Геннадий Прашкевич

Самые знаменитые ученые России

Предисловие

Стремление человека познать окружающий мир неистребимо, человека в этом его стремлении остановить ничем нельзя. То, что может быть открыто и исследовано, непременно будет открыто и исследовано, даже если речь пойдет о новых, совершенно устрашающих видах оружия массового уничтожения.

Такова сущность человека.

Иногда она опасна для него самого, но именно она позволяла и позволяет человеку сохранять свой статус в огромном враждебном мире, изменять мир. Согласитесь, что только благодаря науке мир на наших глазах изменялся невероятными темпами, – человек действительно стал той геологической силой, о которой писал Вернадский: он изменяет саму планету, воздействуя на нее иногда даже более эффективно, чем самые мощные геологические процессы.

Это не может не восхищать.

Тому же, кто наивно считает, что наука приносит только вред человеку и окружающей его среде, можно ответит так: все, чем мы живем, дано нам, как правило, наукой – от горячей воды в трубе водопровода до новейшей подводной лодки, способной опускаться на невероятные глубины, от простеньких газовых светильников до мощного медицинского лазера, от телефона до спутникового телевидения, наконец, от примитивных баллист до космической ракеты, запущенной за пределы Солнечной системы.

В 1964 году исследователь Э. Боринг поставил вопрос о полной деперсонификации истории научных знаний. Боринг искренне считал, что история науки стала бы куда более простой и в то же время более научной, если бы ее избавили от вечных вопросов приоритета, а то и просто культа личности тех или иных ученых.

К Борингу не прислушались.

Прислушаться к подобным призывам, это значит забыть о вечной борьбе идей, вынести за скобки выдающихся людей, которым, в силу тех или иных обстоятельств, удавалось все то, что никогда и ни при каких условиях не удается всем остальным людям. Высказывая свои соображения, Боринг считал, что ориентация на каждый выдающийся ум невольно искривляет наши взгляды. Возможно, в чем-то он прав, возможно, все так и происходит, но думается, человечество еще не скоро откажется от своих гениев, потому что память о них, остается, в сущности, единственной весомой наградой за усилия приблизить будущее, с которым мы, как правило, связываем самые лучшие наши ожидания. Кроме того, в жизни каждого гения, что бы он ни открыл, всегда есть что-то вечное, что-то такое, что поддерживает к ним интерес.

Эта книга посвящена русским ученым.

Разумеется, их жизнеописания здесь несколько упрощены.

Это, собственно, не биографии ученых, это всего лишь наброски, фрагменты, но думается, что даже такие наброски дают возможность судить о силе русской науки, о ее колоссальных достижениях, о ее постоянном развитии.

Конечно, выбор имен может вызвать некоторые вопросы, но всегда подобный выбор достаточно субъективен. Большинство ученых, о которых идет речь, давно удостоено отдельных книг, практически все они вошли в справочники и энциклопедии. Особенность данной книги состоит прежде всего в том, что читателю не надо обращаться к различным изданиям: на ее страницах он найдет краткие данные о судьбе и главных работах русских химиков, физиков, математиков, астрономов, биологов, геологов, палеонтологов, физиологов, медиков, ботаников, этнографов, географов. Разумеется, невозможно рассказать о всех русских ученых, достойных такого внимания. К тому же, крупные ученые, работающие в наше время, по-настоящему будут, видимо, оценены в будущем. Поэтому книга заканчивается именем А. Д. Сахарова.

Добавим к сказанному только одно: основная цепь имен русских ученых выстроена достаточно полно.

Писать о русских ученых было и сложно, и легко.

Сложно потому, что не о каждом сохранились подробные сведения, а легко потому, что одни ученые вели дневники (как, скажем, А. А. Любищев), оставили богатое эпистолярное наследство (как, скажем, П. Н. Яблочков или П. Н. Лебедев) или даже собственные воспоминания (как, скажем, С. В. Ковалевская или И. М. Сеченов). Время активно размывает живые детали, поэтому чрезвычайно важны записки людей, близко знавших тех или иных ученых (скажем, записки жены академика А. Н. Северцова или воспоминания писателя Андрея Белого). Невозможно, к примеру, переоценить роль писем М. В. Ломоносова или П. Л. Капицы или путевых записок В. А. Стеклова. Отсюда обильное цитирование, поскольку хотелось при минимальном объеме дать как можно больше чистой информации, так или иначе показывающей того или иного ученого.

В некотором смысле мировая наука всегда старалась и старается ответить на знаменитый вопрос А. Эйнштейна – а был ли у Бога какой-то выбор, когда он создавал Вселенную? Другими, более понятными словами: наука извечно пытается разгадать скрытый замысел Бога, что бы мы ни понимали под этим как бы уже привычным термином. Бесконечна ли Вселенная во времени и пространстве, или она постоянно сгорает и возрождается из собственного пепла, как сказочная птица Феникс? Возникает ли жизнь заново с каждой такой пульсацией или она вечна и неразрывно связана с пространством-временем и материей? Развивается мир по строго определенным законам или развитие его определяется хаотичными процессами? Наконец, какое место в мире занимает сам человек, каков смысл самого его существования?

Ответы на это входят в обязанность ученых.

Немало важных ответов дано впервые русскими учеными.

Судьбы русских ученых не похожи на судьбы их иностранных коллег.

Одни уходили из жизни, оставаясь почти неизвестными широкому кругу (как это произошло, например, с Н. В. Тимофеевым-Ресовским), другие сполна получали все полагавшиеся им почести (как И. П. Павлов или И. В. Курчатов), третьи проходили через ад «шарашек» и лагерей (как А. Л. Чижевский или С. П. Королев). В России политическая обстановка менялась так часто, что многие ученые вынуждены было надолго или даже навсегда уезжать за рубеж, как это произошло, например, с И. И. Мечниковым или В. Н. Ипатьевым. Но их работы – это тоже работы русских ученых. Они все входят в общий фонд знаний человечества. А совокупность знаний не создается каждый раз заново, самостоятельно, своим личным умом. Каждый появляющийся на свете человек получает основные знания уже в готовом виде, как некий результат общественно-трудовой деятельности всех предшествующих поколений. Другое дело, что время от времени Бутлеров и Менделеев энергично наводят порядок в химии, а Крашенинников уезжает на самый край Земли, а Воейков все полученное им наследство отдает на пользу науки.

Можно называть имя за именем, и каждым стоит гордиться.

Разумеется, можно и нужно гордиться просто народом, но еще более естественно и привычно гордиться лучшими его представителями.

Русские ученые дают нам такое право.

Михаил Васильевич Ломоносов

Гениальный русский ученый: философ, поэт, историк, естествоиспытатель, основоположник русского литературного языка.

Родился в деревне Мишанинской близ Холмогор 8 ноября 1711 года.

Отец Ломоносова был человеком не бедным, даже имел собственное судно – двухмачтовый «новоманерный гукор», прозванный за быстрый ход «Чайкой». На этом «гукоре» он занимался рыбной ловлей, выходя в Белое море и даже в Ледовитый океан.

У односельчанина Ивана Шубного Ломоносов научился грамоте.

Занятиям Ломоносова всячески препятствовала его мачеха – дочь местного дьякона, соответственно воспитанная. Тем не менее, Ломоносов прочел все книги, какие смог достать. Он самостоятельно изучил «Арифметику» Леонтия Магницкого и «Славянскую грамматику» Мелетия Смотрицкого – лучшие учебные пособия того времени. В одинаковой мере он интересовался науками и стихосложением. Не случайно много позже Ломоносов любил повторять: «Стихотворство – моя утеха, физика – мое упражнение».

«Имеючи отца, – с горечью писал Ломоносов в своих заметках, – хотя по натуре доброго человека, однако в крайнем невежестве воспитанного, и злую и завистливую мачеху, которая всячески старалась произвести гнев в отце моем, представляя, что я всегда сижу попусту за книгами: для того многократно я принужден был читать и учиться, чему возможно было, в уединенных и пустых местах, и терпеть стужу и голод…»

Крестьянам в то время путь в учебные заведения был закрыт. Ломоносов не мог поступить в школу в Холмогорах, там хорошо знали его отца. Тайком от родителей выправив паспорт, плечистый парень, грамотный, уже повидавший море, в декабре 1730 года с обозом мороженой рыбы ушел в Москву.

«Дома между тем долго его искали и, не нашед нигде, почитали пропадшим, до возвращения обоза по последнему санному пути».

В середине января 1731 года мечта Ломоносова осуществилась: он поступил в московскую Славяно-греко-латинскую академию. Чтобы попасть в это учебное заведение, Ломоносов на собеседовании с ректором школы Г. Копцевичем обманно назвался сыном холмогорского дворянина. Надо заметить, что Ломоносов и в дальнейшем не раз прибегал к подобным методам, если они могли помочь ему в достижении поставленной цели. Известно, например, что для того, чтобы стать участником экспедиции, направлявшейся к Аральскому морю, Ломоносов без всяких колебаний сказался обер-секретарю Сената Ивану Кириллову сыном священнослужителя, и что отец у него – города Холмогор церкви Введения Пресвятыя богородицы поп Василей Ломоносов. Только когда Ставленнический стол Академии, засомневавшись, вознамерился проверить полученные сведения в Камер-коллегии, Ломоносов поспешил признаться, что в действительности он всего лишь крестьянский сын и поповичем сказался лишь с простоты своей. Проступок Ломоносову был прощен, но в экспедицию Кириллова он не попал.

Славяно-греко-латинская академия была основана в Москве как первое общеобразовательное высшее учебное заведение, готовившее молодых людей к государственной и церковной службе. Кроме обязательного богословия в академии обучали древним языкам, риторике, пиитике, философии. Примерно учась, Ломоносов получил основательную подготовку по древним языкам. Особенно хорошо он изучил латинский, на котором писались в те дни научные труды.

Впоследствии Ломоносов считался одним из лучших латинистов Европы.

На короткое время Ломоносова переводили в Киевскую духовную академию, но скоро он вновь вернулся в Москву.

«Школьники, малые ребята, кричат и перстами указывают: смотри-де какой болван в лет двадцать пришел латыни учиться! – писал Ломоносов о той нелегкой поре. – Обучаясь в Спасских школах, имел я со всех сторон отвращающие от наук пресильные стремления, которые в тогдашние лета почти непреодоленную силу имели. Имея один алтын в день жалованья, нельзя было иметь на пропитание в день больше как на денежку хлеба и на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и на другие нужды. Таким образом жил я пять лет и наук не оставил».

Ломоносову и впредь пришлось жестко экономить буквально на всем.

Например, он самолично лил для себя из охотничьей дроби свинцовые палочки, которыми писал, а бывало, тайком драл с чужих гусей перо – для тех же целей. Обучаясь в Германии, чаще всего обходился простым пивом и селедкой, самыми дешевыми там продуктами.

Это, несомненно, усугубило врожденную ярость его характера.

Однажды в Петербурге на Васильевском острове в темное время его захотели ограбить три матроса. Будучи физически сильным, одного Ломоносов оглушил, второго обратил в бегство, а с третьим проделал то, что матросы пытались проделать с ним самим – то есть без всякого сожаления содрал с матроса камзол, куртку, штаны и все это унес с собой.

Вспыльчивость Ломоносова, нетерпимость к невежеству – «к любой дурости», как он сам говорил, сильно усложняли его жизнь.

Как заметил один из историков науки, ветром, дунувшим в окно, прорубленное Петром I, из Европы нанесло всякого. С одной стороны, реформы энергичного царя подготовили создание русской Академии, которая открылась в 1725 году в Санкт-Петербурге, с другой стороны, кроме истинных ученых, приглашенных из-за рубежа (Леонарда Эйлера, братьев Бернулли), гораздо больше понаехало в Академию карьеристов, откровенно презиравших Россию. Один из таких приглашенных, немецкий историк А. Шлецер, изучая архивы, так писал о первых русских исследователях: «Что были это за люди, которые славились своими познаниями в русской истории?… Люди без всякого ученого образования, люди, которые читали только свои летописи, не зная, что вне России существовала история, люди, которые не знали другого языка, кроме своего отечественного…» Из сказанного Шлецер делал вызывающий вывод, что «…все, до сих пор в России напечатанное, ощутительно дурно, недостаточно и неверно».

На такие построения Шлецера Ломоносов незамедлительно ответил с присущим ему темпераментом: «…Из сего заключить можно, каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная к ним скотина».

«Должно смотреть, – писал Ломоносов о членах Академии, – чтобы они были честного поведения, прилежные и любопытные люди и в науках бы упражнялись больше для приумножения познания, нежели для своего прокормления, и не так, как некоторые, снискав себе хлеб, не продолжают больше упражнения в учении с ревностью. Паче же всего не надлежит быть академическим членам упрямым самолюбам, готовым стоять в несправедливом мнении и спорить до самых крайностей, что всячески должны пресекать и отвращать главные командиры».

Все же баталии, разыгрывавшиеся на заседаниях российской Академии наук, редко оставались чисто словесными, – еще реже сам Ломоносов оставался в стороне от этих баталий. После одной такой стычки Ломоносов был даже взят под стражу и восемь месяцев провел под строгим домашним арестом. Впрочем, это позволило ему, наконец, воспользовавшись более или менее спокойной обстановкой, создать известное «Краткое руководство к риторике» – ученый труд, предназначенный достаточно широкому кругу читателей, и написанный уже не на латинском, а на русском языке.

Но это позже.

В начале 1736 года в числе нескольких лучших учеников Ломоносов был переведен в Университет при Петербургской академии наук.

Академия в это время готовила несколько крупных экспедиций в Сибирь. Чрезвычайно нужны были для будущих исследований люди, хорошо сведущие в горном деле и знающие химию. По этой причине осенью того же года со студентами Дмитрием Виноградовым (будущим изобретателем русского фарфора) и Густавом Рейзером Ломоносов был отправлен за границу, где в течение трех лет обучался в Марбургском университете под руководством известного немецкого ученого Христиана Вольфа.

Вольф был талантливым преподавателем, он сразу оценил упорство и любознательность Ломоносова. В свою очередь Ломоносов с уважением отнесся к учителю, к его желанию научить воспитанников точным и нужным вещам, а не просто «аристотелиеву умению отвечать на любые, даже самые каверзные вопросы». Позже Ломоносов перевел на русский язык главный труд своего учителя – «Вольфианскую экспериментальную физику».

Получив в Марбурге достаточное представление о науках точных и гуманитарных, Ломоносов был отправлен во Фрейберг учиться горному делу у бергсрата И. Генкеля, с которым очень скоро разошелся во взглядах.

«Он презирал всю разумную философию, – писал Ломоносов о Генкеле, – и когда я однажды, по его приказанию, начал излагать причину химических явлений (не по его перипатетическому концепту, а на основе принципов механики и гидростатики), то он тотчас же велел мне замолчать, и с обычной своей наглостью поднял мои объяснения на смех, как пустую причуду».

В мае 1740 года, окончательно разругавшись с бергсратом, Ломоносов, никому ничего не сказав, ушел налегке из Фрейберга, прихватив с собой только точные пробирные весы. Вполне возможно, что они ему не принадлежали. Нуждаясь в помощи, Ломоносов пытался разыскать русского посла в Саксонии Кейзерлинга, но это ему не удалось: посол часто переезжал из города в город.

Тогда Ломоносов пешком добрался до Лейпцига, а затем и до любезного его сердцу Марбурга.

В июне 1740 года Ломоносов в Марбурге обвенчался с Елизаветой Цильх – дочерью своего домохозяина-пивовара. Этот брак Ломоносов долгое время держал в тайне, но через год у них родилась дочь Екатерина-Елизавета.

Однажды вечером, уже по сложившейся привычке, Ломоносов, опять никому ничего не сказав, вышел со двора и отправился пешком в Голландию. Недалеко от Дюссельдорфа, польстившись на рост и силу, его попытались завербовать в гвардию прусские вербовщики. Питавшего склонность к вину Ломоносова даже доставили в крепость Вессель, но ночью он осознал происходящее и сбежал из крепости, преодолев для этого крепостные сооружения и переплыв заполненный водой широкий ров. Так, наконец, он добрался до вестфальской границы, а затем и до Амстердама, выдавая себя в дороге за бедного саксонского студента.

В июне 1741 года, после почти пятилетнего пребывания за границей, Ломоносов вернулся в Россию, в Петербург.

Поначалу он выполнял разные поручения: составлял каталог минералов Кунсткамеры, занимался переводами для газет, но уже 8 января 1742 года, после рассмотрения Конференцией Академии двух поданных им диссертаций (одна из них сохранилась – «Рассуждение о зажигательном катоптрикодиоптрическом инструменте»), был назначен адъюнктом Академии по физическому классу, а в августе 1745 года – профессором химии (академиком) Петербургской академии наук.

«В бытность мою при Академии наук, – писал он в одной из челобитных, поданных на имя императрицы Елизаветы, – трудился я нижайший довольно в переводах физических и механических и пиитических с латинского, немецкого и французского языков на российский и сочинил на российском же языке горную книгу и риторику и сверх того в чтении славных авторов, в обучении назначенных ко мне студентов, в изобретении новых химических опытов, сколько за неимением лаборатории быть может, и в сочинений новых диссертаций с возможным прилежанием упражняюсь».

Химию и физику Ломоносов считал главными науками, именно в них он сделал свои самые крупные открытия.

К этому времени в Петербург из Марбурга приехала жена Ломоносова.

В то время в Петербурге не было специальных лабораторий, в которых можно было бы проводить химические опыты. С присущим ему упорством Ломоносов добился того, что в 1748 году первая такая лаборатория была построена на Васильевском острове. Это было одноэтажное кирпичное здание, состоявшее из сводчатого зала и прилегающих к нему двух кабинетов, и оно вполне отвечало своему назначению.

Благодаря окрашенным стеклам для мозаик, полученным в лаборатории и очень понравившимся императрице Елизавете, Ломоносов в 1753 году получил в свое владение поместье в Усть-Рудицах – в 64 верстах от Петербурга. Там он устроил настоящую стекольную фабрику, которая производила прекрасное мозаичное стекло самых необыкновенных расцветок.

Свои мозаичные работы Ломоносов продолжил, построив в 1756 году при собственном доме на Мойке домашнюю оптическую мастерскую. В этой мастерской он создал знаменитую картину «Полтавская баталия», предназначенную для Петропавловского собора. Уникальная по размерам – 30 кв. м. – картина была действительно художественным созданием и ни в чем не уступала самым выдающимся образцам итальянских мозаик.

О разнообразии и интенсивности работ домашней мастерской Ломоносова хорошо говорит лабораторный дневник «Химические и оптические записи», к счастью сохранившийся до наших дней. Из дневника мы знаем, что в мастерской Ломоносова изготовлялись весьма необходимые тогда приборы – микроскопы, телескопы, мореходные инструменты. По дневнику можно судить и об интенсивности ведшихся в лаборатории работ.

Вот одна из многих записей дневника.

«Колотошин (с ним Андрюшка и Игнат).

1. Разделение градусов. 2. Зубы на дугах и шпилях. 3. Все, что к обращению машин надобно.

Гришка (у него работников 2).

1. Шлифовать зеркала. 2. Прилаживать токарную и шлифовальную машину, в чем помогать ему Кирюшке.

Кирюшка.

1. Машину доделать рефракций. 2. Дуга к большому зеркалу и повороты. 3. Трубки паять к оглазкам.

Кузнец.

1. Бауты и винты. 2. Вилы к шпилю большому. 3. Полосы для прочей отделки. 4. Винты ватерпасные для установки машины.

Столяр.

1. Передние апертуры и раздвижной ход. 2. Подъемный стул».

По подходу к изучению природных явлений Ломоносов отличался большой широтой. Например, химию из ремесла, каким она в то время считалась, он поднял до уровня науки. Он первый ввел в исследования количественный метод, сыгравший для развитии химии совершенно исключительную роль. Отказавшись от господствовавшей тогда теории флогистона, Ломоносов последовательно развивал предложенную им корпускулярную теорию и атомистические представления о строении вещества.

Ломоносов первый сформулировал закон сохранения вещества и движения.

В 1748 году в письме к Леонарду Эйлеру и в 1760 году в «Рассуждении о твердости и жидкости тел» Ломоносов писал: «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому, так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте…

Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения; ибо тело, движущее своею силою другое, столько же оной у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает».

Огромное значение Ломоносов придавал точному опыту.

В «Элементах математической химии» он прямо указывал, что «…кто хочет глубже проникнуть в исследование химических истин, тот должен необходимо изучать механику. Правда, многие отрицают, – писал он, – возможность положить в основание химии начала механики и сделать ее точной наукой, но это люди, заблудившиеся в потемках скрытых свойств и не всегда умеющие находить законы механики в изменениях смешанных тел, также и некоторые теоретики, без всяких предварительных опытов злоупотребляющие своим досугом для измышления пустых и ложных теорий и загромождающие ими литературу. Если бы те, которые все свои дни затемняют дымом и сажей, и в мозгу которых царствует хаос от массы непродуманных опытов, не гнушались поучиться священным законам Геометров, некогда строго соблюдавшихся Евклидом и в наше время усовершенствованным знаменитым Вольфом, то, несомненно, могли бы глубже проникнуть в тайники природы, мистагогами которой они себя признают».

В работе «Размышления о причине теплоты и холода» Ломоносова писал:

«Очень хорошо известно, что теплота (под каковым именем мы понимаем и более напряженную ее силу, обычно называемую огнем) возбуждается движением: от взаимного трения руки согреваются, дерево загорается пламенем; при ударе кремня об огниво появляются искры; железо накаливается от проковывания частыми и сильными ударами, а если их прекратить, теплота уменьшается. Наконец, зарождение тел, жизнь, произрастание, брожение, гниение ускоряются теплотою, замедляются холодом.

Из всего этого совершенно очевидно, что достаточное основание теплоты заключается в движении.

А так как движение не может происходить без материи, то необходимо, чтобы достаточное основание теплоты заключалось в движении какой-то материи. И хотя в горячих телах большей частью на вид незаметно какого-либо движения, таковое все-таки очень часто обнаруживается по производимым действиям. Так железо, нагретое почти до накаливания, кажется на глаз находящимся в покое; однако одни тела, придвинутые к нему, оно плавит, другие превращает в пар; то есть приводя частицы их в движение, оно тем самым показывает, что в нем имеется движение какой-то материи. Ведь нельзя отрицать существование движения там, где оно не видно: кто, в самом деле, будет отрицать, что, когда через лес проносится сильный ветер, то листья и сучки деревьев колышутся, хотя при рассматривании издали и не видно никакого движения. Точно так же, как здесь вследствие расстояния, так и в теплых телах вследствие малости частиц движущейся материи движение ускользает от взора…»

Следить за развитием науки, за новыми ее результатами во времена Ломоносова можно было только по литературе, часто весьма редкой и скудной. Личных контактов с иностранными учеными Ломоносов не имел; не имея нужных средств, он ни разу не выезжал за границу, а для иностранцев тогдашняя русская Академия особого интереса не представляла. Все это послужило одной из причин того, что химические и физические открытия Ломоносова большей частью остались в бумагах, не стали широко известными при его жизни. По настоящему они вошли в науку только в конце XIX века, благодаря самоотверженной работе профессора физической химии Б. Н. Меншуткина, обратившегося к изучению оригинальных научных трудов Ломоносова. А своим современникам Ломоносов был больше известен как поэт и как историк.

Императрица Елизавета и ее приближенные мало интересовались научными работами Ломоносова, но им нравились его оды. За одну из них Ломоносов получил от императрицы 2000 рублей, сумму в несколько раз большую, чем его трехлетнее жалованье в Академии наук – 600 рублей в год.

Странно, что известный русский поэт Валерий Брюсов, обосновывая так называемую «научную поэзию», обратился к стихам вполне второстепенного французского поэта Рене Гиля, а не к великолепным стихам Ломоносова, до сих пор сохраняющим всю свою эмоциональную силу.

Лицо свое скрывает день;

Поля покрыла мрачна ночь;

Взошла на горы чорна тень;

Лучи от нас склонились прочь;

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

Уста премудрых нам гласят:

Там разных множество светов;

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков:

Для общей славы божества

Там равна сила естества.

Что зыблет ясный ночью луч?

Что тонкий пламень в твердь разит?

Как молния без грозных туч

Стремится от земли в зенит?

Как может быть, чтоб мерзлый пар

Среди зимы рождал пожар?

Эти вопросы, столь поэтически выраженные в «Вечернем размышлении о Божием величестве при случае великого северного сияния», не могли не возбуждать воображение. Точно так же не могли не воздействовать на воображение совершенно необыкновенные поэтические картины кипящего Солнца:

Там огненны валы стремятся

И не находят берегов;

Там вихри пламенны крутятся,

Борющись множество веков;

Там камни, как вода, кипят,

Горящи там дожди шумят.

В 1751 году Академия наук выпустила первое издание стихов Ломоносова.

В 1760 году Ломоносов издал ‘Краткий российский летописец с родословием». И уже после смерти Ломоносова вышла в свет его «Древняя Российская История от начала Российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого, или до 1054 года».

Много внимания и времени Ломоносов отдал изучению природы и свойств электричества.

В своих квартирах Ломоносов и его друг молодой академик Рихман установили специальные «громовые машины» – несложные устройства, в которых от металлического стержня, укрепленного на крыше дома, проволока вела в комнату. Там проволока крепилась к электрометру, которым служила обыкновенная льняная нить, прикрепленная к вертикальной металлической линейке. Стоило линейке наэлектризоваться, как нить отталкивалась от нее.

В душный летний день 1753 года Ломоносов и Рихман находились на заседании в Академии, но когда к полудню над городом собралась гроза, отпросились по домам, чтобы продолжать уже начатые ими наблюдения над атмосферным электричеством.

Вот как позже в письме к графу Шувалову, своему другу и покровителю, описывал произошедшее сам Ломоносов.

«…Что я ныне к вашему превосходительству пишу, за чудо почитайте, для того что мертвые не пишут. Я не знаю еще или по последней мере сомневаюсь, жив ли я или мертв. Я вижу, что господина профессора Рихмана громом убило в тех же точно обстоятельствах, в которых я был в то же самое время.

Сего июля в 26 число, в первом часу пополудни, поднялась громовая туча от норда. Гром был нарочито силен. Дождя ни капли. Выставленную громовую машину посмотрев, не видел я ни малого признаку электрической силы. Однако, пока кушанье на стол ставили, дождался я нарочитых электрических из проволоки искр, и к тому пришла моя жена и другие, и как я, так и они, беспрестанно до проволоки и до привешенного прута дотыкались, затем что я хотел иметь свидетелей разных цветов огня, против которых покойный профессор Рихман со мной спорил. Внезапно гром чрезвычайно грянул в самое то время, как я руку держал у железа, и искры трещали. Все от меня прочь побежали. И жена просила, чтобы я прочь шел. Любопытство удержало меня еще две или три минуты, пока мне сказали, что шти простынут, а потом и электрическая сила почти перестала. Только я за столом просидел несколько минут, внезапно дверь отворил человек покойного Рихмана, весь в слезах и в страхе запыхавшись. Он чуть выговорил: «Профессора громом зашибло».

Приехав увидел, что он лежит бездыханен.

Мне и минувшая в близости моя смерть, и его бледное тело, и бывшее с ним наше согласие и дружба, и плач его жены, детей и дому столь были чувствительны, что я великому множеству сошедшегося народа не мог ни на что дать слова или ответа, смотря на того лице, с которым я за час сидел в Конференции и рассуждал о нашем будущем публичном акте. Первый удар от привешенной линейки с ниткой пришел ему в голову, где красно-вишневое пятно видел на лбу, а вышла из него громовая электрическая сила из ног в доски. Ноги и пальцы сини, и башмак разодран, а не прожжен. Мы старались движение крови в нем возобновить, затем что он еще был тепел, однако голова его повреждена, и больше нет надежды.

Итак, он плачевным опытом уверил, что электрическую громовую силу отвратить можно, однако на шест с железом, который должен стоять на пустом месте, в которое бы гром бил, сколько хочет.

Между тем умер господин Рихман прекрасною смертью, исполняя по своей профессии должность…»

Далее в письме Ломоносов просил графа Шувалова помочь ему все сделать так, чтобы случившееся не пошло во вред науке.

Он был прав, предполагая такое.

После смерти Рихмана некоторые члены Академии действительно пытались отменить уже намеченное выступление Ломоносова, посвященное исследованию атмосферного электричества. Только вмешательство графа Разумовского и графа Шувалова позволило Ломоносову прочесть 25 ноября 1753 года известное «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих».

Широта научных поисков Ломоносова поражает.

Он искал новые составы фарфора, новые способы получения окрашенных стекол, составления цветной мозаики. Он создал различные приборы для химических исследований, организовал исправление географических карт, составил в 1763 году «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию». В мае 1761 года он наблюдал редкое астрономическое явление – прохождение планеты Венеры по солнечному диску. Это позволило ему утверждать о существовании на Венере атмосферы, вполне подобной земной, – такой вывод сделал он по наблюдавшемуся им эффекту рефракции. На Венере, предполагал Ломоносов, как и на Земле, «…пары восходят, сгущаются облака, падают дожди, протекают ручьи, собираются в реки, реки втекают в моря, произрастают везде разные прозябения, ими питаются животные».

Незадолго до смерти, в 1763 году, Ломоносов опубликовал книгу «Первые основания металлургии или рудных тел», работу над которой начал еще во Фрейбурге в 1742 году.

В главе «О слоях земных» он писал: «Твердо помнить должно, что видимые телесные на земле вещи и весь мир не в таком состоянии были с начала от создания, как ныне находим, но великие происходили в нем перемены».

В этой же работе Ломоносов предложил свои оригинальные гипотезы о возникновении рудных жил и способы определения их возраста, о происхождении вулканов, попытался объяснить земной рельеф, защищал теорию органического происхождения торфа, нефти и каменного угля, говорил о землетрясениях и о причинах, к ним приводящих.

В 1755 году по инициативе и проекту Ломоносова был основан Московский университет.

Следует особо отметить весьма важную деталь: в Московском университете с самого его начала не читалось богословие, университет действительно стал центром науки.

В 1757 году Ломоносов получил место советника канцелярии Академии наук, а в 1758 году – смотрителя Географического департамента, а также Исторического собрания, университета и гимназии при Академии наук.

В это время им были созданы важнейшие труды по истории русского народа, разработаны вопросы грамматики и русского литературного языка, создан ряд замечательных мозаичных картин – работа, действительно достойная целого университета.

При этом Ломоносов никогда не чурался проблем самых обыкновенных, будничных.

В записке от 1761 года «О размножении и сохранении российского народа», рассматривая причины высокой смертности в России, Ломоносов, например, среди множества других, указывал и такую: «…Попы исполняют предписания требника, чтобы вода была натуральная, без примесей, и вменяют теплоту за примешанную материю, а не думают того, что летом сами де крестят теплой водой, по их мнению смешанной, и так сами себе прекословят; а особенно по своему недомыслию не знают, что и в самой холодной воде еще теплоты очень много».

С годами он тучнел, здоровье убывало.

«За то терплю, – с горечью писал Ломоносов незадолго до смерти, имея в виду постоянную травлю со стороны своих научных противников, – что стараюсь защитить труд Петра Великого, чтобы научились Россияне, чтобы показали свое достоинство… Я не тужу о смерти: пожил, потерпел, и знаю, что обо мне дети отечества пожалеют…»

В конце марта 1765 года Ломоносов простудился и 4 апреля умер.

Говорят, будущий император Павел I, тогда еще десятилетний мальчишка, услышав о смерти Ломоносова, пренебрежительно бросил своему воспитателю: «Что о дураке жалеть, казну только разорял и ничего не сделал». Так что, как видим, пожалели о Ломоносове не все дети отечества.

Похоронен великий русский ученый на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге. В описании минерала ломоносовита, названного так в честь Ломоносова, сказано: «блеск на плоскости спайности стеклянный до алмазного».

Характеристика, вполне соответствующая гению.

Степан Петрович Крашенинников

Основатель русской этнографии.

Родился 29 октября 1713 года в Москве.

Отец Крашенинникова служил в Преображенском полку. Возможно, поэтому Крашенинников-младший в 1724 году был определен в Московскую славяно-греко-латинскую академию.

В конце 1732 года по указу Сената двенадцать лучших учеников старших классов, среди них Крашенинников, были направлены в Петербургскую Академию наук для подготовки к участию во Второй Камчатской экспедиции капитана-командора Витуса Беринга.

Российское государство расширялось, восточная и северная границы его не были точно определены. Никто не знал, что лежит далее Сибири или Ламского моря или Камчатки. Следовало подробно изучать новые дальние земли, о которых первые землепроходцы распространяли самые невероятные слухи. Они говорили о горах из чистого серебра, о странных лечебных травах, о не менее странных животных, якобы обитающих под землей и погибающих под светом Солнца, о неких расщепленных людях, раздваивающихся в момент опасности, о неких карликах, которые только вдвоем осмеливаются выходить на охоту против дикого гуся. «На восточной стороне, – можно было прочесть в одной из казачьих отписок, – над морем живут люди самоеды. А еда их мясо оленье да рыба. Да между собой друг друга едят. А гость к ним откуда придет, они своих детей закалывают, да тем кормят. А который гость у них умрет, они того снедают, в землю не хоронят…»

В Петербургской Академии, после тщательной проверки знаний, из двенадцати учеников было отобрано пятеро – Степан Крашенинников, Федор Попов, Лука Иванов, Василий Третьяков и Алексей Горланов. Несколько месяцев специально для них читался насыщенный курс лекций по географии, ботанике, зоологии, а в августе 1733 года все пятеро отправились в дальние края.

Степан Крашенинников получил назначение следовать – «студентом при академической свите в Камчатскую экспедицию с жалованьем по сту рублей на год».

С 1733 по 1736 год Крашенинников сопровождал петербургских академиков Г. Ф. Миллера и И. Г. Гмелина (старшего) в нелегких путешествиях по Сибири. Когда академик Гмелин тяжело заболел, в замен ему прислали историка Г. Ф. Миллера, поскольку другого натуралиста в тогдашней Петербургской Академии попросту не нашлось.

Урал и Сибирь – это необозримые просторы, поэтому неторопливость движения на восток невольно помогала путешественникам глубже вникать в животный и в растительный мир, внимательно изучать окружающее. Одним из дел, порученных студенту Крашенинникову, был сбор гербария. Видимо, Крашенинников неплохо справлялся с делами, потому что вскоре начал получать совершенно самостоятельные задания. Например, он подробно описал Колыванские заводы, Енисейские писаницы, теплые источники на реке Онон, дальние поездки в Баргузинский острог и вверх по Витиму.

Чем ближе оказывались путешественники к Камчатке, краю дикому и неизученному, тем с большей неуверенностью вглядывались академики в свое будущее, тем больше и больше всяческих дел возлагалось на плечи крепкого, неунывающего, прекрасно показавшего себя в долгом пути студента. В конце концов, посовещавшись, академики отправили Крашенинникова на Камчатку, а сами задержались в Якутске. Крашенинникову было сказано, что прибудут они на Камчатку после того, как он пришлет им первые отчеты о новом крае и выстроит там для них приемлемое жилье.

Преодолев долгий путь, миновав бесконечные болота, темную тайгу, перевалив ледяные снежные горы, Крашенинников добрался до Охотска. Во время вынужденной стоянки он впервые исследовал цикличность местных приливов, организовал постоянные метеорологические наблюдения, а заодно привел в порядок многочисленные полевые дневники, заодно составив подробные списки местных ламутских родов.

4 октября 1737 года Крашенинников на судне «Фортуна» отправился, наконец, на Камчатку. В пути разыгрался шторм. Для спасения судна пришлось выбросить за борт сумы с продовольствием и снаряжением. Погиб весь груз, в том числе полевые дневники и коллекции Крашенинникова.

«И больше у меня ничего не осталось, – писал он, – как только одна рубашка, которая в ту пору на мне была».

В целом путешественнику все же повезло, хотя у берегов Камчатки «Фортуна» попала на мель. Вместе с командой Крашенинников несколько дней жил на голой песчаной косе, которую постоянно заливало водой. Потом пришла помощь и Крашенинникова на долбленной камчатской лодке доставили вверх по реке Камчатке до Большерецкого острога, основанного еще Владимиром Атласовым, первооткрывателем Камчатки.

В течение нескольких лет Крашенинников занимался только Камчаткой.

Он составил ее подробное географическое описание и собрал множество сведений «о вере, житии и о прочих поведениях жителей». При этом Крашенинников пользовался не столько громоздкой инструкцией, выданной ему академиками еще в Якутске и содержащей 89 параграфов со многими вопросами, сколько собственными методиками, разработанными при конкретном общении с людьми, прекрасно знавшими коряцкий и камчадальский языки. Помогли Крашенинникову и старожилы Камчатки, с которыми он быстро нашел общий язык. Некоего Степана Плишкина он даже сделал своим помощником, научив ведению метеорологических наблюдений.

В январе 1738 года, оставив Плишкина в Большерецке, Крашенинников в сопровождении своего постоянного спутника Осипа Аргунова и еще двух служилых отправился на собачьих нартах к горячим ключам на притоке глухой реки Бааню, а оттуда к Авачинской сопке. Из-за глубокого снега, густо завалившего заросли, Крашенинников не смог подъехать к самой горе, зато смог с небольшого расстояния наблюдать ее извержение.

«Помянутая гора, – писал он позже, – из давних лет курится беспрестанно, но огнем горит временно. Самое страшное ее возгорание было в 1737 году, по объявлению камчадалов, в летнее время, а в котором месяце и числе, того они сказать не умели; однако ж, оное продолжалось не более суток, а окончилось извержение великой тучи пеплу, которым около лежащие места на вершок покрыты были…»

Во время поездок по полуострову Крашенинников собирал зверей, птиц, рыб, вел подробные записи о недавних бунтах, потрясших Камчатский край.

«От самого взятия Камчатки, – писал он о причинах, приведших к восстанию камчадалов, потрясших дикий край лет за десять до появления путешественника на полуострове, – камчадалы каждый платил от себя в год в казну Ее Императорского Величества одного соболя или лисицу, да четыре чащины, то есть четыре соболя или лисицы ясачным сборщикам; с них же летом и осенью забираем юколу, гусей, травку сладкую, кипрей, нерпичьей кожи и прочее, где какой промысел будет, который они с приказчиками по себе делили; а у кого чего дать не было, у того детей и жену за чащины брали, которых держали у себя в холопстве, от чего камчадалам разорение немалое было, и они ясачных сборщиков, не стерпя обид, часто прибивали…»

На северо-востоке полуострова Крашенинников впервые услышал о том, что, может быть, не все спутники Семена Дежнева погибли, обойдя в 1648 году считавшийся совершенно необходимым самый восточный мыс Азии и выйдя из Ледовитого океана в Тихий. Некоторые из них, в частности организатор экспедиции Федот Алексеев, возможно, могли выжить при шторме, погубившем суда экспедиции.

«Кто первым из Российских людей был на Камчатке, о том не имею достоверного свидетельства, – писал Крашеннинников, – а по словесным известиям приписывается сие некому торговому человеку Федоту Алексееву, по которого имени впадающая в Камчатку Никул речка Федотовщиною называется: будто он пошел из устья реки Колымы Ледовитым морем в семи кочах (старых русских судах), будто погодою отнесен от других кочей и занесен на Камчатку, где он и зимовал со своим кочем; а на другое лето обошел Курильскую лопатку (мыс Лопатку) дошел Пенжинским морем до реки Тигиля, и от тамошних Коряк убит зимою со всеми товарищи, к которому убийству как бы они причину сами подали, когда один из них другого зарезал: ибо Коряки, которые их по огненному оружию выше смертных почитали, видя, что и они умирать могут, не пожелали иметь у себя гостей столь страшных».

Крашенинников побывал везде, где появлялась возможность побывать.

Он собрал не только множество образцов местных трав и минералов, чучела птиц и зверей, предметы домашнего обихода и одежду камчадалов, но сделал множество записей, объясняющих быт, обычаи и язык камчадалов, а также соседних к ним народов.

«Курилы, – указывал позже Крашенинников в „Описании земли Камчатки“, – говорят тихо, плавно, приятно и свободно. Слова в языке их посредственны, гласных и согласных в них умеренно; но и самой народ всех диких народов добронравнее, осторожнее, правдивее, обходительнее и честолюбивее.

Напротив, коряки говорят из всего горла с величайшим криком и замешательством. Нравы сего народа согласны с языком их.

Камчатской язык выговаривается половиною в горле и половиною во рте. Произношение их языка тихо, трудно, с протяжением и удивительным телодвижением.

О Боге рассуждают они, что он ни счастью, ни несчастью их не бывает причиною, но все зависит от человека.

Бог Кутха принимает всех камчадалов умерших; а кто прибудет в новой и богатой собачьей кухлянке, тому дает худое платье и худых собак, а кто в худом платье и на худых собаках, тому дарует хорошее платье, хороших собак и хорошее отводит место к расселению. Тогда умершие начинают строить себе юрты и балаганы, упражняются в звериной, птичьей и рыбной ловле, пить, есть и веселиться по-здешнему, токмо с тем различием, что они на оном свете такого, как здесь, беспокойства не чувствуют, для того, что там меньше бурь, дождей и снегу и во всем такое изобилие, каково было на Камчатке во времена Кутховы…»

Бесчисленные наблюдения Крашенинникова, точные и живописные, составили знаменитую книгу «Описание земли Камчатки», которая в течение ста пятидесяти лет являлась основным источником всех основных сведений о полуострове.

«Камчадалы считают богом Кутху, в котором одновременно видят и своего родоначальника, – писал Крашенинников в главке „О Боге, сотворении земли и догматах камчатской веры“. – Кто сотворил небо и небесные светила, они не знают, хотя и говорят, что они возникли раньше земли. Сотворение земли камчадалы объясняют двояко. Одни говорят, что Кутху, живший перед тем на небе, сотворил землю из своего сына Сымскалина, которого родила его жена Ильхум, гуляя с ним по морю, а другие – что Кутху вместе с сестрой Хутлыжичь перенесли землю с неба и погрузили в море, которое сотворил Утлейгын, живущий в нем до сих пор…

После сотворения земли Кутху покинул небо и поселился на Камчатке.

Здесь у него родились сын Тыжил-Кутху и дочь Сидуку, которые, достигнув совершеннолетия, вступили в брак. Кутху, его жена и дети носили одежды, сшитые из листьев, и питались корой березы и топольника, так как звери в то время еще не были сотворены, а рыбу боги камчадалов ловить не умели…

У Тыжил-Кутху родились сын Амдея и дочь Сидушамшичь, вступившие в брак по достижении совершеннолетия. Дальнейшая родословная потомства Кутху камчадалам неизвестна, но тем не менее они утверждают, что являются потомками детей Кутху…

Тыжил-Кутху ввиду увеличения своего рода и необходимости поддерживать свое существование изобрел вязание крапивных сетей для ловли рыбы, а как делать лодки, ему показал сам Кутху. Тыжил-Кутху сотворил всех живущих на земле зверей, поручив пасти их Пилячуче, который наблюдает за ними до сих пор. Пилячуча небольшого роста, одет в одежды из шкур росомахи, высоко ценимые камчадалами, которые рассказывают, будто бы он ездит на птицах, особенно на куропатках, и что некоторым посчастливилось его даже видеть…»

Стеллер указывает, писал Крашенинников, что здешние народы почитают многих богов, не имея при этом никакого представления об истинном величии или непостижимой премудрости бога. Больше того, никого глупее Кутху они себе и представить не могут. Бог Кутху служит для камчадалов предметом постоянных шуток и настолько непристойных рассказов, что о них и писать противно. Например, они ставят Кутху в вину, что он создал столько гор и обрывов, стремнин на реках, а также дождей и бурь, которые причиняют им массу беспокойств. Поэтому камчадалы постоянно осыпают Кутху всяческой бранью и когда поднимаются зимою в горы, и когда спускаются с них, и вообще по любому поводу.

Бога вообще камчадалы называют Дустехтич и почитают так, как почитали афиняне неизвестное божество. Среди обширных, ровных, тундровых пространств камчадалы ставят деревянный столб, обвязывают его меховым тоншичем и, проходя мимо, бросают кусок рыбы или чего-либо другого; вблизи этого столба они не собирают ягод, не охотятся на птицу и зверей, считая, что принесением этой жертвы они сохраняют себе жизнь. По примеру других сибирских народов, камчадалы не приносят в жертву ничего такого, что может быть ими самими употреблено в пищу, а только негодное, например плавники или рыбий хвост, что и без того будет брошено.

«Все представления камчадалов об их богах и дьяволах настолько беспорядочны и смешны, – не без юмора отмечает Крашенинников, – что на первых порах, не зная их фантазий, трудно поверить, чтобы они все эти нелепости могли считать правдой. Однако они, как только могут, объясняют себе причину всех явлений, обо всем рассуждают и стараются проникнуть в мысли рыб и птиц. Но при этом они не могут разобраться в том, где правда, а где нет, может ли так быть, как они думают или нет, и поэтому все принимают за истину. Окружающий мир они представляют себе вечным и думают, что бессмертные души, воскреснув, соединятся впоследствии с телом и будут вечно жить, работая так же, как работают сейчас сами камчадалы, но с тою только разницей, что в этой будущей жизни они не будут терпеть никакого голода и всем будут обеспечены в изобилии… Будущее возмездие они представляют себе только в том, что бедные, переселившись в иной мир, будут богатыми, а богатые – бедными. Камчадалы не представляют себе, что бог может наказывать за грехи; в этом нет никакой, говорят они, необходимости, так как тот, кто поступает скверно, уже получил отмщение…»

При любой возможности Крашенинников посылал подробные отчеты о своих путешествиях в Якутск.

Благодаря этим отчетам мы знаем теперь, что жить ему часто приходилось в малых балаганах, в которых «…ради стужи, так и ради угару жить было невозможно». В другом отчете он сообщал: «Я ныне в самую крайнюю бедность прихожу, оставшийся провиант весь издержался, а вновь купить негде, а где и есть, то ниже пяти рублев пуда не продают, а у меня все деньги вышли… А одною рыбою хотя здесь и в долг кормить могут, однако ж к ней никак привыкнуть по сие время не могу… Покорно прошу о присылке ко мне провианта, и о произведении здесь жалованья милостивейшее приложить старание, чтоб мне здесь не помереть голодом…»

Но никакие трудности не могли остановить неутомимого путешественника.

«Вся гора казалась раскаленным камнем, – описывал он извержение Ключевской сопки. – Пламя, которое внутри ее сквозь расщелины было видимо, устремлялось иногда вниз, как огненные реки, с ужасным шумом. В горе слышан был гром, треск и будто сильными мехами раздувание, от которого все ближние места дрожали. Особливый страх был жителям в ночное время: ибо в темноте все слышнее и виднее было. Конец пожара был обыкновенной, то есть извержение множества пеплу, из которого однако же немного на землю пало, для того, что всю тучу унесло в море. Выметывает же из нее и ноздреватое каменье и слитки разных материй, в стекло претворившихся, которое великими кусками по текущему из-под нее ручью Биокосю находится».

Когда Крашенинников вернулся в Большерецк, он узнал, что помощник его Степан Плишкин во время его отсутствия работал плохо. Выгнав нерадивого работника, Крашенинников взял нового – Ивана Пройдошина. Дождавшись весны, когда стаял снег, он с новым помощником вскопал землю под Большерецком и посеял в небольшом опытном огородике ячмень, репу, бобы, морковь, огурцы, редьку. Разбил он и сад, в котором высадил боярышник, смородину, малину, шиповник. Камчатская земля обладает удивительной особенностью – дикие растения на ней страдают гигантизмом, самые обыкновенные лопухи вымахивают выше человеческого роста. «Все сочные злаки, как, например, капуста, горох и салат, – писал в отчетах Крашенинников, – идут токмо в лист и ствол. Травы по всей Камчатке без изъятия столь высоки и сочны, что подобных им трудно сыскать во всей Российской империи. При реках, озерах и в перелесках бывают оные гораздо выше человека, и так скоро растут, что на одном месте можно сено ставить по последней мере три раза в лето».

К сожалению, культурные растения на Камчатке тоже пошли, в основном, «в лист и в ствол».

«Поскольку эта страна бесхлебная и неудобная для скота, – писал о Камчатке Крашенинников, – подверженная большой опасности от частых землетрясений и наводнений, а также продолжительным беспокойным ветрам, – кажется, что она больше годится для жизни животных, а не людей. Почти единственное развлечение там – смотреть на высокие, покрытые нетающим снегом горы или, живя у моря, слушать шум морского прибоя и глядеть на разнообразных морских животных, изучая их нравы и взаимную вражду и дружбу».

В сентябре 1740 года в Большерецк прибыл адъюнкт Академии наук Георг Стеллер, а вместе с ним (для участия в плавании Беринга и Чирикова к берегам Северной Америки) астроном Делиль де ла Кройер.

Сдав Стеллеру собранные за прошлые годы материалы, Крашенинников продолжил камчатские исследования. Только в мае 1741 года ему было разрешено вернуться в Охотск.

Из Охотска Крашенинников еще почти два месяца добирался до Якутска.

В Якутске жизнь замечательного исследователя резко изменилась – он женился. Женой его стала дочь майора Д. И. Павлуцкого, с которым Крашенинников познакомился еще на Камчатке, где майор Павлуцкий, будучи якутским воеводой, возглавлял следственную комиссию 1739 года по делу об известном восстании камчадалов.

Еще полгода Крашенинников провел в Иркутске.

Дождавшись денежного жалованья для Делиля де ла Кройера и Георга Стеллера, он закупил и завез для них снаряжение и продовольствие в Якутск.

Только в феврале 1743 года, пробыв в командировке почти десять лет, Крашенинников вернулся в Петербург.

Как всем другим студентам, участвовавшим в северных экспедициях, Крашенинникову был устроен специальный экзамен. Этот экзамен он блестяще выдержал и был оставлен в Академии с назначенным ему годовым жалованьем в 200 рублей. В представлении на Крашенинникова академик Гмелин особо отметил: «Следует воздать публичную хвалу ревности студента Степана Крашенинникова, человека прекрасного характера, в чем можно было убедиться в течение всего путешествия».

Через два года Крашенинников был избран адъюнктом Академии.

Ему было поручено заведовать Ботаническим садом Академии наук.

Одновременно Крашенинников приступил к обработке материалов, собранных им во время путешествий по Камчатке. Получил Крашенинников для обработки и рукопись Г. Стеллера, который умер в Тюмени в 1745 году при возвращении в Петербург.

В апреле 1750 года, при прямой поддержке Ломоносова, Крашенинников был утвержден профессором на кафедре истории натуральной и ботаники, а несколько погодя – ректором Академического университета и инспектором Академической гимназии.

«Понеже адъюнкт Степан Крашенинников, – говорилось в постановлении Конференции Академии от 11 апреля 1750 года, – служа при Академии честно и беспорочно, чрез долгое время отправлял все положенные на него должности со всякою верностью и радением и был в путешествии камчатском один из российских ученых людей, которое отправил с немалым успехом к пользе Императорской Академии наук и к чести своей, сверх же того и в науках, а особливо в истории натуральной и ботанике, непостыдное в ученом свете искусство приобрел и притом поступками своими оказал, что прилежный, кроткий и постоянный человек, чем всем довольно себя удостоил имени и содержания профессорского, того ради в канцелярии Академии наук определено:

ему, Крашенинникову, от сего времени быть профессором истории натуральной и ботаники, а притом как членом Академического, так и Исторического собраний, и в обоих оных собраниях заседать, о чем в профессорские собрания послать указы, а ему, Крашениникову, объявить о том в канцелярии и на новопожалованный чин привести его к присяге.

А жалованья определяется ему в год по шестисот по шестьдесят рублев, которое начать с мая с первого числа сего 1750 году, и за повышение чина вычесть из его нового годового жалованья что следует за один месяц».

В течение нескольких лет Крашенинников занимался изучением флоры Ингерманландии, то есть бывшей Петербургской губернии, одновременно обрабатывая материалы своей экспедиции. В итоге появилась знаменитая книга – «Описание земли Камчатки, сочиненное Степаном Крашенинниковым, Академии наук профессором». В 1752 году рукопись поступила в типографию Академии наук, но книга вышла в свет только в 1756 году, так как только к этому времени были отпечатаны предисловие и приложенные к «Описанию» карты.

Вторым изданием, или, как тогда говорилось, вторым тиснением, «Описание земли Камчатки» вышла в Санкт-Петербурге при Императорской Академии наук в 1786 году. Это были два толстых тома большого формата, отпечатанные на легкой, но плохой серой бумаге, с чуть ли не торчавшими из нее щепками. Зато шрифт был подобран крупный, удобный для чтения. И сведения, приводимые в книге Крашенинникова, нельзя было в то время почерпнуть ни из какого другого источника.

Очень скоро книгу Крашенинникова перевели на немецкий, английский, французский и голландский языки.

Впрочем, не обошлось без скандала.

В 1774 году одновременно во Франкфурте и в Лейпциге вышла книга Георга Стеллера, тоже посвященная Камчатке. В посвящении членам Парижской, Лондонской и Стокгольмской академий издатель книги Иоганн-Бенедикт Шерер, одно время служивший в Петербурге, заявил, что вся знаменитая книга Крашенинникова является всего лишь сокращенным изданием указанной книги Стеллера. «Крашенинников был учеником Стеллера, – писал Шерер. – В качестве командированного Академией студента он находился со Стеллером на Камчатке; видел то, что видел Стеллер, использовал его материалы, заимствовал у него карты и рисунки».

Опровергнуть нелепые измышления издателя оказалось несложно.

Во-первых, Крашенинников прибыл на Камчатку за три года до Стеллера и никогда учеником Стеллера не был. Во-вторых, именно Стеллер пользовался материалами, собранными на Камчатке Крашенинниковым, а не наоборот. Что же касается материалов самого Стеллера, в свое время переданных для обработки Крашенинникову, на использование этих материалов Крашенинников везде указывал. Это подтвердили даже немецкие журналы, недружелюбно настроенные по отношению к Крашенинникову.

«Описание земли Камчатки» до сих пор является настольной книгой для всех, кто интересуется природой, историей и народами далекого края. Написана она превосходным русским языком. Буквально каждая фраза книги дышит живостью и личным отношением автора к наблюдаемому явлению. О травном вине, выделываемом камчадалами, Крашенинников, например, пишет, что оно «…весьма проницательно и здоровью вредительно; и ежели кто выпьет его хоть несколько чарок, так во всю ночь от диковинных фантазий беспокоится, а на другой день так тоскует, как бы сделал какое злодеяние».

К сожалению, тяготы долгого путешествия сказались на здоровье исследователя и саму книгу он уже не увидел, только отдельные отпечатанные ее листы. У Крашенинникова обострилась легочная болезнь. Он все чаще не являлся на академические собрания, а 25 феврала 1755 года в Академии было объявлено, что в тот день, в семь часов утра, Крашенинников скончался.

Но книга «Описание земли Камчатки» осталась. Замечательный труд, написанный двести пятьдесят лет назад, до сих пор не потерял своего значения.

Василий Михайлович Севергин

Минералог, химик.

Родился 19 сентября 1765 года в семье придворного музыканта в Петербурге.

По ходатайству отца в 1776 году Севергин был принят в академическую гимназию, которую возглавлял известный академик натуральной истории И. И. Лепехин. По его представлению Севергина, как ученика, проявившего особенные способности, перевели на казенное содержание, а в 1784 году зачислили студентом академического университета.

В 1785 году Севергин был отправлен в Германию в Геттинген для совершенствования знаний по минералогии. При отъезде он получил подробную инструкцию, в которой было указано, что выбранная им специальность нуждается в обстоятельном знании физики, физической географии, естественной истории, а особенно химии и металлургии. Инструкция требовала регулярных посещений различных рудников и каменоломен, где следовало обращать особенное внимание на положение и строение рудных жил и горных слоев, а не просто изучать коллекции, уже собранные.

Занимался Севергин у профессора И. Ф. Гмелина, автора многих научных трудов по химии, технологии и медицине. Гмелин же перевел на немецкий язык многотомное сочинение Карла Линнея «Система природы». Интерес к систематике, всю жизнь проявляемый Севергиным, несомненно, был привит ему Гмелиным.

В 1789 году, после четырехлетнего курса в Геттингене, Севергин возвратился в Петербург.

25 июня 1789 года в Конференции Академии наук Севергин единогласно был избран адъюнктом Академии наук по кафедре минералогии. Экзаменовали Севергина известные ученые: по физике Л. Ю. Крафт, по минералогии И. И. Георги и П. С. Паллас, по химии И. И. Георги, по ботанике И. И. Лепехин, по зоологии П. С. Паллас. Особенно лестный отзыв получила работа Севергина, посвященная природе и происхождению базальта. Как раз в те годы шел жестокий спор двух враждующих геологических школ – нептунистов и плутонистов. Нептунисты во главе с фрейбергским профессором А. Г. Вернером почти все горные породы относили к водным осадками; такое происхождение приписывалось ими и базальту. Тщательно исследовав геттингенские базальты, Севергин пришел к выводу, что базальт имеет, несомненно, плутоническое, то есть вулканическое происхождение.

Севергин скептически относился к абстрактным всеобъемлющим теориям, не опирающимся на чистые факты и наблюдения, и всегда старался быть точным – по собственному убеждению, «коего достигнул через… опыты».

При этом Севергин не был голым эмпириком.

В 1798 году он, например, первым обратил внимание на большое теоретическое значение изучения закономерного нахождения некоторых минералов, названного им «смежностью». Через полвека после этого открытия геолог Брейтгаупт назвал «смежность» парагенезисом, – под этим именем открытие Севергина вошло в современную геологическую литературу.

Понятие о парагенезисе минералов сыграло очень важную роль в развитии учения о происхождении минералов. Парагенезис минералов – это совместное нахождение в земной коре различных минералов, связанных общими условиями образования. Изучение парагенезиса минералов имеет огромное значение при поисках и оценке месторождений полезных ископаемых, имеющих сходную геохимическую историю.

Главные работы Севергина посвящены вопросам минералогии, химии, технологии.

Крупные успехи, достигнутые в XVIII веке химией, заставили ученого иначе, чем прежде, взглянуть на науку о минералах. Уже в 1791 году Севергин издал расширенный и дополненный особыми примечаниями перевод «Минералогии», написанной английским ученым Кирваном. В том же году он прочел в Вольном экономическом обществе лекцию о глинах и их практическом использовании. Практически все прочитанные им лекции по минералогии публиковались в то время в академическом научно-популярном журнале «Новые ежемесячные сочинения».

В мае 1793 года Севергин был назначен профессором, то есть академиком минералогии.

В 1798 году вышли в свет «Первые основания минералогии».

Это одна из самых известных работ Севергина. Собственно, ее вполне можно считать первым русским оригинальным курсом минералогии.

В минералогии Севергин с самого начала был поборником химического направления. Обоснование и развитие химического направления – главная заслуга Севергина. Не отрицая практического значения классификации минералов по внешним признакам, предложенной А. Г. Вернером, Севергин наиболее существенным признаком минералов считал все же их химический состав. Без выяснения химического состава, утверждал он, невозможно познать природу минералов и их отношения между собой. Подобно М. В. Ломоносову, Севергин видел в минералах природные тела, зависящие в своем возникновении и существовании от вечно изменяющихся условий. «Природа в непрестанном находясь движении из самого разрушения тел новые тела образует, – писал он. – Минералы подвержены общему с прочими вещами жребию: все повинуется времени: все должно родиться, быть и умереть…»

В 1801 году по предложению президента Академии наук Н. Н. Новосильцева, бывшего одновременно попечителем Санкт-Петербургского учебного округа, Севергин был командирован в Псковскую и Новгородскую губернии для осмотра школ Петербургского округа, с разрешением попутно заняться самостоятельными научными исследованиями. Такое же поручение Севергин получил от попечителя Виленского учебного округа Адама Чарторыйского по школам Могилевской и Витебской губерний. В результате этой поездки Севергин, выполнив все поставленные перед ним педагогические задачи, собрал интереснейший минералогический материал, опубликованный позже в двухтомных «Записках путешествия по западным провинциям Российского государства, или минералогические, хозяйственные и другие примечания, учиненные В. Севергиным во время проезда через оные в 1802 году».

В 1809 году Севергин издал «Опыт минералогического землеописания Российского государства».

В первой части этой весьма подробной сводки геолого-минералогических сведений о России дан и ее физико-географический обзор с подробной характеристикой гор и слагающих их горных пород, а во второй – данные по распространению полезных ископаемых и минералов по губерниям. Главную пользу подобной топографической минералогии Севергин видел в том, что собранные вместе сведения о распространении минералов могут побуждать заинтересованных в том деловых людей к рациональному использованию указанных минералов прямо на месте их нахождения, не тратя средств на дальние перевозки.

Чтобы облегчить труд путешественникам, рудоискателям и любителям минералогии Севергин в 1816 году издал специальный определитель минералов и горных пород под названием «Новая система минералов». Он автор «Начертаний технологии минерального царства» (1821–1822) и других работ по самым разным отраслям химической технологии – о добывании минеральных щелочных солей (1796), о пробирном искусстве (1801), о производстве селитры (1812).

Севергин был едва ли не первым русским ученым, пропагандировавшим кислородную теорию горения. Несколько лет подряд Севергин читал химию в Медико-хирургической школе, реорганизованной позже в Медико-хирургическую Академию. Он даже опубликовал несколько химико-фармацевтических пособий, в том числе известную книгу «Способ испытывать минеральные воды». Наблюдая распространение валунов по Русской равнине, кругляков, как их тогда называли, Севергин предположил, что все они были когда-то принесены ледниками из Финляндии. Эти наблюдения поддерживали положительный взгляд Севергина на теорию катастрофизма, по крайней мере, он допускал возможность в геологической истории каких-то грандиозных и быстрых превращений. Такими превращениями, например, Севергин, например, объяснял массовую гибель мамонтов.

В 1791 году Севергин начал описывать смешанные минеральные образования – «дикие камни», как их тогда называли. «Дикие камни» он выделил в особый раздел минералогии, назвав их горными породами. Этим он положил начала отечественной петрографии.

Очень много сделал Севергин для разработки русской научной терминологии.

Им был составлен «Подробный словарь минералогический» (1807) и переведен на русский язык «Словарь химический» (1810–1813). В 1815 году он перевел на русский язык четырехтомный химический словарь Ш. Л. Каде де Гассинкура «Руководство к удобнейшему разумению химических книг иностранных, заключающее в себе химические словари: латино-российский, французско-российский и немецко-российский по старинному и новейшему словозначению». Самые удачные термины Севергин старался немедленно вводить в употребление. Немало удачных научных терминов предложил он сам. Например, среди привычных нам терминов, особенно в химии и минералогии, по почину Севергина в науку вошли такие как «окись», «кремнезем», «занозистый», «раковистый излом» и другие. В ботанике Севергин ввел в употребление такие термины, как «чашечка», «венчик», «тычинка».

Огромную работу провел Севергин по упорядочиванию и систематизации минеральных коллекций в Вольном экономическом обществе (первое русское научное общество, основанное в 1765 году в Петербурге) и особенно в Петербургской Академии наук. Одновременно он был редактором выходившего с 1804 года «Технологического журнала» (с 1816 года – «Приложение к технологическому журналу»), пропагандировавшего новые знания по минералогии, химии и технологии. На титуле «Технологического журнала» так и указывалось: «Собрание сочинений и новостей, относящихся до технологии и приложения учиненных в науке открытий к практическому употреблению». Севергин сумел объединить вокруг «Технологического журнала» крупных специалистов, при этом журнал был доступен любому читателю.

За выдающиеся достижения в науке Севергин был избран в члены Стокгольмской академии наук, Иенского минералогического общества и ряда других российских и зарубежных научных учреждений и обществ. Он был в числе учредителей Петербургского минералогического общества. Глубокие знания позволяли Севергину смело говорить о длительности геологических процессов. Он допускал, что со временем, вследствие разрушения гор и заполнения впадин, земная поверхность будет, вероятно, совершенно выровнена, то есть, наступит то состояние, которое в современной геологии известно под названием пенеплена. Вот уж поистине: «Все повинуется времени; все должно родиться, быть и умереть…»

Скончался Севергин 29 ноября 1826 года.

Один из его друзей написал эпитафию, вполне отвечающую характеру замечательного ученого.

Здесь Севергин лежит трудолюбив и честен;

Он дарованьем был Отечеству известен,

За Ломоносовым в подземную вступал

И тайны скромных руд постиг и описал.

Николай Иванович Лобачевский

Математик, создатель «мнимой» или неевклидовой геометрии.

Родился 20 ноября 1772 года в Нижнем Новгороде.

В 1800 году мать Лобачевского, потеряв мужа, переехала в Казань. Там, в 1807 году, окончив гимназию, Лобачевский поступил в Казанский университет.

В университете Лобачевский слушал математику у замечательного педагога Г. И. Карташевского. Видимо, Карташевский разбудил у Лобачевского интерес к математике; сам Лобачевский увлекался в то время медициной и всерьез намеревался перевестись на медицинский факультет.

Несмотря на некоторое «вольнодумство и мечтательное о себе самомнение», несмотря даже на «возмутительные поступки…, оказывая которые в значительной мере явил признаки безбожия», Лобачевский не только окончил Казанский университет, но, благодаря проявленному интересу к науке, был оставлен при университете для дальнейшего совершенствования и подготовке к профессорскому званию.

В 1811 году Лобачевский был утвержден магистром, в 1814 году – адъюнктом университета. Внешне жизнь текла равномерно, мало кто знал, что время от времени эту внешне спокойную жизнь немало потрясали крупные карточные проигрыши жены, злоупотреблявшей азартными играми.

Впрочем, с этими потрясениями Лобачевский справлялся.

В 1816 году он уже экстраординарный, а в 1822 году – ординарный профессор.

В 1820–1821 годах, а затем в 1923–1825 годах он – декан физико-математического факультета, а с 1827 по 1846 год – ректор университета.

Начало самостоятельной работы Лобачевского совпало с яростной чисткой, устроенной в Казанском университете известным политическим деятелем того времени М. Л. Магницким. Неистовый поборник законопослушности и богобоязненности Магницкий даже рекомендовал императору Александру I вообще закрыть Казанский университет, как «рассадник вольнолюбивой заразы», но, к счастью, император решил обойтись менее крутыми мерами. К тому же, российские власти в те годы были озабочены развитием русской культуры в регионе, в котором еще достаточно сильно чувствовалось исламское влияние.

С Казанским университетом судьба связала Лобачевского навсегда.

Лобачевский никогда не бывал за границей, да и по России практически не ездил. Несколько раз, правда, побывал в Петербурге и в Дерпте, а однажды посетил Гельсингфорс – был приглашен на юбилейные торжества, устроенные в местном университете.

Университет Лобачевский любил.

Годы, отданные университету, сделали Лобачевского известным в Казани человеком. Он умел организовать самую сложную работу и всегда добивался успехов. Там, где требовалась особая ответственность, выдвигали именно Лобачевского. Надо было привести в порядок библиотеку, библиотекарем непременно назначали его, пусть даже приходилось совмещать такую работу с ректорской; начиналось строительство, Лобачевского непременно вводили в строительный комитет, даже избирали председателем. Он явился инициатором издания и первым редактором «Ученых записок Казанского университета». При Лобачевском в Казанском университете были организованы новые клиники, анатомический театр, большой физический кабинет, астрономическая обсерватория. Лобачевский состоял членом особого комитета, созданного для наблюдения за деятельностью училищ округа, а в 1830 году был отмечен высочайшим благоволением за то, что сумел организовать противостояние холере, свирепствовавшей в Поволжье.

В 1823 году Лобачевский подготовил к печати свой собственный курс геометрии, в котором изложение материала существенно отличалось от традиционного. Говоря, например, о знаменитом пятом постулате Евклида, Лобачевский отмечал, что строгое доказательство его невозможно, а известные доказательства являются всего только объяснениями. Рукопись курса была отправлена на заключение петербургскому академику Н. И. Фуссу, известному своими работами в области сферической геометрии и тригонометрии.

Фусс дал о курсе достаточно резкий отзыв.

Между прочим, особенно возмутило Фусса то, что Лобачевский пытался ввести в своем учебнике в качестве единицы длины метр, в чем академик усмотрел влияние французских революционных идей, разумеется, крамольных.

Обидевшись, Лобачевский даже не востребовал рукопись обратно.

Через три года, 11 февраля 1826 года, в Казанском университете произошло историческое событие. В этот день на заседании Отделения физико-математических наук ординарный профессор Лобачевский сделал сообщение о своем сочинении «Сжатое изложение основ геометрии со строгим доказательством теоремы о параллельных». В протокольной записи заседания осталась следующая запись: «Слушано представление господина Ординарного профессора Лобачевского от 6 февраля сего года, с приложением своего сочинения на французском языке… о котором желает он знать мнение членов Отделения, и ежели оно будет выгодно, то просить сочинение принять в составление ученых записок Физико-математического факультета».

О содержании указанного сочинения можно судить по тем отрывкам, которые позже вошли в первую часть работы Лобачевского «О началах геометрии», опубликованную в «Казанском вестнике». В 1835 году в «Научных записках Казанского университета» была опубликована работа Лобачевского «Воображаемая геометрия», а в 1835–1838 годах – «Новые начала геометрии с полной теорией параллельных линий».

Теорема о параллельных, указанная Лобачевским, долгое время занимала умы многих ученых. Сколько было потрачено сил на ее доказательство подсчитать попросту невозможно. Эта теорема, больше известная как постулат Евклида, гласит: в данной плоскости к данной прямой можно через данную, не лежащую на этой прямой, точку провести только одну параллельную прямую. В отличие от остальных аксиом элементарной геометрии, аксиома параллельных не обладает свойством непосредственной очевидности. Это понятно уже из того, что речь в ней идет о всей бесконечной прямой в целом, тогда как человеческий опыт имеет дело лишь с большими или меньшими отрезками прямых.

Доказать аксиому параллельных, то есть вывести ее из остальных аксиом геометрии, ученые пытались чуть ли не с самого зарождения геометрии. В свое время это делал Птолемей, в средние века – Насир ад-Дин, в XVIII веке – французы Ламберт и Лежандр, но все они потерпели неудачу.

Лобачевский, как многие до него, тоже начал с того, что принял противоположное этой аксиоме допущение: к данной прямой через данную точку можно провести по крайней мере две параллельные. Он стремился привести такое допущение к очевидному противоречию, однако, по мере того, как он развертывал все более и более длинную цепь следствий, вытекающих из указанного допущения, становилось все более ясным, что никакого противоречия не только не возникает, но, похоже, и не может возникнуть.

Вместо явного противоречия Лобачевский получил, пусть и необычную, пусть и противоречащую здравому смыслу, но логически стройную и безупречную систему предложений, обладающую тем же логическим совершенством, что и обычная евклидова геометрия.

Впрочем, указав на непротиворечивость построенной им новой геометрической системы, Лобачевский строгого доказательства этой непротиворечивости все равно не дал. Более того, он сам указал на то, что при несомненной логической безупречности обеих геометрических систем – Евклидовой и «мнимой» – вопрос о том, какая из них действительно осуществляется в физическом мире, может быть решен только опытом. В сущности, указывал позже академик П. С. Александров, Лобачевский просто оказался первым, кто взглянул на математику, как на опытную науку, а не как на абстрактную логическую схему, кто отказался от тысячелетнего предрассудка априорности геометрических истин. В точку зрения Лобачевского современная наука внесла лишь одну поправку. Эта поправка состоит в том, что вопрос о том, какая, собственно, геометрия действительно осуществляется в нашем физическом мире, не имеет того непосредственного наивного смысла, который ему придавался во времена Лобачевского. Ведь сами основные понятия геометрии – понятия точки и прямой, родившись, как и все наше познание, из опыта, не являются все же непосредственно нам данными в опыте, а возникли путем той же абстракции от опыта, в качестве наших идеализаций опытных данных, идеализаций, только и дающих возможность приложения математического метода к изучению действительности. В конце концов, геометрическая прямая, уже в силу одной своей бесконечности, не является (в том виде, как она изучается в геометрии) предметом нашего опыта, а является лишь идеализацией непосредственно воспринимаемых нами весьма длинных и тонких стержней или световых лучей.

Мы можем лишь утверждать, указывал академик Александров, что геометрия Евклида является некоей идеализацией действительных пространственных соотношений, вполне удовлетворяющих нас, пока мы имеем дело с «кусками пространства не очень большими и не очень малыми», то есть пока мы не выходим ни в ту, ни в другую сторону слишком далеко за пределы наших обычных, практических масштабов, пока мы, с одной стороны, скажем, остаемся в пределах нашей Солнечной системы, а с другой, не погружаемся чересчур глубоко в глубь атомного ядра.

«Поверхности и линии не существуют в природе, а только в воображении, – писал сам Лобачевский. – Они предполагают, следовательно, свойство тел, познание которых должно родить в нас понятие о поверхностях и линиях».

Положение меняется только тогда, когда мы переходим к космическим масштабам.

Например, современная общая теория относительности рассматривает геометрическую структуру пространства как нечто зависящее от действующих в этом пространстве масс и приходит к необходимости привлекать геометрические системы, являющиеся «неевклидовыми» в гораздо более сложном смысле этого слова, чем тот, который обычно связывается с геометрией Лобачевского.

Лобачевский убедительно показал, что наша геометрия есть всего лишь одна из нескольких логически равноправных геометрий, одинаково безупречных, одинаково полноценных логически, одинаково истинных в качестве математических теорий.

В этом смысле вопрос о том, какая из геометрий истинна, то есть наиболее приспособлена к изучению того или иного круга физических явлений, есть вопрос только физики, а не математики, и притом вопрос, решение которого не дается раз навсегда евклидовой геометрией, а зависит от того, каков избранный нами круг физических явлений. Единственной привилегией евклидовой геометрии при этом остается лишь то, что она была и продолжает оставаться математической идеализацией нашего повседневного пространственного опыта и поэтому, конечно, сохраняет свое основное положение как в значительной части механики и физики, так и в технике.

Профессора И. М. Симонов, А. Я. Купфер и адъюнкт Н. Д. Брашман, которым первым пришлось рассматривать сочинение Лобачевского, высказались о нем довольно пренебрежительно. А опубликованный Лобачевским мемуар «О началах геометрии» вообще подвергся резкой критике журналистов.

«Даже трудно было бы понять и то, каким образом г. Лобачевский из самой легкой и самой ясной в математике, какова геометрия, мог сделать такое тяжелое, такое темное и непроницаемое учение, – возмущался один из них. – Для чего же писать, да еще и печатать такие нелепые фантазии?»

При жизни Лобачевского один только профессор Казанского университета П. И. Котельников публично решился оценить работу Лобачевского положительно, да в 1842 году он был выбран членом-корреспондентом Геттингенского королевского общества по рекомендации великого математика К. Ф. Гаусса, весьма высоко оценившего его работу. Известно, что Гаусс был настолько ею заинтересован (он прочел ее немецкий перевод), что даже собирался изучить русский язык, чтобы прочесть работу Лобачевского в оригинале.

Интерес Гаусса к работе Лобачевского имел под собой вполне реальную основу. Еще в 1818 году Гаусс подошел к мысли о возможности неевклидовой геометрии, однако, немецкое здравомыслие Гаусса, всяческие опасения, что высказанные им идеи не будут поняты, что они ударят по его научной репутации, привели Гаусса к тому, что он оставил их разработку.

К сожалению, этого не знал венгерский математик Больай.

В 1825 году, проходя службу в небольшой крепости Темешвер, этот молодой венгерский лейтенант, занимаясь математикой, тоже пришел к основным положениям неевклидовой геометрии. Правда, по тем же соображениям, что и Гаусс, он тоже не решился обнародовать свои идеи. Кстати, отец венгерского математика, сам математик, зная об увлечении сына, откровенно призывал его держаться от постулата Евклида как можно дальше. «Ты должен отвергнуть это подобно самой гнусной случайной связи! – писал он сыну. – это может лишить тебя всего твоего досуга, здоровья, покоя, всех радостей жизни. Эта черная пропасть в состоянии, быть может, поглотить тысячу таких титанов, как Ньютон, на земле это никогда не прояснится…»

Рассматривая постулат Евклида как независимую аксиому, Больай пришел к убеждению, что можно построить геометрию, основанную на аксиоме, согласно которой через точку на плоскости можно провести бесконечное множество прямых, не пересекающих данную прямую плоскости. Не зная о том, что идея эта уже подробно рассматривалась Лобачевским и Гауссом, Больай в 1832 году напечатал свои соображения в виде приложения к книге своего отца под названием «Приложение, излагающее абсолютно верное учение о пространстве». Гаусс, получив работу венгра, разочаровал его, заявив, что приоритет данного открытия ни в коей мере не может ему принадлежать. Это убило Больай, он никогда больше не печатал никаких математических работ.

В 1846 году Лобачевский вынужден был покинуть занимаемую им кафедру, поскольку отслужил в университете тридцать лет.

К тому времени, кроме «мнимой» геометрии, Лобачевский был известен многими работами в области математического анализа, алгебры, теории вероятностей. Совет Казанского университета ходатайствовал о сохранении за Лобачевским занимаемых должностей, но Министерство народного образования наложило на ходатайство отказ. В результате Лобачевский был переведен на место помощника попечителя Казанского учебного округа.

Лобачевский тяжело переживал свое отстранение от дел университета.

Впрочем, в большом имении, куда ученый окончательно удалился, он ни минуты не оставался в праздности. Он построил новый дом и пристроил к нему флигель, возвел новые амбары и каретники, каменную ригу и овчарню, разбил обширный сад, придумал оригинальные ульи, построил плотину и водяную мельницу и даже ввел особую, придуманную им самим, систему травосеяния.

«Жить, – говорил он раньше, – значит чувствовать, наслаждаться жизнью, чувствовать непременно новое, которое бы напоминало, что мы живем».

К сожалению, теперь, полуслепой, рано одряхлевший, он чувствовал себя всеми оставленным. А последнюю свою работу – «Пангеометрия» – он вынужден был диктовать, потому что ему окончательно изменило зрение.

12 февраля 1856 года Лобачевский умер.

Последние слова, которые он произнес, были: «Человек родится, чтобы умереть». В этих словах Лобачевского, несомненно, сказалась печаль последних одиноких лет.

Известный русский ученый А. Л. Чижевский посвятил Лобачевскому такие стихи.

Отважный зодчий и ваятель

И враг Евклида – постоянства.

Бессмертный преобразователь

Многоструктурного пространства.

Пространство наше было куцо,

Но он пришел к великой цели

И доказал: пересекутся

И параллели к параллелям, —

Пусть далеко, но непременно;

И вот из нового Начала

Гармония иных Вселенных

Уму нежданно зазвучала, —

Вселенных энных измерений:

Цветут поля, бегут потоки,

Восходят тензорные тени,

Гремят источники и стоки.

Так пали лживые покровы

И, неразгаданный от века,

Мир развернулся в духе новом

Пред умозреньем человека.

Прозрел он тьмы единослитых

Пространств в незыблемости узкой,

Колумб Вселенных тайноскрытых,

Великий геометр русский.

Михаил Васильевич Остроградский

Математик, механик.

Родился 12 сентября 1801 года в селе Пашенном, Кобелякского уезда Полтавской губернии.

Первоначальное образование Остроградский получил в пансионе при Полтавской гимназии, называвшемся «Домом для воспитания бедных дворян», а затем в самой гимназии.

Мечтой Остроградского было стать военным.

В 1816 отец повез Остроградского в Петербург для зачисления в один из гвардейских полков, но по настоятельному совету одного из близких родственников, заметившего склонность юноши к математике, его определили в Харьковский университет. Но это нисколько не отбило у него охоту стать военным. Пусть не гвардеец, но все равно военный! – Остроградский готов был даже смириться с незавидным положением провинциального пехотного или артиллерийского офицера. Лишь к концу второго года обучения в нем по-настоящему проснулся интерес к математике. Это случилось, когда он перешел жить на квартиру своего преподавателя Павловского.

В 1820 году Остроградский с блеском сдал все необходимые для окончания университета экзамены. За отличные знания ректор Харьковского университета предложил присудить Остроградскому степень магистра, но в итоге Остроградский не получил даже диплома, поскольку выяснилось, что за все время учебы он ни разу не посетил обязательных лекций по богословию.

Нисколько не обескураженный случившимся, в мае 1822 года Остроградский уехал в Париж, где с громадным интересом слушал лекции знаменитых французских математиков О. Коши, П. Лапласа, Ж. Фурье. В Париже в 1825 году Остроградский выполнил первую самостоятельную работу «О волнообразном движении жидкости в цилиндрическом сосуде». Будучи подана в Парижскую академию наук эта работа была одобрена и опубликована.

Жизнь в Париже была не дешевой.

Занимаясь наукой, Остроградский одновременно преподавал в колледже.

Это, конечно, мешало научной работе, но характер ученого был прост. Математика для него была не прибежищем, не условным местом, где можно было спрятаться от мира, а напротив, главным делом жизни. Соответственно, и сам предмет занятий накладывал отпечаток на характер Остроградского.

Гораздо позже, касаясь особой притягательной силы математики, некоего скрытого ее волшебства, математик А. Я. Хинчин писал:

«В обывательских тяжбах всякого каждая из спорящих сторон исходит, как правило, из желательного ей, выгодного для нее решения вопроса и с большей или меньшей изобретательностью изыскивает возможно более убедительную аргументацию для решения вопроса в свою пользу. В зависимости от эпохи, среды и содержания спора стороны при этом апеллируют к тому или другому высшему авторитету – общечеловеческой морали, естественному праву, священному писанию, юридическому кодексу, действующим правилам внутреннего распорядка, а часто и к высказываниям отдельных авторитетных ученых или признанных политических руководителей. Все мы много раз наблюдали, с какой страстностью ведутся подобные споры. Одна только математическая наука полностью от всего этого избавлена. Каждый математик рано привыкает к тому, что в его науке всякая попытка по тем или иным мотивам действовать тенденциозно, заранее склоняясь к тому или другому решению вопроса и прислушиваясь только к аргументам, говорящим в пользу избранного решения, – всякая такая попытка заведомо обречена на неудачу, и ничего, кроме разочарования, пытающемуся принести не может. Поэтому математик быстро привыкает к тому, что в его науке выгодна только правильная, объективная, лишенная всякой тенденциозности аргументация».

В ноябре 1827 года Остроградский вернулся в Россию.

В 1828 году его избрали адъюнктом Петербургской Академии наук, а в 1831 – ординарным академиком по отделу прикладной математики.

Занимаясь наукой Остроградский много времени отдавал преподаванию.

С 1828 года он являлся профессором офицерских классов Морского кадетского корпуса, с 1830 года – профессором Института корпуса инженеров путей сообщения, с 1832 года – профессором Главного педагогического института, а с 1840 года – Главного инженерного училища, наконец, с 1841 года он – профессор Главного артиллерийского училища в Петербурге.

Общаясь со слушателями, Остроградский стремился демонстрировать им самые последние достижения науки. В Институте инженеров путей сообщения, он, например, рассказывал о только что появившихся работах Абеля по алгебраическим функциям и об исследованиях Штурма относительно отделения корней алгебраических уравнений – о так называемой теореме Штурма. Не случайно из многочисленных слушателей Остроградского вышли такие известные ученые, считавшие себя его учениками, как И. А. Вышнеградский, Н. Н. Петров, Н. С. Будаев, Н. Ф. Ястржембский, В. Н. Шкляревич, П. Л. Лавров, Д. И. Журавский, И. П. Колонг и другие.

Основные работы Остроградского относятся к математическому анализу, теоретической механике, математической физике. Известен он многочисленными работами по теории чисел, алгебре, геометрии, теории вероятностей, баллистики. Им была решена важная задача о распространении волн на поверхности жидкости, заключенной в бассейне, имеющем форму круглого цилиндра. Оценивая работы Остроградского, известный механик и математик Н. Е. Жуковский писал, что «…они захватывают собою почти всю область, на разрешении которой сосредотачивались в то время мысли выдающихся европейских геометров. В тот период расцвета прикладных наук, когда прогресс математических знаний дал сразу возможность разрешить целый ряд существенных вопросов естествознания, мы часто встречаемся с однородными работами выдающихся мыслителей. Нам, русским, отрадно отметить теперь, что в это время деятельности Фурье, Коши, Пуассона, Якоби и Гаусса мы не остались в стороне, так как имели Остроградского».

В работах по теории распространения тепла в твердых телах и в жидкостях Остроградский получил дифференциальные уравнения распространения тепла и одновременно пришел к ряду важнейших результатов в области математического анализа: нашел формулу преобразования интеграла по объему в интеграл по поверхности (так называемая формула Остроградского-Гаусса). Он ввел понятие сопряженного дифференциального оператора, доказал ортогональность собственных функций данного оператора и сопряженного, установил принцип разложимости функций в ряд по собственным функциям и принцип локализации для тригонометрических рядов. Стоит отметить, что теория распространения тепла в жидкости впервые была построена именно Остроградским, так как предыдущие исследования французских математиков Ж. Фурье и С. Пуассона были основаны ими на ошибочных предпосылках. Занимался Остроградский также вопросами упругости, небесной механики, теории магнетизма.

Установленная Остроградским в 1828 году формула преобразования интеграла по объему в интеграл по поверхности была обобщена им в 1834 году на случай n-кратного интеграла. При помощи этой формулы он нашел вариацию кратного интеграла. В работе «О преобразовании переменных в кратных интегралах», выполненной в 1836, а опубликованной в 1838 году, он дал вывод (излагаемый теперь во всех учебниках математического анализа) правила преобразования переменных интегрирования в двойных и тройных интегралах. Один из частных результатов, полученных Остроградским в теории интегрирования рациональных функций, – выделение рациональной части интеграла (метод Остроградского) – также излагается в учебниках.

В теоретической механике Остроградскому принадлежат фундаментальные результаты, связанные с развитием принципа возможных перемещений, вариационных принципов механики, а также с решением ряда частных задач.

В «Мемуаре об общей теории удара» (1854) Остроградский впервые дал общий метод определения скоростей точек какой угодно системы при ударе о неупругую связь, то есть построил общую теорию удара.

Общий вариационный принцип почти одновременно был высказан в 40-х годах XIX века для консервативных систем – известным английским математиком У. Гамильтоном, а для неконсервативных систем – Остроградским. В мемуарах «Об интегралах общих уравнений динамики» (1848) и «О дифференциальных уравнениях в проблеме изопериметров» (1850) Остроградский обобщил эти результаты на общую изопериметрическую задачу вариационного исчисления. Сколь существенны были полученные Остроградским результаты, можно судить по тому, что известный его мемуар о вычислении вариаций кратких интегралов, напечатанный в 1834 году в изданиях Российской академии наук, в 1861 году появился в полном переводе как приложение к книге английского математика и историка математики Тотгентера, посвященной истории развития вариационного исчисления.

Очень важными оказались работы Остроградского по баллистике.

В «Мемуаре об определенных квадратурах» (1839) он составил специальные таблицы для облегчения вычисления параметров полета артиллерийского снаряда. Огромный практический интерес представили работы Остроградского, посвященные выяснению влияния выстрела на лафет орудия. В постоянном интересе к подобным работам, несомненно, сказалась юношеская нереализованная мечта ученого стать военным.

Критерием ценности математических исследований для Остроградского всегда служила практика, возможность незамедлительно использовать полученные результаты в практической деятельности. В этом отношении очень характерны его исследования по теории вероятностей. Кстати, одно из них, являющееся началом статистических методов браковки, было вызвано к жизни прямой необходимостью облегчить работы по проверке товаров, поставляемых армии.

Остроградский написал множество популярных статей и педагогических исследований. Ему принадлежат превосходные для своего времени учебники – «Пособие начальной геометрии», «Курс небесной механики», «Лекции алгебраического и трансцендентного анализа», «Программа и конспект тригонометрии для военно-учебных заведений». Он – один из основателей петербургской математической школы, академик с 1830 года.

За научные заслуги Остроградский был избран действительным членом Академии наук в Нью-Йорке (1834), Туринской академии (1841), Национальной академии Деи Линчеи в Риме (1853), членом-корреспондентом Парижской Академии наук (1856).

Умер Остроградский 20 декабря 1861 года в своем поместье под Полтавой.

Василий Яковлевич Струве

Астроном, геодезист.

Родился 4 апреля 1793 года в небольшом местечке Хорст недалеко от города Альтоны, принадлежавшем в то время Дании.

Рано проявил математические способности.

Закончив Альтонскую гимназию, собрался поступить в академическую двухлетнюю гимназию, но в это время большую часть Западной Европы оккупировали войска Наполеона. Однажды рослого юношу Вильгельма Струве (Василием его стали называть позже, когда он перебрался в Россию) схватили французские вербовщики. Будучи сильным и ловким, Струве вырвался и выпрыгнул в окно второго этажа, избавившись таким образом от невеселой участи наемного солдата.

В августе 1808 года Струве с большими трудностями добрался до русского университетского городка Дерпта, в котором жил его старший брат Карл.

Короткого собеседования оказалось достаточно, чтобы Струве был принят в Дерптский университет.

Учился он на философском отделении, где работала так называемая филологическая семинария. Правда, в этом сказались не столько интересы самого Струве, сколько добрый житейский совет отца: получи университетский диплом, а уж дальше решай, чем тебе, собственно, заниматься.

Несмотря на сложности, связанные с необходимостью самостоятельно зарабатывать средства на жизнь, несмотря даже на временное отчисление Струве с курса за «уклонение от учебных занятий», в 1810 году он с отличием окончил Дерптский университет, а его сочинение, посвященное филологическим работам ученых Александрийской школы было удостоено золотой медали и рекомендации издать ее за счет университета.

На окончательный выбор будущей профессии больше всего повлияли на Струве астрономические лекции И. В. Пфаффа и лекции по физике Г. Ф. Паррота. Проходя практику в Дертской обсерватории Струве настолько увлекся геодезическими работами, что на собственные деньги приобрел секстант Троутона. В 1812 году на съемках в окрестностях городка Загница, он был схвачен солдатами, принявшими его за французского шпиона. Только в Пярну, куда Струве был доставлен солдатами, недоразумение разъяснилось.

В 1813 году Струве защитил магистерскую диссертацию на тему «О географическом положении Дерптской обсерватории». В том же году он был назначен экстраординарным профессором Дерптского университета, а одновременно астрономом-наблюдателем обсерватории.

Звездное небо навсегда стало объектом его работ.

«Когда три года тому назад, – писал Струве в 1817 году, – я был назначен наблюдателем Дерптской обсерватории, я долго и серьезно обдумывал вопрос, не позволит ли мне даже тогдашнее состояние обсерватории предпринять ряд наблюдений, могущих обогатить наши знания звездного неба. При этом я хотел настолько усовершенствоваться в производстве астрономических наблюдений, чтобы впоследствии, когда обсерватория получит желаемые средства, вполне быть подготовленным, благодаря приобретенной опытности, избирать всегда наилучшие способы наблюдений. Полагаю, что всякий, кому дорого процветание науки, обязан оному содействовать по мере своих сил».

В 1818 году Струве был назначен директором Дерптской обсерватории.

Побывав в обсерваториях Гамбурга, Бремена, Лилиенталя, Геттингена, Зееберга, Берлина и Кенигсберга, молодой ученый установил прочные личные связи с виднейшими астрономами того времени: Ольберсом в Бремене, Шретером в Лилиентале, Гауссом и Гардингом в Геттингене, Линденау и Николаи в Зееберге, Боде в Берлине и Бесселем в Кенигсберге. Это позволило Струве постоянно держать под контролем все научные и технические дела, так или иначе связанные с Дерптской обсерваторией.

«На многократные запросы мои к Рейхенбаху, – обращался Струве в 1820 году в Совет университета, обосновывая необходимость очередной заграничной поездки, – о том, в какой мере подвинулось изготовление нашего (заказанного обсерваторией) инструмента, я не получил от него никакого ответа. Я начинаю опасаться, что многочисленные официальные занятия этого человека, как горного и соляного советника, быть может так отвлекают его от занятий механикой, что инструмент будет изготовлен лишь через много лет или даже вовсе не будет выполнен. Опыт показал, как трудно бывает часто получить инструменты от выдающихся художников и одна обсерватория, постройка которой потребовала больших расходов, не проявила значительной деятельности потому, что механики не доставили инструментов. Так, обсерватория в Зееберге существует уже 20 лет и до сих пор не имеет меридианного круга, хотя последний и был заказан Цахом, одновременно с Пиацци, у Рамсдена в Лондоне. Пиацци получил свой инструмент, потому что, для достижения цели, не побоялся не только путешествия в Лондон, но и продолжительного пребывания в этом городе».

«Когда обсерватория, – писал Струве в одном из отчетов, – получит Рейхенбахов полуденный круг и останутся в ней со временем инструменты, нужные для тригонометрического измерения (эти инструменты Струве заказал в Финляндии), тогда она в рассуждении измерительных инструментов не уступит ни одной в Европе обсерватории. В ней будет недоставать только одного из больших телескопов, каковые находятся теперь в Мюнхене, и приобретением какового, аппарат ее сделался бы превосходнее почти всех обсерваторий в Европе: ибо при значительных ценах тех огромных телескопов немногие из них в состоянии приобрести оные покупкою. Посредством такого колоссального ахроматического телескопа, который в рассуждении оптической силы может быть сравниваем только с огромными телескопами Гершеля, и, относительно яркости должен быть предпочтен оным, можно бы, без сомнения, очень много нового открыть на небе и таковые открытия послужили бы к славе сей обсерватории и к пользе астрономических наук. Один только Фраунгофер мог произвести такие телескопы; и очень сомнительно, чтобы он, после сих двух инструментов, совершенно оконченных в существенных их частях, предпринял когда-либо опять столь же большие телескопы: ибо они требуют много времени и великих издержек, и художник не может делать из них прибытка, но единственно для пользы науки».

В итоге многих стараний Струве Дерптская обсерватория превратилась в один из самых известных астрономических центров Европы.

В 1827 году Струве опубликовал каталог двойных и кратных звезд, в котором из 3112 объектов 2343 были открыты им самим в результате тщательного просмотра 120 000 звезд. В 1837 году вышел труд Струве «Микрометрические измерения двойных звезд», содержащий результаты тринадцатилетних наблюдений относительных положений звезд в 2640 парах, выполненных на рефракторе с объективом диаметром в девять дюймов. На основе наблюдений, выполненных Струве, а также его учениками Э. Прейссом и В. Делленом при помощи меридианного круга, он составил и опубликовал каталог средних положений 2874 звезд, преимущественно двойных и кратных. Эти каталоги явились фундаментом для всех последующих исследований в области двойных звезд. В начале 1837 года Струве опубликовал результаты наблюдений, производившихся в Дерпте с целью определения расстояния до звезды альфа Лиры (Веги). Следует заметить, что это было первое надежное определение звездного параллакса.

Первостепенное значение придавал Струве техническому оборудованию обсерватории и регулярному пополнению ее библиотеки.

«Во время путешествия летом текущего года в Германию, Францию и Англию по делам градусного измерения, – писал Струве в 1830 году в докладной записке, поданной Совету университета, – я имел счастье получить в подарок многие важные астрономические сочинения, некоторые из которых очень дорогие. Хотя эти подарки сделаны были мне лично, тем не менее я знаю, что я за них обязан моему научному положению директора обсерватории. Поэтому я дарю их ныне библиотеке Дерптского университета…

Кроме того, я получил от сэра Джемса Соута, Президента Астрономического общества в Лондоне, существующий только в двух экземплярах гипсовый бюст ветерана английских астрономов и механиков Эдварда Троутона. Его я тоже передаю Обсерватории…

В Слоу, классическом месте, где великий сэр В. Гершель делал свои открытия, я был обрадован при моем съезде тем, что его сын и наследник Д. Ф. В. Гершель, вице-президент Королевского астрономического общества, мне передал экземпляр сочинений его отца, который был собран самим В. Гершелем и снабжен его собственноручными примечаниями. Это собрание состоит из четырех переплетенных в кожу томов in quarto и на первом томе Гершель-сын надписал, что он передал мне этот экземпляр в Слоу. Я же приписал, что после моей смерти это собрание статей будет принадлежать Дерптской обсерватории. Замечу, что это собрание столь же замечательно, сколь и редко, так как едва ли существует более двух полных собраний Гершелевских сочинений, которые рассеяны в Philosophical Transactions с 1779 по 1811 год; имеется именно только это и другое, собранное сестрой Гершеля, Каролиной, которое завещано ею племяннику и находится в Слоу…

Пользуюсь случаем сообщить высокочтимому Совету, что многие сочинения, которые я раньше получал в подарок, по большей частью от самих авторов, я также передаю библиотеке Обсерватории. Приращение, которое благодаря этому получила библиотека в общем составляет 1 атлас, 50 томов in folio, 36 томов in quarto, 26 томов in octavo и 25 отдельных астрономических сочинений. По моим расчетам стоимость их 2500 рублей ассигнациями…»

В 1830 году Струве был удостоен аудиенции императора Николая I.

«Эта аудиенция, – писал он, – происходившая в присутствии господина министра народного просвещения князя Ливена, возымела непредвиденные последствия потому что, независимо от учетверения годового бюджета Дерптской обсерватории, во время этой аудиенции Его Величеству угодно было повелеть устроить обсерваторию в окрестностях столицы. Государь, по выслушанию донесения о моем путешествии,…удостоил меня следующим вопросом: „Какого вы мнения о Санкт-Петербургской обсерватории?“ – Я не поколебался отвечать, с полной откровенностью и сообразно действительности, что академическая обсерватория нисколько не соответствует современным требованиям науки и, в этом отношении, разделяет судьбу подобных учреждений, помещенных среди больших городов, как Вена, Берлин и прочие, даже Париж, где меридианные инструменты сняты с колоссального здания, построенного в царствование Людовика XIV, и помещены в тесных боковых пристройках…»

На вопрос, какого мнения он придерживается о постройке обсерватории на Пулковском холме, Струве ответил: «…Еще в 1828 году, проезжая в первый раз через Пулково с ученым моряком бароном Врангелем, я был так поражен местностью, что воскликнул, как бы по предвиденью: „Здесь, на Пулковском холме, увидим мы когда-нибудь Санкт-Петербургскую обсерваторию!“

С началом постройки новой обсерватории, Струве заказал для нее совершенно новые инструменты, среди них огромный параллактический телескоп с диаметром объектива в 13,5 дюйма. Кроме телескопа, у самых известных европейских мастеров Струве заказал: малый рефрактор и искатель комет – у механика Плесля, гелиометр – у Мерца и Малера, меридианный круг у Репсольда, полуденную трубу и вертикальный круг у Эртеля и у него же – пассажные инструменты и астрономический теодолит; отражательный круг Струве заказал у Пистора, зеркальный секстант у Троутона, хронометры у Кессельса, Тиде, Мусто, Арнольда и Дента, и у них же некоторые метеорологические инструменты.

В 1832 году Струве избрали ординарным академиком Петербургской академии наук со специальным разрешением жить в Дерпте.

В 1839 году он возглавил новую Пулковскую обсерваторию.

«Я испытывал глубокое огорчение, оставляя это милое убежище, товарищей и преданных друзей, – писал Струве, прощаясь с любимой им Дерптской обсерваторией. – Дерптский университет принял меня еще юношей в число своих учеников; он дал мне не только средства приобрести знания, но также открыл мне возможность предаться изучению астрономии. В 1813 году он удостоил меня звания профессора и в продолжении двадцати шести лет постоянно содействовал моим планам, хотя и всегда служившим к славе науки и чести университета, но иногда слишком смелым. Труды мои, свершенные в Дерпте, – мне приятно так думать, – обратили внимание Петербургской академии наук на то, что в области наблюдательной астрономии в России должна наступить новая эра. Кто бы мог гадать раньше, что Дерптская обсерватория сделается родоначальницей Пулковской?.».

В Уставе, принятом Пулковской обсерваторией, было сказано:

«Сооруженная в 17 верстах от Санкт-Петербурга, на Пулковской горе, Астрономическая Обсерватория состоит под непосредственным ведением Императорской Академии наук, и, как центральное в Империи заведение сего рода, именуется Главною Обсерваторией.

