Вера и Марина Воробей

Журавль в небе

1

Тук-дук-тук-дук, тук-дук-тук-дук, – выстукивали однообразный ритм колеса скорого поезда. На сердце тяжелым камнем лежала тревога. О будущем думать не хотелось. Вернее, не хотелось думать лишь о недалеком будущем, в котором она должна была вернуться домой, в Москву. Как встретят ее родители? Какими глазами посмотрит на нее мама? Что, в конце концов, скажет Ира Володе Надыкто, который, наверное, весь вечер просидел в ожидании ее звонка?

Соседка по купе, рыжеволосая, совсем коротко остриженная девушка, которую все тут называли Кити, похоже, тоже не спала. Она то и дело переворачивалась с боку на бок и шумно вздыхала. Кити заняла вторую нижнюю полку, наверху же устроились Марго и Хельга. В этой тусовке, к которой теперь принадлежала и Ира Наумлинская, почему-то не принято было называться настоящими именами. Все девушки придумывали себе что-то наподобие интернетовских ников. Одно время Наумлинская тоже хотела выдумать себе какое-нибудь оригинальное звучное имя, но в голову ничего подходящего так и не пришло. И потом, об этом нужно было побеспокоиться с самого начала, а не сейчас, когда все привыкли обращаться к ней просто и без затей: Ира.

Впрочем, Наумлинская отличалась от всех не только отсутствием выдуманного имени. Почему-то она вообще выглядела на фоне раскованных, таких независимых, веселых и шумных девушек белой вороной. Да, если честно, и чувствовала себя таковой. Это ощущение злило ее, заставляя подстраиваться под всех, постоянно изображать из себя в доску компанейскую девчонку. Ей хотелось во всем быть похожей на новых подруг, одеваться так же небрежно, как они, разговаривать тем же языком, мимоходом употреблять те же словечки, которыми пестрила их речь, и так же громко смеяться, когда поводов для смеха вроде бы и не было… Девушка лезла из кожи вон, но результаты пока что были незначительными. Но ведь прошло еще так мало времени! Ничего, скоро и она станет таким же полноправным членом сообщества, как Кити, Марго, Хельга, Ежик и многие другие.

Ире нравились ее новые подруги, нравилась новая, так непохожая на прежнюю, скучную и однообразную, жизнь. Что их объединяло? Любовь. Любовь к одному человеку. Они часами могли обсуждать одежду, в которой он появился в клубе, слова новой композиции (потому что то, чем занимался этот музыкант, скорее можно было назвать именно композициями, а не песнями), статью, напечатанную в «Московском комсомольце», где их кумир отвечал на провокационные вопросы корреспондента, размалеванную блондинку, с которой он во вторник выходил из машины… Казалось бы, девчонки должны были ревновать друг к другу, а в компании по идее должен витать дух соперничества. Но ничего похожего между ними не наблюдалось. И поначалу Иру это очень удивляло, казалось странным, противоестественным и невероятным. Сама-то она на первых порах испытывала ко всем этим девушкам совсем не дружелюбные чувства, но постепенно страсти улеглись, и Наумлинская с удивлением ощутила, что никакой ревности в ее душе нет. «Наверное, все дело в том, – попыталась как-то объяснить себе эту загадку Ира, – что хоть все мы и боготворим Рэма, да так, что каждая ради него готова на все, но при этом понимаем, что шансы наши на взаимность равны нулю». Впрочем, каждая девчонка – и Наумлинская, конечно, не являлась исключением – втайне лелеяла мечту, что однажды случится чудо, и ее кумир, смысл жизни, единственный, неповторимый и недосягаемый, как солнце, Рэм Калашников в один прекрасный день спустится со своих запредельных высот, подойдет после концерта к ней и скажет: «Поехали со мной». Каждая из них втайне была уверена, что именно она и является той самой второй половинкой Рэма, назначенной ему свыше. Только если все остальные девчонки лишь грезили об этом, вынашивая в сердце несбыточные мечты, то у Иры Наумлинской был вполне конкретный, давно сложившийся план. Но об этом позже.

– Ты чего не спишь, Ир? – послышался справа приглушенный голос Кити.

– Да вот думаю, может, позвонить все-таки матери? – призналась Наумлинская.

Такое она могла сказать только Кити, потому что с ней Ира не боялась быть откровенной.

– Да забей, – посоветовала подруга, но, подумав немного, добавила: – Или позвони…

– А ты сказала дома, куда едешь? – спросила Наумлинская.

– Да мои-то люди привыкшие, – полушепотом отозвалась Кити, – не будут париться. Да и это… сейчас же, типа, каникулы.

– Ну да… – неопределенно протянула Ира. – Вообще-то я на столе записку оставила, – сказала она, глядя на мелькающие за окном огни придорожных фонарей.

– Ну и все тогда, – уверенно заключила Кити. – Расслабься.

– Не получается, – вздохнула Наумлинская.

Тук-дук-тук-дук, тук-дук-тук-дук, – монотонно стучали колеса, унося Наумлинскую в чужой город, где ее никто не ждал…

А началось все два месяца назад. Тот день Ира отлично запомнила, да и как она могла забыть, когда ей исполнилось пятнадцать? Она сказала маме, что не собирается в этот раз собирать школьных подруг, и та не стала возражать. В конце концов, это личное дело каждого – как справлять день рождения.

– Давай тогда, если хочешь, тетю Машу позовем с Петенькой, – робко предложила Евгения Павловна.

– Да ну, мам… – скривилась Ирина. – Нет, если вам хочется, вы, конечно, можете собраться, посидеть… Только Володя мне какой-то сюрприз приготовил. Сказал, что это будет его подарок.

– А почему ты решила, что его сюрприз помешает вашей компании собраться за праздничным столом? – искренне удивилась Евгения Павловна.

– Так он мне сам об этом сказал: «Ничего не планируй, я тебя украду», – не скрывая радости, объявила Наумлинская.

С Володей Надыкто они встречались уже несколько месяцев. Так получилось, что Ира, влюбившись в Володю, не решилась подойти к нему или хоть как-то намекнуть о своих чувствах. Вместо этого она попросила Галю Снегиреву написать стихотворение как бы от ее имени. Сейчас, конечно, Ира ни за что так не поступила бы. Но тогда она настолько была не уверена в себе, в том, что она вообще способна хоть кому-то понравиться, что решилась на такой отчаянный шаг. Втайне Наумлинская надеялась, что Надыкто, обнаружив в дневнике стихотворение, тут же поймет, кто его автор. Но из всего этого получилась такая запутанная и дикая история, что ее участники еле выпутались! Короче, вначале авторство самым наглым образом присвоила себе Тополян. Какое-то время они даже встречались с Надыкто, правда, роман был скоротечным, и очень быстро Надыкто понял, что они со Светой слишком разные люди. Потом Игорь, парень, с которым в ту пору встречалась Галя Снегирева, нашел у нее на столе текст этого злополучного стихотворения и решил, что Снегирева полюбила другого. Пришлось Ире ехать к Игорю и объяснять, что Снегирева тут вообще ни при чем и что стихотворение «Рыцарь-невидимка» действительно написала Галина, но только не по собственной инициативе, а по ее просьбе. Игорь, естественно, не поверил и остался при своем мнении. И после этого Ира, набравшись храбрости, встретилась с Володей Надыкто и рассказала ему, как все было на самом деле. И лишь когда по требованию Игоря Надыкто и Наумлинская поцеловались, он поверил, что Снегирева виновата лишь в том, что умеет сочинять стихи…

Но к тому времени между Наумлинской и Надыкто уже пробежала искорка. Случилось это после того, как Наумлинская, отстаивая честь Надыкто, окатила одноклассников водой из ведра, а в лицо самой главной обидчицы – Тополян – полетела мокрая тряпка. А дело было так. Светка, взбешенная тем, что Надыкто не захотел с ней встречаться, решила отомстить ему и не придумала ничего лучшего, как исписать всю парту Володи очень обидными оскорблениями. Вокруг парты сгрудилась толпа зевак, вот на них-то и вылила воду Наумлинская, которая раньше всех увидела художества Тополян и, набрав полное ведро воды, хотела их оттереть. Именно после этого происшествия Володя и посмотрел на Иру другими глазами. С тех пор они так и сидели за одной партой. В общем, история, которая поначалу очень смахивала на авантюру, к всеобщей радости, окончилась благополучно: Игорь поверил в невиновность Снегиревой, а Ира и Володя поняли, что нужны друг другу.

Итак, день рождения Наумлинской решено было отмечать вдвоем. Только Ира и Володя, причем не дома, а в каком-то загадочном месте, название которого Надыкто скрывал до последнего.

– Ну ты хоть намекни, – допытывалась Ирина. – Во что одеваться-то? Если туда пускают только в вечерних платьях, так ты учти, у меня его нет.

– Надень джинсы и какой-нибудь свитерок поскромней, – посоветовал Володя. – Без всяких прибамбасов. Там, куда мы с тобой пойдем, – продолжал интриговать он, – не принято наряжаться.

– Что же это за место такое, – надула губки Наумлинская, – если туда ходят в чем попало?

– Тебе понравится, – пообещал Надыкто, и больше до самого дня рождения он не произнес на эту тему ни слова.

И если вначале Ирина приставала к нему, движимая исключительно любопытством, то потом, видя, что ее попытки ни к каким положительным результатам не приводят, решила полностью довериться Надыкто. Тем более что ей нравилось во всем слушаться его, нравилось чувствовать себя ведомой, и ни разу еще Ире не пришлось об этом пожалеть.

2

– Дорогая Ира! – Володя приосанился и напустил на себя жутко торжественный вид. – В этот знаменательный день позволь… – Он запнулся, перевел дыхание, а в следующий миг оба так и покатились со смеху. – Вот, блин, – с досадой махнул он рукой. – Всегда у меня так: хотел по-человечески поздравить любимую девушку, цветы вот даже купил. – Он тряхнул букетом темно-красных роз. – А она, в смысле девушка, без смеха даже смотреть на меня не может!

– Все, – в притворном смирении Наумлинская сложила руки на груди. – Больше ни-ни! Продолжай, Володечка. Я тебя внимательно слушаю. Вот видишь, – она промокнула глаза рукавом кофточки, – даже слезы от радости выступили.

– Продолжить я не смогу, – тяжело вздохнул Надыкто. – Лучше заново начну.

Наумлинская покорно потупила взор.

– Дорогая Ира, – снова завел в торжественном тоне Володя. – В этот знаменательный день позволь поздравить тебя с днем рождения…

И, снова не выдержав, Наумлинская резко согнулась пополам и громко расхохоталась.

– Не… ну я так не могу, – подпустив в голос обиженных ноток, протянул Володя. – Короче, Ирка, – широко улыбнулся он, притягивая к себе девушку. Она тут же перестала смеяться. – Это вот, как ты уже поняла, цветочки… – Он сунул ей под нос букет. – А это подарок номер один. – Парень наклонился, поднял с полу пакет и вытащил оттуда яркую коробку.

– Ну ни фига себе! – так и обмерла Наумлинская, разглядывая изображенную на коробке трубку мобильного телефона. – Это же шестидесятый «Сименс»! Он же дорогущий, Володька! Ты где столько денег раздобыл? Признавайся немедленно!

Довольный произведенным эффектом, парень словно бы нехотя протянул:

– Да устроился тут на одну работенку… Вернее, сразу на две. В штабе предвыборном листовки агитационные по ящикам почтовым разносил и еще от фирмы какой-то приглашения на курсы английского языка расклеивал…

Вне себя от счастья, Наумлинская кинулась Надыкто на шею.

– Ну ты даешь! – восхищенно проговорила она и поцеловала парня в губы. – Спасибо… Мне даже неловко такой подарок принимать, честное слово…

– Тебе правда нравится? – смущенно спросил он.

– Да ты что! – так и подскочила Ирина. – Я всю жизнь о таком мечтала! – Внезапно девушка нахмурилась, будто бы вспомнив о чем-то, а потом, бросив на парня удивленный взгляд, спросила: – Володь, а ты же говорил, что подарок будет заключаться в каком-то походе… Джинсы надеть велел, свитерок поскромнее… Наши планы изменились, да?

– Ничего подобного, – замотал головой Надыкто. – Ты просто невнимательно слушаешь. Я же сказал, что это, – кивнул он на коробку, которую Наумлинская по-прежнему сжимала в руках, – подарок номер один. А вот подарок номер два! – объявил Надыкто и вытащил из кармана два синих глянцевых прямоугольника.

– «Приглашение на презентацию нового альбома группы «Автомат Ка», – удивленно прочитала Ира. – Это мы что, на концерт сейчас пойдем, что ли? – уставилась она на Надыкто.

– Догадливая ты моя! – улыбнулся Володя, нежно проводя рукой по блестящим волосам Ирины.

– Да ну… – наморщила хорошенький носик девушка. – Небось опять этот твой рок дурацкий? Ты же знаешь, как я отношусь ко всем этим группам…

Володя знал. Строго говоря, музыка была единственным камнем преткновения в отношениях Наумлинской и Надыкто. Во всем остальном, начиная любимыми книжками и заканчивая любимыми блюдами, их вкусы полностью совпадали. А вот музыку они слушали разную. Ира любила легкую, заводную, под которую и потанцевать можно, и мелодии песен отлично запоминаются. Ей очень нравились выпускники «Фабрики звезд», Валерия, Алсу, группа «Смэш», «Динамит», «Премьер-министр», Бритни Спирс, Наталья Орейро… Володя же такую музыку на дух не переносил, пренебрежительно называя розовой попсой, безвкусицей и полным отстоем. Иногда парень употреблял и более резкие выражения. Он слушал рок. Вернее, представителей совершенно особого направления в музыке, которое принято называть русским роком. К числу его любимых групп относились «Алиса», «ДДТ», «Аквариум», «Настя», «Мумий-тролль»… Вообще-то этот список можно было продолжать до бесконечности, потому что Надыкто знал очень много рок-групп, следил за появлением новых, а его коллекции дисков мог бы позавидовать любой меломан.

– Ир… – почесал в затылке Надыкто. – Ну сделай мне приятное… Тебе понравится, вот увидишь. Это новая группа, и играют они вовсе не тяжелый рок, а…

– Интересное кино! – перебила Наумлинская. – В свой день рождения я почему-то должна делать приятное тебе. Нет, я понимаю, если бы это был твой день рождения. Тогда какие вопросы… Интересно, сколько ты заплатил за эти…

– Нисколько. – Надыкто выхватил из ее рук билеты. Ситуация грозила перерасти в ссору, а это совершенно не входило в его планы. – Послушай… – Володя виновато покосился на Иру. – Ну давай так договоримся: если тебе не понравится, уйдем. Нас же никто там насильно держать не будет…

– Фух, – шумно выдохнула девушка, потом открыла коробку, достала телефон, не скрывая удовольствия, повертела в руках маленькую серебристую трубку. – Ладно, уговорил… Только обещай, по первому моему требованию…

– Обещаю! – не дослушал Володя. – Но я уверен, тебе понравится. Короче, лидера группы «Автомат Ка» зовут Рэм Калашников, – принялся увлеченно рассказывать он. – Ужасно прикольный чувак и такие тексты клевые пишет. А музыка очень даже спокойная… Рэм чем-то похож на Гришковца. Читает тексты под музыку… Ну, что-то типа мелодекламации…

– Понятно, – махнула рукой Наумлинская. – Ты выпей кофе, пока я переоденусь.

– Между прочим, мы сейчас пойдем в клуб «Провокация», – счастливый тем, что она все-таки согласилась, объявил Надыкто. – Слышала?

– Ты знаешь, я в такие места не хожу, – выкрикнула уже из комнаты Ира.

– Не думай, там все цивильно, – заверил ее Володя. – И даже еда какая-то будет, коктейли там, бутерброды, сок… Все это в стоимость билетов входит, – продолжал уговаривать Надыкто, хоть в этом больше и не было никакой нужды.

– Бутерброды я и дома поесть могу, – заявила Наумлинская, появляясь в дверях. – Нашел чем удивить… Кому рассказать – не поверят! Отмечать день рождения в каком-то диком клубе, да еще с таким названием, лопать бутерброды под песни какого-то Рама Калашникова…

– Рэма, – поправил Надыкто.

– Один фиг, не имя, а кличка собачья, – отмахнулась Наумлинская. – Ну, как я тебе? Достаточно скромный свитерок? – сощурила она свои и без того несколько узковатые, с восточным разрезом глаза.

– Нормальный. – Надыкто с опаской покосился на ее пятнистый джемпер. На черном фоне ярко-красные, неправильной формы пятна были перемешаны с синими и желтыми. В общем, если задержать на свитере взгляд дольше секунды, начинало рябить в глазах. Конечно, Володя предпочел бы, если б Ира вместо этого безобразия надела такой же, как у него, черный свитер или какой-нибудь серенький. Но перечить девушке Надыкто не стал, потому что хорошо понимал, чем это может для него обернуться.

3

Клуб «Провокация» оказался вполне мирным и, как выразился Надыкто, цивильным заведением. Впрочем, таковым он выглядел лишь на первый взгляд. Похожие на кухонные, различные по высоте и форме столики, некоторые из которых были покрыты потертыми клеенками, оклеенные полосатыми обоями стены. Источником света тут служили не лампы дневного освещения и не люстры или какие-нибудь настенные светильники, а торшеры. Возле каждого столика по торшеру. Причем все они были разными и какими-то плохо сочетающимися. У одного, например, плафон зеленый и круглый, а у другого оранжевый и сделанный в форме трапеции, у третьего вообще в виде металлической тарелки, едва прикрывавшей лампочку… Присмотревшись повнимательней, Наумлинская с удивлением обнаружила, что все торшеры далеко не новые. Так, плафон того, что возвышался над их с Надыкто столиком, при ближайшем рассмотрении оказался дырявым. Дыра была круглой, с обожженными краями. Казалось, кто-то нарочно поднес к клеенчатому бледно-голубому плафону спичку или огонек зажигалки. А может, так оно и было на самом деле.

Обои на стенах тоже имели весьма неприглядный вид. Во-первых, поражала сама расцветка. Такими оклеивали квартиры в годах семидесятых, наверное, когда в магазинах ничего невозможно было купить. Наумлинской рассказывала о тех временах мама. Тогда все доставалось, а не покупалось, как сейчас в обычных магазинах, где от изобилия расцветок тех же обоев голова кругом идет. А в те казавшиеся Наумлинской далекими времена люди безумно радовались, когда удавалось достать по жуткому блату несколько рулонов бумажных обоев, которых порой не хватало потом, чтобы оклеить комнату. Однажды, когда Евгения Павловна затеяла ремонт в квартире и Ире поручили сдирать со стен старые обои, под слоем газет она обнаружила что-то такое дикое, полосатое, с розочками – словом, убожество, а не обои. «Это что?» – спросила тогда Наумлинская у мамы. «Надо же! – на глазах той навернулись слезы умиления. – Остался кусочек… Ты бы знала, как мы с отцом радовались, когда достали эти обои! Как сейчас помню…» И далее следовал ностальгический рассказ о том, как, несмотря на тотальный дефицит, хорошо и дружно жилось людям в те далекие времена.

Теперь, глядя на стены модного молодежного клуба, Ира с удивлением отметила про себя, что грязные, засаленные, а в некоторых местах даже оборванные обои ужасно напоминают тот обнаруженный ею под слоем старых газет островок маминой юности.

– Слушай, – обратилась Наумлинская к Володе. – Это что, прикол такой? Ну, типа, ретро?

– Ну да, – энергично закивал тот. – Тут, понимаешь, эклектика возведена в степень стиля…

– Ничего не понимаю, – замотала головой Наумлинская. – Можно как-нибудь без заумных словечек?

– Ну… – почесал лоб Надыкто, – эклектика – это смешение всех стилей, сочетание несочетаемого в принципе, а вернее, отсутствие стиля как такового. Здесь же дизайнеры сознательно смешали стиль шестидесятых годов, – указал он рукой на торшер, – семидесятых, – парень скользил взглядом по стенам, – восьмидесятых. Видишь, тут вместо бара стенка мебельная? И все бутылки по шкафчикам рассованы. Такие стенки очень модные были в восьмидесятые годы. Ну а туалеты выполнены в стиле девяностых. Пойдешь – сама увидишь. И еще тут все неновое. Ты заметила?

– Да уж. – Наумлинская брезгливо покосилась на дырявый плафон.

– Это все натуральные вещи, с историей, понимаешь? Они долго служили людям, – продолжал восхищаться Надыкто.

– Их что, по помойкам собирали – эти обои, диванчики, стулья продавленные, торшеры? – пренебрежительно скривила губы девушка.

– Ну, необязательно, – утешил ее Володя. – В основном по квартирам, старым дачам, я думаю…

– А в чем же заключается провокация? – спросила Ира. – Почему клуб так называется?

