Татьяна Тронина

Femme fatale выходит замуж

***

…Ну-с, милочка, не вижу никаких препятствий для того, чтобы вы могли родить ребенка. Здоровы, абсолютно здоровы! – благожелательно произнесла пожилая темноволосая докторша, захлопнув карту.

– Спасибо, Ирен Акоповна… – рассеянно ответила Нина. Она не сомневалась в своем здоровье – данный визит в женскую консультацию носил скорее профилактический характер.

– Как говорится, теперь дело за вашим мужем! – Докторша всегда поддерживала пациенток, которые решались в это не такое уж легкое время обзавестись потомством. С другими – кто сознательно пытался лишить себя радости материнства – Ирен Акоповна вела себя отстраненно-холодно.

– Я не замужем… – все так же рассеянно ответила Нина. Но, посмотрев в темные любопытные глаза докторши, тут же спохватилась: – Но скоро буду!

– Дай-то бог! – энергично кивнула Ирен Акоповна. – Всего доброго… – она заглянула в карту, – …Нина Андреевна. Следующий!

Нина вышла из кабинета, пропустив в кабинет особу в немыслимом мини и розовых сапожках на шпильках, отметив равнодушно, что особа чем-то похожа на Жанну Ложкину, ее коллегу по работе… Такая же фамм фаталь. Нина недолюбливала подобных особ – то бишь роковых женщин – эксцентричных, эффектных и пустых, которые тем не менее ловко умели морочить головы доверчивым мужчинам. Но теперь Нине стали безразличны все эти фамм фаталь, поскольку в ее, Нининой, жизни впервые за долгое время появился некий просвет.

Она прошла по длинному сумрачному коридору, забитому женщинами, ожидающими своей очереди, а затем стала спускаться вниз по лестнице со стертыми неровными ступенями и вдруг остановилась у окна, за которым виднелись верхушки кленов, растущих во дворе, – желто-оранжевые, золотые, сказочно красивые.

Сердце Нины сжалось в предчувствии грядущих перемен – это был тот миг откровения, который время от времени и порой в самый неожиданный момент посылается каждому человеку, подхватывает и крутит, точно осенний лист над землей, заставляя дрожать от страха и восторга…

Нина стояла у окна и смотрела неподвижными глазами на деревья, но видела не их, а свою будущую жизнь.

У нее прекрасный муж. Добрый, порядочный человек. Они оба мечтают о ребенке. Нет, даже не так – о детях! Потом их мечты обретают реальность – благо никаких препятствий для этого не существует, Ирен Акоповна гарантировала… Мальчик и девочка. Умные, милые, славные. Они растут, ходят в детский сад, затем в школу. Девочка – хорошенькая, но очень ответственная, серьезная, уж Нина постарается, чтобы ее малышка ни в коей мере не напоминала фамм фаталь, раскрашенную куклу! Мальчик – способный и талантливый. Нина приложит все усилия, чтобы его не забрали в армию. Да, и еще постарается, чтобы они уважали отца. Впрочем, они будут его уважать и без ее участия, потому что, как уже сказано, он добрый и порядочный человек. Немного мягкотелый – тайком станет баловать их, а Нина будет старательно делать вид, что ничего не замечает. Что плохого в том, что отец слишком любит своих детей?.. Она, Нина, положит всю свою жизнь на то, чтобы ее будущая семья стала счастливой.

О, как нестерпимо мучительно хотелось ей и доброго мужа, и славных деток!

Ничего для этого не жалко, и никакой труд не кажется тяжелым. Только радость…

Ей будет в радость и беременность с ее токсикозами и прочими проблемами. Роды, пусть даже самые болезненные, превратятся в праздник. Бессонные ночи с младенцем будут полны умиления. Ходить в магазины, драить полы, готовить обеды, устраивать семейные вечеринки, искать репетиторов, давать взятки, выбивать справки, бегать в химчистку, вытирать носы, проверять уроки, работать сверхурочно… Ничего этого Нина не боялась, скорее наоборот – она хотела этого.

Уже много лет она пыталась претворить свои мечты в жизнь, но почему-то ничего не получалось. Берегла свое здоровье, регулярно посещала всех врачей – для того, чтобы счастье не застигло ее врасплох, чтобы к его приходу было все готово. Не пила, не курила, питалась только здоровой, правильно приготовленной пищей. В супермаркетах, у полок, внимательно прочитывала все этикетки на продуктах – чтобы, не дай бог, никакого холестерина, консервантов, ароматизаторов, идентичных натуральному, генетически модифицированных добавок… Не смотрела новостей по телевизору – от них только нервы портятся. По вечерам обязательно хоть полчаса, но гуляла. Пила витамины. Была постоянной посетительницей косметических салонов. Читала модные книжки, чтобы уметь поддержать разговор!

Маховик был запущен на полную мощность, но работал вхолостую.

Это было просто какое-то наваждение.

Тридцать шесть лет, и все еще одна, мама не в счет…

И, главное, ведь не уродина какая-то!

Нина была вполне симпатичной женщиной – не толстая, не кривоногая… Носила, правда, очки – но очки никто нынче недостатком не считает. Даже более того – они Нине очень шли, она не собиралась менять их на контактные линзы или, например, исправлять зрение оперативным путем… Тонкое, одухотворенное, интеллигентное лицо, которое линзы в оправе от Диора (триста долларов, это вам не шуточки!) делали только выразительнее.

Нет, если подумать, одинокой Нина тоже не была – постоянно кто-то крутился рядом. Но все не то… Он или был уже женат, или жениться категорически не хотел, или же сразу браковался как возможный отец (плохая наследственность, алкоголизм, ярко выраженные дефекты внешности и т.п.). Приличных мужчин уже успели расхватать проклятые фамм фаталь!

И в какой-то момент Нина решила – все, если она до сорока никого не найдет, родит для себя, из пробирки. Это был, конечно, крайний вариант. Но мама его тоже одобрила – бедная мама, она спала и видела внуков!..

Однако в тридцать шесть судьба преподнесла Нине подарок. Сразу двух (двух!) мужчин, готовых предложить ей руку и сердце.

…Нина стояла у окна и, глядя на золотые, сказочные деревья, пыталась найти ответ – кто? Гурьев или Пересветов? Кого из них выбрать?.. Ах, как бы не ошибиться… Хотя ошибиться было трудно, оба они железно попадали в категорию добрых и порядочных. Немного мягкотелы – но это именно то, что надо. Так называемые «настоящие мужики» озабочены совсем другим, они редко становятся хорошими мужьями и отцами. У психологии тоже есть свои законы!

Вдруг зазвонил сотовый. Нина вздрогнула и выхватила из сумочки телефон.

– Нинуля, ты скоро? – нетерпеливо спросила мать.

– Уже иду… – И Нина стала поспешно спускаться.

Раиса Романовна, ее мама, ходила кругами по маленькому дворику возле женской консультации, между тех самых кленов, на которые только что любовалась Нина.

Несмотря на конец октября, на Раисе Романовне было толстое зимнее пальто на пуху и лохматая песцовая шапка, из-под которой торчали аккуратные пряди сине-красных волос (цвет «баклажан», с помощью которого она боролась с сединой). Раисе Романовне было пятьдесят восемь, и она все еще преподавала в колледже. Физику.

– Что так долго? – кинулась она к Нине.

– Ты же знаешь – очередь, – с досадой ответила та. – Беременных – целый коридор! Просто ужас. Демографический взрыв.

– И что говорят? – тут же спросила мать уже о другом.

– Все в порядке, – усмехнулась Нина. – Да я и без того знала…

– Господи, слава богу! – истово произнесла Раиса Романовна и поправила на голове песцовую шапку.

– Мама, ну куда ты так закуталась… Тепло же!

– Это тебе тепло, а я уже старая… – сварливо, скрывая любовь, ответила Раиса Романовна. – Ждала тебя два часа!

– А зачем? Сидела бы дома… – тоже сварливо, скрывая любовь, заметила Нина. – Я же не маленькая.

– Ты для меня всегда останешься маленькой. – Раиса Романовна подхватила дочь под руку, и они пошли к воротам.

Нина, в длинном светлом плаще, со светлыми, до плеч, волосами, в светлых сапожках и со светлой сумочкой через плечо, вдруг в самом деле почувствовала себя совсем молодой. Лет на двадцать. В последнее время у нее всегда было хорошее настроение.

– Я все об этом думаю…

– О чем?

– О Юрочке Пересветове и Николае Ионовиче.

– Представь себе, я тоже о них думаю! – засмеялась Нина.

– Нет, я о другом… Кто из них лучше? Кто из них… как бы это сказать… достойнее?..

– Ма, перестань. Тут не угадаешь.

– Почему? Вот Николаю Ионовичу уже сколько? – с любопытством спросила Раиса Романовна.

– Гурьеву сорок четыре, Пересветову тридцать восемь.

– Вот-вот! Мне кажется, Юрочка лучше…

– Юрочка… – передразнила Нина. – Какие нежности!

– Ну, если это тебя злит, то я не буду… – обиделась мать.

– Ма, да все в порядке! – сердито сказала Нина. – Просто ты говоришь о том, над чем я сама голову ломаю. Понимаешь, они оба – очень хорошие. Оба. Дело в другом – Николай Ионович в меня просто-напросто влюблен. Смотрит все время, ходит следом, зовет куда-то… Даже ревнует, когда я с другими говорю! То, что он сделает мне предложение, даже не обсуждается. Он просто ждет удобного момента. Причем этот момент я могу предоставить ему в любое время – это уже от меня зависит.

– Да, да… – горячо согласилась Раиса Романовна, шагая рядом с дочерью.

– А Юра Пересветов… О, тут все гораздо сложнее. То, что он явно во мне заинтересован, – это тоже очевидно. Но он… – Нина задумалась, пытаясь сформулировать свою мысль. – Понимаешь, мам, он какой-то не от мира сего.

– С головой не все в порядке? – разочарованно ахнула Раиса Романовна.

– Нет, не в этом дело! Он не псих, он абсолютно нормальный человек. Талантливый программист, как все вокруг заявляют. На должности сисадмина…

– Кого-кого? – изумленно спросила Раиса Романовна.

– Сисадмин – сокращенно от системного администратора. Увлечен своей работой – так, что иногда забывает о себе. Очень замкнут. Не застенчив, нет – а именно замкнут. Первым никогда не подойдет. Зато уж если с ним заговоришь, то он начинает откровенно радоваться, словно ждал этого! И добр – это видно по улыбке, по всему… Хотя, если быть справедливой, Николай Ионович тоже очень отзывчивый человек, – тут же поправила себя Нина. – Они оба были женаты. Гурьев – вдовец уже давно, у него взрослый сын, живет отдельно. А Пересветов развелся лет пять назад, и с тех пор у него, судя по всему, никого не было. Детей тоже нет.

– Не может быть, – скептически произнесла Раиса Романовна. – Чтобы мужчина да столько лет один…

– По крайней мере, такое у меня впечатление! – с досадой пояснила Нина. – И он страшно тоскует. Страшно. Я вот недавно поговорила с ним ласково – так он весь прямо засветился, засиял… И такой неухоженный! Худющий. И то пуговица на ниточке висит, то в ботинках разных пришел…

– Правда? – Ее мать засмеялась, переполняемая нежностью к возможному зятю. – Бедный, бедный!

– Юру можно брать голыми руками. Что скажешь, то и сделает. Только я хочу, чтобы инициатива исходила от него…

– Так в чем же проблема?

– Ни в чем. Только в одном – в самое ближайшее время мне надо сделать выбор. А то как-то нехорошо – морочить голову сразу двум… – усмехнулась Нина. – Я не Жанна Ложкина. У нас, мам, есть такая – крутит амуры сразу с двумя: с Сидоровым и Айхенбаумом.

– Неужели?

– Я тебя уверяю!

Некоторое время они шли молча.

Раиса Романовна смотрела под ноги, на жухлые листья – словно не было ничего интереснее. Она думала, инстинктивно чувствуя, что дочь от нее ждет совета.

– Нинуля…

– Да, мам?

– Если хочешь знать, мне Пересветов гораздо больше по душе.

– Ты же его только с моих слов знаешь!

– При чем тут это… – отмахнулась пожилая учительница физики. – Я о тебе говорю. Ведь сознайся – Юрочка Пересветов тебе нравится больше?..

Нина нахмурилась.

– Ты права… – наконец сказала она. – Он мне нравится больше. Что ж, так тому и быть.

Контора под названием «Минерва-плюс» располагалась на двенадцатом этаже огромного многоподъездного дома. Когда-то весь дом принадлежал научно-исследовательскому институту, но после перестройки институт усох, сократился до размеров одного этажа с лабораторией в подвале, а все остальные помещения стал сдавать разным фирмам и фирмочкам.

Мебельный салон с демонстрационными залами, обувной склад, дизайнерское бюро, еще один демонстрационный зал – с сантехникой, издательство журнала для домохозяек, юридические услуги, мини-пекарня, солярий… Чего тут только не было!

Хотя львиную долю, конечно, занимали конторы по оптовым продажам – именно таковой и являлась «Минерва-плюс».

Так вот, если войти в подъезд номер пять, миновать вертушку с сонным охранником, который изредка и почему-то избирательно требовал у входящих паспорта, чтобы зафиксировать их имена в специальном журнале, потом пройти холл, весь обклеенный рекламными объявлениями, затем найти лифт в сложной системе коридоров и подняться на двенадцатый этаж, то как раз там и можно было наткнуться на вышеназванную контору.

Чтобы попасть внутрь, требовалось прижать к электронному датчику специальную карточку или позвонить охраннику (система видеонаблюдения здесь отсутствовала по причинам экономии).

Зато сидящий у входа в «Минерву-плюс» охранник был суров и бдителен – не чета тому, с нижнего этажа.

Борис Борисыч Нечаев отличался огромным ростом, стрижкой под «ежик», ярким здоровым румянцем и полным отсутствием чувства юмора. Проскользнуть чужаку мимо Барбарисыча (именно так в коллективе называли Нечаева за глаза) было практически невозможно.

Далее шли комнаты с сотрудниками – информационный отдел, юридический, бухгалтерия, менеджеры… Отдельно располагалась комнатка офис-менеджера, или же, в другом варианте, – хозяйственного директора (а попросту – завхоза) Зины Рутковской, вся забитая папками, бумагой, бутилированной питьевой водой и коробками с офисной оргтехникой.

Потом коридор разделялся. В одной стороне была приемная, в которой сидела секретарша Полина – непосредственно перед кабинетом Платона Петровича Крылова, президента фирмы, а в другом конце коридора были курительная комната и прочие мелкие помещения.

В данный момент в курилке сидели Жанна Ложкина, менеджер, Карина, менеджер, и секретарша Полина. В полуоткрытую балконную дверь, за которой виднелся скучный городской пейзаж с многоэтажками и рекламными вывесками, вливался ледяной осенний воздух. Табачный дым он почему-то не разгонял – только холодней становилось, но трем молодым женщинам это не мешало – они не торопились вернуться на свои рабочие места.

– …Опять осень! – с тоской произнесла Карина – мать-одиночка двадцати девяти лет, вариант Барби с темными волосами до пояса. – Господи, а я и лето запомнить не успела. Вот так она и пройдет незаметно, эта жизнь…

– Какая осень?.. Зима уж на дворе. – Жанна выставила руку наружу, за балконную дверь, и поймала ладонью несколько снежинок. – Вон, снег!

Жанне было тридцать два, она считалась самой красивой женщиной в конторе, и говорили, что даже почтенный президент, Платон Петрович Крылов, испытывал к ней какие-то чувства.

– Да, первый снег… – вздохнула секретарша Полина. Полине весной исполнился тридцать один год, она была крашеной блондинкой, очень хорошенькой, ее только портили вечно испуганные, несчастные глаза. Причин тут было две – во-первых, со своими прямыми обязанностями Полина не справлялась, и каждую неделю Платон Петрович грозил ее уволить. Но не увольнял – поскольку Полина была дальней родственницей жены (Крылов, при всем своем президентстве, являлся подкаблучником). А во-вторых (это же и было второй причиной, по которой Крылов ее жалел), у Полины была несчастная семейная жизнь. Муж – деспот и моральный садист. Нет, он не колотил свою жену, не выгонял с детьми из дома (а их было двое – близняшки пяти лет, Петя и Дима). Но каждый вечер, возвращаясь с работы, он выплескивал на них свое недовольство жизнью. Владик, муж Полины, мечтал совсем о другой жизни – легкой, веселой, беззаботной. А вместо этого ему приходилось добывать деньги и терпеть возле себя женщину, которую он давно считал глупой и ничтожной. Вдобавок она родила сразу двоих детей – хотя он планировал только одного!

– Я вот одного не понимаю, – сказала Карина, выдыхая голубоватый дым. – Почему ты, Жанна, такая счастливая?

– Потому что одна, – напомнила Полина. – И свободна, как ветер в поле.

– Разве я счастлива? – усмехнулась Жанна.

– Ну, конечно! – в один голос воскликнули Полина и Карина.

Жанна затушила свою сигарету и перед зеркалом поправила ворот короткой трикотажной кофточки. И брюки, и кофточка были максимально облегающими, жизнерадостного желтовато-бежевого оттенка, в тон волосам – не особенно густым, но приятного золотисто-русого цвета, слегка вьющимся. Глаза у Жанны были светло-карими. «Медовая моя…» – вздыхал Сидоров. «Золотая!» – вторил ему Айхенбаум.

– А что такое счастье? – пожала она плечами. – Я, например, особого счастья не чувствую.

– Вот потому и не чувствуешь, что оно у тебя есть! – возразила Карина.

– Нет, я что об этом думаю… – серьезно произнесла Жанна. – Сказать, счастлив человек или нет, можно только после его смерти.

– О чем ты? – вздрогнула Полина.

– Древние греки считали, что лишь смерть придает жизни законченный вид. Жизнь должна завершиться, и тогда можно ответить, счастлив ли был человек. А пока она продолжается, сказать этого нельзя… – ответила Жанна, немного рисуясь.

– Вечно ты перемудришь… – кисло произнесла Карина. – Высшее образование тебя сильно испортило. И странных книжек чересчур много читаешь!

– Нет, правда… – с азартом продолжила Жанна Ложкина, глядя на свое отражение в зеркале. – Сейчас я еще не старуха и довольно интересная… Но что будет потом? А если я с возрастом превращусь в Бабу Ягу и проведу остаток своих дней никому не нужная?.. Можно ли будет после всего этого назвать меня счастливой, а?..

– Ты как-то неправильно рассуждаешь, – пожала плечами Полина. – Действительно, всегда перемудришь.

Но Жанна ее не слушала:

– …А ты, Полинка, бросишь наконец своего дурака Владика и найдешь настоящего мужчину, который будет любить и тебя, и Петю с Димой! Проживешь до ста лет и тихо-мирно умрешь во сне, окруженная детьми, внуками и правнуками. И все скажут – да, вот эта женщина действительно была счастлива…

– Зачем ты говоришь о смерти? – с отчаянием воскликнула Полина, закуривая следующую сигарету. – Это ужасно! Смерть никого не может сделать счастливым!

– А разве ты не думала о смерти? – с напускной мрачностью произнесла Жанна. – Она неизбежна. И все мы превратимся в прах и тлен… Придет тогда, когда мы совсем не будем ее ожидать, и расставит все точки над «i».

Сигаретный пепел посыпался у Полины прямо на пол, и Жанна засмеялась.

– Да она шутит! Издевается над тобой! – закричала Карина. – А ты, Поля, уши развесила… Жанна, это жестоко – мучить Полину, у нее и без того неприятностей полно!

Жанна уже смеялась во весь голос.

Полина посмотрела на нее с обидой:

– Ты правда жестокая… И потом, с чего это ты взяла, что с возрастом женщина должна обязательно превратиться в Бабу Ягу? Взять, например, нашу Селену…

– Тс-с… – сказала Карина и на всякий случай выглянула в коридор. – Никого.

– Селене полтинник или даже все пятьдесят пять, а как она выглядит! – шепотом продолжила Полина. – Потому что пластическая хирургия сейчас все может!

Селена Леонардовна Веленская, главный бухгалтер и второе по значимости лицо после Крылова, была действительно дамой без возраста.

– Средство Макропулоса! – мстительно произнесла Жанна.

– Какое средство?.. – наморщила лоб Полина. – Нет, это пластическая хирургия! У нее муж в каком-то там институте красоты работает.

– Да тихо вы! – прошипела Карина. – Нашли кого обсуждать… Я вас уверяю, тут даже у стен есть уши!

И в этот момент по коридору прошла Веленская, неслышно ступая по ковролину, – изящная, тонкая, с безупречным овалом лица и копной серебристых волос. Холодно посмотрела на сидевших в курилке и скрылась в другом конце коридора.

– Что я вам говорила! – в отчаянии прошептала Карина. – Надеюсь, она ничего не слышала.

– А мы ничего такого и не говорили… – пробормотала Полина.

– Полина! – раздался в этот момент отдаленный вопль. – Ну ты где, елки-палки?!.

– Платоша зовет… Все, я побежала! – Полина торопливо затушила сигарету и выскочила из курительной комнаты.

– …Полина, это невозможно! – Платон Петрович Крылов рухнул в кресло. – Я ж тебя сто раз просил не отлучаться так надолго!

– Платон Петрович, меня всего пять минут не было… – едва не плача, возразила секретарша. – И почему вы на меня все время орете? Это несправедливо!

– Все, иди с глаз моих… – замахал руками Крылов. – Да, и закажи мне разговор с Сызранью!

Если кто действительно не чувствовал себя счастливым человеком, так это Платон Петрович Крылов. Президент «Минервы-плюс» находился в вечной депрессии. По крайней мере за последние тридцать лет его настроение только ухудшалось. У Платона Петровича было тяжелое семейное положение. Жена, две взрослые незамужние дочери, мать-инвалид, которая семь лет назад сломала шейку бедра и с тех пор так и не вставала с постели, оставаясь при том очень деятельной и придирчивой особой, теща и сестра тещи – ветеран вредного производства, восьмидесяти трех лет. Все они жили вместе, в одной большой квартире на Ленинградском проспекте. У каждого была своя комната, при мамаше вечно сидела медсестра, да и жена часто выезжала на дачу – но Платону Петровичу от этого не становилось легче, и даже купленный недавно джип не притупил его тоски.

Крылов был совестливым человеком. Он не мог изменять своей жене, даме сурового характера весом в сто пятьдесят килограмм, не мог отселить своих дочек, стремительно превращающихся в старых дев, не мог отправить мамашу в элитный пансионат для престарелых, не мог послать к черту тещу и сестру тещи (хотя стоит заметить, что, если и были с кем у Платона Петровича хорошие отношения, так это с сестрой тещи, ветераном вредного производства. Она была славной старухой, и на ней, по сути, держался весь дом)…

Платон Петрович сидел в уютном кожаном кресле, дожидаясь, пока Полина соединит его с Сызранью, и невыразимо страдал.

Минута текла за минутой… И вдруг он увидел большущего рыжего таракана, уверенно бегущего по полированному столу, – и это стало последней каплей!

– Зараза! – заорал он и швырнул в таракана массивным сувениром – малахитовым слоном, украшенным серебряной чеканкой, – подарок коллектива на юбилей. – Сво-оло-очь!!!

– Платон Петрович, что случилось? – влетела в кабинет перепуганная Полина. – Платон Петрович, Сызрань не отвечает…

– Таракан! – заорал Крылов. – Нет, ну какая наглость – прямо у меня на столе… Травить, срочно травить! Дустом!..

…Новость о том, что в конторе собираются всерьез уничтожать насекомых, дошла до отдела, где работала Жанна, только вечером.

Она сидела перед компьютером, составляя список заказа, и одновременно общалась с клиентом по телефону, когда к ее столу подошла Нина Леонтьева.

Нина дождалась, когда Жанна положит трубку, и сказала ровным голосом:

– Слышала, да?

– Что? – спросила Жанна, подняв на Нину свои «медовые» глаза.

– Убери лишнее из стола, – ответила та. – Завтра-послезавтра будут тараканов морить.

– Давно пора, – бросила Жанна. – Спасибо, Нин.

– За что?

– За то, что предупредила…

Нина ушла. Жанна посмотрела ей вслед. «Единственный нормальный человек у нас в конторе…» – мелькнуло у нее в голове.

Чтобы удрать после работы домой незамеченной, Жанна предприняла хитрый маневр – в сторону лифтов не пошла, а поднялась по лестнице на тринадцатый этаж, затем через салон сантехники перебралась в соседний, шестой подъезд. Из шестого подъезда можно было попасть во внутренний двор, там как раз стояла машина Жанны – средней потрепанности «японка».

Едва Жанна отъехала от дома, как у нее зазвонил сотовый. На экране высветилось имя звонящего – «Руслан». Руслан Айхенбаум, этого и следовало ожидать…

Жанна с досадой нажала на кнопку отбоя.

Через мгновение телефон затрезвонил снова. На этот раз Жанны домогался абонент по имени «Яша». Яша Сидоров, разумеется.

Тут уж Жанна не выдержала и поднесла телефон к уху, хотя за рулем старалась не вести бесед.

– Алло…

– Жанна, голубка, куда ты пропала?

– Сидоров, как вы мне надоели!

– Кто это «вы»?

– Ты и дурак Айхенбаум!

– Вот-вот, Айхенбаум дурак, а я хороший! – радостно закричал Сидоров. – Жанна, что ты делаешь вечером?..

Вместо ответа Жанна выключила сотовый совсем. Сидоров с Айхенбаумом не настолько наглые, чтобы явиться к ней домой!

Этим вечером у Жанны была куча дел – она так и не успела навести порядок в своей новой квартире, а жить среди коробок и пакетов не слишком-то приятно…

На лестничной площадке шестого этажа, выходя из лифта, она в первый раз лицом к лицу столкнулась со своим соседом – молодой мужчина в защитного цвета штанах, кожаной куртке и армейских сапогах выходил из соседней двери. Вид у соседа был мрачный, даже агрессивный.

– Добрый вечер, – сказала Жанна.

Сосед ничего не ответил и шагнул в лифт. «Ну и тип…» – озадаченно подумала Жанна, но, впрочем, едва войдя к себе, она тут же забыла о нем.

Эту квартиру Жанне подарила мать – певица Ксения Дробышева. Да-да, та самая Ксения Дробышева, известная исполнительница русских народных песен, героиня светских сплетен! Румяная полная красавица с роскошными черными косами.

Жанна не афишировала, что ее матерью была Дробышева. Знакомые слишком бурно реагировали на это известие: «Как?! Неужели ты дочь известной певицы? Боже мой, кто бы мог подумать! Да вы совсем не похожи! И почему она – Дробышева, а ты – Ложкина?» «Потому что у моего папаши была фамилия Ложкин, – объясняла Жанна. – И вообще, кто сказал, что дети обязательно должны быть похожими на своих родителей?..»

Сама Ксения Викторовна тоже не особенно распространялась о Жанне – лишь изредка небрежно упоминала, что у нее есть дочь, не уточняя, какого возраста. И вправду, зачем публике знать, что «ребенку» вечно молодой Дробышевой уже перевалило за тридцать.

Жанну лет до десяти воспитывала бабушка, страстная библиофилка, – они жили отдельно, поскольку певица была вечно в разъездах, а потом, когда бабушка умерла, Ксения Викторовна стала нанимать для дочери гувернанток.

Гувернантки были не самые плохие, но менялись довольно часто. Причиной того, что они не могли долго удержаться на месте, был придирчивый характер Ксении Викторовны, которая раз в месяц наезжала с инспекциями и вечно оставалась недовольна тем, какой вырастала ее дочь. Когда Жанне исполнилось шестнадцать, она заявила матери, что в состоянии жить одна. Ксения Викторовна сказала: «Посмотрим» – и вскоре разрешила дочери жить без опеки посторонних людей.

Жанна обосновалась в квартире покойной бабки, в однокомнатной «хрущевке», но потом Ксении Викторовне стало неловко перед людьми (а в околоартистических кругах подоплеку дела, естественно, знали – не дай бог, сплетни переползли бы в газеты…), и она подарила дочери роскошную трехкомнатную квартиру.

Жанна сначала хотела было отказаться – зачем ей столько комнат, да и вообще, гордыня взыграла («надо же, мамочка в кои-то веки решила позаботиться обо мне!»), но потом дар все-таки приняла.

Это была квартира в относительно новом доме – светлая, просторная, с окнами во всю стену.

С минимумом мебели – стол, стул, диван, книжные полки. И с огромным количеством книг – остались от бабушки.

По натуре своей Жанна была минималисткой, и свойственного подавляющему большинству женщин желания «вить гнездышко» в ней не было. Убираться она не любила, готовить – тоже, единственной ее слабостью была страсть к одежде. Одну комнату она перепланировала именно под гардеробную…

Придя этим вечером домой, Жанна переоделась в короткий шелковый халатик и мужественно принялась разбирать коробки с вещами, большая часть которых была забита книгами. Городской телефон она тоже на всякий случай отключила.

Разбирала коробки она ровно полчаса – а потом решила сделать перерыв. «Нет, это невозможно… Продать, раздать все эти книги! Зачем мне их столько? Вот, например, Шекспир в дореволюционном издании – к чему он мне, все равно я не могу прочитать его со всеми этими «ятями», тем более что есть еще одно издание, современное! А собрание речей Сталина?.. Я не историк, не публицист, мне эти речи задаром не нужны!..»

Жанна налила себе бокал красного вина, положила рядом на столик пачку сигарет.

Но едва она успела сделать первый глоток, как в дверь позвонили.

Скорее всего кто-то из этих наглецов – Сидоров или Айхенбаум? – все-таки решил навестить ее без приглашения.

Босиком Жанна неслышно подбежала к двери и заглянула в «глазок».

– Добрый вечер! – прощебетала, выскочив из лифта, блондинка.

Марат ничего ей не ответил, хотя неделю назад видел, как она переезжала в соседнюю квартиру. Соседка, значит.

Конечно, не слишком вежливо, но он не собирался с ней знакомиться.

И вообще, ему было некогда – до смены оставалось часа два, а в доме ни крошки съестного. Полуфабрикатов Марат не любил, он готовил сам.

Купил в соседнем супермаркете грудинки, пакет фасоли, связку овощей… И вдруг, стоя с тележкой у прилавка с фруктами – горы апельсинов, лимонов, грейпфрутов, – вздрогнул. Как будто кто-то невидимый, неведомый провел у него по лицу прохладной ладонью.

Этот цвет. Этот свет. Это золотое сияние…

В первое мгновение он ничего не понял, только удивился: «Что это со мной?» А потом память начала выталкивать из себя давние-давние воспоминания – сначала с трудом, медленно, а потом все быстрее. Картинки из прошлого.

…Лето. Белый песок. Солнце. Прозрачная вода, где у дна плавали какие-то мелкие рыбешки, сияя серебристыми боками…

Оцепенев, Марат стоял с тележкой посреди супермаркета. Он уже был далеко отсюда – прозрачные волны уносили его все дальше и дальше, в прошлое.

…Ее смех. Ее голос: «Марат, доплывем до горизонта!» – «До горизонта нельзя доплыть. Ты что, географию не знаешь?..» Ее улыбка. Обгоревший нос. Выцветшие на солнце пряди волос. Тогда у нее были длинные волосы. Как-то она убрала их назад, и он увидел ее ухо – маленькое, аккуратное, сквозь тонкую кожу просвечивала на солнце рубиновая кровь…

Кто-то из покупателей толкнул Марата, и он очнулся.

«Она или не она?..»

Это было так давно, что прошлое можно было принять за сон. А что, если и вправду она ему приснилась – тогда, тысячу лет назад? Фантазия времен пубертата, которая – неожиданно и некстати! – настигла взрослого разумного мужчину и вновь превратила его в подростка?

«Она или не она?!.»

Это было необходимо как можно скорее проверить.

Секунду Марат еще медлил, а потом, бросив тележку посреди зала, решительно зашагал к выходу.

Жанна заглянула в «глазок» и обнаружила того самого соседа, который обошелся с ней так нелюбезно, – тот стоял на лестничной площадке, засунув руки в карманы кожаной куртки, и с хмурым, озабоченным видом смотрел куда-то в сторону, покачиваясь на каблуках.

Это очень хорошо. Если бы за дверью оказались Сидоров или Айхенбаум… Или оба сразу! Было бы намного хуже. Столько мороки…

Жанна распахнула дверь.

– Вам что? – с любопытством спросила она.

Мужчина посмотрел ей прямо в глаза и произнес серьезно:

– Вы извините, я с вами не поздоровался – это, конечно, свинство с моей стороны… Но голова совсем другим занята… В общем, еще раз простите. Я ваш сосед.

– Я знаю! – улыбнулась Жанна – все ж таки приятно, что первое впечатление оказалось ошибочным, – и пожала ему руку. – Жанна.

Он моргнул и несколько секунд стоял неподвижно.

«Нет, все-таки он какой-то странный…» – подумала Жанна. Волосы у него были коротко стриженные, темные-темные глаза, сурово сжатые губы.

– А вы меня не помните, Жанна?

– То есть?.. – удивилась она, готовая поклясться, что до своего переезда сюда никогда не видела этого человека.

– Лет восемнадцать-двадцать назад… Ейск. Вы еще со своей тетей были… – сказал странный сосед, почти с мукой вглядываясь в лицо Жанны.

«Ейск… Тетя?.. О чем это он?» Но в следующее мгновение она вспомнила.

– Ейск! Ну да, точно! – засмеялась Жанна. – Но я там была не с тетей, а со своей гувернанткой, если так можно сказать… Точно! Я вспомнила! Мне было двенадцать лет! Двенадцать или тринадцать… Ейск! Господи, а сейчас все в Турцию ездят…

Глаза соседа потеплели, и он вздохнул почти с облегчением.

– Я и вас помню! – с радостью произнесла Жанна. – Вы… господи, ну у вас имя еще такое… Незаурядное имя, словом!

– Марат, – тихо подсказал он.

– Да, Марат! Так звали героя Французской революции… Точно, Марат!

Он тоже улыбнулся – с трудом, словно не умел, а сейчас его застигли врасплох, и он невольно вынужден это делать.

– Ну надо же! Как вы меня вспомнили? – веселилась Жанна. – Просто удивительно… И вообще удивительно, что мы оказались соседями!

– Да, приятная неожиданность, – кивнул он. Что говорить дальше, он не знал. – В общем… в общем, будем друзьями. Если что, вы…

– Давай на «ты»! – сказала Жанна. – Мы же действительно друзья детства… Заходи, Марат! – Она отступила назад, приглашая его к себе.

Домашние хлопоты ее уже совершенно не интересовали.

– Н-нет… – Он как будто опешил. – Нет, мне сейчас некогда… времени нет, словом. Я на минуту только…

– Ладно, – с разочарованием произнесла она. – Но все равно, заходи ко мне как-нибудь, Марат. Я одна.

– Одна?

– Ну да, я живу тут одна! – И она, перед тем как захлопнуть дверь, помахала ему ладонью.

Потом Жанна некоторое время стояла посреди пустой прихожей, с улыбкой вспоминая прошлое. Море, смуглый серьезный мальчик, долгие разговоры ни о чем и вместе с тем – обо всем на свете. Очень невинные и трогательные воспоминания.

Марат.

Мальчик по имени Марат за столько лет не смог забыть ее. Как приятно.

Это была она. Это была она. Это была она.

Марат находился в таком состоянии, что не мог ничего делать. Не мог ни о чем другом думать – кроме того, что это была Жанна. И именно поэтому он отказался от предложения зайти к ней – находился в каком-то ступоре. Если бы он остался сейчас с ней, то неминуемо разочаровал бы ее. Он и двух слов сейчас не мог связать. Жанна подумала бы, что он безнадежный идиот.

Но это была она!

«Как странно… – думал он, упав на кушетку – прямо в ботинках и куртке. – Почему меня это так взволновало? Ну, она и она… Что теперь?»

За окном было уже темно, но свет он так и не включил.

– Зачем электричество, если светит солнце?.. – торжественно произнес он вслух и засмеялся. – Ведь Жанна – это солнце. Ночь кончилась!

…История была такова: много-много лет назад он с мамой ездил в Ейск.

Там было что-то вроде санатория или турбазы – стояли вдоль берега отдельные дощатые домики. Душ и прочие удобства – на улице. Обедали в столовой. Сейчас, наверное, мало кто согласился бы на подобный отдых, но тогда Марат воспринимал его как чудо.

Это был первый и последний раз, когда они с мамой ездили куда-то вместе. Она по случаю достала две путевки у себя на работе. Сказала: «Я буду отдыхать и отсыпаться, Марат. А ты делай что хочешь. Ты мальчик, и ты уже взрослый – стыдно было бы водить тебя за ручку…»

Мать спала до обеда, а однажды познакомилась с семьей по соседству. Вместе ходила с ними в столовую, вечерами они играли в преферанс и пили местное вино, обсуждая политическую обстановку в стране…

Марат был предоставлен самому себе, но он не жаловался. Господи, а на что жаловаться, когда он в первый раз видел море! Да еще такое замечательное – неглубокое и теплое.

…У моря, на берегу, обхватив колени руками, сидела девочка. У нее были длинные волосы – концы касались песка. Он сел рядом. «Как дела?» – «В общем, неплохо. Только скучно». – «С ума сошла?..» – «Сам ты… Тебя как зовут?» – «Марат. Марат – так звали героя Французской революции». – «Прикольно… А я – Жанна».

Жанна.

За те три недели, что они были у моря, подруг она так и не завела. Общалась только с Маратом – благо, что тетка (только теперь выяснилось, что это была вовсе не тетка, а гувернантка) занималась исключительно своей личной жизнью.

О чем они с Жанной говорили? Нет, уже не вспомнить…

Что-то о приключениях, о кладах. О том, как где-то неподалеку на берег выбросило акулу-катрана. «Тут водятся акулы?!» – перепугалась она. «Видела бы ты ту акулу! Это ж практически селедка… Одно название только».

О фильмах, которые смотрели недавно. О школе. «Как, ты тоже из Москвы?» – «Да, а что?» Ему казалось невозможным, что она жила в том же городе, что и он.

Она была смуглой от солнца – но без того шоколадного оттенка, которым отличался он, брюнет. Огромные светло-карие глаза. Выразительный рот. У нее довольно большой рот. Однажды он хотел ее поцеловать, но так и не решился. Он был уверен, что Жанна рассердится… Она ходила в выцветшем синем купальнике. Ноги у нее были длинные-длинные и тонкие – как у жеребенка. Она была серьезной и одновременно веселой девочкой. Таких он не видел нигде и никогда. Позже Марат безумно жалел, что не поцеловал ее, – кто знает, может быть, она и не рассердилась бы?

Потом они с мамой вернулись в Москву. Боже, каким он был дураком, что не спросил ни ее адреса, ни телефона! Наверное, именно потому и не спросил, что она принадлежала этому морю и этому солнцу и невозможно было ее вообразить в слякотной суетливой Москве.

Даже то, что он влюбился, Марат понял много позже – когда с удивлением отметил, что слишком часто вспоминает о ней, о золотой девочке по имени Жанна, веселой и серьезной одновременно.

Самые чистые, самые светлые мечты – о ней. Позже, уже повзрослев, он хранил эти воспоминания, как драгоценные камни, – далеко, надежно спрятанными. И изредка доставал их, любуясь. К тому времени он уже понял, что имеет цену, а что – нет.

Марату даже в голову не приходило, что Жанну можно как-то найти – она превратилась в сон, в загадку, в фантазию.

И вот она здесь. Рядом. За соседней стеной. Одна. Звала к себе. А как обрадовалась!

Надо было идти на работу – Марат работал ночным сторожем на одном предприятии, – но все медлил. Он думал о ней – теперешней.

Самым главным было то, что Жанна совсем не изменилась. Ведь он узнал ее – практически сразу, стоило только ему пристально посмотреть ей в лицо.

Те же светло-карие ясные глаза. Длинные ресницы – тень от них падает на высокие скулы. Ямочка на щеке – когда она улыбается. Нос задорно вздернут. Большой рот. О господи…

Волосы те же, только короче, чуть ниже плеч. Очень милая прическа, кстати, – ей все равно идет. Ей, наверное, все идет!

Короткий изящный халатик с цветочным узором, ноги. Она была босиком – узкие щиколотки, ровные колени… Господи, господи!

Марат сжал кулаки – так, что ногти впились в ладони. Думать о Жанне – теперешней Жанне – он еще не привык. Эмоции захлестывали… И немудрено – она еще лучше, чем можно было ожидать, она… она действительно – как солнце. Дивная. Милая. Лучше всех.

А та смесь серьезности и веселья? Небесная чистота, чистота в высшем смысле… Ангел. Да, она самый настоящий ангел.

И она одна.

Марат встал, подошел к окну – там, при свете фонарей, качались на осеннем ветру тополя – листва с них еще не успела облететь. Желтые листья. Огни машин. Огни реклам. Все было в золоте. Ночная Москва просто купалась в золоте.

Это был ее цвет.

– Сумасшедший дом какой-то! – со слезами в голосе произнесла Полина, проходя мимо Жанны. – Увидел-то всего одного таракана…

В самом деле, с самого утра контору под названием «Минерва-плюс» трясло как в лихорадке.

Двигали мебель, сворачивали ковровые дорожки, переставляли компьютеры… При всем при том работа не прекращалась ни на минуту.

Жанна временно перебралась в информационный отдел – там, кроме Юры Пересветова, в этот день больше никого не было.

Потом у нее завис компьютер. Потом сломался телефон. Потом электричество вообще вырубили – комнаты погрузились в полумрак.

Юра Пересветов ничего не замечал – он молча продолжал работу, благо его компьютер теперь работал от зарядного устройства, автономно.

– Нет, я так не могу… – с раздражением воскликнула Жанна, отъехав от стола в кресле на колесиках. – Юр!

– Что? – не сразу отозвался тот.

– Юр, говорят, ты отсюда свалить хочешь? – негромко спросила Жанна. Спросила потому, что у нее самой сейчас возникло подобное желание.

– Ерунда, – отозвался Пересветов.

– Нет? Ну надо же, а говорили…

– Больше слушай.

Юра Пересветов многословием не отличался.

– Чувствуешь? – Жанна повела носом. – Какой-то дрянью пахнет.

– Нет.

– Мы тут сдохнем, как тараканы. Ю-у-ра! – с тоской позвала она.

– Что? Ну что тебе? – Он наконец повернулся к ней.

– Почему ты такой скучный?

Талантливый программист и выдающийся системный администратор Пересветов не успел ей ответить – в этот момент в комнату вошла Нина, бросила на свободный стол стопку папок.

– Жанна, Платон Петрович просит тебя уничтожить накладные за август.

Над конторой, как проклятие, всегда витал призрак налоговой полиции.

– А, хорошо… – согласилась Жанна. – Спасибо, Нина.

– На здоровье, – отозвалась та с мягкой улыбкой. – Юра, обедать пойдешь? Уже час.

– Час? – удивился Пересветов. – Да, сейчас иду.

Он выскочил из-за стола и побежал вслед за Ниной.

«Что-то в этом есть… – подумала Жанна. – Впрочем, ничего в этом нет. За Ниной ухаживает Гурьев. Но поскольку Гурьев на больничном (очень вовремя, как будто чувствовал, что тараканов будут морить!), то Нина просто решила пообедать с Юрой за компанию…»

Жанна положила ноги на стол, закинула руки за голову. Сегодня на ней был темно-коричневый брючный костюм и черные туфельки с блестящими пряжками – вид в высшей степени строгий, офисный.

– Жанна… – в комнату заглянул Руслан Айхенбаум. – Идем обедать.

– Да, уже пора! – из-за его спины выглянул Яша Сидоров. – Цветок ты наш лазоревый…

Айхенбаум раскрутил ее кресло. Жанна взвизгнула – но ее вовремя подхватил Сидоров.

– Ну идем, идем, птичка… – Он принялся ее целовать – в нос, в щеки, куда попало.

– Сидоров, скотина! – Айхенбаум принялся отталкивать приятеля от Жанны. – Я тебя убью…

Потасовка была шуточной – но тем не менее у Жанны растрепались все волосы.

– Как же вы мне надоели! – со стоном произнесла она. – О, если б кто знал, как вы мне надоели!

Тем не менее через пять минут они вышли из здания и направились в сторону кафе, где обычно обедали. Стандартный бизнес-ланч. Впрочем, большинство сотрудников ходили в другое кафе, попроще, но неразлучная троица себя экономией не утруждала. Люди холостые, свободные, экономить ни к чему…

Пока ждали заказ, сидя у стеклянной стены, за которой виднелся шумный проспект, Жанна сказала:

– Представляете, вчера встретила своего друга детства. Мир тесен – он оказался моим соседом…

– Да ну? – ревниво воскликнул Айхенбаум.

– Я серьезно! Мы с ним в детстве дружили. Правда, недолго…

– Первая любовь, значит, – констатировал Сидоров, вертя в руках солонку.

– Какая любовь! – рассердилась Жанна. – Все было очень невинно! Мы с ним даже не поцеловались ни разу!

– Зато теперь у вас есть шанс наверстать упущенное… – меланхолично заметил Айхенбаум.

– Перестань, Русик. По-моему, я не произвела на него впечатления. Пригласила к себе – он отказался… – пожала плечами Жанна.

– Ты? К себе? – возмутился Сидоров. – Нас ты такой милости не удостаивала!

Им принесли заказ.

– Скоро Хэллоуин, – сказал Айхенбаум, энергично расправляясь с супом харчо – он любил все острое. – Пошли?

– Куда?

– На Хэллоуин. В какой-нибудь клуб. На целую ночь!

– Руся, это не наш праздник, – напомнил Сидоров. – Холуин… Тьфу! Ну просто никакого патриотизма!

– Да, но День всех влюбленных ты признаешь! – напомнила Жанна. – Конфеты мне подарил, помнишь?..

– Я тебе тоже подарок принес… – ревниво напомнил Айхенбаум. – И вообще, Яшка, тебе ли говорить о патриотизме! Трескаешь свиную отбивную, а сам…

– А ты фашистская морда, – тут же беззлобно напомнил Сидоров. – Я только на четверть еврей.

– А я только наполовину немец! И вообще, мой папа был коммунистом, а немецкого языка практически не знал…

Они препирались, а Жанна с улыбкой глядела на них.

Сидоров с Айхенбаумом были неразлучными друзьями и выясняли отношения только для виду. Они даже были похожи, словно братья, – оба высокие, атлетического телосложения, с идеально правильными, выразительными чертами лица, с одинаковыми модельными стрижками, стильно, в духе современной мужской моды одетые… Только волосы у Сидорова были каштановые, с рыжинкой – сказались дедушкины гены, вовремя оживившие тихую степную красоту рода Сидоровых. Айхенбаум же был брюнетом. Его отец чуть больше тридцати лет назад переселялся из Казахстана в Дюссельдорф, но по пути застрял в Москве, родил от москвички сына, да так и остался тут. Наша родина там, где нас любят.

И Сидоров, и Айхенбаум – оба ухаживали за Жанной.

– Русик, Яша…

– Да? – тут же отозвались они.

– Что вы думаете о Юре Пересветове?

– Зануда, – сказал Сидоров пренебрежительно.

– Точно, зануда, как и все гении… – кивнул Айхенбаум. – Он гениальный программист, этого нельзя отрицать. Просто чудо, что он еще не сбежал от нас. Я слышал, Пересветов одному мужику написал приложение, которое при запуске выдает на экран бегущие цифровые столбцы, синие полоски прогресс-индикаторов с меняющимися процентами и тэ дэ. Теперь, когда мужику нужно отлучиться по своим делам, он запускает эту программу и обращается ко всем – «вы, типа, мой компьютер не трогайте, у меня там база данных переиндексируется!» – и отлучается по своим делам… А почему ты о Юрке спрашиваешь?

– Так… – пожала Жанна плечами.

За окнами сновали люди с зонтами, к мокрому асфальту липли опавшие листья. Жанна достала из сумочки сигарету, а Сидоров с Айхенбаумом дружно щелкнули зажигалками с обеих сторон.

– Не ссорьтесь, мальчики, у меня своя зажигалка есть, – отвела она их руки.

– Ты нас не любишь, – мстительно констатировал Айхенбаум.

– Я вас очень люблю, – сказала она, выдыхая дым.

– Тогда выходи за меня замуж, Жанночка… – быстро сказал Сидоров.

– Нет, лучше за меня! – перебил друга Айхенбаум.

– За обоих сразу? – засмеялась она.

– Только за меня! А Русик пускай женится на Нине Леонтьевой…

– На ком? На этой старой ведьме?.. – возмутился Айхенбаум. – Ну спасибо, Яшенька, друг мой разлюбезный!

– Какая же она старая? Совсем ненамного меня старше, – справедливости ради возразила Жанна. – И никакая она не ведьма, а очень милая женщина… Интересная.

– Вот именно! – многозначительно поднял палец Сидоров. – Интересная! А что такое интересная женщина?..

– Что?

– Интересная женщина – это та женщина, которая действует на мозг.

– Ну здрасте… а я тогда на что действую? – закашлялась Жанна.

– Ты – на основной инстинкт. Он древнее.

– Какой ты пошлый, Яша!

– Вот-вот, Жанна, брось его! – подсказал Айхенбаум шелковым голосом. – А я люблю тебя самой возвышенной, неземной любовью…

– Но почему вам не нравится Нина?

Сидоров с Айхенбаумом переглянулись, пожали плечами.

– Не знаю, – пожал плечами Сидоров. – Она не в нашем вкусе просто.

– По-моему, в ней есть что-то такое, неприятное, – добавил Айхенбаум. – И внешне она… похожа на сову, да, Яш?

– Она фанатичка, – согласно кивнул тот. – Очень упрямая. И взгляд у нее тяжелый.

Скоро троица вернулась на работу – там, по счастью, уже включили электричество.

Сидоров с Айхенбаумом ушли к себе, а Жанна приступила к уничтожению накладных за август.

В комнату заглянул Потапенко – юрист.

– Работаете? – кисло спросил он, мельком взглянув на Юру Пересветова, прилипшего к монитору. – А я домой сваливаю. Отпросился у Платоши…

– До свидания, Артур, – равнодушно ответил Юра Пересветов.

Потапенко остановился возле Жанны – та запихивала листы бумаги в шредер. Бумага падала в специальный отсек уже узкими полосками.

– Боюсь я этого аппарата… – пробормотал Потапенко.

– Почему? – удивилась Жанна.

– Боюсь, что затянет. И тоже в окрошку меня превратит.

– Как же он тебя затянет, Артур, интересно?..

– Как-как… за галстук!

– Это фобия. Типичная офисная фобия… – пробормотал Юра Пересветов.

– Да, с этой работой с ума сойдешь! – согласился Потапенко, глядя теперь уже на Жаннину грудь. – Ну ладно, всего вам доброго…

– До свидания, Артур, – холодно ответила Жанна. Потапенко она недолюбливала – самодовольный тип. Уверен в собственной неотразимости. Очень гордился тем, что является потомком того самого Потапенко – писателя начала двадцатого века, соперничавшего с Чеховым…

Жанна покончила с накладными и села за свой стол.

И, вместо того чтобы обзванивать клиентов, вдруг стала смотреть на Юру Пересветова – благо он находился как раз напротив нее.

– Юра, все говорят, что ты гениальный программист…

– Да? – усмехнулся он, стремительно щелкая пальцами по клавиатуре. – Ну спасибо…

Юре Пересветову было далеко до плейбоев Сидорова и Айхенбаума. Он был высок, очень худ, одевался скверно – протертые мешковатые джинсы и растянутый на локтях свитер. Из обуви предпочитал китайские кроссовки. Стричься он просто-напросто забывал – вот сейчас, например, волосы у него отросли почти до плеч. Темные, чуть вьющиеся, уже наполовину седые. Перхоть. У Юры Пересветова была заметна перхоть – серебристые чешуйки ее мерцали иногда в прядях словно снежинки.

Жанна передернула плечами, но тем не менее смотреть на своего коллегу напротив не перестала.

У Юры были темно-зеленые глаза, печальные и добрые. «Кроткие глаза», – определила Жанна. Юра Пересветов много курил – пальцы его были желтоваты от никотина. Это сейчас, при Жанне, он не дымил, но говорили, что когда открываешь дверь информационного отдела, то оттуда вырывается клуб дыма. Курительную комнату Пересветов игнорировал.

Жанна никогда не обращала на Юру внимания, но сейчас словно завороженная разглядывала его. И находила, что он очень мил, несмотря на перхоть и растянутый свитер. В нем было нечто, что трогало сердце…

– Юр…

– Что? – не сразу отозвался он.

– У тебя иконописное лицо, знаешь?..

– Какое-какое?

– Иконописное. Тебе не нужен Шекспир в дореволюционном издании, кстати?..

– Нет, – лаконично ответил тот.

Потом нашарил в кармане смятую пачку сигарет и в первый раз взглянул на Жанну прямо.

– Юр…

– Что? – Он нахмурился и засунул пачку обратно в карман.

– У тебя глаза зеленые, ты знаешь?

Юра Пересветов вздохнул.

– Послушай, Жанна Геннадьевна, ты чего ко мне пристала? – устало спросил он. – Тебе Руслана с Яшкой мало?

– Ты о чем? – строго спросила Жанна.

– О том, что таким женщинам, как ты, такие мужчины, как я, неинтересны. Не стоит на меня тратить время.

– Что-то я тебя не понимаю. – Жанна села прямо на его стол, положила ногу на ногу. – За кого ты меня принимаешь, Пересветов?

Щеки у него слегка порозовели.

– За очень красивую, эффектную женщину. Красивую настолько… – выделил он голосом, – …настолько, что о такой даже думать нельзя.

– Уж думать-то всегда обо всем можно! – возмутилась она. – Я вот знаешь что о тебе сейчас подумала?

Он улыбнулся краешком губ.

– Что?

– Что ты очень хороший человек. – Она положила поверх его руки, лежавшей на «мышке», свою ладонь. Юра Пересветов оцепенел. – И еще у тебя глаза зеленого цвета. Как крыжовник!

– Жанна… – едва слышно пробормотал он. – Жанна, ты…

Но продолжить он не успел – в этот момент в комнату заглянула Нина. Увидела Жанну на столе возле Юры – сжала губы. «Правда, похожа на сову… – неожиданно мелькнуло у Жанны в голове. – И взгляд тяжелый. Она что, ревнует? Юру? Ко мне?..»

– Юра, можно тебя на минутку? – ровным голосом спросила Нина.

– Да…

И Юра Пересветов вышел, даже не оглянувшись на Жанну.

Жанна лежала на диване, положив мокрое полотенце на лоб. Голова невыносимо болела.

Всему виной был Хэллоуин – они с Сидоровым и Айхенбаумом все-таки отправились в ночной клуб. Ничего особенного – обычная костюмированная пьянка с танцами и глупыми розыгрышами… Не страшно и даже не смешно.

«Господи, мне тридцать два года, а я веду себя точно студентка-первокурсница, впервые вырвавшаяся из-под маминой опеки! – Жанна мучилась угрызениями совести. – И эти два дурака тоже… Ну надо было им мешать водку с пивом! И пиво-то в этом клубе было дрянное…»

В это время в дверь позвонили.

Жанна с трудом поднялась, проклиная незваных гостей. Потом вдруг вспомнила – Селена Леонардовна обещала прислать своего двоюродного брата, любителя книг.

За дверью стоял мужчина очень неприятной наружности – по крайней мере такое было у Жанны первое впечатление.

– Василий Кириллович, – представился он. – Добрый день… Я что, не вовремя?

– Да нет, заходите… – уныло произнесла Жанна.

– Селена сказала, что вы хотите продать…

– Я могу и так отдать, – перебила Жанна Василия Кирилловича. – Вот сюда, пожалуйста… Выбрасывать жалко, оставлять тоже нет смысла. Тут много классики, между прочим…

Василий Кириллович остановился посреди комнаты, слегка ошеломленный. Разобранная постель, разлетевшаяся по углам одежда, коробки…

– Только что переехали?

– Да, практически… – Жанна бросила взгляд в зеркало – бледное лицо, под глазами синяки (забыла вчера смыть тушь с ресниц), спутавшиеся волосы… – Берите все, что считаете нужным. Это от моей бабушки осталось.

Она села в кресло.

Василий Кириллович принялся разбирать стопки книг. Был он среднего роста, плотный, какой-то белесый – светлые волосы, светлые брови с ресницами, щеточка светлых усов. Одет очень прилично (уж в чем в чем, а в одежде Жанна разбиралась!), но тем резче был контраст между откровенной – а-ля рюс, лапотной какой-то – внешностью и безупречным итальянским костюмом.

– А разве вы книг не любите? – спросил он.

– Я их все давно прочитала.

Василий Кириллович посмотрел на Жанну дико. Глаза у него тоже были светлыми, белесыми…

– Но Толстой, Достоевский… – нахмурившись, произнес он. – Есть вещи, которые все время хочется перечитывать.

– Мне – не хочется, – держась пальцами за виски, безапелляционно произнесла Жанна. – Я работаю. У меня времени нет. И, вообще, я сейчас только детективы могу в руках держать… Или что-нибудь современное.

Ее совершенно не заботило, что подумает о ней двоюродный брат Селены.

– Хорошо, – сухо произнес тот. – Я возьму Тургенева, Плиния, этого вашего Шекспира… Господи, я вас не понимаю – такое издание, гравюры Доре! – вырвался у него стон.

– Ну и берите себе на здоровье, – махнула рукой Жанна, переполняясь еще большей неприязнью к Василию Кирилловичу.

– Я готов вам заплатить…

– Да не надо мне платить! – рассердилась она. – Берите все и уходите!

– Но в букинистическом ваш Шекспир потянет на…

– Нет, это невозможно… – Жанна едва не заплакала. – У меня голова просто раскалывается, а вы…

– Я не могу это взять бесплатно, – насупился гость. – Возможно, вы, Жанна Геннадьевна, не понимаете…

– У меня голова болит! – с яростью повторила она. – Если вас что-то не устраивает – уходите. Я все это завтра на помойку выкину!

Разумеется, она не собиралась ничего выкидывать, но надо же было как-то осадить этого типа.

– Куда? На помойку? – дрожащим голосом переспросил тот.

– Вы не ослышались, – злорадно произнесла Жанна.

– Вы чудовище… – неожиданно произнес родственник Селены.

Жанна опешила.

– Василий Кириллович, а вы… простите, вы кто по профессии?

– Я? Я главный экономист в…

– Нет, где именно вы работаете, меня не интересует, – перебила Жанна. – А семья, дети… у вас есть? И еще – сколько вам лет?

– Нет, семьи у меня нет. Мне тридцать пять лет. Но я не понимаю… почему вы об этом спрашиваете? – с раздражением спросил гость, моргая белесыми глазами.

– Потому что чудовище – это вы, – спокойно произнесла Жанна. – Мужчине скоро сорок – а у него ни жены, ни детей! У него зануднейшая профессия, и он не любит никого и ничего, кроме книг!..

– Да с чего вы взяли?.. – возмутился Василий Кириллович. – И вообще, кто вам дал право…

– Молчите! – закричала Жанна, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. – Вы… О, я прекрасно знаю подобный тип мужчин – бессердечных, сухих, которые, кроме своей работы и какого-нибудь скучнейшего хобби, ничего не видят… Книголюб! Шекспира он пожалел, видите ли! Да этот Шекспир уж пятьсот лет как в могиле, и еще тысячу о нем будут помнить… Кто-кто, а Шекспир в вашей жалости не нуждается! Вы меня пожалейте!..

– А вам?.. Сколько вам лет?.. – быстро спросил гость, багровея. – Где ваш муж, дети?.. Ау… Где все? – Он демонстративно огляделся. – В третьем часу дня вы еще валяетесь в постели в совершенно жутком виде…

– Вон! – закричала Жанна. – Вон отсюда!!!

– А я и не собираюсь здесь задерживаться, – торжественно произнес тот и решительно зашагал к входной двери. Принялся щелкать замками. – Еще и не выпускают, елки-палки…

Жанна мрачно наблюдала за его возней у двери, сложив руки на груди.

Василий Кириллович обернулся.

– Послушайте, Жанна Геннадьевна… – уже другим голосом произнес он. – Как все странно получается… За пять минут мы успели разругаться в пух и прах.

– Да я вообще бы вас убила, – откровенно призналась она.

– Гм, сходное желание… – усмехнулся он. – Редко когда приходится наблюдать столь спонтанно возникшую антипатию.

– А по-моему – часто. Каждый день. Всегда. Люди не понимают друг друга, – мрачно произнесла Жанна. – Что иногда на дорогах творится…

– Это точно, – кивнул Василий Кириллович. Дернул дверь за ручку, и она неожиданно открылась. – Надо же, как просто!

Он шагнул на лестничную клетку, а потом повернулся:

– Вот что, Жанна Геннадьевна… я был не прав. Прошу извинить меня. Судя по всему, вы неважно себя чувствуете, а тут я… Можно, я к вам в другой раз загляну? Только, умоляю, не выбрасывайте ничего!

– Посмотрим, – буркнула Жанна и захлопнула дверь.

Удивительно, но перепалка с родственником Селены произвела на нее бодрящее действие. После его ухода Жанна наконец смогла привести себя в порядок. Умылась, расчесала волосы, сварила кофе…

И в этот момент в дверь снова позвонили.

Она почти не сомневалась, что это снова был Василий Кириллович. «Быстро же он вернулся… Защитник Шекспира!»

Она распахнула дверь и увидела на пороге Марата.

Он ни о чем другом не мог думать – только о ней. Уже несколько дней находился в какой-то эйфории. Он был счастлив, потому что она была рядом, за соседней стеной…

Несколько раз они сталкивались у лифта, и каждый раз она столь искренне радовалась встрече с ним, что у Марата перехватывало дыхание. Он едва мог произнести пару слов – «как дела», «привет», «пока»… На большее его не хватало.

То, что он испытывал к Жанне, было больше чем любовь. Нечто такое, о чем Марат раньше и не подозревал…

В последний раз она выглядела какой-то печальной, озабоченной. Махнула просто рукой и скрылась у себя. Марат сразу понял, что у нее не все в порядке. «Она одна, ей плохо, а я сижу у себя как дурак!» – рассердился он.

И в воскресенье – Жанна была дома, он это знал точно – решил нанести ей визит. Ведь она сама приглашала к себе…

Для начала он заглянул в цветочный.

– Чего желаете? – скользнула к нему продавщица. – У нас очень большой выбор сегодня, молодой человек…

– Минутку, – отстранил ее Марат, стоя посреди душного, пропитанного сладковатым ароматом помещения. – Я сам хочу разобраться…

Он не помнил, кому и когда в последний раз дарил цветы.

…Может быть, Жанна любит лилии? Белоснежные лилии? Или огромные осенние хризантемы? Яркие орхидеи? Розы? Да, пожалуй, розы – это самое оно.

Он заметался перед прилавком, на котором стояли батареи роз – самые разные, любых оттенков и размеров, – и взгляд тут же остановился на золотисто-желтых, розоватых соцветиях. Ее цвет. Чайные розы.

И купил именно их.

– Марат! – обрадовалась Жанна, открыв ему дверь. На этот раз – в домашних коротких брючках и белой майке. – Маратик мой! Боже, какие цветы…

Она была бледна. Покрасневшие глаза – словно плакала недавно.

– Хочешь кофе? Идем на кухню…

Жанна поставила розы в вазу, потом налила кофе.

– У тебя все в порядке? – осторожно спросил Марат.

– Да… – улыбнулась Жанна. – Голова только немного болит. Сейчас один тип заходил, я с ним ругалась. Такой странный!

– Кто? – едва смог выдавить из себя Марат.

– А… никто, – Жанна пренебрежительно махнула рукой. – Столько в этом мире идиотов! Но какие цветы… – Она откровенно любовалась букетом, стоявшим перед ней. – Чайные розы! Что-то такое… декадентское.

Марат сделал вид, что пьет кофе – на самом деле горло сковал спазм. Во-первых, он ревновал ее к «типу», а во-вторых, не понимал смысла слова «декадентское», а в-третьих, ее близость лишала сил. Сковывала.

– Завтра понедельник… – болтала она. – Ненавижу понедельники! Может быть, мне стоит сменить работу?.. Ах, была бы моя воля, я бы вообще ничего не делала… Вот ты, Марат, любишь свою работу?

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Как это – не знаешь? – удивилась она. – Странно… Значит, любишь, если не испытываешь никаких отрицательных эмоций!

Она была так близко, что можно было поцеловать ее. Запах ее духов смешивался с запахом цветов. Бледное милое личико. Она держала чашку в руках – тонкие запястья, длинные ногти, покрытые розовато-бежевым лаком…

– Марат, расскажи о себе. Как ты живешь?

– Нормально, – пожал он плечами. – А ты?

– Тоже ничего… – засмеялась Жанна. – Где твоя мама?

– Мама умерла несколько лет назад.

– О, прости…

– Ничего. А у твоей мамы как дела? Ты, правда, никогда не говорила о ней…

– Моя мама – Ксения Дробышева! – весело произнесла Жанна. – Певица. Исполняет русские народные песни.

– Та самая?

– Ага! Я не всем в этом признаюсь, но от тебя скрывать не стану… Мама вечно занята. Помнишь, тогда, в детстве – я была не с ней, а с гувернанткой?..

– Да, да…

– Мама моя – еще ого-го! Собирается снова замуж. Ты знаешь, за кого?

– Нет, – покачал головой Марат, не отрывая глаз от губ Жанны.

– За Сэма Распутина. Это виджей на музыкальном канале. Стоит перед камерой и болтает всякую чепуху. Ему, между прочим, двадцать четыре… Ты чувствуешь, какая у них разница в возрасте?..

Жанна болтала и болтала, а Марат все смотрел на нее, не отрываясь.

Чайные розы стояли перед ними на столе…

Перед гигантской деревянной дверью, узорной, с железным орнаментом, больше напоминающей ворота готического собора, стояли двое: Юра Пересветов и его отец. Юра казался клоном своего отца, только в два раза моложе того.

Горели оранжевые фонари, и мела легкая поземка.

Из подъезда выскочила Жанна – на шпильках, в распахнутой легкой дубленке, золотые кудри поверх пушистого воротника. Едва не поскользнулась – Юра едва успел подхватить ее за локоть.

– Осторожней…

– Юр, какой ты милый! Ты меня просто спас… А это твой папа? Очень приятно…

Она, то и дело оглядываясь на ходу, пошла к своей машине.

– Кто это? – спросил отец.

– Жанна.

– Очень-очень красива.

– Не ты один так считаешь… – усмехнулся Юра.

Снег падал на ее золотые волосы. Она засмеялась, помахала им издалека рукой. Юра махнул в ответ.

– Невероятно хороша.

– Да это я понял… Но что ты об этом думаешь?

– Это не твое, – пожал плечами отец.

– Почему?

– А разве ты сам не понимаешь?

– Ну, в общем…

– Эта твоя Жанна – муки и страдания. А с Ниной все по-другому. Нина о тебе будет заботиться. Будь реалистом.

Из подъезда выскочили Сидоров с Айхенбаумом.

– Жанна, стой! – крикнули они на бегу.

– Вот именно поэтому… – тихо произнес отец, провожая их взглядом.

А потом из двери вышла Нина.

– Ты куда? – спросил Яша Сидоров, распахнув переднюю дверцу.

– Домой. Все, пока, мальчики…

– Жанна, у меня гениальная идея, – сказал Руслан Айхенбаум, заглядывая в машину с другой стороны. – Я знаю одно очень хорошее место…

– Мне некогда, – покачала она головой. – Нет, нет, только не сегодня.

– Ну, как знаешь… – обиделся Сидоров, и они с Айхенбаумом, недовольно переглянувшись, ушли.

А Жанна сидела, положив руки на руль, и издалека смотрела на Юру Пересветова.

Мелкий снег сыпался у него перед лицом, делая черты лица смутными, смазанными… Но Жанна все равно смотрела на него – благо, он уже отвернулся и говорил со своим отцом. Смотрела, не моргая, пока на глаза не навернулись слезы.

«Что со мной? Почему я все время думаю о нем? Почему – о нем?»

Жанна хотела сформулировать для себя, почему негоже ей было держать все время в голове образ невзрачного, странного мужчины, пусть даже трижды талантливого программиста… И внезапно поняла – она не может сказать о нем, что он невзрачный, странный или неряшливый. Юра Пересветов был удивительным человеком. И он нравился Жанне – вместе со своими странностями, растянутым свитером, китайскими кроссовками, прокуренными желтыми пальцами и даже перхотью.

Когда Жанна осознала это, ей сделалось страшно. До того она относилась к противоположному полу очень избирательно, и любая мелочь, любая несуразность могла оттолкнуть ее – во внешности, в словах, во взгляде мужчины… Но Юре Пересветову она простила все, она приняла его целиком и полностью.

– Люблю… – пробормотала Жанна, кончиком пальца смахнув у себя со щеки слезу, и тут же засмеялась. – Надо же, я люблю его!

Открытие это поразило Жанну своей простотой. Господи, да она же давным-давно могла догадаться, что любит Юру Пересветова!

