Геннадий ПРАШКЕВИЧ

БОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДИЯ

Часть вторая

ЧИСТИЛИЩЕ: ПЛЕННЫЙ ДУХ

БЕЛЫЙ КВАДРАТ (за пять лет до рая)

«…упал фужер.

Залаяли иностранцы.

Белые перчатки до локтей.

Бриллиантовые запонки, лица в экземе. От зависти, наверное.

«Вы тоже из них?» – физик Расти (Ростислав) Маленков (почетный гость) смотрел на стену, которую могло украшать полотно Снукера (Родецкого). Мадам Катрин кивнула: «Наверное. Но без зависти». Тридцать на тридцать пять. Желтый смычок, струящийся по коричневым струнам. Так могло выглядеть потерянное еще в прошлом веке полотно знаменитого художника.

«Видите человека в черном костюме? Да, да. Усатый. Он написал толстенную книгу, доказывая, что мы еще найдем знаменитое полотно».

«Вы в это не верите?»

Физик рассмеялся: «Как и в то, что вы останетесь в России».

«Жаль, право. Я не о себе. У Родецкого был шанс, но он его не использовал. Он прячется, как Рушди. Только я не понимаю, почему проститутку нужно бояться больше, чем всех исламистов».

«Власть времени».

«Вы о возрасте?»

«Не совсем. У каждой страны свои загадки. – Баронесса Катрин фон Баум сводила Маленкова с ума. – Каждому времени сопутствуют явления, порождаемые только самим временем. – Он опять рассмеялся. – Я думаю, например, что первые христиане не нуждались в квантовой физике».

«А в чем они нуждались?» – легкий взмах ресниц.

«В последователях. И только. Неадекватное восприятие мира разрушает личность».

Негромкие голоса, покашливания. «Только Леонардо сумел приблизиться к более или менее правильному пониманию времени». Галстуки и прически. «Время разделяет ужаснее, чем пространство». Волны зависти, непонимания, изумления. «Мы никогда не сможем поговорить с Родецким, неизвестно даже, жив ли он еще». Бананы в углу (нелепая инсталляция), их сладковатый запах. Из-за колонны, поддерживающей круглый, как небо, свод, внимательно смотрела на белый квадрат девчонка. Круглое лицо, не румяное, нет, платиновый отлив коротко постриженных волос, темная родинка чуть выше верхней губы, справа. Глаза чуть разной величины, но, может, это так свет падал. «И я второе царство воспою, где души обретают очищенье и к вечному восходят бытию».

«Это вы о чистилище?»

Физик посмотрел на мадам Катрин с уважением.

«Конечно. Ведь говорить стоит только о глубинных уровнях. О скрытых уровнях, недоступных общему сознанию. Ваш роман тоже привнес в мир долю дикости. В этом нет ничего страшного. Постоянно меняется ценностная ориентация. Раньше ходили на Репина, потом на импрессионистов, теперь на белый квадрат. Утрата ценностей уже не рассматривается как катастрофа. Видели, во что превращается розовый коралл, извлеченный из моря?»

«Просто в камень».

«Тогда, сестра, к чему распространяться? Уже я вижу тот грядущий час, которого недолго дожидаться, когда с амвона огласят указ, чтоб воспретить бесстыжим флорентийкам разгуливать с сосцами напоказ…» Какими духами вы пользуетесь?»

«Шанель Эгоист Платинум». – Улыбка мадам Катрин начиналась в уголках красивых губ, потом нежной вспышкой (так казалось Маленкову) озаряла салон. Конечно, присутствующим не хватало скандала. Конечно, они предпочли бы иметь дело с самим Снукером. Не с его знаменитым полотном (загадка греет), а с пьяным матом, который так сладко унижает интеллигентное собрание. На писателя оглядывались. Он что-то должен сказать. Оглядывались и на физика. «Но если бы сейчас на стене появилось полотно Снукера…»

«Они обиделись бы? Почему?»

«Потому что истина никогда не укладывается только в одну человеческую жизнь».

«Может, дело в нашей скоротечности? В том, что мы проходим слишком быстро? В том, что мы заключены в своих собственных телах, навечно заключены, и именно это определяет движения нашего пленного духа? Сами подумайте, как это парить тучному человеку на пуантах, или как уроду шептать о любви красавице?»

«В точку, – негромко засмеялся физик. – Просто вы сформулировали все немного иначе. Нам действительно не вырваться из собственных тел. Пленный дух. Вы хорошо сказали. Жизнь человека ограничена семью-восемью десятками лет. То, что до нас, и то, что после нас – каждому из нас недостижимо. Трудно с этим смириться».

«Это вы о себе?»

«Простите, но и о вас тоже».

«Тюрьму можно украсить, – улыбнулась мадам Катрин. – Бриллианты на шее, – она повернула голову и камни на шее вспыхнули. – Золото в ушах, кольца, наряды, шляпки, ну вы знаете».

«И все равно вы останетесь в тюрьме. Никогда из нее не выйдете. Ваша жизнь еще до рождения обречена на одно бренное тело… даже если оно прекрасно… и ничего вы с этим не сделаете. Ровно столько любви, сколько может попасть в отпущенный вам временной интервал, ровно столько страданий…»

«Вы говорите так, будто до чего-то додумались».

«Слышали о теории относительности?»

«А-а-а, изыскания этого великого клерка! Однажды в Берне я видела фотовыставку, посвященную его житию. На одной из фотографий он неприлично показывал язык. Это запомнилось. Тем более, что журналисты писали, что это он показывал язык Богу, а может, Природе, я сейчас не помню. Но я-то уверена, что он показывал язык журналистам».

Наконец, она меня увидела!– обрадовался Маленков. Влажные губы, нежный блеск глаз, поворот головы. Я ее заинтересовал. Чудесные гладкие ноги, заброшенные одна на другую (мадам Катрин опустилась в кресло). Плевать на Снукера. Я хочу ее. Плевать на смычок, я хочу скользить губами по ее плечу. Важна музыка, а не инструменты.

«Я думаю, из любой тюрьмы можно выйти».

«Пленный дух… Испущенный дух… Вы об этом?»

«Ну что вы! Смерть – никогда не выход, если вы имеете в виду смерть. Тюрьма заперта, да. Но к любой тюрьме можно подобрать ключи».

«Неужели вы уже готовы позвенеть ими передо мной?»

«Почти».

Мадам Катрин вопросительно улыбнулась.

«Не хватает самого малого. Круговой лазер. Слышали о таком?»

«Нет. Но, конечно, это требует больших вложений?»

«Гораздо больших, чем вы подумали».

«И тогда перед нами откроется рай?»

«Можно сказать и так».

«Значит, речь идет минимум о миллиарде евро?»

«Если бы…»

«Ну да, – мадам Катрин ободряюще улыбнулась. Физик с ума сходил от ее улыбки. – Чем ближе позвякивание ключей, тем крупней требуемая сумма».

«Моя работа окупится чрезвычайно быстро».

«А что это такое – круговой лазер?»

Теперь Маленков посмотрел на нее с испугом.

«Всего лишь устройство, в котором вращающийся по кругу световой луч пронизывает фотонный кристалл. – Наверное, он считал, что такие знания доступны любой домохозяйке. – Траектория луча искажается, а значит, изменяется скорость света. Понимаете? На самом деле тот ученый клерк показал язык вовсе не журналистам. Они его нисколько не интересовали. Он прекрасно знал, кому на самом деле следует показать язык. Искривленное пространство-время превращает луч света в спираль. Размешивали густое варево в закипающей кастрюле? – Маленков посмотрел на мадам Катрин с внезапным сомнением. – Перемешиваемое пространство-время начинает вращаться все быстрее и быстрее, как бы отдельными слоями. И если сквозь это адское варево пропустить нейтрон, то его спин… Ну, спин – это что-то вроде вращения вокруг собственной оси, понимаете?»

«Абсолютно не понимаю».

«Ну, значит, вам это и не надо».

«Все же попробуйте объяснить. Хотя бы на примитивном уровне».

«Ладно, – негромко рассмеялся Маленков. – Приведу как пример. Самое изящное, самое благородное кресло времен Короля-Солнца скажет о времени его правления меньше, чем любой забулдыга из окружения. Нет, не спрашивайте, – физик, улыбаясь, поднял руку. – Я не знаю, были забулдыги в окружении Короля-Солнца или нет. Но я знаю, что, прошивая слои перемешиваемого пространства-времени, нейтрон совершит путешествие во времени».

«Это, конечно, всего лишь теория?» – улыбнулась мадам Катрин.

«Русский космонавт Сергей Авдеев провел в космосе семьсот сорок восемь суток. За два года, проведенных на круговой орбите, в своем движении в будущее он обогнал нас, жителей планеты Земля, на одну пятидесятую секунды».

«Боюсь, что даже его жена этого не заметила».

Маленков побледнел. Возможно, обиделся.

Ему не хватает решительности, подумала мадам Катрин. Когда он станет знаменитым, как тот бернский клерк, он перестанет искать меня. Утеря ценностей. Он начнет посещать не модные галереи, выставляющие то, чего, может, и не существует на свете, а зал с «Джокондой», зал с работами, недоступными для толпы… Так обычно и случается… Он реалист… Он знает, что моя тюрьма к тому времени обветшает… Одна пятидесятая секунды… Близкий успех ему не грозит… Мадам Катрин трезво оценивала ситуацию. Ничто не помогает трезво оценивать ситуацию лучше, чем хороший коньяк. Уже через десять лет (а хватит ли физику десяти лет?) моя тюрьма потребует капитального обновления. Природа много дарит, но она и отбирает много. Я не успею к путешествиям во времени. Да и зачем мне это? Если рай построят, первой в него войдет вон та девчонка с родинкой… Не я… Это ее губы обратят на себя внимание очередного физика.

Белый квадрат…

Смутная дымка времени…

Сердце мадам Катрин тревожно заныло.

А если Маленков действительно на пороге величайшего открытия?

Кажется, он что-то сунул мне в сумочку. Наверное, визитку. Хорошо, что я не показала виду, ему все равно ничего не светит. Как мне не светит встреча с Родецким. Физик всю жизнь проведет в России в своем закрытом научном городке, он даже Лувра никогда не увидит, а я так же, как он, буду угасать в собственном теле, и нерастраченная нежность медленно будет истаивать и растворяться в пресловутом пространстве-времени. Мне никогда не увидеть Снукера, Маленкову никогда не построить рай. В России рай обычно строят руками зеков. По гладкой спине мадам Катрин пробежали мурашки. Просто украсть у природы – это у человечества никогда не получалось. Потерять легче. Утратить гораздо легче. Чуть не с восьмого класса мадам Катрин (тогда Катька Лажовская) хранила в дневнике пожелтевший листок из немецкого «Журнала для семейного чтения». Загадка двадцатого века. Утерянный шедевр художника Родецкого. Может, загадкой все это стало только в двадцать первом веке, но писали о ней так много, что у мадам Катрин это вызывало тоску.

Смычок, текущий по струнам.

Никто, правда, не доказал, что такое полотно существовало.

Ссылаются на современников Снукера. Ну да. Они есть. Проститутка (по другим сведениям служанка) из ирландского бара, пьяные матросы, случайно оказавшиеся в том же баре. Почему Снукер писал в их присутствии? Почему он написал именно смычок и струны, когда известно, что он не выносил музыки? В некоторых воспоминаниях о Родецком писали как о человеке, бежавшем из империи зла. Другие считали его чуть ли не советским агентом.

«Великая тайна Снукера».

Волшебный смычок и пропитые глаза.

Катька Лажовская плакала от разительного несоответствия.

Такие люди, как Снукер, рождаются в неурожайный год. Советский режим исторг художника из себя, как рвоту. На страничке немецкого «Журнала для семейного чтения» сохранилась реконструкция апокрифического полотна и обрывок интервью.

«…вы пробовали не пить?»

«А вы не пробовали не врать?»

«…наглые художества бывшей советской собаки. Он говорит банальности, но рука его гениальна. Нож Мертвой Головы отточен, знаменитая предсказательница подтверждает финал, но теория принудительного ознакомления с искусством, протаскиваемая Родецким…»

Мне двадцать пять, подумала мадам Катрин с горечью.

Близнец, блондинка, рост 179 см, из них 110 – ниже талии.

Голубые глаза, смуглая нежная кожа, темная родинка над правым соском.

Серебряная медаль в школе, незаконченный университет, внезапный отъезд (почти бегство) в Италию с почти чужим человеком, мужчины, деньги. Это вместе должно писаться: мужчины, деньги, арт-хаус, фэшн, вечеринки, Gucci и Barberry, ходить по магазинам, разводить цветы».

