашивал о фестивале… Я старалась тоже поддерживать этот легкий шутливый тон, но удавалось плохо. Слишком много всего произошло, слишком много вопросов хотелось задать, но для них еще не пришло время.

Знаменитые дольмены были похожи на домики, которые сложил неумелый ребенок из плоских камешков: четыре стенки и пятая крыша. Только ребенок этот должен был быть великаном. Домики были разрушены временем и людьми.

Желающих посмотреть на дольмены было множество, они шли и шли бесконечной вереницей. Как паломники, хотя они и были паломниками, многие молились на эти серые глыбы, намертво вросшие в землю. Но были и такие, как мы – любопытные. Снимали дольмены и друг друга, снимали озеро с мутной водой ярко бирюзового цвета, покупали мед на пасеке.

Мы нашли поляну с кострищем, соломенной куклой, украшенной лентами. Полоски цветных тканей висели на дереве, я подошла и коснулась их рукой. Они были разные: шелк и ситец, даже тонкая шерсть, белые, оранжевые, красные…

Иван рассказывал о происхождении дольменов: существует много разных теорий; мол, одни говорят, что это могильники, другие – что это домики карликов, построенные великанами, которые жили здесь тысячи лет назад. Это, конечно, глупости, не может быть домика без дверей, если только великаны не замуровывали туда карликов.

Когда мы спросили у него про соломенную куклу, Иван рассказал о всяких шаманских ритуалах, которые проводят приверженцы разных культов. Сегодня много этих культов развелось.

Отец слушал его очень внимательно. Потом, когда все стали фотографироваться, потихоньку сказал мне:

– Хороший парень… Дочь, но тебе не кажется, что кавалеры немного староваты для вас?

Я не ответила.

Он засмеялся:

– Что же ты от подруг отстаешь?

– Так получилось.

Когда мы подошли к самому маленькому дольмену, Иван сказал, что его имя – Майя, и он помогает влюбленным.

– Это же просто камень, – я пожала плечами.

– А ты потрогай его.

Я положила ладонь на шершавую поверхность древней глыбы, она оказалась теплой и словно бы живой. Иван накрыл мою ладонь своей.

– Чувствуешь?

– Тепло, – сказала я.

На само деле, мне стало жарко: от солнца, от камня, от того, что Иван стоял совсем близко, и еще не знаю от чего.

– Вань, иди сюда! – крикнула Аня. – Сфотографируй нас!

Он усмехнулся и отпустил мою руку.

Ну вот, а потом мы вернулись в поселок, пообедали в кафе, и на базу нас доставила моторка, идти пешком никому не хотелось, устали.

Проспали до самого ужина. Когда я вышла на веранду, то услышала, как профессор говорил отцу:

– Я понимаю и совершенно с вами согласен, но вот что объясните мне: выхожу я на пляж, все, простите, неглиже, – он многозначительно посмотрел на отца, – одна молодежь, так сказать, наше будущее! Но! – он поднял палец, – ни Артемид, ни Афродит, ни Аполлонов, одни заморыши!

Отец рассмеялся.

Старичок заметил меня и улыбнулся. Я пожелала ему доброго вечера; когда надо, могу быть очень приличной девочкой.

Аня, демонстративно не замечая меня, сбежала по ступенькам лестницы и остановилась, поджидая Ольгу, чтоб идти вместе на ужин. Мне это противостояние порядком надоело, но не я же первая начала. Поэтому, гордо подняв голову, я прошествовала мимо. Пусть догоняют.

Вечером повела маму с отцом к трансам в челаут. Негры меланхолично постукивали в свои барабаны и пели бесконечную песню с повторяющимися словами.

Отца буквально заворожили танцующие полотна и свечи на полу. Он кружил со своим фотоаппаратом по площадке, снимал, ложился на живот, пытаясь поймать момент, когда порыв ветра подхватит несколько упавших листьев и пронесет над горящей свечой. Ани с Иваном нигде не было видно, и Ольга несколько раз спрашивала меня, не знаю ли я, где е племянница. Я догадывалась, но говорить не стала. Наплела что-то про берег.

«Вот так всегда, – тоскливо думала я, – хочешь как лучше, а получается, как всегда. Ивана я ей подарила, отмазываю ее от тетки, а она даже говорить со мной не желает… как тяжело с девчонками! С ребятами куда проще, я и в школе дружу только с парнями, меньше проблем».

Родители зачем-то решили проведать вигвамных дикарей. Но мне в эти их взрослые игры играть надоело. Я ушла домой.

День последний

Утром Иван пришел прощаться. Он был полностью собран и готов к дороге.

Мы так растерялись, даже не знали, что говорить.

– Вот так сразу? – лепетала Аня.

– Ты же не собирался, – недоумевал Женька.

– Пора, пора, нельзя надолго оставаться на одном месте, затягивает.

Он поставил рюкзак, раскрыл его:

– Я хочу сделать всем подарки, – сказал он.

Леша стал обладателем соломенной шляпы, на которую давно положиил глаз, Женьке достался знаменитый охотничий нож в кожаных ножнах, Анька получила китайскую полотняную сумку, всю причудливо вышитую иероглифами, Ленка – футболку, Андрей – очки…

– Эй, Иван, ты че все раздаешь-то? – удивился Женька. – Это же не дешевые вещи…

– Избавляясь от вещей, избавляешься от привязанностей. Главное остается здесь, – он прижал руку к груди.