В этот момент появилась Нина Леонтьева – в длинном темном пальто, меховом берете, стекла ее очков призрачно блеснули при свете фонарей. Юра и его отец взяли Нину под руки, и они все вместе дружно направились куда-то.

Жанна вцепилась в руль.

– А как же Гурьев?.. – пробормотала она растерянно.

– А я вас жду, жду… – Дверь распахнула Раиса Романовна в бархатном, с блестками, платье.

– Мама, это Юра, а это Олег Иванович, – представила гостей Нина.

В большой комнате был накрыт стол.

– Вот это да… – тихо произнес Юра. – Раиса Романовна, вы потрясающая хозяйка.

Салаты в хрустальных ковчегах, заливное, домашние пироги…

Олег Иванович просто онемел. Потом наконец тоже тихо забормотал:

– Господи, зачем же?.. Стоило ли так стараться? Раиса Романовна, Ниночка…

– Будет вам, Олег Иванович! – потупилась хозяйка. – В кои-то веки к нам такие гости приходят…

– Мама… – едва сдерживая раздражение, прервала ее дочь.

«Нет, кажется, я все это зря устроила, – подумала Нина. – Можно было и без родителей обойтись!»

Сели за стол. Нина решительно, не давая матери открыть рот, заговорила о погоде, потом о новом фильме, который только что вышел на экраны. Юра молчал, ел, и вид у него был довольно унылый. «Да, все эти церемонии не для него…»

Олег Иванович, немного освоившись, начал вспоминать, как он в студенческом стройотряде ездил на картошку и потерял в поле командирские часы, оставшиеся от деда. Раиса Романовна принялась ахать и ужасаться столь невосполнимой потере.

Нина шепнула Юре на ухо:

– Пойдем отсюда!

– Куда? – удивился тот.

– Ты хочешь остаться?

– Нет, лучше пойдем! – Юра принялся быстро доедать заливное. Подумав, положил себе на тарелку еще винегрета. Нина улыбнулась, глядя на него. – Я сейчас…

Они незаметно выскользнули из квартиры, спустились по лестнице этажом ниже. Нина открыла чужую дверь, втянула за собой Юру.

– У меня здесь подруга живет. Она сейчас в отъезде, я к ней захожу цветы поливать…

Нина включила торшер, села на диван.

Юра медленно приблизился к ней, сел рядом, обнял за плечи.

– Нина, мне иногда кажется, что мне снится сон… – прошептал он.

– Какой сон? – засмеялась она.

– Ты удивительная женщина… Умная, красивая. У тебя чудесная мама!

– Ты тоже умный и красивый. У тебя чудесный папа.

Она отложила очки в сторону и поцеловала Юру. Он обнял ее еще сильнее, и нечто вроде стона вырвалось у него:

– Если бы ты знала… Мне с тобой так хорошо, так спокойно! Я тебя люблю…

Было тихо, очень тихо – и лишь их прерывистое дыхание.

Потом она лежала у него на плече, разглядывая потолок, по которому бежали тени. «Он слишком худой… Но ничего, мы с мамой его откормим. Волосы… Нет, определенно с его волосами надо что-то делать! Отведу к Лизочке, у нее чудо как хорошо удаются мужские стрижки. Куплю специальный шампунь, лечебный… И постепенно отучу его от сигарет – он просто пропитался весь никотином!»

Для Зины Рутковской настали горячие денечки.

Она решила заказать для офиса рождественские венки, те самые, которые было принято на Западе вешать на двери, на стены – не так давно эта традиция перешла и к нам. Еловые ветки, перевитые лентами, колокольчиками, искусственными цветами, еще бог весть чем…

В среду венки наконец привезли, и Зина, появившись в «Минерве-плюс» задолго до прихода всех остальных сотрудников, усердно развешивала эти веночки – куда только можно, заполняя любое свободное пространство.

Помогал ей охранник – Борис Борисович Нечаев, он же румяный Барбарисыч. Вбивал гвозди, потом достал стремянку и принялся развешивать под потолком блестящие гирлянды – Зина нарадоваться не могла. Обычно сотрудники относились к ее деятельности весьма критично, иногда даже занимаясь откровенным вредительством. Вот, например, расставила она в одном из помещений душистую пеларгонию, то бишь герань (очень от моли помогает) – так нет, эти нахалы Сидоров с Айхенбаумом герань взяли и загубили. Выплескивали в горшки с цветами остатки кофе, чая, еще какую-то дрянь туда бросали… Естественно, герань зачахла.

Зина еще много чего могла припомнить своим коллегам, но, к счастью, она была человеком незлопамятным и старалась концентрироваться только на хорошем. Вот и сейчас она искренне радовалась помощи Барбарисыча.

«А он ничего… – неожиданно подумала она, глядя снизу вверх на конторского охранника, который, балансируя на стремянке, тянул под потолком гирлянды. – Симпатичный. Добрый… И всего-то на два года меня моложе!»

Зине Рутковской было двадцать восемь – возраст, еще очень далекий от преклонного. Но она принадлежала к тому типу женщин, которые даже в юности выглядят старыми. Цвет лица у нее был неровный (Зина хоть и самоотверженно, но безуспешно боролась с угрями), глаза вечно слезились (хронический конъюнктивит) – посему она контактных линз не могла использовать и ходила в очках, которые ей не шли (в отличие, например, от Нины Леонтьевой, которая выглядела в них такой милочкой!). Очки еще, ко всему прочему, искажали боковое зрение, и Зина все время спотыкалась, роняла что-то – в общем, со стороны она казалась особой суетливой и бестолковой, и однажды Платон Петрович Крылов в сердцах назвал ее «глупой курицей» – это когда на него упало в коридоре мозаичное панно «Битва при Грюнвальде», только что установленное Зиной.

Зина долго плакала в подсобке, потом пришел Крылов и тоже долго, вздыхая, извинялся за «курицу»…

Так вот, красавицей Зину назвать было трудно. Зато у нее была роскошная рыжая коса!

– Кто-то умер? – вздрогнула Жанна, увидев висящий на входной двери огромный венок.

– Свят-свят-свят! – засмеялся Яша Сидоров. – Это, наверное, Зиночка наша расстаралась… Называется – рождественский венок.

– Очень уж похож на похоронный… – пробормотала Жанна, с мистическим страхом разглядывая еловые ветки, перевязанные красными лентами. – Интересно, где она его заказывала?

– Гнать ее надо в шею! – сурово заявил Айхенбаум. – Толку от этой Зины никакого. Помните, она нас какой-то геранью травила? Я чуть не сдох от этого запаха…

– Платон Петрович ее не уволит, – возразила ему Жанна. – Он ее жалеет.

– Лучше бы нас пожалел! – захохотал Сидоров, нажимая на звонок. – И вообще, наше Рождество еще нескоро… Айхенбаум, или ты, как немецкий протестант, будешь мне возражать?..

– Я православный! – возмутился Руслан. – А тебе стыдно… Каббалист!

– Да за такие слова…

Барбарисыч, с ожерельем из мишуры, распахнул им дверь.

У входа стояла искусственная ель, напоминая о том, что скоро Новый год.

– Ноги вытирайте! – выглянув из-за угла, раздраженно закричала Людмила Климовна, техничка. – Боря, чего они у тебя прямо с улицы в помещение прутся?..

– Очаровательно… – ядовито произнесла Жанна. – Вы, Людмила Климовна, с утра задаете трудовой настрой.

– Я тоже человек, между прочим! – огрызнулась техничка. – У меня, между прочим, уже руки отваливаются за вами грязь убирать…

Техничка грубила всем подряд, но Платон Петрович Крылов тоже не мог уволить ее, поскольку у Людмилы Климовны был пьющий зять, трое внуков и больная дочь. Она, Людмила Климовна, была единственной добытчицей в семье…

Жанна прошла к себе в комнату, поздоровалась с Кариной, которая усердно пудрилась перед зеркалом.

– Как там наш Котик поживает?

Котик – сын Карины, в первоначальном варианте – Костя.

– Прекрасно… Отведу его сегодня к бабушке, – озабоченно ответила Карина. – Ты в курсе, что вечером наши решили устроить небольшой сабантуй?

– Серьезно? – удивилась Жанна. – Платоша же запретил распитие спиртных напитков в офисе!

– Платоша свалит сегодня пораньше – у него с супругой билеты на «Щелкунчика».

Жанна повесила свою шубку в стенной шкаф. Зеркало на дверце отразило ее – в бледно-розовом свитере с мягким широким воротом, темно-синих широких брюках. Вообще, можно было одеться и поэффектнее в честь Нового года, но утром Жанна проспала и выскочила из дома в том, что под руку попалось.

– Ты будешь участвовать?

– Что? – вздрогнула Жанна.

– Я говорю, ты будешь участвовать в посиделках? – переспросила Карина.

– Я? Не знаю… – Первая мысль у Жанны была о Юре Пересветове. – А все будут?

– Кажется, все… Кроме Потапенко и еще, кажется, Рыльцевой из бухгалтерии. Можно было, конечно, снять на вечер какое-нибудь кафе, но сейчас все забито, и цены дикие. Канун Нового года!

– Да, я буду участвовать, – сказала Жанна.

– Тогда неси денежку Зине, она обещала все организовать.

…В четвертом часу Платон Петрович Крылов благополучно уехал, передав бразды правления Селене Веленской. Селена немедленно дала знак Зине – и в холле принялись сдвигать столы.

Зина Рутковская с Барбарисычем в обед успели сбегать в магазин, и на столы были поставлены водка, газировка, салаты в пластиковых коробках, всевозможные нарезки…

– А шампанское? – спохватилась Веленская. – Зиночка, где оно?

– Забыла… – побледнела Зина. – Боря всю дорогу твердил, что надо бы водки взять – вот я про водку помнила, а насчет шампанского…

Чертыхаясь, Сидоров с Айхенбаумом побежали за шампанским.

…Только в пять удалось всем собраться.

– Ну, братцы, проводим старый год… – улыбнулась кукольной улыбкой Селена. – Да, Жанночка, я забыла – мой брат заходил к тебе?

– Заходил, Селена Леонардовна, – кивнула Жанна, держа в руках пластиковый стаканчик, в котором пенилось шампанское.

– Какой еще брат? – навострили уши Сидоров с Айхенбаумом. – Селена Леонардовна, вы хотите лишить нас невесты?..

– Перестаньте! – одернула их Жанна. – Ничего с этим братом у меня не было…

Она вспомнила мужчину со светлыми, телячьими какими-то ресницами и едва не засмеялась. «Его еще как-то звали соответственно… А – Василий! Вася-Васенька, книгоман и библиофил!»

В холл зашел Юра Пересветов, молча сел на широкий подоконник.

Сердце у Жанны сжалось, а потом забилось сильнее. Стоило ей увидеть Юру, как с ней начинало происходить нечто странное. Она сама собой не владела и потому старалась лишний раз не сталкиваться с ним. Хотела выбросить его из головы, но у нее ничего не получалось – все равно она думала только о нем.

То, что у Нины роман с Пересветовым, а не с Гурьевым, знала уже вся контора.

– За старый Новый год! – сказала Жанна и чокнулась со своими неразлучными поклонниками, Сидоровым и Айхенбаумом.

– Да, проводим его! – печально улыбнулся Гурьев, сверкая идеально ровными, вставными зубами. – Очень суматошный был год, и все никак не закончится – я вот до сих пор не могу узнать, что там с отгрузкой…

– Николай Ионович, умоляю – только не о работе! – взвизгнула Зина. – Ну хоть один вечер без этих разговоров…

Нина Леонтьева села рядом с Юрой на подоконник. Они чокнулись, тихо переговариваясь о чем-то своем.

Жанне стало совсем не по себе. Эти двое вели себя как-то отстраненно, слишком отстраненно – как обычно ведут себя в коллективе только влюбленные люди.

Жанна допила шампанское, разломила апельсин. Сидоров с Айхенбаумом принялись дружно разевать рты.

– Русик, Яша! – засмеялась Полина, лихорадочно блестя глазами (надо было бежать домой, но она все медлила…). – Вы совсем уже!

Жанна положила им в рот по апельсиновой дольке.

От выпитого у нее зашумело в голове. «А почему бы мне не поговорить с Юрой? – вдруг пришла неожиданная мысль. – Вот возьму и скажу ему, что люблю. Может быть, у них с Ниной еще не зашло слишком далеко, может, еще можно что-то исправить… Сколько же можно молчать!»

Гурьев, старательно улыбаясь, принялся рассказывать какие-то постные анекдоты. «А ведь он ревнует… – догадалась Жанна. – Ну да, ему тоже не нравится, что Нина выбрала Юру!» Ей до слез вдруг стало жаль Николая Ионовича.

В мире царила несправедливость.

– О чем ты думаешь? – спросил Айхенбаум, снова наливая шампанское.

– Так, ни о чем… – пожала она плечами.

– Ты грустная…

– Что год грядущий нам готовит… – пропел Сидоров. – Чей год-то? Белой овцы или желтого дракона?.. Или вы, товарищи, не верите во все эти восточные символы?..

– Не верим, – подошел к ним мрачный Боря со стаканом. – На что нам эти драконы с овцами, петухи с обезьянами? Разве мы без них плохо жили?..

Зина Рутковская включила музыкальный центр и подлетела к Боре:

– Белый танец! Боренька, потанцуй со мной…

– Я не умею, – важно сообщил тот, косясь на разложенную на столе закуску.

– А я тебя прошу! – взвизгнула Зина и чуть ли не силой увлекла охранника в сторону.

Селена Леонардовна Веленская о чем-то оживленно говорила с Кариной – та, раскрыв рот, благоговейно слушала ее.

– …понимаешь, эти мешки под глазами можно убрать без наружных разрезов… – донеслось до Жанны.

Полина, до того бесцельно бродившая между столов, тоже подошла к Веленской.

– Селена Леонардовна, а что мне делать с губами? – нетвердо спросила она. – Муж сказал, что у меня вечно недовольный вид – как будто я их поджимаю… Но я их не поджимаю, у меня просто они узкие!

– Поленька, у тебя чудесное личико! – возмутилась Карина. – Никогда не замечала, что у тебя узкие губы!

– Нет, можно прибегнуть к небольшой коррекции… – мягко возразила Веленская. – Ее делают посредством инъекций: специальный препарат набирают в шприц и впрыскивают под кожу тонкой иглой. Но тут, конечно, надо выбрать препарат – коллаген или гиалуроновую кислоту…

– Селена Леонардовна, я вас умоляю! – закричал Айхенбаум. – От этих подробностей у меня мурашки по спине… Яша, пригласи Селену танцевать! – шепнул он.

– А ты с Жанной? – нахмурился Сидоров.

– Да, а потом ты с Жанной, а я с Селеной…

– Вот они, мужчины, – все за нас решают! – усмехнулась Жанна. – А я с вами не хочу танцевать…

Она демонстративно подошла к Николаю Ионовичу, на которого никто не обращал внимания, и увлекла того в круг.

Вблизи от Гурьева пахло валерьянкой.

– Николай Ионович…

– Да, Жанночка?

– Николай Ионович, это несправедливо! – вырвалось у нее. – Вы замечали, как неправильно устроен мир?..

– Увы! – вздохнул тот и покосился на Нину.

– Может быть, попробуем изменить его?

– О чем вы, Жанночка? – уныло спросил Гурьев.

– Пересветов, тебя Климовск вызывает – подойди, пожалуйста! – крикнул кто-то из коридора.

У Жанны между лопаток пробежали мурашки.

– Идите к ней, Николай Ионович! – яростно прошептала Жанна ему на ухо.

– К кому, Жанночка? – растерянно спросил тот.

– Господи, да вы как дитя малое… – Она толкнула его в сторону Нины, которая сидела на окне одна, глядя вниз, где переливался огнями в ночных сумерках проспект.

– Жанна! – спохватившись, позвал ее Айхенбаум.

– Русик, я сейчас… – Жанна, не оборачиваясь, скользнула в коридор.

Пробежала по пустому коридору до комнаты, в которой располагался информационный отдел, осторожно заглянула внутрь.

Юра был один.

– …хорошо, я вам перешлю все после праздников по электронной почте. Не за что. Да, и вам того же… С наступающим. Всего доброго… – он положил трубку.

Жанна скользнула внутрь и закрыла за собой дверь.

– Юра, умоляю, выслушай меня!

– Что за таинственность?.. – недовольно пожал он плечами.

– Юра… – Она подбежала к нему, схватила за плечи. Печальные темно-зеленые глаза смотрели на нее растерянно и удивленно. – Юра, я тебе должна кое-что сказать!

– Это срочно? Послушай, сейчас не совсем удобно…

– Юра… – точно заклинание Жанна вновь повторила его имя. – Есть одна вещь, которую ты должен знать. Мне кажется, если ты об этом узнаешь, то все будет по-другому…

– О чем я должен знать? – тихо спросил он. Телефон за его спиной затрезвонил, но он, не оборачиваясь, снял и снова положил трубку на рычаг. – Я тебя слушаю.

– Я. Тебя. Люблю, – раздельно произнесла Жанна.

В лице Пересветова что-то дрогнуло.

– Ты слышишь? Я тебя люблю… – Жанна хотела обхватить его за шею, но он отвел ее руки.

– Жанна, не надо.

– Но… почему? – удивилась она. – Я тебе не нравлюсь?

– Ты мне очень нравишься. Ты… Наверное, нет такого человека, которому бы ты не могла понравиться. Но ты меня не любишь.

– Что?! – возмутилась Жанна. – Да я только о тебе и думаю все последнее время!

– Это каприз…

– Какой еще каприз?

– Твой! Твой каприз. Я – твой каприз, Жанна.

– Я не понимаю… Но что в этом плохого?

– Для тебя – ничего. Но скоро я тебе надоем, и ты меня бросишь. Так что давай не будем тратить времени.

– Да что ты такое говоришь! – Она толкнула его в грудь. – Ужас какой-то… бред! Я тебя люблю, я никогда тебя не брошу!

Пересветов улыбнулся уголками губ – дивное, иконописное, строгое лицо, на которое невозможно было смотреть без волнения.

– Мы очень разные. Мы никогда друг друга не поймем. Да, ты красива, но твоя красота для меня будет наказанием… Неужели ты не понимаешь, что ты можешь выбрать другого мужчину? Богаче, интересней, умней?.. Да ты… Ни один артист, ни один дипломат, ни один банкир не устоит перед тобой!

– Ты – самый интересный и умный… – Слезы неожиданно полились у Жанны из глаз. – Ведь есть любовь… Ты хоть знаешь, что это такое?.. Тут уж ничего не имеет значения – ни деньги, ни слава… Ничего!

– Ты необыкновенная женщина. – Пересветов взял Жанну за руки и повернул их ладонями вверх. – Я совру, если скажу, что ничего к тебе не чувствую… Но я ни за что не поверю, что ты вот этими своими ручками будешь варить для меня борщ и стирать мои рубашки… Нет, это ерунда – есть стиральные машины и кафе, в которых можно перекусить, – тут же поправил он себя. – Но я не представляю тебя в роли своей жены. Несколько дней, ну, может быть, недель безумного счастья – а потом я тебе надоем. Я ведь очень обыкновенный человек, Жанна, и не стыжусь в этом признаться.

– А кого ты видишь своей женой? Нину? – мрачно спросила она. Там, за дверью, раздавался хохот и гремела музыка.

– Да, Нину, – спокойно согласился Пересветов. – Мы, кстати, уже договорились с ней, что весной… ну, в общем, весной мы собираемся пожениться. Только это пока секрет.

Жанна вытерла слезы.

– Она плохая, эта твоя Нина, – с ненавистью произнесла Жанна. – Она тебя убьет.

– Что? Жанна… – Пересветов тихо засмеялся. – Ты как ребенок… Нет, я понял – ты просто пьяна! Ну зачем ей убивать меня?

– Не в прямом, а в переносном смысле. Потому что… Ах, господи, да у вас с ней все на расчете держится! Называется – встретились два одиночества…

– А что в этом плохого? – усмехнулся он. – Говорят, браки по расчету – самые крепкие. Нина меня понимает, а я – ее. Нам очень хорошо, спокойно вместе. Нам нравятся одни и те же вещи, мы одинаково думаем.

– Она начинает фразу, а я ее заканчиваю… – иронично произнесла Жанна.

– Да, именно так, – легко согласился Пересветов.

– Но это – не любовь! – яростно возразила Жанна. – И, вообще, любят не за что-то, а… любят, потому что любят! И тут уж не важно, какой человек – умный или глупый, красивый или некрасивый… Для любви нет причин! А если они есть, эти причины, то это уже не любовь, а расчет.

– Но ты мне так и не объяснила, что плохого в расчете? – Юра тоже уже начал злиться.

– Потому что жизнь – одна! И никто не говорил, что любовь – это счастье… – Жанна вся дрожала от какого-то возбуждения. – Но она – как истина! Та высшая истина, ради которой можно пойти на смерть! А ты о каких-то удобствах… Ты знаешь, что об этом говорил апостол Павел?

– Нет, – покачал головой Юра, с сожалением глядя на Жанну.

– Вот послушай… – Она прижала пальцы к вискам и закрыла глаза. – Я это наизусть помню, слово в слово: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если я имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всякую веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто».

– Вот видишь… – Юра взял ее за руки. – Ты удивительная женщина. Страстная, яркая. Умная – цитируешь вон наизусть… А я ничего этого не знаю. Неужели ты не видишь, насколько я прост?

– Так ты меня не любишь? – в отчаянии спросила Жанна.

– Ты огонь, а я вода… – пробормотал Пересветов. – Если сюда кто-то войдет, будет нехорошо. Нина не простит меня. А я очень не хочу ее терять.

– Но ты не сказал…

В коридоре послышались чьи-то шаги.

– «Сердце красавицы склонно к измене…» – зычно запел Айхенбаум.

– Юра, ты не сказал!

Пересветов посмотрел ей в глаза и ответил просто:

– Я не люблю тебя.

…Полина, скинув туфли, под музыку плясала на столе и то ли плакала, то ли смеялась. Гурьев вздыхал, со страхом глядя на нее, а все остальные шумно обсуждали что-то в стороне, то и дело заливаясь хохотом.

– Жанна! Ты где была, Жанна?..

– …а крокодил Гена и говорит…

– …нет, вы не представляете, что мне она на это ответила…

– Жанна, присоединяйся!

Не обращая ни на кого внимания, Жанна стащила Полину со стола. Полина икала и пыталась отбиваться.

– Ты в курсе, который час? – строго спросила Жанна.

– По… последний час! – Полина рыдала и смеялась одновременно.

– Я так думаю, что тебя дома заждались, – напомнила Жанна – в некоторых случаях церемонии были ни к чему.

– Жанночка, ты не понимаешь… – Полина повисла у нее на шее, обливаясь слезами. – Это не жизнь, это ад! Я сама знаю, что мне надо бежать домой, но не могу… Я обещала Владику, что буду до шести. Он мне голову оторвет! К девяти придут гости, и мне надо… Господи, я отключила сотовый, отключила городской! Владик наверняка мне звонит…

У Полины была самая настоящая истерика.

Жанна потащила ее в туалетную комнату, умыла.

– Сейчас вызову такси, и ты поедешь домой, – холодно сказала она. – А я позвоню твоему Владику и скажу, что Платоша загрузил нас всех срочной работой, никого не отпускал. Вот лекарство – говорят, помогает в таких случаях…

– Что это? – с ужасом спросила Полина, с трудом фокусируя свой взгляд на стакане, в котором кружилась шипучая таблетка.

– Это от алкогольного опьянения… Да держись же на ногах, горе ты мое!

Скоро приехало такси, и Жанна поручила Гурьеву проводить до него Полину. В Жанне кипела холодная ярость.

– Яша, пока…

– Ты куда? – побежал за ней Сидоров.

– Домой, куда же еще!

Она не могла больше здесь оставаться, не могла видеть Юру Пересветова. Жанна себя ненавидела.

Селена Леонардовна, хохоча, танцевала с пунцовым Барбарисычем.

Зина Рутковская смотрела на танцующих из-за очков широко открытыми, неподвижными глазами. В руках у нее была вилка, а на вилку насажена шпротина, с хвоста которой капало золотистое масло – прямо Зине на колени.

– Поехали со мной! – предложил Сидоров.

– Куда?

– На дачу. Только ты и я. К черту Русика…

Был великий соблазн согласиться.

– Нет, – наконец сказала Жанна. – Ко мне мама должна приехать. Мама – это святое.

– А-а… – с разочарованием протянул Сидоров.

Никакой мамы, конечно, не было.

Ксении Дробышевой было жаль тратить роскошную праздничную ночь на визиты к родственникам. С двенадцати до половины второго она должна была петь в каком-то модном заведении (за это очень хорошо платили), а потом собиралась до утра веселиться в нем же, в компании звезд эстрады и прочих знаменитостей. Об этом Дробышева сообщила дочери за несколько дней до Нового года. Мать обещала Жанне, что непременно приедет к ней как-нибудь после.

– …Нет, не первого – первого я буду отсыпаться, разумеется, а второго. Да, именно так – второго января.

– А стоит ли? – вздохнула Жанна, поскольку визиты матери больше напоминали инспекцию налоговой полиции.

– Что значит – «стоит ли»?! – возмутилась Ксения Викторовна. – Мы же не чужие, в конце-то концов… И потом, мне интересно, что ты сделала с квартирой. Кстати, я приеду не одна.

– То есть?

– Сэм хочет на тебя посмотреть. Я тебе не говорила, что мы с ним собираемся официально расписаться? Ну, так вот, ты должна познакомиться со своим будущим отчимом!..

Таким образом, Жанна обманула своего друга Сидорова. В эту новогоднюю ночь она никого не ждала.

Даже больше того – она не хотела никого видеть, исполнившись ненависти к себе. Так унизиться! Так унизиться перед каким-то жалким сисадмином, неряшливым, никчемным человечком, застрявшим где-то в виртуальной реальности и не способным оценить ее любовь…

«Он еще пожалеет! Его бог накажет… Унылой, тоскливой, скучной жизнью! О, он поймет, что потерял…»

Примчавшись домой, Жанна включила телевизор на полную громкость, налила себе шампанского, сразу же выпила полбутылки.

На экране мелькали веселые лица, Ксения Дробышева пела «Валенки» – шел «Голубой огонек». «А, ну да, это же в записи…» – сообразила Жанна.

Она переключила канал и закурила, пуская дым в потолок.

Зазвонил телефон – Жанна выдернула шнур из розетки. Потом отключила и сотовый. Она не хотела ни с кем говорить – в памяти стояло лицо Юры, когда тот произносил сакраментальную фразу: «Я тебя не люблю».

Я тебя не люблю…

– Умереть, что ли? – засмеялась Жанна и принялась допивать шампанское прямо из горлышка. Разумеется, все вылила на себя.

Переоделась в золотисто-розовое, с рюшами и оборочками платье, накрасила губы яркой помадой…

За окнами шел снег, то и дело вспыхивали разноцветные огоньки петард. Прошлась с сигаретой по комнатам, ничего интересного не обнаружила. «Нет, я так с ума сойду!»

Решение пришло неожиданно…

Иногда, очень редко – жизнь вдруг начинает напоминать сон, в котором сбываются все мечты. Самые дерзкие, самые невероятные желания обрастают плотью, обретают зримые контуры – и тогда держись, не теряйся, успей схватить мечту за хвост…

В эту ночь Марат никого не ждал, он даже не надеялся, что Жанна о нем вспомнит, – такие девушки, как она, в новогоднюю ночь не остаются одни.

Можно было даже попытаться представить, как Жанна проводит это время – в веселой компании, среди каких-нибудь знаменитостей… да, а что, ведь ее мать – сама Ксения Дробышева! В красивом месте, среди невообразимых интерьеров, попивая баснословно дорогое французское шампанское, закусывая устрицами, каперсами и артишоками… На большее воображения Марата не хватало, а то, что из себя представляют каперсы и артишоки, он представлял весьма смутно.

В половине двенадцатого в дверь позвонили. Он заглянул в «глазок», и вдруг мучительно сжалось сердце…

– Жанна?.. – тут же распахнул он дверь.

– Не помешаю? – засмеялась она. В фантастически красивом платье, блестящих босоножках, завитки золотистых волос у щек… Марат даже сощурился, словно нечаянно взглянул на солнце.

– Что ты… нет, конечно! – Он пропустил ее. – Я… я просто не ожидал.

– Ты один? – Жанна прошла в комнату, огляделась.

– Да.

– У тебя мило. Все так просто… – она села на узкую кушетку, застеленную клетчатым одеялом.

«Просто…» – усмехнулся он. Его простота – это бедность. Стол, стул, узкая кушетка, телевизор на полу, занавеска на окне из марли…

– Я бы тоже хотела так жить.

– Ты шутишь?

– Нет, правда. – Жанна посмотрела ему в глаза. И Марат увидел – она не придумывает. – С тобой можно немного посидеть? А то одной так скучно…

– Одной? – удивленно переспросил он.

– Ну да… Я, наверное, единственный человек в Москве, который решил не отмечать Новый год.

– А я – второй человек, – тихо произнес он. – Но раз мы вместе… Хочешь чего-нибудь?

– Да! – обрадовалась она.

Он принес шампанского, миску с мандаринами, поставил в центре стола еловую ветку в бутылке из-под газировки.

– Как здорово! Маратик, честное слово – у тебя так хорошо!

– Я не знаю, понравится ли тебе… – с сомнением пробормотал он, разливая шампанское в обычные стаканы. – Это обычное, «Советское»… Полусладкое.

– А почему мне может не понравиться?.. – бурно возмутилась Жанна.

Марат пожал плечами, протянул ей полный стакан, сел рядом.

– За наступающий… – Они чокнулись. – Я тут думал о тебе недавно.

– И что?

– Ну, как ты проводишь время… В каком-нибудь красивом месте, среди известных людей… Пьешь французское шампанское, а не эту газировку.

Жанна так засмеялась, что Марат уже был готов обидеться.

– Маратик, милый… О, если б ты знал! – В ее голосе было столько едкой горечи – он тут же забыл о своем намерении. – Я так далека от всего этого… И потом, взять то же французское шампанское – оно, хоть и считается настоящим, мне совсем не нравится. Может быть, я чего-то не понимаю, но, по-моему, оно – страшная кислятина… Я вообще не люблю сухих вин, пусть они трижды считаются натуральными и правильными! А насчет моей мамы… Нет, лучше не будем об этом! – Жанна махнула рукой.

Марат с изумлением глядел на нее.

– Ты любишь зиму, Марат? – Она решила сменить тему.

– Да, наверное… – пожал он плечами. На самом деле ему было все равно – лето, зима ли… Если она будет рядом, то все остальное не имеет никакого значения.

– Я тоже люблю. Ранние сумерки, фиолетовое вечернее небо, желтые окна… Снег. Иногда Москва просто тонет в снегу, и это так здорово! Помню, в прошлом году я едва откопала свою машину – такой накануне был снегопад… Эти елки искусственные в витринах! Кафе, магазинчики, ресторанчики, галереи… Все в огнях, в гирляндах, все так манит! Кажется, зайдешь куда-нибудь – а там тебя ждет что-то необыкновенное, интересное… то ли встреча какая-то особенная, то ли особенное событие, о котором не забыть до конца жизни. Идешь на концерт, потом до утра гуляешь в клубе. А подарки? Эти милые безделушки, без которых не обойдется ни один современный человек, – телефончики, карманные компьютеры, которые могут поместиться на ладошке, цифровые камеры, еще бог знает что… И кажется – какая прелесть эти умные игрушки, уж с ними-то жизнь точно станет счастливей и ярче!

Марат завороженно слушал ее. Половина из вещей, о которых она сейчас говорила, в силу обыкновенной бедности была недоступна для него, но какое это имело значение?.. Он слушал болтовню Жанны словно песню или сказку. Ну да, именно сказку, рассказываемую в Сочельник!..

– Помню, на день рождения Сидоров с Айхенбаумом подарили мне крошечный плеер – вот такой, ей-богу! – Она показала размеры. – Ну и что толку?.. Теперь, говорят, есть модели еще меньше, вообще с мизинец! И вот бродишь, бродишь по магазинам, ищешь подарки – для других, для себя, выбрасываешь кучу денег, убиваешь целые вечера на посиделки в этих кафе и клубах… Москва, зима, ожидание чуда! И что?

– Что?.. – переспросил Марат, раздумывая, стоит ли ему спросить о том, кто такие эти Сидоров с Айхенбаумом.

– Да ничего! – закричала Жанна уже совершенно другим голосом – сердито и с досадой. – Ни-че-го. Пустота! Любишь того, кто тебя не любит, а тебя любит тот, кто тебе и задаром не нужен… К чему этот снег, эти фиолетовые сумерки, эти огни?!.

– Я не знаю, – честно ответил Марат.

– Налей еще… – Жанна протянула ему пустой стакан.

Марат налил шампанского. Потом снова сел рядом с ней. Жанна положила ему голову на плечо – так просто, словно он был ей родным.

– Маратик, милый…

– Что, Жанна? – с трудом произнес он.

– Ты такой хороший… Нет, даже не так – ты удивительный. Настоящий друг. А лучше всего то, что тебе ничего от меня не надо… Все так надоели! Вот взять, например, Сидорова с Айхенбаумом! Они твердят, что любят меня, просто замучили… Но я на сто процентов уверена, что они и не подумают на мне жениться, если я соглашусь, – с азартом заявила она. – Это страшные люди! Нет ничего хуже этих милых современных плейбоев, этих очаровательных холостяков, которые обещают горы золотые, а на деле боятся пожертвовать и малостью… О, эта их личная свобода, их внутреннее пространство, куда они никого не пустят ни за какие коврижки!

– Ты хочешь замуж? – спросил Марат.

– Я? – Жанна задумалась. – Нет, ни за что… За тех, кого знаю, – нет, никогда! Только… – Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. – Вот за тебя бы я вышла. Возьмешь меня замуж – а, Марат?..

«Возьму, – хотел сказать он. – Да что замуж, я жизнь за тебя отдам!»

Но от волнения ему перехватило горло, он просто сидел и смотрел на нее неподвижными глазами.

Мгновение Жанна медлила, потом засмеялась:

– Господи, Маратик, я пошутила! Все, все, не смотри на меня так! Ты такой честный, добрый… еще согласишься из жалости, а потом будешь всю жизнь со мной мучиться!

«Никогда, ни одного дня – не буду жалеть! Ни минуты и ни секунды…» – рванулась к ней его душа.

Но Жанна уже спала на его плече, уронив руки себе на колени.

Марат засмеялся едва слышно, боясь нарушить ее сон. «Она очень несчастна… И она считает меня единственным своим другом!»

Он осторожно соскользнул с кушетки, подложил ей под щеку подушку, укрыл одеялом. За окном непрерывно вспыхивали фейерверки – было светло как днем.

Это был лучший Новый год в его жизни. Счастливейший день…

Он коснулся губами ее щеки.

– Спи…

О чем-то большем он и не мечтал. Он знал, что рано или поздно она сама протянет к нему руки и сама, добровольно, отдаст ему все. Зачем торопиться, зачем нарушать очарование этой ночи, зачем ее слова – «Марат, ты настоящий друг!» – превращать в ложь?.. Не стоило уподобляться неизвестным ему, но глубоко неприятным Сидорову с Айхенбаумом – Марат это мгновенно понял. Когда она проснется, то будет ему благодарна еще больше.

– Я тебя люблю, – едва слышно произнес он, поправляя прядь ее волос. Увидел ее ухо – маленькое, аккуратное. Золотая сережка с темно-желтым камешком…

Он сидел рядом с ней и вдруг вспомнил свое прошлое – скучное, несчастливое. Жизнь в ожидании чуда – как сказала бы она.

…Его мать тоже провела жизнь в ожидании чего-то такого особенного и приятного, что так и не произошло. Она была ученой дамой, знатоком французской истории восемнадцатого века, ее уделом были монографии, научные семинары и священная пыль библиотек. Почти до сорока лет она жила надеждой встретить своего героя (вероятно, в мечтах ей являлся кто-то вроде Короля-Солнце, Робеспьера или, на худой конец, Камилла Демулена). Но нынешнее время оскудело, рождая среднестатистических мужчин, и потому ей пришлось ограничиться неким старшим научным сотрудником. Они расстались очень быстро, еще до рождения их общего ребенка. Ученая дама, страшно разочарованная, решила больше героев не искать и посвятить себя только работе. Она мечтала о девочке. О единомышленнице и помощнице. Но на свет появился Марат…

Это было новое разочарование!

Конечно, она вырастила его, воспитала, была строгой, внимательной и справедливой, какой и должна быть настоящая мать, но ни на минуту не забывала о том, сколь жестоко обманула ее судьба.

Ей снились сны – что у нее родился не Марат, а хорошенькая веселая девочка, которой надо заплетать косы и покупать кружевные платьица. Водить за ручку в детский сад и ласкать без меры. Ученая дама была уверена, что только девочек можно ласкать без меры, а с мальчиками надо быть сдержанной, ведь они – будущие мужчины. Она рассказывала об этих снах Марату. Не потому, что хотела сделать ему больно, а потому, что ей надо было хоть с кем-то поделиться своими несбывшимися мечтами.

На улице она провожала взглядами матерей со своими дочерьми, и у нее вырывалась что-то вроде: «Ах, хотела бы я быть на их месте!»

Позже, в школе, если учителя за что-то жаловались на Марата, она не раз замечала: «С девочкой таких проблем не было бы».

Их было много, этих поводов для сожаления – вроде бы мелких, незначительных, но тем не менее ощутимых, остающихся навсегда в памяти.

«Зачем тебе какая-то девочка? Я лучше. Я гораздо лучше!» – в детстве говорил он ей. Потом – перестал, когда понял, что это бесполезно.

А сам он девчонок недолюбливал. Они были соперницами – теми, кто отнимал у него любовь матери. Он видел в них множество недостатков, замечал все дурное… Они лживы, хвастливы и лицемерны. Притворщицы и плаксы. Они любят только тряпки и предают друг друга. Им нельзя верить. Они насмешливы и злобны – как уродливые горгульи на карнизе собора Парижской Богоматери (видел картинку в одной из материных книг). Форма без содержания.

Шлюшки. «Ты бы наплакалась с дочерью! – однажды, уже в юности, заявил он матери. – Посмотри, какие они! Ну посмотри! А как они ведут себя со своими матерями… Если бы у тебя была дочь, она бы давным-давно бросила тебя, она убежала бы за первыми попавшимися штанами! Они – чудовища, и странно, что ты этого не замечаешь…»

«Я бы смогла воспитать свою дочь порядочной, я бы научила ее быть благодарной, – легко возражала мать. – Все те примеры, что ты мне приводишь, – это из жизни людей необразованных и равнодушных, которые ничего не понимают в педагогике».

Она и умерла, продолжая сожалеть, что у нее нет дочери, хотя Марат ухаживал несколько лет за пожилой, очень больной женщиной лучше всякой сиделки. Он так и не дождался от нее этих слов – «нет, все-таки хорошо, что у меня есть ты!».

Словом, его мечты о чуде тоже не оправдались.

Женщин у него практически не было – так, случайные романы, недолгие и необременительные. Высшее образование он так и не получил – во-первых, не видел смысла, а во-вторых, в те самые годы, когда полагалось учиться, было некогда, ухаживал за больной матерью.

Единственным исключением была Жанна. Только она примиряла его с жизнью, ее одну считал настоящей и даже иногда допускал мысль о том, что, возможно, его мать мечтала именно о такой дочери.

Тогда, в далеком детстве, Жанна мелькнула золотым лучиком – существо без недостатков, и с годами образ ее становился все более идеальным.

Жанна открыла глаза на рассвете и не сразу поняла, где находится.

Потом вспомнила – нет, не то, что она у своего соседа и что оконфузилась, заснув в чужой квартире. Она вспомнила о том, как Юра Пересветов произносил ту самую сакраментальную фразу…

«Не любит! Он меня не любит!»

Жанна заплакала. Потом засмеялась. Потом опять заплакала… Ведь она так надеялась, что на следующий день ее горе станет меньше.

Не стало.

– Марат! – позвала она. – Марат, ты где? – закричала Жанна и попыталась встать, путаясь ногами в одеяле.

Он прибежал через мгновение – темные глаза глядели встревоженно.

– Я здесь… Кофе хочешь?

– Марат, что вчера было? – с раздражением и тоской спросила Жанна, отбросив наконец от себя одеяло.

– В каком смысле?

– В том самом… – Щеки у нее слегка покраснели, взгляд метался по комнате.

– Ничего не было, – пожал он плечами. – Ты выпила шампанского и заснула. А я спал на кухне. Я говорю – кофе хочешь?..

Жанна расправила оборки на платье, провела рукой по волосам.

– Нехорошая привычка – спать в макияже, – пробормотала она. – Но ничего…

Она засеменила на кухню босиком, ее босоножки остались брошенными у кушетки.

– Еще я хочу есть… Марат, ты меня накормишь?

– Конечно, – невозмутимо ответил тот.

– Марат…

– Что?

– Я говорила тебе, что ты хороший?

– Несколько раз. Ты мне даже предложение вчера пыталась сделать. Ты, кстати, не передумала?

Жанна снова принялась смеяться.

– Марат, прости, я такая дурочка… Честное слово, я не хотела ставить тебя в неловкое положение! – Она села за стол на кухне, придвинула к себе большую кружку с дымящимся кофе. – Только, пожалуйста, не смотри на меня…

– Но почему?

– Я, наверное, ужасно выгляжу.

– Ничего подобного! – Марат даже немного обиделся. – Ты чудесно выглядишь. Ты похожа на розу. На чайную розу – помнишь, я тебе дарил?

– Помню… – тихо ответила Жанна.

Она допила кофе, с неожиданным аппетитом съела омлет с грибами, ветчиной и сыром («мм-м, в сто раз лучше, чем в ресторане!») и ушла к себе.

На следующий день прибыла Ксения Викторовна в сопровождении очень субтильного и очень стильного молодого человека.

– Привет, Жанночка, с наступившим, – звучно расцеловала она дочь. – Это Сэм.

И тут же побежала по комнатам.

– Боже мой, ты так и не удосужилась сделать ремонт? – донеслось издалека. – А это что? Нет, какой кошмар! Где ты откопала эти отвратительные занавески?!

У Сэма Распутина были иссиня-черные волосы – вьющиеся на концах, зачесанные назад и покрытые густым слоем геля – отчего они казались намертво прилипшими к голове. Узкое личико с длинным носом и недовольные складки в уголках рта. Одет он был чрезвычайно вызывающе – красная рубашка махровыми швами наружу, рваные ядовито-зеленые джинсы, желто-черные ботинки…

Жанна оглядела его и произнесла со вздохом:

– Ну, здравствуй, папа…

– Здравствуй, дочка, – тоже вздохнул Сэм. Вблизи от него пахло индийскими благовониями.

Вместе они пошли за Ксенией Викторовной. Та в данный момент изучала гардеробную.

– Просто ужасно, – деловито сообщила она Жанне. – Послушай, из этой квартиры же можно сделать конфетку!

– Непременно сделаю, – обещала Жанна, зная, что спорить с матерью бесполезно. – Я как раз хотела с тобой посоветоваться…

Это был ловкий отвлекающий маневр.

Ксения Викторовна мгновенно подобрела.

– Стены покрасить, потолок тоже, занавески сменить, а вот здесь устроить нечто вроде подиума, чтобы был бортик, волной… Цвета – шоколад, карамель, кофе, бисквит, – отчеканила она. – Спальню всю затянуть тканью, а у кровати чтоб непременно было кожаное изголовье цвета меди и покрывало в тон ему. Дверь в ванную срочно смени – тебе подойдет что-то вроде полупрозрачного пластика!

– Непременно.

– А книги ты так и не разобрала… – с досадой констатировала Ксения Викторовна.

– Я собираюсь от них избавиться.

– Ни в коем случае! – закричала мать. – Ты с ума сошла! Библиотека в доме – это последний писк! Ты в курсе, что сейчас очень моден ампир? Так вот, ампир немыслим без библиотеки… Она придает дому солидность, интеллектуальность, торжественность! Хорошо бы в гостиной сделать массивную библиотеку красного дерева с золотой отделкой и бронзовым орнаментом. Одна часть обязательно должна быть застекленной, а другая – открытой.

– Но пыль…

– Господи, тебе что, трудно лишний раз тряпочкой все протереть?.. А на полочках надо небрежно разместить античные статуэтки, черепки, привезенные из археологических поездок.

– Я должна отправиться в археологическую поездку? – сдержанно спросила Жанна.

– Нет, необязательно… Ты понимаешь – как бы из археологической поездки! – нетерпеливо произнесла Ксения Викторовна и упала на диван.

Мать Жанны выглядела превосходно – темно-синий сарафан, рубиновое ожерелье, черные косы вокруг головы, цвет лица – младенчески нежный. Полнота не портила ее, а, наоборот, придавала некую пикантность. Кроме того, лишний вес не являлся недостатком для певицы, исполняющей русские народные песни. И еще у Ксении Викторовны были изумительные синие глаза.

Сэм скромно сел рядом с ней.

– Как ты провела новогоднюю ночь?

– Нормально.

– С кем?

– С соседом. Его зовут Марат.

– У вас роман?

– Нет.

– А что?

– Ничего. Просто выпили шампанского, поздравили друг друга. Он очень хороший человек, – терпеливо объяснила Жанна.

– Погоди, погоди… – Ксения Викторовна свела соболиные брови. – Я, кажется, видела его, когда покупала эту квартиру. Такой темненький, да? В куртке защитного цвета и этих… гриндерсах! Он что, военный?

– Да вроде нет…

– А зачем тогда одевается так? – возмутилась Ксения Викторовна. – Между прочим, подобные замашки свидетельствуют о скрытой гомосексуальности. Да, Сэм?

Тот пожал плечами.

– Вот видишь, и Сэм так считает!

– Мама! – Жанна пришла в ярость. – Марат – чудо, и лучше его я никого не знаю!

– А чего ты кричишь на меня?

– Я не кричу, мне просто неприятно, что ты говоришь о Марате эти гадости…

– Это не гадости, а совершенно естественная вещь… Кто бы мог подумать, что ты такая пуританка!

Сэм невозмутимо слушал их препирательства, никак не реагируя. Судя по всему, он слишком много говорил в прямом эфире и потому предпочитал в свободное время молчать.

– Лучше расскажи, как ты провела новогоднюю ночь, – вспомнила Жанна.

– А, ну да… – Ксения Викторовна снова молниеносно перестроилась. – Мы были в одном чудесном месте. Фантастическом! Знаешь особняк графа Строганова в Подмосковье? Так вот, там недавно открыли ресторан… – От восхищения Дробышева сложила руки на груди и закатила свои синие очи. – Потрясающе!.. Представляешь – столовые приборы из двадцатичетырехкаратного золота, фарфор от Версаче, богемский хрусталь! Метрдотель – настоящий, стопроцентный француз, зовут Гильермо…

– Ну, допустим, он не француз… – лениво поправил Сэм.

– Нет, дуся, он француз! – яростно возразила Ксения Викторовна. – Сводчатые расписные потолки, как в Кремле! Портреты государей, винный погреб… Мы провели там незабываемые часы!

– Да, хорошо погуляли… – кивнул Сэм.

– Кстати, Сэмочка, как тебе моя дочь, я забыла спросить? – спохватилась Ксения Викторовна.

– Дочь – замечательная, да вот твоя ли?

– Моя, моя! – захохотала исполнительница народных песен звучным грудным голосом. – Никто не верит… Она, дуся, в Ложкина.

– В кого?

– В моего первого мужа, Гену Ложкина. Ты, Жанна, давно видела папу?

– Давно, – сказала Жанна. – Лет двадцать назад. Или даже больше…

– И правильно! Нечего на него лишний раз смотреть! Уж такой мерзкий тип! Скупердяй и зануда. Я с него алименты через суд взыскивала. Мне не деньги его были нужны, разумеется, я из принципиальных соображений…

– Я слышала, у тебя скоро какой-то концерт, к Рождеству? – вспомнила Жанна.

– Да, да… обязательно приходи. Я к этому концерту подготовила совершенно невероятные костюмы… Арина Каплер шила. Сэмочка, дуся, ты их одобряешь?..

– Вполне.

– Так вот, все костюмы в определенной цветовой гамме, такой матово-мерцающей, атласной… Жемчужный блеск, лунный свет, свечение агата, обсидиана! Переливчатое, перламутровое… Я еще, знаешь, надену такие большие броши, в виде орденов – мне даже кажется, я чем-то буду напоминать Екатерину Великую…

Ксения Викторовна говорила, не умолкая, но Жанна ее уже не слышала. Она снова думала о Юре Пересветове.

За окном была Москва, вся в снегу. «Если бы мы были вместе, мы бы обязательно отправились гулять. Шли бы и шли по улицам… Господи, как мало мне надо! Ни красного дерева с бронзой, ни мерцающего обсидиана… ничего мне не надо, лишь бы только Юра был рядом!»

Третьего января Руслан Айхенбаум проснулся в первом часу дня в своей однокомнатной холостяцкой квартирке с видом на Яузу.

Как ни странно, но чувствовал он себя вполне сносно – особенно если учитывать новогодний загул, который в режиме нон-стоп длился два дня. Даже более того – Руслан проснулся с нестерпимым желанием свернуть горы, и проблема была только в том, что никаких гор поблизости не было.

Он – большой, сильный, стопроцентно здоровый – лежал на широкой тахте (постельное белье с рисунками из жизни веселых зайчат, материал – натуральный шелк), а тело его жаждало подвигов. Если бы он был гладиатором в Древнем Риме, то непременно бы выиграл бой, который его ждал впереди. Если бы он был Аттилой, то разгромил бы своих врагов наголову. Если бы он являлся борцом-тяжелоатлетом, то погрузился бы в многочасовую тренировку – до изнеможения, до ломоты в мышцах…

Но Руслан Айхенбаум был обычным офисным служащим, и никаких подвигов от него никто не ждал.

Не вставая, он взял со столика телефонную трубку, нажал кнопку.

– Алло, Яков Семенович, вы еще почиваете?

– Нет, Руслан Генрихович, я уже бодрствую… – отозвался Сидоров.

– Хочешь услышать народную мудрость?

– Валяй. Правда, не знаю, от имени какого народа ты собираешься ее толкнуть…

– Иди к черту… Ну, так вот – никогда не женись на женщине, с которой можно жить. Женись на той, без которой жить нельзя.

– Не смешно, – фыркнул Сидоров. – Давай лучше я расскажу тебе новости науки. Модной нынче генетики…

– Давай.

– Так вот, генетики решили скрестить кур со слонами – представляешь, какие получатся куриные крылышки?..

– Не смешно.

– Ладно… Тогда – бананы с белыми медведями, чтобы они могли расти и за Полярным кругом.

Последовала пауза.

– Слушай, ты помнишь, что вчера было? – спохватился Айхенбаум. – У меня в голове какой-то туман…

– Что-что… – Сидоров издал короткий смешок. – Ты вчера свалил из клуба с какой-то красоткой.

– Серьезно? – поразился Айхенбаум. – А, ну да… Ее звали Катенькой. Или Любочкой?

– Это ты меня спрашиваешь? Кстати, я был в полной уверенности, что ты до сих пор с ней, потому и постеснялся звонить.

– Нет, я один. – Руслан Айхенбаум беспокойно огляделся. – Хотя погоди – кажется, вода в ванной шумит! – с ужасом воскликнул он.

Руслан выскочил из-под одеяла, продолжая прижимать к уху трубку, и осторожно высунул голову в коридор.

– Нет, никого… Тихо. Показалось, наверное.

– Значит, твоя Любочка тире Катенька тебя уже покинула.

– И слава богу! – с облегчением воскликнул Айхенбаум. – Ты не представляешь, какая она дура! Ты таких еще не знаешь.

– Знаю, друг мой, я все знаю.

Айхенбаум снова улегся на тахту, скрестил загорелые ноги (обязательный солярий раз в неделю).

– Не люблю глупых женщин. Они нынче не в моде. Сейчас интеллектуалки очень ценятся. И это правильно…

– Согласен, – поддержал друга Сидоров. – А то смотришь на иную – какой макияж, какой прикид, какой роковой блеск в глазах… Будто тайну в себе несет, саму тайну мироздания. А заговорит – тьфу ты… «Ой, недавно отдыхала на Ибице, это так классно, мы там тусовались с вечера до утра…» – передразнил он манерный женский голос.

– Точно!

Друзья помолчали.

– Хочу сделать тюнинг, – наконец произнес Айхенбаум. – Увеличить мотор со ста пятидесяти до ста девяноста трех. Глушитель заменить… Ну, еще к переднему бамперу пристыковать спойлер. Колеса тоже поменять… Интерьер тоже не мешало бы улучшить – поменять там набалдашник у коробки передач, коврики…

– Все понты, понты… – усмехнулся на том конце провода Сидоров. – Ты, друг мой Руслан, помни: высший шик – это никакого шика. Делай тюнинг, не делай – все равно тебя в гробу похоронят.

– Да ладно тебе…

Они снова замолчали.

– Вот Жанна – ее нельзя назвать дурочкой, – наконец не слишком уверенно продолжил Айхенбаум. – Она… Нет, дело не в том, что у нее там высшее образование и все такое… Но она и не интеллектуалка! Иных интеллектуалок порой просто хочется задушить! Как начнут трепаться про Кафку с Хайдеггером и особенности экзистенциализма…

– Жанна – особенная, – согласно подхватил Сидоров. – В этом ты прав. Мне кажется, у нее кто-то есть.

– Что?.. – Айхенбаум даже подскочил на тахте. – Ты уверен?

– Чтобы такая девушка, да одна… Сам подумай.

Айхенбаум душераздирающе вздохнул. Потом признался:

– Если бы она была моей женой, то я бы даже не изменял ей. Она… Нет, ну а кто бы у нее мог быть? Тебе не кажется, что Артур Потапенко…

– Потапенко она ненавидит, за это я ручаюсь! – перебил друга Сидоров. – Кто угодно, но только не он.

– Тридцать первого я видел ее с Пересветовым. Они были одни в комнате. О чем-то говорили, и у нее было такое лицо…

– Ты спятил.

– Вообще, да… Невозможно представить, чтобы она была влюблена в Пересветова. Слушай, а ты не думал, что она фригидная?

– Кто, Жанна? Послушай, если она не обращает на тебя внимания, это еще ни о чем таком не говорит! – возмутился Сидоров.

– Она все время ускользает. В прямом и переносном смысле… – печально сказал Айхенбаум. – И еще она… нет, даже не знаю, как это объяснить! Вот в ней – есть тайна. Тебе так не кажется?

– Да, в ней есть тайна. Именно такая тайна, какую словами и не объяснишь… – горячо согласился Сидоров.

– И вроде бы не особенная красавица… Нет, она красавица, но есть и лучше. Есть лучше, а все равно смотришь только на нее. Бесконечно милое личико, эта улыбка, от которой сердце екает…

– Ты поэт.

– Ну тебя! – рассердился Айхенбаум. – Слушай, по-моему, все-таки что-то шумит!

– Это у тебя в голове шумит после вчерашнего… – съехидничал друг.

– Тс-с… – Держа в руках телефонную трубку, Айхенбаум снова выглянул в коридор. Звуки доносились из кухни, и напоминали они явно шкворчание яичницы на сковороде.

Айхенбаум заполз обратно в комнату.

– Она здесь… – упавшим голосом произнес он.

– Кто?

– Ну, Любочка тире Катенька!

– Мои соболезнования.

– Как же так, как я мог не заметить?.. И ведь проснулся в полной уверенности, что один!

– Теперь ты обязан жениться на своей Катеньке, как порядочный человек.

– Шуточки у тебя! Я не восточный человек, чтобы гарем заводить… Их же вон сколько, а я один!

– Жанна мне достанется… – промурлыкал ехидно Сидоров.

– Ну уж нет! – яростно зашептал Айхенбаум. – Прорвемся… – Он неожиданно задумался. – Слушай, Яша, а у тебя нет такого ощущения, что ты занимаешься чем-то не тем?

– В каком смысле?

– В смысле работы… По-моему, это очень скучно – быть клерком.

– Русик, а еще таких, как мы, называют иногда яппи. Мы средний класс, нас в Москве очень много. Журналы читаешь?

– Я не хочу быть клерком, яппи, средним классом. Я хочу… Если б знать, чего я хочу!

Сидоров запыхтел в трубку:

– А знаешь, Руслан Генрихович, мне моя жизнь тоже не особенно нравится… Я жалею о том, что я не садовод, например. Мне иногда снятся сады. Солнце такое жаркое, а в саду тень и прохлада, запах фруктов и цветов – сладкий, свежий… и почему-то тоска на сердце.

– Тебе надо сходить к психоаналитику.

– Вот сам и иди! – Сидоров разозлился, нажал на отбой.

Айхенбаум послушал короткие гудки, а потом положил трубку на стол.

«И тоска на сердце… – уныло повторил он. – Ненавижу праздники!»

Надо было идти на кухню, где неплохая, в общем-то, девушка Люба (Катя?) самоотверженно жарила ему на завтрак яичницу, но так не хотелось…

…Зима в Москве после новогодних и рождественских праздников тянется долго, скучно и под конец надоедает так, что о марте думают как о долгожданном освободителе. Но март московский – обманщик и вредина, он и не думает никого обнадеживать. Холодный и скользкий, он безжалостно продолжает традиции февраля…

В «Минерве-плюс» отмечали международный женский праздник, вернее, его приближение – непосредственно само Восьмое марта являлось нерабочим днем. Мужчины честно накупили охапки мимозы, принесли обязательную дань – накануне смели с прилавков все мелкие безделушки, сувенирчики, коробки конфет, плюшевых зверей, альбомы для фотографий…

Что касается Платона Петровича Крылова, то он самолично отправился поздравлять свой персонал.

Начал с низов. Пожелал счастья и долгих лет жизни Людмиле Климовне, техничке. Людмила Климовна со свойственной ей простотой и честностью ответила, что лишние годы жизни ей ни к чему, потому что она, Людмила Климовна, уже давно (тайно и явно) мечтает «поскорее сдохнуть» и, вообще, «какой смысл долго мучиться, если счастья все равно нет?..».

Платон Петрович не нашелся, что ей ответить, и прямиком отправился к Зине Рутковской. Ей он пожелал творческих успехов и боевого задора. Зина Рутковская моментально напряглась – она решила, что начальник опять намекает на тот досадный инцидент, когда на него свалилось мозаичное панно «Битва при Грюнвальде», иначе при чем тут творческие успехи?.. А словосочетание «боевой задор» явно указывало на название этого самого панно.

Зина Рутковская немедленно начала плакать, поскольку с утра ждала, что к ней в подсобку зайдет Барбарисыч, а тот так и не зашел. Вывод – не любит. Намек начальства был последней каплей, и она не смогла сдержать слез.

Тогда Платон Петрович убитым голосом заявил, что Зина – «наш самый ценный сотрудник». Это уже было откровенное издевательство, и Зина зарыдала в полный голос…

Вытирая платком лысину, обескураженный Крылов столкнулся в коридоре с Полиной – та опоздала ровно на полдня и даже не соизволила позвонить.

– Ну что? – грозно спросил Крылов. – И где мы были? Надеюсь, мы не думаем, что оправдаем такое поведение Женским днем?..

Вопрос был из серии риторических, и отвечать на него, по сути, было необязательно.

– Увольняйте… – пробормотала Полина, затравленно улыбаясь. – По Трудовому кодексу вы имеете полное право. Увольняйте! По статье!

И, стуча каблучками, она убежала к себе в приемную.

Платон Петрович почувствовал себя распоследним извергом.

У него моментально заныл желудок. «Предъязвенное состояние, – не так давно сообщил ему гастроэнтеролог, у которого Крылов был на приеме. – С этим, батенька, не шутят. Берегите нервы, питайтесь по часам…»

Этим утром Платона Петровича даже не покормили дома, поскольку жена его сурово заявила, что «некоторые на своей шкуре хотя бы раз должны почувствовать, что такое тяжелый женский труд и что бывает с теми, кто его не ценит!».

В довершение всего прикованная к постели мать-инвалид сходила под себя, а ее сиделка с неожиданной наглостью стала требовать прибавку к своей зарплате, мотивируя это «невиданной инфляцией». «Иначе я все брошу и уйду вот прямо сейчас, сию секунду!» Шантаж чистой воды.

Словом, утро не задалось, хорошо еще, что сестра тещи успела запихнуть ему в портфель термос с горячим молоком и пирожки собственного приготовления…

Платон Петрович отправился по отделам.

Информационный он пропустил, поскольку ни одной женщины там не работало, а вот в бухгалтерии его ждал сюрприз.

– Платон Петрович, вы в курсе, что Ниночка у нас замуж выходит? – обступили его.

– Хоть что-то хорошее… – застонал Крылов. – Нинуля, милая моя, я так рад!

От избытка чувств он принялся обнимать Нину Леонтьеву. Та засмеялась и пошутила, что теперь у ее жениха есть повод для ревности.

– Да кто жених-то? – нетерпеливо спросил Крылов.

– Юра Пересветов, кто ж еще!

– Сразу двое моих сотрудников… нет, вы только подумайте! – ахнул он. Романы между служащими он не одобрял, но тут случай был особый – Платон Петрович хорошо знал, что и Нина из бухгалтерии, и системный администратор Юра были людьми глубоко одинокими и не слишком счастливыми. – От меня подарок… от имени конторы подарок… – Неожиданно его озарила идея. – Послушайте, девочки, а ведь это событие мы и должны отметить всей конторой! Потому нас всех можно считать одной семьей!

– Точно! – закричали все вокруг.

Нина улыбнулась, покраснела и поправила очки.

– Хорошо, – мягко произнесла она. – Я и сама об этом думала. Приглашаю всех.

– И когда же? – поинтересовался Крылов.

– Двадцать четвертого апреля, в субботу.

* * *

В комнату с задумчивым видом медленно протиснулся Гурьев.

– Что вам, Николай Ионович? – любезно спросила Карина.

– Нет, ничего. Я, собственно… – промямлил Гурьев. – Ах, да – я же вас, девочки, хотел поздравить с праздником! – опомнился он.

– Спасибо, Николай Ионович, – развернулась в кресле Жанна. – Вы такой милый! Я вас просто люблю.

– Ну будет, будет сочинять… – засмеялся тот. Жанне он преподнес плюшевого медвежонка в забавном фартучке, а Карине – фарфорового расписного зайца.

– Действительно, мило… – засмеялась Карина, вертя в руках зайца. – И чем-то он на вас похож, а, Николай Ионович?.. Нос пипочкой, и глаза очень добрые!

Гурьев сконфузился.

– Разве у меня такой нос?.. – пробормотал он. – Я вот что… Я все думаю, девочки, что такое счастье?

Карина с Жанной переглянулись.

– Садитесь, Николай Ионович, – Жанна указала ему на свободный стул. – Это очень интересная тема. И что же вы об этом думаете?

Гурьев достал из кармана записную книжку, водрузил на нос очки.

– Гераклит считал, что счастье заключается в самоудовлетворенности. То бишь, если человек доволен сам собой, то он и счастлив… А Демокрит смотрел шире – он утверждал, что счастье заключено в гармонии. Должна быть гармония – и вокруг, в мире, и в себе… – прочитал он вслух.

– Ее нет нигде, – усмехнулась Карина. – А вообще, у нас Жанна очень хорошо про древних греков знает. Правда, Жанночка?

– Я помню, что кто-то еще из них утверждал, что счастлив может быть только тот, у кого… – Жанна свела брови. – …А, ну да, буквально так – у кого душа сильна, тело здорово и кто довольствуется тем, что имеет. Как вам?..

– Неправда! – ахнула Карина. – Ведь всегда желаешь чего-то большего!

– И вот еще я какую мысль почерпнул у одного мудреца, только вот не пометил, в Греции он жил или еще где, – продолжил Гурьев. – «Нельзя быть счастливым, когда желаешь того, что невозможно. Можно быть счастливым только в том случае, если желаешь возможного, потому что в таком случае всегда будешь иметь то, что желаешь. Все дело в том, чтобы желать только того, что в нашей власти, того, что возможно». Нет, ну а это каково?.. – беспомощно улыбнулся он, пряча записную книжку в карман.

– Ну а вы-то сами-то что об этом думаете? – нетерпеливо спросила Жанна.

– Я думаю, что я самый несчастный человек на свете. Я желаю невозможного…

– Николай Ионович! Будет вам нюни распускать! – рассердилась Карина. – Она того не стоит, эта ваша Нина!

Все в конторе уже знали о безответной любви Гурьева.

– Вы не понимаете… – Он снял очки. – Свадьба уже назначена. На двадцать четвертое апреля.

– Не может быть… – пробормотала Жанна.

– А, значит, вы еще не в курсе? – кисло произнес Гурьев. – Ну ничего, скоро и до вас дойдет. Кстати, Нина приглашает всех на свадьбу, абсолютно всех.

Жанне вдруг стало жарко. И словно воздух куда-то исчез… Она вскочила с кресла и торопливо открыла окно. Порыв мартовского ледяного ветра моментально ворвался в комнату, подхватил бумажные листы на столах.

– Что ты делаешь! – в ужасе закричала Карина. – Это же сводки, я столько с ними возилась!

– Жарко! – засмеялась Жанна во весь голос. – Неужели вы не чувствуете?..

– На следующей неделе обещают потепление, – неожиданно вспомнил прогноз погоды Гурьев. – К выходным обещают до плюс десяти. Но лично я в это не верю…

Жанна не стала его дослушивать и выбежала в коридор, сознавая, что ведет себя довольно странно.

Она ворвалась в курительную комнату, дрожащими руками вытащила из пачки сигарету… От табачного дыма сразу же заломило в висках, защипало глаза.

«Что он сказал? Нет, он не врал… Он сказал – в апреле. Точно, он сказал – двадцать четвертого апреля!»

Балконная дверь была закрыта с прошлой осени, но Жанна кое-как сумела ее распахнуть, сломав ноготь. Ледяной воздух действовал на нее успокоительно – и она простояла у распахнутой балконной двери довольно долго.

За низкими перилами виднелся проспект. По черному мокрому асфальту непрерывно ехали машины, и сизый чад поднимался вверх над дорогой. На крыше одной из высоток вдали мигала разноцветными огнями реклама…

Мир был все тем же, и ничего в нем не изменилось. Хмурое весеннее небо. Тот же город. Те же люди.

Последние два месяца она почти не разговаривала с Юрой – лишь только когда вынуждала работа. Она старалась не смотреть на него. Не любит – что ж, с глаз долой, из сердца вон. Все это время веселилась с Сидоровым и Айхенбаумом, обошли все кафе и рестораны вокруг, выпили немереное количество коктейлей и пива. Хохотали все время словно сумасшедшие – вот бы вспомнить, над чем…

И, казалось, она почти сумела забыть о Юре, о его глазах – зеленых, словно крыжовник.

Но только сейчас, узнав об их с Ниной свадьбе, поняла – ничего не прошло. Ни-че-го. Заноза осталась там же, где-то в загрудинной области, слева.

– Жанночка… – в курительную зашел Потапенко.

– А, это ты… – Она захлопнула балконную дверь.

– С каким презрением, с каким разочарованием… – вздохнул Артур. – Да, это я. А ты кого ждала?

– Нет, я так… никого. Пересветов у себя?

– А где ж ему быть… Ты в курсе, что они с Нинкой женятся?

– Да, об этом все знают, – торопливо согласилась Жанна.

– Вот парочка будет… А Гурьев весь извелся. Обычная контора, а что здесь творится… Просто шекспировские страсти какие-то! – Насвистывая, Потапенко ушел.

Жанна немного помедлила, а потом отправилась в информационный отдел. На ее счастье, Юра был один – говорил с кем-то по телефону, глядя в экран монитора, на котором мерцали какие-то таблицы.

– …что? Да, я тоже над этим думал – надо менять конфигурацию. И, кстати, насчет настроек… – Он повернулся и тут увидел Жанну. – …Прости, я тебе позже перезвоню.

– Это правда? – задыхаясь, спросила она.

– О чем ты? – Пересветов положил трубку.

– О том, что вы с Ниной женитесь?

– Да, – просто ответил он. – Я, кажется, уже давно тебе об этом сообщил.

– Мне надо с тобой поговорить…

– Так говори же! – удивленно воскликнул Юра.

– Не здесь. Не сейчас. Здесь нам могут помешать… Встретимся полседьмого.

– Я не могу, – покачал он головой. – Мы с Ниной идем за кольцами. Тут на проспекте, оказывается, есть неплохой ювелирный…

– К черту ювелирный! – едва сдерживаясь, зашептала Жанна. – Ты должен встретиться со мной, и точка! Придумай что хочешь для своей Нины…

– Я не могу.

– Ты должен! А если нет… а если нет… ты даже не представляешь, что я тут устрою!

– Ну хорошо, – немного подумав, ответил он. – Договорились.

Машину свою Жанна в очередной раз оставила на стоянке возле работы.

Они встретились с Юрой в кафе на одной из ближайших улиц, и она сразу же заказала себе коньяка.