ФАЙЛ ОБОРВАН

НЕНАВИЖУ:

Подгоревшую яичницу

Совхозного быка Сергуньку

Алгебру и тригонометрию

Левку Старостина, дурачка

Динку Мешалкину, выдру болотную

Рассказ А. Беляева «Мертвая голова»

Дивизию СС «Мертвая голова»

Бабочку «Мертвая голова»

Нинку Барсукову

Школьную форму

Пьяного папу

Проституток

Учителя физкультуры

Когда говорят: «Давай знакомица»

Металлистов, райтеров, ниферов, хиппи, скинов

Теток из вагонного депо

Умные книги

Футбол

ОБОЖАЮ

Плюшевого медведя

«Маркшейдер Кунст»

Ляльку Шершавину

Клубничное варенье

Красивые блокнотики

Книгу «Всадник без головы»

Ситец в горошек

Стиль

Кино

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…не всегда видели пьяным. А иногда Снукер даже посещал художественные салоны. Писали о его единственном потрепанном костюме из серого рубчатого плиса. Кажется, пару раз он попадал в тюрьму, из-за этого Катька Лажовская уже в пятнадцать лет задумалась о бессрочном заключении. Одни считают, что тюрьма – это когда отсидишь и выйдешь честный, а Катька считала, что тюрьма это – как тело, в котором ты родишься на свет. Из тюрьмы тела выпускает только смерть, поэтому-то смерть иногда и называют освобождением. Конечно, женщине дано впускать в себя, но этим все и ограничивается. Стоило Катьке представить, как нежно скользит по струнам желтый смычок, как низ живота сводило горячим теплом. Какая-то американка заплатила за мгновенный рисунок Снукера очень неплохие деньги, но он догнал ее на выходе из кафе и порвал рисунок. У Катьки Лажовской сжимались кулачки. Почему Родецкого все ненавидели? Он, может, дружил с Репиным, пил с бурлаками, с Герасимовым присутствовал на допросе коммуниста. Теория принудительного ознакомления с искусством, якобы протаскиваемая Родецким, ничуть Катьку Лажовскую не пугала. «Никто не покупает моих картин». Растаптывая кровавые помидоры, Снукер гонял по бульвару наглых папарацци. Он не любил желтую прессу. Правда, ни с какой другой он тогда не имел дела. Боялся Мертвой Головы? В этом тоже нет ничего стыдного. На что способна обманутая ирландская проститутка с остро отточенным ножом, Катька уже понимала. Вон ведь даже Нинка Барсукова, малолетка, промышлявшая на железнодорожном вокзале, в мужском туалете сумела избить полковника».

НЕТ ДОСТУПА

«…поездка на дачу с родителями.

Весь день дождь. Читала «Пену дней» Бориса Виана и ела ягоды.

Дача – дерьмовый SPA! Потом подвалила тусовка. Шашлыки, волейбол, купание в реке, пиво. +30 по Цельсию, и ни облачка на небе. А свет отключили. А пиво тёплое. А волейбольный мяч забыли. А соседи – фанаты русского шансона («Королева Марго, Маруся…»). А еще жилистое мясо. Юлька сломала ноготь и была стервозна, хотя казалось, что дальше некуда. «Кто знает Снукера?» Юльку я ненавидела. Она прочитала в английском журнале, что Снукер был педиком. «Лучше уж Санька Хлыстов, – сказала она, обрабатывая сломанный ноготь. – Такому уроду нипочем нельзя давать». Будто ее просили об этом. Зачем вставать в 7:00, чтобы тащиться за 50 км по жаре в чёрной тонированной машине без кондиционера и со сломанной магнитолой? Меня ломает в такую жару переть на другой конец города, если там опять будет Юлька. Дома холодильник, коллекция CD, неограниченный телефон и душ. А в потайном ящичке письменного стола…»

«…разобрала шкаф в надежде, что как только выкину старые вещи, так сразу появится место для новых. Под покровом ночи вытащила во двор два огромных страшных мешка, и ужаснулась, поняв, что места все равно нет. Соседка жаловалась, что пенсии не хватает прокормить трех детей, а я думаю, как организовать дополнительную гардеробную в зале. У соседки обгрызенные ногти. По воскресеньям ее муж ловит злых духов на стакан водки и выбрасывает в окно».

«…приехала ещё одна Юлька.

По дороге на заднее сидение была добавлена Юлька № 1.

Покурив, мы решили подорвать этот город к чёртовой бабушке.

Указанный план включал в себя последовательное, методичное и тщательное посещение всех увеселительных заведений города (кроме, естественно, бань, трактиров, пивных и грязных рюмочных). Принцип: от моего дома и до пока не устанем. Успели посетить «Провиант» до его закрытия (встретили Адриано), «Santory», «Паскевич» (Адриано появился и там), «Cafe-Piano» (джаз-вечеринка с живой музыкой, Адриано зажигает), «Монпансье» (отдых от табачного дыма), «Coffe Solo» (терпеть не могу итальянцев, потные руки и волосы на ладонях), «Glamour», «ТИНТО». Под утро завалились ко мне, прихватив по пути по две бутылочки пива Red, и потеряв, наконец, Адриано. Из солидарности к Юльке № 2, которая была за рулём, мы весь день почти ничего крепче кофе не пили. Зато обсудили всех встретившихся знакомых: кто урод, кто милашка, кто просто сучка, кто перекрасился, женился, поправился, кто оказалась овцой, потому что заявилась на вечеринку в такой же кофточке, как Юлька № 1. Если бы еще она не вспоминала про Снукера».

«…звонит Адриано.

А потом звонят импотенты.

В рекламе биологически активных добавок эти придурки ошибочно указали мой домашний номер. Спрашивают странные препараты. Например, «Сила оленя». Почему-то импотенты звонят исключительно по утрам. Наверное, утром их особенно донимает. Спросонья я, дура, поинтересовалась, зачем такой препарат нужен. Мне ответили, и я заткнулась. Адриано никакие такие препараты не требуются. Он заездит любую овцу. Но лучше с макаронником уехать в Италию, чем трахаться с интеллигентным Леликом Гусевым. Правда, Юлька № 2 сильно огорчила меня. В моей комнате, в главной ее части, в секторе любви, стоит на шкафу симпатичный керамический лось. Подарок папы. «Катька, дура! Ты представляешь, что может означать для твоего фэн-шуй такое большое рогатое животное, да еще в секторе любви?»

«…мультик про Винни-Пуха, советский.

Перечитала книжку, но мультик лучше заводит.

Главное, не брать на вооружение логику этого опилкосодержащего животного.

Больше всего понравилось начало главы 13: «Случилось однажды так, что Винни-Пух подумал». А пыхтелки! Куда там Жанне Фриске с этими её ла-ла-ла. У меня вопрос к бывшей советской цензуре: как это в детскую книжку могли пропустить такую неоднозначную фразу как: «Про зря бля сдине мраш деня про зря бля бля вля!» У барона Мюнхгаузена в расписании дня с 4 до 5 значился подвиг, а у меня теперь – чтение «Винни-Пуха».

Адриано не звонит.

Курю на балконе».

«…обратно ехала одна.

Темная дорога. Редкие огни.

Над ледяной землей – Орион, отмытый кухонным порошком.

Интересно, как уроды чувствуют красоту? У них есть какой-то специальный орган? Динка Мешалкина, выдра болотная, считает искусственные цветы красивыми. А меня заводит смычок, когда он дрожит на струнах. А Лялька Шершавина писает в трусики, когда Адриано берет ее под руку. Но это я, а не Лялька, и не Динка, лечу в Милан. Наверное, у Снукера тоже были липкие пальцы. Меня вырвало. Не знаю, кто виноват: Снукер или Адриано. Я даже остановила машину. Снукер – сволочь, это точно, но и Адриано туда же. Меня опять вырвало».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

МАША И НЕТОПЫРЬ (за два года до рая)

«…Адриано.

А может, его и не было.

В Париже, бедствуя, написала роман.

Название простое. «Маша и нетопырь: история любви».

Французские критики шумно хвалили мадам Катрин за стиль, за беспощадное отношение к главному герою. Праздничные распродажи, интервью.

«Был ли у вашего героя прототип? Рыжие волосы, оттопыренные уши. Вы писали про художника Родецкого?»

«Нет, – улыбалась мадам Катрин. – Я писала своего героя с одного молодого человека».

«Оттопыренные уши? Рыжие волосы?» – не верили газетчики.

«Зато он был прекрасен в постели. Даже на оттопыренных ушах габаритные огни не ставят».

«Вы отдались ему еще в России, или это был ваш подарок Франции?»

«Конечно, в России. Я пишу о России. В России в женскую общагу парней не пускали, я провела своего молодого человека через окно на первом этаже. Ночью он ушел в туалет. В таких ситуациях это простительно, правда? Он ушел только в трусах, он думал, что ночью в общаге пусто. Но в туалете ему пришлось затаиться. На девчонок как напало. Они сновали туда и сюда. Я думала, мой молодой человек больше никогда не вернется. Ну сами знаете это сладкое любовное ожидание…»

«Он попал в руки охраны?»

«Хуже! Он забыл мою дверь».

«И попал в чужую комнату?»

«О нет! Провидение было на нашей стороне, – улыбнулась мадам Катрин. – Вырвавшись из туалета, он нажимал на все двери подряд. Осторожно. Одним пальчиком. Как на клавиши огромного рояля».

«И как долго он разыгрывал эту пьеску?»

«Не знаю точно. Но я вся извелась».

«Он походил на Родецкого?»

«Ноу коммент».

«Вы любили его?»

«Ноу коммент».

«Почему он оказался в вашей постели?»

«В те дни я была одна, а у него были деньги».

Продажи романа оказались исключительно высокими.

Денежки летели в карман мадам Катрин, как в магнитную ловушку.

Однажды в поэтическом салоне «Одеон» она встретила поэта-авангардиста Жана Севье. Он был кудрявый, носил клетчатые футболки, любил (обожал) коньяк, а на площади Этуаль держал ресторанчик. Кормили там вкусно, пять тысяч мух просто так не прилетят. И там подавали элитный алкоголь по ценам дьюти-фри. «Жан, – пожаловалась мадам Катрин. – Я заработала почти семь миллионов франков. Что мне делать с такими деньгами?» – «Немедленно их потратить! Париж не советская коммуна, из которой вы так ловко сбежали». – «Я не сбежала, меня увез муж». – «Этот макаронник? Ты называешь его мужем?» – счастливо рассмеялся поэт-авангардист. – «Я называю его бывшим мужем, но он же существовал». – «Забудь! И никогда не оставайтесь наедине с такими большими деньгами».

Время шло, жизнь менялась.

Но в дамской сумочке мадам Катрин хранилась пожелтевшая вырезка.

Желтый нежный смычок, сладко перетекающий в коричневую дрожь струн.

У мадам Катрин перехватывало дыхание. В какой-то книжке она наткнулась на слова Пабло Пикассо. «Этот русский не был моим другом. С ним было опасно дружить. Он не мог жить без драк. У мадам Виолетты Деруа, я спросил, как сложится судьба неистового Снукера, умрет ли он естественной смертью? Мадам Виолетта покачала головой. Твой Снукер – нетопырь, он сволочь, сказала она. Он достоин самой неестественной смерти». Значит, слухи о Мертвой Голове…»

ФАЙЛ ОБОРВАН

Даже не говори.

Но ты веришь чувствам.

Нет. Никогда. Я русская. Мы сперва сами провоцируем убийство, а потом требуем покаяния. Белый квадрат. Подозреваю, что это может выглядеть лучше оригинала, но никогда в это не поверю. Так говорил и физик, которого я встречала в Москве. Все говорили, что этот физик очень секретный. Это тоже очень по-русски, правда, Жан?

Ты переспала с ним.

Нет. Он же секретный.

О ла-ла! Это тебя возбуждает?

Не знаю. Но не хочу в Россию. Детство я провела в деревянном бараке. Прямо во двор заходил лес, а огород обрывался в грязное озерце. По воде расплывались радужные разводы. Но я уже тогда знала, что буду жить на Лазурном берегу. В холодную зиму я выскакивала из барака только в ночной рубашке и в телогрейке на заснеженный двор, чтобы пописать, не входя в уборную, так мне было страшно. Звезды в небе и эта ужасная мерзлая тишина. Море, снившееся мне в чудесных снах, никак тогда не называлось. Но я узнала его, когда впервые прилетела на Крит с третьим мужем. Все мои мужья были уроды, Жан.

Хочу быть твоим уродом.

Не получится. Ты поэт. А я люблю, чтобы мои мужья упоминались в ежедневных биржевых бюллетенях. Но все они, правда, были уродами. Они не понимали вечных женских глобальных катастроф. Сломанный каблук, забытая в отеле перчатка. Им это казалось ерундой. Просыпаясь рядом с ними, я боялась дышать. Даже захотев, я редко их будила, потому что они целовались, как обезьяны. Они целовались так, будто жевали мои губы.