Цель учреждения Главной Обсерватории состоит в производстве

a) постоянных и сколь можно совершеннейших наблюдений, клонящихся к преуспеянию Астрономии и

b) соответствующих наблюдений, необходимых для географических предприятий в Империи, и для совершенных ученых путешествий. Сверх того

c) она должна содействовать всеми мерами к усовершенствованию практической Астрономии, в приспособлениях ее к Географии и мореходству, и доставлять случай к практическим упражнениям в Географическом определении мест…»

С необыкновенной полнотой Струве разработал план будущих работ и программу астрономических наблюдений для новой обсерватории. В 1845 году он подробно изложил указанные план и программу, вместе с полным описанием полученных к тому времени инструментов, в сочинении «Описание Пулковской обсерватории».

С гордостью указывал Струве на то, что в Пулковской обсерватории поставлен крупнейший в мире (на то время) ахроматический телескоп-рефрактор, а во всех залах установлены точные звездные часы. К тому времени на обсерватории работал уже гелиометр с разрезанным объективом и фокусным расстоянием в 700 сантиметром. По указаниям Струве для обсерватории были изготовлены все необходимые для качественных наблюдений астрономические инструменты, в конструкцию некоторых Струве часто сам вносил необходимые усовершенствования. А два прибора – большой вертикальный круг и пассажный инструмент для наблюдений в первом вертикале, вполне можно считать инструментами, сконструированными астрономом Струве. Все эти установленные в Пулково приборы были столь совершенны, что астрономы пользовались ими более ста лет, вплоть до того, как фашисты разрушили обсерваторию в 1941 году. Тогда же, к сожалению, погибла в огне богатейшая библиотека обсерватории.

Благодаря выдающимся результатам, полученным в области фундаментальной астрометрии, определения координат небесных светил и составления звездных каталогов, Пулковская обсерватория в самое короткое время стала известна всем астрономам мира.

Именно в Пулковской обсерватории под руководством Струве была определена система так называемых астрономических постоянных, получившая в свое время всемирное признание и пересмотренная лишь через пятьдесят лет. Струве сам производил определение постоянной аберрации с помощью построенного по его идее пассажного инструмента.

Ряд глубоких исследований по звездной астрономии изложен Струве в известной работе «Этюды звездной астрономии», опубликованной в 1847 году. Он впервые установил наличие поглощения света в межзвездном пространстве, а также выполнил несколько измерений звездных параллаксов и определений направления и скорости движения Солнечной системы в пространстве.

В обширной работе, опубликованной Струве в 1842 году, были приведены результаты сопоставления положения звезд, которые наблюдались в Дерпте с 1822 по 1838 год, с положениями, вытекающими из наблюдений астронома Дж. Бредли в Гринвиче в 1750–1762 годах, когда, учитывая движение Солнца в пространстве, было получено значение постоянной процессии.

В 1822–1827 годах Струве измерил дугу земного меридиана протяжением в 3 градуса 35 минут – от острова Гогланд в Финском заливе до города Якобштадт. В 1828 году эта дуга была соединена с дугой, измерение которой производились в юго-западных губерниях России под руководством генерала К. И. Теннера. В результате оказалась измеренной дуга земного меридиана длиной в 8 градусов 2 минуты. Впоследствии работы были продолжены. Таким образом полностью измерили гигантскую дугу меридиана длиной в 25 градусов 20 минут; она получила название «дуги Струве».

Обширность интересов, трудолюбие и тщательность Струве восхищала многих его современников.

«Это был, – вспоминала о Струве одна из его сотрудниц, – человек во всех отношениях мощный. Непрерывная деятельность, привычка дорожить временем, не терять ни минуты, постоянно преодолевать трудности, неуклонно стремиться к намеченным целям наложили свою печать и на его наружность: она отличалась некоторой суровостью. Его красивые серые глаза смотрели проницательно. Две глубокие морщины между поднятыми кверху бровями и тонкие, плотно сжатые губы придавали лицу что-то повелительное, но сдержанное. Выражение это смягчалось несколько правильностью черт, прекрасным лбом и свежестью лица. Струве был высокого роста и не имел расположения к тучности, хотя никогда не производил впечатления человека худого…

Несмотря на свою исключительную преданность науке, он знал жизнь и умел входить во все подробности житейских нужд своих многочисленных учеников. Его суждения о людях отличались меткостью, а советы практичностью; он всегда умел отыскать человеку подходящую ему работу – поставить его на надлежащее место. Он всегда находился в самых лучших отношениях со своим начальством, был доброжелателен и справедлив к равным себе по положению; люди же, от него зависящие, подчиненные, больше всех знали ему цену…»

Добавим, что Струве был избран почетным членом всех русских университетов, а также многих иностранных академий, университетов и научных обществ.

Умер знаменитый астроном 11 ноября 1864 года в Петербурге.

Именем Струве назван один из лунных кратеров.

Борис Семенович Якоби

Электротехник, создатель гальванотехники.

Родился 9 сентября 1801 года в Потсдаме в семье банкира.

До окончательного переезда в Россию Якоби носил имя Мориц Герман Якоби. Начальное образование получил дома и в гимназии.

В 1821 году Якоби поступил в Берлинский университет, но уже через год перевелся на физико-технический факультет Геттингена, который окончил в 1823 году.

Получив профессию инженера-строителя, Якоби руководил возведением нескольких крупных зданий в Потсдаме, также разрабатывал проект большого дорожного моста, а позже канала для регулирования речных вод в районе города Ораниенбурга.

В 1829 Якоби приняли в «Союз поощрения промышленной деятельности в Пруссии»; он получил звание архитектора.

В 1833 году Якоби переехал в Кенигсберг, где его младший брат Карл Густав преподавал математику в университете.

Продолжая заниматься строительными работами, Якоби все свое свободное время отдавал изучению литературы по электричеству и магнетизму – явлениям тогда новым и весьма его увлекшим. Сам проводил опыты и строил простые приборы. В 1834 году построенный им электродвигатель привлек внимание электротехников своей новизной и практичностью. За эту работу Кенигсбергский университет присудил Якоби степень доктора философии.

В известной речи «Об использовании естественных сил природы для нужд человека», произнесенной в июне 1834 года в Кенигсбергском физико-экономическом обществе, Якоби проанализировал основные характерные черты современного ему производственного процесса с его все более и более явственно возрастающей тенденцией как можно полнее использовать все доступные человеку виды энергии с целью замены физической силы человека естественными силами природы.

Таких естественных сил или видов энергии было в то время немного.

К ним Якоби отнес мускульную силу самого человека и животных, энергию воды, энергию ветра и энергию пара.

Животный двигатель, на взгляд Якоби, несмотря на множество явных удобств, обладает весьма ограниченной мощностью. Ученый подсчитал, что если бы, например, в Англии все механические двигатели были заменены лошадьми, то лошадей для этого потребовалось бы около миллиона. Понятно, что прокормить такое количество животных крайне нелегко.

Человек как двигатель, указал Якоби, имеет несомненные преимущества перед любым животным, но человек – создание Божие, он должен стремиться к более высокому предназначению. К тому же, без человека производственный процесс попросту немыслим, значит, главное назначение человека – управлять производством, выполнять самые сложные операции, постоянно совершенствуя свое умение, свои знания.

Энергия ветра из-за его непостоянности ограничена.

Энергия воды, хотя и дает большую полезную работу, но плотины, к примеру, не всегда можно поставить именно там, где требуется энергия.

Обобщая сказанное, Якоби пришел к выводу, что необходимо искать пути, ведущие если не к полной, то хотя бы к большей независимости человека от природы.

Построив действующую модель электрического двигателя, Якоби продемонстрировал его возможности группе известных ученых, среди которых были знаменитый немецкий естествоиспытатель А. Гумбольдт, директор Кенигсбергской обсерватории астроном Ф. Бессель, а также русский академик В. Я. Струве, возглавлявший в то время Дерптскую обсерваторию.

Эффект оказался несомненный.

По ходатайству Гумбольдта Якоби даже получил от прусского правительства 600 талеров на исследования.

К сожалению, это были весьма небольшие деньги, развернуть на них широкие работы было невозможно. Не видя других возможностей продолжить интересующие его работы, Якоби, по приглашению Струве, в 1835 году переехал в Россию. Там он получил должность в Дерптском университете.

Через два года Якоби переехал в Петербург и принял русское подданство.

После того как в 1821 году М. Фарадей установил, что проводник с током вращается вокруг магнита и наоборот, неоднократно предпринимались попытки использовать открытие Фарадея в практических целях. Но исследователей сбивал с толку паровой двигатель. Пытаясь создать мотор, работающий с помощью электрического тока, они шли на поводу старой идеи, связанной с поступательными движениями поршня.

Якоби первый понял преимущество вращающегося электромотора.

Используя законы, открытые Гальвани, Вольтом, Ампером и Фарадеем, Якоби построил свой магнитоэлектрический двигатель. Работая над ним, он даже думать запретил себе о поршне. Нуждаясь в средствах, в докладной записке, поданной российскому правительству, Якоби указал на особую важность предлагаемой им работы и выразил самое искреннее желание «…посвятить все свое время и всю свою энергию этому делу именно теперь, когда не остается больше никаких сомнений в успехе задуманного, и не только для того, чтобы не отказываться от своих прежних трудов, но и для того, чтобы мое новое отечество, с которым я уже связан многими узами, не лишилось славы сказать, что Нева раньше Темзы или Тибра покрылась судами с магнитными двигателями».

Умело написанная докладная записка возымела свое действие.

В 1837 году специальная «комиссия по приложению электромагнетизма к движению машин по способу профессора Якоби» начала свою работу.

В комиссию вошли известные русские ученые П. Л. Шиллинг, Э. Х. Ленц, М. В. Остроградский, А. Я. Купфер, Н. Н. Фусс, полковник корпуса горных инженеров Л. Г. Соболевский, капитан корпуса корабельных инженеров С. А. Бурачек. Возглавил комиссию «по приложению электромагнетизма» вице-адмирал И. Ф. Крузенштерн, так как император Николай I весьма серьезно заинтересовался проектом Якоби, и, прежде всего, той перспективой, что будущий электродвигатель вполне можно будет ставить на военные и гражданские морские суда.

Интерес императора придал делу размах, в этом Якоби оказался счастливчиком. Впрочем, и само дело обещало многое: навсегда уйти от неуклюжих и тяжелых паровых машин, сжигавших много топлива.

Особо Якоби подчеркивал выгоды создания электрического двигателя с вращательным движением. Будучи совершенно уверен в своей правоте, он сразу решил создать не модель, а действующий образец.

«Я уже не говорю о крайней простоте, – писал он, – с круглым беспрерывным движением, о конструктивных ее преимуществах и легкости превращения кругового движения во всякое другое, какого требует данная рабочая машина. Я с самого начала был проникнут этими мыслями, еще когда я не представлял себе, каким образом мне удастся осуществить свою машину; я тогда имел в виду практическое ее применение, и задача представлялась мне настолько важной, что я не хотел тратить силы на выдумывание игрушек с возвратно-поступательным движением, которые удостоились бы чести быть поставленными в один ряд с электрическим звонком в отношении их эффекта».

В сентябре 1838 года на Неве и на каналах Петербурга можно было увидеть необычное судно: не было на нем гребцов, не валил дым из труб, да и труб не было. Тем не менее, странное судно упорно двигалось в назначенном ему направлении, неся при этом более десятка пассажиров.

Это испытывался ботик Якоби с электрическим двигателем.

В первый же день ботик за семь часов покрыл расстояние в четырнадцать километров. Разумеется, расстояние небольшое, но никто сразу и не ждал от новой машины значительных результатов.

Продемонстрированный Якоби электрический двигатель представлял собой две группы электромоторов, имеющих общие вертикальные оси. Вращение указанных осей с помощью конических шестерен передавалось на горизонтальную, на которой крепились гребные колеса. Источником тока для двигателя служили 320 медно-цинковых гальванических элементов.

Газета «Северная пчела» с восторгом сообщала читателям:

«Обращаясь к электромагнетической лодке…

Мы находим в ней небольшую машину, которая при четырех футах высоты занимает пространство не более ¾ аршина в длину и полтора аршина в ширину. По виду кажется, что механизм лодки состоит из двух столбов, между которыми через всю ширину лодки идет железная ось. На конце оси находятся гребные колеса, устроенные точно так, как на пароходах…

Гальванические батареи, составляющие в этих машинах собственное жизненное начало, обыкновенно делаются из цинка, меди и разжиженной серной кислоты. В здешних снарядах употребляли вместо меди тонкую платиновую пластинку…»

Кстати, последнее усовершенствование было введено самим Якоби.

«В средние века, – с энтузиазмом сообщала газета, – фанатики сожгли бы господина Якоби, а поэты и сказочники выдумали о нем легенду, как о Фаусте. В наше время мы не сожжем его, а согреем чувством признательности за его полезные труды и вместо легенды скажем правду, а именно, что господин Якоби, сверх учености, отличный человек во всех отношениях, потому что в нем нет педантства, а есть истинная, пламенная страсть к наука и столь же пламенное желание быть полезным гостеприимной и благодарной России…»

Заключение специальной комиссии тоже подчеркнуло значение работ Якоби.

«В противоположность первоначальному плану, – говорилось в официальном отчете, – по которому предположено было производить опыты на тихой воде, удалось совершить плавание по самой Неве и даже против течения…»

В особом дополнении к отчету капитан корпуса корабельных инженеров С. А. Бурачек заявил, что в будущем результаты испытаний электродвигателя несомненно обещают возможность его применения на военных кораблях. При этом капитан Бурачек совершенно справедливо указывал на весьма существенный недостаток парусников: как только раскаленное ядро попадает в паруса и рвет их, так парусник теряет маневренность. А недостатки паровых машин капитан Бурчек видел в том, что раскаленное ядро всегда может пробить паровой котел, или сбить дымовую трубу, или разрушить гребные колеса.

Что же касается электродвигателя, указывал капитан С. А. Бурачек, то его достаточно легко укрыть от ядер противника. К тому же, небольшой электродвигатель освободит корабль от огромного груза угля, усилит его ход и возможность маневра.

К сожалению, скоро стало понятно, что добиться значительного повышения мощности двигателя будет трудным делом, так же, как и создать легкие, емкие и надежные источники тока. По этой причине в 1842 году специальная комиссия приняла решение о приостановке работ «…впредь до открытия какого-либо нового пути, могущего вести к усовершенствованию приложения магнитной силы к движению судов».

Разумеется, это было разумное решение.

Даже сейчас мы все еще не имеем аккумуляторов, которые могли бы свободно конкурировать с двигателями, работающими на бензине.

5 октября 1838 года Якоби сообщил на заседании Петербургской академии наук об открытом и разработанном им способе получения точных копий различных предметов.

Этот день справедливо считается днем рождения гальванопластики.

Когда в 1840 году вышел в свет труд «Гальванопластика, или способ по данным образцам производить медные изделия из медных растворов с помощью гальванизма», имя Якоби сразу стало известно всему ученому, и не только ученому миру. В течение короткого времени Якоби получил массу самых разных премий, почетных орденов и званий. А в 1842 году за многие оригинальные работы, прославившие русскую науку, Якоби был избран действительным членом Петербургской академии наук.

Открытие гальванопластики, по словам самого Якоби, было сделано случайно.

Готовя к очередному опыту гальванический элемент, технический служитель, помощник Якоби, во время чистки медного цилиндра, случайно отделил от него несколько кусочков меди, достаточно обширных, но тонких и хрупких. Разумеется, Якоби сделал помощнику замечание, указав при этом, что медь, из которой был сделан цилиндр, была, видимо, плохо им сплющена, а потому сдвоена.

«Его (помощника) горячий протест, – вспоминал Якоби в 1846 году, – навел меня на мысль решить вопрос о происхождении этих кусков, сравнив их внутреннюю поверхность с внешней поверхностью цилиндра.

Начав это исследование, я тотчас же увидел несколько почти микроскопических царапин напильника на обеих поверхностях, точно соответствующие друг другу: вогнутые на поверхности цилиндра и рельефные на поверхности отдельного листка.

Гальванопластика, – скромно замечает ученый, – явилась следствием этого тщательного исследования».

Проверяя возникшие предположения, Якоби применил в качестве электрода медную пластинку, на которой было выгравировано его имя, и сразу же получил точный негативный отпечаток с пластинки. После этого Якоби проделал подобный же опыт с пятаком. Тоже весьма символично: в наше время гальванопластика получила широкое распространение в деле изготовления точных и во всем сходных между собой клише, необходимых для печатания государственных бумаг, в том числе и денежных знаков.

В 1840 году Якоби был удостоен Демидовской премии.

Понимая важность сделанного Якоби открытия, Российское правительство купило у ученого идею гальванопластики за 25 тысяч рублей серебром, тут же предложив опубликовать все полученные сведения в открытой печати, чтобы они стали доступны всем.

Якоби не возражал.

В течение ближайших нескольких лет в гальванопластической мастерской Якоби были осаждены многие пуды меди и золота, пошедшие на статуи и барельефы Исаакиевского собора, Эрмитажа, Большого театра в Москве, Петропавловского собора. Для одной только позолоты куполов Храма Спасителя в Москве и Исаакиевского собора ушло 45 пудов 32 фунта золота.

В Париже, на всемирной выставке 1867 года, Якоби за свое изобретение был награжден Золотой медалью.

Знаменитый М. Фарадей, с интересам относившийся к работам Якоби, писал ему 17 августа 1839 года:

«Меня так сильно заинтересовало Ваше письмо и те большие результаты, о которых Вы даете мне такой обстоятельный отчет, что я перевел его и передал почти целиком издателям Philosophical Magazine в надежде, что они признают эти новости важными для своих читателей. Я уверен, что этим нисколько не огорчил Вас; я именно желал, чтобы, подобно мне, и другие знали о достигнутых Вами замечательных результатах. Буду питать надежду, что тем или иным путем вновь услышу, по возможности в непродолжительном времени, о дальнейших результатах Ваших трудов, особенно по части применения к механическим целям, и я самым душевным образом желаю, чтобы Ваши большие труды получили высокую награду, которой они заслуживают.

Как подумаю только об электромагнитной машине в «Great Western» или «British Queen» (известные в то время корабли британского флота) и отправке их этим способом в плавание по Атлантическому океану или даже в Ост-Индию!.. Какое это было бы славное дело!..

И те пластинки, которые вы мне прислали, не только весьма мне приятны и лестны, но и сами по себе обе прекрасны в теоретическом и практическом отношениях и все, кто бы их здесь ни видел, восхищаются ими…»

Якоби создал несколько конструкций различных электрических телеграфов, весьма совершенных для своего времени, в частности, самый первый буквопечатающий аппарат (1850). Впрочем, эти работы сразу были засекречены военным ведомством и научная общественность долгое время о них ничего не знала. Так же, как и о гальванических противопехотных и морских минах, которые разрабатывал Якоби.

В 1842 году Якоби связал пишущим телеграфом Зимний дворец с Главным штабом, а в следующем году – с Главным управлением путей сообщения. Электрические сигналы поступали на электромагнит пишущего аппарата, который притягивал к себе вертикально расположенный стержень с укрепленным на нем карандашом. Часовой механизм периодически передвигал экран в горизонтальном направлении перпендикулярно карандашу и тот рисовал некоторую волнистую линию, которую, зная секрет, несложно было расшифровать.

В 1843 году, протягивая новую линию пишущего телеграфа между Петербургом и Царским селом, Якоби впервые в мировой практике использовал для второго провода землю.

Якоби принадлежит десять конструкций самых разных видов телеграфных устройств.

В 1850 году, например, он изобрел оригинальный буквопечатающий телеграфный аппарат.

Под действием движущихся электромагнитов в передающем и в приемном аппаратах синхронно вращались указательные стрелки, занимая в каждый данный момент одинаковое положение над циферблатами с буквами. На одной оси со стрелкой, жестко связанное с ней, находилось типовое колесо с буквами. Чтобы передать нужную букву, телеграфист при помощи штифта устанавливал стрелку прямо напротив нужной буквы. Одновременно на приемной станции против той же буквы устанавливалось указательная стрелка вместе с типовым колесом. При этом срабатывали электромагниты и прижимали к типовому колесу бумажную ленту, на которой отпечатывались нужные буквы одна за другой.

Все указанные работы были засекречены, но однажды, будучи в Берлине, в дружеской компании Якоби показал чертежи своего аппарата, на что, разумеется, не имел права. Этой утечкой информации незамедлительно воспользовался инженер В. Сименс. Внеся в конструкцию Якоби некоторые изменения, В. Сименс совместно с механиком И. Гальске организовал серийное производство подобных аппаратов. Так началась деятельность знаменитой электротехнической фирмы «Сименс и Гальске», которая быстро захватила в свои руки все европейские подобные учреждения, в том числе и в России. Позже Якоби не раз с горечью говорил, что изобретение, сделанное им, как это часто бывает, обогатило не его, а людей, не причастных к изобретению.

Много сил отдал Якоби военному делу.

«Наша система подводных мин, – писал он в 1847 году, – и найденные нами средства, ручавшиеся нам за действительность их, совершенно неизвестны заграничным правительствам».

Это действительно было так.

К началу Крымской войны в особой «гальванической» команде хорошую подготовку по электроминному делу, разработанному Якоби, получили многие русские офицеры, матросы и солдаты. До этого вместе с Якоби они участвовали в реальных испытаниях подводных мин, которые проводились почти ежегодно в Петербурге на Большой Невке, у Петропавловской крепости и в районе Ревеля.

В 1847 году большие показательные испытания действия подводных мин были проведены в районе между Кронштадтом и Ораниенбаумом в присутствии императора Николая I и всех высших военных чинов.

Сперва демонстрировалось действие незаряженных мин, соединенных с гальванической батареей, установленной на берегу, и, в свою очередь, соединенной с телеграфным аппаратом. Когда с минами сталкивалось гребное судно, управляемое матросами, срабатывал запал, гальваническая цепь замыкалась и на телеграфном аппарате звонил колокольчик. Затем были проведены опыты с боевыми минами, имевшими пороховой заряд, – но при разомкнутой цепи. Необходимо было показать, что свои суда могут проходить над минами, не подвергаясь опасности. И, наконец, проведена была самая ответственная часть испытаний. Цепь, соединявшая батарею с боевыми минами, замыкалась, корабль, проходя над миной, задевал ее, – срабатывал запал, происходил взрыв.

Во время Крымской войны по предложенной Якоби системе был минирован Кронштадский рейд, что не позволило английским и французским кораблям подойти к Петербургу.

Якоби беспокоила судьба Севастополя.

Он сделал все, чтобы помочь осажденному городу.

Он добился того, чтобы военное начальство отправило все необходимое для минирования Севастопольского рейда: наилучший охотничий порох, минные бочки деревянные и металлические, специальные проводники, соединительные приборы, гальванические батареи и запалы. Однако князь А. С. Меншиков, командовавший обороной, отказался от минирования рейда. В феврале 1853 года князь Меншиков был отстранен от командования, но время было упущено, мины Якоби не успели защитить город.

За год до смерти, Якоби писал в своей автобиографии:

«…Работы мои были направлены в смысле применения силы гальванизма к военному делу. Начало моих работ по этому предмету совпадает с началом 1840 года. Следовательно, Россия обратила внимание на эту столь существенную в настоящее время отрасль военного производства почти тридцатью годами раньше других государств, которые теперь пользуются плодами сделанных в этом отношении успехов и усовершенствований.

Изобретенные мною и усовершенствованные мины (торпедо) едва ли в сущности уступают новейшим торпедо других государств, несмотря на приложенные в этих странах усиленные старания к усовершенствованию упомянутого снаряда, которым Россия первым владела задолго до того, как подобное средство военной обороны стало известно за границей. Будучи употреблены впервые на войне при обороне Кронштадта, русские торпедо моей конструкции представляли, как известно, серьезное препятствие нападению со стороны англо-французского флота».

Якоби был членом тринадцати зарубежных научных обществ, почетным доктором и профессором многих отечественных и зарубежных университетов, членом-корреспондентом нескольких иностранных академий. Среди его близких друзей и научных корреспондентов были А. Беккерель, К. М. Бэр, Я. Берцелиус, Ф. П. Литке, М. Фарадей, В. Я. Струве, А. Н. Лодыгин, Н. Н. Зинин, М. В. Остроградский, А. Гумбольдт. Он работал с Менделеевым, Петрушевским, Хвольсоном, Яблочковым, Ленцем, Слугиновым.

«Я черпал из науки только то, что ведет или обещает повести к практическим результатам, – писал Якоби, вспоминая пройденный путь. – Я поставил себе задачу примирить науку и технику, стереть несправедливую разницу, которую установили между теорией и практикой».

Это ему, несомненно, удалось.

Умер Якоби 3 марта 1874 года в Петербурге от сердечного приступа, – вполне счастливый, достойный, сумевший выразить себя человек, из Морица вдруг превратившийся в Бориса, и никогда этого не стеснявшийся, а наоборот, гордившийся этим.

Николай Иванович Пирогов

Хирург, анатом.

Родился 13 ноября 1810 года в Москве в семье казначейского чиновника.

Первоначальное образование получил дома, затем занимался в закрытом частном пансионе Кряжева. Судя по аттестату, полученному по окончанию, обучался он в пансионе «…Катехизису, Изъяснению литургии, Священной истории, Российской грамматике, Риторике, Латинскому, Немецкому, Французскому языкам, Арифметике, Алгебре, Геометрии, Истории всеобщей и российской, Географии, Рисованию и Танцеванию с отличным старанием при благонравном поведении».

В 1824 году по совету старого друга дома терапевта Е. О. Мухина, Пирогов поступил в Московский университет на медицинский факультет. Ему шел тогда только пятнадцатый год; пришлось приписать два года, – только таким образом Пирогов попал в университет.

Годы учебы оказались нелегкими: отец умер, семья бедствовала – у Пирогова было двенадцать братьев и сестер.

Были и свои, чисто специфические трудности.

В те годы в России приготовление анатомических препаратов запрещалось как богопротивное дело. Публично раздавались требования прекратить «мерзкое и богопротивное употребление человека, созданного по образу и подобию Творца, на анатомические препараты». В Казани однажды дело дошло до скандала. Там предали земле весь анатомический кабинет университета, для чего специально были заказаны гробы и отслужена панихида. Преподавание медицины в университете велось не на трупах, а на специальных платках, подергиванием за края которых изображалось действие мышц. Все-таки Пирогов, как и многие его товарищи, при любом удобном случае старался поработать с настоящими препаратами, даже иногда добываемыми негласно.

По окончании университета Пирогов был отправлен в Дерпт (Юрьев) для подготовки к профессорскому званию.

В Дерпте он занимался анатомией и хирургией под руководством опытного профессора И. Ф. Мойера. Под его руководством в 1832 году Пирогов защитил докторскую диссертацию «Является ли перевязка брюшной аорты при аневризме паховой области легко выполнимым и безопасным вмешательством?» В этой работе он разрешил ряд принципиально важных вопросов, касавшихся не столько самой техники перевязки аорты, сколько выяснения реакций на это вмешательство как со стороны сосудистой системы, так и всего организма в целом. Полученными данными Пирогов опроверг распространенные тогда представления о причинах смерти при этой операции.

В 1833 году Пирогов выехал в заграничную командировку, – для совершенствования в хирургическом искусстве.

«Лангенбек, – вспоминал он позже одного из своих берлинских наставников, – научил меня не держать ножа полной рукой, кулаком, не давить на него, а тянуть как смычок, по разрезываемой ткани. И я строго соблюдал это правило во все времена моей хирургической практики».

Надо заметить, что операции, на которые сейчас уходят порой часы, в то время тянулись не долее двух-трех минут. То есть они занимали ровно столько времени, сколько мог терпеть боль пациент, ведь тогда еще не применялись ни наркоз, ни местное обезболивание.

Что касается Франции, то она разочаровала Пирогова.

«Мне было в высшей степени приятно видеть, – написал Пирогов в отчете о своей поездке. – что ни одно из новых достижений французской хирургии не было мне неизвестным. Все их я уже испытал на практике. Однако я должен чистосердечно признаться, что сами французские хирурги придают мало значения всему новому, что я в невинности моей души считал весьма важным для науки…»

В 1835 году Пирогов вернулся в Москву, но не смог получить там кафедру, как ранее было ему обещано. Кафедру получил товарищ Пирогова по работе в Дерпте Иноземцев, поэтому Пирогову пришлось уехать в Дерпт.

В Дерптском университете он был избран профессором.

Там же вышел его известный труд «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций».

«С какой точностью и простотой, как рационально и верно можно найти артерию, руководясь положением этих фиброзных пластинок (фасций), – увлеченно писал Пирогов. – Каждым сечением скальпеля разрезается известный слой, и вся операция оканчивается в точно определенный промежуток времени. Сравните же теперь с этим перевязку артерий по грубым эмпирическим правилам. Не зная, что он режет, как глубоко проник его скальпель, хирург беспрестанно ощупывает пальцами рану, разрывает соединительную ткань и вытягивает наконец артерию, но так как он не отсепаровал ее (не отделил от близлежащих слоев), то захватывает лигатурой (ниткой) вместе и артерию и фасцию. И, кроме того, скажите, каким иным путем, кроме хода фасций и мышечных волокон, можно легче и скорее убедиться в том, что вы ошиблись в месте разреза (а кто только в этом не ошибался?), что вы разрезали слишком много кнутри или кнаружи?

Выходя из таких положений, я счел необходимым приготовить для иллюстрации каждой перевязки два или три рисунка; один представляет положение фасций относительно артерий; второй и третий – отношение к ним мышц, вен и нервов. Нервы и артериальные ветви, иногда лимфатические железы и фиброзные перемычки – словом, все, что характеризует топографию той или иной области, все, что может служить указателем при отыскивании артерий, сохранено на моих препаратах…»

Практикуя и ведя преподавание хирургии, Пирогов особенное внимание уделял анализу ошибок, допущенных студентами и врачами (в том числе и им самим) в лечении больных.

«Я не был так недобросовестлив, чтобы не понимать, какую громадную ответственность перед обществом и перед самим собой (Бога и Христа у меня тогда не было), – вспоминал позже Пирогов, – принимает на себя тот, кто, получив с дипломом врача некоторое право на жизнь и смерть другого, получает еще и обязанность передавать это право другим…

Мог ли я, молодой, малоопытный человек, быть настоящим наставником хирургии? Конечно, нет, и я чувствовал это. Но, раз поставленный судьбой на это поприще, что я мог сделать? Отказаться? Да для этого я был слишком молод, слишком самолюбив и слишком самонадеян.

Я избрал другой средство, чтобы приблизиться, сколько можно, к тому идеалу, который я составил себе об обязанностях профессора хирургии.

В бытность мою за границей я достаточно убедился, что научная истина далеко не есть главная цель знаменитых клиницистов и хирургов. Я убедился достаточно, что нередко принимались меры в знаменитых клинических заведениях не для открытия, а для затемнения научной истины. Было везде заметно старание продать товар лицом. И это было еще ничего. Но с тем вместе товар худой и недоброкачественный продавался за хороший, и кому? – молодежи – неопытной, не знакомой с делом, но инстинктивно ищущей научной правды.

Видев все это, я положил себе за правило, при первом моем вступлении на кафедру, ничего не скрывать от моих учеников, и если не сейчас же, то потом, и немедля открывать перед ними сделанную мною ошибку, будет ли она в диагнозе или в лечении болезни…»

Считая такой анализ самым приемлемым методом улучшения научной, педагогической и практической работы, Пирогов в 1837 и в 1839 годах издал два тома специальных «Клинических анналов».

«Я только год состою директором Дерптской хирургической клиники, – писал Пирогов, – и уже дерзаю происшедшее в этой клинике сообщить врачебной публике. Поэтому книга моя необходимо содержит много незрелого и мало основательного; она полна ошибок, свойственных начинающим, практическим хирургам… Несмотря на все это, я счел себя вправе издать ее, потому что у нас недостает сочинений, содержащих откровенную исповедь практического врача и особенно хирурга. Я считаю священною обязанностью добросовестного преподавателя немедленно обнародовать свои ошибки…

Копия с картины Рафаэля не годится для обучающегося живописи; он должен начать с обыденного, рисовать простые предметы с натуры – и только после многократных ошибок и заблуждений достигает он лучших результатов и, наконец, будет в состоянии действовать почти безошибочно по указаниям великих мастеров своего искусства. Прав ли я в моем воззрении или нет, предоставляю судить другим. В одном только могу удостоверить, что в моей книге нет места ни для лжи, ни для самохвальства…»

«Анналы» наделали много шума.

Молодой хирург нарушил старую цеховую традицию медиков – не выносить сор из избы. Никто и никогда до его книги не обсуждал открыто допущенные хирургами ошибки.

В 8940 году Пирогова пригласили на кафедру хирургии Петербургской Медико-хирургической академии, где была создана особая клиника «Госпитальная хирургическая». Там Пирогов сразу получил госпиталь на тысячу коек.

«Целое утро в госпиталях, операции и перевязки оперированных, потом в покойницкой Обуховской больницы – приготовление препаратов для вечерних лекций, – писал Пирогов, вспоминая эти годы. – Лишь только темнело (в Петербурге зимой темнеет между 3–4 часами), бегу в трактир на углу Сенной и ем пироги с подливкой. Вечером, в семь, опять в покойницкую и там до 9. Так изо дня в день. Меня не тяготила эта жизнь».

Одновременно Пирогов заведовал технической частью военно-врачебного завода. Здесь он разработал различные типы хирургических инструментов и их наборов, которые долгое время состояли на снабжении русской армии и гражданских лечебных учреждений.

Чтобы студенты имели возможность постоянно упражняться в производстве операций и вести экспериментальные наблюдения, в 1846 году по проекту Пирогова при Медико-хирургической академии был создан первый в Европе анатомический институт.

Это помогло и самому Пирогову.

В 1846 году он опубликовал «Анатомические изображения человеческого тела, назначенные преимущественно для судебных врачей», а в 1850 – «Анатомические изображения наружного вида и положения органов, заключающихся в трех главных полостях человеческого тела».

Поставив перед собой задачу – выяснить формы различных органов, их взаиморасположение, а также их смещение и деформацию под влиянием физиологических и патологических процессов, Пирогов разработал свой метод, названный им методом «ледяной скульптуры». «Во время этих занятий, – писал он, – автор напал на счастливую мысль – изучить на замороженных трупах положение, форму и связь органов, не распиливая их в различных направлениях, а обнажая их на замороженном трупе, подобно тому, как это делается и обыкновенным способом. Для этой цели труп замораживался до плотности камня и затем при помощи долота, молотка, пилы и горячей воды обнажались и вылущивались органы, скрытые в оледенелых слоях. Помощью этих приемов и получено изображение нормального положения сердца и органов брюшной полости».

В результате таких тщательных исследований Пирогов создал знаменитый атлас «Топографическая анатомия, иллюстрированная разрезами, проведенными через замороженное тело человека в трех направлениях», снабженный к тому же пояснительным текстом (четыре тома, 1851–1854).

Атлас принес Пирогову мировую славу.

В 1847 году Пирогов был избран действительным членом Академии наук.

В том же году он уехал на Кавказ в действующую армию.

«Выехав из Чир-Юрта, – писал Пирогов, – сопровождаемые стройным взводом драгун, мы приехали через 12 часов в Куитер-Кале. Здесь наконец в первый раз открылась перед нами угрюмая природа Дагестана. Я еще не видел страны более безутешной, чем Дагестан. Вся окрестность покрыта каким-то безжизненным, пепельным цветом. Везде видишь только одни хмурые скалы и ущелья, а местами к этим скалам примкнуты, как кучки ласточкиных гнезд, аулы, кое-де окруженные садами, зелень которых издали делает еще разительнее дикую бесплодность окрестных скал. Даже журчанье горных потоков не нарушает здесь пустынного молчания».

При осаде аула Салты Пирогов впервые в истории медицины применил эфир для наркоза в полевых условиях.

Позже Пирогов опубликовал исключительное по важности экспериментальное исследование, посвященное изучению влияния эфира на живой организм – «Анатомические и физиологические исследования об этеризации». В этом исследовании он предложил ряд новых методов эфирного наркоза – внутреннего, интратрахеального, прямокишечного, прямо указав на то, что наркотическое вещество оказывает действие на центральную нервную систему и это действие осуществляется через кровь, независимо от путей введения его в организм.

В том же году Пирогов осуществил первые остеопластические операции, при которых, благодаря сохранению пяточной кости при ампутации голени, культя делается опорной, и больной вполне может ходить, опираясь не на протез, а на собственную ногу. «Эта операция Пирогова бессмертна, – писал известный русский хирург Разумовский, – она будет существовать и не заменится ничем, пока будет существовать человеческий род и хирургическое искусство».

По возвращении с военных действий Пирогов был принят военным министром князем Чернышевым. Он обстоятельно доложил министру о гипсовых повязках, впервые примененных им при лечении ранений, о наркозах, о полевых лазаретах, тем не менее военный остался недоволен докладом: он нашел, что мундир на Пирогове несколько отличался от принятых в то время к ношению.

В 1850 году увидела свет работа «Патологическая анатомия азиатской холеры», отмеченная Демидовской премией.

В 1854 году Пирогов принял участие в обороне Севастополя.

Сангвиник, резкий, плотно сбитый, с обширным лбом и начисто облысевшим теменем, со взглядом исподлобья, однако с ясным и умным взглядом – Пирогова хорошо знали в Севастополе. В боевых условиях он проявил себя не только как хирург-клиницист, но и как превосходный организатор. Например, он использовал в полевых условиях помощь сестер милосердия. Впервые сестры милосердия получили специальную форму – коричневые платья с белыми накрахмаленными обшлагами, белые чепчики на гладких прическах, белые фартуки с карманами и непременно золотой продолговатый крест на голубой ленте. По мысли Пирогова сестры милосердия должны были не только помогать врачам при операциях, не только ведать раздачей лекарств, питья и пищи раненым и больным, не только выслушивать последнюю просьбу умирающих, но и полностью владеть всей обстановкой в военно-полевых госпиталях.

«Для всех очевидцев памятно будет время, проведенное с 28 марта по июнь месяц в дворянском собрании (там размещался госпиталь), – вспоминал позже Пирогов. – Во все это время около входа в собрание, на улице, там, где нередко падали ракеты, взрывая землю, и лопались бомбы, стояла всегда транспортная рота солдат; койки и окровавленные носилки были в готовности всегда принять раненых, кровавый след указывал дорогу к парадному входу собрания… Огромные танцевальные залы… беспрестанно наполнялись и опоражнивались; приносимые раненые складывались вместе с носилками целыми рядами на паркетном полу, пропитанными на целые полвершка запекшейся кровью, стоны и крики страдальцев, последние вздохи умирающих, приказания распоряжающихся – громко раздавались в зале. Врачи, фельдшера и служители составляли группы, беспрестанно двигавшиеся между рядами раненых, лежавших с оторванными и раздробленными членами, бледных, как полотно, от потери крови и от потрясений, производимых огромными снарядами; между солдатскими шинелями мелькали везде белые капюшоны сестер, раздававших вино и чай, помогавших при перевязках… Двери залов ежеминутно растворялись и затворялись, вносили и выносили по команде: „На стол“, „На койку“, „В дом Гущина“, „В инженерный“, „В Николаевскую“. В боковой, довольно обширной комнате (операционной) на трех столах кровь лилась при производстве операций; отнятые члены лежали грудами, сваленные в ушатах; матрос Пашкевич, отличавшийся искусством прижимать артерии при ампутациях, за что и получил прозвание живого „турникета“, то есть того хирургического аппарата, который употребляется для этой цели, едва успевал следовать призыву врачей, переходя от одного стола к другому; с недвижимым лицом, молча, он исполнял в точности данное ему приказание, зная, что неутомимой руке его поручалась жизнь собратов. Бакунина (старшая сестра милосердия) постоянно присутствовала в этой комнате с пучком лигатуры в руках, готовая следовать на призыв врачей. За столом стоял ряд коек с новыми ранеными, и служители готовились переносить их для операций; возле порожних коек стояли сестры, чтобы принять ампутированных. Воздух в комнате, несмотря не беспрестанное проветривание, был наполнен испарениями крови, хлороформа; часто примешивался и запах серы: это значило, что есть раненые, которым врачи присудили сохранить поврежденные члены, и фельдшер Никитин накладывал им гипсовые повязки…

В это тяжелое время без неутомимости врачей, без ревностного содействия сестер, без распорядительности начальников транспортных команд не было бы никакой возможности подать безотлагательную помощь пострадавшим за отечество. Чтобы иметь понятие о всех трудностях этого положения, нужно себе представить темную южную ночь, ряды носильщиков, при тусклом свете фонарей направлявшихся ко входу собрания и едва прокладывавших себе путь сквозь толпы раненых пешеходов, сомкнувшихся в дверях его. Все стремятся за помощью, каждый хочет скорого пособия, раненые громко требуют перевязки или операции, умирающий – последнего отдыха, все – облегчения и сострадания. Где можно было без деятельных и строгих мер, без неусыпной деятельности найти достаточно места и рук для оказания помощи безотлагательной!.».

Опыт хирурга, полученный Пироговым во время Кавказской и Крымской войн, позволил ему разработать четкую систему организации хирургической помощи раненым на войне. Подчеркивая значение покоя при огнестрельных ранениях, он предложил и ввел в практику неподвижную гипсовую повязку, что позволило по-новому отнестись к хирургическому лечению ран в тяжелых условиях войны. Разработанная Пироговым операция резекции локтевого сустава способствовала в известной мере ограничению ампутаций, которые так страшили солдат. В труде «Начала общей военно-полевой хирургии» (1864), который явился итоговым обобщением военно-хирургической практики Пирогова, он подробно изложил и принципиально разрешил основные вопросы военно-полевой хирургии – вопросы организации, учение о шоке, учение о ранах и прочее. Высказывания Пирогова, касающиеся заражения ран, применения различных антисептических веществ – йодной настойки, раствора хлорной извести, азотно-кислого серебра, во многом предвосхитили открытия английского хирурга Д. Листера, создателя антисептики.

Как врач Пирогов пользовался исключительной популярностью.

Верный клятве Гиппократа он пользовал всех – от безденежных крестьян до придворных царского дома и членов императорской фамилии.

В 1862 году, когда лучшие европейские хирурги не могли определить местоположение пули в теле Джузеппе Гарибальди, раненного при Аспромонте, к раненому был приглашен Пирогов.

«Рана Гарибальди, – писал Пирогов позже, – наделавшая столько шуму в Европе, доказывает, как ясные вещи в хирургической практике иногда кажутся темными. Этот знаменитый случай поучителен для молодых врачей, и я, как очевидец, расскажу его. Целых два месяца самые опытные итальянские, английские и французские хирурги не могли решить наверное, заключала ли в себе рана Гарибальди пулю или нет. Я не видел больного вскоре после нанесения раны и потому не могу сказать, насколько диагноз свежего повреждения был труден; но, судя по множеству других виденных мною случаев, думаю, что тогда едва ли он мог быть сомнителен…»

И далее, описав, как из раны извлекались или сами выходили небольшие кусочки омертвелой фасции, губчатой ткани кости и отдельных фрагментов кожи ботинка, он делал вывод:

«Неужели можно, в самом деле, предполагать, что пуля… могла отскочить назад, пробив кость и вбив в рану обувь и платье? Присутствие пули в ране Гарибальди и без зонда несомненно… Пуля в кости и лежит ближе к наружному мышелку…»

В 1855 году, по возвращению из Севастополя, Пирогов оставил Медико-хирургическую академию. Теперь он был назначен попечителем Одесского, а позже – Киевского учебных округов. Этому не в малой степени помогла публикация известной педагогической статьи Пирогова «Вопросы жизни», вызвавшей широкий интерес у общественности.

Педагогическая деятельность увлекла Пирогова.

«Я принадлежу к тем счастливым людям, которые помнят свою молодость, – писал он. – Еще счастливее я тем, что она не прошла для меня понапрасну. От этого я, стараясь, не утратил способность понимать и чужую молодость, любить и, главное, уважать ее».

Известно, что, будучи попечителем Одесского, а затем Киевского учебных округов Пирогов внес заметное оживление в деятельность школ того времени: всячески помогал развитию сети воскресных школ, активно выступил против ограничения прав на образование по сословным и национальным признакам, громко заговорил о реформировании обучения. В то же время не все педагогические воззрения Пирогова оказались прогрессивными. Например, он выступал за физические наказания учащихся, в частности, за сохранение порки в школах. В 1861 году под давлением генерал-губернатора Юго-западного края князя И. И. Васильчикова Пирогов был вынужден оставить место попечителя.

В 1863 и 1864 годах вышли в свет два тома знаменитой работы Пирогова «Начала общей военно-полевой хирургии».

В этой работе Пирогов подвел итоги долгой борьбы с послераневыми инфекциями.

Возбудители инфекций назывались в то время миазмами и Пирогов писал: «Если бы она (миазма) была яд, то, конечно, нужно было непременно принять, что госпиталь отравлен не одним, а разными ядами, иначе тут нельзя было бы объяснить, почему в одном случае заражение является в виде пиэмии, в другом в виде дифтерического процесса и септикопиэмии. Миазма, – делал вывод Пирогов, – не пассивный агрегат химически действующих частиц, она есть то органическое, что способно развиваться и возобновляться…»

В 1870 году Пирогов выезжал на театр военных действий начавшейся тогда франко-прусской войны – в качестве представителя Российского общества Красного Креста.

В 1877 году с той же миссией он выезжал в Болгарию, где развернулись жестокие сражения русско-турецкой войны.

Итогом последней поездки явилось издание капитального труда «Военно-врачебное дело и частная помощь на театре войны в Болгарии в 1877–1878 гг».

Вернувшись в Россию, Пирогов поселился в своем имении близ села Вишня (ныне Пирогово под Винницей), где жил с той поры практически безвыездно.

В начале 1880 года Пирогова начали беспокоить некие язвочки, образовавшиеся на его языке. Врачи, осматривавшие своего знаменитого пациента, не поняли истинной природы болезни. В 1881 году, вернувшись из Москвы, где был отпразднован 50-летний юбилей его научной, педагогической и общественной деятельности и где ему было присвоено звание Почетного гражданина города Москвы, Пирогов с горечью записал в дневнике: «Ни Склифосовский, Валь и Грубе, ни Бильрот не узнали у меня ползучую раковую язву слизистой оболочки рта. Иначе первые три не советовали бы операции, а второй не признал бы болезнь за доброкачественную».

23 ноября 1881 года Пирогов умер.

Тело его было забальзамировано и помещено в склепе.

В Большой Советской Энциклопедии сказано, что «…тело Пирогова реставрировано и помещено для обозрения в специально перестроенном склепе». Впрочем, неизвестно, можно ли видеть тело Пирогова сейчас, когда Винница и село Вишня уже давно являются для России заграницей.

Александр Михайлович Бутлеров

Химик, создатель теории химического строения.

Родился 25 августа 1828 года в городе Чистополе Казанской губернии.

Мать умерла, воспитание внука взяли на себя дед и бабушка. Ранние годы Бутлеров провел в глухой деревеньке Подлесная Шантала. Отец, хотя и жил в имении неподалеку, в воспитании сына участия практически не принимал. Хорошо зная лес, Бутлеров рано пристрастился к охоте, с удовольствием ловил бабочек, собирал гербарий. В семейном архиве сохранился удивительный документ, написанный самим Бутлеровым, когда ему только-только исполнилось двенадцать лет. «Моя жизнь» называется короткий рассказ, которому предпослан эпиграф: «Жизнь наша проходит и не возвращается, подобно водам, текущим в море».

«Наша фамилия, как одни говорят и думают, английского происхождения, а по мнению других, мы происходим из немецкой нации: ибо у одного немца, однофамильца нашего, нашелся одинакий с нашим герб, который между прочими вещами представляет кружек (верно, предки наши были пристрастны к пиву, как все англичане и немцы).

Но дело не в родословном списке нашей фамилии, но в описании моей жизни, которую я решился описать вкратце.

Я лишился матери, когда мне было только 11 дней и я не мог чувствовать своей потери; сначала, как обыкновенно бывает, я только и знал бегать и резвиться, в чем мне было раздолье, но при всей ко мне снисходительности я два раза был сечен, один раз подвязкой, в другой не помню чем, так как наверное не помню и число экзекуций, которые, впрочем, я получал только тогда, когда был маленьким; а после я ни разу этого не заслужил от моих наставников.

Пришло время, когда меня посадили за ученье, и я, выучивши азбуку, стал складывать ба, ва, а потом бра, вра, и наконец стал читать по верхам. После надобно было начинать писать: и, едва научился писать по-русски крупно по линейкам, меня заставили учиться по-французски и по-немецки. Я помню, что бывало мне часто говаривали: «если ты будешь учиться, то и мы будем доставлять тебе все удовольствия», и точно это было всегда так, это же говорят мне и ныне.

Прошло, может быть, года полтора после того, и я уже знал несколько фраз на память и изрядно писал, хотя и крупно, на этих языках, как вдруг меня вздумали везти в пансион в Казань учиться. Вот это-то уже было для меня совершенно громовым ударом: ибо я тогда еще не понимал своей пользы, но, несмотря на это, я был отвезен в пансион; там я сначала очень плакал, а потом привык, слезы мои перестали литься, и я стал более думать об ученье и о том, чтоб чрез это доставить утешение папеньке и моим родным, нежели о том, чтобы возвратиться домой в деревню. Здесь живу я и по сие время благополучно, выдержав целые два раза экзамен, эту ужасную и вместе веселую для пансионеров эпоху».

В 1844 году, закончив гимназию, Бутлеров поступил на естественный разряд физико-математического отделения философского факультета Казанского университета. Белокурый широкоплечий студент с удовольствием занимался химией, но все свободное время по-прежнему отдавал природе. Ботаника и энтомология остались его увлечением. Однажды, охотясь в киргизских степях, Бутлеров заболел брюшным тифом. Полуживым его доставили в Симбирск, где его с трудом выходил отец. Но сам отец, заболев, умер. Это событие сильно отразилось на прежде живом характере Бутлерова. Он помрачнел, потерял прежнюю живость. Зато занятия его стали более углубленными. На упорного студента обратили внимание профессора Казанского университета – К. К. Клаус (это он первый выделил химический элемент рутений), и Н. Н. Зинин. С их помощью Бутлеров оборудовал неплохую домашнюю лабораторию, в которой умудрялся получать достаточно сложные химические препараты, такие, например, как кофеин, изатин или аллоксантин. Более того, он получал в своей домашней лаборатории даже бензидин и галловую кислоту.

В 1849 году Бутлеров окончил Казанский университет.

По представлению профессора Клауса он был оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию. «Факультет совершенно уверен, – говорилось в соответствующем постановлении, – что Бутлеров своими познаниями сделает честь университету и заслужит известность в ученом мире, если обстоятельства будут благоприятствовать его ученому призванию».

Как это ни странно, университетскую деятельность Бутлеров начал с чтения лекций по физике и физической географии. Впрочем и степень кандидата он получил за работу о бабочках Волги и Урала. Правда, скоро Бутлеров начал читать лекций и по неорганической химии – для студентов естественников и математиков.

Магистерскую диссертацию Бутлеров защитил в феврале 1851 года. Она называлась «Об окислении органических соединений» и представляла, по словам самого Бутлерова «…собрание всех доселе известных фактов окисления органических тел и опыт их систематизирования». Но уже в этой работе Бутлеров пророчески заявил: «…Оглянувшись назад, нельзя не удивляться, какой огромный шаг сделала органическая химия в короткое время своего существования. Несравненно больше, однако же, предстоит ей впереди и будет, наконец, время, когда мало помалу откроются и определятся истинные, точные законы… и тела займут свои естественные места в химической системе. Тогда химик по некоторым известным свойствам данного тела, зная общие условия известных превращений, предскажет наперед и без ошибки явление тех или иных продуктов и заранее определит не только состав, но и свойства их».

В 1851 году Бутлеров был избран адъюнктом по кафедре химии, а в следующем году выполнил экспериментальную работу «О действии осмиевой кислоты на органические соединения».

В 1854 году он защитил в МГУ докторскую диссертацию «Об эфирных маслах». Сразу после защиты он поехал в Петербург – повидаться со своим учителем Н. Н. Зининым, к тому времени перебравшимся в столицу. «…Непродолжительных бесед с Н. Н. Зининым в это мое пребывание в Петербурге, – писал позже Бутлеров, – было достаточно, чтобы время это стало эпохой в моем научном развитии».

В 1857 году Бутлеров получил место ординарного профессора Казанского университета. Студенты относились к молодому профессору с интересом. Известный писатель Боборыкин, учившийся у Бутлерова, вспоминал:

«В лаборатории, в течение целого курса, присмотрелись мы к А. М. и сошлись с ним. Месяца через два-три отношения сделались самые простые, однако без того панибратства, какое стало заводиться впоследствии. В А. М. всегда чувствовался необыкновенный такт, не допускавший ни его самого, ни его ученика ни до чего банального или слишком бесцеремонного…

Учеников он совсем не муштровал, не вмешивался в их работы, предоставлял им полную свободу, но на всякий вопрос откликался с неизменной внимательностью и добродушием. Он любил поболтать с нами, говорил о замыслах своих работ, шутил, делился впечатлениями от прочитанных беллетристических произведений. В ту зиму он ездил в Москву сдавать экзамен на доктора химии и часто повторял мне: – Боборыкин, хотите побыстрее быть магистром – не торопитесь жениться. Вот я женился слишком рано, и сколько лет не могу выдержать на доктора…».

В том же году Бутлеров выехал в первую заграничную командировку.

Он посетил многие лаборатории и научные центры Германии, Австрии, Италии, Франции, Швейцарии и Англии и хорошо узнал известных ученых того времени – М. Буссенго, К. Бернара, А. Беккереля, Э. Пелиго, А. Сен-Клер-Девиля, Г. Розе, А. Балара. В Гейдельберге Бутлеров познакомился с молодым химиком Кекуле, близко подошедшим к теме его главного открытия.

«Бутлеров, – писал об этой поездке химик Марковников, – был одним из первых русских молодых ученых, воспользовавшихся возможностью ознакомиться ближе с наукой на месте ее рождения. Но он поехал за границу уже с таким запасом знаний, что ему не надо было надобности доучиваться, как это делало большинство потом командируемых за границу. Ему нужно было видеть, как работают мастера науки, проследить зарождение и войти в тот интимный круг идей, которым легко обмениваются ученые при личных разговорах, но очень часто держат их при себе и не делают предметом печати. При таких условиях естественно, что Бутлеров мог легко ориентироваться во всем новом, что представлялось его умственным очам. Любовь к своей науке и правильное, честное понимание дела, лежавшего на нем как на профессоре, не позволяли ему отвлекаться иными вопросами, и он вполне предался изучению современных положений химии и предстоящих ей ближайших задач. С основательным запасом научных знаний, и притом владея совершенно свободно французским и немецким языками, ему не трудно было стать на равную ногу с молодыми европейскими учеными и, благодаря своим выдающимся способностям, избрать себе верное направление».

По возвращении Бутлеров представил Совету Казанского университета подробный «Отчет о путешествии в чужие края в 1857–1858 годах».

Написанный с критическим анализом всего виденного и слышанного этот отчет представлял собой особого рода научный труд. Например, из него хорошо видно, что в Париже в лаборатории профессора А. Вюрца Бутлеров тщательно изучал действие алкоголита натрия на йод и на йодоформ. Указанная реакция изучалась химиками и до Бутлерова, но он первый, умело изменяя условия реакции, сумел получить йодистый метилен – соединение, с плотностью 3.32, которое скоро нашло широкое практическое применение у минералогов. Что же касается йодистого метилена, то в искусных руках Бутлерова он стал исходным продуктом для синтеза многих органических соединений.

«Естественность, – писал он, – необходимость теоретических выводов, вытекающих из фактического развития науки, объясняют и то обстоятельство, что все воззрения, встреченные мною в Западной Европе, представляли для меня мало нового. Откинув неуместную здесь ложную скромность, я должен заметить, что эти воззрения и выводы в последние годы более или менее уже усвоились в казанской лаборатории, не рассчитывавшей на оригинальность; они сделались в ней общим ходячим достоянием и частью введены были в преподавание. Едва ли я ошибусь, если предскажу в недалеком будущем слияние спорных воззрений и освобождение их от своеобразных костюмов, в которые они пока еще одеты и которые нередко закрывают внутреннее содержание, их действительный смысл».

Реорганизовав химическую лабораторию казанского университета, Бутлеров в течение нескольких лет выполнил ряд важнейших экспериментальных исследований.

В 1859 году, например, при действии на йодистый метилен уксуснокислым серебром, он получил уксусный эфир метиленгликола, а при омылении эфира вместо ожидаемого метиленгликола – полимер формальдегида, которому дал название – диоксиметилен. Это вещество, оказавшееся смесью полимеров, послужило для Бутлерова продуктом для других, еще более блестящих опытов синтеза.

Так, в 1860 году, при действии на диоксиметилен аммиаком, он получил сложное азотосодержащее соединение, так называемый гексаметилентетрамин. Полученное вещество под названием уротропин нашло обширное применение в медицине и в химической промышленности.

В 1861 году Бутлеров сделал не менее замечательное открытие: при действии известкового раствора на диоксиметилен он впервые в истории химии получил путем синтеза сахаристое вещество. Этим Бутлеров как бы завершил ряд классических исследований своих современников:

в 1826 году Велер синтезировал щавелевую кислоту, в 1828 году – мочевину,

Кольбе в 1848 году синтезировал уксусную кислоту,

Бертело в 1854 году – жиры, и

Бутлеров в 1861 году – сахаристое вещество.

Эти эксперименты помогли Бутлерову оформить идеи и предположения, над которыми он работал в те годы, в стройную теорию. Веря в реальность атомов, он пришел к твердому убеждению, что ученые получили, наконец, возможность выражать конкретными формулами строение молекул самых сложных органических соединений.

19 сентября 1861 года на XXXVI собрании немецких естествоиспытателей и врачей в немецком городе Шпейере, в присутствии видных химиков, Бутлеров прочел знаменитый доклад – «О химическом строении веществ».

Доклад Бутлерова начинался с заявления, что теоретическая сторона химии давно не соответствует ее фактическому развитию, а теория типов, принятая большинством ученых, явно недостаточна для объяснения многих химических процессов. Он утверждал, что свойства веществ зависят не только от их качественного и количественного состава, но также еще и от пространственного расположения атомов в молекулах. «Химическая натура сложной частицы определяется натурой элементарных составных частей, количеством их и химическим строением». Оценивая значение теорий, бытовавших в то время в химии, Бутлеров уверенно заявил, что всякая истинная научная теория должна вытекать из фактов, которые она призвана объяснить.

Доклад Бутлерова был принят немецкими химиками холодно. Только доктор Гейнц да молодой приват-доцент Эрленмейер отнеслись к докладу Бутлерова понимающе. Но это Бутлерова нисколько не смутило. Ближайшим результатом его работ стал синтез триметилкарбинола, первого представителя класса третичных спиртов, а за ним последовал ряд экспериментов, позволивших подробно выяснить весь механизм реакции получения третичных спиртов.

Опираясь на полученные данные, Бутлеров развил разработанную им теорию химического строения, одновременно подвергнув критике ошибки, допущенные в близких по подходу работах известных химиков Кекуле, Кольбе, Эрленмейера. «С мнением Кекуле, – писал он, – что положение атомов в пространстве нельзя представить на плоскости бумаги, едва ли можно согласиться. Ведь выражается же положение точек в пространстве математическими формулами и следует, конечно, надеяться, что законы, которые управляют образованием и существованием химических соединений, найдут когда-нибудь свое математическое выражение».

В 1867 году, изучая свойства и химические реакции триметилкарбинола, Бутлеров впервые получил йодгидрин триметилкарбинола, а при восстановлении последнего – неизвестный углеводород, названный им изобутаном. Этот углеводород резко отличался от ранее известного химикам углеводорода того же состава, так называемого диэтила (нормального бутана): в то время как нормальный бутан имел точку кипения плюс один градус, изобутан кипел уже при температуре минус семнадцать.

Экспериментальное получение соединений, предсказанных на основе теории химического строения, разработанной Бутлеровым, имело решающее значение для ее утверждения.

В 1867 году, закончив работу над учебником «Введение к полному изучению органической химии», Бутлеров в третий и в последний раз выехал за границу. Необходимость такой поездки назрела: некоторые иностранные химики, прежде не признавшие теорию Бутлерова, теперь начали кое-что из его открытий приписывать себе. А некоторые вообще свели его роль к тому, что Бутлеров якобы просто дал новое название уже разработанной другими теории.

«В мои намерения, конечно, не входит доказывать свои притязания цитатами, – писал Бутлеров в ответ на обвинения химика Л. Майера – друга Кекуле, претендовавшего на приоритет выдвинутых Бутлеровым идей, – однако, если сравнить (в хронологическом порядке) мои работы, вышедшие с 1861 года, с работами других химиков, то придется признать, что эти притязания не необоснованы. Я даже позволю себе думать, что для меня доказать их справедливость будет значительно легче, чем отстоять свою точку зрения тому, кто захотел бы, подобно господину Л. Мейеру, утверждать, что мое участие в проведении нового принципа ограничивается присвоением ему названия принципа „химического строения“ и применением известного способа написания формул…»

«Кекуле, – поддерживал Бутлерова Марковников, – а в особенности Купер, действительно дали первое объяснение атомности углерода и накопления его в сложных частицах. Но от этого еще далеко до теории, обнимающей не только углеродистые вещества, но все вообще химические соединения, и мы действительно уже видели, что сам Кекуле придавал первоначально своим соображениям лишь второстепенное значение. Заслуга Бутлерова в том-то и состоит, что он понял истинное значение этой гипотезы и развил ее в стройную систему».

«То, что Бутлеров ввел здесь, – еще более определенно указывал финский химик Э. Гьельт в своей капитальной „Истории органической химии“, – не является просто новым термином. Понятие о химической структуре совпадает в основном с понятием Кекуле о сцеплении атомов и согласуется со взглядами Купера по этому вопросу. Основы этого понятия были даны этими двумя исследователями, однако истинное содержание и границы его не были достаточно ясно высказаны, и, возможно, что, именно вследствие этого, оно было неправильно понято. Благодаря Бутлерову стало ясным, что химическая структура, с одной стороны, является чем-то совершенно иным, т. е. не является только выражением отношений аналогий и превращения. С другой стороны, структура ничего не говорит о механическом расположении атомов в молекуле, т. е. не является тем, что Жерар, а также Кекуле (вначале), понимали под „строением молекулы“, именно „истинным расположением их атомов“. Напротив, она означает только существующую, но для каждого вещества определенную химическую связь атомов в молекуле».

Несмотря на эту поддержку, Бутлеров в Россию вернулся разочарованный.

«Нам, чужестранцам, – с горечью писал он, – особенно ярко бросается в глаза одна черта немецких съездов, – черта настолько странная, что я не могу умолчать о ней; это стремление к выражению своей национальности при каждом удобном случае. И нет сомнения, что эта гипертрофия национального чувства не мало вредит германцам: она заставляет их недостаточно признавать каждую чужую народность».

В мае 1868 года Бутлерова избрали ординарным профессором Петербургского университета. В связи с этим он переехал в столицу. В представлении, написанном Д. И. Менделеевым, было сказано:

«А. М. Бутлеров – один из замечательнейших русских ученых.

Он русский и по ученому образованию и по оригинальности трудов.

Ученик знаменитого нашего академика Н. Зинина, он сделался химиком не в чужих краях, а в Казани, где и продолжает развивать самостоятельную химическую школу. Направление ученых трудов А. М. не составляет продолжения или развития идей его предшественников, но принадлежит ему самому. В химии существует бутлеровская школа, бутлеровское направление. Я бы мог насчитать до 30 новых тел, открытых Бутлеровым, но не эта сторона его трудов доставила ему наибольшую известность. У Бутлерова все открытия истекали и направлялись одною общею идеей. Она-то и сделала школу, она-то и позволяет утверждать, что его имя навсегда останется в науке. Это есть идея так называемого химического строения. В 1850-х годах революционер химии Жерар низверг все старые кумиры, двинул химию на новую дорогу, скоро, однако, потребовалось, при богатстве новых сведений, идти далее Жерара. Здесь возродилось несколько отдельных направлений. И вот между ними почетное место принадлежит направлению Бутлерова. Он вновь стремится путем изучения химических превращений проникнуть в самую глубь связей, скрепляющих разнородные элементы в одно целое, придает каждому из них прирожденную способность вступать в известное число соединений, а различие свойств приписывает различному способу связи элементов. Никто не проводил этих мыслей так последовательно, как он, хотя они и проглядывали ранее. Бутлеров чтениями и увлекательностью идей образовал вокруг себя в Казани школу химиков, работающих в его направлении. Имена Марковникова, Мясникова, Попова, двух Зайцевых, Моргунова и некоторых других успели получить известность по многим открытиям, сделанным преимущественно благодаря самостоятельности бутлеровского направления. Могу лично засвидетельствовать, что такие ученые Франции и Германии, как Вюрц и Кольбе, считают Бутлерова одним из влиятельнейших в наше время двигателей теоретического направления химии».

В 1870 году Бутлерова избрали адъюнктом Петербургской академии наук, через год – экстраординарным, а в 1874 году – ординарным академиком.

В работах петербургского периода Бутлеров много внимания уделял изучению способов образования и превращения непредельных углеводородов. Это имело громадное промышленное значение. Сейчас, например, гидратацией этилена в присутствии серной кислоты производят огромные количества этилового спирта, а в результате реакции уплотнения пропилена при обыкновенной температуре, но при повышенном давлении и в присутствии фтористого бора, получают различные продукты со свойствами смазочных масел. Работы Бутлерова легли в основу производства синтетического каучука, а также промышленности высокооктановых топлив.

Заслуги Бутлерова в химии были должным образом оценены.

Он был избран действительным и почетным членом Казанского, Киевского и Московского университетов, Военно-медицинской академии и многих других русских и иностранных научных обществ.

Последние годы своей научной деятельности Бутлеров посвятил доказательствам преимуществ разработанной им теории перед стремительно устаревающей теорией замещения. Эта деятельность потребовала от него многих сил, ведь даже два таких значительных русских химика, как Менделеев и Меншуткин, лишь после смерти Бутлерова признали справедливость большинства его построений.

Бутлеров блестяще предугадал многие этапы развития химической науки. Например, в статье «Основные понятия химии» он еще в 1886 году писал:

«Я ставлю вопрос: не будет ли гипотеза Проута при некоторых условиях вполне истинной?

Поставить такой вопрос значит решиться отрицать абсолютное постоянство атомных весов, и я думаю, действительно, что нет причины принимать такое постоянство. Атомный вес будет для химика, главным образом, не чем другим, как выражением того весового количества материи, которое является носителем известного количества химической энергии. Но мы хорошо знаем, что при других видах энергии ее количество определяется совсем не одной массой вещества: масса может оставаться без изменения, а количество энергии тем не менее меняется, например, вследствие изменения скорости.

Почему же не существовать подобным изменениям и для энергии химической, хотя бы в известных пределах?»

При общих своих материалистических взглядах на природу Бутлеров кое в чем придерживался некоторых, несомненно, избыточных взглядов. Например, он искренне верил в спиритизм, он даже пытался подвести под него теоретическую базу. Будучи человеком религиозным, Бутлеров склонялся к тому, что именно спиритизм дает некую тонкую возможность наладить контакт между живыми людьми и душами умерших. Он даже предположил, что наблюдаемые спиритами медиумические явления являются как раз такими попытками установления контактов с «той стороны». Разумеется, официальная церковь отнесла необычную гипотезу Бутлерова к разряду прямой ереси, а специальная ученая комиссия из двенадцати человек, как сторонников, так и противников спиритизма, созданная в 1875 году по инициативе Менделеева при Русском физико-химическом обществе, опубликовала в популярной газете «Голос» отзыв, заканчивавшийся выводом, что «…спиритические явления происходят от бессознательных движений или от сознательного обмана, а спиритическое учение есть суеверие».

Тем не менее, Бутлеров до самой смерти публиковал в русских и в иностранных журналах многочисленные статьи в защиту спиритизма. Интересно, тени каких великих предшественников он пытался вызвать на медиумических сеансах, какие вопросы им задавал? Древние алхимики, например, редко бывали готовы к встрече с необъяснимым, которого так упорно добивались. Известна история, когда один такой алхимик, обескураженный неожиданным появлением дьявола, спросил его: «А что, собственно, хотел сказать Аристотель своей энтелехией?» В ответ дьявол рассмеялся и исчез.

Бутлеров всегда любил живую природу.

К концу жизни он потянулся к земле, к простому труду, пытался приучать своих крестьян к сельскохозяйственной технике, которую специально покупал для них. В своем большом имении, расположенном в Спасском уезде Казанской губернии, он организовал большую пасеку. Он мог часами просиживать возле улья со стеклянной стенкой, сделанного по его специальному чертежу. Итогом долгих наблюдений стал труд «Пчела, ее жизнь и главные правила толкового пчеловодства. Краткое руководство для пчеляков, преимущественно для крестьян», а брошюра Бутлерова «Как водить пчел», изданная им в 1885 году, выдержала двенадцать изданий.

Умер Бутлеров 5 августа 1886 года.

Пафнутий Львович Чебышев

Математик, механик.

Родился 16 мая 1821 года в небольшом селе Окатово Боровского уезда Калужской губернии.

Начальное образование получил в семье.

Грамоте Чебышева обучала мать, а французскому языку и арифметике двоюродная сестра, женщина образованная, сыгравшая большую роль в жизни ученого. Портрет ее висел в доме Чебышева до самой кончины ученого.

В 1832 году семья Чебышевых переехала в Москву.

С детства Чебышев прихрамывал, часто пользовался тростью. Этот физический недостаток помешал ему стать офицером, чего он некоторое время очень хотел. Может быть, благодаря хромоте Чебышева мировая наука получила выдающегося математика.

В 1837 году Чебышев поступил в Московский университет.

О военных училищах в университете напоминала лишь форма, которую студенты обязаны были носить, да строгий инспектор П. С. Нахимов, брат знаменитого адмирала. Встречая студента в расстегнутом не по форме мундире, инспектор кричал: «Студент, застегнись!» И на все оправдания говорил одно: «Вы думали? Нечего думать! Что у вас за привычка все думать! Я сорок лет служу и никогда ни о чем не думал, что прикажут, то и делал. Думают только гуси, да индейские петухи. Сказано – делай!»

Жил Чебышев в доме родителей на полном обеспечении. Это дало ему возможность полностью отдаться математике. Уже на второй год обучения он получил серебряную медаль за сочинение «Вычисление корней уравнения».

В 1841 году Россию постиг голод.

Материальное положение Чебышевых резко ухудшилось.

Родители Чебышева вынуждены были переехать на жительство в деревню и не могли теперь материально обеспечивать сына. Тем не менее, Чебышев не бросил учебу. Он просто сделался расчетливым и экономным, что сохранилось в нем на всю жизнь, иногда изрядно удивляя окружающих. Известно, что в поздние годы, уже имея немалый доход по должности академика и профессора, а также от публикации своих трудов, Чебышев большую часть зарабатываемых денег употреблял на покупку земель. Этими операциями занимался его управляющий, затем выгодно перепродававший скупленные земли. Видимо, не зря Чебышев утверждал, что, может быть, главным вопросом, который человек должен ставить перед наукой, должен быть такой: «Как располагать средствами своими для достижения по возможности большей выгоды?»

В 1841 году Чебышев окончил университет.

Научную деятельность он начал (совместно с В. Я. Буняковским), с подготовки к изданию трудов российского академика Леонарда Эйлера, посвященных теории чисел. С этого же времени начали выходить его собственные работы, посвященные различным проблемам математики.

В 1846 году Чебышев защитил магистерскую диссертацию «Опыт элементарного анализа теории вероятностей». Целью диссертации, как писал он сам, было «…показать без посредства трансцендентного анализа основные теоремы исчисления вероятностей и главные приложения их, служащие опорою всем знаниям, основанным на наблюдениях и свидетельствах».

В 1847 году Чебышев был приглашен в Петербургский университет на должность адъюнкта. Там он защитил докторскую диссертацию «Теория сравнений». Изданная отдельной книгой, эта работа Чебышева была удостоена Демидовской премии. «Теорией сравнений» студенты пользовались как ценным пособием почти пятьдесят лет.

Вопросу о распределении простых чисел в натуральном ряду была посвящена известная работа Чебышева «Теория чисел» (1849) и не менее известная статья «О простых числах» (1852).

«Трудно указать другое понятие, столь же тесно связанное с возникновением и развитием человеческой культуры, как понятие числа, – писал один из биографов Чебышева. – Отнимите у человечества это понятие и посмотрите, насколько беднее от этого наша духовная жизнь и практическая деятельность: мы потеряем возможность производит расчеты, измерять время, сравнивать расстояния, подводить итоги результатам труда. Недаром древние греки приписывали легендарному Прометею, среди прочих его бессмертных деяний, изобретение числа. Важность понятия числа побуждала виднейших математиков и философов всех времен и народов пытаться проникнуть в тайны расположения простых чисел. Особенное значение уже в древней Греции получило исследование простых чисел, то есть чисел, делящихся без остатка лишь на себя и на единицу. Все остальные числа являются теми элементами, из которых образовано каждое целое число. Однако результаты в этой области получались с величайшим трудом. Древнегреческой математике, пожалуй, был известен только один общий результат о простых числах, известный теперь под названием теоремы Евклида. Согласно этой теореме, в ряду чисел имеется бесконечное множество простых. На вопросы же о том, как расположены эти числа, сколь правильно и как часто, греческая наука не имела ответа. Около двух тысяч лет, прошедших со времен Евклида, не принесли сдвигов в эти проблемы, хотя ими занимались многие математики и среди них такие корифеи математической мысли, как Эйлер и Гаусс… В сороковых годах XIX века французский математик Бертран высказал о характере расположения простых чисел еще одну гипотезу: между n и 2n, где n– любое целое число, большее единицы, обязательно находится по меньшей мере одно простое число. Долгое время эта гипотеза оставалась лишь эмпирическим фактом, для доказательства которого пути совершенно не чувствовались…»

Обратившись к теории чисел, Чебышев быстро установил ошибку в известной гипотезе Лежандра-Гаусса, и, употребив остроумный прием, доказал собственное предложение, из которого постулат Бертрана вытекал немедленно, как простое следствие.

Эта работа Чебышева произвела на математиков чрезвычайное впечатление. Один из них вполне всерьез утверждал, что для получения новых результатов в вопросе распределения простых чисел потребуется ум, наверное, настолько же превосходящий ум Чебышева, насколько ум Чебышева превосходил ум обыкновенного человека.

Теория чисел стала одним из важных направлений знаменитой математической школы, основанной Чебышевым. Немалый вклад в нее внесли ученики и последователи Чебышева – известные математики Е. И. Золоторев, А. Н. Коркин, А. М. Ляпунов, Г. Ф. Вороной, Д. А. Граве, К. А. Поссе, А. А. Марков и другие.

Всемирное признание получили работы Чебышева по анализу теории чисел, теории вероятностей, теории приближения функций многочленами, интегральному исчислению, теории синтеза механизмов, аналитической геометрии и другим областям математики.

В каждой из указанных областей Чебышев сумел создать ряд основных, общих методов и выдвинуть глубокие идеи.

«В середине 50-х, – вспоминал профессор К. А. Поссе, – Чебышев переехал на жительство в Академию наук, сперва в дом, выходящий на 7-ю линию Васильевского острова, затем в другой дом Академии, против университета, и наконец снова в дом на 7-й линии, в большую квартиру. Ни перемена обстановки, ни возрастание материальных средств не повлияли на образ жизни Чебышева. У себя дома он гостей не собирал; посетителями его были люди, приходившие к нему беседовать о вопросах ученого характера или по делам Академии и Университета. Чебышев постоянно сидел дома и занимался математикой…»

Задолго до физиков XX века, сделавших подобные семинары основным полем отработки новых идей, Чебышев начал заниматься с учениками в неформальной обстановке. При этом Чебышев никогда не ограничивался только узкими темами. Отложив в сторону мел, он отходил от доски, садился в особое кресло, предназначенное только для него, и с удовольствием погружался в обсуждение любого отвлечения, интересного для него и для его оппонентов. Во всем остальном он оставался суховатым, даже педантичным человеком. Кстати он очень не одобрял увлечения чтением текущей математической литературы. Он считал, возможно, не без оснований, что такое чтение неблагоприятно отражается на оригинальности собственных работ.

В 1859 году Чебышева избрали ординарным академиком.

Ведя огромную работу в Академии, Чебышев читал в университете аналитическую геометрию, теорию чисел, высшую алгебру. С 1856 по 1872 год, параллельно основным занятиям, он работал еще в Ученом комитете Министерства народного просвещения.

Очень многого Чебышев добился в области теории вероятностей.

Теория вероятностей связана со всеми областями человеческих знаний.

Эта наука занимается изучением случайных явлений, течение которых нельзя предсказать заранее и осуществление которых при совершенно одинаковых условиях может протекать совершенно различно, действительно, в зависимости от случая. Изучая применение закона больших чисел, Чебышев ввел в науку понятие «математического ожидания». Именно Чебышев впервые доказал закон больших чисел для последовательностей и дал так называемую центральную предельную теорему теории вероятностей. Эти исследования до сих пор являются не только важнейшими составляющими теории вероятностей, но и принципиальной основой всех ее приложений в естественных, экономических и технических дисциплинах. Чебышеву же принадлежит заслуга систематического введения в рассмотрение случайных величин и создание нового приема доказательств предельных теорем теории вероятностей – так называемого метода моментов.

Занимаясь сложными проблемами математики, Чебышев всегда испытывал интерес к решению практических вопросов.

«Сближение теории с практикой, – писал он в статье „О построении географических карт“, – дает самые благотворные результаты, и не одна только практика от этого выигрывает; сами науки развиваются под влиянием ее. Она открывает им новые предметы для исследования, или новые стороны в предметах давно известных. Несмотря на ту высокую степень развития, до которой доведены науки математические трудами великих геометров трех последних столетий, практика явно обнаруживает неполноту их во многих отношениях; она предлагает вопросы, существенно новые для науки, и таким образом вызывает на изыскание совершенно новых метод. Если теория много выигрывает от новых приложений старой методы или от нового развития ее, то она еще более приобретает открытием новых метод, и в этом случае наука находит себе верного руководителя в практике…»

К чисто практическим относятся такие работы Чебышева, как – «Об одном механизме», «О зубчатых колесах», «О центробежном уравнителе», «О построении географических карт», и даже такая, совсем уж неожиданная, прочитанная им 28 августа 1878 года на заседании Французской ассоциации развития науки, – «О кройке платьев».

В «Докладах» Ассоциации об этом сообщении Чебышева сказано было следующее:

«…Указав, что идея этого доклада возникла у него после сообщения о геометрии тканья материи, которое сделал г. Люка два года назад в Клермон-Ферране, г. Чебышев устанавливает общие принципы для определения кривых, следуя которым должны кроить различные куски материи для того, чтобы сделать из них плотно облегающую оболочку, назначение которой покрыть предмет какой-либо формы. Приняв за исходную точку тот принцип наблюдения, что изменение ткани должно замечаться сначала в первом приближении, как изменение углов наклона нитей основы и нитей утка, в то время как длина нитей остается та же, он дает формулы, которые позволяют определить контуры двух, трех или четырех кусков материи, назначенных для покрытия поверхности сферы с наиболее желаемым приближением. Г. Чебышев представил в секцию резиновый мяч, покрытый материей, два куска которой были скроены согласно его указаниям; он заметил, что проблема существенно изменится, если вместо материи взять кожу. Формулы, предложенные г. Чебышевым, дают также метод для плотной пригонки частей при шитье. Резиновый мяч, покрытый материей, ходил по рукам присутствующих, которые рассматривали и проверяли его с большим интересом и оживлением. Это хорошо сделанный мяч, хорошо скроенный, и члены секции даже испытывали его в игре в лапту на лицейском дворе».

Немало времени отдал Чебышев теории различных механизмов и машин.

Он внес предложения по усовершенствованию паровой машины Дж. Уатта, что подтолкнуло его к созданию новой теории максимумов и минимумов. В 1852 году, побывав в Лилле, Чебышев осмотрел знаменитые ветряные мельницы этого города и вычислил самую выгодную форму мельничных крыльев. Он построил модель знаменитой стопоходящей машины, имитирующей походку животных, построил специальный гребной механизм и самокатное кресло, наконец, он создал арифмометр – первую счетную машину непрерывного действия.

К сожалению, большинство указанных приборов и механизмов так и остались невостребованными, а свой арифмометр Чебышев подарил Парижскому музею искусств и ремесел.

В 1893 году газета «Всемирная иллюстрация» писала:

«Уже много лет подряд в публике, не посвященной во все таинства механики и математики, ходили смутные слухи о том, что наш маститый математик, академик П. Л. Чебышев, изобрел перпетуум мобиле, т. е. осуществил заветную мечту, с которою носятся чуть не тысячу лет фантазеры, подобно тому, как некогда алхимики носились со своим философским камнем и эликсиром вечной жизни, а математики – с квадратурой круга, делением угла на три части и т. п. Другие утверждали, что г. Чебышевым построен какой-то деревянный „человек“, который будто бы сам ходит. Основою всех этих россказней служили нисколько не фантастические труды почтенного ученого над разработкою возможных упрощенных двигателей из коленчатых рычагов, каковые двигатели и были им своевременно построены и применимы к разным снарядам: креслу-самокату, сортировке для зерна, к небольшой лодочке. Все эти изобретения г. Чебышева в настоящее время посетители обозревают на всемирной выставке в Чикаго…»

Занявшись разработкой наиболее выгодной формы продолговатых снарядов для гладкоствольных орудий, Чебышев очень скоро пришел к заключению о необходимости перехода артиллерии к нарезным стволам, что существенно увеличивает точность стрельбы, ее дальнобойность и эффективность.

Современники называли Чебышева «кочующим математиком».

Имелось в виду то, что он был одним из тех ученых, которые видят свое призвание, прежде всего, в том, чтобы, переходя из одной области науки в другую, в каждой оставить ряд блестящих идей или методов, долго еще воздействующих на воображение исследователей. Оригинальные идеи Чебышева моментально подхватывались его многочисленными учениками, становясь достоянием всего научного мира.

В июне 1872 года в Петербургском университете отметили двадцать пять лет профессорской деятельности Чебышева.

По правилам, действующим в то время, профессор, прослуживший двадцать пять лет, освобождался от занимаемой должности. Но на этот раз Совет университета возбудил перед Министерством народного образования ходатайство, с тем, чтобы срок профессуры Чебышева был продлен на пять лет.

«Громкое имя ученого, о котором мне приходится говорить, – писал в служебной записке профессор А. Н. Коркин, – заставляет меня быть в настоящем случае весьма кратким. Всеобщая известность, которую себе приобрел Пафнутий Львович, делает излишними перечисление и разбор многочисленных его трудов; они не нуждаются в критике; достаточно сказать, что, считаясь классическими, они сделались необходимым предметом всякого математика и что открытия его в науке вошли в курсы наравне с исследованиями других знаменитых геометров.

Всеобщее уважение, которым пользуются труды Пафнутия Львовича, выразилось избранием его в члены многих академий и ученых обществ. Известно, что он состоит действительным членом здешней академии, членом-корреспондентом Парижской и Берлинской академий, Парижского филоматического общества, Лондонского математического общества, Московского математического и технического общества и др.

Чтобы дать понятие о высоком мнении, которое составилось о Чебышеве в ученом мире, я укажу на отчет об успехах математики во Франции за последнее время, представленный акад. Бертраном министру народного просвещения по поводу Парижской всемирной выставки в 1867 г. Здесь, оценивая работы французских математиков, Бертран счел нужным упомянуть о тех иностранных геометрах, исследования которых имели особенно важное влияние на ход науки и находились в ближайшей связи с разбираемыми им работами. Из иностранцев упомянуто было только трое. Имя Чебышева поставлено наряду с именем гениального Гаусса.

Своеобразным выбором вопросов и оригинальностью методов их решения Чебышев резко отделяется от других геометров. Одни из его исследований имеют предметом решение некоторых вопросов, трудность которых останавливала знаменитейших европейских ученых; другими он открывал пути в новые обширные области анализа, до него незатронутые, дальнейшая разработка которых принадлежит будущему. В этих исследованиях Чебышева русская наука получает свой особенный, оригинальный характер; следить в направлении, им созданном, есть задача русских математиков, и в особенности многочисленных его учеников, которых он образовал в течение 25-летней профессорской деятельности. Многие из них занимают кафедры в различных университетах по различным отделам точных наук. В одном нашем университете преподают шесть учеников Чебышева: трое математиков и трое физиков.

Петербургский университет, несмотря на свое сравнительно короткое существование, считает известнейших ученых между своими деятелями; в Чебышеве он имеет геометра первоклассного, имя которого навсегда будет соединено с его славой».

В итоге указанных хлопот Чебышев окончательно вышел в отставку только в 1882 году.

В 1890 году президент Франции вручил Чебышеву орден Почетного легиона.

По этому поводу математик Ш. Эрмит писал Чебышеву:

«Мой дорогой собрат и друг!

Я позволил себе большую вольность в отношении вас, взяв на себя смелость, как Президент Академии наук, обратиться к Министру иностранных дел с просьбой ходатайствовать о награждении вас орденом: Командорским крестом Почетного легиона, который и был вам пожалован президентом Республики. Это отличие является лишь небольшой наградой за великие и прекрасные открытия, с которыми навсегда связано ваше имя и которые давно уже выдвинули вас в первые ряды математической науки нашей эпохи…

Все члены Академии, которым было представлено возбужденное мною ходатайство, поддержали его своей подписью и воспользовались случаем засвидетельствовать ту горячую симпатию, которую вы им внушаете. Все они присоединились ко мне, заверяя, что вы являетесь гордостью науки в России, одним из первых геометров Европы, одним из величайших геометров всех времен…

Могу ли я надеяться, мой дорогой собрат и друг, что этот знак уважения, идущий к вам из Франции, доставит вам некоторое удовольствие?

По меньшей мере прошу вас не сомневаться в моей верности воспоминаниям о нашей научной близости и в том, что я не забыл и никогда не забуду наших бесед во время вашего пребывания в Париже, когда мы говорили о столь многих предметах, далеких от Евклида…»

Какими-то чертами своего характера Чебышев часто поражал окружающих.

«…Расскажу об одном наблюдении, сделанном моим братом, – вспоминала О. Э. Озаровская. – Он проводил лето в 1893 году в Ревеле. Окно его комнаты выходило на плоскую крышу соседнего дома, которая служила как бы верандой для одной мансарды. В ней проводил целые дни в хорошую погоду обитатель мансарды, лысый и бородатый старичок, исписывавший листы бумаги.

С любопытством, какое бывает у молодого человека, заброшенного случайно в чужой город, с порцией досуга и скуки, подготовивших это любопытство, брат мой пригляделся к писаниям старичка и по движениям пера угадал непрерывные очертания интегралов. Математик писал целые дни. Брат мой свыкся с ним и в течение дня задавал себе вопросы и разгадывал их: математик, верно, спит после обеда, математик гуляет, сколько исписал сегодня листов и т. д.

Но вот солнце стало чересчур пригревать почтенную лысину, и старичок вместо писания однажды занялся сшиванием шести простынь. После обеда брат мой зашел в щеточный магазин и столкнулся со старичком, покупавшим себе шесть прекрасных половых щеток. Брат мой в высокой степени заинтересовался: зачем математику понадобились щетки в таком количестве?

На следующее утро, проснувшись, брат увидел старичка, работавшего в тени под белым тентом. Тент был укреплен на шести желтых палках, а сами щетки валялись тут же под скамьей.

Этот старичок оказался не кто иной, как великий математик Пафнутий Львович Чебышев».

Умер Чебышев 8 декабря 1894 года за письменным столом.

Он набрасывал план работы с учениками, каждую неделю посещавшими его дом.

Дмитрий Иванович Менделеев

Великий русский химик, открыватель периодического закона химических элементов.

Родился 27 января 1834 года в Сибири, в Тобольске.

Отец Менделеева был директором гимназии, но, потеряв зрение, рано вышел в отставку. В гимназии Менделеев особыми способностями не отличался и годы учебы вспоминал без всякого удовольствия. Зато навсегда запомнилось ему время, проведенное с матерью на стекольном заводе в селе Аремзянке, который принадлежал ее брату. Там Менделеев впервые увидел, как рабочие засыпают в стеклоплавильные горшки песок, известняк и селитру, а затем, набрав в железную трубку расплавленную массу, выдувают из жидкого стекла бутылки и банки.

Решив дать сыну приличное образование, мать Менделеева повезла его в Москву. Но поступить в университет Менделеев не смог. Как лицо, окончившее гимназию Казанского учебного округа, он имел право поступать только в Казанский университет. Не желая смириться с этим, мать повезла его в столицу.

В Петербурге Менделеев собрался поступать в Медико-хирургическую академию, но работа с анатомическими препаратами оказалась для него совершенно непереносимой. Тогда, по совету матери, он поступил на естественное отделение физико-математического факультета Главного педагогического института, который когда-то заканчивал его отец. Институт этот находился рядом с Петербургским университетом (в здании Двенадцати коллегий) и значительная часть профессуры института и университета была общей. Химию, например, и там и там читал А. А. Воскресенский, физику – Э. Х. Ленц, математику – Н. В. Остроградский. При этом педагогический институт считался закрытым заведением, в его стенах царила строжайшая дисциплина. Даже на прогулки разрешалось выходить только в сопровождении студентов старшего курса или преподавателей. Уже в шесть с половиной часов утра студенты должны были находиться в классах для самостоятельных занятий; с небольшими перерывами они занимались до позднего вечера.

Научную работу Менделеев начал еще студентом.

В 1854 году, под руководством профессора С. С. Куторги, он приступил к изучению связей между кристаллической формой и химическим составом различных веществ, в частности к изучению изоморфизма, что составило содержание его работы «Изоморфизм в связи с другими отношениями кристаллической формы к составу».

Окончив институт, Менделеев, как государственный стипендиат, был назначен старшим учителем гимназии в Симферополь, однако, из-за начавшейся Крымской войны гимназия в Симферополе закрылась. Некоторое время Менделеев преподавал в одной из Одесских гимназий, затем вернулся в Петербург. В 1856 году он защитил магистерскую диссертацию «Удельные объемы». А с 1857 года он начал преподавать в Петербургском университете.

В те годы учебника химии, который отвечал бы всем необходимым требованиям, не было. Готовясь к лекциям, Менделеев тщательно выписывал на специальные карточки свойства отдельных химических веществ, в том числе простых, которых тогда насчитывалось около шестидесяти. Это, вероятно, и стало первым подходом к стержневому признаку будущей системы. Распределив все известные к тому времени элементы в порядке возрастания их атомных весов, Менделеев обнаружил некую закономерную повторяемость физических и химических свойств элементов.

В 1859 году Менделеев был командирован за границу.

В Гейдельберге он работал в лабораториях Бунзена и Кирхгофа, а в 1860 году принял участие в знаменитом Международном конгрессе химиков в Карлсруэ. На конгрессе он услышал доклад итальянца Канниццаро, посвященный интерпретации известной молекулярной теории Авогадро. Возможно, именно этот доклад вновь заставил Менделеева вернуться к мысли о некоей связи между свойствами простых тел и атомными весами.

Из Парижа, где работали тогда такие крупные химики, как Дюма (родной брат знаменитого романиста), Варц, физик Беккерель, Менделеев вернулся в Гейдельберг. Несмотря на широкое общение с коллегами и веселые поездки с друзьями в Швейцарию и Италию, Менделеев провел в Гейдельберге важные исследования в области физической химии. В частности, он открыл существование критической температуры.

По возвращении в Россию Менделеев продолжил чтение лекций в Петербургском университете, закончил и опубликовал первый русский учебник органической химии. Кстати, эта его работа была удостоена Демидовской премии.

В 1864 году Менделеева избрали профессором Петербургского практического технологического института по кафедре химии, а в следующем году он защитил докторскую диссертацию «Рассуждение о соединении спирта с водою». Защита позволила Менделееву получить место ординарного профессора Петербургского университета по кафедре технической химии. В 1868 году он приступил к работе над «Основами химии», что привело его к открытию периодического закона химических элементов.

Первый вариант периодической таблицы Менделеев напечатал в виде отдельного листка под названием «Опыт системы элементов, основанный на их атомном весе и химическом сходстве». Этот листок в марте 1869 года Менделеев разослал многим русским и иностранным химикам. Что же касается специального сообщения об открытом Менделеевым соотношении между свойствами элементов и их атомными весами, то оно было сделано 6 марта 1869 года на заседании Русского химического общества профессором Н. А. Меншуткиным, – от имени Менделеева, который в тот день был болен. Профессор Меншуткин показал собравшимся членам Русского химического общества таблицу, на которой, сразу под названием «Опыт системы элементов, основанной на их атомных весе и химическом сходстве», столбиками располагались названия химических элементов и их химические веса. Судя по сохранившимся воспоминаниям, больше всего поразило присутствующих то сообщение, что теперь «…должно ожидать открытия еще многих неизвестных простых тел».

Летом 1871 года Менделеев подытожил исследования, связанные с установлением периодического закона, в труде «Периодическая законность для химических элементов».

До Менделеева ученые, занимавшиеся химической классификацией, обычно ограничивались тем, что объединяли в определенные группы сходные по химическим свойствам элементы, не указывая при этом никаких внутренних связей между группами. Менделеев, твердо убежденный в существовании некоего объективного закона, которому подчиняются все многообразные по свойствам элементы, пошел другим путем. Он начал искать в качестве характеристики элементов нечто материальное, отражающее все многообразие их свойств. Счастливо взяв в качестве такой характеристики атомный вес, Менделеев сопоставил известные в то время группы элементов по величине атомного веса и их членов. Написав группу галогенов под группой щелочных металлов и расположив под ними другие группы сходных элементов в порядке возрастания величины их атомных весов, Менделеев установил, что члены этих естественных групп образуют общий закономерный ряд. При этом химические свойства элементов, составляющих ряд, периодически повторяются.

При построении периодической системы элементов Менделееву пришлось преодолеть немалые трудности, так как некоторые элементы были в то время еще не открыты, а у некоторых были неправильно определены атомные веса. Например, Менделеев исправил атомный вес бериллия, поставив его не в одной группе с алюминием, как это делалось раньше, а в одной группе с магнием. Также он изменил значение атомных весов индия, тория, урана, церия и других элементов, руководствуясь свойствами этих элементов и их уточненным местом в периодической системе. Опираясь на выведенные им закономерности, Менделеев поместил теллур перед йодом, а кобальт перед никелем, хотя величины атомных весов этих элементов требовали, казалось, обратного расположения. И, в довершение к уже указанному, Менделеев указал на существование четырех еще не открытых элементов. Впервые в истории химии было предсказано существование неизвестных элементов и даже ориентировочно определены их атомные веса. В работах «Естественная система элементов и применение ее к указанию свойств неоткрытых элементов» и «Периодическая законность для химических элементов» Менделеев назвал предсказанным им элементы экабором, экасилицием и экаалюминием.

Правота научных предсказаний Менделеева скоро была подтверждена.

В 1875 году французский химик П. Лекок де Буабодран открыл элемент галлий, тождественный с экаалюминием. В 1879 году шведский химик Л. Нильсон нашел элемент скандий, полностью соответствующий описанному Менделеевым экабору. В 1886 году немецкий химик К. Винклер открыл германий, соответствующий экасилицию.

Впоследствии оправдались и другие важные предвидения Менделеева: были открыты указанные им тримарганец – рений, двицезий – франций, двибарий – радий и другие, а чуть позже установлено, что порядковый номер элемента в периодической системе Менделеева действительно имеет вполне реальный физический смысл и соответствует заряду атомного ядра и равному ему числу электронов в оболочке нейтрального атома.

Всю жизнь Менделеева чрезвычайно занимал вопрос: почему, собственно, периодическая система должна начинаться с водорода? Что мешает существованию неких элементов с атомным весом, меньше единицы?

Не имея возможности объяснить это, Менделеев в 1905 году в качестве «начального» элемента назвал мировой эфир. Он даже поместил его в нулевую группу над гелием и рассчитал атомный вес – 0,000001! Инертный газ со столь малым атомным весом должен был иметь, по мнению Менделеева, замечательное свойство всепроникаемости, а его упругие колебания вполне могли объяснить световые явления.

Менделеев ошибся, но это ничуть не умаляет его огромных заслуг перед наукой.

В 1876 году Менделеева избрали членом-корреспондентом Петербургской академии наук. А в 1880 году, после смерти академика Н. Н. Зинина, известные ученые Н. И. Кокшаров, Ф. В. Овсянников, П. Л. Чебышев и А. М. Бутлеров внесли предложение избрать Менделеева в экстраординарные академики. В поданной ими служебной записке были отмечены огромные заслуги ученого в области чистой и прикладной химии, а также указано на широкое признание его научных заслуг за границей. Однако кандидатура Менделеева встретила в Академии резкую оппозицию. В результате голосования создатель периодического закона химических элементов не получил большинства голосов (из 19 голосов только 9 избирательных). Вместо Менделеева в Академию был избран вполне посредственный химик Бейльштейн.

Возмущенный Бутлеров опубликовал в газете «Русь» статью под красноречивым названием: «Русская или только Императорская Академия наук в Санкт-Петербурге?» Несколько позже, говоря о выдвинутом в Академию астрономе Пулковской обсерватории О. А. Баклунде, даже не знавшем русского языка, Бутлеров изумленно восклицал: «…Руководствуясь своими, уже выраженными перед Академией убеждениями, я во всяком случае не мог оставить без сопротивления попытку ввести в Академию молодого шведа, не говорящего по-русски и не обладающего русскою ученою степенью, тогда как имена заслуженных русских ученых Ковальского, Бредихина остались даже не названными в представлении. После забаллотирования профессора Менделеева, представление г. Баклунда являлось прямым неудобопереносимым оскорблением достоинства русской науки. Естественным следствием незнания русского языка не будет ли то, что знакомясь по преимуществу с сочинениями на нерусском языке – естественно сближаясь скорее с учеными нерусского происхождения, такой академик по необходимости видит чужестранное ближе и в более ярком освещении, чем наше отечественное, мало доступное ему по языку. Считая вследствие того нерусское более крупным, он является его естественным покровителем и проводником в среду Академии…»

Отмечая заслуги Менделеева, пять русских университетов выбрали его своим почетным членом. Кембриджский, Оксфордский и другие старейшие университеты Европы присвоили ему почетные ученые степени. Открыватель периодической системы был избран членом Лондонского королевского общества, Римской, Парижской, Берлинской, Американской, Бельгийской, Краковской и многих других академий. Более ста тридцати дипломов и почетных званий получил Менделеев от русских и зарубежных научных обществ и заведений, вот только российским академиком не был избран.

Вот одно из писем, какие в те дни во множестве получал Менделеев.

«Милостивый государь Дмитрий Иванович!

Ряд принадлежащих Вам исследований, отличающихся глубиною и оригинальностью основной мысли, с давних пор уже обратили на себя внимание русских ученых и заставили признать Вас одним из наиболее выдающихся научных деятелей России. Ваши «Основы химии» стали настольной книгой всякого русского химика, и русская наука гордится трактатом, не имеющим себе равного даже в богатой западной литературе. Наряду с многочисленными сочинениями, долголетняя и плодотворная профессорская Ваша деятельность, а также участие в исследовании минеральных богатств России делают Ваше имя одним из самых почтенных в истории русского просвещения. В последние годы Ваш закон периодичности химических элементов, столь блистательно оправданный открытием предсказанных Вами металлов, напоминающих открытие Нептуна, доставил Вам почетное место в кругу ученых всего мира. «Это, – по выражению Вюрца, – могучий синтез, который отныне необходимо иметь в виду всякий раз, когда желаем взглянуть на предмет химии с высоты и в целом его объеме». Дальнейшая экспериментальная разработка «закона Менделеева», без сомнения, еще более покажет, как широко он обнимает свойства вещества, и окончательно упрочит за Вами славу первоклассного ученого мыслителя. Между тем мы узнаем, что находящаяся в Санкт-Петербурге Академия наук при недавно происходивших выборах не приняла Вас в число своих действительных членов. Для людей, следивших за действиями учреждения, которое по своему уставу должно быть «первенствующим ученым сословием» в России, такое известие не было вполне неожиданным. История многих академических выборов с очевидностью показала, что в среде этого учреждения голос людей науки подавляется противодействием темных сил, которые ревниво затворяют двери Академии перед русскими талантами. Много раз слышали и читали мы о таких прискорбных явлениях в академической среде и говорили про себя – до каких же пор? Но пора сказать прямое слово, пора назвать недостойное недостойным. Во имя науки, во имя народного чувства, во имя справедливости мы считаем своим долгом выразить наше осуждение действию, несовместному с достоинством ученой корпорации и оскорбительному для русского общества. Такое действо вызовет, без сомнения, строгий приговор и за пределами России – везде, где уважается наука.