– А фиг его знает, – решил не умничать Надыкто. – Но, помолчав немного, все-таки предположил: – В том, наверное, и заключается, что это клуб, а вещи все домашние и не просто домашние, а из разных времен собраны…

– Назвали бы уж тогда «Свалка», – предложила свой вариант Наумлинская.

– Так «Свалка» уже есть, – улыбнулся Володя. – На Профсоюзной. Не слышала?

– Что-то слышала по радио, – отмахнулась Ирина. – И все равно не понимаю, при чем тут провокация?

Тем временем в зале появились официантки. Одна из девушек, бесшумно передвигаясь в домашних тапочках по линолеуму, которым был покрыт пол, приблизилась к их столику. В руках девушка держала пластмассовый, неопределенного цвета поднос. На нем стояло два стакана, наполненных, как показалось Наумлинской, томатным соком, и две тарелки с яичницей. Девушка была одета в ситцевый, далеко не первой свежести домашний халатик, на котором отсутствовали две нижние пуговицы. Ирина с удивлением огляделась вокруг. Соседний столик обслуживала официантка, одетая в вечернее, расшитое стразами и явно недешевое вечернее платье. На ее коллеге, той, что обслуживала угловой столик, был надет старый, вылинявший спортивный костюм с вытянутыми коленями.

«Видимо, в этом тоже заключается провокация», – подумала Наумлинская, с тоской глядя на скудное угощение, принесенное официанткой.

– Меня зовут Вера, – неожиданно представилась та. – Это, – девушка указала на стаканы, – коктейль «Кровавая Мэри». В его состав входят томатный сок и водка. Три четверти сока, а остальное водка… А это, – официантка кивнула на тарелки, – глазунья. Еще вы можете отдельно заказать сосиски, бутерброды с колбасой, сыром и какао. Правда, это уже за деньги.

– А если я хочу кофе? – поинтересовался Надыкто, сурово сдвинув брови.

– Кофе нет, – последовал лаконичный ответ.

– Понятно, – вздохнул парень и виновато покосился на Наумлинскую.

Когда официантка в халатике удалилась, Ирина взяла со стола стакан и, внимательно всматриваясь в его содержимое, уныло заметила:

– Ты как хочешь, а я эту гадость пить отказываюсь.

– Может, какао? – робко предложил Володя.

– Терпеть его не могу, – скривила губы Ира.

Тем временем на низком подиуме начали появляться музыканты. Их было пятеро. Один держал в руках громоздкий и какой-то дико несуразный инструмент, который Наумлинская видела однажды по телевизору, но вспомнить его название сейчас никак не могла.

– Что это за бандура? – спросила она у своего спутника, покосившись на диковинный инструмент.

– Волынка, – сказал Надыкто.

Название остальных инструментов Ирина знала. Паренек в пестрой футболке сжимал в руках гусли, другой, одетый во все черное, облизывал губы, поднося к ним флейту, четвертый музыкант устанавливал на полу громадную арфу и, наконец, пятый пристроился в углу, окружив себя множеством разновеликих барабанчиков. Он то и дело постукивал по ним ладонями, прислушивался, менял перкуссии местами.

– Странный наборчик инструментов, тебе не кажется? – криво усмехнулась Ирина. – Или это тоже провокация?

– Не думаю, – замотал головой Надыкто. – Во всяком случае, играют они классно.

– Посмотрим, – скептически протянула Ирина, подперев щеку кулаком.

Володя принялся за яичницу. Он поглощал это нехитрое угощение с таким зверским аппетитом, что у Наумлинской появилось желание попробовать. Она взяла вилку и как бы нехотя ковырнула желток. Тот начал медленно растекаться по тарелке.

– Вкусно? – подпустив в голос иронических ноток, поинтересовалась она у Надыкто.

– Да ты попробуй, – буркнул тот с набитым ртом. – Дома так ни за что не получится!

Помедлив для приличия, Ира начала медленно и чуть лениво есть. С первого же кусочка она с удивлением поняла, что Надыкто прав. Глазунья оказалась невероятно вкусной. Настолько вкусной, что девушке даже захотелось добавки. Правда, она не призналась в этом Володе. Отодвинув от себя чистую тарелку, Наумлинская отхлебнула глоток «Кровавой Мэри» и, передернув плечами, поинтересовалась:

– Как ты думаешь, можно заказать стакан сока без водки?

Надыкто поднялся и направился к стойке. Через пару минут с довольной улыбкой на лице и стаканом томатного сока в руках он вернулся на место.

– Вот видишь, – миролюбиво склонил голову набок Володя, – не так уж все и плохо.

– А где же этот твой… как его? – спросила Ирина, нарочно делая вид, что забыла имя музыканта.

– Рэм Калашников, – напомнил Надыкто. – Готовится, наверное.

– Слушай. – Ира сделала маленький глоток и поставила стакан на место. – А что, танцевать никто не будет? – Она с сомнением осмотрела пространство перед подиумом. – Надо бы столики подальше отодвинуть, а то места совсем нет…

– Ир, – улыбнулся Володя, дотрагиваясь до ее руки, – это не то, что ты думаешь… Да сама скоро поймешь, – выразил уверенность он.

И тут на сцену вышел Рэм. Ира поняла это по раздавшимся с разных сторон аплодисментам, топоту и свисту. Володя тоже оживился и принялся энергично хлопать. Кое-кто выкрикивал приветствия: «Здорово, Рэм! Оу! Классно выглядишь, Рэм! Когда начнем, в натуре?»

Столик, за которым расположились Наумлинская и Надыкто, отделяли от подиума метров пять-шесть, не больше, и ребята могли как следует рассмотреть человека, появившегося на сцене.

Рэм улыбнулся, подошел к стойке микрофона, откашлялся. Невольно Наумлинская отметила про себя, что этот парень, как бы она ни была настроена против него, притягивает к себе взгляд, хотя внешность его не отличалась ничем особенным. Короткая стрижка, глаза не то чтобы очень уж большие, да и не слишком выразительные… обычные темные, глубоко посаженные глаза. Подбородок, который принято называть волевым, с ямочкой посередине, а на вкус Наумлинской, так тяжеловатый какой-то подбородок… Нос прямой и довольно-таки крупный. Брови… Густые, темные, четко очерченные. Вот рот действительно красивый. Губы будто бы улыбаются чему-то постоянно, а на самом деле они просто такие от природы. И лоб высокий и чистый. Такие бывают обычно у мечтательных и склонных к поэзии людей. Ира об этом в книжке читала. Интересная, кстати, книжка. Старинная, еще с ятями, а называлась она «Физиогномика». Там описывались различные типы лиц и соответствующие им черты характера. Так вот, лицо этого человека хоть и не отличалось особенной красотой или мужественностью, но на него почему-то хотелось неотрывно смотреть. И, подумав так, Наумлинская попыталась отвести взгляд в сторону, но не смогла этого сделать… Наверное, потому, что в эту секунду Рэм произнес первое слово.

4

– Привет, – сказал Рэм и взял микрофон в руки. – Волнуюсь, ужасно волнуюсь… Вы не представляете, какая это радость – видеть ваши лица. Не думал, что соберется столько народу. Честное слово, не думал…

Голос у Рэма был низкий, с хрипотцой, о таких принято говорить «с песком». С первого же слова этот человек расположил к себе всех собравшихся в клубе. Все звуки разом стихли. Взгляды были устремлены на эстраду, где в пересечении двух неярких лучей прожекторов стоял среднего роста, не худой и не толстый, самый обычный человек, похожий как бы разом на всех и в то же время не похожий ни на кого.

– Со мной это впервые. Я имею в виду презентацию альбома, – продолжал тем временем Рэм. – И совершенно не представляю себе, как это делается… Там, за кулисами, – Рэм кивнул на выкрашенную зеленой краской дверь, – мы с ребятами договорились, что будем сегодня играть старые композиции, те самые, которые записаны на альбоме «Выход». Но сейчас я почему-то не уверен в этом. Я подумал, что, может быть, вам будет интереснее послушать что-то новое? Как вы считаете?

– Супер! – выкрикнула девушка, сидящая с подругой за соседним столиком. – Давай свежак!

– Клево! – отозвался кто-то с дальних мест. – Альбом мы уже слышали!

Со всех сторон послышался гул одобрения.

– Вот и хорошо, – просто сказал Рэм. – Тогда мы, пожалуй, начнем…

Он обернулся назад, перекинулся парой слов с музыкантами. Они согласно закивали, и через несколько секунд раздались первые звуки. Поначалу музыка показалась Наумлинской настолько странной, что она даже шепнула Надыкто на ухо:

– Это чего такое? Так и будет, что ли?

– Я этой композиции еще не слышал, – так же шепотом отозвался тот.

А между тем звучащие со сцены звуки никак не складывались в единую мелодию. Каждый инструмент, казалось, вел свою партию, которая нипочем не желала вписываться в общий строй. Да и не было никакого общего строя. Какофония сплошная, а не музыка. Обычно про такую игру говорят: кто в лес, кто по дрова. Рэм с мечтательной улыбкой, застывшей на губах, слушал все это безобразие, полностью, как показалось Наумлинской, растворившись в странных, ни на что не похожих звуках. Наконец он поднес микрофон к губам и заговорил:

– Мне очень хочется, чтобы сегодня каждый из вас попробовал сделать то, что делаю я. Только не пугайтесь. Тут нет ничего сложного. Для начала давайте выберем тему. Вот сейчас я подумал, что это могут быть сны. Если бы перед нами стояла задача дать название новому альбому, я бы предложил следующее: «То, что мы называем снами». Потому что то явление, которое мы привыкли называть простым и коротким словом «сон», на самом деле, как мне кажется, представляет собой иную, более сложную, фантастическую реальность, чем та, которую мы называем жизнью. Итак, как вам название альбома? «То, что мы называем снами»? Или у вас есть другие предложения? – Рэм опустил руку с микрофоном и посмотрел в зал.

– А что делать-то будем? – выкрикнул парень откуда-то сзади.

– Рассказывать свои сны, – ответил Рэм. – Начну я. А потом каждый, кто захочет, сможет наговорить свой текст. Все рассказы будут записаны, а потом я внимательно прослушаю запись, немного поработаю над ней и, надеюсь, составлю новую композицию…

– Прикольно, – пискнула девчонка, сидящая за самым ближним к подиуму столиком. – А у меня тоже есть предложение.

– Отлично, – кивнул Рэм и подошел к девушке.

Он протянул ей микрофон.

– Предлагаю свое название: «Кошмарики»! – выкрикнула девица и залилась глуповатым смехом.

– Если принять это название, – на полном серьезе пустился в рассуждения Рэм, – то тогда нужно рассказывать только кошмарные сны… А мне бы не хотелось ни в чем ограничивать ни вас, ни себя.

– Короче! – выразил недовольство спутник девицы, предложившей свое название. – Хватит базарить! Какая на фиг разница, как назвать эту телегу? Пусть Рэм сам решает!

– Спасибо, – улыбнулся Рэм. – Ну вот, кажется, и тема подходящая пошла, – сказал он, оборачиваясь к своей группе.

К этому времени музыканты, казалось, действительно нашли общий язык, и то, что звучало со сцены, хоть и с натяжкой, но уже можно было назвать музыкой. Правда, стиль ее Наумлинская ни за что бы не взялась определить.

– Поехали, – притопнул правой ногой Рэм и для чего-то одернул свою темно-синюю, без всякого рисунка футболку. – Телега про Сегельфосс из ненаписанного альбома «То, что мы называем снами». Сегельфосс, Се-гель-фосс, Сегельфосс, – на разные лады произносил Рэм. Он словно бы крутил в руках это странное слово, рассматривая каждую новую грань, которой оно поворачивалось. Рэм будто пытался попробовать это слово на вкус, ощутить его запах, погладить его пальцами. – Сегельфосс… Забавно звучит, правда? Вам говорит о чем-нибудь это слово? – В зале царила тишина. – Вот и мне тоже до сегодняшнего дня оно не встречалось. А утром я проснулся, и это слово звучало в уме. Причем так настойчиво, будто кто-то невидимый вколачивал его в мои мозги молотком. Се-гель-фосс! – отрывисто произнес Рэм и повторил жестко: – Се-гель-фосс! Что за Сегельфосс такой дурацкий, думаю. Подумал-подумал и ничего не понял. А потом, где-то уже в середине дня, начали вдруг всплывать в памяти картинки. Я понял, что это сон. Тот, который снился мне ночью… Какие-то скалы, море, магазинчик, вернее скобяная лавка, люди, одетые в сюртуки, шляпы, с тросточками в руках, а на женщинах – пышные платья и шляпы с полями… Сейчас в таких никто не ходит. В общем, то ли конец позапрошлого века, то ли начало прошлого, я имею в виду двадцатый… На скалах рыба лежит распластанная… Много рыбы. Так много я еще никогда не видел. Во сне меня это нисколько не удивило даже. Я сразу понял почему-то, что так и должно быть – рыба, разложенная на скалах, она сушится. И все это, я точно потом вспомнил, называлось Сегельфосс. Так называлось место, в которое я попал во сне. И будто бы я не со стороны наблюдаю за жизнью этого местечка, а нахожусь как бы внутри… Ну, живу там. И знаю, что я – рабочий. Мои одежда, и руки, и волосы почему-то в муке, кое-где налипли куски высохшего теста… Я отряхиваюсь, поднимаю голову к небу и вижу верхушки сосен, опускаю голову и замечаю у ног своих огромный мешок. Я понимаю, что должен отнести его в амбар. Знаю точно, что в мешке мука и это моя работа – таскать мешки с мукомольни в амбар, потому что я работаю на мукомольне и зовут меня Уле Юхан. Вы можете себе представить такое? Уле Юхан из Сегельфосса! И так четко появилось перед глазами это имя, что в какой-то миг мне стало не по себе. Попытался вспомнить, может, фильм какой-нибудь смотрел накануне или книжку читал… Но нет, ничего похожего в обозримом прошлом мне на глаза точно не попадалось.

Наумлинская перевела дыхание. Удивительно, ведь ничего особенно захватывающего в рассказе Рэма не происходило, но с первых же его слов, вернее даже, с того самого момента, как Рэм произнес самое первое, незнакомое Ирине слово «Сегельфосс», она почувствовала себя втянутой в некое вязкое, желеобразное пространство, выбраться из которого было совершенно невозможно. Да и не хотелось, если честно, выбираться. Присутствовало во всем этом: в странных, ни на что не похожих звуках обволакивающей музыки, в словах Рэма – что-то удивительное, завораживающее и властно подчиняющее себе с первых же секунд.

– И когда я вспомнил, что во сне меня звали Уле Юхан, мне почему-то стало так жутко, как не было еще ни разу в жизни. Вы скажете, да что тут особенного? Ну Уле, ну Юхан, ну работаешь ты на мукомольне. И что с того? Чего тут пугаться? Это же сон! А вот не знаю… Но испугался я, надо признаться, дико. Потом все картинки этого сна закружились с бешеной скоростью, как в калейдоскопе, который вращает чья-то невидимая, но сильная рука, и резко вдруг тормознули, и я увидел лицо девушки. У нее были длинные прямые черные волосы, темные, почти черные, немного раскосые и узкие глаза… Их взгляд был насмешливым, не высокомерным, а именно насмешливым. Он будто бы говорил: «Не пугайся, малыш. Все будет хорошо». Широкие скулы, смуглая кожа… Сейчас вы, может, поймете, почему у меня при этих словах бегут по коже мурашки… Та девушка, которую я видел во сне – кстати, ее звали Мариана, я это как-то без слов понял, – была как две капли воды похожа на одну из девушек, сидящих в этом зале.

Рэм замолчал, опустил голову, потом резко поднял ее и устремил взгляд куда-то в глубину зала. По столикам пробежал легкий гул удивления. Все принялись озираться, пытаясь определить, на кого смотрит Рэм. А смотрел он на… Наумлинскую. И когда Ира поняла это, она вдруг почувствовала что-то сродни оцепенению. Девушка попыталась отвести взгляд в сторону, но поняла, что не в силах этого сделать, попробовала пошевелить пальцами, но и это простое действие оказалось ей неподвластно. Между тем Рэм Калашников, спрыгнув с небольшого возвышения, служившего подиумом, медленно приближался к их столику. В глазах у Наумлинской потемнело, дыхание сбилось, в эту секунду ей захотелось вскочить и убежать отсюда куда глаза глядят. Но, как уже было сказано, все существо ее будто сковало невидимой цепью.

Дойдя до середины зала, Рэм вдруг остановился, при этом он продолжал неотрывно смотреть на Наумлинскую, постоял какое-то время неподвижно, будто решая, стоит ли идти дальше, а затем резко развернулся и быстро зашагал в обратном направлении, к подиуму. У Наумлинской отлегло от сердца. Вздохнув, девушка снова обрела способность двигаться и говорить. Она посмотрела на Надыкто.

В глазах парня читалось удивление. Конечно, он тоже понял, что Рэм смотрел на Иру и шел именно к ней, а потом почему-то передумал. Но уже в следующий миг Наумлинская начала сомневаться: а может, ей просто показалось? Может, Рэм смотрел на другую девушку? Но тут же она возразила себе: «А внешность, которую описывал Рэм? Длинные и прямые черные волосы, широкие скулы, узкие раскосые глаза?» Но ведь, в конце концов, не у нее одной такая прическа и разрез глаз! Чтобы найти подтверждение своим мыслям, Ирина стала озираться по сторонам. Но ни за одним из соседних столиков не сидело девушки, похожей по описаниям на ту, что явилась во сне Рэму Калашникову.

После чересчур затянувшейся паузы Рэм, дойдя до подиума, заговорил снова:

– Это решение изменить программу сегодняшнего вечера я принял внезапно. Вы наверняка почувствовали это. И произошло это в тот момент, когда я увидел в зале свою Мариану из сна. Я не хочу знать, как ее зовут на самом деле, пусть для меня она останется Марианой, – вполголоса произнес Рэм и, мотнув головой, продолжил уже в другом, более быстром темпе: – Но то, что произошло сейчас, явилось продолжением, а может, и завершением тех странных событий. Итак, когда все это со мной произошло, я сильно озадачился, потому что понимал: должно существовать какое-то объяснение. Есть у меня один школьный друг. Сейчас он уже в аспирантуре учится, окончил Литературный институт и все такое… Профессором, наверное, хочет стать. Почему-то я не сомневался, что если кто и знает, что такое мой Сегельфосс и откуда взялся Уле Юхан, то этим человеком может быть только Боб Никитин, и никто иной. Сердце подсказывало мне, что все это неспроста, не простая игра звуков и слов, что наверняка где-то обо всем этом написано. Вообще-то моего одноклассника зовут Борис, но этот Боб приклеился к нему с первого класса. Короче, звоню я Бобу, рассказываю сон. И про лавку, и про скалы с распластанной рыбой, про мукомольню, ну и, конечно, про Уле Юхана. И вот тут происходит нечто такое, о чем я точно никогда не забуду.

«Ну правильно, – спокойно отвечает мне Боб. – Все так и есть».

«Что правильно? Что так и есть? – Я начал потихоньку закипать. – Ты можешь по-человечески объяснить, ученый?»

«А что тут объяснять? – казалось, испытывал мое терпение Боб. – Ты когда-нибудь слышал о Кнуте Гамсуне?» – спросил он в своей обычной, слегка высокомерной манере.

Я не могу назвать себя образованным человеком, – признался Рэм Калашников, глядя поверх голов собравшихся в зале зрителей. – Нет, какие-то книжки я, конечно, читаю… Правда, времени на это сейчас почти не остается. А раньше так вообще много читал, в детстве. Но почему-то меня всегда привлекали наши писатели, русские. Это и классиков касается, и современников… Короче, когда Боб спросил у меня, слышал ли я что-нибудь о Кнуте Гамсуне, я не стал лукавить и строить из себя умного, но забывчивого интеллектуала, а признался сразу:

«Знаешь, Боб, если я что-то и слышал об этом человеке, так только его имя и фамилию».

«Уже неплохо, – подбодрил меня старинный приятель. – Значит, романов его ты точно не читал?»

«Сто процентов». – заверил его я.

«Ну, может, когда-то давно, – продолжал допытываться Боб. – В восьмидесятых показывали экранизацию романа «Бенони», не смотрел?»