О ла-ла! Кто учил тебя любви? Какой-нибудь распутный студент?

Больше всего я помню иней, Жан. Зимой все деревья стояли в инее.

Он был очень распутный? Как у вас получалось?

Там было много инея. Стащи с меня халатик. Иней был нежный. Не знаю, с чем его сравнить. Он меня мучил. Да вот так, совсем. Забрось халатик на люстру. Иней меня предостерегал. Правда, мне даже загар не нужен? Иней был прекрасен, он умирал от дыхания. Почему любовь тоже чаще всего умирает от дыхания?

Надо следить за зубами. И за желудком.

Ты и сам не так аккуратен.

Но я ведь не муж.

И ничего не обещаешь.

А что они могли тебе обещать, все эти твои мужья?

Весь мир.

Прости, не звучит.

Если хочешь, ключи от рая.

О ля-ля! Как это по-женски.

Погладь меня. Всей ладошкой. Я говорила тому секретному физику про тюрьму. Про тюрьму человеческого тела, из которой нам не вырваться при жизни. Смелее, Жан, я не умру под твоей рукой… Да, вот так… Он меня понимал… Войди язычком, войди, Жан, черт тебя побери, войди, будь смелее! Мммммммм… Вот так… Хотя бы на одну пятидесятую секунды… Как ужасно, что этот вход в тюрьму открыт всем, кого еще зажигает на живое… А я всегда остаюсь… Ммммммм… Ты кончишь и выйдешь, все кончают и выходят, а я остаюсь… Я медленно истощаюсь… Мое тело истощается… Ну давай, Жан, заполни меня всю… Видишь, как я сильно выгибаюсь навстречу… Все почему-то хотят этого…

Но не все получают.

Ммммммм… Хвастун… Я видела одну девчонку в той русской галерее… Она так смотрела, будто понимала что-то надмирное. Она вся была там, в будущем, в которое мы, наверное, не попадем, Жан… У нее чудесное круглое лицо, платиновый оттенок волос, она их красит, и темная родинка выше верхней губы… Наверное, носит смешные детские трусики с цветочками… И не бреет под мышками…

Как трогательно.

НЕТ ДОСТУПА

«…ресторан под куполом бизнес-центра.

Тридцать шестой этаж, центр города, музыка ниоткуда.

Конечно, физик Расти (Ростислав) Маленков не пришел. Впрочем, мадам Катрин на это и не рассчитывала. Пятизвёздочная сервировка, латте в изящном стакане, мои чёрные перчатки, узкая атласная юбка, тонкая сигарета. Вынашивая меня, мама тащилась от The Beatles, The Rolling Stones, Nazareth, Doors. Это у меня в крови. «Играла музыка в саду таким невыразимым горем, свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду». Это у меня тоже в крови. Салат-коктейль из морепродуктов и апельсинового желе. Терпеть не могу жадные взгляды. Лягушачьи лапки под сливочным соусом. Взгляды могут оставлять следы. Стерлядь с икорным соусом. «Мартель»… «Мондоро»… Жареная картошечка, это, может, и вкусно, но лучше я сама сделаю пюре, положу его в кондитерский мешок и суну в духовку на три минуты. Haute-couture – маленькие золотистые розочки… Много взглядов. Слишком много для полупустого ресторана… Грудь? Да, она у меня небольшая. Идеально ложится в мужскую ладонь. И маленькие сосочки, немного детские, строение такое. Мои друзья впадают прямо в щенячий восторг».

НЕТ ДОСТУПА

«…известных Родецких оказалось девять.

Это если верить энциклопедическим словарям.

Один был коллаборационистом, его приговорили к повешению французские партизаны-маки. Другой – американский финансист, этот за мошенничество получил три пожизненных срока. Третий Родецкий пытался пересечь Атлантику в обыкновенной парусной лодке, но тщетно. Еще один партизанил в Гомельской области, за что после войны получил от родного правительства десять лет лагерей. Как-то не складывалось у них. Например, Родецкий, который жил в Вашингтоне, изобрел вечный двигатель. И был застрелен охраной американского президента Рейгана, когда выехал навстречу правительственному кортежу на велосипеде с этим своим вечным двигателем поперек груди.

Все интересные динамичные люди.

Но все вызывали рвоту. Даже Снукер.

«У нас внутри воспринятым живет наружный образ, к вам запав – таится и душу на себя взглянуть зовет; и если им, взглянув, она пленится, то этот плен – любовь».

Конечно, мадам Катрин относилась к признаниям осторожно. Это Катька Лажовская, выбегая в морозный двор, совершенно искренне полагала, что Снукер не знал бранных слов, что это он подсказал Борисову-Мусатову бледных девушек, в критические дни прогуливающихся у водоема, а Петрову-Водкину ужасное «Купание красного коня», а Шагалу – всяких этих страхолюдных мужиков в улете.

В непрестанных мыслях о «художествах этой бывшей советской собаки» студентка Катька Лажовская познакомилась с итальянским профессором, приглашенным в университет. Имя Адриано звучало как намек. Оно звучало как базельские колокола. Правда, умные опытные девчонки предупреждали: «Ой, залетишь, Катька!»

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…кто из мужей оставил вам титул баронессы? Мадам Катрин загадочно улыбалась.

Последний ее муж входил в пятерку крупнейших наркобаронов мира. Разумеется, об этом ни один газетчик не знал. До поры, до времени она сама об этом не знала. До знакомства с Карлом, до выхода своего романа, она снимала угол у одной пожилой угрюмой вегетарианки. Вегетарианка ненавидела все летающее. «Эти птицы так прожорливы. Они поедают жучков, мошек, всяких маленьких несчастных букашек и червячков, которые не умеют за себя постоять». – «Но птичкам нужно питаться». – «Пусть жрут ягодки, грибы, наконец». – «Подталкиваете бедняжек к псилоцибинам?»

Хозяйка оскорблено фыркала.

В ее квартире в каждом углу стояли мышеловки.

Тугая пружина, не причиняя вреда, прижимала маленькую воровку к стенке. Вегетарианка любовно извлекала неудачницу и отправляла на огромную открытую веранду, где стояло уже множество клеток. Когда хозяйка отсутствовала, мадам Катрин рисовала на нежных мышиных лапках шестизначные номера, а самой толстой выбрила предплечье и украсила его изящным тату – известным фашистским руническим знаком. Так сказать, возвела мышь в ранг. Понятно, кошки на веранду не допускались. «Хорошая кошка – мертвая кошка». Рано или поздно мадам Катрин, наверное, сожгла бы весь этот трогательный мышиный концлагерь, возможно, вместе с хозяйкой, но в один счастливый день господин барон Карл фон Баум, летящий в Цюрих из Боготы, нашел в самолете рекламный буклет, посвященный ее роману.

«На кладбище мертвых душ отмечено заметное шевеление».

Стиль молодой писательницы восхитил господина барона Карла фон Баума.

Он сразу понял тайные знаки, бросаемые мадам Катрин в никуда. Он сразу понял ее отчаяние. Мадам Катрин мучило все то, что выводило из равновесия и его, весьма опытного человека, и заставляло мучительно задумываться. Если человеческие тела действительно являются тюрьмами (пусть и временными), это следует обсудить. Нам нечего противопоставить природе? Ну так давайте хотя бы докопаемся до некоторых ее тайн. Мадам Катрин не читала писем, приходящих на адрес издательства. Их пишут сумасшедшие. Но один конверт пах лавандой и выглядел по-особенному изящно. Попросив у секретарши рюмочку «Мартеля», мадам Катрин прочла письмо. Неизвестный ей господин барон Карл фон Баум приглашал молодую писательницу погостить в его имении. То есть, поняла она, господин фон Баум, как и все другие, жаждал ее входа. Правда, он был единственный, кто сразу честно признал, что никаких особенных ключей, кроме денег, у него нет. Он ничего не изобрел, просто у него есть деньги. И уединенная вилла на юге Франции. И старый замок под Турином. И обширные владения в Испании. И несколько прелестных островков где-то в южном океане.

Редкий случай: мадам Катрин ответила на письмо.

Она ведь не знала, что тридцать процентов всех наркотиков мира ввозится в Старый и в Новый свет с колумбийских плантаций ее будущего мужа».

НЕТ ДОСТУПА

«…самый большой девочкин друг».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

ПАПА СОФОКЛЕС (за полгода до рая)

«…запах прели.

Десяток хижин охраны.

Цветные фантастические бабочки.

Джунгли надежно обступали мраморный дворец, дорогу к нему знали только самые надежные люди. У правительственных войск вообще не было шансов когда-либо добраться до господина барона Карла фон Баума, поскольку это он, а не колумбийское правительство, оплачивал жизнь местных крестьян.

Уютный музыкальный зал, роскошная библиотека.

На стенах Дега, Сислей, Мари Лорансен, «Стог» Клода Моне (в Лувре висит подделка). В специальной пристройке – комната отдыха. Вместо подушек разбросаны прелестные куклы. Господин фон Баум не чуждался юмора. Мадам Катрин он с удовольствием высказал свою собственную версию причины вымирания археоциат. Существовали такие морские кубки, даже непонятно, животные или растения, они населяли земные моря более шестисот миллионов лет назад, когда человека еще не было и в задумке. И все вымерли от… стыда. Да, да, именно от стыда! Дело в том, с удовольствием поделился барон своим открытием, что анальные и оральные отверстия у археоциат были совмещены.

Мадам Катрин приняла гипотезу барона за милую непристойность.

Она отдыхала после мытарств и легкомысленных парижских романов. Заброшенный в джунглях мраморный дворец не утомлял. Мускулистой тенью следовал за мадам Катрин папа Софоклес – личный телохранитель, улыбчивый дельта-псих. Наслушавшись вечерних бесед у камина, сам пускался в рассуждения. Например, о Большом взрыве. «Как это так? Бум-бум! – и из ничего сразу возникает все?» Папе Софоклесу привычнее было думать, что после хорошего бум-бум все наоборот сразу исчезает. Но хозяйку папа Софоклес боготворил. Каждое утро он встречал ее полюбившимся набором русских слов: «Segodnia dash mne?»

Мадам Катрин смеялась.

Забывалось детство на берегу грязного озерца.

Забывалась создательница маленького мышиного концлагеря.

Давно ушли в прошлое русский физик Расти (Ростислав) Маленков, французский поэт-авангардист Жан Севье, итальянский профессор Адриано. Рассеялась, как дым, гнусная необходимость ежедневно, ежечасно пробиваться сквозь вату ненужных, глухих, запутанных отношений. Каждую минуту бесконечные плоскости мира обрастают новыми и новыми побегами. Не успел схватить, утекло из рук. Мадам Катрин любила смотреть на свои красивые руки. Душевные движения господина фон Баума трогали ее всего лишь как данность, все же при любом удобном поводе она старалась подталкивать мужа к идее внедрения в жизнь новых технологий.

«Тот русский физик…»

«Да, я помню, дорогая, конечно».

«Я вспоминаю о нем не просто так. Он говорил о ключах».

«Наверное, имел в виду какие-то новые галлюциногены?»

«Не думаю, Карл. Он устремлен в будущее, а наркотики – это прошлое. С тех пор, как я узнала о твоем ремесле, меня томят ужасные предчувствия. Нельзя бесконечно раскачивать человеческую психику».

Господин фон Баум смотрел на жену с обожанием.

Взгляд его становился синим и мечтательным, как дымка над морем.

Так он смотрел только на «Стог» Клода Моне. Некрасивое лицо разглаживалось.

Он добр, но я его ненавижу, сердце мадам Катрин сжималось. Он дал мне все, что я хотела, и даже сверх этого, но я его ненавижу. Когда он кончал в нее, она чувствовала тошноту и бежала в ванную. Ее бесила нежность господина фон Баума. Он напоминал ей один эпизод из ее прошлой жизни. Однажды она совершила развлекательное путешествие по Индии. «Камасутру изучают в действии». В Бенаресе она посетила храм Обезьян. Впереди шла милая парочка. Панк в цветастой рубашке, стильная женщина на каблуках. Они целовались, они ссорились. Наверное, они ценили каждый цент, потому что, вытащив, наконец, сотню баксов из кармана, панк бережно протянул купюру своей подруге. На каменной стене орали и галдели бесчисленные обезьяны. Они были нехороши, их возбуждало присутствие людей. А главный самец, рыжий, с отставленными острыми ушами, как у Снукера, еще тупо работал правой рукой – с привычным наслаждением, с привычной скукой.

«К расоту порождают сумерки сознания».

Мадам Катрин решила сделать забавный кадр.

Когда фотоаппарат щелкнул, польщенный самец неторопливо вырвал купюру.