Примите уверение в глубоком уважении и преданности, с которым остаемся Ваши искренние почитатели профессора физико-математического факультета Московского университета:

А. Давидов, Федор Бредихин, Анатолий Богданов, Федор Слудский, Николай Бугаев, Василий Цингер, Сергей Усов, Яков Борзенков, Михаил Толстопятов, Вл. Марковников, Александр Столетов, Николай Лясковский, К. Тимирязев, И. Архипов».

Случившееся, впрочем, нисколько не повлияло на характер Менделеева.

Будучи человеком живым и любопытным, в 1887 году во время солнечного затмения Менделеев с исследовательскими целями совершил подъем на воздушном шаре. Поднимался он один, так как шар намок от дождя. Песок в мешках так отсырел, что Менделееву пришлось выбрасывать его руками. Только на высоте более семисот метров густая облачность осталась внизу и Менделеев увидел Солнце, закрытое Луной. Стояли густые пепельные сумерки, но звезд не было видно, отметил в отчете Менделеев. Поднявшись на высоту в четыре с половиной километра, шар из Клина, где начинался подъем, был унесен ветром в Тверскую губернию. За этот полет Менделеев был удостоен медали Французского общества воздухоплавания.

В 1890 году Менделеев покинул Петербургский университет из-за конфликта с И. Д. Деляновым, министром народного просвещения, отказавшимся принять петицию студентов, переданную ему через Менделеева. «По приказанию Министра Народного Просвещения, – гласила резолюция, наложенная Деляновым, – прилагаемая бумага возвращается Дейст. Стат. Сов. Профессору Менделееву, так как ни министр и никто из состоящих на службе Его Императорского Величества лиц не имеет права принимать подобные бумаги».

В 1892 году Менделеев получил место хранителя в Депо образцовых гирь и весов, через год преобразованное в Главную палату мер и весов. Занимая это место, Менделеев являлся фактически правительственным советником по науке; в этом качестве он получил возможность разрабатывать полномасштабную программу экономического развития империи.

С самого начала своей научной деятельности Менделеев интенсивно интересовался так называемыми неопределенными химическими соединениями, к которым тогда относили растворы, сплавы, изоморфные смеси, стекла и шлаки. Вопрос о природе растворов был разработан Менделеевым в работе «Рассуждение о соединении спирта с водою» и в капитальной монографии «Исследование водных растворов по удельному весу». В противовес господствовавшим в то время представлениям о растворах, как о механических смесях, Менделеев создал химическую, или, как он ее называл, «гидратную» теорию водных растворов. Исследуя сжатие (изменение объема) водно-спиртовых растворов в зависимости от их состава, он объяснил это сжатие химическим взаимодействием спирта с водой. На обширном фактическом материале Менделеев подтвердил сделанный им замечательный вывод о том, что свойства растворов при непрерывном изменении состава изменяются скачками. Впоследствии изучение обнаруженных Менделеевым «особых точек» на диаграммах «состав – свойство» растворов привело академика Н. С. Курнакова к созданию учения о сингулярных точках химических диаграмм.

Менделеев создал современную физическую теорию весов и разработал наилучшие конструкции коромысла и арретира. Он первый установил влияние изменения внутреннего трения среды на колебания весов. При непосредственном участии и под руководством Менделеева в течение шести лет в Главной палате мер и весов были возобновлены прототипы русских мер и весов (массы и длины) – фунта и аршина, проведена огромная работа по сравнению русских эталонов с английскими и метрическими.

Будучи глубоко убежден, что любой работой надо заниматься тщательно и постоянно, Менделеев ни в чем не выносил небрежности и легкомыслия. При этом он любил веселье, общество, знал и чувствовал музыку и литературу. В пятьдесят лет он не испугался общественной молвы, женившись на семнадцатилетней татарской девушке.

Менделеев много ездил по миру и по России, видел массу промышленных предприятий. На протяжении многих лет он разрабатывал вопрос о происхождении нефти и даже предложил свою оригинальную теорию неорганического образования нефти через карбиды металлов. В годы, когда Россия только начинала свою промышленность, он говорил русским промышленникам: развивайте, развивайте химическую промышленность! Кстати, это Менделееву принадлежат известные слова: «Топить нефтью? Что ж, можно топить и ассигнациями…»

Посетив многие каменноугольные месторождения России, Менделеев выдвинул идею подземной газификации, которая, по его мнению, должна была сменить прежние невыгодные методы использования ископаемого горючего. В отчете о поездке, совершенной по Донецкой области, он прямо писал: «Настанет, вероятно, со временем даже такая эпоха, что угля из земли вынимать не будут, а там в земле его сумеют превращать в горючие газы и их по трубам будут распределять на далекие расстояния».

В начале 90-х годов Менделеев разработал способ получения нового вида бездымного пороха, названного им пироколлодийным. Не являясь специалистом в области взрывчатых веществ, он, тем не менее, смело взялся за решение столь сложной задачи. По поручению Морского министерства он был командирован во Францию. Французские власти позволили Менделееву ознакомиться с заводом бездымного пороха, но, разумеется, категорически отказались сообщить химический состав пороха. Узнав, что к заводу подведена специальная железнодорожная ветка, Менделеев не поленился тщательно изучить все опубликованные статистические отчеты железнодорожных перевозок сырья и продуктов на завод. Полученные сведения о количестве доставленной на завод целлюлозы и серной и азотной кислот помогли Менделееву сделать верные выводы о предполагаемом составе бездымного пороха, который и стал вскоре производиться в России сразу в промышленном масштабе.

Историю с порохом можно считать одной из первых российских акций удачного промышленного шпионажа.

В 1901 году Менделеев выдвинул предположение, что в центральной части полярного бассейна может быть много открытой воды, никогда не замерзающей, а значит, воспользовавшись ледоколом, можно пройти прямо к Северному полюсу. Менделеев даже представил министру С. Ю. Витте докладную записку: «Об исследовании Северного полярного океана», в которой писал:

«Желать истинной, то есть с помощью кораблей, победы над полярными льдами Россия должна еще в большей мере, чем какое-либо другое государство, потому что ни одно не владеет столь большим протяжением берегов в Ледовитом океане, и здесь в него вливаются громадные реки, омывающие наибольшую часть империи, мало могущую развиваться не столько по условиям климата, сколько по причине отсутствия торговых выходов через Ледовитый океан. Победа над его льдами составляет один из экономических вопросов будущности северо-востока Европейской России и почти всей Сибири, так как лес, хлеб и другие тяжелые сырые материалы отдаленных стран могут находить выгодные пути сбыта у себя в стране и во всем мире только по морю. Но и помимо большого экономического значения военно-морская оборона страны должна много выиграть, когда можно будет – без Суэцкого или иных каналов теплых стран – около собственных своих берегов переводить военные суда или хотя бы часть их из Атлантического океана в Великий и обратно, ибо Россия там и тут должна держать сильный флот для защиты своих жизненных интересов…»

В декабре 1906 года Главную палату мер и весов посетил известный правительственный министр Философов. Провожая его из здания в здание, Менделеев небрежно накинул на плечи пальто и простудился.

20 января 1907 года он умер от воспаления легких.

Похоронен в Петербурге на Волковом кладбище.

Владимир Онуфриевич Ковалевский

Основоположник эволюционной палеонтологии.

Родился 14 августа 1842 года в деревне Шустянка Динабургского уезда Витебской губернии в семье мелкопоместного дворянина.

Не будучи богатым, отец постарался дать двум своим сыновьям хорошее образование. Старший Александр (будущий знаменитый зоолог и эмбриолог) быстро определил свои интересы, у младшего путь в науку оказался значительно сложней. Окончив в Петербурге частный пансион англичанина В. Ф. Мегина, где он основательно изучил английский, немецкий и французский языки (польский Владимир знал с детства, а итальянский выучил самостоятельно), в марте 1855 года Владимир поступил в Училище правоведения, считавшееся одним из лучших учебных заведений Петербурга.

В мае 1861 года Ковалевский окончил курс Училища по первому разряду и приказом министра юстиции был назначен на службу в Департамент герольдии Правительствующего Сената с чином титулярного советника.

Но казенная служба совершенно не привлекала Ковалевского.

Добившись отпуска, в июле 1861 года он уехал за границу, где пробыл по март 1863 года.

Поселился Ковалевский в Гейдельберге, где жил его старший брат и заканчивали подготовку к профессуре многие впоследствии знаменитые русские ученые – Д. И. Менделеев, И. М. Сеченов, А. П. Бородин, С. П. Боткин. Занимаясь самообразованием, Ковалевский собирался провести за границей гораздо больше времени, но, как выпускник Училища правоведения, он непременно должен был прослужить определенное время по ведомству Министерства юстиции, поэтому в 1863 году ему пришлось вернуться в Россию.

Жизнь в Петербурге требовала средств.

Изыскивая необходимые средства, Ковалевский обратился к издательской деятельности. Привлекала его научная литература. Тематика издаваемых Ковалевским книг оказалась весьма разнообразной. Здесь были толстые тома «Учебника физиологической химии» Кюне, «Руководство к геологии, или Древние изменения земли и ее обитателей по свидетельству геологических памятников» Лайеля, многотомная «Иллюстрированная жизнь животных» Брема, «История французской революции» Манье и другие такие книги.

Как потом говорил Ковалевский, этот период жизни вовсе не был для него потерянным, ибо постоянная работа с научными источниками не давала остыть его внутреннему тяготению к науке.

Среди прочих книг Ковалевский издал «Изменение животных и растений вследствие приручения» Чарльза Дарвина, имя которого стало широко известным именно в эти годы.

Не без гордости писал в предисловии Ковалевский:

«…Автор согласился передать нам право на печатание его нового сочинения в русском переводе; он был так добр, что начал высылать издателю корректурные листы еще до напечатания в Англии и прислал клише со всех рисунков сочинения; все это дает издателю возможность, начавши выпускать книгу даже раньше английского подлинника, окончить ее совершенно параллельно с оригиналом. Зная живой интерес, с которым встречается все, выходящее из-под пера Дарвина, издатель решил, не стесняясь количеством листов, делать частые выпуски, по мере получения листов от автора. Когда автор узнал, что есть возможность, не увеличивая цены книги, внести туда рисунки упоминаемых им многочисленных видов и разновидностей животных, то он выбрал и расположил для нашего издания рисунки из сочинений Брема; по его мнению, они значительно помогут уяснению тех сложных вопросов, которые он разбирает в своем сочинении».

В 1866 году Ковалевский издал роман А. И. Герцена «Кто виноват?».

Поскольку в России книги Герцена были запрещены к изданию, роман вышел без указания автора. Но, разумеется, читающая публика знала о том, кто написал роман под таким интригующим названием.

К сожалению, Ковалевский не был наделен деловыми талантами. Финансовые дела его издательства быстро запутались, непроданные книги заполнили склад. Пытаясь вырваться из постоянного безденежья и долгов, Ковалевский в марте 1866 года корреспондентом от газеты «Санкт-Петербургские ведомости» отправился в Италию в лагерь итальянского революционера Гарибальди. Знаменитый итальянец понимающе отнесся к русскому корреспонденту. Он даже выдал ему специальный пропуск, который позволял Ковалевскому беспрепятственно появляться везде, даже на линии сражений.

В январе 1868 года Ковалевский познакомился в Петербурге с сестрами Корвин-Круковскими. Особенно подружился Ковалевский с младшей – Софьей. Стремление заниматься наукой сближало их. Когда сестры предложили Ковалевскому заключить с одной из них фиктивный брак, чтобы они могли получить свободу, а соответственно и высшее образование, он согласился, но настоял на том, чтобы брак был заключен не с Анной, а с Софьей. Видимо, уже тогда Ковалевский испытывал к Софье не просто дружеские чувства. Генерал Корвин-Круковский, ничего не знавший о подоплеке дела, неохотно, но все же дал согласие на брак.

27 сентября 1868 года Софья и Владимир обвенчались.

Вскоре после свадьбы они выехали в Петербург.

В Петербурге Ковалевский в спешном порядке завершил издательские дела и в апреле 1869 года, вместе с женой и ее сестрой, уехал за границу.

Поселились Ковалевские в Гейдельберге, так как это был единственный университет в Германии, где женщин допускали к учебе. Высокая работоспособность и энтузиазм Софьи, несомненно, послужили хорошим толчком для Ковалевского. Именно в Гейдельберге он начал серьезно заниматься естествознанием – сначала геологией, затем палеонтологией и в самый короткий срок превратился из любителя в ученого, превосходно ориентирующегося в своем предмете.

Но привлекали Ковалевского Мюнхен, Париж и Лондон – те крупные научные центры, где были сосредоточены самые богатые палеонтологические коллекции. К тому же, и Софью, и Ковалевского тяготили ложные отношения, установившиеся между ними из-за фиктивности брака.

В 1869 году Ковалевский уехал в Лондоне.

Знакомство с Дарвином и его последователем Т. Гексли немало повлияло на научное развитие Ковалевского.

После работ в Лондоне, Ковалевский два года провел в Мюнхенском университете, где занимался под руководством палеонтолога К. Циттеля.

В Мюнхене Ковалевский пришел к мысли, что для правильного понимания геологического строения земной коры крайне необходимы как можно более полные палеонтологические данные. Пользуясь возможностью, он усиленно изучал ископаемые организмы не только по атласам и книгам, но и по коллекциям, которые были или собраны (или куплены) им самим или получены для обработки в мюнхенском музее. Особенно интересовала Ковалевского загадочная граница между мелом и третичной эпохой.

«Что между мелом и третичной есть перерыв, в этом не может быть сомнения, – писал он в одном из писем к старшему брату, к тому времени создавшему весьма авторитетное научное имя, – и весь наш верхний мел есть глубоководная фауна до 10000 футов, а наземной мы почти не имеем. Представь себе сам – во всем меле ни одного млекопитающего (хотя в средней юре есть 4 и даже в триасе 1 зуб), а затем вдруг в древнейшей третичной огромные млекопитающие вроде тапиров и жвачных, да по десяти видов на каждый род! Были же у них предшественники?! Вообще нет такого дикого факта, как внезапное появление этой бесконечно богатой колоссальными и мелкими формами фауны нижней и средней третичной…»

Отдавая все силы палеонтологии, Ковалевский решил взять на себя и работу по геологической синхронизации. В этой огромной работе он решил сопоставить отложения всех одинаковых формаций на Земле. Некоторые соображения по этой проблеме он высказал в переписке с А. О. Ковалевским, часть изложил в опубликованных работах. К сожалению, труд не был завершен. Впрочем, он и не мог быть завершен, потому что, приступив к работе, Ковалевский быстро осознал, что формальное описание ископаемого материала, данное без глубокого осмысления и тщательного описания всех вмещающих его пород, вряд ли даст нужные результаты. Через много лет этими вопросами занялся другой известный русский палеонтолог – И. А. Ефремов.

Лето и осень 1870 года Ковалевский провел в Лондоне – работал в Британском музее, даже совершил геологическую экскурсию на остров Уайт.

Но на зиму он уехал в Берлин.

В Берлине созрело окончательное решение – заниматься палеонтологией позвоночных.

Приняв решение, в 1871 году Ковалевский отправился в Париж, где работали палеонтологи П. Жерве, А. Годри, А. Милн-Эдвардс.

В это же время приехала в Париж Софья Ковалевская, – для работы в библиотеках. Там же находились и Анна со своим мужем – французом В. Жакларом. Они прибыли в Париж еще в сентябре 1870 года и когда 18 марта 1871 года в Париже началось восстание и была провозглашена Коммуна, Жаклар в этих событиях принял самое активное участие. Он командовал 17-м легионом Национальной гвардии и исполнял обязанности генерального инспектора укреплений Парижа. Софье и Владимиру Ковалевским, покинувшим Париж, но тревожащимся за судьбу Анны, вновь удалось вернуться в охваченный восстанием город лишь тайно, сплавившись в лодке по Сене. Софья помогала сестре, даже дежурила в госпиталях. Когда восстание было подавлено, Жаклара арестовали. Только с помощью друзей он смог бежать из тюрьмы, а из Франции выехал по паспорту Ковалевского.

Но даже в столь бурные дни Ковалевский не терял время даром.

Работая в богатых палеонтологических коллекциях Музея естественной истории, он закончил монографию о палеонтологической истории лошадей. Здесь ему повезло: друживший с Ковалевским профессор Жерве передал ему почти полный ископаемый скелет трехпалой вымершей лошади – анхитерия, найденный на юге Франции известным палеонтологом Э. Ларте, к сожалению, умершим во время осады Парижа.

Работал Ковалевский исключительно быстро.

Этому помогало его ясное понимание состояния палеонтологии тех лет.

«Изучение остеологии ископаемых форм находилось в полном застое со времени бессмертного творения Кювье „Sur les ossements fossiles“, – писал он. – Число вновь открываемых форм умножилось, умножились их имена, создавались роды и виды, но о точном изучении их скелета думали недостаточно. Кроме нескольких исключений… большинство палеонтологов, занимающихся млекопитающими, не шли далее изучения зубной системы и на ней основывали свои новые роды, и как только новое имя было дано, так, казалось, форма теряла всякий интерес… Когда под влиянием эволюционного влияния Ч. Дарвина многие из мыслящих сравнительных анатомов и зоологов попробовали создать филогению млекопитающих, им пришлось обратиться к палеонтологическим данным. Однако, кроме основательных работ Кювье, они не находили нужного материала…»

И дальше Ковалевский с удивлением отмечал:

«…Рютимейер и Геккель, а за ними и другие, набрасывая родословные млекопитающих, выводят почти весь мир млекопитающих из родов, описанных Кювье».

Ковалевский создал новую классификацию копытных, которая позволила представить их развитие в виде расходящихся ветвей генеалогического древа. Он показал, что самые древние, известные тогда в палеонтологии эоценовые копытные представлены в коллекциях не только непарнопалыми, но и парнопалыми видами. Он привел большое число общих признаков, характерных для всех копытных. Это доказывало их происхождение от некоего общего предка, жившего, по его представлениям, вероятно, еще в меловом периоде. Наконец, он детально проанализировал развитие конечностей копытных, как наиболее существенное направление в их эволюции, обеспечившее им выживаемость в борьбе за существование в новых изменяющихся условиях обитания.

Чтобы закончить рукопись, Ковалевский в октябре 1871 года отправился в Лондон. Там он познакомился с крупнейшим специалистом по сравнительной анатомии палеонтологом Р. Оуэном, и, параллельно главной, начал новую работу над статьей о «переходных типах». Продолжил работу над этой статьей Ковалевский уже в Париже, где немалое влияние в это время оказала на него работа молодого палеонтолога А. Годри «Ископаемые млекопитающие Аттики» – первая, видимо, палеонтологическая книга, в которой отчетливо прозвучала эволюционная идея.

Заканчивал начатые работы Ковалевский в Йене у Э. Геккеля и К. Гегенбауэра.

Эти годы, несомненно, оказались высшей точкой научной деятельности Ковалевского. Никогда больше судьба не представляла ему таких возможностей для полноценной и планомерной работы. Кстати, там же, Йене, Ковалевский подготовил докторскую диссертацию, которую защитил в марте 1872 года. Экзаменовали его Геккель, Гентер и Шмидт, лучшие профессора Йены. Но работать в будущем Ковалевский собирался в России, поэтому он непременно должен был сдать магистерские экзамены в одном из русском университетов.

В январе 1873 года, по совету старшего брата, Ковалевский приехал в Одессу, чтобы сдать нужные экзамены при Новороссийском университете. Однако на пути Ковалевского встал профессор геологии И. Ф. Синцов – благонамеренный чиновник от науки. Оказалось, что он сильно обижен отзывами Ковалевского о его собственных научных трудах. Ковалевский резонно считал, что описания отдельных форм морских организмов, данные Синцовым без всякого сравнительного анализа, не имеют для науки никакого значения. Синцов не просто провалил Ковалевского на экзамене, он провалил его именно на экзамене по геологии и палеонтологии. Синцов сбивал Ковалевского мелочными придирками, ловил на вполне простительных неточностях, задавал массу вопросов по систематике тех новых групп беспозвоночных, описание которых не могло быть известно Ковалевскому.

Возмущенный Ковалевский уехал в Киев, а оттуда за границу.

В Германии он попросил проэкзаменовать себя двум крупнейшим палеонтологам и геологам Европы – К. Циттелю и Э. Зюссу.

Зюсс дал заключение:

«…На этом экзамене доктор Ковалевский высказал такие превосходные познания, столько своих собственных взглядов и вообще такую осведомленность в новейшей литературе, что я с удовольствием даю ему свидетельство в том, что считаю его полностью и в высшей степени способным занять профессуру по этим отраслям в высшей школе. Доктор Ковалевский приобрел своими многочисленными трудами хорошую репутацию среди новых собратьев по науке: экзамен велся намеренно по иным областям, чем те, в которых он и без того проявил себя».

Циттель поддержал мнение Зюсса:

«…Доктор Ковалевский подвергся у меня испытанию по стратиграфической геологии и палеонтологии. Как на этом экзамене, так и за время моего длительного личного общения с ним я убедился в том, что доктор Ковалевский не только обладает основательными познаниями в обеих названных дисциплинах, но и в выдающейся степени способен к научным исследованиям».

Тем не менее, Ковалевский был крайне подавлен историей с проваленным экзаменом. Узнав об этом, Софья Ковалевская, которая в это время готовилась в Берлине к защите докторской диссертации, написала ему письмо. До этого они более года не виделись и не переписывались, но теперь Софья пригласила Ковалевского к себе.

Он приехал.

Их брак, наконец, стал фактическим.

В течение двух лет (1873–1874) сразу на русском, английском, немецком и французском языках вышли в свет главные труды Ковалевского по палеонтологии и стратиграфии, принесшие ему мировую славу. Именно эти исследования сдвинули мировую палеонтологию с мертвой точки, превратили ее из науки описательной в науку динамическую, оперирующую эволюционными понятиями. Во времена Кювье палеонтологи мало интересовались ископаемыми организмами с точки зрения биологии. Ископаемыми организмами в основном занимались геологи, для них они были лишь надежным средством для различения последовательности земных слоев, так сказать, подручным стратиграфическим материалом. От биологии в ископаемых организмах сохранялись только названия. Никто не смотрел на ископаемые остатки как на подтверждение биологической лестницы развития. Даже Ламарк, современник Кювье, создатель первого эволюционного учения, сам много занимавшийся ископаемыми раковинами, не использовал многочисленные окаменелые организмы для доказательства и подтверждения своих идей.

Переезжая из одного европейского университета в другой, общаясь с такими выдающимися эволюционистами, как Чарльз Дарвин, Томас Гексли, Альфред Уоллес, Эрнст Геккель, Карл Гегенбауэр, с такими великолепными палеонтологами, как Зюсс, Циттель, Годри, Рютимейер, Ковалевский в короткое время утвердился в своих взглядах на эволюцию.

«Под влиянием эволюционного учения Дарвина, – писал он, – многие из мыслящих сравнительных анатомов и зоологов попробовали сделать наброски истории млекопитающих и обратились к палеонтологическим данным, но здесь они находили только основательные работы Кювье и затем почти негодный для употребления материал, накопленный последующим поколением…» Поэтому, делал вывод Ковалевский, те, кто желает теоретизировать, а не просто заниматься голым описательством, должен подходить к ископаемому материалу с полным сознанием того, что он подходит к былым живым формам.

Ковалевский тщательно работал с каждой ископаемой костью.

Он пытался не только восстановить вид вымершего животного, он старался понять степень приспособленности этого животного к внешней среде. Сравнивая ископаемые виды, Ковалевский отмечал все происходившие в течение времени изменения и строил на этом предполагаемые генеалогические ряды. В работах, посвященным копытным, Ковалевский впервые заговорил об иррадиации копытных, то есть о развитии видов по радиусам (в виде расходящихся ветвей), что служило явным подтверждением эволюционной концепции Дарвина. Впервые в истории палеонтологии ископаемый материал, с легкой руки Ковалевского, начал работать на эволюционную теорию. Недаром Чарльз Дарвин высоко оценил работы своего русского коллеги.

Буквально за несколько лет Ковалевский создал эволюционную палеонтологию и наметил дальнейшие пути ее развития.

Глава американской школы палеонтологов Осборн прямо указывал на то, что труды Ковалевского смели всю традиционную науку об ископаемых. Даже находя некоторые ошибки в филогенетических построениях Ковалевского, Осборн замечал: «Для прогресса науки самое важное правильное рассуждение: пусть лучше будут ложные конечные выводы, полученные правильным путем, чем правильные результаты, случайно добытые ложным методом».

«Ни в чем так хорошо не выявляется значение работ В. О. Ковалевского, – писал академик А. А. Борисяк, – как в последующем развитии палеонтологии: можно смело сказать, что наследием безвременно погибшего Ковалевского мы живем до сих пор.

Развитие этого наследия пошло по двум руслам.

В Европе непосредственным продолжателем дела В. О. Ковалевского явился бельгийский ученый Долло, называвший себя учеником Ковалевского.

Долло развивал метод Ковалевского, т. е. изучение морфологии в связи с образом жизни, изучение приспособлений. Дальнейшее развитие этого метода привело к созданию палеобиологического направления в палеонтологии, т. е. изучению не только образа жизни вымершего животного, но и к изучению его со всей окружающей физической и биологической средой. Изучая приспособления, Долло дал одно из крупнейших обобщений, какие были сделаны на палеонтологическом материале, – закон необратимости эволюционного процесса (закон Долло). Тонкий анализ, произведенный Долло, позволил ему доказать, что при возвращении представителей известной группы к образу жизни их предков (после того, как они некоторое время жили в иных условиях) не происходит возвращения к строению предков, а те же приспособления достигаются иными путями. Грубый пример: рыбы, живущие в воде, дали начало пресмыкающимся, живущим на суше; когда некоторые пресмыкающиеся снова возвращаются к водному образу жизни (например, ихтиозавры), они не получают строения своих отдаленных предков – рыб, а приобретают приспособление к жизни в водной среде иными путями (ласты вместо плавников и т. п.).

По другому руслу пошло развитие наследия В. О. Ковалевского в Северной Америке. Здесь колоссальные ископаемые материалы по позвоночным вели к построению филогенетических древ как конкретных выражений эволюционных процессов в разработке закономерностей этих процессов. Именно здесь получили развитие установленные В. О. Ковалевским закономерности и прежде всего закон иррадиации, или закон адаптивной радиации, как его назвал Осборн. Здесь же разработана эволюция зубного аппарата и другие проблемы, намеченные Ковалевским…»

Американские и европейские ученые отзывались о работах Ковалевского только в превосходных тонах. Главная заслуга Ковалевского, отмечали они, заключалась в том, что он действительно был первым исследователем, который сумел правильно обобщить многолетний опыт палеонтологических работ, критически оценить этот опыт и использовать многочисленные данные палеонтологии для подтверждения теории Дарвина.

Но для самого Ковалевского наступили далеко не лучшие времена.

Надеясь на то, что в России они смогут вести научную работу, Ковалевские в августе 1874 года вернулись в Россию.

Некоторое время они жили в Палибино, куда в одно с ними время приехали Анна и Жаклар. Старый генерал Корвин-Круковский примирился с дерзкими дочерями. Но в октябре 1874 года Софья и Владимир уезжают в Петербург. Очень кстати Петербургское минералогическое общество присудило Ковалевскому премию за его работы по палеонтологии.

В 1875 году Ковалевский сдал в Петербургском университете магистерские экзамены. Старший брат настоятельно советовал ему устроиться в один из провинциальных университетов, где можно было спокойно заниматься наукой, но это совершенно не устраивало Софью. Она не хотела покидать Петербург, где была сосредоточена научная жизнь. Чтобы обеспечить семью, Ковалевский вновь возвращается к издательской деятельности. Параллельно он активно сотрудничает в газете «Новое время» и ввязывается в сомнительные спекуляции со строительством доходных домов и бань. В гостеприимном доме Ковалевских часто бывают самые знаменитые люди Петербурга. Как позже писала Софья Ковалевская: их захватило «спекулятивное направление». Они решили накопить денег, а уж затем целиком отдаться науке.

17 октября 1878 года у Ковалевских родилась дочь Софья.

Это тоже потребовало дополнительных расходов, и не малых.

Стремясь получить материальную независимость, Ковалевский все глубже и глубже увязал в финансовых авантюрах. Взяв крупные кредиты, он уже не смог рассчитаться с кредиторами. У Ковалевских описали даже мебель. В мае 1880 года им пришлось уехать в Москву.

В Москве Ковалевскому в последний раз улыбнулось счастье.

Он вдруг получил место в правлении, а затем занял кресло директора «Общества русских фабрик минеральных масел Рагозин и Компания», а в декабре того же года его избрали доцентом Московского университета.

Наконец-то появились деньги и открылись перспективы, но, к сожалению, Ковалевский был уже слишком вымотан. В его письмах к старшему брату не раз прорывались горькие признания того, что, видимо, он не смог правильно построить свою жизнь и большую часть прожитых лет гонялся за призраками.

Летом 1882 года Ковалевский по делам Общества уехал в Америку.

В этой поездке недобрые мысли преследовали его с самого начала.

Ковалевский побывал на съезде натуралистов в Канаде, в Гарвардском университете познакомился с зоологом А. Агассисом, побывал в Нью-Хейвене у палеонтолога О. Марша, а в Филадельфии у палеонтолога Э. Копа, но везде его преследовало какое-то ужасное чувство потерянности. Наконец, он узнал, что в России во время его поездки разразился скандал: возглавляемое им Общество потерпело финансовый крах.

Ковалевскому пришлось срочно вернуться.

Теперь он был полностью разорен.

Впереди его ожидали только суд, бесчестье, опись имущества. Даже семье, находившейся в то время за границей, он не мог послать денег. Не выдержав всего этого, в ночь с 15 на 16 апреля 1883 года Ковалевский покончил с собой.

Софья Ковалевская вернулась в Москву и сумела восстановить честное имя мужа, но спасти великого ученого это уже не могло.

Софья Васильевна Ковалевская

Математик.

Родилась 3 января 1850 года в Москве.

До пяти лет жила в Москве, затем в Калуге. Затем – в селе Палибино Витебской губернии в имении отца генерал-лейтенанта артиллерии В. В. Корвин-Круковского, воевавшего на Балканах, а затем назначенного начальником московского арсенала. Имение Корвин-Круковских было огромным. Прямо к барскому дому примыкал парк, постепенно переходящий в глухой лес, а в самом доме было много залов и комнат.

«В двенадцать лет, – писала Ковалевская в своих воспоминаниях, – я была глубоко убеждена, что буду поэтессой. Из страха гувернантки я не решалась писать своих стихов, но сочиняла их в уме, как старинные барды, и поверяла их своему мячику. Погоняя его перед собой, я несусь, бывало, по зале и громко декламирую два моих поэтических произведения, которыми особенно горжусь: „Обращение бедуина к его коню“ и „Ощущения пловца, ныряющего за жемчугом“. В голове у меня задумана длинная поэма „Струйка“, нечто среднее между „Ундиной“ и „Мцыри“, но из нее готовы пока только первые десять строф…»

Рано проявившиеся математические способности Ковалевской были замечены и поддержаны ее родным дядей П. В. Корвин-Круковским и профессором физики Тыртовым, часто посещавшим имение.

Да и некоторые случайности счастливо вмешались в судьбу.

«Когда мы переезжали на житье в деревню, – рассказывала Ковалевская в своих воспоминаниях, – весь дом пришлось отделать заново и все комнаты оклеить новыми обоями. Но на одну из наших детских комнат обоев не хватило. Эта обиженная комната так и простояла много лет с одной стеной, оклеенной простой бумагой. Но, по счастливой случайности, на эту предварительную оклейку пошли именно листы литографированных лекций Остроградского о дифференциальном и интегральном исчислении, приобретенные моим отцом в его молодости.

Листы эти, испещренные странными, непонятными формулами, скоро обратили на себя мое внимание. Я помню, как я в детстве проводила целые часы перед этой таинственной стеной, пытаясь разобрать хоть отдельные фразы и найти тот порядок, в котором листы должны были следовать друг за другом. От долгого ежедневного созерцания внешний вид многих из формул так и врезался в моей памяти, да и самый текст оставил о себе глубокий след в мозгу, хотя в самый момент прочтения он и остался для меня непонятным.

Когда, много лет спустя, уже пятнадцатилетней девочкой, я брала первый урок дифференциального исчисления у известного преподавателя в Петербурге Александра Николаевича Страннолюбского, он удивился, как скоро я схватила и усвоила себе понятие о пределе и о производной, «точно я наперед их знала». И дело, действительно, было в том, что в ту минуту, когда он объяснял мне эти понятия, мне вдруг ясно припомнилось, что все это стояло на памятных мне листах Остроградского, и самое понятие о пределе показалось мне давно знакомым…»

Решающее влияние на развитие взглядов Ковалевской оказала ее старшая сестра Анна. Она рано увлеклась литературой. Повесть Анны «Сон» была опубликована Ф. М. Достоевским в его журнале «Эпоха». В повести речь шла о девушке, которая даром потратила свою молодость. Сами сестры Корвин-Круковские просто так терять молодость не хотели. Они мечтали получить высшее образование, а потому всерьез занимались наукой и литературой. Правда, строгий отец не одобрял их интересов, особенно занятий младшей дочери математикой. Софья прятала под подушку «Курс алгебры» Бурдона и читала книгу ночью.

Чтобы вырваться из-под опеки отца, в России существовал только один способ, правда, многими уже опробованный, – фиктивный брак.

Кандидат нашелся.

Этим кандидатом оказался сосед, мелкопоместный дворянин, проживавший неподалеку от Палибино – талантливый молодой человек Владимир Онуфриевич Ковалевский. О Софье, поразившей его воображение, он так написал старшему брату: «…Несмотря на свои 18 лет, воробышек образована великолепно, знает все языки, как свой собственный, и занимается, до сих пор, главным образом, математикой. Работает, как муравей, с утра до ночи, и при всем том жива, мила и очень хороша собой».

Как ни странно, генералу Корвин-Круковскому Ковалевский понравился.

Сразу после свадьбы «молодожены» уехали в Петербург, где Ковалевская попыталась получить разрешение слушать лекции в Медико-хирургической академии. Но к слушанию лекций она не была допущена и весной 1869 года, все еще полные надежд, Ковалевские (а с ними – Анна) уехали в Германию, в Гейдельберг. Здесь, наконец, Ковалевская начала усердно посещать лекции Г. Кирхгофа, Э. Дюбуа-Реймона и Г. Гельмгольца.

В 1870 году Ковалевская переехала в Берлин, где четыре года работала у известного немецкого математика Карла Вейерштрасса, согласившегося давать ей частные уроки, поскольку в Берлинский университет в то время женщины тоже не допускались. Поначалу Вейерштрассе тоже был настроен скептически, но, в конце концов, признал талант Ковалевской. Более того, он признал ее талант навсегда. «Что касается математического образования Ковалевской, то могу заверить, – писал Вейерштрассе, – что я имел очень немногих учеников, которые могли бы сравниться с нею по прилежанию, способностям, усердию и увлечению наукой».

Позже именно Вейерштрассе возбудил перед Геттингенским университетом ходатайство о присуждении Ковалевской степени доктора философии без обязательного экзамена. В представлении, датированном 1874 годом, Вейерштрассе дал очень высокую оценку трем математическим работам Ковалевской – «К теории уравнений в частных производных», «Дополнения и замечания к исследованию Лапласа о форме кольца Сатурна» и «О приведении одного класса абелевых интегралов третьего ранга к интегралам эллиптическим».

В результате инициативы, проявленной Вейерштрассом, Геттингенский университет присудил Ковалевской степень доктора.

Летом 1874 года Ковалевские вернулись в Россию.

Работать им хотелось именно здесь и Ковалевская надеялась, что известность, заработанная ею за рубежом, поможет ей в России.

Однако русские математики встретили Ковалевскую недружелюбно. Во многом это объяснялось антипатией к немецкому направлению в математике. По настоящему приветил ее только Чебышев, сразу понявший меру ее таланта. Но такие крупные математики как А. М. Ляпунов и Н. Е. Жуковский далеко не сразу приняли ее. Впрочем, Ковалевская радовалась самому возвращению в Россию. В воспоминаниях она писала:

«…Все меня теперь интересовало и радовало. Забавляли меня и театры, и благотворительные вечера, и литературные кружки с их бесконечными, ни к чему не ведущими спорами о всевозможных абстрактных темах. Обычным посетителям этих кружков споры эти уже успели приесться, но для меня они имели еще всю прелесть новизны. Я отдавалась им со всем увлечением, на которое способен болтливый по природе русский человек, проживший пять лет в неметчине, в исключительном обществе двух-трех специалистов, занятых каждый своим узким, поглощающим его делом и не понимающих, как можно тратить драгоценное время на праздное чесание языка…»

К этому времени фиктивный брак Ковалевских стал фактическим, а в 1878 году у них родилась дочь Софья. Жизнь требовала немалых средств, добывать их было трудно. Шведский математик Миттаг-Леффлер, подружившийся с Ковалевской во время учебы у Вейерштрасса, и Чебышев пытались отвлечь Ковалевскую от пустого времяпрепровождения, уговорить ее изменить новый образ жизни, но Ковалевской понравились выходы в свет. К тому же, ни одна попытка устроиться на преподавательскую работу успеха не имела. Когда на основе подготовительных Аларчинских курсов в Петербурге открылись Бестужевские высшие женские курсы, Ковалевскую туда не пригласили даже читать бесплатные лекции. Один из многих чиновников, отказывавших Ковалевской в работе, самодовольно заметил: «У нас преподаванием всегда занимались мужчины. Справляются они со своими обязанностями, слава Богу, хорошо, поэтому не надо нам никаких нововведений!» Ковалевская на эти слова ответила: «Когда Пифагор открыл свою знаменитую теорему, он принес в жертву богам сто быков. Видимо, с тех пор скоты стали бояться нового!»

Пытаясь создать семье нормальные условия жизни, Владимир Ковалевский много сотрудничал в газете «Новое время», переводил и издавал научные труды, – денег все равно не хватало. Неудачные деловые спекуляции привели Ковалевских к разорению, весной 1880 года им пришлось уехать в Москву. Там, будучи директором «Общества русских фабрик минеральных масел Рагозина и Компании», Ковалевский стал жертвой новой аферы. Не выдержав давления обстоятельств, в апреле 1883 года он покончил с собой.

В ноябре трагического 1883 года Ковалевская приняла приглашение Миттаг-Леффлера занять должность приват-доцента в Стокгольмском университете. В Швеции математические способности Ковалевской получили, наконец, настоящее признание, а значит, возможность развития. Она быстро овладела шведским языком и уже летом 1884 года получила место профессора Стокгольмского университета, где в течение восьми лет прочла двенадцать полных курсов, в том числе курс механики.

В 1888 году Ковалевская опубликовала «Задачу о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки». После классических работ Л. Эйлера и Ж. Лагранжа Ковалевская впервые продвинула решение задачи о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки, найдя новый случай вращения не вполне симметричного гироскопа.

Следует заметить, что указанная работа не была просто математической игрой, связанной с расчетами движения запущенного волчка, хотя сам по себе такой волчок давно мучил ученых своими загадками. Непонятно было, например, почему ось стремительно вращающегося волчка совершает столь медленное вращение, удивительным казалось и то, почему волчок всегда стремится сохранить свое направление при действии на него внешних сил. Объяснения этих свойств ждали самые разные специалисты, например, астрономы, для которых планеты и солнца, в сущности, являются теми же волчками, а также оружейники, давно заметившие, что пули и снаряды гораздо точнее попадают в цель, если им придать вращательное движение.

В 1888 году за работу «Задача о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки» Ковалевская была удостоена премии Бордена, выдаваемой Парижской академией наук.

«…Академия, не зная, разумеется, что я автор этой работы, – писала Ковалевская Чебышеву, – увеличила даже премию с ее обычного размера в 3000 до 5000 франков. Вы можете себе представить, как я была счастлива от этой выпавшей мне на долю чести».

В следующем году за работу, также посвященную вращению твердого тела, Ковалевская получила премию Шведской академии наук.

За границей Ковалевская получила всеобщее признание, но ей всегда хотелось работать в России. Пытаясь помочь Ковалевской, ее двоюродный брат генерал А. И. Косич обратился с письмом к президенту Академии наук великому князю Константину. В письме он напомнил великому князю известные слова Наполеона о том, что всякое государство должно дорожить возвращением выдающихся людей более, нежели завоеванием богатого города. К сожалению, генерал почти ничего не сказал о выдающихся научных заслугах Ковалевской, а потому его письмо не возымело реального действия.

В октябре 1889 года Чебышев с огорчением писал Ковалевской:

«Многоуважаемая Софья Васильевна!

Никто не сомневается, что вы всем сердцем преданы отечеству и что вы с радостью перешли бы из Шведского университета в Русский. В этом не может быть никакого сомнения; можно только сомневаться, что вы согласитесь променять университетскую кафедру в Швеции на место преподавателя математики Высших женских курсов у нас. Я полагаю, что такая перемена была бы большой жертвою с вашей стороны и жертвою в ущерб развитию высшей математики.

При ныне действующих у нас уставах мужских учебных заведений, безусловно не допускающих женщин ни на какие кафедры, нам остается только радоваться и гордиться, что наша соотечественница с таким успехом занимает кафедру в заграничном университете, где национальное чувство далеко не в пользу ее. Я слышал, что ответ уже послан на письмо г. Косича, которым был возбужден вопрос о доставлении вам места в России взамен того, которое вы имеете в Стокгольме. Я имел случай читать это письмо и, признаюсь, был крайне удивлен, как мало знаком ваш родственник с тем, что общеизвестно о вашей ученой карьере…»

Хлопоты друзей вернуть Ковалевскую в Россию не увенчались успехом.

Всю жизнь Ковалевская хотела заниматься именно тем, что у нее получалось лучше всего.

В России ей этого не позволили.

Правда, по представлению академиков П. Л. Чебышева, В. Г. Имшенецкого и В. Я. Буняковского, в декабре 1889 году она была избрана членом-корреспондентом Петербургской академии наук. Для этого пришлось на правительственном уровне решать принципиальный вопрос о допущении женщин к избранию в члены-корреспонденты. «Наша Академия наук только что избрала вас членом-корреспондентом, – телеграфировал Ковалевской Чебышев, – допустив этим нововведение, которому не было до сих пор прецедента. Я очень счастлив видеть исполненным одно из моих самых пламенных и справедливых желаний».

К сожалению, долгожданную победу Ковалевская праздновала недолго.

29 января 1891 года она умерла от воспаления легких при возвращении из Парижа в Стокгольм. Ей шел сорок первый год, она была в самом расцвете умственных сил и таланта. Фриц Леффлер, друг Ковалевской, написал на ее смерть стихи.

Душа из пламени и дум!

Пристал ли твой корабль воздушный

к стране, куда парил твой ум,

призыву истины послушный?

В тех сферах – числа, функций ряд,

иному следуя порядку,

тебе, быть может, разрешат

бессмертья вечную загадку.

Душа из пламени и дум!

В часы надежд и просветленья

одну любовь считал твой ум

надежным якорем спасенья.

Прощай! Со славою твоей

ты, навсегда расставшись с нами,

жить будешь в памяти людей

с другими славными умами,

покуда чудный звездный свет

с небес на землю будет литься

и в сонме блещущих планет

кольцо Сатурна не затмится.

Память о Ковалевской осталась не только в науке.

Большой популярностью у современников пользовался ее роман «Нигилистка», (1891), ставилась на сцене драма «Борьба за счастье» (1887), написанная в соавторстве со шведской писательницей А. Ш. Леффлер-Эдгрен (сестрой математика Миттаг-Леффлера).

«Я понимаю, – писала Ковалевская в воспоминаниях, опубликованных в 1890 году, – что вас так удивляет, что я могу заниматься зараз и литературой и математикой. Многие, которым никогда не представлялось случая более узнать математику, смешивают ее с арифметикой и считают ее наукой сухой и бесплодной. В сущности же это наука, требующая наиболее фантазии, и один из первых математиков нашего столетия говорит совершенно верно, что нельзя быть математиком, не будучи в то же время поэтом в душе…

Мне кажется, что поэт должен только видеть то, чего не видят другие, видеть глубже других. И это же должен и математик.

Что до меня касается, то я всю мою жизнь не могла решить: к чему у меня больше склонности – к математике или к литературе? Только что устанет голова над чисто абстрактными спекуляциями, тотчас начинает тянуть к наблюдениям над жизнью, к рассказам, и наоборот, в другой раз все в жизни начинает казаться ничтожным и неинтересным; и только одни вечные, непреложные научные законы привлекают к себе…»

Как всякому русскому человеку Ковалевской близки были идеи сочувствия, так хорошо выраженные Н. Г. Чернышевским в «Первом сне Веры Павловны», самом, наверное, пронзительном из всех четырех снов.

«Снится ей, что она заперта в сыром, темном подвале. И вдруг дверь растворилась, и Верочка очутилась в поле, бегает, резвится и думает: „Как же это я могла не умереть в подвале?“ – „Это потому, что я не видела поля; если б я видала его, я б умерла в подвале“, – и опять бегает, резвится. Снится ей, что она разбита параличом, и она думает: „Как же это я разбита параличом? Это бывают разбиты старики, старухи, а молодые девушки не бывают“. – „Бывают, часто бывают, – говорит чей-то незнакомый голос, – а ты теперь будешь здорова, вот только я коснусь твоей руки – видишь, ты уж и здорова. Вставай же… Я хочу, чтоб мои сестры и женихи выбирали только друг друга. Ты была заперта в подвале? Была разбита параличом?“ – „Была“ – „Теперь избавилась?“ – „Да“. – „Это я тебя выпустила, я тебя вылечила. Помни же, что еще много не выпущенных, много не вылеченных. Выпускай, лечи. Будешь?“ – „Буду“.

Может, в этом кроется разгадка русской души.

Может, сон Верочки не раз повторяла про себя Софья Ковалевская и в счастливые и в трагические для себя дни.

Иван Михайлович Сеченов

Выдающийся физиолог.

Родился 1 августа 1829 года в селе Теплый Стан Симбирской губернии в семье отставного русского офицера, служившего в свое время в знаменитом Преображенском полку, созданном еще Петром I. В роду Сеченовых (по матери) были калмыки.

Сеченов вспоминал:

«Из всех своих братьев я вышел в черную родню матери.

Мальчик я был очень некрасивый, черный, вихрастый и сильно изуродованный оспой (родители, должно быть, не успели привить мне оспу, она напала на меня на первом году и изуродовала меня одного из всей семьи), но был, должно быть, неглуп, очень весел и обладал искусством подражать походкам и голосам, чем часто потешал домашних и знакомых. Сверстников по летам, мальчиков, не было ни в семьях знакомых, ни в дворне; рос я всю жизнь между женщинами, поэтому не было у меня ни мальчишеских замашек, ни презрения к женскому полу; притом же был я обучен правилам вежливости. На всех этих основаниях я пользовался любовью в семье и благорасположением знакомых, не исключая барынь и барышень».

В 1839 году, после смерти отца, Сеченов, по совету старшего брата, офицера, поступил в Главное инженерное училище в Петербурге, там брали самую низкую плату за обучение. «У кого были деньги, – вспоминал Сеченов, – могли в эти часы (обеденный перерыв) покупать за свой счет (в столовой у служителя Галкина) булки с маслом и зеленым сыром и сладкие пирожки, а для неимущих выставлялась в столовой большая корзина с ломтями черного хлеба. Многие из нас, неимущих, зимой, когда топились печи, обращали эти ломти в сухари. Сушильнями служили печные трубы, и к вечеру лакомство было уже готово, чтобы хрустеть на зубах».

Учился Сеченов в одно время с будущими писателями Достоевским и Григоровичем.

Химия и физика, неплохо преподававшиеся в училище, несомненно, помогли Сеченову определить свои интересы. «Математике обучали недурно, – вспоминал он. – В низшем классе – арифметика; в следующем – алгебра, геометрия и тригонометрия; во втором классе – аналитическая геометрия и начертательная; в старшем кассе – дифференциальное исчисление и аналитическая механика. Интегральное исчисление вел известный математик Остроградский, который, шутя, оценивал математические способности своих слушателей очень низко. Наивысший балл – 12 – он ставил первому математику – Богу, потом – великому Эйлеру; себе он ставил 9 баллов; преподавателю дифференциального исчисления – 6 баллов, а всем слушателям – нуль. Математика мне давалась, и попади я из Инженерного училища в университет на физико-математический факультет, из меня мог бы выйти порядочный физик, но судьба решила иначе».

В 1848 году Сеченов окончил училище и был назначен на службу в саперный батальон близ Киева. Получение офицерского звания было праздником. «В жизни моей было немало радостных минут, но такого радостного дня, как этот, конечно, не было. Перестаешь быть школьником, выкатываешься на волю, запретов больше нет, живи, как хочешь, да еще с деньгами в пустом до того кармане. Одно меня немного огорчало – не было еще усов, но я не преминул помочь этому горю – в первые же дни купил накладные и по вечерам щеголяло в них по улицам».

«Не пробудись наше общество вообще к новой кипучей деятельности, – с большой долей справедливости писал позже К. А. Тимирязев, – может быть, Менделеев и Ценковский скоротали бы свой век в Симферополе и Ярославле, правовед Ковалевский был бы прокурором, юнкер Бекетов – эскадронный командир, а сапер Сеченов рыл бы траншеи по всем правилам своего искусства».

В Киеве Сеченов много занимался самообразованием, его тянула к себе медицина. В 1850 году, добившись освобождения от службы, он переехал в Москву и поступил на медицинский факультет Московского университета. На медицинском факультете преподавали крупные ученые – профессора К. Ф. Рулье, И. Т. Глебов, Ф. И. Иноземцев. В клинике профессора Иноземцева Сеченов выполнил первую научную работу. Там же он занимался вопросами психологии, чрезвычайно его интересовавшей. Немало способствовала этому дружба Сеченова с врачом С. П. Боткиным.

Вообще московский круг знакомств Сеченова оказался чрезвычайно широк. Он постоянно встречался с Н. Г. Чернышевским, Д. И. Менделеевым, И. И. Мечниковым, К. А. Тимирязевым, В. И. Вернадским, С. П. Боткиным, А. М. Бутлеровым, Ф. М. Достоевским, М. А. Балакиревым, А. П. Бородиным, художником А. А. Ивановым. Одно из знакомств – с врачом П. И. Боковым, вхожим в некоторые радикальные и революционные кружки тех лет, оказалось для Сеченова весьма важным. Подруга Бокова Мария Александровна, дочь генерала Обручева, чтобы получить высшее образование, заключила с Боковым фиктивный брак. Брак этот перешел в фактический, но в скором времени Бокова стала близким другом, а затем и женой Сеченова.

«Я назвал Марию Александровну моей благодетельницей, и не даром, – вспоминал в конце жизни Сеченов. – В дом ее я вошел юношей, плывшим до тех пор инертно по руслу, в которое меня бросила судьба, без ясного сознания, куда она может привести меня. А из ее дома я вышел с готовым жизненным планом, зная куда идти и что делать. Кто, как не она, вывела меня из положения, которое могло сделаться для меня мертвой петлей, указав возможность выхода. Чему, как не ее внушениям, я обязан тем, что пошел в университет, – и именно в тот, который она считала передовым – чтобы учиться медицине и помогать ближнему. Возможно, наконец, что некоторая доля ее влияния сказалась и в моем дальнейшем служении интересам женщин, пробивающихся на самостоятельную дорогу».

Знаменитая работа Сеченова «Рефлексы головного мозга» и не менее знаменитый роман Чернышевского «Что делать?» вышли в один год. Современники достаточно легко угадывали прототипы героев романа. В Лопухове они согласно видели врача Бокова, в Вере Павловне – Марию Александровну, в Кирсанове – Сеченова. Так что, знаменитые сны Веры Павловны, особенно самый первый ее сон, речь в котором идет о том, чтобы идти и помогать всем страждущим и заключенным, были вовсе не романтической выдумкой, а тем общим настроением, которое пронизывало тогдашнее общество.

В 1856 году, окончив Московский университет, Сеченов, использовав часть полученного после смерти матери наследства, выехал в Германию. В Берлине он занимался сравнительной анатомией у И. Мюллера, физиологией у Э. Дюбуа-Реймона и гистологией у Э. Гоппе-Зейлера. В Вене Сеченов работал у знаменитого Карла Людвига. Там он подготовил диссертацию «Материалы для будущей физиологии алкогольного опьянения», которую защитил в 1860 году в Медико-хирургической академии в Петербурге. В процессе работ Сеченов самостоятельно сконструировал прибор, получивший название абсорбциометра. Этот прибор, предназначенный для изучения газов, растворенных в крови, в последующем послужил образцом для других, более совершенных, построенных позже европейскими учеными.

В 1860 году Сеченова избрали профессором петербургской Медико-хирургической академии по кафедре физиологии. Лекции Сеченова всегда были тщательно продуманы. Они привлекали не только студентов, но всех, кто интересовался современной наукой. Один из слушателей Сеченова вспоминал позже: «Он всегда говорил ближайшим ученикам своим: „Работайте, работайте всеми силами! Не теряйте дорогих юных лет ваших на непроизводительный труд и развлечения! Помните, что вы получаете высшее образование – этот цвет мысли – на последние гроши русского обездоленного мужика и что вы являетесь неоплатным должником его. Старайтесь же серьезною подготовкою к предстоящей вашей деятельности быть полезным работником в жизни и выполнить ваш гражданский долг“.

Тогда же кандидатура Сеченова была предложена на вакантное место адъюнкта по физиологии в Академии наук. Однако Сеченов собственноручно снял свою кандидатуру. Позже в «Автобиографических записках» он откровенно писал: «Я не имел никаких оснований думать, что окажусь достойным такой высокой чести, жить же с красными ушами не хотел и потому наотрез отказался».

В 1861 году Сеченов опубликовал «Две заключительных лекции о значении так называемых растительных актов в животной жизни». В этой работе он высказал глубокие идеи об единстве организмов и условий их жизни, особенно подчеркнув чрезвычайно важное значение экспериментальной физиологии. Опубликованные лекции завершались следующими словами: «…Вы, вероятно, когда-нибудь слышали или читали, что под организмом разумеется такое тело, которое внутри себя заключает условия для существования в той форме, в которой оно существует. Это мысль ложная и вредная, потому что ведет к огромным ошибкам. Организм без внешней среды, поддерживающей его существование, невозможен, поэтому в научное определение организма должна входить и среда, влияющая на него. Так как без последней существование организма невозможно, то споры о том, что в жизни важнее – среда ли или самое тело, не имеют ни малейшего смысла».

Осень 1862 года Сеченов провел в Париже в лаборатории К. Бернара.

«Он не был таким учителем, как немцы, – писал Сеченов, – и разрабатывал зарождавшиеся в голове темы всегда собственными руками, не выходя, так сказать, из своего кабинета. Вот почему приезжему к нему на короткое время, как я, выучиться чему-нибудь в лаборатории было невозможно». Тем не менее, именно в лаборатории профессора К. Бернара Сеченов сделал открытие, обессмертившее его имя. Проводя опыты на лягушках, он обнаружил в их головном мозгу наличие особых механизмов, подавляющих или угнетающих рефлексы – ответные двигательные реакции живого организма на раздражение, получаемое извне. Сеченов вскрывал у лягушки головной мозг и верхнюю часть спинного, а затем делал поперечные разрезы в области так называемых зрительных бугров. Подвесив за челюсть препарированную таким образом лягушку, он погружал ее задние конечности в ванночку с раствором серной кислоты и следил по часам (или с помощью метронома), сколько времени пройдет до того момента, когда лягушка отдернет лапку от раствора. Так Сеченов определял скорость рефлекторного ответа на раздражение.

Из проделанных опытов он вывел любопытные закономерности.

Оказалось, например, что при раздражении кристалликом поваренной соли мозга лягушки в области зрительных бугров, время, необходимое лягушке на то, чтобы отдернуть лапку от кислотного раствора, увеличивалось. Но когда тот же кристаллик прикладывали к поперечным разрезам в других участках мозга, то это никак не влияло на время возникновения рефлекса. Наблюдение привело Сеченова к мысли, что в головном мозге лягушки существуют центры, способные тормозить рефлекторную деятельность спинного мозга.

Свое открытие Сеченова назвал центральным торможением.

Пытаясь выяснить значение открытия для человека, часть опытов Сеченов поставил на самом себе. Известно, что человек, в отличие от животных, некоторые рефлексы может задерживать чисто волевыми способами. Касаясь пальцами раствора серной кислоты и подавляя мгновенно возникающее желание отдернуть руку, Сеченов получил подтверждение своим догадкам. Ему стало ясно, что силой воли действительно можно влиять на скорость мышечных сокращений, даже на сокращение сердечной мышцы.

В 1863 году в журнале «Медицинский вестник» появился психо-физиологический трактат «Рефлексы головного мозга».

Первоначально эта работа Сеченова предназначалась автором для журнала «Современник», редактировавшегося Н. А. Некрасовым, и носила многозначительное название «Попытка ввести физиологические основы в психологические процессы», но цензура позволила напечатать опасный трактат только в специальном журнале, и то с сокращениями и с обязательным изменением названия.

Впрочем, надежда цензуры на то, что статья в специальном журнале не будет замечена, не сбылась. Номера журнала передавали из рук в руки, терминология Сеченова вошла в повседневный язык. В 1866 году, когда работа Сеченова вышла отдельной книгой тиражом в 3000 экземпляров, на нее, как на имеющую «неоспоримо вредное направление», был сразу наложен арест. Мотивы, которыми руководствовались цензоры, были такими:

«Сочинение Сеченова объясняет психическую деятельность головного мозга. Она сводится к одному мышечному движению, имеющему своим начальным источником всегда внешнее, материальное действие. Таким образом, все факты психической жизни человека объясняются чисто механическим образом. Эта материалистическая теория, приводящая человека, даже самого возвышенного, в состояние простой машины, лишенной всякого самосознания и свободной воли, действующей фаталистически, ниспровергает все понятия о нравственных обязанностях, о вменяемости преступлений, отнимает у наших поступков всякую заслугу и всякую ответственность; разрушая моральные основы общества в земной жизни, тем самым уничтожает религиозный догмат жизни будущей, она не согласна ни с христианским, ни с уголовно-юридическим воззрением и ведет положительно к развращению нравов». Говорят, когда Сеченова спросили, кого из опытных адвокатов он привлечет к своей защите, Сеченов ответил: «Зачем мне адвокаты? Я просто возьму с собой лягушку и проделаю перед судьями мои опыты». Почти год дело переходило из канцелярии в канцелярию. Лишь нежелание правительства еще более рекламировать книгу уголовным процессам, не дало делу ход и книга поступила в продажу.

Работа Сеченова произвела огромное впечатление на современников.

Как естествоиспытатель, он впервые проник в темную до того времени и, по разным причинам, всегда притягательную для любого человека область психических явлений. Он нашел смелость утверждать, что все акты сознательной и бессознательной жизни человека по способу происхождения всего лишь рефлексы. Из самого этого положения вытекало, что, поскольку рефлексы невозможны без начального толчка извне, то и психическая жизнь человека поддерживается и стимулируется воздействиями, которые органы чувств получают либо от внешних, либо от внутренних раздражителей.

К тому же, читатели видели в книге не просто физиологический трактат. Знакомые со знаменитым романом Чернышевского, они как бы уже ждали появления «новых» людей. Формирование волевой личности связывалось в их сознании с нравственной регуляцией поступков. По Сеченову (и это было близко читателям) в развитии такой регуляции главную роль должно было играть столкновение человека с жизнью, то есть воспитание, в самом широком смысле этого слова.

Держать руку над огнем и не отдернуть ее!

Всегда уметь продемонстрировать свою внутреннюю силу!

Ведь воспитание соответственно определяет работу самих мозговых механизмов, как тормозящих двигательную реакцию, так и усиливающих ее.

Продолжая работу, Сеченов взялся за углубленное изучение западной психологической литературы. Правда, достаточно скоро он с большим разочарованием обнаружил, что «…человеку, изучающему психологию, нечего заглядывать в немецких трансценденталистов, т. е. в Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля». Находясь в Германии, он писал Боковой: «…Так как я заказывал в здешнем книжном магазине все философские книги, то на днях мне прислали такую новейшую белиберду, что я, пробуя читать, положительно не понял ни слова. И этим, как оказывается, занимается в настоящее время еще тьма немцев. Признаюсь откровенно, на изучение немецкой метафизики у меня духа не станет». И дальше (в письме от 4 ноября 1867 года): «…Относительно психологии у меня в голове есть следующий план. Главные представители гербартовской школы живут в Лейпциге; там мне быть во всяком случае придется (ради свидания с Людвигом), и поэтому я возымел следующую мысль: обратиться к этим господам, что вот, мол, вы желаете, чтобы в разработке психологии приняли участие и физиологи, – я физиолог и с такими намерениями, так не угодно ли во время моего пребывания в Лейпциге устроить систематические дебаты об основных вопросах психологии? Если бы эта мысль осуществилась, было бы для меня крайне полезно».

Такая дискуссия действительно произошла.

Но не Германии, а в России.

Поводом к дискуссии явилась обширная работа профессора права Петербургского университета К. Д. Кавелина «Задачи психологии», напечатанная в журнале «Вестник Европы» в начале 1872 года. Имя Сеченова в статье Кавелина не называлось, но, поскольку в статье речь шла об учении о рефлексах, читатели прекрасно понимали, против кого направлен пафос автора, доказывавшего самобытность душевной жизни, способность вызывать мысли по чистому произволу. Автор утверждал, что одной из главных задач психологии является сбор опытных данных о психике, а самым объективным материалом ее изучения могут служить продукты творческой деятельности человека.

В статье «Кому и как разрабатывать психологию», напечатанной в том же журнале, Сеченов резко возразил Кавелину. Он пригласил его «…сделать над собой следующий опыт: сказать в течение одного часа хоть, например, 200 различных существительных (конечно, из опыта нужно исключить подобные случаи, как например заученные на память с детства целые ассоциации различных слов, вроде исключений из правил латинской грамматики, ряда чисел, спряжения разных глаголов и пр.). При этом я беру на себя смелость предсказать следующий результат, – писал Сеченов. – Если перед опытом г. Кавелин думал, например, о психологии вообще, то его первыми словами будут приблизительно: психология, душа, тело, идеализм, Кант, Гегель и пр., и очень возможно, что опыт ему удастся; но если бы при тех же условиях потребовать от него невзначай, чтобы он говорил известные ему существительные, относящиеся, например, к поваренному искусству, огородничеству и пр., то дело пошло бы уже значительно труднее, несмотря на то, что и в этих случаях действуют готовые ассоциации, выражающиеся, например, в том, что вслед за капустой уже очень легко сказать морковь, картофель и пр. Но положим, что результат и в этом случае был бы удачен. Тогда пусть г. Кавелин попробует сказать, например, по два слова из психологии, из кухонного искусства, огородничества и пр. Здесь результат будет уже наверно отрицательный, несмотря на то что перед каждым отделом существительных стоит родовое понятие, обнимающее собой в ассоциациях десятки видовых представлений».

«Человек есть определенная единица в ряду явлений, представляемых нашей планетой, – писал Сеченов, – и вся его, даже духовная жизнь, насколько она может быть предметом научных исследований, есть явление земное. Мысленно мы можем отделить свое тело и свою духовную жизнь от всего окружающего, подобно тому, как отделяем мысленно цвет, форму или величину от целого предмета, но соответствует ли этому отделению действительная отдельность? Очевидно, нет, потому что это значило бы оторвать человека от всех условий его земного существования».

Основным вопросом проблемы ощущений Сеченов считал вопрос о «согласовании движений с чувствованием». В 1878 году в работе «Элементы мысли» он впервые исследовал роль движений и двигательных ощущений в процессах восприятия и мышления, показав их значение в анализе и измерении пространства и времени. Именно эта работа дала основание И. П. Павлову заявить на одном из международных физиологических конгрессов: «Я убежден, что приближается важный этап человеческой мысли, когда физиологическое и психологическое, объективное и субъективное действительно сольются, когда фактически разрешится или отпадет простым естественным путем мучительное противоречие или противопоставление моего сознания моему телу».

Сеченову принадлежат важные открытия.

Он, например, первый открыл и описал роль мышц как органов чувств («темное мышечное чувство»), открыл и описал периодические ритмические биоэлектрические явления в центральной нервной системе, дал опытное обоснование учения о газах крови и обмене их при дыхании, а также пришел к выводам о закономерностях растворения газов в растворах различных солей, что явилось крупным вкладом в физическую химию растворов. Очень большое значение имеют работы Сеченова (а также его ученика Н. Е. Введенского) в области физиологии периферического нерва. Изучив причины гибели французских воздухоплавателей, поднимавшихся на воздушном шаре «Зенит», Сеченов впервые дал верные расчеты и указал физиологические пути к борьбе против нарушения функции дыхания тканей у человека при высотных полетах.

В 1870 году Сеченов вынужден был покинуть Медико-хирургическую академию. Одним из поводов для такого решения послужил официальный отказ Совета академии избрать на свободную кафедру зоологии замечательного русского ученого И. И. Мечникова. Химик Н. Н. Зинин пытался помочь Сеченову перейти в Академию наук, но двери Академии для либерально мыслящего ученого оказались закрытыми. Некоторое время он работал в лаборатории своего давнего друга Д. И. Менделеева. «Возможно, что я сделаюсь химиком, но, конечно, это мечты», – с горечью писал он в одном из писем. В конце концов, Сеченов получил место профессора физиологии в Новороссийском университете в Одессе.

Только в 1876 году он вернулся в Петербург.

Здесь Сеченов создал первую русскую физиологическую школу. Среди его учеников были такие выдающиеся ученые, как Н. Е. Введенский и Н. П. Кравков. Тем не менее, в 1888 году, после того, как Академия наук в третий раз отклонила его кандидатуру, Сеченов решил отойти от дел. Университетскую кафедру он оставил на Введенского, несмотря на то. что к этому времени между учителем и учеником наметились принципиальные научные разногласия. В это же время Сеченов, наконец, официально обвенчался с Боковой. «Все считали отставку „достаточно неожиданной“. – писала М. И. Яновская, – а причина была проста: Иван Михайлович начинал жизнь заново. В шестьдесят лет он впервые вкусил официальный брак. Семью, которую не надо прятать ни от чьих глаз, жену, которая с тех пор стала улыбаться, как никогда не улыбалась…»

Свою жену Сеченов боготворил.

«В труде она была не просто товарищем, – вспоминал он, – но и примером. В ее имении была лошадь по прозванию Комар, отличавшаяся тем, что в упряжи, без всякой понуки, словно из чувства принятой на себя обязанности держала постромки всегда туго натянутыми, а в случае нужды тянула изо всех сил, даже усталая, работая часто за других. Это был образ Марии Александровны во всех ее занятиях – в переводах, в делах по деревенскому хозяйству. Как Комар вел свои дела начистоту, так и Мария Александровна; переводы ее не требовали постороннего редакторства; она не выносила прорех ни в чем, ни в платье, ни в хозяйстве, ни в жизни; как только они появлялись, она старалась не давать им разрастись в дыру и тотчас же принималась чинить… Бывали случаи в ее жизни, где заделка прорех, происходивших обыкновенно не по ее вине, требовала с ее стороны долгих и мучительных усилий… Бессребреница по природе и как чистая преданная делу работница, она мало думала о внешних прикрасах жизни для себя. Но любила, насколько позволяли средства, доставлять их тем из близких, которых они радовали. За этим обликом деятельной, умной и образованной работницы стояла женщина, умеющая владеть собою, с горячим сердцем, способным на деятельное добро. Для своих близких она была постоянно заботливой нянькой – это была едва ли не главная черта в сердечной стороне ее природы. Однако на своих близких она смотрела открытыми глазами и не терпела больше всего лжи и фальши. Таким образом, в ее природе были все условия, чтобы давать близкому человеку, умеющему отличать золото от мишуры, счастье в молодости, в зрелом возрасте и в старости».

Год Сеченов провел в своем имении Теплый Стан, затем, по настоянию друзей, принял скромное место приват-доцента в Московском университете. Возможно, тогда это был самый знаменитый приват-доцент в мире. Немецкий физиолог Людвиг предложил Сеченову переехать в Германию и работать в его личной лаборатории, но Сеченов отказался.

Только в 1891 году его избрали профессором.

В 1901 году Сеченов издал известный курс «Очерк рабочих движений человека», положив начало изучению вопросов физиологии труда. Тогда же он подготовил второе издание работы «Элементы мысли» и опубликовал новую работу «К вопросу о влиянии чувственных раздражений на мышечную работу человека».

Оценивая вклад Сеченова в физиологию, Павлов писал:

«Да, я рад, что вместе с Иваном Михайловичем и полком моих дорогих сотрудников мы приобрели для могучей власти физиологического исследования вместо половинчатого весь нераздельно животный организм. И это – целиком наша русская неоспоримая заслуга в мировой науке, в общей человеческой мысли».

Невысокий, любивший черные сюртуки, внешне ничем особенным не выделявшийся, Сеченов неизменно привлекал к себе людей. «В Теплом Стане Иван Михайлович обыкновенно бывал в очень хорошем расположении духа, – писал о нем один из его учеников. – Он делал визиты соседям и играл в карты, всегда в безденежные игры. Он умел хорошо беседовать с малообразованными деревенскими женщинами, без всякого усилия удерживаясь в кругу их домашних, садовых и кухонных интересов. Однако, если образованные дамы пытались его занимать, по его рангу, серьезными и даже учеными разговорами, можно было заметить в его блестящих глазах искры смеха».

Только в 1904 году Императорская Академия наук «сочла за особое удовольствие» избрать великого ученого своим почетным членом.

Последний год своей жизни Сеченов полностью отдал лекциям.

Умер от воспаления легких 2 ноября 1905 года.

Сергей Петрович Боткин

Терапевт.

Родился 17 сентября 1832 года в Москве в богатой купеческой семье.

Отец Боткина занимался чайной оптовой торговлей в Китае. Три его сына оставили заметный след в искусстве и в науке: старший Василий был известным писателем, Михаил – художником. Младший Сергей мечтал заниматься математикой, но, поступая в 1850 году в Московский университет, выбрал медицинский факультет.

Выбор оказался правильный.

Впрочем, годы учебы Боткин впоследствии оценил строго.

«Учившись в Московском университете, я был свидетелем тогдашнего направления целой медицинской школы, – писал он в 1881 году в „Еженедельной клинической газете“. – Большая часть наших профессоров училась в Германии и более или менее талантливо передавала нам приобретенные ими знания; мы прилежно их слушали и при окончании курса считали себя готовыми врачами, с готовыми ответами на каждый вопрос, представляющийся в практической жизни. Нет сомнения, что при таком направлении оканчивающих курс трудно было ждать будущих исследователей. Будущность наша уничтожалась нашей школой, которая, преподавая нам знание в форме катехизисных истин, не возбуждала в нас той пытливости, которая обуславливает дальнейшее развитие».

В 1885 году, прямо со студенческой скамьи, Боткин отправился на театр военных действий – в Крым. Три с половиной месяца он отработал в симферопольском военном госпитале под непосредственным руководством знаменитого хирурга Пирогова.

В 1856 году, после окончания Крымской кампании, Боткин выехал в заграничную командировку. В Германии он изучал клинику внутренних болезней в Институте патологии у Р. Вирхова, создателя теории клеточной патологии. Там же он занимался физиологической и патологической химией. Начатые у Вирхова занятия он продолжил в Париже в лаборатории Клода Бернара.

Парижские клиницисты Боткину не понравились.

«Клинику Труссо (известный французский врач) держит рутинно; удовлетворившись госпитальной диагностикой больного, он назначает совершенно эмпирическое лечение. Труссо здесь считается одним из лучших терапевтов: аудитория его всегда полна. По моему мнению, одна из главных причин его успеха есть его ораторская способность, сильно подкупающая французов…»

В 1860 году Боткин блестяще защитил в петербургской Медико-хирургической академии докторскую диссертацию – «О всасывании жира в кишках». В том же году он получил место адъюнкта у профессора Шипулинского – в Медико-хирургической академии. А через год, по выходе Шипулинского в отставку, начал заведовать кафедрой Академической терапевтической клиники. Главным делом жизни для Боткина стало вооружить врачей методами точного естествознания. Он первый в России создал при клинике экспериментальную лабораторию, в которой производились физические и химические анализы, тщательно изучалось действие лекарств. Там же, в лабораториях, исследовались вопросы физиологии и патологии организма, например, искусственно воспроизводились на опытных животных самые разные патологические процессы – аневризма аорты, нефрит, некоторые трофические расстройства кожи. При этом Боткин был достаточно осторожен и предостерегал врачей от искушения все результаты таких опытов переносить на человека.

«Чтобы избавить больного от случайностей, а себя от личных угрызений совести, – сказал Боткин во вступительной лекции осеннего семестра 1862 года, прочитанной в Медико-хирургической академии, – и принести истинную пользу человечеству, неизбежный для этого путь есть научный. В клинике вы должны научиться рациональной практической медицине, которая изучает больного человека и отыскивает средства к изучению или облегчению его страданий, а потому занимает одно из самых почетных мест в ряду естествоведения. А если практическая медицина должна быть поставлена в ряд естественных наук, то понятно, что приемы, употребляемые в практике для исследования, наблюдения и лечения больного, должны быть приемами естествоиспытателя, основывающего свое заключение на возможно большем количестве строго и научно наблюдаемых фактов. Поэтому вы поймете, что научная практическая медицина, основывая свои действия на таких заключениях, не может допустить произвола, иногда тут и там проглядывающего под красивой мантией искусства, медицинского чутья, такта и так далее. Представляющийся больной есть предмет вашего научного исследования, обогащенного всеми современными методами; собравши сумму анатомических, физиологических и патологических фактов данного субъекта, группируя эти факты на основании ваших теоретических знаний, вы делаете заключение, представляющее уже не диагностику болезни, а диагностику больного, ибо, собирая факты, представляющиеся в исследуемом субъекте, путем естествоиспытателя, вы получите не только патологические явления того или иного органа, на основании которого дадите название болезни, но вместе с этим увидите состояние всех остальных органов, находящихся в более или менее тесной связи с заболеванием и видоизменяющихся у каждого субъекта. Вот эта-то индивидуализация каждого случая, основанная на осязательных научных данных, и составляет задачу клинической медицины и вместе с тем самое твердое основание лечения, направленного не против болезни, а против страдания больного…»

Лаборатория, организованная Боткиным, стала прообразом будущего крупнейшего научно-исследовательского учреждения России – Института экспериментальной медицины. Работы Боткина освободили русскую медицину от грубого эмпиризма. Свои взгляды на медицину как на науку Боткин подробно изложил в трех специальных выпусках «Курса клиники внутренних болезней» (1867, 1968, 1875) и в тридцати пяти лекциях, записанных и изданных его учениками («Клинические лекции профессора С. П. Боткина», 1885–1891). В своих научных воззрениях Боткин исходил, прежде всего, из того понимания, что организм, как целое, всегда находится в постоянной неразрывной связи со средой. Связь эта выражается в форме обмена веществ между организмом и средой, а также в форме приспособления организма к среде. Благодаря этому организм живет, сохраняет определенную самостоятельность по отношению к среде и вырабатывает новые свойства, которые, в дальнейшем закрепляясь, могут передаваться по наследству. Происхождение многочисленных болезней Боткин неразрывно увязывал с причинами, обусловленными действием внешней среды. Это привело Боткина к мысли, что задачей медицины является не просто лечение болезней, но, прежде всего, их предупреждение.

Боткин разработал учение о внутренних механизмах развертывания патологического процесса в организме, так называемое учение о патогенезе. Критикуя односторонние концепции в патологии, широко распространенные в современной ему медицине, Боткин убежденно доказывал, что одна из этих концепций, так называемая гуморальная теория, с ее учением о расстройствах движения и соотношении различных живительных «соков» в организме, совершенно не разрешает проблемы патогенеза, а другая, так называемая целлюлярная, объясняет лишь некоторые частные случаи патогенеза, например, распространение болезни путем непосредственного перехода ее с одной клетки на другую, или распространение ее путем переноса кровью или лимфой. Учению Вирхова об организме как «федерации» отдельных клеточных государств, никак не связанных с деятельностью нервной системы и среды, Боткин противопоставил свое – неврогенное – учение, тесно связанное с учением Сеченова о рефлексах. Патологические процессы в организме развиваются по рефлекторным нервным путям, утверждал Боткин, а, значит, совершенно особое значение следует придавать тем центрам головного мозга, которые управляют нервными путями. Неврогенная теория, развитая Боткиным, обязывала каждого врача рассматривать организм человека в целом, другими словами, ставить диагностику не только болезни, но и самому больному.

Многие взгляды Боткина на физиологию и клиническую патологию сохраняют свою силу и сейчас. Например, Боткин был прав, указывая на функциональную зависимость между органами, на значение так называемого периферического сердца (активное волнообразное сокращение стенок артерий, проталкивающих кровь подобно центральному сердцу), на роль инфекции в проявлениях желчно-каменной болезни, наконец, на инфекционное происхождении желтухи. Задолго до английского физиолога Баркрофта Боткин раскрыл роль селезенки как депо-органа в системе кровообращения и высказал смелое предположение о существовании центров лимфообращения и кроветворения, что впоследствии было подтверждено экспериментально.

Лечил Боткин своеобразно.

Вот как вспоминала об этом жена И. П. Павлова, лечившаяся у Боткина от тяжелой нервной болезни:

«Осмотрев меня, Сергей Петрович прежде всего спросил, могу ли я уехать. Когда я сказала „ни в коем случае“, то он ответил: „Ну, не будем об этом говорить“.

«Скажите, вы любите молоко?»

«Совсем не люблю и не пью».

«А все же мы будем пить молоко. Вы южанка, наверно, привыкли пить за обедом».

«Никогда, ни капли».

«Однако, мы будем пить. Играете ли вы в карты?»

«Что вы, Сергей Петрович, никогда в жизни».

«Что же, будем играть. Читали ли вы Дюма и еще такую прекрасную вещь, как Рокамболь?»

«Да что вы обо мне думаете, Сергей Петрович? Ведь я недавно кончила курсы, и мы не привыкли интересоваться такими пустяками».

«Вот и прекрасно. Значит, вы будете пить сначала полстакана молока в день, потом стакан. Так вы поднимитесь до восьми стаканов в день, а затем спуститесь обратно к полстакану. В каждый стакан будете вливать по чайной ложке хорошего, крепкого коньяка. Дальше, после обеда вы будете лежать час-полтора. Будете каждый день играть в винт, робера три-четыре, и будете читать Дюма. И ежедневно гулять во всякую погоду не меньше часа. Да, еще будете на ночь обтираться комнатной водой и растираться толстой крестьянской простыней. Теперь прощайте. Я уверен, что вы скоро поправитесь, если исполните все ми предписания».

Действительно, исполняя точно все его советы, я была через три месяца здоровой женщиной».

Практически на средства Боткина в течение многих лет (1869–1889) издавался «Архив Клиники внутренних болезней». Под редакцией Боткина выходила «Еженедельная клиническая газета» (1881–1889), в 1890 году переименованная в «Больничную газету Боткина». Учениками Боткина считали себя такие выдающиеся русские ученые как И. П. Павлов и В. А. Манассеин.

В 1861 году Боткин открыл при своей клинике первую в России бесплатную амбулаторию для клинического лечения больных. В 1878 году, будучи председателем Общества русских врачей в Петербурге, добился постройки бесплатной больницы, открытой в 1880 году. Больница, названная при открытии Александровской, сразу получила в Москве известность как Боткинская. Замечательная инициатива была подхвачена медицинскими обществами, и во многих крупных городах России возникли такие бесплатные больницы. При столь же деятельном участии Боткина в 1872 году открылись в Петербурге Женские врачебные курсы.

Во время русско-турецкой войны (1877–1878) Боткин был назначен лейб-медиком императора Александра II. Это дало ему возможность провести практически поголовную обработку войск хиной, что сняло возможность массовых заболеваний; развернуть полевые госпитали; добиться по-настоящему четкой работы всех медицинских подразделений.

После восьми месяцев, проведенных на войне, Боткин писал своей жене, умолявшей его вернуться в Петербург:

«…Не упрекай меня в донкихотстве; я стремился жить всегда в согласии с своей совестью, сам для себя не думая о педагогической стороне этого образа жизни; но теперь, не боясь упрека в самохвальстве, я все-таки имею отрадное сознание, что принес свою лепту для того хорошего нравственного уровня, на котором стояли наши врачи в течение этой кампании. Эту мысль я позволю высказать только тебе, зная, что ты не усмотришь в этом и следа самообольщения, которое мне не было и никогда не будет свойственно. Смотря на труд нашей молодежи, на их самопожертвование, на их честное отношение к делу, я не раз сказал себе, что не даром, не бесплодно терял я свои нравственные силы в различных испытаниях, которые устраивала мне судьба. Врачи-практики, стоящие на виду у общества, влияют на него не столько своими проповедями, сколько своей жизнью. Захарьин, поставивший своим идеалом жизни золотого тельца, образовал целую фалангу врачей, первой задачей которых – набить, как можно скорее, свои карманы. Если бы люди знали, что выполнение моего долга не связано было ни с какими для меня страданиями, мучениями, то, конечно, это выполнение долга и не имело бы ничего поучительного для других. Ты не поверишь, какое внутреннее презрение – нет не презрение, а жалость – внушают мне люди, не умеющие выполнять своего долга. Так смотрел я по крайней мере на каждого дармоеда, уезжавшего отсюда. Их было не так мало: ведь не у многих хватило сил вытерпеть теперешнюю жизнь безропотно и добросовестно относительно своего долга».

Боткин был первым русским врачом, занявшим место лейб-медика при российском императоре. До этого оно доставалось только иностранцам. Газеты, еще недавно поругивавшие при случае Боткина, теперь стали безмерно расхваливать нового академика, помещать его портреты. С семьей Александра II он побывал в Сорренто, в Риме, в Альбано, в Эмсе. Две зимы он провел с императрицей на побережье Средиземного моря, в Сан-Ремо.

Став в 1881 году гласным Петербургской городской думы и заместителем председателя думской Комиссии общественного здравия, Боткин положил начало санитарной организации Петербурга. Он ввел специальный институт санитарных врачей и положил начало бесплатной помощи на дому. Благодаря стараниям Боткина были организованы – Институт «думских» врачей, Институт школьно-санитарных врачей и Совет главных врачей петербургских больниц. О самом Боткине один из его коллег писал: «Как все люди сильные, он был нрава мягкого и уживчивого, и, весь поглощенный делом, не обращал внимания на житейские мелочи, избегал ссор и не любил праздных споров. Он, как малый ребенок, не знал цены деньгам; зарабатывая очень много своим трудом, он проживал почти все, тратя большие суммы на содержание семьи, на образцовое воспитание детей, на свою обширную библиотеку; жил просто, без излишеств, но хорошо, дом его всегда был открыт для близких знакомых, которых у него было не мало. Известно, что так же был открыт его кошелек для всяких благотворений, и едва ли кто-нибудь из обращавшихся за помощью уходил от него с отказом; по крайней мере, такова была репутация Боткина, потому левая его рука никогда не знала, что творит правая; а сам он никогда даже самым близким своим не обмолвился о своих тратах подобного рода…»

В 1886 году Боткин возглавил правительственную Комиссию по разработке мероприятий по улучшению санитарного состояния страны и снижению смертности в России.

К сожалению, смерть, случившаяся 24 декабря 1889 года, когда Боткин находился на отдыхе в Швейцарии, оборвала широкие планы замечательного ученого.

Академик Павлов, ученик Боткина, сказал, вспоминая учителя:

«Я имел честь в продолжении десяти лет стоять близко к деятельности покойного клинициста в ее лабораторной отрасли. Ум его, не обольщаясь ближайшим успехом, искал ключа к великой загадке: что такое больной человек и как помочь ему, – в лаборатории, в живом эксперименте. На моих глазах десятки его учеников направлялись им в лабораторию. И эта высокая оценка эксперимента клиницистом составляет, по моему убеждению, не меньшую славу Сергея Петровича, чем его клиническая, известная всей России деятельность».

Павел Николаевич Яблочков

Ученый, изобретатель.

Родился 2 сентября 1847 года на хуторе Байки в родовом имении отца.

До 1862 года учился в Саратовской гимназии, затем перевелся в Петербург в подготовительный пансион, которым руководил известный военный инженер и композитор Ц. А. Кюи.

В 1863 году Яблочков поступил в Николаевское военно-инженерное училище.

Военная школа, как и сама военная служба, мало интересовала Яблочкова. Выпущенный в августе 1866 года подпоручиком в 5-й саперный батальон инженерной команды Киевской крепости, он прослужил в армии всего лишь чуть более года. В конце 1867 года он уволился со службы по болезни.

К этому времени Яблочков уже увлекся электротехникой, благо, что наука эта была тогда на слуху: получил распространение электромагнитный телеграф, разработанный русским ученым П. Л. Шиллингом, а академик Б. С. Якоби испытал судно с электрическим двигателем. Само слово электричество звучало в те дни как символ нового.

Всерьез увлекшись электротехникой, Яблочков поступил в Офицерские гальванические классы. Здесь он изучил военно-минное дело, подрывную технику, устройство и применение гальванических элементов. По окончании классов, Яблочков был отправлен в Киев в свой бывший батальон, где возглавил специальную гальваническую команду. Одновременно он исполнял должность батальонного адъютанта.

Впрочем, и на этот раз служба не затянулась.

Вовремя поняв перспективы электротехники, Яблочков добился окончательной отставки.

В Москве, куда он переехал, единственной областью, в которой электричество тогда использовалось более или менее постоянно, был телеграф. В 1873 году Яблочков получил место начальника службы телеграфа Московско-Курской железной дороги. Стараясь не пропускать собрания Постоянной комиссии Отдела прикладной физики, созданной в 1872 году, Яблочков прослушал ряд докладов, в которых рассматривались вопросы электролиза и гальванопластики, разбирались электрофорные машины Гольца, различные регуляторы тока, электрические часы, осветительные приборы и источники света – от ламп Лодыгина до дуговых ламп. Встреча с известным русским электротехником В. Н. Чиколевым позволила Яблочкову окончательно определить свои интересы. Начав с конструкции горелки для гремучего газа, Яблочков постепенно пришел к тем научным экспериментам, которые и позволили решить вопросы освещенности городов не только России, но и всего мира.

Совместно с инженером Н. Г. Глуховым Яблочков организовал специальную лабораторию, в которой проводил работы по электротехнике.

Там в 1875 году Яблочков создал знаменитую электрическую свечу – первую модель дуговой лампы без регулятора, которая вполне удовлетворяла практическим требованиям того времени.

Сразу же появились заказы.

«…Если не ошибаюсь, – вспоминал позже Чиколев, – в 1874 году по Московско-Курской железной дороге должен был проезжать в Крым Александр II.

У Яблочкова явилась мысль освещать путь для царского поезда по ночам электрическим светом. Его предложение было одобрено, и Яблочков, поместив в пустом багажном вагоне батарею элементов Бунзена, сам лично уселся спереди локомотива с регулятором Фуко в металлическом рефлекторе.

Ночь была очень холодная, но Яблочков просидел до утра на сильном ветру в дубленке, постоянно помогая руками действию лампы, так как нельзя было позволить свету потухнуть, хотя бы на короткий промежуток времени, а лампа Фуко действовала ненадежно. На станциях, где были более продолжительные остановки, Яблочкову не удавалось обогреться, потому что в это время меняли локомотивы с тендером, и ему необходимо было переносить свои приборы и провода и убеждаться в исправности проводки».

Однако дела лаборатории шли не так успешно, как хотелось бы Яблочкову и его партнеру. В конце концов, их предприятие лопнуло. В опубликованных в 1905 году воспоминаниях инженер К. А. Чернышев, хорошо знавший Яблочкова и Глухова, так описал эти события:

«…В 70-х годах прошлого века не существовало даже слова „электротехника“; в словарях 80-х годов все еще нет этого слова.

В какую-нибудь четверть века эта область знания не только создалась, но и успела разрастись настолько, что выделила из себя самостоятельные отрасли научной техники: телеграфия, гальванопластика, телефония, электролиз, электрическое освещение, электрометаллургия и др. В 70-х годах только первые две отрасли были уже известны; другие едва зарождались, как нерешительные попытки различных приложений электричества к технике; некоторые и совсем еще не были известны.

Пионером в области электролиза был во многих отношениях замечательный человек – Николай Гаврилович Глухов, помещик черниговской губернии, отставной капитан артиллерии, товарищ Яблочкова. Вместе они открыли в Москве в начале 70-х годов мастерскую, история которой весьма поучительна. Это был центр смелых и остроумных электротехнических предприятий, блестевших новизной и опередивших на 20 лет течение времени. Здесь, одновременно с Граммом, разрабатывались детали динамо-машины (запатентован тип «Кулачок» Н. Г. Глухова), совершенствовались аккумуляторы Планте, изобретались остроумные системы регуляторов электрического света, делались опыты с грандиозными прожекторами (на крыше – что пришлось прекратить по требованию полиции). Здесь работы направлялись широкими взглядами, далекими перспективами, благом человечества. Здесь перебывал весь цвет основателей электротехники. Здесь было все, кроме практичности: состояние Глухова ушло на исследования и предприятия, кое-какие средства и обязательства П. Н. Яблочкова оставлены тут же.

…Последним предприятием в этой мастерской был электролиз поваренной соли. Давно известный процесс не мог получить практического применения, пока не было дешевого источника тока – динамо-машин. Но вот они появляются на сцену, и в универсальной московской электротехнической мастерской-лаборатории вырабатывается в первый раз в мире практический способ электролиза соли (патентован Глуховым).

При этих работах пришлось преодолевать огромные трудности.

Машин невысокого напряжения и с большой силой тока, необходимых для электролиза, тогда еще не существовало. Располагая только машиной Грамма высокого напряжения, приходилось вводить последовательно несколько аппаратов для разложения соли; последние не могли быть просты, так как в них должно было быть достигнуто практическое разделение продуктов разложения – хлора и едкого натра. Был ли причиной неподходящий тип машины, или непрактичность предпринимателей, или, наконец, недостаток средств, но только предприятие, сулившее выгоды и прочное существование, – лопнуло.

Вернее, что все причины действовали вместе.

Яблочков скрылся за границу (1875), и Н. Г. Глухов один еще некоторое время боролся с практическими неудачами.

За несколько дней перед отъездом Павла Николаевича за границу случилось одно в высшей степени интересное происшествие, проливающее яркий свет на историю изобретения свечи. Передадим своими словами рассказ об этом случае Н. Г. Глухова, который мы лично слышали от него в конце 80-х годов. При электролизе соли пары углей в последовательных приборах для разложения устанавливались параллельно и при том так, чтобы их можно было приближать, сохраняя параллельность, один к другому внутри жидкости для отыскания выгоднейшего расстояния между ними. Случилось, что при излишнем сближении они коснулись нижними концами; так как ток был высокого напряжения, то между ними образовалась вольтова дуга. Явление грозило гибелью дорогому аппарату, но, по словам Глухова, оно было так прекрасно, что от наблюдения его не было сил оторваться. Павел Николаевич и Николай Гаврилович – достойные друг друга, оба горе предприниматели, влюбленные в электричество и науку, любовались интересным явлением внутри жидкости сквозь толстые стенки дорогого стеклянного сосуда и предоставили углям гореть до конца, а сосуду треснуть.

Какие мысли родились в головах этих двух чудных людей, внимание которых было приковано к блестящему явлению?… Что это не было детское любование без мысли, как фейерверком или разноцветными огнями, видно из того замечания, которое сорвалось у П. Н.: «Смотри, и регулятора никакого не нужно!»

Через несколько дней Яблочков уехал за границу».

Существует версия, что поначалу Яблочков пытался уехать в Америку. Якобы на выставке в Филадельфии он надеялся заинтересовать специалистов построенным им электромагнитом. На самом деле, все обстояло проще: Яблочков попросту сбежал от преследующих его кредиторов. Разумеется, коммерческая репутация Яблочкова погибла, зато сам он остался на свободе.

В Париже Яблочков встретился с известным механиком академиком Бреге.

Бреге сразу оценил талант русского электротехника. Он пригласил его в свои мастерские, в которых конструировались телеграфные аппараты и электрические машины. Занимаясь в мастерских, Яблочков одновременно вел работы по усовершенствованию электрической свечи. 23 марта 1876 года можно считать официальной датой ее рождения. В этот день Яблочков получил французский патент № 112 024 на промышленный образец своей электрической свечи.

В том же году, ободренный первыми успехами, Яблочков разработал систему электрического освещения на однофазном переменном токе, а также способ «дробления света посредством индукционных катушек» (французский патент № 115 793). В России Яблочков получил привилегию на «электрическую лампу и способ распределения в оной электрического тока» только в 1878 году. Само получение привилегии стало возможным лишь когда Яблочков, наконец, рассчитался со своими кредиторами.

Электрическая свеча, созданная Яблочковым, отличалась простотой.

Собственно, она представляла собой дуговую лампу без регулятора.

Два параллельно поставленных угольных стержня имели между собой каолиновую прокладку по всей высоте. Каждый из углей зажимался нижним концом в отдельную клемму. Между верхними концами угольных стержней укреплялась специальная пластинка из плохо проводящего материала, соединявшая оба угля. При прохождении тока этот запал сгорал, и между верхними концами угольных стержней вспыхивала яркая дуга. При питании дуговой лампы постоянным током положительный угол сгорал быстрее, поэтому его приходилось делать толще. Яблочков быстро понял, что гораздо экономичнее и удобнее будет пользоваться током переменным, что впоследствии было закреплено мировой практикой.

Система освещения Яблочкова, так называемый «русский свет», была принята везде и сразу. С огромным успехом демонстрировалась она в Лондоне на Выставке физических приборов в 1876 году, а через два года на Всемирной выставке в Париже. Там она стала таким же гвоздем выставки, каким в 1889 году стала Эйфелева башня. На всех матированных стеклянных шарах, размещенных для освещения огромной площади, была начертана фамилия изобретателя. Мировая пресса с восхищением писала об изобретении, давшем, наконец, человечеству возможность продлить световой день.

По деловому использовав успех, Яблочков добился того, что известный конструктор Зиновий Грамм приступил к выпуску машин переменного тока. Сам Яблочков разработал четкую систему распределения тока, то есть построил предшественник будущих трансформаторов. Уверенный человек с темными волосами, обрамляющими большую голову, с высоким лбом, с окладистой бородой и усами стал известен всему миру. Специально созданное Общество по эксплуатации патентов Яблочкова с основным капиталом в 7 миллионов франков не успевало справляться с многочисленными заказами. Акционерская компания закрепила за собой право эксплуатации электрической свечи во всех странах мира. В любой стране могли возникать либо филиалы и конторы этой компании, либо национальные компании, действовавшие по парижской лицензии. Это был, видимо, один из самых первых случаев создания электротехнической коммерческой корпорации, которая с первого дня своего возникновения главной целью ставила монополизацию мирового рынка.

Доклады, прочитанные Яблочковым в Парижской академии наук в октябре и в ноябре 1876 года, а также практические успехи компании вызвали к жизни невероятное количество технической литературы, посвященной вопросам электротехники. При этом с 1876 по 1881 год преобладающее количество опубликованных материалов было так или иначе связано с изобретением Яблочкова. Подтверждая триумф, яркий свет электрических свечей пылал над театрами, магазинами, площадями Парижа. В октябре 1877 года И. С. Тургенев писал брату: «…Яблочков, наш соотечественник, действительно изобрел нечто новое в деле освещения: пока только его способ дорог. Если ему удастся его удешевить, то предстоит целый переворот в фабрикации газа, а ему нажить миллионы».

Электрические свечи Яблочкова осветили Гаврскую гавань.

Неудобство гавани заключалось в том, что входить в нее морские суда могли только во время приливов. Если приливы приходились на ночное время, судам приходилось долго ждать того времени, когда они совпадут со светлым временем суток. Разработанная Яблочковым система электрического освещения включалась в начале ночного прилива и выключалась через час после его окончания.

В 1878 году в России стали ходить слухи о создании некоего загадочного Русского общества для эксплуатации изобретений Яблочкова. Говорили, что изобретатель якобы ведет деловые переговоры с крупным русским коммерсантом Скорняковым.

Однако, слухи оказались лишь слухами.

Яблочков не имел права распоряжаться своим изобретением.

Только выкупив патент у французского правительства, он смог заняться российскими делами.

В России Яблочкова встретили с интересом.

Создав компанию «Товарищество на вере электрического освещения и изготовления электрических машин и аппаратов П. Н. Яблочков-изобретатель и Компания», Яблочков договорился с электромеханическим заводом в Петербурге, на котором начали выпускать осветительные приборы для установки на военных судах. Электрические свечи Яблочкова вспыхнули над Литейный мостом. Опробовали освещение и в Кронштадте. Поскольку удача могла привлечь к делу чрезвычайно важного заказчика – Морское министерство, кронштадтскую систему освещения Яблочков готовил особенно тщательно. В ноябре 1878 года электрические свечи осветили Зимний дворец, а весной 1879 два военных судна – «Петр Великий» и «Вице-адмирал Попов» вышли в море под блеск прожекторов. Наконец, в 1883 году грандиозная электрическая иллюминация украсила коронацию императора Александра III.

Впрочем, сам Яблочков пробыл в России всего два года.

Уезжая, он надеялся на скорое возвращение, но снова появился в России только через двенадцать лет.

Со второй половины 80-х годов Яблочков занимался главным образом вопросами генерирования электрической энергии.

В Париже на электротехнической выставке 1881 года электрическая свеча получила высшую награду, но это был ее последний триумф. Яблочков ясно понимал, что в самое ближайшее время его электрическая свеча уступит место только что появившейся более удобной и экономичной лампе накаливания, разработанной Эдисоном. Поэтому он и занялся вопросами генерирования. Магнитодинамоэлектрическая машина, которую он сконструировал, имела все основные черты современной индукторной машины.

Пропагандируя разрабатываемые идеи, Яблочков участвовал в нескольких электротехнических выставках в России (1880, 1882), в Париже (1881, 1889), активно участвовал в Первом международном конгрессе электриков (1881). Он был одним из инициаторов создания электротехнического отдела Русского технического общества, и специального журнала «Электричество». За работы, изменившие облик мира, Яблочков был награжден медалью Русского технического общества.

Последние годы жизни Яблочков провел в Париже.

Он начал болеть, материальные дела пошатнулись.

Во время одного из опытов, связанных с применением натрия, в лаборатории Яблочкова, оборудованной прямо в квартире, произошел взрыв.

«…Окна были выбиты, – рассказала позже жена изобретателя, – вся комната наполнилась газом, ничего не стало видно и слышно. Яблочков не подавал голоса, когда его звали. Газы выходили через выбитые окна в большом количестве и публика на улице решила, что в доме пожар. Был дан пожарный сигнал, и вот, когда приехали пожарные, – наступила страшная минута. Я выбежала на улицу, умоляя пожарных не заливать комнаты водой, иначе произошел бы новый взрыв, который мог бы разрушить весь дом. Хозяин дома, тоже инженер, также выбежал на улицу и, к счастью, сумел убедить пожарных не заливать пожар. У нас был запас песку – две бочки, и все стали засыпать все песком.

Когда все утихло, я увидела Павла Николаевича в углу лаборатории, почти задохнувшегося, с обожженной бородой».

О годах, проведенных во Франции, Яблочков рассказал в письме, отправленном им из Парижа, видимо, в конце 1892 или в начале 1893 года. Кто конкретно был его адресатом, осталось неизвестным, но, видимо, этот человек мог чем-то помочь Яблочкову.

«Дорогой г. Баллиго! – писал Яблочков. – Я приехал в Париж в октябре месяце 1875 года; почти тотчас же я поступил в фирму Бреге, где я работал и в качестве служащего, и вел опыты; именно здесь я произвел первые опыты со свечой, которую запатентовал в марте 1876 года. В апреле я уехал в качестве представителя фирмы Бреге на выставку физических приборов в Лондон, где оставался в течение лета. По возвращении меня познакомили с г. Луи Денейрузом, который был в это время директором компании. И по совету Антуана Бреге я заключил с ним договор для продолжения и практической реализации моих изобретений…

В конце 1876 года я изобрел способ деления токов посредством индукционных приборов (которые сейчас называются трансформаторами), на который я получил патент в ноябре 1876 г. и в феврале 1877 г. К этому времени Денейруз создал довольно мощный синдикат, который позволил поставить опыты в очень большом масштабе, и вот тогда было произведено исследование освещения магазина Лувр, театра Шатлэ и площади Оперы.