– Одна-ако… – пробормотал Юра, сидя рядом с ней. – Не слишком ли крепкий напиток для такой… для такого эфемерного создания, как ты?

Себе он заказал двойной эспрессо.

– Пить кофе на ночь тоже не слишком-то полезно, – отмахнулась Жанна. – Что ты сказал Нине?

– Это неважно. За кольцами мы с ней пойдем завтра, – мягко произнес он.

Официант принес Жанне коньяк в пузатой рюмке.

– Свадьбу надо отложить, – заявила Жанна и решительно выпила половину.

– Почему? – устало спросил Пересветов.

– Потому что я люблю тебя.

– Это не повод, – возразил он.

– Нет, это повод! – вспыхнула Жанна. – Я умираю…

– Ты больна?

– Да. То есть нет. Не в том смысле! Я люблю тебя так, что ничего не соображаю… – тихо засмеялась она. Подозвала официанта и заказала еще коньяка. – Я никого и никогда так не любила.

– Послушай, Жанночка, я никогда и ничего тебе не обещал! – произнес Юра в тон Жанне, с мукой глядя на нее. – Чего ты ко мне привязалась? Тебя на четвертом десятке угораздило влюбиться в первый раз? Что ж, поздравляю! Звучит жестоко, но иных слов я не нахожу…

– Я не обиделась, – вызывающе произнесла Жанна, отбросив волосы назад. – Ты меня не можешь обидеть.

Она вдруг схватила его руку и прижалась к ней губами. От его пальцев пахло крепким табаком – и даже это показалось Жанне восхитительным.

Пересветов попытался вырвать руку, но Жанна не дала.

– У тебя глаза зеленые… – прошептала она. – Смотри на меня. Пожалуйста, смотри только на меня!

– Ты ненормальная! – произнес Юра с отчаянием. Ему наконец удалось вырвать свою руку. – Да за тобой любой пойдет! Зачем тебе я?!

– Ты не мужчина… – возразила Жанна со слезами. – Пожалуйста, не отталкивай меня!

– Да, я не мужчина! На меня вешается красивая девушка, а я говорю ей «нет!». Я не хочу изменять невесте, я не хочу терять голову…

– Брось ее. Совсем брось. Женись на мне, – угрюмо произнесла Жанна, поднося к губам вторую рюмку. – Если ты чувствуешь себя настолько одиноким и неприкаянным…

– Изумительно… Она делает мне предложение! Она готова!

– Но ты ведь не любишь Нину?

Некоторое время Юра Пересветов молчал, глядя в широкое окно, где в вечернем свете мелькали люди, спешившие домой после рабочего дня. Потом какая-то тень пробежала у него по лицу, и он спросил, продолжая глядеть в окно:

– А где ты была прошлым летом? Где? Я помню один день… Ты пришла вся в оранжевом, с красными бусами, в таких красных босоножках. Ты стояла и смеялась, а вокруг тебя были люди – эти вечные Сидоров с Айхенбаумом, Потапенко, еще кто-то… ты болтала с ними и смеялась. Ты была настолько хороша, настолько красива, что мне стало нечем дышать. Буквально что-то вроде спазма… – Все так же глядя в окно, Юра прикоснулся ладонью к горлу. – Ты смотрела на них, на них на всех – но только не на меня! А я не мог и слова сказать…

– Юра!

– Нет, погоди! Дослушай меня. То, что я к тебе испытывал, было больше чем любовь. Я был тоже болен тобой. Что-то вроде того, что творится с тобой сейчас… Но ты меня совсем, совсем не замечала! Я был для тебя пустым местом!

– Нет, Юра, пожалуйста… – Жанна хотела обнять его, но он отвел ее руки.

– И тогда я решил изменить свою жизнь. Я выбросил тебя из головы, я… я буквально вытравил тебя из себя. Выжег. Теперь я ничего к тебе не чувствую.

– Радуйся – ты сумел отомстить! – тихо засмеялась Жанна. – Теперь я тебя люблю… Знаешь, в какой день это произошло? Ты сейчас тоже будешь смеяться! Помнишь, в конторе морили тараканов?.. Я оказалась рядом с тобой, в одной комнате, и только тогда я по-настоящему увидела тебя.

– Забавно… – усмехнулся он.

– Да, смешно! Тут один человек сказал, что в нашей конторе кипят шекспировские страсти… Воистину так! – зашлась Жанна от хохота и снова потянулась к коньяку.

– Не надо. Я не люблю пьяных женщин.

– Юра! Но почему, почему все так глупо, а?.. Откажись, откажись от этой Нины, оставь ее… Она не пропадет – вон Гурьев до сих пор о ней бредит!

– Жанна, я не могу.

– Почему?!

Юра некоторое время молчал. Потом залпом допил свой кофе, положил под блюдце бумажную купюру.

– Нина вчера была у врача, – медленно произнес он. – Ей делали… господи, да как же это называется?.. А, ей делали УЗИ, – вспомнил он. – В общем, она беременна.

Жанна ошеломленно молчала.

– Да, она ждет ребенка, – повторил Юра. – А это сильно меняет дело. Как говорится, ты должна понять…

И, не глядя на Жанну, он вышел из-за столика, накинул на себя куртку и пошел к выходу.

Некоторое время она сидела молча, без единой мысли в голове.

Потом в сумочке затрепыхался сотовый.

– Алло? – Жанна машинально поднесла телефон к уху.

– Жанна Геннадьевна? Добрый вечер! Вы меня узнали?..

– Нет, – равнодушно ответила она. «Все напрасно. Все безнадежно. Уже ничего не изменить… Они женятся, Нина ждет ребенка. Идут завтра за кольцами, а на свадьбу приглашают всю контору… Выходит, и меня приглашают?..»

– Это Ремизов с вами говорит!

– Какой Ремизов? – с недоумением спросила она. – Я в первый раз слышу… Вы, наверное, ошиблись номером.

«Почему же ошиблись? – тут же возразила она самой себе. – Он же назвал меня по имени-отчеству! А, все равно…»

– Ремизов Василий Кириллович! – раздельно произнес мужской голос. – Вы меня помните?

– Нет, не помню.

– Господи, да я осенью к вам заходил, за книгами… Вы их не выбросили?

– Кого?

– Господи, да книги же! У вас еще Шекспир был, в дореволюционном издании, с гравюрами Доре…

«Шекспир… Потапенко сказал, что у нас в конторе кипят шекспировские страсти».

– Ну и что?

– Я вот подумал… Послушайте, а вы сейчас где?

– В кафе.

– Вы одна? – удивился голос.

– С чего вы взяли? Впрочем, да, я одна… – равнодушно ответила Жанна.

– А где оно, это ваше кафе?

– Откуда же я знаю? – рассердилась Жанна, постепенно выходя из ступора. – Обыкновенное кафе неподалеку от работы… И, вообще, мне сейчас некогда!

Она нажала на кнопку отбоя.

«Ненормальный какой-то…» Она подозвала к себе официанта и заказала салат. Впрочем, есть она не хотела. Жанна ничего сейчас не хотела: у нее было одно-единственное намерение – не уходить с этого места. Остаться здесь. Превратиться в каменное изваяние…

Официант принес ей заказ. Жанна замерла над тарелкой.

За соседним столиком молодой мужчина с аппетитом ужинал, то и дело поглядывая в ее сторону. Чуть дальше еще кто-то таращил глаза…

Жанна к этому привыкла – на нее всегда обращали внимание, не было и дня, чтобы кто-то не пытался с ней познакомиться. Улыбались продавцы в магазинах, догоняли на улицах прохожие. На дорогах махали руками из соседних машин, жестикулировали, давая понять, что всеми силами хотят с ней познакомиться… Словом, мужчины никогда не обделяли ее вниманием.

Жанна к этому привыкла, и у нее выработалась даже целая система поведения, позволяющая уйти от навязчивых ухаживаний, но сейчас с Жанной творилось что-то непонятное. Какая-то злая, жестокая сила – сила саморазрушения толкала ее на безумства.

Она подумала: «Первый, кто подойдет ко мне сейчас… кто бы он ни был… Первый встречный!»

Она не стала продолжать эту мысль – чего именно она ждала от первого встречного, и так было ясно.

От выпитого коньяка у Жанны колотилось сердце, но сознание оставалось ясным и даже четким.

За окном, напротив, остановилась машина, и из нее вылез некто – в длинном плаще, смешной фетровой кепке. «Некто» уставился на Жанну с улицы – буквально прилип к стеклу. Потом у него зашевелились губы. Он улыбнулся – дрогнула щеточка белесых усов над верхней губой. Что-то знакомое…

Через минуту к ней за стол сел Василий Кириллович Ремизов, двоюродный брат Веленской, книгоман и библиофил. Нет ничего неприятней мужчины, чрезмерно увлеченного своим хобби…

Жанна вздохнула – но отступать было поздно. Это и есть ее первый встречный. Пусть ей будет хуже…

– Добрый вечер, Жанна Геннадьевна…

– Как вы меня нашли?

– Вы же сказали – неподалеку от работы… – снова улыбнулся он. – Я просто был рядом, объехал тут пару переулков…

– Давайте уж на «ты», – мрачно сказала Жанна.

– Очень хорошо… Если позволите, я тоже себе чего-нибудь закажу. Голодный как волк!

Ремизов подозвал официанта, быстро переговорил с ним и снова повернулся к Жанне:

– Я вам, собственно, давно собирался позвонить…

– Мы на «ты», – напомнила Жанна.

– Ох, точно… Словом, Жанна, я хотел извиниться. У меня из головы не выходит та наша встреча… Я вел себя ужасно.

– Долго же ты собирался… – усмехнулась Жанна, внимательно разглядывая лицо своего собеседника. «Нет, он не урод… И он приличный человек. Но в нем есть нечто такое, что мне не нравится. Он вызывает антипатию – беспричинную и очень сильную. Это хорошо. Пусть мне будет хуже. Пусть мне будет хуже…» – как заклинание повторила она.

Ему принесли жареной рыбы, целую гору картофеля-фри, овощной салат, фарфоровый чайник, исходящий паром… Василий Кириллович с аппетитом набросился на все это, не прерывая беседы. Он говорил о своей библиотеке, о том, что иногда между людьми случаются недоразумения, но это ничего страшного… Говорил о Веленской, о погоде, о Москве, о том, как он провел зиму…

Жанна, не отрываясь, внимательно смотрела на него – как он жует, вытирает салфеткой вспотевшее лицо, подливает себе чаю, двигает светлыми бровями, моргает, снова жует, потом говорит, вытирает лицо новой салфеткой, снова жует…

– …так вот, я готов забрать все лишнее хоть сейчас. И я по-прежнему собираюсь заплатить, ведь в нынешнее время деньги никогда не бывают лишними!

– А, ты все о том же… – усмехнулась Жанна. – Ради бога, я согласна – тем более что не собираюсь устраивать из своего дома библиотеку. Знаешь, кого ты мне напоминаешь?

– Кого? – удивленно округлил Ремизов светло-серые, прозрачные глаза.

– Мою покойную бабку. Она тоже с утра до вечера ходила с томиком стихов, цитировала наизусть Ахматову и ведать не ведала, что ребенка давно пора накормить или там, например, уложить спать…

– Какого ребенка? – ошеломленно спросил Ремизов.

– Меня, кого ж еще! Вот так-то, Вася…

– Господи, вы… то есть ты голодна? – перепугался он, глядя на нетронутый салат Жанны. – Я сейчас тебе чего-нибудь закажу…

«…и еще он дурак. Глуп как пробка, – констатировала Жанна. – Просто восхитительно!»

– Не надо, – сказала она. – Лучше сделаем так… Поедем к тебе.

– По… почему ко мне?

– Можно и ко мне, – пожала она плечами. – Хотя нет, я не хочу домой. Я не хочу. Лучше к тебе…

Ремизов порозовел. Снова усиленно принялся вытирать лицо салфеткой.

– Я не понимаю… – пролепетал он.

«Еще и уламывать его приходится, этого первого встречного! – с тоской подумала Жанна. – Или, может быть, сконцентрироваться на втором встречном?..»

– Жанна Геннадьевна… Жанна… – Он взял ее руку в свои горячие ладони. – С вами… то есть с тобой что-то не так?..

– Ты по-прежнему ничего не понимаешь? – строго спросила она. – Да что ж за мужчины нынче такие пошли…

– Поехали ко мне, – неожиданно произнес Ремизов совсем другим, нормальным голосом. – Сейчас…

Он расплатился, помог Жанне одеться.

Потом усадил ее в свою машину – тоже молча.

Вечерний час пик уже заканчивался, и они ехали довольно быстро через центр.

Жанна смотрела в окно и ничего не узнавала. Потом догадалась – они были где-то в районе Таганки. Остановились перед одним из домов…

Ремизов помог ей выйти.

Холодная густая весенняя грязь чавкала под ногами.

– Сюда, прошу.

…У него была обыкновенная московская квартира с покушениями на стиль (вероятно, насмотрелся всяких передач по телевизору, где про ремонт и переделку жилья). Книг не так много, как ожидала Жанна, – всего-то лишь две стены ими заставлены…

Зато ей понравилось окно – широкое, во всю стену, из которого как на ладони была видна Котельническая высотка, похожая на замок, вся в подсветке.

– Я сейчас… – Ремизов ушел и вернулся минут через десять, уже не в костюме, а в обычных джинсах и черной футболке, которая контрастировала с его светлыми волосами.

Все это время Жанна стояла у окна и думала о холодной густой весенней грязи, которая так звонко чавкала под ногами.

– Жанна… – Он встал напротив, серьезный и взволнованный, посмотрел ей в лицо. Взял ее за руки. Она не сопротивлялась, но и не отвечала. – Жанна…

Он хотел что-то сказать, но вместо этого обнял ее, наклонился, уткнулся лицом в шею.

– Щекотно… – едва слышно ответила она. В самом деле, его усы кололи ей кожу. Жанна терпеть не могла усатых мужчин. Усатых и бородатых – словом, всех тех, у кого была лишняя растительность на лице…

Ремизов запрокинул ей голову назад и поцеловал. Долго и осторожно. Он обнимал ее, и чувствовалось, что он изо всех сил сдерживается, словно боится сделать какое-то лишнее движение, боится прижать ее сильнее, чем надо. И сердце у него колотилось словно сумасшедшее…

– Жанна…

Он осмелел.

Каждое его прикосновение, каждый вздох говорили о том, что он до сих пор не вполне верит в ее, Жаннину, благосклонность к нему. Он словно хотел разбудить ее. Хотел, чтобы она тоже стала думать – о нем…

Они медленно переместились в сторону кровати. «Слава богу, что он хоть на руки меня не стал брать… Хотя нет, лучше бы взял – чтобы уж совсем было пошло…»

Жанна преследовала вполне определенную цель. Она хотела, чтобы ей стало еще хуже. Совсем уж плохо. Так плохо, что мысли о Юре Пересветове не вызывали бы столь нестерпимой боли. Упасть столь низко, чтобы возненавидеть себя окончательно и обвинить в собственных муках – его.

Она закрыла глаза, ожидая волны отвращения – холодной, густой, скользкой, которая накроет ее с головой, сровняет с землей…

Но ничего этого не было. Василий Кириллович Ремизов, первый встречный, почему-то не вызывал отвращения. Он был нежен, страстен, и его прикосновения вызывали у Жанны совсем другой образ. Она совершенно не к месту представила, что это Юра…

Не открывая глаз, коснулась его плеч. Едва слышно засмеялась, ощущая, как на ресницах дрожат слезы.

«Я тебя люблю. Я тебя очень люблю…» – мысленно обратилась она к нему, к Юре. «И я тебя люблю…» – ответил он ей через движения другого человека.

«Как я ждала тебя… Как я ждала тебя!»

«И я тебя ждал. Только тебя. Только тебя…»

«Ты не уйдешь? Ты не уйдешь от меня?»

«Как я уйду от тебя? – удивился он. – Нет. Нет…»

Слезы лились у нее из закрытых глаз, она тихо смеялась – самое настоящее безумие. В эти мгновения она была счастлива – абсолютно и несомненно.

Потом они молча лежали, крепко обняв друг друга.

А еще некоторое время спустя Жанна наконец нашла в себе силы открыть глаза.

Она увидела перед собой в полутьме лицо незнакомого, чужого человека.

– Жарко… – пробормотала она и отстранила его от себя. Она была разочарована. Разочарована тем, что идея с первым встречным оказалась не самой удачной, потому что первый встречный оказался не так плох и еще он нечаянно представился ей Юрой Пересветовым – это уж чересчур…

– Жанна.

– Что?

– Ничего. Ты – Жанна. Ты знаешь, что это мое любимое имя?

– Жанна? Не понимаю… Мне так оно кажется пошлым. Вычурным каким-то. Провинциальным… – равнодушно ответила она. – Никогда не любила свое имя.

– Зря… Ты не понимаешь. Это чудесное имя. В нем нездешняя красота… – Ремизов поцеловал ее в плечо.

Жанна недовольно заерзала.

– Когда я жила на старой квартире, в соседнем подъезде были мать и дочь. Венера и Роза, – вдруг вспомнила она и засмеялась. – Вот ужас-то!

– Это у тебя московский снобизм, – нравоучительно возразил Ремизов.

– Снобизм?.. Видел бы ты эту Венеру и эту Розу! Килограмм по сто тридцать в каждой! Усики! Я у мужчин терпеть не могу усы, а уж у женщин… Роза и Венера!

Ремизов помолчал, трогая свои усы. Потом упрямо продолжил:

– Просто они не в то время родились, наверное. Жили б они лет на пятьсот раньше – неизвестно, кто бы из вас считался красавицей…

Жанна снова посмотрела на него, на сей раз с удивлением:

– О, вот ты какой…

– Женщина по имени Жанна представляется мне гордой и страстной. Жанна д’Арк! Та, которая не боится смерти… У нее в крови огонь. И вместе с тем она нежна… Ее любят, ей поклоняются мужчины – ее красоте, этому огню в ней…

– Жанна д’Арк была некрасива, – заметила Жанна. – А, вообще, когда узнают мое имя, сразу же вспоминают ту дурацкую песенку про стюардессу… А вот ты – Вася. Самый настоящий Вася! – Она толкнула его локтем в бок, и он ойкнул от неожиданности. – Ладно, пусти меня, я пошла.

– Куда?

– Домой, куда же еще! – удивилась она.

– Нет. Оставайся. Пожалуйста! Если у тебя дома какие-то неприятности, то оставайся здесь сколько угодно…

– Тогда я буду спать.

– Спи, конечно. – Он укрыл ее одеялом. Улегся рядом, подперев голову рукой, – смотрел на нее.

– А ты почему не спишь? – сердито спросила она.

– Я на тебя смотрю.

– Зачем?

– Ты красивая, – просто ответил он. – Я таких девушек только в кино видел. Нет, ты даже лучше! Ты мне веришь?

– Верю, – равнодушно ответила Жанна.

– Вот если бы тебя звали Розой, я бы не удивился… – пробормотал он. – У тебя волосы еще такие… – он сделал возле головы волнообразный жест рукой. – И цвет у них тоже… И глаза…

– Чайная роза… – сонно вздохнула Жанна. – У меня друг один есть, он мне уже в который раз эти чайные розы дарит.

– Друг?

– Да, самый настоящий… А еще говорят, что дружбы между мужчиной и женщиной не существует! – сердито воскликнула Жанна.

Ремизов откинулся назад, на подушку, и сложил руки на груди.

– Дивны дела твои, господи…

– Ты это о чем? – подозрительно спросила она – все равно не спалось.

– Обо всем. У тебя бывают предчувствия? Нет, даже не предчувствия, а другое – когда живешь и постоянно ждешь от жизни чего-то такого особенного, невероятного… Ожидание праздника! Все вокруг тебя манит, красота эта столичная неописуемая, огни и блеск… Кажется, завернешь за угол – и вот оно, чудо!

– Скорее уж кирпич на голову упадет… – с сомнением произнесла Жанна. – Особенно когда на каждом углу стройка! Хотя, если честно, со мной тоже происходило что-то подобное… – Она вспомнила разговор с Маратом в новогоднюю ночь. – Такие же ощущения. Только все это мираж и обман. Ничего не будет.

– И ничего не радует… – согласился он. – Вот делал ремонт недавно – и что же?

– Что?

– Ничего! Два дня радовался как дурак, а потом все равно скучно стало! Я так думаю, что дело не в декорациях, а в самом спектакле.

– Жизнь ты называешь спектаклем?

– Да.

– У тебя депрессия. Обычная весенняя депрессия. Кстати, и у меня тоже… – констатировала Жанна.

– В том-то и дело, что я сейчас совсем о другом хотел сказать! – спохватился Ремизов. – Я хотел сказать, что сегодня… да, именно сегодня со мной произошло это нечто. Я завернул за угол и увидел тебя. Ты сидела у окна, неподвижно… Я зашел, заговорил с тобой… Ведь с самого начала был уверен, что найду тебя, и нашел! А потом ты сказала – «идем к тебе»… – Ремизов помолчал. – Ну как теперь не верить в чудо!

– Тебе так нужен дореволюционный Шекспир с гравюрами? – пренебрежительно спросила Жанна.

– Да пропади он пропадом! Ты же с самой осени у меня из головы не выходишь! – рассердился Ремизов.

– По-моему, я тогда была не в лучшем виде… – с сомнением пробормотала она. – Мы как раз с друзьями отмечали накануне какой-то дурацкий праздник…

– Нет, ты очень мне понравилась! – возразил Ремизов. – Не понимаю, почему мы сразу же принялись ссориться…

Василий Кириллович Ремизов уже перестал казаться Жанне глупым и смешным. Ей даже стало жаль его – потому что она ничем не могла ему ответить.

– Ладно, спи. – Она обняла его. «Как будто мы с ним двадцать лет прожили в браке! – неожиданно подумала она. – Сначала супружеский секс, потом разговоры о ремонте, потом воспоминания о прошлом… Даже смешно!» – И не вздумай храпеть! – строго произнесла Жанна. – Я, знаешь ли, могу очень больно ущипнуть.

– Я постараюсь, – смиренно ответил Ремизов.

Конечно, он слегка похрапывал во сне. Он был мил и забавен – настолько, что наутро Жанна не ощутила никаких угрызений совести – как если бы «первым встречным» оказался ее законный супруг. Ее благоверный, находившийся у нее под каблуком много лет – немного занудный, немного романтичный, немного странный и даже немного не понятый, который, в свою очередь, и ее так и не смог изучить до конца…

Утром она ушла – как он ни просил ее остаться.

Жанна сняла с рычага телефонную трубку и поднесла ее к уху. Ответом ей была тишина.

– Это что за ерунда… – растерянно пробормотала она и попыталась заглянуть под стол – там находились розетки.

В кабинет впорхнула Карина, приветливо поздоровалась с Жанной.

– На улицах все течет, течет… настоящий потоп! Весна буквально…

– Проверь, у тебя телефон работает? – мрачно перебила ее Жанна.

– Что? А, сейчас… – Карина сняла трубку со своего телефона. – Почему-то нет гудков!

– Значит, это опять Людмила Климовна своей шваброй все розетки посшибала! – разъяренно произнесла Жанна. – Я же тысячу раз ее просила! И Рутковскую тысячу раз просила, чтобы она объяснила техничке ее обязанности!

И Жанна помчалась к Зине Рутковской, поскольку та была непосредственной начальницей технички.

Зина Рутковская, стоя перед зеркалом в своем кабинете, вся в красных пятнах, дрожащими руками пыталась завязать на шее кашне.

– Уходишь? Послушай, Рутковская, прежде чем уйти, найди, пожалуйста, Людмилу Климовну и скажи ей…

– Господи, да что это за жизнь такая! – взвизгнула Зина и уткнулась в кашне лицом. – Ну, убейте, убейте меня! Выпейте мою кровь!

Вся контора знала о сложных отношениях завхоза и охранника, и Жанна решила, что истерика Зины вызвана недостойным поведением Барбарисыча, который все не мог определиться – любит он Зину или нет.

– Нельзя мешать общественное с личным! – возмутилась Жанна. – Опять с Барбарисычем поссорились?.. Будь добра поговорить с техничкой! Пусть она аккуратнее моет пол, потому что рвет всегда провода! Мне сейчас из филиала должны звонить, а телефон…

Жанна не успела договорить, потому что Зина Рутковская снова взвизгнула:

– Боря тут ни при чем! И Людмила Климовна тут тоже ни при чем! Это я во всем виновата! Я забыла заплатить за телефон, и нас отключили!

– Потрясающе! – ахнула Жанна. – Ты забыла заплатить за телефон?! Ты же рабочий день сорвала! Рутковская, Крылов должен тебя уволить!

Зина зарыдала.

– В прошлом месяце ты забыла раздать всем картриджи для принтеров и уехала к маме в деревню, до тебя дозвониться никто не мог… На Рождество ты купила целый ящик каких-то просроченных пирожных и чуть не отравила всю контору! Ты едва не убила Крылова – когда на него свалилась эта дурацкая мозаика! И вообще, зачем ты ее купила?! Ты конторские деньги могла потратить на что-нибудь другое, более эстетичное! У тебя нет вкуса! Ты вечно все забываешь! А когда ты влюбилась в охранника, ты совсем голову потеряла! – Жанну трясло от возмущения.

Зина зарыдала еще громче. Она была уже не красной, а какой-то фиолетовой.

– Ты злая, Ложкина, ты очень злая! – простонала она сквозь рыдания.

– А ты глупая курица! И это, как ты знаешь, не мои слова! Все твои цветы дохнут! Ты не умеешь их выбирать, ты не умеешь за ними ухаживать! Ты уйму денег потратила зря…

– Я… я ни одной копеечки… ни одной чужой копеечки к себе… к себе в карман… ни одной!

– Рутковская, твоя простота хуже воровства! – выкрикнула напоследок Жанна и выскочила в коридор. Она была вне себя – и дело, кажется, было вовсе не в Зине.

Этим утром, подъезжая к работе, она видела, как в подъезд под ручку входят Юра и Нина. Жених и невеста…

В холле Жанна столкнулась с Веленской.

– Селена Леонардовна… Будьте добры, поговорите с Крыловым! Эта Рутковская нас всех доконает, – мстительно произнесла Жанна. – Он нас должен жалеть, а не ее! Вы в курсе, что она телефонные счета забыла оплатить?

Веленская недовольно нахмурилась. Она очень не любила, когда ей давали указания.

– Послушай, Жанна, я тебе тоже кое-что хочу сказать, – холодно произнесла она. – Твои служебные романы…

– Мои – что?.. – моментально вспылила Жанна.

– Твои служебные романы, – с удовольствием повторила Веленская. – Ты уж, пожалуйста, выбери кого-то одного. Твоя бурная личная жизнь дезорганизует рабочий процесс…

– Дезорганизует? – ахнула Жанна. – Вот как… Да я тут одна за всех пашу!

Это было небольшим преувеличением, но спустить Веленской Жанна никак не могла.

– А вы? – вдохновенно продолжила Жанна. – А вы, между прочим, настолько увлеклись улучшением своей внешности, что забыли в прошлом году сдать отчет в налоговую! Нам едва не заблокировали расчетный счет! Крылов тогда слег с сердечным приступом!

Селена Леонардовна побледнела.

– Ну, Ложкина, ты у меня пожалеешь…

– Вы мне угрожаете? Валяйте… Над вами, между прочим, все смеются! Вы со своей пластической хирургией на человека перестали быть похожи!

– Ложкина… Ложкина, что ты себе позволяешь?.. – ошеломленно произнесла главный бухгалтер.

Жанна ничего ей не ответила, развернулась и ушла. Она чувствовала, что действительно позволила себе наговорить Веленской лишнего, но остановиться не могла. Какие-то демоны вселились в нее…

– Ну, что там? – встретила ее Карина.

– Рутковская забыла оплатить телефонные счета, – сказала Жанна.

– С нее станется! – засмеялась Карина. – Послушай, а вот что мне вчера Котя сказал…

– Карина, прошу тебя, оставь меня в покое, – мрачно остановила ее Жанна. – Мне совершенно все равно, что сказал твой гениальный сынок. Я хочу помолчать. Немного тишины, понимаешь?..

Карина с обиженным видом отвернулась.

Но Жанне было все равно.

Ближе к обеду она сумела поссориться с Артуром Потапенко, который вздумал флиртовать с ней. Потом, после обеда, все-таки высказала техничке все, что думает о ее работе.

В четвертом часу Жанну вызвал к себе Крылов. Указал на кресло напротив.

– Присаживайся… Послушай, Жанна, все на тебя жалуются. Говорят, ты словно с цепи сорвалась?

– Пусть говорят… – Она, в довольно короткой юбочке, медленно положила ногу на ногу.

Крылов посмотрел на ее колени и быстро-быстро заморгал.

– В общем, ты должна это прекратить… – растерянно произнес он. – В смысле, проявлять свой скверный характер… Ты знаешь, что было с Веленской?..

Жанна с безмятежным видом принялась кусать завиток своих волос.

– Жанна! – в отчаянии воскликнул Крылов.

– У вас есть пистолет, Платон Петрович?

– Что? Зачем?

– Я вот думаю – пристрелил бы меня кто, что ли… – вздохнула она. – Мне от самой себя тошно!

В пятницу вечером Жанна с Сидоровым и Айхенбаумом отправились в боулинг.

Жанна оказалась проигравшей, к тому же сломала два ногтя на правой руке. Сидоров с Айхенбаумом в виде утешения угощали ее пивом – тут же, в баре при боулинге.

Разошлись только в третьем часу ночи.

От пива у Жанны шумело в ушах и была такая тяжесть в руках и ногах, что она едва могла ими шевелить.

Спала она скверно, а на следующий день позвонила Марату и попросила его принести анальгин.

Он принес лекарство и очередную розу – роскошную, на длинной ножке. Чайную розу.

– Маратик, мне так грустно… – пожаловалась она, кутаясь в шерстяной плед. – Если бы не ты, я бы просто пропала.

– Ты завтракала? – спросил он, ставя цветок в вазу.

– Нет. Я не хочу.

– Я сварю тебе бульон.

– Ты с ума сошел! Варить чего-то там…

– Между прочим, бульон из курицы восстанавливает силы, это я по телевизору слышал. И, вообще, это нормально, когда мужчина ухаживает за женщиной…

– Я не женщина.

– А кто ты?

– Я чудовище. Это не мои слова, это так обо мне говорят на работе… Веленская требует, чтобы меня уволили.

– А Крылов? – Марат был уже в курсе почти всей Жанниной жизни.

– Крылов меня защищает, как может.

Марат совершенно спокойно хозяйничал у нее на кухне.

– Ты куда дела ту большую синюю кастрюлю? – крикнул он оттуда.

– Она на нижней полке, справа…

Жанна пришла к нему, села на стул, продолжая кутаться в плед.

– Марат, хочешь, я расскажу тебе одну вещь? Никто об этом не знает, но мне надо с кем-то поделиться… Ты же знаешь, у меня нет настоящих друзей, только ты…

– Ну, поделись, – ласково произнес он, счищая с луковицы шелуху.

– Дело в том, Марат, что я люблю одного человека, – печально сказала Жанна. Марат вздрогнул и посмотрел на нее настороженно.

– Кого?

– Юру Пересветова. Я тебе ничего о нем не говорила, потому что… – Жанна свела брови, – …потому что это больно, очень больно.

Марат, морщась, сосредоточенно чистил лук.

– Что с тобой?

– Так, ничего, глаза щиплет. Ты говори… Кто он, этот Пересветов, откуда?..

– Работает у нас системным администратором, очень талантливый программист. Трудоголик… Приходит на работу раньше всех, уходит – позже всех. Но это неважно. Скоро он женится.

– На ком? – вздрогнул Марат.

– Господи, не на мне же… – усмехнулась Жанна. – На одной почтенной особе, Нине Леонтьевой, она, кстати, тоже у нас работает, бухгалтером.

– И в чем проблема?

– В том, что он меня не любит. То есть когда-то я ему нравилась, но я тогда на него не обращала внимания. И вот он женится.

– Ну и пусть себе женится! – произнес Марат почти весело.

– Тебе смешно, а я места себе не нахожу… Делаю какие-то невероятные глупости, ругаюсь со всеми. Хотя нет, действительно смешно – угораздило тетеньку влюбиться на четвертом десятке… Это, между прочим, его выражение!

– Какую тетеньку?

– Меня, конечно! Мне тридцать два, значит – уже четвертый десяток… – с досадой пояснила Жанна.

Марат сел перед ней на корточки.

– Глупая! Какая же ты тетенька? Тебе на вид больше двадцати и не дашь! – Он положил ей голову на колени. Жанна потрепала его по волосам, потом оттолкнула.

– Ты добрый… А мне страшно. Мне самой себя страшно. Я ведь совершенно собой не владею, вот что страшно!

– Ты говорила с ним?

– Да, несколько раз. Но он – как кремень. Не любит, и все. Тем более что эта его Нина уже беременна… Не могу же я, в самом деле, лишать ребенка отца!

– И чего же ты хочешь?

– Ничего я не хочу… То есть хочу – избавиться от своей любви. Представляешь, как было бы здорово – проснуться в один прекрасный день, а ее нет, этой любви. Я свободна! И так легко, так радостно… Нет на сердце этого камня! Ты не представляешь, что такое безответная любовь! – воскликнула Жанна. – Это наказание! Как будто тебя проклял кто-то…

– Я не верю, что есть человек, который может не любить тебя, – ответил Марат. Он поставил кастрюлю на плиту, зажег огонь.

– А вот есть! Ко всему прочему, Юра Пересветов очень упрямый, очень принципиальный человек… Он из принципа не оставит Нину, никогда, хоть миллион ему обещай. Миллиард!

– Во дает… – вздохнул Марат. – Хотел бы я посмотреть на этого типа!

– Посмотреть? – Жанна задумалась. – Погоди, у меня где-то были фотографии…

Она сбегала в комнату, а через пять минут вернулась с большим снимком.

– Вот… Это мы в позапрошлом году отмечали юбилей конторы. Тут все! Вот я – видишь, я тогда еще с длинными волосами была… А это он.

– Пересветов? – склонился над фотографией Марат.

– Да.

– По-моему, ничего особенного, – пренебрежительно произнес Марат. – Стоило из-за такого терять голову! Я думал, он такой, ну… как теперь говорят – модельной внешности. А этот…

– Ты ничего не понимаешь! – возмутилась Жанна. – Он очень милый, и у него зеленые глаза! А вот это Нина.

– На училку похожа.

– Возможно… Крылов – вот он, в центре.

– А эти твои, ну как их…

– Сидоров и Айхенбаум? Да вот они, рядом со мной! – засмеялась Жанна. – Слева Руслан, а справа – Яшка. Правда, они чем-то похожи?.. Этакие близнецы!

– Чего? – удивленно покосился на нее Марат. – Они родные братья?

– Нет. Но у них много общего – я имею в виду характеры… Но есть и отличия. Например, Руслан боится всего мистического, потустороннего. Очень суеверен, хотя силушки в нем – на троих. Яшка тоже физически крепкий парнишка, но от вида крови может в обморок упасть.

– А это кто?

– Этот самодовольный субъект – Артур Потапенко. Я его терпеть не могу! Вот Полина с Кариной, эта чумичка с выпученными глазами – Зина Рутковская…

– Что это у нее с лицом?

– Да какая разница! Она неплохая, знаешь, но настолько бестолковая, что ее просто убить хочется иногда… В другом месте ее сто раз бы уволили, а Крылов ее жалеет. Ругается, но жалеет.

– А это кто, лохматый?

– Это Венечка Осинин, из филиала. Приехал в командировку… У нас, знаешь, есть филиал в Петербурге…

* * *

…Она сказала: «Ты не представляешь, что такое безответная любовь!» Это было бы смешно, если бы не было так грустно!

Сначала Марат слушал ее историю с ужасом, сгорая от ревности, а потом, когда она так подробно расписала этого Юру Пересветова, он немного успокоился. Юра Пересветов не опасен – судя по всему, Жанне надеяться не на что… такие, как он, с лицами мучеников, вряд ли меняют свои решения. И потом, очень хорошо, что невеста этого Юры беременна, – этим Жанна совершенно обезоружена. Жанна, при всей своей любви, – чистая душа, ангел, не станет разрушать семью.

Словом, к концу этого разговора Марат даже повеселел. Пусть уж она сходит с ума по этому Юре, чем по кому-нибудь другому…

Он, Марат, по-прежнему будет ее другом, ее утешителем. Рано или поздно она полюбит его, оценит его преданность. Она уже сейчас не может без него обойтись.

Красивой женщине нужен не богач, не красавец, не звезда телеэкрана – а тот, кто поймет ее. Поймет и пожалеет, ведь красота всегда беззащитна.

Через несколько дней Марат вдруг решил посмотреть на своего соперника поближе – из какого-то непреодолимого любопытства, которое почему-то не отпускало его…

Он уже знал, где работает Жанна, и даже как будто мысленно видел этот дом сталинской постройки, каменный и строгий, тяжелую узорную дверь, автомобильную стоянку перед входом, проходящий рядом проспект – настолько хорошо Жанна описала ему все.

К шести он подъехал туда на метро, встал за газетным киоском, неподалеку от троллейбусной остановки – тут толпился народ, а в толпе всегда легко спрятаться. Марат все-таки не хотел, чтобы Жанна его заметила…

На город спускались сумерки. «В эти выходные часы переведут на летнее время, – вспомнил он. – Будет темнеть позже… Это хорошо, что я вовремя спохватился!»

Тяжелая дверь то и дело выплескивала на улицу людей – ну да и немудрено, в этом доме столько всяких контор…

Светили фонари над площадкой перед дверью, и неожиданно, в их оранжевом свете, Марат увидел знакомое лицо: «Потапенко! Точно, это он!»

Субъект с высокомерным и одновременно легкомысленным лицом, с большими залысинами вышел и закурил, оглядываясь по сторонам. Потом у него зазвонил мобильный – и Потапенко, хмурясь, поднес телефон к уху. «Вот чего он выпендривается, а? – с неприязнью подумал Марат. – Фу-ты ну-ты… Как будто он английский принц какой!» В данном случае Марат был полностью на стороне Жанны.

Потом выпорхнула блондинка с перепуганными глазами и со всех ног помчалась к метро. «Полина, секретарша! – догадался Марат. – К мужу спешит, а муж у нее, Жанна рассказывала, тот еще тип!»

Карину он тоже узнал – правда, не с первого взгляда, а со второго, поскольку на ней была куртка с капюшоном. Карина тоже засеменила к метро.

Зину Рутковскую разглядел сразу же, впрочем, Зину эту невозможно было не узнать – очки, рыжая безобразная коса, больше похожая на растрепанную мочалку, угреватое лицо…

А тут из подъезда вышла Жанна – сердце у Марата сжалось, а потом забилось еще быстрее… Она была настолько хороша, что ему стало страшно. Короткое бежевое пальтецо, из-под него – клетчатая юбочка в складку чуть выше колен, сапожки, крошечная сумочка через плечо… Похожа на школьницу. «Надо будет ей сказать, что она не на двадцать выглядит, а еще моложе. На шестнадцать!» – с умилением подумал Марат.

Жанна послала воздушный поцелуй двум красавцам, в которых Марат сразу же определил Сидорова с Айхенбаумом. «Хороши, конечно… Но все равно вы для нее – пустое место!» – злорадно усмехнулся он.

Все трое сели в машины, каждый в свою, и разъехались в разные стороны.

Марат испытал некоторое облегчение, когда Жанна уехала. Теперь, уже не боясь, он подошел совсем близко к подъезду. Своего соперника ему хотелось разглядеть во всех подробностях…

Юра долго не появлялся, как и следовало ожидать. Действительно, настоящий трудоголик. В толпе мелькнуло еще несколько знакомых лиц, которые Марат видел на снимке.

Юра вышел в семь, под ручку с Ниной, невестой – мягко блеснули стекла ее очков в искусственном свете.

– …ты же знаешь, я хотела Платошу с Селеной, но Зина… ты не представляешь, она специально ходила к Платоше и к Селене и отговорила их. Уж какая настырная! – приятным бархатным голосом произнесла Нина, достав из сумочки перчатки. Уронила одну – Пересветов тут же бросился поднимать.

– Зачем ей? – спросил тот. Голос у него был глухой, невыразительный. Он достал из кармана пачку сигарет.

– Юра, не надо. – Нина решительно убрала сигареты к себе в сумочку. – Ты столько куришь… Так вот, Зина мне все планы испортила…

Они медленно двинулись в сторону стоянки, и Марат словно загипнотизированный двинулся за ними. Эти двое определенно были парой – что-то такое общее у них было в лицах, что грело Марату душу и заставляло ликовать.

– …Зина хочет в свидетельницы, а в свидетели требует взять Нечаева. Это, видишь ли, такая примета – что у свидетеля со свидетельницей непременно должен случиться роман.

– Разве?

– Представь себе… Я, конечно, не в восторге. Единственный плюс – все хлопоты ложатся теперь на Зину. Она, конечно, несколько бестолкова, но у нее есть определенный опыт в этих вещах. Я просила ее кое-что организовать, заказать некоторые продукты, алкоголь…

– Но разве в нашем кафе этого нет?

– Там есть все, безусловно, но цены! – терпеливо разъясняла Нина. – Блюда приготовят там, а вот водку, вино, шампанское…

Разговор этот Марат не дослушал – пара подошла к вишневой «пятерке» и села в нее. Впрочем, и так все было ясно – обсуждали они свадебный банкет и свидетелей.

Марат посмотрел вслед удаляющейся «пятерке» и засмеялся.

На сердце у него было легко и хорошо.

Жанна достанется ему, это точно. И в один прекрасный день они точно так же будут обсуждать кандидатуры свидетелей, место, где надо назначить банкет, и все такое прочее…

В дверь позвонили.

Жанна не ждала никого, да и время для визитов было довольно позднее – начало десятого. «Наверное, Марат», – решила она и заглянула в «глазок». На лестничной площадке стоял совершенно незнакомый субъект в синем рабочем комбинезоне, прижимая к груди большую коробку.

– Вы кто? – крикнула через дверь Жанна.

– Служба доставки… Распишитесь, пожалуйста, в получении и оплатите товар! – бодро ответил с той стороны незнакомец.

– Какой еще товар? – удивилась Жанна.

– Как какой? – в свою очередь, удивился субъект. – Ящик водки, как и заказывали!

– Водки? Но я не… я не интересуюсь водкой! – неуверенно ответила Жанна. «Или уже интересуюсь?.. – мелькнула в голове предательская мысль. – А то все эти вина, шампанское, коньяки… Никому не нужное эстетство и лишняя трата денег! Гм, но ящик водки… для хрупкой женщины весом в пятьдесят три килограмма – это слишком!» – Послушайте, служба доставки, а вы не могли ошибиться адресом?..

– Нет, не мог. – Мужчина аккуратно поставил коробку на пол и зашуршал бумагами. – Вот, в накладной – ваш адрес… Имя заказчика – Рутковская.

– Кто? – Жанна распахнула дверь.

– Я говорю – Рутковская…

Жанна заглянула в накладные.

– Так это же, наверное, Зина! – озарило ее. – Но с какой стати она заказала мне столько водки?

– Откуда я знаю… Так вы будете платить или нет? – нетерпеливо спросил посыльный.

– Одну минутку… – Жанна схватила с подзеркальника телефонную трубку и набрала номер завхоза.

Зина ответила не сразу, на заднем фоне бормотал мужчина, судя по голосу – Барбарисыч:

– …нет, я не понимаю, зачем тебе это понадобилось? Пусть бы уж был Платоша, я-то что…

– Зина! Зина, это Жанна Ложкина! Ты водку заказывала?

– Какую водку? – раздраженно спросила Зина. – А, водку… Да. У Леонтьевой же свадьба!

– А почему на мой адрес?

– Как – на твой? – поразилась Зина. – Я же… – Она вдруг потрясенно застонала. – Ну да, точно! Я перепутала адреса… Тут, понимаешь, некоторые вместо подарка решили оплатить алкогольные напитки! Выходит, я твой адрес дала…

– И что мне теперь делать?

– Как – что? Оплати заказ, деньги тебе все равно потом вернут… – забормотала Зина. – А что ты злишься? Всякое бывает… Слава богу, что водка никуда не пропала, а то пришлось бы по новой заказывать! Только, умоляю тебя, Ложкина, водку не трогай, она общественная, не для тебя лично!

– За кого ты меня принимаешь?! – разозлилась Жанна. – Я не пью водки!

Она расплатилась за заказ, и посыльный, с явным облегчением на лице, отбыл.

Жанна осталась один на один с ящиком.

«У Леонтьевой свадьба. У Леонтьевой с Юрой. Господи, как неприятно… Угораздило же Зину назвать мой адрес! Теперь этот ящик будет мне напоминать, что у Леонтьевой с Юрой свадьба!» – Жанна с тоской посмотрела на него.

Она упала на диван, закрыла лицо руками.

Жанна никогда не считала себя сентиментальной и была уверена, что у нее нет ненужных комплексов. Она никогда не стремилась к замужеству, полагая, что современной женщине не стоит обременять себя браком и весь этот атавизм – кольца, белые лимузины с ангелочками на капоте, торжественные застолья с криками «горько!», белое роскошное платье – только для публики. Слишком банально. И потом, общеизвестно, что ни клятвы, ни штамп в паспорте, ни брачный договор, ни венчание перед алтарем не помогут, если двое решат расстаться…

Но она так любила Юру, что от всей души вдруг позавидовала Нине. Сама захотела банальностей и атавизма, потому что рядом с Юрой Пересветовым они приобрели бы совсем другой смысл…

Жанна так ясно представила себе свою с Юрой свадьбу – с лимузином, криками «горько!», клятвами, кольцами и всем прочим, что едва не расплакалась.

«Я бы, наверное, не выдержала этого… У меня бы сердце от счастья разорвалось! Вот мы стоим рядом, я смотрю на него… мы держимся за руки… у него глаза зеленые! Разве это важно, какого цвета у него глаза? Да, это очень важно… «Вы согласны стать его женой?» – спросили бы меня, а я бы ответила: «Я согласна – и в горе, и в радости, и когда угодно, потому что у него зеленые глаза и он кажется мне самым необыкновенным человеком на свете!..» А он бы мне сказал, что любит меня. Только меня, и на всю жизнь…»

Жанна вскочила и принялась ходить по комнатам, сосредоточенно глядя в пол.

– Белое платье, белое платье… Хотя почему обязательно белое?..

И сладко, и больно было воображать то платье, которое могло бы быть на ней, Жанне, в день свадьбы с Юрой.

– Но это невозможно… Этого никогда не будет. Хотя…

Она внезапно остановилась посреди комнаты.

Платье будет. И свадьба – тоже. Но только для нее одной.

– Я сошла с ума, – с удовлетворением продолжила Жанна. – Во-первых, потому, что я разговариваю сама с собой, а во-вторых, потому, что платье надо непременно шить.

План ее был таков: присутствовать на свадьбе Леонтьевой и Юры – приглашали-то всех! – и усиленно воображать, что это именно она выходит замуж за Юру. Для чего? А для того, чтобы хоть немного успокоиться… Потешить уязвленное самолюбие. Для того, чтобы хоть в какой-то мере исполнить свою мечту… Никто не догадается, и только она, Жанна, будет знать правду.

Для этого необходимо сшить платье, совершенно особенное. Оно должно напоминать свадебное и вместе с тем не быть им. В самом деле, если она появится на свадьбе в откровенном наряде невесты, Нина немедленно выгонит ее, ведь не может же быть двух невест одновременно!

Жанна набрала номер Ксении Викторовны.

– Алло, мамуля? Послушай, ты говорила, тебе шьет костюмы какая-то знаменитая модельерша?

– Ну да… А тебе зачем? – подозрительно спросила Ксения Викторовна. Она была более чем поражена – еще никогда Жанна не называла ее «мамулей». – Ты здорова? С тобой все в порядке?..

– Все просто отлично! Ты дашь мне ее координаты?

– Ты про Арину Каплер? Ну, я не знаю… – с сомнением ответила мать. – Она, вообще-то, работает только для постоянных клиентов. Ее уровень…

– Мама, вот ты и поговори с ней! Скажи – что для родной дочери! Вспомни, я у тебя хоть раз когда-нибудь что-нибудь просила?..

– Ну ладно… А что за платье тебе приспичило сшить? С твоими размерами можно найти и готовую одежду…

– Мама!!!

– Ладно, не кричи, я поняла тебя. Поговорю с Ариной…

Нина лежала на диване с детективом.

Так хорошо было лениться, нежиться в теплоте родных стен и как будто не думать о грядущих переменах – хотя на самом-то деле ни на секунду нельзя было забыть о том, что ждало ее впереди.

…Труп в багажнике. Пропавшие документы. Погоня по ночной Москве. Кто желает ей зла? Героиня недоумевает, но тут ей на помощь приходит некто – красавец атлетического телосложения. Друг он или враг, пока непонятно, но очень хочется верить, что красавица-героиня наконец обретет счастье и вокруг нее перестанут гибнуть люди и пропадать важные документы…

Нина перелистнула очередную страницу. Она не верила в красавиц-героинь и что они думают именно так, как описывают в книжках. Взять, например, Карину с Полиной или все ту же фамм фаталь Жанну Ложкину! Очень пустые, простые создания, и красота их не приносит счастья даже им самим. У Полины муж садист, у Карины оного нет, а фамм фаталь Ложкина – вовсе истеричка и стерва. Посему искренне жаль тех мужчин атлетического телосложения, которые тратят на подобных созданий свое свободное время.

– Зиночка звонила! – из соседней комнаты крикнула Раиса Романовна. – Просила передать, что часть заказа находится у какой-то Ложкиной и что его надо поскорей забрать. Ящик водки, что ли… Словом, пусть Юрочка его увезет в ближайшее время.

– Этого еще не хватало… – пробормотала Нина и отложила детектив в сторону. – Ладно, в субботу Юра заедет к этой Ложкиной. В субботу или воскресенье…

– Тебя не тошнит? Ты есть хочешь? – крикнула Раиса Романовна. С подобными вопросами она приставала к дочери чуть ли не каждый час.

– Нет, все в порядке, – сдержанно ответила Нина. Она действительно чувствовала себя превосходно.

– Юрочка скоро будет?

– Да, он звонил перед выходом.

– Ему разогреть ужин?

– Мама, господи, ну кто же будет есть в одиннадцатом часу!

– Нина, но он такой худенький! – жалобно ответила мать. – И потом, мужчинам можно есть на ночь. Ты знаешь, мне кажется, Юрочка всегда голодный…

– Перестань.

Навязчивые заботы матери немного раздражали, но упрекнуть в этом Раису Романовну было жестоко – она так давно мечтала о муже для дочери и еще о внуках. Мечтала страстно, тем более что лет пятнадцать назад, когда дочь была еще юной девушкой, Раиса Романовна ни о чем таком и слышать не желала. «Рано, надо для себя пожить, куда торопиться, надо выбрать самого лучшего…»

Спохватилась потом, да уж поздно – когда дочь, по прошлым представлениям, уже можно было вполне назвать «старой девой». И ни одного приличного мужчины рядом! Раиса Романовна была человеком крайностей – она сразу же ударилась в панику: «Боже мой, тебе тридцать лет, а ты все одна!» И так на каждый день рождения складывала возраст дочери с бесперспективным ее одиночеством…

Когда Нина сказала ей, что они с Юрой собираются пожениться, Раиса Романовна рыдала от счастья. Потом рыдала, когда узнала о том, что скоро ей придется стать бабушкой. Она обожала будущего зятя, хотя (Нина была в этом уверена), попадись ей этот Юра те же пятнадцать лет назад, Раиса Романовна нашла бы в нем тысячу недостатков…

Олег Иванович, отец Юры, боялся Раисы Романовны, ее эмоций.

У Нины сначала даже был план – свести мать с отцом Юры и поселить их в одной квартире, а им с Юрой жить в другой. Все бы так славно устроилось! Но это было бы слишком идеально…

Олег Иванович не дался.

– Домофон! – закричала Раиса Романовна. – Лежи-лежи, я сама открою…

Через несколько минут в комнату вошел Юра, сел на диван рядом с Ниной.

– Ну, как ты? – тихо спросил он.

– Хорошо, – улыбнулась она. – Устал?

В свободное время он подрабатывал.

– Так… – пожал он плечами. – Перекусить бы чего-нибудь…

– Иди на кухню, мама тебя накормит. Да, пока не забыла!..

– Что? – обернулся он уже из двери.

– Ты знаешь, где Ложкина живет?

– Кто?

– Господи, Жанна Ложкина!

– Нет… А почему ты спрашиваешь?

– Надо к ней съездить в выходные.

– Зачем? – спросил он почти испуганно.

– Затем, что у нее ящик водки и надо его забрать, пока она его не выпила! – засмеялась Нина.

– Жанна собирается выпить ящик водки? – удивился Юра.

«Он сам как ребенок… – мелькнуло в голове у Нины. – Ему приходится все по два раза объяснять! Хотя, конечно, понятно, что ему не хочется тратить свои выходные на какую-то ерунду!»

– Да кто ее знает… По-моему, она потихоньку превращается в алкоголичку, – пожала Нина плечами. – Жалко ее!

Жанну ей было совсем не жаль, она была безразлична Нине, но отзываться о Ложкиной слишком грубо – дурной тон. В сознание жениха надо осторожно и ненавязчиво ввести мысль о том, что они на самом деле из себя представляют, эти фамм фаталь…

Нина заранее предупредила Жанну, что они с Юрой заедут к ней в выходные.

– Конечно-конечно, – любезно ответила Жанна. – И, пожалуйста, будь добра, Нина, предупреди Рутковскую, чтобы она мне больше подобных сюрпризов не устраивала!

– Разумеется, – обезоруживающе улыбнулась Нина. – Только толку… Ты же знаешь нашу Зину!

«Наша Зина» упорно скрывалась от Жанны, видимо, чувствуя, что ей в очередной раз придется еще много чего услышать в свой адрес (уже давно известного и еще кое-чего нового).

Разумеется, Жанна понимала, что вряд ли будущие супруги Пересветовы заглянут к ней надолго – скорее всего, Юра, под руководством Нины, заберет ящик с пресловутой водкой, и они немедленно уедут – не те были отношения, чтобы рассиживаться в гостях…

Но она вычистила и убрала всю квартиру и даже окна вымыла, хотя время для мытья окон было не самое удобное – всего лишь конец марта. Это был своего рода трудовой порыв, на который Жанну подвигла любовь.

«Господи, а чего надеть? Если в халате – неприлично… В брюках и майке, как я всегда хожу? Нет, не то… Тот новый костюм? Это просто смешно, кто же дома в костюме ходит, Юра подумает, что я специально так разоделась…»

В конце концов Жанна остановила свой выбор на розовом атласном платье, которое было куплено сто лет назад и так ни разу и не надето «в люди» – поскольку являлось слишком розовым и слишком атласным, а носить его дома было жаль, поскольку стоило оно недешево.

«Ладно, пусть думают, что я именно так дома хожу!» – с мстительной гордостью решила Жанна. К платью она специально купила розовые тапочки с пушистыми помпонами из страусиных перьев. Маленькая золотая цепочка, и никакой косметики, ну, почти никакой – лишь тон для лица и бесцветный блеск для губ…

Жанну трясло как в лихорадке. Раза три она принималась плакать, когда ждала звонка от Нины. И он все-таки раздался, но не телефонный, а звонок в дверь – словно гром среди ясного неба. Причем в самый неподходящий момент: Жанна как раз закапывала в глаза специальные капли против покраснения, забрызгав ими свое платье.

Жанна распахнула дверь – на пороге стоял Юра. Один.

– Привет… – растерянно прошептала Жанна. – Это ты?..

Ничего лучше она придумать не могла.

– Это я, – тихо сказал он. – Еле нашел твой дом, заплутал тут в переулках… Пустишь?

– Да-да, заходи! – поспешно посторонилась Жанна. Из глаз ее текли слезы.

– Ты что? – испуганно спросил Пересветов.

– Не обращай внимания, у меня… у меня глаза болят! – в отчаянии замахала Жанна руками. – И… вот этот самый ящик, который ты должен забрать.

Юра прошел мимо – от него пахнуло крепким, очень крепким табаком и одеколоном, и от этого запаха Жанне стало жутко.

– Юра… – шепотом сказала она. – Юра, а где Нина?

– Нина? Нина дома, у нее голова болит…

Они стояли в коридоре друг напротив друга, и Жанна поняла вдруг, что он тоже собой не владеет. Что есть нечто сильнее их обоих, сильнее жизненных обстоятельств, сильнее всего…

– Ты всегда так ходишь дома? – спросил он.

– Как?

– Вот так… – Пересветов коснулся атласного плеча Жанны, потом смахнул шершавой ладонью у нее слезинку со щеки. – Жанна, так нельзя. Ты делаешь все – все, чтобы убить меня. Вон платье какое надела, туфельки… – Он посмотрел вниз и сморщился, словно вид ее розовых тапочек со страусиными помпонами был ему невыносим.

– Это ты меня убиваешь… Я же знаю, что ничего уже не изменишь! – пробормотала она.

– Все, я ухожу. – Он наклонился, чтобы поднять ящик, но она вдруг упала на колени, и ее лицо, все залитое слезами, оказалось прямо перед ним. – Жанна!

– Я тебя люблю, – сказала она.

– Встань… сейчас же встань! – рассердился Пересветов и стал поднимать Жанну – но в тот момент, когда держал ее в руках, силы тоже покинули его. Он уже не смог расцепить рук.

Они стояли так, обнявшись, очень долго.

– Жанна…

– Что?

– Это все неправильно… Так нельзя!

– Я знаю. Уходи. Скорее уходи.

– Я не могу. – Юра слегка отстранил ее от себя, и Жанна увидела его глаза. Его глаза…

– Что же делать?

Он провел пальцем по ее шее. Попытался улыбнуться, но не смог.

– Пусть бог накажет меня… Вот прямо сейчас, на этом месте, – сказал он и поцеловал ее.

Его горькое сигаретное дыхание…

Жанна уже совершенно ничего не соображала – это с ней уже было когда-то, когда с горя она бросилась искать «первого встречного».

– Ю-ра…

Она протянула руки к его рубашке, расстегнула пуговицу, потом другую, прижалась мокрой щекой к его груди. Он гладил ее затылок, ерошил волосы. Они словно забыли, что надо делать друг с другом, они забыли всю свою жизнь до этого момента…

– Я буду жалеть, если сделаю это, – с тоской сказал он. – И я буду жалеть, если я этого не сделаю…

– Пожалуйста, ни о чем не жалей! – умоляюще воскликнула Жанна. – Это я во всем виновата, я, только я!

– Как же ты, когда я?.. – Пересветов поцеловал ее мокрые глаза. – Если ты плачешь, то я во всем виноват!

И в этот момент у него в кармане затрезвонил мобильный – «Полонез Огинского». От неожиданности Жанна ахнула и разомкнула руки.

– Нина, – сказал Юра, глядя на экран телефона. – И что теперь?..

– Ответь ей. Скажи… скажи, что все в порядке!

– Она спросит, где я… Она время рассчитала – когда я должен к тебе подъехать, когда уехать, когда снова быть у нее…

– Что, правда?

– Ну да! – усмехнулся он.

Телефон в его руках звенел, дрожал и переливался огнями. А на экране была строгая надпись – «Нина».

У Жанны возникло ощущение, что Нина где-то здесь, рядом.

– Ответь! – умоляюще повторила она.

– Алло! – наконец нажал на кнопку Юра. – Ниночка, ты?..

Жанна, сцепив руки у груди, внимательно слушала.

– …Да, все в порядке. Нашел… не сразу, но нашел. Да, Жанна рядом. Нет, сейчас выезжаю… Все, пока.

Он убрал погасший, словно успокоившийся телефон в карман куртки.

– Все.

Они молча стояли друг напротив друга, с опущенными руками – и, казалось, между ними снова была пропасть.

– Ты сама сказала, что я не мужчина… помнишь? – наконец произнес Юра. – Да, я не мужчина! Я не могу изменить женщине, которая меня любит и которая ждет от меня ребенка… Я не мужчина, потому что потом меня бы замучила совесть! И я не смог бы потом и на тебя смотреть равнодушно – если бы сейчас между нами что-то произошло!..

– Тс-с, молчи… – движением руки остановила его Жанна. – Я все понимаю. Иди. Ничего не было и не будет – никогда. Иди! Ты очень хороший… – Она заморгала, пытаясь отогнать новую волну слез. – Ты и есть тот самый… настоящий мужчина. И… и вовсе не обязательно… вовсе не обязательно заниматься любовью! – Она зажмурилась и затрясла головой. – Нет-нет, со мной все в порядке… Я вот что еще чего хочу сказать – ты просто помни, что я тебя люблю. И все.

– Пока. – Он подхватил злополучный ящик, звякнувший в его руках, и вышел вон.

Жанна, оцепеневшая, ошеломленная, стояла посреди прихожей. Она не знала, что делать. Буквально – куда пойти, чем заняться, включить ли телевизор, пойти ли в гости к лучшему другу, жившему за соседней стеной…

Из оцепенения ее вывел телефонный звонок. Звонила Ксения Викторовна.

– Жанна, это я. Записывай адрес Арины Каплер. Она ждет тебя во вторник, к шести…

Это было странное чувство. Оно возникло вдруг, на пустом месте – словно из ниоткуда. Так лопается пузырь на поверхности воды – потому что там, на глубине, притаился кто-то огромный, черный, страшный и пускает пузыри черными губами… Страшный даже не тем, что может напасть, а другим – своей непредсказуемостью. То ли нападет, то ли скроется, подняв хвостом темный ил со дна…

Однажды, в далеком детстве, с Ниной было нечто подобное. Она тогда со своим дядей, заядлым рыбаком, каталась в лодке и увидела на дне озера черную тень. «Это сом», – объяснил дядя, закидывая удочку. Он, наверное, мечтал о том, чтобы поймать этого самого сома, но маленькой Нине вдруг стало страшно… Она поняла, что умрет от страха, если дядя вытащит из воды это огромное черное чудище, и потребовала, чтобы он немедленно вез ее к берегу, по которому прогуливалась Раиса Романовна, тогда еще молодая и красивая…

И вот теперь пузырь снова поднялся с глубины и лопнул на поверхности – на мгновение потянуло илистым сероводородным запашком, а потом все успокоилось. Тишь да гладь, и ясный солнечный весенний день на дворе.

Юра был какой-то не такой.

Слишком измученный, что ли?.. У Нины заболела голова – в первый раз за время беременности, и она решила не ехать с ним. Юра вернулся довольно быстро, хотя и позже рассчитанного ею срока (Нина любила определенность) – но всего лишь на полчаса. Сказал, что плутал в переулках, никак не мог найти дом этой фамм фаталь Ложкиной.

Да, он вернулся измученным и каким-то несчастным, что ли…

Поначалу Нина решила, что это из-за того, что ее жених слишком много работает. А потом поняла – это не усталость. Тогда что – тоска? Весенняя депрессия, вызванная авитаминозом?.. Но почему сразу же после визита к фамм фаталь?!

Нина стала наблюдать за Юрой.

Не дома, а там, в конторе…

Поначалу ничего особенного она не заметила. Ее жених сидел точно приклеенный у монитора в облаках сизого дыма.

Потом сидел у них, в бухгалтерии, устанавливал какие-то программы, но по сторонам тоже не глядел, на бухгалтерских девиц внимания не обращал, говорил только с ней, с Ниной.

Потом… да, потом в обед с неприязнью отозвался о Сидорове с Айхенбаумом – дескать, такие-сякие, плейбои доморощенные… Нина была с ним полностью согласна.

В коридоре Юра столкнулся с Жанной – и они разошлись, без лишних слов, не глядя друг на друга. Слишком стремительно, слишком без слов! Нина наблюдала за этой сценкой из другого конца коридора.

В этом что-то было… Нина уже явственно видела черную тень, затаившуюся в глубине.

Она, конечно, была уверена в своем женихе – он очень порядочный, серьезный человек. Да и Жанна… Для чего ей Юра? Такие, как она, никогда не интересуются такими, как Юра.

Ко всему прочему Нина вспомнила, что видела когда-то, как Жанна заигрывает с Юрой – это было давно, осенью, тогда еще Крылов вздумал морить тараканов…

Предварительный вывод Нины был таков – Юра явно неравнодушен к Жанне. И даже ревнует к ее вечным поклонникам – Сидорову с Айхенбаумом. Но мысль о том, что Жанна тоже может быть неравнодушна к Юре, Нина отмела сразу же. Фамм фаталь слишком расчетливы и далеки от романтики, им подавай бизнесменов и красавцев. Скорее всего, просто кокетничает – по привычке, даже не замечая, кто перед ней.

Нина пошла с места в карьер.

– Юра, у тебя было что-то с Ложкиной? – спросила она своего жениха.

– Ты с ума сошла! – пробормотал тот, с ужасом глядя на Нину.

Ответ этот тоже говорил о многом, его можно было даже считать подтверждением Нининых подозрений. Жанна ему нравилась, но у них, разумеется, ничего не было…

Нина успокоилась. Дело было за малым – просто привести Юру в чувство. С мужчинами надо держать ухо востро и чуть что – начинать вести разъяснительную работу!

– Но она тебе нравится? – строго спросила Нина.

– Кто?

– Жанна. Жанна Ложкина. Она ведь тебе нравится?

– Нет! То есть… Нет! Она… Господи, да не в этом же смысле!

– Юра, – сурово произнесла Нина, глядя прямо в зеленые глаза своего жениха. – Скажи честно – ты раздумал на мне жениться?

– Нет! Ну что за ерунда… – Он схватился за голову.

– Юра, но ты ведь думаешь о Жанне?

– Ты опять… Ну ладно, да, я нахожу ее очень эффектной женщиной, – выдавил он из себя. – Это… это нормально, в конце концов! Ты же не будешь меня ревновать, если я при тебе буду смотреть… например, какой-нибудь эротический фильм?

Юра очень плохо знал женщин и Нину вообще. Она, разумеется, не позволила бы ему смотреть всякую порнушку, даже из каких-то высших соображений.

– Юра, если ты меня бросишь, я на себя руки наложу, – тихо произнесла Нина. – Я просто выпрыгну из окна. Ты убьешь двоих.

Юра побледнел.

– Ты что, спятила? – пробормотал он. – Нет, я слышал, что у беременных иногда крыша едет, но такое… Как ты можешь так говорить! Ты не должна меня ревновать – ни к Жанне, ни к кому-то еще! Да я… Нет, ты спятила!..

Он всерьез разбушевался – в первый раз Нина видела его в таком состоянии. Он бушевал, а она смиренно его слушала и пыталась сдержать улыбку. Теперь она была уверена, что ее жених даже не посмотрит в сторону Жанны Ложкиной – хотя бы из принципа.

Черная тень, вильнув хвостом, скрылась на глубине.

Арина Каплер была немолода, тучна и не любила никого, кроме своей взрослой дочери и внука. Она работала и творила исключительно ради них, потому что при всем своем таланте была довольно ленива. Поэтому появление лишней да к тому же совершенно бесперспективной клиентки ее раздражало. Она с самого начала поняла – Жанна сошьет у нее одно-единственное платье и больше никогда здесь не появится. То ли дело Ксения Викторовна Дробышева, ее мать!

– Ну-с, и какое именно платье мы хотим? – строго спросила Арина Каплер. Со всеми «бесперспективными» она всегда вела себя сурово.

– Для свадьбы, – сказала Жанна.

– Платье невесты, что ли?

– В том-то и дело, что нет! На той свадьбе уже будет одна невеста, официальная, а я… а я хочу быть невестой тайной.

«Дамочка не в себе, – тут же сделала вывод Арина. – Правду же говорят – природа отдыхает на детях талантливых родителей!»

Но Жанна принялась терпеливо растолковывать ей ситуацию – и Арина вдруг поняла. Сумасшедшая, безнадежная, даже в какой-то мере извращенная любовь к мужчине, который никогда не сможет принадлежать дочери ее клиентки!

– А зачем тебе это надо? Ты хочешь довести до ручки настоящую невесту?

– Ни в коем случае! – испугалась Жанна. – Невеста беременна, и пугать ее нельзя. Я хочу… я хочу хотя бы в своих фантазиях быть невестой человека, которого люблю. Праздник для меня одной!

– В таком случае можно пойти на этот праздник в любой другой одежде, – возразила Арина.

– Это будет не то! – с жаром воскликнула Жанна. – Невеста без специально сшитого платья? Да какая ж это свадьба!

– Тебя оттуда выгонят, – безапелляционно заявила Арина. – Двух невест на одной свадьбе не бывает!

– Я об этом думала… Так вот – поэтому я и пришла к вам! Сделайте мне такой наряд, чтобы он никому глаза не мозолил и в то же время подыгрывал моей фантазии!

«А лечиться не пробовала?» – хотела спросить Арина, но промолчала. Все-таки не хотелось огорчать Ксению Дробышеву.