Женщина вскрикнула, панк отшатнулся. Не прекращая своего непристойного занятия, самец обнюхал зеленого американского президента, потом посмотрел купюру на свет. Парочка замерла в отчаянии. Похоже, они считали сотню слишком большой платой за такой нелепый спектакль. Но самцу было все равно. Он порвал купюру и пустил ее клочки по ветру.

«Сумерки сознания».

Мадам Катрин плакала по ночам.

Она ненавидела слово никогда. То, чего ей хотелось больше всего, отчего бесстыдно и горячо тяжелел низ живота и чудесные мурашки бежали по обнаженной спине, почему-то было недостижимо. Огромные пространства отделяли ее от физика Расти Маленкова, стеклянная стена времени отгораживала от Снукера, даже от мертвого к тому времени поэта-авангардиста. Она точно чувствовала себя в тюрьме. Она чувствовала себя приговоренной к пожизненному сроку. У нее не было выбора. Она могла впускать, но потом все опять уходили. Один Расти Маленков намекал, что ключи, возможно, имеются. Один он говорил что-то про м ентальную матрицу. Само слово матрица, говорил он, обычно ассоциируется у преобладающего числа людей с чем-то неизменным. Как, скажем, символ данности. Но у него все было не так. У физика Маленкова матрица оказывалась сущностно изменчивой. Конечно, такая всегда опасна для системной устойчивости социума, зато необходима для его развития.

О, Господи, плакала по ночам мадам Катрин. Если бы я даже упросила Карла, если бы даже с помощью своих миллиардов он выкрал Маленкова из России, а потом вместе они извлекли бы из небытия Родецкого, что с того? У Снукера пропитые глаза. У него зловонное дыхание. Она вела узкой нежной ладошкой по горячему бедру. Снукер – развалина. Пленный дух. Пальчик нежно ходил по кругу, заставляя тело дрожать, ощутительно искривляя пространство-время. Еще Расти говорил о каком-то рае. Работа окупилась бы чрезвычайно быстро».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…камин.

Мощные кондиционеры.

Неслышная тень папы Софоклеса.

«Угроза катастрофы возникает, когда сознание социума становится неадекватным окружающему миру. Замордованный социум не размышляет. Спрашивается, зачем останавливать наступление психотропных веществ? – господин фон Баум неторопливо раскуривал сигару. – Что-то должно играть роль стабилизатора. – Белая юбка в круизном стиле, черная маечка на тонких бретелях, господин фон Баум смотрел на жену с обожанием. – Эволюция завела человечество в тупик. Высокие технологии довершают поражение. Только я помогаю людям расслабиться. Все равно все умрут. Но, благодаря мне, некоторые умрут счастливыми. – Он чувствовал внимание мадам Катрин, это его волновало. – Конечно, можно загнать половину человечества в лечебницы, а другую половину запугать до смерти, но подрастут новые поколения, а у них возникнут свои новые проблемы, и они тоже захотят расслабиться. Где выход? Оставить мир во власти страдания? Мой друг Пабло Эскобар однажды заколебался. Он добровольно отдал себя в руки правительства. Ни с того, ни с сего он вдруг поверил в то, что кому-то действительно хочется остановить наступление психотропных веществ. А что из этого вышло? Ты помнишь, дорогая? Представители правительства говорили с Пабло только о наркоте. Они хотели получить его бизнес».

«Я говорю о власти над временем, Карл».

«Разве это не является прерогативой Бога?»

Как истинный католик, господин фон Баум всегда подозревал жену в неверности. Он считал, что физики, которыми так активно интересовалась его жена, просто настоящие инфернальные твари. Наверное, Нобель так относился к математикам. У них там что-то не так. У них там что-то всегда круче, чем у химиков или у наркобаронов. В Париже детективы, нанятые фон Баумом, засекли (во время одной из поездок) мадам Катрин в постели с молодым теоретиком из Лионской лаборатории. Детективы записали всю беседу, если можно назвать беседой стоны и отдельные возгласы. Тем не менее, стало понятно, что у лионского физика мадам Катрин пыталась выяснить судьбу некоего Расти (Ростислава) Маленкова. Оказывается, каким-то образом глубоко засекреченный физик сумел бежать из России.

Но чаще Карл и мадам Катрин разговаривали о Родецком.

Снукер? Да, интересно. Но это не мой стиль. Господин фон Баум с наслаждением раскуривал сигару. «Смычок и струны» – апокриф. Неизвестно, существовало ли это полотно. Неизвестно, жив ли сам Снукер. Может, он спит с вонючими клошарами под одним из мостов через Сену. А может, спился. А может, ирландская проститутка действительно зарезала этого неудачника. Тем не менее, обещал Карл, если знаменитое полотно найдется, его немедленно доставят в большой зал дворца. Считай его своим, дорогая. Цена не имеет значения. Потом, улыбался господин фон Баум, я надежно упрячу полотно в сейф. Зачем? Да затем хотя бы, что, постоянно глядя на «Смычок и струны», ты постоянно будешь думать только о Родецком. Глядя на «Стог» Клода Моне, ты постоянно думаешь обо мне, а вот с полотном Снукера так не получится.

Однажды мадам Катрин рассказала мужу о некоем парижском прокуроре Шаспи.

«Цвет бороды был исчерна-седой, и ей волна волос уподоблялась, ложась на грудь раздвоенной грядой». В свое время прокурор курировал дело о загадочном убийстве поэта-авангардиста Жана Севье, владельца маленького, потерявшего популярность ресторанчика. Убийство случилось до встречи мадам Катрин с господином бароном Карлом фон Баумом. Некому было ее защитить, и у нее не было денег. Чтобы не чувствовать жадных пальцев неистового прокурора, подозреваемая мадам Катрин шептала про себя стихи, заученные еще в школе.

Вечное несовпадение интересов.

Похотливый самец и звездное небо.

Черт с ним, пусть кончит и разорвет купюру.

«И мы плывем, пылающею бездной со всех сторон окружены».

Позже, в Колумбии, мадам Катрин совершенно случайно узнала (от папы Софоклеса), что ее милый лионский теоретик попал в какую-то ужасную автомобильную аварию, а владелец прогоревшего ресторанчика поэт-авангардист Жан Севье вовсе не был убит, а покончил с собой. Так что, возня с прокурором была просто им же самим и спровоцирована. Мадам Катрин не удивилась, узнав, что однажды и прокурора нашли в городском канале. И желудок его был набит живыми лягушками.

«Если хотите правду, – качал головой господин фон Баум, – я лично давно не хочу ничего особенного. Я за всеобщую атрофию страстей. Ненавижу суету, горлопанов, политиков, ненавижу алкоголиков и белые квадраты. Большую часть человечества следует обратить в „царские хемуу“. Было у древних египтян такое сословие, их в любое время могли бросить на строительство пирамид, на рытье каналов, на возведение новых храмов. Нужна большая энергия, дорогая, – улыбался господин фон Баум, – чтобы жить рядом с красотой. Иначе самая совершенная красота превращается в привычку. И вообще, дорогая, – поднял бокал господин фон Баум. – Есть масса способов быстро восстанавливать душевное равновесие».

«Например?»

«Выпишите на бумажку все, что любите и что ненавидите».

Он выпустил клуб ароматного дыма. «А потом попытайтесь уравнять столбцы».

ФАЙЛ ОБОРВАН

ОБОЖАЮ

Деньги

Нежность

Много денег

Уверенных мужчин

Секс вдвоем

Секс с любимым

Разнообразный секс

Восточные рынки

Дождливые дни в Париже

Потаенный секс

Картины Снукера

Классическую музыку

Ванны под открытым небом

Ходить босиком по холодному паркету

Обожание

Деньги

НЕНАВИЖУ

Деньги

Грубость

Снукера

Гостиницы

Лгунов, обещающих ключи от рая

Дождливые дни в Париже

Ворованные картины

Нетрезвый секс

Уродов

Обезьян

Стариков

Приятельниц

НЕТ ДОСТУПА

«…кофе.

«Segodnia dash mne?»

«У тебя небогатая фантазия».

«Привезли гринго, – папу Софоклес не смущала его фантазия. – Наверное, тебе лучше перейти в библиотеку».

«Почему?»

«Сюда могут донестись крики».

«Господин фон Баум в честь гостя собирает мальчишник?»

«Не совсем. Бум-бум. Гринго может кричать».

«Зачем кричать в такое солнечное утро?»

«С ним будет разговаривать хозяин».

«Хозяин? С гринго?»

«Ну да».

«О чем?»

«Не знаю».

«Покажешь мне гостя?»

«Не могу. Да он и не совсем гость».

«Хочешь, чтобы я отправила тебя в Боготу?»

Нет, этого папа Софоклес не хотел. В Боготе на стене каждого полицейского участка висели листовки с его очень похожими фотографиями. В Боготе папа Софоклес был популярен. Угроза немедленной отправки в неприятный город заставила папу Софоклеса тайком провести мадам Катрин длинным, пустым, плохо прибранным коридором в какую-то высокую пристройку, огороженной аркой, открытой в огромный зал темного каменного флигеля. Укрывшись за прохладной мраморной колонной, мадам Катрин увидела внизу в зале деревянный крест.

Метров шесть, не меньше. И размах метра три.

На кресте висел человек. Он был обнажен. Голова упала на грудь.

Злобное солнце, падая в распахнутые створки арочного окна, жгло раздробленные колени. Над кровавыми рваными ранами роились большие мухи. Метрах в пяти от распятого сидел в плетеном кресле господин барон Карл фон Баум. Он выглядел разочарованным. Плетеное кресло прогнулось, два человека с автоматами стояли в стороне. В ужасе темного зала, прорезанного ярким солнечным лучом, в прелом запахе влаги, крови, гнилых листьев таилась какая-то томительная красота.

Сердце мадам Катрин учащенно забилось.

«Ты нашел ключ?»

«Ты все равно им не воспользуешься».

«Мы устроены одинаково, – покачал головой господин фон Баум. – То, что делает один человек, всегда может повторить другой».

Распятый покачал головой. Влажный воздух затыкал ему глотку. В кровавой мешанине раздробленных колен роились крупные мухи. В этом было нечто невыразимо прекрасное. Как в смычке, плывущем по струнам. Как в желтом злобном отливе красок, переходящих в коричневое.

«Ты рассердил Америку?»

Господин фон Баум улыбнулся. Кажется, он невысоко оценивал гнев Америки.

«Я тебя отобрал у Америки, – негромко объяснил он распятому. – Не надо думать об Америке. Теперь ты мой. Только мой. У меня много такого, чего в Америке нет и никогда не будет. Например, ты».

Помолчав, он добавил:

«Ты ведь отдашь мне ключ?»

Мадам Катрин узнала русского физика.

Когда-то в глазах Расти Маленкова горело неистовое желание.

Обычно такое прячут, но он считал, наверное, что от красивых женщин ничего прятать не надо, они все равно поймут. К тому же, тогда его волновали вложения. Непомерные, дикие, можно сказать. Но, видимо, он и впрямь получил свой лазер, раз речь шла о ключе. Основной инстинкт заставляет строить и рушить. На душе у мадам Катрин потеплело. Этот физик обещал ключ мне. Низ живота опалило нежным теплом. Этот физик искал меня. Он что-то говорил о ментальной матрице. Оказывается, выбирая всего лишь маечку, ты каждый день решаешь судьбу мира. Выберешь черную – никогда уже не будет мира, в котором ты выбрала белую. Выбирая мир господина фон Баума, автоматически теряешь мир Расти Маленкова. А выбрав мир Снукера, так же автоматически теряешь Жана Севье. Нет одного общего мира. «В одном мире я сплю с тобой, в другом ты стонешь под чужими самцами».

Она смотрела на распятого физика.

Значит, существует такой мир, где он нашел ключ?

«Америка не любит терять. Она потратила на меня несколько миллиардов».

«Мне ты обошелся дороже, – улыбнулся господин фон Баум. – Мне ведь пришлось платить за все, Расти. За тебя. И за уничтожение твоей лаборатории. И за полную ликвидацию всех материалов, файлов, сотрудников».

Откуда-то издалека накатился тяжелый рокот.

«Боже! – выдохнул папа Софоклес. – Пришли язычники».

Он не ошибся. Военные вертолеты без опознавательных знаков (американские) заходили на боевой курс. «Кажется, хозяин откусил кусок, который не смог проглотить». Теперь он сам схватил мадам Катрин за руку. Б елая юбка в круизном стиле, маечка на бретелях…»

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

Часть третья:

РАЙ: МЕНТАЛЬНАЯ МАТРИЦА

БЕЛЫЙ КВАДРАТ (в ожидании титров)

«…бар при дороге.

Заправка пуста, ни одной машины.

Пыльный летний лес, обочина, рекламные щиты.