…Как вы видите, именно в Париже впервые в мире улица была освещена электричеством, и именно из Парижа электричество распространилось по разным странам мира до дворцов шаха персидского и короля Камбоджи, а совсем не пришло в Париж из Америки, как теперь имеют нахальство утверждать…

В 1878 г. открылась выставка, и я провел на ней все лето, для того чтобы показывать вышеупомянутые устройства.

С конца этого года и в 1879 и 1880 годах я, так сказать, сновал между Парижем и Петербургом, чтобы распространять электрическое освещение в России.

В 1881 г. я принял участие в первой электротехнической выставке не только в качестве экспонента, но и как французский делегат на Международном конгрессе электриков; я был награжден не в конце выставки, как другие иностранные члены, но 1 января 1882 г. вместе с французскими коллегами.

Начиная с 1882 г. я занялся опытами над производством электричества посредством элементов для получения двигательной силы, а также над электродвигателями, и я запатентовал: натриевый элемент, электродвигатель под названием «клиптический», способный действовать столь же хорошо при питании постоянным током, как и переменным.

В 1883 г. я тяжело заболел и должен был на время прервать мои работы; я их возобновил только в 1884 году. Вот в это время я и создал автоаккумуляторы, но я продолжал также и работы над переменными токами, что подтверждает протокол от 16 апреля 1885 года.

С этого времени и до 1889 г. я продолжал работы над электродвигателями и над производством тока химическим путем.

В 1889 г. я оставил научные работы, так как принял активное участие в организации Русского отдела на выставке. Я был председателем Русского комитета в Париже и членом жюри по классу XV (точная механика, научные приборы), и я посвятил этой работе все свое время.

Утомление, упадок сил, неприятности, всегда сопряженные с выполнением общественных обязанностей, совершенно подорвали мое здоровье, уже расстроенное предшествующей болезнью (у меня было два паралитических приступа после выставки); вот потому я решил закончить свое пребывание во Франции и возвратиться на родину – в юго-восточную губернию России. Я рассчитывал, что сухой и теплый климат этих мест немного облегчит мою грудную болезнь, усилившуюся от длительного пребывания в лабораториях и мастерских.

Вот что я сделал во время моего длительного пребывания в Париже.

Я могу еще добавить, что компания, о которой упоминалось выше, в первые годы своего существования совершила экспорт за рубеж на сумму около 5 миллионов франков. В этой сумме 1 миллион 250 тысяч франков чистой прибыли на объекте, который им не стоил ни сантима, – это продажа моего патента. А я в настоящее время имею на своем личном счету только нищету, грудную болезнь; болезнь сердца усилилась во время выставки 1889 г., и вообще все здоровье пошатнулось. Вот мой баланс и вознаграждение за 17 лет работы, и вот если бы Вы мне помогли поскорее это ликвидировать.

Преданный Вам Яблочков.

Проработав всю жизнь над промышленными изобретениями, на которых многие люди разжились, я не стремился к богатству, но я рассчитывал по крайней мере иметь на что устроить для себя лабораторию, в которой я мог бы поработать не для промышленности, но над чисто научными вопросами, которые меня интересуют. И я, возможно, принес бы пользу науке, как я это сделал для промышленности, но мое необеспеченное состояние заставляет оставить эту мысль».

Приложение к письму выглядело необычно.

«16 апреля 1885 года, – говорилось в нем, – г. Яблочков в присутствии г. г. Жеральди, Дюше, Мариновича и Клемансо (сотрудники одного из электротехнических журналов) изложил следующее.

Существуют большие трудности в построении машин, способных производить постоянный ток большой мощности и притом высокого напряжения. Такой трудности не существует для переменных токов. В виду того, что для передачи энергии необходимо высокое напряжение, следует для этого пользоваться переменными токами. Применение этих токов требует, чтобы в качестве приемников были приспособлены специальные машины. В частности, такие устройства не должны заключать в себе электромагнитов. Г. Яблочков в качестве примера приводит свою клиптическую машину.

Представляются два случая:

1) Если на протяжении сети нужно изменять напряжение, следует употреблять индукционные катушки, запатентованные г. Яблочковым в 1876 или 1877 году.

2) Если не нужно изменять напряжения, следует употреблять конденсаторы, которые дают отличный к. п. д., также им запатентованные.

Что касается расстояния, то переменные токи позволяют передавать дальше, чем так называемый постоянный ток, и с меньшими потерями. Дело в том, что так называемый постоянный ток неэффективен. Он состоит из ряда последовательных импульсов тока разных напряжений, которые генерируются в слабо проводящих средах, окружающих обмотку, и вызывают индукцию, противоположную наведенным токам и создающую потери энергии. При переменных токах противоиндуктирующий ток совпадает с последующим импульсом. При очень больших расстояниях следует учитывать скорость распространения самого тока. В этом случае надо уменьшить скорость вращения машин, дабы увеличить длительность фаз. Если линия очень длинная, ее можно разбить на участки со включением конденсаторов. Потери фактически будут отсутствовать. Г. Яблочков отметил, что при расстоянии 50 километров можно рассчитывать, что машина Меританса, имеющая 450 оборотов, будет действовать непосредственно. Конденсаторы увеличивают стоимость линии, но, в виде компенсации, позволяют для каждого участка применять железные провода малого сечения.

Составлено в 2 экземплярах 16 апреля 1885 года.

За доктора К. Герца:

Клемансо, Маринович, Яблочков, Жеральди, Дюше».

Из приложения к письму видно, что в годы, когда переброска электрической энергии на расстояние находилась в стадии изучения, Яблочков уже представлял себе решение проблемы.

В июле 1893 года Яблочков вернулся в Россию.

Некоторое время он провел в имении, но болезнь усилилась и обеспокоенный сын перевез Яблочкова в Саратов. Там, в местной гостинице, Яблочков провел свои последние дни. Он не любил гулять, потому что обращал на себя внимание огромным ростом – 2 аршина 14 вершков, совершенно как у Петра Первого. Случалось, что, принимая гостя, он увлеченно занимался своей работой, не подходя к общему столу. Но беседу с удовольствием поддерживал и всегда был интересным собеседником.

Умер Яблочков 31 марта 1894 года.

Работы Яблочкова действительно преобразили мир.

Электрическая свеча внесла в мир столько света, что имя Яблочкова, конечно, всегда будет числиться в списке самых известных изобретателей и ученых.

Николай Васильевич Склифосовский

Выдающийся хирург.

Родился 25 марта 1836 года (Пушкин еще был жив) на хуторе близ местечка Дубороссы Херсонской губернии (ныне территория Молдавии).

Окончив медицинский факультет Московского университета, работал ординатором, затем заведующим хирургическим отделением Одесской городской больницы. В 1863 году защитил диссертацию на степень доктора медицины на тему «О кровяной околоматочной опухоли».

В 1866 году Склифосовский на два года был командирован за границу.

В Германии, Франции и Англии он увидел все, что могла показать молодому хирургу мировая медицинская наука. Как раз в те годы были открыты бактерии раневой инфекции, вошел в практику «противогнилостный» метод Листера (антисептика), общий наркоз эфиром и хлороформом, принципиально изменился сам подход к хирургии. До применения наркоза все, даже самые сложные операции, длились не дольше двух-трех минут, чтобы избежать смертельных последствий болевого шока. Среди хирургов выработались настоящие виртуозы, способные любую операцию провести буквально за считанные секунды. К сожалению, отсутствие стерильности при операциях часто приводило к печальным итогам. Склифосовскому принадлежит заслуга внедрения в русскую хирургическую практику антисептики, то есть активного обеззараживания с помощью химических средств.

Впрочем, антисептический метод просуществовал недолго.

Лет через пятнадцать он уступил место более прогрессивному – асептическому, «безгнилостному». Стало понятно, что ранее применяемые для очистки ран антисептические растворы – карболовая кислота и сулема – воздействовали не только на бактерии, но и непосредственно на живые ткани организма. Исследования показали, что растворы кислот слабо влияют на патогенные формы микробов и практически не воздействуют на их споры. Зато те же кислоты губительно действовали на живые ткани.

Гораздо эффективнее можно было решать указанные проблемы установкой неких искусственных преград на путях проникновения бактерий в рану.

Например, кипячение или воздействие пара под повышенным давлением практически уничтожало не только микробы, но и все виды их спор.

Когда этот факт был окончательно установлен, воздействию высокой температуры стало подвергаться все, что употреблялось при ведении операций: повязки, халаты, перчатки, инструменты, даже для обработки рук был разработан специальный антисептический способ.

В 1866 году Склифосовский (с согласия русского правительства) принял участие в качестве военного врача на австро-прусской войне. Он работал на перевязочных пунктах и в военном лазарете до самого окончания кампании. Опытом, полученным на войне, Склифосовский поделился с коллегами в обстоятельной статье «Заметка по поводу наблюдений во время последней германской войны 1866 года», напечатанной в «Медицинском вестнике».

Разрабатывая новые подходы к ведению хирургических операций, Склифосовский не забывал об анатомии. Он регулярно посещал анатомический театр, «…чтобы проштудировать анатомически какую-нибудь область или определить более верный и целесообразный путь в глубину тела». В основу оперативной техники Склифосовского легли два знаменитых положения – рассекать только то, что видишь или можешь осязать ясно, и – любое сечение производить только на основании твердого знания анатомии.

Очень строго Склифосовский относился к операциям, производимым на дому.

Видные сановники XIX века, богатые купцы и промышленники, вообще состоятельные люди при острых заболеваниях, требующих хирургического вмешательства, как правило, приглашали хирургов на дом, категорически отказываясь от лечения в плохо устроенных городских больницах. Обработка комнат, в которых должна была производиться операция, велась чрезвычайно тщательно и по особой методике.

«…Известно, – писал профессор В. В. Кованов в книге, посвященной Склифосовскому, – что долгое время Николай Васильевич работал ординатором, затем заведующим хирургическим отделением Одесской городской больницы. За эти годы он стал крупным хирургом с большой научно-практической подготовкой, глубоко сознающим важное значение широкого естественнонаучного образования. Прекрасно образованный, хорошо владеющий несколькими языками, обладающий большой выдержкой и самообладанием, являясь чутким и отзывчивым врачом, он вполне подготовил себя к преподавательской работе.

Благодаря возросшему научному авторитету и достигнутым успехам в хирургии в начале 1870 года Н. В. Склифосовский по рекомендации Н. И. Пирогова был приглашен занять кафедру хирургии в Киевском университете. Когда в Одессе об этом стало известно, городская дума на экстренном заседании вынесла постановление: «За заслуги Н. В. Склифосовского и приносимую им пользу городу и больнице предложить ему профессорское жалованье с целью удержать его в Одессе».

Этот эпизод служит доказательством признания заслуг молодого ученого, сумевшего завоевать большой авторитет среди городского населения. Н. В. Склифосовский, однако, в Одессе не остался, так как его не удовлетворяла одна лишь практическая медицина: Николая Васильевича влекло к педагогической деятельности, особенно его интересовали вопросы военно-полевой хирургии».

Началась франко-прусская война и Склифосовский вновь отпросился на фронт.

В 1871 году Склифосовского пригласили на кафедру петербургской Медико-хирургической академии. В академии он начал преподавать хирургическую патологию, одновременно заведуя клиническим отделением военного госпиталя.

«…В академии, – писал профессор В. В. Кованов, – преподавательский талант Н. В. Склифосовского развернулся в полном блеске, и он скоро сделался одним из популярнейших профессоров. Но этого он достиг не сразу. Получить признание среди профессоров академии и расположить в свою пользу студентов было не так легко. Особенно трудно было вначале молодому профессору, не имевшему достаточного педагогического опыта, вступившему в состав преподавателей академии помимо желания многих ее членов. Плохо встретили его хирурги-клиницисты профессора Е. И. Богдановский, И. О. Корженевский, увидевшие в молодом, растущем хирурге своего конкурента. Сторонники старых традиций вопреки здравому смыслу, идя наперекор новому, прогрессивному веянию в хирургии, открыто выступили против введения противогнилостного метода лечения ран, который, как мы знаем, успешно в числе первых начал применять Н. В. Склифосовский. Выступая против Н. В. Склифосовского, являвшегося инициатором нового метода в России, они доходили иногда до неприличных выпадов. Так бывший в то время студентом, а позднее профессором А. С. Таубер в своих записках, изданных под псевдонимом А. Сталь, приводит случай, когда профессор Корженевский, хирург французской школы, заведовавший академической хирургической клиникой, на лекции студентам IV курса иронически говорил по поводу листеровского метода: „Не смешно ли, что такой крупный человек, как Склифосовский, боится таких мелких творений, как бактерии, которых он не видит!.“.

Военный опыт Склифосовского вновь был востребован в годы Балканской (1876) и русско-турецкой (1877–1878) кампаний.

В Черногории Склифосовский консультировал работу Красного креста.

Свои впечатления он изложил в большой работе, опубликованной в «Военно-медицинском журнале» под названием «Из наблюдений во время Славянской войны 1876 года».

В этой работе Склифосовский досконально проанализировал чрезвычайно актуальные проблемы организации транспортировки раненых, лечения огнестрельных повреждений и частной помощи на войне. Еще на франко-прусской войне он пришел к выводу, что лечение проникающих ранений грудной клетки следует производить на месте, не отправляя раненых в тыл. «При строго выжидательном лечении самое существенное требование должно состоять в том, чтобы эти раненые не транспортировались».

В русско-турецкой войне Склифосовский находился в первых рядах Дунайской армии. Он не только развертывал госпитали. Он сам не раз под пулями противника оказывал практическую помощь солдатам. Это была школа, которую невозможно было переоценить.

«Н. В. Склифосовский, – писал профессор В. В. Кованов, – заражал всех окружающих беспримерным трудолюбием, вселял в них бодрость и силу духа, заставлял безропотно переносить все тяжести и лишения фронтовой жизни. Очевидцы рассказывают, как этот по наружному виду элегантный и выхоленный статский генерал в безупречно чистом кителе способен был оставаться по несколько суток без пищи и без сна, находясь беспрерывно за операционным столом в перевязочной или в сортировочных отделениях головного госпиталя. Трогательны были заботы о нем врачей и медицинских сестер, подносивших ему во время работы то глоток вина, то кусок хлеба для поддержания сил. Большую помощь в работе оказывала ему жена, Софья Александровна, ухаживая за ранеными. Она была вместе с ним в продолжение всей компании, переносила все невзгоды походной жизни…»

Развивая взгляды великого русского хирурга Н. И. Пирогова, Склифосовский разработал принцип приближения медицинской помощи к месту боя, принцип «сберегательного лечения» огнестрельных ранений, и ввел в широкое употребление применение гипсовых повязок как средство иммобилизации при ранениях конечностей.

В 1880 году Склифосовский был избран заведующим факультетской хирургической клиникой медицинского факультета Московского университета.

Этой клиникой он заведовал четырнадцать лет.

Опережая свое время, Склифосовский первый в России начал проводить операцию иссечения желудка, глухой шов мочевого пузыря, операцию зоба, иссечение рака языка с предварительной перевязкой язычной артерии, удаление гортани, операцию мочевой грыжи. Он не боялся проводить самые сложные пластические операции и постоянно искал новые методы. Например, операция при ложных суставах так и вошла в мировую литературу под названием «замка Склифосовского». Чтобы удержать на месте перелома концы бедренной кости в непосредственном их соприкосновении, производился распил по середине обоих концов кости, затем у окончания первого распила делался второй распил в поперечном к нему направлении. Обе выпиленные на концах половинки удалялись, чтобы образовавшиеся поверхности пришли в соприкосновение друг с другом, затем их закрепляли металлическими швами. Склифосовский же впервые внедрил в больничный быт истории болезней, позволившие врачам обрабатывать необходимые данные на огромном фактическом материале.

С 1893 по 1900 год Склифосовский руководил петербургским Клиническим институтом усовершенствования врачей. За эти семь лет он построил новые корпуса, электрифицировал их, добился для института значительных дополнительных ассигнований. Не случайно в день 25-летия профессорской деятельности Склифосовского среди сотен телеграмм, полученных им, оказалась и такая: «Вы стоите во главе учреждения, которому другие народы Европы завидуют». Подписал телеграмму декан медицинского факультета университета Лозанны профессор Ларгье де Венсель.

На Международном съезде хирургов в 1897 году знаменитый Рудольф Вирхов от имени собравшихся в Москве ученых обратился к Склифосовскому, избранному Президентом съезда, с такими словами:

«…Мы встретили здесь Президента, авторитет которого признается представителями всех отраслей медицинской науки, человека, который с полным знанием всех требований врачебной практики соединяет в себе также и качество врача души, обладает духом братства и чувством любви ко всему человечеству».

Склифосовский редактировал первые в Москве специальные научные хирургические журналы «Хирургическая летопись» и «Летопись русских хирургов». Он входил в число членов-учредителей Общества русских врачей, Московского хирургического общества, избирался Президентом I и VI Международных съездов хирургов. Он был организатором, почетным председателем и активным участником специальных Пироговских медицинских съездов. Проводились эти съезды членами Общества русских врачей – наиболее представительного научного общества дореволюционной России, объединившего представителей всех медицинских специальностей. Собиралось на эти съезды по две, а то и по две с половиной тысячи человек, то есть приезжал почти каждый девятый врач России.

Кстати, молодой врач, будущий знаменитый писатель А. П. Чехов получил диплом об окончании Московского университета из рук декана медицинского факультета Н. В. Склифосовского.

К сожалению, последние четыре года жизни Склифосовский тяжело болел. Только садоводство, которым он любил заниматься в своей усадьбе Яковцы, находившейся в Полтавском губернии, несколько отвлекало его от физических тягот.

Умер Склифосовский 30 ноября 1904 года.

Александр Григорьевич Столетов

Физик.

Родился 29 июля 1839 года в городе Владимире в семье купца.

Столетовы не походили на типичных купцов. Мать сама учила детей иностранным языкам и арифметике, в доме была небольшая библиотека. Не удивительно, что в гимназии Столетов выпускал рукописный журнал, в котором регулярно появлялись его собственные стихи, рассказы и даже была напечатана маленькая повесть «Мои воспоминания».

Осенью 1856 года Столетова зачислили на физико-математический факультет Московского университета на казенный кошт, то есть он стал студентом, получающим государственную стипендию.

Время было горячее.

Император Александр II только что признал необходимость освобождения крестьян, «иначе они сами себя освободят». «…Мы все тогда и горели, и любили, и хотели работать, – писал революционер Шелгунов. – Это было удивительное время, время, когда всякий хотел думать, читать и учиться и когда каждый, у кого хоть что-нибудь было за душой, хотел высказать это громко. Все умственное движение шестидесятых годов явилось так же неизбежно и органически, как является свежая молодая поросль в лесу на освещенной поляне. Как только Крымская война кончилась и все дохнуло новым, более свободным воздухом, все, что было в России интеллигентного, с крайних верхов и до крайних низов, начало думать, как оно еще никогда прежде не думало. Думать заставил Севастополь, и он же пробудил во всех критическую мысль, ставшую всеобщим достоянием. Тут никто ничего не мог ни поделать, ни изменить. Все стали думать, и думать в одном направлении, в направлении свободы, в направлении разработки лучших условий жизни для всех и для каждого…»

Прикладную математику Столетов слушал у профессора Н. Д. Брашмана, астрономию у Ф. А. Бредихина, лекции по аналитической геометрии, дифференциальному и интегральному исчислениям читал в университете математик Н. Е. Зернов, а физику – любимый предмет Столетова – профессор М. Ф. Спасский. Живя очень скромно, Столетов все-таки не соглашался на ведение частных уроков, как было тогда принято. Все свое время он старался отдавать науке.

В 1860 году Столетов окончил университет.

Профессор физики Н. А. Любимов пытался оставить талантливого выпускника при кафедре, но в этом Столетову было отказано. Как всякий казеннокоштный студент, он обязан был проработать шесть лет «по учебной части Министерства Народного просвещения».

В сентябре 1861 года Столетов все же получил разрешение вернуться в университет. А летом 1862 года, он по специальной стипендии для отличившегося студента, учрежденной профессорами К. А. и С. А. Рачинскими, отправился в заграничную командировку.

Три года Столетов проработал в Гейдельберге, Геттингене и Берлине в лабораториях известных физиков Г. Кирхгофа, Г. Гельмгольца, Г. Магнуса и В. Э. Вебера.

Особенное впечатление на Столетова произвел Вебер.

«Преоригинальный старичок, – писал он с присущей ему точностью и лаконичностью. – Одет довольно цинично, говорит престранно, не договаривая, растягивая слова и прочее. Взглянув на него и даже послушав его, не подумаешь, что столько дельного, нового, теоретически глубокого вышло из этой головы».

За границей Столетов выполнил первую научную работу.

Вместе с К. А. Рачинским он установил, что диэлектрические свойства среды, характеризующие ее способность к электризации, никак не сказываются на величине взаимодействия между магнитами и проводниками.

В декабре 1865 года Столетов вернулся в Россию.

В Московском университете он получил место преподавателя математической физики и физической географии. Лекции Столетов читал сжато и ясно, приводя массу занимательных примеров и фактов, умело цитируя великих мыслителей. К лекциям готовился чрезвычайно тщательно, допоздна просиживая при свечах. Много зная, он был чрезвычайно строгим и требовательным экзаменатором и довольно часто получалось так, писал позже Тимирязев, что «…студенческая голова не могла вместить всего требуемого. А Александр Григорьевич не мог понизить уровень своих требований ниже известного минимума и превращать экзамен в пародию».

Столетов вообще отличался большой бескомпромиссностью, был резок и прям.

Знавшие его, не раз вспоминали, что от нападений Столетова на служебных заседаниях «расстраивались сердца, случались истерии». В Столетове полностью отсутствовала какая-либо склонность к гибкости. Он всегда был застегнут на все пуговицы, раскрываясь только иногда – перед друзьями.

«Факультетские истории, взметаемые Столетовым, – вспоминал позже известный писатель Андрей Белый, отец которого, математик Н. В. Бугаев, был в описываемое время деканом физико-математического факультета, – сплетались в сплошную „историю“ без конца и начала: Столетов виделся мне охотником крупной дичи, спускающим двух гончих, Марковникова и Соколова; и то я видел: спасающегося в бегство Сабанеева, в виде большого верблюда, то видел я Н. Д. Зелинского, мчащегося в виде испуганной антилопы; то сам Н. А. Умов в виде огромного, пушистого овцебыка пересекал поле зрения; за ними – мчащийся лев-Марковников; или – подкрадывающийся Столетов-тигр; и отец возвращался с заседаний оживленный, но… нисколько не возмущенный; защищая от Столетова факультетский фронт, отец и кричал, и сжимал кулаки, и срывал с себя салфетку (за обедом); а приняв меры к защите, с добродушием поперчивал суп и лукаво потирал руки; не без сочувствия к скандалистам он приговаривал:

– Да-с, что поделаешь: бедный Александр Павлович!

И мне не до конца верилось, чтобы отец действительно до мозга костей думал, что Александр Павлович – космический овен, ужаленный Столетовым-скорпионом…»

В мае 1869 года Столетов защитил магистерскую диссертацию.

Из-за отсутствия исследовательской лаборатории тему для диссертации он выбрал чисто теоретического характера: «Общая задача электростатики и приведение ее к простейшему виду». Для двух проводников такая задача была решена в свое время физиком Томсоном и геометром Морфи. Выбрав и решив более сложный вариант, Столетов подтвердил свои исключительные математические способности.

В том же году Столетов был утвержден в звании доцента.

Однако его подвело здоровье.

Почти год Столетов провел в лечебницах, ему было запрещено читать и писать.

«…Я расскажу в двух словах собственную историю, – писал Столетов одному из своих учеников, жаловавшемуся на свои болезни. – После командировки в 1862–1865 гг. я вернулся совсем больной с расстроенными нервами, головными болями, неисправным пищеварением и прочее. Сразу затянулся в преподавание двух предметов, отвлекавшее от не готовой еще диссертации. И в то же время лечился. На таком положении, получая от университета 500 р. и субсидию от старшего брата, пробился три года – до утверждения доцентом. Вслед за тем выдержал нервную горячку (накопилось!), которая вычеркнула целый год из моего академического существования. После бури воздух освежился, и теперь, перевалив за половину срока, обещаемого мне моей фамилией, могу мечтать о полном ее оправдании…»

Справившись с болезнью, Столетов вернулся к научной работе.

Московский университет не имел своей физической лаборатории. Чтобы ставить эксперименты приходилось выезжать за границу. Столетов энергично занялся организацией лаборатории. Он писал письма, прошения, ходил по казенным кабинетам, доказывал и, в конце концов, своего добился. Вокруг физической лаборатории сразу начал формироваться круг заинтересованных физиков, что, собственно, и положило начало знаменитой физической школе Столетова. Стоит отметить, что в число учеников и последователей Столетова входили такие ученые, как Н. А. Умов и Н. Е. Жуковский. Иногда вечерами холостой Столетов собирал друзей на своей квартире на Тверской улице. Случалось, что он сам садился за фортепьяно, а иногда аккомпанировал астроному Ф. А. Бредихину, прекрасно владевшему скрипкой.

В 1871 году Столетов начал работу над докторской диссертацией.

«Исследование функции намагничивания мягкого железа» целиком вышла из экспериментов, которые Столетов поставил в 1871 году в лаборатории Кирхгофа в Гейдельберге. «…В самом начале исследования, – писал Столетов, – я был поражен результатами. Оказалось, что при слабых намагничивающих силах функция намагничивания не только не остается постоянной, но возрастает весьма быстро и при некоторой величине намагничивающей силы достигает максимума; около него функция намагничивания достигает цифры, вчетверо, а то в впятеро превышающей все наблюденные для нее до сих пор».

В наше время петля гистерезиса известна (по крайней мере, должна быть известна) каждому ученику средней школы, но в то время считалось, что намагниченность железа прямо пропорциональна индукции намагничивающего внешнего поля. Выполненная Столетовым работа дала создателям электромашин ключ к пониманию и решению многих задач.

В 1872 году Столетова утвердили в должности ординарного профессора Московского университета.

Осенью того же года была открыта физическая лаборатория.

Первой лабораторной работой Столетова стал сложный опыт по определению соотношения между электростатическими и электромагнитными единицами. Коэффициент пропорциональности, как и предполагал Столетов, оказался близким к скорости света. Это подтвердило взгляд на свет как на электромагнитное явление, и поддержало справедливость теории Максвелла, в то время еще не являвшейся общепризнанной.

После работы о намагничивании железа имя Столетова становится известным в научных кругах. В 1874 году он был приглашен на торжества по случаю открытия при Кембриджском университете физической лаборатории. В 1881 году достойно представлял русскую науку на I Всемирном конгрессе электриков в Париже. Кстати, впервые на таком большом форуме русский физик делал специальный доклад о своих собственных исследованиях и активно работал в Комиссии по выбору электротехнических единиц измерения. По предложению Столетова была утверждена единица электрического сопротивления «ом».

В 1888 году Столетов начал исследование фотоэффекта.

За год до этого физик Г. Герц обнаружил, что электрическая искра гораздо легче проскакивает между двумя электродами, если эти электроды освещены ультрафиолетовыми лучами. В том же году физики Видеман и Эберт сделали необходимое уточнение: указанный эффект вызывался освещением отнюдь не любого электрода, а именно катода.

В своем опыте Столетов установил друг перед другом тщательно очищенную цинковую пластинку и металлическую сетку. Цинковую пластинку он соединил с отрицательным полюсом электрической батареи, а сетку – с положительным, включив в цепь чувствительный гальванометр. Все вместе представляло разомкнутую цепь, через которую ток проходить не мог, потому что между пластинкой и сеткой находился воздушный зазор. Однако, когда через металлическую сетку на цинковую пластинку был направлен свет мощной вольтовой дуги, гальванометр показал наличие в цепи тока.

Увеличив напряжение, Столетов обнаружил, что электрический ток в цепи сначала возрос, затем величина его стала изменяться заметно медленнее и, наконец, он принял некое максимальное значение, названное током насыщения. Стало ясно, что свет, падающий на цинковую пластинку, вырывает из нее электроны. При увеличении напряжения электроны быстрее «отгоняются» к сетке и электрический ток становится больше.

В следующем опыте Столетов поместил металлическую сетку и цинковую пластинку в запаянный стеклянный сосуд, из которого выкачали воздух, то есть построил первый в мире фотоэлемент. С помощью этого созданного им фотоэлемента Столетов провел множество измерений при различных давлениях газа в сосуде, при различных расстояниях между сеткой и пластинкой и при различных напряжениях. При этом Столетов обнаружил, что сила тока достигает наибольшего значения при вполне определенном давлении газа. Указанное положение было названо законом Столетова, а выведенная из него постоянная величина – константой Столетова. Что же касается фотоэлементов, то они сейчас несут службу на всех заводах и фабриках мира, – сортируют и подсчитывают продукцию, управляют прокатными станами и плавильными печами, вычерчивают чертежи. Именно фотоэлементы превратили немое кино в звуковое и сделали возможным изобретение фототелеграфа. Простая вакуумная установка Столетова. созданная для изучения электрических явлений в разреженных газах стала началом будущих электронных ламп, которые совершили настоящую революцию в электротехнике. Радиоприемники, передатчики, рентгеновские аппараты и газоразрядные трубки, радиолокаторы, электронные микроскопы, телевизоры, электронно-вычислительные машины, – можно сказать, что технологическая история человечества значительно ускорилось благодаря великому открытию, сделанному болезненным холостяком, отдыхавшим только за фортепьяно.

В 1889 году в Париже на II Международном конгрессе электриков Столетов был избран вице-президентом конгресса, честь не малая.

Но карьера Столетова не складывалась.

Нетерпимость ученого еще в 1892 году привела его к открытым столкновениям с профессурой Московского университета.

Одним из поводов к таким столкновениям стал нелестный отзыв Столетова о диссертации князя Б. Б. Голицына «Исследования по математической физике». Обнаружив в диссертации ряд ошибок, Столетов с присущей ему прямотой указал на них (что, кстати, сделал и второй рецензент – профессор А. П. Соколов), но князь Голицын резко возразил рецензенту, настаивая на своей правоте. Несомненно, во многом Голицын был прав, в его работе были высказаны смелые, новые идеи, к которым Столетов отнесся с недоверием. К сожалению, возможности для взаимного понимания скоро были исчерпаны.

В 1893 году, после кончины академика А. В. Гадолина, встал вопрос о его преемнике-физике.

Комиссия по выборам в составе академиков Ф. А. Бредихина, Н. Н. Бекетова, П. Л. Чебышева, Ф. Ф. Бейльштейна и Г. И. Вильда остановилась на кандидатуре профессора Московского университета Столетова, как на ученом «выдающемся своими самостоятельными исследованиями».

Столетов настолько был уверен в том, что пройдет в адъюнкты Академии, что специально ездил в физическую лабораторию на предмет будущего ее улучшения и расширения. Однако 14 апреля 1893 года на заседании Отделения физико-математических наук президент академии неожиданно для всех отложил голосование на неопределенный срок, мотивируя свое решение тем, что «у Столетова, как человека с беспокойным нравом, много противников, и он, наверное, был бы забаллотирован».

Затем кандидатура Столетова вообще была снята.

Когда брат ученого, известный генерал-майор, командовавший в 1877 году добровольческим русско-болгарским ополчением, покрывшим себя славой в Болгарии при обороне перевала на Шипке, спросил у президента Академии великого князя Константина (великий князь, кстати, дружил с Голицыном, они вместе провели три года в Страсбурге в лаборатории Кундта, а в юности ходили в плаванье на военном фрегате «Герцог Эдинбургский»), почему он удалил из списков имя Столетова, великий князь прямо ответил: «У вашего брата невозможный характер».

Несмотря на искреннее сочувствие друзей, вот, мол, и Дмитрий Иванович Менделеев в свое время был забаллотирован, Столетов тяжело отнесся к своему не избранию в академики. Нервная система окончательно расшаталась. К тому же, истек тридцатилетний срок пребывания физика в университете. По законам того времени профессор Столетов должен был подать в отставку. Видимо, в душе он надеялся, что, ввиду огромных научных заслуг, срок его пребывания в университете продлят, однако этого не случилось: когда, по требованию врачей, он уехал лечиться в Швейцарию, его догнало почтовое уведомление об отставке.

Не утешили Столетова и дружеские письма Кельвина, Гельмгольца, Больцмана. Он окончательно замкнулся, перестал принимать гостей, сам нигде не бывал. Целыми днями в одиночестве сидел над рукописью учебника «Введение в акустику и оптику». О людях начал отзываться несправедливо сухо, даже зло. «Какая-то печать гнетущего, глубоко затаенного нравственного страдания легла на все последние годы его жизни, – писал позже Тимирязев, – как будто перед ним вечно стоял вопрос: почему же это везде, на чужбине и в среде посторонних русских ученых встречал он уважение и горячее признание своих заслуг и только там, где, казалось, имел право на признательность, там, где плоды его деятельности были у всех на виду, ему приходилось сталкиваться с неблагодарностью, мелкими уколами самолюбию, оскорблениями. Но он еще крепился, пытаясь стать выше „позора мелочных обид“, и это ему удавалось, пока не изменили физические силы; но когда, едва оправившись от тяжелой болезни (рожистого воспаления), он снова столкнулся с теми же житейскими дрязгами, прежней выносливости уже не оказалось…»

В ночь с 14 на 15 мая 1896 года Столетов умер.

Федор Александрович Бредихин

Астроном.

Родился 8 декабря 1831 года в городе Николаеве в старинной дворянской семье. Отец, отставной капитан-лейтенант, служил на Черноморском флоте, участвовал в турецкой кампании 1827–1829 годов. Дядя по матери, адмирал Рогуль, занимал должность второго коменданта Севастополя в дни его героической обороны.

До четырнадцати лет Бредихин учился дома – в имении отца Солонихе под Херсоном. Занимался им отставной директор Херсонской гимназии З. С. Соколовский – прекрасный математик и педагог.

В 1845 году Бредихин был отдан в пансион при Ришельевском лицее в Одессе, а через четыре года переведен в сам лицей. Впрочем, учеба в лицее ему не понравилась и в 1851 году он перевелся в Московский университет на физико-математический факультет.

Интересовала Бредихина физика, но, подчиняясь моде тех лет, он намеревался пойти по стопам отца и дяди, то есть непременно поступить на флотскую службу или в артиллерию. Только на последнем курсе, после практических работ в обсерватории, Бредихин увлекся астрономией.

Учился он хорошо и в 1855 году, по окончании университета, был оставлен при кафедре для подготовки к профессорскому званию.

В 1857 году Бредихин сдал магистерские экзамены. Это позволило ему занять место исполняющего обязанности адъюнкта при кафедре астрономии Московского университета. А в 1862 году Бредихин защитил магистерскую диссертацию «О хвостах комет». Это исследование как бы предварило главное направление его будущих работ в астрономии. Той же проблеме была посвящена и докторская диссертация Бредихина – «Возмущения комет, не зависящие от планетных притяжений».

Талантливые лекции и речи на годичных актах университета быстро принесли Бредихину известность. «…Помню, лекция произвела на меня очень сильное впечатление, – вспоминал позже один из его учеников. – Этот небольшого роста человек, крайне подвижный и нервный, с острым, насквозь пронизывающим взглядом зеленовато-серых глаз, как-то сразу наэлектризовывал слушателей, приковывал к себе все внимание. Чарующий лекторский талант так и бил у него ключом, то рассыпаясь блестками сверкающего остроумия, то захватывая нежной лирикой, то увлекая краской поэтических метафор и сравнений, то поражая мощной логикой и бездонной глубиной научной эрудиции».

Однако, скоро научная работа полностью захватила Бредихина. Он начал опаздывать на лекции, даже пропускал их. Ночные наблюдения в обсерватории полностью изменили ритм его жизни.

В 1867 году профессору Бредихину была предоставлена заграничная командировка. Хорошее знание языка позволило ему, находясь в Италии, близко ознакомиться с трудами Общества спектроскопистов. Многие итальянские исследователи стали его друзьями, в том числе знаменитый открыватель «каналов» Марса астроном Дж. Скиапарелли. Но ближе всех Бредихин сошелся с выдающимся итальянским ученым А. Секки, в 1860 году получившим первую фотографию солнечной короны, а позже составившим первую научную классификацию звездных спектров.

Вернувшись в Россию, Бредихин получил место в Киевском университете, но Киев ему не понравился. Через год Бредихин перебрался обратно в Москву. С 1873 по 1876 год он выполнял обязанности декана физико-математического факультета Московского университета, а после смерти астронома Б. Я. Швейцера занял пост директора Московской обсерватории.

Здесь проявился организаторский талант Бредихина.

За короткое время астрометрическое направление работ обсерватории сменилось на астрофизическое. Было существенно пополнено спектроскопическое и фотографическое оборудование, начались спектральные наблюдения Солнца. По гипотезе, выдвинутой Бредихиным, атмосфера Солнца могла состоять из водорода. Нижние слои фотосферы, нагреваясь у поверхности Солнца, поднимаются вверх, постепенно охлаждаясь и рассеиваясь, что, собственно, и является причиной возникновения пятен на Солнце. «…Легко видеть, – писал Бредихин, – что восходящие и нисходящие движения газов превратятся затем в круговые движения, которые над самым пятном будут направлены от центра к периферии, а выше – будет иметь место обратное». После установления круговых потоков, считал Бредихин, такое пятно может существовать довольно долго. Когда температуры окружающих масс газов и ядра пятна сравниваются, атмосфера вновь возвращается в спокойное состояние, и пятно исчезает.

При Бредихине сотрудники обсерватории активно занялись изучением спектров комет и планетарных туманностей, наблюдением поверхности Марса и Юпитера, разработкой методики фотометрических наблюдений звезд.

«В бытность его директором Московской университетской астрономической обсерватории, – писал астроном А. А. Белопольский, – он ревностно занимался наблюдениями. Наблюдений им произведено очень много при помощи всевозможных инструментов. Особенно ценными в то время и замечательными следует считать наблюдения протуберанцев на Солнце при помощи спектроскопа. В то время лишь весьма редкие ученые занимались этим, и Федор Александрович провел свои наблюдения с замечательной настойчивостью в течение целого одиннадцатилетнего периода пятнообразовательной деятельности на Солнце. Там же, в Москве, он делает труднейшие по тому времени спектроскопические наблюдения и его измерения спектральных линий комет и газообразных туманностей по точности превосходили все тогда известные измерения…»

За пятнадцать лет, в течение которых Бредихин руководил обсерваторией, вышло в свет двенадцать томов специальных «Анналов». Из 158 научных исследований, напечатанных в «Анналах», больше половины принадлежит самому Бредихину. Умея работать с невероятным упорством и напряжением, он каждую начатую работу доводил до конца. Более того, он умел заставлять и учеников доводить до конца начатые ими работы. «Он прямо очаровывал учеников и сотрудников своей личностью, – писал о Бредихине Белопольский, – своим остроумием, веселой и живой беседой, тонкой наблюдательностью и необыкновенною простотою обращения: в беседе с ним забывалось его высокое научное и общественное положение. Я до сих пор вспоминаю о времени моего пребывания в обсерватории в Москве в его обществе, в его семье, как о времени самом отрадном в моей жизни. Там впервые после университета я понял, что значит труд, одухотворенный идеей, труд упорный, систематический. Там я впервые узнал, что такое научный интерес. Федор Александрович заражал своей научной деятельностью, своим примером, и это была истинная школа, истинный университет для начинающего».

К сказанному Белопольским следует добавить несколько строк об огромном, никогда не угасавшем интересе Бредихина к поэзии. В одну из поездок в Италию, например, он открыл нового для себя поэта Альфиери. Он так увлекся его творчеством, что полностью перевел, а в 1871 году напечатал в журнале «Вестник Европы» трагедию «Виргиния».

«Направление деятельности Альфиери, – писал Бредихин в небольшом вступлении к трагедии, – определилось его личным характером, не подчинявшимся условиям окружавшей его печальной действительности, и даже ставшим с ними в противоречие. Его мужественный ум, его глубокое чувство сознания человеческого достоинства не могли не возмущаться тогдашним жалким политическим и общественным положением Италии».

…Вот до чего дошел

Ты, Рим!.. Патриции, вы низки здесь,

И вам рабами быть должно; в цепях

Влачить вас нужно; вы храните в сердце

Лишь трусость, ложь, тщеславие и жадность.

Вас зависть к добродетелям плебеев,

Неведомым совсем для ваших душ,

Томит и мучит вечно. И из злобы

Сковать себе даете руки вы,

Чтобы народ двойной опутать цепью.

Вы рабства гнусного и общих бедствий

Желаете, чтоб только не пришлось

Свободой сладкою делиться с нами.

Бесчестные! Вам наша радость – горе,

И веселитесь вы, когда мы плачем.

Но времена изменятся, я верю,

И может быть уж близок день…

«За что бы он ни брался, – писал Белопольский, – во всем проявлялась в высшей степени богато одаренная натура: он являлся то художником – при рисовании подробностей поверхности Солнца и планет, то механиком – при сборке инструментов, то инженером – при сооружении помещений для инструментов, то образцовым вычислителем…»

В историю мировой науки Бредихин вошел как создатель механической теории кометных форм.

В основу созданной им теории легло то положение, что хвосты комет, «волосатых звезд», состоят из мелких материальных частичек, которые под действием отталкивающих сил вылетают с некоторыми начальными скоростями из ядра кометы в направлении от Солнца.

«Существующая механическая теория кометных явлений, – писал Бредихин, – признает кометные истечения и хвосты состоящими из частиц весомой материи, разрежение которой доведено до атомов и молекул; все движения этих частиц в пространстве… подчиняются закону Ньютона, при той или другой, смотря по химическому составу частиц, постоянной величине силы солнечного отталкивания. Это отталкивание, в сочетании с солнечным ньютоновским притяжением, и производит эффективную силу. Вводя в формулы движения толчок, получаемый частицами от кометы в сторону к Солнцу, в форме начальной скорости, теория свободно строит все собранное наблюдениями разнообразие кометных форм…»

Под влиянием тяготения и отталкивания материальные частицы, вылетающие из ядра кометы, практически всегда движутся по гиперболам. Астроном Бессель, начавший исследования кометных хвостов в 1836 году, еще не знал этого. В своих работах он пользовался лишь приближенными формулами, поэтому и результаты его исследований не всегда были точны. Бредихин применил новые, гораздо более точные формулы гиперболического движения.

Оказалось, что кометные хвосты можно разбить на три обособленных типа.

К первому типу Бредихин отнес хвосты почти прямые, направленные прямо от Солнца, стелющиеся по радиусу-вектору кометы, как, например, у известных комет 1811, 1843, 1874 годов. Такие хвосты, считал Бредихин, формируются отталкивающими ускорениями, величины которых всегда кратны 18. Другими словами, они в 18 раз превышают ньютоновское притяжение.

Хвосты второго типа (например, хвост кометы Донати 1858) гораздо шире. Обычно они похожи на рог, изогнутый в сторону, всегда обратную движению кометы. Отталкивающая сила в таких хвостах изменяется от 2,2 на одном краю до 0,5 на другом.

Хвосты третьего типа – короткие, слабые. Они сильно отклонены назад от прямой, соединяющей комету с Солнцем. Формируются такие хвосты совсем ничтожными ускорениями.

Механическая теория кометных форм помогла Бредихину объяснить форму голов комет с параболическим очертанием, и даже поперечные полоски в хвостах второго типа, так называемые синхроны – образования, произведенные внезапными, в виде взрыва, выделениями мощных облаков пылинок из ядер кометы. Уверенно объясняла теория Бредихина и совсем странные на первый взгляд формы кометных хвостов, состоящие, например, из двух пересекающихся ветвей в виде греческой буквы лямбда, причем ветви эти могли на какое-то время пропадать, а затем снова появляться.

Приняв газовое строение кометных хвостов, как и электрическое происхождение отталкивающих сил, Бредихин высказал предположение, что эти силы должны быть обратно пропорциональны молекулярному весу, а, следовательно, хвосты разных типов обязательно должны отличаться друг от друга по химическому составу. То есть, если хвосты первого типа состоят из легчайшего газа водорода, то в хвостах второго типа непременно должны присутствовать молекулы углеводорода и легких металлов, например, натрия, а в третьем типе – тяжелые металлы.

«Если это согласие в самом деле не случайно, – писал Бредихин, – а такое согласие было бы во всяком случае очень странным, – можно заключить с большой вероятностью, что хвосты трех типов состоят соответственно из молекул водорода, углерода и железа».

Последующие открытия подтвердили правоту Бредихина.

В спектре кометы 1882 года он сам заметил линию натрия, а в спектре второй кометы 1882 года, в момент ее наибольшего приближения к Солнцу, зарегистрировал линии железа.

В 1889 году Бредихин высказал гипотезу об образовании периодических комет путем отрыва отдельных частей от некоей кометы-родоначальницы, движущейся по параболической орбите. Такая гипотеза прекрасно объясняла существование так называемых семейств комет, то есть кометных групп со сходными орбитами. Весьма замечательными оказались мысли Бредихина о распаде комет, о происхождении периодических комет и метеорных потоков. До сих пор не потеряли значения работы, посвященные происхождению метеоров, которые Бредихин считал продуктом распада комет. Он убедительно показал, что не только периодические кометы, но и те кометы, что движутся по орбитам, близким к параболическим, могут образовывать обширные метеорные потоки.

В 1890 году, после ухода в отставку директора Пулковской обсерватории Струве, ее директором был назначен Бредихин.

Одновременно он был избран ординарным академиком.

В те годы Пулковская обсерватория, несомненно, была одним из мировых центров астрономии. Однако налицо была и некоторая нездоровая замкнутость, возникшая от нежелания прежнего директора пополнять кадры обсерватории русскими учеными.

«…При самом вступлении в управление обсерваторией, – писал Бредихин в отчете за 1891 год, – для меня было непреложной истиной, что теоретически образованным питомцам всех русских университетов, чувствующим и заявившим свое призвание к астрономии, должен быть доставлен, в пределах возможности, свободный доступ к каждому практическому усовершенствованию в этой науке, а затем и к занятию всех ученых должностей при обсерватории. Только таким путем Пулковская обсерватория может образовать достаточный собственный контингент для замены выбывающих деятелей. С другой стороны, и русские университеты только таким образом могут всегда иметь кандидатов, настолько сведущих и опытных в практической астрономии, что им по достижении ученых степеней с полной надеждой на успех можно будет поручать как преподавание астрономии, так и управление университетскими обсерваториями».

Приступив к реорганизации обсерватории, Бредихин значительно расширил программы, как астрономических, так и астрофизических исследований, ускорил темпы работ, установил в обсерватории новые инструменты – нормальный астрограф и спектрографы к 38-см и 76-см рефракторам. Широкое применение спектрального анализа, деятельное изучение солнечной короны, туманностей и комет вывело Бредихина в первые ряды астрофизиков, а выдержанность предложенных им методов, заключающих в себе правильное сочетание вычислительно-теоретической работы с непрестанными инструментальными наблюдениями небесных тел, явилось несомненным достижением созданной им школы.

Занимаясь кометами, Бредихин пришел к убеждению, что принятые в то время термины – голова и хвост – совершенно неправомерны даже с физиологической точки зрения. Подобные термины, по его выражению, он относил к «кухонной латыни».

Чувствуя необходимость в квалифицированной помощи, Бредихин обратился к профессору римской словесности Московского университета Г. А. Иванову. Исследовав термин «хвост кометы», казавшийся Бредихину особенно неудачным, Иванов действительно установил, что такой термин никогда прежде не встречался у древних авторов. Вместо него в древности употреблялись слова coma – волосы, и barba – борода, гораздо точнее отражавшие внешнюю сторону явления.

Впрочем, попытка заменить термин «хвост» термином «кома» Бредихину не удалась. Астрономы не пошли на такое нововведение и предпочли пользоваться привычным понятием.

По уставу Пулковской обсерватории в обязанность директора вменялось поддерживать живую связь с русскими и иностранными обсерваториями.

В течение 1892 года Бредихин побывал во всех русских обсерваториях, а затем в обсерваториях Берлина, Потсдама, Парижа, Медоны, Гринвича. В результате этих поездок к работе на инструментах обсерватории стали допускать сверхштатных астрономов. Среди них, кстати, были многие ученики Бредихина – А. П. Соколов, А. А. Белопольский, С. К. Костинский, А. А. Иванов.

«…Имея широкий научный взгляд, – писал Костинский, – Федор Александрович ясно сознавал, что все наши теории, основанные на наблюдениях, должны беспрерывно поверяться подобными же наблюдениями, что, занимаясь теоретическими выкладками по астрономии, мы должны безустанно направлять свой взор к небу (и в переносном, и в прямом смысле) и что только гармоничное сочетание практики с теорией способно вести нас по правильному пути эволюции нашей науки, как это ясно показывает вся ее история. Федор Александрович часто говорил, что „нельзя сводить всю астрономию к одним вычислениям или к переворачиванию старых формул на новый лад“ и что „тот не астроном, кто не умеет сам наблюдать“, потому что такой человек не мог бы даже отнестись критически к тому материалу, который кладется им в основание своих вычислений и теоретических соображений. А где нет строгой и беспристрастной критики, нет и науки!»

В Пулково Бредихин продолжил исследования комет и метеорных потоков, начатые еще в Московской обсерватории. Многочисленные фотографические наблюдения принесли богатый материал, подтвердивший выдвинутую им теорию кометных форм. Однако в 1895 году, чувствуя накопившуюся усталость, Бредихин подал прошение об освобождении от должности директора Пулковской обсерватории.

К этому времени он был членом многих отечественных и зарубежных научных обществ и учреждений.

В 1877 году его избрали членом-корреспондентом Петербургской академии наук, в 1883 – действительным членом Леопольдино-Каролинской академии в Галле, в 1884 – членом-корреспондентом Королевского астрономического общества в Лондоне и Ливерпульского астрономического общества, в 1886 – почетным членом и президентом Московского общества испытателей природы, в 1887 – членом-корреспондентом Общества итальянских спектроскопистов, в 1889 – членом Математического и естественно-исторического общества в Шербуре (Франция), в 1890 – ординарным академиком Петербургской академии наук и председателем Русского астрономического общества, в 1891 – почетным членом Харьковского университета и Русского географического общества, в 1892 – почетным доктором философии Падуанского университета (Италия), а в 1894 – членом-корреспондентом Бюро долгот в Париже.

Получив отставку, Бредихин переехал в Петербург.

В 1897 году в статье «О вращении Юпитера с его пятнами» Бредихин подвел итог всем исследованиям Юпитера, которые проводились под его руководством. Особое внимание он обратил на изменение длины знаменитого Красного пятна и на появление на его концах тонких заостренных придатков. На основании изученных особенностей он пришел к аналогии Красного пятна с длинным овальным телом, погруженным в жидкость. По заключению, которое, по словам Бредихина, буквально навязывалось наблюдениями, Красное пятно «…есть или была огромная твердая пленка, увлекаемая нижними течениями атмосферы и скользящая по жидкой поверхности планеты».

Следует заметить, что природа Красного пятна до сих пор остается загадкой.

За день до смерти Бредихина, которая случилась 1 мая 1904 года, на ночном небе появилась яркая телескопическая комета. Прощаясь со своим учителем, профессор В. К. Цераский, приемник Бредихина на посту директора Московской обсерватории, сказал: «Каждый раз, когда из бездонной глубины звездного свода спустится к нам небесная страница, огромный круг людей будет повторять имя Бредихина».

Илья Ильич Мечников

Выдающийся биолог.

Родился 3 мая 1845 года в имении Панасовка близ города Купинска Харьковской губернии.

Уже в начале шестидесятых в ученой среде Петербурга стали ходить слухи, что в Харькове появился форменный вундеркинд: чуть ли не гимназист, а печатается в иностранных научных журналах!

Действительно, будучи студентом естественного отделения физико-математического факультета Харьковского университета Мечников выполнил и опубликовал ряд работ по зоологии. Одну из этих работ Мечников долгое время считал самой первой своей публикацией и лишь в последний год его жизни выяснился забавный факт. В конце 1862 года, будучи первокурсником, Мечников отправил в «Бюллетень Московского общества испытателей природы» небольшую заметку, в которой сообщал о некоторых своих наблюдениях над зеленой эвгленой, сувойкой и инфузорией-хилодоном. Правда, вскоре выяснилось, что описанные Мечниковым наблюдения неточны и он сам отправил письмо редактору с просьбой не печатать заметку. В «Бюллетене» заметка Мечникова действительно не была напечатана, но каким-то образом попала в «Вестник естественных наук».

Окончив Харьковский университет, Мечников уехал за границу.

Начать научную работу ему помог знаменитый русский хирург Н. И. Пирогов. Он вытребовал для Мечникова двухлетнюю государственную стипендию. Работая в Германии на острове Гельголанд и в городе Гиссене, Мечников установил у нематоды Ascaris nigrovenosa два правильно чередующихся поколения – паразитическое и свободно живущее. Правда, на то же открытие предъявил претензии немецкий зоолог Р. Лейкарт, но Мечников сумел показать бойцовский характер и доказал свой приоритет.

За границей в то время работало много русских ученых.

Особенно близко Мечников сошелся с А. О. Ковалевским.

Собственно говоря, именно они, Мечников и Ковалевский, стали основоположниками совершенно особой отрасли биологии – сравнительной эмбриологии, сыгравшей выдающуюся роль в развитии эволюционного учения.

В 1867 году, на основе работ, проведенных в Неаполе, Мечников защитил магистерскую диссертацию, а в 1868 году – докторскую.

В те годы в Неаполе еще не было прославившейся позже Неаполитанской биологической станции. Тогда там вообще не было никаких научных лабораторий. Мечникову и Ковалевскому все приходилось делать самим. Одновременно они были и препараторами, и лаборантами, а то и гребцами лодки, на которой выходили в море в поисках свежего биологического материала. Тем не менее, работы, выполненные в Неаполе, были признаны превосходными. В 1867 году Мечников и Ковалевский были удостоены премии им. К. Бэра, только что учрежденной Российской Академией наук.

Изучив огромный материал по зародышевому развитию губок, иглокожих, кишечнополостных, асцидий и других беспозвоночных, Мечников и Ковалевский пришли к выводам, позволившим обосновать идею единства происхождения всего органического мира. Продолжая эти работы, Мечников создал оригинальную теорию происхождения многоклеточных организмов, названную им теорией паренхимеллы, позже переименованной им в теорию фагоцителлы.

Согласно теории Мечникова, первичной формой организации всех живых существ являлась некая примитивная паренхимелла, уже, впрочем, обладавшая важной способностью к внутриклеточному перевариванию. В процессе эволюции часть клеток паренхимеллы разделилась на поверхностные, за счет которых осуществлялось движение, а часть – на внутренние, сохранившие способность к внутриклеточному перевариванию. Из последних со временем образовалась прямая кишка.

Теория Мечникова, несомненно, оказалась более обоснованной, чем общепринятая до того времени гипотеза гастреи немецкого биолога Э. Геккеля, который считал, что первичной формой многоклеточных мог быть некий организм, уже имевший первичную кишку. Подтверждение своим взглядам Мечников скоро нашел в открытом им необычном организме из группы червей планарий. Этот организм имел на месте кишечной полости сплошную массу клеток, переваривавших пищу. А открытый позднее исследователем С. Кентом особый жгутиковый колониальный организм по многим чертам строения совпадал с описанной Мечниковым гипотетической фагоцителлой.

Поработав в Геттингене у профессора Кеферштейна, а затем в Женеве, Мечников вернулся в Россию, где был избран доцентом Новороссийского университета. Однако в Одессе он работал недолго. Разрабатываемые им планы научных работ заставили Мечникова переехать в Петербург.

В Петербурге Мечников влюбился в племянницу известного профессора-ботаника Бекетова. К сожалению, она страдала тяжелой формой туберкулеза. «Двадцати трех лет я женился на девушке того же возраста, чахоточной в очень тяжелой степени, – писал позже Мечников. – Она была до того слаба, что ее нужно было внести на стуле в церковь, в которой мы венчались…»

Мечников очень любил жену.

Оставив научные исследования, приносившие лишь минимальный заработок, он стал браться за любую работу – за переводы научных трудов, лекции, частные уроки, лишь бы собрать нужную для поездки на юг сумму. Наконец, он ее собрал и повез жену на юг Италии. Там в крошечном приморском городке Специя она начала понемногу поправляться и Мечников вернулся к науке. Но скоро деньги закончились и перед Мечников встал очень серьезный выбор. Возвращение в Петербург, в сырой холодный климат, означало верную смерть жены, а жить дальше в Италии было совершенно не на что.

К счастью, как раз в это время в Новороссийском университете освободилось место профессора. Двадцатипятилетний Мечников получил нужную кафедру, но в результате обострения болезни его жена умерла.

С этой поры жизнь Мечникова была наполнена только работой.

В марте 1881 года в Петербурге члены революционного общества «Народная воля» убили царя Александра II. Политические процессы начались в Петербурге, в Москве, в Киеве. Докатились они и до Одессы. Когда студенты Новороссийского университета выступили против начавшихся погромов и все охватившего полицейского надзора, в ответ последовали аресты.

«…Одно время казалось даже, что науке суждено свить себе в России прочное гнездо, – с горечью писал Мечников, – и подобно тому, как для Франции характерно развитие математики и изящных искусств, для Англии и Северо-Американских Штатов – процветание прикладного знания, так для России, рядом с Германией, будет особенно характерно споспошествование науке вообще и естествознанию в частности. Но этим надеждам не суждено было осуществиться. После некоторого периода расцвета вскоре наступило значительное затишье, и только по временам стали всплывать отдельные таланты, способные двигать науку в России.

В то время как в высших сферах заявлялось открыто, что в России на кафедрах хорошие чиновники предпочтительнее самых выдающихся ученых, – со стороны молодежи обнаруживалось не меньшее пренебрежение к науке.

Не удивительно, что при таких условиях людям, всецело посвятившим себя научной деятельности, не оставалось ничего иного, как искать себе убежища вдали от среды, столь неблагоприятной для успехов науки».

В знак протеста против действий Министерства просвещения, в 1882 году Мечников покинул университет, продолжив начатые исследования на собственные средства. Работая в домашней лаборатории, он обнаружил внутриклеточное пищеварение в свободных, подвижных клетках соединительной ткани беспозвоночных. Это открытие стало очередным в долгом и ярком ряду тех наблюдений и мыслей, что привели Мечникова к учению о фагоцитозе – о способности особых блуждающих клеток активно захватывать и «пожирать» различные инородные тела, в том числе микробы.

Уехав осенью 1882 года в Италию, Мечников начал изучать личинки морских звезд. Особенное внимание он уделял подвижным клеткам – амебоцитам, наделенным способностью к перевариванию заглатываемых ими органических частиц. Постепенно он пришел к пониманию того, что клетки эти играют некую очень важную защитную роль, поскольку могут обезвреживать внедряющиеся в организм инородные тела.

Свои выводы Мечников подтвердил блестящим по простоте и убедительности экспериментом. Искусственно введенные в тело личинки инородные тела действительно захватывались и обволакивались собиравшимися вокруг них амебоцитами и в конечном счете оказывались либо переваренными ими, либо полностью изолированными. Открытые им подвижные клетки Мечников назвал фагоцитами – пожирателями. Термин, предложенный Мечниковым, сразу закрепился в научной литературе.

В последующей серии работ Мечников убедительно показал, что явления, аналогичные тем, которые он наблюдал в экспериментах с личинками морских звезд, типичны для всех типов животных, обладающими тканями, развивающимися из промежуточного зародышевого листка – мезодермы. У сложно организованных животных к таким тканям, прежде всего, принадлежит кровь и так называемая соединительная ткань, в состав которых входят клеточные элементы, способные переваривать захваченные органические частицы. У высших животных типичными фагоцитами являются белые клетки крови – лейкоциты. Именно с их помощью организм изолирует и обезвреживает внедряющиеся в него чужеродные тела, в том числе возбудителей инфекционных заболеваний – патогенные микробы.

Итоги своих наблюдений Мечников доложил в 1883 году в Одессе на съезде естествоиспытателей. В целом доклад «О целебных силах организма» был принят с интересом, но фагоцитарная теория далеко не сразу была принята учеными. Особенно враждебное отношение она встретила со стороны известного немецкого микробиолога Р. Коха. Почти четверть века Мечников вел упорную борьбу за утверждение выдвинутой теории. В конце концов, борьба увенчалась полной победой: в 1908 году за исследования по фагоцитозу Мечникову была присуждена Нобелевская премия.

В 1886 году Мечников, совместно со своими учениками Н. Ф. Гамалея и Я. Ю. Бардахом, организовал в Одессе первую в России бактериологическую станцию для прививок против бешенства. Однако, как это ни странно, существование станции вызвало многочисленные нападки чиновников и реакционных врачей. Устав от бесконечной и бессмысленной борьбы с чиновниками, Мечников в 1888 году уехал в Париж. Придя к знаменитому французскому микробиологу Л. Пастеру, он сказал: «Дайте мне всего лишь рабочую комнату в вашем институте. Этого мне будет достаточно. Я готов работать у вас как частное лицо».

К тому времени Пастер прекрасно знал работы Мечникова.

Ни минуты не колеблясь, он пригласил русского ученого в штат.

В институте, который правительство Франции построило специально для исследований своего великого ученого, Мечников организовал собственную лабораторию и проработал в ней до конца жизни.

В 1892 году, в связи с эпидемией холеры во Франции, Мечников начал изучение патогенных свойств холерных микробов, чтобы выработать наиболее эффективные методы борьбы с ними. Чтобы точнее выяснить этиологию и патогенез холеры Мечников не раз прибегал даже к самозаражению. В результате он доказал, что наблюдающаяся иногда невосприимчивость организма к инфекционным заболеваниям обусловлена совокупностью факторов, среди которых наибольшую роль играет фагоцитоз.

Итоги двадцати лет работ по проблеме иммунитета Мечников изложил в 1900 году в знаменитом труде «Невосприимчивость в инфекционных болезнях».

В 1911 году Мечников организовал и возглавил научную экспедицию по изучению туберкулеза среди населения прикаспийских степей.

Много сил и времени отдал Мечников разработке проблем старения и смерти.

«…Сознание неизбежности смерти, которого лишены животные, – писал он, – и которое так часто делает людей несчастными, есть зло поправимое и именно благодаря науке. Более чем вероятно, что она научит жить сообразно принципам ортобиоза и доведет жизнь до момента наступления инстинкта естественной смерти, когда не будет страха перед неизбежностью конца.

Наука может и должна в будущем даровать людям счастливое существование.

Когда наука обеспечит человечеству нормальный цикл жизни, когда люди забудут большинство болезней, подобно тому, как они могут не тревожиться теперь из-за чумы, холеры, дифтерита, бешенства и других бичей, до последнего времени угрожавших им, тогда на первый план еще более, чем теперь, выступит искание удовлетворения высших потребностей душевной жизни. Но наряду с исканием знания ради высшего наслаждения, т. е. наряду с «наукой для науки», человечество еще более теперешнего будет искать счастья в наслаждении всяческой красотой».

Мечников полагал, что преждевременная старость представляет собою всего лишь проявление некоей болезни, а значит, старость, как всякую болезнь, можно предупреждать. Основная причина преждевременной старости, считал Мечников, заключается в том, что кишечник человека населен громадным количеством бактерий, вызывающих гнилостное брожение с образованием большого количества отравляющих веществ. Эти яды ослабляют клетки живых тканей, вызывают их атрофию. Разрабатывая методы рационального питания, Мечников рекомендовал активнее употреблять в пищу продукты, содержащие молочнокислые бактерии.

Эти его идеи позже получили развитие в учении об антибиотиках.

Книги Мечникова «Этюды о природе человека», «Этюды оптимизма» и «Сорок лет искания рационального мировоззрения» известны самому широкому кругу читателей. Мечников всегда считал, что только наука может быть решающей силой прогрессивного развития человеческого общества, только с помощью науки можно устранить любое социальное зло, решить все социальные проблемы.

«…Я никогда не упоминал ни о каком бы то ни было идеале природы, – писал Мечников в „Этюдах оптимизма“, – ни о неизбежности превращения дисгармоний в гармонии. Не имея понятия ни о „целях“, ни о „мотивах“ природы, я никогда не становился на метафизическую точку зрения. Я вовсе не знаю, имеет ли природа какой бы то ни было идеал и отвечает ли ему появление человека на Земле.

Я говорил об идеале людей, соответствующем потребности избежать великих бедствий старости и смерти, какими мы видим их вокруг себя. Я говорил еще, что человеческая природа, состоящая из очень сложной суммы слагаемых весьма различного происхождения, заключает в себе некоторые элементы, которыми можно воспользоваться для видоизмененения ее согласно с нашим человеческим идеалом.

Я так мало убежден в существовании каких-нибудь предначертаний природы для превращения наших бедствий в блага и дисгармоний в гармонии, что нисколько не дивился бы, если бы идеал этот никогда не был достигнут. Даже люди не склонные к метафизике часто говорят о намерении природы сохранить вид за счет индивидуума. При этом опираются на тот факт, что вид переживет индивидуум. Но ведь очень многие виды совершенно исчезли. Между ними были очень высокоорганизованные существа, как некоторые виды человекообразных существ. Природа не пощадила их; почем знать, не готова ли она поступить так же и по отношению к роду человеческому?…

Мы не можем постичь неведомого, его планов и намерений.

Оставим же в стороне природу и будем заниматься только тем, что доступно нашему уму. Последний говорит нам, что человек способен на великие дела; вот почему следует желать, чтобы он видоизменил человеческую природу и превратил ее дисгармонии в гармонии. Одна только воля человека может достичь этого идеала».

Мечников был избран почетным членом многих академий, университетов и научных обществ мира.

Умер в Париже 2 июля 1916 года.

Александр Иванович Воейков

Географ, основоположник русской климатологии.

Родился 20 мая 1842 года в Москве.

Отец Воейкова участвовал в Отечественной войне 1812 года, был тяжело ранен при Фер-Шампенаузе. Выйдя в отставку, поселился в имении под Москвой.

К сожалению, Воейков рано потерял мать и отца.

Воспитывал его родной дядя – Д. Д. Мертваго, весьма богатый помещик. Благодаря дяде Воейков получил прекрасное воспитание. Еще в детстве он в совершенстве овладел французским, немецким и английским языками. К этому впоследствии он добавил итальянский и испанский языки, что немало помогло ему в сложных и продолжительных путешествиях.

В 1860 году Воейков поступил на физико-математический факультет Петербургского университета.

Когда в 1861 году, в связи со студенческими волнениями, университет временно закрыли, он уехал учиться за границу. Сперва его привлек Гейдельбергский университет, затем Геттингенский. В последнем он, благодаря профессору Г. Дове, увлекся метеорологией. Этот интерес сохранился в нем на всю жизнь. В Геттингене в 1865 году Воейков защитил диссертацию на степень доктора философии. Тема диссертации касалась климатологии – «О прямой инсоляции в различных местах земной поверхности».

Вернувшись в Россию, Воейков сразу наладил прочные связи с Русским географическим обществом. Именно с ним он был связан в течении почти полувека. В 1870 году при Отделении физической географии по инициативе Воейкова была создана Метеорологическая комиссия, в которой он несколько лет работал в качестве секретаря.

В то время метеорологических станций в России было крайне мало.

Составить по данным этих станций хотя бы приблизительный прогноз было делом весьма трудным, часто невозможным.

Для того, чтобы расширить пространства, охваченные метеорологическими наблюдениями, Воейков написал специальную, понятную любому читателю статью, которая была по просьбе Метеорологической комиссии перепечатана большинством российских газет. В статье Воейков рассказал о важности всех наблюдений за погодой и призвал всех, кто может, откликнуться на призыв ученых помочь сбору материалов, необходимых метеорологам.

Обращение Воейкова нашло отклик.

Полученные и обработанные им материалы составили содержание большого сборника «Статей метеорологического содержания действительного члена РГО А. И. Воейкова».

Возвращение Воейкова из-за границы совпало с реорганизацией центрального научного метеорологического учреждения страны – Главной физической обсерватории. Она была передана в ведение Академии наук. Воейков получил весьма лестное для него предложение стать одним из руководителей обсерватории, но как раз в этот день он и его брат Дмитрий получили сообщение о доставшемся им большом наследстве. Забыв даже сообщить об отказе от места, Воейков незамедлительно отправился в поместье умершего дяди для оформления необходимых бумаг. Радовало его не то, что он вдруг стал состоятельным помещиком, радовала его появившаяся возможность свободно путешествовать и заниматься наукой.

Получив свою часть наследства, Воейков мог считать себя обеспеченным, даже богатым человеком.

Как бы проверяя свои возможности, в 1872 году он объехал Галицию, Буковину, Молдавию, Валахию, Трансильванию и Венгрию, везде обращая внимание на местные почвы, особенно на чернозем, а в следующем году отправился уже в большое путешествие.

Следуя в Северную Америку, Воейков останавливался по пути в Вене, Берлине, Готе, Утрехте и Лондоне.

Он и раньше бывал в этих городах, но сейчас Воейков прибыл в Европу не как частное лицо, а как официальный представитель Русского географического общества. Теперь он обладал определенными полномочиями, подтвержденными письмами от достаточно известных людей. Благодаря этому, он везде сразу мог включаться в интересующую его работу. В Готе, например, он выполнил работу, посвященную атмосферной циркуляции, а в Америке в Смитсоновском институте подготовил к публикации рукопись покойного профессора Коффина, занимавшегося ветрами земного шара. Свои материалы профессор Коффин черпал из судовых журналов парусных кораблей, постоянно пересекавших Атлантику, Тихий и Индийский океаны во всех направлениях. Капитаны парусников прекрасно знали направление и силу океанских ветров и весьма тщательно фиксировали любое их изменение. За три месяца, проведенных в Вашингтоне, Воейков не только закончил работу профессора Коффина, но и дополнил ее важными сведениями о ветрах России.

В растянувшемся на долгое время путешествии Воейков побывал в Канаде, в Юкатане, в Мексике. Поездка в Гватемалу позволила ему обобщить богатые наблюдения над природой тропического пояса. Из Гватемалы Воейков отправился в Панаму, затем морем обогнул всю Южную Америку, поднявшись до устья Амазонки. Только вспыхнувшая в тех краях лихорадка помешала ему совершить путешествие по величайшей реке мира.

Ненадолго отдохнув в России, Воейков снова отправился в путь.

Из Индии он перебрался на остров Яву, с Явы – в Южный Китай. Из Китая – в Японию.

В 1877 году Воейков получил степень доктора физической географии. В том же году его пригласили на место доцента Петербургского университета.

Поселился Воейков в Петербурге на 2-й линии Васильевского острова.

Чудаковатого рассеянного человека обитатели этих мест скоро стали узнавать в лицо. Воейков мог в холодный день выскочить с приборами к проруби, и как был, без пальто, без шапки, заняться измерениями температуры воды в зимней Неве. У себя на даче Воейков любил ходить босиком и загорал только раздевшись донага. Будучи убежденным вегетарианцем, постоянно носил при себе фрукты и орехи, неустанно поедая их в течение всего дня.

Прекрасный портрет ученого оставил Л. С. Берг, встретивший ученого в 1911 году в Батуми.

«После бурного перехода морем из Новороссийска я ранним утром прибыл в Батум, – писал Берг. – Как обычно, здесь шел проливной дождь. В гостинице мне сообщили, что у них остановился профессор Воейков. Я сказал, что хотел бы повидать его, когда он встанет, но оказалось, что Александр Иванович, несмотря на раннее утро, уже на ногах. Когда я зашел к нему в номер, он сидел за большим столом, на котором располагалось внушительных размеров блюдо, наполненное превосходными крупными оранжево-розовыми черешнями. Воейков принял меня очень любезно и сразу стал угощать черешнями, на которые я, однако, опасливо поглядывал, потому что в те времена у нас считалось, что натощак есть фрукты вредно. Воейков не придерживался этих нелепых предрассудков. Он был вегетарианцем и во время путешествий питался в течение всего дня фруктами, которые носил с собой в карманах. В Боржоми Александр Иванович обращал на себя внимание своим оригинальным костюмом, пригодным скорее для тропиков, но он появлялся в нем на гулянье в парке, когда играла музыка и курортные гости старались одеться понаряднее. Во время путешествия я мог лишний раз убедиться в невзыскательности, простоте и энергии знаменитого географа, которому в то время было уже почти семьдесят лет…»

В 1885 году Воейков был утвержден экстраординарным профессором, а в 1887 году ординарным профессором Петербургского университета.

Лекции, прочитанные им в университете, составили известный учебник «Метеорология для средних учебных заведений и для практической жизни». Этот учебник выдержал несколько изданий. Впоследствии, на его основе, Воейков создал новый, самый полный на то время курс метеорологии.

В 1884 году увидел свет капитальный труд «Климаты земного шара, в особенности России», за который Воейков в следующем году получил большую Золотую медаль Русского географического общества.

На титуле книги, сразу за ее названием, по традициям того времени было указано, что читателю представлена работа «…А. И. Воейкова – доктора физической географии Императорского Московского университета, доктора философии Геттингенского университета, доцента физической географии в Императорском Санкт-Петербургском университете, председателя Метеорологической комиссии Императорского Русского географического общества, почетного члена Лондонского королевского метеорологического общества, действительного члена обществ: Императорского русского географического, русского физико-химического, Санкт-Петербургского естествоиспытателей, Императорских московских испытателей природы и любителей естествознания, антропологии и этнографии, члена-корреспондента Берлинского и других ученых обществ».

В исследовании, сразу признанном классическим, Воейков дал не только блестящее описание системы климатов, но и впервые поставил сложнейшую задачу выяснения сущности метеорологических явлений и структуры климатических процессов.

«…Одна из важнейших задач физических наук в настоящее время – ведение приходно-расходной книги солнечного тепла, получаемого земным шаром, – писал Воейков. – Нам нужно знать: сколько получается солнечного тепла у верхних границ атмосферы, сколько его идет на нагревание атмосферы, на изменение состояния примешанного к ней водяного пара; затем, какое количество тепла достигает поверхности суши и вод, какое идет на нагревание различных тел, какое на изменение их состояния (из твердого в жидкое, из жидкого в газообразное). Затем нужно знать, сколько тепла Земля теряет посредством излучения в небесное пространство и как идет эта потеря».

Главное значение «Климатов земного шара» заключалось в том, что все метеорологические явления рассматривались в этом труде в развитии и взаимодействии со всеми другими явлениями природы. Кроме того, в «Климатах земного шара» Воейков развил давно вынашиваемую им идею о климатическом взаимодействии различных территорий – с помощью переноса воздушных масс. Наконец, он установил наличие отрога высокого давления, протягивающегося от Сибирского антициклона через степные районы в Западную Европу («ось большого материка Воейкова») и выяснил его важную роль в распределении ветров на Русской равнине.

«…Трудность достижения цели не может испугать ученых, способных понять широкие задачи науки, – писал Воейков. – Не одним веком она строится. Поэтому я и счел полезным поставить задачу во всей ее широте, не скрывая громадных трудностей не только ее полного решения, но даже и сколько-нибудь приблизительного».

В 1883 году, после небольшого перерыва, вновь возобновила работу Метеорологическая комиссия Русского географического общества, – теперь уже под председательством Воейкова. Он сумел придать работе комиссии широкий общественный характер, восстановив и расширив сеть добровольных корреспондентов-наблюдателей. В разных точках страны начали вестись регулярные наблюдения над высотой и плотностью снежного покрова, продолжительностью солнечного сияния, температурой и влажностью почвы, грозами и осадками. Следуя строгим планам, Метеорологическая комиссия разрабатывала вопрос о необходимости тех или иных наблюдений, составляла подробные инструкции, печатала бланки, постоянно подыскивала все новых и новых добровольных помощников. Все полученные комиссией наблюдения проверялись и обрабатывались. Как только тот или иной вид наблюдений окончательно входил в официальные программы метеорологической сети Главной физической обсерватории, Метеорологическая комиссия считала свою роль исполненной и приступала к следующим работам.

Огромное внимание обращал Воейков на исследования, связанные с практикой сельского хозяйства. Обработкой наблюдений в этой области он заложил основы сельскохозяйственной метеорологии. До Воейкова, например, никто в России не придавал особого значения снежному покрову. Воейков первый подсчитал запасы влаги, содержащиеся в снежном покрове, и доказал возможность сохранения этой влаги путем снегозадержания.

Активно выcтупил Воейков против слепого доверия к математическим формулам в метеорологии.

Особенно резкий протест вызвали у него работы директора Главной физической обсерватории академика Г. И. Вильда. Чтобы получить усредненные данные, которые хоть как-то могли отвечать формулам теплопроводности, на Главной физической обсерватории и на ее наблюдательных пунктах прилагались неимоверные усилия к созданию однородных условий: например, с поверхности наблюдаемой почвы снимали снег, траву, забивали песком скважины глубинных почвенных термометров и прочее. Воейков же твердо настаивал на наблюдениях в естественной среде.

В работе «Температура воздуха в Российской империи» величины температур, полученные на некоторых пунктах Кавказа, расположенных на самых разных высотах, Вильд усреднял, приводя к уровню моря, то есть, сознательно опускал эти значения по вертикали. «Несколько смелый прием, особенно в применении к Северной Финляндии, с одной стороны, и Якутской области – с другой…» – иронизировал Воейков.

В 1891 году Метеорологическая комиссия начала издавать (под редакцией Воейкова) первый в России научно-популярный журнал по метеорологии и климатологии – «Метеорологический вестник». До 1916 года практически в каждом номере этого журнала появлялись многочисленные оригинальные статьи, обзоры, рефераты, рецензии и заметки Воейкова. Статьи, подготовленные ученым для «Вестника», долгое время публиковались даже после его смерти – вплоть до 1921 года. Прекрасно владея многими языками, Воейков постоянно знакомил читателей с новостями не только русской, но и мировой науки. При этом самые важные работы, выполненные российскими учеными, он старался одновременно публиковать в зарубежных журналах, пропагандируя этим достижения русской науки и закрепляя приоритет отечественных исследователей.

В течение многих лет Воейков редактировал географический отдел Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона. Он же редактировал отдел физики, метеорологии и климатологии «Полной энциклопедии русского сельского хозяйства и соприкасающихся с ним наук».

В 1912 году, уже в возрасте семидесяти лет, Воейков совершил с научными целями нелегкую поездку по Средней Азии, а в 1915 году – по Южному Уралу и Крыму. В конце 1915 года его избрали директором Высших географических курсов – первого такого высшего учебного заведения в России.

Настаивая на взаимосвязи природных явлений, Воейков широко использовал для характеристики климата косвенные признаки – характер растительности, почв, режима рек и озер, даже характер хозяйства, типы построек и прочее, чем хорошо восполнял недостаточность чисто метеорологических данных. Например, блестящий очерк климата Центральной Азии он составил на основании разрозненных маршрутных наблюдений Н. М. Пржевальского.

Воейков первый опроверг широко распространенное в зарубежной науке мнение о прогрессирующем высыхании Средней Азии, что впоследствии было подтверждено трудами академика Берга. Пользуясь сравнительной характеристикой климатов, Воейков указал на возможность культивирования чая, цитрусовых и бамбука в Закавказье, кукурузы и табака – в южных районах России, ценных видов египетского и американского хлопков – в Средней Азии.

Многие мысли и выводы Воейкова так прочно вошли в учебную и научную литературу, что принимаются ныне как совершенно очевидные истины, абсолютно не нуждающиеся ни в доказательствах, ни в упоминании имени автора. Это стало возможным потому, что все свои научные построения и выводы Воейков умел не только строго обосновывать, но и выражать ясным и живым языком.

Скончался Воейков 27 января 1916 года.

Не оправившись от простуды, он вышел из дому, чтобы вовремя сдать корректуру своей работы в типографию, и подхватил воспаление легких, которое и привело к роковому исходу.

Петр Николаевич Лебедев

Физик-экспериментатор.

Родился 24 февраля 1866 года в Москве в купеческой семье.

Отец активно готовил сына к карьере. Он выбрал для этого лучшее учебное заведение – немецкую Петропавловскую школу, с детства приучил сына к спорту, но Лебедев активно не желал отдавать свое будущее торговым делам. «Могильным холодом обдает меня при одной мысли о карьере, к которой готовят меня, – неизвестное число лет сидеть в душной конторе на высоком табурете, над раскрытыми фолиантами, механически переписывать буквы и цифры с одной бумаги на другую, и так всю жизнь… – записывал он в дневнике. – Меня хотят силой отправить туда, куда я совсем не гожусь».

В 1884 году Лебедев окончил реальное училище Хайновского.

Больше всего интересовала Лебедева физика, но поступить в университет он не мог. Право поступления в университет в то время давало только классическое образование, то есть гимназия, в которой преподавались древние языки, прежде всего, латынь.

Решив добиться своего, Лебедев уехал в Германию.

В Германии в течение нескольких лет он занимался в физических лабораториях известного физика Августа Кундта – сперва в Страсбургском (1887–1888), затем в Берлинском (1889–1890) университетах. Впрочем, из Берлинского университета Кундт отправил Лебедева обратно в Страсбург, потому что в Берлине Лебедев не мог защитить диссертацию, все из-за того же незнания латинского языка.

Диссертацию Лебедев выполнил в Страсбурге. Называлась она «Об измерении диэлектрических постоянных водяных паров и о теории диэлектриков Моссотти-Клаузиуса». Многие положения этой работы Лебедева сохраняют актуальность и в наши дни.

В дневнике в тот год Лебедев записывал:

«…Люди подобны пловцам: одни плавают по поверхности и удивляют зрителей гибкостью и быстротой движения, делая все это для моциона; другие ныряют вглубь и выходят либо с пустыми руками, либо с жемчужинами – выдержка и счастье для последних необходимы».

Но, кроме таких, чисто эмоциональных, записывал Лебедев мысли, которые и сейчас не могут не поражать.

«…Каждый атом всякого нашего первичного элемента представляет собой полную солнечную систему, то есть состоит из различных атомопланет, вращающихся с разными скоростями вокруг центральной планеты или каким-либо другим образом двигающихся характерно периодически. Периоды движения весьма кратковременны (по нашим понятиям)…»

Запись сделана Лебедевым 22 января 1887 года, то есть за много лет до того как планетарную модель атома разработали Э. Резерфорд и Н. Бор.

В Страсбурге Лебедев впервые обратил внимание на кометные хвосты.

Заинтересовали они его, прежде всего, с точки зрения светового давления.

Еще Кеплер и Ньютон предполагали, что причиной отклонений кометных хвостов от Солнца может служить механическое давление света. Но поставить такие опыты было чрезвычайно трудно. До Лебедева указанной проблемой занимались Эйлер, Френель, Бредихин, Максвелл, Больцман. Великие имена не смутили молодого исследователя. Уже в 1891 году в заметке «Об отталкивательной силе лучеиспускающих тел» он попытался доказать, что в случае очень малых частиц отталкивающая сила светового давления, несомненно, должна превосходить ньютоновское притяжение; таким образом, отклонение кометных хвостов действительно вызывается световым давлением.

«Я, кажется, сделал очень важное открытие в теории движения светил, специально комет», – радостно сообщил Лебедев одному из своих коллег.

В 1891 году, полный идей, Лебедев вернулся Россию.

Знаменитый физик Столетов с удовольствием пригласил Лебедева в Московский университет. Там в течение нескольких лет выходила отдельными выпусками работа Лебедева «Экспериментальное исследование пондеромоторного действия волн на резонаторы». Первая часть работы была посвящена экспериментальному изучению взаимодействий электромагнитных резонаторов, вторая – гидродинамических, третья – акустических. Достоинства работы оказались столь несомненными, что Лебедеву была присуждена степень доктора без предварительной защиты и соответствующих экзаменов, – случай в практике русских университетов весьма редкий.

«Главный интерес исследования пондемоторного действия волнообразного движения, – писал Лебедев, – лежит в принципиальной возможности распространить найденные законы на область светового и теплового испускания отдельных молекул тел и предвычислять получающиеся при этом междумолекулярные силы и их величину».

Движение световых и тепловых волн, о котором писал Лебедев, исследовалось им на моделях. Уже тогда Лебедев вплотную подошел к попытке преодолеть многочисленные сложности в обнаружении и измерении давления света, которые никак не могли обойти его знаменитые предшественники. Но успех пришел к Лебедеву только в 1900 году.

Прибор, на котором Лебедев получил результаты, выглядел просто.

Свет от вольтовой духи падал на легкое крылышко, подвешенное на тонкой нити в стеклянном баллоне, из которого был выкачан воздух. О световом давлении можно было судить по легкому закручиванию нити. Само крылышко состояло из двух пар тонких платиновых кружочков. Один из кружочков каждой пары был блестящим с обеих сторон, у других одна из сторон была покрыта платиновой чернью. Для того, чтобы исключить движение газа, возникающее при различии температур крылышка и стеклянного баллона, свет направлялся то на одну, то на другую сторону крылышка. В итоге радиометрическое действие вполне можно было учесть, сравнивая результат при падении света на толстый и на тонкий зачерненный кружок.

Опыты по обнаружению и измерению светового давления принесли Лебедеву мировую славу. Знаменитый английский физик лорд Кельвин сказал Тимирязеву при встрече: «Я всю жизнь воевал с Максвеллом, не признавая его светового давления! Но ваш Лебедев заставил меня сдаться». Лебедева избрали экстраординарным профессором Московского университета. Однако, и при этом не обошлось без дискуссии: может ли всемирно признанный ученый занимать столь высокий пост, не зная латыни? Не все были уверены в этом: избран был Лебедев с перевесом всего в три шара.

К сожалению, в те же годы проявились первые признаки грозной сердечной болезни, в конце концов погубившей Лебедева.

«…Как видите, я далеко, в Гейдельберге, – писал он 10 апреля 1902 года своему близкому давнему другу княгине М. К. Голициной. – Проездом на Юг я предполагал остановиться здесь на несколько дней, но болезнь привязала меня на всю зиму. На личном опыте пришлось убедиться, как бессильна медицина в сколько-нибудь сложных случаях: великий Эрб утешает меня тем, что страдание „нервное“ (что значит „нервное“ – никому неизвестно) и что может со временем (с каким временем? 1000 лет?) совершенно пройти. Теперь мне лучше, тупое отчаяние сменилось слабой надеждой, что дело поправится настолько, что я опять буду в состоянии работать. В течение зимы мне пришлось вынести очень тяжелые муки – это была не жизнь, а какое-то длительное, нетерпимое умирание; боль притупила все интересы (не говоря уже о невозможности работать); прибавьте к этому нравственное тягостное сознание, что я совершенно напрасно мучаю мою сестру тем, что не могу ни вылечиться, ни умереть – и Вы увидите, что не весело прожил я этот год.

Как Вы знаете, княгиня, в моей личной жизни было так мало радостей, что расстаться с этой жизнью мне не жалко (я говорю это потому, что знаю, что значит умирать: я прошлой весной совершенно «случайно» пережил тяжелый сердечный припадок) – мне жалко только, что со мной погибает полезная людям очень хорошая машина для изучения природы: свои планы я должен унести с собой, так как я никому не могу завещать ни моей большой опытности, ни моего экспериментаторского таланта. Я знаю, что через двадцать лет эти планы будут осуществлены другими, но что стоит науке двадцать лет опоздания? И это сознание, что решение некоторых важных вопросов близко, что я знаю секрет, как их надо решить, но бессилен передать их другим – это сознание более мучительно, чем вы думаете…»

Тем не менее, Лебедев продолжал работу.

Для космических явлений, считал он, основное значение должно иметь не давление на твердые тела, а давление на разреженные газы, состоящие из изолированных молекул. О строении молекул и их оптических свойствах в то время было известно крайне мало. Неясно было даже, как, собственно, следует переходить от давления на отдельные молекулы к давлению на тело в целом. Известный шведский исследователь Сванте Аррениус, например, утверждал, что газы в принципе не могут испытывать светового давления, Он выдвинул так называемую «капельную» теорию строения кометных хвостов. По теории Аррениуса хвосты комет могли состоять из мельчайших капелек, образующихся при конденсации углеводородов, испаряющихся из загадочных недр кометы. Астроном К. Шварцшильд обосновал мнение Аррениуса теоретически.

Попытка решить задачу, вызвавшую к жизни множество самых противоречивых гипотез и теорий, заняла у Лебедева почти десять лет.

Но он решил эту задачу.

В приборе, построенном Лебедевым, газ под давлением поглощаемого света получал вращательное движение, передающееся маленькому поршню, отклонения которого могли измеряться смещением зеркального «зайчика». Тепловой эффект на этот раз был преодолен остроумным приемом подмешивания к исследуемому газу водорода. Водород – прекрасный проводник тепла, он моментально выравнивал все неоднородности температуры в сосуде.

Опубликованные Лебедевым результаты опытов без колебаний были приняты самыми серьезными учеными. К. Шварцшильд, обосновывавший в свое время теорию Аррениуса, написал Лебедеву:

«Глубокоуважаемый коллега!

Я еще хорошо помню, с каким сомнением я в 1902 году отнесся к Вашему намерению измерить давление излучения на газы, и с тем большим восхищением я прочел сейчас, как Вы преодолели все препятствия. Сердечно благодарю за Вашу статью. Она пришла как раз в тот момент, когда я писал маленькую статейку, в которой доказывал преимущество «резонаторной теории» кометных хвостов перед «капельной теорией» Аррениуса… Поскольку теперь уже нельзя более сомневаться в том, что давление излучения и диффузия света связаны соотношением Фитцджеральда, то внимание теперь должно быть направлено на изучение резонансного свечения чрезвычайно разреженных газов…»

Вдохновленный полученными результатами, Лебедев готов был развить успех.

«…У Вас, княгиня, – писал он Голицыной, – есть шестое чувство. Право, я опять влюблен в свою науку, влюблен как мальчик, ну совсем как прежде: я сейчас так увлекаюсь, работаю целыми днями, точно я и больным не был – опять я такой же, каким был прежде: я чувствую свою психическую силу и свежесть, я играю трудностями, я чувствую, что я Сирано де Бержерак в физике, а потому я и могу, и хочу, и буду Вам писать: теперь я имею на это нравственное (т. е. мужское) право. И я знаю, что Вы не только простили меня – больше: я чувствую, что Вы рады так, как может и умеет быть рада только женщина – и далеко не всякая.

Но позвольте мне быть еще большим эгоистом и начать Вам писать о том, что я выдумал, что я теперь делаю.

Конечно, мысль очень проста: по некоторым соображениям, на которых я останавливаться не буду, я пришел к выводу, что все вращающиеся тела должны быть магнитными – та особенность, что наша Земля магнитна и притягивает синий конец магнитной стрелки компаса к северному полюсу, обусловлена именно ее вращением вокруг оси. Но это только идея – нужен опыт, и теперь я его подготовляю: я возьму ось, которая делает более тысячи оборотов в одну секунду – как раз конструкцией этого прибора я сейчас занят, – на ось я буду насаживать шарики в три сантиметра диаметра из разных веществ: меди, алюминия, пробки, стекла и т. д. – и буду приводить во вращение; они должны сделаться магнитными так же, как Земля; чтобы в этом убедиться, я возьму крохотную магнитную стрелку – всего в два миллиметра длины, – подвешу ее к тончайшей кварцевой ниточке – тогда ее конец должен притягиваться к полюсу вращающегося шарика.

И вот я теперь как Фауст в первом действии перед очаровательным видением: как прялка Маргариты, жужжит моя ось, я вижу тончайшие кварцевые нити… Для полноты картины недостает только Маргариты… Но главное тут даже не оси и не нити, а чувство радости жизни, жажда ловить каждый момент, ощущение своей цели, своей ценности для кого-то и для чего-то, яркий теплый луч, пронизывающий всю душу…»

В 1911 году, вместе с другими известными учеными, Лебедев покинул Московский университет в знак протеста против действий министра просвещения Л. А. Кассо.

Это решение стоило Лебедеву больших страданий.

Больше всего он боялся того, что уход из университета разрушит тщательно и кропотливо создаваемую им школу русских физиков.

Этого, к счастью, не произошло.

Ученики и последователи Лебедева – П. П. Лазарев, С. И. Вавилов, В. К. Аркадьев, А. Р. Колли, Т. П. Кравец, В. Д. Зернов, А. Б. Млодзеевский, Н. А. Капцов, Н. Н. Андреев – внесли огромный вклад в науку.

Чрезвычайно жаль было Лебедеву оставлять созданную им физическую лабораторию. Блестящий экспериментатор, он не имел теперь возможности ставить задуманные сложные опыты. Тем не менее, Лебедев отказался от весьма лестного приглашения Сванте Аррениуса переехать в Стокгольм. «Естественно, – писал Лебедеву Аррениус, – что для Нобелевского института было бы большой честью, если бы Вы пожелали там устроиться и работать, и мы, без сомнения, предоставили бы Вам все необходимые средства, чтобы Вы имели возможность дальше работать… Вы, разумеется, получили бы совершенно свободное положение, как это соответствует Вашему рангу в науке…»

Оставив лабораторию, Лебедев перенес экспериментальные работы в частную квартиру, снятую в подвале дома № 20 по Мертвому переулку.

«…Пишу Вам, княгиня, только Вам – несколько строчек.

Мне так тяжело, кругом ночь, тишина, и так хочется стиснуть покрепче зубы и застонать. Что случилось? – спросите вы. Да ничего необычного: просто здание личной жизни, личного счастья – нет, не счастья, а радости жизни – было построено на песке, теперь дало трещины и, вероятно, скоро рухнет, а силы строить новое, даже силы, чтобы разровнять новое место, – нет, нет веры, нет надежды.

Голова набита научными планами, остроумные работы в ходу; не сказал я еще своего последнего слова – я это понимаю умом, понимаю умом слова «долг», «забота», «свыкнется» – все понимаю, но ужас, ужас постылой, ненавистной жизни меня бьет лихорадкой. Старый, больной, одинокий, я знаю ощущение близости смерти, я пережил его секунду за секундой в абсолютно ясном сознании во время одного сердечного припадка (врач тоже не думал, что я переживу) – знаю это жуткое чувство, знаю, что значит готовиться к этому шагу, знаю, что этим не шутят, – и вот, если бы сейчас, как тогда, вот тут, когда я Вам пишу, ко мне опять подошла бы смерть, я теперь не препятствовал бы, а сам пошел ей навстречу – так ясно мне, что жизнь моя кончена…»

«Обилие мыслей и проектов, – писал Лебедев одному из своих друзей, – не дает мне спокойного времени для работы: кажется, что то, что делаешь, уже сделано, а народившееся важно, важнее предыдущего и требует наискорейшего выполнения – руки невольно опускаются, и происходит толчея, и результаты, вместо того, чтобы сыпаться дождем, не двигаются с места…»

Умер Лебедев 1 марта 1912 года.

Завершал начатые Лебедевым работы физик А. Комптон, окончательно разгадавший вопросы светового давления.

Василий Васильевич Докучаев

Почвовед.

Основатель современного научного почвоведения.

Родился 17 февраля 1846 года в селе Милюково Смоленской губернии в семье сельского священника.

Учился в Вяземском духовном училище, затем в Смоленской семинарии.

В 1867 году, как лучший ученик, был направлен в Петербургскую духовную академию. Через год оставил ее и перешел на физико-математический факультет Петербургского университета. Лекции Д. И. Менделеева, П. Л. Чебышева, А. Н. Бекетова, А. М. Бутлерова быстро определили его интерес к науке. «Поколение, – писал позже Тимирязев, – для которого начало его сознательного существования совпало с тем, что принято называть шестидесятыми годами, было, без сомнения, счастливейшим из когда-либо нарождавшихся на Руси. Весна его личной жизни совпала с тем дуновением общей весны, которое понеслось из края в край страны, пробуждая от умственного окоченения и спячки, сковывавших ее более четверти столетия».

В 1871 году Докучаев окончил университет.

На средства Петербургского Общества естествоиспытателей в том же году совершил первую научную экспедицию для изучения «наносной формации» Смоленской губернии. По возвращению из экспедиции, получил должность хранителя при геологическом кабинете Петербургского университета.

В 1873 году Докучаева избрали действительным членом Петербургского минералогического общества. Одновременно он начал преподавать минералогию и геологию в Строительном училище, позже преобразованном в Институт гражданских инженеров.

В середине 70-х годов Россию постигла целая серия неурожаев.

В связи с этим Петербургское Общество естествоиспытателей решило провести ревизию почв, уделив особое внимание черноземам. Тщательно разработав специальную программу, Докучаев за два года покрыл маршрутами чуть ли не 10 000 верст по районам Южной России. Результаты его исследований, вместе с материалами секретаря Статистического комитета В. И. Чаславского, составили книгу «Картография русских почв», вышедшую в свет в 1879 году. Химические анализы почв, приложенные к «Картографии», выполнил Д. И. Менделеев.

В 1877 году, войдя в «черноземную комиссию», созданную Вольным экономическим обществом, Докучаев начал исследования, которые заложили основу учения о почве и о факторах почвообразования.

«Почва, – писал Докучаев, – это такое естественноисторическое, вполне самостоятельное тело, которое, одевая всякую поверхность сплошной темной (чернозем) или серой (северные дерновые почвы) пеленой, мощностью в 0,5–5 фут, является продуктом (иначе – функцией) совокупной деятельности следующих почвообразователей (иначе – почвенных переменных): a) грунта, b) климата, c) растительных и животных организмов, d) возраста страны, а отчасти и e) рельефа местности. Следовательно, и изучать почву нужно прежде всего и главным образом с естественноисторической научной точки зрения, как изучают натуралисты любые минералы, растения и животных; такие тела составят предмет исследования, одинаково интересный, одинаково близкий для почвоведа, минералога, геолога, химика, физика, метеоролога и географа…»

В 1878 году Докучаев защитил магистерскую диссертацию «Способы образования речных долин Европейской России».

С того же года он начал читать в Петербургском университете первый в России курс четвертичной геологии, который, в сущности, представлял собою курс почвоведения. Одновременно Докучаев читал в университете курс минералогии и кристаллографии.

В 1883 году вышел в свет классический труд «Русский чернозем», сразу отмеченный высшей академической премией и особой благодарностью Вольного экономического общества. В этой фундаментальной работе Докучаев подвел итоги многолетних исследований русских черноземов и сформулировал основные положения почвоведения. По этой же теме в конце года он блестяще защитил в Петербургском университете диссертацию на степень доктора минералогии и геологии,

«…Представим себе три местности, – писал Докучаев в „Русском черноземе“, – с одинаковыми (приблизительно, конечно) условиями грунта, рельефа и возраста; пусть они одновременно сделаются жилищем одних и тех же растений. Но предположим затем, что одна из них находится в той полосе России, где чувствуется сильный недостаток метеорных осадков и сравнительный избыток теплоты и света, где лето длинное, а зима короткая, где растительный период хотя и носит на себе характер энергичный, но он весьма непродолжителен, где суховей в течение двух-трех суток высушивает колодцы и спаляет растительность, где нет леса, мало рек и сильное испарение. Другая местность пусть залегает в том районе России, где существует (относительно) избыток влаги, много лесов и болот, где чувствуется недостаток теплоты, где зима продолжается 6–7 месяцев, а теплое время 3–4, где испарение очень слабое, где почва всегда более или менее сырая; наконец, третий участок помещается в такой полосе России, где климатические условия занимают как раз середину между двумя вышеупомянутыми крайними случаями. Как известно, такие примерные предположенные нами особенности довольно близко соответствуют: a) северной, b) крайней южной и крайней юго-восточной России и c) лучшим (средним) частям нашей черноземной полосы, причем, конечно, между ними существует целый ряд переходов.

Спрашивается, мыслимо ли, чтобы при таких существенно различных условиях образовались бы одинаковые растительные почвы?

Конечно, нет, если даже допустить такое мало вероятное предположение, что годовой прирост растительности будет всюду одинаков».

В 1882 году Докучаев принял предложение Нижнегородского земства – «определить качество грунтов с точным обозначением их границ».