И еще – Арина Каплер вдруг вспомнила отца своей дочери. Тридцать лет назад она, Арина, до смерти хотела выйти за него замуж! Но он сказал, что еще не готов, а потом… потом все-таки женился на какой-то вертихвостке. После этого Арина возненавидела мужчин. Но, может быть, стоило хоть на один вечер, вот как эта дурочка, которая стоит сейчас перед ней, вообразить себя его женой – и успокоиться и не терзаться от ненависти и несбывшихся надежд целых-то тридцать лет?..

– Ладно, – вдруг решительно произнесла Арина. – Будем работать. Это, кажется, интересная тема… Я, может быть, целую коллекцию потом сделаю! На тему – «Незаконная невеста». Или – «Самозванка на свадьбе»?.. «Чужая невеста»?.. Впрочем, название можно придумать потом! Кстати, ты после свадьбы можешь вообразить себе свою семейную жизнь с этим типом, а потом устроить такой же виртуальный развод. А что, это прекрасный психотерапевтический ход!

Не откладывая дела в долгий ящик, Арина принялась рисовать эскизы.

– Да, тут действительно придется пораскинуть мозгами… – пробормотала она. – Вообще говоря, основой каждого свадебного платья является так называемый покрой «принцесса» – пышная юбка, декольте и все такое… И еще – ткани должны быть разных фактур.

– Как это? – спросила Жанна, склонившись над плечом Арины.

– Ну, скомбинированные из двух или нескольких видов – чтобы платье играло, понимаешь? Бархат с гипюром, парча и кружево, атлас или шелк с тем же гипюром… Но нам это не годится, мы же делаем особое платье, и пышные юбки с декольте нам тоже не нужны. Нечто среднее…

– А кринолин? – с азартом спросила Жанна.

– О, кринолин нам категорически противопоказан, ведь большинство невест в кринолиновых платьях. Вроде как бабы на чайник… – мстительно произнесла Арина, вспоминая события тридцатилетней давности. У ее соперницы был кринолин.

– А это что? – спросила Жанна, указав на рисунок.

– Это очень популярный крой под названием «маркиза ангелов» – линия талии занижена, спереди фигурный спуск, рукава «фонариком»… Кстати, рукава и низ в классическом свадебном варианте обшиваются стеклярусом. Но мы из этой пошлейшей «маркизы ангелов» сделаем следующее – во-первых, изменим форму декольте, а фигурный спуск оставим как намек. Во-вторых, уберем «фонарики», рукава у нас будут вот такими… – Карандаш стремительно порхал по бумаге, оставляя четкие смелые линии. – Юбку сделаем асимметричной, расходящейся слева. Средней длины – как говорится, чтоб ни нашим, ни вашим… Никаких воланов, розочек, ни намека на бархат с гипюром! У меня есть потрясающая ткань, нечто среднее между парчой и льном, можешь себе представить?.. Недавно привезли из Германии. И цвет у нее подходящий – меняется в зависимости от освещения, такой перламутрово-золотисто-розово-белый, очень неопределенный, что, по сути, нам и требуется… Так называемый «хамелеон». Обувь я тебе, деточка, советую заранее подыскать вот такую… – нарисовала Арина Каплер изящные туфельки. – Только, умоляю, не белого цвета! Ну, да ты сама знаешь… Нет, даже сделаем вот как – я сама подберу тебе обувь.

– А что будет на голове? Невесте ведь полагается фата… – с любопытством спросила Жанна.

– Да уж, фата… – усмехнулась Арина. – Символ непорочности и чистоты! А некоторые еще накидывают на себя вуаль… якобы вуаль должна уберечь невесту от сглаза! Кстати, из истории: на Востоке вуаль была красного цвета, а в Египте ее вышивали золотом. В Европе, само собой, было принято одевать невесту в белую фату из тончайшего кружева. Шляпку еще некоторые на себя нахлобучивают… Но у нас с тобой не будет ни фаты, ни вуали, ни шляпки, – торжественно провозгласила Арина. – Мы, деточка, соорудим тебе нечто вроде молодежной «банданы» из того же самого материала, что и платье. Сублимируй в собственное удовольствие – никто не придерется!..

…Апрельские сумерки тянулись долго, прозрачный московский воздух пах горечью, словно где-то неподалеку жгли костры из прошлогодних листьев.

Жанна в очередной раз ходила к Арине Каплер на примерку. Вышла тихой, почти умиротворенной – все-таки, что ни говори, лучшим успокоительным для женщины является хождение по магазинам или посещение портнихи (разумеется, если есть деньги, да и портниха соответствующего уровня).

В сумочке завибрировал сотовый.

Жанна взглянула на экран – высветился номер Василия Ремизова. Сначала Жанна не хотела отвечать, она и раньше игнорировала его звонки, но прохладные прозрачные сумерки и общий благостный настрой изменили ее решение.

– Алло, – сказала Жанна, поднеся трубку к уху. – Привет, Вася…

– Привет, Жанна! – бодро отозвался тот. – Что делаешь?

– Так, ничего… Иду по улице. Вот, решила прогуляться…

– Хорошее дело. Возьмешь меня в спутники?

– В спутники? Да от тебя, пожалуй, потом не отвяжешься! – засмеялась Жанна. – Я ведь, милый мой, чудеса творить больше не расположена… Что было, то было, продолжения не последует.

Она высказалась максимально откровенно – следовало этого «первого встречного» сразу поставить на место. Но она по-прежнему не чувствовала ни раскаяния, ни стыда за тот вечер, словно провела его с мужем. Теперь уже – с бывшим мужем…

Ремизов помолчал немного, а потом ответил как ни в чем не бывало:

– А я о большем и не прошу. Просто прогуляться. Уж больно вечер хорош…

– Тогда подъезжай, – сказала Жанна. – Я иду по Большой Дмитровке в сторону Театральной. У тебя есть шанс меня поймать…

– Понял, – ответил Ремизов и отключился.

Размахивая сумочкой, Жанна шла по улице, стараясь не встречаться взглядами с прохожими. Как всегда, было много желающих познакомиться – но Жанна с усмешкой отрицательно качала головой, когда к ней подходили. Витрины, витрины, витрины…

Когда рядом стал сигналить автомобиль, Жанна поначалу даже головы в ту сторону не повернула – не ждала Ремизова так быстро.

Хлопнула дверца. Кто-то бежал за ней.

– Жанна, это я! Да остановись же…

Только тогда она обернулась. В первый момент не сразу узнала его – Ремизов был на себя не похож, потому что сбрил усы.

– Это ты? – засмеялась Жанна. – Господи, что ты с собой сделал?..

– Как – что? Ты же сказала, что не любишь усатых… – насупился он.

– Ой, Вася… Ой, не могу… – Она смеялась и смеялась – чего с ней давно уже не было. – Ты что… ты так всерьез все воспринял?..

– А разве ты шутила? – Ремизов взял ее за руку. – И вообще, я сам давно собирался побриться…

– Ты теперь совсем другой! Даже непривычно как-то…

– Хуже? – заморгал он светлыми ресницами.

– Нет, не хуже, но… Ты ведь раньше знаешь кого мне напоминал? Одного советского актера, только я фамилию его забыла! А сейчас… – Она снова засмеялась.

– Ничего, привыкнешь.

– Не собираюсь я привыкать! – легко ответила она. – Тем более что у Театральной я, наверное, с тобой распрощаюсь…

– Ты же сказала – гулять, гулять… – напомнил он, шагая с нею рядом. – Давай уж до Александровского сада дойдем, а?..

– Посмотрим… – пожала она плечами. Теперь, без усов, Ремизов казался ей моложе и глупее.

– А… а посидеть где-нибудь? В каком-нибудь кабачке?

– Ну их, – сурово сказала Жанна. – Там пить опять придется. Меня, между прочим, на работе чуть ли не алкоголичкой считают. И есть я тоже не хочу. Решила сесть на диету.

– Зачем? – удивился Ремизов.

– Затем, что не хочу быть толстой коровой, – отрезала она.

– Какая же ты корова! Ты… ты такая тоненькая, изящная!

– Мне лучше знать, – упрямо покачала она головой. – Лучше расскажи, как ты там живешь. Все книжки свои собираешь?

– Собираю. Ты, кстати, обещала мне Шекспира, – напомнил он.

– Не отдам. Я передумала.

– Ну, как знаешь…

До Театральной они так и не дошли, потому что Жанна решила свернуть в Камергерский.

– О, смотри, здесь скоро все будет в летних кафе!

– А ты как думала – лето на носу. Обещают, конец апреля будет очень теплым, – сказал он и снова взял ее руку. – Жанна…

– Перестань, – с некоторым раздражением оттолкнула она его. – Мне неприятны все эти нежности. Я вот о чем хочу тебя спросить…

– Ну, спрашивай.

– Я похожа на сумасшедшую? Только честно!

– Н-нет.

– Я же сказала – честно! – рассердилась Жанна.

– Нет, – подумав, твердо ответил Ремизов. – Ты, конечно, немного странная – но в лучшем смысле.

– Мерси… – хмыкнула она.

– А почему ты спрашиваешь об этом?

– Так… Послушай, а у тебя, Васенька, не было никогда ощущения, что ты делаешь что-то не то? В том смысле, что, с одной стороны, ты уверен в своем поступке, а с другой стороны… – Жанна замолчала.

– Ты о будущем?

– Ну, разумеется!

– Я не знаю, – ответил он. – Можно хотя бы поконкретней?..

– В общем, я хочу посетить одно мероприятие, на котором на самом-то деле мне присутствовать нежелательно. Боюсь, плакать потом буду много… – тихо добавила она.

– Так не ходи!

– И не идти не могу, потому что и без того плакать буду!

Ремизов с тревогой смотрел на Жанну. В свете фонарей его лицо казалось странно изменчивым, даже как будто интересным, значительным. «Может, он и не зря сбрил свои усы…»

– Что за мероприятие?

– А ты не догадался? Свадьба. Чужая свадьба.

– А, я понял… – вдруг воскликнул он. – Елки-палки, я только сейчас все понял! – Он потер пальцами виски. – Боже…

– И что ты понял? – надменно спросила Жанна.

– Ты любишь другого!

– А кого я должна любить – тебя, что ли?

– Не в этом дело… Я-то голову ломал: почему она тогда вдруг решила провести со мной ночь?.. Чему я обязан таким чудом? А ты это сделала из мести – к тому, другому, у которого сейчас свадьба!

– Да, – просто ответила она. – Я так загадала тогда – уйду с первым встречным. Чтобы совсем плохо стало…

– Ты действительно сумасшедшая! – с отчаянием произнес Ремизов.

– А ты решил, что настолько неотразим?.. Поразительное самомнение! Наверное, и сейчас, когда я согласилась с тобой встретиться, тоже на что-то надеялся, да?

– Теперь ты хочешь испортить жизнь другим людям, а?.. Никак не можешь смириться с тем, что выбрали не тебя, Жанна?..

– Я не собираюсь портить жизнь другим людям, я ее порчу только себе! – закричала она.

– Ты…

– Да, да, я все знаю – я ужасная стерва, да! Сумасшедшая и стерва! Шлюха! Ты так обо мне думаешь?..

Они остановились напротив друг друга. У Жанны было чувство, что Ремизов сейчас ударит ее – с таким выражением он смотрел на нее. Но он не ударил ее, а лишь произнес негромко, после паузы:

– Ты – несчастная. Вот ты кто.

Почему-то эти слова показались Жанне ужасно обидными – наверное, потому, что были недалеки от истины. Ну да, так и есть, она – несчастная. Собирается тащиться на чужую свадьбу и тайком лить слезы, что выбрали не ее… Шьет какое-то дурацкое платье…

– Уходи, – мрачно произнесла Жанна. – Видеть тебя больше не хочу.

– Хорошо, – коротко ответил он. – Если тебе нравится разрушать свою жизнь – валяй. Наблюдать за этим не слишком приятно.

– Сам валяй! И не вздумай мне больше звонить!

– Не буду. Я не из тех, кто призван спасать заблудшие души.

– Точно-точно! Ты спасаешь старые книги, я это помню…

Она стремительно свернула на Тверскую, а Ремизов зашагал в обратном направлении – к своей брошенной машине, вероятно.

«Вот скотина… Сразу надо было послать его куда подальше!» – с бессильным раздражением подумала Жанна.

…О подарке беспокоиться было нечего – Полина с Кариной выдвинули идею сложиться и выбрать для новобрачных пылесос. Выбирали опять же Полина с Кариной, а Жанна самоустранилась, заявив, что полностью доверяет им…

Ранним субботним утром Жанна проснулась и сразу же вспомнила – сегодня. Это произойдет сегодня.

До этого дня она была почти уверена в своем желании явиться на чужую свадьбу в платье от Арины Каплер и усиленно воображать себя невестой. Потом уйти и напиться в компании Сидорова с Айхенбаумом, разумеется…

Но этим утром план показался ей странным и диким, и она даже, совершенно некстати, вспомнила недавний разговор с Ремизовым, когда тот прямо заявил, что Жанна разрушает собственную жизнь.

«Может быть, никуда не идти, а потом сказать Нине, что болела?»

Солнце сияло за окном. Жанна выскользнула из постели, распахнула его – свежий, но совсем не холодный ветер ударил ей в лицо, сразу же привел в чувство. На прошлой неделе была Пасха, Гурьев угощал всех крашеными яйцами… Бедный Гурьев, бедная Жанна!

«Пойду, – решила Жанна. – Пойду, потому что… потому что должна пойти!»

Она достала из шкафа платье, которое только позавчера забрала у Арины Каплер, и приложила его к себе.

Платье было золотисто-розовым, а складки мерцали коньячным оттенком – строгий, изящный наряд, ничуть не напоминающий свадебный. «Ну и хорошо… – вздохнула Жанна. – По крайней мере, за невесту меня никто не примет!»

Она приняла душ, выпила кофе. Тело было странно пустым, легким…

Быстро собралась, накинула сверху серый легкий плащ и вышла из дома.

Над городом поднималось апрельское солнце, деревья стояли словно в дымке – это уже начали раскрываться почки, и безудержно чирикали воробьи, перелетая с ветки на ветку. Над черной землей на газонах поднимался пар.

Каблучки светло-бежевых, с перламутровыми пряжками туфелек звонко стучали по асфальту. Жанна невольно улыбнулась – ей нравился этот звук, нравилось, когда мир слышал ее шаги. Впрочем, в это субботнее утро прохожих было мало…

Она щеткой стряхнула с капота россыпь тополиных сережек и села в машину. Еще раз оглядела себя… На улице, в ярком утреннем свете, платье отливало каким-то серо-голубоватым, жемчужно-фиолетовым оттенком.

– Привет, Жанна! – крикнул Марат, появляясь из-за угла. Жанна опустила стекло. – Ты далеко?

– Да вот, в гости еду… – сказала она. – На свадьбу пригласили. А ты с ночной?..

– Ага.

На какое-то мгновение ее посетила мысль – остаться… Позже, вспоминая этот день, Жанна корила себя за то, что не прислушалась к внутреннему голосу. Корила даже Марата – за то, что не остановил ее, не спросил, на чью свадьбу она собралась…

Она махнула Марату рукой на прощание и тронулась с места.

…В одном из тихих московских переулков располагался ЗАГС, в котором собирались расписаться Юра с Ниной. Впрочем, не одни они – вся улица была заполнена припаркованными машинами…

У входа уже толпился народ. Жанна пригляделась – нет, это были все незнакомые люди. Впрочем, чуть дальше она увидела Сидорова с Айхенбаумом, с идеальными прическами, в идеальных костюмах, похожих словно близнецы.

Было совсем тепло, Жанна бросила плащ в машину и побежала к ним. О, как звонко стучали ее каблучки…

В чужой компании оглянулись на нее, кто-то удивленно присвистнул.

– Жанна! – в один голос воскликнули Сидоров с Айхенбаумом. – Ты ли это?..

– Я… А что? – засмеялась она, стараясь сдержать волнение.

– Потрясающе выглядишь! – выдохнул Сидоров.

– Да, красота неописуемая… – согласился Айхенбаум. – Откуда сей наряд?

– Авторская работа. А где все?

– Сейчас подъедут. Половина наших уже там, внутри, ждем брачующихся и свидетелей… Послушай, да ты сама вполне можешь за невесту сойти!

– Что, правда? – встревожилась Жанна.

– А то! – воскликнул значительно Айхенбаум. – Ты бы видела, в чем сейчас женятся – и в красном, и в зеленом, и в брюках, и в шортах… Пять минут назад видели невесту, у которой серьга в носу, правда, в белом платье…

– Но не простом, а каком-то рваном, с заплатками… Стиль «гранж», что ли?.. – подхватил Сидоров. – В общем, полный мрак. Так что твоя «бандана» теперь смотрится просто классикой!

В этот момент у дороги остановился длиннейший лимузин с лентами на капоте.

– О, вот и наши…

У Жанны забилось сердце.

Из машины вышел Юра – худой, высокий, в черном костюме, помог выйти невесте. Нина была в воздушном белом платье, с длинной пышной фатой, из-под которой блеснули ее очки. Она напоминала большое белое облако…

Вокруг нее суетилась Зина Рутковская с напряженным красным лицом, то и дело роняя какие-то папки. Косу Зина уложила вокруг головы, и та напоминала корону, правда, немного сползшую на одно ухо…

Из джипа, подъехавшего следом, вылезли Веленская с Крыловым.

– Ребята, вы уже тут! – крикнул он издалека троице. – А где остальные? Опаздывают?..

– Нет, Платон Петрович, остальные уж внутри! – в один голос ответили Сидоров с Айхенбаумом.

Процессия направилась ко входу в ЗАГС. Нина из-под своей фаты скользнула взглядом по Жанне, ничего не сказала. Юра вообще не посмотрел в ее сторону. Мрачный, спокойный, он был словно погружен в свои мысли и глядел только под ноги.

Рутковская суетилась и кричала, к румяному лицу Барбарисыча была приклеена торжественная улыбка…

– Жанна, ты просто красавица! – Крылов, задержавшись, обнял Жанну. – Эх, было б мне лет на двадцать меньше…

Веленская, которая шла последней, в простеньком синем костюме, с осиной талией и облаком серебристых волос, рассыпавшихся по плечам, прошептала Жанне на ухо:

– Нехорошо-о… Разве ты не знаешь, что самой красивой на свадьбе должна быть невеста?.. К чему привлекать к себе лишнее внимание?

Жанна ничего ей не ответила – но не потому, что не нашла нужных слов, просто ее вдруг начала бить какая-то лихорадка. Юра даже не посмотрел на нее!

Внутри ЗАГСа, в огромном холле с красной дорожкой, бродили пары, шумели гости. Действительно, то, насколько необычно выглядели невесты, поражало.

– Нам, что ли, жениться? – хихикнули Сидоров с Айхенбаумом. – Жанна, ты сделаешь наконец свой выбор или нет?!.

Вокруг Нины, помимо Рутковской, бегала пожилая женщина с фиолетовыми волосами, то и дело сморкаясь в платок. Жанна догадалась, что это мать невесты. Чуть в стороне, на безопасном расстоянии, стоял Юрин отец, растерянный и испуганный…

– Пересветов и Леонтьева! Где тут Пересветов и Леонтьева? – из распахнутой дубовой двери крикнула строгая дама в переливающемся платье из люрекса. – Прошу в зал, ваша очередь!

Вся контора «Минервы-плюс» вереницей потянулась к дверям. Девица в джинсовом костюме, обвешанная какой-то аппаратурой, снимала все на видеокамеру, чуть ли не ползая по ковру… Все происходящее казалось Жанне сном.

Она не так представляла себе этот день. Странное ощущение, что она здесь лишняя, становилось все сильней.

…В зале, где непосредственно шел процесс регистрации браков, сиял нестерпимо яркий свет – жарили вовсю четыре огромные хрустальные люстры, свисающие с потолка. Девица с дамой старательно расставляли гостей, Рутковская вдруг зашлась в кашле и побагровела еще сильнее.

– Я так волнуюсь… – прошептала Жанне оказавшаяся рядом Полина с прозрачными исплаканными глазами. – Как все трогательно, правда?.. Только зря Зину в свидетельницы взяли! Ой, Жанночка, ты сама как невеста! – хихикнула Полина.

В ярком белом свете платье Жанны тоже сияло золотисто-белыми переливами. Практически белыми были туфельки, платок на голове, сумочка, лак на ногтях. «О, этот цвет «хамелеон»! – едва не застонала Жанна. – Кто же знал, что здесь будет такое освещение!»

На нее хмуро косилась Веленская, а мать Нины открыла рот и тоже завороженно уставилась на Жанну. Жанна попыталась было скрыться в толпе, но девица с фотоаппаратом вытащила ее вперед. С одной стороны Жанну взял под руку Сидоров, с другой – Айхенбаум.

– Две свадьбы разом, что ли? – прошептала девица.

– Нет, что вы! – прошептала в ответ Жанна. – Я просто гостья…

– А как невеста, ей-богу!

– Моя невеста! – тихо засмеялся Сидоров и потянул Жанну к себе.

– Нет, моя! – возразил Айхенбаум.

– Кучнее, прошу вас, кучнее! – потребовала распорядительница. – И не отвлекайтесь, пожалуйста, не задерживайте церемонию! Все готовы?

– Да! – весело крикнул Крылов. Он был до смерти рад тому, что жена уехала на дачу, а он очень ловко сумел отбиться от совместной поездки. – Начинайте.

Жанна впала в состояние, близкое к прострации. Она неотрывно смотрела на Юру, и в голове вертелась только одна мысль: «Люблю тебя. Люблю тебя. Прощай. Будь счастлив. Прощай…» Она словно прощалась с ним навсегда, пытаясь запомнить любую мелочь в его облике.

Голос дамы-распорядительницы журчал где-то в отдалении, от сконцентрированного запаха цветочных букетов, духов и одеколонов щекотало в носу… Зина Рутковская, откашлявшись, теперь чихала. Барбарисыч с ненавистью смотрел на нее.

Все остальные косились в сторону Жанны. Юра вдруг повернул голову и тоже стал смотреть на нее. Спокойно, внимательно… Зеленые глаза были холодны и неподвижны.

Жанна смотрела на него, а он – на нее, отвернув лицо от невесты.

Журчал и журчал голос дамы-распорядительницы, играла негромко музыка, чихала Рутковская… А они все смотрели и смотрели друг на друга. Девица с видеокамерой тщетно ползала вокруг, выбирая удачный ракурс.

– …Итак, Пересветов Юрий Олегович, согласны ли вы взять в жены Леонтьеву Нину Андреевну?

Юра неподвижно смотрел на Жанну, он не слышал вопроса.

– Пересветов Юрий Олегович…

Нина вздрогнула и тоже повернула голову, пытаясь проследить за взглядом жениха.

– Юрий Олегович, прошу вас, сосредоточьтесь и ответьте! – Дама-распорядительница начала нервничать.

– Что творится-то… – прошептала сзади Карина.

Юра смотрел на Жанну и ничего не замечал вокруг. Он словно тоже хотел ее запомнить – навсегда.

– Пересветов Юрий Олегович…

Щеки у Нины побледнели, губы едва заметно шевельнулись. Затянувшаяся пауза была невыносима, и Нина вдруг медленно повалилась назад – ее едва успели подхватить. Гурьев и Потапенко, стоявшие сзади, осторожно положили ее на пол.

Дама-распорядительница схватила стакан с водой:

– Ничего-ничего, это случается, это нормально… Сейчас невеста придет в себя, и мы продолжим!

Юра продолжал смотреть на Жанну. Она в этот момент стояла одна – Сидоров с Айхенбаумом тоже бросились помогать Нине.

Нина, которую сбрызнули водой, открыла глаза и села. У нее открылись глаза и в переносном смысле…

– Какая же ты дрянь, – отчетливо произнесла она, глядя на Жанну. – Устроила этот спектакль… Вы посмотрите на нее – она же тоже в свадебном платье! Зачем? Я не понимаю, зачем?..

И в одно мгновение ситуация стала всем ясна. Пересветов без ума от Ложкиной, Пересветов в самый последний момент передумал жениться на Леонтьевой. А Ложкина тоже любит Пересветова, иначе бы не вырядилась так и не таращилась на него, будто ее загипнотизировали. До этого никому в голову не приходила мысль, что Жанна Ложкина может любить скромного Пересветова, а сейчас все словно прозрели – ну и что такого, почему бы ей не любить его?..

Мать Нины Леонтьевой закричала. Зина Рутковская тоже начала что-то громко говорить, зашумели все.

– Молчать! – завопил Крылов. – Я ничего не понимаю… Всех уволю!!!

Платон Петрович ненавидел скандалы, но своим воплем только масла в огонь подлил.

У дамы-распорядительницы задрожали лаковые кудри, висевшие вдоль лица.

– Граждане, что вы делаете! Граждане, это серьезное учреждение, между прочим…

Зина Рутковская обняла Нину, сгорая от сочувствия к ней, запуталась в фате невесты.

– Ниночка, не плачь… Не стоит! Не стоит, потому что… – Зина Рутковская отцепила от себя фату и остервенело хлестнула по лицу Барбарисыча букетом. – Потому что все они сволочи! Сволочи, сволочи…

– Сумасшедшая! – закричал Барбарисыч, тщетно заслоняясь руками. – Уберите ее от меня! Она сумасшедшая!

– Доченька моя… – горестно застонала мать Нины. – Ребенок же… А вы все подумали, что с ребенком-то теперь будет, а?

Только сейчас Жанна осознала размеры катастрофы. И ей стало страшно. Очень страшно. Она хотела всего лишь красиво попрощаться со своей любовью, а вышло совсем по-другому.

Юра Пересветов сделал свой выбор – тогда, когда от него никто не ожидал этого. В самый неподходящий момент.

– Ой, что творится-то… – печально бормотала Полина, схватившись за голову. – Юра, ты что, передумал жениться?.. Юра, правда – а как же Нина?..

– Какая Нина, когда он глаз от нашей Жанки оторвать не может! – прошипела ей на ухо Карина.

– Сумасшедший дом какой-то! – с удовлетворением воскликнул Потапенко. – Я давно об этом говорил: наша контора – это сумасшедший дом на выезде!

– Доченька моя…

– Граждане, я вас умоляю…

– Молчать, я сказал! – вопил Крылов, но то был гудок идущего на дно «Титаника». Президент «Минервы-плюс» уже не контролировал ситуацию.

Жанна попятилась назад, стукнулась спиной о дверь. Потом нашарила ручку и выскочила из зала – туда, в холл, где бродили пары, ожидавшие своего часа. Она побежала к выходу – глухо стучали каблучки по красному ковру… «Что я наделала!» – билась у нее в голове одна-единственная мысль.

Пулей она промчалась вдоль улицы, запрыгнула в свою машину, нажала на газ…

На ее счастье, в это субботнее утро машин было мало – иначе она, наверное, не доехала бы без проблем до своего дома.

Влетела в свою квартиру, закрыла дверь на все замки, задернула шторы. В полутьме ее платье немедленно приняло цвет бронзы. Ах, если бы там, в том зале, не светило бы разом столько люстр!

– Ну и что, платье… – пробормотала она, глядя на себя в зеркало. – Ведь не из-за этого же платья, и тем более – его цвета! – Юра передумал жениться на Нине? Мне вообще не надо было идти на эту свадьбу!

Она не пошла бы туда, и Юра благополучно женился бы на Нине… А если нет? А если бы вот так же замер в растерянности от вопроса дамы-распорядительницы, думая только о ней, о Жанне?..

«Он меня любит… Он меня всегда любил! Но, боже мой, что теперь будет с Ниной и с ребенком?!»

«Какая же я дура… – мрачно подумала Нина, с трудом избавившись от свадебного платья – бесчисленные слои тончайшего шифона так и липли к рукам, словно не желая отпускать ее. – Кого выбрала!»

Она швырнула платье на пол.

Она ругала себя за то, что выбрала не Гурьева – ведь Николай Ионович ни за что бы не устроил подобного спектакля, он действительно любил ее, Нину… Даже там, в зале, когда все шумели и царила полная неразбериха, он единственный пытался утешить ее. Ругала себя за то, что не оценила вовремя реальность угрозы, идущей от Ложкиной, – ведь были, были всякие звоночки!..

Чудовище, вынырнув из глубины, обнажило острые зубы, смотрело ей прямо в лицо черными пустыми глазами… Оказывается, оно никуда не ушло, оно затаилось только на время.

Это был поистине ужасный момент – когда там, в зале, в ослепительно белом свете она увидела Жанну – и тоже в платье невесты. У Нины словно пелена с глаз упала… Но как поздно пришло оно, это прозрение!

Перед Юрой поставили двух невест – только выбирай. Разумеется, он выбрал Ложкину, эту фамм фаталь…

«Подлец, нет, ну какой подлец… И почему я раньше считала его порядочным человеком?..»

Он смог произнести всего лишь одну фразу: «Нина, прости меня!» Стоял словно истукан, опустив руки, даже за Ложкиной не побежал. А может, дело вовсе и не в Ложкиной?..

«Нет, в ней и только в ней. Она играла с Юрой, я сама это видела – так кошка играет с мышкой. Он всегда ее любил, а на мне согласился жениться потому, что она его никогда особенно не обнадеживала. А потом вдруг нацепила на себя это платье свадебное – «что ж, Юрочка, я согласна – бери меня!».

– Что делать, что делать? – Из соседней комнаты вышла Раиса Романовна, вся заплаканная. – Нина, у меня сейчас просто сердце разорвется! Это ж такой позор… Жених прямо на свадьбе передумал жениться!

– Какой еще позор? – холодно переспросила Нина. – Нам позор? Ну что за дикость, мама… Это ему позор! И вообще, не смей плакать! Ты знаешь, я даже рада, что не совершила этой ошибки, что не стала его женой…

– Ну, в общем, да… – всхлипывая, пробормотала Раиса Романовна. – Он еще у нас заплачет, этот Юрочка! Мы на него в суд подадим. Он у нас алименты…

– Какой суд, какие алименты! – закричала Нина. – Ты спятила!

– Ты что, собираешься от алиментов отказаться? – растерялась Раиса Романовна. – Но лишние деньги ребенку не помешают…

– Мама, ты что, не поняла? – строго произнесла Нина. – Не будет никакого ребенка!

– Как это?

– Вот так! Неужели ты всерьез думаешь, что я собираюсь от этого рожать ребенка?!.

– Нина!!

– Молчи, пожалуйста, молчи! – с ненавистью выдохнула она. – Я так решила, и все…

– Господи, Нина, да, может, вы еще помиритесь… Он же, в самом деле, не злодей какой… – забормотала Раиса Романовна. – Да и вообще, не нужен нам никто, будем втроем жить – ты, я и малыш… Я же вам помогать буду! И ну их, эти алименты…

– Ты меня не отговоришь, – покачала Нина головой. – Ты меня плохо знаешь… Если уж я чего решила – то так оно и будет. Мне на все наплевать.

– Нина, но тебе тридцать шесть…

– Да хоть сколько! Раньше ты говорила одно, теперь другое…

– Что, ну что я говорила?.. Я всегда тебе только счастья желала!

– Нет, все. Не хочу ничего слышать, – Нина демонстративно зажала уши.

Ее душила ярость. Нина ненавидела себя, словно то чудовище, которого она боялась, пряталось теперь внутри ее, и, как ни умоляла ее Раиса Романовна подождать, подумать еще немного, в начале третьего Нина вышла из дома.

Она знала, что в консультации сейчас работает только дежурный врач, но дожидаться понедельника ей не хотелось.

И, на ее счастье, вдруг оказалось, что дежурит-то как раз Ирен Акоповна…

– Ну что, Нина Андреевна, как мы себя чувствуем? – улыбнулась та, когда Нина вошла в кабинет. – Случилось что?

– Да, случилось, – сказала Нина. – Я хочу избавиться от ребенка. Срочно. Прямо сегодня.

Свет в глазах Ирен Акоповны погас.

– Это невозможно, – холодно произнесла она. – Срок-то у вас, милочка… Почти три месяца! Нужны серьезные показания, чтобы решиться на эту операцию, а у вас, насколько я помню, здоровье просто идеальное…

– Показания есть – ведь, насколькояпомню все эти законы, исключения существуют, и не только по здоровью, – покачала Нина головой. – Дело в том, что меня бросил мой жених. Прямо на свадьбе. Отказался, и все… Выяснилось, что любит другую. Это вам как?

Ирен Акоповна удивленно подняла брови.

– Ничего себе… Впрочем, чего еще ждать от нынешних мужчин!

– Работники ЗАГСа могут подтвердить, есть и еще куча свидетелей, – спокойно произнесла Нина. – Так что, если не вы и не здесь, то есть еще другие места и другие доктора – за деньги сейчас можно все…

– Может быть, вы не будете торопиться? – серьезно предложила Ирен Акоповна. – Подумайте еще день-другой, а?.. Можно же потом всю жизнь жалеть о сделанном…

– Или о том, что не сделано, – возразила Нина. – Я ненавижу своего жениха и не хочу, чтобы… Словом, я не передумаю.

Телефоны трезвонили не переставая – что городской, что мобильный. Вероятно, куча народа желала узнать подробности произошедшего… В конце концов Жанна не выдержала и отключила их все.

Она сидела одна дома, в тишине, и ей было страшно.

Можно было пойти к Марату – Марат друг, Марат всегда ее поймет, – но ей было страшно почему-то и Марата, и вообще выйти за пределы своей квартиры…

К вечеру воскресенья Жанна все-таки включила городской телефон – с намерением вызвать своего соседа. Но не успела она набрать номер, как телефон зазвонил сам.

Жанна вздрогнула, точно от удара током, а потом все-таки подняла трубку.

– Это я… – прошелестел тихий голос. – Почему ты не подходишь?..

– Юра!

– Вот видишь, Жанна, я все сделал по-твоему… – вздохнул он.

– Ты все сделал неправильно! – в отчаянии воскликнула она. – Зачем? Мы же решили, что ничего не будет, я обещала, что буду любить тебя на расстоянии, и вообще… – От волнения она не находила нужных слов.

– Я понял, что не смогу без тебя. Я понял, что делаю что-то не то…

– Господи, Юра… не так! Все не то и не так!

– Я знаю, – согласился он. – Я понял слишком поздно, что не смогу без тебя. А потом увидел тебя, представил, что это ты – моя невеста, а вовсе не Нина…

– Это все платье! – в отчаянии закричала Жанна. – Дурацкое платье! И свет… Там был слишком яркий свет!

– Я не понимаю… Но это неважно. Я уже говорил – пусть бог меня накажет… – тихо продолжил он. – Я предал свою жену и своего ребенка.

– Юрочка, но все еще можно исправить! Юрочка, ты не должен был так поступать… И я тоже не должна! Вернись к Нине, пожалуйста, вернись!

– Уже поздно, – спокойно ответил он. – И уже ничего нельзя исправить.

– Все, все можно исправить! Даже посуду разбитую – и ту можно склеить!

– Ты не знаешь… Нина избавилась от ребенка.

Жанна похолодела.

– Как?..

– Вот так. Очень просто. Ее тоже можно понять… Мне вчера вечером Раиса Романовна звонила. Она вне себя, так мечтала о внуках…

– Глупая Нинка! – закричала Жанна. – Что же она наделала!.. Ох… И что же с ней? Она жива?..

– Конечно, жива, – с некоторым удивлением произнес Юра. – И она уже дома, между прочим.

– Что, серьезно? Ты говорил с ней?

– Нина не хочет со мной говорить. Послушай, Жанна, мы не о том все…

– Юра, Юрочка, но это все просто ужасно!.. – забормотала Жанна. – Просто в голове не укладывается… Ты же мог как-то по-другому…

– Нет, не мог.

– Юра…

– Жанна, я хочу тебя видеть, – сказал он. – Все, что я хочу, – это только тебя. Остальное мне безразлично. Я готов к любому наказанию…

– Да как ты можешь об этом говорить сейчас! – закричала Жанна. – Пир во время чумы! Наломали дров, а теперь миловаться… Господи, стольких людей сделали несчастными!

– А что ты предлагаешь? Страдать? – усмехнулся он. – Я люблю тебя.

– Юрочка, миленький, но ни одна любовь не стоит такого! И вообще, даже ради любви не стоит идти по трупам! – Ее трясло словно в лихорадке, телефонная трубка едва не выскользнула из рук. – Любовь, любовь… Да будь она проклята!

– О чем ты жалеешь? – мрачно спросил он.

– О твоем ребенке! Мы убили его!

– Не мы, а Нина.

– Нет, мы!

– И что теперь? Страдать из-за этого всю жизнь? – Он засмеялся, но совсем невесело. – Я жду тебя, Жанна. Разве ты не поняла, что я душу за тебя готов отдать?..

– Юрочка, миленький… – Она заплакала. – Я не могу, честное слово, не могу! Давай потом… потом как-нибудь поговорим об этом!

– Когда?

– Я не знаю… Потом! – Жанна бросила телефонную трубку на рычаг, выдернула шнур из розетки.

Это был уже не страх. Какое-то мучительное, доселе незнакомое чувство, которое разрывало грудь изнутри… Совесть? Сожаление?..

Внезапно в дверь позвонили.

Жанна оцепенела – ей показалось, что пришел некто, кто должен был совершить над ней скорый и справедливый суд. Явился Судия – вот именно так, на старинный манер…

С бешено колотящимся сердцем она заглянула в «глазок», но обнаружила на лестничной площадке всего лишь Сидорова с Айхенбаумом в офисных костюмах, с портфелями в руках. Быстро впустила их.

– Жанка, мы тебе звонили, звонили… Ты телефоны все отключила, что ли? – встревоженно спросил Сидоров. – Мы уже волноваться стали!

– Что случилось? – спросила Жанна со страхом. – Ну, говорите быстрее!

Сидоров с Айхенбаумом переглянулись.

– Да ничего… Мы как раз у тебя хотели все узнать. Жанна, что это было?

– У тебя с Пересветовым роман, что ли? – с ревнивым любопытством спросил Сидоров.

– Господи, а вам-то что?! – в отчаянии закричала Жанна, проходя в комнату. За окном был светлый теплый вечер, продолжали неистово чирикать воробьи.

– Мы твои друзья, Жанна, мы должны знать, – строго произнес Айхенбаум и достал из портфеля три бутылки шампанского.

– Ты бы знала, какие среди народа слухи ходят! – подхватил Сидоров и достал из своего портфеля бутылку коньяка и бутылку виски. – Одни утверждают, что ты обещала выйти замуж за Пересветова, если он прямо на свадьбе бросит Леонтьеву… Другие говорят, что Пересветов был давным-давно в тебя влюблен, от безнадежности сделал предложение Леонтьевой, но на свадьбе внезапно понял, что жить без тебя не сможет, и передумал жениться…

– Есть еще версия, но в нее никто не верит: Пересветов узнал, что у Нинки будет ребенок не от него, а от Гурьева, но тогда непонятно, почему во время церемонии Юрка с тебя глаз не спускал!

– А Крылов говорит, что у Пересветова от волнения просто горловой спазм случился. Спазм и еще что-то такое нервное, отчего он был вынужден повернуть голову в твою сторону… В общем, в шею что-то вступило, – вспомнил Сидоров. – А все остальное – просто гнусные измышления.

– Но платье у тебя было потрясающее! – воскликнул Айхенбаум. – Действительно, чем-то оно напоминало свадебное, да, Яшка? Это нарочно или случайно?

– Далось вам это платье… – с отчаянием произнесла Жанна. – Да пропади оно пропадом!

Она снова упала на диван и, накрыв лицо диванной подушкой, застонала. Айхенбаум с некоторым усилием отнял у нее подушку:

– Жанна, мы пришли поддержать тебя…

– Поддержать? – закричала она. – А это тогда что? Вот это, это!..

Она указала на расставленные на столе бутылки.

– Это легкий антидепрессант, – доброжелательно произнес Сидоров. – Скорее для нас, чем для тебя. Мы же за тебя волнуемся… Где у тебя посуда?

– Да вон, на полках. – Айхенбаум открыл дверцы шкафа. – Нет, я все больше склоняюсь к мысли о том, Яша, что у Жанны никакого романа с Пересветовым не было. Досужие домыслы!

– А что дало тебе повод сделать такой вывод? – с любопытством спросил Сидоров.

– Элементарно – Жанна дома, одна, никакого Пересветова поблизости не наблюдается. Стали бы влюбленные проводить выходные врозь!

– Я убью вас… – в отчаянии пробормотала Жанна. – Нет, это невыносимо! Над этим нельзя шутить, нельзя – понимаете!

– Начнем с легких напитков… – Айхенбаум ловко открыл шампанское, разлил его в бокалы. – Ну, за нашу Жанну!..

Сидоров с некоторым усилием усадил Жанну, обнял ее за плечи:

– Перестань, все будет хорошо. Не кисни…

Айхенбаум вложил в ее руки бокал:

– За тебя, Жанна.

Она отпила из бокала, не чувствуя вкуса шампанского, произнесла с трудом:

– Вы в курсе, что Нина избавилась от ребенка?

– Серьезно? – удивился Сидоров.

– В общем, а что ей оставалось делать? – пожал плечами Айхенбаум.

У Жанны задрожали руки, и она половину бокала пролила себе на колени. Айхенбаум предупредительно подал ей салфетку.

– Вы не понимаете… Это ужасно!

– В конце концов, Нину никто не заставлял делать это, – важно произнес Сидоров. – Как я понимаю, это было полностью ее решение.

– С женщинами это случается часто, – кивнул Айхенбаум. – И никто никогда из этого не делает трагедии. Такова жизнь.

– Дурак… Ладно, я скажу – Юра из-за меня бросил Нину. Это я во всем виновата.

Сидоров налил ей еще шампанского.

– Ну, а ты-то к нему что чувствуешь? – серьезно спросил он.

– Я? – Жанна залпом выпила бокал и задумалась. – Я люблю его. То есть… Ну да, я люблю его, только почему-то сейчас не могу видеть…

– Это нонсенс, – строго произнес Руслан Айхенбаум и сел рядом с Жанной по другую руку. – Ты не можешь любить Пересветова. Он… Он не тот человек. Это наваждение.

– Да, это наваждение! – горячо согласился Яша Сидоров. – И, как всякое наваждение, оно скоро пройдет…

– Но почему – наваждение?.. Почему – «не тот»?.. – рассердилась Жанна.

– Потому что ты сейчас не с ним. Ты с нами. Ну где, где он, твой Юрочка Пересветов?.. Пересветов, ау! – пропел Айхенбаум, снова разливая шампанское в бокалы.

– Что мы празднуем? – с недоумением спросила Жанна. – Пир во время чумы какой-то…

– Вот ты сама и ответила. Пир во время чумы… – Айхенбаум быстро поцеловал ее в щеку.

Сидоров показал ему кулак и чмокнул Жанну в другую щеку – он ни в чем не желал уступать другу.

– Нет, у меня от этой шипучки изжога, – поморщился Айхенбаум. – Все, перехожу на нормальные напитки… Яшка, открывай вискарик!

Оба скинули пиджаки, оставшись в белых рубашках.

– Я поняла… – вздохнула Жанна. – Вы собираетесь у меня заночевать, а утром отправиться на работу. Так?

– А что такого? – пожал плечами Руслан Айхенбаум – под рубашкой у него перекатывались мышцы. – Ты против?

– Нет, – не сразу ответила Жанна. – Оставайтесь. Одной мне страшно. Очень страшно.

Сидоров с Айхенбаумом сели с бутылкой у ее ног, на полу.

– Глупенькая… чего же ты боишься? – улыбнулись они.

– Себя. Себя я боюсь, – тихо сказала она, положив руки им на головы. Каштановые, с рыжинкой, жесткие волосы Сидорова, мягкие темные пряди Айхенбаума… – Вам не кажется, что Крылов меня теперь уволит?

– Платоша велел передать, что ты можешь посидеть дома недельку-другую, пока все не уляжется, – вспомнил Яша Сидоров, нежась под ее рукой. – Некоторые из граждан настроены против тебя, но это ничего, мы сумеем защитить нашу Жанну…

Втроем они довольно быстро управились с виски.

– Слушай, а почему ты не поешь? – спохватился Айхенбаум. – Ты же должна петь?

– С чего бы это? – удивилась Жанна.

– Ну как же! У тебя же мать эта… известная певица вроде!

– Ксения Дробышева, – подсказала Жанна.

– Вот-вот! Кстати, почему ты не Дробышева, а Ложкина?

– Потому что у моего папы фамилия – Ложкин! – засмеялась она и принесла из другой комнаты гитару. – У меня ни слуха, ни голоса… «Мы себе давали слово – не сходить с пути прямого… Вот новый поворот, что он нам несет – пропасть или взлет? Омут или брод…» – отчаянно заголосила она, бренча по струнам.

– Нет, это невозможно… – покачал головой Руслан Айхенбаум и отнял у нее гитару. – Ты очень красивая женщина, Жанна, но ты действительно не певица.

Он сел напротив в кресло, медленно провел рукой по струнам. Потом запел негромко, приятным глуховатым голосом:

– Утро туманное, утро седое…

Руслан спел один романс, потом другой. За окнами давным-давно была ночь, и в какой-то момент Жанне вдруг показалось, что все произошедшее накануне было сном. На самом деле никакой трагедии не было, и вообще, ничего не было – ни свадьбы, ни ее бегства, ни телефонного разговора с Юрой… Только она, и только двое ее друзей – сидят себе мирно, болтают, поют, напиваются потихоньку – словом, все как всегда…

– Как же я вас люблю! – вздохнула Жанна. – Если б вы знали… Русик, Яша – самые лучшие на свете.

– Тогда зачем тебе Пересветов? – обиженно произнес Сидоров. – Сама же говоришь, что мы – лучше. Выходи за нас, а? Я, между прочим, официально делаю тебе предложение!

– Я тоже делаю тебе предложение… – сказал Айхенбаум, продолжая перебирать гитарные струны. – Выходи за меня.

Это была одна из обычных тем.

– Хорошо, – сказала Жанна, немного подумав. – Я согласна.

– И? Ну, кого ты выбрала?

– Вас. Тебя, Яша, и тебя, Русик.

– Жанна, ты опять! – с досадой воскликнул Сидоров. – Так нечестно! Ты должна выбрать кого-то одного…

– Зачем? – искренне удивилась она. – Что там, виски кончилось?..

– Виски кончилось, приступаем к коньяку, – мрачно ответил Айхенбаум, откручивая пробку от очередной бутылки. – Яшка, отстань от нее. Она Пересветова любит. Это пыльное чучело…

– Ты ревнуешь! – засмеялась Жанна.

– Это правда, – спокойно ответил он. – У меня иногда такие мысли странные бывают…

– Какие мысли? – с любопытством спросила она.

– Уехать бы куда-нибудь. Далеко-далеко… Я Яшке уже говорил об этом. И не просто уехать, а еще заняться чем-нибудь таким…

– Ты меня пугаешь, Русик. Чем заняться?

– Я не знаю… – усмехнулся он. – Ну, например, записаться во французский Иностранный легион. Стать наемником. И воевать где-нибудь в Сомали, в Кот-д’Ивуаре…

– Где?!

– Послушай, Русик, и у нас в стране полно «горячих точек», – возразил Сидоров. – Зачем тебе Иностранный легион? Это непатриотично.

– Дело не в этом… – мрачно произнес Айхенбаум. – Я же сказал – далеко-далеко.

– А если убьют?

– Ну и пусть. Значит, судьба такая.

– Все, Русику больше не наливать! – несколько нервно засмеялся Сидоров. – У меня, может, тоже мечта – в садоводы пойти… И что теперь – бросить все, уйти в поля? Так теперь?

– Да, – бесстрастно ответил Айхенбаум.

– Дурак, ну дурак…

– А я в детстве мечтала быть дрессировщицей тигров… – задумчиво пробормотала Жанна.

– Теперь ты нас дрессируешь, – вздохнул Сидоров.

– Станцуй, Жанна… – Руслан Айхенбаум тяжело поднялся из кресла, отставил гитару. – Станцуй со мной, а? В том платье.

– И со мной! – встрепенулся Сидоров. – Пока мы еще на ногах стоим…

– Хорошо, – сказала Жанна. – Айн момент…

Она переоделась в гардеробной, припудрила разгоряченные щеки. В висках слегка шумело. «Что я делаю, господи, что я делаю…»

Вышла к ним через десять минут – в том же виде, что была на свадьбе Юры. Сидоров перебирал диски у музыкального центра:

– Вот, годится…

Заиграла медленная мелодия.

– Русик, сначала с тобой…

Жанна с Русланом Айхенбаумом медленно закружились по комнате. Он прижимал ее к себе нежно, крепко и, как ни странно, очень хорошо держался, словно и не пил совсем. От него веяло горячим, влажным теплом.

– Русик…

– Что?

– Не ходи в Иностранный легион.

– Ладно. – Он прижал ее чуть крепче, закрыл глаза. На виске у него пульсировала какая-то жилка.

Потом она танцевала с Яшей Сидоровым.

– Почему жизнь так неправильно устроена?..

– О чем ты, Яша?

– О том, что ты любишь Пересветова, а я люблю тебя.

– А Нина любит Юру. Бедная Нина… – пробормотала Жанна, уткнувшись в его плечо. – Мне ее очень жаль!

– Перестань, – Сидоров слегка встряхнул ее. – Никакой любовью там и не пахло!

– Ну что ты говоришь…

– Это правда! Неужели ты не поняла, что это был чистый расчет с ее стороны?.. Она хотела замуж и сделала все, чтобы женить на себе Пересветова! Все это видели, все это знали.

– Я не знала.

– Это потому, что ты другая… Ты живая, – прошептал ей на ухо Сидоров. – В тебе нет расчета. Ты или любишь, или нет.

Руслан поставил другой диск, с модной этнической музыкой, быстрой и зажигательной. Теперь они плясали втроем, выделывая какие-то немыслимые коленца…

Потом Руслан с Яшей сидели на диване, а танцевала одна Жанна, не замечая ничего вокруг, впав в какое-то странное исступление. На ее лице была неподвижная улыбка, в глазах стояли слезы.

Руслан Айхенбаум вскочил, схватил ее за запястья.

– Все. Жанна, все…

– Русик, пусти ее, – вступился Сидоров.

– Отстань, – мрачно произнес Айхенбаум. – Вообще, вали отсюда…

– Сам вали! Я тебе ее не отдам.

– Да ты… – Еще чуть-чуть, и они бы подрались.

– Все, хватит! – закричала Жанна, едва держась на ногах. – Оба! Оба – вон! Я вас сюда не звала!

– Жанна, ты должна выбрать, – нетвердым голосом произнес Сидоров. – Так больше жить нельзя, ты понимаешь?..

– Кого я должна выбрать? Тебя или Русика?.. Я не знаю! Может быть, кинуть монетку?.. – в отчаянии произнесла она. – Чего вы хотите, а? С кем я должна провести эту ночь – вы об этом спорите?..

Руслан Айхенбаум пришел в себя.

– Нет, Жанна, ты не поняла… – пробормотал он. – Наверное, одной ночи не хватит…

– Всю жизнь! – засмеялся Сидоров.

– Ладно… – без сил пробормотала она. – Разберемся потом. Вон в том шкафу – постельное белье, подушки… Я иду спать.

Жанна закрылась в гардеробной, легла на узкую кушетку, лицом к стене, и заснула – моментально, сразу она провалилась в тяжелый, пустой сон…

Разбудили ее звонки в дверь и отдаленный грохот.

Она вскочила – с тяжелой, мучительной головной болью. Обнаружила, что спала в роскошном платье от Арины Каплер, которое все измялось за ночь.

Щелкнула задвижкой и осторожно выглянула в соседнюю комнату: Сидоров спал на диване, Айхенбаум – на стульях. В гостиной царил невообразимый разгром.

– Кошмар… – содрогаясь, пробормотала Жанна. – Что же мы вчера тут делали? Взрослые люди…

В этот момент звонки и грохот продолжились с новой силой.

– Ну кто там ломится? – сквозь сон пробормотал Сидоров. – Откройте…

И вмиг вчерашние страхи охватили Жанну – тот, кто должен был ее наказать, пришел.

Она прокралась в прихожую и заглянула в «глазок». Там стояла женщина с фиолетовыми волосами. Сердце у Жанны упало…

В коридор выглянул Айхенбаум, кутаясь в простыню.

– Кто там, Жанна? – сонным голосом спросил он. Тоже заглянул в «глазок». – Это же эта, как ее там… мамаша Нины. Раиса Романовна, что ли…

– Кто? – изумленно спросил Сидоров. Он тоже вышел в коридор, кутаясь в простыню. – Что ей надо?

– Надо открыть, – безнадежно произнесла Жанна.

– Ты спятила! – в один голос шепотом закричали Сидоров и Айхенбаум. – Зачем?..

– Я все слышу! – с той стороны завопила Раиса Романовна. – Жанна Ложкина, ты там?.. Так вот – будь ты проклята, проклята, проклята…

Жанна зажмурилась и закрыла уши руками. Внутри у нее все похолодело. Раиса Романовна продолжала бушевать, но Сидоров с Айхенбаумом затащили Жанну обратно в комнату.

– Жанна, детка… – пробормотал Сидоров, с нежностью проводя ладонью по ее спутавшимся волосам. – Не бери в голову.

– Она старая женщина, она не в себе. Она не того винит! – с жаром подхватил Айхенбаум. – У нее должны быть претензии к Пересветову, а не к тебе! Это он, в конце концов, бросил ее дочь.

– Вы не понимаете… – пробормотала Жанна. – Она меня прокляла!

Раиса Романовна бушевала недолго – скоро она ушла. Потом ушли Сидоров с Айхенбаумом, страшно мучаясь с похмелья – но тем не менее идти на работу было надо.

Жанна осталась одна.

Когда в очередной раз позвонили в дверь, она едва смогла сдержать крик – но на этот раз визитером оказался Марат. Он был встревожен и испуган.

– Все в порядке? – спросил он, когда Жанна наконец впустила его. – Сейчас встретил соседку в лифте, она сказала, что тут был какой-то шум, люди кричали… Даже милицию собирались вызывать! Я только с ночной…

– Марат, это у меня, – сказала Жанна. – Приходила одна женщина…

– Кто?

– Так, неважно… – Она потерла пальцами виски. – Впрочем, ты должен знать – Юра Пересветов бросил Нину. Это ее мать сегодня приходила ругаться…

Некоторое время Марат молчал, пытаясь осознать ситуацию.

– Надо же, он ее все-таки бросил… – пробормотал он. – И что теперь будет, интересно знать?..

Ситуация для него, для Марата, была самая невыгодная. Теперь ничего не мешало Жанне воссоединиться со своим возлюбленным. «Значит, он все-таки решился… Он так любит ее, что пожертвовал своей невестой и своим ребенком. А ведь казалось, что он не из тех мотыльков, для которых нет ничего святого, да и сама Жанна твердила, что принципы господина Пересветова сильнее его самого! Ох, как он ее любит, если решился на такой шаг…» – с тоской думал Марат.

И еще он думал о том, что сам пожертвовал бы всем ради Жанны. Они, наверное, были почти как братья с Пересветовым, у них была одна кровь, одно желание… Именно поэтому Марат не мог ненавидеть своего соперника – потому что понимал того, как никто другой. Любить Жанну! Вот для чего была дана им обоим жизнь…

Теперь стало ясно, что соперник выигрывает. Он, Марат, остается с носом, теряет Жанну. Случилось самое худшее.

«Он сильнее меня. Наверное, между ними было все… Почему же я так боюсь прикоснуться к ней, боюсь сказать то, о чем сто лет назад должен был сказать?..»

Вопрос этот был самого тонкого, деликатного свойства. Странно, что других женщин Марат не боялся. Он их и не любил, а просто терпел рядом… По большей части они вызывали в нем отвращение. Все его связи носили тупиковый, скучный характер и заканчивались неизбежным, скорым разрывом.

А как все могло быть с Жанной, он и представить себе не мог… И ему было страшно. Нет, он, конечно, прикасался к ней – обнимал утешающе, гладил по волосам, клал голову ей на колени… Невинные, целомудренные действия, дозволенные другу детства.

И ведь она сама, Жанна, и ценила его за то, что он был не как все, что он не демонстрировал желания обладать ею – у нее, прекраснейшей, эти демонстрации, наверное, в печенках уже сидели! Она бы не привязалась так к Марату, если бы он был – как все!

Если бы хоть на чуть-чуть задержать объятия, целовать ее чуть дольше, не торопиться выпускать ее из рук…

Иногда Марату приходило в голову, что он должен был сделать это тогда, в ранней юности, когда они сидели рядом на берегу моря и ее длинные волосы касались песка. Золотая, солнечная девочка. Первый поцелуй – отдать ей. И вся жизнь потекла бы по-другому… Скучная, серая жизнь стала бы праздником!

Он и во второй раз не осмелился показать ей свои настоящие чувства – что ж, ничего удивительного, что снова терял ее…

«Отчего бы этому Пересветову не вернуться снова к своей невесте? Уж я бы тогда точно сумел наладить отношения с Жанной! А как было бы здорово, если бы он, например, попал под трамвай… Или на него напали бы грабители и забили бы до смерти. Если б у меня были деньги, я бы нанял киллера! Иди и убей – сказал бы я ему. Убей этого человека…» – мечтал Марат, впрочем, без всякой ненависти к сопернику, прекрасно сознавая наивность своих фантазий.

Некоторое время назад он сошелся с одной женщиной – она работала на том же предприятии, что и он, уборщицей. Приходила раньше всех. У них было полчаса, час – до того, как предприятие наполнится людьми. Мало ли подсобных помещений… Все происходило быстро, почти без слов.

И то, что происходило между ними, Марат никак не мог назвать любовью, хоть Надя – так звали ту женщину, считалась милой и обходительной. В разводе, двое детей… Однажды призналась, что хотела бы видеть Марата их отцом. Его тогда чуть не вывернуло от отвращения. «О, мама, мама! – мысленно он тогда обратился к своей матери. – И ты хотела девочку?! Видела бы ты, во что они превращаются со временем, в каких безобразных чудовищ! Хотела бы ты, чтобы твоя дочь отдавалась в подсобке первому встречному?.. И этому первому встречному она готова отдать на воспитание своих детей!»

Он прекратил отношения с Надей, потому что она становилась все более неприятна ему. Кажется, она обиделась…

С Жанной было бы все по-другому.

Жанна была для него высшим существом, чем-то вроде ангела. Немного заблудшего, правда, но это только потому, что она ошиблась с выбором.

Все то, что с другими являлось просто мерзким соитием, проявлением животного инстинкта, с ней бы стало – любовью. Чистым светом.

Он бы заботился о ней, такой неприспособленной к жизни. Ведь смешно сказать – он, мужчина, умел больше, чем она, женщина! Она не умела готовить, у нее не было привычки убираться, в ее квартире вечно царил разгром и летала пыль… Потому что она была не совсем обычной женщиной. Ну да – ангелом, спустившимся с небес! Только он, Марат, понимал ее, видел ее особенную сущность… Жанну нельзя было оставлять другим, нельзя было, чтобы другой мужчина любил ее – это бы ее погубило.

Кое-кто, конечно, сказал бы, что Жанна, с ее внешностью, вполне могла бы стать женой банкира, который окружил бы ее служанками и взводом секьюрити, но это тоже не было для нее выходом. Марат точно, абсолютно точно знал – лишь он может стать спутником Жанны, лишь он может сделать ее счастливой, а деньги или положение в обществе совсем ни при чем. Есть, есть такое забытое понятие, как душа…

Марат это знал – и точка.

И вот теперь у него на пути стоял Юрий Пересветов. Да что там – у него! – он, Марат, не только о себе думал… На пути Жанны к счастью!

«А если мне поговорить с этим Пересветовым? – неожиданно пришла Марату в голову мысль. – Попросить, чтобы он отступился?.. Хотя отступится он, как же!»

Марат вспомнил высокого тощего субъекта с постным лицом, с голосом, который шелестел, точно газетные страницы на ветру… Нет, он сразу угадал в этом Пересветове некую родственную черту, этот фанатизм… Пересветов ни за что не отступится от Жанны.

«Может быть, припугнуть? Попробовать надавить на него! Придумать что-нибудь этакое, чтобы Пересветов забыл о Жанне… Нет, и не испугается он. Но все равно – бездействовать тоже нельзя!»

В субботу к Жанне явился Олег Иванович, отец Юры.

Сказал буквально следующее: «Ну что же ты, девочка? Почему не идешь к нему?»

Она растерялась – в самом деле, почему она медлит, чего боится? Самое страшное уже произошло, гордиев узел разрублен Юрой – ничего им теперь не мешает быть вместе, если, разумеется, не считать мук совести.

«Приду… Я скоро приду. Вот только уляжется все!» – стала она оправдываться.

Олег Иванович был невероятно похож на Юру, только старше. Седой, худой, тихий, робкий. Непонятный. Непонятый. Вот таким же, наверное, будет и Юра лет через тридцать… «А какой буду я, вообще неизвестно!» – мысленно одернула себя Жанна.

«Он ждет тебя, – тихо произнес Олег Иванович. Потом подумал и добавил: – Очень ждет».

Только когда он ушел, Жанна спохватилась – надо было спросить, отчего Юра сам не идет к ней?.. Впрочем, ответ на этот вопрос она знала сама – Юре тоже не по себе. «Но все равно – почему я должна идти к нему? – с тоской подумала Жанна. – И, вообще, что происходит?..»

Она очень любила Юру, но только сейчас догадалась, что совершенно не понимает его. Раньше они смотрели друг на друга издалека, страдали тихо, скрывались – и друг от друга, и от окружающих, бог знает, что напридумывали о каждом, но на самом деле ни Юра ничего не знал о ней, ни она о нем.

Вот тот минимум, который был открыт Жанне, – зеленые глаза ее возлюбленного. Печальные, спокойные. Еще она знала о Юре, что он гений программирования, талантливый системный администратор. Еще – что он любит ее. А все остальное было для нее тайной за семью печатями…

«Господи, да что ж это такое?! – испугалась она. – Почему я об этом думаю? Я что, разлюбила его?.. Или, действительно, не было никакой любви – одно лишь наваждение… Нет, не может быть!»

Жанна немедленно позвонила Юре.

– Послушай, твой отец только что был у меня… Это ты его послал?

– Да, я, – ответил он.

– Юра… – Она задумалась. – Юра, вот что, тянуть не имеет никакого смысла… Я к тебе не приду.

– Что? – без всякого выражения спросил он.

– Да, не приду… там у тебя отец, и все такое… Это ты ко мне должен прийти! – решительно выпалила Жанна.

– Когда?

– Ну почему же – «когда»?! – закричала она. – Ты вообще не должен задавать таких вопросов! И отца присылать! Ты должен прийти, и… В общем, ты не против, если будешь жить у меня?

– Нет, конечно, – сказал он. – Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, я очень-очень тебя люблю! – поспешно закричала она. – Тем более что меня уже прокляли и мне теперь на все наплевать!

– Кто тебя проклял?

– Раиса Романовна, твоя теща!

– Она не моя теща. Кстати, я тоже проклят… Хорошо, я сейчас соберу кое-какие вещи и приеду…

– Юра! Погоди… – Жанна торопливо оглядела комнату. После вечеринки с Сидоровым и Айхенбаумом она так и не убралась. – Не сегодня… Завтра приходи.

– Ладно, – с некоторым удивлением ответил он.

– Ах, да, завтра у Полинки день рождения! Она меня звала… – спохватилась Жанна. – Пойдем к ней вместе?

– Нет, к Полине я не пойду, – сказал Юра. – Прости, Жанна, но с Полиной у нас полный антагонизм. Давай договоримся так – я перееду к тебе в понедельник, сразу после работы.

– Хорошо… – растерянно ответила Жанна. Она не знала, что Юра терпеть не может Полину. Она вообще ничего о нем не знала. – Как Нина?

– Нина? – без всякого выражения переспросил он. – С ней все в порядке. В понедельник она, кстати, выходит…

– О господи… Нет, я, пожалуй, еще недельку дома посижу! – торопливо произнесла Жанна. – В общем, я буду ждать тебя, Юра, послезавтра.

Она положила трубку. Вот странная ситуация – любовники, которые сгорают от страсти, откладывают свое свидание на послезавтра! «Или все как будто перегорело?.. Нет-нет, не может быть! – снова поправила она себя. – Я так сходила с ума по Юре, не могли же все мои чувства испариться! Просто это своего рода переходный период. Трудно так сразу привыкнуть к своему счастью!»

Подвести Полину было невозможно, у нее из подруг остались только Карина и Жанна. К ней домой они не приходили, и лишь раз в год, на собственный день рождения, она ждала гостей.

Дело было в муже Полины, Владиславе. Он был человеком желчным, нервным, и всякое общение с посторонними его раздражало. Он изничтожил подруг Полины как класс, оставив только Жанну и Карину – им одним было позволено приходить в дом, да и то потому, что они были хорошенькие. Владислав, при всем своем мизантропическом характере, к женской красоте был неравнодушен. Но Карина с Жанной, в свою очередь, терпеть не могли мужа своей подруги – вот почему так получилось, что лишь раз в год они заглядывали на огонек к Полине.

– Девочки мои пришли! – обрадовалась Полина, открыв им дверь.

– Привет, девчонки! – весело произнес Владислав и помог им раздеться. – Что, холодно там?

– Ага… Такой май холодный выдался! – сдержанно улыбнулась Карина – любезность Владислава не могла ее провести.

Из соседней комнаты выбежали двое мальчишек-близнецов.

– Петя, Димка, вам привет от Кости, моего Коти-Котика! – Карина выдала им по разноцветному трактору. Дети вцепились в игрушки и немедленно убежали обратно.

– Что же ты не привела его? – с упреком спросил Владислав. – Мальчишкам веселее было бы!

– Он что-то кашляет, Владик… – отрицательно покачала головой Карина.

В комнате сидели две престарелые родственницы, которые тоже немедленно сбежали в детскую, утверждая, что не собираются «мешать молодым».

– Жанна, как давно тебя не видела… Когда же ты выйдешь на работу? – чуть ли не со слезами обратилась к ней Полина. Владислав предупредительно подвинул стул жене.

– Через неделю, наверное, – пожала она плечами.

– Владик, прошу тебя, ухаживай за девочками… Кариночка, а вот твой любимый салат! Сейчас принесу шампанского из холодильника…

На людях Полина и Влад были исключительно вежливы друг с другом и производили впечатление счастливой пары. Но однажды, давно, Жанна видела, как Влад дал пощечину Полине, тогда еще беременной. С тех пор она его ненавидела… Было также известно, что он кричал на жену и детей каждый вечер, впрочем, до откровенного рукоприкладства, судя по всему, дело не доходило. Но будь Жанна на месте Полины, ей вполне хватило бы той одной пощечины.

До сих пор Жанна жалела, что не вмешалась тогда. «Не стоит, – помнится, остановила ее Карина. – Ты ничем ей не поможешь. Наша Поля – мазохистка…»

– Хочу поздравить свою жену Полинку с ее тридцать вторым днем рождения… – весело произнес Влад, наливая всем шампанского в бокалы. – Ой, я, кажется, ошибся, перепутал цифры – не тридцать два, а двадцать три!

– Влад, ну тебя… – счастливо засмеялась та. – Что ты будешь говорить в следующем году, когда мне исполнится тридцать три?..

– Полинка, за тебя! – подхватила Карина. Все дружно чокнулись. Шампанское было дешевым и сильно отдавало дрожжами… – Слушай, Поля, а Крылов там ничего не говорил об отпусках?

– Ой, это его, по-моему, не волнует, – отмахнулась Полина. – Сказал, чтоб народ сам между собой договаривался…

Влад насторожился, вилка в руке его замерла.

– Да? – с веселым удивлением произнес он. – Тогда почему тебе, Поля, отпуск дадут в ноябре? На дачу не съездишь, да и в Турции уже холодновато…

– Влад, Полина – это другое дело. Она не менеджер, она секретарь, – вмешалась Жанна. – И, вообще, давайте не будем о работе!

Ей показалось, что между супругами существует какая-то неясность, касающаяся отпуска Полины.

Карина принялась восторженно рассказывать о своем сыне, с какими успехами тот заканчивает третий класс.

«А ведь она любит его… – подумала Жанна, глядя на Полину – та, в свою очередь, не отрывала от мужа счастливых, испуганных глаз. – Он ее мучает, а она его любит! Неужели это может служить оправданием?»

– Где у вас курят? – спросила Жанна.

– На кухне – разве ты забыла? – ласково улыбнулась Полина. – Карина, а ты куда? Мы же бросаем…

Жанна ушла на кухню одна, чувствуя, что между ней и ее подругами словно черная кошка пробежала – после несостоявшейся свадьбы Пересветова и Нины изменилось многое. «А что будет, когда я выйду на работу? – с раздражением подумала она. – Уволиться, что ли?»

Но она вдруг представила себе другого начальника – не Крылова – и засмеялась.

На кухню вышел Влад. Щелкнул зажигалкой, давая ей прикурить.

Потом положил ей руки на плечи:

– Ах, Жанна, Жанна… Стюардесса по имени Жанна, обожаема ты и желанна!..

Эта песня неизменно приводила Жанну в ярость.

– Влад, перестань, – она сбросила его руку и покосилась на дверь. Но та была плотно прикрыта. Трепетала у окна на холодном майском ветру желтая занавеска…

– У, какая сердитая девочка… – произнес Влад с тем выражением, с каким обычно говорят с маленькими детьми. – Мы не в настроении, да?.. Нас кто-то обидел?..