Башни отеля «Парадиз» придавали лесу еще более пыльный вид. Может, из-за светло-серого цвета. Вполне инфернальная постройка, подумала мадам Катрин, толкая дверь. Девица, похожая на проститутку, в открытой легкой кофточке, в белых шортиках, с интересом посмотрела на вошедшую. Судя по блюдечкам на ее столе, девица входила в пик сенсорной фазы.

– Бизнес в стопоре?

Девица вызывающе кивнула.

– Тяжелые грузовики идут в объезд. Это раньше, пока не выстроили «Парадиз», от клиентов отбоя не было.

– А разве отель не поставляет тебе клиентов?

Девица оценила высокую степень уважительности.

– В каменном саркофаге, – объяснила она, – одни придурки. Обнесли двойной стеной, поставили охрану. Прямо как древние фараоны. Мне и к воротам не подойти.

– А ты возьми в прокате тачку и подкати с шиком, – подсказала мадам Катрин. – Из такого дворца можно не выходить месяцами. Удачная ночь окупит все.

– Вы тоже… в нашем бизнесе?

Мадам Катрин улыбнулась. Люди любят чувствовать себя равными. Не важно, в чем, лишь бы равными.

– Что ты пьешь?

– Коричную.

– Бармен!

Вытирая руки о фартук, бармен подошел к столику.

Он издали оценил мадам Катрин. Он сразу ее оценил. На принцессу Ди она, конечно, не сильно походила, но понимающие люди поставили бы ее выше. Смерть Карла отняла у мадам Катрин все. Стоило подумать о новой книге. И писать ее следовало в провинции. Париж – дорогой город. Три месяца… Мне нужно хотя бы три месяца… Жан Севье умер. Расти Маленков умер. Все нужные люди умерли. Мне двадцать семь лет. Надо начинать все сначала. Голубые глаза… Чувство юмора… У девицы бизнес не идет, у меня программа зависла. Арт-хаус, глянцевые журналы, фэшн, вечеринки, кофе, секс, нет, хватит! Неторопливо писать книгу, пить на балконе розовый чай. Бармен стоял перед мадам Катрин бледный, как кабала. Наверное, он подскажет, где можно устроиться, вряд ли «Парадиз» придется мне по карману.

– Рюмку коричной, рюмку коньяка.

Бармен топтался. Не отходил. Бледные щеки слабо окрасились.

– Что в нас такого? – спросила мадам Катрин. – У тебя есть жена?

Бармен пришел в себя.

Оглядываясь, побрел к стойке.

– Ой, как ты красиво отшила его, – восхитилась девица. – Меня бы он просто обругал. Если бы я даже добавила пожалуйста, а я этого не делаю, он бы меня обругал. А ты сказала то, что думала, и он сразу отпал. Ну ты прямо классно его отшила. Меня звать Адриана, – протянула она узкую ладошку. – Я из Сербии. Вы нас разбомбили, убили и разогнали наших мужчин, теперь мы кормимся вашими!

– Так всегда бывает.

– Я знаю, – кивнула Адриана.

– Значит, в «Парадиз» попадают только избранные?

– Ну да. Я же говорю, одни старики. Наверное, водят хороводы и пьют подслащенную водичку. Правда…

Мимо бара скользнул, оставив над шоссе шлейф пыли, роскошный открытый «Кадиллак» с чудными девочками. Они махали платочками и что-то кричали. Машина походила на веселый цветник.

– …кто-то вызвал неотложку.

– А почему ты не с подружками?

– Потому что всегда работаю одна.

Мадам Катрин кивнула. Она понимала Адриану. В открытом окне виднелись вдали серые башни отеля «Парадиз», увенчанные огромными спутниковыми антеннами. Почему тарелки всегда наклоняют к земле? Башни отеля стояли уступами. Казалось, их ставили навечно, как пирамиды. «Из этих трех уступов первый был столь гладкий и блестящий мрамор белый, что он мое подобье отразил. Второй – шершавый камень обгорелый, растресканный и вдоль и поперек, и цветом словно пурпур почернелый. А третий, тот, который сверху лег, – кусок порфира, ограненный строго, огнисто-алый, как кровавый ток…»

– Ой, это стихи!

Девица утверждала.

Вопросы у нее кончились.

Вполне экзистенциалистская сигарета появилась в тонких пальчиках.

Конечно, таких слов девица раньше никогда не слыхала, но сигарета в ее пальчиках выглядела вполне экзистенциально.

– Еще год назад я была замужем.

– Как интересно, – улыбнулась мадам Катрин.

– Ничего интересного. У нас не заладилось. Полгода я жила с мужем как с братом.

– Пытаюсь себе представить. Это, наверное, нелегко. Но все же лучше, чем жить с братом, как с мужем.

– Кто вам такое сказал? – оскорбилась девица. – Они все одинаковые! Не хуже, и не лучше. В Сербии понимают, о чем я. – И вдруг быстро заговорила о потных мужских руках, о том, как мужчины жалеют денежки. Вот женщин они никогда не жалеют. А ей надо оплачивать угол с ванной, чтобы можно было следить за телом. Ей приходится тратиться на хорошее белье, потому что даже свинопас, если он покупает девочку, хочет ее в хорошем белье. – Сама я всегда ходила бы без белья, – сказала девица, – но они любят нас раздевать! Жадные, нетерпеливые, – она сплюнула. – А вы так выглядите, – одобрила девица, – что бармен сейчас кончит.

Мадам Катрин обернулась.

Бармен что-то бубнил в телефонную трубку.

Он не спускал с нее глаз. Похоже, его здорово завело. В культуре, в которой он рос, особых перспектив не наблюдалось. Пыль, пустынная дорога. Появление мадам Катрин потрясло бармена. Такие женщины обычно проезжают мимо – в «Парадиз», или в Париж, или в Ниццу. А эта попросила рюмочку коньяка, и, не стесняясь, села за один столик с местной проституткой. Умопомрачительная красотка! К тому же на груди, очень открытой, висел платиновый ключик. Миниатюрный резной ключик. «Все они тут жадные». Бармен умел читать по губам. «И мой брат, и мой муж, и все эти водилы с больших грузовиков, и бармен. У них денег мало. Подарок выпрашиваешь так, будто ссуду берешь. Смотри какие синяки, – распахнула Адриана кофточку. Красивую грудь, правда, украшали два синяка в цент величиной. – Хорошо, что не укусы вампира, правда? Приходится врать клиентам, что это я ударилась. Упала и ударилась о тумбочку в номере. Правда, смешно? Можно подумать, что я пью, – она отодвинула пустую рюмочку. – Одни мужчины ставят синяки, другие верят, что это я ударились. Грудью-то! Придурки!» Адриана засмеялась. «Этот бармен еще не старик, – сказала она, будто предлагая бармена мадам Катрин. – Просто он опустился. Один тут с ума сойдешь. А сам по себе он еще ничего. Научить улыбаться, подтянуть там, убрать здесь немного кожи, ему еще и на перчатки останется…»

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…и больших, сканапель, успехов, авек гран плезир, достала меня загадка дэн-буддизма: делай – не делая, не делая – делай…»

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

«…еще рюмочку коричной.

– Мадам.

– Чего тебе?

– Вас к телефону.

– Меня? – мадам Катрин внимательно посмотрела на бармена.

Он был взволнован. Что-то сбивало его с толку. Испарина пробила невысокий, но крепкий лоб. Адриана под столом толкалась красивой ножкой: иди, иди, может, нас хотят пригласить в «Парадиз»? Конечно, она в это не верила, но почему бы и не узнать? Она еще соблюдала некоторую дистанцию, но было видно, что не прочь подружиться. Да и какая может быть конкуренция из-за вспотевшего бармена.

– Телефон на стойке.

Чтобы не мешать, бармен подошел к столику.

Девица показала ему на стул, но он не сел:

– Пей сама свою коричную.

– Как грубо! Ужас.

– Надеюсь, она заплатит?

– Она и за тебя может заплатить.

– Ты что, предлагаешь мне выпить?

– Нет, ты сперва у нее спроси, – испугалась Адриана.

Они видели, как мадам Катрин поднесла трубку к красивому уху.

Они думали все прочитать по ее лицу, по ее губам. Изумление или испуг, а может, радость – почему нет, она ведь живой человек. Красивая, но в общем, такая же, как они. В таком глухом углу не каждого зовут к телефону. Что-то непременно отразится на ее чудесном лице. Покраснеет, или наоборот на щеки лягут бледные тени. Из отеля «Парадиз» в бар звонили крайне редко. Но если звонили, бармен старался угодить. К тому же, он хорошо рассмотрел платиновый ключик на груди мадам Катрин. Красивая грудь. Красивая двойная цепочка. Красивый литой ключик, фигурный, как от старинной шкатулки. Из отеля его просили сообщать о таких людях. Однажды он прозевал, и крайне нервный тип, на брелоке которого мотался такой же платиновый ключик, проехал мимо отеля. В тот же день человек из охраны отеля явился в пустой бар. Он вежливо сказал, что если такое повторится, то в следующий раз заведение сожгут. Очень вежливый человек. Выпил рюмочку перно и даже расплатился. С той поры бармен всяко выказывал свою лояльность. Даже позвонил сам, не стал ждать. Если таким образом охрана отеля охотится, скажем, за потенциальными преступниками… Ну, скажем, эти ключики подходят к каким-то особенным электронным сейфам… Техника не стоит на месте… Я дурак, сказал бармен. Какая техника? Мадам Катрин как раз ответила на последний вопрос и положила трубку. По ее лицу ничего нельзя было угадать. Просто открытое приветливое лицо.

– Еще рюмочку?

– Нет. Я сейчас уезжаю.

– Подогнать вашу машину?

– Нет, я оставлю ее здесь, у вас.

– Как? Вы даже остановитесь у меня?

Мадам Катрин улыбнулась. Черный лакированный лимузин выворачивал по шоссе к бару».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…три семерки.

– Счастливый номер, мадам.

Мадам Катрин кивнула. Она старалась не выдать изумления.

Когда-то платиновый ключик сунул в ее сумочку русский секретный физик Расти (Ростислав) Маленков. После смерти Карла, после двух судов, по решению которых у мадам Катрин не осталось ни цента, она носила ключик на груди. На двойной цепочке. Как талисман. Каким-то образом он придавал ей вес. Он как бы намекал на нечто загадочное. Но ей в голову не приходило, что такая простая вещь может сработать так сильно. Приветствуем вас в «Парадизе»! Почему бы и нет? Она кивнула. У нее счастливый номер? Конечно, она догадывалась. В ее номере как раз заканчивают уборку? Отлично. Наконец, номер обретет хозяйку.

– Хотите сказать, все эти пять лет мой номер стоял свободный?

– Разумеется, мадам. Именно так, мадам. Это именной номер, мадам. Три семерки.

Администратор деликатно покосился на ее грудь, потом бросил вопросительный взгляд в сторону Адрианы.

– Мадам?

Она кивнула:

– Девушка со мной.

Францию сжигал удушающий жар, но в «Парадизе» впрямь было как в раю.

Прохладные фонтаны, веерные пальмы, кожаные диваны, кресла, люстры высоко над головами, как хрустальные облака. В кресле (белая кожа с золотым алжирским тиснением) под огромной колонной, положив руки на голые колени, примостилась задумчивая девчонка. Может, ждала кого-то. Платиновый оттенок, родинка чуть выше верхней губы, справа. Где-то я ее видела… Чудесные глаза чуть разной величины, но, может, так свет падает… Я точно где-то ее видела… Мальчик-лифтер отступил на шаг. 9… 10… 15… 21… Этажи следовали один за другим, как уровни компьютерной игры. Адриана была испугана, но не подавала виду. Ей хотелось спросить, не найдет ли администратор, одетый, как лорд, часок лично для нее, не угостит ли он ее рюмочкой коричной, но что-то подсказывало ей, что спрашивать такое при мадам Катрин было бы ошибкой. Скорее всего, непоправимой.

Коридор.

Модильяни.

Копия, конечно.

В просторной прихожей Адриана сказала ой! – но администратор деликатно не обратил на это внимания. За чудесной аркой открылась стойка красного дерева для обуви, платяные шкафы. Над головами и тут парил дымный хрусталь, уходила в проемы путаница кабелей и проводов. Как на полстанции, только здесь это все было смягчено роскошным ню. Возможно, Лефевр. «А ножки могла бы и поджать», – заметила Адриана, прибавляя себе веса. Ей показалась бесстыдной поза раскинувшейся в кресле красавицы. Зеркало в полстены неимоверно расширяло и без того огромное пространство прихожей. Искусно встроенные фонарики определяли границы зеркала, даже слепой не смог бы в него войти.

Бар.

Бутылки на стойке.

Небольшая библиотека.