Потом снял с шеи медальон и надел на меня.

– Это тебе.

Тяжелый серебряный диск с непонятными знаками теперь красовался на моей груди. Анька вспыхнула.

– И еще, – Иван сделал вид, что не заметил впечатления, произведенного его подарком на Аньку. – Маш, я хотел бы кое-что подарить твоим родителям и Ольге, только, боюсь, они неправильно поймут.

Он протянул мне зажигалку для отца, перьевую ручку для матери и набор для суши – это Ольге. Она страстная любительница.

Я прижимала к себе подарки и молча смотрела на него.

– Ну, ты даешь!

Восторгались ребята:

– Это же охотничий нож, он же бешеных бабок стоит, и зажигалка, небось «Zippo» настоящая.

Иван улыбался.

Он раздал все, включая фотоаппарат, только кассету забрал от него. Его рюкзак удобно свернулся, он легко вскинул его за спину, пожал всем руки, чмокнул Аню и Ленку в щеки и чуть приобнял меня за плечи.

И все, ушел, растворился, словно и не было его.

Анька снова ревела, только теперь на моем плече. Она размазывала слезы по щекам, рассказывала, всхлипывая, как Иван вчера сказал ей, что любит ее, как любил бы младшую сестренку. А она-то всерьез! Она-то его не как брата любит!

– Ничего, – говорила я, тихонько поглаживая ее по спине, – ничего, все пройдет, все забудется…

– Послушай, отдай мне, медальон, а? – попросила Анька.

Я закрыла диск ладонью и покачала головой:

– Это подарок, Аня.

Она как-то быстро смирилась, успокоилась, затихла, только все думала о чем-то, вспоминала, наверное.

Мне тоже было что вспомнить, но я старалась не делать этого.

Был грустный вечер, мы провели его с немногочисленными трансами в челауте. Была тихая музыка и свечи, расставленные на бетонном полу, эстраде, дорожках и лестнице.

Женька повесил дареный нож на ремень, Ленка нарядилась в футболку, Андрей показывал всем солнцезащитные очки, за спиной у Леши болталась соломенная шляпа…

Подарки Ивана понравились всем: у мамы из кармашка рубашки выглядывала ручка, отец прикуривал от зажигалки… Валера явился в челаут с фотоаппаратом на шее.

Ивана не было, но он был всюду. Его посох стоял, прислоненный к стене куреня, дикари у вигвама пили какой-то необыкновенный зеленый чай; Ленка сказала, что он заходил попрощаться, принес этот чай и всякие хозяйственные мелочи…

«Все самое дорогое остается здесь» – сказал Иван, показав на свое сердце. «А вещи, они только обременяют и создают ненужные привязанности» – подумала я. Мне было жаль расставаться с медальоном, я привыкла к его уверенной тяжести, к прохладе серебра, к диску с непонятным рисунком…

– Ань, возьми медальон, – сказал я.

– Нет, – она остановила меня, – пусть будет у тебя.

И ушла в домик.

А я никогда не могла спать в полнолуние.

Рыжая луна пролилась тяжелыми каплями в море, мерцала на волнах тусклым золотом, залила светом каменный берег, погасила звезды. Словно смотришь на мир, сквозь темные очки, а на самом деле – что ни на есть, солнечный день. Только лягушки поют свою долгую песню – радуются ночи.

Уже завтра. Уезжать…

Спать невозможно! Море тянет поиграть с ним в русалочьи игры. Я подчиняюсь. Вода теплее воздуха. Я плыву к луне, с луной, по луне… На берегу парень поет одну за другой песни для своей подружки, поет почти не прерываясь и не меняя интонаций. Лягушки, цикады, человек… Так тоже уже было, наверно… Было уже много, много раз.

* * *

Ранней ранью нас увозила лодка. Море сияло чистейшей бирюзой, слегка волнилось мягкими бугорками. Сонные дикари собрались на пляже. В центре круга стоял отец Михаил, словно пастырь со стадом. Трансов не было видно. Женька с Андреем проспали, наверное. Зато наш директор бегал по берегу, потом остановился у самой кромки и замер, приложив ладонь козырьком к глазам.

– Спасибо! Валерий Олегович! – Я подняла руку и качала ею над головой, до тех пор пока лодка не выскочила из бухты и не обогнула утес.

Эпилог

В сентябре, когда каникулы уже начали забываться, я получила от Ивана письмо. Открыла ящик, чтоб проверить почту, а там – оно.

Я не ожидала, конечно. Удивилась, обрадовалась, на меня словно пахнуло морем и сосновым ветром, прогретым солнцем.

Очень хорошее письмо. Я не буду его пересказывать.

К письму была приложена фотография, и когда он только успел? Он ухитрился снять меня, когда мы ездили к дольменам. На фото была я у дерева, на той поляне с соломенной куклой; ветки дерева, украшенные разноцветными лентами, я среди лент, вся золотая от солнца.

«Ты очень красивая, – писал Иван, – посмотри, какая ты красивая, я хочу, чтобы ты знала об этом, девушка с именем Мария…»

Content

Ирина Щеглова
Пляж исполненных желаний

День первый

День второй

Директор Советский

Знакомство

День третий

Дикари из вигвама

Разведка боем

День четвертый

Обед

Повар Миша

День пятый

Трагедия

День шестой

День седьмой

Разгон фестиваля. И день восьмой

День девятый

Ночью

День десятый

День последний

Эпилог