– Влад… – Она нетерпеливо отвела его руки.

Муж Полины был красив, надо отдать ему должное, несмотря на невысокий рост, и самоуверен. «Типичный комплекс Наполеона…» Жанна ненавидела всех самоуверенных мужчин.

– Жанна, страшно представить, сколько сердец ты разбила…

– А тебе-то что? – передернула она плечами.

– Холодно? – Он опять обнял ее, держа сигарету на отлете.

Обычно Жанна с легкостью преодолевала подобные ситуации – могла отшутиться, отвлечь внимание каким-нибудь вопросом, просто ускользнуть… Этот Влад уже не в первый раз пытался флиртовать с ней, и она всегда ускользала – вечера у Полины обычно заканчивались тихо и благостно, а о том, что уж было потом, когда дверь за гостями захлопывалась, Жанна старалась не думать. Но в этот момент она почему-то не смогла овладеть собой.

– Влад, ты скотина…

– Что с тобой, девочка? – Он еще улыбался, но взгляд его постепенно менялся, становился колючим и злым. – Ты не в настроении?

– Не в настроении обниматься с тобой! – отрезала она.

Влад усмехнулся, бросил недокуренную сигарету в форточку, развернул Жанну к себе и поцеловал ее.

– Скотина, скотина, скотина… – Его пальцы железной хваткой вцепились ей в плечи – она едва вывернулась. С размаху влепила ему пощечину. Он немедленно ответил ей тем же. Она попыталась расцарапать ему лицо, но он перехватил ее руки. Схватка была короткой и безрезультатной.

– Чего ты выделываешься, а? – тяжело дыша, спросил Влад. – Ты кто? Ты же просто шлюха! Ты думаешь, я про тебя ничего не знаю?..

– А ты неудачник! – засмеялась Жанна, инстинктивно чувствуя, что именно это может больше всего уязвить Влада. – Ты неудачник, ничтожество, настолько жалкий, что отыгрываешься на собственной жене и детях!

– Ах, ты… – побледнел Влад.

– Что – я?.. А вот ты – лицемер! Я знаю: мы уйдем, а ты примешься пилить Полинку – за то, что она не то сказала, не так поглядела, что обманула тебя с этим дурацким отпуском… Ты все ей припомнишь, ты отыграешься на ней – потому что она слишком слаба, чтобы сопротивляться тебе! Я о тебе тоже все знаю…

Жанна попыталась вырваться, но Влад держал ее за запястья крепко.

– Алкоголичка…

– Это Полина про меня тебе рассказала?.. Ну ничего, я на нее не обижаюсь – ведь это ты ее сломал, испортил, превратил в безропотную, бестолковую куклу…

– Я тебя убью! – Муж Полины глядел с ненавистью и удивлением.

– Она боится идти домой – каждый вечер трясется, ты об этом знаешь?.. Она тоже рассказывает о тебе – так, иногда прорывается… Теперь ты ей и об этом будешь припоминать, спорим?..

Перехватывая друг друга за руки, они толкались на кухне. Влад тяжело дышал и, кажется, уже не мог остановиться. Жанна изловчилась и исцарапала ему щеку – она тоже мало уже что соображала от ярости. Влад швырнул в нее бутылкой – она едва успела уклониться.

На грохот прибежали Полина с Кариной.

– Господи, что у вас тут творится?..

– Твой муж распускал руки… – кусая губы, насмешливо произнесла Жанна. – Мне это очень не понравилось.

– Жанна, Владик!.. – растерянно пробормотала Полина.

– Жанна, перестань! – Карина, сердитая, потащила подругу к выходу. – Пошли отсюда, ты совершенно не умеешь себя вести! Дети там испугались…

– Дети? – засмеялась Жанна. – Они привыкли! Он на них каждый день орет… Послушай, Поля, уходи от этого ничтожества… Как ты можешь его терпеть!

Полина немедленно принялась рыдать, глядя на всех со страхом и недоумением.

– Жанка, замолчи! – закричала Карина. – Ты сама не понимаешь, что делаешь! Это чужая жизнь, понимаешь – чужая!

– Он скотина!

– Жанна!

– Поля, Поля, почему ты его терпишь?..

– Да она просто сумасшедшая!.. Убирайся! Обе отсюда убирайтесь! – вопил Влад.

Через несколько минут Жанна и Карина оказались на улице.

– Ты что себе позволяешь, а? – дрожащим голосом спросила Карина, поправляя плащ, накинутый второпях. – Ты в своем уме? Да, Влад скотина, но что он сейчас сделает с Полинкой – ты об этом думала?..

– Она должна бросить его! – пробормотала Жанна, вся растрепанная, с пылающими щеками.

– Ты ей не поможешь! Да и не так уж плохо она живет… – с раздражением возразила Карина. – Зачем ты портишь людям жизнь, а? Что ты сделала с Ниной, например?.. К чему был тот спектакль на свадьбе? Ты и твой Пересветов – вот кто настоящие монстры! Я не понимаю, почему Платоша вас до сих пор не уволил… Ты ведь стала совершенно невозможной, Жанна! Я долго терпела, но… Но больше у нас с тобой ничего общего нет! Даже не подходи ко мне теперь, даже не подходи… – зажмурившись, затрясла она головой.

…Холодным солнечным утром Марат подходил к сталинской многоэтажке, в которой располагалась контора «Минерва-плюс».

Час был ранний – всего лишь начало девятого, но Марат твердо помнил слова Жанны о том, что Пересветов раньше всех приходит и уходит тоже позже всех. Сначала у Марата была мысль поймать своего соперника после рабочего дня, но он, Марат, сгорал от нетерпения. Чем быстрее Пересветов поймет, что должен отступиться от Жанны, тем лучше…

Марат собирался перехватить Пересветова у входа, на улице, но вдруг издалека увидел своего соперника – тот вышел из своей «пятерки» и направился к подъезду.

Марат прибавил шагу, а Пересветов уже скрылся за тяжелой дверью. «Ничего, я его внутри догоню…»

Не сомневаясь ни секунды в правильности своих действий, Марат тоже зашел внутрь, быстрым шагом миновал охранника, который читал газету и даже головы не повернул в сторону вновь вошедшего. «Ну и работнички тут!»

Марат поднялся по лестнице, свернул за угол в поисках лифта и неожиданно заплутал… А когда завернул за очередной угол, то увидел, как дверь медленно закрывается за Пересветовым.

Марат нажал на кнопку второго лифта. «Какой там этаж? – попытался вспомнить он. – А, кажется, двенадцатый!»

Он волновался, потому что до сих пор не знал, как именно и о чем будет говорить с Пересветовым, и эта неопределенность немного раздражала его. Но отложить встречу он тоже не мог – вот в чем дело-то!

На двенадцатом этаже двери лифта распахнулись, и Марат поспешно выскочил из него. Солдатские сапоги его глухо бухали по кафелю…

Пересветов был тут – стоял в конце длинного коридора, возле железной двери, и копался в своем портфеле.

– Я к вам, – мрачно произнес Марат. – Поговорить надо…

– Что? А, да, хорошо… – тихо пробормотал Пересветов. – Минутку.

Он наконец отыскал свой пропуск, прижал к электронному датчику. Дверь щелкнула и распахнулась.

– Прошу вас, проходите, – бросил Пересветов через плечо. Марат догадался, что тот, вероятно, принимает его за одного из посетителей конторы.

Пустая стойка охранника у входа…

Марат шел за Пересветовым со странным чувством – здесь работала Жанна, ходила вот по этому ковролину, отворяла вот эти двери… Контора «Минерва-плюс» была еще пуста – похоже, только они с Пересветовым находились здесь.

Пересветов зашел в один из кабинетов, повесил плащ на вешалку, сразу же включил компьютер.

– Это вы мне вчера звонили насчет установки электронного адреса? Сейчас разберемся…

– Нет, не я, – сказал Марат. Он увидел, как Пересветов дернулся и медленно повернулся к нему. – Я с тобой о Жанне хочу поговорить.

Пересветов снова дернулся.

– О Жанне? А кто… а вы, собственно, кто? – напряженным голосом спросил он.

– Я Марат, ее сосед.

– Марат… Нет, не помню, чтобы она о вас говорила…

– А она о тебе говорила. Пересветов, Юра… – усмехнулся Марат.

– Давайте без фамильярностей, – тихо сказал тот. – И вообще, пойдемте в другое место, сейчас народ сюда набьется…

– Пойдем, – подчеркнуто вежливо произнес Марат.

Они проследовали по длинному коридору. Пересветов распахнул дверь – это оказалась курительная комната. Узкий диванчик, несколько пепельниц, чья-то забытая зажигалка и плакат во всю стену: «Курение сокращает жизнь». Ниже была приписка от руки, печатными буквами – «Чуть больше фантазии, Зина!».

– Я вас слушаю, – сказал Пересветов, закуривая.

– Мужик, ты ей не пара, – серьезно произнес Марат.

– Не вам судить… – усмехнулся Пересветов, выдохнув дым и медленно оглядывая Марата с ног до головы. – Да и вы тоже, как я посмотрю.

Марат не обиделся – в словах соперника была своя правда.

– Может быть, обсудим этот вопрос в другом месте и в другое время?

– Нет. Сейчас и здесь, – покачал головой Марат. – Жанна – моя, и ты это должен понять, мужик.

У этого Пересветова были странные глаза – зеленые, неподвижные. Какие-то рыбьи, что ли?.. Выглядел он совсем не так, как должен был выглядеть возлюбленный такой девушки, как Жанна, – потертые джинсы, растянутый свитер, разбитые кроссовки.

– Умом, наверное, берешь? – с неприязнью спросил Марат.

– Что?

– Да так, ничего… Я говорю: Жанна – моя.

– Плохо вы ее знаете, – пожал плечами Пересветов. – Она не ваша и даже не моя. Она сама себе не принадлежит, вы заметили?.. Как я понимаю, вы один из ее многочисленных поклонников…

– Правильно понимаешь, – кивнул Марат. – Только я не поклонник, у меня все серьезно. И я серьезно тебя прошу, мужик…

– Да пошел ты, – без всякого выражения произнес Пересветов. Ему, видимо, было уже не до вежливости. Одной рукой он открыл балконную дверь, чтобы проветрить комнату, а другой – принялся давить сигарету в пепельнице.

Марата словно ударили – он вдруг схватил этого типа за грудки, отбросил к стене. Пересветов на ногах удержался, лишь закашлялся.

– Этим ничего не изменишь, – со смешком, сквозь кашель, произнес он. – С сегодняшнего дня ты будешь и моим соседом, Марат.

– Что?

– Что слышал. Мы с Жанной решили жить вместе. Она решила.

– Ну уж нет! Да я…

– Ну что «ты», что – «ты»! – насмешливо произнес Пересветов. – Пролетарий ты, вот ты кто!

И в этот самый момент Марат его возненавидел. Раньше – понимал, а теперь вдруг наполнился бешенством, так, что даже кровь закипела. Может быть, потому, что в словах соперника слишком много было этой правды… Несмотря на разбитые кроссовки и вытянутый свитер, Пересветов имел больше прав на Жанну, чем он, Марат.

Солнечная девочка сидела на берегу, обхватив колени, светло-карие глаза смотрели вдаль, кончики волос касались золотистого песка. Отдать ее кому-то было немыслимо и невозможно…

Марат с окаменевшим лицом снова толкнул Пересветова. Тот отлетел теперь уже к балконной двери, едва успел уцепиться за раму – иначе неминуемо бы растянулся на балконном полу и ударился бы головой о каменные перила.

– Псих… – с отвращением произнес он и попытался закрыть дверь со стороны улицы.

Марат рванул дверь на себя и тоже выскочил на балкон. Вдали шумел проспект, сплошным потоком шли машины – начинался утренний час пик. Пахло черемухой – она цвела внизу, возле парковки. Где-то рядом глухо курлыкали голуби.

От холодного и сладковатого майского воздуха у Марата заломило в висках. На какое-то мгновение ему показалось, что все это происходит не с ним, что он просто видит сон…

Пересветов стоял в углу, прижавшись к перилам, и кусал губы. Испуганным он не выглядел, скорее – удивленным и злым. Тусклый серый фасад старого дома нависал над ними, давил своими размерами – чем-то он опять напомнил Марату картинку из материных книг, чужих и непонятных, в которых рассказывалось про собор Парижской Богоматери. Только горгулий здесь не хватало…

– Я люблю ее, – задыхаясь, надменно произнес Марат.

– Что?.. А ты знаешь, через что мне пришлось пройти, чтобы быть с ней?.. И вообще, это глупо – решать такие вопросы с помощью кулаков! – произнес Пересветов.

– А если это единственный выход?..

– Чего ты хочешь, ну чего ты хочешь?! – пробормотал Пересветов с раздражением. – Пропусти меня…

Он двинулся к балконной двери, и в этот момент Марат понял, что не может просто так отпустить своего соперника, что не сможет жить без Жанны, без надежды на то, что когда-нибудь она станет его. В ней было все – смысл, счастье, радость, покой, примирение… Примирение со всем – со своей не слишком удачной жизнью, с людьми, с миром, с собственной матерью, с самим собой.

И озарение снизошло на Марата – здесь и сейчас все должно случиться, здесь разрешится его проблема, потому что более удачного момента может и не быть. «Чего я хочу? О, я знаю, чего я хочу!..»

Он бросился к Пересветову, обхватил того поперек туловища. Соперник был выше, но Марату придавало сил отчаяние. Они возились у перил – и вдруг откуда-то снизу, прежде невидимые, вспорхнули со свистом и клекотом голуби. Скорее всего они сидели на каком-то выступе снизу, с другой стороны балконных перил, а теперь их напугала возня.

От неожиданности Пересветов вздрогнул и на миг замер – но одного этого мгновения Марату вполне хватило. В последнем усилии он толкнул соперника в грудь, подхватил за ноги, перевалил через перила…

В следующее мгновение Марат увидел, что Пересветов уже висит с той стороны перил, из-под пальцев его сыплется каменная крошка.

Пересветов молчал, на помощь не звал – Марат лишь слышал его громкое, тяжелое дыхание и всей кожей ощутил тот ужас, который чувствовал сейчас его соперник.

А потом пальцы скользнули вниз…

Марат попятился назад, спиной открыл балконную дверь. Уперся взглядом в плакат – «Курение сокращает жизнь». «Это не я… это он сам!» – мелькнула в голове мысль. И другая мысль – что за смерть Пересветова все равно придется отвечать ему, Марату. «А если он и не умер?..» – «Ну да, как же! – словно ответил ему кто-то невидимый. – Человек упал с двенадцатого этажа и не разбился в лепешку?.. Такого быть не может!»

Марат выскочил в длинный коридор, побежал…

Уперся в дверь. Не то. Побежал обратно.

Конторка охранника была по-прежнему пуста. Марат метнулся к железной двери, увидел, что просто так не выйти – чтобы попасть наружу, опять же требовалась карточка, которую необходимо было прижать к датчику.

Паника охватила его – впрочем, последним усилием он сумел подавить ее, сообразил, что надо делать. Метнулся к конторке, нажал на нужную кнопку, и дверь автоматически щелкнула.

Лифта он ждать не стал – сразу побежал по лестнице вниз, стараясь громко не топать. Было неприятное, томительное ожидание погони, того, что его сейчас начнут ловить, хватать, куда-то тащить… Ждал криков, воплей, паники – но ничего этого не было.

У окна между этажами кто-то курил. Вжав голову в плечи, Марат проскользнул мимо, но куривший даже не повернул голову в его сторону.

На восьмом этаже шумели люди, возле входа в какой-то мебельный салон, краем уха Марат уловил слово – «распродажа», оно витало над толпой и не имело к нему, Марату, никакого отношения.

На четвертом смеялась компания молодых людей.

По коридору второго шла полная женщина с огромным подносом пирожков, которые нестерпимо пахли ванилью. Марата едва не вырвало. Он взмок словно мышь и ничего не понимал.

«А может, мне все показалось, и не было никакого Пересветова, и не были мы с ним на том балконе?» – мелькнула безумная мысль.

А на первом этаже было вообще пусто. И даже нерадивый охранник с газетой отсутствовал.

Еще не веря своему счастью, Марат выскользнул на улицу. И только тогда понял, в чем дело, – метрах в двадцати от входа в подъезд, позади стоянки, где был узенький газон, заросший чахлыми кустами, собиралась толпа, бежали люди. Тревожные голоса резанули ухо. Марат понял, что произошедшее ему не приснилось.

Там, на газоне, за спинами людей, должно лежать тело его соперника, Пересветова Юрия.

Но смотреть на него у Марата не было никакого желания.

Он быстро пошел назад, в сторону метро.

«Жанна, Жанна, Жанна…» – исступленно, словно заклинание, повторял он.

Борис Борисович Нечаев, он же – Барбарисыч, приступил к своим обязанностям ровно без пяти восемь, сменив ночного сторожа, который мирно спал за конторкой.

Охранник ушел, зевая, а Нечаев принялся причесываться, глядя в крошечное зеркальце. Зеркальце отражало неестественно бледное, с синюшными губами лицо, что было непривычно – Барбарисыч всегда отличался ярким румянцем.

Вчера вечером они встречались с Зиной Рутковской. Зина умоляла начать все сначала. Принесла домашнее вино – сказала, что делала его сама. Хвасталась своей хозяйственностью, намекала, что он, Боря, с ней будет счастлив.

Нечаев вино выпил, но насчет будущего прогнозов делать не стал.

Теперь, сидя на своем рабочем месте, Нечаев вспомнил о том, что вино показалось каким-то странным, словно в него подмешали чего-то. Да и эта неестественная бледность…

Он почувствовал спазм в желудке и быстро помчался в другой конец коридора. «Отравила!» – с ужасом подумал он, покрываясь неприятной испариной. В унитазе нежно журчала вода – но в какой-то момент Нечаев потерял способность слышать и видеть, так ему стало плохо. Все заволокло зыбкой пеленой – он едва сумел удержаться на ногах.

«Готовить Зина не умеет, это точно… – тоскливо подумал он, стоя на коленях перед унитазом. – Нет, с ней жить нельзя, рано или поздно она меня отравит! Пусть не нарочно, но это тоже мало утешает. А что, если… – Нечаев внезапно похолодел, – …если она специально этой дрянью напоила?»

Мысль эта не случайно возникла у Нечаева – некоторое время назад он видел на столе у Зины журнал, открытый на той странице, где говорилось о приворотных зельях. Ради смеху прочитал два абзаца…

Он попытался вспомнить, что входило в состав зелья. Кажется, помимо трав были еще какие-то компоненты вроде мышиного помета и мелко измельченных волос…

Нечаев содрогнулся – впечатление было такое, что его желудок стремился вывернуться наизнанку. «С Зинки станется… Наверняка она в это винище приворотное зелье подмешала!» – с ненавистью подумал он. В колдовство и магию Нечаев не верил, его пугало другое – то, какими последствиями могло обернуться воздействие на организм всей этой дряни, которой воспользовалась Рутковская. Этак и помереть недолго!

Время неуклонно приближалось к девяти, но покинуть туалет Нечаев не мог – один приступ тошноты следовал за другим. Утешало только то, что с утра посетителей обычно не было, а сотрудники «Минервы-плюс» могли попасть в офис беспрепятственно – у всех были специальные карточки.

Наконец ему стало немного лучше. Нечаев умылся и нетвердым шагом отправился к своей конторке. Часы показывали без двух минут девять.

Внезапно зазвонил телефон.

– Алло…

– Нечаев, ты? – возбужденно спросил Финогеев – охранник с первого этажа, который сидел на проходной. – У вас мужик из окошка выпал!

– Что? Что ты несешь? – расслабленно пробормотал Нечаев. – Мне сейчас не до шуток…

– Я не шучу! Этот ваш, по компьютерам, главный который… Сейчас «Скорая» приедет, милиция еще…

– Юра Пересветов? – с ужасом переспросил Нечаев. – Выпал из окна? Когда?

– Да сейчас, вот совсем недавно! Что у вас там произошло?

– Да ничего не произошло… – в полуобморочном состоянии ответил Нечаев и положил трубку. Выходит, пока он отсутствовал на своем месте, явился Пересветов и почему-то выпал из окна…

Нечаев принялся рысью обегать комнаты. Так и есть, в комнате, где располагался информационный отдел, висел Юрин плащ, на экране включенного монитора плавали разноцветные рыбки…

Через несколько минут в контору ввалились возбужденные сотрудники. Они шумно обсуждали произошедшее, секретарша Полина рыдала…

– Что творится, что творится! – стонал кто-то. – Бедный Юрочка…

– Нет, но как такое могло случиться?.. – с изумлением и страхом обращался ко всем Гурьев Николай Ионович. – Я не понимаю… Он что, решил руки на себя наложить?.. Боря, в каком он был состоянии?

– В нормальном… – растерянно брякнул Боря. «Боже, зачем я вру? – в панике подумал он. – А вдруг в милиции решат, что это я выкинул его из окна?» – То есть я не обратил внимания, – тут же поправил он себя. – Прошел мимо, «здрасте» – «здрасте»… Вот и все!

– Один он был? – спросил кто-то.

– Конечно, один… – пробормотал Нечаев, прижимая руки к животу.

Еще через некоторое время прибыл следователь. Обошел контору, переговорил со всеми, в том числе и с Нечаевым, который умирал от страха и слабости.

– На вас лица нет… – мельком заметил следователь. – Ну да оно и понятно… Когда пришел ваш сотрудник?

– Я не помню. Не обратил внимания… В промежутке между восемью и девятью, – с трудом выговорил Нечаев.

– Ну а что делал Пересветов, когда пришел?

– Да откуда ж я знаю… – пробормотал Нечаев со слезами в голосе. – Мне отсюда не видать было, коридор у нас тут зигзагом.

– Угу… – хмыкнул следователь. Некоторое время пристально и с недоумением разглядывал мозаичное панно «Битва при Грюнвальде». Нечаев трясся от страха и клял себя последними словами за то, что соврал. Но отступать теперь было поздно.

Скоро следователь вынес свой вердикт – Пересветов пришел в начале девятого (это подтвердил и Финогеев снизу), один – рядом с ним никого не было, прошел мимо Нечаева в свой кабинет, там разделся и включил компьютер. Далее отправился в курительную комнату, выкурил до половины сигарету (она была там единственной, накануне вечером Людмила Климовна все вычистила), аккуратно затушил ее в пепельнице, а затем прыгнул с балкона. Следов борьбы нигде обнаружить не удалось, лишь царапины на перилах – Пересветов, падая, цеплялся за них. Ни криков, ни шума никто не слышал…

– Это самоубийство, – твердо произнесла Нина – она пришла позже всех, но держалась уверенно, несмотря на то, что покойный был когда-то ее женихом. Она обращалась ко всем. – Вы что, не понимаете?

– А иначе и быть не может… – вздохнул Гурьев, преданно глядя на нее.

– Причина? – благожелательно спросил следователь – версия о самоубийстве была ему очень по душе.

Тут уж вся контора в один голос принялась растолковывать ему ситуацию: с брошенной беременной невестой, роковой женщиной по имени Жанна Ложкина и муками совести, которыми не мог не страдать покойный, поскольку уж совсем подлецом он не был… Муки совести – вот что, судя по всему, заставило Пересветова расстаться с жизнью.

Следующие несколько дней работа в конторе шла из рук вон плохо – всех трясло словно в лихорадке, все были под впечатлением от гибели Юры Пересветова.

Платон Петрович Крылов долго кричал на Полину, что она ему не доложила о настроениях, царящих в конторе.

– Можно же было заметить, что Пересветов не в себе, а?!.

– Платон Петрович, он всегда не в себе, у него такое было лицо… – хныкала Полина. – Откуда я знала!

– Господи, господи, и где я теперь хорошего системного администратора найду?.. – убивался Крылов. – Ну Юра, ну дурак! Запутался в женщинах… У всех проблемы, а у кого их нет?! Я же с балкона не прыгаю, например…

В бухгалтерии стояла тишина – Нина, спокойная и бледная, молча шелестела накладными. От нее не отходил Гурьев.

В курилке то и дело толкался народ – это место, последний приют Пересветова, место, где разыгралась трагедия, буквально притягивало к себе народ.

– Я вот чего не понимаю… – сосредоточенно хмуря лоб, говорила Карина. – Это что ж получается – Юрка пришел на работу, выкурил сигарету и сиганул с балкона, так, что ли?..

– А что тут непонятного? – пожал плечами Потапенко.

– Нет, Артур, ты сам подумай – зачем он на работу тогда шел? Он что, дома не мог этого сделать?

– Вот именно, не мог! – вступила в разговор Полина с красными заплаканными глазами. – По-моему, дома это сделать невозможно, надо именно куда-то уйти… Я иной раз тоже вот так – приду на работу в понедельник, выкурю сигарету – и прямо жить не хочется! Я лично очень хорошо понимаю Юрку.

– Курить – нельзя! – в полуоткрытую дверь раздраженно крикнула Зина Рутковская. – От этого табака – сплошной вред. Я вот, думаете, зря этот плакат повесила?.. Это было предупреждение, но меня ж никто всерьез не воспринимает!

Прокричав это, она скрылась.

Некоторое время в курилке все молчали.

– Юрка бросил Нину ради Ложкиной, а Ложкина, по-моему, и не думала с ним сходиться… – тихо произнесла Полина. – Можно сказать, Юрка и Нину потерял, и ребенка, а Ложкина…

– Да кто их там разберет! – сердито воскликнула Карина. – Вы что, нашу Жанну не знаете? Очень ей был нужен этот Юрка!

– Ей, по-моему, никто не нужен, – мстительно произнесла Полина. – Она знаете что любит? Людей лбами сталкивать, вот что! Ей от этого особое наслаждение. Она у меня на дне рождения такое устроила, вы не поверите…

– Тут место особое! – поднял палец Потапенко. – Какая-нибудь геопатогенная зона. Это ведь сталинский дом – говорят, его строили репрессированные, на месте старого кладбища, без учета розы ветров… Поэтому тут вечно страсти кипят. Возьмите, например, Рутковскую с Барбарисычем, – понизил он голос. – Где гарантия, что они друг друга не поубивают?..

– Артур, перестань! – с нервным смешком воскликнула Карина, стряхивая пепел себе на туфли.

– Да-да, страсти так и кипят! – Потапенко подошел к балконной двери, потрогал ручку. – Шекспировские страсти… Впору самому балладу сочинить – о безумной любви сисадмина к одной прекрасной менеджерше… Вы не в курсе, как будет звучать слово «менеджер» в женском роде?

– Артур, не смешно!

В курилку заглянул разъяренный Крылов.

– Полина, ты опять тут?.. Сколько можно!

– Платон Петрович, я всего на пять минут отошла…

– Ну да, так я и поверил! – завопил тот. – Работнички, к чертовой бабушке… Всех поувольняю!

– Платон Петрович… – захныкала Полина.

– В общем, найди мне срочно Сидорова с Айхенбаумом… Третий час, а они все никак с обеда не могут вернуться! Передай им, что завтра они на работу не пойдут, будут гроб тащить. Я их на похороны Пересветова отряжаю. Да, Потапенко, ты тоже идешь… Вот так.

Крылов исчез, а в комнате повисла напряженная тишина.

– М-да… – наконец пробормотал Потапенко. – Невеселая миссия… Никогда не угадаешь тот день и час, когда господь решит призвать нас к себе.

– Пересветова никто не призывал, – мрачно возразила Карина. – Он сам решил уйти.

– Он не виноват, это его Ложкина довела, – с ненавистью произнесла Полина. – Вы не представляете, она меня чуть с мужем не поссорила!..

– …пепел к пеплу, прах к праху! – пробормотал Яков Сидоров. После похорон и коротких поминок они отправились в кафе, вдвоем – от сегодняшнего дня в душе у них остался такой тяжелый осадок, что необходимо было хоть как-то взбодриться. – Папашу Юркиного жалко. Хотя он ничего держался…

– Всех жалко, – сухо произнес Руслан Айхенбаум. Официант принес им водку в графине и миску маринованных грибов.

– Ты звонил Жанне? Может быть, заедем сейчас к ней?

– Звонил… – угрюмо произнес Айхенбаум, поддев на вилку гриб. – Она сказала, что не хочет никого видеть.

– Вот и мне тоже самое сказала… Плакала?

– А я откуда знаю! Хотя голос у нее дрожал… Слава богу, что она на похороны эти не пошла – ее бы растерзали там, точно. Ты в курсе, что Веленская заявила Платоше, что если он не уволит Жанну, то она сама тогда уволится?

– То же самое заявление и от всей бухгалтерии, и от Зинки Рутковской, Карины-Полины, еще от кого-то… – меланхолично произнес Сидоров после того, как опрокинул в себя стопку. – Я так думаю, Платоша ее будет просто вынужден уволить.

– А я слышал, что он ее в филиал собирается отправить.

– В Питер?.. – вздрогнул Сидоров.

– Ну да…

Они оба замолчали, глядя в окно, – вечернее заходящее солнце отражалось нестерпимым оранжевым блеском от окон в соседнем, через дорогу, доме.

– Она не поедет.

– Нет, поедет. Мне кажется, ей самой не хочется оставаться здесь.

– А как же мы?

– А мы-то тут при чем? – с раздражением воскликнул Айхенбаум. Они выпили еще по стопке, стремительно доели грибы.

– Как будто ты не понимаешь…

– Господи, Яшка, ты что, думаешь, мы нужны Жанне?

– Ну, не столько мы ей, сколько она нам…

– Вот именно! Тоже хочешь из окошка сигануть? Смотри, рано или поздно закончишь, как Пересветов, если не выкинешь Жанну из головы!

– Со мной такого не случится, – мрачно произнес Сидоров.

– Ну, не зарекайся… – нервно засмеялся Айхенбаум.

– Злой ты какой сегодня! – неодобрительно произнес Яков Сидоров.

– Я не злой, я… – Айхенбаум ладонями потер лицо. – Слушай, Яша, мне не по себе. Совсем как-то не так… Все время о Юрке думаю. Боюсь даже в курилку теперь на работе ходить. А вчера надо было к ребятам в информационный отдел заглянуть – так, веришь ли, полчаса по коридору метался, прежде чем дверь осмелился туда открыть…

– Чего же ты боишься?

– Мне кажется, я его там увижу… – шепотом ответил Руслан.

– Кого? Юрку?!

– Ну да!.. А сегодня на кладбище меня просто трясло… Особенно когда гроб несли. Надо было сразу сказать Крылову, чтобы меня для таких дел не брали! Знаешь, до сих пор плечо… нет, не болит, а как будто мне Юрка на него руку положил…

– Старик, у тебя крыша едет, – констатировал Сидоров.

– Ты веришь в то, что призраки существуют? Ведь Пересветов – самоубийца…

– И его неупокоенная душа будет теперь бродить по нашей конторе, по всем этажам – это ты хочешь сказать?..

Руслан Айхенбаум уныло вздохнул. Потом сказал:

– Я ничего не боюсь. Вот веришь ли?.. Помню, как на третьем курсе дрался с четырьмя отморозками, причем у одного из них нож был… Угораздило меня тогда в Люберцах на дискотеку пойти, в какой-то ДК, Дом культуры то есть… И даже тогда я не боялся! Чуть кишки мне не выпустили… Не боялся, когда на даче к нам грабитель с двустволкой лез. Родители спали, а я этого типа скрутил голыми руками, хотя он в меня целился… Правда, потом оказалось, что ружье у него незаряженное. Я ничего не боюсь, Яша, но как только речь заходит о всех этих потусторонних вещах…

– Так ты боишься призраков! – тихо засмеялся Сидоров.

– Я Жанне об этом когда-то рассказывал, и она, между прочим, меня прекрасно поняла – не то что некоторые! А если ты такой храбрый, то нечего выпендриваться…

– Русик, перестань! – покачал головой Сидоров. – Если честно, я тоже боюсь – но не мистики всей этой, а именно грубой силы. Словом, у меня все наоборот… Если бы на меня хулиганы поперли, я непременно бы сбежал. Я никогда ни с кем не дрался, и для меня невыносима сама мысль о физической, знаешь ли, агрессии… Я до ужаса боюсь боли, крови и всего такого!

Они замолчали, глядя на стол перед собой.

– Сидоров…

– Что?

– Будет жалко, если Жанна уедет.

– Я так думаю, что если и уедет, то ненадолго.

– Все равно. С ней почему-то… не скучно, что ли?.. Несмотря даже на то, что нам с тобой ничего не светит. Ей, по-моему, вообще никто не нужен.

– Нет, нужен, – тихо произнес Сидоров. – Если у нас с ней ничего нет, то это еще ничего не значит… Я тебе больше хочу сказать – она не хочет нас ссорить. И это правильно. Если б у тебя с ней что-то было, я бы…

– И если б у тебя! – сурово заключил Айхенбаум.

Они опять замолчали.

– Был один момент, один очень странный момент… – тихо произнес Сидоров. – Когда мне показалось, что…

– Когда? – ревниво спросил Айхенбаум.

– Когда мы пришли к ней после несостоявшейся свадьбы Пересветова. Помнишь?.. Пили все подряд, а потом стали плясать. И все было как-то на грани… Тогда мне показалось, что у нас могла бы получиться любовь втроем.

– Что?! – шепотом закричал Айхенбаум. – Чтобы я, ты и она?..

– Ну не в том смысле, что мы с тобой, а что она и с тобой, и со мной, – нахмурившись, произнес Сидоров.

– Тьфу на тебя! – разгневанно произнес Руслан. – Любоваться на твою волосатую грудь и прочие прелести… Да лучше застрелиться!

– Экий ты консерватор, – вздохнул Сидоров. – Ладно, не будем об этом.

– Нет, у меня были, конечно, особые ситуации… Когда две девушки и я. Один раз были даже три девушки… – Лицо Айхенбаума неожиданно смягчилось.

– Три? Не верю.

– Было, было!

– А я тебе говорю… Я тебе сейчас расскажу, как это получилось, и ты поймешь…

Они вошли в азарт и заказали еще водки, на этот раз с более основательной закуской.

Позже, вспоминая эти события, Жанна не раз ловила себя на мысли – она ведь так до конца и не поверила в то, что обретет наконец свое счастье. Нет, надеялась, конечно, что получит хоть немного покоя, когда Юра придет к ней – ее Юра, о котором она столько мечтала! – но глупых иллюзий о великой радости и неземном блаженстве не питала.

Какое там счастье на чужом горе…

Даже более того – в последние дни Жанна не раз думала о том, что напрасно рассказала о своих чувствах Юре. Не знал бы он об этом, не подвергался бы соблазну – и мучилась бы только она…

Но случилось то, что случилось.

Юра бросил невесту, невеста избавилась от ребенка, мать невесты едва не сошла с ума от этого, отец жениха тоже как будто расстроился… Впрочем, что там творилось в душе у отца жениха, да и самого Юры – темный лес.

Лишь в самый последний момент она стала догадываться, что ничего не знает о Юре, что, возможно (а такое тоже часто бывает!), она придумала его. Настоящий Юра Пересветов мог отличаться от того образа, что засел у нее в голове.

Нет, настоящий Юра был не хуже и не лучше, просто – другим. И, возможно, в нем не было той глубины, тех сложных переживаний, которых она ждала от него…

Но отступать было поздно. Она позвала его, и он обещал прийти.

И можно уже было начинать придумывать их дальнейшую жизнь, но у Жанны это почему-то не получалось. Как будто у них с Юрой не было будущего!

Утро понедельника она встретила с тревогой, но связала ее с событиями, произошедшими накануне, – скандал в семействе Полины, ссора с Кариной…

Жанна ждала Юру. Время тянулось невыносимо медленно.

Утро – он, наверное, проснулся… Теперь он, наверное, уже на работе, как всегда – раньше всех. Обеденный перерыв – с часу до двух… Интересно, куда он ходит теперь обедать? Неужели в ту же кафешку, которую прежде посещал с Ниной?.. Вряд ли. О чем он думает? Ждет ли этого вечера? Конечно, ждет. Боится ли, как и она?.. После обеда он скорее всего у Крылова – уже давно собирался установить президенту «Минервы-плюс» какие-то программы…

Жанна пыталась представить каждый его шаг, но что-то у нее не складывалось.

А потом ей позвонили. Звонил Яша Сидоров.

– Жанна… Жанна, ты только не пугайся!

– Что?.. – спросила она. – Ну, говори скорее – что?

– С Юрой беда. Жанна, я сейчас не могу приехать, и Русик тоже, но ты держись – вечером, наверное, удастся встретиться…

– Яша! Ты издеваешься? – закричала она. – Что у вас там случилось?.. Юра жив?

Эти слова вырвались у нее против воли. За минуту до этого она воображала, как Юра сидит в кабинете у Крылова и щелкает пальцами по клавиатуре…

– Юра погиб. Нелепо…

Сидоров говорил и говорил – торопливо, с успокаивающими, уговаривающими интонациями, но голос его скользил мимо сознания Жанны. «Я так и знала… Нас прокляли. Должно было случиться что-то ужасное. Это расплата. Я так и знала! Я сидела тут и придумывала его поступки, его действия – а он был мертв».

– Когда? – тихо спросила Жанна.

– В смысле?.. – сбился Сидоров. – А, когда это случилось?.. Утром. Рано утром. Еще не было девяти. Не понимаю, зачем он наложил на себя руки?.. Жанна, у вас же с ним все было в порядке, да?..

– Да! – эхом отозвалась она.

– Наверное, это была случайность… Не представляю как, но он случайно упал с балкона – ну, с нашего балкона, что в курилке… – бормотал Сидоров. – Все говорят – это самоубийство, и следователь тоже склоняется к этой версии…

Жанна вздрогнула.

– …но, если это самоубийство – тогда он псих, этот твой Пересветов! Ой, прости… ну, не совсем псих… только тогда зачем нормальному человеку прыгать с двенадцатого этажа?.. Нина Леонтьева утверждает, что его совесть замучила, но я не думаю, что от этого… – Сидоров сник. – Это ж как человек должен запутаться! – выпалил он.

«Вот именно – он запутался. И я тоже!»

– Почему мне раньше не позвонили? – с тоской произнесла Жанна.

– Жанна, милая, мы с Русиком как только вырвемся…

– Яша, не надо, – сказала она. – Яша, я в порядке. Не надо приезжать.

Она положила трубку.

Утром! Рано утром!

Сколько часов он уже мертв, а она продолжает придумывать его жизнь…

Жанна заметалась по квартире. Выпила воды из-под крана. Зачем-то протерла стол на кухне. Включила телевизор и в следующую секунду – выключила.

Ничего уже не имело смысла. Он умер.

Запутался!

Слез не было, лишь тоска – такая, словно соляной кислотой обварило все внутри. Он тоже запутался…

«А я знала, что все так кончится. Знала, но до последнего не хотела верить…»

Ей было холодно. Отопление давно отключили, хотя май оказался не жарким, в первых числах даже удивил коротким снегопадом… Очень холодно.

Стуча зубами, Жанна забралась под одеяло.

«Умереть… Господи, умереть бы сейчас! Но я трусиха, я не смогу, как Юра…» У нее была еще мысль – позвонить матери. Единственному родному человеку…

Жанна придвинула к себе телефон, набрала ее номер.

– Алло? – лениво отозвался Сэм Распутин.

Жанна нажала на «отбой».

«Может быть, это шутка? Яшка просто пошутил?.. Нет, нет, так жестоко никто не шутит…»

В дверь позвонили. Страха не было – Жанна выскользнула из-под одеяла, босиком подбежала к входной двери, распахнула ее – словно это мог быть Юра…

На пороге стоял Марат.

– Марат… – прошептала она. У него был мрачный, тревожный, тоскливый взгляд. Наверное, он почувствовал ее боль. – Марат!

Она бросилась ему на шею. Марат был ей как брат. Еще более родной, чем мать. Самый лучший ее друг…

Марат помог ей дойти до комнаты, вместе они сели на диван.

– Марат, он умер, – с трудом произнесла она. – Марат, это я во всем виновата!

– Значит, так надо, Жанна! – быстро ответил он. – Жанна, это судьба.

– Судьба?.. Нет, Марат, так не должно было быть!

– Тс-с… Тихо, тихо.

Он баюкал ее. Качал, словно маленькую девочку.

– Марат…

От него пахло гуталином, грубой кожей (от сапог и солдатского ремня, наверное), хозяйственным мылом. Гарью, железом. Но это ничуть не мешало Жанне, наоборот, если бы с ней сейчас были лощеные красавцы Сидоров энд Айхенбаум, то вряд ли бы она стала виснуть у них на шее.

– Марат, Юра умер! Я не понимаю… – лихорадочно зашептала она. – Я ждала его сегодня, а он взял и… и умер! Разбился насмерть! Вдребезги… – повторила она. – Словно посуда – блюдце или тарелка… Разве так можно? Ведь он должен был сначала поговорить со мной! Я бы отговорила его, обязательно отговорила бы!

– Тихо, тихо…

– Он запутался, Марат! – с жаром продолжила Жанна. – И я тоже запуталась. Ты понимаешь?

Марат поцеловал ее в шею. Расстегнул верхнюю пуговицу на домашнем платье и поцеловал в ключицу. Руки скользили по гладкому шелку… Он словно слепой изучал ее.

– Марат, не надо… – с ужасом произнесла Жанна. – Я все понимаю, но… Марат!

На самом деле она мало что понимала. Меньше всего она ожидала от Марата таких действий. Он был ее другом – ни разу за все эти месяцы, что они жили рядом, он не позволил себе ничего подобного. Любая женщина: красавица, не красавица, старая, молодая – с первых минут, на уровне интуиции, инстинктивно понимает, нравится она или нет мужчине. Может между ними что-то быть или нет?.. Так вот – с Маратом ничего подобного не было. Жанна никогда не ощущала идущих от него импульсов. Он был – никакой. Ее сосед. Друг. Брат. Просто человек. Белый страничный лист…

Она ошибалась?..

Конечно, трудно ожидать смиренного целомудрия от мужчины, который держит на коленях хорошенькую женщину, пусть и убитую горем. Но Жанна не ожидала, что все это вырвется из Марата именно сейчас!

Первые секунды она даже сопротивляться не могла – от изумления, от растерянности. Он просто брал ее – и все. Он брал ее как вещь, давно принадлежавшую ему. Словно он был хозяином!

– Марат! – произнесла Жанна с холодной яростью. – Пусти!

– Зачем? – пробормотал он, держа ее точно в капкане. – Ты сама сказала – он умер. Что нам может теперь помешать?

Горячие губы на ее шее…

Это было совсем уж дико. Дико и непонятно.

– Пусти, я сказала! – Жанна оттолкнула его. Вскочила, отбежала в другой конец комнаты, быстро застегнула все пуговицы. – Марат, ты меня не понял. Я не сержусь, но… пожалуйста, уходи.

– Жанна…

– Уходи! – закричала она.

– Это судьба, Жанна, – спокойно произнес он. – Ты – моя.

– Почему ты раньше молчал? – едва не плача, произнесла она. – Господи, ты такой странный…

– Разве обязательно об этом говорить?

– Нет, но… – У нее дрожали руки. – Я не могу, Марат. Ты должен понять. Юра умер! А ты… Нет, это все равно что плясать на костях! – вырвалось у нее.

– Знаешь, когда я понял, что ты – моя?

– Когда? – невольно спросила она.

– Много-много лет назад, на берегу моря. Это судьба, Жанна, – сурово произнес он. – Думаешь, мы случайно оказались соседями?..

– Пусть так… Но давай поговорим об этом потом! Да-да, мы обязательно все это обсудим… только не сейчас!

– Сейчас или потом – все равно. Ты моя. Я тебя никому не отдам. И слава богу, что твой Юра умер, – тихо произнес он и пошел к выходу. Тяжелые сапоги гулко застучали о паркет.

Он ушел, а Жанна все не могла прийти в себя от ужаса и изумления. Оказывается, и Марат был совсем не таким, каким она его себе представляла.

Она ошибалась – во всем и всегда. Брела в темноте, не видя тех, кто идет с ней рядом.

И было еще что-то странное, что сейчас мешало ей, вызывало беспокойство. «Он как будто не удивился, когда я сказала, что Юра погиб… Нет, даже не так: я ему сказала: «Марат, он умер!» А он мне ответил: «Это судьба». Он не спросил, кто умер, отчего… Впрочем, кто бы ни умер, всегда можно ответить, что это – судьба. Марат… Марат, ты все испортил! – Отчаяние вновь нахлынуло на нее. – Зачем? Ах, как нехорошо, как неприятно…»

На Ленинградском вокзале была сутолока – только что прибыл какой-то экспресс, приехавшие мешались с отъезжающими.

Жанна вышла на перрон, к «Красной стреле». Несмотря на поздний вечер, было тепло, и край неба на западе розовел, напоминая о недавнем закате.

«Вот и все… Убегаю. Если бы могла, убежала бы еще дальше!» Она вздохнула и покатила за собой тяжелую сумку на колесиках.

У одного из вагонов стоял Артур Потапенко, сосредоточенно вглядываясь в толпу. Потом достал из кармана сотовый и задумался, глядя на вспыхнувший подсветкой экран.

– Артур, я здесь! – закричала Жанна.

– Слава богу… – Тот подтянулся и убрал сотовый в карман. – Я уж думал, что ты опоздала.

– Артур, до отбытия еще двадцать минут! – усмехнулась Жанна. – Да?

Она протянула проводнице свой билет.

– Десять, – ответила сосредоточенная проводница, жгучая блондинка зрелого возраста. – Прошу…

Они ехали в спальном вагоне вдвоем. Крылов не захотел (или побоялся?) отправлять Жанну в Питер одну, задействовал Потапенко. Вряд ли еще кто-то согласился бы ехать в Питер с Жанной… Ну, кроме, разумеется, Сидорова с Айхенбаумом, но отправлять их втроем – нет производственной необходимости и слишком разорительно для конторы, а разлучать друзей и вызывать ревность у одного из них – тоже ни к чему. И Платон Петрович Крылов принял соломоново решение – выбрал Артура Потапенко.

И это даже лучше, потому что Жанна терпеть не могла Потапенко…

Крылов не учел только одного – абсолютной уверенности Артура в своей собственной неотразимости.

В купе Артур помог Жанне разобраться с багажом, потом сел напротив и с озабоченным видом уткнулся в карманный компьютер.

– В прошлом месяце мы дали бухгалтерии неточные цифры, сейчас уже нельзя ошибиться, – важно заявил он. – Я тут кое-что проверил и выяснил, что данные за апрель надо поменять…

– Артур, ты что, собираешься послать сообщение Веленской по электронной почте? – искренне удивилась Жанна, увидев манипуляции Потапенко с компьютером. – Брось… Пошлешь завтра, из офиса.

– Завтра может быть поздно, – с суровым видом заметил Артур.

Жанна откровенно усмехнулась.

– Пижонство это, – сказала она. – Веленская сейчас дома – это раз, а уточненные данные за апрель ей Крылов уже дал – это два…

– Откуда ты знаешь? – ревниво спросил Потапенко.

– Я с ним сегодня по телефону говорила.

Артур Потапенко насупился.

Жанна Ложкина была самой красивой женщиной в их конторе. Жанна Ложкина была красивее всех тех, кого Артур Потапенко видел лично. Хотя нет, была одна девица, лет десять назад… Вот та могла соперничать с Жанной. Но девица от Артура сбежала… А теперь – неизвестно, что с ней сталось, после десяти-то лет: слабый пол увядает стремительно, иногда хватает года-двух, чтобы от прежней прелести не осталось и намека. Всякие там беременности-роды, гормоны и стрессы… Словом, на данный момент никого ярче Жанны Артур не знал.

Когда Крылов заявил, что собирается послать его в Питер вместе с Жанной, Артур моментально подтянулся, посерьезнел – миссия была не из легких, но тем интересней… Он сразу понял: сделать Жанну своей – дело чести. Утереть носы жалким плейбоям Сидорову и Айхенбауму! Вон Юрка Пересветов из-за нее невесту беременную бросил и с двенадцатого этажа сиганул…

Артур чувствовал себя разведчиком в тылу врага. Спецагентом, вроде Джеймса Бонда. Тут уж одно из двух – или убьют, или орден дадут.

Он подготовился к операции основательно. Слава богу, что незадолго до этого сделал блефаропластику, то есть убрал мешки под глазами. Для мужчин такая операция не является стыдной, вон ее и политики делают, главы государств… Отбелил зубы и сходил в парикмахерскую. Хотел даже сделать пересадку волос – ранние залысины, но передумал, ощущая тонкую грань между тем, что можно, а что – уже лишнее… Высокий открытый лоб – признак ума. Усиленно занимался на тренажерах, ходил в солярий, чтобы кожа потеряла ту синюшную бледность, которая появляется у всех, кто пережил московскую зиму.

Далее по мелочам – сменил сотовый. На последнюю, самую продвинутую имиджевую модель – «для настоящих мужчин, не боящихся трудностей», в котором даже была забавная «фишка» – скрытая функция секретного набора номера. На каждый палец можно было «повесить» по абоненту, имя которого отсутствует в списке контактов. Прикладываешь указательный – звонишь Кате, прикладываешь мизинец – Люде. Причем записи о сделанных звонках нигде не сохранялись… Забавная вещица, скорее для женатых мужчин, но Артур обожал этот флер таинственности – спецагент он или кто! Сменил модель карманного компьютера – получил аж 624 мегагерц, с полным комплектом беспроводной связи. Приобрел новые наручные часы – умопомрачительный футуристический дизайн, титановый корпус, водонепроницаемые, с возможностью погружаться на любую глубину… Голова давления не выдержит, треснет, а корпус – выдержит!

Артур не упустил из вида даже мелочи. Особые упаковки для дисков, особые маркеры, паркеровское золотое перо – все то, что могло пригодиться по работе, он продумал досконально.

Предметы гигиены – супербритва, супердезодорант… Еще кое-что, без чего общаться с женщиной считается неприличным, – тоже самого лучшего качества. Артур Потапенко предусмотрел все, даже антипохмельные таблетки последнего поколения с собой захватил. Двадцать долларов за упаковку – это вам не шуточки!

В кейсе лежал настоящий дагестанский коньяк – последний, самый действенный аргумент (всем в конторе было известно, что Ложкина склонна к употреблению)…

И вот теперь Жанна Ложкина расположилась на диванчике напротив, в томной позе, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. Вагон слегка потряхивало на стыках, а за окном темнота, и огни, огни…

Артур Потапенко ночным пейзажем не интересовался, отложив свой мощный карманный компьютер, он смотрел только на Жанну.

Она была очень хороша.

Одета по-дорожному, в отличие от него. В мягких бежевых брючках, желтой футболке – кстати сказать, довольно сильно декольтированной… В белых носочках. О, эта смесь невинности и порока!

Золотые кудри. Изгиб губ. Печальный, зовущий взгляд. Глаза у нее были светло-карие, приятного коньячного оттенка… Потапенко спохватился и заерзал.

– В этих поездах совсем не могу спать, – сказал он. Достал бутылку дагестанского коньяка и эффектно поставил в центр откидного стола. – Как тебе такой способ проведения досуга?

Жанна отвернулась от окна и кинула взгляд на бутылку.

– Хорошая вещь… – пробормотала она.

«Клюет!» – с восторгом подумал Артур. Впрочем, тут же выяснилось, что рюмки он забыл захватить. Но эта проблема была решаема – рысью сбегал к проводнице, суровой даме с обесцвеченной шевелюрой, и вернулся с посудой.

– В соседнем купе видел… – он назвал фамилию известного молодого пародиста, любимца женщин. – Можешь себе представить?..

– Могу, – равнодушно сказала Жанна. – Это «Красная стрела»…

– Ты как будто чем-то недовольна? – осторожно поинтересовался он.

– Нет, Артур, все в порядке…

Артур расстегнул пиджак, налил коньяк в рюмки.

– Понюхай… мм-м! Какой букет…

– За что пьем?

– За нас.

– Артур!

– Ну ладно, ладно – за успешное выполнение миссии! – с намеком, понятным только ему самому, произнес он. Жанна благосклонно кивнула.

– У меня есть замечательная сырокопченая колбаса, – снова намекнул он.

– Не хочу.

Ну, не хочет – оно и лучше. Без закуски она быстро сдастся, станет добрее. А у него, Артура, есть антипохмельные таблетки – с их помощью он будет контролировать ситуацию.

– Осинин будет нас встречать, ты не в курсе?..

– Не знаю… – пожала Жанна плечами. – Я думаю, сами доедем. Или дойдем. По-моему, это где-то недалеко, на Невском.

– В гостиницу заходить будем?

– Откуда я знаю? – рассердилась она. – Завтра будет завтра…

«Не в духе… Ну ничего, мы еще по рюмочке!»

У Ложкиной скверный характер – это тоже было всем известно.

– За здоровье…

– Согласна, – она чокнулась с ним, усмехнулась. Господи, до чего красива… Приятное тепло разливалось по телу. С каждым глотком Артур чувствовал себя все уверенней.

– Едем в Северную Венецию… Город на Неве! – произнес он торжественно, подняв палец.

– Ух ты, а это что? – Она ухватила его за руку, принялась разглядывать часы на запястье. – Какие… Потапенко, ты пижон!

– Да ну, брось… обычные часы, – снисходительно пожал он плечами. – Между прочим, выдерживают давление до тысячи атмосфер.

– Что, серьезно? – Жанна держала Артура за руку, ее волосы касались его щеки. От нее нежно, очень нежно пахло какими-то необыкновенными духами – у Потапенко даже сердце защемило. – С ними можно так глубоко нырять?

– Ну, Марианская впадина все равно останется недоступной…

– Артур, а зачем они тебе? – бесхитростно спросила Жанна. – Питер хоть и Северная Венеция, но нырять так глубоко там все равно не придется!

– Ты странная… – ласково произнес Потапенко и коснулся губами ее затылка.

– Нет, это ты странный! – лениво отстранилась Жанна. Но не сразу – и эту медлительность Артур воспринял как добрый знак.

Он снова налил коньяка в рюмки.

О чем говорить с Ложкиной в данной ситуации, он не знал. Обсуждать завтрашний день она не хотела, о работе ему самому говорить было лень… Потом вспомнил статью из мужского журнала, недавно прочитанную, – неплохо обсудить кинофильм или книгу, эта старая добрая схема до сих пор не устарела.

– Недавно был на премьере… – задумчиво произнес Артур. – Смотрел этот новый фильм Кустурицы…

– Не люблю Кустурицу, – заявила Жанна. – Цыгане все время бегают, кричат, руками машут…

– Там совсем не про цыган, – мягко заметил он. «Авторское кино для нее слишком сложно. Надо бы чего попроще… Женщина ведь!»

– А этот сериал, что сейчас на первом канале идет, о пятидесятых – смотрела?

– Нет.

– Не любишь сериалы? – удивился он.

– Да дело не в этом… – засмеялась Жанна. – Тоже все как-то неестественно. Тычут в глаза всякими историческими реалиями, которым почему-то с трудом веришь! Героиня с перманентом строчит на швейной машинке «Зингер», герой в рубашке «поло» и нарочито широких брюках произносит пламенную речь о своем желании отправиться на целину… Непременно Сталин с трубочкой, непременно зловещий Берия – блестит очками и таращится на хорошеньких и невинных девиц, непременно призрак ГУЛАГа, который грозит разлучить влюбленных… Отмытые студенты театральных вузов, которые пляшут под патефон в тихом дворике, старательно изображая атмосферу тех лет… А как надоели одни и те же актеры!

– Вот ты, оказывается, какая, Жанна Ложкина… – снисходительно протянул Артур.

– Какая?

– Тонкая, сложная натура!

– Перестань, Артур, – устало отмахнулась она. – Ты-то почему все время играешь?

– Разве я играю?

– А то!

Артур Потапенко почувствовал раздражение. Жанна решительно не признавала тех правил, которые давно и всем были известны. И она совсем не пьянела… В отличие от Артура, у которого реальность уже потихоньку начала искажаться.

– Один момент… – извинился он и вышел в тамбур. Там, у окна, сосредоточенно разжевал антипохмельную таблетку.

Вернулся и снова налил коньяк в рюмки.

– Ну, за искренность!

Жанна выпила, отставила рюмку от себя.

– Все, Артур, больше не буду…

– Зря, зря… Это ж не коньяк, это амброзия! – осуждающе произнес он и налил себе еще, надеясь вдохновить своим примером Жанну. – В наше время, когда все заполонил суррогат…

Ложкина опять смотрела в окно, и тени бежали по ее лицу, странно изменчивому, неуловимо прекрасному – «и прелести твоей секрет разгадке жизни равносилен…». Кажется, именно так сказал поэт.

У Артура защипало глаза, и он подсел к ней ближе.

– Жанна… Ну почему ты такая жестокая, а? О чем ты думаешь? Чего тебе еще не хватает?.. – с упреком произнес он.

– Артур, перестань, – равнодушно ответила Жанна.

– Вот ты скажи – ты кого-нибудь любишь? – чуть не со слезами в голосе настаивал он. – Есть хоть кто-то или что-то, способное тронуть твое сердце?

– Артур…

– Нет, ты скажи! – воскликнул он.

– А тебе чего не хватает? – Она повернулась, в упор посмотрела на него своими глазищами.

– Тебя и не хватает… – пробормотал он завороженно. Поезд трясло на стыках. У Артура было чувство, будто он летит на «американских горках» то вверх, то вниз. – Жанна… Ты ведь не знаешь… А я давно хотел сказать, что я…

Он закрыл глаза и потянулся к ней губами, едва не плача от умиления – так велика была его любовь к ней. Он буквально только что осознал размеры этой любви, ее глубину… Пожалуй, если нырнуть, то будет поболее тысячи атмосфер!

Она оттолкнула его и села на диван напротив.

– Ложись спать, Артур.

– О, как ты жестока…

– Выгоню! – предупредила она.

– За что? За то, что люблю? – с обидой произнес он. – Ты ведь… как это? Ты ведь просто зажралась, Жанна! Стольких людей, можно сказать, погубила…

– Перестань. – В голосе ее были металл и лед. Ага, значит, задело! – Выгоню за недостойное поведение…

– А что ты сделала с Юркой, помнишь? – упрямо продолжал Артур Потапенко. Теперь у него была другая цель – доказать Жанне, насколько она не права. – Он из-за тебя, из-за тебя! – с двенадцатого этажа сиганул… Мозги по всему асфальту… Ты это видела, а? Его в закрытом гробу хоронили, между прочим!

В следующее мгновение что-то произошло, но что именно – Артур так и не сумел понять. Просто вдруг обнаружил себя в тамбуре лежащим на ковровой дорожке. Явственно слышался мерный и громкий шум прибоя. «А, ну да… Балтика где-то рядом!» – озарило его.

И он пополз вперед. Он хотел к морю. Он не боялся воды. Надо было только преодолеть этот бесконечно длинный туннель…

Он полз и полз, пока не уткнулся в чьи-то ноги.

– Скоро? – с мукой в голосе спросил он.

– Скоро, скоро… – ответили ноги. – Бологое уже проехали.

– Бологое, – повторил Артур.

Он чувствовал себя настолько разбитым и несчастным, что не выдержал и принялся рыдать. В голос.

– Тише, пожалуйста! – строго сказали ноги. – Пассажиров мне перебудите!

Артур хотел высморкаться. Потянулся к темно-синей ткани, что висела перед ним, но перед его носом взмахнули веником. Только тогда он попытался сосредоточиться и обнаружил, что стоит на четвереньках перед проводницей – та в данный момент подметала тамбур. Темно-синяя ткань была ее юбкой.

– Она меня выгнала, – с тоской произнес Артур.

– За что?

– За недостойное поведение…

– Понятно, – сурово произнесла проводница.

– Я ее, можно сказать, люблю, а она… – Артура сотряс новый приступ рыданий. Он попытался встать, наступил рукой на собственный галстук и снова упал.

– Ладно… – вздохнула проводница. – В моем купе пока перекантуешься.

Она забросила Артура к себе в купе и снова принялась подметать. За окнами медленно начинало светать.

– Милочка, мне бы чайку! – выглянула в коридор пожилая, очень известная актриса. – Бессонница совсем замучила.

– Сейчас, будет вам чаек, Ольга Петровна… – дисциплинированно отрапортовала проводница. – Один момент…

Она плакала. «Юра, зачем? Господи, Юра, прости меня…»

Стучали колеса на стыках, мелькали столбы за окнами.

Утром к поезду пришел Вениамин Осинин – похожий на Пушкина, вдруг ставшего блондином и надевшего очки, помог дотащить Потапенко до такси.

– Жанночка, глазки красные… Плохо спала?

– Плохо, Венечка, – мрачно ответила она. Осинина все любили – он был добр, порывист, нескладен и, ходили слухи, тайком писал стихи. У него никогда не было постоянной девушки – это тоже все знали. – А Артур, как видишь, вообще не смог дорогу перенести.

– Бедный… Отвезем его в гостиницу.

Осинин предложил и Жанне остаться в гостинице, отдохнуть, но она не согласилась.

– Нет уж, поехали в офис… Покажешь мне потом Питер? – спросила она.

– О да! – с небывалым жаром ответил Осинин. – Перво-наперво пойдем на Литераторские мостки, к могиле Достоевского! Сначала – туда!

– Пойдем, – послушно ответила Жанна. К Достоевскому так к Достоевскому… Осинин был странным и милым. Он своей любовью к писателям чем-то напоминал… кого же?..

Жанна так и не вспомнила, потому что голова была занята мыслями о Юре. Она ни о чем другом не могла думать – только о Юре и о том, почему все это произошло. Словно искала возможность хоть как-то исправить прошлое…

Осинин оказался неплохим гидом. Все свободное время они гуляли по Питеру вдвоем – Потапенко в этих прогулках не участвовал. После своего фиаско тот был мрачен, хмур, говорил только на абстрактные темы, красоты «Северной Венеции» были ему до лампочки.

Конец мая и часть июня пролетели незаметно.

А потом, когда Жанна в одно из воскресений ждала Веню Осинина, сидя на скамейке в Летнем саду, раздался телефонный звонок.

– Алло! – сказала она, даже не поглядев на номер абонента, выскочивший на экране.

– Доброе утро, Жанна, – сказал мужской голос, странно знакомый.

– Доброе, – машинально ответила она. – Кто это?

– Не узнала? Это я, Василий Ремизов.

– Какой еще Ремизов? – удивилась Жанна, но тут же вспомнила. Боже мой, это ее «первый встречный»… Ну да, не так давно он даже как будто мелькнул в ее памяти!

– Правда, забыла, – удивился тот. – А я вот решил позвонить… И еще хотел попросить прощения. Кажется, я в последний раз был не особенно вежлив.

– Да, это точно! Все как всегда, – сердито ответила Жанна. – Мы разругались в пух и прах. Разругались и разбежались в разные стороны. Я не ожидала, что ты позвонишь мне…

– Как дела?

– Ужасно, – быстро ответила Жанна. – Ты был прав – мне не стоило идти на ту свадьбу.

– Что, ты сумела расстроить ее?

– Да. То есть не в буквальном смысле… – Она замолчала на мгновение. – Не понимаю, зачем я тебе об этом рассказываю. Не понимаю, зачем вообще с тобой говорю! Но… Господи, как ты был прав!

– А что? – тихо спросил Ремизов.

– Повторяю – кончилось все ужасно. Ты даже не можешь себе представить… Он погиб.

– Тот, кого ты любила?

– Да. Только ты не спрашивай – как, почему, а то я сейчас опять плакать начну, – задыхаясь, произнесла Жанна.

– Не буду. Бедная, отважная Жанна…

– О, жалеть меня не стоит! – коротко засмеялась она. – Я себя ненавижу.

– Где ты? Хочешь, я сейчас подъеду? – вдруг спросил он.

Бывший супруг, изрядный зануда (но не подлец!), неожиданно проникается участием к своей, тоже бывшей супруге, у которой неприятности, – именно такое было у Жанны ощущение. Благородно и неуместно…

– У тебя ничего не получится. Слишком долго придется ехать, – сказала она. – Я сейчас в Летнем саду, возле Аполлона или еще какого-то бога… Надо табличку прочитать…

– Где? В каком саду? – удивленно спросил он. – Ты в Питере, что ли?

– Я в Питере!

– Действительно, далековато… – пробормотал Ремизов. – Как ты там оказалась? На экскурсию приехала?

– Нет, все гораздо банальнее – я сюда командирована своим начальством. Нечто вроде временной ссылки…

– Многим же ты сумела досадить…

– Не то слово! – опять вырвался у нее смешок. Жанна машинально встала и пошла по аллее, прижимая к уху телефон. Забыв, что именно на этом месте должна была ждать Осинина.

– Что там свистит?

– Ветер. Ветер здесь иногда такой холодный бывает… Пронзительный. Я к такому не привыкла.

– Хочешь вернуться?

– Нет, – отрезала она.

– Как тебе белые ночи? Там ведь сейчас не темнеет, да?..

Они болтали о всякой чепухе, пока Жанна не увидела в конце аллеи Веню Осинина, который искал ее.

– Ладно, Вася, – сказала она. – Мне сейчас некогда. Пока…

…Они вышли из квартиры, которую фирма снимала под филиал, пересекли двор-колодец и оказались на шумной, оживленной, залитой солнцем улице. Был теплый, настоящий летний вечер. Даже ветра не было…

– Ну что, на Исаакий, как договаривались? – улыбаясь, спросил Веня.

– Да! То есть нет… – неожиданно испугалась Жанна.

– Почему?

– Нет.

Она вдруг представила себя на высоте. Ветер ворошит волосы, внизу оранжевым блеском отсвечивают купола церквей, крошечные точки – фигурки людей…

– Страшно. Не пойду.

– Как же так, Жанна, мы давно договорились…

– Иди один, если хочешь, – спокойно сказала она.

– Один не пойду. Чего я там не видел!

– Веня…

Мимо прошла толпа туристов.

– Отойдем, а то тут шумно. – Осинин потянул ее за руку. Они перебежали дорогу, встали у перил гранитной набережной. Внизу тарахтел экскурсионный катер. – Я должен с тобой поговорить…

– О чем? – спросила Жанна, не отрывая взгляда от вспенившейся воды.

– О том, что ты для меня значишь, – произнес Осинин и взял ее за руку. Глаза за стеклами очков глядели грустно и внимательно. Ничего хорошего от такого взгляда Жанна не ждала…

– Венечка, не надо.

– Нет, надо. Я не могу больше. Я…

Она не дала ему договорить, прижала руку к его губам:

– Да, я знаю, ты ко мне неравнодушен…

– Нет, не совсем так, – отвел он ее руку. – Я тебя люблю. Я люблю тебя так, как еще ни одну…

– Веня! – опять перебила она. – Ты что, не понял? Меня нельзя любить!

– Почему? – удивился он.

– Веня, тебе сколько лет?.. – сбилась она.

– Двадцать семь, а что?

– Я тебя старше на пять… нет, даже на шесть!

– Ну и что?

– В общем, действительно ничего, но… Венечка, милый, я больше ни одного слова про любовь не могу слышать! – в отчаянии закричала она. – Мне… у меня больше нет сил!

– Почему? – огорченно спросил он. – Я тебе противен?

– Венечка, ты очень хороший. Я совершенно напрасно навязалась тебе с этими экскурсиями… Мне не надо было тебя ни о чем просить…

– И хорошо, что попросила! – замотал он головой – так, что очки едва с носа не свалились. – Лучше этих прогулок у меня ничего в жизни не было. Ты очень красивая.

– Венечка, красота – это наказание… – пробормотала она.

Осинин пожал плечами. Он выглядел обиженным и недоумевающим.

Потом произнес:

– Это все ерунда. Я слышал, у вас в Москве там что-то произошло – Пересветов на себя руки наложил, и все такое… Но красота не может быть наказанием.

– Еще как может.

– Да, скажи это вон той тетке… – По выгнутому мосту, переброшенному через канал, переваливаясь, шла очень толстая женщина, с грохотом везя за собой сумку-тележку.

– У каждого свой ад.

– Ладно, хорошо… – упрямо склонил голову Осинин. – Я тебя понял – ты несчастна, и все такое… Но раз тебе терять нечего, то будь со мной. В смысле, будь моей женой! Какая разница, где и с кем пропадать?! По крайней мере, хоть одного человека осчастливишь!

– Тебя?

– Меня!

– Глупый, глупый Венечка! – сердито произнесла Жанна. – Неужели ты думаешь, что тебе станет легче, если я буду всегда рядом с тобой?..

– Еще как станет! – воинственно произнес он. – Я, может, тоже дико несчастен из-за того, что одинок…

– Ты сам с собой разберись сначала! – рассердилась Жанна. – Ты просто с моей помощью свои проблемы хочешь решить!

– Нет, не так, – азартно возразил он. – Это все демагогия, пустые слова…

Они спорили до хрипоты, потом разошлись в разные стороны, кипя от раздражения.

Жанна побрела вдоль канала, прикасаясь пальцами к горячим и пыльным перилам, и думала: «От себя не убежишь. Здесь так же, как в Москве. Все повторяется… Ну что за наваждение!»