Скромный Сезанн на стене. Конечно, и тут никто не станет клясться, что это оригинал, но почему бы и нет? Мадам Катрин всему была готова поверить. Кабинет оборудован всеми системами связи, мадам. Ресторан и салоны к вашим услугам, мадам. Бары работают круглосуточно. Администратор деликатно оглянулся: «Ваша спутница, кажется, укрылась в ванной».

– Это разумно.

– Прислать горничную, мадам?

– Если она принесет халаты.

– Разумеется, мадам!

– Номер оплачен.

– Мадам! – администратор даже всплеснул руками.

– Я собираюсь работать. Если мне понравится, я проведу здесь несколько месяцев.

Она чувствовала, что в отеле «Парадиз» ей понравится. Мне некуда ехать. Чтобы написать серьезную книгу, нужны определенные условия. Внезапная тоска сжала сердце. Впервые мадам Катрин подумала о Карле с некоторой благодарностью. Грязная душа, грязные деньги, грязная смерть, но ведь он думал о том времени, когда его не будет, предчувствовал. Всю жизнь я живу на грязные деньги. Мой отец воровал на производстве. Мой дядя попал в тюрьму за мошенничество. Правда, даже японский премьер-министр не избежал такой участи. Большие деньги никогда не бывают чистыми. Если сюда никого не селили целых пять лет, значит, система господина барона Карла фон Баума (разумеется, через подставных лиц) продолжала работать. Мне понадобится обувщица, салон мод, все такое прочее, понимаете?

Администратор понимал.

Он заворожено прислушивался к смеху и плесканью в ванной.

– Ваша спутница, кажется, не закрыла дверь…

– Это никому не мешает?

– Что вы, мадам!

Они вошла в спальню.

Изысканной работы бра, нежная сумеречность.

Смутные зеркала повторяли рисунок бледных нантских обоев.

Огромная кровать раскрыта как лесная поляна. Дубовая дальняя спинка в полстены, она образовывала уютный, но несколько странный, как бы источенный углублениями массив, здорово удививший мадам Катрин. Здесь живут стрижи? Какие неизвестные птицы так изрыли изысканную спинку?

– Вам будет удобно, мадам.

Она кивнула, и увидела белый квадрат.

Как бы ни устроиться на огромной кровати, как бы ни упасть на тонкий шелк чудесной поляны, отчетливо источающую запах цветов, каких-то неведомых, едва улавливаемых благовоний, белый квадрат всегда останется перед глазами.

Сердце мадам Катрин дрогнуло.

Карл знал, чем ее укорить».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…кокаиновая полька».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

ЗАЛОЖНИКИ (за сутки до титров)

Не дразни меня.

У нас в Сербии…

Ничего не хочу знать о твоей Сербии.

Нам, правда, принесут все, что мы заказали? Всю эту одежду? И мои туфельки? Хочу туфельки. Ой, как я их хочу, у меня просто глаза горят. Такое красивое сексуальное белье, почему ты не позволила?

В ближайшие дни у тебя не будет клиентов.

Хочешь, чтобы я радовала только тебя?

Нет. Спать мы тоже будем раздельно.

Адриана захлопала в ладошки.

Думаешь, это музыка?

Она вытянула из-под подушки странную шапочку.

Похожа на пластиковую, но не пластик. Мягкая на ощупь. Ой, тут пластинки. Наверное, золотые? Адриана натянула шапочку. Правда, я похожа на Орлеанскую деву? И откинулась на подушку. Это не музыка.

Лицо ее изменилось.

Она смотрела на белый квадрат, но вряд ли что-то видела.

Мадам Катрин покачала головой. Наверное, Адриане семнадцать, ну восемнадцать от силы, все ей в новинку, даже чистые белые простыни для нее не данность, а прямо настоящее чудо… Красивые губы… Карл предусмотрел все… Даже эти шапочки… Наверное, они снимают усталость. Почему нет? Отель для серьезных людей. Забыть каждодневные хлопоты, выспаться. «Только спать, спать, спать, и не видеть снов». Вдали от моря. Никаких стрип-баров, ночной жизни, легкомысленных девиц. Мадам Катрин с сомнением посмотрела на Адриану: одна все-таки проникла.

Буду писать книгу.

Она с сомнением прислушалась к себе.

Прозвучало не очень убедительно, мешали голые груди Адрианы.

И мешал белый квадрат. Карл, наверное, долго готовил сюрприз. Карл знал, что рано или поздно я окажусь в отеле «Парадиз». Он убил поэта-авангардиста Жана Севье, никакого самоубийства там не было. А если не он, то все равно он. Жан должен был умереть, он не мог не умереть, потому что касался меня, потому что мои груди помнят ласковую силу его ладоней. Карл убрал милого лионского теоретика. Карл даже парижского прокурора накормил лягушками. Она молча смотрела на плавный изгиб бедра бесстыдно раскинувшейся Адрианы. Значит, Карл чувствовал боль. Он убил бы и Снукера, но того отделяло время. Стеклянная, ничем не прошибаемая стена времени. Может, Карл выкрал русского физика только для того, чтобы извлечь Снукера из смутных омутов его странного прошлого… Раскрутить пространство-время… Спасти от ножа, чтобы распять на кресте… У Карла был «Стог» Клода Моне. У него многое было. И все единственное в своем роде. Видимо, и я должна была стать единственной. Белый квадрат на стене – намек. Я купил тебе рай, дразнит Карл. Наконец-то ты смотришь на белый квадрат, а думаешь обо мне. Правда, он все-таки не успел обокрасть Маленкова. И не успел дотянуться до Снукера. И даже не успел увезти меня в Азию. А ведь он хотел. Если бы не язычники, он увез бы меня в тропическую Азию, где никто не мог его преследовать. Чтобы даже папа Софоклес какое-то время не знал, где мы находимся. Никаких пластических операций, но чужие имена. К примеру, Жан Севье… У Карла хватило бы чувства юмора… Красивая женщина. И денег ровно столько, чтобы не вызвать непроизвольного завистливого слюноотделения у соседей…

«Только спать, спать, спать, и не видеть снов».

Мадам Катрин не смотрела на сербку, раскинувшуюся на краю гигантской райской поляны. Золотые и платиновые пластинки прохладно касались висков и затылка. Новый вид снотворного?»

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…Игрушечный рождественский домик в холле под нейлоновой елкой. Стилизованные шишки, крошечная сосулька, как вытянутая капля под носом короля Рамы IX – вечного труженика. За каменными стенами рев цикад, темные смазанные ручьи мотоциклов среди смазанных огней фар и фонариков. Лотосы в лужах. Тучные, буддийского цвета облака. Огромная, трепещущая под ветром бадтха, под которой просветлился Будда.

Почему ее не спасли? Она была любимой женой короля.

Жены короля не может касаться смертный. Она утонула, упав в воду на переправе, все это видели, но, конечно, никто не осмелился протянуть руку. Нечестивую сразу бы отрубили.

Пастельная сумеречность вечности, рябая, как лбы сиамских слонов.

Собаки спят в тени. Золото неба над вечерним заливом. Никаких этих червивых мыслей.

Карл, ты можешь говорить правду?

Могу. Но зачем? Кто в ней нуждается?

Думаешь, что совсем никто?

Совершенно уверен в этом.

Вот такая ботва, прикинь.

Где ты научилась таким словам?

Не знаю. Может, услышала. Мы везде бываем.

Мы больше не будем бывать в русских ресторанчиках.

А мне понравился желтый сапфир. В Бангкоке. Разве сапфиры бывают желтые?

Как твои глаза. Они бывают такими.

Кин кхао… Хочу… Сделай мне это…

Тот придурок тоже возбуждал?…

Конечно, Карл имел в виду лионского теоретика, а может, поэта-авангардиста, или даже парижского прокурора с его гнусной бородой, какая разница, Карл всегда имел кого-то… В виду… Кхао суат. Ты как клейкий рис, шептал он, ведя рукой по таинственным изгибам бедра. Зеленая папайя с острой приправой. Хочешь острого?

Ммммммм.

Нуа нам так…

Сделай это еще раз…

Она расправлялась с чужими словами, как с саранчой.

Она расправлялась с господином фон Баумом, как со скорпионом.

Карл сжимал ее с обожанием. Он умирал. Он ждал, когда она тоже истощится.

Стон. Мадам Катрин умела умирать. В первые дни в Азии Карл боялся, что не сможет умереть вместе с нею, что он опоздает, но сейчас такая мысль даже не приходила ему в голову. Орхидея на влажном стволе… Лотос в прозрачной луже… Купить можно все, но не все продается… Только эта мысль приводила Карла в отчаяние. Прик кхи ну. Ты чувствуешь?»

НЕТ ДОСТУПА

«…пропеллер отгонял мух.

Конечно, не всех, но пищу на улице все равно готовили в огне.

Вечернее небо горело. Песок, живописные лавки, ресторанчики. Шипящие вертела, котлы, грили. «Как дела? Вы уже покушали?» Жареные кузнечики, скорпионы, водяные личинки, гусеницы, яйца муравьев. «Му сате», – указала мадам Катрин глазами на крошечные свиные шашлычки. Ни в «Суки яки», ни в «Банана лиф» она не испытывала такой расплавленной радости. В Бангкоке на улице Ратчадаписек в самом большом ресторане мира «Там-Нак-Тай», где официанты катались на роликовых коньках, Карл все еще держался как господин барон Карл фон Баум, но в Паттайе он уже стал просто Зигом. И держался соответственно. Дуриан, линчи, рамбутаны, мангустин, такой снежный на срезе, королевские бананчики, лонконы, саподилла, ну, Боже мой, зачем мир так прекрасен, если все замешано на крови?»

Мапрао… Клуай… Почему я так страдаю?

Потому что ты мой заложник.

Террористы – плохие люди.

Значит, ты будешь бояться меня.

Я уже боюсь. Хочешь получить выкуп?

А ты как думаешь?

Так и думаю.

Догадываешься, чего я потребую?

Наверное, смычок того рыжего придурка?

Если и так, это не смешно. Что в этом смешного?

Один придурок написал желтый смычок, может, просто выпрашивая кружку пива, а другой придурок написал о том, что первый придурок – гений. Попробуй теперь что-нибудь докажи. Никто этого смычка и не видел. Боюсь, что и проститутки не было.

Молчи! Ты мой заложник.

Изложи требования.

А ты их выполнишь?

Наверное.

Когда?

Пока не знаю.

Разве это ответ?

Не дыши так быстро, я то я умру.

О, нет… Подожди, Карл… По моему, у тебя получается…

Все, что захочешь…

Ты удивишься…

Говори…

Хочу поговорить с Богом…

Мммммммм… Ты меня восхищаешь…

Хочу поговорить со стариком, даже если он похож на того прокурора.

Все в мире на что-нибудь похоже.

Ну, где этот Бог?

Ты хочешь прямо сейчас?

Ну где Он? Или мне застрелить тебя?

Спрашивай, нечестивая! Спрашивай и слушай!

Но, Карл! Почему Бог говорит твоим голосом?

Потому что на все его воля.

ФАЙЛ ОБОВАН

«…каракатице зачем столько ног?»

ВЫПАЛИ В ОБЩИЙ ФРЕЙМ

Ты так стонала во сне. Я испугалась.

Потому и прилегла рядом, да? Не лукавь.

Ты так стонала. Правда. Я не вру. Я чуть не заплакала.

Ты такая робкая, Адриана. Ты так часто пугаешься… Что тебя пугает?

Все… Весь мир… Бармен, например, когда в баре никого нет, а он хочет. У него липкие руки. Мне часто хочется коричной, а он никогда не нальет просто так. Не думай, что ты самая умная, говорит он, здесь все проститутки. Здесь все дают, но не каждой наливают. И сажает меня попой на столик. Он никогда не делает этого сразу, он входит медленно, и обязательно говорит грязное. Про то, как мои пальцы касаются складочек. Он же все видит, он специально смотрит, у него мокрые лживые глаза. Ну ты знаешь, как это бывает. Я уже содрогаюсь от оргазма, а он все говорит и говорит… А еще я пугаюсь, когда меня обыскивают в участке. У ажанов руки устроены по особенному. Ты замечала? Не как у людей. И говорят они не на человеческом языке. Они говорят так, будто обезьяна пукает. Без умолчаний. Честные люди всегда умалчивают о чем-то, а офицеры в участке никогда… Но если честно, я даже люблю, когда люди врут. Тогда чувствуешь, что ты из большинства…

Лжецы расширяют горизонты наших знаний.

Правда? Ты так красиво говоришь. Кто тебя пригласил сюда? У тебя есть большой друг? Ты меня не выгонишь?

НЕТ ДОСТУПА

«…психоделические оттенки волос».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

МАША И НЕТОПЫРЬ (за два часа до титров)

«…открывающийся лифт.

Стук каблучков. Стук в дверь.