Начав работу, Докучаев сразу поставил перед собой конкретную цель – определить естественные почвенные районы земства, исходя из их геологических, химических и физико-зоологических особенностей. Немало помог Докучаеву вполне сформировавшийся к тому времени круг «почвенников», в который входили замечательные, с блеском проявившие себя ученые – Н. М. Сибирцев, Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, В. И. Вернадский, П. В. Отоцкий, В. К. Поленов, К. Д. Глинка, В. П. Амалицкий, П. Ф. Бараков, П. А. Замятченский. «Материалы к оценке земель Нижнегородской губернии» в течение нескольких лет печатались отдельными томами; каждый том был снабжен подробными почвенными и геологическими картами губернии.

Еще в своем классическом труде «Русский чернозем» Докучаев дал зональное распределение Европейской России. В последующих работах он распространил принцип зональности на весь земной шар.

Геология, минералогия, ботаника, зоология, метеорология, считал Докучаев, пока что изучают отдельные тела, а не их соотношения, не их генетическую закономерную связь, которая всегда существует между силами, телами и явлениями мертвой и живой природой. А ведь, утверждал он, почвы и грунты есть зеркало, самое яркое и правдивое отражение, непосредственный результат долгого совокупного взаимодействия между водой, воздухом, землей, с одной стороны, и растительными и животными организмами и возрастом земли, с другой. «А так как все названные стихии – вода, земля, огонь (тепло и свет), воздух, а равно растительный и животный миры, благодаря астрономическому положению, форме и вращению нашей планеты вокруг ее оси, несут на своем общем характере резкие и неизгладимые черты закона мировой зональности, то не только вполне понятно, но и совершенно неизбежно, что и в географическом распространении этих вековечных почвообразователей, как по широте, так и по долготе, должны наблюдаться постоянные, строго закономерные изменения, особенно резко выраженные с севера на юг, в природе стран полярных, умеренных, экваториальных и проч. А раз это так, раз все важнейшие почвообразователи располагаются на земной поверхности в виде поясов, или зон, вытянутых более или менее параллельно широтам, то неизбежно, что и почвы – наши черноземы, подзолы и проч. – должны располагаться по земной поверхности зонально, в строжайшей зависимости от климата, растительности и прочее…»

В северном полушарии Докучаев установил пять естественноисторических зон:

бореальную (тундровую),

таежную (лесную),

черноземную (преимущественно степную),

аэральную (зону безводных, субтропических стран с областями – лессовой, барханной, каменистой и солонцовой) и

красноземную (литеритную) зону тропических стран.

Предложенная Докучаевым схема зональности земных ландшафтов остается актуальной и в наши дни.

Развивая почвоведение, Докучаев вывел ряд общих положений, названных им законами. Это – закон постоянства количественных и качественных отношений между составными частями почв;

закон постоянства соотношений между химией и физикой почв;

закон постоянства соотношений между почвой и подпочвой;

закон постоянства соотношений между почвой и обитающими на ней растительными и животными организмами;

закон постоянства соотношений между климатом страны и одевающими ее почвами;

закон постоянства соотношений между формами поверхности и характером местных почв;

закон постоянства соотношений между почвенным возрастом, абсолютной высотой страны и характером одевающих ее почв (особенно их мощностью, богатством перегноя и т. п.);

закон постоянства соотношений между способом происхождения почв и их важнейшими геологическими и биологическими особенностями; и

закон прогресса и регресса почв или вечной их изменяемости во времени и пространстве.

«По складу своего ума, – писал Вернадский, – Докучаев был одарен совершенно исключительной пластичностью воображения; по немногим деталям пейзажа он схватывал и рисовал целое в необычно блестящей и ясной форме. Каждый, кто имел случай начинать свои наблюдения в поле под его руководством, несомненно, испытывал то же самое чувство удивления, какое помню и я, когда под его объяснениями мертвый и молчаливый рельеф вдруг оживлялся и давал многочисленные и ясные указания на генезис и на характер геологических процессов, совершающихся и скрытых в его глубинах…»

В 1888 году Докучаев организовал при Вольном экономическом обществе постоянную Почвенную комиссию, главной задачей которой стало изучение почв России. В состав комиссии, председателем которой он был избран, вошли А. Н. Бекетов, В. И. Вернадский, А. Н. Энгельгардт, Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, А. И. Воейков, А. В. Советов. Позже, в 1913 году, Почвенная комиссия была преобразована в отдельный Докучаевский почвенный комитет.

В том же 1888 году, по предложению Полтавского земства, Докучаев начал исследования почв, растительности и геологических условий Полтавской губернии. Многочисленные труды шестилетних экспедиций (всего – 16 томов) дали богатейший материал для разработки ряда теоретических и практических вопросов сельскохозяйственного почвоведения, а также геоморфологии и физической географии.

В 1898 году Докучаев предпринял большое путешествие по Кавказу.

В Тифлисе он прочел доклад, в котором обрисовал общую последовательность чередования типов горных почв, установив закон так называемых вертикальных зон, которыми в горных странах сменяются горизонтальные.

Очень большое внимание уделял Докучаев научно-организационным вопросам.

Он, например, отстоял предназначенный к закрытию известный Ново-Александрийский институт сельского хозяйства и лесоводства. По его предложению институт был реорганизован. Докучаев сам написал Устав, который долгие годы служил образцом для уставов всех подобных сельскохозяйственных учреждений. Он же организовал при Ново-Александрийском институте первую в России кафедру почвоведения.

На почвоведение Докучаев всегда смотрел как на предмет, совершенно необходимый каждому земледельцу. Он любил повторять: недостаточно владеть землей, нужно уметь ею пользоваться. Всегда занятый, он нашел время для того, чтобы организовать в Петербурге общедоступные лекции для земледельцев. Он постоянно настаивал на организации опытных сельскохозяйственных станций и добивался открытия при российских университетах специальных кафедр почвоведения и микробиологии.

В 1900 году Докучаев (при участии Н. М. Сибирцева, Г. И. Танфильева и А. Р. Ферхмина) составил и издал подробную почвенную карту Европейской России, которая служила основой для работ ведомства земледелия вплоть до издания новой карты в 1930 году.

Много сил отдал Докучаев борьбе с засухами, регулярно поражавшими сельское хозяйство России.

В известной работе «Наши степи прежде и теперь» (1892) Докучаев на основании многочисленных исследований дал обширный план практических комплексных мероприятий для борьбы с засухой и повышения производительности почв степных районов. Он указал, например, на огромную важность своевременного восстановления зернистой структуры чернозема, на создание лесных полезащитных полос, снегозадержания и регулирования стока талых вод, на правильную обработку почв с целью накопления и сохранения влаги, на строительство небольших прудов и мелких водоемов, на охрану лесов, вод, на борьбу с эрозией почв.

При Лесном департаменте Докучаев организовал специальную экспедицию для изучения правильных способов улучшения естественных условий земледелия в степной России.

Для выполнения этой задачи Докучаев выбрал три опытных участка, вполне типичных по своим природным условиям: Каменно-степной – в Воронежской губернии, на водоразделе между Волгой и Доном, Старобельский – на водоразделе между Доном и Донцом, и Велико-Анадольский – на водоразделе между Донцом и Днепром. На основе широкого комплексного изучения почв, растительности, геологии, гидрогеологии здесь были разработаны планы проведения обводнительных работ, создания лесных полезащитных полос и борьбы с эрозией почв. Материалы экспедиции публиковались в течение нескольких лет в специальных выпусках.

При Советской власти на базе Каменно-степной станции был создан научно-исследовательский Институт земледелия черноземной полосы имени В. В. Докучаева.

«…Профессор минералогии В. В. Докучаев, – вспоминал Вернадский, – был чужд той отрасли знания, преподавать которую ему пришлось по случайности судьбы (минералогии). По кругу более ранних своих интересов это был геолог, интересовавшийся динамической геологией лика Земли на Русской равнине. Его привлекали вопросы орографии, новейших ледниковых и элювиальных отложений, и от них он перешел к самому поверхностному покрову, к почве. В ней В. В. угадывал новое естественное тело, отличное и от горной породы и от мертвых продуктов ее изменения. С 1878 года и главным образом с 1881 года Василий Васильевич клал основы русскому почвоведению, дал тот могучий толчок научной мысли и научной работе, который чувствуется в научной жизни до сих пор, уже многие годы после его смерти. Это был русский самородок, шедший своим путем, всецело сложившийся в России, совершенно чуждый Западу, которого не знал, как и не знал иностранных языков, и куда попал уже к концу жизни…»

В 1897 году Докучаев из-за болезни вышел в отставку.

Впрочем, дел он не оставил.

В 1898 году он занимался изучением почв Бесарабии и Кавказа, в 1899 году побывал в Закаспийской области, где обследовал знаменитые Репетекские гипсы. В том же году по инициативе Докучаева Вольное экономическое общество начало издавать журнал «Почвоведение».

В одной из лекций о почвоведении, прочитанных в июне 1900 года в Полтаве, Докучаев с присущей ему скромностью заметил:

«Чернозем есть продукт взаимодействия воздуха, растений и грунта; это и есть теория происхождения чернозема; она проста, до смешного проста. А мы, ученые, сумели создать по этому вопросу целую литературу и пришли… ко всем известному и для всех ясному заключению. Я сам ученую докторскую степень получил в некотором роде за борьбу с мельницами, так как ломал копья за теорию происхождения чернозема. На днях профессор Вернадский получил поручение от Московского университета разобрать сочинение Ломоносова, и я с удивлением узнал от профессора Вернадского, что Ломоносов давно уже изложил в своих сочинениях ту теорию, за защиту которой я получил докторскую степень, и изложил, надо признаться, шире и более обобщающим образом. По его словам, бурый уголь, каменный уголь и чернозем – все это результаты влияния организмов на грунт…»

Последней работой Докучаева стала карта зонального распределения почв в Северном полушарии. Эта карта демонстрировалась на Всемирной выставке в Париже в 1900 году.

Умер Докучаев 26 октября 1903 в Петербурге.

Александр Степанович Попов

Физик-электротехник, изобретатель радио.

Родился 4 марта 1859 года на Богословском заводе (Урал) в поселке Турьинские Рудники в семье священника.

В 1868 году поступил в Далматовское духовное училище. В 1870 году перешел в духовное училище города Екатеринбурга. С 1873 по 1877 год учился в Пермской духовной семинарии.

В 1877 году, самостоятельно подготовившись, Попов поступил на математическое отделение физико-математического факультета Петербургского университета. Студентом четвертого курса исполнял обязанности ассистента профессора, участвовал в работе научных кружков по математической физике и электромагнетизму. Учебу совмещал со службой в коммерческом товариществе «Электротехник», где занимался монтажными работами и эксплуатацией мелких электрических станций. Навыки, приобретенные на службе, пригодились Попову при заведовании электростанцией на территории ярмарки в Нижнем Новгороде.

В 1882 году Попов окончил университет и был оставлен при кафедре физики для подготовки к профессорскому званию. Однако условия для научной работы (прежде всего по электротехнике) совершенно не удовлетворяли Попова. После некоторых размышлений он принял предложенную Морским министерством должность преподавателя в минной школе и в Минном офицерском классе в Кронштадте. Наряду с учебной, там велась достаточно серьезная исследовательская работа по электротехнике и магнетизму, имелся хорошо оборудованный физический кабинет.

Сперва Попов работал ассистентом, затем начал читать собственный курс физики и электротехники. Он не стремился как-то выдвинуться среди сослуживцев, это принесло ему уважение коллег. В представлении к ордену Станислава II степени (1894) было отмечено:

«Коллежский асессор А. С. Попов состоит в Минном офицерском классе преподавателем с 1883 года. За эти одиннадцать лет он преподавал практическую физику, предмет, который должен был им быть самостоятельно разработан сообразно с требованиями программы гальванизма и химии и для которого им составлены курсы. Во время болезни преподавателя гальванизма в 1883 году он его заменил вполне, взяв на себя преподавание двух предметов почти в продолжение целой зимы. За это время А. С. Попов приобрел общее уважение и вполне заслуженную славу прекрасного профессора и серьезного ученого, чутко относящегося к развитию науки, новыми приобретениями которой он всегда охотно делился с помощью чрезвычайно интересных лекций и сообщений, читанных им неоднократно в Минном классе, Морском собрании в Кронштадте и Морском музее в Санкт-Петербурге. Его советами и мнением в вопросах электротехники неоднократно пользовался Морской Технический Комитет».

С 1890 по 1900 год Попов, параллельно основной работе, преподавал в Морском инженерном училище в Кронштадте. Тогда же вышли в свет его работы «Условия наивыгоднейшего действия динамоэлектрической машины» и «Случай превращения тепловой энергии в механическую». Но главной темой исследований Попова оставались электромагнитные волны. Побывав на технической выставке в Чикаго, он познакомился со многими последними достижениями электротехники и физики, в частности, с опытами Г. Герца, до того известными ему только по литературе. Попов сразу осознал важность открытий Герца и, вернувшись в Россию, повторил его опыты по получению электромагнитных волн.

В 1889 году в собрании минных и других морских офицеров в Кронштадте Попов прочел лекцию «Новейшие исследования о соотношении между световыми и электрическими явлениями». В этой лекции он впервые указал на возможность использования электромагнитных волн для передачи сигналов на расстояние.

Лекция Попова вызвала столь бурный интерес, что Морской технический комитет возбудил ходатайство перед Морским министерством об организации выступления ученого перед более широкой публикой – в Морском музее в Петербурге. Такая лекция действительно была прочитана в марте 1990 года. Сохранилась ее краткая программа:

«Условия происхождения колебательного разряда.

Индукция при колебательном разряде – явление электрического резонанса.

Передача электрических колебаний в однородной непроводящей среде – электрические лучи, поляризация, отражение и преломление электрических лучей».

Попов прекрасно понимал огромное значение беспроволочной связи, но большая педагогическая работа и постоянные материальные затруднения отвлекали его от серьезной работы с радиоволнами. Только с 1893 года изучение электромагнитных волн стало его основным занятием. Результаты не замедлили сказаться: уже в следующем году ученый располагал достаточно надежно работавшим возбудителем электромагнитных колебаний.

Впрочем, резонатор, предложенный в качестве приемника еще Герцем, совершенно не удовлетворял Попова.

Зная о работах французского физика Э. Бранли и английского физика О. Лоджа над изменением электрического сопротивления металлических порошков под влиянием электрических разрядов, Попов в своем приемнике решил использовать в качестве чувствительного к электромагнитным волнам элемента так называемый когерер. Для придания большей чувствительности и автоматичности в работе приемной установки Попов впервые применил звонковое приспособление для автоматического встряхивания когерера и специальное реле для приведения в действие звонка. Кроме того, приемник был достаточно надежно экранизирован от непосредственного воздействия переменных полей.

В 1894 году действие прибора Попова распространялось уже на несколько метров.

Продолжая эксперименты, Попов установил, что дальность действия прибора значительно увеличивается, если присоединить к когереру провод. Так появилась первая приемная антенна, принципиально изменившая условия действия всей схемы. Тогда же Попов и его помощник П. Н. Рыбкин обнаружили, что созданный ими приемник отчетливо реагирует на грозовые разряды. Использовав это свойство, Попов создал прибор, надежно регистрировавший электрические разряды на значительных расстояниях – тот самый грозоотметчик, который считается первой в мире приемной радиостанцией.

7 мая 1895 года Попов выступил в Русском физико-химическом обществе с публичным докладом «Об отношении металлических порошков к электрическим колебаниям». Там же он продемонстрировал и свой грозоотметчик. А закончил доклад словами: «…В заключение я могу выразить надежду, что мой прибор при дальнейшем усовершенствовании его может быть применен к передаче сигналов на расстояние при помощи электрических колебаний, как только будет найден источник таких колебаний, обладающий достаточной энергией».

День 7 мая считается днем изобретения радио.

Летом 1895 года грозоотметчик Попова, снабженный регистрирующим приспособлением, был установлен на метеорологической станции Петербургского лесного института. Там прибор в течение долгого времени успешно отмечал приближение гроз. В 1896 году на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде Попов был отмечен дипломом «За изобретение нового и оригинального инструмента для исследования гроз».

В январе 1896 года в «Журнале Русского физико-химического общества» увидела свет статья Попова «Прибор для обнаружения и регистрирования электрических колебаний». В приложении к статье приводились схема и подробное описание принципа действия первого в мире радиоприемника. Это свидетельствует о том, что Попову с самого начала его работы была очевидна возможность передачи сигналов на расстояние без проводов.

В течение зимы 1895–1896 годов Попов продолжал начатую работу в Минном офицерском корпусе в Кронштадте.

На этот раз он поставил задачу построить прибор для передачи сигналов на расстояние и уже в марте достиг результата. Расположив приемный и передающий аппараты в разных помещениях Русского физико-химического общества на расстоянии 250 метров, Попов передал первую в мире радиограмму.

Она состояла всего из двух слов – «Генрих Герц».

Именно «Генрих Герц», заметьте, а не «Александр Попов».

Это много говорит о характере ученого.

В июне 1896 года, то есть через несколько месяцев после публикации знаменитой статьи Попова, итальянец Г. Маркони подал в Англии патентную заявку на аналогичное изобретение. Но сведения об опытах и приборах Маркони были опубликованы только через год – в июне 1897 года. Появление публикации Маркони побудило Попова выступить со специальными заявлениями в отечественной и зарубежной печати. В 1900 году несомненные и неоспоримые заслуги русского ученого были официально отмечены присуждением ему Почетного диплома и Золотой медали на 4-м Всемирном электротехническом конгрессе в Париже.

Весной 1897 года Попов начал практические опыты в Кронштадской гавани.

Сперва он пользовался приборами, изготовленными для лекционных демонстраций, но уже в 1898 году применил первые две приемно-передающие станции. С их помощью удалось установить связь между учебным судном «Россия» и крейсером «Африка».

Эти опыты окончательно подтвердили возможность беспроволочной связи в любых метеорологических условиях, – в частности, в тумане, когда обычная световая сигнализация не может быть применена.

К лету 1897 года на средства, выделенные Морским министерством, инженер Дюкрете изготовил для Попова еще три приемно-передающие станции. Они были установлены на броненосцах черноморской эскадры «Георгий Победоносец» и «Три Святителя». С помощью новых станций была достигнута дальность связи уже в 5 километров.

Следует отметить, что все эти опыты, как имевшие военное значение, не предавались в то время огласке.

Тогда же Попов подметил явление отражения радиоволн от предметов, в том числе и от кораблей, находящихся на пути распространения радиоволн.

Открытое им явление легло позже в основу радиолокации.

В 1898–1899 годах экспериментальные работы с радио были продолжены одновременно и на Балтийском и на Черном морях.

В ходе испытаний П. Н. Рыбкин, помощник Попова, обнаружил возможность принимать сигналы не только на телеграфный аппарат, но и на слух. Вполне оценив открытие, Попов незамедлительно приступил к разработке нового устройства. Уже в 1899 году он подал заявление на выдачу привилегии на «Приемник депеш, посылаемых помощью электромагнитных волн».

И такую привилегию он получил: в 1901 году за номером 6066.

Попов постоянно напоминал руководителям Морского министерства, что работы по передаче сигналов на расстояние без проводов интенсивно ведутся и в других странах. Но только серия успешно проведенных им работ заставила Морское министерство всерьез заняться построенными приборами. Сперва Попов доказал их эффективность, осуществив успешную операцию по снятию севшего на камни у острова Гогланд в Финском заливе броненосца «Генерал-адмирал Апраксин». Затем, в январе 1900 года, была установлена радиосвязь между островом Гогланд и городом Коткой. И тогда же, благодаря новому средству связи, удалось спасти группу рыбаков, унесенных на льдине в открытое море: получив по радио приказ, ледокол «Ермак» незамедлительно вышел в море, где отыскал людей, терпящих бедствие.

Летом 1901 года Попов провел опыты передачи сигналов на расстояние до семидесяти миль – на Черном море, во время следования эскадры из Севастополя в Новороссийск. В то же время он установил радиосвязь между Одессой и Тендровской косой, а также между донскими гирлами в Таганрогском заливе. В 1903 году Попов подал в Правительство докладную записку о возможности постоянной радиотелеграфной связи между Россией и Болгарией.

Убедившись, наконец, в эффективности приборов Попова, Морское министерство приказало ввести на флоте беспроволочный телеграф.

К сожалению, специальная мастерская по ремонту и изготовлению приемно-передающих станций, созданная в Кронштадте в 1900 году, не имела ни достаточно подготовленного персонала, ни необходимого оборудования для того, чтобы обеспечить радиостанциями хотя бы военные корабли. Накануне русско-японской войны русское морское командование буквально наспех вынуждено было снабжать боевые эскадры новой связью. При этом выяснилось, что получить необходимое количество радиостанций можно было лишь заказав их у какой-либо из иностранных фирм.

В Минном офицерском классе Попов проработал восемнадцать лет.

Службу в Минном классе он оставил только в 1901 году, когда Петербургский электротехнический институт присудил ему звание почетного инженера-электрика и предложил возглавить кафедру физики.

На Аптекарском острове, где располагались здания института, Попов начал читать специальный курс. Преподавание, к сожалению, мало оставляло времени ученому для опытов. Таким образом, лето 1902 года оказалось последним, когда Попов принимал непосредственное участие в опытных работах.

К этому времени в России имя Попова было широко известно.

Но известность не всегда помогала организовать работу так, как того хотелось. Электротехнический институт находился в ведении Министерства внутренних дел, это создавало ряд сложностей. Только в 1905 году, когда правительство ввело некоторые политические свободы, высшая школа получила автономию.

Первым единогласно выбранным в октябре 1905 года директором Петербургского электротехнического института стал Попов.

К сожалению, здоровье ученого было к тому времени сильно подорвано.

13 января 1905 года, после очередного бурного объяснения в Министерстве внутренних дел, Попов почувствовал себя плохо и скончался.

Вскоре после смерти Попова прекратился выпуск отечественных приемно-передающих станций системы «Попов-Дюкрете». Одновременно активное развитие беспроволочного телеграфа на Западе, его энергичная реклама привели к тому, что имя Попова все реже и реже стало упоминаться в качестве изобретателя радио. Только через несколько лет, по инициативе Русского физико-химического общества, была создана специальная комиссия, которая, проделав огромную работу, пришла к общепринятому ныне выводу, что «…А. С. Попов по справедливости должен быть признан изобретателем телеграфа без проводов при помощи электрических волн».

Николай Евгеньевич Введенский

Физиолог.

Родился 16 апреля 1852 года в селе Кочково Вологодской губернии в семье сельского священника.

В 1872 году, по окончании Вологодской духовной семинарии, поступил на физико-математический факультет Петербургского университета.

В университете близко сошелся с представителями народнических кружков и принял активное участие в их работе. Летом 1874 года за пропаганду революционных идей среди крестьян, то есть за «хождение в народ», как тогда говорили, был арестован. Вместе с А. И. Желябовым и С. Л. Перовской проходил по известному политическому «процессу 193-х» и был заключен в тюрьму, в которой провел более трех лет.

Только в 1878 году Введенский вернулся в университет.

По окончании университета Введенского оставили при лаборатории знаменитого физиолога И. М. Сеченова. Первая научная работа Введенского была посвящена влиянию дневного рассеянного света на кожную чувствительность лягушки. «Результат этой работы хотя и не может быть разъяснен, – писал в отзыве на указанную работу Сеченов, – но имеет большой теоретический интерес».

В 1883 году Введенский был допущен к чтению лекций по физиологии животных и человека на Высших женских курсах, а в следующем году защитил магистерскую диссертацию на тему «Телефонические исследования над электрическими явлениями в мышечных и нервных аппаратах».

Две важных линии, намеченные Сеченовым – оценка значения торможения в процессах, протекающих по всей нервной системе, и раскрытие внутренней природы процесса торможения – были развиты его учениками Павловым и Введенским. Но Введенский сразу высказал сомнение в правильности объяснения, данного торможению Сеченовым. Он резко разошелся со своим знаменитым учителем в понимании природы нервных явлений, отверг гипотезу о специальных угнетающих рефлексы центрах, и придал самому понятию о торможении принципиально иной характер.

Еще в начале XIX столетия физиологи заметили, что мышцы во время сокращения издают так называемый «мышечный тон» – некий звук, показывающий, что в основе естественного возбуждения мышцы лежит ритмика отдельных возбуждений. Но долгое время никто не мог снять эту ритмику непосредственно с нерва. Впервые это удалось только Введенскому, когда он применил в исследованиях телефонный аппарат. Выслушивая импульсы, передающиеся по нерву во время его работы, Введенский пришел к выводу, что нервный ствол практически неутомим – в течение многих часов он способен воспроизводить ритмические импульсы, не проявляя при этом, в отличие от других возбудимых тканей, никаких признаков утомления.

Продолжая исследования, Введенский обнаружил, что нерв, мышца и нервные окончания (все три основных элемента нервно-мышечного аппарата) обладают различной функциональной подвижностью – лабильностью, как назвал Введенский эту величину.

«…Лабильность – мера, введенная в физиологию впервые Н. Е. Введенским – есть определенная величина, измеряемая количеством волн возбуждения, которое может воспроизвести в секунду та или иная возбудимая ткань без изменения ритма, – писал профессор В. С. Русинов. – Нормальное нервное волокно способно воспроизводить до 500 отдельных периодов возбуждения без перехода их в более низкие ритмы. Мышца же может их воспроизвести не более 200–250 в секунду, но и этот ритм мышца воспроизводит часто лишь в первые моменты раздражения, а затем высокий ритм переходит в более низкий. Иначе говоря, высокий ритм 200–250 периодов возбуждения в секунду быстро изменяет функциональную подвижность мышцы, снижает ее лабильность. Если же мышца получает раздражения не непосредственно, а через нерв, то предельным ритмом, который она может воспроизвести, окажется всего 150–100 в секунду. При более высоком ритме мышца перестает воспроизводить ритмику раздражений; мышца при этом начинает расслабляться. Это значит, что нервные импульсы, прежде чем дойти до мышцы, должны пройти через двигательные нервные окончания, лабильность которых еще ниже, чем у мышцы, и всякий раз, когда по нервным волокнам идут чрезмерно частые возбуждающие импульсы, мышца вместо возбуждения отвечает торможением».

В 1886 году Введенский обобщил свои исследования в докторской диссертации «О соотношениях между раздражением и возбуждением при тетанусе».

Установленный Введенским факт неутомляемости нерва противоречил выдвинутому в свое время Сеченовым химическому объяснению процесса возбуждения. Именно вопрос о тормозных центрах и стал камнем преткновения между учителем и учеником. Не исключено, что именно научные расхождения с учеником подтолкнули Сеченова к ранней отставке. Много позже Введенский не раз отмечал, что мотивы выхода Сеченова в отставку были сложными: в них сказалось и утомление от преподавания, и желание жить за границей, и желание полностью отдаться научно-литературным работам. Но кроме указанного, писал Введенский, чувствовалось в Сеченове и «…странное опасение, что он загораживает дорогу молодым силам».

Впрочем, Сеченов, уходя, оставил кафедру Введенскому.

«…На основе долгих лет работы с нервно-мышечным аппаратом Н. Е. Введенский, – писал профессор В. С. Русинов, – дал свою теорию нервного торможения, широко известную в мировой физиологической литературе, как „торможение Введенского“. В одном случае нерв, подходящий к мышце, возбуждает ее, в другом случае тот же самый нерв ее тормозит, деятельно успокаивает, ибо сам он именно в это время возбуждается сильными и частыми раздражениями, которые на него падают. Иными словами, Н. Е. Введенский показал, что противоположные по своему эффекту процессы нервной системы – возбуждение и торможение, связаны взаимными переходами один в другой и при прочих равных условиях являются функция от количества и величины раздражения».

Много внимания в своих исследованиях вопросу о торможении, особенно в начале столетия, уделили также немецкие физиологи, в частности, Ферворн и его сотрудники. Но «…в общем надо признать по справедливости, – пишет акад. А. А. Ухтомский (1927), – что школа Ферворна по вопросу о механизме торможения не дала ничего нового по сравнению с тем, что было у Введенского в 1886 году… С легкой руки Кайзера (немецкий физиолог), повторяли опыты Введенского, почти не упоминая о них, приписывали открытия себе и в конце концов не видели тех коренных недостатков, которые заставляли самого Введенского идти дальше».

Если нервные окончания разнятся от самого нерва степенью своей лабильности, решил Н. Е. Введенский, то, следовательно, можно экспериментально, путем локального действия любым химическим или физическим агентом, изменить степень лабильности в определенном участке нерва и тем приближать его к свойствам нервных окончаний.

Что же происходит в таком измененном участке нерва?

Становясь все менее лабильным, этот участок проводит все менее частые волны возбуждения. При той же количественной характеристике текущих волн возбуждения чрезвычайно изменяется самый ход реакции. Волны возбуждения, приходящие в очаг с пониженной функциональной подвижностью, все более замедляются в своем развитии и проведении, и, наконец, с резким понижением лабильности они принимают стационарный характер. В результате мы имеем локальный очаг устойчивого стационарного возбуждения.

Подобное состояние стационарного возбуждения Н. Е. Введенский назвал «парабиозом», как бы преддверием к умиранию (дословно: пара – около, биос – жизнь).

Парабиоз – состояние обратимое.

При восстановлении лабильности в очаге стационарного возбуждения нервная ткань вновь приобретает способность проводить возбуждения.

Открытие стационарного возбуждения является одним из главных научных вкладов Н. Е. Введенского в общую физиологию. Его книга «Возбуждение, торможение и наркоз», в которой он подробно изложил свое учение о парабиозе как стационарном возбуждении, широко известна, как у нас, так и за рубежом. По собственному признанию Н. Е. Введенского она была основным его трудом и оправданием всей его жизни».

На рубеже веков учение о парабиозе казалось необычным, но последующие исследования полностью подтвердили правильность высказанных Введенским представлений.

В 1909 году, по представлению академика Павлова, Введенский был избран членом-корреспондентом Петербургской академии наук.

Исследования Введенского, изложенные в работе «Возбуждение и торможение в рефлекторном аппарате при стрихнином отравлении» (1906), показали, что установленные им закономерности реагирования нервно-мышечного аппарата достаточно ясно проявляются и в рефлекторной деятельности спинного мозга.

В последние годы жизни Введенский много занимался изучением влияния электрического тока на нервы, что привело его к открытию явления периэлектрона.

Суть открытого им явления заключалась в том, что стойкое, не колеблющееся возбуждение, возникающее в отдельном участке нерва, изменяет возбудимость всего нервного ствола, создавая по его длине многочисленные очаги то пониженной, то повышенной возбудимости. Введенский считал явление периэлектрона – совершенно новой, до того неизвестной формой передачи нервных сигналов, весьма отличной от импульсного проведения возбуждения.

Человек, деятельный и живой по характеру, все свободное время Введенский отдавал работе в Обществе по охране народного здравия, в Обществе психиатров и невропатологов, в Обществе физиологов. Он был членом Ленинградского общества естествоиспытателей и многие годы редактировал его «Труды», а одновременно и – «Труды физиологической лаборатории» Петербургского университета.

«…Скромный, иногда несколько суховатый и замкнутый в личной жизни, – писал о Введенском академик Ухтомский, – Николай Евгеньевич сохранил большую душевную теплоту и отзывчивость. Об этом знали все, более близко с ним соприкасавшиеся. Николай Евгеньевич не имел своей семьи, жил одиноко, но трогательно любил семьи своего отца, брата и сестры. Скончался Николай Евгеньевич 16 сентября 1922 года в старом родительском доме, куда поехал ухаживать за одиноким паралитичным братом, будучи сам слаб и болен».

Владимир Прохорович Амалицкий

Палеонтолог.

Родился 13 июля 1860 года в селе Старики Волынской губернии.

Рано потерял отца. Воспитывал будущего ученого его родной дядя петербургский врач Полубинский.

Окончив гимназию, поступил на физико-математический факультет Петербургского университета. Общение с такими крупными учеными, как В. В. Докучаев и А. А. Иностранцев поддержало интерес Амалицкого к естественным наукам. На третьем курсе Амалицкий по просьбе Докучаева даже вел со студентами практические занятия по минералогии.

В 1883 году Амалицкий окончил университет и был оставлен при нем для получения профессорского звания.

В том же году, по предложению Докучаева, он принял участие в экспедиции по исследованию почв Нижнегородской губернии.

В местах, где работала экспедиция, много выходов горных пород пермской системы – в основном континентальных. В отличие от морских, такие породы содержат крайне мало органических остатков, поэтому местные пермские отложения всегда считались малоинтересными, или, как говорят геологи, немыми. В то время отсутствие окаменелостей в подобных континентальных отложениях объяснялось тем, что все эти породы могли отлагаться в местах мало пригодных для жизни – в обширных пустынях, в мертвых соленых озерах, вообще в засушливых районах. Но огромное распространение немых пород, некая загадка, прячущаяся за этим, невольно привлекли внимание Амалицкого. Ему показалось странным, что на столь обширных пространствах не найдено никаких окаменелостей. И он сам решил заняться поисками.

Всякие окаменелости в те годы попадали к ученым из рук случайных, часто безграмотных охотников за ископаемыми. Как правило, эти охотники собирали только те кости, которые казались им интересными, и безжалостно выбрасывали все, что казалось им не интересным. Бывало, что наиболее интересные экспонаты гибли, даже не дойдя до научных лабораторий.

Вот как описывал палеонтолог Алексеев одного из таких охотников за ископаемыми – некоего Фролова, жителя Тирасполя:

«…Весною 1906 г. к нам в геологический кабинет Новороссийского университета явился очень плотный человек с узелком в руках. В узелке у него оказались кости ископаемых животных, главным образом, гиппариона и газели, а также ископаемые раковины хорошей сохранности. Эти ценные и редкие в то время объекты он отчасти собрал, а отчасти извлек из земли.

С этого времени Фролов начал посещать кабинет по несколько раз в году, и всегда у него было что-нибудь новенькое ценное: то череп хищника, то полная конечность гиппариона и пр. Эти остатки животных он добывал в свободное от работы время: Фролов занимался устройством иконостасов и писал иконы. Жил бедно и всегда жаловался, что задолжал многим лицам. Доставляя кости в Одессу и другие места и получая за них вознаграждение, он вскоре поправил свои материальные дела. Уплатил долги и даже приобрел себе небольшой домик в окрестностях Тирасполя».

Понятно, такой подход к проблеме не мог удовлетворить ученых.

С самого начала Амалицкому стало ясно преимущество собственноручных поисков. В пестроцветных глинах и мощных песчаниках Окско-Волжского бассейна он быстро обнаружил множество раковин пресноводных моллюсков антракозид, характерных для пресноводной пермской фауны. Невзрачные на вид, эти раковины были чрезвычайно интересными в научном отношении: они мало походили на те раковины, что раньше изредка находили в пермских отложениях Европы.

Проведя тщательное сравнение позднепермских антракозид Европейской части России и подобных антракозид Южной Африки, Амалицкий обнаружил удивительное сходство. К тому же он хорошо знал, что в южноафриканских местонахождениях антракозиды, как правило, встречаются в одних слоях с окаменевшими остатками крупных ископаемых позвоночных. Исходя из этого, Амалицкий пришел к мысли, что при проведении соответствующих работ в красноцветных отложениях Европейской части России вполне можно обнаружить остатки ископаемых пресмыкающихся, близких к южноафриканским.

В 1887 году по материалам, собранным в процессе полевых работ, Амалицкий защитил магистерскую диссертацию «Отложения пермской системы Окско-Волжского бассейна». Он получил место хранителя Геологического кабинета Петербургского университета, но в следующем году его пригласили занять кафедру геологии в Варшавском университете.

Предложение Амалицкий принял, но полевые работы продолжал вести в России.

Собранные материалы позволили Амалицкому сделать вывод, что в нижнепермских отложениях России ископаемые остатки животных и растений действительно были близки органическому миру Европы и Северной Америки той же эпохи, – в сущности, они представляли одну географическую провинцию. Но совсем другое наблюдалось в верхнепермских отложениях северо-востока России. Здесь, как ни странно, преобладала флора папоротникообразных кожистых растений глоссоптерисов, пресноводных моллюсков антракозид и мелких ракообразных – эстерий. Такие ископаемые организмы были больше характерны для пермских континентальных отложений широко распространенных в толщах Карроо в Южной Африке, Гондваны в Индии, а также в сходных отложениях Австралии и Южной Америки.

В 1892 году Амалицкий защитил в Петербургском университете докторскую диссертацию «Материалы к познанию фауны пермской системы России». В диссертации он прямо указал на то, что заставить заговорить «немые» горизонты может лишь тщательное сравнение ископаемых остатков пермской фауны России с подобными фаунами южных материков.

С этой целью в 1894 году Амалицкий отправился в Англию.

Он решил изучить в музеях Лондона все известные к тому времени коллекции пермских пород и окаменелостей. Вместе с Амалицким в командировку отправилась его жена, всегда сопровождавшая его в поездках, в том числе в полевых.

Как установил Амалицкий, фауна моллюсков, найденная им в русских верхнепермских отложениях, действительно оказалась сходной с подобными пресноводными моллюсками, известными из пермских отложений Южной Африки. Это привело Амалицкого к смелому предположению, что и весь остальной органический мир пермского времени России должен был быть сходен с южно-африканским. Другими словами, при более тщательных раскопках в России вполне можно было обнаружить отпечатки листьев типичных для южно-африканских пермских отложений громадных ископаемых папоротников глоссоптерисов, а может даже окаменевшие останки крупных вымерших пресмыкающихся – дицинодонтов и парейазавров, которые были к тому времени известны палеонтологам только из пермских отложений Южной Африки.

Идея Амалицкого не встретила понимания.

Слишком уж вразрез шла она с общепринятыми представлениями ученых о кардинальном различии животного и растительного мира Северного и Южного полушарий земного шара в течение пермского времени. Тождество органической жизни в пермское время России и Южной Африки казалось вызывающим. Казалось попросту невероятным, что где-то далеко на севере, в самом центре северной пермской материковой области могла отыскаться ископаемая фауна типичная для южного полушария.

Вернувшись из Англии, Амалицкий продолжил исследования.

На скудные деньги Варшавского общества естествоиспытателей, изредка выделяемые на полевые работы, Амалицкий каждый год отправлялся на изучение береговых обнажений рек Сухоны, Северной Двины и впадающих в них притоков. Результаты находок он регулярно публиковал в цикле работ, имевших общее название – «Геологическая экскурсия на север России».

«…Пришлось купить небольшую лодку, – вспоминал Амалицкий, – нанять двух гребцов и таким образом путешествовать по Сухоне и Северной Двине, все время под открытым небом, укрываясь под навесом лодки ночью и в дождливую погоду.

Так путешествовали мы с женой каждое лето с 1895 по 1898 г., привыкли к гнусу и мошкаре, приспособились при самых скудных средствах и при громадном аппетите иметь обед и ужин (я умалчиваю об его достоинствах), выучились под проливным дождем раскладывать костер, а при сильной буре находить на реке такие «гавани», где наша лодка была в совершенной безопасности, и мы спали в ней так же спокойно, как у себя дома; наконец, мы узнали цену самого обыкновенного комфорта и перестали даже понимать, как можно быть неврастениками. Климат на севере хотя и очень неприятный, но, вероятно, очень здоровый, ибо мы ни разу не испытали никакой простуды, хотя приходилось жить на реке, т. е. в постоянной сырости и туманах, проводить там целые недели во время хиуса (северный ветер), сопровождаемого пронизывающим холодом и непрерывными дождями, и ночевать в августе при инее, когда температура воздуха понижается до 1–2 градусов ниже нуля».

Первый год поисков не дал ожидаемых результатов.

Зато в 1895 году, возвращаясь с севера, Амалицкий наткнулся не нечто весьма интересное. Сделав небольшую остановку в Нижнем Новгороде, чтобы еще раз осмотреть выходы пермских пород на реке Оке – у самого ее впадения ее Волгу, он обнаружил, что местный береговой песчаник содержит плотные окатанные обломки ископаемых костей. В течение самого короткого времени Амалицкий обнаружил в песчанике несколько позвонков, обломок зуба и фрагменты черепа. Найденные окаменелости, несомненно, имели сходство с подобными же фрагментами зверообразных пресмыкающихся дицинодонтов, очень распространенных в пермских отложениях Южной Африки.

Теперь Амалицкий почувствовал уверенность.

Он и раньше считал, что материковыми отложениями в России ученые занимаются очень мало, а сейчас получил право прямо заявить, что «…чем глубже геологи спускаются по геологической лестнице, тем более и более они игнорируют материковую эволюцию».

В 1896 году, после четырех лет исследований, пришло главное открытие.

В верхнепермских отложениях, широко развитых в нижнем течении Сухоны и в верхнем течении Северной Двины, Амалицкому удалось отыскать отпечатки глоссоптерисов, а также окаменелые кости вымерших пресмыкающихся дицинодонтов и парейазавров, известных до той поры только из пермских отложений Южной Африки и Индии. Таким образом, Амалицкий установил, что в далекую пермскую эпоху Северная и Центральная Россия, Урал, Алтай, Индия, а также Центральная и Южная Африка входили в состав одного материка, заселенного сходными растениями и животными.

В 1897 году на Международном геологическом конгрессе, проходившем в Петербурге, Амалицкий прочел доклад о своих находках и представил найденные им остатки флоры и костей рептилий. Он действительно испытал миг торжества, когда показывал бывшим оппонентам глыбу песчаника с ясными отпечатками листьев глоссоптериса, и глыбу с рядом крупных зубов, обнажившихся по ее краю. Зубы, без всякого сомнения, принадлежали травоядному пресмыкающемуся известному под названием парейазавр.

Отношение к работам Амалицкого сразу изменилось.

В 1899 году Варшавское общество естествоиспытателей выделило ему 1000 рублей специально для полевых работ.

«…Летом 1899 г. были произведены палеонтологические раскопки на правом древнем склоне Северной Двины в 12 километрах выше железнодорожной станции Котлас, у д. Ефимовской, в местности, называемой Соколки, – вспоминал Амалицкий. – Здесь на крутом склоне обнажены полосатые рухляки, в толщу которых включено несколько мощных чечевиц песка и песчаника. В этих чечевицах можно наблюдать нависшие глыбы шарообразной формы очень твердого песчаника (конкреций); внутри их и заключаются окаменелые кости и листья.

Чечевица, предназначенная для раскопок, находилась среди рухляков, составляющих совершенно вертикальный обрыв, возвышающийся на 45 м над рекою; длина чечевицы – 100 м, наибольшая толщина посредине – 12 м. Ее основание расположено на высоте 25–30 м над рекою, а верхняя часть – на 6 м от вершины склона. Совершенно вертикальные обрывы рухляков, составляющие ее основание и кровлю, не позволяли подобраться к чечевице ни сверху, ни снизу. Поводом к раскопке именно этой чечевицы послужило то обстоятельство, что в предыдущие экспедиции были находимы на бичевнике выпавшие из нее большие глыбы песчаника (конкреции) с окаменелыми костями и листьями внутри.

Поскольку из-за падающих камней подобраться к чечевице со стороны обрыва было невозможно, решили начать правильные раскопки сверху. Слой почвы был снят, рабочие добрались до самой чечевицы, в которой была выбита галерея в 7 м длины, 4 м ширины и такой же глубины.

В разных местах были сделаны находки.

В центре чечевицы скелеты-конкреции лежали наиболее скученно.

Сперва мы нашли здесь три рядом лежащие скелета, принадлежавших, вероятно, хищникам, а под ними лежали еще три более или менее полных скелета – парейазавра».

Коллекция, собранная Амалицким, была размещена в шестидесяти четырех ящиках и весила двадцать тонн. Для перевозки коллекции понадобилось два железнодорожных вагона. А всего Амалицким было найдено пять полных скелетов, пять скелетов менее полных и много конкреций с разнообразными костями и черепами, принадлежащими как рептилиям, так и древним земноводным – стегоцефалам.

Теперь никто не оспаривал взглядов Амалицкого.

Теснейшее родство пермской фауны России с такой же фауной Южной Африки было доказано. Для последующих раскопок ученому были выделены уже крупные деньги – 50 000 рублей.

Местные жители, нанятые для раскопочных работ, никак не хотели верить, что профессор из столицы ищет каких-то допотопных животных. Они были уверены, что профессор из Варшавы ищет золото. Эта вера была так велика, что рабочие начали утаивать находки, втайне проверяя – не золото ли это все-таки?

«…Только когда удалось найти челюсть парейазавра с хорошо сохранившимися зубами, – писал Амалицкий, – а потом прекрасно сохранившуюся голову земноводного, то и рабочие и остальные крестьяне вполне убедились, что я собираю кости…

Нахождение полного скелета парейазавра произвело на всех очень глубокое впечатление. Интерес к раскопкам дошел до того, что рабочие, особенно из молодых и грамотных, считали за особое удовольствие работать в тех местах, где попадались окаменелости, спорили за места, с замечательным вниманием относились к откапываемому предмету; иногда за очисткой скелета забывалась «залога», т. е. десятиминутный отдых в конце каждого часа работы».

История с «золотом» быстро забылась, но вскоре в окрестных деревнях началась эпизоотия сибирской язвы. По деревням поползли нелепые, зато упорные слухи о том, что якобы приезжий столичный профессор раскопал некое древнее падалище, отчего и произошла болезнь. Встревоженного Амалицкого нисколько не утешали слова крестьян, деревня которых почему-то не была затронута эпизоотией: «Будем Бога благодарить за то, что ты, нас жалеючи, не напускаешь на нас этой заразы».

К счастью, ветеринары сумели задавить болезнь.

Когда собранные коллекции были доставлены в Варшаву и пришла пора их обработки, Амалицкий столкнулся с новой проблемой – в России не нашлось специалистов, умеющих правильно препарировать каменные останки. Амалицкому самому пришлось учиться препараторскому делу, а затем обучать привлеченных к работам опытных рабочих-каменотесов. Из двенадцати попробовавших себя в этом деле человек осталось всего двое, зато они сделались хорошими препараторами. Что же касается научной стороны, то Амалицкому немало помог крупнейший специалист по южноафриканским наземным позвоночным палеонтолог доктор Роберт Брум. В 1910 году Брум специально приезжал в Россию для знакомства с коллекцией.

В 1908 году Амалицкого избрали директором Варшавского политехнического института. Но уже начали сказываться многолетняя усталость и возраст. Огромная коллекция требовала постоянных хлопот, к тому же, Амалицкого угнетало отсутствие преемников в начатом им деле. С большим трудом ученый добился соглашения на то, чтобы коллекция перешла в Академию наук, но начавшаяся в 1914 году мировая война поломала и эти планы. Все же Амалицкий сумел организовать эвакуацию из Варшавы в Москву всей своей лаборатории.

К сожалению, в 1916 году ученый тяжело заболел.

Отправленный на лечение в Кисловодск, он там и умер 28 декабря 1917 года.

После смерти Амалицкого обработка собранных им коллекций была продолжена. Наиболее законченные описания находок регулярно публиковались под редакцией академика А. П. Карпинского в специальной серии «Северодвинские раскопки В. П. Амалицкого».

«В палеонтологии и геологии, – писал палеонтолог И. А. Ефремов, – большую роль играют не только ученые, в многолетних изысканиях совершающие открытия важных законов, но и ученые, открывающие как бы богатые россыпи новых фактов, – смелые „капитаны дальних плаваний“ в поисках неизведанных земель».

Амалицкий был одним из таких капитанов.

Климент Аркадьевич Тимирязев

Физиолог-ботаник, дарвинист.

Родился 3 июня 1843 года в Петербурге.

Происходили Тимирязевы из старинного дворянского рода, но отец Тимирязева всегда считал себя заядлым республиканцем. С армией Кутузова в Отечественной войне 1812 года он дошел до Парижа, откуда был отозван в Петербург за вольнодумство. В Петербурге служил директором таможни. На вопрос, какую карьеру он готовит для сыновей, Тимирязев-старший шутливо, но и с долей серьезности отвечал: «Какую карьеру?… А вот какую… Сошью пять синих блуз, как у французских рабочих, куплю пять ружей и пойдем мы – на Зимний дворец!.». Понятно, что высказывания такого рода не могли не сказаться на развитии его карьеры: должность директора таможни была упразднена и Тимирязев-старший остался не у дел.

«…С пятнадцатилетнего возраста, – вспоминал Тимирязев, – моя левая рука не израсходовала ни одного гроша, которого не заработала бы правая. Зарабатывание средств существования, как всегда бывает при таких условиях, стояло на первом плане, а занятие наукой было делом страсти, в часы досуга, свободные от занятий, вызванных нуждой. Зато я мог утешать себя мыслью, что делаю это на собственный страх, а не сижу на горбу темных тружеников, как дети помещиков и купеческие сынки. Только со временем сама наука, взятая мною с боя, стала для меня источником удовлетворения не только умственных, но и материальных потребностей жизни – сначала своих, а потом и семьи. Но тогда я уже имел нравственное право сознавать, что мой научный труд представлял собою общественную ценность, по крайней мере такую же, как и тот, которым я зарабатывал свое пропитание раньше».

В 1861 году Тимирязев поступил в Петербургский университет на камеральный факультет. С камерального он вскоре перевелся на естественный. Из профессоров с особенной благодарностью всю жизнь вспоминал А. И. Бекетова и Д. И. Менделеева. Собственно, и физиологию растений как предмет постоянных занятий, он выбрал благодаря Менделееву, не раз бравшему его с собой на полевые исследования, связанные с изучением действия минеральных удобрений.

«…В наше время мы любили университет, как теперь, может быть, не любят, – вспоминал Тимирязев, – да и не без основания. Для меня лично наука была все. К этому чувству не примешивалось никаких соображений о карьере, не потому, что я находился в особых благоприятных обстоятельствах, – нет, я сам зарабатывал свое пропитание, а просто мысли о карьере, о будущем не было места в голове: слишком полна она была настоящим. Но вот налетела буря в образе недоброй памяти министра Путятина с его пресловутыми матрикулами. Приходилось или подчиниться новому, полицейскому строю, или отказаться от университета, может быть, навсегда от науки, – и тысячи из нас не поколебались в выборе. Дело было, конечно, не в каких-то матрикулах, а в убеждении, что мы в своей скромной доле делаем общее дело, даем отпор первому дуновению реакции, в убеждении, что сдаваться перед этой реакцией позорно».

Матрикулы – специальная подписка об отказе от участия в каких бы то ни было общественных беспорядках. Многие студенты отказались от матрикулов, подав специальные прошения.

Подали такие прошения и Тимирязев с братом.

Пристав участка тщетно пытался уговорить братьев забрать прошения, – они твердо отказались. «Тогда вы будете высланы из Петербурга на место своего рождения!» – заявил пристав и услышал в ответ, что братьев это нисколько не страшит, потому что родились они не просто в Петрограде, но даже на вверенном приставу участке.

В университет Тимирязев вернулся через год – в качестве вольнослушателя.

Тогда же он выполнил первые научные работы, опубликовал на страницах газет и журналов множество популярных очерков. Некоторые из них составили позже книгу «Краткий очерк теории Дарвина».

В 1865 году Тимирязев окончил университет, получив степень кандидата наук и Золотую медаль за работу «О печеночных мхах».

Летом того же года, по рекомендации Бекетова, Тимирязев был послан за границу. «По-настоящему, я должен дать вам инструкцию, – сказал Бекетов Тимирязеву, – но предпочитаю, чтобы вы сами себе ее написали; тогда мы увидим, отдаете ли вы себе ясный отчет, куда и зачем едете».

В течение двух лет Тимирязев работал в Германии и Франции, – сперва в Гейдельберге у профессоров Г. Кирхгофа и Р. Бунзена, затем в Париже у основателя научной агрономии Ж. Буссенго и химика П. Бертло.

Вернувшись в Россию, Тимирязев получил место профессора ботаники в Петровско-Разумовской (ныне носящей его имя) сельскохозяйственной академии.

В следующем году он защитил магистерскую диссертацию «Спектральный анализ хлорофилла», а в 1875 году – докторскую диссертацию «Об усвоении света растением».

Постоянная горячая пропаганда дарвинизма вызвала в одной из газет злобную заметку князя Мещерского: «Профессор Петровской академии Тимирязев на казенный счет изгоняет Бога из природы», о чем не раз позже с улыбкой вспоминал сам Тимирязев.

В 1877 году Тимирязев возглавил кафедру анатомии и физиологии растений Московского университета.

На этой кафедре он проработал тридцать четыре года.

«…Я им любовался, – писал известный писатель Андрей Белый. – Взволнованный, нервный, с тончайшим лицом, на котором как прядала смена сквозных выражений, особенно ярких при паузах, когда он, вытянув корпус вперед, а ногой отступая, как в па менуэтном, готовился голосом, мыслью, рукою и прядью нестись на привзвизге, – таким прилетал он в большую физическую аудиторию, где он читал и куда притекали со всех факультетов и курсов, чтоб встретить его громом аплодисментов и криков: влетев в сюртуке, обтягивающем тончайшую талию, он, громом встреченный, бег обрывал и отпрядывал, точно танцор перед его смутившею импровизацией тысячного визави в сложном акте свершаемой эвритмии; стоял, полуизогнутый, но как протянутый или притянутый к нам, взвесив в воздухе очень худую изящную руку; переволнованный, вдруг просветляясь, сияя глазами, улыбкой цветя, становяся чуть розовым, кланяясь; и протягивал, чуть-чуть потрясая, нервнейшие руки… На первую лекцию к третьему курсу под топанье, аплодисменты влетал он с арбузом под мышкою; знали, что этот арбуз он оставит; арбуз будет съеден студентами; он – демонстрация клеточки: редкий пример, что ее можно видеть глазами; Тимирязев резал кусочки арбуза и их меж рядами пускал…»

Оставил портрет ученого и другой знаменитый писатель – В. Г. Короленко, тоже учившийся у Тимирязева.

«…Высокий худощавый блондин с прекрасными большими глазами, еще молодой, подвижный и нервный, он был как-то по-своему изящен во всем. Свои опыты над хлорофиллом, доставившие ему европейскую известность, он даже с внешней стороны обставлял с художественным вкусом. Говорил он сначала неважно, порой тянул и заикался. Но когда воодушевлялся, что случалось особенно на лекциях по физиологии растений, то все недостатки речи исчезали, и он совершенно овладевал аудиторией».

В 1899 году, после мощных студенческих волнений в столице, правительство приняло постановление, по которому бунтующих учащихся можно было отдавать в солдаты.

В январе 1901 года постановление было применено к ста восьмидесяти трем киевским студентам.

Конечно, москвичи тут же солидаризовались с киевлянами.

В отместку за это сразу пятьсот студентов Московского университета были арестованы.

Когда 28 февраля в газете «Русские ведомости» появилось обращение московской профессуры, призывающее студентов прекратить беспорядки и вернуться к занятиям, подписи Тимирязева под обращением не было. Знаменитый профессор мотивировал отсутствие своей подписи тем, что по действующему уставу высших учебных заведений профессора не должны были разбирать или обсуждать какие-либо дела, касающиеся поведения студентов.

Более того, Тимирязев предложил отменить постановление 1899 года.

«…Профессор Тимирязев, – отмечено в протоколе заседания Университетского Совета 28 февраля 1901 года, – соглашаясь с пользой комиссии для исследования причин последних явлений университетской жизни и средств для водворения более нормального ее течения, просят разрешения г-на председателя высказать несколько слов по двум вопросам, обсуждение которых ему представляется более существенным в переживаемую тревожную минуту…

Более существенный пункт касается вопроса, затронутого профессором Тимирязевым уже в заседании 24 февраля. Он глубоко убежден, что только одно ходатайство хотя бы о временной приостановке действия временных правил может успокоить благоразумную часть студенчества, которая готова на всякие жертвы, руководствуясь одним желанием разделить ответственность за совершившееся со своими товарищами. Представляя это заявление, как это ему подсказывает его совесть, профессор Тимирязев не просит даже о голосовании его предложения, а принимает его всецело на свою ответственность, настаивая на своем праве, чтобы оно было занесено в протокол и доведено до сведения министерства.

На замечание г-на президента, что в самый разгар возбуждения умов такое ходатайство не может рассчитывать на успех, профессор Тимирязев возразил, что при спокойном течении университетской жизни он не имел бы ни случая, ни возможности высказать свое заявление, а когда предписание о применении временных правил будет получено, эта возможность исчезнет окончательно и потому именно переживаемый момент он считает единственно удобным для доведения его заявления до сведения начальства…»

Как Тимирязев и думал, его предложение было отклонено, а попечитель Московского учебного округа вынес ему выговор за «уклонение от влияния на студентов в интересах их успокоения».

В знак протеста Тимирязев подал в отставку.

«…Я человек самолюбивый, – писал он профессору П. А. Некрасову, члену Совета, – а самолюбивый человек не прячется за спины товарищей, не кричит: меня обидели, пожалейте меня! Вам, без сомнения, известны случаи из моей университетской жизни, когда я не боялся оставаться не только в ничтожном меньшинстве, но и в полном одиночестве».

Опасаясь еще больших волнений, коллеги упросили Тимирязева отозвать прошение об отставке.

Газета «Русское слово» писала:

«…Редко бывают такие трогательные встречи, какая была устроена 18 октября в университете проф. К. А. Тимирязеву, который должен был в первый раз в этом году читать лекцию! В громадной аудитории собралось так много студентов, что они не только сидели по несколько человек на одном месте, не только были заняты все проходы, но даже для того, чтобы аплодировать, нужно было поднимать руки над головой. От медиков 3-го и 5-го курсов, от естественников 1-го и 3-го курсов были прочитаны адреса, приветствовавшие начало лекций многоуважаемого Клементия Аркадьевича, искренне выражавшие ему свою любовь и уважение, высказывавшие радость по поводу того, что упорно ходившие слухи о выходе в отставку любимого профессора не оправдались.

После чтения адресов забросанный цветами Клементий Аркадьевич, перецеловав читавших студентов, со слезами на глазах, взволнованным голосом сказал приблизительно следующее: «Господа, я пришел сюда, чтобы читать лекцию по физиологии растений, но вижу, что нужно сказать нечто более обширное. Я всегда был уверен в сочувствии ко мне с вашей стороны, но того, что теперь происходит, я никогда не ожидал. Считаю своим долгом исповедаться перед вами. Я исповедую три добродетели: веру, надежду и любовь; я люблю науку как средство достижения истины, веры в прогресс и надеюсь на вас».

Слова эти были покрыты аплодисментами».

Проблема, которой Тимирязев занимался всю жизнь, была столь широка, что выходила за границы физиологии. Он первый заговорил о космической роли земных растений, о той роли, которую они играют в передаче солнечной энергии всей нашей планете.

Ученых давно интересовало, как развиваются растения.

Интерес этот был выражен в двух вопросах, сформулированных в свое время Р. Майером и Г. Гельмгольцем – основателями закона сохранения энергии. «Действительно ли тот свет, который падает на живое растение, получает иное потребление, чем тот свет, который падает на мертвые тела?» И – «Точно ли живая сила исчезающих при поглощении их листом солнечных лучей соответствует накопляющемуся запасу химических сил растения?»

На оба вопроса дал ответ Тимирязев.

Многочисленные предшественники Тимирязева, занимавшиеся проблемой синтеза органического вещества в растениях, установили, что образование в растениях органического вещества из неорганического идет главным образом в листьях – при помощи наполняющих их микроскопических хлорофилловых зерен, а необходимый для создания органического вещества углерод растения черпают прямо из воздуха, в котором всегда присутствует углекислый газ. Последний под действием света разлагается на кислород и углерод. Выделившийся чистый кислород уходит в атмосферу, а вот углерод идет на постройку вещества растения, таким образом – через растение – питая весь животный мир.

«…Я был первым ботаником, заговорившим о законе сохранения энергии, – писал Тимирязев в книге „Солнце, жизнь и хлорофилл“, – и соответственно с этим заменившим слово „свет“ выражением „лучистая энергия“. Став на эту точку зрения учения об энергии, я первым высказал мысль, что логичнее ожидать, что процесс разложения углекислоты должен зависеть от энергии солнечных лучей, а не от их яркости».

Процесс, изученный Тимирязевым, был назван фотосинтезом.

Долгое время было неясно, как, собственно, протекает фотосинтез, каков химический состав хлорофилловых зерен, какие лучи сложного солнечного света и как действуют при этом?

Основная заслуга Тимирязева заключается как раз в экспериментальной и теоретической разработке фотосинтеза. Он первый показал, что интенсивность протекающего процесса пропорциональна поглощенной энергии при относительно слабом свете, а при сильном освещении достигает определенной величины и уже более не растет. То есть, Тимирязев открыл явление светового насыщения фотосинтеза; он экспериментально обнаружил, что имеются два максимума поглощения света растением, которые лежат в области красных и синих лучей спектра и доказал приложимость закона сохранения энергии к процессу фотосинтеза. В то время у Тимирязева еще не было возможности провести полный физический и химический анализ хлорофилла, однако данные, полученные во время опытов, позволили ему сделать ряд смелых заключений и высказать гипотезы, впоследствии получившие подтверждение.

Тимирязев первый предположил, что хлорофилл может находиться в растениях в двух формах – в восстановленной и в окисленной. При этом и та и другая форма в процессе фотосинтеза могут переходить одна в другую. Окисленная форма хлорофилла, реагируя с углекислым газом воздуха, выделяет кислород и образует соединения хлорофилла с окисью углерода, превращаясь в восстановленную форму хлорофилла. А последняя взаимодействует с водой, окисляется и дает первый продукт синтеза – формальдегид, который затем превращается в крахмал, и переходит в первоначальную окисленную форму.

Конечно, в действительности это более усложненный процесс, но Тимирязев верно построил модель, в которой хлорофилл всегда служит своеобразным передатчиком углерода растению, подобно тому, как кровь служит для передачи кислорода животному организму. Кстати, на схожести указанных процессов построен сюжет прекрасного научно-фантастического романа рано погибшего талантливого уральского писателя Ю. Ярового «Зеленая кровь».

Тимирязев мечтал, что когда-нибудь «…физиологи выяснят в малейших подробностях явления, происходящие в хлорофилловом зерне, химики разъяснят и воспроизведут вне организма его процессы синтеза, имеющие результатом образование сложнейших органических тел, углеводов и белков, исходя из углекислоты; физики дадут теорию фотохимических явлений и выгоднейшей утилизации солнечной энергии в химических процессах; а когда все будет сделано, то есть разъяснено, тогда явится находчивый изобретатель и предложит изумленному миру аппарат, подражающий хлорофилловому зерну, – с одного конца получающий даровой воздух и солнечный свет, а с другого подающий печеные хлебы, и тогда всякому станет понятно, что находились люди, так настойчиво ломавшие себе головы над разрешением такого, казалось бы, праздного вопроса: почему и зачем растение зелено?»

Исследования, посвященные фотосинтезу, принесли Тимирязеву мировую славу. Он был избран членом Лондонского королевского общества, почетным доктором Кембриджского, Женевского университетов, а также университета Глазго, действительным членом Эдинбургского и Манчестерского ботанических обществ. Только в России Тимирязев остался всего лишь членом-корреспондентом Петербургской академии наук.

Впрочем, дело тут заключалось в политике.

Даже из Петровской академии, преобразованной Тимирязевым в Сельскохозяйственный институт, его уволили за неуступчивость и пропаганду дарвинизма. А в 1898 году его уволили и из числа штатных профессоров Московского университета.

Некоторое время Тимирязев читал лекции внештатно, но в 1902 году навсегда оставил преподавательскую деятельность, взяв на себя лишь заведование ботаническим кабинетом.

В 1911 году, вместе с другими профессорами, Тимирязев окончательно покинул Московский университет в знак протеста против реакционной политики тогдашнего министра просвещения.

Оказавшись вне стен научных учреждений, Тимирязев полностью отдался делу популяризации. Иногда он превращал в книгу цикл прочитанных лекций, иногда объединял в книгу различные статьи. Все его работы отличались несомненным талантом, а такие книги, как «Чарльз Дарвин и его учение», «Жизнь растения», «Солнце, жизнь и хлорофилл», «Земледелие и физиология растений», «Наука и демократия», читаются и сейчас.

В 1903 году, выступая в Лондонском королевском обществе, Тимирязев так начал лекцию «Космическая роль растения»:

«Когда Гулливер в первый раз осматривал академию в Лагадо, ему прежде всего бросился в глаза человек сухопарого вида, сидевший, уставив глаза на огурец, запаянный в стеклянном сосуде. На вопрос Гулливера диковинный человек пояснил ему, что вот он уже восемь лет как погружен в созерцание этого предмета в надежде разрешить задачу улавливания солнечных лучей и их дальнейшего применения. Для первого знакомства я должен откровенно признаться, что перед вами именно такой чудак. Более тридцати пяти лет провел я, уставившись, если не на зеленый огурец, закупоренный в стеклянную посуду, то на нечто вполне равнозначное – на зеленый лист в стеклянной трубке, ломая себе голову над разрешением вопроса о запасании впрок солнечных лучей!.».

С 1864 года Тимирязев постоянно выступал в защиту дарвинизма.

Он сразу понял, что выход в свет знаменитой книги Чарльза Дарвина «О происхождении видов путем естественного отбора, или сохранение приспособленных (благоприятствуемых) рас в борьбе за существование» открыл новую эпоху в истории мировой науки.

Кстати, на русский язык «Происхождение видов» перевел именно Тимирязев.

Что же касается сущности собственного научного метода, прочно связанного с дарвинизмом, Тимирязев объяснял его так:

«…Я главным образом стараюсь объяснить взаимные отношения, в которых должны находиться два основные метода исследования живых существ: метод экспериментально-физиологический и историко-биологический. Непониманием взаимного отношения этих двух путей исследования, служащих опорой и продолжением один другому, грешат еще многие современные натуралисты, как у нас, так и на Западе. Между биологами можно еще встретить таких, которые думают, что раз произнесено слово борьба за существование, то этим все объяснено, и готовы с негодованием или глумлением, только обнаруживающими их незнание, отнестись ко всякому применению к живым существам физических методов исследования. Точно так же между физиологами можно встретить таких, которые полагают, что раскрытие приспособлений живого организма выходит из пределов строго научного исследования. С самых первых шагов своей научной деятельности я пытался доказать односторонность этих точек зрения, взятых в отдельности, и плодотворность их гармонического слияния в одно стройное целое. Где кончается задача непосредственно физиологического опыта, перед физиологией открывается обширная область историко-биологического исследования, и, наоборот, всякое историко-биологическое исследование в качестве необходимых начальных своих посылок должно основываться на фактах, добытых всегда более точным экспериментально-физиологическим путем».

Тимирязеву принадлежат многие фундаментальные работы по истории человеческой мысли: «Основные черты истории развития биологии в XIX веке» (1908), «Развитие естествознания в России в эпоху 60-х годов» (1908), «Пробуждение естествознания в третьей четверти века» (1907), «Наука. Очерк развития естествознания за три века» (1920), «Главнейшие успехи ботаники в начале XX столетия» (1920). Огромное число статей было написано им для энциклопедического словаря братьев Гранат.

«…Что касается обязанностей профессора, раз что и о них зашла речь, – не без юмора писал Тимирязев в „Отповеди антидарвинистам“, – то я замечу, что всякое ремесло, в том числе и профессорское, имеет свои тяжелые и свои священные обязанности. К числу тяжелых обязанностей профессора относится обязанность читать книги толстые и книги глупые, что бывает вдвойне тяжело, когда толстые книги оказываются в то же время и глупыми. К числу же самых священных обязанностей профессора относится обязанность облегчать своим слушателям чтение толстых и глупых книг, снабжать этих слушателей компасом, при помощи которого они могли бы пробиться через самые непроходимые схоластические дебри, не рискуя в них окончательно заблудиться».

После революции Тимирязев продолжил научную и просветительскую деятельность. Не мало сил отдал он и деятельности общественной. Став членом Московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, он прямо ответил на упреки некоторых бывших друзей: «…Можно обвинить большевиков в утопизме, в желании использовать так дорого стоившую русскому народу революцию до конца, сразу осуществить последнее слово социального строительства, но всякий беспристрастный русский человек не может не признать, что за тысячелетнее существование России в рядах правительства нельзя было найти столько честности, ума, знания, таланта и преданности своему народу, как в рядах большевиков».

В марте 1920 года, уже пережив удар, мужественно борясь с болезнью, Тимирязев отправил приветственное письмо Московскому совету, ярко выразившее его отношение к действительности.

«…Избранный товарищами, работающими в вагонных мастерских Московско-Курской железной дороги, – писал он, – я прежде всего спешу выразить свою глубокую признательность и в то же время высказать сожаление, что мои годы и болезнь не позволяют мне присутствовать на сегодняшнем заседании. А вслед за тем передо мной встает вопрос: а чем же я могу оправдать оказанное мне лестное доверие, что могу я принести на служение нашему общему делу?

После изумительных, самоотверженных успехов наших товарищей в рядах Красной Армии, спасших стоявшую на краю гибели нашу Советскую республику и вынудивших тем удивление и уважение наших врагов, – очередь за Красной Армией труда. Все мы – стар и млад, труженики мышц и труженики мысли – должны сомкнуться в эту общую армию труда, чтобы добиться дальнейших плодов этих побед. Война с внешним врагом, война с саботажем внутренним, самая свобода – все это только средства; цель – процветание и счастье народа, а они созидаются только производственным трудом.

Работать, работать, работать!

Вот призывный клич, который должен раздаваться с утра до вечера и с края до края многострадальной страны, имеющей законное право гордиться тем, что она уже свершила, но еще не получившей заслуженной награды за все свои жертвы, за все свои подвиги. Нет в эту минуту труда мелкого, неважного, а и подавно нет труда постыдного. Есть один труд – необходимый и осмысленный. Но труд старика может иметь и особый смысл, вольный, не обязательный, не входящий в общенародную смету, – этот труд старика может подогревать энтузиазм молодого, может пристыдить ленивого. У меня всего одна рука здоровая. Но и она могла бы вертеть рукоятку привода, у меня одна нога здоровая, но и это не помешало бы мне ходить на топчаке. Есть страны, считающие себя свободными, где такой труд вменяется в позорное наказание преступникам, но, повторяю, в нашей свободной стране в переживаемый момент не может быть труда постыдного, позорного. Моя голова стара, но она не отказывается от работы. Может быть, моя долголетняя научная опытность могла бы найти применение в школьных делах или в области земледелия. Наконец, еще одно соображение: когда-то мое убежденное слово находило отклик в ряде поколений учащихся; быть может, и теперь оно при случае поддержит колеблющихся, заставит призадуматься убегающих от общего дела.

Итак, товарищи, все за общую работу, не покладая рук, и да процветет наша советская республика, созданная самоотверженным подвигом рабочих и крестьян и только что у нас на глазах спасенная нашей славной Красной Армией!»

Последним, что прочел умирающий ученый, было письмо Ленина, полученное в ответ на посланную ему книгу «Наука и демократия».

«Дорогой Клементий Аркадьевич! Большое спасибо Вам за Вашу книгу и добрые слова. Я был прямо в восторге, читая Ваши замечания против буржуазии и за Советскую власть. Крепко, крепко жму вашу руку и от всей души желаю Вам здоровья, здоровья и здоровья! Ваш В.Ульянов (Ленин)».

Умер Тимирязев от воспаления легких в ночь на 28 апреля 1920 года.

Иван Петрович Павлов

Выдающийся физиолог.

Родился 14 сентября 1849 года в Рязани в семье священника.

В 1864 году, окончив духовное училище, поступил в Рязанскую духовную семинарию. Годы учебы Павлова совпали с бурным развитием естествознания в России. Огромное впечатление на него произвела случайно попавшая в руки книга И. М. Сеченова – «Рефлексы головного мозга». Увлекшись ею, в 1870 году Павлов бросил семинарию и поступил в Петербургский университет на естественное отделение физико-математического факультета. Практическими работами в то время руководил на факультете физиолог И. Ф. Цион, сразу заметивший несомненный экспериментаторский талант студента. За работу «О нервах, заведывающих работой в поджелудочной железе», выполненную совместно с М. М. Афанасьевым, Павлов в 1875 году был награжден Золотой медалью.

Окончив университет, Павлов продолжил образование, поступив сразу на третий курс Медико-хирургической академии. Одновременно он работал в лаборатории профессора физиологии К. Н. Устимовича. За экспериментальные работы, выполненные в его лаборатории, Павлов вновь был удостоен Золотой медали.

В 1879 году Павлов окончил академию и после двухгодичной зарубежной поездки начал работу в клинике знаменитого русского клинициста С. П. Боткина. Формально Павлову предложили должность лаборанта, но на самом деле он руководил физиологической лабораторией.

В 1880 году Павлов женился.

«…Любопытен один эпизод из этого периода жизни молодой четы, – писал в своей книге о Павлове известный советский физиолог Э. А. Асратян. – Когда Иван Петрович с женой жили в квартире брата Дмитрия Петровича, братья в присутствии гостей нередко пикировались. Иван Петрович высмеивал непривлекательность холостяцкой жизни, а Дмитрий Петрович – тягости семейных уз. Однажды во время такой шутливой перепалки Дмитрий Петрович крикнул собаке: „Принеси туфлю, которой бьет жена Ивана Петровича“. Собака послушно побежала в соседнюю комнату и вскоре вернулась обратно с туфлей в зубах, вызвав взрыв хохота и гром аплодисментов у присутствующих гостей. Поражение Ивана Петровича в шуточной словесной баталии было очевидно, и обида на брата сохранялась долгие годы».

В 1883 году Павлов защитил докторскую диссертацию.

В 1890 году его избрали профессором по кафедре фармакологии Военно-медицинской академии, а с 1895 по 1925 год в той же академии он занимал кафедру физиологии.

«…На втором курсе, когда мы приступили к систематическому слушанию лекций Ивана Петровича, – вспоминал академик Л. А. Орбели, – уже при первых его словах стало ясно, что пропустить какую-нибудь из его лекций невозможно, в такой степени живо и увлекательно они протекали. Они характеризовались исключительной простотой, исключительной четкостью и ясностью изложения, и вместе с тем были чрезвычайно богаты по содержанию и сопровождались очень интересными экспериментами».

В начале научной деятельности Павлов занимался физиологией сердечно-сосудистой системы. На этом материале построена его докторская диссертация «Центробежные нервы сердца». В этой работе впервые на сердце теплокровного животного Павлов показал существование специальных нервных волокон, усиливающих и ослабляющих его деятельность. Тогда же он высказал предположение, что открытый им так называемый «усиливающий нерв» оказывает действие на сердце путем изменения обмена веществ в сердечной мышце. Не менее замечательным открытием было и то, что при искусственном раздражении «усиливающего нерва» остановившееся сердце могло быть снова приведено в действие.

Ряд работ Павлова был посвящен исследованиям нервных механизмов регуляции кровяного давления. В исключительных по тщательности и точности опытах Павлов установил, что любое изменение кровяного давления рефлекторно вызывает изменения в сердечно-сосудистой системе, а сами эти изменения, в свою очередь, помогают вернуть кровяное давление к исходному уровню. Павлов первый установил, что подобная рефлекторная саморегуляция сердечно-сосудистой системы возможна лишь благодаря наличию в стенках кровеносных сосудов особых рецепторов, обладающих специфической чувствительностью к колебаниям кровяного давления, вызванным какими-либо физическими или химическими раздражителями.

Другим крупным экспериментальным достижением Павлова явилось создание нового способа изучения деятельности сердца с помощью так называемого сердечно-легочного аппарата.

В 1891 году Павлов принял на себя руководство всем физиологическим отделом Института экспериментальной медицины. Здесь он выполнил главные исследования по физиологии пищеварения и разработал учение об условных рефлексах.

Изучая влияние приема пищи на кровяное давление собак, Павлов отказался от традиционных опытов, при которых обычно применялся наркоз. Такие опыты не давали возможности судить о правильности сведений, получаемых экспериментатором. Путем длительных тренировок Павлов добился того, что стало возможным без всякого наркоза препарировать тонкие артериальные веточки на лапах подопытной собаки, а значит, в течение всего эксперимента объективно и точно регистрировать кровяное давление собаки после самых различных воздействий.

Общепризнанным стал разработанный Павловым в 1894 году метод наблюдения за деятельностью желудочных желез путем отделения от желудка некоторой его части, при этом полностью сохраняющей нервные связи с центральной нервной системой. Благодаря такой операции, автономный «желудочек» мог выделять желудочный сок во все периоды желудочного пищеварения – и в условиях действия нервной системы, и в условиях химического пищеварения.

Совместно с Е. О. Шумовой-Симановской Павлов разработал специальную операцию «мнимого кормления» собак – один из самых выдающихся опытов в физиологии XIX века.

Занятой в эксперименте собаке аккуратно перерезали пищевод и оба конца выводили наружу. Теперь вся пища, разжеванная и проглоченная подопытной собакой, выходила через перерезанный пищевод и падала в чашку, из которой животное ело. Таким образом, пища могла бесконечно пережевываться и проглатываться, не попадая в желудок. Создавалось так называемое «мнимое кормление». Но хотя действие пищи на слизистую оболочку желудка было совершенно устранено, из желудка подопытной собаки постоянно выделялся желудочный сок. Оказалось, что для появления желудочного сока совсем не нужно было, чтобы пища попадала в желудок.

Впоследствии с помощью такой операции Павлов добывал желудочный сок для практического применения в медицине. С. П. Боткин, в клинике которого проводились многие опыты Павлова, однажды заметил: «Вы не остались в долгу у практической медицины. Она вам подсказала ваш изумительный опыт с мнимым кормлением, а вы ответили ей прекрасным практическим предложением».

Павлов фактически заново создал физиологию пищеварения.

Он первый указал на ведущую роль нервной системы в регуляции деятельности всего пищеварительного процесса, первый изучил динамику секреторного процесса желудочной, поджелудочной и слюнных желез. И он первый исследовал работу печени при употреблении различных пищевых веществ, доказав способность различных желез приспосабливаться к характеру применяющихся при опытах возбудителей секреции.

В 1897 году увидела свет знаменитая работа Павлова – «Лекции о работе главных пищеварительных желез». Она сразу стала настольным руководством для физиологов всего мира.

Изучение связей организма с окружающей средой, осуществляемых при помощи нервной системы, а также закономерностей, определяющих нормальное поведение организма в его естественных отношениях с окружающей средой, обусловило переход Павлова к исследованиям функций больших полушарий головного мозга. Непосредственным поводом к такому переходу послужили тщательные наблюдения психической секреции слюны у животных, как правило, наступающей при виде или запахе пищи. Анализируя сущность отмеченного явления, Павлов сумел понять, что феномен психической секреции дает физиологу замечательную возможность объективно изучать так называемую скрытую душевную деятельность.

«…После настойчивого обдумывания предмета, – писал Павлов, – после нелегкой умственной борьбы я решил, наконец, и перед так называемым психическим возбуждением остаться в роли чистого физиолога, то есть объективного внешнего наблюдателя и экспериментатора, имевшего дело исключительно с внешними явлениями и их отношениями».

Постоянную связь внешнего агента с ответной на него деятельностью организма Павлов назвал безусловным рефлексом, в отличие от давно известной связи временной, образующейся в течение индивидуальной жизни, – условного рефлекса. Для изучения этого вида мозговой деятельности подопытные животные подвергалось действию какого-нибудь внешнего раздражителя, который до того им был абсолютно безразличен. Это мог быть звонок, или стук метронома или ритмические вспышки электрической лампочки, то есть нечто действительно неважное с точки зрения подопытного животного, – но всякий раз при стуке метронома или вспышках электрической лампочки подопытное животное получало корм. Вначале, как и ожидалось, естественное слюноотделение происходило лишь в момент, когда пища попадала в полость рта, но уже после нескольких сеансов все в текущем опыте кардинально менялось: стоило, например, прозвучать звонку, как собака настораживалась и ее секреты начинали выделять слюну. Дальнейшие опыты показали, что условные рефлексы являются свойством коры мозга.

Впервые об открытии условных рефлексов Павлов сообщил в 1903 году в докладе «Экспериментальная психология и психопатология на животных», прочитанном на четырнадцатом Международном медицинском конгрессе в Мадриде.

В 1904 году за работы, результаты которых были суммированы в монографии «Лекции о работе главных пищеварительных желез», Павлов был удостоен Нобелевской премии. Сохранилось любопытное свидетельство того, что сразу после торжеств шведский король, удивленный суровым видом Павлова, сказал Эммануилу Нобелю: «Я боюсь вашего Павлова. Он не носит никаких орденов. Он, наверное, социалист».

В 1907 году Павлов был избран в действительные члены Академии наук.

В 1913 году для исследований высшей нервной деятельности в Институте экспериментальной медицины было построено специальное здание, в котором Павлов оборудовал специальные звуконепроницаемые камеры, в которых велись эксперименты по изучению условных рефлексов.

Приход Советской власти Павлов поначалу принял неодобрительно.

Собственно, иначе и быть не могло.

А. В. Луначарский, первый министр просвещения, сам признавал: «…Что могли мы требовать от Академии? Чтобы она внезапно всем скопом превратилась в коммунистическую конференцию, чтобы она вдруг перекрестилась марксистски и, положа руку на „Капитал“, поклялась, что она ортодоксальнейшая большевичка?»

Павлов даже собирался покинуть страну, но Ленин, через Максима Горького, обратился к нему с просьбой остаться. Хотя Павлов и позволил себя уговорить, он никогда не отказывал себе в удовольствии высмеять ту или иную сторону жизни царства «кухаркиных детей». Впрочем, он вполне благожелательно принял появившееся 24 января 1921 года известное постановление Совета народных комиссаров о создании условий, обеспечивающих его научную работу.

«Принимая во внимание совершенно исключительные научные заслуги академика И. П. Павлова, имеющие огромное значение для трудящихся всего мира, Совет Народных Комиссаров ПОСТАНОВИЛ:

Образовать на основании представления Петросовета специальную Комиссию с широкими полномочиями в следующем составе – тов. М. Горького, заведующего Высшими учебными Заведениями Петрограда тов. Кристи и члена Коллегии Отдела Управления Петросовета тов. Каплуна, которой поручить в кратчайший срок создать наиболее благоприятные условия для обеспечения научной работы академика Павлова и его сотрудников.

Поручить Государственному издательству в лучшей типографии Республики отпечатать роскошным изданием заготовленный академиком Павловым научный труд, сводящий результаты его научных работ за последние 20 лет, причем оставить за академиком И. П. Павловым право собственности на это сочинение как в России, так и за границей.

Поручить Комиссии по Рабочему снабжению предоставить академику Павлову и его жене специальный паек, равный по калорийности двум академическим пайкам.

Поручить Петросовету обеспечить профессора Павлова и его жену пожизненным пользованием занимаемой ими квартирой и обставить ее и лабораторию академика Павлова максимальными удобствами».

Специально для Павлова была построена Биологическая станция в селе Колтуши под Ленинградом, ставшая, как говорили ее сотрудники (и не только), столицей условных рефлексов. Молодое Советское правительство, несмотря на массу испытываемых трудностей, выделило на создание станции 12 миллионов рублей. На фронтоне главного здания были выбиты слова: «Наблюдательность, наблюдательность и наблюдательность».

Работы, посвященные высшей нервной деятельности, естественно подвели Павлова к вопросам патологии нервной системы. Отправным пунктом для связи с клиникой послужило открытие так называемого экспериментального невроза. Создавая условия конфликта между торможением и возбуждением в коре больших полушарий, Павлов сумел получить различные функциональные повреждения нервной системы, во многом оказавшиеся подобными невротическим состояниям, наблюдаемым в клинике. Чтобы подтвердить проведенные исследования фактами, в 1925 году Павлов открыл при своей лаборатории две клиники – нервную и психиатрическую, в которых с успехом применял полученные в лаборатории экспериментальные результаты для конкретного лечения нервных и душевных заболеваний. Параллельно он показал, что целый ряд нарушений душевной деятельности, например, шизофрения, по своей природе представляет не что иное, как всего лишь подчеркнутое проявление все того же так называемого охранительного торможения.

В обыденной жизни Павлов всегда был точен, даже педантичен. Работать с ним было нелегко. При его темпераменте (тому есть многие свидетельства) он запросто мог разбить стеклянную колбу о голову лаборанта, случайно уснувшего в процессе длительного и скучного эксперимента. Приветствуя инициативу сотрудников, Павлов всегда требовал, чтобы, прежде всего, в лабораториях шли именно им направляемые разработки. Все остальное, считал он, могло подождать.

Крайне неодобрительно отнесся Павлов к проекту планированию научных работ, начатому Академией наук по рекомендации Госплана СССР в апреле 1928 года. «…Что касается до плана научных исследований, – заявил он, – то таковой дать нахожу невозможным, так как движение работы определяется вопросами, возникающими во время самой работы».

Впрочем, к вопросам планирования так отнесся не он один. Академик Вернадский тоже считал, что мало целесообразно планировать научную работу на десятилетия, и даже на пятилетия вперед.

Еще при жизни Павлова его работы были признаны классическими.

«В Кембридже еще теперь рассказывают о торжественной церемонии получения Павловым почетной степени в университете, – рассказывал академик П. Л. Капица. – Университетские традиции не допускали присутствия в зале заседаний кембриджского „сената“ студентов, и они заполнили верхние галереи. И вот оттуда кто-то спустил на веревочке символическое и скромное студенческое подношение ученому – маленькое чучело экспериментальной собачки».

Как позже выяснилось, инициатором такого подношения оказался внук Чарльза Дарвина, впоследствии крупный физик. Кстати, это он высказал достаточно необычное убеждение, что каждый настоящий ученый никак не должен стесняться ставить время от времени самые диковинные, даже странные эксперименты. Понятно, что из этого, как правило, ничего не выходит, да и не может выйти, но кто знает, кто знает… Сам Дарвин, например, иногда играл на трубе перед расцветающими тюльпанами.

В течение многих лет Павлов разрабатывал учение о высшей нервной деятельности. Шаг за шагом вскрывались тончайшие механизмы корковой деятельности, выяснялись взаимоотношения между корой больших полушарий и нижележащими отделами нервной системы, изучались закономерности протекания процессов возбуждения и торможения в коре. Было определенно установлено, что все эти процессы находятся друг с другом в тесной и неразрывной связи, что все они способны широко концентрироваться и взаимно воздействовать друг на друга. Глубокое проникновение в динамику корковых процессов привело Павлова к мысли, что в основе явлений сна и гипноза тоже лежит процесс внутреннего торможения. Многолетнее изучение особенностей условно-рефлекторной деятельности животных позволило Павлову дать классификацию типов нервной системы. Очень важным разделом его исследований стало изучение патологических отклонений в деятельности высшей нервной системы, наступающих как вследствие различных оперативных воздействий на большие полушария, так и в результате функциональных изменений, так называемых срывов, приводящих к развитию экспериментальных неврозов.

Изучая качественные отличия высшей нервной деятельности человека и животных, Павлов выдвинул учение о двух сигнальных системах: первой – общей для человека и животных, и второй – свойственной только человеку. Вторая сигнальная система, считал Павлов, находясь в неразрывной связи с первой, обеспечивает у человека образование слов – «…произносимых, слышимых и видимых». Слово является для человека сигналом сигналов, считал он, именно эта вторая сигнальная система допускает отвлеченные понятия. Собственно, при помощи второй сигнальной системы осуществляется высшее человеческое отвлеченное мышление.

В работах «Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. Условные рефлексы» (1923) и «Лекции к работе больших полушарий головного мозга» (1927) Павлов подвел итог многолетним исследованиям и дал полное систематическое изложение своего учения о высшей нервной деятельности.

О последних годах жизни Павлова сохранилось множество свидетельств, как серьезных, так и веселых.

«…В 1923 году, – рассказывал Э. А. Асратян, – Павлов впервые после продолжительного перерыва в поездках за границу приехал в США вместе с сыном Владимиром Ивановичем, физиком, отлично владевшим английским и другими европейскими языками. Многочисленные друзья и поклонники Павлова встречали их исключительно радушно. Проведя несколько дней в Нью-Йорке и посетив ряд научных учреждений, в частности институт Рокфеллера, биологическим отделом которого руководил бывший ученик Павлова по Военно-медицинской академии доктор Ф. А. Левин, отец и сын отправились в Нью-Хавен, намереваясь оттуда выехать в Бостон. На громадном центральном железнодорожном вокзале Нью-Йорка они вошли в пустой еще вагон, и Владимир Иванович стал раскладывать чемоданы по полкам. В этот момент на Ивана Петровича, стоявшего на площадке вагона, внезапно набросились двое неизвестных. Они схватили беззащитного 74-летнего старика, быстро обыскали его, выхватили из кармана пальто бумажник и моментально скрылись.

В другой раз в гавани Нью-Йорка у Павлова стащили чемодан с костюмами.

На обратном пути на родину Павлов задержался в Англии, чтобы участвовать в работе XI Международного физиологического конгресса в Эдинбурге. На торжественный прием, устроенный профессором Эдинбургского университета Ш. Шефером в честь знаменитостей конгресса, Павлов вынужден был явиться в простом сером летнем костюме, тогда как все остальные гости были в парадных вечерних костюмах.

Можно себе представить, каков был ужас Ивана Петровича, когда во время второго визита в США (1929 г.) он в одной из гостиниц, выставив вечером ботинки в коридор для чистки (как это принято делать в Европе), утром не обнаружил их. Ведь после перелома шейки бедра он носил специально изготовленную ортопедическую обувь! К счастью, выяснилось, что ботинки ученого предусмотрительно убрала администрация гостиницы, опасаясь за их пропажу».

До глубокой старости Павлов не переставал учиться.

Изучая психические заболевания, он в семьдесят лет активно посещал больницу доктора А. В. Тимофеева. В семьдесят восемь лет, после перенесенной тяжелой операции, сам пытался выяснить конкретную причину перебоев собственного сердца. Профессору Д. А. Бирюкову, лечившему его, он огорченно заметил: «…Как все-таки снизилась у меня реактивность коры, я теперь многое понял с этим постарением». Что же касается отношения Павлова к религии, о чем не мало ходило спекуляций в науке, яснее всего сказал об этом сам Павлов в письме, направленном 14 октября 1935 года генеральному секретарю английской ассоциации рационалистов-журналистов Эрнсту Тертлю:

«Дорогой сэр!

Конечно, я рационалист, который рассматривает интеллект с его постоянно возрастающим положительным знанием как наивысший человеческий критерий. Оно является тем истинным знанием, которое, пронизывая всю человеческую жизнь, будет формировать конечное счастье и мощь человечества. Но во избежание какого-либо неправильного понимания я должен прибавить, что я, со своей стороны, считаю невозможным пропагандировать уничтожение религии в настоящее время и для кого бы то ни было. Я рассматриваю религию как естественный и законный человеческий инстинкт, возникший тогда, когда человек стал подниматься над всем другим животным миром и начал выделяться с тем, чтобы познавать себя и окружающую природу. Религия была первоначальной адаптацией человека (в его невежестве) к его позиции среди суровой и сложной среды – адаптацией, которая стала постепенно заменяться, уступать место науке благодаря деятельности разума с его положительным знанием, представляющим наивысшую неограниченную адаптацию. Я не уверен, способно ли это положительное знание (наука) полностью и для всех заменить религию, не остается ли религия для слабого типа людей как единственная, одна лишь приемлемая для него адаптация; за исключением того, если бы наука могла бы устранить возможность быть слабым самому человеку…»

«За два месяца до смерти Павлова, в декабре 1935 года, – писал известный генетик Н. К. Кольцов, – мне удалось два дня подряд вести длинную беседу с ним; со мной была М. П. Кольцова, которая рассказывала ему о своих многолетних опытах по генетике темперамента крыс. Иван Петрович чрезвычайно живо заинтересовался этими опытами, показывал нам несколько своих экспериментальных собак, объяснял, как он определяет их темперамент. Потом мы перешли к определению темперамента людей – живых и литературных героев. Иван Петрович без всяких оговорок определял себя как холерика, с неудержимым, сильным и быстрым темпераментом, с исключительно логическим мышлением. Он утверждал, что у него физиологические процессы в коре головного мозга протекают главным образом в лобных долях, как у всех мыслителей, между тем как у представителей искусства они затрагивают меньше всего лобные доли…»

Умер Павлов 27 февраля 1936 года.

«Незадолго до смерти Иван Петрович начал беспокоиться в связи с тем, что порой забывает нужные слова и произносит другие, совершает некоторые движения непроизвольно, – писала Серафима Васильевна, супруга Павлова. – Проницательный ум гениального исследователя блеснул в последний раз: „Позвольте, но ведь это кора, это кора, это отек коры!“ – произносил он возбужденно. Вскрытие подтвердило правильность этой, увы, последней догадки ученого о мозге – наличие отека коры его же собственного могучего мозга. Кстати, при этом также выяснилось, что сосуды мозга Павлова почти не были задеты склерозом».

В последние месяцы жизни Павлов не раз говорил своим близким о том, что ему страстно хочется пожить хотя бы еще какое-то время. Для чего? А для того, чтобы «…знать судьбу своей науки об условных рефлексах, своей родины и своей внучки».

Владимир Андреевич Стеклов

Математик.

Родился 28 декабря 1863 года в Нижнем Новгороде в семье священника. Со стороны матери приходился племянником знаменитому литературному критику Н. А. Добролюбову.

В 1874 году поступил в Александровский дворянский институт.

«Уроков никогда не готовил, – вспоминал он позже, – за пять минут до урока узнавал, что задано и кое-что прочитывал или пользовался объяснением более прилежных товарищей. Не стеснялся и списать, при случае и воспользоваться подсказкой. Все „вывозило“, и я переходил из класса в класс, нигде не оставаясь на второй год… Лишь перед шестым классом я решил начать учиться. Ткнулся в арифметику, алгебру, геометрию, в латинские и греческие грамматики и к ужасу своему убедился, что я ровно ничего не знаю из пройденного за пять классов. В буквальном смысле ничего! И я решил сейчас же, за каникулы, пройти и изучить все самостоятельно.

За лето я успел основательно пройти снова все предметы первых пяти классов. Изучил все тонкости латинских и греческих грамматик, занялся со рвением решением задач по математике; другие предметы (история, география) дались совсем легко; занялся и немецким языком. При первом же ответе в шестом классе удивил прежде всего учителя немецкого языка, Аллендорфа, очень строгого и уважаемого всеми немца, исполнявшего обязанности инспектора училища. Помню, после моего ответа, он задал вопрос, обращаясь ко всему классу: «Что за чудо случилось со Стекловым? За четыре года я от него такого ответа не слыхивал!» Это меня и порадовало и раззадорило. К концу первой четверти я уже во всех отношениях «исправился» и оказался вторым учеником в классе… В седьмой класс перешел уже с наградой… В восьмой класс перешел с первой наградой…»

В 1882 году Стеклов поступил в Московский университет, но в следующем году перевелся в Харьков – на физико-математический факультет.

«…Физику читал доцент Погорелко, – вспоминал Стеклов. – Это была не физика, а собрание всевозможных фокусов, которые он проделывал, надо сказать, очень ловко. Над теоретической же частью курса можно было только смеяться. Лекции его производили впечатление набора каких-то физических анекдотов, пересыпанных случайно выплывшими формулами без приличных доказательств, иногда прямо неверных. Так, можно было найти сведения о том, почему низенькие дамочки стараются носить платья с продольными рубчиками, а очень высокие – с поперечными, как надо выводить сальные пятна с платьев и т. п., но сущности дела отыскать было невозможно».

К счастью, с 1885 года в университете начал преподавать молодой профессор аналитической механики А. М. Ляпунов.

Влияние талантливого ученого решило судьбу Стеклова.

Окончив в 1887 году университет, он был оставлен в университете для научной работы. Работал сперва при кафедре механики в качестве ассистента, затем был избран приват-доцентом, а в 1896 году – профессором. Начиная с 1893 года по 1905 год – преподавал теоретическую механику в Харьковском технологическом институте.

В 1893 году защитил магистерскую диссертацию («О движении твердого тела в жидкости»), в 1902 году – докторскую («Общие методы решения основных задач математической физики»).

Основные труды Стеклова относятся к математической физике и к теории дифференциальных уравнений. Всегда очень важным направлением Стеклов считал приложение математического метода к вопросам естествознания. Он одним из первых понял, что ни одна из наук в будущем не обойдется без математики, без ее точных методов. Соответственно, от математического метода он требовал полной ясности и научной строгости. В этом отношении он всегда оставался верен традициям петербургской математической школы, созданной замечательным русским ученым Чебышевым.

Работы Стеклова «Задача движения жидкой несжимаемой массы эллипсоидальной формы, частицы которой притягиваются по закону Ньютона» и «О движении твердого тела, имеющего полость эллипсоидальной формы, наполненную несжимаемой жидкостью, и об изменении широт» были посвящены важным вопросам гидромеханики. Стоит отметить, что результаты второй работы получили широкое применение в астрономии и небесной механики, позволив исследовать вопрос об изменении широт, вызываемом перемещениями земной оси.

В большинстве работ по математической физике Стеклов занимался вопросом разложения функции в ряды по наперед заданным ортогональным системам. Он ввел в математику свой особый метод сглаживания функций, так впоследствии и названный – функции Стеклова.

«…В этих работах интересны не только те конкретные результаты, которые в них заключаются, но и оригинальные методы исследования, за которыми в науке закрепилось имя В. А. Стеклова, – писал академик В. И. Смирнов. – Чаще всего он пользуется методом замкнутости, который и связан в науке с его именем. Для того чтобы любая заданная функция могла быть разложена по функциям данной системы, надо, чтобы эта система была в каком-то смысле достаточно полной, т. е. содержала бы достаточно разнообразный набор функций. В качестве математической формулировки такой полноты В. А. Стеклов взял формулу, которая обобщает известную теорему Пифагора на случай функций. Эту идею В. А. Стеклов приводил в большинстве своих работ, посвященных указанной выше проблеме, и принципиальная значимость и плодотворность этой идеи получила подтверждение как в работах В. А. Стеклова, так и в работах более поздних.

В работах этого же цикла В. А. Стеклов выдвигает еще одну принципиально важную идею.

Во многих вопросах математической физики обычный математический аппарат часто оказывается плохо приспособленным к тому, чтобы выражать сущность физического явления при обычном приеме описания этого явления. Например, понятие температуры в данной точке является идеализированным понятием. В реальном опыте мы всегда имеем дело со средней температурой на некоем участке тела. Поэтому и в математическом исследовании проблемы целесообразно с самого начала рассматривать не температуру в данной точке, но среднюю температуру в некотором небольшом объеме, содержащем точку. Такой подход требует видоизменения математического аппарата: его следует перестраивать, приспосабливая к исчислению средних величин.

В работах В. А. Стеклова мы находим отчетливые указания на эти своеобразные идеи в математической физике.

В современной нам математической физике эти идеи получили широкое развитие и привели к коренному пересмотру основных понятий математического естествознания и созданию нового математического аппарата – теории функций областей, более приспособленного к описанию реальных явлений».

Известно, что однажды на вопрос, что же все-таки такое математика, академик Марков ответил: «Математика – это то, чем занимаются Гаусс, Чебышев, Ляпунов, Стеклов и я».

В 1906 году Стеклов занял кафедру математики в Петербургском университете. К талантливому профессору немедленно потянулись студенты и коллеги, быстро обозначив так называемую математическую школу Стеклова.

«…Я думаю, что не только лица, пользовавшиеся непосредственным руководством Владимира Андреевича, но и многие студенты того времени помнят его лекции, – писал академик Смирнов. – Он не любил касаться общих вопросов о методах и целях математики, предпочитая показывать эту математику в действии, но делая это так, что в результате у слушателей получалось впечатление не отдельных теорем и терминов, а чего-то цельного. Достигал этого В. А. теми замечаниями, весьма краткими, но чрезвычайно ценными, которыми он обычно сопровождал доказательство теорем и решение примеров.

Требовательный к себе, он был требователен и к другим.

От своих непосредственных учеников он требовал посильной, но безусловно самостоятельной научной работы с самого же начала. Но вместе с тем он не признавал и узкой специализации без достаточно широкого математического образования. У некоторых из нас часто возникали споры с В. А. Неизменно спокойный, он выслушивал спорящего и так же спокойно разубеждал его, когда это было надо».

В 1912 году Стеклова избрали действительным членом Петербургской Академии наук. После революции он немало сделал для реорганизации бывшей Императорской Академии наук в Академию наук СССР. В 1919 году он стал ее вице-президентом.