Она оказалась у Невы, на широкой набережной. Перед ней открылся вид на Петропавловскую крепость – торжественную и мрачную…

Жанна спустилась вниз, села на ступени возле самой воды. Волны шлепались о гранит – этот ритмичный звук успокаивал, завораживал. Она ни о чем не думала теперь, просто сидела, обхватив колени, и смотрела на воду.

Потом, совершенно некстати, зазвонил сотовый.

– Алло…

– Жанна, это опять я.

– А, Вася…

– У меня из головы не идет последний разговор, – произнес он озабоченно. – Послушай… во всей этой истории есть что-то странное. Какие-то нестыковки… Или ты мне чего-то недоговариваешь?

– Нет, все логично и просто! – сердито сказала она, продолжая глядеть на воду. – Человек, которого я любила и который любил меня, взял и наложил на себя руки. Прыгнул вниз с двенадцатого этажа. На первый взгляд особого повода не было, но это только на первый… На самом деле это тяжелое, неприятное ощущение, когда понимаешь, что запутался. Юра (его звали Юрой, я говорила?) был в отчаянии. В тупиковой, патовой ситуации… Чувство вины иногда не может искупиться любовью! Он же бросил невесту, которая ждала ребенка и которая немедленно от этого ребенка избавилась, потому что… Ну, это ты тоже понимаешь. По-моему, он решил наказать себя.

– М-да… – пробормотал Ремизов.

– А знаешь, что самое интересное? – с вызовом продолжила Жанна. – У нас с Юрой так ничего и не было. Только слова, слова… И еще – я, оказывается, так мало о нем знала! О чем он думает, что ему нравится, а что – нет… По большому счету Нине (так звали его невесту) можно было не ревновать.

– М-да…

– Я просто аккумулирую вокруг себя неприятности, я делаю людей несчастными! – с досадой воскликнула Жанна. – Причем сама не получаю от этого никакого удовольствия…

– Еще не хватало, чтобы ты от этого получала удовольствие!

– Умереть за поцелуй… Как глупо! – с тоской произнесла она. – Ох, Юрка…

– Ты не права. Самые страсти кипят тогда, когда ничего еще нет, когда только ждешь обещанного… Страсти – они в голове. Самое интересное – до, а не после, и все, что ведет к этому моменту. А что касается близости… Она обманчива, она часто не сближает, а разъединяет. Я думаю, что если б вы с твоим Юрой зашли дальше поцелуев, то он не стал бы накладывать на себя руки. Снялось бы напряжение, ситуация стала бы казаться ему банальной, вполне обыденной…

– Как и тебе? – не выдержав, спросила Жанна.

– О чем ты?

– О том, что нас с тобой связывает именно та самая «банальная ситуация»… – мрачно произнесла она.

Ремизов вдруг замолчал.

– Жанна… – наконец тихо произнес он. – Это совсем другое.

– Ну да, ты у нас такой особенный… – усмехнулась она.

– Нет, я очень обычный. Заурядный. Возможно, кажусь тебе занудой… Я тебе скажу даже вот что – я до сих пор под впечатлением той ночи, что мы провели вместе. Но никогда – слышишь, никогда! – я не стану добиваться ее повторения!

– Зачем же ты тогда звонишь мне?

– Я не знаю! – сердито произнес он. – Просто поговорить с тобой хотел. Давай говорить… Расскажи, где ты сейчас, что видишь… Господи, как хорошо, что ты не здесь, а где-то там, далеко! Знаешь, наверное, с еще большим удовольствием я беседовал бы с тобой, Жанна, если б ты была где-нибудь на другом полушарии, чтобы нас разделяли моря и континенты, горы и реки! Потому что без тебя нельзя и с тобой – тоже…

Нина уже смогла убедиться в том, что Николай Ионович Гурьев принадлежал к так называемой породе «жаворонков». Он просыпался в половине седьмого, независимо от того, будни это или выходные, вставал на тренажер, имитировавший беговую дорожку, а потом обливался холодной водой. Он был жилист и вынослив. Добр и терпелив. Терпения в нем было очень много – недаром же главным его увлечением была рыбалка.

Он дождался, он «высидел» Нину…

С середины июня она жила у него. Уютная, светлая трехкомнатная квартира недалеко от метро «ВДНХ».

Иногда к Николаю Ионовичу заглядывал его сын – очень серьезный, очень положительный молодой мужчина. К Нине он относился вполне дружески… У сына была своя собственная квартира. Он являлся владельцем небольшой фирмы – бизнесмен средней руки, яхтами и гоночными автомобилями увлекаться не имел возможности, но зато все прочие радости среднего класса были для него доступны. Это обстоятельство не могло не воздействовать на впечатлительную Раису Романовну – педагогические способности Николая Ионовича внушали ей уважение. Надо же, такого сына воспитал!

Некоторое время до того Раиса Романовна была подавлена, вернее – просто раздавлена всем тем, что произошло с ее дочерью, она уже не верила в то, что Нина может когда-нибудь стать счастливой. Все разбито, все сломано, все уничтожено этим ужасным Пересветовым!

Но период мук и страданий закончился, когда появился Николай Ионович. Сначала Раиса Романовна не могла к нему привыкнуть, все ожидала подвоха с его стороны… Потом убедилась – Гурьев действительно любил Нину.

«Святой человек! – стала истово восклицать Раиса Романовна. – Он тебя буквально спас, Ниночка, вытащил с того света!»

Нина снисходительно усмехалась.

В самом деле, Гурьев практически не отходил от нее в те тяжелые дни. Потом предложил переехать к нему…

Эта была новая, другая, настоящая жизнь – та самая, о которой Нина столько мечтала. Жизнь, наполненная чувствами и делами. Мыть, чистить, готовить, стирать. Покупать. Приводить в порядок внешний вид Николая Ионовича – сводить его к парикмахерше Лизочке, заставить сменить фасон брюк, выбросить из кладовки кучу ненужных вещей, в выходные съездить на дачу…

Огромный маховик, до того работавший вхолостую, закрутился, закрутил все вокруг. Вселенная, до того необитаемая, пришла в движение, планеты заскользили по своим орбитам, вокруг планет завертелись их спутники, помчались, сверкая хвостами, кометы… Все обрело смысл.

Нина ни секунды не жалела о том, что избавилась от ребенка Пересветова – он, этот ребенок, не вписался бы в стройную систему мироздания. Она вспоминала тот злосчастный день, когда фамм фаталь Ложкина явилась на их с Юрой свадьбу в каком-то вычурном платье, сильно смахивающем на наряд невесты, и тем самым поставила Юру перед выбором, – так вот, Нина вспоминала этот день почти с благодарностью, потому что Юра выбрал не ее.

Очень хорошо, что сразу же, без всякой жалости и сомнений было сломано то, что все равно сломалось бы рано или поздно.

Пора – в один прекрасный день решил Платон Петрович Крылов.

Нина сошлась с Гурьевым, Веленская поняла, какую ценную сотрудницу она потеряла в лице Жанны, Карина с Полиной забыли о прошлых обидах, тем более что, по слухам, у Карины появился некий мужчина, согласный усыновить ее Костю-Котика, а Полина, опять же по слухам, сильно поссорилась с мужем и теперь в курилке утверждала с пафосом, что «Жанна была права», и даже обещала сбросить с себя «ненавистные цепи брака».

Словом, в начале июля Жанна вернулась в Москву, двумя неделями позже Артура Потапенко.

Наконец наступил тот самый день – Жанна, прибыв на поезде в Москву рано утром, заехала к себе домой ненадолго, чтобы принять душ и переодеться, а затем прямиком отправилась в «Минерву-плюс». Она волновалась и боялась, накатывали волной печальные воспоминания, она радовалась встрече со своими беспечными друзьями Сидоровым и Айхенбаумом и многому другому…

У сталинской многоэтажки Жанна оказалась около десяти, впрочем, Крылов бы не стал ругать ее за опоздание – как-никак человек только что с поезда.

Вход в здание сторожил новый охранник. Долго и придирчиво изучал Жаннин пропуск, затем позволил ей пройти через «вертушку».

Не без дрожи она поднялась на двенадцатый этаж, прижала карточку к датчику.

– О, Жанна! – удивленным и даже радостным голосом воскликнул Барбарисыч, махнул ей рукой. – С прибытием!

– Боренька, здравствуй, – ответила она тоже с некоторым удивлением. Нечаев буквально сиял от благодушия. Жанна еще не знала о том, что Барбарисыч окончательно и бесповоротно расстался с Зиной Рутковской. Даже более того – нашел новую женщину. Роман этот был окутан завесой тайны – о своей избраннице охранник не любил распространяться, правда, упомянул однажды в разговоре с Гурьевым, что «она настоящая красавица, не то что некоторые» и что «у нее ребенок, но разве ребенок может быть препятствием?».

Жанна зашла к себе в кабинет.

– Жанка! – завизжала Карина, закрутившись в кресле. – С прибытием! Ну наконец-то… А у меня столько новостей, столько новостей…

Карина вела себя как ни в чем не бывало, словно и не было той размолвки, что произошла между ними перед отъездом Жанны в Питер.

Далее Жанна отправилась к Крылову.

– Жанночка! – ахнула Полина. – Привет, как дела?..

– Хорошо. – «Что это с ними со всеми?..»

– Слушай, а мы без тебя тут буквально погибаем! Веленская вчера заявила, что ты одна трех новых сотрудников стоишь…

– Что, много новых?

– Трое. Новый системный администратор, и в бухгалтерию двух сотрудниц еще взяли… Да ты иди, Платоша тебя уже ждет!

Платон Петрович Крылов вылез из-за стола и по-отечески обнял Жанну.

– Вот она, красавица наша… Как он, наш город на Неве?.. Из филиала звонили – исключительно хорошие отзывы о тебе! Кстати, Потапенко приехал такой злющий… – понизив голос, игриво сообщил президент. – Так ему и надо! Я все, все знаю!

– Ну да… – машинально улыбнулась Жанна. Ее не покидало ощущение, что видит сон. И в этом сне все хорошо, все друг друга любят, нет обид и зла… Нет прошлого.

В коридоре Жанна нос к носу столкнулась с Ниной.

– Привет, – равнодушно сказала Нина и прошла мимо. В светлом платье, туфельках на высоких каблуках, спокойная и… веселая.

– Добрый день, – не сразу ответила Жанна.

Она так и осталась стоять, словно пораженная громом. Смотрела и смотрела на мозаичное панно «Битва при Грюнвальде», словно именно на нем была зашифрована разгадка всего происходящего.

В первый раз после смерти Юры тоска начала потихоньку отступать…

Больше всего ее приезду обрадовались, конечно, Сидоров с Айхенбаумом.

Обрадовались настолько, что вечером отправились в парк Горького, втроем, беспечные, словно подростки…

Там, в парке, царило безумное, безудержное, бессмысленное веселье, которому нельзя было не поддаться. И Жанна – с некоторым усилием, преодолевая раскаяние, – тоже поддалась ему.

Катались на каруселях, еще на каких-то немыслимых аттракционах, визжали, кричали, потом стреляли в тире, Айхенбаум выиграл для Жанны огромного розового медведя, далее оседлали водные велосипеды, едва не утопили мишку… И все время смеялись точно сумасшедшие.

Уже в темноте, при зажженных фонарях, бродили возле пруда с лебедями. Жанна прижимала к себе плюшевого медведя.

– Господи, сколько нам лет, а мы все как дети… Надо избавляться от этого инфантилизма! – произнес Сидоров несколько охрипшим голосом.

– Зачем? – возразил Айхенбаум. – Я тебе вот что скажу – все глупости в мире делаются именно с серьезным видом.

– Какая погода… – вздохнула Жанна. – А в Питере все время дул ветер.

– Да, в этом плане Москва комфортнее, – важно согласился Сидоров. – Я такую погоду называю «сливочной». Когда не жарко и не холодно, воздух как будто обволакивает тело…

– Пошли на «чертово колесо»? – предложил Айхенбаум. – Мы там еще не были.

– Пошли! – обнимая медведя, закричала Жанна.

– Жанна, Жанна, самая красивая на свете… – Сидоров с Айхенбаумом полушутя, полусерьезно принялись обнимать ее. – Жанна, наша мечта!

– Ай, пустите… Мишку раздавите!..

На «чертовом колесе» у нее зазвонил телефон. На экране высветился номер Ремизова. Ну да, одиннадцать – он каждый вечер звонил ей в одиннадцать, и они болтали с ним о всякой чепухе, обо всем подряд…

Поколебавшись мгновение, Жанна нажала на кнопку «отбоя».

– Кто? – ревниво спросил Руслан Айхенбаум.

– Да, кто там домогается нашей Жанны? – подхватил сурово Яша Сидоров.

– Не ваше дело! – злорадно ответила она.

– Ах, так, ну, мы тебя сейчас вниз сбросим!

Они возились, трясли кабинку – та как раз уже поднялась над деревьями, и стали видны Москва-река и освещенный Крымский мост.

Жанне вдруг стало страшно, и она завизжала…

– Перестаньте… Перестаньте, я боюсь!

Высота снова напомнила ей о Юре.

С трудом Жанна дождалась, когда кабинка наконец опустится вниз.

– Трусиха! – стали дразнить ее друзья.

Жанна истерично засмеялась. О, эта смесь тоски и дикой, животной радости… От этого можно было действительно сойти с ума.

– Послушайте, посидим здесь в какой-нибудь кафешке?.. – предложил Руслан. – Съедим по шашлычку, винца…

– Русик, здесь кормят скверно, а винцо то еще…

– Зато какой вид!

– Нет, давайте правда посидим…

Была уже ночь – невесомая, летняя, короткая. В этот час даже машины почти не ездили. Жанна села на широкий подоконник и нажала кнопку на сотовом телефоне. Можно было, конечно, для экономии позвонить с городского и тоже на городской номер, но тогда бы ее абонент мог догадаться, что она уже в Москве…

– Алло? – произнес невнятно сонный голос.

– Спишь? – сказала Жанна.

– Ага… – пробормотал Василий Ремизов. – Но это ничего, я рад, что ты нашлась… Я ведь звонил тебе.

– Я была занята.

– Ну ясное дело…

– Я так привыкла к тебе, что ты для меня теперь что-то вроде снотворного, – сердито произнесла Жанна.

– Почетная миссия… Кстати, можешь не извиняться за столь поздний звонок.

– Ты не один?

– О, она меня ревнует! – засмеялся Ремизов. – Где бы записать такое… Нет, я один. Причем, заметь, я не интересуюсь, с кем ты провела этот вечер!

– И это правильно… Ты не имеешь права задавать такие вопросы.

– Ну хоть какие-то права у меня есть?

– Возможно… я не думала. Послушай, Васенька, как там Москва? – хитро спросила Жанна.

– Прекрасно… Сухо и тепло. А в Питере ливни, я читал прогноз.

– Еще какие! – Жанна быстро постучала ногтями по стеклу. – Слышишь? Это я трубку к окну поднесла… Так барабанит о карниз, просто невозможно!

– На завтра тоже обещали дождь, – сказал Ремизов. – Не забудь захватить зонтик. Когда ты приедешь?

– Я не знаю, – легко ответила Жанна. – Может быть, уже скоро.

– Я бы хотел тебя увидеть. Конечно, есть вероятность, что мы опять поссоримся…

– Непременно.

– «Непременно» что – поссоримся или увидимся? – с любопытством спросил Ремизов.

– И то, и другое… – пробормотала Жанна. – Я совсем забыла, как ты выглядишь. Помню только, что у тебя даже ресницы светлые. Надеюсь, ты не отрастил усы? – строго спросила она.

– Нет, как можно! С усами я покончил навсегда… А хочешь, я сам к тебе приеду? – неожиданно предложил Ремизов.

– Нет, нет… – испугалась Жанна. – Зачем? И потом, у меня в голове до сих пор эта твоя фраза вертится… Ты сказал, что быть со мной рядом невозможно!

– Ты все перепутала, я сказал – и с тобой нельзя, и без тебя тоже… – возразил он. Потом добавил: – Ты… ты до сих пор не можешь забыть его?

– Я никогда этого не забуду. Я никогда не забуду Юру, – тихо ответила Жанна. – Я слишком виновата… Послушай, это плохо, что я сегодня смеялась? Очень много смеялась.

– Не думаю. И, вообще, не стоит так сильно поддаваться чувству вины, иначе оно тебя разрушит…

– Ты добрый, – серьезно произнесла она. – Немного странный, не похожий на других мужчин, но ты добрый.

– Добрых много.

– Не в этом дело… Ты ничего не требуешь от меня.

– Ну здрасте, я очень даже корыстен…

– Нет, нет – ты просишь , но ты не требуешь! Даже не просишь, а просто – ждешь… Ладно, спи. Мне жаль, что я тебя разбудила…

– Ерунда. Иногда хочется, чтобы кто-то тебя разбудил посреди ночи. Чтобы поболтать вот так, ни о чем…

Она нажала на «отбой».

За окнами мерцала огнями ночная Москва. Жанна подумала, а что, если снова позвонить ему и позвать к себе? Ремизов бы примчался, приехал, прилетел, даже не думая… Ну нельзя же быть все время одной! Или самой приехать к нему – вот так, явиться посреди ночи: сюрприз!

Жанна прижалась лбом к оконному стеклу. От ее дыхания оно слегка запотело…

Никуда она не поехала, конечно.

Если б не было того последнего, знаменательного разговора, когда вдруг выяснилось, что и Марат не может без нее жить, Жанна непременно бы отправилась к своему соседу.

Рассказала бы о Питере, поинтересовалась бы, как он здесь жил все это время… Но теперь прийти к нему было невозможно. Их отношения были безнадежно испорчены этой глупой любовью. Жанну нисколько не радовала легкость, с какой она завоевывала мужские сердца, такого рода честолюбие у нее отсутствовало. Ведь, в конце концов, надоедает, когда слышишь от окружающих одно и то же, тем более что сильный пол в выражении своих чувств оригинальностью не отличается…

Одиночество в толпе, жажда плывущего в океане, скука сидящего на троне – в окружении шутов… Таково бывает проклятие. У Жанны было то, о чем только может мечтать женщина, – власть над мужчинами, но она никакого удовольствия от этого не испытывала.

Теперь она потеряла и Марата. Своего последнего друга – вернее, того, кого считала им.

Словом, она не собиралась специально напоминать о себе. «Если столкнемся случайно, скажу – здравствуй, мне очень некогда… У него такие странные глаза, никогда не поймешь, о чем он думает, что у него там в голове!»

Но встреча все-таки произошла, уже на третий день после ее приезда.

Она возвращалась домой, как вдруг услышала за собой знакомые тяжелые шаги.

– Жанна! – окликнул ее Марат.

– Ах, это ты… Здравствуй, Марат.

– Ты в Москве уже? – Он нагнал ее и пошел рядом – клетчатая рубашка с короткими рукавами, серые штаны из брезента, тяжелые ботинки (это в такую теплынь!). – Почему не зашла, не сообщила, что приехала?

– Мне было некогда, Марат, – мягко произнесла Жанна. Не хватало еще перед ним оправдываться!

– Ну да… – усмехнулся он. Темные волосы были коротко острижены, коротко и не слишком ровно – старалась явно какая-то стажерка и явно в дешевой парикмахерской. Теперь, когда между ними стояла любовь Марата, Жанна чувствовала неловкость. Не потому, что стеснялась простецкого вида своего спутника (подобные вещи ее волновали мало, любила же она Юру, с его разбитыми кроссовками и всем прочим!), а потому, что только сейчас вдруг ощутила пропасть, их разделяющую. Раньше, когда она считала Марата только другом, этой пропасти не существовало.

Она, в недорогом, но очень стильном летнем платье, хорошеньких итальянских босоножках, с веселой сумочкой, с прической, на которую раз в два месяца тратила четверть зарплаты, ухоженная, веселая, милая, образованная, работающая хоть и не в банке, но во вполне приличной конторе, дочь известной певицы, как-то дико смотрелась рядом с Маратом. Об этом говорили и любопытные взгляды прохожих…

Юре позволительно было выглядеть небрежно, никто не требовал от него офисного лоска – он был специалистом высокого уровня, наполовину застрявшим где-то в виртуальном пространстве… Все равно что заставить Эйнштейна каждую неделю посещать салон красоты!

Но Марат был обычным ночным сторожем. Она, Жанна, – и ночной сторож… «Впрочем, наплевать, что сторож, наплевать на все! Пусть только не считает меня вещью, которая принадлежит одному ему!» – с раздражением думала она.

– Жанна…

– Что?

– Ты как будто на меня сердишься за что-то? – мрачно спросил он.

– Нет, все в порядке.

– Где ты так долго пропадала?

– В Питере была. В командировке…

– А-а… Долго как. По Москве соскучилась?

– Да, немного… В первый же день поехала в парк Горького! – усмехнулась она.

– Одна?

– Что «одна»?

– Ну, одна туда поехала? – строго спросил Марат.

«Можно любить кого угодно – сторожа, конюха, водопроводчика… – с тоской думала Жанна. – Главное, чтобы в человеке что-то было! Но он же – никакой, совершенно никакой… Почему я раньше этого не замечала? Ах, ну да – я же считала его другом детства, а другу детства простительно все! Даже отсутствие внутреннего содержания».

– С Русланом Сидоровым и Яшей Айхенбаумом, – ответила она.

– А, с этими, с которыми работаешь… – как-то криво улыбнулся Марат.

«Пусть знает все. Пусть перестанет считать меня только своей!» – с отчаянием, мстительно подумала она.

– Именно.

– И что делали?

– Ну что можно делать в парке Горького? Гуляли, катались на каруселях, пили какое-то жуткое вино… Ты меня не ревнуешь, надеюсь?

– Нет, – тихо сказал Марат. – А ты вот что… Ты забудь про тот наш разговор, а? Считай, будто и не было ничего! Я так… я не в себе был тогда!

– Правда? – Голос у Жанны дрогнул.

– Ей-богу! Потом мне так паршиво было… – с раскаянием произнес он. – Забудь!

– Хорошо, – кивнула она, чувствуя, как на сердце постепенно становится легче.

– Пойдем ко мне, я чай заварю… Как раньше! – умоляюще произнес он.

– Марат, я давно тебе хотела сказать – у тебя отвратительный чай! – не выдержала, засмеялась Жанна. – Какие-то опилки… Идем лучше ко мне.

– У меня не опилки… – насупился он. – Между прочим, я травы сам собирал – зверобой там, мята, все такое…

– Вот именно – как будто веник в кипятке распаривали! – захохотала она во весь голос.

Марат посмотрел на нее без всякого выражения. То ли он сердился, то ли нет…

– Ладно, пошли к тебе, – сказал он.

«Не сердится! – с облегчением решила Жанна. – Как хорошо, что мы с ним помирились!»

Те два месяца, что она отсутствовала, он не жил, существовал.

Он ждал ее, прислушиваясь к каждому звуку на лестничной площадке. Ночью, на работе, он смотрел на зарешеченные окна и едва не выл от тоски, глядя, как плывет луна в серебристых облаках, перемещаясь из одного квадратика в другой.

Он проклинал себя за то, что открылся ей – так неосмотрительно, так некстати. В самом деле, она только что узнала, что этот ее Юра погиб, а он полез с нежностями…

Теперь, спустя время, Марат оценивал произошедшее именно этими словами – «Пересветов погиб». Пересветов погиб, когда они беседовали на балконе. Случайно упал, случайно!

В глубине души Марат, конечно, знал – не случайно, но убийцей считать себя не мог. «Я не убийца, я был в состоянии аффекта… Любой судья бы меня оправдал! – размышлял он. – И я всего лишь его толкнул! Он высокий, худой, а перила – низкие. Зачем он вообще вышел на балкон? Сам виноват! Между прочим, я тоже мог свалиться!»

Тем не менее первое время он ждал, что за ним придут. «Ага, скажут, вы Марат Львович Галькин? Пройдемте!» Он ждал и готовил пылкие речи в свое оправдание. Себя почти убедил, что Пересветов свалился с двенадцатого этажа случайно!

Но никто за ним не шел.

Скоро страх совсем покинул его, осталось только отчаяние – из-за того, что Жанны больше не было рядом, и постепенно это отчаяние вытеснило все прочие чувства.

Жанна, ангел небесный!

Марат не находил себе места. Не было сна, не было желания есть, не было ничего. «Если бы я еще немного подождал… Она бы успокоилась, она бы смирилась со смертью Пересветова – и тогда бы восприняла меня иначе! Мне не хватило терпения…»

Сначала стояли майские холода. Потом, в июне, летел пух. Затем в начале июля на Москву надвинулась жара – такая, какая обычно бывает перед ливнями. А Жанны все не было…

Мимо ходили чудовища, безобразные и вульгарные. Всех других женщин, кроме Жанны, Марат ненавидел, особенно летом. Мини, топики эти дурацкие, из-под которых торчали пупки, шорты, голые ноги, наманикюренные расплющенные пальцы в сандалиях… Марата тошнило от этой якобы красоты, выставленной напоказ.

Без Жанны Марат медленно умирал.

А потом услышал неясный шум за стеной, который обозначает присутствие жизни рядом. Жанна приехала.

У него хватило ума не сразу тащиться к ней, он выждал пару дней, а потом якобы случайно столкнулся с ней на улице. О, с каким недоверием посмотрела она на него!

Потребовалось некоторое усилие, чтобы восстановить то, что он разрушил. Но Жанна не была бы Жанной – она, ангел небесный, очень быстро простила его. Даже пригласила к себе, как раньше.

Пока он сидел в большой комнате, исполняющей роль гостиной, Жанна на кухне готовила чай.

– Марат, можешь включить телевизор. Пульт валяется где-то там, рядом… – крикнула она ему. – Ты к лазанье как относишься?

– К чему?

– К лазанье! Это такой… такой пирог, из разных слоев. У меня в морозилке коробка…

– Полуфабрикат, что ли? – вздохнул Марат.

– Вроде того, – засмеялась Жанна. – Марат, ты же знаешь, мне совершенно некогда стоять у плиты!

– Ладно, готовь свою лазанью, – крикнул он.

Сел на диван и огляделся. Пульта нигде не было. Зато на журнальном столике валялся ее сотовый. Марат еще ничего не успел подумать, как решение возникло в нем – спонтанно, вдруг, как озарение! Если уж идти, то идти до конца…

Еще не вполне понимая, чего именно он добивается, Марат взял в руки ее телефон. Движением пальца откинул крышку. У него самого тоже был сотовый – доисторическая труба, которая не влезала в карман, и его приходилось носить на поясе. Но тем не менее он прекрасно знал, как надо пользоваться этими игрушками – они достаточно однотипны, отличаются только формой и весом.

Быстро нашел список абонентов. «Карина», «Полина», «Мама», некто по имени «Вася»… Далее шли нужные имена – «Русик» и «Яша». Марат карандашом быстро записал на билете для метро их номера, сотовые и городские. Потом, на всякий случай (благо Жанна продолжала греметь посудой на кухне), переписал номера всех прочих абонентов с мужскими именами.

– Марат, нашел пульт?

– Нет… – Он спрятал билет в карман и зашел к ней на кухню. В микроволновке, в стеклянной посудине, вертелось нечто бело-красно-коричневого цвета, весьма неаппетитное на вид, да и запашок был соответствующий… Марат никогда не покупал полуфабрикатов – бог знает какая дрянь в них была намешана. Готовить он умел – научился, когда болела мать.

– Скоро ты вконец испортишь себе желудок, и я буду варить тебе диетические супчики… – пробормотал он, с тоской глядя в светящееся нутро СВЧ-печи.

– Перестань! – Жанна кинула на него подозрительный взгляд. – Ты опять?

– Ничего я не опять… Просто не понимаю, как такое можно есть.

– Тогда пей чай.

Чай у нее был хороший, ничего не скажешь. Дорогой, из красивой жестяной банки, и пах жасмином.

Жанна закурила и села напротив. В кокетливом фартучке, с золотыми кудрями, с дымящейся сигаретой на отлете. В первый раз он заметил морщинки у ее глаз.

«Я спасу ее, – мрачно подумал Марат. – Ничего не пожалею для нее… В конце концов, терять мне уже нечего! Она себя губит. Они ее губят!»

Кто были эти «они», Марат для себя не стал уточнять, и так было ясно – окружавшие Жанну мужчины. Подруги – мерзкие крашеные куклы. Начальство, которое посылало ее невесть куда. Город. Телевизор. Витрины глупых бутиков… Но больше всего, конечно, мужчины. В первую очередь – Сидоров с Айхенбаумом. Марат видел их, видел, как они вились вокруг нее.

– У тебя что-то болит? – неожиданно спросила Жанна. – У тебя лицо такое…

– Да вроде нет… Чай горячий. – И, чтобы побыстрее сменить тему, добавил с искусственным оживлением: – А знаешь, я тут твою мать недавно видел!

– Где?

– Ну, в телевизоре, где ж еще!

– И как она тебе? – без всякого интереса спросила Жанна.

– Потрясающе! На вид – лет сорок, от силы…

– Ей пятьдесят два.

– Серьезно?.. И голосище у нее!.. Слушай, а отец-то твой где?

Жанна затушила сигарету, тоже отхлебнула из чашки.

– Отец? Откуда ж я знаю, где отец… Я его давно не видела. Может, умер уже… – заметила она с раздражением.

Жанна достала из микроволновки стеклянную посудину, внутри которой булькала и пускала пузыри густая масса.

– Черт, кажется, перегрела… Ты точно не будешь?

– Да ладно уж, попробую… Ты видела, в соседнем дворе фонтан сделали?

– Фонтан? Настоящий?

– Ну да! Там, значит, рыбы такие, с разинутыми ртами, и девица с кувшином. У рыб изо рта и из кувшина вода льется. Напор, правда, слабоват! Девица, кстати, очень на твою мать похожа… Я даже подумал – не с нее ли лепили? Но не она, точно.

– Я обязательно схожу посмотреть. А вот в Петергофе…

Она принялась рассказывать о пригородах Санкт-Петербурга, но Марат ее почти не слушал.

«Она говорила, что Айхенбаум боится всего непонятного, таинственного. Мистики он боится! А Сидоров… Сидоров очень не любит быть битым. Грубой физической силы опасается! Надо это как-то обыграть, обставить поинтереснее… Вон в кино – соперники плетут всякие интриги. А чем я хуже? Надо напугать их, напугать так, чтобы они поверили!»

О том, что будет, если Сидоров с Айхенбаумом проигнорируют его угрозы, Марат старательно не думал, словно не хотел заглядывать так далеко. И лишь некий холодок вился у него между лопаток, щекотал кожу…

Вечером следующего дня он отправился к сталинской многоэтажке, месту ее работы. Опять стоял возле троллейбусной остановки, наблюдал издалека за входом. Изредка, точно воришка, поднимал глаза – туда, на двенадцатый этаж, пытаясь отыскать тот балкон…

Неразлучная троица вышла из дверей вместе, разъехались – каждый на своей машине.

На второй вечер картина повторилась, а на третий – Сидоров, Айхенбаум и Жанна отправились пешком в кафе неподалеку. Марат последовал за ними. Соперники были в светлых костюмах: Сидоров в светло-бежевом, Айхенбаум – зеленоватом, фисташковом. Ботиночки у обоих стильные, явно не на рынке купленные… У Марата заныло сердце – у него не было ни таких костюмов, ни такой обуви. «Ну ничего… – с яростью подумал он. – Вы у меня еще попляшете!» Он ненавидел этих лощеных красавцев, которые отнимали у него Жанну.

В кафе Марат, конечно, заходить не стал. Но, на его счастье, троица расположилась возле окна, можно было продолжить наблюдение снаружи.

Жанна улыбалась, а Сидоров с Айхенбаумом наседали на нее с обеих сторон. Лезли из кожи вон, оживленно говорили что-то, хватали за руки…

Марат стоял в тени цветущей липы, вдыхал ее аромат, а глаза предательски щипало. Жанна, неужели ты не замечаешь, насколько отвратительны эти типы, склонившиеся над тобой?..

Он вспоминал, что Жанна рассказывала о них (а она много чего успела сообщить – тогда еще, до своего отъезда), и постепенно у него сложился план. Довольно простой, но тем лучше… В этом деле перемудрить – значило все испортить.

Официант принес троице заказ. Марат вгляделся – опять какая-то вычурная дрянь на тарелках. Жанна, не ешь!

Но она ела с аппетитом и в то же время небрежно, изящно – отрезала куски, обмакивала в красно-оранжевый соус, клала себе в рот. Запивала красным вином, вон бутылка на столе…

Пошел дождь – сначала моросил неуверенно, а потом перешел в настоящий ливень. Марата не спасала даже липа, под которой он стоял. Промокший и злой, он наблюдал за троицей, пока пелена дождя окончательно не скрыла от него происходящее. Только тогда он ушел…

– Ноги вытирайте! – раздраженно произнесла Людмила Климовна, техничка. – Ишь, сколько песка на подошвах притащили…

– Людмила Климовна, на моих подошвах песка не может быть по определению – я ехал в машине, – огрызнулся Яков Сидоров.

– И зонтами, зонтами тут не трясите!

– Будет вам, Людмила Климовна! – сердито произнес Руслан Айхенбаум. – Никто не виноват, если второй день льет как из ведра…

Они с Сидоровым направились по коридору к своему кабинету.

– Зина, доброе утро… Артур, привет! Кариночка, чудесно выглядишь…

– В самом деле, хорошо выглядит! – прошептал Руслан. – Говорят, у нее роман… Любовь украшает женщину! Николай Ионович, доброе утро…

– Русик, ты скотина, – вдруг сказал Сидоров, когда они оказались у себя. – Ты думаешь, я не догадался, что это твои шуточки?

– Какие еще шуточки? – недовольно буркнул Айхенбаум, садясь в вертящееся кресло. – Слушай, ты не в курсе, где у нас сведения об отгрузке?

– К черту отгрузку… Это ведь ты мне звонил вчера?

– Когда?

– Вчера, в половине двенадцатого!

– Нет, я тебе не звонил, – отрицательно покачал головой Айхенбаум. – А что?

– Да какой-то ненормальный… – с досадой произнес Яков Сидоров. – Позвонил и сказал, что убьет меня, если я не отстану от Жанны.

– Серьезно? – мрачно произнес Руслан.

– А зачем мне врать? – разозлился Сидоров. – Голос такой тихий, неприятный и… как будто всерьез человек говорит! Нет, конечно, это был не ты…

– Вот дела! – растерянно пробормотал Руслан Айхенбаум.

– Он не просто обещал меня убить, а… Знаешь, этот тип сказал – «изобью до смерти». «Ты упадешь, а я буду колотить тебя ногами по голове, пока она не треснет, точно кокосовый орех, и мозги смешаются с кровью…» – Сидоров машинально прикоснулся к вискам и поморщился.

– Да…

– Ты что об этом думаешь? Это какой-то поклонник нашей Жанны?

Руслан Айхенбаум с раздражением стал перебирать бумаги на своем столе.

– Руслан!

– Ну, что?.. Откуда я знаю! – закричал Айхенбаум. – Не обращай внимания, это ерунда… Дураков всегда хватало!

– Ерунда? – Сидоров опять потрогал свою голову. – Нет, я же тебе говорю – человек говорил очень серьезно… Это же чувствуется – когда просто языком болтают, а когда… – Он замолчал.

В кабинет заглянула Полина:

– Русик, зайди к Платону Петровичу. Ему нужны сведения об отгрузке, – и исчезла.

– Да нет у меня этих сведений! – с яростью пробормотал Айхенбаум, снова роясь в бумагах.

– Не с той ноги сегодня встал, что ли? – неодобрительно произнес Сидоров.

– Яшка, отстань, а?.. Если ты чего-то боишься, то обратись в милицию!

– Ну да, кто там этим будет заниматься… И, кстати, номер не определился.

– Яша… – пробормотал Руслан неуверенно.

– Что?

– Ты знаешь, а ведь мне тоже звонили.

– Кто?

– Откуда я знаю! Номер тоже не определился. И… и все как-то странно. Сказали, что Юрка Пересветов передает мне привет с того света.

– С ума сойти! – несколько нервно засмеялся Сидоров. – Если так, то кто-то действительно за нас всерьез взялся! Ну надо же, Пересветова приплели…

– Ты не понимаешь… – в отчаянии произнес Руслан Айхенбаум, потирая ладони. – Этот тип не то чтобы угрожал, а намекал… ну, что нехорошо увиваться вокруг чужой невесты. Невесты Пересветова… В общем, полный бред! Будто покойник примется мне мстить, если я не отстану от Жанны.

– Как будто у нас с ней что-то есть… – буркнул Сидоров. – Чисто дружеские отношения. Словно коллегам по работе нельзя общаться в свободное время!

– Но это только мы знаем, – уныло пробормотал Айхенбаум. – Слушай, Яшка, мне так хреново… Я ведь… я ведь действительно по ней с ума схожу, по Жанне.

– Аналогично.

Они замолчали, с тревогой глядя друг на друга.

– Но мы не можем ее поделить, ведь так?

– Факт.

– Дело не в этом придурке, который нам звонил… Это просто знак, знак того, что нам пора одуматься! – сказал Айхенбаум и кинул карандашом в резинового сувенирного слона, стоявшего у него на мониторе. Слон упал на пол. – Ну сколько можно за ней таскаться, а? Ведь сил больше нет! Давай дадим друг другу слово…

– Я согласен, – перебил Айхенбаума Сидоров. – Перспективы нет. Наша Жанна, она… в общем, один бог ее разберет.

– Именно. Нечего время тратить. А потом… Ты сам подумай – Юрка Пересветов из-за нее с балкона прыгнул – раз… Потапенко сам не свой ходит – два. Про Осинина, из филиала, что говорили? Уволился, пошел в поэты… И это после того, как с ней пообщался! Кто еще?..

– Крылов, – быстро подсказал Сидоров. – У старика в очередной раз предъязвенное состояние. Кстати, он тебя ждет…

– Точно! В общем, Яша, мы должны сказать спасибо нашему неизвестному другу, который нас вразумил. – Руслан наконец нашел нужную папку и отправился к начальству.

Поначалу Жанне казалось, что жизнь снова налаживается: об истории со свадьбой было забыто – Нина вела себя как ни в чем не бывало, ходила под ручку с Гурьевым и выглядела вполне довольной. Карина с Полиной вновь стали лучшими подругами Жанны, Веленская никаких претензий не предъявляла, с Маратом тоже удалось помириться. Даже воспоминания о Юре не вызывали такой острой боли, как раньше…

Июль – жаркий, с ливнями, цветущими липами, долгими вечерами – был в самом разгаре. Казалось бы – живи, свободная, ни от кого не зависящая женщина, да радуйся!

Но радости не было, свобода уже почему-то не приносила удовлетворения. Некая фальшь чувствовалась во всем, точно вид летней безмятежной Москвы был некоей декорацией, за которой пряталась пустыня с бегущим по песку перекати-полем.

Словно только сейчас Жанна заметила, что у подруг, у знакомых – свои интересы, очень далекие от ее жизни: раньше Жанна не обращала на это внимания, а теперь это стало вдруг важным. Если бы кто мог понять ее! Но, с другой стороны, никто и не обязан был понимать Жанну – хотя бы потому, что интересы других людей тоже мало занимали ее.

А Марат… Конечно, формально они вновь стали добрыми соседями, но что-то неуловимое было безвозвратно потеряно. Он стал ей неприятен – он обманул ее. Столько времени играл роль старого друга, а потом… эти прикосновения – слишком жесткие, слишком властные; эти слова его – о том, что она принадлежит только ему! Конечно, не стоило ждать много от мужчины, тем более она сама виновата: дразнила своей близостью, своим расположением (пусть и невольно), но неким безумием, нарочитой экзальтацией веяло от той сцены. Шекспир в любительской постановке…

И ведь он пуст, пуст и скучен, этот мальчик из ее детства, у которого ничего не было, кроме этой любви к ней!

Словом, Жанна чувствовала себя неуверенно, ни в ком не видела поддержки, а тут еще Сидоров с Айхенбаумом стали вести себя как-то странно.

Все началось с того, что они отказались ехать с ней в Серебряный Бор в выходные. Отказались наотрез, чего раньше с ними никогда не было.

Перестали обедать вместе.

Вечером удирали домой, простившись наспех, – лица у них при этом были виноватые и какие-то пристыженные. «Нашли кого-то, – обронила в курилке Карина. – Когда завязываются серьезные отношения, то уже ведешь себя совершенно по-другому…»

В этом тоже не было ничего удивительного – в конце концов, даже таким оболтусам, как Сидоров с Айхенбаумом, надоедает холостяцкая жизнь.

«Неужели это проклятие? – думала Жанна. Она не была суеверной, но пустота вокруг – пугала. Должно же быть хоть какое-то объяснение! – Я молода, здорова, красива, вполне успешна, не страдаю от голода, у меня есть крыша над головой… Но почему же все так паршиво складывается?.. Да, это проклятие. И я заслужила его».

– …а теперь – наш хит-парад. На десятом месте – певица Флора. Экологическое имечко, не правда ли? Флора ты наша, Флора… Жаль только, что на фауну всем наплевать. Итак, Флора со своим клипом «Моя мечта». О чем мечтает Флора? Конечно, о любви, о чем же еще! Налицо полный набор – май дрим, май хат, май лав, май лайф и все такое прочее. Ровно на две позиции ниже, чем на прошлой неделе…

Сэм Распутин, тощий, в попугайской рубашке, с набриолиненными волосами, в узких-узких джинсах, прыгал на фоне розовых декораций. Потом картинка сменилась, и пошел клип певицы Флоры.

«Это знак…» – пробормотала Жанна и стала давить сигарету в пепельнице. Сэм напомнил ей о матери. В самом деле, почему не навестить родную маму?..

Между ней и Ксенией Викторовной всегда была некая дистанция, но тут Жанна подумала, что эту дистанцию надо немедленно сократить.

Жанна оделась и спустилась вниз.

Было еще совсем не поздно, и она решила не звонить матери, а явиться так, без предупреждения. В том, что Ксения Викторовна должна испытать тот же родственный порыв, Жанна не сомневалась.

Уже подъехав к дому матери, Жанна сообразила, что являться туда с пустыми руками не очень-то хорошо. Напротив сиял неоном большой супермаркет – и Жанна свернула туда, на стоянку.

Обходя полки с товарами, Жанна положила в тележку бутылку дорогого шампанского и чизкейк – Ксения Викторовна его обожала. Утверждала, что в нем гораздо меньше калорий, чем в обычном торте.

У молочного отдела Жанна вдруг заметила субтильного молодого человека в ядовито-оранжевой футболке и черных узких джинсах, который с недовольным видом вертел в руках пластиковую бутылку с кефиром. Не узнать молодого человека было нельзя – тем более что Жанна видела его полчаса назад, на экране телевизора.

– Сэм! – позвала она. – Сэм, привет!

Сэм Распутин, известный виджей музыкального канала, вздрогнул и обернулся. Несколько мгновений он хмуро таращился на Жанну, а потом выражение его лица сменилось на более приветливое – он тоже узнал ее.

– А, это ты… Привет, дочка.

– Привет, папочка! – весело сказала Жанна. – А я вот маму решила навестить.

– Ее нет дома, – покачал головой Сэм – ни единый волосок на его голове не шевельнулся, вся шевелюра было основательно замазана гелем и блестела в свете электрических ламп.

– Да? – огорчилась Жанна. – Ну вот, в кои-то веки решила сделать ей сюрприз…

– Она в «Останкино». На съемках ток-шоу, – едва заметно улыбнулся Сэм. – Тема – «Верю ли я в инопланетный разум».

– О господи… – расстроенно пробормотала Жанна. – Она что, видела инопланетян?..

– Нет! – фыркнул Сэм. – Она как раз представляет тех, кто в инопланетян не верит, и все эти заморочки в духе «Секретных материалов» ей до лампочки…

– Уф! А я было… Ладно, я ей сейчас позвоню и скажу… – Жанна принялась копаться в своей сумочке в поисках сотового телефона.

– Ничего ты ей не скажешь, – остановил Жанну Сэм. – Скорее всего телефон у нее отключен. Она же в студии, и все такое… Если что-то срочное, позвони после десяти.

– Хорошо… А ты-то сам веришь в инопланетный разум? – спохватилась Жанна.

– А мне параллельно, – пожал плечами Сэм.

«Он совсем мальчишка! Словечки эти, внешний вид… Я и то чувствую себя намного старше его, а каково же маме?» – невольно подумала она.

– И мне тоже… параллельно, – серьезно произнесла Жанна. – Я так думаю, что если мы друг с другом договориться не можем, то понять каких-то там инопланетян еще сложнее.

– Ты не права, – авторитетно заявил Сэм. – Фишка как раз в том, что близких мы как бы и не хотим понимать. Вот у меня знакомый один есть… Он чатится с одним парнем из Австралии – чуть ли не каждый вечер, на тему антиглобализма, всемирного заговора, клонирования кенгуру и всего такого прочего (родственную душу нашел, понимаешь!), а вот с соседями по дому даже не здоровается.

– Гармонии нет! – согласно вздохнула Жанна. Сэм Распутин ей нравился.

– Вот именно. Ты это… забрось все обратно, – кивнул он на ее тележку. – Все равно она… ну, твоя мама – сейчас одними огурцами питается. Диета! Пошли, посидим где-нибудь.

– Пошли! – легко согласилась Жанна.

Они вернули на полки торт и шампанское и расположились в кафе, которое было тут же, на территории супермаркета. Заказали себе немыслимых разноцветных коктейлей, точно подростки.

Пару раз к Сэму подошли девицы, попросили автограф. Расписываясь, Сэм недовольно хмурил брови.

– Почему ты – Сэм? – с любопытством спросила Жанна. – Это твое настоящее имя?

– Нет. На самом деле я – Семен. Но законы шоу-бизнеса, и все такое…

– Тебе нравится твоя работа?

– Вообще, да… Я болтливый. А там как, на музканале, – говори и говори, о чем угодно – главное, чтобы складно было, ну и прикольно… надо же народ веселить!

– А у меня такое настроение в последнее время… – Жанна попробовала улыбнуться. – В общем, не самое лучшее.

– К мамочке решила прибежать? – усмехнулся Распутин.

– Ага. Никогда не бегала, а тут… Тоска, – медленно произнесла Жанна.

Сэм помолчал, а потом произнес без всякого выражения:

– У твоей мамы никогда не бывает тоски. Она, знаешь… она просто вулкан какой-то. Энергия бьет через край. Вот завтра, например, бежит к семи утра на запись, в студию, на следующей неделе едет в Ростов, а потом – берег Крыма… С концертами, само собой.

Сэм снова помолчал.

– Она очень сильная, да…

– Ты ее любишь? – серьезно спросила Жанна. Вопрос был не самый удачный, но не спросить она не могла.

– Я? Да, конечно, – пожал Сэм плечами. – Твоя мать – потрясающая женщина. Это она, между прочим, меня на музканал устроила. Чего, говорит, просто так языком трепать… У нее поклонников – уйма! В основном тетеньки среднего возраста, мужчин тоже много. Конечно, я люблю ее… – чересчур напористо повторил он.

– Это хорошо, – вздохнула Жанна. – Ладно, я пошла.

– Куда? – встрепенулся Сэм. – Посидим еще.

Жанна села – в самом деле, зачем торопиться?.. Под потолком медленно кружился стеклянный шар, бежали по стенам огоньки, и пахло индийскими благовониями. Ах, да, это у Сэма одеколон такой…

– Мне иногда бывает страшно, – сказал Сэм. – Кажется, что скоро умру.

– Ты боишься смерти?

– А кто ее не боится… – пробормотал он. – Всякое может случиться. Автоавария там, бомба в салоне самолета, маньяк какой-нибудь с ножом из подворотни выскочит!

– Я тоже раньше этого всего боялась, – кивнула Жанна. – А потом мне стало все равно. Как ты выражаешься – параллельно…

– Совсем-совсем?

– Почти. Когда умер тот, кого я любила.

Сэм посмотрел на Жанну со смешанным чувством удивления и жалости, а потом осторожно, кончиками пальцев, провел по ее щеке…

Домохозяйка из Сиэтла и шеф-повар французского ресторана Люк дружно готовили омлет в чудо-сковородке. Сначала домохозяйка нервничала и утверждала, что без масла омлет намертво пришкварится к сковородке и ее придется выбросить. Люк мягко ее успокаивал, обещая, что ничего подобного не случится. Так оно и было – готовый омлет без всяких усилий скользнул на тарелку. У домохозяйки от неожиданности и восторга случилось что-то вроде истерики. Она вошла в азарт и спросила Люка – а можно ли на этой сковородке жарить сыр? Сыр-то уж наверняка пришкварится… Нет, опять стал мягко успокаивать ее Люк, даже сыр не испортит эту чудо-сковородку. И принялся делать тосты с сыром. Бутерброды опять легко скользнули на тарелку. Домохозяйка была вне себя! И тогда они с Люком принялись жарить на сковородке все подряд, и все у них получалось. Домохозяйка словно обезумела от восторга, а добрый Люк мягко ее успокаивал – он-то заранее знал о чудесных свойствах своей сковородки!

– Какая гадость, какая гадость… – с отвращением пробормотала Жанна, глядя в экран. Надо было давно переключить канал, но она все медлила – судя по поведению домохозяйки, та вот-вот была готова шлепнуться на пол и забиться в судорогах.

В это время в дверь позвонили.

Жанна отвлеклась от телевизора и побежала к двери, гадая, кто же это решил навестить ее в столь поздний час. Заглянула в «глазок» и обнаружила на лестничной площадке Ксению Викторовну.

– Мама! – распахнув дверь, с радостью воскликнула Жанна.

Ксения Викторовна, в роскошном темно-синем хитоне с блестками, в перекинутом через шею боа из страусиных перьев, промчалась в комнату. Жанна последовала за ней.

– Мамочка, а я сегодня собиралась к тебе зайти…

– Я знаю, – прервала ее Ксения Викторовна, развернувшись. Ее огромные синие глаза излучали нестерпимый блеск. – Что тебе надо было?

– Ничего… Я просто соскучилась. Как съемки?

– К черту съемки, – отмахнулась мать. – Ты ведь встречалась с Сэмом, да?

– Случайно столкнулись в магазине, – спокойно подтвердила Жанна.

– И вы с ним сидели в кафе?

– Да. Я не понимаю…

– Господи, Жанна, меня же все в этом магазине знают как облупленную! – воздев руки, закричала Ксения Викторовна. – И Сэма там тоже знают как облупленного! Знают, что он мой супруг, можно сказать… Стены прозрачные, стеклянные, все на виду… И вы обнимаетесь! Я захожу туда сейчас, чтобы купить немного фруктов на ужин, а кассирша, Зоя, мне говорит…

– Врет она, твоя Зоя! – Жанна расхохоталась от возмущения. – Мы просто говорили с Сэмом. Он, кстати, очень хороший парнишка…

– Вот-вот, и он тоже о тебе очень благосклонно отзывается… – расстроенно пробормотала мать и упала в широкое кресло.

– И что в этом плохого?

– Ничего. Кроме того, что ты молода и хороша собой, – угрюмо произнесла Ксения Викторовна. – Ладно, проехали… Зойка – дура, она мне завидует.

Жанна села напротив и сказала, глядя в сторону:

– Сэм просто провел пальцами по моей щеке. Это все. Мы поговорили с ним, а потом расстались.

– А зачем он тебя трогал… пальцами? – снова напряглась Ксения Викторовна.

– Мама, если ты такая ревнивая, то не стоило заводить любовника в два раза моложе себя! – не выдержав, взорвалась Жанна. – Сейчас, конечно, все позволительно, особенно звездам вроде тебя, но это смешно, пойми!

– Что смешно?..

– Ничего… Все, прости. Я не хотела. Прости, прости… – мрачно произнесла Жанна.

Ксения Викторовна некоторое время пристально смотрела на нее.

– Нет, Зойка не дура… – наконец тихо пробормотала она. – В этом что-то есть. И то, как Сэмик о тебе отзывается… Некое движение друг к другу, – Ксения Викторовна пошевелила пальцами в воздухе. – Между вами что-то происходит, пока еще не осознаваемое вами. А Зойка это безошибочно почувствовала, увидела – и потому сразу же доложила мне.

– Бред. Послушай, я же ехала… я же ехала к тебе – как к единственному родному человеку! – с ненавистью произнесла Жанна. – Может, мне плохо было – кошки на душе скребли, и все такое… Почему Сэм понимает меня лучше, чем ты?

– Кошки скребли… – насупилась Ксения Викторовна. – Тебе грех на жизнь жаловаться! Ты молода, красива…

– Да что ты все про мою молодость с красотой заладила! – с досадой отмахнулась Жанна. – Это все ерунда…

– Ничего себе! И это ты говоришь женщине, которой шестой десяток пошел…

– Ты никогда меня не любила. Я тебе только мешала.

– Здрасте! Я пахала как лошадь, из гастролей не вылезала, жила в каких-то вонючих гостиницах, чтоб вашей милости спалось мягко и кушалось сладко, а теперь ты ко мне с претензиями…

– Да не надо мне было ничего! – разозлилась Жанна. – Бросила меня на бабку, которая кроме Золотого и Серебряного века русской литературы знать ничего не хотела… Я была одна! Я все время одна!

– Господи, милочка, в твоем возрасте давно пора избавиться от детских комплексов! – нервно засмеялась Ксения Викторовна. – Ты живешь в прекрасной квартире, купленной на мои деньги, ты пользуешься моими связями…

– Я так и знала, что ты мне это припомнишь.

– А как же иначе?.. Ты просто бесишься от скуки! Тебя не мамочка должна уже утешать в тяжелые минуты жизни, а мужчина… Где он, твой мужчина?!.

– Его нет. Я же говорю – я одна.

– Ни за что не поверю, чтобы такая эффектная девушка была одна, – сварливо заметила Ксения Викторовна.

– Есть мужчины, но все не те.

– А, ну правильно, если ты будешь вечно окружена водопроводчиками…

– Какими еще водопроводчиками? – с изумлением спросила Жанна.

– Я про этого твоего соседа, как его там…

– Перестань! И он не водопроводчик, он ночной сторож…

– Ага, правда глаза колет! – с добродушным торжеством произнесла Ксения Викторовна. – Да ты извращенка, милочка. Помнишь этот фильм, давнишний, с Катрин Денев?

– Какой фильм?

– Ну, где у нее был прекрасный муж, положение в обществе, а ее все тянуло непонятно куда… Вспомнила – «Дневная красавица», вот!

…Адрес она нашла. Не сразу, правда… После переезда она многие вещи считала потерянными, но, детально исследовав все ящики, так и не разобранные чемоданы и коробки, второпях заброшенные на антресоли, обнаружила много нужных и интересных предметов.

Нашла любимую шапку из норки, потерю которой успела давно оплакать (на замену ей был куплен не слишком удачный кожаный колпак, с которым теперь можно было с чистой совестью расстаться – главное, не потерять шапку до следующей зимы). Правда, настоящие морозы в Москве случаются редко, но тем не менее…

Нашла майку приятного терракотового цвета – раньше он был не моден, а теперь, говорят, писк сезона. Майку немедленно натянула на себя. Выудила из глубин шкафа набор стальных кастрюль, еще в магазинной упаковке – моментально разрешилась проблема подарка Карине на день рождения. Карина неплохо готовит, ей пригодится…

Нашла старинный веер с ручкой из слоновой кости – правда, слабая альтернатива установленным везде кондиционерам, но нельзя же быть до такой степени рациональной… Веер – это стильно, в конце концов!

Обнаружила с недоумением коробку засохшего печенья. А под ней, в шелковом маленьком абажуре (кстати, самой настольной лампы, которой принадлежал абажур, почему-то нигде не было), лежали документы. В том числе и старая записная книжка…

И следующим же вечером – а он был свободен, как и все прочие вечера в последнее время, поскольку закадычные друзья Сидоров с Айхенбаумом избегали ее общества (у остальных – семья, дети, и т. д.), – отправилась по адресу, указанному в записной книжке. Конечно, она, ученая, прежде бы позвонила, но номер телефона отсутствовал.

…Геннадий Сергеевич Ложкин жил в панельной девятиэтажке неподалеку от проспекта Мира. Когда-то, много лет назад, Жанна была у него – всего один раз. Геннадий Сергеевич изъявил желание увидеть родную дочь, и Жанна, тогда еще совсем девочка, уговорила бабушку съездить к нему.

Это было, но было так давно, что все подробности той встречи стерлись у Жанны из памяти, она помнила только огромного черного кота, который ходил по подоконнику на кухне взад-вперед и орал скучным сердитым голосом. Ни лица отца, ни обстановки в его квартире, ни того, о чем они говорили, Жанна не помнила. Остались в памяти лишь тоскующий по свободе кот и бабушкины слова, произнесенные несколько позже: «Ни богу свечка, ни черту кочерга!» Или, может быть, слова относились вовсе не к Геннадию Сергеевичу?..

…Дверь открыл пожилой сухопарый мужчина в аккуратном спортивном костюме, в очках, которые едва держались на кончике носа, с газетой в руке и с тем самым выражением лица, с каким обычно расталкивают локтями прохожих в час пик, – раздраженным и равнодушным одновременно.

– Ну? – сурово спросил он.

– Папа? – неуверенно произнесла Жанна.

Очки у мужчины соскользнули с носа – он едва успел подхватить их рукой. Помолчал, а потом сказал:

– Жанна?

– Папа… о, ты только извини, что я без предупреждения, но, понимаешь, я не нашла твоего телефона… – Жанна хотела обнять его, но испугалась, что чересчур форсирует события, спрятала руки за спину. Геннадий Сергеевич не выглядел растроганным. Но и растерянным тоже не был.

– Проходи… Эта прихожая – всего полтора метра.

– Да, маловато… – засмеялась Жанна.

– Вот кухня. Шесть метров всего, между прочим. Комната – шестнадцать… Как видишь, жить совершенно негде. Я бедный.

– А где кот? – спросила Жанна. – Помнишь, у тебя кот был, такой черный…

– Сдох, – коротко ответил Геннадий Сергеевич. – От старости сдох.

– Жалко… – пробормотала Жанна, оглядывая жилище отца.

Мебель еще с советских времен, закоптелая люстра Чижевского на видном месте, а на столе, покрытом потертой клеенкой, – Библия. Все-таки – свечка, а не кочерга… Данное открытие не могло не радовать.

– Садись, – указал отец на стул.

– Я почему-то до последнего не верила, что увижу тебя, – сказала Жанна. – Думала, что ты или переехал, или… – Она запнулась.

– Нет, я еще жив, – сурово ответил ее родной отец и почесал мизинцем макушку. – Кстати, видел мать по телевизору.

– Она очень хорошо выглядит, правда?

– Бесовщина, – отрывисто произнес Геннадий Сергеевич. – Песни поет народные, и платье вроде народное, а на самом деле – одно смущение умов.

– Ты один? – еще раз огляделась Жанна.

– В смысле, не женат ли я? Нет.

О чем еще говорить, Жанна не знала. Когда шла сюда, представляла эту встречу совсем по-другому.

– Только я телевизор лишний раз стараюсь не смотреть, – сурово произнес Геннадий Сергеевич. – Нас зомбируют.

– Это точно… – вздохнула Жанна, вспомнив чудо-сковородку и домохозяйку с Люком.

– Как видишь, я бедный, – повторил Геннадий Сергеевич с нажимом. – Я тебе ничем не могу помочь.

«А, он решил, что я от него чего-то добиваюсь!» – озарило Жанну.

– Мне ничего не надо, – покачала она головой.

– Ну да… Столько лет об мне не вспоминала, а потом вдруг явилась – «здрасте, я ваша дочь!». Ничего просто так не бывает…

– Да ничего мне не надо! – разозлилась Жанна. – Я просто на тебя хотела посмотреть.

– Столько лет алименты платил… – пробормотал раздраженно Геннадий Сергеевич. – Я уже тебе ничего не должен. И потом, Ксюха богатая, тебя всем, поди, обеспечивает…

– Я сама могу себя обеспечить!

– Муж есть?

– Мужа нет. И не было. И детей тоже нет.

– А работаешь где? В госучреждении?

– На фирме.

– Ишь ты, на фи-ирме… – загадочно протянул Геннадий Сергеевич. – Говоришь, сама себя обеспечиваешь?

– Ну да! – с досадой произнесла Жанна.

Геннадий Сергеевич задумался. Лицо его начало светлеть и постепенно утрачивало прежнюю угрюмость. «Конечно, он уже не молод, а все пожилые люди достаточно подозрительны… – мелькнуло в голове у Жанны. – Его нельзя осуждать!»

– Вот что, – наконец изрек тот. – Раз на тебе других иждивенцев нет и работаешь ты на фирме, то теперь ты будешь платить мне алименты.

Жанна на какое-то время потеряла дар речи. Она не была жадной и в любом случае помогла бы родному отцу, даже несмотря на то, что почти не помнила его, но…

– А если не буду? – через некоторое время выдавила она из себя.

– Ну, тогда я на тебя в суд подам… – вздохнул Геннадий Сергеевич. – Буду по суду с тебя деньги требовать. Долг платежом красен, как говорится…

– Какой еще долг?! – взвилась Жанна. – Ты только один раз соизволил со мной встретиться, да и то сто лет назад! Ты мне даже не звонил!

– А ты почему мне не звонила? – ехидно спросил старик и опять мизинцем почесал затылок. – Тоже мне, родное дитя… Вспомнила об отце, дождался я наконец…

– Ты… – пробормотала Жанна в замешательстве. – Ты просто… я же была маленькой! Почему…

– Ну ладно, ты была маленькой. А потом-то что? Ты уж вон сколько лет как взрослая! Сколько тебе там сейчас?.. – задумался старик. – Двадцать семь, двадцать восемь… Тебе ж почти тридцать!

– Папа, мне тридцать три скоро исполнится! – завопила Жанна. – Ты хоть помнишь, когда у меня день рождения?.. Скажи, скажи… Когда?

– Ты меня подловить не пытайся, – вздохнул Геннадий Сергеевич. – Это все мелочи, а дьявол, как известно, – именно в мелочах. Ты забыла о своем родителе, а это большой грех, – заключил он с удовлетворением.

– Что? Ты меня еще и обвиняешь?.. Тебе же на меня наплевать было! Ты, наверное, до сих пор мне простить не можешь алименты, которые платил…

– Тоже по суду, между прочим, – удовлетворенно кивнул Геннадий Сергеевич. – Ксюха, по большому счету, могла прекрасно обойтись без моих копеек – они, артисты, миллионы лопатами гребут, но у нее, видишь ли, принципы были… Так вот – у меня тоже принципы! Я в прошлом году ногу сломал, сидел дома целую зиму как сыч… Вот тогда бы ты обо мне вспомнила, дочка!

– Мне очень жаль тебя, папа… – пробормотала Жанна. – Если бы ты не бросил меня тогда, в детстве, я бы пришла к тебе на помощь – сама, без всяких просьб и напоминаний. Ты отказался от меня – и вот получил…

– Бесовские рассуждения, – заключил Геннадий Сергеевич. – Если бы да кабы… Я тебе жизнь дал, между прочим.

– Ты просто старый эгоист. Старый, никому не нужный… Если бы ты обнял меня, когда я вошла, если бы сказал хоть одно ласковое слово… – Она всхлипнула, но сумела сдержать слезы. – Я бы тебе все отдала. Все, что у меня есть. Но ты…

– Язычница, – аргументировал Геннадий Сергеевич с логикой, понятной только ему. – Ишь, как разоделась, туфельки вон какие, сумочка… Требовать от меня родительской любви пришла… Ее заслужить надо, между прочим! Я вот что думаю… – сделал он многозначительную паузу. – Ты потому пришла, что подумала: «Отец уже старый, скоро помрет… Пусть он мне свою жилплощадь завещает!»

– Тьфу на тебя, – в сердцах ответила Жанна. – Зачем мне твоя жилплощадь? У меня у самой трехкомнатная квартира…

– Вот именно… – закатил глаза тот. – Аппетит приходит во время еды, как говорится. Отец не дурак, отец все рассчитал – если ты попытаешься квартиру у меня отнять, то я на тебя в суд подам. Вот так…

– Ты ошибаешься. Почему ты так плохо обо мне думаешь?.. Ты же меня совсем не знаешь… О боге говоришь, Библию вон читаешь… – она кивнула на стол.

– Еще пост соблюдаю, – поспешно и строго добавил Геннадий Сергеевич.

– Ты форму только соблюдаешь! – завопила Жанна. – Ты только на словах… А на самом деле ты эгоист, старый эгоист, вот ты кто! Фарисей! Ханжа и лицемер! Нет в тебе ни любви, ни милосердия, ни доброты… Я же все детство и юность была одна! В буквальном и переносном смысле! Я пришла для того, чтобы ты меня пожалел! Хотя бы раз в жизни!!!

Геннадий Сергеевич насупился и опять мизинцем почесал затылок.

Жанна несколько мгновений смотрела на него, дрожа от ярости, а потом выскочила вон из квартиры отца.

– Дурак!.. – с отчаянием закричала она и стукнула кулаком в захлопнувшуюся дверь. – Дурак!

Ноги едва держали ее – цепляясь за перила, она спустилась вниз по лестнице, совсем забыв о лифте. Потом, уже сидя в своей машине, дрожащими руками прикурила сигарету.

«Нет, это я дура… Жалость мне вдруг понадобилась!» – подумала она и засмеялась – совсем невесело.

Но была в словах отца странная правда, та правда, которой она упорно избегала уже столько времени. Может быть, ее не понимали потому, что она сама не хотела никого понять? Ждала счастья от кого-то, но сама никого счастливым сделать не могла?..

– Старик просто впал в маразм… – пробормотала Жанна, откинувшись на сиденье и выдыхая дым в потолок. – А я на него всерьез принялась злиться… Действительно, глупо!

А потом подумала – что бы было, если б она действительно стала отдавать четверть своей зарплаты Геннадию Сергеевичу?.. Сумма внушительная, во многих тратах пришлось бы себя ограничить… Не купила бы себе лишних туфелек, лишней сумочки, не сидела бы в дорогих кафешках, а выбирала бы чего попроще… Убила бы старика своим благородством – и причем безо всякого обращения с его стороны в суд! Тогда бы он стал относиться к ней по-другому?

«Нет, не стал, – сама ответила себе Жанна. – Он воспринял бы это как данность. Что так и должно быть… Деньгами бы моими пользоваться все равно не стал, а прилежно складывал бы их на сберкнижку – помнится, мама упоминала о его скупердяйстве, да и сам он с тоской вспоминает о том, что платил алименты… Только жадные люди долго жалеют о потраченном! А я бы осталась без туфелек, без сумочки, и вообще у меня никакой радости в жизни не осталось бы… Ну ладно, четверть – это много. Если посылать ему каждый месяц тыщу-две, то этого будет вполне достаточно… И наплевать на то, что он будет воспринимать это как данность! Пусть себе воспринимает – в конце концов, я же буду делать это для себя, а не для него…»

Как ни странно, но это решение принесло вдруг такое облегчение, что Жанна рассмеялась. Боже мой, деньги – это такая ерунда!

Она смеялась, а слезы текли у нее по щекам. Как все просто, как все просто…

Потом затушила сигарету и достала из сумочки свой сотовый. Помнится, все последние дни она так и не смогла толком поговорить с Васей.

Набрала его номер.

– Алло! – немедленно отозвался тот. – Жанна, привет!

– Васенька, – произнесла она торжественно. – Васенька, я приехала.

– Ты в Москве? – встрепенулся он. – Слушай, это же гениально…

– Разве ты соскучился? – попыталась она изобразить недоумение.

– Немного… – засмеялся он. – Слушай, сейчас совсем не поздно – давай встретимся, а?

Этого Жанна и ждала. Если бы Ремизов не сказал сейчас ей именно этих слов, она бы просто умерла. Прямо на месте, под окнами своего сварливого папаши…

– А если мы опять поссоримся?

– Ну и ладно… – беспечно ответил тот. – Подумаешь, испугала! Я уже привык, между прочим. Махнем куда-нибудь?

– Куда?

– Куда глаза глядят… Ты где?

– Я? Я недалеко от проспекта Мира.

– Отлично. Подъезжай к Киевскому. Встретимся там, на набережной.

– А, значит, глаза все-таки глядят в определенную сторону! – засмеялась она. – Где площадь Европы, что ли?

– Да, да, там…

Уже начинались сумерки. Было очень тепло.

Жанна решила не сидеть в машине, а вышла на эту самую площадь, к фонтану – как раз только что включили подсветку. Ее ничего не пугало – ни вокзальная близость, ни то, что моментально начались попытки с ней познакомиться… Жанна со смехом отворачивалась от навязчивых прохожих.

Впрочем, уже с другой стороны площади к ней бежал Ремизов.

– Зачем ты вышла из машины? – с упреком произнес он. – Господи, тут такая публика…

Он протянул ей букет чайных роз. О, наверное, мужчины вокруг нее сговорились дарить именно эти цветы!

– Здравствуй, Жанна.

– Здравствуй, Васенька.

Он прикоснулся губами к ее щеке.

– Жанна… Тысячу лет тебя не видел.