«Слушай, хватит, – настойчиво попросил я. К этому времени я даже пожалел, что позвонил ему. Правда, мы давно не общались, и я уже успел подзабыть, что Боб редкостный зануда. – Говори, что это за Сегельфосс и кто этот Уле Юхан. А если не знаешь, так и скажи». Но Боб знал. Оказалось, что Сегельфосс – это название местечка на севере Норвегии и что Кнут Гамсун – один из известнейших норвежских писателей. У него даже есть роман с таким названием «Местечко Сегельфосс». Но о нем, об этом местечке, Гамсун, как утверждает Боб, писал во многих своих романах. Там и впрямь описаны голые скалы, на которых сушится рыба, есть скобяная лавка, сосны… И персонажи плавно перетекают из романа в роман. Одного из них зовут Уле Юхан, и он действительно работал на мукомольне. Начинал Юхан простым рабочим, а потом хозяин сделал его десятником – это, как я понял, что-то наподобие нашего бригадира… И Мариана есть. Она дочка хозяина мукомольни, родилась в Мексике, ее мать – настоящая индианка, отсюда и черные волосы, широкие скулы, специфический разрез глаз… Но я ведь всего этого не читал, честное слово! И даже не слышал никогда! Но Боб, как и всякий материалист, конечно, не поверил в это. Он начал мне активно впаривать какую-то муть о сложнейших механизмах подсознания, будто бы информация записывается в подкорке, как на магнитофонную ленту, и все такое… Но какая может быть лента, если я ни разу в жизни не держал в руках книжку Кнута Гамсуна? Ни разу! В общем, распрощался я с Бобом и крепко призадумался: что бы это все могло означать? Да, забыл сказать! Боб пообещал, что на неделе завезет мне Гамсуна. Обязательно прочитаю. Теперь уж точно. Но как такое могло произойти? И что бы мне ни говорили о чудесах подсознания или о перевоплощении душ, я знаю: к моей странной истории это не имеет никакого отношения.

Рэм опустил микрофон, немного помолчал. Потом вскинул голову и снова устремил взгляд на Наумлинскую. На этот раз девушка не почувствовала прежнего волнения. Она почему-то была уверена: больше он не будет предпринимать попыток подойти к ней. Так и вышло. Артист не сдвинулся с места. В следующий миг он снова тихонько запел в микрофон:

– Мариана, Мариана, скажи мне, ты читала Гамсуна? Я схожу с ума, Мариана! Откуда ты пришла? Где твой дом, Мариана? И кто ты? Может быть, Мариана, ты знаешь также и кто я? Не молчи, Мариана, не молчи… Хочешь, я дам тебе ключи? Мы не станем назначать встречи… Но однажды, когда на город упадет вечер, ты сама придешь ко мне, Мариана. Ведь у тебя в кармане будут лежать ключи… Но только, прошу тебя, не молчи…

Во время пения Рэм не сводил с Наумлинской глаз. Ей казалось, что песня эта обращена к ней. В том, что текст не был заранее заготовлен, а сочиняется прямо на ходу, в том, что это чистая импровизация, девушка, как, впрочем, и никто в зале, не сомневалась. Взгляд Рэма был пронзительным, умоляющим и вместе с тем каким-то совершенно безнадежным. Надыкто старался не смотреть ни на свою спутницу, ни на исполнителя. Он явно испытывал чувство неловкости и, казалось, мечтал лишь о том, чтобы концерт поскорее закончился.

– Скажи хоть слово, Мариана! – продолжал петь Рэм.

Музыканты уже успели подстроиться под него, и теперь в их игре даже угадывалась определенная мелодия. Больше всего песня походила на блюз. Но это касалось лишь музыки. Рэм же, напротив, казалось, из последних сил сдерживает себя, чтобы не закричать. Все вместе это производило столь яркое и незабываемое впечатление, что в какой-то момент Ирина с удивлением обнаружила, что все ее тело покрыто крупными мурашками. Наверняка все, кто сидел в зале, испытывали нечто подобное. Напряжение чувствовалось во всем: в позах зрителей, в их взглядах и даже в той необыкновенной тишине, что стояла в паузах, которые необходимы были Рэму для того, чтобы найти, придумать, подобрать слова его странной песни.

– Одно только слово… Пусть это слово станет доказательством того, что ты существуешь, Мариана! Не хочешь слово, подай хотя бы знак… Подними руку, Мариана! Вот так! – Рэм поднял вверх левую руку, но тут же опустил ее. – Я знаю, что кажусь тебе странным. Я хочу дотронуться до тебя, Мариана… А вдруг ты просто мое видение, призрак, пришедший из сна про Сегельфосс? Пойми, меня мучит этот вопрос. Вдруг ты мой глюк? Прости за это слово. Там, откуда ты пришла, наверное, не говорят такого… Расскажи мне про Мексику, расскажи про Норвегию! А хочешь, вместе туда поедем? В поезде будем вслух читать Гамсуна и смотреть через окошко на луну… Ты начнешь читать, а я засну. Засну, потому что впервые за столько дней почувствую покой… Нет, Мариана, постой! Я знаю, сейчас ты подумала о том, чтобы уйти…

В это трудно, почти невозможно поверить, но Наумлинская в эту секунду действительно подумала: «Нет, надо бежать отсюда! И как можно быстрей!» Дело в том, что слезы, подступившие к глазам и сдавившие горло, мешали ей смотреть, дышать, воспринимать происходящее… Такого с ней никогда раньше не случалось. Никогда Ира не плакала над душещипательными сценами ни в книжках, ни в фильмах. Она вообще не считала себя сентиментальной. А тут вдруг готова была разрыдаться прямо на концерте. Состояние ее было близко к истерике. Девушка понимала это и боялась, что Рэм тоже почувствует, поймет, угадает это. А поскольку он по-прежнему не сводил с нее глаз, удержаться от слез с каждой секундой становилось все трудней. А еще ей было стыдно перед Надыкто. Но тот, к счастью, не смотрел на нее. Возможно, почувствовал, что Ире сейчас это будет неприятно и тяжело. После слов Рэма: «Я знаю, сейчас ты подумала о том, чтобы уйти» – Ирина тряхнула волосами и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла вымученной, слабой, но, как ни странно, слезы отступили, и девушка вздохнула с явным облегчением. Несомненно, между ней и Рэмом установилось что-то наподобие телепатической связи. И хотя Наумлинская не верила ни в какую мистику, отрицать то, что с ней творится нечто странное и необъяснимое, было бессмысленно. Она попыталась расслабиться и ни о чем не думать.

– Мариана, – нараспев произнес Рэм. Наконец-то он отвел от нее взгляд. Теперь Рэм смотрел куда-то в сторону бара. – Мариана, ты мой берег, ты остров посреди холодного океана. Назавтра ты забудешь обо мне, Мариана, и мы никогда больше не встретимся, никогда. И не полетим в Мексику в самолете, не поплывем в Норвегию на корабле. И я никогда так и не узнаю, была ли ты на самом деле, Мариана, или ты плод моего воображения, выплывший из тумана… Никогда я не дотронусь до твоей руки, не посижу с тобой у горной реки, не услышу звука твоего голоса, не смахну с подушки твои волосы… И ты, Мариана, ни в поезде, ни в самолете, ни на корабле не прочитаешь мне вслух ни одной строчки ни из Гамсуна, ни из Данте, ни из Рабле…

Рэм повернулся спиной. Спустя несколько секунд тишина взорвалась шквалом аплодисментов. Кое-кто топал и свистел, отовсюду раздавались восторженные крики: «Браво, Рэм! Клевая телега! Еще хотим! Еще!» Наумлинская сидела молча. Наконец-то она смогла вздохнуть полной грудью. Она не аплодировала. И не потому, что ей не понравилось то, что делал Рэм. Сейчас Ирина чувствовала себя очнувшейся от тяжелого сна. В какой-то момент она даже всерьез усомнилась: а не насочиняла ли она себе, что эта песня была посвящена ей? Может быть, у каждой девушки, сидящей в этом зале, создалось такое же впечатление? Надыкто аплодировал, но как-то вяло, без энтузиазма, как бы для приличия.

5

До самого окончания вечера Рэм не исполнил ни одной композиции. Лишь одна, совсем короткая, прозвучала в финале, как говорится, под занавес. А пока что, как и было обещано с самого начала, Рэм попробовал спровоцировать слушателей на совместное творчество. Собственно говоря, задачу перед зрителями он поставил простую: каждый, кому он протягивал микрофон, должен был рассказать самый яркий в своей жизни сон. Или хотя бы отрывок из сна. К счастью, ни к Наумлинской, ни к Надыкто Рэм с такой просьбой не обратился. Казалось, с той самой секунды, как отзвучали последние ноты композиции, посвященной Мариане, Рэм забыл о существовании в зале Наумлинской. Во всяком случае, с тех самых пор он ни разу даже не взглянул в ее сторону. И, попытавшись проанализировать свои чувства, Ира ощутила некое подобие обиды. Почему-то девушка чувствовала себя обманутой. Будто ей обещали интересное, захватывающее путешествие и даже билет купили, привели на вокзал, показали поезд, в котором она должна вот-вот отправиться, но в самый последний момент обнаружилось вдруг, что ее спутник забыл билет Наумлинской дома. Свой взял, а ее почему-то забыл. И поезд умчал его в далекие, сказочные страны, оставив Наумлинскую одну на опустевшем, продуваемом всеми ветрами перроне. Вот такое сравнение пришло Ирине на ум, когда она, слушая нескладные рассказы зрителей о своих снах, смотрела на Рэма.

А тот вел себя на редкость непринужденно. Казалось, любой, даже самый бесцветный и скучный рассказ приводил его в восторг. Возможно, на самом деле Рэм вовсе не был восхищен бессвязными и косноязычными байками, а лишь сознательно пытался ободрить рассказчиков, вселить в них чувство уверенности. Так, когда девушка с обесцвеченными короткими волосами, ярко накрашенными губами и в клетчатой мини-юбке принялась рассказывать, как ей однажды приснились собственные похороны, Рэм заинтересованно воскликнул:

– Потрясающе! Неужели вы действительно видели, как вас несут в гробу?

– Видела! – зарделась блондинка.

– Ну и что же, что было дальше? – продолжал проявлять заинтересованность Рэм. – Расскажите поподробнее.

– Ну, это… – замямлила девица. – Тетя Валя, это мамы моей сестра, – пояснила она, – плакала и платочек в руках комкала. А папекс мой, помню, вообще в сторону куда-то смотрел и ни одной слезинки не проронил, блин…

– А во сне вас это обидело? – изо всех сил пытался разговорить девицу Рэм. – Ну, что ваш отец не плакал?

– Да нет вроде бы… – как-то неуверенно протянула блондинка.

– И все же вы это запомнили, – цеплялся за соломинку Рэм. – Значит, какие-то все-таки чувства возникли?

– Не знаю, – окончательно смутилась девушка, и больше, как ни старался Рэм, кроме невразумительных междометий, ему не удалось вытащить из нее ни слова.

Похоже, Рэм явно ожидал от своей придумки чего-то большего. Но то, что ему самому казалось простым и не требовало никакого напряжения, для большинства сидящих в зале явилось почти невыполнимой задачей. Кое-как, с грехом пополам вечер близился к своему завершению. Наумлинская поняла это в тот момент, когда Рэм, вытащив на сцену средних размеров картонный ящик, объявил:

– Тут у меня диски… Ну, наш первый альбом, «Выход», – как-то смущенно принялся объяснять он. – Все-таки у нас презентация… Я же не знал, что все так обернется. В общем, я не знаю, хватит ли тут на всех. – Рэм с сомнением покосился на ящик. – Но с завтрашнего дня диски и кассеты поступят в продажу, а эти я хочу вам раздать… В смысле подарить…

С этими словами Рэм нагнулся, зачерпнул из коробки штук восемь компакт-дисков и направился в зал. До того самого момента, как Рэм остановился возле их столика, Наумлинская сидела в расслабленной позе, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. Вообще-то она была уверена, что он пройдет мимо, поэтому, когда на их столик вывалилась вдруг гора плоских пластиковых коробочек, Ира даже испугаться не успела – настолько неожиданно и стремительно все произошло. А тем временем Рэм вытащил из заднего кармана джинсов ручку, раскрыл футляр одного из дисков и, не глядя ни на Наумлинскую, ни на ее спутника, начал что-то быстро писать. Потом он защелкнул коробочку, пододвинул ее на край стола, собрал остальные и спешно, то и дело роняя диски на пол и поднимая их, направился в глубину зала. Наумлинская схватила коробочку и, даже не взглянув на ее, сунула в сумку. Она будто боялась, что Володя первым прочитает дарственную надпись. Надыкто искоса посмотрел на девушку, однако ничего не сказал.

Рэм продолжал двигаться к центру зала. Отовсюду к нему тянулись руки. «Рэм, а мне? Ты мне еще не дал! Подгребай к нам, Рэм!» – слышались со всех сторон возбужденные выкрики. Многие вскочили со своих мест, и скоро поклонники и поклонницы обступили Рэма плотным кольцом, скрыв его голову за лесом поднятых рук. Похоже, прогноз Рэма оправдался, и на всех дисков не хватило. Уже несколько раз он возвращался к ящику, подписывал и раздавал очередную порцию, пока наконец не объявил, что диски, к сожалению, кончились.

Нехотя зрители разошлись по своим местам.

Рэм поднялся на подиум, подал музыкантам знак рукой, те заиграли, а через какое-то время вступил и голос.

– Тишина, тишина, тишина, – еле слышно прошелестел в микрофон Рэм. – Тишина. Рыбы задыхаются от беззвучного хохота, они хватают воздух ртом и, умирая, не в силах справиться с нахлынувшим весельем, всплывают на поверхность воды животами кверху. Похоже, им одним весело в это пасмурное осеннее утро. Но когда я взглянул на аквариум через двадцать минут, в нем больше не плавало ни одной рыбки. Все они колыхались на поверхности брюхами кверху. Вот к чему приводит внеурочное веселье. За окнами бушевала осень. Или не бушевала, а просто длилась, роняя на сухую землю сухие листья. И когда на всей поверхности земли не осталось даже клочка, свободного от листьев, с неба низвергся поток воды…

На сцену с огромной плетеной корзиной в руках вышла худенькая, похожая на подростка девушка. Поставив корзину у своих ног, она наклонилась, затем выпрямилась, подняла руки и швырнула к потолку целую охапку сухих листьев. Медленно кружась в лучах прожекторов, листья падали на пол. Потом девушка проделала то же самое дважды, а когда листья кончились, она взяла корзину и, так и не произнеся ни слова, спокойно покинула сцену. В том, что это были самые настоящие листья, а не какие-нибудь вырезанные из бумаги, сомнений ни у кого не возникло. Особый шелест, который сопровождал их падение, а также тонкий, едва уловимый, чуть сладковатый запах свидетельствовали о том, что они самые настоящие.

«Где в начале весны они откопали ворох сухих листьев?» – подумала Наумлинская. Наверное, большинство зрителей в эту секунду задались тем же вопросом. Еще Ирина опасалась, что с потолка начнет литься вода, ведь Рэм упомянул о каком-то потоке, якобы низвергшемся с неба. Но к счастью, этого не случилось, а Рэм, разбрасывая ногами пожухлые, ломкие листья, продолжал исполнять финальную композицию:

– Нет, поток мы, пожалуй, уберем… Слишком это пафосно получается, – в раздумье произнес Рэм. – Вот рыбки, умершие от смеха, листья, осень – это все, по-моему, ничего… Итак, на чем мы остановились? – Рэм устремил в зал вопросительный взгляд. Кто-то выкрикнул, подсказывая:

– И когда на всей поверхности земли не осталось даже клочка, свободного от листьев, с неба…

– Спасибо, – поспешно перебил Рэм и продолжил фразу: – С неба раздался громоподобный… нет, лучше тоненький и ехидный голосок: «Эй, придурки! Совсем вы там, что ли, озверели? Взрываете друг друга средь бела дня и вообще творите не пойми что! Для этого я парился, создавая вас? А ты что стоишь?» И тут я понял, что вопрос был обращен ко мне. «А что же мне делать?» – спрашиваю. «Проси чего хочешь», – последовал легкомысленный ответ. Я задумался. Может, попросить мира и счастья для всех людей, денег и славы лично для себя? Ведь сказано было: «Проси чего хочешь!» Но вместо этого я высморкался в бумажный платок, швырнул его на пол и сказал, краснея: «Хочу, чтобы мои рыбки ожили». И не успел я это произнести, как из аквариума послышался веселый плеск. Рыбки будто благодарили меня за то, что в самый ответственный миг своей жизни я вспомнил о них, хотя всем известно, что жизнь аквариумных рыбок коротка. Они отчаянно лупили по поверхности воды своими крохотными пестрыми хвостиками, а я насыпал им корма и поклялся, положив руку на прохладную водную гладь, что никогда больше не стану рассказывать им анекдоты про Штирлица. И не только про Штирлица. Я дал слово вообще не рассказывать рыбкам анекдотов и не читать им смешных книжек, выключать телевизор, когда показывают комедии, – словом, я пообещал не смешить их. Ведь теперь я точно знаю, что смех для рыб означает смерть.

Это была последняя фраза странной, но, как и все, что делал Рэм, завораживающей композиции. После долгих аплодисментов и восторженных криков зрителей артист низко поклонился и покинул сцену. Музыканты начали собирать инструменты. Не прошло и пяти минут, как подиум опустел.

6

– Не покажешь диск? – спросил Надыкто, зябко кутаясь в свою потрепанную кожаную куртешку.

– Я и сама еще не читала, – сухо ответила Наумлинская.

Они шагали по ночному, ярко освещенному проспекту. Метро уже было закрыто, и Надыкто предложил пройти один квартал пешком до того места, где можно будет без труда поймать такси. Вообще-то машину можно было остановить и здесь, если подойти к краю тротуара, но все они проносились с такой бешеной скоростью, что надежда на то, что какая-нибудь притормозит, была весьма призрачной.

– Ну так давай остановимся здесь и прочитаем… – неуверенно предложил Володя. – Мне тоже интересно. И потом, никто не сказал, что диск твой.

Ира подняла на парня возмущенный взгляд.

– Да я пошутил, – широко улыбнулся он. – Что же я, по-твоему, последняя сволочь, чтобы именинницу грабить. Я себе куплю. Просто интересно, что он там написал.

– Слушай. – Наумлинская все же не торопилась доставать из сумочки диск. – А тебя ничего в этом концерте не напрягло?

Она хотела проверить свои чувства. Дело в том, что к концу вечера Ирина почти уверила себя в том, что ее ощущения во время композиции, посвященной Мариане, были выдумкой, фантазией, чем-то вроде временного помутнения рассудка.

– Что ты имеешь в виду? – беззаботно поинтересовался Надыкто и обнял девушку за плечи. Она не сопротивлялась. Наоборот, ей было приятно осознавать, что Володя не сердится на нее, не ревнует. Хотя что за глупость? К кому ревновать, к Рэму? И тем не менее с того самого момента, как они оказались вдвоем на улице, Наумлинскую не покидало чувство вины, хотя это и может показаться кому-то странным. – Что ты имеешь в виду? – повторил свой вопрос Надыкто.

Сейчас ему подумалось вдруг, что, спросив его о концерте, Ира отвлеклась и ушла мыслями куда-то далеко. Во всяком случае, ее мечтательный и устремленный вдаль взгляд наводил именно на такие предположения.

– Я говорю о Рэме, – подала наконец голос Ирина. – Как-то странно он себя вел, тебе не показалось? Хотя я первый раз его вижу… Не знаю, может быть, он всегда такой?

– Какой? – сделал вид, что не понял, Надыкто.

На самом деле он прекрасно все понимал. И конечно же не мог не заметить, как во время исполнения композиции «Мариана» Рэм буквально не сводил глаз с Наумлинской. И внешность именно ее, Ирину, он описывал, и шел он тогда именно к ней, только потом почему-то передумал. Да и тот факт, что, раздавая диски, Рэм в первую очередь подошел именно к их столику, напрочь отметал всякую возможность цепи случайных совпадений. Но почему-то Володе хотелось сейчас, чтобы Наумлинская выразилась ясней, чтобы она назвала вещи своими именами, а не говорила загадками и не задавала провокационные вопросы. Впрочем, Надыкто понимал, как трудно девушке это сделать. Все, что происходило на концерте, совершенно не вписывалось ни в какие рамки. Для Володи случившееся явилось самым настоящим шоком. И сейчас, делая вид, будто ничего особенного не произошло, он конечно же кривил душой. Причем это ему стоило невероятных усилий.

– Ладно, – махнула рукой Наумлинская. – Проехали. Наверное, я ошиблась.

– Нет уж, – остановился посреди дороги Володя и убрал с плеч Наумлинской руку. – Говори, раз начала. Терпеть не могу, когда люди недоговаривают.

– Да я бы и рада сказать, – искренне заверила его Ира. – Только не знаю как… Мне показалось, наверное. В общем, не о чем тут говорить, тем более ты ничего не заметил…

– Я заметил, – глухо отозвался Надыкто.

