Александр Дорофеев

Белое и черное

* * *

Наш самолет летел на север к аэродрому Теплый Ключ. Я так его представлял: снежное поле, посередине теплый источник, похожий на фонтан, и рядом, возможно, какая-нибудь морозостойкая белая пальма.

На аэродроме оказалось всего три дома – два деревянных, один каменный. За домами чернела тайга. А за тайгой подымалась гора. Казалось, что она железная.

Но теплого ключа нигде не было. Замерзнуть-то он, конечно, не мог!

Вдруг я увидел, что на каменном доме написано белыми буквами – «Теплый Ключ». Мы как раз в этот дом и зашли. И я тут же заметил в углу высокий, тяжелый, стальной бак, который называется «титан». Рядом в бочке росла пальма.

Титан стоял одиноко, как памятник. Во лбу у него горел красный глаз.

К титану подошел рыжебородый дядька с кружкой и сразу показался очень невысоким. Он открыл кран – из титана полился кипяток. Пар съел кружку и руку по локоть.

Вот тебе и весь ключик!

Но вскоре я узнал, что здесь в былые времена стояла огромная печь. В ней плавили железную руду, которую брали из соседней горы.

Когда руда расплавлялась, из печи текла раскаленная железная река. Тогда тут был Горячий Ключ. Однако руда кончилась. Печка остыла без дела. Ее разобрали и сложили из кирпичей новый дом, где стояли теперь, почти в обнимку, красноглазый титан и тихая пальма.

От аэродрома мы поехали на автобусе к городку Ушкан. Непонятное название. Чего-то не хватало в этом слове! Или, наоборот, было лишнее…

Я смотрел в окно, видел белый снег и черные деревья, а между стекол прошлогодних комаров – больших, рыжих.

Впереди сидел дядька с бородой комариного цвета, а рядом с ним раскосый и плосколицый старичок в заячьем ушастом малахае.

– Много тут все же комаров! – сказала комариная борода.

– Ого! – отвечал малахай. – Платок на воздухе лежит – комар падать не дает!

– Это ерунда, – возразила комариная борода. – Я раз постелил носовой платок, да он упал. Может, материал тяжелый?

– Зачем тяжелый? Комар был лентяй – держать неохота!

Вдруг я услышал: «Ушкан! Ушкан!»

«Приехали», – подумал и поглядел в окно. За окном были все те же снег и деревья.

– Вот он! Вон! – тыкал пальцем в окно ушастый малахай.

– Да где же дома? – спросил я.

– Зачем дома? Ушкан вон!

И я наконец увидел среди кустиков белоснежного, черноглазого зайца-ушкана.

Вообще я подумал, что все звери и птицы тут белые.

На аэродроме «Теплый Ключ» бродила белая собака. Мимо автобуса скакал белый заяц. Но вскоре увидел ворону. Совершенно черную.

Хотел написать дедушке, что ворона черная, а вышло само собой – «белая».

Впрочем, в Ушкане жили самые разные твари – рыжие, серые, пегие. Ручные, бродячие и совсем дикие. Только в детском саду встречались белые мыши.

Однажды я катался на санках с крутого берега реки. Вдруг заметил – ползет по снегу белая мышь. Бросил санки и начал к ней подкрадываться, чтобы вернуть детскому саду.

Тут мышь подпрыгнула в воздух, и я увидел – это белый воробей! Он взмахнул крыльями и побежал по снегу, мелькая черными, как яблочный хвостик, ногами.

Я побежал за воробьем, но все время проваливался в снег по пояс. А воробей был маленьким, легким. Все же я стал его нагонять, и тогда воробей нырнул под снег. «Неужели мышь? – подумал я. – С крыльями?!» Впереди из-под снега выскочило белое, крылатое. Пригляделся – все-таки воробей. Подбежал и неожиданно схватил его.

В руке он затих и ждал, что будет дальше. А я сам не знал, потому что первый раз в жизни поймал птицу.

Домой я нес воробья в ладонях. По дороге дышал на него, согревая. Воробей потеплел, но остался белым.

Дома я посадил его на подоконник и поставил перед ним два блюдца – с пшеном и молоком. Воробей устал от погони и покачивался как бы в отчаянии.

– Ты, наверное, полярный воробей, – сказал я. – Ведь полярный медведь белый, и полярная сова тоже белая.

Воробей слушал, о чем говорю, потом прикрыл глаза, задремал. Я пошел в магазин за сахаром и хлебом. «А воробью куплю манки», – думал по пути.

Когда вернулся, увидел у нашего крыльца елку. Она была пушистая, как будто искусственная. Только до нее дотронулся, как ветка обломилась. «Может, и правда ненастоящая? Какая-нибудь стеклянная?!»

Вышел из дома папа с ведром горячей воды.

– Ну, как елка? – спросил он.

– Дотронешься – ломается. Ненастоящая, что ли?

– Стеклянная, – сказал папа. – От мороза! Пока такую в дверь протащишь – одна палка останется!

И вдруг облил елку горячей водой из ведра.

– Ну, теперь можно заносить.

Елку мы поставили посередине комнаты на пол, и она достала макушкой до потолка.

В тепле она ожила и не казалась больше стеклянной. Зато я украсил ее стеклянными шарами, сосульками и колокольчиками.

Только закончил, как постучали в дверь, и вошел незнакомый дядька в черной кургузой телогрейке, с мешком за плечами. Стукнул мешком об пол.

– Молока не надо?

«Где же бидон? – подумал я. – Наверное, в мешке».

Дядька развязал мешок и достал белое колесо, похожее на головку сыра. На колесе было нацарапано: «От коровы Груни».

– У Груни молоко жирное. Даже плохо мерзнет, – сказал дядька.

С опаской заглянул я в чужой мешок. Там лежали и другие колеса. На одних было нацарапано – «Груня», на других – «Верка».

– От Верки на три рубля дешевле, – сказал дядька. – Бери два литра для сравнения.

Я взял два колеса, положил на стол. Дядька завязал мешок и ушел.

Пока я искал тарелку, колеса немного подтаяли, и на скатерти остались пятна. От Груниного колеса пятно пожирнее.

За всем этим я позабыл о белом воробье. Хватился, а его нету!

– Попил молока и в форточку улетел, – сказал, между прочим, папа.

Обидно мне стало, что не покормил воробья манкой. Небось, никогда не доведется попробовать.

Прошло время, и мне попалась книга про птиц, а там, среди жаворонков узнал я своего полярного воробья, с нежным именем – пуночка. Я вспомнил, как белый маленький пуночка сидел на подоконнике с закрытыми глазами между двумя чайными блюдцами. Наверное, перед ним проходила вся его короткая снежная жизнь. Молока-то он, конечно, не пил, а форточка зимой всегда закрыта.

Content

Александр Дорофеев
Белое и черное

* * *