– Тысячу… – усмехнулась она, принимая букет из его рук. – Это тогда, по-твоему, сколько мне должно было быть лет?..

– Не привязывайся к словам! Я о своих ощущениях говорю…

Она уже успела немного забыть его – то, как он выглядел, его жесты, его лицо. Василий Ремизов, стоявший сейчас перед ней, вдруг показался ей каким-то иным, новым человеком, даже много лучше того, который когда-то запечатлелся в ее памяти. Он почему-то больше не был ни смешным, ни странным, ни жалким, ни скучноватым занудой…

Она хотела просто встретиться с хорошим человеком (она, несмотря на все их ссоры и споры, действительно считала его таковым), но неожиданно увидела перед собой совсем другого Василия Ремизова.

После того как она простила своего отца, с ней творилось что-то странное. Она вдруг, в одно мгновение, поняла – кто он, этот Ремизов, что он собой представляет, и прежние ее обрывочные впечатления сложились в единое целое. Только теперь, глядя ему в глаза, она поняла его…

Он был не лучше и не хуже других (хотя, по здравому размышлению, все-таки лучше). Но она почему-то пришла от Ремизова в такое восхищение, какого вовсе не ожидала от себя. Определенно происходило что-то непонятное!

– Значит, ты успел меня забыть? – улыбаясь, спросила она.

– Нет… Но ты какая-то другая, – тоже улыбаясь, ответил он. – Я тебя не узнаю… Ты стала еще красивее.

У них даже ощущения совпадали!

И в первый раз после смерти Юры Жанне не казалось преступным, что она встречается с другим мужчиной и что этот мужчина нравится ей.

У него были светлые длинные ресницы, точно у теленка, – забавно и мило. У него были светлые глаза. Подбородок, прежде казавшийся ей тяжелым, превратился в мужественный. И вообще, почему она раньше считала его некрасивым?..

– Куда теперь? – спросила она.

– Идем… – Он взял ее за руку и повел. Жанна другой рукой держала розы и время от времени подносила их к лицу. Никогда еще розы не пахли так хорошо, никогда июльские сумерки не были так теплы и тихи…

У пристани, весь в разноцветных огнях, стоял теплоход. Не тот, прогулочный, что обычно сновал по Москве-реке, а другой. Теплоход-ресторан. Садись – и катайся сколько угодно, созерцая столичные достопримечательности, пока официанты обходят тебя с подносами…

– Туда?

– Да. Или ты против?

– Нет, это ты очень здорово придумал! – обрадовалась Жанна. – Прямо, знаешь ли, угадал мое желание… То есть я даже не успела понять, чего хочу, а ты все за меня придумал!

Она была абсолютно искренна. Она мечтала о чем-то подобном, чтобы соединились вместе ленивый летний воздух, вечернее небо, вода и человек, который ей нравился.

На сходнях бравый морячок (наверное, специально подбирали персонал) подал Жанне руку, отдал честь.

– Прошу…

Они поднялись на верхнюю палубу – там, оказывается, уже был столик для них.

– Когда же ты успел заказать? – удивилась Жанна.

– Сразу, как только поговорил с тобой. Все просто…

Они сели за стол. Розы были немедленно поставлены в вазу.

Жанна листала меню в кожаном переплете и уверяла себя, что это самый обычный плавучий ресторанчик, что это самый обычный летний вечер, что это самые обычные розы, выращенные в Голландии. Любезность обслуги – всего лишь профессиональная обязанность, а белая скатерть такая белая лишь потому, что до того она прошла полный цикл стирки в стиральной машине… Но у Жанны ничего не получалось, ощущение чуда все равно не покидало ее. «А я еще осуждала ту домохозяйку, восхищавшуюся сковородкой!»

Она заказала белого вина и зажаренную камбалу без гарнира, от остального отказалась наотрез.

– Ничего себе… – растерянно пробормотал Ремизов. – А я, понимаешь ли, после работы голодный как волк.

– Ничего-ничего, – снисходительно сказала Жанна. – Я уже видела, как ты ешь, так что ты меня больше не шокируешь.

Ремизову принесли солянку в горшочке, свиной стейк с картофельными зразами, целую миску зеленого салата и большую рюмку коньяка. Мысленно Жанна решила, что Ремизов, наверное, постеснялся заказать себе больше…

Теплоход медленно, уже в полной темноте, плыл вдоль Воробьевых гор. Играла музыка, за соседними столиками тоже сидели люди, кто-то танцевал на корме…

– Я тоже люблю солянку, – сказала Жанна, глядя, как Ремизов расправляется с содержимым горшочка. – Только ее не везде умеют готовить.

– Это точно! – горячо подтвердил тот, вытирая лоб салфеткой. – Тут, кстати, не совсем правильная солянка, я не вижу в ней лимона… А, вот и лимон, слава богу! И непременно чтоб почки были и колбаса…

Жанна закрыла лицо руками, и плечи у нее затряслись.

– Ты невозможный… – сквозь хохот вырвалось у нее. – Ты всегда так себя ведешь на свидании?

– Н-нет… Послушай, давай выпьем за этот вечер!

– Давай. – Жанна заставила себя успокоиться. Они чокнулись. – Как там Селена? Я совершенно не представляю ее в домашней обстановке…

– Да я, в общем-то, тоже довольно редко ее вижу – раз или два в год, – признался Ремизов. Официант унес горшочек. – Она очень страдает от бессонницы, ты знаешь?

– Серьезно? – удивилась Жанна.

– Да. Я так думаю, что это у нее от чрезмерного увлечения пластической хирургией.

– Вряд ли.

– Почему? Ей же наркоз делали и все такое…

– Послушай, а ты кого-нибудь еще приглашал в такой круиз? – неожиданно спросила Жанна, которой уже наскучило обсуждать главную бухгалтершу.

– Что? – Ремизов покраснел – это было видно даже в сумерках. – Нет. Просто знакомый таким же вот макаром отмечал день рождения – на воде, и я решил, что обязательно приглашу свою девушку…

– Кого? – насмешливо перебила Жанна. – Свою девушку?..

– Не придирайся к словам, – мягко произнес он. – Ты же не такая стерва, какой хочешь казаться.

Раньше Жанна непременно обиделась бы на такую фразу, но сейчас не нашла в ней ничего обидного. Все правда, все правда…

– На самом деле я бы хотела быть твоей девушкой, – сказала она совершенно другим тоном, играя пустым бокалом. Подошел официант и подлил еще вина. – Вот и все.

– Прости, – он накрыл ее ладонь своей рукой. – Я тебе сейчас одну вещь скажу… Ты мне понравилась с первого взгляда. Только нам все время что-то мешало!

– А ты мне – со второго. Или с третьего? – задумалась Жанна.

Теплоход проплыл под стеклянным мостом, сияющим голубоватой подсветкой. На набережной, у парка Горького, веселились люди. Жанна вспомнила Сидорова с Айхенбаумом, как они тоже здесь веселились не так давно. Нет, к Сидорову с Айхенбаумом она не испытывала ничего подобного…

В черной воде отражались огни от фонарей.

– Странное существо – человек… – пробормотала Жанна. – Если человеческий детеныш попадет в волчью стаю, то вырастет волком. Попадет к обезьянам – станет обезьяной. Может жить и на севере, где мороз минус пятьдесят, и на юге, где плюс пятьдесят.

– Да, человек ко всему может приспособиться, – усмехнулся Ремизов. – А я вот о другом думаю – что, несмотря на это, ему всего мало. Все время чего-то не хватает! У меня вот есть друг – художник, так он целую жизнь только и делал, что совершенствовал свое мастерство. Рисовал с утра до ночи, не спал, не ел… Одни глаза остались! В один прекрасный день вдруг бросил кисти и краски и заявил – человек должен быть выше своей профессии. В общем, отвезли друга в Кащенко…

– Что, правда? А мне нравится твой друг! Его вылечили?

– Да. Скоро выпишут. Если хочешь, я вас потом познакомлю… – обещал Ремизов. – Это я к тому, что все стремятся к исключительности, к тому, чтобы быть лучше остальных… О, все такие сложные и многогранные, что никто не хочет быть просто человеком!

– Знаешь, что Борис Пастернак сказал по этому поводу? Он сказал, что самые обыкновенные люди – это гении. А необыкновенны только посредственности – они все время лезут из кожи вон, пыжатся, оригинальничают…

– Нет, сейчас другое, сейчас всем правят деньги, – сказал Ремизов, отпивая коньяк. – Чем ты богаче, тем выше в собственных глазах и глазах других. Если у тебя «Феррари» – это одно, а если «Запорожец» – совсем другое.

– Согласна. У нас общество потребителей! Человека делают вещи. Но в этом есть некая ущербность… Придет, например, новый Мессия – а у него не будет сотового телефона последней модели и крутой тачки. Станут его тогда люди слушать или нет?

– Интересно ты ставишь вопрос… – засмеялся Ремизов.

– Вот я тебе и говорю, что важнее – внешнее содержание или внутреннее?..

Они говорили и говорили – обо всем подряд, обо всем и одновременно – ни о чем. И не могли остановиться.

Давно уже были выпиты коньяк и вино, давно унес официант пустые тарелки, опустела палуба. Была глубокая ночь, когда они вновь причалили к берегу у Киевского вокзала. Жанна взяла свой букет, и они с Ремизовым сошли на берег. И опять бравый морячок отдал Жанне честь…

– Холодно? – Ремизов обнял ее за плечи, когда они вышли на набережную.

– Нет, – Жанна разгоряченной щекой прижалась к его плечу.

– Ну я же вижу, что тебе холодно… – Ремизов начал стягивать с себя пиджак.

– Ах, Васечка, не будь таким занудой! – Жанна попыталась остановить его. – Герой накидывает героине на плечи пиджак – как в старом добром советском кино!

– Зануда – это ты! Ничего не имею против старого кино…

Он все-таки натянул на нее пиджак. Запах его одеколона, тепло ткани – его тепло… Жанна вдруг вспомнила свою авантюру с «первым встречным».

«Господи, как хорошо, что ты послал мне именно его!..»

– Ты знаешь, я не собираюсь с тобой расставаться, – сказал Ремизов. Положил ей руки на плечи и поцеловал – в лоб, щеки, в нос, в губы. – Что ты на это скажешь?

– Скажу, что я полностью с тобой согласна, – просто ответила Жанна и улыбнулась.

Ремизов обнял ее, и они еще минуту стояли неподвижно, под темно-синим небом, по которому медленно плыла золотая, в прозрачных кружевных облаках луна.

Жанна проснулась утром в чужой постели, в чужой комнате и в первый момент не могла ничего вспомнить. Повернулась и увидела Василия Ремизова, который спал рядом. Спал с таким безмятежным, счастливым видом, что ей вдруг стало нестерпимо смешно, и события вчерашнего дня нахлынули на нее. И не было в этих воспоминаниях ничего, что могло бы смутить ее или вызвать сожаление; не было ни в словах, ни в действиях, ни в ее мыслях ничего такого, что она теперь хотела бы изменить. Все просто и ясно, все весело и хорошо.

Нет ничего неприятней, чем просыпаться в чужом доме, но, странное дело, подобное обстоятельство ничуть не тяготило Жанну. Она чувствовала себя так, как если бы проснулась у себя, – это бывает редко… Вернее, такого еще не было никогда.

Она все-таки не выдержала и засмеялась… Потерлась щекой о его нос. Ремизов, не открывая глаз, прижал Жанну к себе. Он был теплый и мягкий, он ничем не раздражал. Не вызывал отторжения запах его кожи, не возмущала поросль светлой шерсти на его груди. Нравились прикосновения его ладоней. И прикасался-то он именно так и именно там, где она хотела. То есть она и сама не знала – где и как, просто его действия шли впереди ее желаний.

– Какой сегодня день? – пробормотал Ремизов.

– Суббота. Потому что вчера была пятница.

– Логично… – Он обнял ее сильнее, уткнулся лицом в ее волосы, едва слышно застонал, что должно было означать – «мне было хорошо вчера, и я рад повторить все снова, потому что ты лучше всех». Она слегка укусила его в плечо. Они барахтались в теплой постели, и их прикосновения заменяли слова.

Например, он ей сообщил, что она очень красивая. Она ответила, что не верит его словам, что он говорит так под влиянием момента. Ремизов тогда стал доказывать, причем настолько убедительно, что у Жанны больше не осталось и тени сомнения…

Потом они просто лежали, обнявшись. И Жанна, в кольце его сомкнутых рук, наконец поняла: когда она с ним, то она – дома. Ощущение покоя и безмятежности вызвало именно эту мысль. Об этом можно было догадаться давным-давно, в самый первый раз. Но в то время она сходила с ума по Юре и не могла анализировать происходящее…

Если бы она осталась тогда с Ремизовым (а ведь он просил ее остаться, не хотел отпускать!), то ничего бы не случилось. Скольких ошибок можно было избежать! Свадьба Нины и Юры состоялась бы, их ребенок появился бы на свет, и самое-то главное – Юра был бы жив! Глазам стало горячо.

– Ты плачешь? – удивленно спросил Ремизов. Осторожно смахнул слезы с ее щек, принялся целовать глаза. – Что за маленькая девочка взялась тут реветь…

Он ни о чем ее не спрашивал – наверное, знал, из-за чего она плачет. Он просто утешал ее. Он жалел ее – бескорыстно и нежно, и это была та самая жалость, которой Жанне не хватало всю жизнь, которую она искала и не могла найти, даже у самых близких ей людей. В эти самые мгновения она обрела себя.

Круг замкнулся, и этим кругом были объятия человека по имени Василий Ремизов.

Еще никогда Марат не чувствовал такого подъема, как в эти дни. Он был собран и подтянут, он был сконцентрирован только на Жанне. Все его душевные силы шли на ее завоевание.

Он никак не мог ожидать, что его звонки Сидорову с Айхенбаумом – соперникам, отнимавшим у него Жанну, произведут столь ошеломительное действие.

Сидоров с Айхенбаумом и в самом деле перестали проводить с ней время, Марат в этом убедился лично. Наблюдая издалека за сталинской многоэтажкой, он видел, что бывшие друзья разбегаются теперь порознь – Жанна покидала теперь место своей работы одна, иногда в компании Полины и Карины, но только не с Сидоровым тире Айхенбаумом. Впрочем, тратить время на наблюдения он скоро перестал – Жанна вечерами теперь была дома. Кончилось время бессмысленных походов по злачным местам!

«Они, эти мажорные мальчики – просто трусы, – с презрением думал Марат. – Достаточно было пары звонков…»

Звонил Сидорову с Айхенбаумом Марат поздно вечером, когда заступал на дежурство. У них на предприятии стоял замечательный телефон – современный, со всякими там прибамбасами. В том числе и с функцией анти-АОНа – кажется, именно так это называлось. Путем нажатия нескольких клавиш блокировался автоматический определитель номера у абонента. Словом, ненавистные соперники не могли вычислить, откуда им звонят. Страшная сила – технический прогресс!

Марат время от времени встречался с Жанной и деликатно беседовал с ней, не позволяя себе ничего лишнего. Он уже в очередной раз убедился, что его страсть пугала Жанну, и поэтому сначала намерен был приучить ее к мысли, что у нее, кроме Марата, нет ближе человека. Он и приучал, старался быть незаменимым. Привесил ей пару полок, починил сломавшуюся кофеварку. Жанна жаловалась на плохую работу автосервиса – он полез под капот ее авто, привел машину в порядок. Он, Марат, как раньше говорили – «безлошадный», разбирался во всем этом лучше, чем она, Жанна, владелица машины. У Марата были права – иногда он даже задумывался о том, что неплохо бы приобрести какую-нибудь дешевую отечественную развалюху (на большее денег не хватило бы), но каждый раз представлял презрительные взгляды окружающих. Все-таки Москва – город для богачей. Уж лучше оставаться «безлошадным», чем ездить на старинном «жигуленке», – все или ничего. Вот и в вопросе любви он думал – или Жанна, или никто…

Но в один прекрасный день Жанна вдруг снова пропала.

Марат решил, что ее, может быть, опять отправили в командировку, но в воскресенье вечером услышал, как хлопнула соседняя дверь – он этот звук наизусть знал. Жанна вернулась.

Казалось бы, ничего особенного – человек отсутствовал все выходные… Мало ли – была у матери или у кого-нибудь из знакомых на даче (время-то летнее!). Но что-то подсказывало Марату – пора. Слишком медлить тоже нельзя.

Он спустился вниз и купил букет. Розы. Всегда – только чайные розы.

Потом вернулся и встал перед ее дверью. Нет, он не будет лезть к ней с объятиями и поцелуями, он тихо и скромно скажет, что любит ее. В этот раз должно подействовать.

Но сердце ныло, душу терзали всякие сомнения… Нет, пора!

Он решительно надавил на звонок.

– Марат! – Жанна распахнула дверь и точно завороженная уставилась на цветы в его руках.

– Вот решил тебя навестить, – пробормотал Марат. – Твои любимые цветочки принес…

«Почему «цветочки», почему «цветочки»!.. Надо было сказать «цветы»!» – с запоздалым раскаянием подумал он. Это было такое дело, что на любом слове можно подорваться словно на мине.

Но Жанна, кажется, пропустила мимо ушей эти «цветочки». Она смотрела и смотрела на розы в его руках, и у нее было такое лицо… Ну, как будто она испугалась, что ли?

– Ты занята?

– Что? – спросила она. – Ах, да… Проходи, Марат. Я как раз хотела с тобой поговорить.

На ней было легкое домашнее платьице василькового цвета, которое так шло к ее золотым волосам, и плоские сандалики с узкой перепонкой над пальцами. Когда она ходила, то эти сандалики смешно и звонко шлепали у нее по пяткам. Марат шел за Жанной по коридору и точно загипнотизированный смотрел на эти розовые аккуратные пятки. На одной из щиколоток был очень тоненький золотой браслетик, почти незаметный. Когда Марат разглядел и этот браслет, то его словно в жар бросило. Запульсировало в висках – «только моя, только моя, только моя!..».

Они прошли в большую комнату, и…

На журнальном столике стоял точно такой же букет чайных роз, слегка увядших – головки цветов клонились вниз, словно в истоме.

Марат сначала не понял, что же его так ошеломило, потом он взглянул на свой букет. Потом на чужой…

– Что это? – спросил он, почти не слыша своего голоса.

Поскольку он стоял истуканом и таращился на поникшие цветы, то Жанна обо всем догадалась сама.

– Марат…

– Нет, ты мне скажи – что это? – повторил он. Все то, что он так долго создавал, рушилось на глазах. Это называлось – опять двадцать пять.

– Это тоже цветочки , – тихо ответила она.

– Тоже! – прошептал он с горечью. Надо было сдержаться, надо было не показывать своих чувств, но он не мог.

– Ты ревнуешь – да?.. – не спросила, а скорее констатировала Жанна. – Марат, зачем ты меня ревнуешь?

– Но ведь цветы тебе подарил мужчина – ведь так?!

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать.

– Ты должна! Ты должна мне обо всем рассказать!

– Уходи, – мрачно произнесла Жанна.

«Наверное, надо уничтожить всех лиц мужского пола в этом городе, – подумал он с едкой иронией. – Только тогда она обратит на меня внимание!»

– Марат, мы уже говорили с тобой на эту тему, – продолжила она после паузы. – Ты даже прощения у меня попросил – помнишь?

– Ты хочешь запретить мне любить тебя? – с вызовом произнес он.

– Да. То есть нет… Марат, но я никогда тебе ничего не обещала! – выкрикнула Жанна. – Мы всегда были друзьями, добрыми соседями, и… я не понимаю, почему ты так изменился!

– Я не менялся. Я всегда любил тебя – и ты это знаешь… – Он принялся ломать цветы, которые были у него в руках. Шипы больно кололи ему пальцы – и вместе с болью Марат вдруг почувствовал ненависть. Эта Жанна… может быть, она – как все? Шлюха, которая не может прожить без самца? Но тогда почему – не он? Почему бы ей не выбрать его? – Почему?!! – завопил он.

– Что – «почему»?.. Марат, но я не виновата. И ты тоже не виноват… – быстро произнесла Жанна, с отчаянием глядя на сломанные розы, разбросанные по полу.

Нет, все-таки она была хороша. Так хороша, что не хватало сил думать о ней плохо.

– Что же делать? – устало, разом потеряв весь запал, произнес он.

– Я не знаю. В самом деле, я не могу запретить любить меня. Я как раз хотела поговорить с тобой на эту тему… – вздрогнув, вспомнила Жанна. – Давай больше не будем встречаться, раз это для тебя настолько мучительно. Давай… давай я уеду, а?

– Куда?

– Это не должно тебя волновать, – сделала она такой жест рукой, словно отсекала что-то.

– Погоди… Значит, у тебя действительно кто-то есть? – Марат опустился на диван и с убитым видом уставился на свои ботинки. Жанна села рядом с ним, положила руку на его плечо, но потом тут же отдернула.

«Кто это? Я же всех разогнал… Кто это может быть?!» – с отчаянием думал Марат.

– Да, – тихо ответила Жанна.

– Давно?

– Не очень, – пожала она плечами.

– У вас все серьезно?

– Да. По крайней мере для меня.

– Ты его любишь?

– Не знаю пока. Но он мне очень дорог. Видишь, я честна с тобой…

Кисти рук саднило невыносимо, капельки крови висели на кончиках пальцев, готовые вот-вот сорваться вниз и упасть на лаковый паркет. Ну кто бы мог подумать, что эти цветочки могут быть такими зловредными?..

– У меня есть хоть один шанс? – Марат посмотрел Жанне прямо в лицо. Он еще надеялся…

В глубине ее светло-карих глаз – медовых, золотых, коньячных – ничего не дрогнуло.

– Нет, – бесстрастно ответила она.

Он закрыл лицо руками и застонал.

– Марат, прошу тебя… у тебя кровь! Марат…

– Как его зовут? – глухо спросил он, дернув плечом.

– Зачем тебе?

– Нет, скажи… я тебя прошу. Очень прошу… – Он отнял ладони от лица. Наверное, тот еще у него сейчас был видок!

– Вася, – произнесла она все так же бесстрастно. – Его зовут Васей.

– Как кота! Василий…

– Пожалуйста, без комментариев.

– Поцелуй меня.

– Нет.

– Прошу. Один раз. Один-единственный раз – и я тогда успокоюсь.

– Нет. Будет только хуже.

– Жанна, ты должна…

– Я никому ничего не должна! – со злостью перебила она его. – Это что ж за жизнь такая, а? Вечно я должна чего-то этим мужчинам!

– Жанна, я тебя прошу…

– Нет! Это невыносимо, в конце концов! Ведь даже по улице просто так нельзя пройти! Не дай бог надеть что-нибудь… что-нибудь открытое, легкое, про мини я уж не говорю – побегут следом, словно собачья свадьба! И еще ждут, что я буду радоваться каждому встречному-поперечному! А уж как обижаются потом… как будто я принца крови посмела отвергнуть!

Марат встал и молча пошел к двери.

Через час он вышел из дома. Еще через полчаса был на работе. Гулкие, пустые коридоры, приглушенный синеватый свет…

В дежурке он сел перед телефоном и набрал номер. Вася… Увидеть бы этого субчика! В том, что номер, когда-то добытый им из телефонной книжки Жанны, принадлежит именно тому Васе, Марат нисколько не сомневался. Вась не так уж и много!

– Слушаю вас, – отозвался глуховатый голос ему в ухо.

Марат сморщился.

– Вася? – издевательски спросил он.

– Он самый, – флегматично отозвался абонент. – А кто спрашивает?..

– Доброжелатель. Вот что, Вася… – тот, на другом конце провода, молчал и ждал, – …ты, Вася, и думать забудь про Жанну. Ни думать о ней, ни встречаться с ней и все такое прочее – нельзя.

– Ого… – пробормотал невидимый Вася. – Сильное заявленьице! Кто ты, дорогой друг?

– Я же сказал – доброжелатель, – с удовольствием повторил Марат. – Ты все понял?

– Не очень, честно говоря, – вздохнул Вася. – И потом, у меня на Жанну далеко идущие планы.

Он еще шуточки шутил! Тот самый, теперь можно было не сомневаться… Марат сжал телефонную трубку – даже кровь из ранок на пальцах выступила.

– Тогда я тебя убью, – прошептал он.

– Вот незадача… – огорчился Вася. – Ужас как хочется еще пожить на белом свете!

– Да, ты подумай, подумай.

– Доброжелатель… В общем, пошел ты, доброжелатель!

Неведомый Вася бросил трубку. Перезванивать Марат не стал. Одного разговора за вечер должно хватить. Вот завтра можно повторить беседу… И скоро Вася поймет, что у него в соперниках серьезный, обстоятельный мужчина.

«А если все будет напрасно?» – снова спросил Марата внутренний голос.

«Тогда надо придумать что-нибудь поинтереснее, – с тоской ответил он себе. – Или тоже убить этого Васю, в самом деле?..»

Жанна прилежно склонилась над поваренной книгой, которую купила накануне в книжном. Книга была дорогой (на эти деньги можно было питаться бизнес-ланчами целую неделю), толстой, с роскошными яркими иллюстрациями, при взгляде на которые немедленно разыгрывался аппетит, – собственно, на эти картинки Жанна и соблазнилась вчера.

Но теперь, изучая оглавление, она озадаченно хмурила брови. Вот, например, «морской язык с апельсинами»… Все бы хорошо, тем более что и апельсины в доме были, но отсутствовал главный ингредиент – этот самый язык. То же самое касалось и «заячьего филе в слоеном тесте». И, вообще, зайца было изначально жаль… Душа не позволила бы его съесть!

«Кнедли из клубники» не годились, поскольку клубника уже давно сошла, а парниковую Жанна не любила. Кроме того, в рецепте было написано – «…разделить тесто на кусочки и мокрыми руками придать им форму кнедлей». Какая там форма у этих кнедлей, Жанна вспомнить не могла, а на картинке была изображена одна клубника, живописно растущая на грядке.

«Тортики из ревеня с ликером». Знать бы, что такое этот ревень…

«Жаркое по-провансальски из говядины: готовится пятьдесят минут, в одной порции пятьсот тридцать калорий». Можно приготовить это самое жаркое, тем более что в морозилке лежал неплохой говяжий стейк. Что еще требовалось для этого блюда? «Два лавровых листа…» (есть!), «…две чайные ложки тимьяна…» (вот с тимьяном напряженка, ну да ладно, обойдемся без тимьяна…), «…четыре зернышка перца, двести грамм белого вина, одна столовая ложка винного уксуса из белого вина…» (бред какой-то, неужели нельзя обойтись одним вином?!), «…двести пятьдесят грамм лука-шалота…» (а обычная луковица не подойдет?), «… два клубня фенхеля…».

Дочитав до фенхеля, Жанна решительно перелистнула страницу. Потом еще одну. Потом еще и еще.

У нее в доме не было ни веточек эстрагона, ни салата фризи, ни йогурта, выработанного непременно из цельного молока (был только из обычного!), ни муки грубого помола с отрубями, ни сыра бри, ни холодного спаржевого отвара, ни розмарина, ни сухого шампанского, ни кольраби, ни майорана… Даже ваниль у нее была молотой, а не в виде стручков, как рекомендовала поваренная книга!

До прихода Ремизова было полтора часа, бежать в магазин за всеми этими деликатесами не имело смысла.

Наконец Жанна наткнулась на превосходный рецепт, который не требовал никаких усилий: «капуста по-старинному». Он был прост и изящен. Кроме того, в блюде был минимум калорий… Правда, пугало слово «бланшировать», но из контекста Жанна догадалась, что это то же самое, что «сварить». Сварить предварительно нарезанную капусту вместе с пучком петрушки и луковицей, бросить два говяжьих бульонных кубика, соль, перец… Элементарно!

У Жанны не было никакого опыта в кулинарии – сколько она себя помнила, она питалась по большей части в общественных местах (начиная со школьной столовой). Никто не учил ее готовить. А для дома она обычно покупала йогурты, фрукты, полуфабрикаты, которые надо было только разогреть…

Она нарезала капусту и бросила ее в кипящую воду. Потом самоотверженно принялась чистить лук. Это оказалось не так легко, но Жанна догадалась надеть очки для плавания, обычно незаменимые в бассейне. Это было гениально…

Напевая и радуясь собственной смекалке, она стала освобождать бульонные кубики от фольги, но в этот момент ей вдруг стало не по себе. Жанна подозрительно принюхалась.

Капуста!

Кто мог знать, что отварная капуста будет пахнуть столь своеобразно? Этот запах никак не подходил для романтического ужина с любимым мужчиной…

Недолго думая, Жанна вылила содержимое кастрюли в унитаз.

Открыла все окна.

Побрызгала освежителем воздуха.

И снова взялась за книгу. До прихода Ремизова оставался час, но Жанне повезло – она наткнулась на замечательный рецепт, который уж точно был ей по плечу, и в его составе не было капусты.

«Пудинг из персиков и риса»: тушить рис в яблочном соке пятнадцать минут. Размять консервированный персик. Нагреть духовку до ста восьмидесяти градусов. Рис перемешать с персиковым пюре, положить в форму для запекания и поставить в духовку на пятнадцать минут. Затем пудинг достать и полить его йогуртом. Все.

Вместо формы, которой у Жанны не было, можно использовать обычную сковородку с высокими стенками – и, если пудинг будет выглядеть так же изящно, как на картинке из книги, то Вася Ремизов будет просто сражен. И Жанна принялась за приготовление блюда.

Ровно за пять минут до того, как надо было вынуть пудинг из духовки, Жанна случайно взглянула на то, что было написано курсивом вверху страницы, и обмерла. Там было написано следующее – «Детская кухня. Для малышей от шести до девяти месяцев». Жанна залезла в раздел, где шли рецепты для детей.

– О господи… – расстроенно пробормотала она. До прихода Ремизова оставалось всего ничего.

«Ладно, какая разница! Пудинг и пудинг. На нем же не будет написано, что он предназначается для младенцев…» Жанна решительно достала сковородку из духовки. Выглядело аппетитно. Если еще это дело полить йогуртом…

Вновь воспрянув духом, она достала красивое расписное блюдо и попыталась аккуратно вытряхнуть на него пудинг. По идее, он должен был соскользнуть на блюдо так же легко и свободно, как в той рекламе про недоверчивую домохозяйку.

Но пудинг намертво прилип ко дну сковородки. Безуспешно Жанна трясла ее. Пыталась осторожно отделить ножом края пудинга от стенок сковородки…

В конце концов ей это надоело, и она перевернула сковородку. Несколько мгновений пудинг еще сопротивлялся, а потом все-таки с мягким чмоканьем шлепнулся на блюдо – в виде небольшого бесформенного холмика.

Стиснув зубы, Жанна полила холмик йогуртом и отправилась приводить себя в порядок. Едва успела выпить валерьянки и снять очки для плавания, как в дверь позвонили.

Злая и несчастная, Жанна открыла дверь Василию Ремизову.

– Жанна… – Он, разнеженный, с цветами, в превосходном льняном костюме, принялся ее целовать. Потом вдруг спросил с ужасом: – Что у тебя с глазами?

– Где? – Жанна бросилась к зеркалу. – А, это от очков для плавания… Сейчас пройдет.

– Ты плавала? – робко спросил Ремизов.

– Вроде того… – усмехнулась Жанна. – В ванной. А потом готовила нам ужин.

– Ну да, я чувствую… Пахнет восхитительно! – Неуверенно улыбаясь, Ремизов принюхался. Потом помолчал. – И даже как будто каким-то лекарством, да?

– Валерьянкой. Я пила валерьянку перед твоим приходом, – мрачно сказала Жанна. – У меня нервы…

– Почему? – огорчился Ремизов.

– Да потому, что у меня руки кривые! Я обещала приготовить романтический ужин, а у меня какая-то ерунда получилась… – Она не выдержала и всхлипнула. Бросилась ему на шею.

– Стоило из-за этого расстраиваться! – Он прижал ее к себе, стал быстро-быстро целовать. – Глупенькая!

Это было восхитительно – рыдать у него на груди. Чувствовать себя в кольце его рук, оберегающем и добром. Она опять была дома – когда он стоял рядом.

– Как ты относишься к рисовой каше? – почти успокоившись, спросила она.

– Я очень люблю рисовую кашу! – с энтузиазмом ответил он.

– Ты нарочно…

– Нет, я действительно люблю рисовую кашу. Клянусь… Кстати, у меня с собой вино… Как раз под кашу, я тебя уверяю! Французский рецепт.

– Ну да, французы всегда вино кашей закусывают…

Потом он сидел в гостиной, а она накрыла стол. В центр поставила пудинг, который уже успел расползтись к краям блюда (каша и есть!), зажгла свечи. Переоделась в золотисто-коричневую тунику, которая очень шла ей, заколола волосы наверх. Немного духов на запястья.

И в начинающихся сумерках они сели за стол.

Блестело ее платье, блестели завитки ее волос на лбу, позолота на бокалах, матово отсвечивал застывший йогурт поверх пудинга (каши)…

– За тебя.

– За тебя… – Они чокнулись. Ремизов подцепил пудинг ложкой, шлепнул себе на тарелку. – М-м, выглядит превосходно – напрасно ты расстраивалась.

– Тут еще консервированные персики, – улыбнулась она. – Видишь вот эти желтые включения?

Он засмеялся и стал обнимать ее. Жанна не выдержала и тоже принялась смеяться… Они хохотали и хохотали.

– Как ты сказала? Вклю… включения? Ой, не могу…

С ним все было хорошо – и плакать, и смеяться.

Жанна поцеловала его.

– Ты такая милая…

– Нет, это ты милый…

Они забыли про рисовую кашу, про вино, про все на свете. Парадокс – чем больше они дарили друг другу нежности, тем больше ее становилось. Это была иного рода жажда – без конца и края.

…Утром он проснулся раньше ее. Осторожно, стараясь не разбудить, прикоснулся губами к щеке и стал быстро одеваться.

Жанна открыла один глаз – оплывшие свечи, горка холодной засохшей каши посреди стола.

– Ты куда? – строго спросила она Ремизова.

– Пора, мой друг, пора! – с сожалением ответил он, уже засовывая руки в рукава пиджака. Потом вдруг бросил пиджак и принялся тормошить Жанну. Она хохотала и отбивалась.

– Вася…

– Да, что ты делаешь вечером? – вспомнил он.

– Ничего, – с чистой совестью ответила она.

– Пойдем куда-нибудь?

– Пойдем, – кротко ответила она, нимало не интересуясь тем, куда придется идти – хоть грибы собирать.

– О господи, я забыл… – расстроился он. – Сегодня ничего не получится – вечером генеральный обещал провести совещание. Явка строго обязательна. И до каких это будет длиться – неизвестно…

– Ну вот, поманил и бросил! – сварливо заметила Жанна. – Вам, мужчинам, нельзя верить.

– Я позвоню тебе, если будет не слишком поздно?

– Позвони…

Ремизов снова поцеловал ее. Самое удивительное, Жанна на него ни капельки не сердилась. Крылов тоже время от времени любил устраивать разбор полетов…

– Да, вот еще что, – помрачнел Ремизов. – Мне звонил один тип, просил оставить тебя в покое.

– Что? – изумленно спросила Жанна и засмеялась. – Ты шутишь?

– Нет, я вполне серьезно.

– Кто? Он представился?

– Нет. Сказал, что доброжелатель. Угрожал всяческими карами, если я буду продолжать с тобой встречаться. Предлагаю переехать ко мне. Знаешь, я не за себя боюсь, а за тебя… У тебя нет никаких вариантов, кто бы это мог быть?

– Нет, – растерянно пожала плечами Жанна. – Ерунда какая-то… Чьи-то глупые шутки! Знаешь, я бы не стала принимать это всерьез. А откуда у этого доброжелателя твой телефон?

– Не знаю. Наверное, этот человек знаком и с тобой, и со мной одновременно.

– Но у нас нет общих знакомых…

– Селена, – напомнил Ремизов. – Селена знает и тебя, и меня. Но это не Селена, конечно…

Жанна захохотала, представив главную бухгалтершу в виде таинственной интриганки. Подговорила какого-нибудь мужчину… Нет, невозможно.

– Только не Селена! Послушай, Васенька, это все чепуха. Люди часто угрожают друг другу, но никто не доводит своих угроз до конца, – отмахнулась она. – Все такие законопослушные, такие пугливые… Это просто чья-то глупая шутка – и не более.

Днем они еще созванивались несколько раз.

Ремизов продолжал уговаривать Жанну переехать к нему, но она отказалась и, кажется, к вечеру успела окончательно успокоить его, заговорить, усыпить бдительность.

Сделала она это сознательно, поскольку довольно скоро сообразила, кто был тем «доброжелателем». Марат, кто же еще! Правда, оставалось непонятным, откуда он мог достать номер телефона Ремизова…

Ах, Марат… Больше никто из поклонников Жанны не стал бы заниматься подобными вещами: Сидорову с Айхенбаумом она больше не нужна, Потапенко слишком сноб и эстет, чтобы опускаться до такого глупого розыгрыша, все остальные кандидатуры можно было тоже сразу же отмести…

Только Марат. Она дала ему окончательную отставку, и он решился на подобную глупость. Только Марат, и никто больше!

Первую половину дня Жанна злилась. Потом, после обеда, ей стало жаль своего незадачливого соседа. Бедный Марат…

Ближе к вечеру она поняла, что должна с ним поговорить.

…Вчера она вернулась домой в начале седьмого. Хлопнула ее дверь.

Потом Марат, приложив стакан к стене (старый дедовский способ), слушал, как она гремит посудой на кухне. Стучит каблучками, роняет посуду. Снова стучит, на этот раз – звук ножа о деревянную доску. Вот загудел какой-то агрегат вроде миксера…

А потом, проходя по коридору, Марат услышал, что лифт подъехал к их этажу. Машинально Марат заглянул в «глазок» и обнаружил на лестничной площадке субъекта с букетом цветов и кожаным портфелем.

Субъект позвонил Жанне в квартиру и был милостиво впущен. Скорее всего это и был тот самый Василий…

Марату стало так нехорошо, что у него разом заболели голова и живот, чего раньше с ним никогда не случалось.

Жанна – предательница.

Он даже не догадывался, что может быть так больно.

Его словно разрывал кто-то изнутри на мелкие кусочки. Еще никогда к ней не приходили домой мужчины. По крайней мере, Марат впервые столкнулся с таким фактом.

Это было бесстыдно и жестоко. Это было отвратительно. Жанна наверняка это сделала нарочно – хотела посмеяться над ним, над Маратом. Поставить его на место, дать понять, что ей не нужны ни его любовь, ни его преданность…

Он сидел на полу, прислонившись спиной ко входной двери, и тихонько стонал. У него кончились силы. Не имело больше смысла бороться за нее…

Жанна была такой же, как все.

Вася остался у Жанны на ночь и ушел от нее только ранним утром.

Где-то через час упорхнула и она – на работу, наверное.

Вечером, уже дома, она с досадой вспомнила, что забыла заплатить за сотовый – на счету уже оставались какие-то копейки. «Ладно, сначала зайду к Марату, а потом загляну в салон связи…» – решила Жанна.

Переоделась в джинсы, накинула рубашку поверх футболки – в начале августа уже стало холодать, в карман джинсов засунула ключи от машины, на шею повесила телефон, с которым не расставалась никогда.

Натянула кроссовки – ни к чему дразнить бедного Марата гламуром.

Ей было жалко его, и в то же время она злилась… Она давала ему шанс сохранить дружбу, но он им не воспользовался!

Вышла из квартиры и позвонила в дверь соседу.

Марат открыл не сразу.

– Чего тебе? – без всякого выражения спросил он.

– Марат, я хочу с тобой поговорить… пустишь?

Он молча подвинулся назад, пропуская ее к себе. В этот раз его комната не показалась Жанне образцом спартанского лаконизма – она увидела бедность, почти нищету. Ветхая мебель, вместо люстры горела лампочка… Почему она не замечала этого раньше?..

– Марат, послушай… Не делай так больше, – мягко произнесла она.

– Как «так»? – безучастно спросил он.

– Это ведь ты звонил Васе?

– Нет, не я, – ответил он.

– Откуда у тебя его телефон? – упрямо спросила Жанна. – Ты рылся в моих вещах?

Он поднял голову. У Марата были странные глаза – они ничего не выражали, никаких чувств. Ни злости, ни ревности, ни печали…

– Марат, ты взрослый человек, ты должен понять – звонками с угрозами ты ничего не добьешься, – принялась терпеливо растолковывать Жанна. – Ты хочешь окончательно со мной поссориться, да?..

Марат сглотнул и ничего ей не ответил. Потом произнес очень тихо, почти прошептал:

– Ты такая же, как все, Жанна.

– Я не обещала тебя любить! – быстро ответила она. – Я ничего тебе не обещала! Я считала тебя просто другом, соседом… и все. Мне надоело тебе объяснять это!

– С ним ты будешь несчастна, – упрямо уронил Марат.

– Я люблю его, – сказала она.

Это слово вырвалось у нее внезапно, под влиянием момента – потому что Жанна хотела быть сейчас как можно более убедительной. Она сказала – «люблю его», но не ощутила и тени неловкости, потому что действительно любила Василия Ремизова… До того она просто это не осознавала. «Люблю… Ну да, я люблю его!»

– Ведь это ты звонил, Марат? – вздохнула она.

Несколько секунд Марат молчал, а потом прошептал:

– Я. Я звонил…

– Марат, но это глупо. Пожалуйста, не делай так больше!

– Ты действительно его любишь?

– Да, – сказала Жанна теперь уже твердо. – Да. Да. Да.

– Но если он умрет, то ты его забудешь? – глядя в сторону, спросил он.

– Что? – Жанне стало не по себе.

– Пересветова же ты забыла, ведь так?

– Ну при чем тут это! – дрожащим голосом произнесла Жанна. – Если бы Юра не наложил на себя руки…

– Да ничего он на себя не накладывал! – неприязненно перебил ее Марат. – Это я ему помог.

– Ты?.. – Жанна почувствовала противный, липкий, почти не контролируемый страх.

– Я, а кто ж еще! – Марат неожиданно засмеялся.

– Ты шутишь… – Жанна попятилась назад. – У тебя исключительно неудачные шутки, Марат! Ты не мог…

– Мог, еще как мог! – весело перебил он ее. – Я там был.

– Где – там?

– Да у тебя на работе! Ты же сама сказала, что Пересветов приходит раньше всех…

– Но никто тебя не видел… и охранник внизу, и наш Барбарисыч… – забормотала Жанна. – И следователь потом сказал, что это типичное… типичное самоубийство…

– Дурак он, ваш следователь, – с удовольствием произнес Марат. – Хотя оно и понятно – ему же так проще… Работы меньше. Охранник внизу – тоже дурак, даже пропуска у меня не спросил, газетку читал. Я шел за твоим Юрой след в след. Я ж его в лицо знал – ты сама его мне на фотографии показала. Я у вас там всех знаю в лицо, между прочим! – с гордостью заключил Марат.

– А Барбарисыч? Он же всегда на посту! – шепотом закричала Жанна. – И вообще… к нам же просто так внутрь не попадешь!

Она не хотела верить Марату.

– Во-первых, я зашел к вам вместе с Пересветовым – у него карточка такая была… А Барбарисыч ваш отсутствовал.

– Но Барбарисыч сказал, что Юра прошел один…

– Врет он! – строго произнес Марат. – Гулял, поди, где-то, а признаваться не захотел. Мы прошли, потом Юра твой к себе в кабинет заглянул и только тогда понял, что я к нему не по работе, а так… со стороны. Сказал – пойдем в курилку, там нам удобней будет, а то сейчас, типа, народ набежит.

– А… потом?

– Ну, потом мы с ним стали говорить. И он случайно упал вниз… – произнес Марат, глядя на Жанну немигающими глазами.

– Так сам упал или ты ему помог? – прижала она ладони к щекам. Жанне до этого даже не приходило в голову, что трагическая история, произошедшая весной, могла трактоваться как-то по-другому.

– Я его толкнул, а он сам упал… Случайно.

– Ты его толкнул, а он – упал?! – дрожа еще сильнее, повторила Жанна.

Марат пожал плечами – как тебе угодно, дескать. Все, что он говорил ей, пугало своей беспощадной убедительностью. Все было логично. Когда-то, во времена их безмятежного соседства, она сама рассказала Марату о своей конторе, о тех, кто в ней работает, показала даже фотографии! Потом, охранник, сидевший в подъезде внизу, действительно был разгильдяем… Даже то, что Барбарисыч отсутствовал на своем посту, не смущало своей нелогичностью. Барбарисыч вполне мог отсутствовать. И соврать потом, что сидел на месте. И вообще, у них не работа, а проходной двор!

– Так это ты убил его… – задыхаясь, сказала Жанна. – Выходит, он не хотел умирать! Он хотел жить, а ты… это ты убил его!

Открытие это ошеломило Жанну – и в один момент она вдруг представила, как стали бы разворачиваться события, если бы Юра был жив. Все, все было бы по-другому…

– Ты дурак! – пробормотала Жанна. – Ты сумасшедший, Марат…

– Нет, Жанна, ты не права, – едва заметно улыбаясь, покачал он головой. – Я просто люблю тебя.

– Какая, к чертовой бабушке, любовь! Такой любви никому не надо…

Он вдруг схватил ее за руку и отшвырнул от двери.

– Теперь ты не сможешь никуда уйти. Теперь ты все знаешь… – печально произнес он.

Жанна закричала, но в то же мгновение он набросился на нее, зажал рукой рот. Она укусила его за палец – ни один мускул в его лице даже не дрогнул. Можно было даже сказать, что Марат полностью сохранял самообладание. Жанна снова закричала, и он толкнул ее – она потеряла равновесие и упала, стукнувшись при этом головой о стену. Удар был не сильным – она даже сознания не потеряла, лишь на какое-то время была оглушена и растеряна.

Но этого Марату вполне хватило – он быстро и очень ловко скрутил ее руки за спиной с помощью скотча, лежавшего на подоконнике, этим же скотчем залепил ей рот. Потом положил ее на кровать и сел рядом. Жанна выгибалась, мотала головой, слезы потоком лились у нее из глаз, но все было бесполезно.

– Тихо, Жанна, тихо. Я вот что хочу сказать… – Марат задумался, сложив руки на коленях. Жанна перестала биться. Она смотрела на него широко открытыми глазами, из которых продолжали литься слезы. Она еще надеялась… – Нет, не так. Я тебя еще раз хочу спросить – ты меня хоть немного любишь?

Жанна замерла, а потом принялась энергично кивать головой.

– Неправда, – с горечью произнес Марат. – Зачем ты врешь?

Жанна закрыла глаза. Ей было очень страшно. Все было слишком серьезно. Господи, а ведь когда-то она могла шутить над подобными вещами! Она вдруг вспомнила Сэма Распутина и их последний разговор. Они говорили о смерти, о ее внезапности. Автомобильная авария, бомба террориста, выскочивший из подворотни маньяк с ножом… Никто никогда не знает, как будет выглядеть его смерть, но Жанна поняла – у ее смерти будет лицо соседа. Как и у Юры.

Марат провел ладонью по ее волосам. Ему даже как будто было жаль Жанну.

– Все вы одним миром мазаны. Она была не права…

«Кто – «она»? – хотела спросить Жанна. – Почему – «не права»? Давай поговорим, Марат, давай обсудим все!» Но он, видимо, угадывая ее желание, отрицательно покачал головой.

– Поздно, Жанна. Я сейчас уйду на кухню и буду там думать, – встав, медленно произнес он. – Я обязательно должен придумать что-нибудь… оригинальное. И вот это я сниму на всякий случай… – Он осторожно снял с ее шеи сотовый телефон.

У дверей он обернулся и произнес тем же печальным, равнодушным голосом:

– Сиди тихо, Жанна… Ты же не станешь вынуждать меня на крайние меры, да?..

Потом она услышала, как повернулся ключ в двери.

Он должен придумать что-нибудь оригинальное – вот как он сказал. Это могло означать что угодно. Посидит, например, на своей кухне полчасика, а потом отпустит ее с миром…

Жанна пыталась себя успокоить, но в глубине души она уже твердо знала, что Марат просто так ее не отпустит. «Что-нибудь оригинальное» – это он говорил о том способе, с помощью которого лишит ее жизни. Его медлительность, равнодушный, тусклый взгляд, вялый голос… так выглядит человек, который потерял все. Марат во всем признался, признался в том, что убил Юру, – значит, у Жанны больше нет надежды. Потому что она, Жанна, сама лишила его всех надежд, окончательно и навсегда. Оказывается, нельзя доверять человеку, у которого нет ничего, кроме любви.

Слезы снова потекли у Жанны из глаз. Она извивалась, лежа на колючем солдатском одеяле, но скотч крепко стягивал ее запястья и щиколотки – освободиться не было возможности. Она жалела – страстно, безумно! – что не рассказала о своих подозрениях Ремизову. Она жалела о том, что так долго считала Марата своим другом – ведь, по сути, она все это время ходила по лезвию ножа… А сейчас наступил час расплаты.

Жанна стала вспоминать свое прошлое, что она сделала не так. И по всему выходило, что она ошибалась на каждом шагу, ее просчетам не было числа. Еще она вспоминала о Ремизове – с прощальной какой-то нежностью. Если бы хоть как-то можно было передать ему, что она его любит! Словно подарок судьбы – те несколько вечеров, что они провели вместе…

Больше не будет ничего.

Жанна ревела и ревела… А потом, совсем обессилев, погрузилась то ли в сон, то ли в забытье.

Сколько прошло времени – она не помнила.

Открыла глаза, когда за окном было совсем темно. Тускло светила лампочка над головой. И стояла тишина – страшная, неподвижная. «А что, если он не меня хотел убить, а себя? – мелькнула мысль. – Повесился там, на кухне, оставив меня связанной…»

Жанна снова заерзала на кровати. Потом попыталась опустить ноги вниз, чтобы хоть как-то доползти до двери. Запуталась в одеяле и упала на пол, больно ударившись плечом. Единственным плюсом было то, что одеяло смягчило звук падения. Не стоило привлекать к себе лишнего внимания – может быть, Марат и не собирался расставаться с жизнью…

Жанна перекатилась на другой бок, пытаясь взглядом отыскать хоть что-то, что могло ей помочь. Ничего. Ровным счетом ничего.

Извиваясь, доползла до окна с провисшей до пола марлевой занавеской. Из-под батареи торчал старый носок (ха-ха-ха). Жанна попыталась встать, но ничего у нее не получилось. Она вертелась с боку на бок, и у нее внутри все дрожало – от этой тишины, от неизвестности…

Занавеска сдвинулась, и Жанна заметила торчащий из плинтуса гвоздь.

Самый обыкновенный гвоздь, с довольно ржавой шляпкой, с намотанными на него грязными нитками.

Она повернулась спиной и попыталась разорвать скотч, стянувший ей сзади руки. Скотч рваться не желал, помимо всего прочего, Жанна оцарапала край ладони – до крови. Но все это были мелочи…

Жанна ерзала и ерзала возле плинтусов – и в какой-то момент почувствовала, что скотч слегка тянется. У нее уже все болело – руки, ноги, спина, затылок. То, что свобода оказалась неожиданно близко, вызвало у нее что-то вроде паники.

В какой-то момент Жанна приказала себе успокоиться и несколько минут лежала неподвижно. Потом снова принялась за дело, моля бога, чтобы гвоздь не выскочил из плинтуса. Минут через сорок скотч взял, да и порвался – видимо, в натянутом состоянии он был более податлив.

Жанна не поверила своему счастью. Повертела перед собой освобожденными руками. Затем, стиснув зубы, отодрала скотч от лица (ха-ха-ха, бесплатная эпиляция).

Ноги освободились проще.

Жанна подкралась к двери, прислушалась. Тишина ее пугала, но в данном случае тишина давала и надежду.

Поначалу Жанна ничего не слышала, кроме ударов своего сердца, которые эхом отдавались в барабанных перепонках. А потом…

Там, за коридором, была кухня, и в этой кухне словно скулил щенок. Поначалу Жанна поверила в присутствие щенка, а потом поняла – это Марат. Он издает эти жалкие тоскливые звуки. У Жанны похолодели ладони.

Она заметалась по комнате. Можно было, например, подпереть дверную ручку стулом, Марат не смог бы войти… Беда в том, что деревянный дачный стульчик был очень ветх и защитой являлся ненадежной.

Медленно, очень медленно Жанна поставила его у двери, подведя верхнюю часть спинки под дверную ручку. Затем скользнула к окну и с максимальной осторожностью открыла раму.

Ночь. Тишина. Если закричать и кричать до тех пор, пока в комнату не ворвется Марат, то есть надежда на то, что кто-нибудь из спящих жильцов догадается вызвать милицию… А если нет? Если все произойдет слишком быстро – стул развалится прежде, чем она успеет взбудоражить своими воплями спящую общественность… Если Марат выйдет из себя и пристукнет ее на месте, уже не задумываясь о «чем-нибудь оригинальном?..».

Жанна осторожно забралась на подоконник и посмотрела вниз. Колодец двора показался ей слишком глубоким. Шестой этаж… Всего лишь шестой. Не двенадцатый… Но Жанна вдруг вспомнила, что так называемая «линия смерти» (кажется, именно так говорят врачи и спасатели) проходит по пятому этажу. Если свалился из окна ниже – есть шанс выжить. Если с пятого этажа и выше – скорее всего расшибешься в лепешку. У нее, у Жанны, шансов почти нет.

Ночной воздух приятно холодил лицо, моросил едва заметный дождик.

А что, если Марат почувствует сквозняк и пойдет ее проверять?..

У Жанны было искушение – закрыть окно, спрятаться в комнате, ждать… Ждать, но чего? Или все-таки стоит поднять шум?..

Жанна не знала, что делать. И вообще, стоило ли так дрожать за свою жизнь?.. Может, вот оно – справедливое наказание? «Но за что? За то, что была глупа и легкомысленна?..» Ведь оказалось, что в гибели Юры виноват Марат, а вовсе не она!

Слева, в двух метрах, была пожарная лестница – уродливая черная конструкция. К ней вел карниз – шириной в полторы ступни. Если прижаться спиной к стене и осторожно, боком, пробраться к лестнице, то можно спастись.

Но был ли смысл рисковать?..

Что же тогда – сидеть в комнате и ждать, прислушиваясь к тому, как скулит за дверью сумасшедший сосед?..

Жанна встала на подоконнике, пригнув голову – оконный проем был не слишком высок. Затем поставила ногу в кроссовке на карниз. Тот едва слышно захрустел. Жанна, глядя в темное, без звезд, небо, подалась еще вперед и распрямила шею. Сейчас она уже балансировала над бездной, держась сзади одной рукой за оконную раму.

«Юра… Бедный мой! Неужели у нас с тобой будет одна и та же смерть?.. Мистика какая-то!»

Потом она сделала еще шажок в сторону. Теперь одно неловкое движение, и все. Она – над «линией смерти». Это было безумие, и Жанна прекрасно понимала, что совершает сейчас безумный и, возможно, абсолютно бессмысленный поступок. Она хотела преодолеть свой страх высоты. Еще шажок… Ветер слегка трепал волосы, а разбитый затылок ощущал холодную стену дома. Хорошо, что дождь только моросит… Это даже не дождь, а некая водяная паутина, застывшая в воздухе.

Жанна сделала еще шажок – пальцами она уже не держалась за раму. Вниз она не глядела – лишь на пожарную лестницу. Еще шажок. К стене она старалась прижиматься не слишком сильно, сохраняя полностью вертикальное положение. Карниз похрустывал под ногами. До лестницы оставался метр.

Жанна едва сдерживалась. Если приступ паники сейчас охватит ее, то она обязательно упадет вниз. Еще шажок. Еще..

Когда она наконец пальцами уцепилась за холодное мокрое железо, то испытала ни с чем не сравнимое чувство восторга. Подтянулась еще немного и перекинула ногу на узкую площадку лестницы. Когда отрывала вторую ногу от карниза, почувствовала высоту, словно та давила ей на плечи. Пожалуй, именно сейчас и был самый опасный момент, когда она висела почти на одних руках.

Но это был только миг – в следующее мгновение она уже стояла на лестнице, вцепившись в перила. «Прости, Юра…»

Стала спускаться вниз, вглядываясь в темноту.

На пятом этаже, справа и слева, свет не горел. Ну да, ночь…

На уровне четвертого Жанна даже усмехнулась – сейчас она ниже этой проклятой линии, у нее теперь больше шансов выжить.

Когда была на третьем, подняла голову вверх, машинально. И вдруг увидела, что Марат смотрит на нее из окна. Лица его она не видела, лишь черный контур его головы и часть плеч, но этот неподвижный черный силуэт поверг ее в такой ужас, что она едва не споткнулась. Значит, он все-таки вошел в комнату и дачный стул не был для него преградой…

Руки и ноги задвигались быстрее, считая ступени. Все, Марат ее нашел, он понял, что она убегает от него.

Жанна в очередной раз подняла голову и увидела, что Марат исчез. Вполне возможно, что он решил догнать ее. Решил встретить внизу.

Пожарная лестница заканчивалась метрах в четырех над землей. Жанна села на последнюю перекладину, осторожно скользнула вниз, повисла на руках, а потом спрыгнула на блестящий в свете фонарей асфальт. Если бы она надела не эти кроссовки, а туфли на шпильках, прыжок был бы не столь удачным.

Можно было, конечно, остаться на пожарной лестнице и звать на помощь – здесь она была в относительной безопасности, подвешенная между небом и землей, но Жанне это даже не пришло в голову. У нее было одно желание – убежать.

На ходу достала ключи из кармана, нажала на брелок, открывая свою машину. Упала на переднее сиденье, заблокировала все двери. И только тогда ощутила себя в некоторой безопасности. Часы показывали три пятнадцать.

Жанна пристегнула ремень и вставила ключ в зажигание.

Пустой, тихий двор, в редких окнах горит свет.

Она знала, куда сейчас поедет. К Ремизову, куда же еще…

Жанна дала задний ход и повернула руль.

И в этот самый момент хлопнула подъездная дверь и наперерез ей бросился Марат. Жанна взвизгнула и надавила на гудок. В ночной тишине этот пронзительный долгий звук произвел ошеломляющее впечатление. Марат шарахнулся в сторону, и Жанна объехала его, свернув за угол дома.

Но здесь едва не произошло досадное происшествие: Жанна чуть не столкнулась лоб в лоб с припозднившимся мотоциклистом – в самый последний момент успела притормозить. «Кажется, из первого подъезда товарищ… Байкер. «Ночной волк», только что вернувшийся с Воробьевых гор…» – отстраненно зафиксировала она.

Мотоциклист показал ей кулак, а Жанна машинально покрутила пальцем у виска. Этим все и закончилось. Она снова нажала на газ и выехала на дорогу, совершенно пустую в этот час.

Жанна старалась ни о чем не думать, старалась не вспоминать о том, как балансировала над бездной – если б она вновь окунулась в переживания, то вряд ли бы удержала руль. Как же плохо без телефона…

По встречной промчалось несколько машин. На перекрестке стояла машина ДПС – можно было подъехать и рассказать про Марата. Но Жанна дорожила каждой секундой. Она хотела видеть Ремизова, а там – будь что будет. Только рядом с Ремизовым она чувствовала себя в безопасности. Он был ее спасением от всех кошмаров, от нее самой…

…Она сама пришла к нему. Демон в ангельском обличье. Наверное, хотела посмеяться ему в лицо. Как же он в ней ошибся!

Он слушал ее с раздражением и злостью. Она еще чего-то требовала!

А потом сказала: «Я люблю его». Она любила другого.

И тут Марат окончательно понял – глупо распугивать мужчин вокруг нее. Дело в самой Жанне! Если раньше она была источником радости и счастья, то теперь источник был отравлен.

Марат уже ничего не хотел, он мечтал только о покое. А покой наступит, когда исчезнет она, Жанна.

Он связал ее и запер в комнате. Наверное, она думала, что он хочет добиться от нее чего-то определенного, получить то, о чем просил столько… Но на самом деле он уж ничего не хотел. Он ее презирал. Она была как все, и он сразу сказал ей об этом.

Потом он отправился на кухню, чтобы подумать. В самом деле, с Пересветовым прошло все настолько гладко – никто и не догадался, что это сделал он, Марат, – что, разумеется, хотелось повторить нечто подобное.

Он сидел на кухне и придумывал, как убьет Жанну. Способов существовало множество. Главное – не оставить следов… Например, можно было задушить ее и расчленить тело в ванной, а потом вынести по частям. Или же устроить все так, как будто она повесилась. Как и Пересветов, решила свести счеты с жизнью! Или выбросить ее из окна, опять же как Пересветова. А потом рассказать следователю (наверняка тот заявится к нему как к соседу), что Жанна тосковала по Юре и ее мучила совесть. Или…

Марату вдруг стало жутко. Все эти способы никуда не годились… Все это была полная ерунда.

Он и пальцем не смог бы прикоснуться к Жанне. То есть прикоснуться-то мог, но вот причинить ей боль… Невозможно.

Такова была ее власть над ним.

Но и отпустить ее Марат не мог.

«Жанна, Жанна, что же ты со мной сделала, в кого превратила?!» Он плакал – тихо, чтобы никто не услышал. Чтобы она не услышала. Вернее, не плакал, а выл. На луну, которая висела напротив кухонного окна.

Время шло, а он все так и не мог прийти к какому-либо решению.

Потом он захотел снова посмотреть на нее, надеясь, что тогда, может быть, дело сдвинется с мертвой точки. Решение было в ней самой.

Марат повернул ключ, дернул дверь. Дверь не открылась.

Он дернул еще сильнее, чувствуя, что там, с другой стороны, что-то мешает.

– Жанна! – позвал Марат. – Жанна, пусти меня.

Ответом ему была тишина. И легкий ветерок, дунувший ему в лицо из дверной щели.

– Жанна!

Может быть, ее и не было там, в закрытой комнате? А что, если она приснилась ему? Вообще, вся эта история – только сон, возникший из далекого прошлого, из того времени, когда он сидел на белом песке рядом с золотисто-смуглой девочкой по имени Жанна?..

Марат изо всех сил ударил плечом в дверь. Ворвался внутрь, разбросав ногами обломки стула, огляделся.

И волосы зашевелились у него на голове – комната действительно была пуста. Валялись в одном углу обрывки скотча, трепетала занавеска у открытого окна… Птичка улетела.

– Жанна…

Он сел на подоконник и посмотрел вниз – там, под окном, на черном блестящем асфальте должно было лежать ее тело.

Никого.

Неужели и вправду улетела?!.

Тут он услышал отдаленный шорох, идущий слева, и увидел Жанну – она спускалась вниз по пожарной лестнице. Каким образом она добралась до лестницы – было непонятно. Это ж какой ловкостью надо было обладать (почти цирковой!) и абсолютным бесстрашием!

– Дьявол… – сквозь зубы пробормотал Марат. Отшатнулся назад, бросился вон из квартиры. Он должен был догнать ее – непременно, чего бы это ему ни стоило. Он теперь крыл себя последними словами – за то, что так долго медлил.

Лифта ждать, разумеется, не стал, побежал по лестнице вниз. «Мама, мама… что бы ты сказала, если бы твоей дочерью была Жанна? На чьей ты была бы стороне?..»

Он выскочил из подъезда, когда она уже выезжала со двора.

Оглушила его гудком и умчалась прочь.

Все.

Сердце у Марата замерло, но потом заколотилось еще сильнее – в следующее мгновение во двор въехал на своей тарахтелке ненормальный из первого подъезда. Словно подарок судьбы…

Решение появилось молниеносно – Марат подскочил к нему как раз в тот момент, когда тот, опустив подножку, снимал с головы шлем, и толкнул изо всех сил…

Руки легли на руль. Когда-то очень давно, во времена своей юности, Марат катался на мотоцикле, знал, как управлять этой штукой. Он повернул ключ в зажигании, крутанул ручку газа и рванул вперед, в зыбкий оранжевый сумрак.

Он не чувствовал ни страха, ни сомнений, хотел только одного – догнать Жанну, вновь соединиться с ней. Она была половиной его души, недостающей частью его самого…

Он видел ее машину в конце дороги – там, где терялась вдали гирлянда фонарей. Она убегала, а он догонял. Он не видел ничего, кроме нее. Он вел мотоцикл достаточно ровно, сконцентрировавшись лишь на одной цели. Словно некие потусторонние силы хранили его, вели вперед… «Иди!» – говорили они ему, и он упрямо шел вперед.

Он почти догнал ее.

Она догадалась, что он ее преследует. Он это почувствовал, потому что был частью ее самой. Она пыталась оторваться – но, разумеется, у нее ничего не получилось.

Куда она направлялась? Была ли и у нее цель?

Да, была – она явно стремилась куда-то.

Теперь они неслись вдоль набережной… Потом она свернула, взлетела на Большой Устьинский мост – рядом высилась громада Котельнической высотки…

Марат надавил на газ еще сильнее, стремясь объехать ее, преградить путь, но переднее колесо коснулось разделительного камня.

Мотоцикл завертело, и руль вырвался из рук.

Марат не успел ничего предпринять – те же неведомые силы, которые недавно помогали ему, вдруг поволокли его в совершенно противоположном направлении. Мотоцикл подскочил, взлетел на тротуар, со всего размаха ударился о чугунные перила и сделал пируэт. Марат даже не понял, вверх он летит или вниз…

– Ты ненормальный, – убежденно произнес Руслан Айхенбаум. – Вот что хочешь со мной делай, но ты – ку-ку.

– Сам ты ку-ку, – меланхолично огрызнулся Яков Сидоров – он сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в окно. – Лучше обрати внимание, какой рассвет…

Они пили на квартире у Сидорова весь вечер и всю ночь и достигли той точки, где время сцепляется с пространством и на Земле наступает невесомость.

– Ну на хрена, на хрена тебе этот Израиль, а? – сурово спросил Руслан с ударением на последнем слоге. – Чем тебе тут-то не живется?

– Не живется… – пробормотал Яков.

– Ты думаешь, там лучше будет?

– Нет, не думаю.

– Тогда чего едешь?

Сидоров пожал плечами. На столе между ними стояли пустые бутылки и открытые консервные банки, в основном «горбуша в собственном соку». Вчера Сидоров работал в «Минерве-плюс» последний день. До отъезда предстояло оформить еще кучу документов – возможно, не один месяц на это уйдет, но у Руслана Айхенбаума было чувство, что друг улетает в Землю Обетованную чуть ли не завтра.

– Скоро осень, – вздохнул Сидоров, продолжая глядеть в окно. – Вон дождь – льет и льет.

– Сидоров…

– А?

– Ну какой из тебя еврей, скажи на милость? Ты ж на еврея и не похож! И фамилия у тебя – Си-до-ров, – убежденно произнес Айхенбаум.

– Так я не поэтому уезжаю, – печально произнес Сидоров. – У меня там дядя.

– Ну и что – дядя! А у меня в Канаде – тетя.

– Я хочу уехать, – упрямо повторил Сидоров. – Как можно дальше отсюда… Ты понимаешь? Ты ведь сам хотел уехать, вспомни!

Руслан Айхенбаум поморгал глазами, видимо, пытаясь поставить себя на место друга, а потом ответил:

– Нет.

– Меня никто не может понять, – мстительно произнес Яков Сидоров.

– Яшка, а как же я? – напомнил Руслан. – Мы ж друзья…

– Русик, я тут больше не могу. Я должен бежать. Тут такой воздух…

– Пардон… – Айхенбаум встал, попытался открыть форточку.

– Да не в этом смысле! Москва меня убивает. Меня убивает эта работа… Вот скажи мне на милость, кому нужна наша работа?! Ладно бы мы пшеницу выращивали или там еще какую ботву… Или пни корчевали! А перепродавать не пойми что не пойми кому…

– Ну так смени работу!

– Это не выход, – сказал Сидоров, по очереди проверяя пустые бутылки – в одной из них кое-что оставалось. Налил себе и другу. – Что такое наша жизнь? В глобальном, то есть, смысле?

– Что? – с интересом спросил Айхенбаум, чокнувшись с другом. – За смысл жизни!

– Наша жизнь – сплошные страдания и разочарования, – с раздражением произнес Сидоров. – Нам все время чего-то не хватает – денег, здоровья, вещей, одежды… Раньше радовались обычному сотовому телефону, а теперь нам подавай его с цифровой камерой, и не на два мегапиксела, а на три, четыре или лучше – пять! Далее – знак бесконечность. Словно одержимые, делаем карьеру… И все нам мало, мало, мало! Поднялся на ступеньку вверх, потом еще на ступеньку… Но этой лестнице конца и краю нет.

– Это точно… – печально вздохнул Айхенбаум. – Я вот тюнинг не так давно делал, помнишь? А теперь понимаю – до совершенства еще очень далеко.

– Вот! Наша жизнь – вечный апгрейт, вечный тюнинг. Немножко радости, когда чего-нибудь улучшишь, а потом – снова скука, снова неудовлетворенность. Господи, Русик, да как люди не поймут, что счастье – это иллюзия!

Руслан душераздирающе вздохнул. Он был полностью согласен со своим другом.