«…Он был убежденным сторонником чисто эмпирического возникновения математики, – писал о Стеклове А. В. Луначарский, – и с величайшим неодобрением относился к идеалистам и к формалистам в этой науке. Он беспрестанно повторял, что математика – вся земная, но вместе с тем верил, что математическая формулировка явлений природы представляет собой предельную ясность истины. Он мне говорил как-то: „Люди непременно все согласятся между собой и притом по всем вопросам, но это будет тогда, когда наука о природе, т. е. вся истина, будет математически формулирована“. И торжествующе смеясь, хитро поглядывал на меня и, поглаживая свою бороду пророка, прибавлял: „Против математики не поспоришь!“

В голодные и холодные послереволюционные годы Стеклов сумел наладить печатание научных трудов, восстановление некоторых физических лабораторий, добился получения новых приборов и литературы из-за границы. Он был активным членом Комитета науки при Совнаркоме, членом Комиссии по изучению производительных сил страны при Госплане, председателем Постоянной сейсмической комиссии. Благодаря усилиям Стеклова была заново восстановлена и расширена сеть российских сейсмических станций. В 1921 году по его инициативе был создан Физико-математический институт, позже разделившийся на три самостоятельных научных учреждения. Одному из них – Математическому институту Академии наук СССР – ныне присвоено имя Стеклова.

Даже профессионалы утверждали, что Стеклову от природы был дан большой голос. В юности он всерьез подумывал о карьере певца, но победил интерес к математике. Музыку Стеклов любил до конца своих дней и в кругу близких людей нередко сам исполнял арии из любимых опер.

В 1924 году Стеклов совершил путешествие в Америку.

«…Это было одно из самых приятных путешествий на пароходе, который все время шел невдалеке от многочисленных островов пролива, – писал он в талантливой книге, посвященной этому путешествию, – непрерывно открывая все новые и новые ландшафты, один красивее другого, а вдали почти все время виднелась цепь Скалистых гор Соединенных Штатов, над темной массой которых возвышается белоснежная вершина горы Бекер, очень напоминающая наш Эльбрус. В этом сравнительно узком и одушевленном проливе мы встретили, между прочим, стадо китов, которые, играя при заходящем солнце, выпускали фонтаны воды, отчетливо видимые, несмотря на то, что расстояние между пароходом и „резвящимся“ стадом китов было довольно значительным…»

Умер Стеклов 30 мая 1926 года в Гаспре.

Владимир Михайлович Бехтерев

Психиатр, невропатолог.

Родился 1 февраля 1857 года в деревне Сорали Вятской губернии в семье мелкого чиновника. В девять лет поступил в Вятскую гимназию. Читал все, что попадало под руки. В списке книг, в те годы прочитанных Бехтеревым, рядом с «Историей» Дрэпера можно увидеть книжку «Дикий человек, смеющийся учености и нравам нынешнего столетия», а рядом с «Опытами» Спенсера – «Портфель раскрытый, выдержки из сшитых тетрадей, автора, не желающего объявить свое имя». Возможно, из любви к чтению случайно увидел в газете сообщение о том, что Медико-хирургическая академия в Петербурге начинает прием учащихся, закончивших всего семь классов. Разумеется, при условии успешной сдачи экзаменов.

Экзамены Бехтерев сдал.

Сорвал все силы, но сдал, и в шестнадцать с половиной лет стал студентом Медико-хирургической академии.

Учился жадно, вбирал в себя все, что мог, но летом, после третьего курса, повинуясь движению души, добровольцем уехал на войну в Болгарию.

Война поразила Бехтерева ничем не прикрытым ужасом.

Под Плевной в походный госпиталь, где работал Бехтерев, с поля боя поступило сразу чуть ли не две тысячи раненых.

«…Они лежали не перевязанными, – вспоминал Бехтерев, – бок о бок друг с другом, а нередко с умирающими или уже с умершими. Теснота была такая, что трудно было проходить между ранеными, не рискуя наступить кому-нибудь на поврежденную руку или ногу. Но все те, которые помещались в палатках, при таких условиях были положительно счастливцами по сравнению с теми, кто за неимением места оставался прямо на размытой грязной земле под открытым небом, сыпавшим мелким дождем… и притом часто даже без верхней одежды, которую раненые покидали ради своего облегчения еще на поле сражения. Все эти несчастные, дрожа от холода и сырости, мучимые страшными болями от ран, ползком добирались до палаток, громоздились друг на друга и моля врачей о жалости. Но что можно было сделать, когда не было возможности даже взять откуда-нибудь соломы, на которую можно было бы укладывать постоянно подвозимых раненых? Общий стон и вся картина были вообще так ужасны, что ум человеческий и вообразить этого не может…»

Опыт войны помог взрослению Бехтерева.

Теперь он точно знал, чему посвятит жизнь.

Без всяких колебаний доктор И. П. Мержеевский, по окончании Бехтеревым академии, оставил своего талантливого ученика для подготовки к профессорскому званию при кафедре нервных и душевных болезней.

В 1881 году Бехтерев защитил докторскую диссертацию.

В 1884 году получил полуторагодичную заграничную командировку.

В психиатрической клинике профессора Флексига, расположенной в Лейпциге, Бехтерев опять увидел страдания и боль, на этот раз производимые ранами не физическими, а душевными. Огромное значение имела для Бехтерева и встреча со знаменитым доктором Шарко.

Вернувшись в Россию, Бехтерев, благодаря рекомендациям докторов Мержеевского и Балинского, получил кафедру психиатрии в Казанском университете.

В двадцать шесть лет он был избран ординарным профессором.

Одновременно Бехтерева назначили консультантом казанской Окружной психиатрической больницы Всех скорбящих – с правом водить туда студентов для занятий.

Обладая завидной жизненной энергией и умением привлекать к себе самых разных людей, Бехтерев создал в Казани Общество невропатологов и психиатров; под его редакцией начал выходить журнал «Неврологический вестник». Здесь же, в Казани, он выполнил исследования, результаты которых составили капитальные монографии – «Проводящие пути спинного и головного мозга» и «Основы учения о функциях мозга».

«…Всевластное и всеведущее участие мозга во всей жизни живого организма, – писал один из биографов Бехтерева, – впервые предстало исследователям в исчерпывающей и впечатляющей полноте. Это было документальным, надежным и основательным фундаментом тех идей, что под названием „нервизма“ отстаивались в те годы думающими исследователями и врачами во всем мире. Это была, кроме того, стартовая площадка всего, чего достигли в изучении мозга и нервной системы последующие поколения их коллег. Бехтерев и употребил впервые это слово – „неврология“, чтобы обозначить им весь круг наук о нервной системе».

Казанский период жизни Бехтерева оказался весьма плодотворным.

Необыкновенно живой, энергичный характер Бехтерева постоянно вызывал к жизни множество самых разных историй, о которых в Казанском университете помнили долгие годы.

Попечителем Казанского учебного округа был в то время человек хмурый, придирчивый, очень нелюбимый и студентами и профессурой; он ходил, сильно приволакивая левую ногу и плохо владел левой рукой, так же, как и мышцами левой стороны лица. Точно такой паралич вызвал молодой профессор Бехтерев у подопытной обезьяны, исследуя проводящие пути двигательной области мозга. Рассказывали, что один из преподавателей выскочил из лаборатории в университетский коридор, всем встречным громко сообщая, чтобы они поскорее спешили в лабораторию. «Бехтерев, – кричал он, – попечителя сделал!»

В 1893 году Бехтерев был приглашен в Петербург, где занял кафедру нервных и душевных болезней в Военно-медицинской академии. А с 1897 года начал читать лекции еще и в Женском медицинском институте.

О поразительном умении Бехтерева ладить с самыми разными людьми ходили настоящие легенды. В 1905 году, во время революционных событий, он фактически возглавил Военно-медицинскую академию, за что позже Совет вынес ему особую признательность – «…за то, что в самое тяжелое время принял на себя управление, и своим тактом и энергией оградил академию от могущих быть весьма тяжелых последствий как для учащихся, так и для самой академии».

Действительно, пользуясь своим огромным авторитетом и известностью, Бехтерев то добивался снятия казачьих разъездов на прилегающих к академии улицах, то останавливал толпы студентов, требующих непонятно чего, то наоборот наотрез отказывался читать лекции студентам, не поддержавшим своих бунтующих коллег.

Из-под руки Бехтерева выходили порой удивительные документы.

Однажды он подписал следующее постановление Совета профессоров Женского медицинского института:

«Совет не может и не имеет нравственного права препятствовать митингам в стенах института. Митинги являются назревшею потребностью населения. Подавление митингов вооруженною силою Совет считает преступным. Вместе с тем Совет высказывает свое твердое убеждение, что единственным средством умиротворения страны и тем самым высшей школы является немедленное признание основных прав гражданина при условии неприкосновенности личности и жилища и созыва законодательного собрания народных представителей, избранных на основе всеобщего избирательного права».

В клинике академии, имеющей хорошо оборудованные психологическую, анатомическую, физиологическую и химическую лаборатории, Бехтерев провел большинство своих экспериментов.

В годы, когда Бехтерев начинал исследования психики человека, мозг считался случайным обиталищем некоего особого психического начала – души. В этом смысле для большинства психиатров зависимость психики от мозга считалась весьма сомнительной, а часто и вообще неприемлемой. Исследователи, которые пытались исследовать явления мозговой патологии, исчислялись едва ли не единицами.

Бехтерев первый подошел к психозам как к специфическим проявлениям заболеваний мозга.

Определение роли мозговых изменений в происхождении и формировании душевных заболеваний – задача, конечно, более трудная, чем установление просто их зависимости от поражения тех или иных нервных центров. Трудность здесь заключается в том, что невозможно непосредственно наблюдать и изучать психические переживания другого человека, особенно если он сам не может или не хочет ими поделиться. О скрытых переживаниях приходится судить или по аналогии с собственными такими же переживаниями или по определенным двигательным реакциям человека, в которых, конечно, внутренний мир далеко не всегда может отражаться.

Бехтерев первый обратил внимание на отклонения в рефлекторной деятельности больного.

В «Объективной психологии», изданной в 1907 году (в том же году, кстати, переведенной на немецкий и французский языки), Бехтерев прямо требовал «…совершенно оставить метод самонаблюдения и исследовать лишь объективные проявления невро-психики, как единственно доступные нашему наблюдению явления». Саму «невро-психику» Бехтерев считал чисто рефлекторной, ссылаясь при этом на Сеченова, рассматривавшего невро-психические процессы еще в своем общепризнанном сочинении «Рефлексы головного мозга».

Казалось бы, Бехтерев непременно должен был установить тесные научные контакты с Павловым, с которым шел в своих исследованиях в одном направлении, но отношения между ними не сложились. Трагическим явлением назвал многолетний раздор между этими двумя великими учеными биограф Бехтерева И. М. Губерман.

«…Они ведь и начинали вместе, и вместе в свою первую заграничную командировку отправлялись, и, происхождения одинаково невысокого будучи, бедствовали одинаково спервоначалу, и одинаковую гордость чувствовали людей, пробившихся собственным трудом. И многотомник Бехтерева „Основы учения о функциях мозга“ именно Павлов назвал энциклопедией о мозге, трудом единственным в мировой литературе, настольной книгой всякого натуралиста. Здесь обычно обрывают биографы обоих эту цитату из павловской рецензии, ибо дальше идут упреки и нарекания. А нам-то как раз они и интересны сейчас, ибо здесь – начало раздора, распустившегося махровым цветом. Павлов пишет то же, что еще когда-то Балинский: о скоропалительности выводов и суждений, о недостаточности глубоких проверок и перепроверок. Вот она – та разница в исследовательских характерах, в самом подходе к проблеме, что качественно отличает классика от романтика, что разделила Павлова и Бехтерева куда более непроходимой стеной, чем упоминающаяся обычно причина: приоритет.

Была, впрочем, и эта причина, и нельзя ее скинуть со счетов.

В самом воздухе времени носилась в конце века идея о необходимости объективными, подлинно количественными методами исследовать психику людей и животных. Единственный прежний метод психологии – самонаблюдение – ясно и несомненно устарел. Тысячи экспериментов, в основе которых лежало самонаблюдение, почти ничего не принесли для развития психологии как науки. Кроме того, самонаблюдение начисто не годилось для исследования поведения животных, психики детей и душевнобольных. Бехтерев, первым сполна осознав это, яростно искал путей для обоснования и утверждения объективной, независящей от наблюдателя, подлинно научной психологии. Еще в самом начале века появились первые его статьи, ставшие вскоре трехтомником «Объективная психология» и оказавшие огромное определяющее влияние на развитие психологии во всем мире. Такого же пути искал в то время и американец Торндайк, с помощью специальных устройств изучавший поведение животных. Открытие (а точнее, осознание) метода условных рефлексов давало исследователям мощное оружие для объективного исследования психики людей и животных. Методика эта равно применялась в лабораториях Павлова и Бехтерева, и нет нужды обсуждать правоту кого-либо одного из них в той тяжбе о первенстве, которой открывались с некоторых пор их книги. Нет нужды потому, что Павлов изучал в начале века высшую нервную деятельность животных, а в бехтеревских лабораториях занимались только человеком.

Постепенно и незаметно сперва началась, но разрослась стремительно и неудержимо вражда двух ученых этих еще до открытия условных рефлексов, когда на любом почти научном заседании, где бы ни собирались физиологи поговорить о насущных своих проблемах, Павлов с Бехтеревым схватывались с первых же минут. Спорили они по каждой почти из идей о назначении и работе различных отделов мозга. Приводили материалы экспериментов – каждый на собственную лабораторию опирался, придирчиво искали ошибки в самом проведении чужих экспериментов, жестоко оспаривали выводы. Но у каждого вдобавок свой был яркий и жестоко сложившийся характер, и часто научное разногласие их, малостью добытых данных лишь разогреваемое, привело с неумолимой естественностью к чисто личной неприязни и враждебности».

О том же вспоминал хирург Пуссеп:

«…Если делали доклады ученики Бехтерева, то Иван Петрович всегда выступал против докладчика, но не всегда его возражения бывали успешны и часто носили личный характер. Если же выступали с докладом ученики Ивана Петровича, то и Бехтерев находил нужным возражать, и также было видно, что свои возражения он направлял против Павлова.

…Они не подавали друг другу руки и не разговаривали друг с другом.

…Два великих ученых в своей научной деятельности, направленной к выяснению истины, не могли согласиться друг с другом по такому ничтожному, казалось бы, вопросу, как приоритет. Оба ученых дали миру много ценного в научном отношении, но, может быть, они дали бы еще больше при дружной работе. В Берне (на съезде физиологов в 1933 году) при разговоре со мной Иван Петрович сказал: «Теперь только я почувствовал, насколько мне недостает клинической неврологической подготовки», – и тогда я подумал, что могли бы дать миру эти два великана, один физиолог, другой психиатр и невропатолог! Они дополняли бы друг друга и, может быть, результаты работы были бы другие, в особенности в области изучения психики человека».

К сожалению, этого не случилось.

На методе условных рефлексов, которые он называл сочетательными рефлексами, Бехтерев попытался построить совершенно новую науку – коллективную рефлексологию, которая должна была стать вершинным синтезом неврологии, физиологии, психологии и социологии. Психологические понятия внимания, воли, эмоций Бехтерев заменил на понятия о репродуктивных рефлексах и рефлексах сосредоточения. Даже на саму мысль Бехтерев начал смотреть как на некий сочетательный рефлекс. Новая наука должна была рассматривать человека в целом, во всех его физиологических и общественных отношениях.

К сожалению, или к счастью, исследования показали, что рефлекторные явления, как бы они ни были важны, никак не исчерпывают сущности психических явлений. Рефлекс – это нечто прямо зависящее от внешнего раздражителя, тогда как психика в высшей степени активна и часто может значительно изменять конечные результаты внешних раздражений.

Впрочем, это не умаляет значения сделанных Бехтеревым открытий.

Огромное значение научных работ Бехтерева состоит в том, что в период чисто умозрительных, даже мистических представлений о психике человека он своими исследованиями в области анатомии и физиологии мозга, примененными к изучению клиники душевных расстройств, очень много сделал для утверждения концепции психоза как мозгового заболевания, которое можно и должно изучать и лечить как все другие заболевания.

Трудоспособность Бехтерева поражает.

Им выполнено около 600 научных работ, среди них несколько капитальных монографий. Он основал несколько авторитетных научных обществ, а с 1896 года издавал журнал «Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии», имевший огромное значение для развития медицинского образования и науки в России. Клиника Бехтерева была известна во всех уголках, на практику и на обучение к нему приезжали и опытные врачи и начинающие специалисты со всех краев страны. Именем Бехтерева назван ряд пучков нервных волокон, значительное количество рефлексов и некоторые заболевания, впервые им описанные и изученные, например, особая форма одеревенелости позвоночника – «болезнь Бехтерева». Многим известна непременная смесь бромистых солей с настоем адониса – микстура Бехтерева.

В 1903 году Бехтерев организовал знаменитый Психоневрологический институт. К работе в нем он привлек таких ученых, как М. М. Ковалевский, Н. Е. Введенский, В. Л. Комаров. Располагался институт не близко, но это не останавливало тех, кто хотел попасть на лекции. «Электрическими трамваями до Николаевского вокзала, от Николаевского вокзала паровым трамваем до церкви Божией матери Всех скорбящих (третий разъезд), далее Смоляною улицей и Первым Лучом. Или по Неве (час езды финляндским пароходством)».

При Советской власти Психоневрологический институт стал базой для Государственной психоневрологической академии – Института мозга, высшего научного и учебного учреждения, сыгравшего огромную роль в дальнейшем развитии учения о нервных и душевных заболеваниях.

«…Как это ни печально, – говорил Бехтерев в 1908 году при открытии учебных курсов Психоневрологического института, – но следует отметить парадоксальный факт, что в нашем высшем образовании сам человек остается как бы забытым. Все наши высшие школы преследуют большей частью утилитарные или профессиональные задачи. Они готовят юристов, математиков, естественников, врачей, архитекторов, техников, путейцев и тому подобное. Но при этом упущено из виду, что впереди всего этого должен быть поставлен сам человек; и что для государства и общества кроме профессиональных деятелей нужны еще лица, которые понимали бы, что такое человек, как и по каким законам развивается его психика, как ее оберегать от ненормальных уклонений в этом развитии, как лучше использовать школьный возраст человека для его образования, как лучше направить его воспитание, как следует ограждать сложившуюся личность от упадка интеллекта и нравственности, какими мерами следует предупреждать вырождение населения, какими общественными установлениями надлежит поддерживать самодеятельность личности, устраняя развитие пагубной в общественном смысле пассивности, какими способами государство должно оберегать и гарантировать права личности, в чем должны заключаться разумные меры борьбы с преступностью в населении, какое значение имеют идеалы в обществе, как и по каким законам развивается массовое движение умов и т. п. Заполнить этот важный пробел и составляет ближайшую цель Психоневрологического института.

…Познать человека в его высших проявлениях ума, чувства и воли, в его идеалах истины, добра и красоты для того, чтобы отделить вечное от бренного, доброе от дурного, изящное от грубого, познать дитя в его первых проявлениях привязанности к матери, к семье, чтобы дать ему все, чего жаждет его младенческая душа; познать юношу в его стремлениях к свету и правде, чтобы помочь ему в создании нравственных идеалов; познать сердце человека в его порывах любви, чтобы направить эту любовь на все человечество; познать обездоленного бедняка, толкаемого судьбою на путь преступления, чтобы предотвратить последнее путем улучшения его быта и перевоспитания; познать и изучить душевнобольного, чтобы облегчить его страдания, и, где можно, излечить – не значит ли это разрешить больные и самые жгучие вопросы нашей общественной жизни?»

Такая постановка вопроса не могла не привести Бехтерева к мысли о бессмертии человеческой личности. Ведь если «…вместе со смертью навсегда прекращается существование человека, то спрашивается, к чему наши заботы о будущем? К чему, наконец, понятие долга, если существование человеческой личности прекращается вместе с последним предсмертным вздохом? Не правильнее ли тогда ничего не искать от жизни и только наслаждаться теми утехами, которые она дает?»

Нет, – ответил на это Бехтерев, «…ни один вздох и ни одна улыбка не пропадают в мире бесследно, потому что каждая человеческая личность… не прекращает своего существования вместе с прекращением индивидуальной жизни, а продолжает его в полной мере во всех тех существах, которые с ней хотя бы косвенно соприкасались во время ее жизни, и таким образом живет в них и в потомстве как бы разлитою, но зато живет вечно, пока существует вообще жизнь на земле. Поэтому все то, что мы называем подвигом, и все то, что мы называем преступлением, непременно оставляют по себе определенный след в общечеловеческой жизни, который имеет соответствующие ему последствия в преемственном ряде поколений».

В 1925 году был отпразднован сорокалетний юбилей научной деятельности Бехтерева. В сборнике трудов, ему посвященных, приняли участие наиболее видные отечественные и зарубежные ученые. Казалось, впереди еще много лет плодотворного труда. Однако, всего через два года, 24 декабря 1927 года, находясь в самом расцвете сил, Бехтерев неожиданно умер.

Существует версия, что Бехтерев был отравлен по тайному приказу И. В. Сталина, которому в Москве при личном осмотре поставил достаточно вызывающий диагноз, но документальных доказательств такой версии не найдено. Фактом остается лишь то, что в декабре 1927 года русская и мировая наука потеряла одного из своих самых ярких представителей.

Алексей Николаевич Северцов

Выдающийся морфолог, теоретик эволюционного учения.

Родился 11 сентября 1866 года в Москве.

Детские годы провел в селе Петровском (Воронежская губерния) – в имении деда, участника Бородинской битвы. Отец Алексея Николаевича – зоолог и зоогеограф Н. А. Северцов – много времени отдавал путешествиям. Однажды в Средней Азии он попал в плен к кокандцам – его на аркане притащили в город Туркестан. Только через несколько месяцев, благодаря настойчивому вмешательству русских властей (Россия в то время проводила наступательную политику в Средней Азии), он был отпущен. Убежденный дарвинист, Н. А. Северцов, несомненно, оказал влияние на сына, который с удовольствием принимал участие в экскурсиях, проводимых в окрестностях имения, когда отец оказывался дома.

Учился в Москве, в гимназии Поливанова.

В 1885 году поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета.

Зоологию в университете читали А. П. Богданов и М. А. Мензбир, ботанику – К. А. Тимирязев. Северцов сразу попал под влияние Мензбира, но выбрал не орнитологию, которой занимался его учитель, а сравнительную анатомию позвоночных. Именно эта наука, считал Северцов, может помочь более глубокой разработке эволюционных идей.

В 1890 году Северцов окончил университет и был оставлен при кафедре для подготовки к профессорскому званию. В 1892 году сдал магистерские экзамены и получил место приват-доцента. В эти годы он выполнил несколько работ, посвященных вопросу метамерии головы амфибий и осетровых рыб. После защиты магистерской диссертации на два года уехал в заграничную командировку.

В Италии Северцов работал на биологических станциях в Баньюли, Виллафранке, Неаполе; в Германии – в зоологических лабораториях Мюнхена и Киля. Там он подготовил докторскую диссертацию «Метамерия головы электрического ската», которую защитил в 1898 году в Московском университете.

Проблема метамерии в сравнительной анатомии и в эволюционной морфологии занимает особое место. Под этим понятием кроется повторяемость строения различных частей тела, расположенных последовательно на продольной оси и носящих название метамеров или сегментов. Метамерия, например, отчетливо наблюдается у кольчатых червей, у насекомых, у многих беспозвоночных. Что же касается позвоночных, то у них наружная метамерия выражена слабо, зато внутренняя сохраняется в целом ряде органов – например в наличии позвонков, спинномозговых нервов и прочее. Чем выше организовано позвоночное животное, тем слабее выражена метамерия. Особенно слабо выражена она в строении головы взрослых позвоночных животных.

Тщательно проследив этапы эмбрионального развития у низших позвоночных, Северцов установил конкретные пути, по которым шла утрата метамерии головы. Этим он дал возможность вплотную подойти к решению вопроса о возникновении позвоночных животных и первоначальных этапах их развития.

Эти работы Северцова надолго определили направление русской сравнительной анатомии.

В 1898 году Северцов занимал место профессора Юрьевского (Тартусского) университета. В 1902 году работал в Киевском университете. В 1911 году переехал в Москву. Там, в Московском университете, он работал до 1930 года.

«…И в зрелом возрасте и в старости, – писала о своем муже Л. Северцова, – он отличался необыкновенной ровностью характера, простотой и сдержанностью манер. Он никогда не торопился, никогда не суетился, почти никогда не сердился. Однако в нем было что-то, что заставляло и слушаться, и бояться его. Нервности, в смысле слабонервности, в нем не было и следа, но огромное нервное напряжение чувствовалось во всем, и этот внутренний огонь, сдержанный и сосредоточенный, в сочетании с глубоким спокойствием, с удивительной простотой движения и речи, создавал впечатление несокрушимой нравственной силы.

Впечатление это усугублялось его внешностью.

Не слишком высокий, но казавшийся громадным, с очень широкими плечами и длинными руками, внешне неуклюжий (когда он двигался, всегда казалось, что он непременно что-нибудь опрокинет, разобьет или смахнет), но внутренне весь подобранный, с точными, ловкими, сильными движениями, с четким, скупым и поэтому, быть может, особенно выразительным жестом длинных, тонких пальцев – физически он казался таким же несокрушимо крепким и устойчивым, как и духовно. Однако бросалось в глаза его лицо, – худое, желтовато бледное, скуластое, монгольского типа, некрасивое в общепринятом смысле слова, но значительное, всегда поражающее художников лицо – с великолепным громадным лбом, горячим взглядом затененных очками на редкость умных и добрых глаз…»

Всесторонний комплексный подход к вопросам эволюционной морфологии сразу выделил Северцова из ряда ученых, занимавшихся теми же проблемами. В 1920 году его избрали действительным членом Академии наук СССР (на место умершего академика В. В. Заленского), но по специальной договоренности жить он остался в Москве, регулярно выезжая в Петроград на Общие собрания Академии и на собрания Отделения.

В трех выпусках «Очерков по эволюции низших позвоночных», опубликованных в 1916, 1917 и 1926 годах, Северцов предпринял смелую попытку воссоздать на основании сравнительно-эмбриологических исследований организацию первичных предков позвоночных животных – бесчерепных, черепных, бесчелюстных и челюстноротых. Громадный фактический материал по сравнительной эмбриологии позвоночных позволил Северцову приступить к работам, посвященным непосредственно эволюционному процессу. Надо отметить, что работа эта оказалась чрезвычайно трудоемкой.

«…Может быть, Алексею Николаевичу и не удалось бы сделать всего того, что он сделал для своей науки в эти последние десять лет жизни, когда здоровье его так сильно расшаталось, – писала его жена, – если бы бытовые условия не сложились для него так благоприятно. Не говоря уже о том, что Комиссия содействия ученым при Совнаркоме СССР специально приставила к нему, как и ко всем крупным ученым Союза, врача, наблюдавшего за его здоровьем, постоянно давала ему возможность отдыхать в „Узком“, лечиться за границей, – много помощи, реальной практической помощи, оказали ему его ученики и сотрудники.

В старости личное обаяние Алексея Николаевича было так велико, а отношение к нему учеников так исключительно, что вряд ли среди них можно было найти человека, который не постарался бы помочь ему в работе чем и как только мог.

У Алексея Николаевича вообще были особые, не совсем обычные отношения со своими учениками. Внешне он никогда не возился с ними, никогда не обучал их технике (это делали его ассистенты и старшие специалисты среди студентов), никогда не «нянчил» их, как он имел обыкновение выражаться, но, учитывая способности, характер и наклонности ученика, всегда долго и тщательно продумывал тему работы, которую ему давал и с постоянным, глубоким интересом следил за ее выполнением. А главное, он работал в лаборатории сам, работал открыто и на виду у всех, не отгораживаясь у себя в кабинете; он любил делиться ходом своих работ с близкими ему учениками, рассказывал им о них, обсуждал с ними вместе различные затруднения, встречавшиеся ему на пути исследования. И на этом они больше всего и учились, – учились тому, как ученому надо «работать над своей работой»…

Открытый нрав А. Н., общность работы делали то, что ни в одной из его лабораторий – ни в юрьевской, ни в киевской, ни в московской, университетской и академической, – никогда не бывало интриг, ссор и столкновений, никакой «склоки» и зависти друг к другу; был дух крепкий, здоровый, рабочий, товарищеский…»

В речи на XI съезде естествоиспытателей и врачей, а также в известных работах «Эволюция и эмбриология» и «Этюды по теории эволюции» Северцов тщательно проанализировал биогенетический закон, выдвинутый в свое время Э. Геккелем. Подтвердив закономерность повторения признаков предков в зародышевом развитии потомков, Северцов, однако, в сам закон внес существенные изменения, послужившие основой для выдвинутой им теории филэмбриогенеза. В отличие от Э. Геккеля, считавшего, что новые признаки возникают только у взрослых организмов, Северцов пришел к выводу, что появление новых признаков возможно на любой стадии онтогенеза.

Развитию теории филэмбриогенеза посвящен целый цикл теоретических работ Северцова – «Этюды по теории эволюции», «Современные задачи эволюционной теории», «Эволюция и психика», «Главное направление эволюционного процесса», «О соотношении онтогенеза и филогенеза животных», «Морфологические закономерности эволюции». В этих работах, проанализировав общее направление эволюционного процесса, Северцов особо подчеркнул, что эволюция является чисто приспособительным процессом, в котором все органы животных постоянно изменяются вследствие именно приспособления к изменяющимся условиям существования. Таким образом, между организмом и средой постоянно существует последовательная цепь связей.

Огромное внимание уделил Северцов соотношению между прогрессом и регрессом в эволюции. Биологический прогресс, ведущий к процветанию вида, доказывал он, может достигаться не только прогрессивными изменениями, поднимающими организацию и жизнедеятельность животных на более высокую ступень, но также и чисто приспособительными изменениями частного характера.

Он выделил четыре таких основных направления:

ароморфоз – повышение общей жизнедеятельности организма;

идиоадаптация – приспособление к конкретным условиям существования;

ценогенез – эмбриональное приспособление; и

общая дегенерация – упрощение организации как приспособление к специальным условиям существования.

Несомненным вкладом в науку стало развитое Северцовым учение о типах филогенетических изменений органов. Северцов был уверен, что определяющим моментом является не регрессивное изменение органа, а прогрессивное приспособительное изменение другого органа, которое делает бесполезным прежний орган и постепенно замещает его.

Несколько расплывчатое дарвиновское понятие прогресса Северцов разделил на два отдельных понятия – на биологический прогресс и на морфофизиологический. Биологический прогресс, считал он, трудно назвать прогрессом в обычном понимании. Скорее это процветание. Если вид бурно размножается, широко распространяясь в биосфере и отпочковывая от себя все новые и новые формы, он, несомненно, биологически прогрессивен, хотя при этом может оставаться весьма примитивным с точки зрения морфологии и физиологии. Разумеется, при этом непременно следует учитывать тот факт, что не всякое увеличение численности может считаться проявлением биологического прогресса. Как остроумно заметил биолог Б. Медников, комнатная муха, сопутствуя человеку, сумела завоевать весь земной шар. Может случиться так, что вместе с человеком она скоро проникнет даже в ближний космос, однако, прогрессирует при этом все-таки не она, а человек. Именно продвинувшиеся в своем строении организмы становятся доминирующими формами современной им эпохи. Лучше всего это иллюстрирует палеонтология: за веком рыб идет век амфибий, за ним – век пресмыкающихся, век млекопитающих, и так далее. Северцов не раз подчеркивал, что морфофизиологический прогресс обуславливается изменениями, которые повышают энергию жизнедеятельности!

В 1930 году по инициативе Северцова в стенах Института сравнительной анатомии была открыта лаборатория эволюционной морфологии. В 1935 году, при переезде Академии наук СССР из Ленинграда в Москву, лаборатория была преобразована в Институт эволюционной морфологии и палеозоологии (ныне Институт морфологии животных им. А. Н. Северцова). К сожалению, к этому времени Северцов был уже тяжко болен.

«…Если при переезде лаборатории, – обратился он в Президиум Академии, – мне придется остаться на своей старой квартире или даже поселиться в одном из академических домов, то, по состоянию моего здоровья мне придется порвать всякую связь с лабораторией. Это значит для меня в значительной степени сократить свою исследовательскую работу, а для лаборатории в значительной степени потерять мое непосредственное руководство. Даже если бы мне дали в мое личное пользование автомобиль, то и это мало поправило бы дело, так как ездить каждый день, в особенности зимою, опять-таки по состоянию моего здоровья, мне было бы совершенно невозможно. Таким образом связь моя с основанной мною лабораторией грозит сделаться чисто номинальной, что было бы чрезвычайно вредно для дела».

Работать в лаборатории Северцову уже не пришлось.

19 декабря 1936 года он скончался.

Николай Егорович Жуковский

Механик, математик, создатель русской авиации.

Родился 5 января 1847 года в селе Орехово Владимирской губернии в семье инженера путей сообщения. Учился в 4-й московской мужской гимназии, очень любил читать. Научно-фантастический роман Жюля Верна «Воздушный корабль» всегда стоял на полке его домашней библиотеки.

После окончания гимназии Жуковский собирался поступить в Петербургский институт путей сообщения, но для учебы в столице необходимы были определенные средства. В итоге он поступил на физико-математический факультет Московского университета. «С благодарностью вспоминаю двух моих учителей, – вспоминал Жуковский лекции профессоров Ф. А. Слудского и В. Я. Цингера, – из которых один разъяснил нам широкое значение общих аналитических методов, а другой указал силу геометрических толкований рассматриваемых явлений».

Тем не менее, учеба в университете не давала Жуковскому полного удовлетворения. В письмах к отцу он не раз говорил о том, что предпочел бы заниматься чисто практической механикой.

В 1868 году он окончил университет и начал преподавать физику во 2-й Московской женской гимназии, где, кстати, сменил известного физика Н. А. Умова.

С 1872 года Жуковский – преподаватель математики Императорского Московского высшего технического училища (МВТУ), в котором, собственно, работал до конца жизни. Параллельно, с 1872 по 1920 год, преподавал механику в Практической академии коммерческих наук.

Магистерскую диссертацию, связанную с кинематикой жидкости, Жуковский защитил только в 1876 году. В 1882 году, за исследование «О прочности движения» ему была присуждена степень доктора прикладной математики. В это время он занимался теорией качки морских судов и проблемами создания судов с реактивными движителями. Он установил, например, что период колебаний корабля зависит не только от его собственной массы, но и от массы воды, которая увлекается кораблем при качке вследствие трения.

В 1886 году Жуковский был избран экстраординарным профессором по кафедре механики Московского университета. В 1887 году получил кафедру механики в МВТУ. Работы по гидромеханике принесли ему премию имени Н. Д. Брашмана, – математика, в кружке которого он занимался в Московском университете.

В 1886 году Жуковский создал первый полный курс гидродинамики. Для соответствующих лекций он сам строил массу моделей. Когда в том же году его привлекли к работам по постройке нового московского водопровода, он и из этого извлек много полезного. «Эти опыты дали интересные результаты, – писал он, – которые, насколько мне известно, до сих пор не указаны в технической литературе; оказалось, что все явления при гидравлическом ударе объясняются возникновением и распространением в трубах ударной волны, происходящей от сжатия воды и от расширения стенок трубы. Инженеры, которые занимались этой задачей, не обратили внимания на то, что при весьма быстром закрытии задвижки вода останавливается, и давление повышается только при задвижке, и это состояние воды передается по трубе по закону распространения волнообразного движения».

Формулы, выведенные Жуковским, до сих пор являются основными при расчетах подобного рода. Эти же исследования позволили Жуковскому создать теорию гидравлического тарана, сразу сделавшую его имя известным.

В Московском университете и в МВТУ под руководством Жуковского были организованы специальные лаборатории, в которых велись исследования в области механики. Здесь испытывались различные модели летательных аппаратов и воздушных змеев. Из подобных опытов вышла первая теоретическая работа Жуковского, напрямую связанная с вопросами управляемого воздухоплавания: «Некоторые теоретические соображения о летательных приборах».

В 1890 году вышла известная работа Жуковского «К теории летания».

В этой работе он кропотливо анализировал проблему динамики полета птиц. Планирующий полет птицы, считал он, можно приближенно толковать как движение пластинки под постоянным углом атаки. Составив соответствующие уравнения движения центра тяжести птицы, Жуковский нашел реальные криволинейные траектории при различных условиях движения воздуха, – так называемые фугоиды. Кстати, среди них он указал и знаменитую «мертвую петлю», впервые выполненную в 1913 году знаменитым русским летчиком П. Н. Нестеровым.

Принципиальное значение имела работа Жуковского «О парадоксе Дюбуа».

До появления этой работы ученые долго не могли объяснить, почему сопротивление неподвижного тела в движущейся жидкости всегда больше, чем сопротивление от движения самого тела в покоящейся жидкости. Жуковский показал, что причина парадокса Дюбуа заключается в том, что при движении жидкости покоящееся тело испытывает сопротивление со стороны потока, уже возмущенного трением жидкости о стенки сосуда, то есть от так называемого завихренного потока, в случае же движения самого тела покоящаяся жидкость не имеет вихрей, а потому ее сопротивление меньше.

В 1876 году Жуковского избрали действительным членом Московского математического общества, в 1879 году – действительным членом Московского общества испытателей природы, в 1881 году – действительным членом Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, а в 1894 году – членом-корреспондентом Петербургской Академии наук.

В 1900 году Жуковский был выдвинут в действительные члены Академии наук, но сам снял с голосования свою кандидатуру. По условиям того времени избрание в академики требовало обязательного переезда в Петербург, а Жуковский не хотел оставлять Московский университет и МВТУ, где получил к тому времени прекрасные условия для работы.

В 1902 году по инициативе Жуковского при механическом кабинете Московского университета была построена одна из самых первых в мире аэродинамических труб – квадратного сечения с закрытой рабочей частью и длиной 7 м. Скорость воздуха в трубе могла меняться от 1,5 до 11 м в секунду. Специальное приспособление помогало усилить эту скорость почти вдвое.

В 1904 году в поселке Кучино под Москвой воздухоплавательный кружок ВМТУ под непосредственным руководством Жуковского организовал специальную аэродинамическую лабораторию.

Весной 1909 году в самом Московском университете была построена аэродинамическая труба – круглая, имевшая в длину более десяти метров.

«…Приближается то время, – писал Жуковский, – когда направляемая твердым опытом теоретическая мысль сделается хозяином в решении вопросов о сопротивлении жидкостей, когда аэропланы и дирижабли будут строиться с таким же верным расчетом, с каким теперь строятся пароходы и автомобили. Я думаю, что проблема авиации и сопротивления воздуха, несмотря на блестящие достигнутые успехи в ее разрешении, заключает в себе еще много неизведанного, и что счастлива та страна, которая имеет средства для открытия этого неизведанного».

В работе «О присоединенных вихрях», доложенной 15 ноября 1905 года на заседании Московского математического общества, Жуковский впервые дал формулу определения подъемной силы (так называемая теорема Жуковского), которая до сих пор является основой аэродинамических расчетов. В том же году он организовал воздухоплавательную секцию в Московском обществе любителей естествознания, антропологии и этнографии.

В 1910 году Жуковский прочел в МВТУ курс лекций «Теоретические основы воздухоплавания», в которых систематизировал теоретические изыскания и экспериментальные исследования аэродинамических лабораторий Московского университета и МВТУ, а также заграничных лабораторий. В работах «О контурах поддерживающих поверхностей аэропланов» и «Определение давления плоскопараллельного потока жидкости на контур, который в пределе переходит в отрезок прямой» он дал точный расчет действующей на воздушное крыло подъемной силы и указал ряд теоретических профилей, которые в его честь получили название «профилей НЕЖ», а также «рулей НЕЖ». Для этих же типов крыльев он получил простые формулы, по которым легко подсчитать подъемную силу и определить положения центра давления.

В течение многих лет Жуковский занимался подготовкой авиационных кадров – пилотов и конструкторов самолетов. С 1913 года он преподавал на специальных курсах боевых офицеров-летчиков. В течение всей Первой мировой войны Жуковский и его ученики читали лекции на курсах летчиков-добровольцев, организованных военным ведомством при МВТУ. Там же, при училище, было создано специальное авиационное расчетно-испытательное бюро, в котором разрабатывались новые методы аэродинамического расчета самолетных конструкций. Опираясь на собственные разработки, Жуковский опубликовал серию работ, в которых дал теорию работы воздушных винтов – пропеллеров, названных в его честь «винтами НЕЖ». На основе разработанной Жуковским вихревой теории проектируются винты современных самолетов. В речи «О воздухоплавании», произнесенной в 1908 году, ученый уверенно предсказал: «Человек не имеет крыльев и по отношению веса своего тела к весу мускулов в семьдесят два раза слабее птицы. Но я думаю, что он полетит, опираясь не на силу своих мускулов, а на силу своего разума».

После революции Жуковский и его ученики без раздумий включились в дело строительства авиации. Уже в декабре 1918 года специальным декретом правительства был учрежден Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ), руководителем которого назначили Жуковского. Он организовал в ЦАГИ теоретические курсы для военных летчиков, реорганизованные позже в Московский авиационный техникум. На базе техникума в 1920 году был создан Институт инженеров красного воздушного флота, а в 1922 году – Военно-воздушная инженерная академия (ныне им. Н. Е. Жуковского). Исследования Жуковского по аэродинамике в авиации стали источником основных идей, на которых строится современная авиационная наука. Хотя сам Жуковский никогда в жизни не поднимался в воздух на самолете, авиация обязана ему почти всем.

Будучи прекрасным педагогом, самые трудные вопросы теории Жуковский старался излагать как можно проще и нагляднее.

«Если могут быть споры о самостоятельной роли геометрии при решении недоступных до сих пор задач динамики, – говорил он, – то ее высокое значение в преподавании механики не подлежит сомнению: ум изучающих весьма часто склонен к формальному пониманию. Я из своего педагогического опыта знаю, как часто запоминаются формулы без усвоения стоящих за ними образов. В этом отношении геометрическое толкование, предпочтение геометрического доказательства аналитическому, всегда приносит пользу. Раз усвоенные геометрические образы, рисующие картину рассматриваемого явления, надолго западают в голову и живут в воображении изучающего».

В декабре 1918 года Жуковский организовал в Экспериментальном институте путей сообщения аэродинамический отдел, в котором велись исследования сопротивления воздуха движению поездов и автомобилей. Он наметил обширный план работ, но, к сожалению, в феврале 1920 года Жуковский заболел воспалением легких.

В июне его настиг удар.

17 марта 1921 года ученый скончался.

Известный русский математик С. А. Чаплыгин проводил своего учителя в последний путь замечательными словами:

«…Он своей светлой и могучей личностью объединял в себе математические знания и инженерные науки. Он был лучшим соединением науки и техники, он был почти университетом. Не отвлекаясь ничем преходящим, лишь в меру неизбежной необходимости отдавая дань потребностям жизни, он все свои гигантские силы посвятил научной работе. При своем ясном, удивительно прозрачном уме он умел иногда двумя-тремя словами, одним прочерком пера разрешить и внести такой свет в темные, казалось бы, прямо безнадежные вопросы, что после его слов все становилось выпуклым и ясным. Для всех тех, кто шел с ним и за ним, были ясны новые пролагаемые им пути.

Эта огромная сила особенно пленяла своей скромностью.

Бывало, что начинающий на ученом поприще ученик обращался за советом, предполагая посвятить некоторую долю своего внимания задаче, которая очень его интересовала. Иногда задача была слишком трудной и, может быть, даже недоступной. Николай Егорович никогда не позволял себе сказать, что задача неисполнима, он говорил: «Я пробовал заниматься этим вопросом, но у меня ничего не вышло; попробуйте вы, может, у вас выйдет». Он глубоко верил, что среди его учеников могут быть и такие, которые окажутся в силах решить вопросы, им не решенные. Эта вера в окружающих его учеников создала ему трогательный образ, который останется всегда незабываем».

Иван Владимирович Мичурин

Садовод, селекционер.

Родился 15 октября 1855 года в деревне Долгое Пронского уезда Рязанской губернии в семье обедневшего дворянина. И дед, и отец Мичурина занимались садоводством, сам Мичурин рано почувствовал тягу к земле, к растениям. «Я, как помню себя, – писал он позже, – всегда и всецело был поглощен только одним стремлением к занятиям выращивать те или другие растения, и настолько сильно было такое увлечение, что я почти даже не замечал многих остальных деталей жизни: они как будто все прошли мимо и почти не оставили следов в памяти».

Окончив Пронское уездное училище, поступил в Рязанскую гимназию, но вскоре был из нее исключен – за непочтительность к начальству.

В 1872 году устроился конторщиком на товарную станцию города Козлова.

Несмотря на тяжелую работу, на крошечном участке земли попытался заняться садоводством. Абсолютно все приходилось делать своими руками, но такая жизнь Мичурину нравилась. Только материальные тяготы заставили его бросить участок. В 1875 году он перебрался в город Ряжск, где начал работать конторщиком на железнодорожной станции. Впрочем, мечта о садоводстве уже не отпускала его и в 1877 году Мичурин вернулся в Козлов. Здесь он работал дежурным, следящим за исправностью часов и сигнальных аппаратов на участке железной дороги Козлов – Лебедянь. Постоянные разъезды позволили Мичурину хорошо изучить садоводство центральной части европейской России. Как ни странно, именно в эти годы Мичурин пришел к известному мнению, что человек многое должен делать лучше природы.

В 1875 году Мичурин снял в аренду небольшую пустующую усадьбу.

Очень скоро в его коллекции набралось более шестисот видов плодово-ягодных деревьев и кустарников. Участок стал тесен для работы и в 1882 году Мичурин взял в аренду уже другой, более крупный участок, куда перенес все свои растения. Уже на этом участке Мичурин вывел такие известные сорта как малина «коммерция», вишня «гриот грушевидный», «мелколистная полукарликовая», «плодородная», и необычный межвидовый гибрид «краса севера».

В 1888 году в семи километрах от города, возле слободы Турмасово, Мичурин приобрел, наконец, достаточно обширный участок. Свои исследования он начал с улучшения и пополнения сортимента плодовых растений центральной и северной части России. Увлеченный идеями акклиматизации, он в своих первых опытах использовал методы, пропагандировавшиеся в то время известным московским садоводом доктором А. К. Греллем, то есть стремился изменить наследственность южных сортов плодовых растений прежде всего путем прививки их черенков в крону взрослого дерева местного сорта или на холодостойкие дички. Однако через несколько лет Мичурин пришел к выводу о несостоятельности методов Грелля, так как все растения, привитые подобным образом, погибли в суровые зимы. Мичурин даже опубликовал специальную статью «Каким путем возможна акклиматизация растений?», в которой вскрыл ошибочность греллевских методов. Любой теплолюбивый сорт, не обладавший на своей родине способностью выдерживать низкие температуры, указал он в этой статье, не может приспособиться к ним в новых климатических условиях. Если акклиматизацию проводить путем переноса растений, черенков, отводков и т. п., растения обязательно погибают или вырождаются.

Продолжая начатые опыты, Мичурин пришел к выводу, что успешная акклиматизация растений возможна только в том случае, если производить последовательный перенос растений на север. Так, используя связи с любителями-садоводами ряда губерний, он создал «северный абрикос» и черешню «первая ласточка».

«…Мне самому пришлось в начале своих работ, – писал Мичурин, – потерпеть большие потери напрасного труда нескольких лет. Гибридные сеянцы от скрещивания лучших иностранных сортов с местными, выносливыми к морозу сортами, выращенные на грядах с тучной, удобренной и глубоко обработанною почвою, в течение первых двух-трех зим вымерзли. И только в конце 80-х годов случайно конец одной из посевных гряд оказался с очень тощей песчаной почвой, и десяток гибридных сеянцев, выросших на нем, получился выносливым к морозам. Заметил я это в то время казавшееся мне парадоксальным явление. Как это более слабо развившиеся сеянцы оказались выносливыми, между тем как сильные погибали?»

Однако такой путь акклиматизации требовал времени.

Долголетние поиски лучших способов продвижения плодовых культур на север привели Мичурина к методу гибридизации географически отдаленных форм, к межвидовой и межродовой гибридизации в сочетании с планомерным воспитанием родительских форм перед скрещиванием, и с последующим воспитанием отобранных лучших гибридных сеянцев.

Свои взгляды на отдаленную гибридизацию Мичурин сформулировал в 1913 году в статье «Содействие гибридизации дает более надежный способ акклиматизации».

Для получения новых сортов плодово-ягодных растений Мичурин широко применял отдаленную гибридизацию.

Этот метод открыл он сам.

И не только открыл, но и развил, вовремя поняв его перспективность.

Требуется, к примеру, получить морозостойкую грушу, исходя от нежного культурного сорта «бере-рояль». Казалось бы, нужно скрестить культурный сорт с местной грушей, которая встречается в диком виде тут же под Козловым. Однако Мичурин брал дикую грушу вовсе не ту, что произрастала под Козловым. Он брал дикую грушу из весьма отдаленной местности, например, из уссурийского края. Местная дикая груша, считал он, так хорошо приспособлена к своему местному климату, что при скрещивании с культурным сортом начнет в потомстве не только передавать свою морозостойкость, но и подавлять все другие ценные культурные качества груши «бере-рояль». «Чем дальше отстоят между собой пары скрещиваемых растений-производителей по месту их родины и условиям их труда, – писал Мичурин, – тем легче приспособляются к условиям среды в новой местности гибридные сеянцы».

Параллельно этому Мичурин применял гибридизацию растений, достаточно отдаленных и по своему систематическому родству, то есть скрещивал между собой самые разные виды и даже роды, например, вишню и черемуху, персик и миндаль, грушу и айву. При таком скрещивании наследственные системы растения в процессе образования потомства глубоко перестраиваются и получают особенно подвижный гибкий характер. Возникает много сильных наследственных уклонений, среди которых можно выбирать самые высокоценные для практики.

Накопив тысячи гибридных сеянцев, Мичурин пришел к заключению, что для выведения более устойчивых к морозам сортов необходимо перенести опыты на участок с худшими почвами. Для этого он приобрел участок в Донской слободе близ Козлова, с наносной супесчаной почвой. К 1900 году он перенес туда все свои саженцы. И здесь он работал уже до самой смерти.

Мичурин неоднократно предлагал департаменту земледелия взять в казенное ведение свой опытный участок. Следует иметь в России хотя бы одно государственное учреждение, где можно было бы проводить работы по гибридизации, указывал он. Но чиновники оставались равнодушными, а представители ученого мира, которых Мичурин совсем не напрасно называл кастовыми жрецами болтологии, относились к Мичурину в лучшем случае снисходительно.

Тем не менее, Мичурин всегда работал для России.

В 1911 и в 1913 годах, например, он наотрез отказался от выгодных предложений представителей департамента земледелия США переехать для продолжения своих работ в Америку или продать американцам свои коллекции. Американцы предлагали Мичурину для перевозки саженцев отдельный пароход от Виндавы до Вашингтона и оклад в 8000 долларов в год. Интерес к Мичурину, проявленный зарубежными специалистами, оказался настолько заметен, что русское правительство срочно наградило Мичурина крестом Святой Анны 3-й степени – за «заслуги на сельскохозяйственном поприще».

«…Вся дорога моя до революции, – писал Мичурин, – была выстлана осмеянием, пренебрежением, забвением. До революции мой слух всегда оскорблялся невежественным суждением о ненужности моих работ, о том, что все мои работы – это „затеи“, „чепуха“. Чиновники из департамента кричали на меня: „Не сметь!“. Казенные ученые объявляли мои гибриды „незаконнорожденными“. Попы грозили: „Не кощунствуй! Не превращай божьего сада в дом терпимости!“ (так ими характеризовалась гибридизация)».

После революции Мичурин сам явился в уездный земельный отдел и заявил о твердом желании работать для новой власти.

Мичурин не ошибся, его поддержали.

«Вследствие того, что плодовый питомник Мичурина при Донской слободе в количестве 9 десятин, по имеющимся в Комиссариате документальным сведениям, является единственным в России по выводке новых сортов плодовых растений, – говорилось в специальном решении, принятом Комиссариатом земледелия, – признать питомник неприкосновенным, оставив его временно, до передачи в ведение Центрального комитета, за уездным Комиссариатом, о чем известить соответствующие волостной и местный Советы. Мичурину предоставить право на пользование питомником в размере 9 десятин и просить продолжить свою полезную для государства работу по своему усмотрению. На производство работ выдать пособие в размере 3000 рублей».

Всесоюзный староста М. И. Калинин несколько раз навестил Мичурина в Козлове. Академик Н. И Вавилов через Управляющего делами Совнаркома Н. П. Горбунова информировал Ленина о важности работ козловского садовода. В конце концов, Советское государство приняло питомник в свое ведение и назначило Мичурина заведующим, создав исключительно благоприятные условия для его работы. Мичурину были выделены средства, научное оборудование, обеспечены нужные кадры.

В 1928 году на базе питомника была создана селекционно-генетическая станция плодово-ягодных культур имени И. В. Мичурина.

В 1931 году там же был организован производственный учебно-опытный комбинат, в состав которого вошли: совхоз-сад на площади свыше 3500 гектаров, Центральный научно-исследовательский институт северного плодоводства и новое высшее учебное заведение – Институт селекции плодово-ягодных культур. Задачей всех этих учреждений являлась разработка учения Мичурина, внедрение в практику его опыта, создание новых сортов плодово-ягодных растений, разработка вопросов, связанных с агротехникой садоводства, научная подготовка специалистов, руководство многочисленными зональными станциями и опорными пунктами.

Всю жизнь Мичурин был связан с многими садоводами, учеными и колхозниками. Он вел обширную переписку, выступал в печати, давал консультации. Никогда не покидая родного города, он как бы путешествовал по всему Советскому Союзу, да, собственно, и по миру, получая семена и саженцы из Канады, Японии, Средней Азии, Крыма, Франции, Англии, из тундр северных, из Манчжурии и Японии.

«Я пережил трех царей и семнадцатый год работаю в условиях социалистического строя, – писал Мичурин в 1934 году. – Я перешел из одного мира в другой, являющийся диаметрально противоположным прежнему. Эти два мира разделяет пропасть.

Это возможно видеть из следующего.

В течение всей моей долголетней деятельности по улучшению плодовых растений при царизме я не пользовался за свои труды никакими окладами, ни тем более какими-либо субсидиями или пособиями от царской казны. Я вел дело, как мог, на свои средства, добываемые личным трудом; постоянно боролся с нуждой и переносил всевозможные лишения молча и никогда не просил пособий от казны.

Я несколько раз по советам видных деятелей садоводства посылал в департамент земледелия свои доклады, в которых старался выяснить всю важность и необходимость улучшения и пополнения наших ассортиментов плодовых растений, но из этих докладов ничего не выходило.

Я встретил Октябрьскую революцию как должное, исторически необходимое по своей справедливости и неизбежности, и немедленно обратился ко всем честным специалистам сельского хозяйства с призывом перейти на сторону советской власти и безоговорочно идти по пути рабочего класса и его партии. А тем, кто доказывал, «что лучше пользоваться старым, чем стремиться к неизвестному новому», я тогда ответил: «нельзя цепляться за часть, когда целое неудержимо стремится вперед». И уже в 1918 году я перешел на службу в Наркомзем в качестве его уполномоченного, а в 1919 году мой питомник был объявлен при полном искреннем моем согласии государственной собственностью».

Главной научной и практической задачей своего дела Мичурин считал пополнение сортимента плодово-ягодных растений средней полосы России и продвижение границы произрастания южных культур на север. При выведении новых сортов он придавал большое значение подбору производителей и никогда не забывал указывать, что от селекционера требуется всестороннее изучение свойств и качеств каждого сорта или вида растений, выбранных для роли производителя. Он подчеркивал, что даже возраст родительских растений одного и того же сорта или вида значительно влияет на качество гибридного потомства: например, деревья старшего возраста полнее передают наследственные признаки, чем молодые. «При подборке комбинаций пар растений для скрещивания, – писал Мичурин, – роль матери нужно возлагать на особи со сравнительно более лучшими качествами, так как материнское растение всегда полнее передает наследственно свои признаки гибриду».

Гибридизацию Мичурин рассматривал как средство для получения новой формы, сочетающей признаки и свойства родительской пары, и в то же время как средство расшатывания закрепленной наследственности растения. Мичурин не раз указывал, что с получением гибридных семян работа селекционера вовсе не заканчивается, а наоборот – только начинается. Условия внешней среды, считал он, являются основным фактором, определяющим наследственные качества полученного растения.

Мичурин внимательно относился к работам биологов.

Не его вина, что так называемое Мичуринское учение стало знаменем той группы ученых, что считали себя единственно правыми – настоящими материалистами, настоящими марксистами. Впрочем, он и сам писал: «Наука и, в частности, ее конкретная область – естествознание – неразрывно связана с философией, но так как в философии проявляется человеческое мировоззрение, то следовательно, она есть одно из орудий классовой борьбы. Партийность и философия являются основным ориентирующим моментом. Строй вещей определяет собой строй идей».

В 1932 году город Козлов в честь великого русского садовода переименовали в Мичуринск. Сам Мичурин был награжден орденом Ленина и орденом Трудового Красного Знамени.

«…Здоровье мое пока еще в сносном состоянии, – писал он своему ученику П. Н. Яковлеву. – Если временами и обостряются приступы различных старческих недугов, то ведь это неизбежное явление при моих 77 годах. Вся беда в том, что сижу на одном месте. Нет моциона. Наркомзему вдруг пришла фантазия назначить мне оклад в 1000 руб. в месяц, чего я вовсе не желал и, конечно, немедленно опротестовал просьбой отменить такое постановление или в крайнем случае хотя бы убавить до 500 руб., но получил в этом отказ, мотивированный тем, что правительство-де не может платить мне менее 1000 руб. ввиду необходимости улучшения моего материального положения».

Отвергая известный тезис, что лучше природы не придумаешь, Мичурин вывел более трехсот новых сортов плодово-ягодных растений. Сами названия выведенных им сортов звучат как музыка. Яблоки – «пепин шафранный», «бельфлер-китайка», «шампарен-китайка», «славянка», «антоновка шестисотграммовая», груши – «бере зимняя», «краса севера», сливы – «ренклод терновый», «ренклод колхозный», «ренклод реформа», виноград – «северный белый», «русский конкорд», рябина – «десертная», малина «техас» и многие-многие другие.

В 1934 году, подводя итоги своих работ, Мичурин написал:

«…Меня называют стихийным диалектиком, эмпириком, дедуктистом.

Не вдаваясь в рассуждения – правильны или неправильны эти эпитеты, я считаю долгом сказать, что я начинал свои работы в 1875 году, еще во времена остатков крепостничества, на заре русского капитализма, когда еще не было не только такой науки, как генетика (она и сейчас только слагается), которая должна быть органически связана с селекцией, когда не было вообще научного плодоводства (кафедра по плодоводству учреждена впервые в 1915 году), когда вся русская наука была облечена в александровский мундир. Короче говоря, я не имел прецедента для научной постановки выведения новых сортов плодово-ягодных растений. Передо мной даже не было сколько-нибудь серьезного опыта других. Я видел лишь одно – необычайную для других стран и для нашего юга бедность среднерусского плодоводства вообще и бедность ассортимента в особенности.

Я с грустью наблюдал бедность нашего плодоводства при всей исключительной важности этой отрасли сельского хозяйства и тогда пришел к заключению, что садоводство средней и в особенности северной России с незапамятных времен оставалось на месте, не двигаясь ни шагу вперед, пользуясь лишь тем, что случайно попало под руку, несмотря на то, что протекло много столетий, а западноевропейские страны и Америка ушли в этой области далеко вперед по пути прогресса своих культур и поднятия их урожайности.

«Что мы имеем в садах обширнейшей местности средней России?» – говорил я тогда. Везде и всюду фигурируют одни традиционные антоновки, анисы, боровинки, терентьевки и тому подобные археологические древности, – это в яблонях, а в грушах, вишнях и сливах и того менее, одни излюбленные бессемянки, тонковетки летнего созревания, вишни владимировки, полукультурные сорта чернослива, дикий терн. Лишь изредка кое-где в ничтожном количестве в садах были вкраплены несколько сортов ренета иностранного происхождения. Организм этих сортов давно устарел, сделался хилым и болезненным и потерял свою устойчивость, легко подвергаясь различным болезням и долго страдая от вредителей.

Печальная картина былого русского садоводства вызывала во мне острое до боли желание переделать все это, по-иному воздействовать на природу растений, и это желание вылилось в мой особый, ставший теперь общеизвестным принцип: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее – наша задача». Но не имея никаких прецедентов в области научной постановки дела в ранней стадии своих работ, я вынужден был действовать интуитивно, а несколько позже – обращаться к дедуктивному методу. Я поставил перед собой две дерзкие задачи: пополнить ассортимент плодово-ягодных растений средней полосы выдающимися по своей урожайности и по своему качеству сортами и передвинуть границу произрастания южных культур далеко на север».

В 1935 году Мичурин был избран почетным членом Академии наук СССР, а в 1935 – действительным членом Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина. Иногда его сравнивали со знаменитым американским плодоводом Лютером Бербанком, но Мичурин не любил и не принимал этого сравнения, хотя уважал работу Бербанка. Даже в преклонном возрасте Мичурин откликался на все мероприятия, связанные с развитием в стране технически необходимых культур – тау-сагыза, хлопка, эфироносов, пробкового и тунгового деревьев. Даже табак Мичурин выращивал для себя сам, и сам на досуге набивал папиросы. Он постоянно встречался с различными делегациями, давал советы и консультации. При этом с каждым человеком старался говорить самым обыкновенным языком, не затрудненном специальной терминологией. В его дневнике так и записано: «…Во всех беседах с экскурсантами, да и во всех описательных статьях следует по возможности избегать употребления различных трудно понятных научных терминов, в большинстве употребляемых различными авторами с единственной целью показать свою ученость, а на самом деле всегда выходит, что такие лица менее всего имеют настоящие знания».

Умер Мичурин 7 июня 1935 года.

По желанию земляков похоронен на центральной площади Мичуринска, бывшего Козлова, – города, в котором прошла вся его жизнь.

Константин Эдуардович Циолковский

Выдающийся ученый-самоучка.

Родился 17 сентября 1857 года в селе Ижевском Спасского уезда Рязанской губернии в семье лесничего. В девять лет переболел скарлатиной, отчего практически потерял слух, а значит, возможность активно общаться с людьми. «Что сделала со мной глухота? – вспоминал он. – Она заставляла меня страдать каждую минуту моей жизни, проведенной с людьми. Я чувствовал себя с ними всегда изолированным, обиженным, изгоем. Это углубляло меня в самого себя, заставляло искать великих дел, чтобы заслужить одобрение людей и не быть столь презренным»…

Невольная углубленность заставила Циолковского не по возрасту внимательно всматриваться в мир. «Отец вдруг вообразил, что у меня технические способности и меня отправили в Москву». Три года Циолковский прожил в столице, изучая физико-математические науки по курсам средней и высшей школы. «Я помню, что кроме воды и черного хлеба у меня тогда ничего не было. Каждые три дня я ходил в булочную и покупал там на 9 копеек хлеба. Таким образом, я проживал в месяц 90 копеек. Все же я был счастлив своими идеями и черный хлеб меня нисколько не огорчал. Одновременно меня страшно занимали разные вопросы, и я старался сейчас же их решать с помощью приобретенных знаний. Особенно мучил меня такой вопрос – нельзя ли применить центробежную силу, для того чтобы подняться за атмосферу, в небесные пространства?.».

Однажды Циолковскому показалось, что он близок к разрешению проблемы.

«…Я был так взволнован, даже потрясен, что не спал всю ночь, бродил по Москве, и все думал о великих следствиях моего открытия. Но уже к утру я убедился в ложности моего изобретения. Разочарование было так сильно, как и очарование. Эта ночь оставила след на всю мою жизнь: через тридцать лет я еще вижу иногда во сне, что поднимаюсь к звездам на моей машине, и чувствую такой же восторг, как и в ту незапамятную ночь».

Осенью 1879 года Циолковский экстерном сдал экзамены и был назначен на должность учителя арифметики, геометрии и физики в город Боровск Калужской губернии. «Надел свои наушники, полушубок, пальто, валенки и отправился в путь». Учителем, писал он, «…прослужил я без перерыва около 40 лет. Через мои руки прошло примерно 500 учеников и полторы тысячи учениц средней школы. Я прочел не менее 40 000 лекций (по глухоте я не любил спрашивать и потому придерживался лекционного метода). Учащиеся очень любили меня за справедливость и неутомимость в объяснениях. Ну и занимательные опыты я не скупился показывать; на эти опыты шла часть моего жалованья».

Ко времени жизни в Боровске относятся первые научные исследования Циолковского. Совершенно самостоятельно, ничего не зная об уже сделанных открытиях, он разработал основы кинетической теории газов. Работа «Механика животного организма» заслужила благоприятный отзыв знаменитого физиолога Сеченова. Впрочем, большинство работ, рассылаемых Циолковским по разным адресам, возвращались к нему с отрицательными отзывами, но он твердо верил в свою правоту. В свободное от преподавания и от научных занятий время Циолковский стриг на крылечке соседских ребятишек, а зимой гонял на коньках по льду реки.

Главные работы, сделанные в те годы Циолковским, касались научного обоснования цельнометаллического аэростата (дирижабля), хорошо обтекаемого аэроплана, и ракеты для межпланетных путешествий. Но с 1896 года он занимался уже в основном теорией движения реактивных аппаратов. Он даже предложил ряд схем ракет дальнего действия и ракет для межпланетных путешествий. Видимо, сама эпоха была такой. Да из провинции и звезды виднее.

Научное и техническое обоснование конструкции цельнометаллического дирижабля Циолковский дал в 1887 году в работе «Теория и опыт аэростата». К работе были приложены подробные чертежи. Дирижабль, разработанный Циолковским, выгодно отличался от всех предшествующих конструкций. Во-первых, это был дирижабль переменного объема, что позволяло сохранять постоянную подъемную силу при различных температурах окружающего воздуха и при различных высотах полета, во-вторых, газ, наполняющий дирижабль, можно было подогревать за счет тепла уже отработанных газов, пропускаемых по специальным змеевикам, а в-третьих, оболочка дирижабля была выполнена из тонкого гофрированного металла. Геометрическая форма дирижабля и расчет прочности оболочки были выполнены самим Циолковским.

К сожалению, проект цельнометаллического дирижабля не был поддержан научными учреждениями. Обращение Циолковского в Генеральный штаб русской армии тоже не имело успеха. В сущности, все ограничилось публикацией работы «Аэростат металлический управляемый».

В 1892 году Циолковский переехал в Калугу.

Там он начал преподавать физику и математику в гимназии и епархиальном училище, а в научной деятельности обратился к новой, мало изученной тогда области летательных аппаратов тяжелее воздуха.

В статье 1894 года «Аэроплан или птицеподобная (авиационная) летательная машина» Циолковский дал описание и чертежи моноплана, который по внешнему виду и аэродинамической компоновке предвосхищал конструкции самолетов, появившихся только через пятнадцать-двадцать лет. В аэроплане Циолковского крылья имели толстый профиль с округленной передней кромкой, а фюзеляж – обтекаемую форму.

В 1897 году Циолковский своими силами построил аэродинамическую трубу, как он ее называл – воздуходувку, и разработал специальную методику экспериментов. Но самые значительные результаты он все же получил в области теории движения ракет.

Об использовании принципа реактивного движения Циолковский заговорил еще в 1883 году. Однако только в 1903 году в знаменитой статье «Исследование мировых пространств реактивными приборами», опубликованной в журнале «Научное обозрение», он дал теорию полета ракеты с учетом изменения ее массы в процессе движения, а также обосновал возможность применения реактивных аппаратов для межпланетных сообщений. И строгое математическое доказательство возможности применения ракеты для решения научных проблем, и сама идея использования ракетных двигателей для создания движения грандиозных межпланетных кораблей – все целиком принадлежало Циолковскому. В той же статье он разработал основы теории жидкостного реактивного двигателя, а также элементов его конструкции.

Углубляя свои исследования, в 1929 году Циолковский предложил оригинальную теорию ракетных «поездов».

В первом варианте его теории должна была использоваться большая ракета, составленная из нескольких других последовательно соединенных одна за другой ракет. При взлете такого «поезда» толкающей являлась последняя (нижняя) ракета. Использовав топливо, она отделялась от «поезда» и падала на землю. Далее включался и начинал работать двигатель следующей нижней ракеты. Выработав топливо, она также отделялась от «поезда». К конечной цели приходила головная ракета, достигшая скорости, какой она никогда не смогла бы достигнуть будучи одинарной. Во втором варианте «поезд» состоял из параллельного соединения ракет, названного Циолковским эскадрильей. Все ракеты такой эскадрильи должны были работать одновременно – до момента использования половины своего топлива. После этого запас топлива из крайних ракет сливался в полупустые баки внутренних, а сами ракеты отделялись от эскадрильи. Указанный процесс должен был повторяться до тех пор, пока оставалась только одна ракета. Она и достигала цели.

Циолковский не только решил задачу о движении ракет в однородном поле тяготения и подсчитал необходимые запасы топлива для преодоления силы притяжения Земли, он еще, пусть и приближенно, рассмотрел влияние атмосферы на полет ракеты и вычислил запас топлива для преодоления сил сопротивления воздушной оболочки Земли. Исследования Циолковского впервые научно показали возможность осуществления полетов с космическими скоростями. Он первый изучил вопрос об искусственном спутнике Земли, а также высказал идею о создании внеземных станций как промежуточных баз при межпланетных сообщениях. Он выдвинул идею газовых рулей для управления полетом ракеты в безвоздушном пространстве и предложил гироскопическую стабилизацию ракеты в свободном полете в пространстве, где не действуют силы тяжести и силы сопротивления. Чтобы ракета не сгорела, как метеорит, при возвращении из пространства на Землю, Циолковский вычислил специальные траектории для погашения скорости при приближении к Земле, а также предложил специальные способы охлаждения стенок ракеты жидким окислителем. Исследовав большое число возможных окислителей и горючих, для жидкостных реактивных двигателей Циолковский рекомендовал следующие топливные пары: спирт и жидкий кислород, углеводороды и жидкий кислород или озон.

«…Сначала можно летать на ракете вокруг Земли, – мечтал Циолковский, – затем можно описать тот или иной путь относительно Солнца, достигнуть желаемой планеты, приблизиться или удалиться от Солнца, упасть на него или уйти совсем, сделавшись кометой, блуждающей многие тысячи лет во мраке, среди звезд, до приближения к одной из них, которая сделается для путешественников или их потомков новым Солнцем.

Человечество, – писал он, – образует ряд межпланетных баз вокруг Солнца, использовав в качестве материала для них блуждающие в пространстве астероиды (маленькие луны). Реактивные приборы завоюют людям беспредельные пространства и дадут солнечную энергию в два миллиарда раз большую, чем та, которую человечество имеет на Земле. Кроме того, возможно достижение и других солнц, до которых реактивные поезда дойдут в течение нескольких десятков тысяч лет. Лучшая часть человечества, по всей вероятности, никогда не погибнет, но будет переселяться от солнца к солнцу, по мере их погасания. Нет конца жизни, конца разуму и совершенствованию человека. Прогресс его вечен.

А если это так, то невозможно сомневаться и в достижении бессмертия».

Только при Советской власти Циолковский получил возможность работать, не думая о материальной стороне дела.

«…Учреждена была в Москве Социалистическая (названа потом Коммунистической) Академия. Я заявил ей о себе и послал свою печатную автобиографию. Был избран членом. Но я уже был развалиной, – с горечью писал Циолковский, – и не мог выполнить желание Академии переехать в Москву».

В 1919 году Циолковского избрали членом Русского общества любителей мироведения в Петрограде, в 1927 году – членом Южного астрономического общества, в 1928 – членом Комиссии по научному воздухоплаванию, в 1932 – членом Союза Осоавиахима, а в 1934 году – почетным профессором Академии воздушного флота. Многие в Калуге хорошо знали человека в длинном черном пальто, в черном шляпе, с черным шарфиком через плечо, разговаривавшего только с помощью слуховой трубы, которую он сам называл «слухачом».

Исследования Циолковского оставили яркий след в аэродинамике, философии, лингвистике, в трудах об общественном устройстве жизни людей на искусственных островах, плавающих вокруг Солнца между орбитами Земли и Марса («эфирные острова»). Некоторые из этих исследований спорны, некоторые повторяют созданное до него, тем не менее, работы, выполненные в провинциальной Калуге человеком, во многом оторванным от мировой культуры, не могут не восхищать.

«Я – чистейший материалист, – не раз отмечал Циолковский. – Ничего не признаю, кроме материи. В физике, химии и биологии вижу одну механику. Весь космос только бесконечный и сложный механизм. Сложность его так велика, что граничит с произволом, неожиданностью и случайностью».

На самом деле взгляды Циолковского были гораздо сложнее.

Замечательное тому свидетельство оставлено известным советским ученым А. Л. Чижевским, хорошо знавшим великого калужского самоучку.

«…Есть вопросы, на которые мы можем дать ответ, – вспоминал Чижевский слова Циолковского, – пусть не точный, но удовлетворительный для сегодняшнего дня. Есть вопросы, о которых мы можем говорить, которые мы можем обсуждать, спорить, не соглашаться, но есть вопросы, которые мы не можем задавать ни другому, ни даже самому себе, но непременно задаем себе в минуты наибольшего понимания мира. Эти вопросы: зачем все это? Если мы задали себе вопрос такого рода, значит, мы не просто животные, а люди с мозгом, в котором есть не просто сеченовские рефлексы и павловские слюни, а нечто другое, иное, совсем не похожее ни на рефлексы, ни на слюни. Не прокладывает ли материя, сосредоточенная в мозгу человека, некоторых особых путей, независимо от сеченовских и павловских примитивных механизмов? Иначе говоря, нет ли в мозговой материи элементов мысли и сознания, выработанных на протяжении миллионов лет и свободных от рефлекторных аппаратов, даже самых сложных?…

Да-с, Александр Леонидович, – говорил Циолковский, – как только вы зададите себе вопрос такого рода, значит вы вырвались из традиционных тисков и взмыли в бесконечные выси: зачем все это – зачем существуют материя, растения, животные, человек и его мозг – тоже материя, – требующий ответа на вопрос: зачем все это? Зачем существует мир, Вселенная, Космос? Зачем?…

Многие думают, что я хлопочу о ракете и беспокоюсь о ее судьбе из-за самой ракеты. Это было бы глубочайшей ошибкой. Ракеты для меня только способ, только метод проникновения в глубину космоса, но отнюдь не самоцель. Не доросшие до такого понимания вещей люди говорят о том, чего не существует, что делает меня каким-то однобоким техником, а не мыслителем. Так думают, к сожалению, многие, кто говорит или пишет о ракетном корабле. Не спорю, очень важно иметь ракетные корабли, ибо они помогут человечеству расселиться по мировому пространству. И ради этого расселения я-то и хлопочу. Будет иной способ передвижения в космосе – приму и его. Вся суть – в переселении с Земли и в заселении Космоса. Надо идти навстречу, так сказать, космической философии! К сожалению, наши философы об этом совсем не думают. А уж кому-кому как не философам следовало бы заниматься этим вопросом. Но они либо не хотят, либо не понимают великого значения вопроса, либо просто боятся. И то возможно! Представьте себе философа, который боится!.. Демокрита, который трусит!.. Невозможно!..

Дирижабли, ракеты, второе начало термодинамики – это дело нашего дня, а вот ночью мы живем другой жизнью, если себе зададим этот проклятый вопрос. Говорят, что задавать такой вопрос – просто бессмысленно, вредно и ненаучно. Говорят – даже преступно. Согласен с такой трактовкой. Ну, а если он, этот вопрос, все же задается? Что тогда делать? Отступать, зарываться в подушки, опьянять себя, ослеплять себя? И задается он не только здесь, в светелке Циолковского, но некоторые головы полны им, насыщены им – и уже не одно столетие, не одно тысячелетие. Этот вопрос не требует ни лабораторий, ни трибун, ни афинских академий. Его не разрешил никто: ни наука, ни религия, ни философия. Он стоит перед человечеством – огромный, бескрайний, как весь этот мир, и вопиет: зачем? Зачем? Другие – понимающие – просто молчат».

«…Космическое бытие человечества, – вспоминал Чижевский слова Циолковского, – как и все в космосе, может быть подразделено на четыре основных эры. Эра рождения, в которую вступит человечество через несколько десятков лет и которая продлится несколько миллиардов лет. Затем эра становления. Эта эра будет ознаменована расселением человечества по всему космосу. Длительность этой эры – сотни миллиардов лет. Потом эра расцвета человечества. Теперь трудно предсказать ее длительность – тоже, очевидно, сотни миллиардов лет. И, наконец, эра терминальная займет десятки миллиардов лет. Во время этой эры человечество полностью ответит на вопрос: зачем? – и сочтет за благо включить в действие второй закон термодинамики в атоме, то есть из корпускулярного вещества превратится в лучевое.

Что такое лучевая эра космоса – мы ничего не знаем и ничего предполагать не можем. Допускаю, что через многие миллиарды лет лучевая эра космоса снова превратится в корпускулярную, но более высокого уровня, чтобы все начать сначала: возникнут солнца, туманности, созвездия, планеты. Но по более совершенному закону. И снова в космос придет новый, более совершенный человек… чтобы перейти через все высокие эры и через долгие миллиарды лет погаснуть снова, превратившись в лучевое состояние, но тоже более высокого уровня. Пройдут миллиарды лет, и опять из лучей возникнет материя высшего класса и появится, наконец, сверхновый человек, который будет разумом настолько выше нас, насколько мы выше одноклеточного организма. Он уже не будет спрашивать: почему, зачем? Он это будет знать, и, исходя из своего знания, будет строить себе мир по тому образцу, который сочтет наиболее совершенным…

Такова будет смена великих космических эр и великий рост разума!

И так будет длиться до тех пор, пока этот разум не узнает всего, то есть многие миллиарды миллионов лет, многие космические рождения и смерти. И вот, когда разум (или материя) узнает все, само существование отдельных индивидов и материального или корпускулярного мира он сочтет ненужным и перейдет в лучевое состояние высшего порядка, которое будет все знать и ничего не желать, то есть в то состояние сознания, которое разум человека считает прерогативой богов. Космос превратится в великое совершенство».

За свою жизнь Циолковский издал множество книжек.

Он издавал их крохотными тиражами за свой счет. В этих книжках были точные расчеты, сложные чертежи, философские размышления, но главное, в них было множество необычных провидений. «Мои выводы более утешительны, чем обещания самых жизнерадостных религий».

Умер Циолковский 19 сентября 1935 года.

Николай Константинович Кольцов

Биолог, зоолог, генетик.

Родился 3 июля 1872 года в Москве.

Окончил гимназию с золотой медалью.

В 1890 году поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета, который окончил в 1894 году – с дипломом Первой степени и Золотой медалью за сочинение «Пояс задних конечностей позвоночных». Был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. Специализировался у профессора эмбриологии и гистологии В. Н. Львова. Именно Львов познакомил Кольцова со знаменитой работой А. Вейсмана «О зачатковом пути», которая определила научный путь Кольцова.

В 1896 году, сдав магистерские экзамены, Кольцов выехал в заграничную командировку. В Киле (Германия) он работал в лаборатории профессора В. Флемминга. Тема работы Кольцова – «Зародышевый путь при развитии амфибий» – мало интересовала его. «…Во всяком случае лаборатория Флемминга, – писал позже Кольцов, – была мало пригодна для постановки таких проблем. Сам Флемминг в это время почти не работал в лаборатории; по-видимому, уже появились признаки тяжелой болезни, которая через несколько лет свела его в могилу. Он еще читал лекции по анатомии человека и увлекался своими коллекциями бабочек; но он очень мало интересовался моими препаратами, предоставив меня своему молодому ассистенту Ф. Мевесу. Последний был немного старше меня, и мы с ним очень подружились. Он был очень силен в микроскопической технике, уже напечатал к этому времени превосходные работы по сперматогенезу саламандры. Весьма тонкий наблюдатель, он специализировался на изучении таких внутриклеточных образований, которые лежат на границе видимости. Благодаря искусной микроскопической технике ему удалось ясно видеть то, чего не видели другие микроскописты. Превосходные рисунки Мевеса настолько точны, что не вызывают до сих пор сомнений».

После Киля Кольцов работал на биологических станциях в Италии – в Неаполе и Виллафранке. Там он начал исследование «Развитие головы миноги», которое, по возвращении в Россию, защитил как магистерскую диссертацию.

Работая за границей Кольцов познакомился со многими крупнейшими биологами своего времени – И. Делажем, К. Гербстом, Э. Вильсоном, Г. Дришем, М. Гартманом. Он быстро вошел в их круг, многие из них стали его друзьями. Через много лет Макс Гартман вспоминал итальянские биологические станции: «…Там был блестящий Николай Кольцов, возможно, самый лучший зоолог нашего поколения, доброжелательный, немыслимо образованный, ясно мыслящий ученый, обожаемый всеми, кто его знал. Он часто наезжал в западноевропейские лаборатории, и мы были друзьями студенческих дней».

В 1902 году Кольцов продолжил исследования на биологической станции в Виллафранка, а затем в германских университетах Гейдельберга, Гиссена, Страсбурга, Киля, Ростока, Берлина, Лейпцига. Кстати, в Гейдельберге Кольцов в лаборатории известного цитолога Бючли начал первую часть своего выдающегося «Исследования о форме клетки».

Вернувшись в Россию, Кольцов читал лекции на Высших женских курсах и вел курс зоологии беспозвоночных в Московском университете.

В 1905 году он представил в университет диссертацию на соискание степени доктора зоологии – «Исследования о спермиях десятиногих раков». Однако, защита, назначенная на январь 1906 года, не состоялась. Потрясенный кровавыми декабрьскими событиями, разыгравшимися в Москве, Кольцов, всегда близко принимавший к сердцу все, что происходило с его страной, выпустил книжку – «Памяти павших. Жертвы из среды московского студенчества в октябрьские и декабрьские дни». На первых страницах Кольцов привел выступление императора Николая II, обращенное к лейб-гвардейцам Семеновского полка, а вслед за выступлением – длинный список убитых студентов. Книга появилась в продаже в день открытия Государственной думы и тут же была конфискована. Впрочем, небольшую часть тиража удалось продать. Все вырученные от продажи деньги пошли на помощь заключенным студентам.

«…Я отказался защищать диссертацию в такие дни при закрытых дверях, – писал позже Кольцов. – Студенты бастовали, и я решил, что не нуждаюсь в докторской степени. Позднее своими выступлениями во время революционных месяцев я совсем расстроил отношения с профессиональной профессурой, и мысль о защите диссертации уже не приходила мне в голову».

В результате начавшегося конфликта руководитель Кольцова профессор Мензбир отстранил своего ученика от проведения всех практических занятий, а в 1909 году вообще лишил возможности преподавать в Московском университете.

В это же время Кольцов пережил безответную любовь, сильно сказавшуюся на нем. Только напряженная работа на Неаполитанской и Виллафранкской биологических станциях отвлекла его от переживаний.

В Италии он продолжил «Исследования о форме клетки».

Над этим многотомным исследованием он работал практически всю жизнь.

К нему естественно примыкали такие работы, как «К вопросу о клеточной форме» (1912), «Физиологический ряд катионов» (1912), «Влияние водородных ионов на фагоцитоз у пресноводных сувоек» (1915), «Физико-химические основы раздражимости пигментных, мускульных и железистых клеток» (1929), «Искусственный партогенез у тутового шелкопряда» (1932).

К «Исследованиям о форме клетки» Кольцов подошел с ясным представлением того, что физическая масса любой живой клетки состоит в основном из полужидкой цитоплазмы. Значит, считал он, сама форма клетки должна определяться наличием неких эластичных нитей или твердых обручей. В известных опытах Плато, экстраординарного профессора Гентского университета, капля масла в жидкости всегда принимала форму шара, значит, если стягивать шары клеток некими «обручами», можно получить самые разнообразные формы. Отталкиваясь от опытов профессора Плато и применяя физические и химические воздействия на клетку, Кольцов действительно выявил массу сложных структур, определяющих форму изучаемых клеток. В работе «О формоопределяющих эластических образованиях в клетках» он сформулировал принцип, впоследствии так и названный – «принципом Кольцова»: чем более мощными и прочными являются различные эластические образования внутри клетки, тем сильнее клетки отходят от шарообразной формы.

Вернувшись в Россию, Кольцов получил место преподавателя в Московском Народном университете имени Шанявского. При этом же университете работали различные лаборатории, в том числе биологическая. Последней Кольцов руководил с 1913 по 1917 год. К тому времени работы Кольцова принесли ему известность в научных кругах. Кандидатура Кольцова была выдвинута в действительные члены Российской Академии наук. Но поскольку условия приема требовали обязательного переезда в столицу, Кольцов снял свою кандидатуру. В Москве он преподавал на Высших женских курсах, работал в биологической лаборатории, здесь же работали его ученики и единомышленники. В итоге он был избран членом-корреспондентом Академии наук и остался в Москве.

Бурные революционные годы не прошли мимо Кольцова.

Однажды он был арестован сотрудниками ЧК. Несколько суток ученый провел в камере, ожидая расстрела, но вовсе не впал в уныние. Размышления, которым он предавался, вылились позже в небольшую работу – «К физиологии исхудания».

Кольцов прекрасно понимал, что лежащей в руинах голодной, холодной стране крайне необходимы знания. Он пользовался любой возможностью для того, чтобы донести знания до самой широкой части населения. В одном из радиовыступлений он сказал:

«…Довольно широко распространено убеждение, что наука противополагается жизни. Жизнь с ее повседневными заботами и интересами течет сама собой, а наука, отрывающая человеческий ум от этих мелких запросов текущего дня, стоит где-то над жизнью, вне ее. Мысль ученого занята каким-то сложными, выспренними задачами, недоступными для понимания каждого обыкновенного человека, а в житейских вопросах он совсем беспомощен, теряется. Народный юмор подхватил эту оторванность ученого от жизни и зло, а иногда и довольно метко подчеркнул ее в художественных образах. Наш русский Петрушка и его родной старший братец, герой итальянской народной комедии Пульчинелла, издеваются над ученым доктором и всегда умеют оставить его в дураках. В народных баснях ученый говорит высокопарным языком о непонятных предметах, и только тогда, когда попадает в беду – падает в яму, – вспоминает, что надо говорить по-людски, как все говорят, для того чтобы его поняли и выручили из беды. Лев Николаевич Толстой в период своего опрощения издевался над учеными бездельниками, которых должен кормить и поить мужик, чтобы они занимались никому не нужными вещами. Толстой в этот период жизни был склонен признавать за настоящий труд только тяжелую физическую работу горбом и руками. Чтобы осмеять умственную работу, он в одной сказке вывел такого умника, который пытался работать головой, колотя ею об стену. И, конечно, из такой работы ничего не выходило. Он издевался над учеными, которые собирают всяких мушек и таракашек или рассматривают в микроскоп клеточки и всякие штучки, находящиеся в клеточках, вместо того, чтобы пахать землю, собирать хлеб и делать добро людям. Все это говорилось и писалось за много лет до нашей революции, которая произвела резкий переворот в сознании народных масс. Говорят, науки бывают разные: науки практические, или прикладные, нужные для практической жизни, и науки отвлеченные, без которых можно обойтись. Никто не станет смеяться над инженером, строящим завод. Но почему не посмеяться над астрономом, считающим звезды, или рассеянным математиком, вечно вычисляющим что-то непонятное, или над биологом, рассматривающим в микроскоп какие-то клеточки или козявок?

Но нет наук теоретических и прикладных.

Есть только одна наука и применение ее в практической жизни».

В другой статье, посвященной совершенно конкретным вопросам развития сельского хозяйства, Кольцов писал:

«…Каждый крестьянин должен знать основы обмена веществ у растений, ибо иначе он не поймет, зачем нужно бросать в землю фосфориты, известь или селитру, и советы агронома будут иметь для него такое же значение, как заговоры знахаря. Каждый крестьянин должен знать, как человек и его домашние животные заражаются эхинококком, иначе он, по-прежнему отказываясь есть противную, с пузырями печень убитой им коровы, будет скармливать ее собакам и тем распространять тяжелое заболевание. Он должен знать начала микробиологии, чтобы убедиться в необходимости стерилизовать посевные семена формалином, что поднимает урожайность на несколько процентов. Он должен уметь различать по крайней мере некоторых вредных насекомых и знать их биологию, так как на своем поле он один может заметить их первое появление. Мы ведем борьбу за электрификацию и химизацию страны, но для огромных масс нашего крестьянского населения нужна в первую очередь биологизация».

Еще до революции, в 1916 году, по инициативе Кольцова в Москве был создан Институт экспериментальной биологии.

В 1917 году Кольцова избрали его директором.

Начинавший в эпоху, когда биология была, в основном, описательной, Кольцов остро чувствовал необходимость именно экспериментального, доказательного подхода к биологическим проблемам. В первые годы Институт экспериментальной биологии занимал всего три комнаты, но в 1920 году, с включением его в систему советских научно-исследовательских учреждений, территория института и его штат были резко расширены. Кстати, Кольцов жил прямо при институте. Дверь из его квартиры вела прямо в рабочий кабинет и в лаборатории.

В 1918 году Кольцов был избран профессором Второго Московского университета, а чуть позже – Первого. С 1919 года он – директор Центральной станции по генетике сельскохозяйственных животных Наркомзема РСФСР. С 1920 года – председатель Русского евгенического общества.

Заинтересовался евгеникой Кольцов еще в дореволюционные годы.

Главной задачей евгеники он считал изучение наследственности человека.

«…Нам важно понять, – писал он, – откуда возникли те психические способности, которые проявляет при жизни выдающийся человек. Мы легко убеждаемся, что среда, в которой он развивался и работал, полученное им воспитание и образование, а также и экономические условия бывают весьма различны: при тех же внешних условиях одновременно с гением развивались и работали тысячи его современников, но огромное большинство их ничем или почти ничем не проявило себя и не оставило потомству памяти о себе. Причиной этого является, конечно, разнообразие психических задатков, с которыми рождаются разные люди, очевидно столь же различные по врожденным способностям, как по окраске волос, росту, здоровью и другим физическим признакам. Прошли те времена, когда не только наивные обыватели, но и глубокие мыслители выражали уверенность, что гениальная одаренность отдельных личностей представляет собою какое-то мистическое свойство, резко отличающее их от всех других людей, – „дух святой“, таинственно сходящий на немногих избранников и пророков. Гений обязан своим происхождением счастливой и редкой комбинации наследственных психических задатков».

В Русском евгеническом обществе, председателем которого был избран Кольцов, активное участие принимали такие крупные ученые, как антрополог В. В. Бунак, медики А. И. Абрикосов, Г. И. Россолимо, Д. Д. Плетнев, биологи А. С. Серебровский, Ю. А. Филипченко. Огромный интерес к Обществу проявляли нарком здравоохранения Н. А. Семашко и писатель М. Горький, что, несомненно, способствовало если не процветанию, то развитию Общества. Глубокая увлеченность предметом время от времени подталкивала Кольцова к высказываниям, которые его противники незамедлительно истолковывали самым нежелательным образом:

«…Достаточно предположить, что законы Менделя были бы открыты веком ранее: русские помещики и американские рабовладельцы, имевшие власть над браками своих крепостных и рабов, могли бы достигнуть, применяя учение о наследственности, очень крупных результатов по выведению специальных желательных пород людей».

«…Благодаря подъему культуры и распространению идеи равенства борьба за существование в человеческом обществе потеряла свою остроту и благодетельный естественный отбор почти прекратился».

«…сохранение представителей активного типа имеет абсолютную генетическую ценность вне зависимости от их временного фенотипного образа мыслей».

«…После революции, в особенности длительной, раса беднее активными элементами».

Тем не менее, в статьях того времени Кольцов не раз подчеркивал, что, хотя человек подчиняется тем же законам наследственности, что и другие организмы, к нему неприменимы приемы и методы, вполне подходящие для экспериментов с животными. «…Современный человек не откажется от самой драгоценной свободы – права выбирать супруга по своему собственному выбору, – писал Кольцов в статье „Улучшение человеческой породы“, – и даже там, где существовала крепостная зависимость человека от человека, эта свобода была возвращена рабам ранее всех других нарушений личной свободы. Из этого основного отличия развития человеческой расы от разведения домашних животных и вытекают все остальные различия евгеники от зоотехники».

В 1921 году Кольцов издал известную статью «Родословные наших выдвиженцев», в которой показал происхождение и становление талантов М. Горького, Л. Леонова, Ф. Шаляпина, С. Есенина, В. Иванова и многих других. Вывод ученого был оптимистичен: «Рассмотренные нами генеалогии выдвиженцев ярко характеризуют богатство русской народной массы ценными генами».

В силу все той же увлеченности Кольцов считал вполне возможным рассматривать евгенику как некоторую религию.

«…Идеалы социализма, – писал он, – тесно связаны с нашей земной жизнью: мечта об устройстве совершенного порядка в отношениях между людьми есть такая же религиозная идея, из-за которой люди идут на смерть. Евгеника поставила себе высокий идеал, который также достоин того, чтобы дать смысл жизни и подвинуть человека на жертвы и самоограничения: создать путем сознательной работы многих поколений высший тип человека, могучего царя природы и творца жизни».

К сожалению, на оценку взглядов самого Кольцова влияла и некоторая неразборчивость «Русского евгенического журнала», в котором часто печатались переводные статьи вообще без комментариев или с такими комментариями, которые в те годы могли вызвать только негативное отношение. Например, в примечании к опубликованной в журнале программе Совета Английского евгенического общества было сказано, что пособия на каждого ребенка должны прибавляться к жалованью пропорционально заработной плате родителей, – «…чтобы способствовать размножению высших типов населения». А в кратком примечании к «Руководящим положениям немецкого общества расовой гигиены», опубликованным в 1924 году, Ю. А. Филипченко писал: «Перевод их приводится полностью. Причем мы воздержимся от каких-либо примечаний». А ведь из этих «Руководящих примечаний» и выросли корни философии немецкого фашизма.

«…При подведении итогов воззрениям Н. К. Кольцова на генетику человека и евгенику становится очевидным, что они сильно эволюционировали, – отмечали в 1975 году ученики Кольцова Б. Л. Астауров и П. Ф. Рокицкий. – Начав с принятия идей буржуазных евгеников, он пришел в конечном счете к признанию роли внешней среды, в том числе социальной, в развитии особенностей человека и к необходимости изучения генетики человека. Но будучи далек от методологических вопросов, Кольцов не мог дать критическую оценку положений буржуазной евгеники. Сам искренний и гуманный человек, он не увидел их антигуманной сущности и поэтому допустил ряд ошибок. Евгеника не имела под собой научной почвы и свелась к ряду предложений о внешнем вмешательстве в явления человеческой жизни и общества под прикрытием якобы заботы о наследственности будущих поколений. Но когда евгенические положения стали использовать для откровенно реакционных и даже фашистских целей, Кольцов проявил чувство гражданского долга и сам пошел на ликвидацию евгенического общества и закрытие „Русского евгенического журнала“.

Вклад же его в генетику человека несомненен».

С 1922 года Кольцов был редактором книжных серий «Классика естествознания» и «Современные проблемы естествознания». Он же редактировал «Успехи экспериментальной биологии» и «Русский евгенический журнал». Под его редакцией выходили биологическая серия «Пресноводная фауна Европейской России» и «Бюллетень Московского общества испытателей природы».

В 1927 году в докладе «Физико-химические основы морфологии», прочитанном на III съезде зоологов, анатомов и гистологов в Ленинграде, Кольцов высказал идею о молекулярной основе наследственности. Согласно этой его идее, новые сложные молекулы-мицеллы могли образовываться только на основе старых, служащих для них как бы затравками.

То есть Кольцов первый высказал гипотезу принципа матричного синтеза.

Этот принцип Кольцов отнес и к хромосомам, ответственным за процесс наследственной передачи. Он писал: «…Если мы признаем, что самой существенной частью хромосомы являются длинные белковые молекулы, состоящие из нескольких десятков или сотен групп радикалов, то моргановское представление о хромосоме как о линейном ряде генов получит ясную конкретную основу. Радикалы хромосомной молекулы – гены – занимают в ней совершенно определенное место. И малейшие химические изменения в этих радикалах, например отрыв тех или иных атомов и замена их другими (например, замена водорода метилом), должна являться источником новых мутаций».

В конце двадцатых годов Кольцов много размышлял над вопросами сущности жизни и ее происхождения. Известную гипотезу Аррениуса о занесении жизни на Землю из других миров он считал совершенно неубедительной. Он склонялся к тому, что первые живые углеродистые организмы могли возникнуть на Земле из некоторых неизвестных нам «праорганизмов», которым не хватало каких-то определенных признаков для того, чтобы отождествлять их с настоящими живыми организмами. Такими праорганизмами могли быть, писал Кольцов, «…мицеллы гидрофильных коллоидов». Поскольку, считал он, указанные мицеллы отличались по степени стойкости, обладая одновременно способностью к обмену веществ, между ними должна была «…происходить ясно выраженная борьба за существование». Вырастая путем кристаллизации до определенных размеров, они могли делиться, размножаться. «…Такие мицеллы – победители в борьбе за существование – имеют шансы выжить и стать исходным пунктом для дальнейшей эволюции, вступая периодически в новые, редкие и редчайшие комбинации».

Кольцов считал, что появление мицелл происходит и в наше время. Правда, у них нет шансов выжить, поскольку конкурентами их в наше время являются бактерии.

С 1929 года Кольцов – редактор отделов биологии, зоологии, протистологии, ботаники, эволюционных учений, генетики и механики развития Большой медицинской энциклопедии. С 1930 года он заведует сектором генетики и селекции, а также лабораторией экспериментальной цитологии и гематологии Всесоюзного института животноводства ВАСХНИЛ.

К этому же времени относятся его работы, связанные с изучением мутаций.

В 1930 году в Киеве на открытии IV Всесоюзного съезда зоологов, анатомов и гистологов Кольцов сказал: «…Надо путем сильной встряски зачатковых клеток изменить их наследственную организацию и среди возникающих при этом разнообразных, большею частью, вероятно, уродливых, но наследственно стойких форм отобрать жизнеспособные и упрочить их существование тщательным отбором. И я верю, что нам уже недалеко ждать того времени, когда человек властной волей будет создавать новые жизненные формы. Это самая существенная задача экспериментальной биологии, которую она уже теперь может ставить перед собой, не откладывая в далекое будущее».

В изучении мутаций Кольцов применял самые разные подходы.

По его поручению на стратостате «1-бис СССР» были подняты на высоту двадцати километров мушки-дрозофилы. Какой-либо заметной разницы в частоте мутаций у дрозофил, поднятых в стратосферу, и у дрозофил, наблюдаемых в лаборатории, не было замечено, но сам подход, несомненно, выглядел многообещающим.

Тогда же, в статье «Проблема прогрессивной эволюции», Кольцов заметил, что понятия «высший» и «низший», «прогрессивный» и «регрессивный», употребляемые в биологии, слишком уж антропоморфичны. При неоспоримо высоком развитии головного мозга, способного к образованию бесконечного числа условных рефлексов (чем, собственно, вид Homo sapiens и отличается от других видов животных), у человека наблюдается недоразвитие ряда физических признаков, а также сохраняются во взрослом состоянии некоторые черты строения, свойственные зародышу. Другими словами, в процессе развития живых организмов прогресс всегда сочетается с регрессом. Поэтому, считал Кольцов, родословную живого мира следует изображать не в виде древа или хвоща, а скорее по виду разветвленных мангровых зарослей, как идущих вверх, так и распространяющихся вширь.

Поразительными можно назвать предвидения Кольцова в эволюционных вопросах. В 1932 году он писал: «…Было бы неправильно думать, что в эволюции видов играли роль исключительно целесообразные особенности. Напротив, еще Дарвин отмечал, что огромное большинство признаков, которыми близкие виды отличаются друг от друга, не имеют приспособительного значения. За последнее время в связи с успехами генетики проблема накопления массы бесполезных, но и безвредных мутаций подвергается интересному математическому анализу. С. С. Четвериков и его ученики у нас, Фишер и Райт в Америке изучают математическую вероятность накопления генов, случайно (т. е., например, под влиянием радиоактивности) возникших в популяциях. При изоляции и последующем инбридинге („кровных браках“) благодаря вызывающим неравномерное размножение периодическим „волнам жизни“ такие гены могут закрепиться за расой и привести даже без участия естественного отбора к возникновению новых подвидов и видов, отличающихся друг от друга бесполезными признаками».