Наступила пауза. Наумлинская попыталась было пройти дальше, но, сделав несколько шагов, остановилась, увидев, что Надыкто не тронулся с места. Девушка постояла немного и вернулась. Какое-то время они стояли молча. Оба угрюмо уставились себе под ноги. Спустя несколько секунд Надыкто повторил:

– Я заметил. Но если бы ты не завела этот разговор первой… В общем, Рэм Калашников имел в виду тебя, Ирка… Его Мариана – это ты. И смотрел он на тебя, в упор… Последний дурак не заметил бы этого. Вначале мне было ужас как не по себе, меня эта фигня дико напрягла, я не знал, куда глаза девать, даже уйти захотелось, еле сдержался… Но потом я сказал себе: «Стоп! Она же, ну, то есть ты, ни в чем не виновата». Так что ты не думай, я не псих какой-нибудь, чтобы ревновать тебя к Рэму.

Все это Наумлинская выслушала молча. Она даже не смотрела на Володю, по-прежнему глядя вниз. А когда он замолчал, девушка полезла в сумку, достала оттуда диск и протянула его своему спутнику.

«Девушке из сна. С нежностью и благодарностью. Уле Юхан. Вспоминай обо мне, Мариана…» – было написано на сероватом фоне обложки мелким, с небольшим наклоном влево почерком.

В машине почти всю дорогу до дома они молчали. Мысли в голове Наумлинской путались, она пыталась хоть на чем-то сосредоточиться, подумать о школе, о предстоящей самостоятельной по английскому, но все ее усилия оказались тщетными. Перед ее мысленным взором то и дело возникали глаза Рэма, неотступно следящие за ней. Девушке даже показалось, что и сейчас, в эту самую минуту Рэм Калашников каким-то непостижимым образом наблюдает за ней, и ему известны все ее мысли и переживания. И тут она почувствовала, как теплая рука Надыкто легла поверх ее ладони. Первым импульсом было убрать руку, отдернуть ее, но, справившись с собой, Ирина не стала этого делать. Между тем Володя еле заметно сжал пальцы. Этим слабым, ненавязчивым движением он словно пытался ободрить ее, безмолвно утешить и сказать, что все это ерунда, на которую не стоит обращать внимания. В душе Наумлинская и сама понимала это, но поделать с собой, увы, ничего не могла.

Так они и доехали до ее дома – рука в руке. Уже у самого подъезда, когда Надыкто распахнул перед ней тяжелую дверь, девушка почувствовала, что должна что-то сказать, что-то такое, чтобы сделать Володе приятное, успокоить его, сгладить тот неприятный осадок, который ощущали сейчас оба.

– Давай завтра сходим куда-нибудь? – улыбнувшись, предложила она.

– Опять на концерт Рэма Калашникова? – невпопад спросил Володя.

Наумлинская смутилась:

– Я вовсе не это имела в виду… Можно в кино пойти, в кафе…

– Да я пошутил, – криво усмехнулся Надыкто и внезапно с силой прижал к себе девушку.

От неожиданности ее пальцы разжались, и металлическая дверь медленно начала закрываться.

Надыкто чуть отступил назад, увлекая за собой девушку. Послышался легкий щелчок. Это захлопнулась дверь. Дыхание парня было учащенным и горячим. Невольно Наумлинская уперлась руками в его грудь. Но Володя лишь плотнее прижал ее к себе. Он и не думал расцеплять руки.

– Пусти, – слабо протестовала Ирина.

Нет, они и раньше целовались, а при расставании вообще взяли это себе за правило… Только сейчас Ире почему-то совсем не хотелось целоваться, она мечтала об одном – побыстрей оказаться в своей комнате и полностью отдаться своим впечатлениям от концерта. Правда, в этом девушка даже себе не призналась бы.

– Я люблю тебя, Ирка, – выдохнул Володя и, будто испугавшись своих слов, в следующий миг уткнулся носом в ее плечо, совсем как маленький.

Эти четыре слова, которых она ждала так долго, столько раз представляла себе, как это должно произойти, где они с Володей должны оказаться в этот миг, во что будут одеты, прозвучали впервые. И, услышав их, девушка, к своему великому удивлению, ощутила не радость, а растерянность, граничащую с испугом. Ее будто врасплох застали, сказали что-то настолько неожиданное, что в первые секунды она даже дар речи потеряла. Во рту моментально пересохло, а язык будто намертво приклеился к нёбу и словно одеревенел. К горлу почему-то подступили слезы, стало больно дышать. Повинуясь необъяснимому импульсу, девушка высвободила руку и нежно провела ею по Володиным волосам. Парень поднял голову, удивленно посмотрел на нее. Казалось, этот простой жест совершенно сбил его с толку. Но замешательство длилось лишь несколько мгновений.

– Я люблю тебя, – повторил он, глядя Ире прямо в глаза.

На этот раз признание прозвучало почти обреченно.

– Володька, миленький, – охрипшим от волнения голосом заговорила Наумлинская. – Я тоже… люблю тебя… Ты самый лучший на свете…

– Это правда? – воспрял духом парень и так широко, по-детски улыбнулся, что Ира не смогла сдержать ответной улыбки.

– Правда, – кивнула девушка.

Они по-прежнему стояли обнявшись. Вернее, Надыкто крепко держал ее в своих объятиях, будто боялся, что, стоит ему расцепить руки, и его подруга исчезнет, растает в воздухе.

– Но ты никогда не говорила об этом раньше, – тихо заметил он.

– Ты тоже, – сказала Ира.

– Да. – Он склонил голову, но тут же резко вскинул ее. – Я столько раз хотел… Каждый день давал себе слово, что вот сегодня обязательно… признаюсь тебе в любви, но все никак не мог решиться. Оказывается, не так-то просто произнести эти слова…

Надыкто замолчал, и Наумлинская, воспользовавшись возникшей паузой, осторожно спросила:

– А почему же сегодня смог?

– Испугался, – признался Володя. – Мне показалось, что я могу тебя потерять, понимаешь? И когда я представил себе это, то вот тут, – он прижал руку к груди, – так пусто стало, холодно… В общем, я не раздумывал особо. Я понял, что если сейчас не скажу, то другого случая уже не будет. Я испугался, что ты можешь бросить меня.

Надыкто всегда говорил то, что думал, но такой откровенный разговор возник между ними впервые.

– Глупый, – тихо отозвалась Наумлинская и прижалась лицом к его горячей щеке. – Куда же я от тебя денусь? Скорее ты меня бросишь… Вы, мужчины, такие непостоянные… – с иронией протянула она.

– Я никогда тебя не брошу, – серьезно, даже с какой-то едва уловимой угрозой в голосе проговорил он и повторил: – Никогда.

Потом девушка закрыла глаза и чуть запрокинула голову. Конечно, теперь они уже не могли расстаться без поцелуя. Нежного, но, как показалось Ирине, какого-то отчаянного.

«Целуемся, как в последний раз», – поймала себя на пугающей мысли Наумлинская. А в следующий миг она подумала, что сейчас с ней происходит что-то неправильное. Ощущение было смутным, неясным, но до того острым, что девушка постаралась побыстрей избавиться от него. И снова ей почудилось, будто внимательные, умные глаза Рэма неотступно следят за ней. В них ясно читалось осуждение…

7

Эту ночь девушка, как и следовало ожидать, провела без сна. Часов до трех она слушала подаренный Рэмом диск, а потом, когда услышала недовольный стук в стену – музыка, по всей видимости, разбудила родителей, – надела наушники. Ире это показалось странным, ведь громкость была, на ее взгляд, более чем умеренной. Но, видимо, она, никогда прежде не слушавшая музыку в такой час, не учла, что ночью звуки предельно обостряются. Часам к шести утра Наумлинская, прослушав альбом бессчетное количество раз, выучила все записанные на нем композиции наизусть. Во всяком случае, ей так казалось, потому что, шевеля губами, она произносила текст вместе с Рэмом, зная каждое слово, которое должно последовать. Теперь ей было странно осознавать, что все это время она жила и даже не подозревала о существовании такой музыки, вернее, ни на что не похожего сочетания музыки и удивительных, на первый взгляд совершенно непонятных, каких-то сюрреалистических текстов.

«И как возможно сочинить такое? – изумлялась Ира. – Откуда берутся такие удивительные мысли и что это за голова, в которую они приходят? И почему мне ни разу в жизни не подумалось ни о чем таком?»

Особенно девушку растрогала лирическая и даже в чем-то трагическая композиция про вагончик метро, который, отслужив свой век, оказался в депо. Этот вагончик, который по сюжету был девушкой, страстно любил другой вагончик, мужчину. Изредка они пересекались, спеша навстречу друг другу. Но встречи эти были мимолетными, и ни одна из них не продлилась более минуты. Столько обычно стоят поезда метро на станциях, пока пассажиры выходят из вагонов. Однажды, правда, вагон-девушка воспротивился заведенному порядку вещей и, встретившись на одной из станций с любимым, отказался ехать дальше. Взбешенный машинист был вынужден объявить: «По техническим причинам поезд дальше не идет». А ее возлюбленный, постояв на станции положенную минуту, покатил дальше. И после этого случая своенравный вагончик отправили в отстойник, решив, что он, то есть она, пришел в негодность. И вот теперь вагончик-девушка стоит без движения и думает о своем любимом, представляя себе его страдания: ведь он не знает, какая судьба постигла его подругу. Когда-нибудь они, наверное, встретятся. Ведь рано или поздно того тоже отправят в отстойник. Но только если к тому времени ее не сдадут на металлолом…

История сильно отличалась от всех остальных, записанных в альбоме. Отличалась от них хотя бы тем, что имела вполне четкий сюжет, тогда как другие композиции по жанру походили скорее на эссе, рассуждения автора на различные, как правило, отстраненные темы. История про вагончики была похожа на сказку – одушевленные, умеющие думать и чувствовать вагончики, их трагическая судьба, – и этим-то она и нравилась Наумлинской.

«Вот так и мы с Рэмом, – подумала Ира, – возможно, никогда больше и не встретимся». Подумав так, девушка испугалась: получалось, что она таким образом как бы признавалась себе в том, что влюбилась в Рэма. А ведь это было не так! Во всяком случае, Ира думала об этом со страхом. Нет, она не может влюбиться ни в Рэма, и ни в кого-то другого! По определению не может, не может, потому что любит Надыкто. И нет на свете человека надежнее, достойнее и умнее Володи! Никогда Ира его не предаст даже в мыслях. Но ведь, сравнив себя и Рэма с теми сказочными вагончиками, она, получается, уже предала их с Володей любовь? Ничего не получается! Глупости. Просто возникла мысль, не слишком, может, удачная, но не более. И как возникла, так же точно и растаяла, бесследно. Или почти бесследно…

В семь тридцать прозвенел будильник. Ира услышала его дребезжание сквозь наушники и крайне удивилась: ведь она перед сном даже не подумала его завести. Наверное, мама побеспокоилась с вечера о том, чтобы загулявшая именинница не проспала школу. Что ж, спасибо маме.

В школу идти не хотелось. Во-первых, не могла не сказаться совершенно бессонная ночь, а во-вторых, настрой у девушки был какой-то совсем нерабочий. Но Ира всегда умела взять себя в руки, пересилить лень, недомогание или что там еще обычно мешает людям исправно, день за днем делать то, что положено. Нет, Наумлинская могла по праву назвать себя человеком долга. Могла, но никогда, конечно, не называла. Она просто изо дня в день выполняла свои обязанности и старалась делать это хорошо, не видя в том ничего особенного или заслуживающего похвалы. Вот и сегодня, встав с постели, Ирина, как обычно, сделала десять приседаний, пять наклонов вправо и пять влево. Это была утренняя зарядка, так сказать, в сокращенном виде. Затем девушка бодрым шагом проследовала в ванную, заглянула к родителям. Мама убирала постель. Отец, по всей вероятности, уже ушел на работу.

– Ну как вчера погуляли? – выпрямляясь, спросила Евгения Павловна.

– Отлично, – с преувеличенной бодростью ответила Ира.

– Мы с отцом около часу легли, – продолжала мама, – тебя еще не было… – оповестила она дочь таким тоном, словно та могла об этом не знать.

– Да в это время концерт только закончился, – махнула рукой Наумлинская. При одном только слове «концерт» она почувствовала, будто ее всю, с ног до головы, обдало горячей волной. Но, переведя дыхание, она продолжила как ни в чем не бывало: – Потом пока такси поймали… На метро-то опоздали, пока доехали, вот и считай…

– А Володя тебя до подъезда проводил? – спросила Евгения Павловна, и Ире послышалась в ее голосе тревога.

– Могла бы и не спрашивать, – фыркнула Наумлинская, пренебрежительно дернув плечиком.

– А зачем ты потом музыку включила? – допытывалась мама. – Что-то раньше я за тобой такой привычки не замечала.

– Захотела и включила, – вяло огрызнулась девушка.

Разговор мало-помалу начинал ее раздражать.

– Ладно… – Мама, вероятно почувствовав это, решила сменить тему: – Умылась?

– Ага, – кивнула Ирина.

– Тогда пойдем, я тебе геркулес сварю.

– Ой нет! – отказалась Ира. – Только не это. Я лучше яичницу себе поджарю…

И снова кровь ударила ей в голову. Она вспомнила вчерашнюю глазунью, то, с каким аппетитом уплетал ее Надыкто и какой вкусной показалась яичница ей самой, а через пару минут на сцене появился он… Резко дернув головой, будто желая освободиться от неожиданно нахлынувших воспоминаний, Ирина решительно двинулась на кухню. Но не успела она открыть холодильник, как новая горячая волна обожгла ее до самых кончиков ушей: «Что же это я, неумытая, непричесанная, в ночной рубашке?!»

В этом не было ничего особенного, ведь девушка частенько позволяла себе разгуливать по квартире в таком виде. Но сегодня ей почему-то захотелось немедленно привести себя в порядок, и сделать это она должна была прежде, чем Рэм…

«О господи! Да что же это со мной? – с холодящим ужасом подумала Наумлинская. – Совсем, что ли, крыша съехала?»

Дело в том, что вчерашнее ощущение, будто глаза Рэма неотступно следят за каждым ее шагом, снова вернулось. Только на этот раз оно было столь отчетливым и как бы безусловным, что девушка испугалась. Ей даже привиделся маленький экранчик, перед которым сидит в эту минуту Рэм. А на экране она, Наумлинская, во всей своей красе, вернее, безобразии…

«Что за чушь! – злилась на себя Ирина. – Какой еще экранчик! Нет, надо с этим завязывать… Что-то я стала слишком впечатлительной… Подумаешь, раз сходила на концерт! Ну мало ли что он смотрел на меня и посвятил мне композицию… – Теперь Наумлинская в этом уже не сомневалась. – Может быть, я и вправду похожа на ту девушку из его сна, Мариану… Ну и что с того? Наверняка Рэм уже и думать обо мне забыл, если только вообще думал…»

Но как ни старалась Ира уговорить себя, что вчерашний концерт стоит расценивать как незначительный, совершенно не стоящий переживаний эпизод, из головы не выходил образ сидящего перед маленьким экраном и пристально наблюдающего за ней Рэма Калашникова.

С силой хлопнув дверцей холодильника, девушка отправилась в ванную, затем она переоделась, сложила учебники в сумку, тщательно, с помощью фена уложила волосы. А когда со всеми приготовлениями было покончено, Наумлинская, взглянув на часы, без тени сожаления поняла, что позавтракать она уже не успеет.

8

– Люсь, – Наумлинская легонько потянула за рукав одноклассницу. – Ты очень занята?

– Нет. – Черепашка внимательно посмотрела на нее из-за толстых стекол очков. – Совсем не занята, а что?

– Поговорить надо, – густо покраснела Наумлинская.

Люся Черепахина вот уже второй год вела на молодежном телевидении музыкальную программу «Уроки рока». В классе ее уважали, и не только потому, что она была популярна настолько, что с некоторых пор даже не могла ездить в метро… Нет, причина всеобщего уважения крылась в другом: невзирая на свою бешеную популярность, Люся Черепахина ничуточки не «зазвездилась» и оставалась простой, душевной и отзывчивой девушкой. И всякий знал: в помощи Черепашка еще никому не отказывала, по какому бы поводу к ней ни обратились: написать сочинение на свободную тему, дать послушать редкий диск или провести бесплатно в какой-нибудь клуб на концерт модного исполнителя. Правда, ребята старались не злоупотреблять Черепашкиной добротой, понимая, что и ее возможности тоже не безграничны. Что же до Наумлинской, так она и вовсе ни разу не обращалась к Люсе с подобными просьбами, поскольку до вчерашнего дня была совершенно равнодушна к такого рода музыке, а также ко всему, что с ней связано.

– Случилось что? – Черепашка сняла очки и принялась протирать стекла специальной салфеткой, которую всегда носила с собой.

Шла большая перемена. По просьбе Наумлинской они вышли из класса и стояли, привалившись к широкому подоконнику.

– Да нет… – тянула с ответом Ирина. – В общем-то, ничего не случилось. Люсь, – наконец решилась она. – Ты знаешь такого музыканта, Рэма Калашникова?

Задав вопрос, девушка нервно оглянулась: она боялась, что Надыкто увидит ее вместе с Черепашкой, а увидев, сразу догадается, о чем, вернее, о ком они говорят.

– Знаю, конечно… – кивнула Люся и поспешила уточнить: – Вернее, только слышала. Лично я с ним незнакома, он у нас на программе не выступал. А что? – в свою очередь поинтересовалась она.

– Ну и как он тебе? – изо всех сил стараясь скрыть смущение, поинтересовалась Наумлинская.

– Интересно, – последовал короткий ответ. Но, подумав немного, Черепашка добавила: – Тексты отличные… Только все это несколько вторично. На мой взгляд…

– Понимаешь, – не дослушала Наумлинская. Она все еще не могла справиться с волнением, поэтому, задав вопрос, даже не услышала толком ответа одноклассницы. – Я вчера… совершенно случайно, – быстро, будто оправдываясь, добавила она, – в общем, Володя пригласил меня на концерт…

– А! – перебила в свою очередь Черепашка. – Знаю, он вчера в «Провокации» работал… У меня было приглашение, но я не смогла пойти. Хороший был концерт?

– Очень, – выдохнула Наумлинская и снова почувствовала, как щеки заливаются краской. Хорошо хоть кожа у девушки от природы имела смуглый оттенок, который позволял хотя бы отчасти скрыть признаки ее сильного волнения.

Впрочем, Черепашка сразу почувствовала что-то необычное. Во-первых, Ира вообще к ней редко обращалась, а во-вторых, Люсе были прекрасно известны музыкальные пристрастия Наумлинской. И тот факт, что она завела разговор о Рэме Калашникове, сам по себе казался необычайным. Впрочем, Черепашка старалась не подавать виду, что удивлена.

– Жалко, конечно, что я не смогла пойти, – с легким сожалением в голосе протянула Черепашка, ожидая, что за этим должно что-то последовать – то ли вопрос, то ли просьба. Не за тем же Наумлинская вызвала ее на разговор, чтобы только сообщить, что посетила концерт Калашникова. И вопрос не замедлил последовать:

– Слушай, Люсь… А ты, случайно, не знаешь, где можно достать запись этого концерта?

Черепашка вздохнула с видимым облегчением. Вот, оказывается, что! А она уж испугалась… Очень уж необычно выглядела ее одноклассница…

– Вообще-то это просто, – спокойно объяснила Люся. – Подходишь с чистой кассетой к звукооператору перед концертом, и все. Кажется, это сто рублей стоит…

Наумлинская вспомнила, как стайка девиц, едва Рэм скрылся за кулисами, ринулась к операторскому пульту… Да, точно! Оператор – сурового вида мужик в темных очках и с густой рыжей бородой – вручал им кассеты. Ира еще обратила внимание, какой радостью светились лица девиц.

– Но ведь я не сделала этого перед концертом, – возразила она Люсе. – А теперь уже никак нельзя достать кассету?

На лице Черепашки отразилась озабоченность.

– Вообще-то можно попробовать подойти в клуб, – предположила она. – Наверняка там осталась мастер-кассета… Хотя не факт, что они захотят ради тебя одной возиться с перезаписью… Слушай, – блеснула стеклами очков Черепашка, – а ты, случайно, не знакома с кем-нибудь из его фан-клуба?

– А разве у Рэма есть фан-клуб? – удивилась Наумлинская.

– Ну ты даешь! – хмыкнула Люся. – Калашникова, конечно, пока нельзя назвать суперзвездой, но он неуклонно, причем довольно быстрыми темпами идет вверх. Его популярность, судя по рейтингам, растет с каждым днем… Да и к нам в редакцию постоянно звонят поклонницы с просьбой пригласить Рэма на программу. В общем, – подвела черту Черепашка, – в существовании его фан-клуба я нисколько не сомневаюсь. Во всяком случае, что касается Интернета.

– И как же мне быть? – растерянно уставилась на Черепашку Наумлинская.