«Антре!» Золотые кудри, большие васильковые глаза, маленький ротик с пухлыми губками, короткий пиджак, облегающий, стильный, кожаные брючки, высокие каблуки и шоколадный шарфик вокруг шеи. Медленно его размотать… полоска загорелой открытой шеи… Наклон, снять сапожки… Нежный пушок, сходящий по позвоночнику… Сдуть светлую прядку, упавшую на глаза… Этот самый сексуальный шлейф мира – разбросанная на пути к спальне одежда… Родецкий, зачем мне такие красивые груди?… Бегущий смычок… Высветленные алкоголем глаза… Чувствуешь себя самкой, впутываясь в такую историю».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…ветеран броуновского движения».

НЕТ ДОСТУПА

Так это ты придумал «Парадиз», Расти?

Не господин фон Баум, точно. Неужели ты могла подумать?

Я дура! Дура!

Эту шапочку не носят набекрень.

Я хочу ее совсем снять.

Не надо.

Почему?

Потому что тогда ты не увидишь меня.

Разве ты не рядом? Я же чувствую тебя. Твой запах… У каждого свой запах… Мне нравится… Я не видела тебя… Долго не видела… Но ты такой, каким я помню тебя, будто не прошло этих лет… Боже, ты всегда так хотел меня, Расти?…

С самой первой встречи.

Эта шапочка мешает мне.

Ее нельзя снимать. Ты привыкнешь. Ты же привыкла к своей душе?

Как странно ты говоришь. Разве к душе привыкают?

К сожалению. И не называй это больше шапочкой.

А что это такое? Как ее называть?

Это сенсоры. Ты подключена к ментальной матрице.

Не преувеличивай мои возможности. Мне это ни о чем не говорит.

Ты так хороша, что даже не смешишь меня. Многие думают, что матрица это что-то такое неизменное, раз и навсегда отштампованное… Твои губы… Я ждал… Но моя матрица не такая… Она сущностно изменчива. Как ты. И сама задает параметры. Понимаешь?

Нет, не понимаю.

Она влияет на наш центр наслаждения.

Это как давать обезьянам водку, а потом горький настой, и смотреть, к чему они потом будут тянуться?

Если тебе такой пример помогает, то да. Но ментальная матрица работает всегда. Она встроена в нас природой. Это гигантская совокупность, Катрин. С нею связаны инстинкты, рефлексы, менталитет, мифологемы, весь вытесненный психический материал.

Мне важнее понять, почему ты со мной, если тебя… нет.

Ментальная матрица – это микрокосм, Катрин. Это особый мир. Он объединяет в себе все, что делает нас людьми. Либидо и мортидо, любовь и ненависть, танатос и эрос, страх и любопытство, наконец, страсть к разрушению и порыв к творчеству, – в ней – все. Она – энергия жизни. Я нашел ключ, Катрин, теперь достаточно вспомнить любого человека, и, если ты подключена к Ментальной матрице, он окажется рядом.

Если даже он умер?

Даже если умер.

Если даже он вообще из другой эпохи?

Даже если из другой.

И я могу заполучить его в постель?

Не только в постель. Не все следует делать в постели, Катрин.

Ты, правда, добился этого?

Ты видишь, я рядом.

Даже чувствую.

Я добился замедления и убыстрения времени.

То есть ты построил то, что хотел построить?

Ответ положительный. Теперь неважно имя, кличка, формальные признаки. Из вечности вызывают не по имени. Правда? И звери окликают друг друга не по именам. Вспомни улыбку, вспомни, как касались ваши язычки, вспомни губы, руки, походку, цвет глаз, в твоем подсознании все сохранено, как в памяти самого мощного компьютера. Вспомни, и ментальная матрица мгновенно расположит информацию в нужном порядке, а система, встроенная во все это… она выдернет нужного тебе человека из любой эпохи… Вот ты вспомнила меня, и я здесь… Мир больше не подвержен случайным переменам.

А разве случай не прекрасен, Расти?

Я скажу сдержаннее: он необходим для эволюции.

Почему ты так смотришь на меня?

Потому что ты меня позвала…

Но я… Мне кажется…

Не говори ничего…

Ты так странно смотришь…

Оставь. Если ты про категорию стыда, то не трать время. Ты хотела меня сразу, еще при первой встрече. Я обещал тебе ключ. Ты ведь хочешь?

А как быть с чувством любви?

Твои бедра так невинны?

Но я искала!

Не меня.

Как знать…

Ты не нашла…

Кого мне винить в этом?

Никого. Ты честно перебирала. Ты честно считала, что у тебя есть какой-то выбор. Общераспространенная иллюзия. Я понял это давно, еще до нашей встречи в той галерее. А ты заговорила про тюрьму тела. Помнишь? О том, что тебе тесно в собственном теле. Ты сказала, что хочешь весь мир. По крайней мере, я так понял. Так что речь идет не о поиске единственного мужчины…

Значит, ты знал, что рано или поздно я попаду в «Парадиз»? Ты делал это для меня, Расти? Но зачем, если первое, что тут случилось – я переспала с Карлом…

Твое право. Ведь он убил меня.

Надеюсь, это не упрек? Надеюсь, ты меня не подозреваешь?

Нельзя подозревать, тем более винить в том, что тобою не контролируется. Спроси Адриану, кто сделал ее проституткой. Она сразу ответит: американцы. Она, наверное, никогда не видела американцев вблизи, а они вообще о ней ничего не слышали, но проституткой ее все же сделали американцы.

Это ты про себя?

В некотором смысле.

Ты нашел этот свой круговой лазер?

А как ты думаешь? Чем я занимался эти годы?

Прости, но я сперва подумала, что «Парадиз»…

Построен Карлом… Да, я понял… Как тебе еще думать? Кровь и грязные деньги. Принято думать, что дворцы на таком фундаменте стоят недолго, но это не так. Ты же знаешь.

Не заставляй меня плакать.

Все, что сделал Карл хорошего, это он убил меня.

Ты говоришь об этом так спокойно… Если тебя нет…

Меня нет. Но я остался в твоем подсознании. Навечно таким, каким ты меня увидела. Карл тоже. Он ведь тоже искал. Редкие полотна, комфорт, разве не так? Он тебя искал. Мир вращается вокруг тебя. Легкое движение твоих бедер меняет судьбы, один твой кивок перекраивает мир. Это не преувеличение. Я просто сунул ключик в твою сумочку.

Ты любил меня?

Неверная терминология.

Ты считаешь это слово термином?

Нет ни греха, ни благодати, Катрин. Все это выдумки западных моралистов. Спишь ты с Карлом или со мной, не имеет никакого значения. Важно то, что мир вращается вокруг тебя. Ты и есть круговой лазер. И еще… Знаешь… Если Бог существует, то он – женщина… А мы лишь хотим Ему понравиться…

НЕТ ДОСТУПА

Расти…

Попробуй не бояться…

Я спала с тем лионским физиком… Да, спала… Но я ведь хотела знать о тебе, хоть что-то… Я спала с Карлом, потому что он мог найти «Смычок» Снукера… У меня всегда была цель… Итальянский профессор менял мое гражданство, поэт-авангардист кормил в трудные времена… Получается, что если я – Бог, то очень жестокий…

Законы любви не отменяют законов термодинамики.

Но что мне делать с тем, что я узнала?

Понять. И не судить себя.

А кто может меня судить?

Ну уж точно не те, кто спал с тобой.

Как это понять?

Коснувшийся Бога – отмечен. Он подарил себя Богу. Он излился в Бога. Нет другого ключа, я ошибался, Катрин. И поправь сенсоры, вот так… Я тоже из тех, кто старается добиться того, что не существует… Да, я размешал пространство-время, но на всех витках Бог один… И пора признаться, что жил я только для того, чтобы тебе понравиться. И все скоты мира мычали у твоих ног ради этого. Ты – центр мира. Поиск закончен.

Но я-то никого не нашла!

Так только кажется, Катрин.

Но тебя убили! Ты мертв! Разве не так?

Не надо плакать, это не функционально.

А что функционально, черт побери?

Ментальная матрица.

Объясни! Я не понимаю!

В нашем мозгу существует центр наслаждения, значит, к нему можно подключить некие сенсоры. Меня нет, но я есть. Я возникаю, ты чувствуешь. Ты даже получаешь оргазм. Со мной. Или с Карлом. Или с прокурором. Это неважно. В раю мы все равно любимы. Ты – любовница Карла, но спишь со мной, а одновременно умираешь с каким-нибудь современником Кеплера. Теперь это возможно. Никто не отменял основного инстинкта, но никто уже не ущемит прав и желаний другого человека. Ты можешь спать с Карлом, а зачать от меня. В постели мораль и раньше не работала, а теперь ее просто нет. По крайней мере, в «Парадизе».

А остальной мир?

Всего лишь вопрос времени.

Но откуда такая тоска, Расти? В истинной любви не должно быть тоски.

Да потому, что это все еще не истинная любовь, Катрин, это все еще только перебор вариантов. Но ты найдешь. Я знаю. Однажды ты увидишь, что любить можно без боли, без сосущей сердце тоски. Ну да, тебя трахали портовые грузчики, но ты просто хотела есть. При чем тут любовь? Тебя трахали издатели, но ты просто хотела денег. При чем тут любовь, правда? Тебя трахали поэты, физики, наркодельцы, дипломаты, зачем перечислять? Никакой любви. Они просто хотели тебе понравиться. Карл расшатывал психику людей, чтобы тебе понравиться. Я осмысливал ментальную матрицу. «Стог» Клода Моне, круговой лазер, авангардистские стихи, черная борода прокурора – все это явления одного порядка. Все хотят замкнуть тебя в своей культуре, но их искусственная мораль страшней саркомной тоски. Катрин… Послушай… Однажды ты проснешься и вдруг поймешь, что тоска ушла. И печаль кончилась. И нет эпох, нет границ. Нет зависти и сословий. Кровь, деньги, – это тоже не играет. Девчонка может обнять обожаемого учителя, а насильнику нет смысла заламывать руки жертве, потому что она его обожает. Никто не отравит тебя зловонным дыханием, запахом пота, горячечной испариной. Я смахнул пыль с любви. Мир открыт. А если тебе страшно, то падай в обморок, мы оттащим тебя на кушетку и бросим там помирать.

Расти, это так ужасно.

Я не думаю. Нет, я так не думаю.

Неужели нет больше ничего, что разделяет нас?

Мысль нельзя экранировать, скорость ее распространения не знает границ. Мысль может существовать сама по себе, вне своего первоначального источника, она образует паттерны, проявляющие все необыкновенные свойства живого. Доходит до тебя? Впервые между человеком и объектом его любви ничто не стоит. И нет больше несчастий, порожденных тем, что мы так долго считали моралью».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…и тут приходит папа Софоклес.

Он ест депрессивных. Он издалека чувствует запах уныния.

С юрских эпох у него сохранились особые мозговые центры, которых у других живых существ нет. Он обволакивает жертву особенной нежностью, он расслабляет, он освобождает от метаний, боли и ужаса. Бум-бум! Он продает грибы и ягоды. У него грибы в локоть, а ягода чудесная. Ночью он сторожит ядерный могильник, а днем работает системным администратором синагоги. «Как так? Бум-бум! – и из ничего сразу возникает все?» Тебе нужен Снукер? Это тот тип, что рисует голых баб и сам плачет по пьяни? Все художники любят шлюх. Если хочешь найти Снукера, ищи его у шлюх. Только там. А Мертвая голова? Папа Софоклес подмигнул. Вот классное имя для настоящей шлюхи. Не то что уши нетопыря, правда? Рука папы Софоклеса как бы невзначай прижимается к сливочному бедру мадам Катрин. Ну да, проблема выбора ценностей. Правда, никто еще не доказал, что мы выбираем? С главными ценностями мы каким-то образом живем».

НЕТ ДОСТУПА

Родецкий!

Зови меня Снукер.

Ты что, правда любишь бильярд?

Не смеши меня. Я гоняю шары, как Бог.

А может, как раз эта игра ему не дается?

Мне нравится твой подход. Так не все говорят. Я в форме. За весь этот високосный год я не сделал ни одной картинки! Это небывалый успех. Не каждый мазила заканчивает год с такими хорошими результатами.

Почему от тебя разит одеколоном?

Это болгарская ракия.

Ее пьют?

Она дешевая.

Родецкий, ты такая сволочь.

Давай сожми меня там, красотка. Ну давай, не ленись, сконцентрируйся. Пусть работают стеночки. Хочу излиться в тебя. С тех пор, как появилась статья, в которой меня напугали ножом ирландской проститутки, я стараюсь излиться в каждую. Что-нибудь да останется. А зарежет она меня или нет, черт с ней! Так угодно Богу.

Только не ссылайся на Бога. Пожалуйста, не ссылайся.

Двигай бедрами, добрая самаритянка. Не скучай, я с тобой. Кто тебя трахал так, чтобы ты умирала в сплошном стоне?