«В настоящее время принято считать, что современное эволюционное учение – это синтез классического дарвинизма с данными генетики, цитологии и других экспериментальных наук XX века, – писали в 1975 году Б. Л. Астауров и П. Ф. Рокицкий. – Авторами синтетической теории эволюции обычно называют Дж. Хаксли, Э. Майра и других зарубежных ученых. И очень обидно, что работы Кольцова по этому вопросу остались неизвестными за пределами Советского Союза, ибо основные идеи такого синтеза были сформулированы еще Н. К. Кольцовым и его учеником С. С. Четвериковым».

«Последние годы жизни Н. К. Кольцова, – писали Астауров и Рокицкий, – были омрачены начавшимися еще в 30-х годах нападками на некоторые фундаментальные положения современной биологии и ряда ее областей, таких, как генетика, цитология и др. Еще при жизни Кольцова начали отрицать роль хромосом в наследственности, тех хромосом, изучению которых Н. К. Кольцов посвятил значительную часть своей научной деятельности. Гены, материальная природа которых была обоснована еще работами школы Моргана и которые, по Кольцову, находились в генонемах хромосом, считали несуществующими, а само учение о гене – идеалистическим. Роль естественного отбора – основного дарвиновского фактора эволюции – отрицалась, а вместо этого выдвигалось прямое приспособление организмов к среде, т. е. принцип Ламарка, а то и внезапное „порождение видов“. Отсюда вытекало признание наследования приобретенных признаков – обывательского предрассудка, против которого так восставал всегда Н. К. Кольцов. Естественно, что, являясь самой крупной фигурой в области генетики и цитологии в СССР, Н. К. Кольцов наряду с Н. И. Вавиловым оказался в середине 30-х годов перед лицом нараставшей волны антигенетического и антидарвиновского догматизма и вместе с Н. И. Вавиловым же принял на себя главную тяжесть ее удара. Впрочем, эти удары посыпались на головы и ряда учеников Н. И. Вавилова и Н. К. Кольцова, хотя многие из них, как, например, А. С. Серебровский и М. М. Завадовский, давно уже не работали с Н. К. Кольцовым, а создали самостоятельные научные школы и в ряде случаев пошли собственными путями в науке. Но Н. К. Кольцов был лидером, и его делали ответственным за все, в том числе и за ошибки других генетиков – настоящие и мнимые.

Помимо критики экспериментальной биологии в целом был ряд нападок, адресованных непосредственно Н. К. Кольцову. Так, по поводу представлений о генонеме, как наследственной молекуле и матричном принципе ее образования, что явилось гениальным предвидением, значение которого можно оценить только в наши дни, Кольцова упрекали в том, что он ставит хромосомы и генонему вне обмена веществ. Обмену веществ вообще приписывалась некая почти мистическая роль в характеристике явлений жизни. На самом же деле Кольцов совершенно четко обосновал роль обмена веществ по отношению к хромосоме в статье под названием «Структура хромосом и обмен веществ в них»…

Совершенно неправильным было обвинение Н. К. Кольцова в отрыве теории от практики. (Впрочем, это же обвинение было брошено и Н. И. Вавилову, вся блестящая деятельность которого была направлена на повышение урожайности наших полей, А. С. Серебровскому, заложившему основы научной селекции животных в СССР, и другим ученым из лагеря так называемых «менделистов-морганистов».) В действительности не кто другой, как Н. К. Кольцов, будучи теоретиком-зоологом по образованию и по первым годам научной деятельности, интересовался живо и глубоко различными областями животноводства и медицины. Он занимался ими сам и ориентировал своих учеников на разработку генетических основ селекции животных, частную генетику и селекцию отдельных видов. Н. К. Кольцов создал генетическую станцию и в течение ряда лет руководил ею. Работал в ВАСХНИЛ, разрабатывал учение о группах и химических свойствах крови, занимался вопросами омоложения и пересадки органов, внедрял в практику методы культуры тканей и клеток человека.

…Уже на склоне своей жизни Кольцов, не колеблясь, выбрал путь борьбы против фальши и обскурантизма и, пожертвовав постом руководителя института, которому он отдал 22 года жизни, ушел вместе со спутницей своей жизни М. П. Садовниковой-Кольцовой в тишину своей маленькой лаборатории.

Это было в 1938 году».

Несколько раньше, в 1934 году Кольцову присвоено звание заслуженного деятеля науки РСФСР, а в 1935 году он был избран действительным членом ВАСХНИЛ. Одновременно Кольцову была, наконец, присуждена степень доктора зоологии.

В 1940 году Кольцов приехал в командировку в Ленинграде. Там, в гостинице «Европейская» с ним случился инфаркт.

2 декабря 1940 года Кольцов скончался.

Александр Александрович Фридман

Мир не до конца досоздан: небеса всегда в обновах, астрономы к старым звездам вечно добавляют новых. Если бы открыл звезду я – я ее назвал бы Фридман – лучше средства не найду я сделать все яснее видным.

Фридман! До сих пор он житель лишь немногих книжных полок – математики любитель, молодой метеоролог и военный авиатор на германском фронте где-то, а поздней – организатор Пермского университета на заре советской власти. Член Осоавиахима. Тиф схватив в Крыму, к несчастью, не вернулся он из Крыма. Умер. И о нем забыли. Только через четверть века вспомнили про человека, вроде как бы оживили: «Молод, дерзновенья полон, мыслил он не безыдейно. Факт, что в кое-чем пошел он дальше самого Эйнштейна: чуя форм непостоянство в этом мире-урагане, видел в кривизне пространства он галактик разбеганье». – «Расширение Вселенной? В этом надо разобраться!»

Начинают пререкаться.

Но ведь факт и – несомненный: этот Фридман был ученым с будущим весьма завидным. О, блесни над небосклоном новою звездою, Фридман!

Некоторые неточности нисколько не портят стихов Леонида Мартынова, посвященных математику, физику, метеорологу Александру Александровичу Фридман, успевшему, несмотря на короткую жизнь, оставить заметный след в мировой науке.

Родился 17 июня 1888 года в Петербурге.

Академик П. Л. Капица утверждал, что Фридман был одним из лучших русских ученых. «Если бы не смерть от брюшного тифа в возрасте 37 лет… безусловно, он сделал бы еще многое в физике и математике и достиг бы высших академических званий. В молодом возрасте он был уже профессором, обладал мировой известностью среди специалистов по теории относительности и метеорологии. В 20-х годах, находясь в Ленинграде, я нередко слышал отзывы о Фридмане, как о выдающемся ученом, от профессоров Круткова, Фредерикса, Бурсиана».

Еще гимназистом Фридман (вместе с Я. Д. Тумаркиным) опубликовал две небольшие статьи по теории чисел. Обе получили одобрительный отзыв знаменитого математика Д. Гильберта. Вдова Фридмана писала: «…В детстве для него было придумано самое строгое наказание, усмирявшее его непокорный нрав: его оставляли без урока арифметики, и таким он остался на всю жизнь. Еще студентом он опубликовал несколько математических исследований; одно из них было отмечено получением Золотой медали от физико-математического факультета». Вдова имела ввиду работу, посвященную теории чисел – опять выполненную с Тумаркиным.

В 1910 году Фридман окончил Петербургский университет и был оставлен при кафедре математики для подготовки к профессорскому званию. Одновременно он вел занятия по высшей математике в Институте путей сообщения и в Горном институте. Многие годы Фридман поддерживал доверительные отношения со своим учителем академиком Стекловым. Переписка ученых имеет несомненную ценность, поскольку позволяет не только увидеть их интересы, но и понять атмосферу, царившую в математике той эпохи.

«Многоуважаемый Владимир Андреевич, – писал в 1911 году Фридман, – пришлось мне вспомнить изречение, о котором Вы говорили этой весной: „Поступай как знаешь, – все равно жалеть будешь“.

Дело в том, что я решил жениться.

Я уже говорил Вам в общих чертах о своей невесте. Она учится на курсах (математичка); зовут ее Екатерина Петровна Дорофеева; немного старше меня; думаю, что женитьба не отразится на занятиях неблагоприятно…»

В том же письме Фридман сообщал:

«…Занятия наши с Як. Дав. (с Яковом Давидовичем Тамаркиным, учеником В. А. Стеклова и другом Фридмана) идут, как кажется, довольно благоприятно. Они, конечно, состоят исключительно из чтения рекомендованных Вами курсов и статей для магистерского экзамена. Мы кончили уже гидродинамику и приступаем к изучению теории упругости. Есть у нас несколько вопросов, но их лучше выяснить при встрече с Вами».

В 1913 году Фридман сдал экзамены на степень магистра чистой и прикладной математики. Заинтересовавшись математической аэрологией, устроился в Аэрологическую обсерваторию в городе Павловске, но в конце лета 1914 года началась первая мировая война. Фридман вступил добровольцем в авиационный отряд, действовавший на Северном фронте. Начав с рядового, быстро дослужился до ефрейтора, а летом 1915 года получил первый офицерский чин – прапорщика. Фридман не только наладил аэронавигационную и аэрологическую службу на Северном фронте, но и сам в качестве летчика-наблюдателя не раз принимал участие в боевых вылетах.

«…Моя жизнь течет достаточно ровно, – писал он Стеклову 5 февраля 1915 года, – если не считать таких случайностей, как: разрыв шрапнели в 20 шагах, разрыв взрывателя австрийской бомбы в полушаге, окончившийся для меня почти благополучно, и падения на лицо и голову, кончившегося разрывом верхней губы и головными болями. Но, конечно, ко всему этому привыкаешь, особенно, когда кругом видишь вещи, в тысячу раз более тяжелые…»

После Октябрьской революции Фридман вернулся к преподаванию.

В 1918 году ему предоставили место экстраординарного профессора при кафедре теоретической математики молодого Пермского университета.

В Пермском университете Фридман преподавал два года.

Только в 1920 году он вернулся в Петроград.

В голодной, холодной столице молодой ученый устроился в Главную физическую обсерваторию. Одновременно он читал лекции сразу в нескольких вузах, в том числе в Петроградском университете. В 1922 году Фридман вывел общее уравнение для определения вихря скорости, позже получившее фундаментальное значение в теории прогноза погоды. В Военно-морской академии прочел курс лекций «Опыт гидромеханики сжимаемой жидкости», решив сложную задачу о движении жидкости или газа с очень большими скоростями, когда жидкость или газ принципиально нельзя считать идеальными и надо учитывать их сжимаемость. В те же годы, совместно с Л. В. Келлером, указал систему характеристик структуры турбулентного потока и построил замкнутую систему уравнений, связав пульсации скорости и давления в двух точках потока в разные моменты времени. В 1925 году с научно-исследовательскими целями поднялся на аэростате с известным советским стратонавтом П. Федосеенко на рекордную для того времени высоту – 7,4 километра.

Особое внимание обратили на себя две небольшие работы Фридмана по космологии – «О кривизне пространства» (1922), и «О возможности мира с постоянной отрицательной кривизной» (1924), опубликованные в берлинском физическом журнале. В этих работах Фридман показал, что геометрические свойства Вселенной в больших масштабах должны резко меняться со временем, то есть, все такие изменения должны носить характер «расширения» или «сжатия». Через несколько лет американский астроном Хаббл действительно обнаружил эффект разбегания галактик – следствие расширения Вселенной.

До работ Фридмана вера в статичную Вселенную была столь велика, что даже Эйнштейн, разрабатывая общую теорию относительности, ввел в свои уравнения так называемую космологическую постоянную – некую «антигравитационную» силу, которая, в отличие от других сил, не порождалась каким-либо физическим источником, а была заложена в саму структуру пространства-времени.

18 сентября 1922 года Эйнштейн опубликовал «Замечание к работе А. Фридмана „О кривизне пространства“. Резюме этого замечания гласило: „…Результаты относительно нестационарного мира, содержащиеся в упомянутой работе, представляются мне подозрительными“. Однако уже 31 мая 1923 года, разобравшись в работе русского ученого, Эйнштейн поспешил объявить: „…В предыдущей заметке я подверг критике работу Фридмана. Однако моя критика, как я убедился… основывалась на ошибке в вычислениях. Я считаю результаты Фридмана правильными“.

Фридман доказал, что вещество Вселенной совсем не обязательно должно находиться в покое. Вселенная не может быть стационарной, считал он. Вселенная должна либо расширяться, либо сжиматься.

Утверждая это, Фридман исходил из двух предположений.

Во-первых, указывал он, Вселенная везде выглядит абсолютно одинаково, в каком бы направлении ее ни наблюдать, а, во-вторых, это утверждение всегда остается в силе, с какого бы места мы ни наблюдали Вселенную.

Рассмотренные Фридманом модели говорили о том, что в какой-то момент времени в прошлом, естественно – космическом времени, то есть отдаленном от нас миллиардами и миллиардами лет (время, которое человеческий мозг затрудняется воспринимать, как нечто реальное), расстояние между всеми галактиками должно было равняться нулю. В этот момент (его принято называть Большим взрывом) плотность Вселенной и кривизна пространства должны были быть бесконечными. Поскольку математики не умеют реально обращаться с бесконечно большими величинами, это означало, что, согласно общей теории относительности, во Вселенной должна была существовать точка, в которой никакие законы самой этой теории не могли быть применимы.

Такая точка названа сингулярной.

Анализируя понятие сингулярности, французский математик Леметр предложил назвать состояние столь высокой концентрации вещества «первичным атомом». Он писал: «Слово „атом“ следует здесь понимать в его первоначальном, греческом значении. Атом является чем-то настолько простым, что о нем ничего нельзя рассказать и нельзя поставить относительно него ни одного вопроса. Здесь мы имеем совершенно непостижимое начало. Лишь когда атом распался на большое количество фрагментов, заполняя пространство небольшого, но не равного точно нулю радиуса, физические понятия начали приобретать значения».

Работы Фридмана вызвали массу волнений в стане физиков.

Мысль о том, что у времени было когда-то начало, многим не понравилась, писал американский астрофизик Хокинг. А не понравилась эта мысль именно тем, что в ней проглядывал какой-то, пусть и неясный, намек на вмешательство божественных сил. Не случайно, за модель Большого взрыва ухватилась католическая церковь. В 1951 году папа римский официально возгласил, что модель Большого взрыва вполне согласуется с Библией.

Космолог У. Боннор так прокомментировал указанный факт:

«Некоторые ученые отождествляли сингулярность с Богом и думали, что в этот момент родилась Вселенная. Мне кажется в высшей степени неуместным заставлять Бога решать наши научные проблемы. В науке нет места подобному сверхъестественному вмешательству. А тот, кто верит в Бога и связывает с ним сингулярность в дифференциальных уравнениях, рискует потерять нужду в нем, когда улучшится математика».

И далее:

«Точка зрения, которой я придерживаюсь, состоит в том, что Вселенная имеет неограниченное прошлое и будущее. Это может показаться столь же загадочным, как и предположение о конечности ее истории. Однако в научном плане эта точка зрения является методологическим основоположением, и никак не иначе. Наука не должна произвольно принимать гипотезы, которые ограничивают сферу ее исследований».

«Иногда говорят, – писал академик Капица, – что Фридман не очень-то верил в свою собственную теорию и относился к ней лишь как к математическому курьезу. Он будто бы говорил, что его дело – решать уравнения, а разбираться в физическом смысле решений должны другие специалисты – физики. Это ироническое высказывание о своих трудах остроумного человека не может изменить нашу высокую оценку его открытия. Даже если Фридман не был уверен в том, что расширение Вселенной, вытекающее из его математических выкладок, существует в природе, это никоим образом не умаляет его научной заслуги. Вспомним, например, теоретическое предсказание Дираком позитрона. Дирак тоже не верил в реальное существование позитрона и относился к своим расчетам как к чисто математическому достижению, удобному для описания некоторых процессов. Но позитрон был открыт, и Дирак, сам того не предполагая, оказался пророком. Никто не пытается преуменьшить его вклад в науку из-за того, что он сам не верил в свое пророчество».

Умер Фридман 16 сентября 1925 года от брюшного тифа.

В некрологе, написанном вдовой Фридмана, было сказано:

«Excelsior (выше) – было девизом его жизни.

Его мучила жажда знаний.

Избрав механику, этот рай математических наук (по словам Леонардо да Винчи), он не смог ограничиться ею и искал и находил новые отрасли, изучал глубоко, детально и вечно мучился от недостаточности своих знаний. «Нет, я невежда, я ничего не знаю, надо еще меньше спать, ничем посторонним не заниматься, так как вся эта так называемая жизнь – сплошная потеря времени». Он мучил себя сознательно, так как видел, что ему не хватает времени обнять взором те широкие горизонты, которые открывались ему при изучении новой науки. Всегда готовый скромно учиться у всякого, кто знал больше него, он сознавал, что в своем творчестве идет новыми путями, трудными, никем еще не исследованными, и любил приводить слова Данте: «Вод, в которые я вступаю, не пересекал еще никто».

В 1931 году, уже посмертно, исследования Фридмана были отмечены Премией им. В. И. Ленина.

Николай Иванович Вавилов

Выдающийся биолог.

Родился 26 ноября 1887 года в Москве.

Там же окончил коммерческое среднее учебное заведение.

Такое образование не давало возможности поступить в университет, поэтому, после некоторых раздумий, Вавилов выбрал Московский сельскохозяйственный институт (ныне Тимирязевская академия), куда и поступил в 1906 году.

Еще в институте он выполнил первую научную работу – «Полевые слизни, вредители полей и огородов». Опубликованная в 1910 году, она была удостоена премии им. А. П. Богданова.

По окончании института Вавилова оставили для подготовки к профессорскому званию при кафедре частного земледелия академика Д. Н. Прянишникова. Несколько позже он был прикомандирован к селекционной станции биолога Д. Л. Рудзинского. Одновременно Вавилов читал лекции как в самом институте, так и на Голицынских высших женских сельскохозяйственных курсах.

В 1913 году Вавилов получил научную командировку за границу.

В Англии он занимался у профессоров Бетсона, Пеннета и Бивена, во Франции – у доктора Вильморена, в Германии – в лаборатории Эрнста Геккеля.

К сожалению, командировка молодого ученого была прервана войной.

В 1917 году Вавилов получил место профессора генетики, селекции и частного земледелия на агрономическом факультете Саратовского университета. В небольшой работе того времени «О происхождении культурной ржи» Вавилов впервые указал на юго-западную Азию как на центр формоообразования ржи и пшеницы, заложив этим начало последующим своим исследованиям по установлению центров происхождения культурных растений.

В 1919 году в капитальном труде «Иммунитет растений к инфекционным заболеваниям» Вавилов обобщил все накопившиеся к тому времени данные по теме и указал путь к решению проблемы. Участвуя в 1921 году в Международном конгрессе по сельскому хозяйству в США, организовал советское Бюро по интродукции ценных культурных и диких растений. С помощью Бюро, по поручению Наркомзема РСФСР, он перевез из США и Канады семена многих ценных сортов сельскохозяйственных культур, в которых особенно нуждалась страна в то время.

В июне 1920 года на III Всероссийском селекционном съезде Вавилов впервые сообщил об открытом им законе гомологических рядов. «Съезд стал историческим, – комментировал событие один из участников. – Биология приветствует своего Менделеева». И действительно, установление закона гомологических рядов и наследственной изменчивости повлияло на весь ход дальнейшего развития биологических наук.

В этой работе, относящейся к циклу его генетических исследований, Вавилов показал, что родственные виды и роды в значительной степени повторяют друг друга в своей изменчивости. Признавая роль внешней среды в эволюции растительных форм, Вавилов при этом огромное значение придавал внутренним особенностям самого растительного организма – как объекта эволюции, ибо направления эволюционного развития зависят прежде всего от природных возможностей организма. В эволюционном развитии, указывал Вавилов, нет хаоса: несмотря на поразительное разнообразие форм, изменчивость растительных организмов всегда укладывается в определенные закономерности. Кроме того, закон гомологических рядов устанавливал, наконец, твердые основы систематики всех растительных форм и снабжал ботаников и растениеводов ясным представлением о месте каждой, даже мелкой систематической единицы в колоссальном богатстве растительного мира.

Закон гомологических рядов вызвал много споров.

Основной упрек сводился к тому, что якобы этот закон ограничивает эволюцию живого мира строгими рамками, а потому не может быть всеобщим и объективным. Отвечая на это, академик ВАСХНИЛ Н. А. Майсурян заметил, что тот же упрек обращали в свое время и к закону периодической системы элементов, выведенному Менделеевым. Однако, как мы можем видеть, бессмертному творению Менделеева это нисколько не помешало, и даже наоборот – только способствовало бурному развитию химии и физики.

Изучение закономерностей изменчивости растений привело Вавилова к проблеме их географического распространения.

В 1916 году он побывал в Северном Иране, в Фергане и на Памире.

С 1917 года по 1921 год он исследовал районы Среднего и Нижнего Поволжья, Результаты этой экспедиции легли в основу его работы «Полевые культуры Юго-Востока».

В 1923 году Вавилова избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. Он стал директором Государственного института опытной агрономии и Всесоюзного института прикладной ботаники и новых культур.

В 1924 году Вавилов собрал исключительный по ценности материал по культурной флоре в Афганистане. В 1925 году исследовал Хивинский оазис и некоторые районы Узбекистана. В 1926–1927 годах обследовал средиземноморские страны Африки и Европы – Трансиорданию, Алжир, Тунис, Марокко, Египет, Сирию, Палестину, Грецию, острова Крит и Кипр, Италию с Сицилией и Сардинией, Испанию и Португалию. С берегов Средиземного моря Вавилов двинулся к Красному морю, побывав во Французском Сомали, Эфиопии и Эритрее. В средиземноморской экспедиции он почерпнул огромные данные для развития своих теоретических концепций.

В 1929 году Вавилова был избран в действительные члены Академии наук СССР. По тому времени он оказался самым молодым по возрасту академиком. В том же году его избрали членом Украинской Академии и президентом Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук.

В 1929 году Вавилов работал в Западном Китае, в Японии и в Корее.

В 1930 году возглавил Институт генетики.

В том же году он совершил поездку в Центральную Америку и в Мексику, в 1931 году – в Данию и в Швецию, а в 1932 и в 1933 годах Вавилов провел самую длительную свою экспедицию, побывав на Кубе, в Перу, Боливии, Чили, Бразилии, Аргентине, Уругвае, на острове Тринидад и в Пуэрто-Рико. В кратких перерывах между экспедициями он успевал еще посещать самые разные уголки Советского Союза, на огромных территориях которого им было открыто множество формообразовательных центров культурных растений.

В 1926 году Вавилов был удостоен премии им. В. И. Ленина. В 1940 году получил Большую золотую медаль ВСХВ. В 1939 году, на VII генетическом конгрессе в Эдинбурге, куда Вавилов, к сожалению, уже не смог поехать, его научные заслуги были отмечены тем, что он единогласно был избран почетным президентом конгресса. Профессор Крю, накинув на себя мантию президента, обратился к собравшимся в зале ученым со следующими словами: «Вы пригласили меня играть роль, которую так украсил бы именно Вавилов. Эта мантия мне не по плечу. Я буду выглядеть в ней неуклюже. Вы не должны забывать, что она сшита на Вавилова, куда более крупного человека».

Трудно указать, где кончаются ботанические исследования Вавилова и где начинаются чисто растениеводческие. Так же трудно указать границу между его трудами растениеводческого и генетического характера. Решая растениеводческие задачи, Вавилов одновременно подымал глубочайшие проблемы генетики. На всех его работах лежит печать оригинальности. Обрабатывая итоги многочисленных экспедиций, он издал капитальный труд «Центры происхождения культурных растений» (1926) и множество работ, не слишком объемных, но важных теоретически – «Географические закономерности в распределении генов культурных растений» (1927), «Учение о происхождении культурных растений после Дарвина» (1940) и многие другие. Особо можно указать на работу «Линнеевский вид как система», в которой Вавилов раскрыл содержание сложного биологического понятия – вид, о котором так бурно и долго спорили биологи.

Для испытания многих тысяч форм растительных культур, собранных в самых разных уголках земного шара, Вавилов организовал специальные «географические» посевы, расположенные в 116 точках различных почвенно-климатических зон Советского Союза.

Заслуги Вавилова в биологии были столь велики, что едва ли не любое научное общество мира считало честью оказать ему тот или иной знак внимания. Он являлся членом Международного агрономического института в Риме, Королевского общества в Лондоне, Шотландской академии в Эдинбурге, Академии наук в Галле, Всеиндийской Академии наук, Американского ботанического общества, Географического общества Нью-Йорка, Садоводческого общества в Лондоне, Брионского университета (Чехословакия), Софийского университета и многих других.

Казалось бы, полнокровная, насыщенная событиями жизнь.

Выпала она, к сожалению, на бурную эпоху перемен.

К началу 30-х годов в Советском Союзе начались бесконечные дискуссии во всех областях науки, искусства и литературы. Это были резкие, часто даже неправомерно резкие дискуссии. Утверждая свою силу, новая власть не останавливалась ни перед какими мерами воздействия на тех ученых или деятелей искусства и литературы, которые выходили за рамки, обозначенные властью. Чем талантливей, чем оригинальнее был ученый, тем резче с ним могли обойтись.

Именно в те годы на научной арене впервые появился Т. Д. Лысенко.

Прославился Лысенко «открытием» яровизации – приема, позволяющего получить урожай от озимых культур при их весеннем посеве. Выходец из крестьянской семьи, он всегда был готов шумно выразить поддержку власти и при каждом удобном случае предлагал услуги руководителям сельского хозяйства. О чем бы ни заходила речь, о планах засеивания площадей или об освоения новых культур, Лысенко всегда оказывался первым. Он так быстро предлагал все новые и новые методы, от обработки семян холодом до групповой посадки деревьев, что серьезные ученые-биологи иногда просто не успевали ему возразить.

Поразительный портрет Лысенко оставил в газете «Правда» (август 1927 года) журналист В. Федорович. Возможно, это был первый литературный портрет будущего народного академика.

«Моя встреча с Лысенко случилась в Закавказье на великолепных полях Гянджинской селекционной станции. Лысенко решает и решил задачу удобрения земли без удобрений и минеральных туков, обзеленения пустующих полей Закавказья зимой, чтобы не погибал скот от скудной пищи, а крестьянин-тюрк жил зиму без дрожи за завтрашний день.

Если судить о человеке по первому впечатлению, то от этого Лысенко остается ощущение зубной боли, – дай бог ему здоровья, унылого он вида человек. И на слово скупой и лицом незначительный, – только и помнится угрюмый взгляд его, ползающий по земле с таким видом, будто, по крайней мере, собирался он кого-нибудь укокать. Один раз всего и улыбнулся этот босоногий ученый: это было при упоминании о полтавских вишневых варениках с сахаром и сметаной…»

Зато речь, произнесенная в 1937 году «босоногим ученым» на Втором Всесоюзном съезде колхозников-ударников, весьма пришлась по душе И. В. Сталину. Спор, развернувшийся к тому времени вокруг генетики и вообще положения в биологии, сам Лысенко охарактеризовал так:

«…На самом деле, товарищи, хотя яровизация, созданная советской действительностью, и смогла за довольно короткий период, за какие-то 4–5 лет, вырасти в целый раздел науки, смогла отбить все нападки классового врага, – а не мало их было, – но сделать надо еще много, товарищи, ведь вредители-кулаки встречаются не только в вашей колхозной жизни. Вы их по колхозам хорошо знаете. Но не менее они опасны, не менее они закляты и для науки. Немало пришлось кровушки попортить в защите во всяческих спорах с некоторыми так называемыми учеными по поводу яровизации, в борьбе за ее создание, немало ударов пришлось выдержать в практике. Товарищи, разве не было и нет классовой борьбы на фронте яровизации? В колхозах были кулаки и подкулачники, которые не раз нашептывали крестьянам, да и не только они, а всяческий классовый враг шептал крестьянину: „Не мочи зерно, ведь так семена погибнут“. Было такое дело, были такие нашептывания, такие кулацкие, вредительские россказни, когда вместо того, чтобы помогать колхозникам, делали вредительское дело и в ученом мире, а классовый враг – всегда враг, ученый он или нет».

Именно на эти слова Сталин откликнулся аплодисментами: «Браво, товарищ Лысенко, браво!»

Уже с конца 20-х годов травля Вавилова и ведущих генетиков страны превратилась в планомерную, поскольку Лысенко и его постоянный помощник И. Презент объявили о создании новой концепции наследственности, противопоставив ее общепризнанной хромосомной теории, объявленной ими реакционной, идеалистической, метафизической и бесплодной. До какой-то поры Вавилов воздерживался от прямых дискуссий, понимая, что советская пресса, несомненно, поддержит не какого-то там профессора-буржуя, на которого он походил, а выходца из крестьянской семьи. Такая терпимость привела к тому, что Лысенко стал высказываться совсем просто: «Что это еще за ген, кто его видел? Кто его щупал? Кто его на зуб пробовал?» А некто А. А. Коль в статье, напечатанной в журнале «Природа», заявил: «…Вавилов и его сотрудники, посещая Абиссинию, Палестину, Северную Африку, Турцию, Китай, Монголию, Японию и другие страны, интересовались не столько отбором наилучших для Союза экотипов, как это делали американцы, сколько сбором морфологических диковинок для заполнения пустых мест его гомологических таблиц».

В марте 1939 года во Всесоюзном институте растениеводства на Выездной сессии областного бюро секции научных работников Вавилов попытался, наконец, ответить своим обвинителям:

«…Крупным специфическим дефектом в нашей обстановке является разноголосица, которая существует сейчас в науке, и это очень сложный вопрос. Мы большое учреждение, охватываем громаду науки, вопрос о культурах, об их распределении, об их введении в жизнь, о земледельческом освоении территории. Вопрос сейчас идет не о всей громаде, вопрос идет о генетике, но участок стал злободневным, ибо наши концепции очень расширились. Конечно, как всегда в науке, вопрос решит прямой опыт, решат факты, однако это длительная операция, особенно в нашем деле селекционном.

Надо сказать, что у нас здесь получается разноголосица очень серьезная.

Я не могу здесь на ней остановиться подробно, но скажу, что существует две позиции, позиция Одесского института (последователи Лысенко) и позиция ВИРа (Всесоюзный институт растениеводства, директором которого был Вавилов). При этом надо сказать, что позиция ВИРа – это позиция современной мировой науки, в этом нет никакого сомнения, науки, написанной не фашистами, а просто передовыми тружениками. И если бы мы собрали здесь аудиторию, состоящую из самых крупных селекционеров, практиков и теоретиков, то я уверен, что они голосовали бы с вашим покорным слугой, а не с Одесским институтом. Это дело очень сложное. Приказом, хотя бы Наркома, такое дело не решается. Пойдем на костер, будем гореть, но от своих убеждений не откажемся. Говорю вам со всей откровенностью, что верил, верю и настаиваю на том, что считаю правильным, и не только верю, потому что вера в науке – это чепуха, но говорю о том, что я знаю на основании огромного опыта. Это факт, и от этого отойти так просто, как хотелось бы и занимающим высокий пост, нельзя. Положение таково, что какую бы вы ни взяли иностранную книгу, все они идут поперек учению Одесского института. Значит, эти книжки сжигать прикажете? Не пойдем на это. До последних сил будем следить за передовой мировой наукой, считая себя настоящими дарвинистами, ибо задачи освоения всех мировых ценностей, мировых растительных ресурсов, которые создало человечество, могут быть выполнены только при таком подходе к делу, и те клички, которые иногда тут даются, нужно сначала очень внимательно продумывать».

В августе 1940 года Вавилов был арестован.

Это случилось под Черновцами на Западной Украине, где работала очередная экспедиция Вавилова. Прибыв в Черновцы, Вавилов с группой сотрудников отправился в предгорный район для сбора растений. Как потом шептались противники Вавилова: шел к границе.

Сохранилось свидетельство, что в вещевом мешке ученого сотрудники НКВД обнаружили сноп полбы – полудикой местной пшеницы. Видимо, это было последним научным открытием Вавилова. На самолете он был доставлен в Москву, где ученому предъявили целый букет обвинений: шпионаж в пользу Англии, принадлежность к заговору «правых», руководство «Трудовой крестьянской партией», проведение специальных работ, приносящих урон советской науке, вредительство в сельском хозяйстве, связь с белоэмигрантами и так далее. Вавилов был приговорен к смертной казни, однако приговор не был исполнен немедленно, такое иногда случалось. В Саратовской тюрьме, куда Вавилов был переведен с другими арестантами в начале войны, смертную казнь ученому заменили десятилетним заключением. Говорят, войдя в камеру в Саратове, он представился: «Перед вами, говоря о прошлом, – академик Вавилов, а сейчас, по мнению следователей, дерьмо».

Всего чуть более года выдержал Вавилов в тюрьме.

26 января 1943 года он умер.

В 1955 году реабилитирован посмертно.

Александр Леонидович Чижевский

Биофизик, основоположник гелиобиологии.

Родился 26 января 1897 года в городе Цехановец (Польша).

Отец Чижевского – артиллерист, генерал-майор, во время первой мировой войны командовал артдивизионом и бригадой на Юго-Западном фронте. С 1918 года служил в Красной Армии. Начальствовал на курсах красных командиров в Калуге, где Чижевский-младший подружился с Циолковским. Эта дружба определила многие научные интересы А. Л. Чижевского, прежде всего, астрономические.

«…Астрономией я стал пылко интересоваться еще в 1906 году, – писал Чижевский в воспоминаниях, – то есть девяти лет от роду. Звезды и Солнце всегда представлялись мне сверхъестественными телами, жгучий интерес к которым не ослаб у меня и сейчас. С каким душевным трепетом я любовался звездами через свой телескоп и наслаждался дивной способностью ума познавать. Еженочные наблюдения в телескоп раскрывали мне все несказанное великолепие надземного мира. Как часто мне снились те же звезды с их живой игрой, малые и большие бриллианты золотого, рубинового, синего цвета чистейшей воды! Но как ни влекущи были мои сны, звездная действительность была еще прекраснее. И ни разу за всю свою жизнь (я позже был ассистентом астрономической обсерватории), тысячи раз прикладывая свой глаз к телескопу, я не мог спокойно смотреть на небесные тела. Даже профессиональная привычка не освободила меня от благоговения перед красотой и величием неба. Как страстно влечет и одновременно пугает звездное небо человеческую душу.

Особенно привлекало меня Солнце!

Все книги о Солнце, которые я нашел в библиотеке отца и в Калужской городской библиотеке, были мною добросовестно изучены. Все, что можно, было выписано из крупнейших магазинов Москвы и Петрограда. Запросы о книгах, выписках, правках полетели в книгохранилища разных городов. Книги Юнга, Аббота, Аррениуса сделались моими настольными справочниками…»

В 1917 году Чижевский окончил Московский археологический институт, а в 1918 году – Московский коммерческий. С 1915 по 1919 год он учился на физико-математическом, а с 1919 по 1922 год – на медицинском факультетах Московского университета. Широкое образование позволило Чижевскому преподавать сразу в Московском университете и в Московском археологическом институте.

В течение нескольких лет Чижевский был консультантом Биофизического института, а в 1925 году получил место старшего научного сотрудника лаборатории зоопсихологии, созданной при Наркомпросе РСФСР. В 1931 году он организовал Центральную научно-исследовательскую лабораторию ионизации, одновременно ведя работы в лаборатории Управлении строительства Дворца Советов.

Чижевскому принадлежат фундаментальные труды по исследованию биологической роли ионизации (естественной и искусственной) атмосферного воздуха. Он экспериментально установил факт противоположного физиологического действия ионов отрицательных и положительных, предупредительное лечебное и стимулирующее воздействие на организм отрицательно заряженных ионов, а также разработал практические способы использования этого воздействия в медицине, животноводстве, птицеводстве, растениеводстве. Сконструировав специальную «люстру Чижевского», он самостоятельно лечил больных. Судя по сохранившимся в Калуге документам, восемьдесят три пациента ушли от Чижевского с признаками несомненного улучшения.

В 1931 году важность работ Чижевского была отмечена специальным постановлением Совнаркома СССР.

Исследования по гелиобиологии – разделу биофизики, изучающему влияние Солнца на земные организмы, Чижевский начал в 1915 году.

Изучая влияние космических факторов на процессы, протекающие в живой природе, Чижевский установил четкую зависимость между циклами активности Солнца и многими сложными явлениями в биосфере, а также показал, что физические поля Земли и ее окружения обязательно должны учитываться в числе основных причин, влияющих на состояние земной биосферы. «Земля, – указывал он в книге „В ритме Солнца“ (написана в соавторстве с Ю. Г. Шишиной), – находится в сфере непосредственного влияния Солнца. Его лучистая энергия – основной двигатель всех физико-химических процессов, протекающих на поверхности планеты и ее оболочках. Понятно, что каждый взлет солнечной активности эхом прокатывается по всем „земным этажам“. Солнце пульсирует и биение пульса нашей дневной звезды передается Земле. С ним в такт меняется напряженность земного магнетизма, частота полярных сияний, радиоактивность воздуха, степень ионизации верхних слоев атмосферы, измерения радиоприема и слышимости, напряженность атмосферного электричества, циркуляции атмосферы, интенсивность грозовой деятельности, количество озона и космической пыли в воздухе, температура воздуха, воды морей и океанов, давление воздуха, частота бурь, ураганов, смерчей, количество осадков, степень и распространенность засух, высота уровня озер, изменения климата и землетрясения…»

Как установил Чижевский, солнечная активность воздействует на все земные организмы. Установлено ее влияние на рост годичных слоев деревьев, на урожайность зерновых, на размножение и миграции насекомых, рыб и других животных, наконец, на возникновение и обострение ряда заболеваний у человека и у животных.

«…В период широкого освоения Дальнего Востока в 30-х годах, – писал Чижевский в уже цитировавшейся книге, – на новостройках, леспромхозах, в таежных поселках вспыхнула тяжелая эпидемия неизвестного происхождения. Болезнь поражала в основном переселенцев, протекала мучительно, и либо убивала больного, либо оставляла после себя непоправимые пожизненные увечья. Для выяснения природы заболевания в эпидемические очаги были посланы на разведку научно-исследовательские медико-биологические экспедиции. Имена участников этих экспедиций: Л. А. Зильбера, М. П. Чумакова, А. А. Смородницева, И. И. Рогозина и др. – впоследствии узнала вся страна. Многие из участников первых эпидемиологических таежных вылазок поплатились здоровьем, а некоторые даже жизнью, прежде чем удалось установить, что в тайге свирепствует одна из разновидностей вирусного энцефалита и что переносят возбудителя от лесных животных к людям кровососущие таежные клещи. Вирус, не причиняя вреда ни кабарге, ни лосю, ни манчжурской белке – основной „прокормительнице“ клещей, у человека зачастую вызывает необратимые поражения нервной системы. До вспышки эпидемии на Дальнем Востоке клещи не вызывали подозрений у паразитологов. Никто не предполагал, что они могут быть переносчиками опасного вируса.

С тех пор прошло 30 лет (книга издана в Москве в 1969 году).

За это время клещевой энцефалит, его возбудитель, переносчики вируса, пути распространения болезни были досконально изучены и вошли во все учебники. Медицина разработала на этой основе целую систему мер профилактики заболевания, но, как ни странно, несмотря на все принимаемые меры, энцефалит не исчез. Эпидемия этого заболевания время от времени вновь вспыхивает, появляясь с удивительной регулярностью, примерно через каждые 10–11 лет, распространяясь из «эпицентра» на огромные расстояния. Ровно десять лет спустя после рассказанного случая вирус энцефалита вдруг появился в Европейской части страны и в Омской области. Еще десять лет спустя его обнаружили в таких, казалось бы, неподходящих местах, как Индия, Канада, Малайя. В Индии от энцефалита, кроме людей, страдали и обезьяны. Во время эпидемии целые стада животных погибали за несколько дней. Вспышки эпидемии, как уже говорилось, разделяли промежутки в десять-одиннадцать лет. С каждой новой волной характер болезни видоизменялся до такой степени, что в первый момент врачи даже не сразу распознавали уже знакомую инфекцию, пока лабораторные проверки не устанавливали природу возбудителя.

Странная трансформация болезни, а главное, странная, непонятная периодичность!

Удивляли и другие необъяснимые совпадения.

Так, незадолго до последней серьезной вспышки эпидемии 1957 года в Приморье лавиной хлынула белка: за один год предшествующий эпидемии, беличьих шкурок было заготовлено в 250 раз больше, чем за три предыдущих года. Зверьки шли лавиной, словно движимые какой-то неукротимой силой. Они двигались безостановочно, примерно со скоростью тридцать километров в сутки, переплывали реки, заходили даже в деревни, увлекали в свой «великий поход» давно прижившихся в окрестных лесах местных белок. Каждая белка-путешественница несла на себе тучи обсемененных вирусами клещей (на одном зверьке их насчитали 1800 штук).

В поисках научного объяснения волновой природы энцефалита два врача – Ю. В. Александров и В. Н. Ягодинский, служившие на Дальнем Востоке, отправились в тайгу на охоту за клещами – переносчиками вируса. Вооруженные вафельными полотенцами «охотники» вылавливали и собирали за день сотни паразитов, а затем проверяли в лабораториях степень их зараженности вирусами энцефалита. Добыча «клещевиков» в разные годы была далеко не одинаковой. В одни годы вирус находили почти у половины выловленных паразитов, а затем следовали годы, когда клещи по каким-то неясным причинам освобождались от вируса и самые настойчивые его поиски ни к чему не приводили. Заболеваемость людей соответствовала изменениям степени зараженности вирусами клещей и лесных животных. Многолетняя охота врачей за клещами не прошла без пользы для науки: Ю. В. Александров отыскал в тайге неизвестные разновидности клещей. Но сколько врачи ни бились, скачкообразность энцефалита на Дальнем Востоке не получала исчерпывающего объяснения.

Может быть неожиданные вспышки эпидемии связаны с массовыми миграциями белки?

Такое предположение походило на правду.

Но когда врачи сравнили ход заболеваемости энцефалитом на Дальнем Востоке с заболеваемостью в других районах СССР, то «беличья гипотеза» потеряла свою привлекательность. Кривые заболеваемости в разных, даже отдаленных районах почему-то совпадали. Выходило так, что заболевание энцефалитом на Дальнем Востоке являлось лишь частным примером какой-то более общей закономерности.

Но какой?

Степень зараженности клещей вирусами была неодинаковой в разные годы. Возможно, она как-то зависела от численности самих клещей? Урожай клещей в разные годы тоже колебался и был обусловлен, вероятно, численностью животных, на которых развиваются клещи. Размножение белки и других животных в свою очередь зависит от природной ситуации, неодинаковой в разные годы. Подобный ход рассуждений приводил эпидемиологов к выводу, что эпидемия энцефалита возникает тогда, когда в постоянно существующем природном очаге болезни складывается сочетание факторов, благоприятствующих эпидемии, т. е. создается подходящая «эпизоотическая ситуация». Но тогда почему же, недоумевали врачи, на громадной территории от предгорий Урала до Сихотэ-Алиньской тайги, очень разнообразной по своим природным условиям, возникают одновременные подъемы и спады заболеваемости? Очевидно, дело не в одном только вирусе и не только в численности клещей или в поголовье белок, в погоде или в количестве выпадающих осадков. Здесь действует какая-то более общая, главная движущая сила.

Но какая?.».

Силу эту выяснили, обратившись к работам Чижевского.

Стоило сопоставить заболеваемость энцефалитом на Дальнем Востоке в течение последних нескольких десятков лет с ходом солнечной активности за тот же период, как стала понятна скрытая взаимосвязь. Сомневающиеся вначале в научных выводах Чижевского подполковник медицинской службы Александров и майор медицинской службы Ягодинский скоро превратились в убежденных сторонников гелиобиологии.

В 1935 году казанский врач С. Т. Вельховер обнаружил метахромазию бактерий (так называемый «эффект Чижевского – Вельховера»), позволяющую прогнозировать вспышки солнечной активности, опасные для человека как на Земле, так и в космосе. Метахромазия – это особое свойство клеток и тканей, позволяющее им окрашиваться в тона, весьма отличающиеся от цвета применяемых красителей. Например, при воздействии тиазиновыми красителями основное вещество соединительной ткани, опухолевые и некоторые другие клетки живого организма окрашиваются не в синий или в фиолетовый (цвет красителя), а в красный или в розовый цвета.

Вот что писал Вельховер Чижевскому:

«…Я веду систематические бактериологические наблюдения за дифтерией.

При обработке материала я пришел ко многим поразившим меня выводам.

В вашей интерпретации дифтерии, как эпидемии, имеются два момента: зеркальность – (т. е. спад дифтерии во время подъемов солнечной активности и наоборот) – и запаздывание дифтерийного максимума по сравнению с солнечным максимумом. Ваш «принцип зеркальности», полученный статистически, совершенно неожиданно подтвердился у меня непосредственно под микроскопом. Я решил искать эту зеркальность и через три опыта понял, что имею дело с поразительно точным явлением…»

Реакция метахромазии, о которой шла речь, очень четко наблюдалась за несколько дней до появления на Солнце ярких вспышек и пятен, то есть эти реакции как бы заранее указывали на надвигающиеся изменения «солнечной погоды». Используя накопленные знания об активных процессах, протекающих на поверхности Солнца, Чижевский смело поставил вопросы прогнозирования вероятности наступления эпидемий и возрастания смертности. «Астронома, читающего эпидемиологию холеры, невольно изумляет тот факт, что хорошо знакомые ему годы солнечных бурь и ураганов вызывают столь великие бедственные явления, – писал он, – и, наоборот, годы солнечного успокоения и мира совпадают с годами освобождения человека от безграничного ужаса перед этим неодолимым невидимым врагом».

Чижевский понимал, что высказывает не совсем обычные взгляды.

«…Об исключительной мертвящей медлительности проникновения новых идей в мозг человека и рутину науки я сужу по собственному горькому опыту, – писал он. – Понадобится несколько десятков лет, прежде чем у нас отыщется общий язык с биологами. Основные возражения, которые мне делают, заключаются в следующем: нет надобности „лезть в небо за объяснением явлений, которые легко можно понять с помощью земных причин. Социальные условия – вот первопричина всех болезней. Измените их – и эпидемии перестанут существовать, хотя микроорганизмы могут сохраниться на Земном шаре“. В такой трактовке эпидемических явлений заключается большая истина. Ясно, что социальные условия обуславливают эпидемии всех видов, но суживать вопрос до такой степени, вырывать человека и микроорганизмы из естественной среды – окружающего мира со всеми его электрическими радиациями, потоками и полями – это значит впадать в грубейшую, непростительную ошибку и проповедовать мысли, ничего общего с тенденцией современной науки не имеющие. Нет, и человек и микроб – существа не только социальные, но и космические, связанные всей своей биологией, всеми молекулами, всеми частицами тел с Космосом, с его лучами, потоками и полями».

Впрочем, с пониманием отнеслись к исследованиям Чижевского Циолковский и Бехтерев, профессора Д. К. Заболотный и Г. А. Ивашенцев, доктор С. Т. Вельховер. Они всецело разделяли точку зрения Чижевского на участие в эпидемических явлениях факторов прежде всего космических. А врач М. Фор, базируясь на открытии русского ученого, организовал во Франции первую в мире «медицинскую службу Солнца», впервые в истории человечества взяв под контроль учащение внезапных смертей и обострение хронических заболеваний.

Книга Чижевского «Эпидемические катастрофы и периодическая деятельность Солнца» вышла в 1930 году тиражом всего 300 экземпляров. Разумеется, такое отношение к его главному делу огорчало ученого. Наверное, этими чувствами вызваны его поэтические строки:

…О, ты, узревший солнечные пятна,

с великолепной дерзостью своей —

не ведал ты, как будут мне понятны

и близки твои скорби, Галилей!

Признанием заслуг Чижевского стал в 1939 году тот факт, что он, вместе с известнейшими учеными Ланжевеном и Бранли, был избран Почетным президентом I Международного конгресса по биологической физике и космической биологии, состоявшегося в Нью-Йорке.

Сам ученый в конгрессе не участвовал.

Его постигла судьба многих советских ученых, надолго отлученных в те годы от науки.

Писатель Д. Гранин в книге, посвященной генетику Тимофееву-Ресовскому, вспоминал: «…Вдова Александра Леонидовича Чижевского, биофизика, прославленного изучением влияния солнечных лучей на жизнь на земле, рассказывала мне, как, сидя в лагере, Чижевский выпросил разрешение создать лабораторию, ставить кое-какие опыты, работать. Однажды, в 1955 году, в один воистину прекрасный день, пришел приказ о его освобождении. Чижевский в ответ подает начальству рапорт с просьбой разрешить ему на некоторое время остаться в лагере, закончить эксперименты. С трудом добился своего, ибо это было нарушением всех правил, и завершил исследование».

С 1958 по 1962 год Чижевский возглавлял Лабораторию аэроионификации при Госплане СССР.

Умер 20 декабря 1964 года в Москве.

Николай Дмитриевич Зелинский

Химик.

Родился 25 января 1861 года в Тирасполе.

В 1884 году окончил Новороссийский университет, где слушал лекции замечательных ученых А. О. Ковалевского, И. И. Мечникова, Н. И. Головкинского, и занимался под руководством таких высококлассных специалистов как В. М. Петриашвили, А. А. Вериго, Е. Ф. Клименко.

По окончании университета Зелинский был отправлен за границу для совершенствования образования. Судя по результатам, совершенствование протекало удачно: в 1886 году в лаборатории профессора В. Мейера, синтезируя тетрагидротиофен, Зелинский получил вещество иприт, скоро ставшее широко известным. В годы первой мировой войны это слово нагоняло страх на солдат всех армий.

В 1888 году Зелинский вернулся в Новороссийский университет, где получил место приват-доцента.

В 1889 году он защитил магистерскую диссертацию – «К вопросу об изомерии в тиофеновом ряду». Проводя указанные исследования, Зелинский пришел к синтезу новых гомологов тиофена и отвечающих им карбоновых кислот. В 1891 году он защитил докторскую диссертацию – «Исследование явлений стереоизомерии в рядах предельных углеродистых соединений».

В 1893 году Зелинский был приглашен в Московский университет на кафедру органической и аналитической химии. Там он стал преемником выдающегося русского химика В. В. Марковникова, с которым работал на кафедре до самой его кончины. Студенты сразу выделили молодого профессора из ряда университетских светил.

«…Профессор Николай Дмитриевич Зелинский, – в присущем ему непростом стиле вспоминал известный писатель Андрей Белый, – читал нам курсы по качественному и количественному анализам, а также по органической химии; если лекции Сабанеева стояли под знаками благодушия и отсебятины, то постановка лабораторных занятий Зелинского стояла под знаком высокой, научной культуры; Зелинский являл тип профессора, приподымавшего преподавание до высотных аванпостов науки; тип „немецкого“ ученого в прекраснейшем смысле; не будучи весьма блестящим, был лектор толковый, задумчивый, обстоятельный; многообразие формул, рябящее память, давал в расчленении так, что они, как система, живут до сих пор красотой и изяществом; классифицированный план, вдумчиво упраздняющий запоминание, был продуман; держа в голове его, мы научились осмысливать, а не вызубривать; вывести формулу, вот чему он нас учил; забыть – это не важно: забытое вырастет из ствола схем, как листва, облетающая и опять расцветающая от легчайшего прикосновенья к конспекту. Знания формул не требовал: требовал – сметки, умения вывести формулу; и ответить ему – значило: только подумать химически, оживить в сознании путь выведения формул; а сбиться в деталях – неважно: тут шел он навстречу процессу мысли, но – при условии, что процесс этот был; не знать – значило: под неумелым карандашиком в цепях превращения углеводородных ядер являлся эфир, не кетон; это и значило: не знать».

И дальше:

«…Кроме умения расчленить ряд процессов в картину последовательного исследования веществ, надо было уметь научиться: приборам, руке, экономии места и времени, да и поправкам на портящиеся реактивы, которыми пользовались; из всего вытекал ряд конкретных узнаний: качественного анализа не проходили, проделывали его сами. Каждый должен был проделать до сорока, не менее, задач на определенье металлов и металлоидов. Задача получалась от лаборанта; ему ж и сдавалась. Два раза Зелинский давал сам задачу (каждому из студентов): одну на металлоиды, другую на металлы и металлоиды; сам обставлял смесь, передавая ее студенту; определив ее, студент шел в молчаливейший кабинет, обставленный тканью приборов, где работал профессор со своим ассистентом; здесь студент и давал подробнейший отчет: что нашел, как искал; по форме это была непринужденная и скорее дружеская беседа с профессором, мягко идущим навстречу, готовым помочь; как-то не замечалось: у всякого другого профессора это был бы свирепый экзамен; а у Зелинского экзамен не казался экзаменом оттого, что студент в уровне знания и уменья понять стоял выше уровня требований по другим предметам; и мягкий профессор системою постановки работ крутовато подвинчивал: ведь бросали ж другие предметы для лаборатории; сорок задач, под бременем которых в другом случае восстанали бы мы, проходили цветистою лентой весьма интересных заданий с сюрпризами, устраиваемыми веществами; только, бывало, и слышалось: „Черт… Я прилил соляной, а он не растворился… Я в него всыпал, знаешь ли…“ Или: „Нагнулся я под вытяжной шкаф, а меня как ударит в нос горькими миндалями…“

Он выжимал из нас знание, а мы не вызубривали; готовиться к экзамену у него нам порою казалось нелепостью: готовились в лаборатории, в ежедневных буднях, которыми с мягкой настойчивостью обставлял он нас всех; принужденья ж не чувствовали; химию знали лучше других предметов; если бы другие профессора умели присаживать так к прохожденью предмета, то средний уровень знаний повысился бы. Строгий, мягкий, приятный, нелицеприятный, высоко державший преподавание, – таким видится Николай Дмитриевич. Он был красив тишайшей научной думой: и внешним образом производил приятное впечатление: правильные черты лица, очень сдержанные манеры, безукоризненная серая или желтоватая, чисто сшитая пара; кругом настоящими охальниками и выглядывали, и выскакивали студенты, на него натыкаясь; чумазые, разъерошенные лаборанты, черт знает в чем, с прожженными пиджаками, с носами какого-то сизо-розового оттенка (от едких запахов) его окружали; он, тоже работающий, поражал чистотою, опрятностью и неспешкой инспекторского прохода по комнатам; являясь на лекцию, тихим и мягко приятнейшим баритоном с грудным придыханием певуче вытягивал на доске «альдегидные» цепи свои; так же тихо он объяснялся с тем, с этим. Зоркость и знание мелочей, составляющих лабораторную жизнь, внушали не страх, а невольное уважение перед хозяином лаборатории, тихо пересекавшим ее во всех направлениях. Изредка он устраивал трюки; даст вовсе бесцветный раствор: решаешь, решаешь, – и нет ничего.

– Что нашли?

– Ничего не нашел.

– Как ничего?

– Ничего.

– Позвольте, да что же у вас в колбе?

– Вода!

– А разве вода ничто?.».

В 1911 году Зелинский, вместе с другими известными учеными, протестуя против политики министра народного просвещения Л. А. Кассо, покинул Московский университет и уехал в столицу. К сожалению, в Петербурге ему не удалось получить место профессора в высшем учебном заведении. Пришлось работать в примитивно оборудованной лаборатории Министерства финансов, без нужной аппаратуры, без квалифицированных сотрудников. Тем не менее, даже в такой лаборатории Зелинский сумел сделать значительные работы. Например, вместе с В. С. Садиковым, он разработал совершенно новый способ мягкого гидролиза белков.

Когда в 1915 году немецкие войска впервые применили на театре военных действий химическое отравляющее оружие, Зелинский создал фильтр, защищающий людей от таких боевых веществ. Угольная противогазовая маска Зелинского спасла жизни многим солдатам.

В 1917 году Зелинский вернулся в Московский университет.

В лаборатории университета он разработал способы ароматизации и крекинга солярового масла, имевшегося в больших количествах на нефтеперерабатывающих заводах Средней и Нижней Волги; исследовал мазут, сапропель и волжский горючий сланец. Одновременно продолжил научные работы, начатые еще до революции, и много времени уделял организаторской деятельности. Он, например, был одним из создателей Всесоюзного химического общества имени Д. И. Менделеева, а в 1935 году активно участвовал в организации Института органической химии Академии наук СССР.

С 1935 года Зелинский – президент, а с 1941 – почетный член Московского общества испытателей природы.

Много сил отдал Зелинский синтезу гомологов циклопентана и циклогексана. Синтез этих углеводородов, содержащихся в природной нефти, а потому названных нафтенами, имел большое значение для качественного изучения состава нефти. Интерес к ним привел Зелинского к проблеме катализа органических соединений – к области, в которой деятельность ученого оказалась наиболее плодотворной. В 1910 году он обнаружил, что платина и палладий, отложенные на асбесте или на угле, могут служить хорошими катализаторами как при гидрогенизации ароматических углеводородов, так и при дегидрогенизации. Реакция, названная Зелинским «избирательным катализом», оказалась весьма эффективным методом исследования нефти различных составов. Этим методом Зелинский обследовал бензиновые и керосиновые фракции нефтей практически всех советских месторождений. Он же провел исследования, позволившие получать из нефти ароматические углеводороды, которые можно затем использовать в качестве исходных материалов для синтеза красителей, взрывчатых веществ, медикаментов, пластмасс и синтетического каучука.

Являясь сторонником органической теории происхождения нефти, Зелинский провел ряд сложных исследований, связавших генезис нефти с сапропелями, горючими сланцами и другими природными или синтетическими органическими веществами, такими как смоляные кислоты, каучук, некоторые разновидности воска, холестерин, высшие жирные кислоты. Именно Зелинский установил, что под влиянием катализаторов из всех этих веществ может образовываться смесь углеводородов, очень схожая по признакам с природной нефтью.

Изучение химии белка привели Зелинского к новой постановке вопроса о строении белковых тел. Последние, как оказалось, состоят не только из цепеобразных полипептидов, как указывал химик Фишер, но могут содержать большое количество циклических группировок с боковыми цепями, состоящих из остатков аминокислот.

Зелинскому принадлежат фундаментальные работы по электропроводности в неводных растворах. По инициативе Зелинского в Институте органической химии Академии наук СССР была организована лаборатория сверхвысоких давлений, в которой изучались свойства органических веществ при давлениях в несколько тысяч атмосфер. Он создал первую крупную школу советских химиков-органиков. Среди его учеников – академики А. Н. Несмеянов, Б. А. Казанский, С. С. Наметкин, члены-корреспонденты Н. А. Изгарышев, К. А. Кочешков, А. В. Раковский, В. В. Челинцев, профессора А. Г.Дорошевский, С. Г. Крапивин, Л. А. Чугаев, Н. А. Шилов, многие другие.

Много занимался популяризацией.

В 1926 году Зелинскому было присвоено звание заслуженного деятеля науки, в 1929 году он был избран действительным членом Академии наук СССР.

Герой Социалистического Труда (1945), лауреат Государственной премии. Награжден четырьмя орденами Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Умер 31 июля 1953 года в Москве.

Лев Семенович Берг

Географ, ихтиолог, климатолог.

Родился 14 марта 1876 года в городе Бендеры (Бесарабия) в семье нотариуса.

«…Это был необычайно отсталый уездный город, – вспоминал Берг, – никаких мостовых не было, и к осени все улицы покрывались слоем жидкой грязи, по которой можно было ходить только в специальных сверхглубоких калошах, каких с тех пор я никогда не видывал; очевидно их изготовляли специально на потребу жителей Бендер. Уличного освещения в городе не существовало и в темные осенние ночи приходилось брести по улицам с ручным фонарем. Из средних учебных заведений была одна прогимназия, почему-то женская. Газет в городе, понятно, не издавалось».

Только золотая медаль, с которой Берг закончил Кишиневскую гимназию, позволила ему поступить в Московский университет.

Лекции выдающихся ученых Д. Н. Анучина, А. П. Богданова, В. И. Вернадского, М. А. Мензбира, К. А. Тимирязева помогли Бергу рано определить свои научные интересы. Особенное влияние оказали на него антрополог и этнограф Д. Н. Анучин и геолог А. П. Павлов.

В 1898 году Берг окончил университет.

К сожалению, устроиться в Москве не удалось ни в одно научное или учебное учреждение. Только рекомендация академика Анучина помогла Бергу получить место смотрителя рыбных промыслов на Аральском море. Не теряя времени он выехал в захолустный городок Акмолинск.

Аральское море было тогда настоящим. Воду из Аму-Дарьи еще не отвели по арыкам в пустыню, и не торчали среди сухих песков остовы кораблей бывшей рыбной флотилии. Огромный водоем Берг изучал несколько лет. Он сумел по-новому подойти к объяснению природы Аральского моря и нарисовал достаточно убедительную картину развития моря, тесно связанную с историей Туранской низменности и сухого русла Узбой, через который когда-то часть аму-дарьинских вод уходила в Каспий. В работе «Вопрос об изменении климата в историческую эпоху» Берг опроверг распространенные в то время представления об усыхании Средней Азии и о прогрессирующем изменении ее климата в сторону увеличения пустынности.

В 1909 году за работу об Аральском море, которую Берг представил в качестве магистерской диссертации, ему сразу была присуждена докторская степень. Отзывы представили – Д. Н. Анучин, В. И. Вернадский, А. П. Павлов, М. А. Мензбир, Г. А. Кожевников, В. В. Бартольд и Э. Е. Лейст, несомненно, лучшие специалисты того времени.

С 1904 по 1914 годы Берг заведовал отделом рыб и рептилий Зоологического музея Академии наук в Петербурге. В эти годы он закончил и издал ряд прекрасных исследований по рыбам Туркестана и Амурского края.

В 1916 году Берга избрали профессором Петроградского университета.

Главные работы этого периода посвящены происхождению фауны озера Байкал, рыбам России, вопросам происхождения лесса, изменениям климата в историческую эпоху и разделению азиатской территории России на ландшафтные и морфологические области.

Революционные события надолго прервали полевые исследования Берга.

Первыми крупными работами ученого, вышедшими после революции, оказались «Номогенез, или эволюция на основе закономерностей» и «Теории эволюции» (1922). Обе эти книги Берг написал сидя в пальто в нетопленой комнате, подогревая замерзающие чернила на огне коптилки. В этих работах, посвященных теории эволюции, Берг выделял три направления:

критику основных эволюционных учений и в первую очередь – дарвиновского,

разработку собственной гипотезы о причинах эволюции, основанной на признании некоей изначальной целесообразности и «автономического ортогенеза» как главного закона эволюции, действующего центростремительно и независимо от внешней среды, и

обобщение закономерностей макроэволюции, таких как необратимость, повышение уровня организации, длительное продолжение эволюции в одном и том же направлении, конвергенция и т. п.

Эволюционные работы Берга были вызваны тем кризисом, который переживал дарвинизм в первой четверти двадцатого века. Берг никогда не разделял точку зрения Чарльза Дарвина на причины эволюции. Он считал, что изменчивость в природе всегда приспособительна, а организмы на изменение внешних условий реагируют не постепенно, а наоборот – резко, скачками, массово. Таким образом, решающее значение Берг придавал изменчивости, а не естественному отбору. Разумеется, «Номогенез» («совокупность закономерностей»), разрабатываемый Бергом, вызвал массу возражений. Утверждение Берга, что в биологической эволюции нет места случайностям, а все происходит закономерно, звучало слишком вызывающе. Но исторически указанные работы Берга оказались чрезвычайно важны, хотя бы тем, что обе остро ставили проблему направленности эволюции и роли внутренних факторов в филогенезе, полифилии, конвергенции и параллелизмов. Взгляд большинства оппонентов Берга хорошо выразил профессор Н. Н. Плавильщиков. «Книга „Номогенез“, – писал он, – одна из очередных попыток ниспровергнуть теорию отбора. Конечно, ничего путного из этой попытки не вышло и не могло выйти, несмотря на чудовищную начитанность автора и известное остроумие его выводов: дважды два всегда четыре. Отрицать теорию отбора… А разве может быть другое объяснение целесоообразности в строении организмов?…»

На это, впрочем, можно ответить словами Герберта Спенсера: человечество идет прямо, лишь исчерпав все возможные кривые пути.

Будучи ученым-естествоиспытателем, Берг всегда стремился придать своим аргументам форму строго эмпирических построений. «Выяснить механизм образования приспособлений и есть задача теории эволюции», – писал он. Что же касается живой материи, то Берг вообще считал, что она мыслима только как организм. «Наивны мечты тех химиков, которые думали, что, произведя в колбе синтез белка, они получат „живое вещество“. Живого вещества вообще нет, есть живые организмы».

«Теория Дарвина задается целью объяснить механически происхождение целесообразностей в организмах, – писал он в работе „Теории эволюции“. – Мы же считаем способность к целесообразным реакциям за основное свойство организма. Выяснять происхождение целесообразностей приходится не эволюционному учению, а той дисциплине, которая возьмется рассуждать о происхождении живого. Вопрос этот, по нашему убеждению, метафизический. Жизнь, воля, душа, абсолютная истина – все это вещи трансцендентные, познания сущности коих наука дать не в состоянии. Откуда и как произошла жизнь, мы не знаем, но осуществляется она на основе закономерностей, как и все происходящее в природе. Трансмутация, происходит ли она в сфере мертвой или живой природы, совершается по законам механики, физики и химии. В мире мертвой материи господствует принцип случайности, т. е. больших чисел. Здесь осуществляются вещи наиболее вероятные. Но какой принцип лежит в основе организма, в котором части подчинены целому, мы не знаем. Равным образом, не знаем мы и того, почему организмы в общем повышаются в своем строении, т. е. прогрессируют. Как этот процесс происходит, мы начинаем понимать, но почему – на это наука может ответить теперь столь же мало, как и в 1790 году, когда Кант высказал свое знаменитое пророчество».

Под давлением критики, которой подверглись его взгляды на эволюцию, Берг вернулся к вопросам географии и ихтиологии. Одна за другой появились его книги «Население Бесарабии» (1923), «Открытие Камчатки и камчатские экспедиции Беринга» (1924), «Основы климатологии» (1927), «Очерки истории русской географической науки» (1929), «Ландшафтно-географические зоны СССР» (1931), «Природа СССР» (1937), «Система рыбообразных и рыб» (1940), «Климат и жизнь» (1947), «Очерки по физической географии» (1949), «Русские открытия в Антарктике и современный интерес к ней» (1949).

О широте взглядов Берга можно судить по содержанию его книг.

Очерки по физической географии, например, включают в себя разделы: «О предполагаемом раздвижении материков», «О предполагаемой связи между великими оледенениями и горообразованием», «О происхождении уральских бокситов», «О происхождении железных руд типа криворожских», «Уровень Каспийского моря за историческое время», «Байкал, его природа и происхождение его органического мира». А в книге «Очерки по истории русских географических открытий» он касается не только истории самих этих открытий, но и такой, казалось бы, необычной темы, как «Атлантида и Эгеида», в которой приходит к неожиданному для современников выводу. «Я поместил бы Атлантиду не в области между Малой Азией и Египтом, – пишет он, – а в Эгейском море – на юг до Крита. Как известно, в наше время признают, что опускания, давшие начало Эгейскому морю, произошли, говоря геологически, совсем недавно, в четвертичное время, – быть может, уже на памяти человека».

В 1925 году Берг вновь посетил любимый Арал. Эти его исследования были связаны с работой в Институте опытной агрономии, где Берг с 1922 по 1934 год заведовал отделом прикладной ихтиологии.

В 1926 году Берг в составе делегации Академии наук СССР побывал в Японии. Ехал туда он специально через Манчжурию и Корею, чтобы составить как можно более полное представление о природе этих стран. А в следующем году Берг представлял советскую науку в Риме на лимнологическом конгрессе.

Невероятное трудолюбие было главной чертой Берга. За свою жизнь он успел выполнить свыше девятисот научных работ. Он работал постоянно, потому, наверное, и успел столько. Во всем он соблюдал определенную систему. Был убежденным вегетарианцем, никогда не курил, на работу ходил только пешком. Огромная эрудиция позволяла Бергу чувствовать себя как дома в любой области наук.

«…Наука ведет к морали, – писал он в книге „Наука, ее смысл, содержание и классификация“, – ибо она, требуя везде доказательств, учит беспристрастию и справедливости. Нет ничего более чуждого науке, чем слепое преклонение перед авторитетами. Наука чтит своих духовных вождей, но не творит из них кумиров. Каждое из этих положений может быть оспариваемо и, действительно, оспаривалось. Девиз науки – терпимость и гуманность, ибо наука чужда фанатизма, преклонения перед авторитетами, а стало быть, деспотизма. Сознание ученого, что в его руках единственно доступная человеку объективная истина, что он обладает знанием, подкрепленным доказательствами, что это знание, доколе оно научно не опровергнуто, обязательно для всех, все это заставляет его ценить это знание чрезвычайно высоко, и, по слову поэта, „…для власти, для ливреи не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи“. Высокое моральное значение науки заключается в том примере самоотвержения, какой подает преданный своему делу ученый. Не напрасно поэтому толпа, которая стремится к богатству, славе и власти и к материальным благам, связанным со всем этим, смотрит на ученого как на чудака или маньяка».

Над какой бы темой Берг ни работал, всегда он старался развернуть ее широко и дать четкие выводы.

В этом отношении показательна книга «Рыбы бассейна Амура» (1909).

Казалось бы, узко зоологическая сводка, дающая описание рыб, водящихся в системе реки Амур. Но три небольшие главы этой работы – «Общий характер ихтиологической фауны амурского бассейна», «Рыбы Амура с точки зрения зоологической географии» и «Происхождение ихтиологической фауны Амура» – представляют непреходящий интерес для географов и натуралистов. К природным явлениям Берг подходит в их сложных взаимосвязях, рисует яркую картину происхождения современных ландшафтов бассейна Амура, привлекает не только ихтиологический материал. Собственно, выявление причинных связей явлений – главная задача и метод его исследований.

Очень значительны работы Берга по палеоклиматологии, палеогеографии, биогеографии и особенно изменению климата в исторический период. Все они написаны простым языком, некоторые популярны в самом лучшем смысле этого понятия. Скажем, книгу «Климат и жизнь» может прочесть и понять любой, кто заинтересуется вопросами климата и жизни. Книги Берга о русских путешественниках и исследователях выдержали массу изданий. Работая в архивах, он находил подчас совершенно замечательные факты, позволившие ему еще в 1929 году смело утверждать, что «…русскими в пределах только одного СССР положена на карту и изучена площадь, равная одной шестой поверхности суши, что громадные пространства исследованы в пограничных с Россией областях Азии, что все берега Европы и Азии от Варангер-фиорда до Кореи, а равно берега значительной части Аляски, положены на карту русскими моряками. Прибавим еще, что множество островов открыто и описано нашими мореплавателями на Тихом океане».

Географические работы принесли Бергу широкую известность.

Горы Норвегии, пустыни Туркестана, Дальний Восток, европейская часть России – все нашло отражение в его системе взглядов на мир. Он проделал громадную работу в области страноведения, его глубокие труды о зонах природы стали достоянием не только профессиональных географов, но и ботаников, зоологов. Он одним из первых занялся вопросами научного географического районирования, сделав замечательные работы по районированию Сибири и Туркестана, Азиатской России и Кавказа. Ему принадлежит капитальная сводка «Рыбы пресных вод СССР и сопредельных стран». Из 528 видов рыб, обнаруженных в реках и озерах нашей страны, 70 видов впервые открыто и описано Бергом. Он создал схему деления всего мира, отдельно Советского Союза и Европы на ряд зоогеографических районов по признаку распространения тех или иных видов рыб. В поисках путей развития рыб Берг занялся изучением ископаемых. И здесь он достиг прекрасных результатов, написав выдающуюся работу «Система рыбообразных и рыб, ныне живущих и ископаемых» (1940, 1955, Берлин, 1958).

Учебники для вузов, созданные Бергом, написаны превосходным живым языком. Он всегда выступал против заумной терминологии, сквозь которую надо продираться, как сквозь колючую чащу. Он даже написал специальную статью, в которой резко выступил против такой усложненной терминологии, как, например, «дифференциальное центрифугирование дермальной пульпы инфицированных кроликов» или «антроподинамические импульсы». Последнее, кстати, означает всего-то лишь – влияние человека. Берг не уставал напоминать слова Ломоносова: «То, что любим в стиле латинском, французском или немецком, смеху достойно иногда бывает в русском».

В 1904 году Берга избрали действительным членом Русского географического общества, через тридцать шесть лет он стал его президентом. Академик с 1946 года. В 1951 году посмертно удостоен Государственной премии.

Умер Берг 24 декабря 1950 года в Ленинграде.

Смерть застала ученого с книгой в руках.

Владимир Иванович Вернадский

Выдающий русский естествоиспытатель, основатель учения о ноосфере.

Родился 28 февраля 1863 года в Петербурге в профессорской семье. Отец – специалист в области экономики и статистики. Самого Вернадского с детства больше всего привлекали путешествия, история, философия и славянские языки.

«…Когда я кончал гимназию и поступал на первый курс естественного отделения физико-математического факультета в Петербурге, – вспоминал Вернадский, – я не думал, что долго на нем останусь. Я мечтал о посещении тропиков, думал даже об эмиграции – не политической, но не думал себя связывать, что случилось. Хотел кончить университет и уехать за границу, во всяком случае повидать тропики. Это были наши с Красновым (друг Вернадского с гимназических лет) мечты. Вернемся ли мы – мы не знали, но желание уехать далеко было очень сильно».

Это желание никогда не покидало Вернадского.

«…Я хочу лично повидать главные страны и моря, о которых читаю в книгах, писал он. – Я хочу видеть, как тамошнюю природу, так и людей. Только тогда, когда человек путешествовал по наиболее разнообразным странам, когда он видел не одну какую-нибудь местность, а самые разные – только тогда приобретается необходимый кругозор, глубина ума, знания, каких не найдешь в книгах. И так будет. Або збуду, або дома не буду. Чем больше знаний, тем сильней работник на этом поле».

В 1881 году Вернадский поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета.

«…Петербургский университет того времени, – вспоминал Вернадский, – был блестящим. Менделеев, Меншуткин, Бекетов, Докучаев, Фаминцын, Богданов, Вагнер, Сеченов, Овсянников, Костычев, Иностранцев, Воейков, Петрушевский, Бутлеров, Коновалов – оставили глубокий след в истории естествознания в России. На лекциях многих из них – на первом курсе на лекциях Менделеева, Бекетова, Докучаева, – открылся перед нами новый мир, и мы все бросились страстно и энергично в научную работу, к которой мы были так не систематично и неполно подготовлены прошлой жизнью. Восемь лет гимназической жизни казались нам напрасно потерянным временем, тем ни к чему ненужным искусом, который заставила нас проходить вызывающая наше негодование правительственная система».

В 1885 году, по окончании университета, Вернадский, по приглашению Докучаева, получил место хранителя Минералогического музея. Затем, в течение нескольких лет, находился в заграничной командировке. Работал в Италии, в Германии. Во Франции у известных профессоров Фукэ и Лешателье изучал методы синтеза минералов. Побывал во многих минералогических музеях Швейцарии, Австрии, Англии, Норвегии, Польши. Работу Вернадского очень облегчало прекрасное знание языков. Как он скромно отметил в одной из анкет: «Владею всеми славянскими, романскими и германскими языками».

В 1888 году на Международном геологическом конгрессе в Англии Вернадский подружился с известным русским геологом А. П. Павловым. Это знакомство окончательно определило судьбу Вернадского. Павлов пригласил молодого ученого в Московский университет. С осени 1890 года Вернадский – приват-доцент университета. Буквально все в те годы являлось предметом постоянных раздумий Вернадского.

«…Много, много мыслей роится, – записывал он в дневнике, – когда сидишь в тенистом густом саду, когда сумерки скрывают яркость теней и как-то больше и глубже углубляют тебя в жизнь природы. А она здесь живет, и ты видишь эту жизнь в каждом листе, где роятся бесчисленные клеточки плазмы, видишь и слышишь ее в шуме, летании насекомых, движении червей, малошумном блуждании ежей и других более крупных жителей сада в сумерках. Та основа, которая определяет твою жизнь и отличает тебя от остальной природы, находится в каждом листе – есть ли и там „сознание“, которое для тебя de facto единственно важное отличие одушевленной природы от неодушевленной. Или этого сознания там нет, совсем нет? Но тогда сознание даже в жизнеодаренной природе играет случайную роль, является случайным аксессуаром, не есть непременное условие жизни. А если оно есть, то какова его форма и проявление в других существах и где граница между одушевленной и неодушевленной природой?»

В 1897 году Вернадский защитил в Петербургском университете докторскую диссертацию «О явлениях скольжения кристаллического вещества». В 1898 году его избрали профессором минералогии и кристаллографии Московского университета. В 1906 году он – адъюнкт по минералогии Петербургской академии наук; в 1909 году – экстраординарный, в 1912 году – ординарный академик.

Занимаясь изучением почв, Вернадский увлекся вопросами происхождения минералов и их историей. До Вернадского в минералогии преобладало чисто описательное направление. Минералы, как правило, изучались с точки зрения их физических свойств – формы, цвета, твердости и прочее. Вернадский начал развивать генетическую минералогию. Он первый взглянул на минералы как на закономерные продукты физико-химических процессов, постоянно протекающих в земной коре и в космосе.

«…Минералогия представляет собой химию земной коры, – писал Вернадский. – Она имеет задачей изучение как продуктов природных химических процессов, так называемых минералов, так и самих процессов. Она изучает изменение продуктов и процессов во времени, в различных естественных областях земной коры. Она исследует взаимные естественные ассоциации минералов (их парагенезис) и законности в их образовании».

И дальше:

«…Я положил в основу широкое изучение минералогических процессов земной коры, обращая основное внимание на процесс, а не только на исследование продукта процесса (минерала), на динамическое изучение процессов, а не только на статическое изучение их продуктов, причем, – после некоторых колебаний, – остановился для своей исследовательской работы главным образом на минералогии, а не на кристаллографии».

Благодаря работам Вернадского минералогия из сухой эмпирической науки превратилась в науку живую, развивающуюся.

В работе «Парагенезис химических элементов в земной коре» (1909) Вернадский разбил все химические элементы, слагающие Землю, на 18 групп – на так называемые природные изоморфные ряды. В каждый ряд он поместил те элементы, которые вполне могут заменять друг друга при образовании общих для них минералов. При этом Вернадский установил, что изоморфные ряды не являются постоянными, что они беспрерывно перемещаются и изменяются под влиянием изменения температур и давлений. Эти исследования Вернадского получили завершение в работах «Опыт описательной минералогии» и «История минералов земной коры», изданных соответственно в 1922 и 1925 годах. Благодаря указанным работам ученые получили возможность предсказывать, где и какие элементы можно встретить вместе, что, разумеется, сразу значительно облегчило чисто практические задачи отыскания тех или иных необходимых промышленности или сельскому хозяйству элементов.

Перейдя к систематическому изучению истории химических элементов в земной коре, Вернадский сформировал основы новой науки – геохимии. В строении земного шара он различал отдельные оболочки, или геосферы, отличающиеся друг от друга физико-химическими свойствами и термодинамическими условиями. Геосферы Вернадский рассматривал как области особых подвижных физико-химических равновесий. Между геосферами, указывал он, как между Землей и космосом, происходит постоянный обмен химическими элементами. Не принимая гипотезы Канта-Лапласа, Вернадский не считал, что внутри земного ядра имеется расплавленное ядро. Всю внутреннюю энергию земного шара, которая вызывает тектонические и вулканические явления, определяет миграции химических элементов и тому подобное, он относил за счет энергии радиоактивного распада.

Придавая огромное значение радиоактивным элементам, как возможным будущим источникам неограниченной энергии, Вернадский с 1910 года возглавил первые в России планомерные поиски месторождений радия и урана, первые химические исследования этих элементов, а также обосновал радиоактивный метод определения возраста горных пород.

«…Мы подходим к великому перевороту в жизни человечества, с которым не может сравниться все им раньше пережитое, – пророчески писал Вернадский в 1922 году. – Недалеко время, когда человек получит в свои руки атомную энергию, такой источник силы, который даст ему возможность строить свою жизнь, как он захочет. Ученые не должны закрывать глаза на возможные последствия их научной работы, научного процесса. Они должны себя чувствовать ответственными за последствия их открытий. Они должны связать свою работу с лучшей организацией всего человечества».

И дальше:

«…В вопросе о радии ни одно государство и общество не могут относиться безразлично – как, каким путем, кем и когда будут использованы и изучены находящиеся в его владениях источники лучистой энергии, ибо владение большими запасами радия даст владельцам его силу и власть, перед которыми может побледнеть то могущество, какое получают владельцы золота, земли, капитала».

В 1911 году Вернадский ушел из Московского университета, поддержав протест ученых, направленный против действий тогдашнего министра народного просвещения Л. А. Кассо. Тогда же покинули стены Московского университета известные ученые – К. А. Тимирязев, Н. Д. Зелинский, С. А. Чаплыгин, Н. А. Умов, П. Н. Лебедев, П. П. Лазарев, Г. В. Вульф, С. А. Чаплыгин, П. Г. Виноградов и многие другие.

Университет Вернадский покидал с сожалением.

За время работы в Москве он создал великолепную школу отечественных минералогов. Среди его учеников были такие крупные специалисты как А. Е. Ферсман, Я. В. Самойлов, П. П. Пилипенко, К. А. Ненадкевич, В. В. Карандеев. «Представление о геохимии как о науке об истории атомов, – писал Вернадский, – возникло на фоне новой атомистики, новой химии и физики в тесной связи с тем представлением о минералогии, которое проводилось в Московском университете в 1890–1911 годах. Преподавание и научная минералогическая работа были здесь поставлены так, что на первое место выдвинута была история минералов, изучение их генезиса и их изменения, обычно в то время отходившие на второй план при изложении минералогии в высшей школе. При таком изложении минералогии геохимические проблемы выступали в ней в еще большем масштабе и более значительно, чем это было обычно в университетских курсах неорганической химии. Постепенно работа Минералогического кабинета Московского университета, а позже связанная с ней работа Минералогического музея Академии наук все более и более направлялась к геохимии».

С 1914 года Вернадский – директор Геологического и минералогического музея Академии наук.

В 1915 году, в связи с событиями первой мировой войны, по инициативе группы академиков была организована в составе Петербургской Академии наук специальная Комиссия по изучению естественных производительных сил России (КЕПС). В нее вошли А. И. Карпинский, М. А. Рыкачев, И. П. Павлов, Н. С. Курнаков, А. Е. Ферсман. Под председательством Вернадского Комиссия начала систематические поиски новых месторождений полезных ископаемых. изучение энергетических ресурсов России. «Для нас, – писал Вернадский, – выяснилось многое во время войны и прежде всего стало ясно всем то, что раньше было ясно немногим – наша экономическая зависимость от Германии, носящая совершенно недопустимый характер при правильном государственном управлении. То, что это сделалось ясным для русского общества, очевидно, является фактом величайшей важности, ибо последствием такого сознания неизбежно будет изменение положения дел. Одним из главнейших факторов такого освобождения является использование своими силами своего достояния».

В работах того времени Вернадский указывал, что в России используются только тридцать один элемент из шестидесяти одного, известного к тому времени; при этом лишь семнадцать – в достаточном количестве. При этом, указывал он, в стране имелись все геологические формации и все полезные ископаемые, существующие на земном шаре.

С июня 1917 года, отрезанный от столицы событиями революции и гражданской войны, Вернадский жил на Украине. Он был избран первым президентом основанной в 1919 году Академии наук Украинской ССР. Внимательно всматривался Вернадский в происходящее, еще внимательнее вникал в историю. «Читаю теперь много по старой жизни Юга России – древности России Толстого и Кондакова, – заносил он в дневник. – Как-то больно щемит сердце, когда вдумываешься в эти остатки старого быта, старой жизни, которая открывается нам в могилах. Куда все это исчезло? Совершенно ли пропала вся эта жизнь, от которой нам остались одни темные памятники?»

Изучая историю химических элементов в земной коре, Вернадский первый обратил внимание на огромную роль живого вещества – совокупности всех растительных и животных организмов и микроорганизмов на Земле – в процессах перемещения, концентрации и рассеяния химических элементов в земной коре, в биосфере. Под биосферой он понимал самую верхнюю оболочку Земли, в которой протекают жизненные процессы. Эта оболочка простирается в атмосферу до высоты свыше десяти километров, на суше идет на глубину не менее трех километров и захватывает весь океан. Вследствие излучений, идущих от Солнца и из более отдаленных частей космоса, земная поверхность есть столько же произведение вещества и энергии нашей планеты, сколько и создание внешних сил космоса. Этим история биосферы резко отлична от истории других, более глубоких оболочек Земли. «Биосфера, – писал Вернадский, – в такой же, если не в большей степени есть создание Солнца, как и произведение Земли. Организмы – это дети Солнца». Организмы, считал Вернадский, принимают самое деятельное участие в миграции и накоплении таких важных и широко распространенных элементов, каковы углерод, кислород, азот, кальций, калий, кремний, фосфор, сера, железо, марганец, а также медь, ванадий, натрий, йод, радий. Организмы выделяют в атмосферу кислород, углекислоту, азот, воду, сероводород, аммиак, метан, водород и другие газы. «Можно сказать, – писал Вернадский, – что главным, может быть единственным трансформатором солнечной энергии в химическую является в биосфере живое вещество, и оно же разносит ее по всей нашей планете. Без него химические явления планеты, а следовательно и все вопросы, связанные с естественными производительными силами, получили бы совершенно иное освещение и были бы совсем иными, чем они являются ныне».

Особую роль в этих процессах Вернадский отводил растительным организмам.

«Присутствие свободного кислорода в атмосфере и в водах, – писал он, – есть проявление хлорофилльной функции. Подавляющая часть свободного кислорода земного шара есть продукт деятельности зеленых растений. Если бы зеленые растения не существовали, через несколько сотен лет на поверхности Земли не осталось бы следа свободного кислорода и главные химические превращения на Земле прекратились бы».

Говоря о напряженной биохимической энергии живых организмов, Вернадский приводил такой пример. Разложить каолин на его составные части, с выделением свободных глинозема и кремнезема, в лаборатории можно лишь при температуре около тысячи градусов, диатомеи же осуществляют такой процесс при обычной дневной температуре.

Почти тридцать лет жизни Вернадский посвятил изучению химического состава и распространенности животных и растительных организмов. Он поставил систематические экспериментальные исследования по выяснению роли организмов в перемещении химических элементов в земной коре – биосфере, обосновав новую науку – биогеохимию. «Связь состава организмов, – писал он в книге „Биогеохимические очерки“ (1940), – с химией земной коры и то огромное – первенствующее – значение, которое имеет живое вещество в механизме земной коры, указывает нам, что разгадка жизни не может быть получена только путем изучения живого организма. Для ее разрешения надо обратиться и к его первоисточнику – к земной коре».

Даже указанных работ было бы достаточно, чтобы войти в плеяду выдающихся ученых, однако главным своим достижением Вернадский считал созданное им учение о ноосфере. Какие бы события ни захватывали ученого, в голове его постоянно шел бесконечный, непрерывный процесс – подготовка главной книги жизни, как он ее называл.

«Гуляю, брожу, много очень думаю и читаю, – записал он в дневнике еще 19 июля 1917 года. – Сейчас главной работой является набрасывание давних моих размышлений и мыслей о живом веществе с геохимической точки зрения. Мне хочется связно изложить – сколько могу без книг, выписок (оставил в Петрограде) и подсчетов – мои мысли. Над ними думаю и к ним постоянно возвращаюсь десятки лет. Излагаю так, что дальнейшая обработка может пойти прямо и точно. Сейчас уже написал более 40 страниц и думаю, что перед отъездом закончу. Несомненно тут у меня много нового; и многое новое открывается при обработке; подхожу к новым заданиям и вопросам. Так или иначе, я ясно чувствую, что надо было это сделать, так как тот или иной, это результат всей моей прошлой научной работы. И вместе с тем глубокое неудовлетворение результатом – столь обычное для меня чувство, что я делаю не настоящую научную работу. Отчасти чувство „ученого“ – настоящей научной работой кажется опыт, анализ, измерение, новый факт, – а не обобщение. А тут все главное – и все новое в обобщении.

С другой стороны, в этой работе я как-то спокойно смотрю на окружающее, ибо я сталкиваюсь в ней с такой стороной жизни, которая сводит на нет волнения окружающего, даже в такой трагический момент, какой мы переживаем. Перед всем живым веществом мелким кажется весь ход истории. И странно, я через самый грубый на первый взгляд материализм мог бы подойти этим путем к странным и очень далеким от материализма философским выводам. Их вводить не хочу, но их возможности указываю. Едва ли возможно целиком жизнь свести на физико-химическое. Но это не будет и утешением, ибо в общую схему мироздания она все же войдет. А не этого хочет мятущийся ум».

В 1920–1921 годах Вернадский преподавал в Таврическом университете (Ставрополь). В 1921 году – вернулся в Петроград.

По инициативе Вернадского в течение ряда лет были созданы многие научные учреждения, внесшие свою роль в развитие советской науки – Институт географии, Институт минералогии и геохимии, Радиевый институт, Керамический институт, Оптический институт, Комиссия по изучению вечной мерзлоты, Комиссия по минеральным водам, Метеоритный комитет, Комиссия по изотопам, наконец, Совет по изучению производительных сил России.

В 1923–1926 годах Вернадский находился в длительной заграничной командировке. Он прочел цикл лекций в Сорбонне, написал несколько книг. Кое-кто считал, что Вернадского вполне можно причислить к так называемым невозвращенцам, но сам Вернадский думал иначе: он – работал. Он читал лекции в Праге, вел опыты в Польше и во Франции – в Радиевом институте М. Кюри-Склодовской. На лекции Вернадского собирались представители самых различных научных дисциплин, посещали их и два молодых французских исследователя – Тейяр де Шарден и Эдуард Леруа. Они позаимствовали у Вернадского термин биосфера, в свою очередь Вернадский воспользовался термином, придуманным Э. Леруа – ноосфера.

Много путешествуя, Вернадский внимательно вглядывался в окружающее. Чувство историчности пронизывало все его размышления. Находясь в Греции он записал в дневнике:

«…Странным образом при осмотре музея в Акрополе и остатков древнейшей скульптуры в Афинах передо мной стали как живые далекие впечатления виденного в том же направлении раньше, и я от скульптуры переходил к общим мыслям о законах человеческого творчества. В общем, они всюду одни – в религии, науке, искусстве. Быстрое достижение предела – а затем такая же возможность быстрого упадка. Неужели это неизбежно? Неужели единственным спасением от такого положения является постоянная смена, возбуждение все нового интереса, бросание всех старых путей, искание новых? Есть ли упадок – результат, причина психологического характера или он тесно связан с ограниченностью человеческого существа вообще?…

Обратный путь из Олимпии в Афины, где я ехал целый день по знакомой дороге, дал мне очень много. И странную смесь составляли идеи и мысли, возбуждаемые чтением и впечатлениями оригинального нового. Удивительные здесь красные закаты и заходы солнца, странная растительность, контуры ландшафтов. В первый раз видел удивительно красивое фиолетовое море и ярко-синие дали. Но странным образом и чтение все более и более отвлекает к тем же вопросам упадка и роста человеческого сознания. Ведь если упадок есть неизбежное следствие достижения наибольшего совершенства, то все человеческое миросозерцание должно строиться на сознании имения или возможности имения абсолютного. Таково миросозерцание верующих людей, к какой бы религии они ни принадлежали. А между тем все в душе моей противоречит такому сознанию. Меня интересуют будущие шаги человеческой мысли и человеческого сознания в предположении их неуклонного роста. И я стараюсь фантазией и мыслью почувствовать это будущее в проблесках нового, что теперь является в науке. В науке я вижу всюду зарождение этих новых ростков. И мы, уже немолодые ее деятели, должны идти им навстречу, стараться внести их в наше мировоззрение – только в этом и есть возможность обеспечить возможно долгий неуклонный прогресс человеческого знания».

В 1926 году Вернадский основал Комиссию по истории знаний Академии наук СССР. Был ее председателем до 1930 года. Развитие индустриализации и сельского хозяйства потребовало широких поисков и разработки запасов разнообразных руд, и Вернадский вновь возглавил Комиссию по изучению естественных производительных сил России. Но в конце тридцатых годов научные интересы Вернадского сосредоточились, наконец, на главной книге жизни.

«…Работаю над книгой об основных понятиях геохимии, – писал он Ферсману, – в их историческом охвате, над которой работаю – почти непрерывно – с 1916 года, теперь двадцать два года. Еще надо прожить года два-три, чтобы ее закончить. Работаю, не смотря вперед, как будто мне это обеспечено. Смотрю на эту книгу, как на задачу моей жизни… Всю революцию я пережил, обдумывая книгу, и, мне кажется, никогда не переставал о ней думать и для нее работать… А сейчас в нашей области знания происходит такой сдвиг понимания человеком реальности, который, вероятно, больше того, или того же порядка, как в V–VII столетии до рождества Христова – времени Будды, Конфуция, великих греков».

И в письме к геологу Б. Л. Личкову: «…Вот какова человеческая жизнь! Конечно, несколько дерзко было начать писать главную книгу жизни в 73 года».

Научные интересы Вернадского самым естественным путем подвели его к фундаментальным научным, философским и науковедческим проблемам, которые волновали самых крупных ученых и философов тех лет – А. Эйнштейна, Н. Бора, Д. Бернала, Б. Рассела и других. Работа Вернадского «Научная мысль как планетное явление» (изданная после смерти ученого) заставила задуматься исследователей о всепланетных последствиях общественного прогресса, развития науки и техники, о возникновении реального, совершенно нового вселенского объекта, формирующегося под воздействием человеческой деятельности, научной мысли и основанного на ней общественного труда. Исследования Вернадского позволили его последователям по новому взглянуть на весь процесс развития природы, социальной жизни, науки и техники. Причем под таким углом зрения, который как раз был необходим для раскрытия неизвестных прежде глобальных черт этого гигантского всесветного процесса.

Планетарный характер учения о ноосфере подавался Вернадским следующим образом. Развитие мировой науки подчиняется таким же объективно существующим закономерностям, как развитие любого природного явления. Другими словами, этот процесс, вызванный в свое время людьми, никак уже не зависит от субъективных желаний и интересов отдельных людей. В эпоху ноосферы, считал Вернадский, наука изменяет Землю двояким образом. Во-первых, мощная техника, основанная на достижениях наук, производит очевидный и всеми наблюдаемый эффект, а, во вторых, сама наука, в высшем интеллектуальном смысле, изменяет Землю. Разумеется, такой процесс должен быть охарактеризован именно как процесс планетарный, совершенно аналогичный таким процессам, как смена геологических эпох в развитии Земли или эволюция видов. По убеждению Вернадского, с некоторых пор сама мировая наука выступает как мощная геологическая, планетарная сила. История ее развития характеризуется распространением научного знания по всему земному шару, захватом знанием все новых стран и континентов. Научное знание в наше время действительно носит глобальный характер, оно действительно охватывает всю планету, и человек, создатель и носитель знания, выдвигается на Земле на первое место – как ведущая геологическая сила. При этом не следует противопоставлять человека природе, указывал Вернадский, не следует говорить о человеке, как о некоей чуждой силе, – ведь он является такой же частью природы, как все другие существа.

О значительности научного замысла Вернадского можно судить по тому, что знаменитую монографию «Научная мысль как планетное явление» он рассматривал всего лишь как своего рода философское введение в огромный итоговый труд, который собирался назвать «Химическое строение биосферы Земли и ее окружения».

К сожалению, труд этот остался незавершенным, написанные части увидели свет только после смерти ученого.

На описываемые мировые процессы Вернадский смотрел оптимистически. Он считал, что дальнейшее развитие ноосферы навсегда очистит человеческое общество от варварских войн, голода, тяжелых болезней, нищеты. Даже накануне второй мировой войны, уже понимая неизбежность ужасных последствий такой войны, он писал:

«…Цивилизация „культурного человечества“ – поскольку она является формой организации новой геологической силы, создающейся в биосфере, – не может прерваться и уничтожиться, так как это есть большое природное явление, отвечающее исторически, вернее, геологически сложившейся организованности биосферы. Образуя ноосферу, она всеми корнями связывается с этой земной оболочкой, чего раньше в истории человечества в сколько-нибудь сравнимой мере не было. Реальная обстановка в наше бурное и кровавое время не может дать развиться и победить силам варваризации, которые сейчас как будто выступают на видное место. Все страхи и рассуждения обывателей, а также некоторых представителей гуманитарных и философских дисциплин о возможности гибели цивилизации связаны с недооценкой силы и глубины геологического процесса, каким является происходящий ныне, нами переживаемый, переход биосферы в ноосферу».

В Боровом, куда во время войны был эвакуирован Вернадский, каждый день ученого был наполнен неустанным трудом. По давней привычке он рано ложился и рано вставал. Это позволяло Вернадскому сохранять физическую форму, несмотря на возраст.

Перечень проблем, над которыми он в то время работал, не может не удивлять.

Здесь и симметрия с ее ролью в строении и эволюции космоса вообще и Земли, как планеты, в особенности; и геологическая роль космических излучений; и проблема правизны и левизны; и состояния пространства; и строение Земли и ее геологических оболочек; и логика и методология естествознания; и этика научного творчества. Громадное количество сделанного Вернадским долгое время оставалось в рукописях и появились в печати уже после его смерти. «Химическое строение биосферы Земли и ее окружение» – в 1965 году, «Размышления натуралиста. Кн. 1-я. Пространство и время в неживой и живой природе» – в 1975 году, «Размышления натуралиста. Кн. 2-я. Научная мысль как планетное явление» – в 1977 году, «Живое вещество» – в 1978 году.

«…Скоро перейду за 80 лет, – писал Вернадский своему другу геологу Б. Л. Личкову, – и надо кончать научную работу. Пока чувствую себя мыслью моложе большинства молодых; надо это сознавать, и я рад, что так чувствую, но надо сознавать свои силы».

В 1943 году Вернадский был удостоен Государственной премии за свои многолетние выдающиеся работы в области науки и техники. Он был избран членом Чехословацкой (с 1926 года) и Парижской (с 1928 года) Академий наук, в которых работали его ученики. Он состоял действительным или почетным членом многих русских и зарубежных научных обществ.

Последней научной работой Вернадского оказался доклад, посвященный необходимости изучения минералогии космоса, сделанный им на совещании минералогов в октябре 1944 года. Тогда же он делился своими планами с Личковым: «…Сейчас я стремлюсь уехать кончать жизнь к моим детям (сын Вернадского жил в Америке), главным образом к моей внучке, которой я еще много, много мог бы и хотел бы дать. Я не хочу быть американцем и думаю остаться советским гражданином. Будущее нашей страны мне представляется очень большим».

Умер Вернадский 6 января 1945 года в Москве.

Незадолго до смерти он сделал в дневнике запись: «Готовлюсь к уходу из жизни. Никакого страха. Распадение на атомы и молекулы. Если что может оставаться, то переход в другое живое, какие-нибудь не единичные формы – не „переселение душ“, но распадение на атомы и даже изотопы».

В честь Вернадского названы минералы вернадскит и вернадит, диатомовая водоросль, гора на Курилах и пик в районе Подкаменной Тунгуски, подледные горы в Восточной Антарктиде, полуостров в восточной части Антарктиды, кратер на обратной стороне Луны, и множество самых разных научных учреждений и институтов.

Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский

Биолог, генетик.

Родился 7 сентября 1900 года в Москве.

В роду Тимофеевых-Ресовских было немало знаменитых личностей. Родственниками, например, приходились будущему биологу сразу три российских адмирала – Сенявин, Головнин и Невельской.

Юные годы Тимофеева-Ресовского совпали с революцией, с гражданской войной. Он успел повоевать, чуть не умер от сыпняка, побывал в плену у анархистов и у зеленых, тем не менее, то попадая на фронт, то возвращаясь, в 1925 году окончил Московский университет, где его учителями были замечательные генетики С. С. Четвериков и Н. К. Кольцов.

Москва тех лет вообще была полна замечательными людьми.

Тимофеев-Ресовский, человек темпераментный, увлекающийся, активно занимался в логико-философском кружке, руководимом Г. Г. Шпетом и Н. Н. Лузиным, часто посещал выступления известных поэтов, художественные выставки. Казалось, он сам скоро уйдет в область искусств, но университетские учителя оказались сильнее. Впрочем, сдавать государственные экзамены по окончании университета Тимофеев-Ресовский не пошел: дипломы в то время не считались чем-то обязательным.

В том же 1925 году в совместный германо-советский научно-исследовательский институт, созданный в городке Бух под Берлином, понадобился знающий биолог.

Кольцов без колебаний рекомендовал Тимофеева-Ресовского.