– Войди на его сайт, потом найди чат, познакомься там с кем-нибудь из фанаток и попроси кассету. Я думаю, никаких проблем у тебя с этим не будет, – убежденно заметила Люся. – Пожалуй, это самый короткий путь. А что, и в самом деле такой хороший был концерт? – поправила очки Черепашка, окидывая Наумлинскую внимательным взглядом.

Но та, пропустив вопрос мимо ушей, произнесла, как показалось Люсе, разочарованно:

– Но ведь я не знаю адреса этого фан-клуба…

– Ир, ты что, по Нету никогда не шарилась? – возмутилась наконец Черепашка. – Набери тройное «дабл-ю», потом латинскими буквами «Рэм Калашников»… Или попробуй «АвтоматКа». Группа же его так называется?

– Ну да, – кивнула Ирина. – Думаешь, получится?

– Уверена, – обнадежила ее Черепашка. – Но если возникнут проблемы, звони.

– Спасибо, – поблагодарила Наумлинская и вдруг, будто вспомнив о чем-то важном, схватила Черепашку за руку и зашептала: – Люсь, только я тебя умоляю, не говори Володьке, что я… Ну в общем, ничего не говори ему. Ладно?

– Да я и не собиралась… – слегка опешила от такого неожиданного напора и горячности Черепашка. – Это ваши дела. И потом, ты же говоришь, что вы вместе на концерт ходили…

– Ну да, – смущенно опустила глаза Наумлинская. – Только ты все равно не говори…

– Не волнуйся, – успокоила ее Черепашка. – Короче, звони, если что.

И в этот миг грянул звонок на урок; будто боясь помешать, он нарочно поджидал, когда девушки закончат разговор.

– Спасибо тебе, – перекрикивая звонок, бросила Наумлинская.

– Да ладно… – улыбнувшись, Черепашка махнула рукой.

Как и предполагала Черепахина Люся, отыскать сайт Рэма Калашникова оказалось несложно. С чатом тоже никаких проблем не возникло. Теперь, чтобы войти в него, требовалось зарегистрировать свой ник, то есть вымышленное имя, по которому к тебе будут обращаться участники виртуального разговора. Поломав минут пять голову над этой задачей и так ничего стоящего не придумав, Наумлинская решила назваться своим настоящим именем. Пробежав глазами разноцветные строчки, Ира поняла, что попала вовремя: участники чата горячо обсуждают вчерашний концерт Рэма в клубе «Провокация».

Некто, назвавшийся Слонэмом, уверял всех, что концерт был полным отстоем. Еще Слонэм советовал остальным поклонникам артиста забить на Рэма и дружно рвануть на концерт «Короля и Шута», который должен состояться в воскресенье на «Горбушке». Прочитав эти написанные ярко-зеленым шрифтом строчки, Ира смекнула, что Слонэм, скорее всего, лишь прикидывается фаном Рэма, тогда как на самом деле является поклонником панк-рока. Очевидно, это поняли и другие участники чата, так как на Слонэма тут же потоком обрушились резкие обвинения в предательстве. Кое-кто даже требовал, чтобы Слонэм немедленно покинул чат и «валил к своим вонючим панкам». Но тут внимание Наумлинской привлекла реплика Кити.

Почему-то Ира сразу решила для себя, что это девушка. Вряд ли такой ник мог принадлежать парню. Кити писала, обращаясь неизвестно к кому, что телега про рыб была, на ее взгляд, просто чумовая. Делясь своими впечатлениями, Кити даже процитировала приличный отрывок из нее. «Клево, правда?» – спрашивала неизвестно у кого Кити. Поколебавшись пару минут, Наумлинская вступила в разговор. Для себя она, не мудрствуя особо, выбрала черный цвет. Вообще-то, если честно, Наумлинская «чатилась» всего лишь второй раз в жизни, поэтому нельзя сказать, чтобы девушка чувствовала себя слишком уверенно. И тем не менее, внимательно пробежав глазами по экрану, она нашла в себе силы вступить в разговор так, будто всю жизнь только этим и занималась.

ИРА: Всем привет! Хочу поделиться своими впечатлениями, если, конечно, это кому-то интересно. Но даже если всем на мое мнение плевать, я все равно скажу: вчерашний концерт – это супер! Вы бы меня все засмеяли, если б узнали, какую музыку я слушала до вчерашнего дня. Поэтому лучше промолчу. Но теперь мне кажется, что я столько всего потеряла! Какое счастье, что случай привел меня в этот клуб!

Подумав немного, Наумлинская решила обратиться к Кити. Ведь, коль скоро та запросто цитирует целые куски из вчерашнего концерта, наверняка у нее должна быть его полная запись. Рассудив так, Наумлинская написала:

ИРА: Кити, привет! Мне тоже ужасно понравилась композиция про рыб. Умираю от желания послушать ее еще раз. Впрочем, как и весь концерт. Ты, случайно, не можешь мне в этом помочь?

Через какое-то время высветились оранжевые, несколько бледноватые буквы.

КИТИ: Ира, я Кити. Привет! Прикольно про рыб было, правда? Мне кажется, что из всех телег Рэма эта пока что самая лучшая… Хотя про Мариану тоже сильно.

Прочитав эти слова, Наумлинская снова ощутила прилив жаркой волны. Словно неизвестная и невидимая Кити писала эти строчки лично о ней, о Наумлинской. Сама, естественно, не ведая о том. Между тем Кити продолжала:

КИТИ: Хочешь послушать целиком вчерашний концерт? Легко могу тебе в этом помочь. Пойдем в комнату?

Наумлинская призналась Кити, что не знает, как это сделать. Кити объяснила, и, пару раз щелкнув мышкой, Ира оказалась с Кити «наедине».

КИТИ: Слушай, может, позвонишь лучше мне по телефону? Я и сама не очень-то люблю чатиться. Поболтаем по-человечески, а?

Наумлинская с радостью согласилась. Кити написала номер, Ира быстро переписала его на попавшийся под руку клочок бумаги и поспешила разорвать связь с Интернетом и выключить компьютер.

Когда Наумлинская первый раз набрала номер Кити, в трубке послышались короткие гудки.

«Наверное, из Нета еще не вышла», – подумала Ирина и решила чуточку подождать.

Сердце билось тревожно и радостно: скоро она снова услышит композицию про Мариану, на сочинение которой вдохновила Рэма она, Ира. Так хотелось рассказать об этом Кити, но Наумлинская, конечно, не собиралась этого делать. Вряд ли бы Кити ей поверила, скорее всего, она просто посмеялась бы над Ирой, не открыто, так в душе. Возможно, Наумлинская расскажет об этом при встрече. Ведь в самое ближайшее время они с Кити так или иначе встретятся, потому что Кити обещала дать Наумлинской кассету с записью вчерашнего концерта.

Резкий звонок телефона заставил девушку вздрогнуть.

«Кити!» – радостно подумала она в первую секунду, но потом поняла, что это не может быть ее новая знакомая, так как свой номер Наумлинская ей не дала.

– Алло! – услышала она в трубке знакомый голос. Голос, который неизменно отзывался в ее душе радостью, но сейчас был особый случай.

Невольно Наумлинская ощутила волну легкого раздражения.

– Привет, – попыталась она сделать вид, что ничего не произошло.

Но Володя все-таки что-то почувствовал, потому что спросил:

– Я тебе помешал?

– Нет, просто… Я как раз собиралась позвонить одной знакомой…

– А я уже полчаса дозвониться до тебя не могу, – сказал Надыкто.

– Я была в Интернете, – объяснила девушка.

– Ну и как там? – решил пошутить Володя, но Наумлинская была сейчас не в том настроении, чтобы оценить шутку.

– Нормально, – слегка удивленным голосом отозвалась она.

– Ладно… Ир, ты так быстро убежала после уроков, что я не успел сказать… Я билеты в кино купил… Еще на прошлой неделе… Пойдем?

– А что за фильм? – спросила Наумлинская, хотя ее сейчас волновали совсем другие вещи: а вдруг Кити, не дождавшись ее звонка, куда-нибудь уйдет? Они же договорились, что Ира позвонит сразу…

– «Готика», – объявил Володя и поспешил пояснить: – Вообще-то, это ужастик, но, говорят, прикольный…

– Володь, – не вытерпела Наумлинская. – Давай я тебе минут через десять перезвоню? Тогда и договоримся обо всем…

– Значит, идем? – настойчиво пытался заручиться ее согласием Надыкто.

– Я перезвоню, – нетерпеливо сказала Ирина и быстро нажала пальцами на рычаг.

К счастью, Кити оказалась на месте и подняла трубку после первого же гудка.

9

Странно, но, общаясь по телефону с Кити, Наумлинская не ощущала даже намека на неловкость. Будто то была ее старинная подруга, с которой они просто давно не разговаривали.

– Ну наконец-то! – звонким, чистым голосом приветствовала ее Кити. – А я уж, думаю, куда ты запропастилась?

– Да парень знакомый позвонил, – сказала в свое оправдание Ирина.

– Слушай, а ты где вчера сидела, может, я тебя видела? – заинтересованно спросила Кити.

У Наумлинской после этого вопроса сердце ушло в пятки: сейчас она опишет себя, скажет, за каким столиком они с Надыкто сидели, и Кити сразу же поймет, что она, Ира, и есть та самая девушка, с которой Рэм Калашников не сводил глаз, когда исполнял композицию «Мариана».

– Я с парнем своим пришла, – начала объяснять Наумлинская, – и сидели мы справа от эстрады, как бы во втором ряду…

– А, понятно, – безразличным голосом протянула Кити и тут же сменила тему: – Ну короче, я так поняла, тебе нужна кассета с записью концерта?

– Ну да, – несколько разочарованно ответила Наумлинская.

Ее надежды не оправдались. Ну ничего, когда Кити ее увидит, точно обо всем догадается!

– А ты где живешь? – поинтересовалась Кити.

– Недалеко от «Фрунзенской», – ответила Ирина.

– Вот, блин, – вздохнула Кити. – А я в Царицыно… Слушай! – внезапно оживилась она. – А ты, случайно, не собиралась сегодня в Чехов?

– В Чехов? – недоуменно переспросила Ира. – Нет… А что мне там делать?

– Да ты чего, не в курсе?! Сегодня же там Рэм играет!

– Рэм? – глуповато переспросила Ирина, чувствуя участившиеся, гулкие удары собственного сердца. – У него что, концерт там?

– Ну да, – удивленно отозвалась Кити. – Если надумаешь поехать, можем встретиться на Курском вокзале. Там я тебе и кассету передам. Но даже если не поедешь, можем там встретиться…

– Я поеду! – выкрикнула Наумлинская, не узнавая свой моментально охрипший голос. – Во сколько и где?

– Давай к пяти, под табло расписания пригородных поездов. Короче, я такая маленькая, рыженькая… Правда, сейчас я так коротко обкорнала себя, что непонятно даже, какая стала, – захихикала Кити. – В общем, как увидишь рыже-лысую девчонку в потертых джинсах и клетчатой куртке, можешь смело подходить, это я. Хотя нас там много будет, – усмехнувшись чему-то, добавила девушка.

– А у меня черные волосы до плеч, – принялась описывать себя Наумлинская, – короткая кожаная юбка и темно-зеленый кожаный пиджак…

– Короче, не потеряемся, – заверила ее Кити. – Только не опаздывай, электричка на Чехов в семнадцать пятнадцать отходит, а следующая аж через сорок минут…

– Я не опоздаю, – уверенно сказала Ирина и тут, будто вспомнив о чем-то, спросила: – А сколько я тебе буду должна?

– В смысле? – не поняла Кити.

– Ну, за кассету…

– Ты чего, с дуба рухнула? – возмутилась новая подруга Наумлинской. – А вот на билет не забудь прихватить деньжонок, – предупредила она.

– А сколько? – В эту секунду Ирина с испугом поняла, что у нее нет ни копейки.

Деньги, которые родители выдавали ей каждую неделю на карманные расходы, кончились, и попросить сейчас было не у кого.

Между тем Кити, возможно почувствовав в голосе Наумлинской напряжение, поспешила ее успокоить:

– Рублей двести, думаю… Ну, дорога еще полтинник, на пиво, там, сухарики…

– Я не пью пиво, – зачем-то сказала Ирина. Но Кити, будто не услышав, подвела черту:

– Короче, рублей триста бери, не меньше… А у тебя что, денег нет? – вдруг прямо спросила она.

– Нет, что ты… – возразила Ира. – Есть, конечно, есть.

– Ну, тогда жду тебя в пять, под табло.

«Что же делать? – металась по комнате Наумлинская. – Где взять триста рублей?» Девушка перетрясла все коробочки, карманы, книжки, где, по ее мнению, могло лежать хоть немного денег. В полном отчаянии она рухнула в кресло и, обхватив голову руками, тихонечко застонала:

– Ну что за невезуха?

Вскочив, Ира кинулась к телефону. И как она сразу не догадалась позвонить Черепашке? Ведь та уже давным-давно зарабатывает собственные деньги и конечно же даст Ирине взаймы, может быть, даже и пятьсот рублей… Но по закону подлости Люси дома не оказалось. Из трубки доносились заунывные длинные гудки. И не успела Ирина опустить трубку на рычаг, как телефон ожил, разразившись настойчивой и будто бы даже обиженной трелью.

– Ну ты чего не звонишь-то? – недовольно протянул Володя. – Жду, жду, как дурак…

– Ой! – вскрикнула Ирина. – Володька, миленький, прости… Я совсем забыла… Понимаешь, замоталась…

– Ну ладно, – миролюбиво отозвался Надыкто. – Хватит оправдываться. Ну так что, мы идем в кино или нет?

– Слушай, Володька… – запнулась было Наумлинская, но, быстро совладав с собой, продолжила: – Скажи, а сколько эти билеты стоят?

– Двести рублей каждый, – слегка опешил тот. – Зачем тебе?

– Володь… – Наумлинская медлила, не так-то просто было решиться на такую просьбу. На том конце провода раздавалось напряженное сопение. – А ты не мог бы их сдать? Ну, обратно в кассу? Или не примут?

– Да примут, наверное, а в чем дело? – упавшим голосом поинтересовался Надыкто.

– Я сегодня не смогу пойти в кино, и мне очень нужны деньги… Просто позарез, – выпалила Наумлинская и замолчала.

Молчал и Надыкто. Через какое-то время, показавшееся Ирине вечностью, он прокашлялся и сухо спросил:

– Сколько?

– Рублей триста, – последовал быстрый, слегка смущенный ответ.

– Не скажешь зачем? – Теперь его голос звучал отстраненно и холодно.

– Скажу, обязательно скажу, – горячо заверила его Наумлинская и добавила: – Только не сейчас.

– Как знаешь, – обиженно буркнул Надыкто. – А когда тебе нужны деньги?

Наумлинская посмотрела на настенные часы. Они показывали половину третьего. Отнять час на дорогу… Короче, получалось, что выходить из дому ей нужно было через час. Это она и сообщила Надыкто, испытывая невероятные угрызения совести.

– Ну хорошо… – откликнулся после паузы Володя. – Минут через сорок принесу.

– А давай возле метро встретимся? – предложила Ирина.

Ей почему-то не хотелось проводить время в напряженном ожидании. Да и потом, если Надыкто явится к ней домой, будет трудно избежать болезненных объяснений. А так, возле метро, они перекинутся парой слов, она пообещает, что позвонит вечером, чмокнет Надыкто в щечку, и все.

– Ну хорошо, – согласился Володя. – В половине четвертого у метро.

«Ну почему я не сказала ему правду? – ругала себя Наумлинская, подводя верхние веки темно-синим карандашом. – Как паршиво все получилось… Бедный Володька! А может, не ездить ни в какой Чехов? Встречусь с Кити, заберу кассету – и домой?»

В какой-то момент девушка почти уговорила себя не ехать в Чехов, но потом, глянув на свое отражение в большом, овальной формы зеркале, произнесла вслух:

– Поздно.

Она бы не ответила на вопрос: «А что, собственно говоря, поздно? Менять решение или ситуация, а вернее, ее чувства зашли слишком далеко?» Но в душе появилось смутное ощущение чего-то неотвратимого, чего-то такого, что должно свершиться вопреки всему. Яснее Наумлинская вряд ли бы смогла выразиться, да этого и не требовалось. Она должна быть там. Должна снова увидеть Рэма. Просто не может не увидеть.

Наумлинская чувствовала, как воля по капельке покидает ее существо. Будто теперь все решения принимал за нее кто-то другой. И снова, уже в который раз за день, вернулось ощущение, словно за ней кто-то внимательно наблюдает. Нет, не кто-то, конечно, а Рэм. Сейчас он смотрел на нее испытующе, точно спрашивал: ну так что, струсишь или нет? А потом Наумлинской вдруг почудилось, что Рэм ждет встречи с ней с таким же нетерпением, как и она. Она представила, как они встретятся взглядами, и в этот миг земля, а вернее, пол ушел из-под ног. Голова так сильно закружилась, что девушка была вынуждена прислониться к стене. Так она и простояла, тяжело дыша, с закрытыми глазами, пока не почувствовала, что пульс пришел в норму, а голова больше не кружится.

«Конечно же он узнает меня!» – мысленно подбадривала себя Наумлинская. Хотя в этом и не было особой нужды. В том, что Рэм Калашников узнает ее и обрадуется встрече, в самой глубине души Ира Наумлинская не сомневалась. Иначе просто и быть не могло.

Маме Ира оставила на столе записку: «Буду поздно. Не волнуйтесь. Целую. И.».

Неуклюже переминаясь с ноги на ногу, Надыкто ждал ее около табачного ларька. Наумлинская заметила его издали, а подойдя, сказала с преувеличенной бодростью:

– Привет, Володька!

– Отлично выглядишь, – заметил он, хотя всякие там комплименты между ними не были приняты.

– Спасибо, – скромно опустила накрашенные ресницы Наумлинская.

– Держи. – Володя вынул из кармана смятые купюры и протянул их девушке. – Тут четыреста.

– Да мне столько не надо, – принялась было оправдываться она. – Мне и триста, наверное, много.

Наумлинская быстро убрала в сумку триста рублей, а оставшуюся сотню попыталась сунуть Надыкто в карман, но тот, увернувшись, отказался:

– Бери, мало ли что…

– Я отдам, Володь… – сказала Ира, отводя взгляд в сторону. – Спасибо тебе.

– Мне ничего не надо, – угрюмо откликнулся Надыкто. – Забудь об этом.

– Спасибо, – повторила Наумлинская и потянулась к его щеке.

Парень стоял с каменным лицом. Тогда Ирина обвила его шею руками и нежно прильнула к нему всем телом:

– Ну, миленький, ну, Володька, не дуйся… Ничего плохого не происходит. Правда.

– Скажи, – чуть отстранился Надыкто. Ему приятно было ощущать близость Наумлинской, но он старался не подавать виду. – Это как-то связано с ним?

– С кем? – сделала вид, что не поняла, Наумлинская.

– Ну… – медлил с ответом Надыкто. – С Калашниковым?

Почему-то сейчас ему не хотелось произносить это странное имя – Рэм.

– Связано, – не стала отпираться Наумлинская.

Еще по дороге сюда она дала себе слово, что, если Володя прямо спросит ее, куда она собралась, она так же прямо и ответит ему. И вот вопрос прозвучал. И девушка нашла в себе силы не соврать.

– У тебя с ним свидание? – уставившись взглядом себе под ноги, спросил Надыкто.

– Да ты что! – засмеялась Наумлинская. Но смех вышел каким-то неестественным, натужным и слишком громким. Парень с девушкой, проходившие в этот момент мимо, резко, как по команде, обернулись на них. – Как тебе такое могло прийти в голову? Просто я познакомилась в Интернете с одной девчонкой, и она обещала мне дать кассету с записью вчерашнего концерта, – сказала Ира и поцеловала своего спутника в раскрасневшуюся щеку.

– Познакомилась в Интернете? – недоверчиво переспросил Надыкто. – Значит, ты заходила на его сайт?

– Ну да, – кивнула Наумлинская.

Она решила, что главное уже сказано и отпираться теперь бессмысленно.

– И что же это? – продолжал допытываться Надыкто. – Она столько за кассету запросила? Триста рублей?

– Нет, – замотала головой Наумлинская. – Кассету она мне бесплатно дает…

– Зачем же тебе деньги? – В глубине души Володя понимал, что ведет себя неправильно, понимал, что не стоит проявлять такую активность, но остановиться уже не мог.

– Деньги мне нужны на билет, – произнесла Ирина и опустила руки.

Ей не хотелось больше обнимать Надыкто. А он, пожалев о заданном вопросе, хотел было сам притянуть девушку к себе, но почему-то не решился на это. Так они и стояли, опустив головы, едва не касаясь друг друга лбами.

– Значит, идешь на концерт? – будто бы против своей воли, сдавленным голосом проговорил парень.