Это зависит не только от партнера.

Ну да. Еще от способа. Ты права.

Я могу вообще не дать.

Знаю. Читал твою глупую книгу.

Почему глупую?

Потому что там все трахаются.

Разве нами движет не основной инстинкт?

Он, он. Но учитель не обязательно должен залазить на ученицу.

Ты говоришь это потому, что боишься свою клонированную ирландскую овцу.

Заткнись. Здесь не ток айриш. Ненавижу шлюх. С ножами или без, ненавижу.

А я люблю. Всех люблю. Даже Мертвую голову. За то, что в ее руке нож, и она знает, когда его можно пустить в ход. И Карла, потому что кровь с его денег смывается океанами слез. Люблю даже прокурора, борода которого лезет в рот, ведь он в тщете своей посягает на божественное. Слышишь, Снукер? Расти перевернул мир. Он сжег твою мораль. «Закончить год с таким результатом!» Придурок. Судьба карает таких, как ты. Руками Карла. Руками Расти. Руками прокурора. Руками папы Софоклеса и ирландской шлюхи. Снукер, что ты написал такое, что она решила тебя убить?

Всего лишь смычок.

Где ты это сделал? Не молчи!

На стене бара, в котором она работала.

Всего лишь смычок? Многие считают, что это выдумка журналистов.

Но так было. Мне так хотелось. Я вдруг услышал музыку. Плевал я на музыку, но иногда она рвет сердце. Бар принадлежал дружку шлюхи. Я написал смычок вином и кетчупом. Там настоящее дерьмо подавали к столу. Но ничего другого под рукой не оказалось.

И что сталось со смычком?

Эта сука смыла его. Водой и тряпкой. И выгнала меня. И поклялась зарезать.

Родецкий! Тебе нравится, как я это делаю?

Ты классная! Это точно.

Хочешь мы будем так делать часто?

Нет. Не хочу. Я выкину какой-нибудь номер, и ты тоже захочешь меня зарезать. Художника все хотят зарезать. Живое искусство людям не по душе, все хотят морали, красотка. Двигай бедрами, пока ты подо мной. Все вы хотите отыскать запыленную мадонну на старом чердаке и объявить ее шедевром. А это была лишь шлюха.

А ты пытался что-нибудь изменить?

Давай, девка, не ленись. Изменить? В каком смысле?

Ну, скажем, бросить пить. Или заняться делом. Для будущего.

Что мне в будущем? Мне нужны денежки. Прямо сейчас. Люблю денежки. Подбросишь мне пару монет? Будущее – это кабак, в котором я еще не был. У меня есть приятель, он ночует под мостом через Сену. Хороший парень, только плохо одет. А скоро зима. У него будущее выглядит хреново. Давай, сучка, активней. Я возьму приятеля за руку и скажу: пошли.

Куда?

В кабак?

Но ведь мы говорим про будущее.

Ну я же говорю. Будущее – это кабак, в котором я еще не был.

Родецкий! Но ведь должна быть у искусства какая-то возвышенная цель!

Сразу видно, ты недалекая. Но бедрами у тебя получается. Ты техничная девчонка. Мы еще проделаем такое как-нибудь, да? Только свистни. У тебя просто здорово получается. А твоя подружка в той комнате… Я видел ее отражение в зеркале… Она свободна? Ты не ревнуешь? Если подкинешь пару монет, Пожалуй, я не прочь с нею повозиться. Возвышенная цель, знаешь ли, помогает художнику меньше, чем хорошее владение техникой».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…там, где возможно все, там уже ничто не имеет значения».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

КЛЮЧ ОТ ТЮРЬМЫ (за час до титров)

«…центр наслаждения.

«Раз только там насилье, где теснимый насильнику не помогал ничуть».

Я помогала насильникам всю жизнь. Родецкий, взгляни на меня! Переведи взгляд на стену. Тебя не раздражает белый квадрат? Ты трогаешь меня так грязно, Родецкий, почему так? Ты посмотри какая шикарная плоскость.

Он поднялся и, голый, вытянув руки, походкой слепого пошел вдоль стены.

Он не видел белого квадрата. Я ненавидела Расти Маленкова за то, что он оставил мне это последнее унижение: видеть Снукера, не способного даже вычислить нужное место. Он не видел белого квадрата. Он точно его не видел. Я замерла, когда Родецкий остановился. Скрюченные пальцы, как у паука. Они все же попали в белый квадрат. Он вел рукой, и вдруг замер. Рука не могла вырваться из квадрата. О Боже, подумала я, сколько на свете таких мест-ловушек для настоящего художника. Как легко они ввергают художника в бездну. Снукер уже забыл обо мне и это наполняло меня желанием еще более острым, чем жесткие ласки Карла или нежность Расти Маленкова. Снукер выглядел больным. Наверное, Карл прав. Наступление психотропных веществ остановить нельзя. Кажется, он успел нанюхаться. Когда? «Кокаиновая полька». Или сербка? Это Адриана пронесла с собой некоторые запасы? Он мечтает слупить с меня пару монет, чтобы, видите ли, поиграть с Адрианой.

Эволюция завела нас в тупик.

Снукер, обними меня! Он не слышал.

Успокойся, сказала я себе. Все, что он делает, он делает для меня.

Маленков не врал, с этой стороны рай выглядит безупречно. Ты же хочешь всех, правда? «Как из глубин прозрачного пруда к тому, что тонет, стая рыб стремится, когда им в этом чудится еда, так видел я – несчетность мигов мчится навстречу нам, и в каждом клич звучал: «Вот кем любовь для нас обогатится!» Ты же всю жизнь мечтала об этом. Ты искала Снукера. Вот он, слепой, твоя мечта, жадный нетопырь, шарит скрюченной рукой в белом квадрате. Обернись, Родецкий. Посмотри, какие у меня красивые груди, как они плавно оплыли, как точно определилась логарифмическая кривая бедра. Мы, как муравьи, обнюхиваем друг друга, чтобы грубо отвергнуть или наоборот побежать дальше уже только вместе. Маленков размешал пространство-время, он привел материю в состояние пластического неистовства, он создал мир, в котором мы оказались вот такими. Напиши меня, Снукер! Ты можешь. Я не хочу, чтобы руины моей жаждущей тюрьмы рассеялись, как пыль. Я не хочу исчезнуть навсегда. Оставь меня хотя бы на полотне, пусть даже незаконченном. Пусть оно будет валяться на пыльном чердаке. Рано или поздно появится Карл и вновь обретет меня, ведь ментальная матрица действует, она запущена, «Парадиз» построен. Снукер, ну где ты, гад, найдешь такую идеальную плоскость? На полке тюбики с красками. Маленков предусмотрел все. Давай начинай! Я открыта. Каждый миллиметр тела хочет.

Снукер обернулся.

Он морщил некрасивый лоб.

Оттопыренные уши покраснели.

Правой рукой он будто бы нехотя дотянулся до тюбика, но левая так и оставалась в белом квадрате. Я страшно боялась, что он опустит руку, и этим все закончится. Смотри, Родецкий! Смотри на мое бедро. Я бывала бесстыдной, но никогда не бывала такой открытой. Видишь, какой короткий халатик? Он распахнут. Атласный, вишнёвого цвета. Видишь, как светлые волосы стекают на груди. Я вся изгиб, вся вскрик. Я вся таю. Проведи по бедру. Ты вспомнишь. Почувствуй тепло, полуоткрытые губы, прижмись. Рука по халатику, по белому квадрату. Видишь, как окаменели соски? Войди язычком, подними на руки. К окнам, туда, где за темными диапозитивами сладко темнеют деревья. Я стягиваю с тебя грязные одежды, бросаю их на пол. Начинай, черт побери! Все так горячо, все так налилось так влажно. Ты же видишь, как оплывает ткань с бедра. Тончайший шелк, символ древней, истлевшей, как дерн, человеческой морали. Я откидываюсь на руки, я перед тобой, я часть мирового диапозитива. Ласкай, трогай, дыши, веди рукой по бедру, умирай со мной. Вход открыт. Где ключ, который работал на нас задолго до того, как в голову Расти Маленкова пришли мысли о ментальной матрице?

Стон.

Капельки пота.

Давай. Сделай мне больно.

Я обнимаю тебя ногами. Впиваюсь пальцами в покрывало.

Не останавливайся. Сладкая сволочь, животное, хочу умереть с тобой. Другие меня убивали, а с тобой я хочу сама умереть. Летящая линия. Почему ты опять рисуешь смычок? Разве я так выгляжу?»

ФАЙЛ ОБОРВАН

ОБОЖАЮ

Работы Снукера

Расти Маленкова

Адриану из Сербии

Ужины при свечах

Утреннее море

Туфельки-леопарды

Дельфинов

Шелк, когда он с шелестом спадает на пол

Тяжелую платину

Понимание с полуслова

Секс с друзьями

Много секса

Опять секс

НЕНАВИЖУ

Деньги

Снукера

Гостиницы

Пустые плоскости

Смирение

Деньги

ФАЙЛ ОБОРВАН

Послушай, Адриана. Вчера в холле. Мне, правда, показалось или там опять была эта девчонка? Кресло белой кожи с алжирским золотым тиснением. А девчонка сидела, поджав под себя ноги. Ты тоже ее видела? Ну да, темная родинка над верхней губой, справа? Кто это?

Да так, дурочка одна.

Я смотрела на Адриану.

Ей хотелось побыстрее нырнуть в постель.

Она попала в рай. Она хотела пожить в раю, пока он не исчез, как недавно исчезла ее страна, казавшаяся вечной. Она сходила с ума от невозможности понять, что же это происходит с миром. Водилы с тяжелых грузовиков не доплачивают ей, это понятно, бармен из вшивого заведения лапает, но здесь-то…

Господи, сколько солнца!

Это ты открыла окно?

Нет, горничная. Ты тут так стонала.

Я? Когда?

Ночью.

Я провела рукой по простыням.

Почему они влажные? Этот запах…

Ну да. Пахнет мужским потом.

Но тут не было никого!

Совсем никого?

Адриана засмеялась.

Казалось, тело ее просвечивает насквозь.

Настоящая розовая статуя. Обнаженная. С рыжими волосами.

Я сладко вытянулась, чувствуя каждую мышцу. Белый квадрат на стене привычно встал перед глазами, там, где его когда-то нанес неизвестный дизайнер. Но теперь белый квадрат жил. Он не был пустым. О, черт, черт! Я вскрикнула. Квадрат заселили! Он был заполнен. Я видела желтый смычок, бегущий по коричневым струнам. В этом было что-то невыразимое, как ночной стон Карла, как мухи, роящиеся над раздробленными коленями Расти Маленкова. Летящий по струнам желтый смычок, он вызывал желание. Мадам Катрин застонала. Мухи на раздробленных коленях физика были жирные и веселые. Смычок бесшумно скользил по струнам. Вегетативный невроз. А та девчонка, сказала Адриана, все еще не решаясь лечь рядом, кажется, я ее знаю. Она считает нас разрушительницами. Она переезжает из страны в страну. Она устраивает всякие манифестации, дура, натравливает на таких, как мы, полицию нравов. Она считает, что мы заставляем мужчин работать, а потом убиваем их.

А она-то чего хочет?

Естественности.

Всего-то?

Ты считаешь, этого мало?

Даже больше, чем мало.

Да? Почему? Объясни. Мне интересно.

Да потому, что главным свойством естества является его бесчеловечность.

Ну, не знаю. Может, и так. Но эта девчонка, наверное, знает что-то такое.

Поэтому и выволокла бы нас из рая? Да? Ты ведь этого боишься, Адриана? Но сражающийся за прошлое обречен, а ждущий чуда не имеет шансов. Запомни это. Жертвы были всегда. И злодеи были. Но, Адриана, ни нам, ни этой девчонке пока не дано понять, как правильно отделять овец от волков, если граница проходит вовсе не между отдельными телами, а прямо в сердце…»

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

Конечно, все герои умрут, и злодеи умрут. Но пока по экрану не идут титры, шанс есть у каждого.

Content

Геннадий ПРАШКЕВИЧ
БОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДИЯ

Часть вторая ЧИСТИЛИЩЕ: ПЛЕННЫЙ ДУХ

БЕЛЫЙ КВАДРАТ (за пять лет до рая)

МАША И НЕТОПЫРЬ (за два года до рая)

ПАПА СОФОКЛЕС (за полгода до рая)

Часть третья: РАЙ: МЕНТАЛЬНАЯ МАТРИЦА

БЕЛЫЙ КВАДРАТ (в ожидании титров)

ЗАЛОЖНИКИ (за сутки до титров)

МАША И НЕТОПЫРЬ (за два часа до титров)

КЛЮЧ ОТ ТЮРЬМЫ (за час до титров)