– Жизнь людей печальна и коротка, – с горечью продолжил Сидоров. – Счастья нет, лишь иногда – чувство удовлетворения, которое неизбежно сменяется скукой. Вот ты замечал – чего-нибудь хочешь, просто сгорая от желания, а потом получаешь это и понимаешь – совсем не того хотел. Или думаешь – ну надо же, ради этой-то ерунды в лепешку был готов расшибиться?! И вообще… – Сидоров мрачно посмотрел на дно пустого стакана, – …в настоящем времени счастья нет. Оно или в прошлом, или в будущем. Мы или вспоминаем с ностальгией о каких-то событиях, или мечтаем о чем-то необыкновенном, что ждет нас впереди… Но сейчас, в данную минуту – счастья нет. Нет!

– Ты абсолютно прав… – всхлипнув, сказал Айхенбаум. – Погоди, тут у нас, кажется, еще были какие-то запасы… – И, держась за стену, Руслан встал на четвереньки и полез под стол.

– Мы не ценим того, что у нас есть! – с жаром продолжил Сидоров, глядя на пустой табурет, на котором только что сидел его друг. – Мы свободны и молоды. Мы здоровы! Но на черта нам это надо сейчас, скажи?.. А вот лет через сорок мы, два старикана без зубов, волос и почек, с хроническим простатитом и ревматизмом, никому не нужные, с уткой под кроватью и капельницей в вене, будем, рыдая, вспоминать эти дни и говорить – ах, как мы были счастливы когда-то! Ах, мы ходили без палочки, пили все подряд, ели, не задумываясь, и, не задумываясь, любили женщин – не боясь осечек! Мы были свободны и не нуждались в сиделке!

Руслан Айхенбаум, весь в пыли, вылез из-под стола, трагически развел руками.

– Нет ничего? – быстро спросил Сидоров. – Ну вот, я же говорил – счастья нет…

– Что же делать? – уныло спросил друга Руслан, положив руки на стол.

– Я не знаю! Я не знаю, какой смысл в этой суете, которая зовется жизнью! – с жаром произнес Яков Сидоров. – Ведь все равно мы умрем! Смерть, Русик, неизбежна.

Руслан Айхенбаум уронил голову на руки.

Сидоров жалостливо погладил его по голове.

– Жизнь – это сплошной обман и разочарования, и все блага, которые нас окружают, ничтожны. Мы пленники страстей, друг мой! А потом – смерть.

Плечи у Айхенбаума сотрясались – он рыдал.

– Я знаю, что ничего не изменится, если я уеду, – печально произнес Сидоров. – Жизнь людей везде одинакова, в любой точке земного шара. Ничего не меняется – ни от количества денег на счету, ни от количества красивых женщин, ни от наличия пентхауза, ни от внезапно свалившейся славы. Все кончится одним и тем же, и для нищего, и для миллиардера. Всех закопают в землю.

Айхенбаум уже не просто рыдал – он подвывал. На нижнем этаже кто-то постучал по батарее, требуя тишины.

– Ага, слышишь? – прищурился Сидоров. – Люди спать хотят… А я тебе скажу, Русик, – не имеет никакого значения, сонным или выспавшимся встречать скуку будней!

– Что… что же делать? – сквозь всхлипывания выдавил из себя друг.

– Мир и существующий порядок вещей мы не изменим – это раз, – жестко произнес Сидоров. – Это мы уже с тобой поняли. Но можно изменить себя, свое отношение к миру. Наплевать на все. Да, на все – на деньги, на карьеру, на рекламу, на вещи, которые выходят из моды уже на следующий день… Мы должны стать свободными, Русик, свободными – хотя бы внутри себя, в своей душе! Поэтому я хочу уехать. Здесь, в Москве, перемены невозможны.

– За… зачем же так далеко ехать? – пробормотал Айхенбаум. – Ты… ты бы лучше в Рязань поехал, что ли!

– А зачем мне Рязань?

– Ну, во-первых, это тебе не столица, а во-вторых, я к тебе буду хоть иногда в гости приезжать!

– Нет, Рязань слишком близко к Москве, – покачал головой Сидоров. – Лучше уж куда-нибудь на Дальний Восток.

– Тогда зачем тебе Ближний?

– Русик, у меня там дядя! – закричал Сидоров. – И, вообще, я же не навсегда уезжаю! Мне, может, скоро надоест там, и я вернусь! Я просто сейчас хочу только одного – уехать отсюда, уехать как можно дальше, поменять все – климат, страну, язык… Все!

Руслан Айхенбаум поднял голову и заморгал глазами.

– Я знаю… – изумленно прошептал он. – Я, кажется, понял…

– Что ты понял?

– Ты, Яшка, из-за Жанны убегаешь!

– А при чем тут Жанна? – разозлился Сидоров. – Дело вовсе не в Жанне!

– Нет, в ней! – закричал Айхенбаум. По трубе снова застучали. – Да пошли вы… Ты от нее хочешь сбежать – на край света, как можно дальше!

Они замолчали, глядя в стол.

– Яша…

– А?

– Мне кажется, мы ее предали.

– Что?

– Когда мы отказались от нее, мы ее предали. И неважно, что мы ей были не нужны… Она нам была нужна! Мы об этом уже сто раз говорили.

– Знаешь, Русик, я не прав. Человек все-таки бывает иногда счастлив, – вздохнул Сидоров. – Когда он получает от жизни что-то – как подарок. Просто так…

Следователь – тот же самый, который приходил, когда случилось несчастье с Пересветовым, – вновь посетил «Минерву-плюс». Снова осмотрел все в конторе, опросил всех сотрудников. Особо долго общался с Барбарисычем, потом пил кофе с Крыловым и Веленской.

Когда следователь ушел, Полина разнесла сенсационную новость – Юрка Пересветов и не думал кончать жизнь самоубийством, его скинул с балкона один тип. Из ревности к Жанне Ложкиной.

– …а позавчера ночью, значит, он и Жанну хотел убить! – сообщила Полина в курилке.

Потапенко, который при сем разговоре присутствовал, едва не выронил сигарету. Дело в том, что Жанна отсутствовала в конторе вот уже второй день.

– Хотел, но не убил! – значительно повторила Полина. – Она вчера Платоше звонила, сказала, что плохо себя чувствует. Теперь ясно, что именно с ней произошло… Если бы меня хотели убить, я бы тоже на работу не пошла, а как минимум еще неделю дома сидела. А то и две!

– А этого психа поймали? – дрожащим голосом спросила Карина. – Ну, который…

– Псих сам погиб! С моста свалился… Когда Жанну пытался поймать.

– Господи, что творится-то! – душераздирающе вздохнула Зина Рутковская, стоя в дверях. – Я лично ничему уже не удивляюсь…

Все вздрогнули, посмотрев в ее сторону. Потом в курилку проскользнула стайка девочек из бухгалтерии и новый системный администратор – толстый одышливый мужчина, который бегал с утра до вечера по комнатам и требовал, чтобы никто не открывал подозрительные послания по электронной почте, особенно под грифом «ай лав ю». Новый сисадмин смертельно боялся вирусов и ненавидел бестолковых юзеров [1].

Узнав, что его предшественника на самом деле убили, сисадмин побледнел и принялся суетливо креститься.

– Боря всем наврал, – злобно произнесла Зина Рутковская. – Боря – трус. Он в туалете сидел, пока здесь этот маньяк орудовал. Охранник называется… Я удивляюсь только одному – как мы тут все еще живы!

Карина поморщилась.

– Но почему же он потом сказал, что видел Юру – когда тот прошел в контору, причем один? – спросил кто-то.

– Он не только трус, но еще и сволочь! – с ненавистью произнесла Рутковская. – Платоша его просто обязан уволить. Мы, значит, все это время о Юрке думали как о слабой личности, а он вовсе и не думал кончать жизнь самоубийством. Его просто убили!

Новый системный администратор опять перекрестился.

– Только что от Веленской слышал: просмотрели пленки той конторы, что на четвертом этаже – у них перед входом видеокамера стоит… – деликатно протиснулся вперед Гурьев Николай Ионович, – …так вот, пленки чудом сохранились (ведь от ненужной информации, как известно, избавляются в определенный срок). И там этот самый человек перед камерой прошел в то самое время – как раз после того, как Пересветов упал… то есть убили его. Все сходится. Наш Юра – не самоубийца-грешник, а невинная жертва.

– Невинных жертв тоже не бывает, – заметил кто-то в дальних рядах.

– Да кто он, этот маньяк, откуда взялся?! – нервно спросил Потапенко, закуривая дрожащими руками новую сигарету.

– Вы не поверите – он был соседом Ложкиной! – шепотом произнесла Полина. – И я даже, по-моему, видела его один раз, когда заходила к ней прошлой зимой.

– Да, она говорила о своем соседе, – кивнула Карина. – Что он хороший, что настоящий друг и все такое… А оно вон как вышло.

– Никому нельзя верить, – сурово произнесла Зина Рутковская, поправляя на носу очки. – Никому. Даже самым близким людям!

– Фамм фаталь, – сказала Нина Леонтьева с оттенком брезгливости. – Ваша Ложкина – фамм фаталь, то есть – роковая женщина. Любила мужчинам головы кружить…

– А почему ты о ней в прошедшем времени? – удивилась Полина. – Она же еще жива.

– Ничего, скоро доведет очередного мужчину до белого каления… – усмехнулась Нина. – Он, бедняга, начнет все крушить на своем пути, а про него скажут – маньяк, псих! Как говорится, короля играет свита, – закончила Нина и удалилась. Гурьев поспешил за ней.

Девицы из бухгалтерии тоже упорхнули.

– Зина, ты обещала картриджи раздать! – позвали Рутковскую, и она тоже ушла.

– Я, конечно, понимаю Нину, – пробормотала Полина. – Когда Пересветов ее на свадьбе бросил, беременную…

– Да ничего он ее не бросал! – с раздражением произнесла Карина. – Он просто стоял и молчал, когда его спросили, согласен ли он видеть Нину своей женой… А она взяла и в обморок грохнулась.

– Так чего же потом…

– Я лично не одобряю Нину, – жестко произнесла Карина. – Конечно, в жизни всякое бывает, но избавляться от ребенка…

– Это ведь не грех, – робко пробормотала Полина. – В ее-то ситуации!

– Грех, Поленька, еще какой грех! Я бы на ее месте наплевала на все и родила…

– Дамы, пожалуйста, не при мне, – утомленным голосом произнес Потапенко.

– Прости, Артур… – бросила через плечо Карина. – Я совсем о тебе забыла.

Потапенко с хмурым видом затушил сигарету в пепельнице. И вышел из курилки. Теперь здесь оставались только Полина с Кариной.

– Поля, обещай, что никому не скажешь… – шепотом произнесла Карина.

– Клянусь… А что?

– Поля, если Платоша уволит Нечаева, то я тоже уйду.

– Почему?

– Потому что… Господи, Поля, неужели ты такая глупая?!

Полина ахнула и прижала ладони к щекам.

– Кариночка, я поняла… Это у тебя с ним роман, да?

– Да! – прошептала Карина. – Боря – чудо! И я вот еще что хочу сказать – тогда, ну, в тот день, когда Пересветова убили, Боре было очень плохо. Дело в том, что Зинка Рутковская его отравила.

– Да что ты говоришь! – ужаснулась Полина. – Не может быть…

– Еще как может! Она напоила его какой-то дрянью собственного изготовления… Хотела приворожить.

– Дикость какая!

– Не то слово… Боря мне потом все это рассказал. И я теперь думаю, что он сказал о том, что видел Пересветова, потому, что был совершенно никакой. Ему плохо было, понимаешь?.. У него сознание мутилось!

– Да, да!

– Если его Платоша уволит, то это будет несправедливо! Ведь, по сути, это Зина Рутковская во всем виновата! А как его Котик любит… Как родного отца!

Полина схватила подругу за руки:

– Карина, ты должна все рассказать Платоше! Эта Зина… Невозможно представить, сколько от этой Зины народу пострадало!

– Ну, я не знаю… – вздохнула Карина. – Если Платоша будет Борю увольнять, то тогда я все скажу, конечно.

Жанна сидела в широком кресле, поджав под себя ноги, в квартире Васи Ремизова и читала «Жизнь двенадцати цезарей», взятую наугад с полки. На Нероне Жанна забуксовала – бесконечно далеки от нее были страсти далеких правителей, да и знобило. Она чихнула и отправилась ставить чайник.

Той ночью шел дождь…

Наверное, никогда не забыть этой ночи.

Когда она обнаружила, что ее преследует Марат – причем обнаружила не сразу, а лишь после того, как проехала половину пути, то испытала нечто вроде мистического, неуправляемого ужаса. Он был демоном, который не желал отпустить ее просто так. Ее кошмаром. Наваждением, от которого невозможно избавиться.

У нее даже мысль мелькнула – это последняя ночь в ее жизни, Марат все равно догонит ее, и никакая сила ему не помешает, потому что в его любви уже не оставалось ничего нормального. Милиция, дорожные службы, освещенные улицы, двери, замки, люди… ничто и никто не мог остановить его.

Он догонит и убьет ее, и даже спасительные объятия Васи Ремизова не защитят ее. Он и с Васей еще расправится, как расправился с Юрой!

Тогда, проезжая вдоль набережной, возле черной реки, в свете оранжевых фонарей, она заплакала. Тихо и жалобно. «Оставь меня. Пожалуйста, оставь!..»

А когда проезжала по мосту, Марат попытался перегородить ей дорогу. Знал ведь, что она затормозит, не станет на него наезжать…

Она увидела его совсем близко – без шлема, на мотоцикле соседа из первого подъезда (господи, неужели еще один пострадавший?), увидела его бледное, сосредоточенное лицо без всякого выражения. Не лицо даже, а маску. Всего на долю секунды…

А потом мотоцикл занесло. Он завертелся – совсем как живой. Живой взбесившийся зверь.

Жанна едва успела надавить на тормоза – прямо перед ней, всего в каком-то полуметре, пролетел мотоцикл с седоком, ударился о перила моста. Он не пробил их – нет, но от удара высоко подпрыгнул и перевернулся. И исчез.

Хорошо, что в этот час не было ни машин, ни людей.

Жанна выскочила и подбежала к перилам. Черная вода плескалась внизу, и ничего не было видно.

Буквально через три минуты подъехала машина патрульно-постовой службы.

Жанна стояла возле слегка погнутых чугунных перил и оцепенело смотрела на воду. Дождь, прежде едва моросивший, усилился. Она вся промокла, текло с волос – но Жанна ничего не замечала.

Ее спрашивали – но она только качала головой. Только потом, не сразу, смогла объяснить, что же именно произошло. Гаишники вызывали кого-то по рации.

Потом подъехали спасательные службы. Даже водолазы были.

Подогнали кран.

И только когда совсем рассвело, Жанна увидела, как медленно, словно призрак, поднимается на тросе мотоцикл из воды. Снизу крикнули, что водолазы нашли и человека.

– Живой? – спросила Жанна.

– Да какое там…

Она мельком увидела Марата – когда его на носилках заталкивали в машину. У него было белое спокойное лицо.

– Он живой? – опять неуверенно спросила она.

– Девушка, вам же сказали…

Марат был мертв, но в это трудно, почти невозможно было поверить. Кто-то накинул на плечи Жанны одеяло.

До полудня она просидела в отделении, повторяя снова и снова, что произошло. Объяснила, почему Марат преследовал ее и что именно произошло на мосту. Потом рассказала, что Марат убил человека. Зачем рассказала? Виновный-то все равно последовал за своей жертвой. Но ее выслушали, записали все показания.

– Эх, девушка, какие вокруг вас страсти творятся!..

Она догадалась и попросила позвонить Ремизову. Он приехал через двадцать минут и забрал ее с собой. Жанну больше задерживать не стали, только записали ее координаты, на всякий случай…

Все это время она была у Ремизова. Возвращаться к себе она не хотела, да Вася и не отпустил ее.

– Я же с самого начала говорил – переезжай ко мне! О, какая ты упрямая… – Он злился и кричал – уже у себя дома. Рассерженный Вася Ремизов – это нечто. Таким его Жанна еще не видела.

У нее тоже сдали нервы, и в ответ она принялась кричать на него.

Потом он схватил ее, посадил себе на колени и держал так до тех пор, пока она не замолчала. Он был мрачный, недовольный, злой, испуганный. Он боялся за нее.

– Ты невозможная… – сказал он в сердцах.

– Это ты невозможный!

– Нет, ты…

Но, сидя у него на коленях, прижимаясь щекой к его груди, она чувствовала, как постепенно затухает, гаснет ее страх.

– Брось меня. Зачем я тебе? – сказала Жанна тихо. – От меня одни несчастья. Меня прокляли…

– Кто, почему? – Впрочем, подробности Ремизова интересовали мало, он не верил в подобные вещи. – Господи, Жанна, какая ты глупенькая! Наша жизнь зависит только от нас самих… Если думать о плохом, то неизбежно притянешь к себе несчастья, которых боишься. Ты боишься жить! Посмотри на меня… – Она подняла голову. – …Повтори: все будет хорошо. Все будет хорошо.

Ремизов говорил простые вещи, о которых Жанна и сама знала, но сейчас эти слова прозвучали для нее заклинанием.

– Все будет хорошо… – прошептала она, пристально глядя в его светло-серые прозрачные глаза. Потом провела пальцами по его щеке. Приникла к его губам. Ремизов обнял Жанну еще сильнее – броней были его охранительные руки.

– Как же я тебя брошу, когда я тебя люблю… – сказал он, качая ее точно ребенка. – Это все равно как если бы я захотел оторвать у себя самого руку. Или ногу.

– Ужас какой, – через силу улыбнулась Жанна. – Зачем ты говоришь это?..

– А зачем ты говоришь, чтобы я бросил тебя? – сурово спросил Ремизов. – Может быть, я тебе уже надоел?

– Нет, что ты… – тихо засмеялась она. – Вовсе нет. На самом деле ты мне очень, очень-очень нужен. Потому что я тоже тебя люблю…

…Жанна налила себе чаю, устроилась с кружкой на подоконнике. Из кухни Ремизова тоже была видна Котельническая высотка.

«За что мне такой подарок? – усмехнулась она, глядя на сиреневое августовское небо. – Уже, кажется, ничего не ждала, ничего не хотела, и вдруг – Вася Ремизов. Вася… Господи, мне и имя-то его нравится! Вася-Вася-Васенька говорит нам басенки… Нет, басенки он не говорит, он такой серьезный. Да где же он?» Она посмотрела на часы – половина восьмого. Уже должен приехать…

Неожиданно Жанна представила, как будет ждать его каждый день с работы. Или, наоборот, словно сумасшедшая мчаться домой, чтобы поскорее увидеть его. Как в выходные они будут спать до полудня. Как поедут вместе в отпуск.

Она научится варить солянку – не потому, что решила стать примерной женой, а для того, чтобы сделать Васе Ремизову приятно. Он тоже пойдет на некоторые жертвы – например, не станет оставлять половину зарплаты в «Букинисте», гоняясь за каким-нибудь старинным и жутко редким изданием. В конце концов, у Ремизова довольно безобидное хобби…

С ним хорошо молчать. С ним хорошо говорить. С ним хорошо спать ночью – он теплый, мягкий. Он почти не храпит. «Ну что за мысли мне лезут в голову! – улыбнулась Жанна. – Ерунда какая-то…»

Но мысли неслись потоком, их нельзя было уже остановить.

…Он будет ее слушаться. В обычных обстоятельствах он будет покорным и добрым. Но, когда придет время серьезного решения, вот тогда он заставит ее слушать себя. И тут уж она полностью подчинится ему.

Он честный и хороший.

У них будут дети. Например, двое. Или даже трое! А что? Двоих она родит с охотой, а в третий раз задумается. Например, будет ей уже далеко за сорок, старшие уже к тому времени вырастут. И она закапризничает, испугается. Подумает: может быть, не стоит?.. В таком возрасте, в наше-то время – брать на себя такую обузу?.. А он ей тогда скажет твердо, что это не обуза, и это будет тот самый случай, когда она его послушается. И у них будет трое детей, и она ни разу не пожалеет о том.

И Жанна будет любить их, и уж ее-то дети не будут чувствовать себя ненужными собственной матери! Когда Вася будет вечером приходить с работы, они все гроздьями начнут виснуть на нем. Вопить с восторгом – папа пришел! Папа… У них будет настоящий папа, а не какой-то сухарь, который жалеет даже алиментами поделиться.

Жанна засмеялась. «Что же мне в голову лезет, с ума сойти… никому не расскажу!»

Дети вырастут, а они с Ремизовым состарятся. Жанна будет старушкой – божьим одуванчиком, а он – немного рассеянным, склонным к полноте старичком, которым она будет командовать. «Опять ты ешь, с твоим-то давлением… я же тебе сто раз говорила, мучное – вредно!» – «Но я только попробовать хотел… – начнет он оправдываться. – И вообще, зачем ты тогда пекла эти булочки?.. Ты же знаешь, что у тебя получается самая лучшая выпечка на свете!»

И они будут всегда вместе, как два попугайчика-неразлучника, ссорясь и мирясь, но не в силах расстаться, потому что жить друг без друга невозможно.

И дети похоронят их в одной могиле, а если бог существует и тот свет, соответственно, тоже, то они с Васей и на том свете будут вместе, резвясь над цветочными полянами двумя бесплотными тенями. Только ты и я, только ты и я… Только ты и я.

Жанна затрясла головой, отгоняя от себя наваждение.

Едва она допила чай, как хлопнула входная дверь.

– Это я! – закричал Ремизов. – Жанна, ты где? Ау!..

Все только начиналось. И вечности было мало для них – это Жанна уже успела понять. Поэтому надо было не терять времени. Ценить каждое мгновение.

– Слушай, сейчас в «Пушкинском» премьера, не хочешь пойти? – возбужденно спросил он. – Как раз к девяти успеем… Отличный боевик со спецэффектами!

– Ты как мальчишка… – сурово сказала она. – Мне лично эти спецэффекты до лампочки. Вот если бы хорошая мелодрама…

– Ненавижу мелодрамы! – с чувством воскликнул он.

– Ладно, давай так – сегодня я пойду с тобой на твой боевик, а потом, на следующей неделе, кино буду выбирать я.

– Ладно, – подумав, сказал он. – Тогда собирайся… Нет, погоди!

Он поймал ее и принялся целовать. Жанна чувствовала, как он соскучился по ней. И он ее любил: его губы, ладони, биение сердца – все в нем говорило об этой любви… Все в нем принадлежало ей.

В кино они едва не опоздали.

Потом, когда в полутемном зале погас свет, он прошептал ей на ухо:

– Слушай, я не могу больше терпеть… Я собирался сделать это позже, после кино – ну, когда будем сидеть где-нибудь, в красивом месте… Но это слишком долго!

– О чем ты? – шепотом спросила она.

– Выходи за меня замуж, а? Я тебя люблю, люблю, люблю…

– И я тебя люблю! Только тише, пожалуйста.

– Нет, я не понял – ты согласна или нет? – встревоженно прошептал он.

– Да.

– Да? – Он словно не верил.

– Да, да, да!..

«Жанна Ремизова, – подумала она. – Гм… звучит гораздо лучше, чем Жанна Ложкина».

Свадьба была весьма скромной.

Уже наученная горьким опытом, Нина не стала приглашать коллег. Да и Николай Ионович настаивал на экономии – он мечтал о гараже, а гаражи нынче недешево стоят…

Раиса Романовна дико паниковала, до самого последнего момента она тряслась, воображая всяческие кошмары на тему того, как очередной жених сбегает от ее дочери прямо во время торжественного бракосочетания.

Но ничего такого, разумеется, не произошло. Николай Ионович в нужный момент сказал «да», потом распорядительница поздравила новобрачных и разрешила им поцеловаться. Гурьев с деликатным восторгом приложился к Нининым губам. Только тогда Раиса Романовна вздохнула с облегчением. Потом рыдала во время свадебного марша Мендельсона. Словом, чуть не испортила все. Нина старалась не подавать виду, но фотографии запечатлели ее сдержанно-недовольное лицо.

Ирен Акоповна в одно из посещений заявила, что Нина здорова и она, как доктор, считает свою пациентку абсолютно здоровой. «Никаких последствий для организма, тьфу-тьфу-тьфу… Теперь все зависит от вашего мужа!»

После свадьбы Нина жила у Гурьева. Раисе Романовне она сказала, что если та пожелает, то может участвовать в воспитании внуков – разумеется, если захочет.

– Господи, Ниночка, да я только об этом и мечтаю! – Раиса Романовна принялась рыдать.

– Мама, ты опять плачешь… – мягко упрекнула ее Нина. – Ну зачем?

– От счастья, Ниночка, от счастья!

По выходным Николай Ионович и Нина ездили на рынок, закупали продукты на всю неделю. Иногда навещали взрослого сына Николая Ионовича.

Вместе мечтали о покупке гаража.

Нина готовила, стирала, убиралась. Впрочем, справедливости ради, Николай Ионович делил с ней половину семейных обязанностей. Он был из тех мужчин, которые не гнушались вынести мусорное ведро.

На работе некоторые из бессемейных коллег даже завидовали Нине.

Словом, она получила все то, о чем так долго мечтала. И тут…

Огромный маховик, запущенный с таким трудом, неожиданно заскрипел и стал угрожающе заваливаться набок. Какая-то мелочь, какая-то ерундовая небрежность – словно при сборке забыли завинтить до конца одну из гаек.

Дело в том, что в последнее время ей стал сниться Юра. Он никогда ей не снился, она старалась не вспоминать о нем – ни плохо, ни хорошо, она просто вычеркнула его из своей жизни. А тут он явился во сне… Наверное, причиной тому были события последнего времени, когда совершенно неожиданно выяснилось, что Юра и не думал кончать жизнь самоубийством.

Его убили. Убил человек, сошедший с ума от любви к фамм фаталь Ложкиной.

– Так ему и надо… – мстительно заметила Раиса Романовна, которой Нина рассказала всю эту историю. – Твоего Юру бог наказал!

– Убили или сам выпрыгнул с балкона – какая теперь разница, результат-то один… – недовольно поправила ее Нина. Чрезмерная эмоциональность матери ее угнетала.

Во снах Нины Юра Пересветов садился где-нибудь неподалеку и сидел, качая ногой – молча. То ли упрекнуть хотел Нину, то ли, наоборот, – попросить прощения.

Сначала Нина не обращала на это внимания и, просыпаясь, быстро забывала о Юре. Но потом ее, что называется, допекло. И она (в своих снах опять же) стала приставать к покойному жениху с расспросами – что, дескать, тебе надо и почему ты ко мне привязался?

Юра не отвечал, продолжая качать ногой. У него было худое, печальное лицо – совсем как при жизни, зеленые глаза и волосы до плеч, покрытые серебристыми чешуйками перхоти.

«А что, на том свете приличных парикмахеров нет, что ли?» – как-то язвительно заметила Нина. Она к тому времени уже начала злиться, и теперь даже днем перед ней стояли зеленые Юрины глаза.

Она похудела и даже однажды накричала на Николая Ионовича, причем по совершенно пустяковому поводу. Самым обидным было то, что Николай Ионович и не подумал обижаться, а, наоборот, принялся горячо просить у нее прощения.

Однажды перед сном Нина специально настроила себя на то, чтобы этой ночью уж точно добиться от Юры ответа. Сколько же можно людей мучить!

Когда Юра появился перед ней, Нина налетела на него, как коршун, и принялась трясти за плечи: «Что тебе надо? Чего ты привязался ко мне, негодяй? При жизни мне свинью подложил и теперь собираешься меня допекать?..»

Только тогда Юра поднял на нее свои изумрудные глаза. Губы его шевельнулись, и он произнес тихо, даже несколько отстраненно: «А ты ведь меня никогда не любила, Нина…» – «Как это не любила?! – возмутилась она. – Да я чуть с ума не сошла, когда ты меня бросил!» – «Ты замуж хотела, но меня не любила, – печально и упрямо повторил покойник. – Я был для тебя просто средством. Средством, с помощью которого ты бы достигла своей цели».

«Ну здрасте! – чуть не взорвалась она от обиды. – Если б оно так было, то я бы давным-давно за кого-нибудь вышла! У меня, между прочим, были варианты!» Но Юра спорить не стал, просто пожал плечами и ушел. Он, собственно, именно таким и был при жизни. Упрямым и загадочным. Что уж там у него в голове творилось…

И тут Нина стала его звать. Неприятно все-таки, когда разговор обрывают на середине. У нее ведь тоже были к нему претензии, которые она не успела высказать! Она звала его, искала в туманных коридорах сна, выкрикивала его имя…

«Ты не был для меня средством! – с яростью говорила она, кружась в небытии. – Вернись! Я тебя любила. Я тебя любила! И о том, что от ребеночка твоего избавилась, я жалею… Да, представь себе – жалею! Я бы его тоже любила! Но я была не в себе, ты должен меня понять! Да ты вообще не имеешь права упрекать меня в чем-либо!»

Далее Нинин сон преподнес вообще нечто невообразимое – она увидела, что где-то там, вдали, в зыбком молочном сумраке, мелькнули две тени. Одна высокая, худая, другая совсем крошечная, неуверенно шагающая… Ну, как если бы взрослый мужчина вел за руку ребенка.

Сердце у Нины сжалось от нестерпимой боли и жалости. Такой боли она еще не знала. Она проснулась с криком, перепугав Николая Ионовича, дрожа, вся в слезах.

Гурьев принялся ее успокаивать; принес валокордина с водой, шлепая босыми ногами по полу, потом гладил по голове, бормоча слова утешения и тоже дрожа – от ночного холода и сочувствия к своей жене…

После того как лучший друг Сидоров покинул пределы России, Руслан Айхенбаум тоже решил бросить работу. Он впал в депрессию. Платон Петрович попросил его не увольняться и посоветовал взять отпуск.

– Поезжай куда-нибудь в теплые края, развейся… – сказал добрейший президент «Минервы-плюс». – А там, глядишь, все наладится.

Айхенбаум подумал – а почему бы, в самом деле, не отдохнуть? Конец лета, начало осени – самое лучшее время для отпуска… И отправился в Египет.

Первое время он почти не вылезал из моря, взяв напрокат в отеле подводное обмундирование, – любовался роскошными коралловыми деревьями, чистым песчаным дном. Мимо него стайками сновали разноцветные рыбки, скалились из своих убежищ мурены.

Охваченный туристическим энтузиазмом, Руслан с экскурсией отправился на Синайскую гору. Там, по преданию, с рассветом отпускались человеку все грехи. Ради этого предания пришлось мерзнуть – ночью ударили неожиданные холода.

Потом Руслан отправился в Каир и посетил там Египетский музей. Вдоволь налюбовался мумиями, особенно долго рассматривал голову Нефертити. Затем был Луксор с тысячелетними храмами и Долиной царей. Здесь было настолько жарко, что Руслан едва не спекся.

У него в голове все перемешалось – и долина Нила, и пустыни (Ливийская и Аравийская), и древние фараоны с их богами… Изида, Озирис, сынок их Гор, изображавшийся в виде сокола, нехороший Сет, олицетворяющий злое начало, Анубис – бог бальзамирования, черный бык Апис…

Потом было сафари по пустыне, конечной целью которого являлся стан бедуинов.

До этого самого стана Руслан добирался в джипе с проводником, опять по жуткому пеклу. Настоящие африканские пески, настоящие миражи…

Там, посреди оранжевых песков, Руслан вдруг попросил проводника остановиться ненадолго. Его, обкормленного впечатлениями, уже мало что интересовало. Он хотел только одного – минутной передышки.

Руслан вышел из машины. Сквозь подошвы парусиновых туфель ощущался жар, идущий от раскаленного песка. Неожиданно Руслан вспомнил исторический факт: ведь Наполеон высадил свою армию в Египте в самое жаркое время – в июле. Чистое безумие…

Руслан вгляделся в даль – и там, в движении слоев горячего воздуха, словно наяву увидел наполеоновских солдат при полном обмундировании, с покрасневшими, обожженными лицами, пропыленными насквозь. Солдаты шли через пустыню, мечтая завоевать мир, и не знали, что впереди их командира ждет Ватерлоо.

Это был, конечно, мираж.

Но такая тоска вдруг напала на Руслана, когда он понял, что весь мир уже давным-давно завоеван, что людям нечего делить и что не будет больше великих побед и великих поражений. Люди опутаны законами и правилами, и никогда больше не родится великий полководец – потому что давно наступила скучная эра дипломатии.

Не то чтобы Руслан отличался особой кровожадностью – нет, он знал, сколько горя может принести война. Но он был молодым, сильным мужчиной, он жаждал подвигов и приключений, он хотел настоящих впечатлений. Вот если б он родился раньше, задолго до этого времени! Он поплыл бы с Колумбом открывать новые земли. Он отправился бы с Кортесом завоевывать индейцев. Он плавал бы под черным знаменем Фрэнсиса Дрейка, пирата Ее Величества. Вместе с Ермаком отправился бы осваивать Сибирь… Господи, сколько было славных, великих дел – а он, Руслан Айхенбаум, успел только к шапочному разбору. Он даже в настоящей армии не служил, ему достались два месяца сборов, после которых он автоматически стал считаться лейтенантом запаса.

Руслан зачерпнул горсть горячего песку и медленно пропустил его сквозь сжатые пальцы.

Время – как этот песок. Скоро ничего не останется. Лишь несколько желтых песчинок, прилипших к узкой ложбинке на ладони, называемой линией жизни.

Скоро придется вернуться в Москву, где слякоть и осень, где работа в офисе не требует подвигов и самоотдачи. Где дымный воздух, пробки на дороге и озабоченные карьерой людишки переливают из пустого в порожнее, существуя на проценты от сделок. Мужчиной считают того, кто ловчее умеет обмануть ближнего своего. Ну разве справедливо сильным полом называть только тех, кто умеет завязывать галстук и небрежно щелкать «зипповской» зажигалкой!

Сидоров был тысячу раз прав, когда удрал из Москвы! Что угодно, только не эта жалкая суета, эта скука в белом воротничке, под ярлыком «жизнь яппи» – то бишь жизнь так называемого среднего класса. Впрочем, бедность, равно как и богатство, тоже скучна – решил Руслан, вглядываясь в песчаную даль Аравийской пустыни. Какая разница, о чем думать – как заработать миллион или как не потерять этот миллион, удачно инвестировав?!.

Словом, от подобных мыслей весь отпуск Руслана пошел насмарку.

Он, конечно, попытался исправить дело, поехал в Европу. Немножко Испании, немножко Франции, немножко Австрии…

Куда только не заносил его туристский зуд!

И вот в один прекрасный день он встретил на одной из площадей Западной Европы во время какой-то ярмарки цыганку. Она плясала – чумазая, не особенно красивая, не особенно пластичная. Собственно, в ней и не было ничего, кроме азарта. Старый цыган играл на скрипке, мальчишка-оборванец бегал в толпе зевак с шапкой, собирая деньги. Руслан Айхенбаум тоже бросил в шапку несколько монет.

Скрипка не пела – она визжала. Цыганка не плясала – она поднимала пыль босыми ногами. Но в этой картинке Руслан углядел нечто, что вдруг тронуло его сердце, и в его туристических метаниях стал проглядываться некий смысл.

Танец!

Ну да, где-то он видел нечто похожее, смесь азарта и древней, вечной тоски, эти странные изломанные движения, полные дикой гармонии… Но где?

И Руслан вспомнил – прошлой весной, после неудавшейся свадьбы Пересветова и Нины Леонтьевой… Они с Сидоровым пошли к Жанне, напились, и Жанна танцевала нечто такое невообразимое. Да, точно!

Как тогда жгло сердце, как хотелось, чтобы она его любила… Ничегошеньки не сбылось, ни одна надежда не оправдалась – Жанна так и не досталась ему. Ни ему, ни Сидорову, ни разнесчастному Юре Пересветову.

День клонился к концу. Толпа уже давно разошлась – остался только Руслан. Он бросал монетки под ноги цыганки, а она плясала, косясь на него черными насмешливыми глазами…

Потом цыгану надоело, он произнес хриплым отрывистым голосом непонятную фразу и увел за собой свою чумазую Эсмеральду.

Вечером Руслан напился в компании одного туриста из Пензы и пил до самого своего отъезда.

Москва встретила его холодом и дождем – погода, вполне соответствующая началу октября. И первым делом он позвонил Жанне.

– Русик, ты? – весело сказала она, услышав его голос. – Приехал?

– Ага, – ответил он, вновь с мучительной болью представляя ее лицо, завитки волос на висках, улыбку… – Я хочу тебя увидеть, Жанна. Прямо сейчас.

– Сейчас не могу, – подумав, ответила она. – Русик, и вообще…

– У тебя кто-то есть?

– Да, – ответила она просто. – И скоро я выхожу замуж, Русик.

Руслан Айхенбаум молча положил трубку. У него было впечатление, что его ударили под дых – разом стало трудно дышать.

Впрочем, минут через десять его отпустило, и он прямиком отправился в один ночной клуб с намерением оставить в нем последние деньги, оставшиеся от длительного вояжа.

– …это свинство, в конце концов! – с раздражением сказала Жанна телефонной трубке, в которой звучали короткие гудки, и бросила ее на рычаг. – Мог бы и попрощаться…

Услышав голос Айхенбаума, она обрадовалась – ну как же, милый Русик вернулся, сейчас он расскажет ей о своих впечатлениях… Но Русик был груб и бесцеремонен, он хотел, чтобы Жанна принадлежала только ему.

Настроение у нее вновь испортилось. Вот уже несколько дней, пока Ремизов был в отъезде (того требовали дела фирмы, в которой он работал), она жила у себя, в своей безалаберной огромной квартире, где все напоминало о событиях, произошедших летом. Правда, в квартире Марата поселились какие-то новые люди, но Жанне от этого ничуть не было легче.

«Как им всем объяснить, этим мужчинам, что я одна, что я не могу любить их всех подряд, что мне надоело быть полем битвы их собственнических инстинктов! – язвительно подумала она. – Господи, поскорее бы выйти замуж – может быть, хоть тогда у меня наступит спокойная жизнь!»

Снова зазвонил телефон. Жанна схватила трубку, искренне надеясь, что это Руслан Айхенбаум решил принести свои извинения. Но это была Ксения Викторовна.

– Ну, я просто не знаю, что вам с Васей на свадьбу подарить… – несколько нервно начала она. – Неплохо бы все сменить в гостиной, а? Я о мебели… Что-нибудь такое неброское, классическое – ценные породы дерева, сусальное золото, натуральные наполнители у диванных подушек, натуральные ткани с лаконичным орнаментом. «Дворцовый» стиль! Я тут присмотрела потрясающий испанский гарнитур. Там в комплект даже игральный столик входит, представляешь!

– Мама, нам не нужен игральный столик… – растерянно сказала Жанна.

– Как это – не нужен?! – моментально обиделась Ксения Викторовна. – Боже мой, Жанна, ты такая дикая, такая консервативная! Другая бы женщина на твоем месте радовалась новой мебели!

– Важны не декорации, важен сам спектакль, – несколько туманно возразила Жанна. Когда-то эти слова она слышала от Васи.

– Что?.. Это демагогия! У тебя ни декораций, ни спектакля… одни маньяки вокруг вертятся. Тьфу!

Жанна поняла, что совершенно напрасно вступила в спор с матерью. Ну, купила бы та испанский гарнитур с игральным столиком, что такого?..

– …А Вася твой? Ты знаешь, Жанна, я рядом с тобой совершенно другого человека представляла, если честно! Этот твой Вася… ох, одно его имечко чего стоит!

– Сэм – тоже довольно необычное для российской действительности имя, – язвительно напомнила Жанна. – Я, если честно, тоже своим отчимом совсем другого человека представляла… По крайней мере не ожидала, что он окажется моложе меня.

Ксения Викторовна разгневанно запыхтела в трубку. Видимо, она готовилась к новой атаке. Но атаки не получилось – мать вспомнила нечто важное.

– Да, вот еще что!.. – закричала Ксения Викторовна. – Мне Ложкин звонил, представляешь!

– Папа?..

– Да, да, твой кошмарный отец!

– Зачем он тебе звонил?

– Затем, что ты ненормальная… С какой стати ты ему деньги стала перечислять?

– Это алименты. По старости, – скромно ответила Жанна.

– Ты с ума сошла! Он же… я же… Я же тогда с него алименты через суд взыскивала! Из принципиальных соображений… Это страшный человек. Ты ему никогда не была нужна! Ты думаешь, он тебе спасибо скажет?.. Как бы не так! Он мне хвастался, что сумел из тебя деньги выбить… Господи, Жанна, чем он тебе угрожал?

– Да практически ничем, – вздохнула Жанна.

– Ну, тогда я не понимаю… Ты решила его своей добротой убить, да?

– Может быть. Мне его вдруг жалко стало. Один, больной…

– Ха-ха, пожалела овечка волка! В общем, Жанна, если тебе наплевать на испанский гарнитур, то я вам барометр подарю.

– Это который погоду показывает?

– Ну да. Начало девятнадцатого века, фирмы Фаберже. Фаберже не только пасхальные яйца делал, к твоему сведению! Барометр инкрустирован серебром, нефритом и эмалью. Красота неописуемая! Между прочим, его цена на Сотбисе – не меньше ста фунтов стерлингов.

– Сколько? – ужаснулась Жанна. – Откуда у тебя этот барометр?

– Мне подарили, – с гордостью ответила Ксения Викторовна. – Один товарищ из Арабских Эмиратов, сраженный моими внешними данными и моим голосом.

– Дареное не дарят, между прочим, – заметила Жанна. – Я отказываюсь от Фаберже. Так что продолжай думать.

Разговор с матерью еще больше вывел ее из себя. Ксения Викторовна была вполне в своем духе, с этим «дворцовым» стилем и инкрустированным барометром, но Жанну возмутила ее слова о Ремизове. «Я совсем другого человека рядом с тобой представляла…» А кого? Кто рисовался в воображении исполнительницы народных песен Ксении Викторовны Дробышевой? Каким виделся ей жених дочери?..

«Вася самый лучший, самый добрый, самый хороший!.. – мысленно возразила она матери. – Это не он меня, а я его недостойна!»

От полноты чувств Жанна позвонила Ремизову.

– Ты где? Ты скоро? – нетерпеливо спросила она.

– Уже подъезжаю к Подмосковью… Буду часа через полтора-два. В этом Ярославле такая скука! Я только о тебе и думал… Все договоры подписал, так что до свадьбы у меня никаких важных дел уже не будет. Завтра заброшу документы в офис… Ты где?

Она словно увидела Ремизова, как тот в машине стремительно мчится по трассе в наступающих сумерках – к ней, к Жанне.

– Я у себя. Заедешь за мной?

– Да, конечно!

– Ты меня любишь?

– Люблю, люблю, люблю…

Жанна нажала на кнопку отбоя. Конечно, он ее любит. Он любит ее так, как она вовсе не заслуживает.

Ей вдруг стало не по себе – страх пополам с неуверенностью.

Она прошла на кухню, открыла холодильник. На полке лежал плавленый сырок. Жанна съела его – и тем только раздразнила голод. «И хозяйка-то я никудышная…»

Она быстро оделась, села в машину – в соседнем квартале был большой супермаркет. Апельсины, творог в стаканчиках, колбаса, хлеб, какие-то замороженные полуфабрикаты… Увидела на полке среди консервов «кильку в томатном соусе» – и бросила в корзину сразу три банки. Почему-то нестерпимо захотелось именно этой кильки.

Она села в машину и принялась чистить апельсин. Уже совсем стемнело, к лобовому стеклу прилипло несколько желтых листьев.

Надо было возвращаться, но Жанна почему-то медлила. Съев апельсин, она взяла в руки сотовый и набрала номер Руслана.

– Жанна? – отозвался тот не сразу. На заднем фоне гремела музыка и слышались голоса. В основном женские.

– Русик, ты все еще хочешь меня видеть?

Айхенбаум помолчал, а потом коротко произнес:

– Да.

– Ты где?

Он назвал адрес.

– Приезжай.

– Ты уверен, что действительно хочешь меня увидеть? – засмеялась она. – Учти, Русик, тебе придется разогнать своих девиц…

– Нет никаких девиц! – быстро сказал он. – Все, я тебя жду…

Жанна нажала на кнопку. Ей было по-прежнему страшно. Но она ничего не могла с собой поделать.

Пока ехала к Руслану, бессмысленно переключала радио – на всех каналах была музыка, на одном рассказывали про кометы, которые мчатся к Земле, сгорая в плотных слоях атмосферы…

Руслан Айхенбаум ничего не мог понять. Он ощущал себя собакой Павлова, которой дали две команды, каждая из которых отрицала другую. Некоторое время он молча сидел за столом, тупо глядя перед собой.

Справа сидела Верочка, очень хорошенькая и юная, а слева – Мила, которая была безусловно мила€. Верочка самовыражалась, увлеченно рассказывая, как она сдавала прошлую сессию, а Мила скучала, поглядывая на танцпол перед сценой.

– Руслан… Руслан, а кто тебе звонил, а? Руслан, ну ты чего?..

– Что? – встряхнулся он. – А, ну да… В общем, девочки, вынужден вас разочаровать. Сюда идет моя девушка, с которой мы поссорились. Я ее очень люблю. Я, скотина, занял у вас столько времени… Вынужден с вами распрощаться.

Верочка и Мила обменялись возмущенными взглядами.

– Нахал, – сказала Верочка.

– Нечего было нам головы морочить! – сурово поддержала подругу Мила. – Двинули отсюда, Вер.

Они ушли. Через некоторое время Руслан увидел, как девушки танцуют с двумя лохматыми студентами в пестрых свитерах. Ему стало немного легче. «Моя девушка»… Он назвал Жанну своей, не имея на то никакого права. Ее, чужую невесту.

А потом он увидел ее в дверях – в джинсах, в кожаном жакете, с взлохмаченными вьющимися волосами. Она была похожа на героиню старых черно-белых фильмов, где рассказывалось про военную или послевоенную Европу, – «Набережная туманов», «Касабланка», что-то еще в этом роде… В таких фильмах всегда был печальный конец.

Сердце у Руслана сжалось. Он махнул Жанне рукой – и она, лавируя между столиками, заспешила к нему. Он зажмурился, представив, что сейчас война, а он летчик, раненный и отпущенный ненадолго в тыл, а Жанна его девушка, вынырнувшая из тумана то ли Темзы, то ли Сены. Неверная и все равно желанная.

– Русик! – Она села рядом и быстро погладила его по плечу. – Здравствуй, Русик.

– Я так соскучился… – Он поймал ее руку, прижал тыльной стороной ладони к губам. – Думал, что не увижу тебя никогда!

– Ты загорел! – Официант принес меню. – Ужасно хочется есть… И пить.

Она заказала себе огромную порцию спагетти с томатами и бокал «блю кюрасао», синего, точно жидкость для мойки стекол. Такой выбор несколько удивил Руслана.

– Ну что ты смотришь?.. – засмеялась Жанна. – Я сейчас была в магазине, вообще купила кильку в консервах… Сидоров тебе звонил?

– Звонил. Он в кибуце, выращивает бананы.

– Где он? – изумилась Жанна.

– Это такая деревня, вроде нашего колхоза советских времен. Там все общее, денег не платят, еду и одежду выдают. Работают с утра до ночи, все вопросы решают на общих сходах.

– Да слышала я про эти кибуцы… Не понимаю только, что Сидорову там надо?..

– Ты же помнишь, он мечтал о работе в саду. Вот теперь бананы собирает…

– Смешной Яшка. – Она с аппетитом принялась поглощать спагетти.

– Ты как будто неделю не ела, – умиленно произнес Руслан. Девушке с набережной пришлось голодать – как-никак время-то военное, нехватка продуктов! Он, солдат, делился с ней своим последним пайком. Девушка собиралась замуж за какого-то штабного прохвоста…

– Ты выходишь замуж? – печально спросил Руслан, он же военный летчик.

– Да. То есть нет… Не знаю! – Жанна промокнула губы салфеткой, потянулась к своему «блю кюрасао». – Идем потанцуем?

Был медленный танец. Руслан обнимал Жанну, чувствуя, как гибнут в нем остатки разума. Потом он повел ее в коридор и там, между бильярдной и гардеробом, под лестницей, принялся целовать ее.

– Жанна… – У него потекли слезы.

– Русик, почему ты плачешь? – Она ладонью принялась смахивать его слезы. – Глупый, милый Русик… – Она взяла и тоже заревела. Они целовались и плакали точно сумасшедшие.

– Брось его!

– Кого?

– Господи, своего жениха!.. Жанна, я люблю тебя… Если ты скажешь «нет», то я попрошусь на передовую!

– Русик! – Сквозь слезы она засмеялась. У нее была нежная кожа, нежные волосы. Ради нее он был готов на все.

Они вернулись за свой столик. Руслан заказал еще коктейлей.

– Поехали ко мне потом?

Она посмотрела на него без всякого выражения. И сказала:

– Да, хорошо.

– Жанна… – Он снова принялся целовать ее. Он плавился от нежности.

– Погоди, у меня голова что-то разболелась…

– Сейчас схожу за таблеткой, – вскочил Руслан.

Он принес ей аспирин и стакан минералки.

Жанна выпила, потом потянулась за своим «блю кюрасао». Она была бледнее обычного. Потом как будто задумалась.

– Я сейчас… – Она прижала ладонь к губам и торопливо вышла из зала.

«Вот они, эти цветные ликеры! – печально подумал Руслан. – Ничего хорошего в них нет».

Туалет был весь из зеркал – и пол, и потолок, и стены кабинки.

«Кюрасао» вместе с аспирином не удержались в желудке у Жанны. Опираясь локтями о стальную раковину, она умылась, вытерла лицо бумажным полотенцем.

Потом достала из кармана сотовый и набрала номер Ремизова.

– Алло! – На заднем фоне шумели машины, раздавался какой-то гул. – Жанна? Я уже почти приехал… Минут через десять буду.

– Вася, погоди!

– Да?

– Вася, не надо ко мне заезжать. Вася, я сейчас в другом месте.

– А где? – заинтересованно спросил он. Жанна посмотрела в зеркало на свое белое лицо, больше напоминающее маску в ярком электрическом свете.

– Это неважно… Вася, миленький! Я… в общем, я передумала.

Он помолчал, а потом спросил тихо (Жанна едва различила его голос сквозь городские шумы):

– Что ты передумала?

– Вася, ты сам потом будешь об этом жалеть… Ну какая из меня жена, а? Я же не человек, а сплошное недоразумение!

– Жанна! – с яростью произнес он. – Ты где? Жанна, я хочу видеть тебя!

– Вася, нет. Это все.

Она нажала на кнопку отбоя, но телефон тут же зазвонил снова. Высветился номер Ремизова. Жанна тогда отключила телефон насовсем.

Она вышла из клуба на улицу, и осенний ночной воздух ударил ей в лицо. Горела яркими огнями вывеска над клубом, но дальше был небольшой сквер, где ветер трепал темные кусты и в шорохе сухих листьев слышалось – Жанна.

Жанна, Жанна…

Словно чьи-то голоса твердили ее имя, а гнущиеся ветви напоминали чьи-то заломленные в тоске руки. Черные тени бродили неподалеку, ожидая ее. Ах, Жанна!..

Жанна села в машину, нажала на педаль газа. Куда она ехала, она сама не знала. Куда глаза глядят. Ей было холодно, ее бил озноб. Она включила печку, но это не помогло. «Зачем морочила голову Русику? Нет, я была готова отправиться к нему, готова на все. А сейчас что? – спросила она себя. – Что изменилось?»

Ничего не изменилось. Эта тоска и страх были в ней давно, только она старательно их не замечала. Жила, как будто все было в порядке. Даже замуж собралась, почти поверила, что сможет стать счастливой… Она, проклятая.

Жанна медленно ехала по улицам. Час был достаточно поздний, вечерние пробки давно закончились, и на дорогах царило относительное спокойствие.

Через некоторое время она поняла, что находится в районе Крымского вала – впереди висела гирлянда Крымского моста, переливающаяся огнями подсветки.

Жанна оставила машину возле Дома художника и поднялась на мост. Здесь ветер был еще сильнее, легкий кожаный жакет не спасал от холода.

Она шла вдоль чугунных перил, глядя вниз, на черную воду.

Кажется, это уже было. Так же плескалась внизу темная вода. Не здесь, на другом мосту – но какая разница?..

Незримой тенью шел следом Марат. «Ну что, ты рад? – мысленно обратилась она к нему. – Видишь, все получается по-твоему…»

«А ты думала убежать от меня?» – усмехнулся он в ответ.

«По крайней мере надеялась!»

«Нет, от меня не убежишь… Я любил тебя много лет, очень много. У меня явное преимущество перед другими!»

Жанна дошла до середины моста и встала у перил. Назад она не смотрела, она думала сейчас о Ремизове. Если она и любила кого-то – искренне, горячо, преданно, – то это его. Ксения Викторовна не права – если кто и должен с ней быть, так это только он. Только с ним могла она жить долго и счастливо, только от него хотела родить детей, только его хотела видеть своим соседом в день Страшного суда.

Любовь к нему была тем источником, из которого можно было пить вечно, ибо не было ничего более светлого, легкого и простого, чем чувство к нему. Вася Ремизов был подарком судьбы, искренним и бескорыстным – именно тогда, когда она уже перестала ждать от жизни чего-то.

Но она не могла принять этот подарок. Не могла – и все тут!

Жанна смотрела на черную воду и напряженно думала о том, насколько она холодна. «Если сразу вдохнуть ее, то она наполнит легкие и выбраться будет невозможно. Вряд ли кто станет меня спасать… Слишком поздно и слишком темно. Слишком холодно».

Она закрыла глаза на мгновение – вновь напомнил о себе желудок, его скрутила легкая судорога. «Дурацкое пойло… И с какой радости я заказала эту гадость?! Впрочем, через минуту уже не будет иметь значение, что я пила… пила до того».

Свинцово-черное небо с блеклыми островками подсветки плыло над ее головой, и почему-то даже сам вид ночного неба вызывал неприятную тошноту. Тошноту вызывали и Москва-река, и пыльные, ледяные перила, к которым сейчас прижималась Жанна. Воспоминания о спагетти с томатами были особенно отвратительны, воспоминания о поцелуях Руслана Айхенбаума вызвали у нее легкий стон…

Жанна качалась на волнах отвращения, и единственным выходом был ее уход от всего этого.

«Начало октября. А должен был быть конец сентября. Конец сентября… Ну и что?» Против своей воли Жанна погрузилась в математические подсчеты. Но числа и календарные дни ускользали от нее, числа тоже вызывали тошноту и отвращение. Какая-то жалкая лишняя неделя не укладывалась в схему. Неделя, которой вполне можно было пренебречь!

Туристы-японцы остановились неподалеку, принялись самозабвенно фотографировать панораму Москвы с памятником Петру и Храмом. Жанна дождалась, пока туристы уйдут, но… но что-то уже неуловимо поменялось в этом мире.

Несмотря на свой возраст, Жанна до последнего мгновения была нелюбимой, нежеланной дочерью. А теперь, спустя всего лишь порыв ветра и смену облаков над головой, она сама ощутила себя уже той, кто мог дарить любовь. И защиту, и нежность, и еще много чего. До тех самых пор, пока дышат ее легкие.

Все то, что она видела в своих фантазиях, вдруг обрело зримую форму. Реальность. И «блю кюрасао» тут ни при чем.

– Мама дорогая… – прошептала она ледяными губами. – Что же это я делаю?..

И рысью она помчалась обратно вдоль чугунных перил к своей машине. Марат был больше не властен над ней.

Ремизов стоял у окна, сложив руки на груди. К Жанне он подчеркнуто не приближался.

– Что это было? – спросил он мрачно.

– Ничего, – угрюмо ответила Жанна. Она, тоже сложив руки на груди, сидела на диване и смотрела куда-то в угол. – Я не собираюсь перед тобой отчитываться.

– Ты передумала выходить замуж? Прекра-асно… А я не собираюсь тебя принуждать.

– Очень тебе благодарна, – сухо уронила она.

– Ты всегда делала то, что хотела. Тебе наплевать на других! Ты привыкла вытирать ноги о людей, – мстительно произнес он.

– А ты зануда! – вскинулась она.

– Я тебя просто спросил, где ты была, с кем пропадала половину ночи! Я тебя ревную!

– Ах, ты меня ревнуешь… – язвительно засмеялась она. – Так вот, у тебя нет ни малейшего повода для ревности. Я была с Русланом Айхенбаумом в одном клубе.

Ремизов заморгал своими светлыми ресницами.

– И ты утверждаешь, что у меня нет повода ревновать тебя? – возмутился он. – Сбежала от меня с каким-то мужиком…

– Потом я сбежала и от Руслана, – надменно произнесла Жанна. – Если тебя интересует продолжение истории, то далее я стояла на Крымском мосту и всерьез собиралась спрыгнуть вниз.

Ремизов вздрогнул.

– Зачем? – не сразу спросил он, уже совершенно другим голосом.

– Потому что я запуталась.

– Ты поняла, что не любишь меня, – наполовину утвердительно, наполовину вопросительно произнес он.

– Нет. Я люблю тебя. Только тебя и люблю… – угрюмо буркнула она. – Ты теперь сам, наверное, не хочешь на мне жениться.

Ремизов, хмурясь, сел с ней рядом.

– Хочу, – сказал он. – Если бы ты не передумала…

– Я не передумала.

Они помолчали.

– Правда, не ревнуй меня… – тихо попросила она.

Он обнял ее, положил ее голову к себе на плечо.

– Чего тебе не живется, скажи мне, а? Жанна! С моста она вздумала прыгать…

– Иногда бывает так хорошо, что хочется умереть. Когда счастье становится почти невыносимым… Знаешь?

– Знаю. – Он обнял ее еще сильнее. – Но я-то не собираюсь накладывать на себя руки!

– Прости меня, – сказала Жанна.

– И ты меня прости, – сказал Ремизов.

– Господи, а ты-то в чем виноват? – удивилась Жанна.

– В том, что не смог тебя сразу понять.

– Вася! – Она засмеялась и заплакала одновременно. Он осыпал поцелуями ее лицо. «Сказать ему или нет? Нет, не скажу, надо в этом окончательно удостовериться…»

– Я тебя так люблю, что у меня просто сердце разрывается! – печально и нежно сказал он.

– И у меня! У меня прямо все дрожит внутри, когда я тебя вижу или когда о тебе думаю…

«Интересно, а он обрадуется? Наверное, не сразу… Или сразу?» – размышляла Жанна.

– Тебе пора, – напомнила она.

– Что? – Он посмотрел на наручные часы. – А, да… Кстати, тебе тоже пора!

– Нет, я сегодня никуда не пойду. Позвоню Крылову и попрошу отгул.

– Он тебя уволит.

– Ну и пусть! – засмеялась Жанна.

Ремизов ушел.

Жанна достала три заветных банки с килькой в томате. Господи, как долго она мечтала об этом! Со вчерашнего вечера…

Она съела все три банки. Легко. Подумав, расправилась также с колбасой. Закусила апельсинами. Еще подумала и запихнула в микроволновку замороженную пиццу. «Если у меня все время будет такой аппетит, то я через девять… точнее – через восемь месяцев превращусь в дирижабль». Совершенно некстати она вспомнила о женщине, которая была такой толстой, что пришлось выламывать дверные косяки, иначе она не могла передвигаться по собственной квартире.

«А если я ошибаюсь? А если и нет ничего?» – с тоской подумала Жанна.

Она быстро спустилась вниз, в аптеку, купила специальный тест. Карина говорила, что тесты врут. Полина тоже утверждала, что тестам не особенно следует верить, хотя ей они не соврали.

…Тем не менее Жанна жутко нервничала, когда ждала положенную минуту – именно через это время тест обещал выдать результат. Две полоски.

Да. Скорее всего – да.

Жанна с жадностью съела уже остывшую пиццу. Она верила и не верила. Для того чтобы окончательно убедиться, надо было сходить к врачу и сделать ультразвуковой анализ. А вдруг он ничего не покажет?!

Жанна застонала от раздиравших ее сомнений.

«Нет, он есть. Он, мой ребенок. Мой и Васин. Мой ребенок спас меня вчера – и это такое чудо…»

Она собиралась разрыдаться, но вместо этого пицца коварно запросилась обратно. Пицца, колбаса, апельсины и вся килька в томатном соусе. Теперь Жанна не понимала, как она могла съесть целых три банки этой гадости. «Нет, если так будет продолжаться, то вряд ли придется выламывать косяки…» – решила Жанна, когда ее организм освободился от съеденного.

После она позвонила Крылову и говорила с ним таким измученным голосом, что тот клятвенно заверил ее, что «Минерва-плюс» вполне может пережить отсутствие Жанны сегодня.

К вечеру она так проголодалась, что снова начала думать о кильке с нежностью.

Она позвонила Ремизову.

– Вася, миленький, купи чего-нибудь съестного…

– Жанна, в доме полно еды! Я заглядывал в холодильник, и там…

– Там уже ничего нет! – сердито перебила она его.

Ремизов сделал удивленную паузу. Потом заявил:

– Может быть, сходим куда-нибудь? В какое-нибудь кафе…

Жанна живо представила, что с ней будет в этом кафе.

– Нет! – свирепо закричала она. – Только дома! Я же сказала – купи чего-нибудь!

– Ну ладно, – кротко согласился он. – Я понял, понял…

Руслан Айхенбаум в ноябре опять отправился в туристическую поездку. Но это было не совсем обычное путешествие – на этот раз Руслан преследовал вполне определенную цель. Тайную цель – рассказывать о ней каждому встречному-поперечному было нельзя.

Он прибыл в Марсель, поймал такси и показал водителю бумажку с надписью «Lйgion Etrangйre». Водитель кивнул и без лишних вопросов (видимо, ему не в первый раз приходилось выполнять подобную миссию) довез Руслана до одного из отделений Иностранного легиона.

Там Руслан предъявил сержанту, встретившему его, свой паспорт, на ломаном французском объяснил, что он из России и что хочет служить в легионе.

Сержант выслушал его без всякого энтузиазма – поступить на службу мечтало много людей, и русских среди них было большинство. Шутка ли – ежегодно этого права добивались до шестидесяти русских. Самых сильных, самых ловких, самых сообразительных… Многие ехали сюда за деньгами – за службу в легионе платили, другие – из авантюрных соображений.

Это было нечто вроде лотереи: возьмут – не возьмут. У Руслана было некоторое преимущество: великолепное здоровье, отсутствие криминального прошлого и семьи, и, кроме того, он показал неожиданно хорошие результаты на предварительном тестировании.

В отборочном лагере в Обани он пробежал восемь стандартных 400-метровых кругов на стадионе за четырнадцать минут, тест на ай-кью у него тоже оказался выше среднего. Знание языка немного подкачало, но это особой проблемой не было – Руслану дали в напарники француза, так называемого «бинома», общаясь с которым можно было улучшить французский.

Так Руслан стал легионером, подписав стандартный контракт на пять лет. У него стали другое имя, фамилия, другие день, месяц и год рождения, другая национальность и совершенно незнакомые люди в качестве родителей.

Теперь его на Родине ждала уголовная ответственность – за участие в войне на чужой территории статья 359 УК РФ предусматривала до семи и даже до пятнадцати лет лишения свободы – правда, лишь в том случае, если участие будет доказано.

Первые полгода жизни в легионе были невероятным мучением – физическим, нравственным и моральным. Руслан выполнял любую, даже самую грязную работу: от уборки туалетов до обязанностей грузчика. Начальство не скупилось на побои и пинки – это было тоже своего рода испытанием характера. Жесточайшая муштра.

Были постоянные походы и учения. Руслану приходилось ночевать на открытом воздухе, самому себе стирать белье, самому готовить, самому ставить палатку – легион белоручек не терпел.

Два года он служил во Французской Гвиане. Это было самое ужасное место на земле, поскольку там был отвратительный климат – недаром туда ссылали издавна самых неисправимых каторжников. Здесь свирепствовали тропические болезни, против которых не было надежной вакцины. Грибки и лишаи, которые регулярно возникали на теле, считались вполне обычным делом, им даже никто не удивлялся. Невероятное количество ядовитых тварей – насекомых, змей, жаб, рыб… Недаром Гвиану называли «сухой гильотиной» – она убивала медленно, но верно.

То лили дожди, то пекло солнце, сжигая все вокруг. Спать приходилось в гамаках, растянутых между деревьями, поскольку земля была нередко залита водой, и, кроме того, внизу так и кишели ядовитые твари. Даже местные вода и пища были губительны для европейца.

В Гвиане приходилось воевать с местными индейцами – они до сих пор боролись за отделение этой территории от Франции. Были нелегалы-золотопромышленники и наркомафия, прочесывавшие джунгли. Нет-нет да и попадались им на мушку зазевавшиеся легионеры…

Но Руслан выдержал все эти испытания. Другие ломались, он – нет. Он хотел этого. Иногда он почти засыпал на ходу от невыносимой усталости, но даже тогда он чувствовал в себе жизнь, в каждой клеточке своего тела. Многие умирали, а он словно рождался заново. Стиснув зубы, шел навстречу испытаниям, и некая неведомая сила хранила его.

Москва с ее ленью, городскими депрессиями и офисной суетой казалась ему бесконечно далекой, нереальной – как марсианский сон.

Потом Руслана отправили в Габон – и эта командировка показалась ему райским отдыхом после Гвианы.

Затем были Джибути, Сомали, Чад.

Руслан и ранен-то был всего один раз!..

Это произошло на четвертом году его службы.

Отряд, в котором он служил, проводил зачистку джунглей от повстанцев. Операция прошла успешно, и скоро легионеры отправились назад, к своему форту – капрал поднял всех в три часа ночи, не дожидаясь, когда солнце встанет над джунглями. Шли между гор, по ущелью, впереди медленно двигался джип.

Нападения никто не ждал.

Внезапно раздался взрыв – джип подорвался на мине и заблокировал дорогу. Сзади и с обеих сторон раздались выстрелы. Судя по всему, стрелявших было не много – от силы человек пять.

Отряд залег в небольшом овраге, дожидаясь рассвета – тогда расправиться с повстанцами не представило бы особого труда.

Рядом с Русланом залег Янек – поляк из Варшавы. Иногда, когда их никто не слышал, они переговаривались между собой на русском. Янеку вполне можно было доверять.

– Как же надоело, матка боска… – шепотом пожаловался Янек. – Пять лет я отслужил, еще через два года могу получить французское гражданство.

– Уйдешь? – спросил Руслан.

– О-о… – вздохнул Янек. – Как уйти, когда через три года могут дать премию в тридцать тысяч евро!

– Ну потом-то уйдешь?

– Нет, – подумав, ответил Янек. – Если я прослужу в легионе пятнадцать лет, то мне дадут пенсию, которую будут доставлять в любую часть земного шара, где я пожелаю поселиться. Большие деньги, между прочим… Где еще я смогу их заработать?..

– А у меня через год кончится контракт, и я махну обратно, – сказал Руслан, положив руку под голову.

– В Россию? – удивился Янек.

– Да. Буду там воевать.

– Почему не здесь? Наверное, там тебе не заплатят столько!

– Господи, Янек, плевать мне на деньги! – с яростью прошептал Руслан. – К прежней жизни я не вернусь, это точно… Но убивать несчастных индейцев мне надоело! Я хороший солдат, я могу пригодиться своей Родине.

Янек замолчал. Слева и сзади раздавались одиночные выстрелы, иногда пули свистели где-то рядом.

– У тебя была девушка? – тихо спросил Янек.

– Нет, – сказал Руслан. – Впрочем, была одна… Но она вышла замуж. У нее сейчас уже дочь растет, я слышал.

– Ты ее ненавидишь? – с любопытством спросил Янек. – Эту свою бывшую?..

– Нет. Зачем?.. Она хорошая. Она… как бы это сказать… Она привела меня в чувство. Заставила понять, чего я хочу, а чего – нет. Может быть, я еще увижу ее.

– Думаешь ее вернуть?

– Нет. Нельзя вернуть то, что тебе и не принадлежало, – усмехнулся Руслан. – Я просто хочу увидеть ее – еще один раз. И все. Больше мне ничего не надо.

– Ты странный, – с некоторым осуждением произнес Янек.

– Нет, это ты странный! – не согласился Руслан. – Пятнадцать лет жить в этом дерьме… ради какой-то пенсии?..

В этот момент что-то обожгло его ногу – словно раскаленная игла вонзилась в икру.

Руслан выругался сквозь зубы.

– А ты зачем сюда пошел? – сердито спросил Янек. – Не шевелись, я погляжу, что там у тебя…

Руслан снова выругался. Боль была такая сильная, что он едва удерживал рвущийся из груди стон.

– «В полдневный жар в пустыне Дагестана с свинцом в груди лежал недвижим я…» – забормотал он, чтобы не сорваться на крик. – Господи, Янек, ты дурак – разве мы можем знать, что ведет нас по жизни?!. Мы не можем предсказать свою судьбу, мы не можем заставить любить себя тех, кто нас не любит… Мы можем только сами любить!

Примечания

1

Юзер – от англ. «пользователь».

Content

Татьяна Тронина
Femme fatale выходит замуж

***

Примечания