– Еду, – зачем-то поправила Ирина. – Концерт будет в Чехове. А можем вместе поехать… – робко предложила она, пытаясь заглянуть Володе в глаза.

– Нет уж, спасибо, – выдавил из себя он, а затем резко вскинул голову, и Наумлинской показалось, что в его глазах застыли слезы. – Ирка, – прохрипел Надыкто, – ты влюбилась в него, что ли?

– Володь, мне пора, – сказала Наумлинская и отступила на шаг назад.

Надыкто остался стоять на прежнем месте.

– Это тебя от той «Марианы», что ли, так проперло? – спросил он, по-прежнему не поднимая головы.

– Ни от чего меня не проперло, – передернула плечами Наумлинская.

– Ну прости, Ир… – Он вскинул голову, шагнул к ней и крепко обхватил девушку за плечи. – Он же артист, Ир… У него таких, как ты… Он же журавль в небе, Ир… – С каждым словом Надыкто, сам того не замечая, тряс девушку за плечи.

– А ты, стало быть, синица в руках? – с неожиданной злостью выкрикнула она, вырвалась из рук Надыкто и побежала в сторону метро.

10

На Курский вокзал Ирина прибыла на двадцать минут раньше условленного времени. Неожиданно поднялся сильный ветер, и девушка, одетая не по сезону легко, была вынуждена зайти в здание вокзала. Эту живописную стайку девушек, которые, как крыльями, то и дело взмахивали руками, видимо, в пылу какого-то жаркого спора, она завидела еще издали. Почти у всех – а их было пятеро или шестеро, Наумлинская не стала считать, – развевались на ветру распущенные волосы, и лишь одна была коротко подстрижена. Ирина сразу поняла, что это и есть Кити. Все соответствовало описанию: куртка в мелкую клеточку, потертые джинсы, небольшой рост. А когда девушки подошли ближе, Наумлинская вышла из своего временного укрытия и, преодолевая робость, направилась к ним.

– Привет, – громко сказала она, пытаясь обратить на себя внимание.

Остановившись возле табло, девушки продолжали вести оживленную беседу. Первой ее заметила та, что и была, по предположению Наумлинской, Кити.

– Ты Ира? – Отделившись от подруг, рыжеволосая девушка подошла к Наумлинской.

– Да, – энергично кивнула та. – А ты Кити?

– Ага. Ну что, поедешь с нами? – Глаза Кити лучились улыбкой.

– Поеду, – сказала Наумлинская.

– Тогда держи кассету, и пойдем знакомиться.

С этими словами Кити вытащила из своего рюкзака небольшой сверток, протянула его Наумлинской, а потом, словно позабыв о ней, резко развернулась и двинулась в сторону подруг.

Внезапно Наумлинская почувствовала себя не в своей тарелке. Захотелось, подобно Кити, резко развернуться и побежать в противоположную сторону, туда, где остался обиженный ею и преданный ей всем сердцем человек. Но вместо этого девушка чуть постояла в нерешительности и шагнула вслед за Кити.

– Знакомьтесь, – подмигнула ей Кити. – Это Ира. Она была вчера в «Провокации», – сказала она с таким видом, будто одним лишь присутствием Наумлинской на концерте в том странном клубе объясняется все. – А это, – продолжала Кити, указав рукой в сторону высокой светловолосой девушки, – Ежик.

Ира не могла не удивиться про себя – так не подходила эта кличка красивой, длинноногой обладательнице роскошной шевелюры цвета спелой пшеницы. Между тем Кити продолжала знакомить ее со своими подругами:

– Это наша Хельга, – сказала Кити, после чего несколько полноватая, невысокая девушка в маленьких круглых очках протянула ей руку:

– Вообще-то, я Хельга Патаки. Но для краткости можно просто Хельга, – сообщила она и поправила непокорные, будто бы из проволоки, торчащие в разные стороны черные волосы.

– Привет, Ира, – весело промурлыкала подвижная, с прямыми каштановыми волосами девчушка. – Я Марго.

– А я Кристи, – представилась последняя девушка, улыбнувшись.

Она была самой крупной в компании – выше всех ростом, даже длинноногого Ежика, да и вся фигура ее не отличалась миниатюрностью. Такая девушка в представлении Наумлинской должна была заниматься греблей или гандболом. Но улыбка у Кристи оказалась открытой и добродушной. На щеках тут же образовались глубокие ямочки, а ее довольно крупный нос так потешно сморщился, что Наумлинская просто не смогла не улыбнуться в ответ.

– Ира поедет с нами на концерт, – объявила Кити, и ее подруги одобрительно закивали в ответ: дескать, возражений на этот счет ни у кого не имеется.

Всю дорогу девицы увлеченно обсуждали творчество Рэма Калашникова. Вначале Наумлинская робко помалкивала, жадно впитывая в себя информацию. Из разговора она поняла, что своеобразным лидером этой группы является Кристи, второе место занимала Кити, за ней шла Марго, а Ежик и Хельга, похоже, являлись самыми неопытными, что ли, членами этого своеобразного коллектива. В основном девушки говорили о неизвестных Ирине композициях, цитировали огромные куски из них, открыто восхищались талантом Рэма. А потом, когда речь наконец зашла о вчерашнем выступлении Рэма в клубе «Провокация», Ирина нашла возможным робко вклиниться в беседу:

– А вам не показалось, что он все это на ходу сочинял? Ну, импровизировал?

В глубине души Наумлинская надеялась, что после этой фразы девушки «прозреют», узнав в ней ту самую вдохновительницу, подвигнувшую Рэма на сочинение великолепной поэтической баллады. Но ничего подобного, к ее глубокому разочарованию, не произошло. Кристи улыбнулась своей очаровательной, обескураживающей улыбкой и мягко, словно перед ней сидела маленькая девочка, сказала:

– Ну конечно, импровизация. Но, как известно, любая импровизация – это плод упорных репетиций, понимаешь?

– Не-а, – честно призналась Наумлинская.

– Ну, никакой импровизации не выйдет, если ее тщательно не подготовить, – объяснила Кристи. – Вот, например, помнишь ту девицу, которая пыталась что-то промямлить про свои похороны?

– Помню, – закивала Ирина. – Ей приснилось, что она увидела себя в гробу, папа не плакал…

– Да все это полная фигня, – нетерпеливо перебила Кристи. – Кто там плакал, а кто нет. Главное, что у нее ни черта не получилось, согласна?

– Ну, в общем, да, – снова кивнула Наумлинская. – Мне даже как-то неловко за нее сделалось.

– А все почему? – Кристи выжидательно уставилась на Ирину, но, поскольку та молчала, сама же и ответила: – Потому что девица совершенно не владеет словом. Не дружит она с устной речью. Впрочем, думаю, что и с письменной тоже, – немного подумав, добавила девушка. – Но ведь и Рэм не родился таким, понимаешь? Нет, талант, безусловно, великая вещь, но без упорного, каждодневного труда успех к тебе никогда не придет, – с видом знатока подвела черту Кристи.

– То есть ты хочешь сказать, что Рэм заранее продумал тему композиции, а возможно, даже уже и исполнял ее где-то? – решила уточнить Наумлинская.

– Разве что у себя на кухне, – вступила в беседу Кити. – Потому что, если б он сделал это хотя бы на одном из концертов, мы бы об этом знали.

– Так вы что, на всех его концертах были? – пораженно спросила Наумлинская.

– Я – да, – с гордостью подтвердила ее предположение Кити.

– Я, вообще-то, тоже, – сказала, исподлобья покосившись на Кити, Кристи.

Марго, Хельга и Ежик скромно промолчали. Видимо, им похвастаться было нечем. И все же в следующую секунду Марго не выдержала.

– Можно подумать! – уставившись в окно, сквозь зубы процедила она. – Я, например, только в «Летчике» не была, да и то потому, что с температурой валялась.

– И все-таки, – решила вернуться к интересующей ее теме Наумлинская. – Вы думаете, что, выходя на сцену, Рэм знал, о чем будет… телега?

Это словечко далось Ирине нелегко, но поскольку все тут только так и называли музыкальные композиции Рэма, то и Наумлинская, не желая ни в чем уступать новым подругам, решила использовать именно его.

Все девушки, как по команде, улыбнулись. Видимо, они почувствовали ту неловкость, которую испытывала в эту минуту Наумлинская.

– Я думаю, – заговорила своим низким, грудным голосом Ежик, – что Рэм заранее решил, что будет рассказывать сон про Сегельфосс, и эту часть он наверняка как-то продумал… Но где-то к средине телеги, мне показалось, его что-то встревожило. В самом деле. Вы обратили внимание, что он все время смотрел в одну точку, когда начал говорить про эту девицу из сна? – обратилась к своим подругам девушка.

– Мариану, – напомнила Наумлинская, после чего сердце ее сжалось в горячий тугой комок.

Вот сейчас это и произойдет. Сейчас кто-нибудь из девушек скажет, что Рэм смотрел на одну из слушательниц, а потом Ира признается, что это была она.

– Ну да, Мариану, – кивнула молчавшая до этих пор Хельга. Ирина заметила, что эта девушка вообще была не слишком разговорчивой. Но зато ее глаза всегда внимательно смотрели из-за стекол очков в круглой, как у Джона Леннона, золоченой оправе. И еще Хельга постоянно улыбалась, что тоже нравилось Ирине. Между тем Хельга продолжала: – Я, например, думаю, что Рэм вообще эту телегу давно придумал. И про Сегельфосс, и про Мариану, не говоря уже о «Рыбах». И скорее всего, существует написанный на бумаге текст… Просто вы все одного никак не хотите или не можете понять: Рэм Калашников – отличный актер!

– Актер-то он актер, – возразила Кити. – Но все равно видно, когда человек на ходу все сочиняет.

– Вот если бы мы с тобой на сцену вышли, – продолжала отстаивать свою точку зрения Хельга, – то точно было бы видно, а Рэм Калашников – гениальный артист.

– Не знаю, насколько он гениален как артист, – вклинилась в спор Ежик, – но тексты он в натуре пишет гениально.

После этой реплики в вагоне, вернее, той незначительной его части, которую занимали поклонницы Рэма Калашникова, воцарилась тишина.

11

Вопреки ожиданиям Наумлинской, концерт проходил не в небольшом клубе, наподобие вчерашнего, где Рэм имел возможность видеть буквально каждого зрителя, а в довольно неуютном Дворце культуры. Наверное, этот зал использовался для показов кинофильмов и служил местом проведения всевозможных митингов и собраний. Об этом красноречиво свидетельствовал плакат с изображением какого-то неизвестного Наумлинской мужика с крупной надписью под ним: «Другого шанса не будет!» Плакат висел на дверях, выкрашенных светло-зеленой, словно выцветшей краской. Зал был довольно большой, мест на пятьсот, но, когда зрители толпой ринулись внутрь, свободных мест почти не осталось. Наумлинской и ее новым подругам достались билеты на предпоследний ряд, с краю.

– Вот, блин… – с досадой выдохнула Кристи, усаживаясь на жесткое, обитое коричневым дерматином кресло. – Нужно было раньше приезжать. Что мы отсюда увидим-то?

Остальные девушки тоже не скрывали своего разочарования. А Наумлинская и вовсе расстроилась. Она-то надеялась, причем надеялась горячо, всей душой, что Рэм увидит ее. Правда, о том, что может произойти потом, Ира даже думать боялась, дальше того, что они с Рэмом встретятся взглядами ее фантазии не заходили. Но продолжение конечно же должно было последовать! А теперь что же получается? Тут не только что взглядами не встретишься, разглядеть-то его толком не получится…

Когда все зрители наконец расселись, свет в зале погас и на сцену вышел он. Почему-то сегодня Рэм Калашников работал один, без музыкантов. Фоновое сопровождение доносилось из динамиков. А когда артист произнес в микрофон традиционные слова приветствия, стало ясно, что и звук оставляет желать лучшего. Динамики нещадно хрипели, искажая не только тембр голоса, но и коверкая звуки. В общем, если говорить строго, о смысле произнесенных слов можно было только догадываться.

Ощущение досады усилилось, когда началась первая композиция. Но, похоже, подруги Наумлинской не сильно переживали по этому поводу, так как все тексты девушки знали наизусть. Они шевелили губами, а Хельга, которая сидела рядом с Наумлинской, тихонько проговаривала слова вслух. Так что Ирина слушала скорее ее, чем самого Рэма. И все равно, невзирая на все эти досадные помехи, она была счастлива тем, что снова может видеть его…

Впрочем, некоторые композиции оказались Наумлинской знакомы. Это было несколько вещей из альбома «Выход». Девушка слушала их, ловя каждое слово, и даже технические огрехи не в состоянии были испортить впечатление от знакомых и уже полюбившихся Ирине текстов. И все же, хоть Наумлинская и понимала, что в такой толпе Рэм не сможет разглядеть и узнать ее, втайне девушка надеялась на чудо. Ну ведь возможно же, что Рэм вдруг решит пойти в зал, делают же так на своих концертах другие артисты! Но тут Рэм окинул взглядом собравшихся, вернее тех из них, кому посчастливилось занять первые ряды, и объявил название финальной композиции. Ирина выпустила вздох облегчения. Композиция была незнакома ей и называлась «Кот в шлепанцах». Больше всего Наумлинская боялась, что Рэм станет исполнять «Мариану».

«Конечно, как может Рэм говорить о Мариане, когда меня рядом нет? Вернее, я есть, я в зале, но ведь Рэм не знает об этом? А может, он все-таки чувствует мое присутствие?»

В какой-то момент Ирине показалось, что так оно и есть. Ей вдруг почудилось, что Рэм прищурился и устремил взгляд в глубину зала, словно пытаясь рассмотреть, найти среди сотен глаз те самые, единственные, без которых жизнь теряла смысл… Конечно, он пытался найти ее глаза, но так и не нашел их.

Концерт длился недолго, часа полтора. Зрители явно рассчитывали на большее. Но то ли Рэм испытывал дискомфорт от технических несовершенств аппаратуры, то ли он просто был сегодня не в духе, но, когда после слов прощания раздался недовольный свист и топот, он лишь извинился смущенно и покинул сцену.

– Быстрей, – торопила Ирину Хельга, легонько подталкивая ее в спину. – Не успеем же!

Наумлинская обернулась:

– Куда? На электричку?

– Да на какую еще электричку? – На лице Хельги появилась насмешливая гримаса. – Рэма упустим.

Зябко кутаясь в свои легкие курточки, девушки стояли возле служебного входа в здание. К вечеру еще больше похолодало, да и ветер усилился, поэтому им приходилось подпрыгивать на месте, чтобы окончательно не окоченеть. Они проторчали тут уже минут сорок, а Рэм все не выходил.

– Странно, что тачки нигде нет, – дрожащим от холода голосом заметила Ежик.

Она замерзла больше остальных, потому что, кроме джинсовой куртки, надетой поверх пестрой футболки, на девушке больше ничего не было.

– Да подъедет щас, – махнула рукой Кити. – Помнишь, когда в «Б-2» был концерт, машина позже приехала.

– Может, у центрального входа оставил? – предположила Кристи.

– Да нет там ничего, кроме такси какого-то обшарпанного, – возразила Марго.

– Такси?! – как по команде в один голос воскликнули Хельга и Кити и повернули головы.

– Вот, блин, – протянула Кристи, запуская руку в волосы. – А вдруг, пока мы его тут караулим, он смылся на такси?

Выразив это предположение, Кристи решительно двинулась к дверям служебного входа. Ее подруги в немом ожидании остались стоять на месте. Через несколько минут Кристи вернулась. По ее лицу сразу стало понятно: случилось что-то непоправимое.

– Минут двадцать назад уехал! – издали выкрикнула девушка. – Дедок на вахте своими глазами видел, как он через центральные двери выходил.

– Облом, – уныло констатировала факт Ежик.

– Че тут торчать? – сказала Хельга таким тоном, будто все это время подруги удерживали ее силой. – Погнали.

– Ну ничего, – попыталась внести нотку оптимизма неунывающая Кити. Она одна не выглядела расстроенной. – В следующий раз будем умней.

Чудом они успели на последнюю электричку. Едва девушки запрыгнули в вагон, как створки дверей закрылись, и поезд, дернувшись, тронулся с места. Все это время Наумлинскую волновал один вопрос, озвучить который она никак не решалась. Но тут, оказавшись в относительно теплом, почти пустом вагоне, девушка наконец отважилась:

– А вот если бы мы, ну… не упустили Рэма… – осторожно начала она, – что бы вы тогда сделали?

– В смысле? – подняла на Ирину недоуменный взгляд Кристи.

– Ну подошли бы и что сказали? – Наумлинская уже пожалела, что задала вопрос: такое искреннее непонимание читалось в глазах Кристи.

– Спросили бы, во-первых, когда и где будет следующий концерт, – все-таки снизошла до нее Кристи.

– А по-другому это никак нельзя выяснить? – никак не могла взять в толк Ирина.

– Почему же, – полные губы Кристи расплылись в добродушной улыбке. – Можно. Но, согласись, из первых рук надежнее… А потом, мы же всегда фотографируемся после концерта…

– Правда? – изумилась Наумлинская. – Вместе с Рэмом?

– Ну да, – кивнула Хельга, полезла в рюкзак и достала оттуда довольно пухлый конверт.

Снимки оказались однотипными. На всех Рэм с довольно кислым выражением лица стоял в окружении новых подруг Наумлинской. Лица же девушек, напротив, светились гордой радостью. Некоторые фотографии оказались подписанными. С замиранием сердца Ирина смотрела на знакомый, с легким наклоном влево убористый почерк. «Хельге от Рэма», – гласила надпись на оборотной стороне снимка. На другом было написано: «Хельге на память от Рэма». Не без тайной радости Наумлинская отметила про себя, что особой оригинальностью дарственные надписи не отличались. Не было в них и ничего личного, а тем более задушевного, интимного. Эх, если бы девчонки прочитали то, что Рэм написал ей на обложке альбома! Но почему-то чем больше времени проводила Ирина с новыми знакомыми, тем сильней крепло в ней решение: все, что касается ее и Рэма, должно остаться тайной. Сейчас Ирина даже радовалась в душе тому, что никто из девушек не узнал в ней Мариану. «Нет, – твердо говорила она себе, – о наших отношениях никто не должен знать».

Будто бы они и вправду были, эти отношения…

– Ир, – обратилась к ней Кити, когда они уже стояли в тамбуре, готовясь к выходу, – а ты в Питер с нами не поедешь?

– В Питер? – по-своему обыкновению, зачем-то переспросила Наумлинская. – А что там будет?

– Три концерта, – сказала Кити.

В следующую секунду электричка со скрежетом остановилась, и створки дверей разъехались, выпуская на платформу немногочисленных к этому часу пассажиров.

– Рэма? – снова задала ненужный вопрос Ирина.

– Филиппа Киркорова, – фыркнула Кити, и подруги поддержали ее громким хохотом.

– А как же школа? – осторожно возразила Наумлинская.

– Первый концерт двадцать первого, уже каникулы начнутся, – сказала Хельга.

– Не знаю даже, – протянула Наумлинская. В эту секунду ей так жгуче захотелось отправиться вместе с ними в Питер, что она издала протяжный, шумный вздох, а после призналась: – Меня родители, наверное, не отпустят.

– А ты не спрашивай ни у кого, – беззаботно посоветовала Ежик. – Оставь записочку, и все дела. Или из поезда позвони. Я своих уже давно приучила.

– Блин… – В голове Наумлинской лихорадочно крутились мысли: – И денег нет…

– Захочешь – достанешь, – авторитетно заявила Кристи.

– А сколько надо? – Теперь Наумлинской начало казаться, что она просто обязана отправиться в эту поездку.

Чем она, собственно говоря, хуже остальных?

– Ну, считай. – Кити взяла Ирину за руку. – Триста на билет. Мы же в плацкарте поедем… Значит, в оба конца – шестьсот. Ну, концерты… В Питере, кстати, билеты всегда дешевле, чем в Москве. Короче, дороже двухсот вряд ли будут… Ну и на жилье по стольнику в день…

– Так дешево? – перебила Наумлинская.

– Ну мы же не в гостинице будем жить, – пожала плечами Кити.

– А где? – Глаза Наумлинской светились живым интересом.

– На вписке, – последовал загадочный ответ.

– Это как?

– Ну, у Кристи в Питере подруга живет. Без родителей. Там мы все и зависнем. Это и называется «вписка», – терпеливо втолковывала Наумлинской Кити. – За жилье она с нас, конечно, ничего не возьмет… Но хавчик мы должны железно на эти дни ей обеспечить. Это основной закон вписки: жратва в обмен на крышу, поняла?

– Ага, – кивнула Наумлинская.

– Так что, – подвела черту Кити, – тысячи две иметь при себе надо. – И, посмотрев на моментально погрустневшее лицо Ирины, спросила: – Ну хоть полторы сможешь нарыть?

– Попробую, – глухо отозвалась Наумлинская.

И снова, как и вчера, на метро они опоздали. К счастью, у Ирины оставалось еще сто шестьдесят рублей, и ей удалось уговорить какого-то частника поехать за эти деньги до «Фрунзенской».

12

– Ты где пропадала? – с порога накинулась на Иру мать. – Я уж не знаю, что и думать… Володя сказал, что за город поехала по какому-то срочному делу…

– Ну да, – моментально сориентировалась Наумлинская, мысленно благодаря Надыкто за его беспримерное благородство. – Мне Машка позвонила… Ну, помнишь, я с ней еще в летнем лагере отдыхала? Да я рассказывала тебе… Она в Чехове живет. Короче, такая история, – самозабвенно сочиняла Наумлинская. – У нас с Машкой дни рождения почти в один день… И мы еще летом договорились, что будем вместе справлять. Ну а я-то в этот раз не отмечала… В общем, Машка позвонила мне сегодня днем, такая вся обиженная… Ну я объяснила, что вообще в этом году гостей не собирала, а она как привязалась: «Немедленно приезжай, и все». Оказывается, все ее гости позвонили и сказали, что не смогут прийти, кинули ее, короче, представляешь? И мало того что я ее не пригласила, так еще и к ней ехать отказываюсь. В общем, мам, я не могла не поехать, иначе Машка бы на меня до конца жизни дулась!

– А почему не позвонила? – Евгения Павловна с недоверием покосилась на дочь.

– Да не подумала как-то… – пожала плечами та. – Я же записку оставила…

– Что-то тут не так, – вздохнув, сказала мама.

– Ну не знаю… – с деланной обидой хмыкнула Наумлинская. – А где же я, по-твоему, была?

– Не знаю… А почему Володя с тобой не поехал? – спросила мама.

– Я предлагала. Он не захотел, – ответила Ирина.

– Ой, ладно, – устало махнула рукой Евгения Павловна. – Ты голодная?

– Ужасно! – И это было первое правдивое слово.

– Там суп в холодильнике и рыба жареная в белой кастрюльке. Сама разогреешь. Только тише, отцу завтра рано вставать…

И хотя в том, что Наумлинская ездила не к подруге на день рождения, а на концерт, ничего криминального не было, признаваться в этом ей совсем не хотелось. Ведь тогда бы пришлось рассказывать все, потому что мама прекрасно знала, что Ирина до последнего времени к современным течениям в музыке относилась более чем спокойно. Мама бы очень удивилась и даже встревожилась: уж не превратилась ли ее дочь в оголтелую фанатку? Да еще столь внезапно… Пришлось бы объяснять, что Рэм Калашников – это совсем не то, что она думает, что это особый случай… Ведь, по убеждению девушки, ее кумир был прежде всего гениальным поэтом, а уже потом музыкантом.

Ночью Наумлинской приснился удивительный сон. Будто они с Рэмом вдвоем оказались на «Птичке», в рядах, где торгуют аквариумными рыбками. В руках у Рэма была огромная, литров на пять, банка, заполненная до самого горлышка прозрачной, чуть голубоватой водой. Банка эта имела довольно странную форму, не округлую, а шестигранную, и, преломляясь в каждой грани, вода блестела и переливалась всеми цветами радуги. Рэм казался веселым, все время смеялся и с такой невыразимой нежностью заглядывал Наумлинской в глаза, что она – это ощущение преследовало потом девушку на протяжении всего дня – чувствовала себя настолько счастливой, что всерьез опасалась, что сердце не выдержит и разорвется от переполняющих его эмоций. Выбор рыбок негласно был поручен Ирине. Во всяком случае, покупали они именно тех рыб, которых выбирала она. Весь процесс был наполнен неким тайным смыслом, суть которого была понятна только им двоим. И то, что именно по ее указке приобретается та или иная рыбка, во сне казалось девушке чем-то особенным, настолько значимым, что все существо ее было преисполнено великой гордости. Вот она, смеясь, тычет пальчиком в плоских округлых полосатых рыбок.

– Это полосатый барбус, – объявляет Рэм с таким видом, будто открыл ей только что страшную тайну.

Продавец вылавливает из своего аквариума пару самых крупных рыбок, осторожно зажав пальцами сачок, пересаживает их в банку Рэма, и они идут дальше.

И вдруг Наумлинская замирает, остановившись возле лысого, с красным лицом мужика. В аквариуме у того плавает всего лишь одна, довольно крупная рыбка.

– Посмотри! – берет она за руку своего спутника. – Ты когда-нибудь видел такую?

А рыбка и впрямь казалась невиданной: ярко-синяя, с прозрачными, похожими на газовые шарфики плавниками и… с человеческим лицом.

– Сельдь атлантическая, – хитро прищурившись, объявляет краснолицый продавец. – Вот этими вот руками отловил!

«Какая же это сельдь?! – изумляется про себя Наумлинская. – Селедка совсем не так выглядит… И потом лицо… У нее же совсем человеческое личико – носик, губки, глазки… Даже бровки есть…»

– Давай купим, – обращается она к Рэму, хочет дотронуться до его руки и вдруг видит, что тот куда-то делся. Шестигранная банка с барбусами стоит на прилавке возле аквариума с «сельдью», а Рэм как сквозь землю провалился. Наумлинская в испуге начинает озираться по сторонам: наверное, Рэм, заинтересовавшись какой-нибудь красивой рыбкой, отошел к другому прилавку. Народу на рынке много. Ира пытается различить в толпе синюю куртку Рэма, его вязаную серую шапочку… Но все усилия девушки оказываются напрасными. Внезапно ее охватывает паника. – Рэм! Рэм! Рэм! – кричит она, задыхаясь от волнения.

Между тем краем глаза она видит, что мужик с красным лицом отловил необыкновенную рыбку и уже пересадил ее в их с Рэмом банку.

– Две тысячи, – говорит продавец.

Наумлинская сует ему, не считая, несколько смятых купюр, снова озирается, чувствует, что сердце прямо-таки выскакивает из груди. Она опять кричит:

– Рэм! Рэм! Рэм!

И вдруг слышит его голос. Только не такой, как обычно, а искаженный. Такими голосами обычно говорят волшебники в старых мультфильмах.

– Я здесь, – доносится до нее гулко, как из трубы. – Я тут, посмотри!

Наумлинская хватает в руки банку, подносит ее к глазам, всматривается в лицо ярко-синей рыбки и, к своему то ли ужасу, то ли невыразимому отчаянию, видит, что лицо у этой рыбки – Рэма. Рыбка-Рэм шевелит маленькими губками и говорит:

– Только ты меня никому отдавай… Неси меня скорее домой!

Прижимая к груди драгоценную банку, Наумлинская несется домой. Вот она уже открывает ключом дверь, предусмотрительно поставив банку с рыбками на мягкий коврик. И тут дверь ее квартиры резко распахивается, и банка с грохотом падает и разбивается. Рыбки, оказавшись на цементном полу, отчаянно бьются, вода разливается по ступенькам, а из ее квартиры выскакивает Кити. Это она резким, неосторожным движением разбила драгоценную банку.

– Кити? – пораженно произносит Наумлинская.

Но та, как одержимая, хватает с пола рыбку-Рэма и, даже не глянув в сторону Иры, зажав в ладонях драгоценную ношу, бежит вниз. Растерянным взглядом Наумлинская смотрит на извивающиеся полосатые тельца барбусов, понимает, что хотя бы их надо спасти, но вместо этого, оставив дверь нараспашку, несется вниз, за Кити. Но той уже и след простыл… Сердце сжимается от ощущения непоправимой утраты, из глаз хлынули слезы…

– Рэм… Рэм…Рэм… – шепчет девушка и просыпается…

Этот сон приснился Наумлинской уже под утро, потому что, проснувшись и взглянув в окно, она увидела, что на улице уже рассвело. Стрелки часов показывали половину седьмого. Ирина медленно провела по лицу тыльной стороной ладони. Щеки ее были мокрые от слез. Ощущение утраты не проходило, казалось, оно лишь обострилось.

«Как же я не уберегла его? – мысленно сокрушалась девушка, с неизбывной тоской осознавая, что поправить уже ничего нельзя. – Ведь рыбка, в которую превратился Рэм, предупреждала меня, чтобы я никому ее не отдавала…»

Неожиданно к девушке явилась уверенность, что все еще можно изменить, повернуть события вспять. Только для этого нужно снова заснуть, увидеть тот же самый сон и, зная наперед весь ход событий, не допустить того, что случилось. То есть ошибка Наумлинской состояла в том, что она поставила банку на коврик. Если бы она не выпускала ее из рук, ничего бы не произошло. Но, конечно, о том, чтобы снова заснуть, не могло быть и речи. И тогда девушка попыталась убедить себя в том, что сон – это всего лишь особое состояние клеток головного мозга. Это определение Наумлинская вычитала в каком-то журнале.

«Просто, – говорила она себе, – в моем сознании все смешалось: композиция про рыб, знакомство с Кити, вчерашний неудачный концерт… Но этот сон я обязательно расскажу Рэму! Обязательно».

Эта идея казалось Наумлинской настолько естественной и безусловной, что она даже не задалась вопросом, как же она расскажет Рэму свой сон, если они незнакомы.

13

Уже у самых дверей школы Наумлинская подумала о Надыкто. До этого все ее мысли были поглощены собственным сном.

«Интересно, он пересядет на другую парту после вчерашнего?»

Мысль эта была скорее отстраненной. Подумав так, девушка не ощутила ни сожаления, ни каких-то иных чувств, представив, что с этого дня она, возможно, будет сидеть за партой одна.

Но, войдя в класс, Ирина бросила всем дежурный «привет» и обнаружила, что Володя никуда не делся. Как и прежде, он сидел за предпоследней партой, у окна. Девушка спокойно проследовала на свое место, выложила из сумки учебник, ручку и тетрадь, села на стул.

– Ну как концерт? – первым заговорил Надыкто.

– Звук был паршивый, – ответила она с видом бывалой тусовщицы. – А так ничего… Правда, и сидели мы далековато… Володь, – прервала себя на полуслове Наумлинская, – спасибо тебе… Ну, что матери моей ничего про концерт не сказал.

– Да ну, ерунда, – покраснел тот. – Просто я подумал, что так тебе будет лучше, хотя я терпеть не могу вранье.

– Зря ты со мной не поехал, – как бы вскользь заметила Ирина. – Я бы тебя с девчонками познакомила… Они все такие прикольные…

– А Рэм? – спросил Надыкто, пропустив слова Наумлинской мимо ушей. – Ты виделась с ним? Ну, в смысле лично?

Чувствовалось, с каким трудом дается ему каждое слово.

– Нет, конечно, – дернула плечом Наумлинская. – С чего ты взял?

Казалось, услышав это, Надыкто успокоился. Во всяком случае, больше на эту тему он никаких вопросов не задавал.

– А что ты будешь делать на каникулах? – спросил Володя потеплевшим, как показалось Наумлинской, голосом.

– Пока не знаю, – соврала она и добавила для убедительности: – То же, что и всегда.

И эта фраза должна была означать, что никаких особых планов у Наумлинской относительно каникул пока что нет.

А на перемене к Наумлинской подошла Люся Черепахина:

– Слушай, Ирка… Ну что, ты достала кассету? Ну того концерта Рэма Калашникова?

– Да, – ответила Ирина.

Весь урок, вставив наушники от плеера, она слушала кассету, подаренную Кити. Наверное, с ее стороны это было проявлением жестокости или, по крайней мере, черствости. Ведь Надыкто конечно же догадался, какую музыку она слушает.

– Я же тебе говорила, что проблем не будет, – улыбнулась Черепашка. – Я знаешь что хочу сказать?

Наумлинская не знала.

– В первых числах апреля Рэм должен прийти к нам на программу… Мне вчера шеф-редактор сказал… Вроде бы Рэм уже дал согласие, осталось только число уточнить. Я подумала, что тебе, возможно, это будет интересно…

Наумлинская стояла в немом оцепенении, тупо уставившись на одноклассницу.

– Конечно… – наконец обрела она дар речи. – Ты даже не представляешь себе, как мне это интересно… Люсь, – Ирина схватила Черепашку за руку, – я, конечно, понимаю, что это твоя работа и все такое… Если нельзя, ты сразу скажи…

– Хочешь в студии присутствовать? – перебила ее сбивчивую речь Черепашка.

– Очень, – выдохнула Наумлинская. – Для меня это вопрос жизни и смерти, – глухо добавила она.

– Что, в самом деле так серьезно? – поправила очки Черепашка.

Наумлинская кивнула.

– Обещать ничего не могу, – деловым тоном сказала Черепашка после небольшой паузы. – Но сделаю все, что от меня зависит…

– Постой, – вдруг вспомнила о чем-то Наумлинская. – Так Рэм же в Питер уезжает…

– Ну ты даешь! – протянула Черепашка и как-то странно покосилась на Ирину. – Откуда такая осведомленность?

– Девчонки… Ну, в смысле его фанатки сказали… – смутилась Наумлинская.

Ей почему-то не хотелось признаваться, что и она теперь является фанаткой Рэма Калашникова.

– Запись программы состоится в первых числах, а концерты Рэма в Питере, насколько мне известно, пройдут во время каникул.

– Ну да… – как-то неуверенно отозвалась Наумлинская, подумав, что ей срочно нужно где-то доставать деньги.

Можно было прямо сейчас обратиться с этой просьбой к Черепашке, но что-то останавливало Наумлинскую. Ведь она уже только что попросила ее о таком деле! Нет, Ира достанет деньги, она не станет ни у кого одалживаться.

План, где взять деньги на поездку в Питер, возник у Наумлинской как бы сам собой. Будто яркая вспышка света озарила ее сознание, вытолкнув на поверхность совершенно очевидный факт: надо продать мобильник. Тот самый, который подарил ей Надыкто, снабженный фотокамерой, цветным дисплеем, полифоническим звонком, диктофоном и прочими прибамбасами, в которых Наумлинская толком-то еще и разобраться не успела. Трубка с того самого дня так и лежала в коробочке, новенькая, блестящая, еще даже не опробованная…

Сколько же такой может стоить? А чего гадать? Сейчас она зайдет в ближайший салон и своими глазами все увидит.

Наскоро перекусив, Наумлинская сунула коробку с телефоном в сумку и понеслась на проспект.

«Ну ни фига себе! – с замиранием сердца подумала девушка, увидев ценник, лежавший под точно такой же, как у нее, моделью. – Девять тысяч триста! Ну Володька…» Тут впервые после так скоропалительно принятого решения она ощутила что-то наподобие угрызений совести. Будто что-то острое укололо ее в самое сердце. Но, беспечно решив, что, вернувшись из Питера, она непременно купит себе точно такой же телефон и Надыкто ничего не узнает, Наумлинская дрожащими от волнения руками вытащила из сумки коробку.

– Девушка, – робко обратилась она к продавщице, – я бы хотела сдать телефон.

Продавщица потянулась к коробке, открыла ее, вытащила какие-то бумажки, достала трубку.

– А где вы его покупали? – не слишком-то дружелюбно поинтересовалась она. – В нашем салоне?

– Не знаю, – честно призналась Наумлинская, – мне его подарили…

– Тут даже чека нет, – фыркнула девица. – Нет, я не могу у вас его принять…

Растерянная девушка спустилась в метро.

«Как же так? – думала она. – Ведь все так отлично складывалось? Неужели нет никакого выхода?» После того магазина она посетила целых три салона связи, и во всех ответ был один: телефон принять на реализацию не могут. Вся беда состояла в том, что в коробочке отсутствовал товарный чек. Ну конечно же Надыкто его выбросил. Кто же дарит вещь с чеком впридачу. Вот, дескать, посмотри, какой я щедрый! Не пожалел на тебя триста долларов.

«Триста баксов! – повторяла про себя Наумлинская. – Это же целое состояние! Могла бы жить в Питере, ни о чем не думая, и каждый день девчонок пивом угощать…»

Табличка, бросившаяся ей в глаза, гласила: «Покупка и продажа мобильных телефонов». Сердце обдало горячей волной.

«Это судьба!» – радостно подумала девушка и подняла глаза.

Паренек, на груди у которого и болталась так поразившая Ирину табличка, обладал довольно заурядной внешностью. Тусклый, ничего не выражающий взгляд глубоко посаженных глаз, крупный нос, короткая, почти под ежик, стрижка… Да и голос у него оказался каким-то невыразительным, глухим и будто уставшим.

«Еще бы! – про себя оправдывала коммерсанта девушка. – Постой так целый день в метро, еще и не таким голосом заговоришь!»

Она достала коробку, вытащила трубку, с замиранием сердца спросила:

– Сколько дадите?

Паренек словно бы нехотя взял в руки телефон, зачем-то принялся тыкать в кнопки, потом посмотрел на Наумлинскую и изрек:

– Полторы штуки.

– Как? – обомлела та. – Он же совершенно новый… В салоне такой триста баксов стоит с лишним…

– Вот и иди в салон, – сквозь зубы процедил парень, протягивая Ирине трубку.

– Нет! – Она решительно отодвинула его руку. – Мне очень нужны деньги… Ну дайте хотя бы три тысячи… Тут и камера есть, цветной дисплей… – принялась перечислять достоинства аппарата она.

– Да знаю я все, – с наглой усмешкой проговорил парень. – Ладно, уговорила… Две.

– Три! – стояла на своем Наумлинская.

Неожиданно в ней откуда-то взялись решимость и смелость. Девушку до глубины души возмутило поведение парня. Ведь это явный, неприкрытый грабеж!

– Две с половиной, – предложил новую цену парень.

– Три! – не сдавалась Ирина.

– Две семьсот, – продолжал торговаться он. – Больше дать не могу, – сурово сдвинув белесые брови, объявил парень.

Видимо, Наумлинская в этот момент почувствовала, что больше ей действительно не удастся выручить за телефон. Поэтому, махнув рукой, сказала:

– Ладно, грабитель, давай.

Паренек быстро убрал коробку в свой рюкзак, стоявший возле его ног, достал из кармана толстую, перехваченную резинкой пачку купюр, отсчитал и вручил Наумлинской четыре пятисотенные бумажки. Остаток суммы он дал ей десятирублевками.

14

Тук-дук-тук-дук, тук-дук-тук-дук, – выстукивали однообразный ритм колеса скорого поезда. На сердце тяжелым камнем лежала тревога. О будущем думать не хотелось. Вернее, не хотелось думать лишь о том будущем, в котором она должна была вернуться домой, в Москву. Как встретят ее родители? Какими глазами посмотрит на нее мама? Наверное, обнаружив на столе записку, тотчас кинется звонить Надыкто. Интересно, что он ей скажет? Так же, как и в прошлый раз, постарается прикрыть? Хотя как тут прикроешь? В записке же черным по белому написано: «Уехала в Питер. Буду через три дня. Не волнуйтесь. Приеду – все объясню. Ира».

Кити, похоже, тоже не спала. Она то и дело переворачивалась с боку на бок и шумно вздыхала. Кити заняла вторую нижнюю полку, наверху же устроились Марго и Хельга. Ежик и Кристи спали на боковых полках.

– Ты чего не спишь, Ир? – послышался справа приглушенный голос Кити.

– Да вот думаю, может, позвонить все-таки матери? – призналась Наумлинская.

Такое она могла сказать только Кити, потому что с ней Ира не боялась быть откровенной.

– Да забей, – посоветовала подруга, но, подумав немного, добавила: – Или позвони…

– А ты сказала дома, куда едешь? – спросила Наумлинская.

– Да мои-то люди привыкшие, – полушепотом отозвалась Кити, – не будут париться. Да и это… сейчас же, типа, каникулы.

– Ну да… – неопределенно протянула Ира. – Вообще-то я на столе записку оставила, – сказала она, глядя на мелькающие за окном огни придорожных фонарей.

– Ну и все тогда, – уверенно заключила Кити. – Расслабься.

– Не получается, – вздохнула Ирина.

Наумлинская вытащила из кармана мобильник, свой старенький, видавший виды «Сименс C-35», посмотрела на часы. 22:38. «Еще не так поздно, – подумала она. – Родители наверняка не спят. Обзванивают, наверное, всех знакомых…» Девушка сняла телефон с блокировки.

– Ты куда? – спросила Кити, увидев, что Ира поднялась со своего места.

– В туалет, – шепотом бросила та.

Телефон она успела незаметно сунуть в карман широких спортивных штанов.

Чувство, которое преобладало сейчас в душе Наумлинской, вытеснив куда-то на задний план все остальные, можно было назвать сожалением, а может быть, даже и раскаянием. Девушке сейчас до слез было жаль свою маму, вся затея с поездкой, ее бегство из дома, продажа подарка Надыкто – все казалось чем-то неправильным и будто не ею совершенным. Впрочем, что толку было сейчас терзаться угрызениями совести?

Поддавшись порыву, Наумлинская набрала свой домашний номер.

Мама откликнулась сразу:

– Алло! – Голос был тревожным, в нем даже слышались слезы.

– Мам… – Наумлинская запнулась, просто не знала, что сказать, не придумала еще.

– Ты? Доченька! Ирочка! Где ты?

– Мам… Я еду в поезде… Ты только не волнуйся и не думай ни о чем плохом… Я тебя очень прошу…

– Хорошо. – Ира поняла, что маме удалось взять себя в руки. Теперь ее голос звучал почти спокойно. – Ты можешь мне сказать, к кому ты едешь? Тебя кто-нибудь там встретит? Ты влюбилась?

– Слишком много вопросов, мам… Да, я влюбилась… Но он непростой человек, он артист, поэтому не будет меня встречать. Если честно, то мы даже незнакомы… Я еду на концерты, еду не одна. Нас тут шестеро… Девчонки, которые тоже… В общем, мам, ты позвони Володе, скажи ему, что знаешь про Рэма… Запомни: Рэм Калашников… Надыкто тебе все расскажет… Главное, скажи ему, что ты уже в курсе, что я сама позвонила тебе из поезда… Иначе он говорить не станет. И прошу тебя, не волнуйся, со мной все будет хорошо… Я тебя люблю.

– Спасибо, что позвонила, – тихо отозвалась на том конце Евгения Павловна.

Ей сейчас было очень, просто невероятно тяжело, но все-таки в глубине души она понимала, что дочери ее сейчас тоже нелегко. И еще мама понимала, как тяжело было Ире решиться на звонок и каких, должно быть, душевных сил стоило ей признание.

Соврав, что у нее кончаются деньги, Наумлинская отсоединилась. После этого звонка на сердце полегчало. Плеснув на лицо холодной водой, девушка вышла из туалета.

15

Город встретил их ужасной даже по питерским меркам погодой. С неба то и дело срывался колючий тяжелый снег, подхватываемые порывами ветра снежинки будто впивались в щеки, больно жаля их тысячами ледяных иголок. Повсюду слякоть. Ботинки тонули в бурой смеси снега и грязи. Ветер тоскливо завывал в «колодце» старого дома, в котором жила подруга Кристи.

Вот уже два дня, как девушки почти безвылазно ошивались в четырех стенах скупо обставленной, словно бы нежилой квартиры. На самом деле это была не квартира даже, а комната в коммуналке. Помимо подруги Кристи, которую все называли Ангелом, тут жили еще три семьи. Кухня была огромной, грязной, пахло кислой капустой и дихлофосом. Наумлинской раньше не доводилось бывать в таких квартирах, о существовании коммуналок она знала из телепрограмм и рассказов родителей.

Два первых концерта Рэма отменили. Два вечера подряд девушки, насквозь продуваемые шквальными порывами ветра, околачивались возле рок-клуба со странным для такого заведения названием «Скороварка».

Администратор клуба даже внутрь впустить их отказался. Впрочем, та же участь постигла и остальных поклонников творчества Рэма, которых в Питере оказалось немало. Создавалось впечатление, что даже в том случае, если б концерты состоялись, данный, весьма убогий с виду клуб не в состоянии был бы вместить столько народу. О причинах отмены концертов администратор «Скороварки» – облезлый мужичонка лет тридцати – ничего не знал, а может, просто не хотел говорить, отделавшись в обоих случаях короткой фразой: «Не приехал ваш Рэм».

В комнате Ангела, невзирая на спартанскую обстановку – кровать, стол и два стула, – имелся довольно современный и даже подключенный к Интернету компьютер. С его помощью девушкам удалось выяснить, что Рэм Калашников заболел гриппом, и по этой причине произошел срыв концертов в Питере. Информация содержалась на официальном сайте группы «Автомат Ка». Рэм (а возможно, и тот, кто писал от его имени) извинялся перед своими поклонниками и клятвенно заверял всех, что постарается сделать все, чтобы третий, последний концерт все-таки состоялся. Девушки горячо надеялись на то, что их кумир сдержит слово.

Спали они так: четверо – Ангел, Кристи, Ежик и Кити – на кровати, укладываясь поперек. Наумлинской же с Хельгой и Марго постелили на полу, для чего Ангел достала с антресолей широкий поролоновый матрас. Укрывались в основном своими же куртками и кое-каким тряпьем, раздобытым Ангелом из недр громадного, скорее всего дореволюционного шкафа, который стоял в общем длиннющем коридоре, но принадлежал Ангелу. Питались тоже весьма скромно. У Ангела имелся запас картошки, хранившийся в кухне под ее столом, а также несколько банок рыбных консервов. Кристи же, которой было поручено вести хозяйство, закупила пять пачек макарон, пакет сухого молока, множество пакетиков консервированных сухих супов, чай, сахар и подсолнечное масло. Готовили по очереди. Так же точно мыли посуду. Вечерами «чатились»: обсуждали здоровье Рэма, строили свои прогнозы, состоится или нет последний питерский концерт. Если да, то какие телеги будет на нем исполнять Рэм, читали тексты, которые поклонники во множестве присылали на сайт Рэма в надежде, что тот когда-нибудь их исполнит…

Каждый день Наумлинская звонила домой. С этой целью она приобрела в ближайшем почтовом отделении карточку, с тем чтобы Ангелу не пришлось потом оплачивать чужие междугородние разговоры.

Мама неизменно радовалась ее звонкам, уверяла, что не будет ругать дочь, лишь бы та поскорей возвращалась.

– Всякое бывает, – сказала как-то Евгения Павловна, когда Ира позвонила ей в очередной раз. – Я, например, в юности тоже была влюблена в Юрия Овчинникова. Даже письма ему писала… Тоже, кстати, в Ленинград. Он там жил.

– Кто это, мам? – спросила Ира.

После того звонка из поезда она разговаривала с матерью почти так, будто ничего особенного не произошло.

– Фигурист такой был. – Ира почувствовала, что мама смутилась. – Мужское одиночное катание…

– Ну и что, отвечал он на твои письма?

– Какое там! – засмеялась мама. – Адреса-то я не знала!

– А как же тогда отправляла? – не поняла Наумлинская. – Без адреса, что ли?

– Нет, почему? Я все время разные выдумывала. То напишу: «Ленина, 17, квартира 26», то другой какой-нибудь. Старалась указывать такие улицы, что в любом городе есть… Надеялась на чудо, а вдруг угадаю!

– И к кому же они приходили, твои письма? – все более поражалась Наумлинская.

– Да ко мне же и возвращались все, – ответила Евгения Павловна, и Ире послышалась в ее голосе то ли затаенная грусть, то ли обида. – Адрес назначения перечеркнут, а сверху написано: «По указанному адресу данный адресат не проживает». Вот так-то…

– Ну ты не расстраивайся, мам…

А когда Евгения Павловна узнала, что два концерта подряд отменили, она робко предложила:

– Может, вернешься? Вряд ли твой Рэм за три дня выздоровеет…

– Нет, мам, – решительно возразила Ира. – Он обещал.

– Кому? – удивилась Евгения Павловна.

– Поклонникам своим, ну, на сайте…

– Понятно, – вздохнула мама и больше не пыталась отговорить дочь.

В тот день они проснулись рано. Кити с Наумлинской отправились на кухню готовить завтрак. Ежик, Марго и Кристи занялись уборкой квартиры, а Ангел и Хельга уселись за компьютер, проверить, нет ли каких-нибудь новостей.

Наумлинская как раз дочищала последнюю картофелину, когда на кухню вбежала раскрасневшаяся, вся какая-то всклоченная, со съехавшими набок очками Хельга.

– Будет! Будет концерт! – заорала она не своим голосом, проигнорировав недоуменно обернувшихся на нее тетку в вылинявшем халате и мужика с испитым лицом.

То были соседи Ангела. Тетка с перепугу выронила из рук половник. Ударившись о кафельный пол, тот протяжно звякнул, и этот звук отозвался в душе Наумлинской необъяснимой, смутной тревогой. Позже, размышляя о времени, проведенном в Питере, Ира поняла, что в этот момент ей вспомнился тот ее сон, а именно эпизод, когда разбилась банка с рыбками…

– С чего ты взяла? – вытерла руки о фартук Кити. Она заранее знала ответ, но все еще боялась поверить, боялась открыто выразить свою радость.

Наумлинская в немом ожидании уставилась на Хельгу.

– Все железно! – радостно провозгласила та. – Объявление висит на официальном сайте! Рэм уже в Питере!

16

Обстановка «Скороварки» чем-то напомнила Наумлинской клуб «Провокация». Наверное, уютным запустением, как выразился бы Надыкто. Правда, столиков оказалось тут чуть ли не в два раза больше, да и торшеров никаких со старыми шкафами не было. В общем, все довольно скромно, без всякого выпендрежа – обычные деревянные столы, стулья, у стены стойка бара и небольшое возвышение, служившее сценой…

На этот раз девушкам повезло. Им удалось сдвинуть два столика, расположенных у самого подиума. То есть вероятность того, что Рэм не увидит Наумлинскую, исключалась.

Вот чуть поугас свет в зале, на подиуме вспыхнул прожектор. Кто-то пронзительно засвистел. Вышли музыканты. Вероятно, инструменты они настроили заранее, потому что, едва усевшись, начали играть. Минута томительного, почти невыносимого ожидания… Другая… И вот наконец на сцену выбежал – именно выбежал почему-то, а не вышел – Рэм.

В первую секунду, когда Наумлинская услышала знакомый до боли текст, ей показалось, что это сон… Нет, просто не может быть такого, чтобы вот так, слово в слово… А между тем Рэм, сжимая в руках микрофон с такой силой, что даже костяшки пальцев побелели, продолжал своим особенным, с легкой хрипотцой голосом:

– …Какие-то скалы, море, магазинчик, вернее скобяная лавка, люди, одетые в сюртуки, шляпы, с тросточками в руках, а на женщинах – пышные платья и шляпы с полями… Сейчас в таких никто не ходит. В общем, то ли конец позапрошлого века, то ли начало прошлого, я имею в виду двадцатый… На скалах рыба лежит распластанная… Много рыбы. Так много я еще никогда не видел. Во сне меня это нисколько не удивило даже. Я сразу понял почему-то, что так и должно быть – рыба, разложенная на скалах, она сушится. И все это, я точно потом вспомнил, называлось Сегельфосс. Так называлось место, в которое я попал во сне. И будто бы я не со стороны наблюдаю за жизнью этого местечка, а нахожусь как бы внутри… Ну, живу там. И знаю, что я – рабочий. Мои одежда, и руки, и волосы почему-то в муке, кое-где налипли куски высохшего теста… Я отряхиваюсь, поднимаю голову к небу и вижу верхушки сосен, опускаю голову и замечаю у ног своих огромный мешок. Я понимаю, что должен отнести его в амбар. Знаю точно, что в мешке мука и это моя работа – таскать мешки с мукомольни в амбар, потому что я работаю на мукомольне и зовут меня Уле Юхан. Вы можете себе представить такое? Уле Юхан из Сегельфосса! И так четко появилось перед глазами это имя, что в какой-то миг мне стало не по себе. Попытался вспомнить, может, фильм какой-нибудь смотрел накануне или книжку читал… Но нет, ничего похожего в обозримом прошлом мне на глаза точно не попадалось…

Сердце Наумлинской билось тяжело, с какой-то даже болью, словно ему стало вдруг нестерпимо тесно в груди. Сердце рвалось наружу. «Ну, ничего, – успокаивала себя девушка. – Что тут особенного? Конечно, так и должно быть… Наверное, Рэм увидел меня еще из-за кулис, поэтому и решил начать с «Марианы»… А в том, что он слово в слово повторяет тот самый текст, тоже нет ничего странного… У Рэма было достаточно времени, чтобы его выучить…»

С замиранием сердца, боясь лишний раз сделать глубокий вздох, ждала она того момента, когда он посмотрит на нее и скажет: «Мариана!» Голова начала кружиться, Наумлинскую слегка подташнивало, в ушах появился какой-то противный, на одной ноте звон… Сейчас Рэм скажет про картинки, которые, словно в калейдоскопе, с бешеной скоростью закружились в его голове, как потом они тормознули и как он увидел лицо девушки. Потом Рэм начнет описывать черты лица Наумлинской…

—…И я увидел лицо девушки. У нее были рыжие, очень коротко остриженные волосы, зеленые глаза…

Наумлинской показалось, что она ослышалась. Ведь Рэм должен был сказать: прямые черные волосы, темные глаза…

– Их взгляд был насмешливым. Не высокомерным, а именно насмешливым. Он будто бы говорил: «Не пугайся, малыш. Все будет хорошо». Розовые губы, нежная кожа…

«Нет, неправда! – хотела выкрикнуть Наумлинская. – Чуть раскосые глаза и широкие скулы! А кожа смуглая! У меня смуглая кожа!»

– Сейчас вы, может, поймете, почему у меня при этих словах бегут по коже мурашки… Та девушка, которую я видел во сне – кстати, ее звали Мариана, я это как-то без слов понял, – была как две капли воды похожа на одну из девушек, сидящих в этом зале.

И тут Наумлинская, которая в этот момент всем существом своим подалась вперед и даже привстала со стула, поймала взгляд Рэма… Да, он смотрел в ее сторону, сюда смотрел, на их столик, но только не на нее… Рэм смотрел на Кити. А та сидела обомлев, будто пригвожденная к своему стулу, и боялась пошевелиться. Ее и без того бледная, как у всех рыжеволосых, кожа имела теперь мертвенный оттенок, будто вся кровь ушла куда-то, взгляд зеленых глаз казался неживым, словно потухшим…

Не в силах более выносить эту пытку, Наумлинская вскочила и ринулась к дверям. Пот тонкими струйками стекал по спине, дико хотелось пить. Чувствуя, что сейчас упадет, девушка прислонилась к стене.

– Вам плохо? – услышала она откуда-то издалека.

С трудом разлепила веки и поняла, что лежит на полу. Шея ныла, затылок упирался в стену. Наумлинская попробовала покрутить головой, но все тело насквозь пронзило болью. Откуда-то, как из другого мира, доносилось:

—…Я хочу дотронуться до тебя, Мариана… А вдруг ты просто мое видение, призрак, пришедший из сна про Сегельфосс? Пойми, меня мучит этот вопрос. Вдруг ты мой глюк? Прости за это слово. Там, откуда ты пришла, наверное, не говорят такого… Расскажи мне про Мексику, расскажи про Норвегию! А хочешь, вместе туда поедем? В поезде будем вслух читать Гамсуна и смотреть через окошко на луну… Ты начнешь читать, а я засну…

17

Звонок прозвучал резко, неожиданно. Или девушке это просто показалось. Спросонья все звуки кажутся нам резкими и неожиданными.

– Привет! – услышала она в трубке обрадованный голос Люси Черепахиной. – Прости, если разбудила…

– Прощаю, – сказала Наумлинская.

– Хорошо, что ты приехала… – тараторила Черепашка. – А то я звоню, звоню, а мама твоя говорит: «Ее нет, к родственникам уехала, а когда приедет, не знаю». Короче, планы изменились… Рэм Калашников придет на программу сегодня, и мне удалось договориться о тебе. На вахте пропуск лежит на твое имя… У тебя паспорт-то уже есть?

– Ну да… – отозвалась Наумлинская.

– Обязательно захвати. И еще… Не вздумай отвлекать Рэма во время записи, иначе меня…

– Люсь, – Наумлинская оборвала одноклассницу на полуслове, – спасибо тебе, но я никуда пойду.

– То есть как? – опешила Черепашка. – Ты, наверное, не поняла… Я говорю тебе: сегодня в студию придет Рэм Калашников, – четко, почти по слогам, будто вбивая словами гвозди, повторила Черепашка.

– Я все поняла, – бесцветным голосом отозвалась Наумлинская. – Спасибо тебе большое… Извини за беспокойство, но я не пойду на передачу.

– Передумала? – никак не могла взять в толк Черепашка. – Или заболела, может?

– Скорее наоборот – выздоровела….

Володя не ждал ее звонка. Давно уже не ждал. С того самого дня, как, вырвавшись из его рук и бросив какую-то колкость про синицу в руках, Наумлинская побежала к метро. Поэтому, услышав в трубке знакомый, всегда как бы немного сонный голос, даже обрадоваться не успел. Не верилось ему, что Ира снова позвонила. Хотя они же не ссорились… Может, понадобилось чего, кто знает…

– Володь, это я… Привет…

– Привет, я тебя узнал.

– Я знаешь чего… Володь… Помнишь, тогда у метро? Ну… про журавля в небе помнишь?

– Помню. И про синицу тоже помню…

– Володь, прости меня, а?

– А как же журавль?

– Так он же в небе! Пусть себе летает…

– А синица, значит, в руках, она уже никуда не денется?

– Ты не синица, Володь… Ты знаешь кто?

– Грач?

– Не-а…

– Филин?

– Нет!

– Страус?

– Нет.

– Дятел?

– Ну вот еще!

– Кто же тогда? Пингвин?

– А разве пингвин – птица? – совершенно серьезным голосом выразила сомнение Наумлинская. – Кажется, они млекопитающие…

– Сама ты – млекопитающие!

– Володь, а пригласи меня в кино, а? Последний день каникул все-таки…

– Приглашаю.

…Наконец-то в Москву пришла настоящая весна. Настежь распахнув створки шкафа, Наумлинская придирчивым взглядом изучала его содержимое. Внезапно ей на глаза попался какой-то серый листок. Девушка наклонилась, подняла его. Это оказался вкладыш из альбома «Выход» группы «Автомат Ка».

«Как он тут оказался, в шкафу? – недоумевала Наумлинская, читая выведенные аккуратным, с небольшим наклоном влево почерком слова: «Девушке из сна. С нежностью и благодарностью. Уле Юхан. Вспоминай обо мне, Мариана…»

Недолго думая, Ирина подбежала к окну, раскрыла форточку и, разорвав серый глянцевый листок на множество мелких кусочков, высунула ладонь наружу.

В комнату ворвалась весна. За окном, будто листья маленького экзотического деревца, кружились клочки серой бумаги… Ирина влезла на подоконник, высунула голову в форточку, посмотрела вниз. С высоты третьего этажа отлично было видно, как обрывки вкладыша плавно опускались на землю.

«Нужно успеть загадать желание, прежде чем последний клочок коснется земли!» – с каким-то бесшабашным весельем подумалось вдруг Ирине.

– Лишь коснешься ты земли, быть по-моему вели! – вслух произнесла она. – Вели, чтобы со мной никогда больше не повторилось такого… И еще вели, чтобы Володя простил меня, простил и никогда больше не вспоминал о Рэме Калашникове!

Сделав последний, какой-то чересчур резкий, как показалось девушке, оборот вокруг своей оси, последний клочок разорванного вкладыша упал на землю…

Наконец-то за родителями захлопнулась дверь. Если честно, то Каркуше даже не верилось, что это все-таки случилось. Не верилось ей в свое счастье. Слишком долго она этого ждала, слишком уж затянулись сборы. Бесконечные наставления, поучения: не забудь то, не вздумай делать это, вода, газ, окна, балкон… Как будто на год уезжают! А сами-то всего лишь на каких-то несчастных десять дней отчалили. Все было прекрасно, просто замечательно. Приподнятое, какое-то нереальное состояние духа омрачало лишь одно обстоятельство: Артем, старший брат Каркуши, остался дома. Вначале они собирались ехать все втроем. Даже три путевки в турагентстве заказали, но потом Артем заявил, что не может никуда поехать, так как ему предложили нечто такое, от чего он просто не может отказаться.

– От таких предложений не отказываются, – с умным видом сказал Артем, почесывая затылок. – Если меня заметят, а меня наверняка кто-нибудь заметит, – самоуверенно добавил он, – предложения сниматься градом посыпятся!

А речь-то всего-навсего шла о съемках какого-то очередного рекламного ролика. Но Артем, который учился на последнем курсе ВГИКа на актерском отделении, уверял, что работа предстоит серьезная и роль у него не такая, как была в прошлый раз, когда он рекламировал мыло «Цветы России», а со словами. Причем их, в смысле слов, довольно много.

Словом, что было толку сожалеть о случившемся. Факт, как говорится, оставался фактом – Артем никуда не поехал. Впрочем, сегодняшний вечер был в полном Каркушином распоряжении, потому что Артема пригласил с ночевкой однокурсник, имени которого брат Каркуши не сообщил.

«Кстати, замечательная идея! – подумала вдруг Катя. – А почему бы и мне не организовать вечеринку? Или, как теперь все выражаются, вечерину? И как это мне раньше не пришло в голову?»

Но это, как вы уже догадались, совсем другая история.

Content

Вера и Марина Воробей
Журавль в небе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17