Но ехать в Бух Тимофеев-Ресовский отказался. Он был уверен, что самое интересное происходит в России. Ему не хотелось оставлять Москву, где в то время работали многие крупные ученые. И не только русские. В 1922 году, например, в Москву приехал американский генетик Герман Мёллер. Он привез с собой двадцать лабораторных линий дрозофилы, чем сильно поддержал замечательные исследования С. С. Четверикова.

Все-таки Кольцов уговорил Тимофеева-Ресовского поехать в Германию, чем, несомненно, спас его от репрессий, в скором времени прокатившихся по всей стране. А отсутствующий университетский диплом Тимофееву-Ресовскому вполне заменила рекомендация Кольцова.

С 1925 по 1945 год Тимофеев-Ресовский работал в Германии.

Здесь он сделал многие работы по популяционной генетике, активно занимался феногенетикой, привлек к биологическим исследованиям известных физиков М. Дельбрюка (будущего Нобелевского лауреата) и К. Циммера. Развивая идеи С. С. Четверикова, занялся радиационной генетикой – исследованиями мутаций, вызываемыми облучением. Он первый понял, что в скором времени эта тема может стать одной из самых животрепещущих, – в конце тридцатых годов эксперименты с расщеплением атомного ядра уже начались. Тимофеев-Ресовский помнил слова Кольцова, сказанные в адрес венского зоолога-экспериментатора П. Каммерера: «Я думаю, что его экспериментальный метод – влияние на животных такими обычными факторами, как тепло, свет и влажность, вряд ли приведет к цели, вряд ли вызовет стойкие видовые изменения. Ведь все эти факторы встречаются в жизни животного, и если они до сих пор никаких изменений не вызвали, то не вызовут и впредь… Наиболее надежный путь к разрешению задачи намечается, по-моему, мутационной теорией».

Тимофеев-Ресовский первый указал на важное следствие, вывести которое мог, конечно, только биолог, прекрасно ориентирующийся в физике. Следствие это гласило: единичный квантовый скачок, приводящий к мутациям, может существенно изменять свойства и структуру как отдельного организма, так и всей популяции, что может приводить к событиям глобального масштаба.

«Этот принцип, – писал биолог Б. М. Медников, – названный Н. В. Тимофеевым-Ресовским „принципом усиления“, можно продемонстрировать на таком примере. В результате мутации появляется новый штамм вируса гриппа, против которого бессильны защитные системы человеческого организма. Возникает эпидемия, прокатывающаяся по городам и селам, странам и континентам. Участковые врачи, подобно почтальонам, заходят в каждую квартиру, не успевая выписывать бюллетени, падает выработка национального продукта, отменяются многие планы, снижается эффективность хозяйства – и все это всего лишь следствие мутации, вызванной, например, одним-единственным квантом ультрафиолетового излучения Солнца».

Работа в Германии дала Тимофееву-Ресовскому замечательную возможность общаться с лучшими умами того времени. Он создал научный семинар, который по составу и по идеям, развиваемым в нем, с самого начала стал звездным. Встречались на семинаре и обсуждали новости генетик Дельбрюк, цитолог Касперсон, биологи Баур, Штуббе, Эфрусси, Дарлингтон, физики Гайзенберг, Йордан, Дирак, Бернал, Ли, Оже, Астон. Все они были в то время молоды. Их головы не всегда были заняты только вопросами науки.

«…На этих биотрепах, – писал один из биографов Тимофеева-Ресовского писатель Д. Гранин, – надумали вычерчивать изолинии. Вайскопф и Гамов разработали так называемые изокалы, кривые женской красоты, наподобие изотерм, температурных кривых. Вычерчивали их на карте Европы. Каждый научный сотрудник, куда бы он ни приезжал, должен был выставлять отметки местным красавицам. Задача была выявить, как по Европе распределяются красивые женщины, где их больше, где меньше. Сбор сведений шел повсюду. Розетти присылал их из Италии, Чедвик – из Англии, Оже – из Франции. Большей частью наблюдения велись на улицах. Встречным женщинам выставляли отметки по пятибалльной системе. Наблюдатель прогуливался с друзьями, которые помогали вести подсчеты и придерживаться объективности. Отметку „четыре“ ставили тем, на кого наблюдатель обращал внимание приятелей; отметку „пять“ – тем, на кого он не обращал внимания приятелей; отметку «три» – тем женщинам, которые обращали внимание на них. Собирались данные, допустим, на тысячу встреченных женщин, обрабатывались статистически и наносились изокалы. Максимум красавиц приходился на Далмацию, Сербию, в Италии – на Болонью, Тоскану. В Средней Европе особых пиков не было. У Розетти висела большая карта, на которой вычерчены были изокалы за несколько лет энергичных наблюдений».

В 1933 году к власти в Германии пришел Гитлер.

Но Тимофеева-Ресовского в это время гораздо больше волновали новости, приходившие из России. Он уже знал, что с 1929 года там начались жестокие притеснения генетиков. Разгромили лабораторию Четверикова, сам Четвериков был выслан в Свердловск и уже никогда не вернулся к работам с дрозофилой. Шли нападки на лучших генетиков, многие были арестованы. Некоторым, правда, повезло. Добржанский, например, смог вырваться из страны и уехал в Америку, где скоро стал одним из самых знаменитых генетиков мира. Кольцов, умеющий находить язык с властями, какое-то время держался, но и он в конце тридцатых был лишен возможности работать. Рассеянные по стране, чудом не попавшие в лагеря генетики, занимались агрономией, орнитологией, ботаникой, – всем, чем угодно, только не научной работой. Кстати, от возвращения в Москву, о котором в то время подумывал Тимофеев-Ресовский, его отговорил Кольцов, переслав предостерегающие письма через шведа Кюна и физиолога Макса Хартмана, перед этим побывавших в СССР.

Возможно, Тимофеев-Ресовский все-таки вернулся бы в Россию, но сыграл свою роль случай. Сразу после Олимпийских игр, проведенных в Германии, выезд из страны был практически закрыт. Как это ни парадоксально, даже в годы войны научно-исследовательский институт в Бухе продолжал числиться германо-советским и Тимофеев-Ресовский жил там, имея в кармане советский паспорт. Несколько раз Тимофееву-Ресовскому предлагали принять германское гражданство, но он отказался. Его интересовала только работа.

В 1945 году в Берлин вошли части Советской армии.

Тимофеев-Ресовский был незамедлительно арестован и отправлен в Карлаг, – как пособник фашистов. Из Карлага, где он умирал от пеллагры, в 1947 году его вытащил заместитель наркома внутренних дел генерал-полковник НКВД А. Завенягин, хорошо знавший от специалистов, чего может стоить такой ученый. Вылечив, подняв на ноги, Тимофеева-Ресовского отправили на Урал в закрытую лабораторию. Работали там в основном немцы, тоже попавшие туда не по своей воле.

«…Подбирали штат лабораторий, специалистов, дозиметристов, радиологов, химиков, ботаников, – писал Д. Гранин. – Естественно, Зубр (прозвище Тимофеева-Ресовского) больше знал немцев, тех, с кем приходилось сотрудничать все эти годы, но собирались и русские специалисты, которых удавалось разыскать, что было в ту послевоенную пору куда как не просто. Когда молоденькая выпускница МГУ Лиза Сокурова приехала на объект, ее неприятно поразила немецкая речь, которая звучала в лабораториях, в коридорах. Не мудрено, что она потянулась к Николаю Владимировичу. Если он говорил по-немецки, это все равно было по-русски. Он всех приглашал на свои лекции. Заставлял учиться радиобиологии, биологическому действию разных излучений. Никакого серьезного опыта тогда не было ни у нас, ни у американцев. Набирались ума-разума опытным путем, искали средства защиты от радиоактивности, пробовали; не мудрено, что сами „мазались“, „хватали дозы“ – несмотря на все предосторожности, болели. Предостерегаться тоже надо было учиться. Работы, которыми они занимались в Бухе – биологическое действие ионизирующих излучений на живые организмы, – вдруг, после атомных взрывов, обрели грозную необходимость».

Как раз в эти годы генетика в СССР была окончательно разгромлена, но это никак не коснулось работ Тимофеева-Ресовского. В лаборатории, отделенной от внешнего мира колючей проволокой, он свободно занимался официально отвергнутой в стране генетикой, правда, никто при этом ни в мире, ни в СССР не знал, жив ли он? Официально вне стен лаборатории Тимофеева-Ресовского не существовало. Его как бы попросту не было на свете, поэтому ему не были страшны нападки лысенковцев.

«…Казалось бы, вот после лагеря заточили его в ссылку, в глушь, изолировали от академической, институтской ученой среды, а что получилось? – писал Д. Гранин. – После сессии ВАСХНИЛ Лысенко и его сторонники громят генетику, крупнейших ученых-биологов, которые не желают отрекаться от генетики, лишают лабораторий, кафедр, а в это время Зубр в своем никому не ведомом заповеднике преспокойно продолжает генетические работы на дрозофилах. Само слово „дрозофила“ звучало в те годы как криминал. Дрозофильщики чуть ли не вредители, фашисты – что-то в этом роде, страшное, враждебное советской жизни. В „Огоньке“ печатают статью „Мухолюбы – человеконенавистники“. Дрозофила была как бы объявлена вне закона. Антилысенковцы изображались в ку-клукс-клановских халатах. Если бы Зубр вернулся в те годы в Москву, то по неудержимой пылкости характера он, конечно, ввязался бы в борьбу, и кончилось бы это для него непоправимо плохо, как для некоторых других ученых. Судьба же упрятала его в такое место, где он мог оставаться самим собой – самое, пожалуй, непременное условие его существования. Везение заключалось и в том, что заниматься выпало ему самой жгучей, самой наинужнейшей на многие годы проблемой. Во всем мире развернулись работы с радиоактивными веществами. Создавали атомную бомбу, атомные реакторы, атомные станции. Защита среды, защита живых организмов, защита человека – все это вставало перед наукой впервые. Надо было обеспечить безопасность работ, безопасную технологию. Молодая атомная техника и промышленность ставила многие проблемы. Даже ученые-физики не представляли себе толком нужных мер защиты при пользовании радиоактивными веществами. У Е. Н. Сокуровой работала препаратором пожилая женщина. Прежде, чем дать мыть чашки из-под радиоактивных веществ, Елизавета Николаевна подробно инструктировала ее: нужно надеть двойные перчатки, потом обмыть их, проверить на счетчике и так далее. Смотрит однажды, а она моет чашки голыми руками. „Что вы делаете?“ – „А я, – отвечает она, – уже мыла так, без перчаток, и ничего мне не стало, так что зря ты кричишь…“

Никто не знал, жив ли Тимофеев-Ресовский, но на Западе на его довоенные работы продолжали ссылаться. Физик Э. Шредингер в знаменитой книге «Что такое жизнь. С точки зрения физика» писал:

«…В работе Н. В. Тимофеева-Ресовского содержится практический намек.

В наши дни у человека много возможностей подвергнуться облучению рентгеновскими лучами. Опасность их действия хорошо всем известна. Медицинские сестры и врачи-рентгенологи, постоянно имеющие дело с рентгеновскими лучами, обеспечиваются специальной защитой в виде свинцовых ширм, фартуков и т. д. Дело, однако, в том, что даже при успешном отражении этой неизбежной опасности, грозящей индивидууму, существует косвенная опасность возникновения небольших вредных мутаций в зачатковых клетках, мутаций таких же, как и те, с которыми мы встречались, когда речь шла о неблагоприятных результатах родственного скрещивания. Говоря более ясно, хотя, возможно, это звучит и немного наивно, опасность брака между двоюродным братом и сестрой может быть значительно увеличена тем, что их бабушка в течение долгого времени работала медсестрой в рентгеновском кабинете. Это не должно быть поводом для беспокойства отдельного человека. Но всякая возможность постепенного заражения человеческого рода нежелательными скрытыми мутациями должна интересовать общество».

Когда лабораторию расформировали и немцы были отпущены на родину, Тимофееву-Ресовскому предоставили право набрать собственную научную группу и перевели в Уральский филиал Академии наук СССР. Там, с 1955 по 1963 год, он руководил отделом Института биологии.

В 1956 году Тимофееву-Ресовскому разрешили вернуться в Москву.

«Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский – человек с вулканической нормой реакции, – писал В. М. Полынин. – В эксперименте, там он корректен, осторожен, хотя и решителен в выводах. Но за пределами лаборатории он дает своей натуре неограниченный простор. Привычный мыслить широко, он не знает снисхождения к тем из ученых, кто страдает боязнью „пространства“. Он любит при этом повторять поговорку одного очень уважаемого им математика: „Встречаются люди, радиус кругозора которых равен нулю, и это они называют своей точкой зрения“. Действительно, блестящее математическое определение человеческой ограниченности, инвариантное, как скажут физики, то есть пригодное для всех систем отсчета, или как скажут не физики – истинное со всех точек зрения. Если попытаться охарактеризовать математически норму реакции Николая Владимировича, можно сказать, что его оценки, будучи высказаны вслух, иногда выглядят возведенными в степень. Однако, если из них извлечь корень, число все равно получается целым и только со знаком плюс. Так вот, Николай Владимирович говорит, что в науке теорий вообще не существует. Существуют идеи. И уже в зависимости от литературных способностей автора, облекающего идею формой теории, и решается историей вопрос: кто создал теорию. И если Дарвину в глазах человечества как „теоретику“ повезло, то лишь потому, что гениальную идею о существовании естественного отбора он оформил в виде теории, буквально истязая свое слабое здоровье титаническим трудом, когда последовательно показывал, как воплощается его идея на многочисленных примерах эволюции отдельных видов растений и животных».

Шла оттепель, повеяло новыми ветрами.

На перроне в Москве Тимофеева-Ресовского встречали люди, высоко ценившие его как ученого, и крайне пораженные тем, что он оказался жив. К тому же – формально – Тимофеев-Ресовский был никто: он не имел никакой ученой степени.

Попытка изменить такую ситуацию была предпринята, но не принесла никаких результатов. Кандидатуру Тимофеева-Ресовского – «пособника фашистов» – даже не допустили до выборов в Академию наук СССР.

Правда, в 1966 году Тимофеев-Ресовский был избран членом президиума Всесоюзного общества генетиков и селекционеров им. Н. И. Вавилова, в 1969 году – членом Академии «Леопольдина» (ГДР), в 1973 году – членом Академии искусств и наук США. В ГДР вклад Тимофеева-Ресовского в науку был отмечен Дарвиновской медалью, в США – Кимберовской премией по генетике и Золотой медалью «За выдающийся научный вклад в генетику». Наконец, в Чехословакии работы Тимофеева-Ресовского были удостоены Менделевской медалью.

С 1964 по 1969 годы Тимофеев-Ресовский работал в Институте медицинской радиологии АМН СССР в Обнинске. С 1969 года числился консультантом Института медико-биологических проблем Минздрава СССР. Это не было официальной синекурой, – на свой страх и риск пригласил ученого академик О. Г. Газенко.

Основные труды Тимофеева-Ресовского посвящены проблемам генетики, радиобиологии, биогеоценологии, эволюционной теории. Он один из основоположников количественной радиационной генетики и автор капитальных исследований, посвященных генетическому действию излучений. Совместно с физиком М. Дельбрюком Тимофеев-Ресовский создал первую биофизическую модель структуры гена и предложил возможные пути его изменения. Изучая начальные этапы внутривидовой дифференциации, сформулировал и развил учение о микроэволюции.

Умер ученый в 1981 году.

Своим ученикам он не уставал повторять: «Ты равен тому, кого понимаешь». Ученики согласно кивали. Они, как никто другой, знали, что Кольцов, Четвериков, Бор, Гейзенберг, Шредингер, многие другие великие ученые были друзьями Тимофеева-Ресовского и он их (так же, как они его) всегда понимал.

Александр Евгеньевич Ферсман

Геохимик.

Родился 27 октября 1883 года в Петербурге.

Отец Ферсмана, оставив архитектору, в год турецкой кампании пошел вольноопределяющимся в действующую армию. После войны окончил Академию генерального штаба и был определен по службе сначала в Крым, а затем, в качестве военного атташе, в Грецию.

С детства Ферсман увлекался камнями.

Везде он умудрялся собирать коллекции, сперва любительские, затем более серьезные, отвечавшие определенной системе. Когда отец был назначен директором Кадетского корпуса в Одессе, Ферсман нашел совсем уж необычный способ пополнения своих коллекций: он рылся в кучах каменного балласта, сгружаемого с кораблей, приходивших в Одессу из разных уголков Земли.

В 1901 году, окончив гимназию, Ферсман поступил на физико-математический факультет Новороссийского (Одесского) университета. Минералогию в университете читал профессор Прендель. Невозможно скучные лекции Пренделя могли кого угодно оттолкнуть от занятий. Только переход в Московский университет удержал Ферсмана на естественном факультете. В Москве, на его счастье, кафедру минералогии возглавлял В. И. Вернадский. В его лекциях минералы выглядели не грудой мертвых статичных образований, а продуктом совершенно определенных химических реакций, безостановочно протекающих в земной коре.

Здесь Ферсман опять, теперь на всю жизнь, увлекся минералогией.

«Мы работали не менее двенадцати часов в лаборатории, нередко оставаясь на ночь, – вспоминал он, – так что анализы шли целые сутки; два раза в неделю мы читали доклады в кружке у В. И. Вернадского, разбирали с ним коллекции, слушали его увлекательные лекции. Университетская жизнь с блестящими выступлениями Ключевского, годы молодой борьбы за высшую школу, огромный научный и общественный авторитет Вернадского – все накладывало и на нас свой отблеск, и мы гордились своими 12 кв. метрами лаборатории, гордились музеем, гордились каждой печатной работой нашего старого и запущенного Института».

Окончив университет, Ферсман отправился в двухгодичную заграничную командировку. В Париже он работал у минералога А. Лакруа, в Гейдельберге у норвежского геохимика В. М. Гольдшмидта. В Швейцарии, в Италии, в Германии, во Франции, на острове Эльба побывал на многих месторождениях минералов. Там же, за границей, закончил монографию, посвященную алмазам. Проиллюстрировал он ее собственными рисунками. Но главным в командировке стало то, что на острове Эльба Ферсман впервые заинтересовался пегматитами – горной породой, для которой характерна своеобразная структура, обусловленная необычным срастанием кварца и полевого шпата. Кристаллы кварца на фоне полевого шпата образуют узор, напоминающий древнюю клинопись, отсюда и второе название пегматита – письменный камень. Интересен пегматит еще тем, что с его месторождениями, как правило, связаны находки драгоценных камней, разнообразных слюд, полевых шпатов, оловянного камня, радиоактивных и редких минералов.

Занявшись пегматитами, занимаясь ими много лет, Ферсман стал крупнейшим их знатоком. В 1931 году он обобщил свои исследования в большой работе «Пегматиты, их научное и практическое значение». Ценность этой работы заключалась в том, что впервые пегматиты были подвергнуты изучению с точки зрения минералообразующих процессов. Ферсман сумел показать, как в течение весьма длительного процесса остывания магмы в строгой последовательности, определенной законами физической химии и термодинамики, выделялись различные минералы в различных сочетаниях друг с другом. Это позволило лучше понять, почему те или иные минералы и руды часто встречаются вместе или, наоборот, как бы избегают друг друга.

В 1909 году Ферсман начал преподавать минералогию в Московском университете. Но в 1911 году, в связи с известными событиями, связанными с действиями министра народного образования Л. А. Кассо, он покинул университет.

С 1912 года Ферсман – профессор минералогии Высших женских (Бестужевских) курсов в Петербурге. Одновременно он – старший хранитель, а затем директор Минералогического музея Петербургской Академии наук. Тогда же Ферсман принял деятельное участие в организации научно-популярного журнала «Природа», сыгравшего неоценимую роль для распространения научных знаний в России.

Когда началась первая мировая война, Россия, слабо разрабатывавшая свои месторождения полезных ископаемых и лишенная теперь возможности получать минеральное сырье из-за границы, оказалась в крайне тяжелом положении. Для решения этих вопросов в 1915 году группой видных ученых была организована специальная Комиссия сырья и химических материалов при Комитете военно-технической помощи. Возглавил Комиссию Ферсман. Одновременно он исполнял обязанности секретаря Комиссии по изучению естественных производственных сил при Академии наук – КЕПС. Эта Комиссия имела самое прямое отношение к военным нуждам, но дела ее постоянно тормозились отсутствием средств, необходимых для срочных исследований. Дошло до того, что академик Крылов, возмущенный волокитой со стороны правительства, однажды заявил, что при таком подходе к делу можно ожидать чего угодно, даже полного крушения императорской семьи, – ведь это ей принадлежали вольфрамовые месторождения Забайкалья, о которых шла речь на собрании. Вынув из кармана 500 рублей, Крылов сказал: «Это для спасения нашей армии, оставшейся без снарядов».

По-настоящему огромный научный и организаторский талант Ферсмана развернулся после революции. Обладая глубокими знаниями в самых разных областях – почвоведении, геологии, минералогии, химии, физики и геофизики, астрономии, истории материальной культуры, истории науки, Ферсман в каждой из перечисленных областей оставил заметный след.

В 1918 году Ферсмана избрали директором только что созданного в Петрограде Географического института.

«…Я вижу первую тропу к науке будущего, – сказал Ферсман на годичном акте Географического института 30 января 1922 года, утверждая роль науки в жизни общества. – Я вижу науку, как мощный государственный механизм, я вижу всемогущую власть ее и ее деятелей, могучее подчинение науке всех элементов государственной жизни, торжество мысли и духа, творческих порывов. В этом будущем строителем жизни будет ученый – не оторванный от окружающего мира, а тесно связанный с ним; он будет иметь свое право владеть этим миром, ибо только его достижениями будет этот мир жить».

В 1919 году Ферсмана избрали действительным членом Академии наук.

Многочисленные полевые маршруты Ферсмана пролегли через Кольский полуостров, Тянь-Шань, пустыни Кызылкум и Каракумы, через Урал, Забайкалье. Ученый бродил по сибирской тайге и по берегам Байкала, поднимался на ледники Алтая. Он работал на безжизненных берегах залива Кара-Богаз-Гол и в труднодоступных горах северного Таджикистана. Однажды на железнодорожной станции Имандра оборванному, заросшему бородой Ферсману, только что выбравшемуся из тундры, какой-то сердобольный пассажир сунул в руку пятак. Этот пятак, как талисман, академик Ферсман всегда носил при себе.

В течение многих лет Ферсман занимался Хибинами.

Обычно полевые отряды расходились по тундре, чтобы встретиться на северном берегу озера, над которым возвышается гора Кукисвумчорр с вершиной плоской, как стол. Не раз в маршрутах Ферсман и его сотрудники натыкались на деревянные треугольники – опознавательные знаки английского экспедиционного корпуса, действовавшего здесь в 1919 году. Тогда в Лондоне вышла карта, на которой Мурманский край был закрашен в условный цвет английских колоний, а известный полярный исследователь Эрнст Шекльтон даже подписал договор с белогвардейскими властями на «постоянную и систематическую» в течение девяноста девяти лет промышленную эксплуатацию естественных богатств Кольского полуострова.

На горе Кукисвумчорр Ферсман наткнулся на богатую жилу.

«Вот он, обманщик», – произнес Ферсман, поднимая с земли невзрачный на вид зеленоватый камень. «Обманщиком» оказался апатит; название его, кстати, переводится с греческого именно так – обманщик. Иногда он выглядит как прозрачные кристаллики, похожие на кварц, иногда как плотный камень, напоминающий известняк или мрамор, а иногда просто как рыхлая рассыпчатая масса. Под прямым руководством Ферсмана были открыты и разведаны богатейшие месторождения апатита, нефелина и медно-никелевых руд. Эти работы Ферсмана были отмечены премией им. В. И. Ленина. Уже в 1929 году в тундрах и в горах началось промышленное использование апатитов, в диких прежде местах выросли города Хибиногорск и Мончегорск, а в Хибинских горах – в долине озера Малый Вудьявр – была создана постоянная научно-исследовательская станция Академии наук СССР, названная Тиэтта. На языке местной народности саами это слово означало – «наука, школа».

«Среди всех переживаний прошлого, – вспоминал Ферсман, – среди разнообразных картин природы, человека, хозяйства, самыми яркими в моей жизни явились впечатления Хибин – целого научного эпоса, который почти на двадцать лет заполнил все мои думы, силы, энергию, овладел всем моим существом, заострил волю, научную мысль, желания, надежды. Были годы, когда вся жизнь, все интересы вращались только вокруг Хибин, заостряя целеустремленность, укрепляя взаимным интересом, создавая молодых и старых хибинцев – целое „племя“ увлеченных людей. Только этим упорством и упрямством, только огромной работой над Хибинами, мы смогли добиться результатов в этой стране чудес, стране, как в сказке, постепенно раскрывавшей перед нами свои загадки».

Много лет отдал Ферсман Средней Азии. Там, в центре песчаной пустыни, он открыл холмы самородной серы. В 1928 году в Каракумах был поставлен специальный завод. Описывая бесплодные пески, Ферсман ярко восстанавливал доисторические ландшафты. «…Перед нами была картина древних лагун, моря и соленых озер, окруженных песками, в пустынном жарком климате. Море отступало на запад, оставляя лиманы, озера, солончаки, шоры. В одних накапливались черные илистые грязи, подобные знаменитым илам новых крымских соляных курортов, в других образовывался при действии бактерий песочек серы, подобно тому, как такие же налеты серы и сейчас покрывают берега лиманов Атлантического океана на западном берегу Африки…»

Из-за серьезной болезни врачи запретили Ферсману работать в поле. Неистовый путешественник вынужден был теперь перейти на кабинетный режим. Несомненно, это подтолкнуло его теоретические разработки. Основы молодой науки, одним из основоположников которой он являлся, Ферсман изложил в фундаментальном четырехтомном исследовании «Геохимия». «Под геохимией, – писал он, – мы подразумеваем ту отрасль геологических наук, которая имеет целью изучение распределения, рассеяния и концентрации, сочетания и миграции химических элементов в земной коре. Основной единицей ее исследования является, следовательно, сам химический элемент, или нейтральный атом, или чаще всего та подвижная его часть, которую мы зовем ионом».

В «Геохимии» Ферсман первый коснулся проблемы выяснения относительной распространенности тех или иных элементов в земной коре. Известно, что, скажем, содержание таких элементов, как кремний и кислород, составляет на Земле соответственно 28 % и 49 % по отношению к весу земной коры, а вот содержание таких элементов, как радий, уран, торий почему-то выражается ничтожными долями процента.

Это требовало теоретического объяснения.

Ферсман неравномерное распространение элементов связал со строением их атомов. Как известно, к наиболее устойчивым элементам, составляющим Менделеевскую таблицу, относятся первые двадцать восемь, потому что они наименее склонны к самопроизвольному распаду, а вот тяжелые элементы с большим атомным весом, легко распадаются.

Замечательные идеи высказал Ферсман в области энергетики геохимических процессов. Никто до него не разрабатывал так глубоко влияние законов термодинамики на ход природных процессов. Разработанная Ферсманом геоэнергетическая теория объяснила законы последовательности выделения кристаллов из остывающих растворов и расплавов; парагенезис минералов и химических элементов; распределение элементов по геосферам; наконец, она объяснила образование различных типов рудных месторождений.

За вклад в науку Лондонское геологическое общество наградило Ферсмана палладиевой медалью имени Воллостона. Это высшая геологическая награда. Медалью Воллостона в свое время были удостоены Вильям Смит, Леопольд фон Бух, Чарльз Дарвин, Эдуард Зюсс.

В двадцатые годы Ферсман исполнял обязанности академика-секретаря отделения физико-математических наук Академии наук СССР, с 1927 по 1929 год был вице-президентом Академии, а с 1929 по 1945 год – членом ее Президиума. В те же годы Ферсман возглавлял Радиевый институт, а с 1932 по 1938 год исполнял обязанности председателя Уральского филиала АН СССР и Кольской базы им. С. М. Кирова. В тридцатые и в сороковые годы – был директором Института кристаллографии, минералогии и геохимии им. М. В. Ломоносова и Института геологических наук Академии наук СССР.

Много сил отдал Ферсман популярной литературе. Он написал несколько талантливых книг, выходившими в СССР и за рубежом многими изданиями. Среди них «Воспоминания о камне», «Занимательная минералогия», «Занимательная геохимия», «Мои путешествия», «Самоцветы России». Он любил и умел писать живо. О любимом Кольском полуострове он складывал чуть ли не поэмы:

«В диком краю непуганой птицы, как в сказке Пушкина, рождается новый мир полярной новостройки; залиты огнем гидростанций города, поселки, пути; мощные и скорые электровозы с их протяжным гудком нарушают безмолвие Севера. Большевики победили тундру! Уже веет старой легендой от рассказов об оленьих тропах, о тяжелых карбасах, о вехах, построенных на льду порожистых рек, о старых кольских погостах, где церковный звон воскресенья смешивался с языческими обрядами старого быта…»

Зимой 1937 года Ферсман в последний раз побывал в Хибинах.

К сожалению, радость этой поездки была омрачена резко обострившейся болезнью. В крытом фургоне больного академика доставили на железнодорожную станцию и на руках внесли в специально присланный из Ленинграда санитарный вагон.

Во время Великой Отечественной войны Ферсман возглавлял специальную Комиссию научной помощи Советской Армии при отделении геолого-географических наук Академии наук СССР. В работах этого времени, и в научных и в популярных, он делал все, чтобы люди лучше понимали происходящее, чтобы они знали, что, собственно, происходит в мире. В небольшой яркой работе «Война и стратегическое сырье», изданной в Москве в тяжелом 1942 году, он снова и снова напоминал, что современная война никак не может быть выиграна без помощи науки.

«…Условно примем действующую армию страны, например, фашистской Германии, в 300 дивизий, то есть в 6–7 млн. солдат и офицеров механизированных и моторизованных войск, – писал он. – Условно учтем и потребности небольшого флота. Для года войны такой армии нужно примерно: железа и стали – 30 млн. т., угля – 250 млн. т., нефти и нефтяных продуктов – 25 млн. т., цемента – 10 млн. т., марганцевой руды – 2 млн. т., никеля-металла – 20 тыс. т., вольфрама – 10 тыс. т., и так далее.

Вдумаемся в эти грандиозные цифры и попробуем их осмыслить.

…Вот идет бой между танковыми частями и бронированными машинами. Качество броневой стали в значительной степени определяет успех боя. Хром и никель, марганец и молибден вызывают устойчивость брони, ванадий и вольфрам, молибден и ниобий входят в состав наиболее ответственных частей машин – осей, передач, гусениц; хромовые краски со свинцом окрашивают машины в защитный цвет; свечи в моторах из керамики с чистым бериллом обеспечивают бесперебойность их работы; особое стекло с бором, а в лучших танках поляроидные стекла с соединениями йода позволяют водителю видеть противника, несмотря на ослепительный свет прожекторов и фар. Отдельные, менее ответственные части машин сделаны из дуралюминия и силумина – сплава алюминия и кремния. Высокого качества бензин, керосин, легкая нефть, лучшие смазочные масла, получаемые из нефти, определяют жизненность машины и скорость ее движения, а соединения брома улучшают сгорание и частично ослабляют шум моторов.

Около тридцати химических элементов участвуют в строении броневой машины…

А вот другая картина.

Летит эскадрилья бомбардировщиков и истребителей в темную осеннюю ночь – алюминиевые коршуны весом в несколько тонн из сплавов алюминия: дуралюминия или силумина. За ними – несколько тяжелых машин из специальной стали с хромом и никелем, с прочными спайками из лучшей ниобовой стали; ответственные части моторов – из бериллиевой бронзы, другие части машин – из электрона – особого сплава с легким металлом – магнием. В баках или особая легкая нефть, или бензин – лучшие, чистейшие марки горючего с самым высоким октановым числом, ибо оно обеспечивает скорость полета. У штурвала – летчик, вооруженный картой, покрытой листом слюды или специального борного стекла. Ториевые и радиевые светящиеся системы синеватым светом освещают многочисленные счетчики, а внизу, под машиной – быстро отрываемые движением специального рычага авиационные бомбы из легко разрывающегося металла с детонаторами из металлического порошка алюминия и магния с окисью железа…

То приглушая мотор, то вновь запуская его на полный ход, так что от шума пропеллеров и моторов эскадрильи бомбардировщиков дрожат дома и трескаются стекла, коршуны противника спускают на парашютах осветительные ракеты. Мы видим сначала красновато-желтое пламя спускающегося факела-люстры, это горит специальный состав из частиц угля, бертолетовой соли и солей кальция. Но свет постепенно делается более ровным, ярким и белым, загорается порошок магния, который мы так часто зажигали для фотографической съемки, иногда с примесью зеленоватых солей бария.

Но уже подготовлена оборона города. На тонких стальных тросах, мешая движениям пикирующих самолетов, колеблются защитные шары, наполненные водородом, – в ответственных частях англичане применяют и примесь газа гелия. Улавливая звуки моторов, особые слухачи при помощи селеновых и цезиевых мембран даже сквозь тучи определяют положение налетевшего коршуна и автоматически выбрасывают по его направлению мигающие желтовато-красные звездочки, то вспыхивающие, то потухающие, с рядом ослепительных составов, в которых соли кальция играют особую роль.

Десятки ярких лучей прожекторов вонзаются на несколько километров во тьму неба. Золото и палладий, серебро и индий – вот те металлы, отблески которых сверкают на пойманных и бьющихся в ослепительных лучах дуралюминевых вражеских птицах.

Угли электрических ламп прожекторов пропитаны солями четырнадцати редчайших металлов, называемых редкими землями, а англичане приписывают особую интенсивность своих лучей, пронизывающих туманы Лондона, солям тория и циркония и некоторых других специальных металлов.

Но вот к свету ослепительной люстры, подвешенной на парашюте, присоединяется дымовая завеса. Совершая восьмерки над освещенным районом и выбрав место удара, самолет противника из особого снаряда выпускает ленту дымовой завесы – из солей титана или олова, намечая для бомбардировщиков район пикирования.

Но уже брошены против ослепительного света магниевых люстр тысячи красных и красно-желтых ракет (трассирующих пуль) защитниками города. Их ослепительные вспышки мешают летчику разобраться в обстановке, и в лучах солей кальция и стронция он теряет ориентировку, ослепляется поймавшими его лучами прожекторов и бросает бомбы куда придется.

Сотнями он разбрасывает на мирные дома зажигательные бомбы в алюминиевой коробке с начинкой из порошка металлического алюминия и магния, с особым окисляющим веществом, с детонатором из гремучей ртути в головке, иногда с небольшим количеством битума или нефти для быстрейшего зажигания. Нажимом рычагов срываются с петель фугасные бомбы, воздушная волна от разрывов которых производит еще большие разрушения, чем бронебойный снаряд тяжелых орудий морской артиллерии.

Заговорили зенитки, следящие за пикирующим полетом коршуна. Шрапнели и осколки особых зенитных снарядов осыпают вражеский самолет, и снова хрупкая сталь, сурьма и взрывчатые вещества из угля и нефти вводят в действие разрушительную силу цепных химических реакций. Эти реакции, которые мы называем взрывом, протекают в периоды тысячных долей секунды, создавая колебательные волны и механические удары огромной силы.

Но вот – удачный выстрел. Пробито крыло налетевшего коршуна и тяжелым грузом, с остатками бомб, летит он на землю. Взрываются бензиновые и нефтяные баки, рвутся не сброшенные снаряды, сгорает и превращается в кучу бесформенного окисленного металла многотонный бомбардировщик из алюминия, созданный человеческим гением и человеческой злобой для уничтожения другого человека.

«Фашистский самолет сбит», – гласит краткое сообщение прессы. «Сильнейшая химическая реакция закончена, и химическое равновесие установлено», – говорит химик. «Еще один удар по фашистской своре, по ее технике, живой силе и нервам», – говорим мы.

Свыше 46 элементов участвует в воздушном бою – больше чем половина всей Менделеевской таблицы…»

Такова химия войны.

Несмотря на тяжелую болезнь, Ферсман продолжал вести огромную научную и организационную работу. Он готовил к печати двухтомную монографию о Хибинах, пятый том «Геохимии», второй том «Пегматитов», монументальный том «Истории камня в истории культуры», перерабатывал для очередного издания «Занимательную геохимию». Уезжая весной 1945 года на отдых в Сочи, он взял с собой 400 писем своего учителя В. И. Вернадского, собираясь написать о нем книгу. Работа шла хорошо, Ферсман уже собирался домой, даже планировал короткую поездку на Кольский полуостров, но 20 мая 1945 года ему вдруг стало плохо; в тот же день он скончался.

Похоронен академик Ферсман на Новодевичьем кладбище в Москве.

Именем его названы минералы ферсмит и ферсманит.

Иван Михайлович Губкин

Геолог.

Родился 9 сентября 1871 года в селе Поздняково Владимирской губернии в семье крестьянина. Неграмотные родители образования сыну дать не могли. Грамоте он выучился благодаря бабушке, отдавшей его в сельскую школу. Это позволило Губкину поступить в Муромское уездное училище, а затем в Киржачскую учительскую семинарию, которую он благополучно окончил в 1890 году. Поскольку обучение оплачивалось государством, Губкину следовало пять лет отработать учителем в сельской школе. Учительствовал он, кстати, в селе Карачарове, где, как известно, тридцать три года сиднем отсидел на печи былинный герой Илья Муромец.

Решив продолжить образование, в 1895 году Губкин поступил в Петербургский учительский институт. Деятельный характер не дал ему возможности остаться в стороне от бурной общественной жизни тех лет. Он принял самое активное участие в деятельности «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Это многое определило в его будущей жизни.

В 1903 году Губкин оставил учительский институт и поступил в Горный.

Завершил образование Губкин почти в сорок лет. В 1910 году его зачислили научным сотрудником в Геологический комитет. «К этому времени, – вспоминал Губкин, – у меня был большой научный багаж. Этим и объясняется то, что моя дальнейшая научно-исследовательская работа так быстро развернулась. В науку я вошел хозяином. В этом мне помог мой большой жизненный опыт».

Еще на практических работах Губкин хорошо изучил горные породы, слагающие Майкопский нефтеносный район (Северный Кавказ). Признаки нефти в тех местах отмечались давно, но поисковые работы не приносили ожидаемых результатов. Часто случалось так, что какая-то скважина давала богатый выход нефти, а скважины, пробуренные буквально в нескольких метрах от этого выхода, оказывались пустыми. Губкин объяснил это явление. В 1912 году он предложил свой собственный метод построения геологических карт, отражающих распространение нефтеносных пластов в Майкопском районе. Именно тогда были установлены рукавообразные типы залежей нефти, которые позже в Америке получили название «шнурковых залежей».

Эта работа сразу сделала имя Губкина известным.

Тогда же он начал геологические работы на Таманском полуострове.

До Губкина на Таманском полуострове работал академик Андрусов, тем не менее, собственные исследования позволили Губкину выделить в отложениях полуострова сразу четыре новых стратиграфических горизонта. Здесь же Губкин выделил неизвестный ранее для России тип тектоники – так называемые диапировые складки с ядрами протыкания. Ближайшие подобные образования известны только в Румынии.

С 1913 года научные интересы Губкина были полностью связаны с геологией и нефтеносностью Апшеронского полуострова и смежных с ним районов. Там Губкин определил условия залегания и возраст продуктивных толщ, с которыми связаны богатейшие нефтяные залежи Азербайджана. До работ Губкина в российской геологии существовало убеждение, что районы активных грязевых вулканов в принципе не могут содержать много нефти. Изучив все доступные в те годы материалы, Губкин построил собственную теорию происхождения грязевых вулканов, из которой следовал важный практический вывод: грязевые вулканы тесно связаны с диапировыми складками, значит, нефть может скапливаться в закупоренных слоях продуктивных толщ.

Революция 1917 года застала Губкина в США, куда он был командирован для изучения нефтяных месторождений Америки. При первых полученных из России сообщениях Губкин немедленно купил билет на родину, хотя ему, как известному специалисту-нефтянику предлагали в США самые выгодные контракты. Даже Нобелевский институт готов был предоставить русскому ученому возможности для полноценной работы.

В Норвегии судьба свела Губкина с американцем Джоном Ридом, автором знаменитой книги «Десять дней, которые потрясли мир». Именно от него Губкин услышал подробности о событиях, произошедших в России. Увидел он и некоторые документы новой власти, привезенные из России. Особенно поразил Губкина Декрет об образовании, подписанный Народным комиссаром по просвещению Луначарским. Этот Декрет не просто указывал на что-то, он – объяснял.

«Следует подчеркнуть разницу между обучением и образованием, – говорилось в Декрете. – Обучение есть передача готовых знаний учителем ученику. Образование есть творческий процесс. Всю жизнь „образуется“ личность человека, ширится, обогащается, усиливается и совершенствуется. Трудовые народные массы – рабочие, солдаты, крестьяне – жаждут обучения грамоте и всяким наукам. Но они жаждут также и образования. Его не может дать им ни государство, ни интеллигенция, ни какая бы то ни была сила вне их самих. Школа, книга, театр, музей и т. д. могут быть здесь лишь помощниками. Народные массы будут сами вырабатывать свою культуру сознательно или бессознательно. У них имеются свои идеи, созданные их общественным положением, столь отличным от положения творивших до сих пор культуру господствующих классов и интеллигенции, свои идеи, свои чувства, свои подходы ко всем задачам личности и общества. Городской рабочий по-своему, сельский труженик по-своему будут строить свое светлое, проникнутое классовой трудовой мыслью миросозерцание. Нет явления более величественного и прекрасного, чем то, свидетелями которого и участниками будут ближайшие поколения, – построение трудовыми коллективами своей общей богатой и свободной души».

Вопроса – принимать или не принимать революцию – перед Губкиным, в прошлом активным деятелем «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», просто не существовало.

Вернувшись, ученый сразу включился в бурную общественную жизнь страны, чему немало способствовало полное его согласие с проводимой новыми властями политикой. Взяв на себя организацию горной и геологической служб, Губкин сумел настоять в правительстве на детальном геологическом изучении Урала и Поволжья, где на огромных пространствах давно были выявлены выходы нефти, но не было к тому времени ни одного крупного промышленного месторождения. Не уставая постоянно напоминать о чрезвычайной важности топливной проблемы для молодого государства, Губкин начал систематические разведочные работы. Скоро скважина, пробитая неподалеку от города Пермь, дала богатый фонтан, – это сразу укрепило позиции Губкина. А потом ударили фонтаны и из других скважин, в том числе – из богатейшего Ишимбайского месторождения.

Большое значение придавал Губкин горючим сланцам и сапропелям, поскольку понимал их практическое значение.

Инициатива ученого была замечена.

16 октября 1922 года В. И. Ленин писал в президиум ВСНХ:

«Тов. Красин прислал мне письмо, в котором сообщает о крупнейших успехах группы инженеров во главе с тов. Губкиным, которая с упорством, приближающимся к героическому, и при ничтожной поддержке со стороны государственных органов, из ничего развила не только обстоятельное научное исследование горючих сланцев и сапропеля, но и научилась практически приготовлять из этих ископаемых различные полезные продукты, как то: ихтиол, черный лак, различные мыла, парафин, сернокислый аммоний и т. д.

Ввиду того, что эти работы, по свидетельству тов. Красина, являются прочной основой промышленности, которая через десяток, другой лет будет давать России сотни миллионов, я предлагаю: немедленно обеспечить в финансовом отношении дальнейшее развитие этих работ, устранить и впредь устранять всяческие препятствия, тормозящие их, и наградить указанную группу инженеров трудовым орденом Красного знамени и крупной денежной суммой».

Колоссальный материл, посвященный геологической истории Урала и Поволжья («Второго Баку»), Губкин обрабатывал много лет. К сожалению, опубликовать он успел только фрагменты огромного труда. В виде монографии «Урало-Волжская нефтеносная область» еще одна часть фрагментов была опубликована в 1940 году его учениками.

Немало сил отдал Губкин изучению Курской магнитной аномалии.

Двадцать лет занимался этой загадкой профессор Московского университета Э. Е. Лейст. Он первый пришел к выводу, что причиной столь мощной магнитной аномалии является скопление гигантских подземных масс железа. В 1918 году Лейст, выехавший на лечение в Германию, умер, но исследования, начатые им, на этом не прервались. Уже с ноября 1918 года в Советской России начала работать специальная Комиссия. Несмотря на военные действия, все еще шедшие в интересующих ученых районах, в июне 1919 года Академия наук направила в Щигровский и Тимский уезды группу специалистов. Ученые работали в очень трудных условиях, не раз оказывались между фронтами, но сумели в первый же год провести необходимые измерения почти в 400 пунктах, что позволило оконтурить границы аномалии.

С 1920 года работу Комиссии возглавил Губкин.

В состав Комиссии в то время входило много видных ученых – В. А. Стеклов, П. П. Лазарев, Э. В. Штелинг, А. Н. Крылов, Ю. М. Шокальский, Д. А. Смирнов, А. Д. Архангельский, Н. И. Курсанов, А. Н. Ляпунов. Использование гравитационного вариометра дало возможность исследователям определить глубину залегания железа. 7 апреля 1923 года из скважины глубиной 167 метров извлекли первый керн, который оказался железистым кварцитом.

В 1920 году Губкина избрали профессором Горной академии в Москве. В 1921 года он стал ее ректором. Одновременно Губкин занимал пост председателя Главного сланцевого комитета России и директора Правления сланцевой промышленности. При Горной академии Губкин создал особую нефтяную кафедру, позже реорганизованную в нефтяной факультет. В 1929 году на базе этого факультета возник самостоятельный Московский нефтяной институт (ныне – им. Губкина).

В 1920 году по инициативе ученого начал выходить журнал «Нефтяное и сланцевое хозяйство», а в 1925 году – «Нефтяное хозяйство», бессменным редактором которых Губкин был до самой кончины.

В 1928 году Губкина избрали в действительные члены Академии наук СССР, его научная деятельность была отмечена орденами Ленина и Трудового Красного Знамени.

В 1932 году Губкин дал научно обоснованные прогнозы поисковых работ на нефть в Западно-Сибирской низменности, в Кузбассе, в Минусинской котловине, в Прибайкалье, в Якутии. В том же году в известной работе «Учение о нефти» ученый подвел итоги своим многолетним исследованиям. Эта работа Губкина, неоднократно переиздававшаяся, заложила основы геологии нефти.

С 1930 по 1936 год Губкин возглавлял Совет по изучению производительных сил СССР. С 1936 года он – вице-президент Академии наук СССР, а с 1937 года – председатель ее Азербайджанского филиала.

Умер Губкин 21 апреля 1939 года.

Абрам Федорович Иоффе

Физик.

Родился 29 октября 1880 года в городе Ромны Полтавской губернии.

В 1897 году окончил реальное училище. Основной упор там делался на запоминание, а не на понимание предметов, тем не менее, Иоффе учился хорошо. Впрочем, в университет, по окончании училища, он все равно не мог поступить, – тогда такое право давали только гимназии.

Иоффе поступил в Петербургский технологический институт.

Физику, очень интересовавшую Иоффе, читал в институте профессор Н. А. Гезехус. Скоро Иоффе понял, что его надеждам научиться настоящей современной физике, а главное – эксперименту, вряд ли суждено сбыться. Условия института просто не позволяли этого. Увлекшись исследованием природы запаха, Иоффе стал посещать школу физиологов, которой руководил П. Ф. Лесгафт, однако скоро его попросили не занимать в школе место, которое явно могло понадобиться кому-то больше, чем студенту технологического института.

В 1902 году Иоффе окончил институт, а через год отправился в первую заграничную командировку.

В Мюнхене три года Иоффе работал в лаборатории знаменитого открывателя х-лучей физика В. Рентгена. В это же время работали в Мюнхене физики Эрнст Вагнер, Рудольф Ладенбург, Арнольд Зоммерфельд, Петер Дебай, Макс фон Лауэ и другие. Общение с ними очень много дало Иоффе. Но больше всего дало Иоффе его постоянное общением с Рентгеном. Немецкий ученый был не только выдающимся физиком, но и выдающимся учителем. Первый Нобелевский лауреат умел замечать и развивать способности своих учеников. Он, например, никогда не вмешивался в опыты, проводимые Иоффе, но всегда жестко контролировал их и умело критиковал ту или иную методику. После одного особенно удачно выполненного эксперимента с радием, Рентген даже предложил Иоффе работать в его кабинете, что можно было расценивать, как прямое признание.

В 1905 году Иоффе защитил диссертацию на степень доктора философии.

В августе 1906 года он вернулся в Россию.

Отъезд Иоффе очень обидел Рентгена, который к тому времени добился постоянного места для молодого русского ученого в штате своей лаборатории. Более того, Рентген выдвинул кандидатуру Иоффе на должность профессора в Мюнхенском университете. Однако, оставаться в Германии Иоффе не захотел. Он постарался сделать все, чтобы восстановить прежние отношения с учителем. Это ему удалось.

В России Иоффе смог устроиться только внештатным лаборантом в Петербургском политехническом институте. Там он прошел весь путь от лаборанта до профессора. Решив заняться физическими экспериментами, Иоффе встретил полное понимание и поддержку со стороны заведующего кафедрой физики В. В. Скобельцына. Скоро вокруг самого Иоффе начала собираться группа молодых физиков.

В 1908 году Иоффе был избран доцентом Горного института. Одновременно он читал лекции на курсах П. Ф. Лесгафта.

В 1913 году Иоффе выполнил цикл работ по измерению заряда электрона при внешнем фотоэффекте и доказал статистический характер элементарного фотоэффекта. Работа Иоффе «Элементарный фотоэлектрический эффект. Магнитное поле катодных лучей» была удостоена почетной академической премии им. С. Л. Иванова.

В том же году Иоффе стал профессором Петроградского (позже Ленинградского) Политехнического института, в котором проработал тридцать пять лет.

Несомненное влияние на научное формирование Иоффе оказала его близкая дружба с голландским физиком Эренфестом. Научные работы Эренфеста всегда касались главных проблем новой физики – статистической механики, квантовой природы света и тому подобного. Эренфест при этом владел редким даром убеждения. Некоторое время прожив в Петербурге (он был женат на русской), Эренфест организовал физический семинар, который очень много дал всем его участникам. На семинар Эренфеста приходили сотрудники и студенты Политехнического института и Петербургского университета, среди них были – П. Капица, Н. Семенов, Я. Френкель, Я. Дорфман, П. Лукирский. Эренфест умел самые сложные проблемы объяснять не только понятно, но и с юмором.

Физики всегда были склонны к юмору.

Через несколько лет, когда Эренфест уже вернулся в Голландию, Иоффе, находясь у него в гостях, наблюдал следующую сценку. Иоффе, Эренфест и Бор сидели на диване, а физик Паули по неистребимой привычке прохаживался по комнате из угла в угол. Устав от этих его прохаживаний, Бор произнес: «Вольфганг, перестань разгуливать, меня это раздражает». Паули удивился: «А что, собственно, Нильс, тебя раздражает?» Бор, отличавшийся манерой очень точно, но при этом достаточно медленно формулировать свои мысли, задумался, тогда вместо него ответил Эренфест: «Раздражает момент, когда ты, Вольфганг, возвращаешься обратно».

Иоффе создал первую школу советских физиков.

Его знаменитый семинар посещали самые разные ученые – А. И. Алиханов, И. В. Курчатов, П. Л. Капица, Н. Н. Семенов, Л. А. Арцимович, И. К. Кикоин, В. Н. Кондратьев, Ю. Б. Харитон, А. П. Александров, Г. В. Курдюмов, Я. И. Френкель, Я. Г. Дорфман, А. И. Лейпунский, П. И. Лукирский, А. К. Вальтер, К. Д. Синельников, А. Р. Регель, Л. С. Стильбанс. Все они считали себя учениками Иоффе.

В 1918 году Иоффе был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР. Тогда же по его инициативе был создан специальный физико-технический отдел в Рентгенологическом и радиологическом институте, реорганизованный позже в Ленинградский физико-технический институт. В 1919 году Иоффе создал физико-механический факультет в Петроградском политехническом институте. В последующие годы на базе этих центров была создана разветвленная сеть научно-исследовательских институтов физического профиля – в Харькове, в Днепропетровске, в Свердловске, в Томске.

В 1920 году Иоффе избрали действительным членом Академии наук СССР.

Время было жесткое.

Как вспоминал профессор Б. Н. Меншуткин: «…выдавали населению хлеба по 50 г в день… часто совершенно несъедобного; эта порция иногда заменялась 100 г натурального овса. Обед в столовой состоял обыкновенно из травяного супа, недостаточно долго проваренного, и маленькой ржавой селедки. К этому присоединился с наступлением холодов дровяной кризис, и, подобно предыдущей, зима 1918/1919 г. застала институт (речь идет, о новом, только что созданном Иоффе Физико-техническом институте) без всякого запаса топлива; здание института совершенно не отапливалось. Сносно было только в профессорском доме, в жилых флигелях химического павильона и в немногих деревянных домах, снабженных печным отоплением. Отсутствием дров и было вызвано распоряжение Совета производить занятия со студентами до 15 ноября. В эту и будущую зиму те обширные сосновые леса, которые окружали наш институт, были все вырублены на топливо; название местности Сосновка осталось как воспоминание о былом».

Все равно работали, потому что тяга к знаниям все побеждала.

Наиболее характерными особенностями научного метода Иоффе была ясность формулировки предстоящего эксперимента, точность и простота замысла, умение подойти к любому эксперименту инженерно, и, наконец, умение по-своему взглянуть на изучаемое физическое явление, часто совсем не так, как смотрели предшественники. Без ученых, подобных Иоффе, наука скоро бы остановилась. Обладая настоящим даром педагога, Иоффе уже в двадцатые годы широко пропагандировал современную физику.

«Одними из самых скучных уроков в школе были уроки по физике, – вспоминал физик Я. Г. Дорфман годы своего детства. – Казалось, что где-то когда-то жила вымершая порода великих физиков – Ньютон, Паскаль, Бойль, Гей-Люссак, Ом и другие. Они всю жизнь писали законы и построили законченное здание физики, создали свод законов. На этом развитие физики прекратилось, и нам, школьникам, оставалось лишь вызубривать законы и системы единиц да смотреть на явления, внутренняя природа которых оставалась непонятной и скрытой. И мы без всякого энтузиазма, без всякого увлечения проглатывали куски этой мертвой физики».

Иоффе удивил Дорфмана.

Иоффе на глазах учеников смело взламывал устоявшиеся представления.

«Я с большим волнением пришел на первую лекцию профессора А. Ф. Иоффе, – вспоминал Дорфман. – Я вдруг узнал, что, помимо школьной физики, существует микрофизика, физика электронов, протонов, альфа-частиц и атомных ядер. Это было поразительно не только для меня, но и для большинства присутствующих, как я успел заметить. Я испытывал чувство человека, проспавшего столетие и внезапно проснувшегося».

Иоффе оставил после себя классические работы в области физики твердого тела, электрических свойств диэлектриков. Особенно значительный вклад был сделан им в физику и технику полупроводников. Вряд ли кто-то может представить современную технику и науку без полупроводников, этих веществ, проводимость которых слишком мала, чтобы считать их металлами, и слишком велика, чтобы считать их диэлектриками. А ведь в начале тридцатых годов, когда Иоффе взялся за изучение полупроводников, многие физики отнеслись к теме весьма скептически. Несмотря на то, что большая часть таблицы Менделеева была заполнена веществами подобного класса, полупроводники в то время считались вполне бесперспективным материалом, – они были, так сказать, слишком академической темой, как позже физика ядра. Тщательно исследовав ряд полупроводников, Иоффе обнаружил, что на их электрические свойства сильно влияют примеси, которые в самом широком диапазоне меняют проводимость и знак носителей тока. Это позволило ученому сформулировать идею о природе полупроводниковых свойств и открыло путь к созданию новейших полупроводниковых материалов.

Иоффе первый осознал перспективность ядерной физики.

Он буквально настоял на том, чтобы в план научных работ физико-технического института были включены исследования по этой теме. Его ничуть не смутило то, что сам Резерфорд, основоположник ядерной физики, считал в то время атомное ядро не источником энергии, а скорее могилой для нее.

«В 1936 году в Москве состоялось общее собрание Академии наук, посвященное обсуждению научной деятельности ЛФТИ, возглавляемого Абрамом Федоровичем Иоффе, – вспоминал позже академик Кикоин. – На этом собрании Абрам Федорович сделал соответствующий доклад. Физики, участвовавшие в обсуждении доклада, подвергли резкой критике деятельность института и самого Абрама Федоровича Иоффе. Я думаю, что Абрам Федорович был очень огорчен необъективностью выступавших, среди которых были и его ученики. Все выступления звучали очень тенденциозно. Тем участникам собрания, которые могли выступить с объективной положительной оценкой деятельности института, слова не давали (в числе таковых оказался и автор этих строк).

Время показало, насколько несправедливой была эта критика.

В частности, Абрама Федоровича критиковали за то, что он развил в институте исследования по ядерной физике, которые, по утверждению выступавших, не сулили даже в далеком будущем практических применений. По тем же соображениям критиковали его и за развитие работ в области физики полупроводников. Теперь всем ясно, насколько ошибались критики Абрама Федоровича, насколько смехотворна была их аргументация. Нынешнее поколение должно воздать должное научной прозорливости Абрама Федоровича Иоффе, которая позволила ему своевременно сформулировать и поставить такие актуальные проблемы, как физика атомного ядра и физика полупроводников – основы научно-технической революции».

С 1926 по 1929 год Иоффе исполнял обязанности вице-президента Академии наук СССР. С 1930 года редактировал «Журнал прикладной физики» и физическую часть «Журнала Русского физико-химического общества», а позже – «Журнал экспериментальной и теоретической физики» и «Журнал технической физики». С 1960 года он – директор организованного совместно с академиками В. И. Вернадским и Н. А. Максимовым Агрофизического института Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина (Ленинград). С 1941 года – председатель Комиссии по военной технике при Ленинградском городском комитете КПСС. С 1942 по 1945 год – вице-президент АН СССР, академик-секретарь Отделения физико-математических наук, председатель Военно-морской и Военно-инженерной комиссий при Ленинградском городском комитете КПСС. Кстати, в тяжелом 1942 году Иоффе был удостоен Государственной премии за исследования в области полупроводников, которые еще совсем недавно считались не перспективными.

С 1945 по 1952 год Иоффе – член президиума Академии наук СССР.

В 1952 году он организовал Лабораторию полупроводников, которую позже преобразовали в Институт полупроводников АН СССР.

В 1955 году получил звание Героя Социалистического Труда.

Ничуть не меньше академик Иоффе гордился тем, что за год до организации Лаборатории проводников он получил специальную премию Президиума Академии наук СССР за разработку колхозного радиоприемника, сразу ушедшего в массовое производство.

За научные заслуги Иоффе был выбран действительным членом Геттингенской Академии наук, почетным доктором прав Калифорнийского университета, почетным членом Академии наук и искусств в Бостоне (США), членом Международного комитета Сольвея (Бельгия), почетным доктором Сорбонны (Париж), почетным доктором Политехнического института в Гроце (Австрия), почетным доктором Бухарестского университета и Китайского физического общества, членом-корреспондентом Берлинской академии наук, членом Французского Физического общества, Индийской академии наук, Академии естественноисторических наук Леопольдина в Галле (ГДР), Итальянской академии наук, и многих других научных учреждений и обществ.

Умер Иоффе 14 октября 1960 года.

Алексей Алексеевич Борисяк

Палеонтолог.

Родился 3 сентября 1872 года в городе Ромны.

Два деда Борисяка, по материнской и по отцовской линии, прославились – один под Севастополем в военной кампании 1855–1856 годов, второй – исследованиями геологии Донецкого каменноугольного бассейна. В связи с частыми переездами отца (он был межевым инженером) детство Борисяка прошло в провинциальных городах – в Ромнах, в Сумах, в Кременчуге, в Кобрине, в Брест-Литовске, в Самаре. Но хорошее домашнее воспитание позволило Борисяку осенью 1891 года поступить на физико-математический факультет Петербургского университета.

Увлекательные лекции выдающегося анатома П. Ф. Лесгафта, которые Борисяк слушал в университете, обратили его внимание на биологию, на связь формы частей скелета с их функциональностью. Впрочем, через год Борисяк перешел в Горный институт, который и окончил с отличием – в 1896 году.

Самостоятельную работу Борисяк начал в должности ассистента в Геологическом комитете. Академики А. П. Карпинский и Ф. Н. Чернышев, под началом которых он работал, а особенно профессор С. Н. Никитин заинтересовали Борисяка палеонтологией. Чтобы понимать биологические особенности организмов, Никитин посоветовал молодому исследователю получить биологическое образование. Последовав совету своего учителя, Борисяк прослушал полный курс зоологии в Петербургском университете и даже провел практику на Севастопольской биологической станции.

В Крыму Борисяк впервые заинтересовался ископаемыми так называемой гиппарионовой фауны, которой впоследствии посвятил серию статей и отдельных монографий.

«На огромном протяжении от Бесарабии до Азовского моря уже давно были известны находки отдельных костей и зубов третичных и послетретичных млекопитающих, – писал позже Борисяк о своих палеонтологических находках в очерке „Русские охотники за ископаемыми“. – Изредка встречались и более полные остатки. Самою крупною была находка цельного скелета мастодонта близ города Николаева в 1860 году. Раскопки производил академик Брандт, который и описал эти остатки. Но, к сожалению, в Зоологическом музее Академии наук из них сохранились лишь зубы и немногие кости, и о цельном скелете свидетельствует ныне лишь фотография, снятая с него, как он лежал, вскрытый от покрывавшей его породы, на месте раскопок.

Начиная с семидесятых годов находки учащаются.

Выясняется, что в большинстве случаев найденные кости принадлежат знаменитой пикермийской фауне. Эта фауна в половине прошлого века была открыта в Греции близ деревни Пикерми, у Афин, а затем найдена во многих местах Западной Европы. Она относится к середине верхнетретичной эпохи. Ее главным представителем является трехпалая лошадь – гиппарион, – поэтому ее часто называют также фауной гиппариона; кроме гиппариона в нее входили антилопы, носороги, жирафы, мастодонты и многие другие. В Европе в указанную эпоху только что закончилось формирование Альпийских горных цепей на месте обширного Средиземного моря, покрывавшего всю Южную Европу в течение ряда геологических эпох. По соседству с горными цепями поднялись и освободились от моря обширные равнины, покрывавшиеся степями. В эти степи и устремились стада только что перечисленных животных. Они шли из Азии, некоторые даже из Северной Америки, которая еще соединялась в это время с Азией. Позднее эта фауна из Европы устремилась в Африку; современная фауна Африки представляет не что иное, как потомков этой верхнетретичной фауны.

Вот что нам рассказали наши находки.

Они указали и тот путь, по которому шла в Европу эта фауна.

Оказалось, что в области нынешнего Кавказа, Крыма и, очевидно, Черного моря, которое тогда не существовало, эта фауна появилась раньше, чем в Европе. Здесь она развивалась и отсюда направилась дальше на запад, причем, как это всегда бывает, не все элементы ее могли расселиться далее: на это указывает большое богатство ее у нас, большее разнообразие входящих в нее форм, чем в Европе…»

В 1928 году под редакцией Борисяка была издана десятиверстная геологическая карта Крыма.

Однако, самые первые научные работы Борисяка были посвящены геологии и стратиграфии Донбасса. Как бы продолжив работы своего известного деда, Борисяк восстановил физико-географические условия Донбасса, начиная с мезозоя. Кстати, интерес к палеогеографии Борисяк испытывал со студенческих лет. Написанный позже «Курс исторической геологии», выдержавший несколько изданий, был снабжен замечательным приложением – комплектом карт, подробно отражающих палеогеографию земных материков и океанов, начиная с кембрийского периода и кончая верхней третичкой.

«Палеогеографические карты, – писал Борисяк в предисловии к курсу, – первоначально представляли собою не более как слепую сводку фактического материала: там, где были распространены морские осадки, обозначалось распространение моря; там, где осадки не были известны, там предполагалась суша. Но, естественно, отрицательные данные в этом случае не всегда имеют то значение, какое им предписывали: если определенные осадки в данной области отсутствуют, это еще не значит, что тут их не было. Однако, не только в силу неполноты геологической летописи, но часто вследствие недостаточной изученности осадков, слагающих толщу земной коры в данной местности, подобные построения нередко не давали даже грубого представления о действительных физико-географических условиях минувших эпох. Коррективом служили биогеографические данные, по которым можно было предполагать соединения (или разделения) отдельных бассейнов или областей суши, и, еще в большей мере, фациальный характер осадков: присутствие отложений, делающихся все более мелководными, скорее говорило о близком соседстве суши, чем отсутствие на предполагаемом месте этой суши осадков…»

К сожалению, полевые исследования Борисяка продолжались недолго.

Начиная с 1912 года из-за тяжелой болезни он уже не смог выезжать в экспедиции и, в основном, занимался обработкой коллекций, собранных другими исследователями. Стараясь не оставлять без описаний ни одну коллекцию, он ввел в практику распределение собранных ископаемых среди разных специалистов. Это позволило сконцентрировать усилия каждого на каких-то определенных видах, устранив разбросанность, до того часто мешавшую палеонтологам.

В 1923 году Борисяка избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Задолго до того, как И. А. Ефремов обосновал учение о закономерностях захоронения ископаемых остатков, Борисяк писал, обращая внимание на неполноту геологической летописи:

«Как бы ни была подробно восстановлена история морских бассейнов минувших эпох и их фаун, многие вопросы, в особенности касающиеся отношения фаун между собой, навсегда, по-видимому, осуждены остаться невыясненными; так, иммигрирующие фауны и отдельные формы сплошь и рядом имеют характер криптогенных, т. е. пришедших из неизвестных нам бассейнов, где они развивались путями, также остающимися нам неизвестными; иногда имеют место иммиграции фаун, сохранивших облик более ранних эпох; эти фауны, следовательно, некоторый промежуток времени существовали в каких-то иных, неизвестных нам бассейнах (убежищах) и там эволюционировали в течение этого времени, появляясь теперь перед нами в обновленном виде. Эта неполнота наших сведений обуславливается не только временною их недостаточностью, недостаточной изученностью многих стран, но также и тем, что нам доступна лишь часть поверхности земного шара, на которой сохранились осадки минувших эпох (остальная скрыта под водами океана), и, затем, неполнотой самой толщи осадков, подвергавшейся размыванию при всяком передвижении береговой линии.

Вопрос о неполноте геологической летописи – кардинальный вопрос исторической геологии, как и палеонтологии. Впервые ясно и определенно он был сформулирован Дарвином, который не нашел в материалах современной ему палеонтологии (как и среди современных ему геологов) той поддержки своей теории, на которую имел все основания рассчитывать; пытаясь дать этому объяснение, он со всей тщательностью исследовал особенности той летописи, которая сохранила материалы для истории Земли и, в частности, органической жизни на Земле. Результаты этого исследования были, как известно, очень плачевны, и хотя в настоящее время мы имеем право сказать, что недостатки геологической летописи были переоценены Дарвином, тем не менее намеченные им особенности ее сохраняют свою силу и посейчас.

Один из главных аргументов, которые выдвигали современные Дарвину палеонтологи против его учения, была высокая степень развития древнейшей известной тогда фауны, кембрийской, иди, как ее также называли (Барранд), примордиальной. Здесь мы имеем дело с самым крупным пробелом геологической летописи – отсутствием материала для древнейшей истории Земли и населявших ее животных и растений, главным образом, вследствие метаморфизации соответствующей толщи осадочных пород. Те нормальные осадки, которые в верхней части докембрийской толщи сохранились до наших дней, доставили пока лишь очень скудную и по своему составу близкую кембрийской фауну, – таким образом, не дали существенного материала для истории жизни, но поставили новую загадку – о причинах скудости этих остатков…»

Благодаря работам Борисяка стали известны древние фауны млекопитающих из континентальных отложений Азии. Например, он подробно изучил фауну непарнопалых и парнопалых копытных из среднеолигоценовой, так называемой «индрикотериевой» фауны Казахстана. Индрикотерий, названный так, кстати, в честь сказочного зверя древнерусских легенд – индрика, был одним из самых крупных за всю историю жизни на Земле животным.

Отдельная серия палеонтологических работ Борисяка была посвящена мастодонтам, носорогам и лошадям из миоценовых фаун Казахстана и Северного Кавказа. Кроме них Борисяк изучал носорогов (эласмотериев), пещерных медведей и ископаемых моржей из более поздних, четвертичных отложений различных районов страны.

Палеонтологические работы Борисяка представляют собой блестящий анализ ископаемых организмов, проведенный методом, разработанным в свое время В. О. Ковалевским. Эти работы дали новое освещение истории развития наземной жизни на обширном европейско-азиатском материке в третичном периоде – в эпоху расцвета млекопитающих, указав при этом центры эволюции и пути расселения многих групп животных.

«В Азии, – вспоминал Борисяк, – долгое время было известно очень мало ископаемых остатков позвоночных; частью они встречены были на юге Гималаев, в Сиваликских холмах, частью доставлялись ископаемые зубы из Китая, где путешественники скупали их на базарах: они продаются в Китае в качестве медикаментов. Прошло не более двадцати лет с тех пор, как стали известны местонахождения и в других местах Азии. Так, в Белуджистане было найдено несколько отдельных необыкновенно крупных костей какого-то копытного, которое получило название белуджитерия. А через два года была сделана сенсационная находка, вернее, несколько почти одновременных находок – значительно севернее, в Тургайской области, то есть уже в пределах нашей страны.

Это было летом 1912 года.

В Тургайских степях в это время работало несколько отрядов Отдела земельных улучшений. Эти отряды имели задачей выяснение гидрогеологических условий в целях обводнения будущих переселенческих участков. Один из этих отрядов, работавший под начальством горного инженера Матвеева, подобрал на реке Кара-Тургае несколько очень крупных зубов, гигантский позвонок и такую же копытную фалангу. И в то же лето участник другого такого же отряда, студент Горного института Гайлит, несколько западнее Кара-Тургая, на реке Джиланчике, нашел богатые костями слои, в которых он набрал довольно значительное количество остатков носорогов и мастодонтов.

Все эти остатки были доставлены в Геологический музей Академии наук, который в ближайшее же лето (1913 год) командировал того же Гайлита, проявившего большой интерес к своей находке, в качестве «охотника за ископаемыми» для дальнейших розысков и раскопок в обоих местах.

Тургайская область занимает часть киргизских степей, населенных кочевыми киргизами. Степь представляет волнистую равнину, с разбросанными по ней солеными и пресными озерами, заросшими камышами, которые населены множеством водоплавающих птиц. Гайлит снарядил караван, нанял киргизов в качестве рабочих вести раскопки и отправился в путь. По дороге он разговорился с киргизами, которые во время кочевок хорошо изучили свои степи и знали интересные особенности всех их уголков. Киргизы рассказали ему, что они видели скопления костей более крупных, чем на Джиланчике, к югу от этой реки, на берегу большого соленого озера Челкар. Там была большая битва великанов, говорили они, и кости их теперь лежат разбросанные по берегам этого озера.

Гайлит увлекся рассказами киргизов и повернул экспедицию на Челкар.

Это было, конечно, большим проступком с его стороны – изменить намеченное задание, но он не мог противостоять желанию подобрать и «кости великанов».

На Челкаре действительно оказалось нечто в высшей степени интересное.

Кости в полтора и более метров длины, цельные и в обломках, так увлекли нашего охотника, что он провел здесь все время, пока не иссякли все данные ему средства. Кости были очень хрупкими и с ними было много возни. Приходилось каждую обделывать особым глиняным кожухом. Для этого мягкую глину, которую брали тут же на склоне, смешивали с травой (для прочности) и толстым слоем накладывали на кость, по мере того, как ее освобождали от глинистого песчаника, в котором она находилась, пока, наконец, вся кость не представляла толстую цилиндрическую или округлую (смотря по форме) болванку. Караван вез доски для ящиков, так как в степи их негде было достать: по форме костей делались ящики, и кости запаковывались в них, в сено и солому.

Об экспедиции не было никаких сведений все лето, так как поблизости от нее не было никаких почтовых учреждений. Наконец, Гайлит вернулся и с торжеством заявил, что он привез целого мамонта. Велико было разочарование, вызванное этим рассказом: его посылали для сбора совершенно новой, неизвестной до того фауны, а вместо нее он привез давно и всем известного мамонта, остатков которого и без того много в наших музеях.

Но вот пришли и ящики. И хотя «мамонт» и не представлял особого интереса, все же надо было посмотреть, что это за кости. Раскупорили один из самых крупных длинных ящиков, сняли крышку, но вынимать кости не пришлось: глиняная култышка по дороге растрескалась и грозила совсем рассыпаться вместе с костью. Предстояло препарировать тут же в ящике: понемногу осторожно снимать глиняную корку и осторожно склеивать и уплотнять (пропитывать шеллаком) обнаженную часть кости, – работа исключительно кропотливая, чисто мозаичная. С первых же шагов препарировки обнаружились такие признаки кости, которые позволили с уверенностью сказать, что это не мамонт. Это было какое-то совершенно новое гигантское животное.

Разочарование сменилось острым интересом, который удесятерил внимание и осторожность при препарировке.

На этой работе – препарировке скелета индрикотерия, этого нового гигантского животного, родственного упомянутому выше белуджитерию, – создался наш кадр опытных препараторов. Высящийся ныне в геологическом музее скелет индрикотерия (5 м высоты) с его, как из мозаики, склеенными костями, тем не менее сохранившими правильную естественную свою форму, навсегда останется памятником этой гигантской работы – школы…»

Таинственному зверю – вымершему халикотерию, очень своеобразному непарнопалому копытному из третичных отложений Центрального Казахстана, была посвящена специальная монография Борисяка.

Хотя халикотерий и был отнесен к непарнопалым, вместо копыт он имел когти и еще ряд особенностей в строении скелета, которые сильно отличали эту группу от всех других известных палеонтологам представителей копытных. Например, халикотерий имел очень длинную шею, столь же сильно удлиненные передние конечности, а задние конечности наоборот были у него короткие и массивные. Особенно сильно развитыми когтями были при этом снабжены передние конечности халикотерия.

Борисяк тщательно восстановил все особенности вымершего зверя.

В итоге он пришел к выводу, что халикотерий зверь умел вставать на задние конечности, передними при этом опираясь о ствол дерева, подобно тому, как это делают козы, когда объедают листья кустарников и невысоких деревьев. Коготь второго пальца на передней конечности у халикотерия представлял собой как бы специальный мощный «крючок», позволявший животному крепко цепляться за ствол дерева.

Борисяк выполнил ряд крупных работ по ископаемым пластинчатожаберным и головоногим моллюскам. Как отметил в свое время академик Ю. А. Орлов, биологическая основа этих работ Борисяка настолько глубоко и широко разработана, что их итогом явилось несколько самостоятельных зоологических работ, в том числе весьма обстоятельная монография «Введение в изучение ископаемых пелиципод (пластинчатожаберных)», поддержанная соответствующим изучением современных пластинчатожаберных моллюсков.

В 1929 году Борисяка избрали действительным членом Академии наук СССР.

В следующем году он возглавил только что созданный Палеозоологический институт. Борисяк был его руководителем до самой кончины, сумев собрать в стенах института лучшие на то время палеонтологические силы – академика П. П. Сушкина, И. А. Ефремова, Ю. А. Орлова, К. К. Флерова. Он организовал многочисленные экспедиции, которые заставили заговорить многие толщи, прежде считавшиеся немыми. На богатом материале, собранном экспедициями института, Борисяк установил новую для СССР и Азии олигоценовую, нижнемиоценовую, среднемиоценовую и сарматскую фауны ископаемых млекопитающих.

Тяжелые условия военных лет обострили болезнь Борисяка.

25 февраля 1944 года ученый скончался.

В работе «Основные проблемы эволюционной палеонтологии», вышедшей посмертно в 1947 году, Борисяк выделил три основных проблемы эволюционной палеонтологии: проблему взаимоотношения организма и среды, проблему филогенеза и проблему онтогенеза, то есть исторического и индивидуального развития, и формообразования или видообразования.

Все эти направления остаются актуальными и в наши дни.

Петр Леонидович Капица

Выдающийся физик-экспериментатор.

Родился 26 июня 1894 года в семье военного инженера генерала Л. П. Капицы, строителя Кронштадтских укреплений. В 1905 году поступил в Кронштадтскую гимназию, из которой за неуспеваемость был переведен в реальное училище. Выпускники реальных училищ не имели права поступать в университеты, поэтому в 1912 году Капица поступил в Петербургский политехнический институт.

В те годы Политехнический институт располагал всего одной физической кафедрой, заведовал которой профессор В. В. Скобельцын. Только в октябре 1913 года в институте появилась еще одна кафедра, основанная Иоффе. Когда в 1916 году, отслужив в армии, Капица вернулся в институт, Иоффе обратил внимание на талантливого студента. В 1918 году, по окончании Капицей Политехнического института, Иоффе оставил его при своей кафедре. Иоффе нравилось, с какой фантазией его ученик подходит к экспериментам. Даже метод приготовления волластоновских нитей Капица придумал сам. Тонкие, толщиной менее микрона, кварцевые нити для физических приборов протягивались не через фильеры, как рекомендовалось учебниками; Капица просто обмакивал в расплавленный кварц стрелу и выпускал в воздух. Пролетев какое-то расстояние, стрела падала на подостланное бархатное полотно, вытягивая за собой нить.

Тогда же Капица предложил оригинальную модель рентгеновского спектроскопа, а чуть позже (совместно с Н. Н. Семеновым) метод определения магнитного момента атома, который в 1922 году был осуществлен в опытах физиков Штерна и Герлаха.

В 1921 году по рекомендации Иоффе (уже академика) Капица был направлен в научную командировку в Великобританию, где начал самостоятельные исследования в Кавендишской лаборатории под руководством Э. Резерфорда.

Говорят, вначале знаменитый английский физик колебался.

«У меня уже работает тридцать стажеров», – якобы сказал он Капице. «30 и 31 различаются примерно на три процента, – ответил Капица. – Поскольку вы всегда предостерегаете против рабской точности измерений, такая трехпроцентная разница вовсе даже не будет вами замечена».

Ответ Резерфорду понравился.

«…К людям он относился исключительно заботливо, особенно к своим ученикам, – вспоминал Капица. – Приехав работать к нему в лабораторию, я сразу был поражен этой заботливостью. Резерфорд не позволял работать дольше шести часов вечера в лаборатории, а по выходным дням не позволял работать совсем. Я протестовал, но он сказал: „Совершенно достаточно работать до шести часов вечера, остальное время вам надо думать. Плохи люди, которые слишком много работают и слишком мало думают“.

Резерфорд руководил своими сотрудниками как отец. Он любил анекдот, юмор, особенно в часы послеобеденного отдыха, когда по неукоснительной английской традиции, полагалось пить портвейн.

«…Как-то раз речь зашла о Тунгусском метеорите.

Вопрос обсуждался всесторонне.

Мы тут же примерно вычислили энергию и размер метеорита из тех данных, которые у нас были. Кто-то из нас задал вопрос: «Какая вероятность для такого метеорита упасть в лондонском Сити, т. е. там, где помещаются все банки Лондона?» Мы вычислили вероятность, она оказалась очень маленькой. Тут же находились экономисты. Был задан и такой вопрос: «Какое впечатление произвело бы на английское государство, если бы был уничтожен Сити – банковский аппарат Лондона, а вся промышленность осталась бы?» В этой дискуссии каждый выдвигал свое предположение.

Говорили часа два.

Резерфорд принимал самое живейшее участие».

В 1923 году Капице была присуждена степень доктора философии Кембриджского университета. Одновременно он получил престижную стипендию Максвелла, которая пришлась ему очень кстати. С 1924 по 1932 год Капица выполнял обязанности заместителя директора Кавендишской лаборатории, а с 1930 по 1934 год был директором лаборатории им. Монда при Королевском научном обществе в Кембридже. В 1929 году был избран членом Лондонского королевского общества.

В 1923 году, поместив камеру Вильсона в сильное магнитное поле, Капица впервые наблюдал искривление траекторий альфа-частиц. Именно в этих исследованиях он впервые столкнулся с необходимостью создания сверхсильных магнитных полей. Он показал, что применение электромагнитов с железными сердечниками для этой цели вполне бессмысленно и нужно переходить к специальным катушкам, пропуская через них большой электрический ток. Основная трудность, возникающая при этом, состояла в перегреве катушек. Чтобы этого не происходило, Капица предложил создавать кратковременные магнитные поля пропусканием очень большого тока через катушки, – тогда они просто не успевали нагреваться.

В 1924 году Капица предложил новый метод получения импульсивных сверхсильных полей напряженностью до 500 000 эрстед, а в 1928 году установил закон линейного возрастания электрического сопротивления ряда металлов от напряженности магнитного поля, так называемый «закон Капицы».

Обладая колоссальной физической интуицией, Капица умел избегать неперспективных путей, какими бы соблазнительными они ни казались.

«Когда в 30-е годы я получил очень сильные магнитные поля, в 10 раз сильнее тех, которые получали до меня, – вспоминал Капица в статье „Будущее науки“, – ряд ученых советовал мне провести опыты по исследованию влияния сильного магнитного поля на скорость света. Настойчивее всех со мной говорил об этом Эйнштейн. Он сказал: „Я не верю, что Бог создал Вселенную такой, что в ней скорость света ни от чего не зависит“. Эйнштейн любил в таких случаях ссылаться на Бога, когда более разумного довода не было. Из сделанных уже в этом направлении опытов было известно, что если бы я осуществил такой опыт с моими более сильными полями, то все же эффект был бы очень маленький, только второго порядка. При этом, конечно, истинную величину эффекта, поскольку явление было бы новое, предвидеть было нельзя. В то же время опыт обещал быть исключительно сложным, так как до этого проводились подобные эксперименты с полями до 20 тысяч эрстед, и они показали, что даже при очень чувствительном методе измерения магнитное поле заметно не влияет на скорость света.

Другим человеком, настаивавшим на этом эксперименте и даже предлагавшим финансовую поддержку, был Оливер Лодж. Он также обращался ко мне с советом осуществить этот исключительно трудный и тонкий опыт.

И все же я отказался.

Почему?

Поясню это следующим поучительным примером, который, может быть, многим неизвестен.

Как вы помните, закон сохранения вещества был экспериментально открыт Ломоносовым в 1756 году и несколько позже Лавуазье. В начале нашего века Ландольт проверил его с большой точностью. Он также поместил вещество в запаянных сосудах и точно взвесил его до и после реакции и показал, что вес остался неизменным с точностью не меньше, чем до десятого знака. Если взять энергию, которая высвобождается при химической реакции и, согласно уравнению из теории относительности, выведенному Эйнштейном, рассчитать изменение в весе вещества, то окажется, что если бы Ландольт провел свой опыт с точностью на два-три порядка больше, то он смог бы заметить изменение веса в прореагировавшем веществе. Таким образом, мы знаем теперь, что Ландольт очень близко подошел к открытию одного из самых фундаментальных законов природы. Но предположим, что Ландольт затратил бы еще больше сил на этот опыт, проработал бы еще лет пять и поднял бы точность на два-три порядка и заметил бы это изменение в весе; большинство ученых ему все же не поверили бы. Известно, что один опыт, сделанный с предельной точностью, всегда неубедителен, и, чтобы его проверить, надо, чтобы нашелся еще один экспериментатор, готовый затратить на него тоже лет десять усиленной работы. Жизнь подсказывает, что пока решение задачи известными методами лежит на пределе точности эксперимента, убедительным оно может быть, лишь когда сама природа подскажет новый метод решения. В данном случае так и было: закон Эйнштейна был довольно просто проверен Астоном, когда он изобрел и разработал новый точный метод определения массы радиоактивных изотопов по отклонению ионного пучка. Поэтому мы должны ждать и в описанном мною случае, когда сама природа предоставит нам новые методические возможности изучать влияние магнитного поля на скорость света, и, вероятно, тогда появятся простые и убедительные эксперименты для изучения этого явления. Вот почему я отказывался от проведения этих сложных опытов».

Во втором браке Капица был женат на дочери известного кораблестроителя академика Крылова, с которой познакомился в Париже в 1925 году. Когда в 1934 году, Капица, как обычно, приехал в Советский Союз, чтобы повидать мать, родителей жены и друзей, совершенно неожиданно он был лишен возможности вернуться в Кембридж.

«Когда Капица приехал из Англии, а возвратиться назад не смог, – вспоминал С. Л. Берия, сын всесильного шефа НКВД, – он прямо заявил Молотову: „Я не хочу здесь работать“. Молотов удивился: „Почему?“ Капица объяснил так: „У меня нет такой лаборатории, как в Англии“. – „Мы ее купим“, – ответил Молотов.

И купили.

Такое же оборудование и здание точно такое же построили».

Действительно, по решению Советского правительства оборудование для лаборатории Капицы было закуплено у Лондонского Королевского общества, точнее, из лаборатории им. Монда в Кембридже. Сохранились свидетельства того, что когда представители Общества обратились к Резерфорду по поводу продажи оборудования Мондской лаборатории, он сердито ответил: «К сожалению, я должен согласиться. Эти машины не могут работать без Капицы, а Капица не может работать без них».

Вопрос был решен, тем не менее, Капица еще долгое время не мог продолжать полноценную научную работу.

Единственным зарубежным ученым с которым он в то время переписывался был его учитель Резерфорд. Не реже, чем два раза в месяц Резерфорд писал Капице длинные письма, рассказывая о жизни Кембриджа, о своих собственных научных успехах и о научных достижениях своей школы, давал советы и просто по-человечески подбадривал.

«…Мне хочется дать небольшой совет, – писал он в письме, датированном 21 ноября 1935 года, – хотя, может быть, он и не нужен. Я думаю, что для Вас самое важное – начать работать по устройству Вашей лаборатории как можно скорее, и постарайтесь научить ваших помощников быть полезными. Я думаю, что многие из Ваших неприятностей отпадут, когда Вы снова будете работать, и я также уверен, что Ваши отношения с властями улучшатся, как только они увидят, что Вы работаете ревностно над тем, чтобы пустить в ход Ваше предприятие… Возможно, что Вы скажете, что я не понимаю ситуации, но я уверен, что Ваше счастье в будущем зависит от того, как упорно Вы будете работать в лаборатории. Слишком много самоанализа плохо для каждого».

«…Этот семестр, – пишет Резерфорд в другом письме (от 15 мая 1936 года), – я был более занят, чем когда-либо. Но Вы знаете, мой характер очень улучшился в последние годы, и мне кажется, что никто не пострадал от него за последние несколько недель. Начните научную работу, даже если она не будет мирового значения, начните как можно скорее, и Вы сразу почувствуете себя счастливее. Чем труднее работа, тем меньше времени остается на неприятности. Вы же знаете, что некоторое количество блох хорошо для собаки, но я думаю, что Вы чувствуете, что у Вас их больше, чем нужно».

В 1935 году Капица возобновил начатые еще в Англии работы в области физики низких температур – в специально созданном для него Институте физических проблем.

«…Институт был основан постановлением правительства от 28 декабря 1934 года и назван Институтом физических проблем, – вспоминал Капица. – Это несколько необычное название должно отразить собой то, что институт не будет заниматься какой-либо определенной областью знания, а будет, вообще говоря, институтом, изучающим различные научные проблемы, круг которых определится тем персоналом, теми кадрами ученых, которые в нем будут работать. Таким образом, этот институт предназначается для чистой, а не прикладной научной работы. Я пользуюсь не особенно популярным термином „чистая наука“, так как не знаю, чем заменить это слово. Иногда говорят – теоретическая наука, но теоретической является каждая наука. По существу pure science или reine Wissenshaft – это вполне установившееся понятие. Между прикладной и чистой наукой имеется только одно различие: в прикладной науке научные проблемы идут из жизни, в то время как чистые науки сами ведут к прикладным результатам, потому что никакое научное знание не может остаться неприложимым к жизни, – оно так или иначе найдет свое применение и даст практические результаты, хотя и трудно предвидеть, когда и как это произойдет».

Капица не уставал подчеркивать указанную особенность своего института.

Он не раз говорил, что нельзя приравнивать научную работу к любой другой, основанной на планировании. «Сам Ньютон, например, не мог бы по заданному плану открыть закон тяготения, поскольку это произошло стихийно, на него нашло наитие, когда он увидел знаменитое падающее яблоко, – писал Капица. – Очевидно, что нельзя запланировать момент, когда ученый увидит падающее яблоко и как это на него подействует. Самое ценное в науке и что составляет основу большой науки не может планироваться, поскольку оно достигается творческим процессом, успех которого определяется талантом ученого».

В докладной записке, поданной в конце 30-х в Наркомфин, Капица прямо спрашивал:

«Сколько можно отпустить средств И. Ньютону под его работу по вопросу всемирного тяготения? Неужели, товарищ нарком, когда вы смотрите на картину Рембрандта, Вас интересует, сколько Рембрандт заплатил за кисти и холст? Зачем же, когда вы рассматриваете научную работу, вас интересует, во сколько обошлись приборы или сколько материалов на это истрачено? Если научная работа дала значительные результаты, то ценность ее совершенно несоизмерима с материальными затратами».

При создании института Капица попросил возглавить теоретический отдел немецкого физика Макса Борна, который в это время бежал из фашистской Германии, однако Борн не принял предложения. Тогда в этот отдел Капица пригласил молодого Льва Ландау.

«С этого месяца ко мне идет работать тов. Л. Д. Ландау, – писал Капица в феврале 1937 года Председателю Совнаркома СССР Молотову, – доктор физики, один из самых талантливых физиков-теоретиков у нас в Союзе. Цель его привлечения – занятие всеми теоретическими работами, которые связаны с экспериментальной работой нашего института. Опыт показывает, что совместная работа экспериментальных работников с теоретиками представляет собой лучшее средство, чтобы теория не была оторвана от эксперимента, и в то же время экспериментальные данные получали должное теоретическое обобщение, а у всех научных сотрудников воспитывался широкий научный кругозор».

Не может не вызывать восхищения личное мужество Капицы.

Когда был арестован Ландау, Капица написал на имя Л. П. Берия следующее заявление:

«Прошу освободить из-под стражи арестованного профессора физики Льва Давидовича Ландау под мое личное поручительство. Ручаюсь перед НКВД в том, что Ландау не будет вести какой-либо контрреволюционной деятельности против советской власти в моем институте и я приму все зависящие от меня меры к тому, чтобы он и вне института никакой контрреволюционной работы не вел. В случае если я замечу со стороны Ландау какие-либо высказывания, направленные во вред советской власти, то немедленно сообщу об этом органам НКВД».

Поручительство Капицы спасло молодого физика.

Продолжая свои работы, Капица в 1934 году разработал оригинальную установку для сжижения гелия. Из-за своих необычных, даже аномальных свойств жидкий гелий всегда представлял собой привлекательный объект для исследований. В построенной Капицей установке удалось избавиться от необходимости предварительно охлаждать гелий жидким водородом. Вместо этого гелий охлаждался, совершая работу в специальном расширительном детандере. Особенность детандера состояла в том, что смазку в нем осуществлял сам гелий.

Турбодетандер Капицы заставил пересмотреть принципы создания холодильных циклов, используемых для сжижения и разделения газов, что сразу существенно изменило развитие мировой техники получения кислорода.

«…По существу, как ученый, я мог бы здесь остановиться, опубликовать свои результаты, – вспоминал Капица, – и ждать, пока техническая мысль достаточно созреет, чтобы их охватить и воплотить в жизнь. Сегодня я знаю, что этим творческим исследованием я предначертал всю ту работу, которую делал сам последние четыре года уже как инженер и которую, как я вначале предполагал, должна была бы делать наша промышленность. На этой теоретической работе я имел бы право остановиться, если бы сам не был инженером, если бы меня, не скрою этого, не разобрал задор инженера. Мне говорят, что те идеи, которые я выдвигаю, как ученый, нереальны. Я решил сделать еще шаг вперед. За полтора-два года я построил в институте машину для получения жидкого воздуха на этих новых принципах. Общие теоретические положения, которые были высказаны, оправдались».

В 1937 году Капица открыл сверхтекучесть жидкого гелия.

Капица первый показал, что вязкость жидкого гелия при температуре ниже 219 градусов по Кельвину при его протекании через тонкие щели во столько раз меньше вязкости любой самой маловязкой жидкости, что, по-видимому, равна нулю. Обстоятельно изучив свойства жидкого гелия в этом новом состоянии, Капица показал что он состоит из двух компонент – сверхтекучей и нормальной.

Работа с жидким гелием положила начало развитию совершенно нового направления в физике – квантовой физики конденсированного состояния. Для объяснения нового направления пришлось даже вводить новые квантовые понятия – так называемые элементарные возбуждения, или квазичастицы. В этих работах Капица установил очень важный факт: при передаче тепла от твердого тела к жидкому гелию на границе разделов возникает неожиданный скачок температуры, – так называемый «скачок Капицы».

24 января 1939 года Капица был избран в действительные члены Академии наук СССР. Председательствовал на заседании секретарь отделения математических и естественных наук академик А. Е. Ферсман, доклад о кандидатах делал академик С. И. Вавилов. За Капицу единогласно проголосовали все тридцать пять академиков, присутствовавших на заседании.

В самом начале войны институт Капицы был эвакуирован в Казань.

Разместились физики в здании университета и сразу приступили к монтажу вывезенного из Москвы оборудования. Достаточно быстро в казанские госпитали начал поступать кислород для раненых и больных. Жидкий кислород отправляли и на работающие заводы. «Война обостряет нужду страны в кислороде, – писал Капица. – Приходится засучив рукава самим всеми силами браться за доработку машин под промышленный тип, изучать вопросы выносливости, продолжительности эксплуатации. Это мы и делали в Казани».

В годы войны Капица создал самую мощную в мире турбинную установку для получения в больших масштабах необходимого для промышленности жидкого кислорода. При совете Министров СССР было создано специальное Управление по кислороду – Главкислород. Главной задачей Управления стала разработка и ввод в строй установок Капицы для получения жидкого кислорода.

За эти работы Капица был удостоен звания Героя Социалистического Труда.

Многие работы ученого помогли фронту, помогли стране, однако, Капица не вошел в число ученых, поддержавших создание атомного оружия. Он отказался от этой работы из-за личной антипатии к Л. П. Берия, возглавившему атомный проект. Капицу нисколько не испугало то, что в НКВД на него, как на каждого крупного ученого, уже давно лежало пухлое досье. Но, разумеется, тут же нашлись лица, которых вдруг перестала устраивать тематика его института. Одна за другой стали назначаться проверочные комиссии, приветствуемый еще вчера турбодетандерный метод в срочном порядке отменили, сам стиль руководства Капицей института был признан порочным.

В 1946 году Капицу сняли с поста директора и лишили возможности работать в им же созданном институте.

На своей даче, располагавшейся на Николиной горе, Капица организовал небольшую домашнюю лабораторию. Здесь он провел несколько очень интересных работ. В 1955 году, например, он дал объяснение шаровой молнии, указав при этом на возможность создания мощных электрических разрядов, подобных шаровым, в лабораторных условиях.

Практически все в «домашней лаборатории» Капица делал своими руками: точил металл на станке, столярничал, занимался электропроводкой.

«…Дачная сторожка, – вспоминал писатель Е. Н. Добровольский обстановку, в которой вел свои работы Капица, – была превращена в хату-лабораторию. Ее называли ИФП – Изба Физических Проблем. Состояла изба из двух комнат, кухни и гаража. В механической мастерской были токарный, фрезерный, сверлильный и заточный станки. Недалеко от лаборатории стоял сарай, превращенный в столярную мастерскую. Отопление было печное и только в последнее время водяное. Места не хватало, поэтому к лаборатории была сделана небольшая пристройка, которую назвали трюмом. Со временем появились шкафы с научными журналами и книгами. Пришлось занять еще одну комнату. Лаборатория наступала на жилой дом. Однажды понадобилось серебро для изготовления прибора. Фондов на драгметаллы хата-лаборатория не имела. Пришлось использовать серебряную столовую ложку…»

Впрочем, Капица вовсе не был забыт. За ним велось постоянное наблюдение.

Как раз в период работы Капицы в «домашней лаборатории» Сталин прислал ему на отзыв свою работу «Экономические проблемы социализма в СССР». Капица ответил Сталину рецензией на семнадцати страницах, довольно суровой, в которой, между прочим, ставил Сталину в упрек то, что он смешивает законы развития общества с законами природы.

Сталин не обиделся на критику, но конец затворничеству Капицы наступил не скоро. Только в 1954 году «домашняя лаборатория» Капицы была переведена в Институт физических проблем, а сам Капица с 1955 года вновь его возглавил. Все обвинения против ученого были сняты, он продолжил свои работы по электронике больших мощностей и физике плазмы. Занимаясь электроникой больших мощностей, Капица решил сложную математическую задачу о движении электронов в СВЧ генераторах магнетронного типа. На базе проведенных расчетов он сконструировал СВЧ генераторы нового типа – планотрон и ниготрон. Мощность ниготрона, например, составила рекордную для тех лет величину – 175 кВт в непрерывном режиме.

В процессе изучения СВЧ генераторов Капица столкнулся с неожиданным явлением: при помещении колбы, наполненной гелием, в пучок излучаемых генератором электромагнитных волн в гелии возникал разряд с очень ярким свечением, а стенки кварцевой колбы плавились. Это навело Капицу на мысль о том, что, применяя мощные СВЧ электромагнитные колебания, можно нагреть плазму до сверхвысоких температур. В 1959 году он экспериментально добился образования высокотемпературной плазмы в высокочастотном разряде. Для этого Капица присоединил к ниготрону камеру, представляющую собой резонатор для СВЧ колебаний. Наполняя камеру газами – гелием, водородом или дейтерием – под давлением в 1–2 атмосферы, он обнаружил, что в центре камеры, где интенсивность СВЧ колебаний максимальная, в газе возникает шнуровой разряд.

Применяя различные методы диагностики плазмы Капица показал, что температура электронов плазмы в шнуровом разряде составляет около 1 миллиона градусов. Это открытие указало возможный путь к решению сложнейшей задачи о создании термоядерного реактора, а также позволило произвести полный расчет такого реактора.

Вынужденное сидение на Николиной горе вызвало у ученого множество размышлений.

«Трагедия изоляции от мировой науки работ Ломоносова, Петрова и других наших ученых-одиночек, – писал Капица, – и состояла только в том, что они не могли включиться в коллективную работу ученых за границей, так как они не имели возможности путешествовать за границу. Это и есть ответ на вопрос – о причине отсутствия влияния их работ на мировую науку…

Поскольку каждая область может развиваться только по одному пути, то, чтобы не сбиваться с этого истинного пути, приходится медленно двигаться и тратить много сил на поисковые работы. Сотрудничество в научной работе и состоит в том, что эти трудоемкие поисковые работы распределяются между коллективами ученых, работающих по данному вопросу. Работы ученого, происходящие вне коллектива, обычно остаются незамеченными. Жизнь показывает, что такая коллективная работа ученых, как внутри страны, так и в международном масштабе возможна только при личном контакте…»

Капица создал новую школу физиков, отдавая им всего себя, иногда даже во вред собственной работе. При этом он часто ссылался на слова Резерфорда, что самое главное для учителя – научиться не завидовать успехам своих учеников, что, кстати, с годами становится нелегко. Сам Капица, это подтверждено многими, никогда не испытывал зависти, это было не в его характере, он всегда радовался успехам тех, кто, по его мнению, заслуживал успеха.

Капица не раз подчеркивал, что ученый должен работать постоянно.

«Я уверен, что в тот момент, когда даже самый крупный ученый перестает работать сам в лаборатории, он не только прекращает свой рост, но и вообще перестает быть ученым. Только когда работаешь в лаборатории сам, своими руками, проводишь эксперименты, пускай даже в самой рутинной их части, только при этом условии можно добиться настоящих успехов в науке.

Чужими руками хорошей науки не сделаешь».

Капица считал, что создание здоровой среды для формирования молодых ученых – дело гораздо более трудное, чем специальное обучение или постройка новых институтов. Здоровая научная среда позволяет объективно оценивать человека независимо от научного авторитета, от должности, заставляет ученого дорожить своей репутацией, искать нетривиальное решение проблем. Свою Нобелевскую лекцию, прочитанную в 1978 году, Капица закончил такими словами: «…Основная привлекательность научной работы как раз в том, что она приводит к проблемам, решение которых нельзя предвидеть».

С 1955 года Капица редактировал «Журнал экспериментальной и теоретической физики», активно работал в Советском национальном комитете Пагуошского движения. Он состоял действительным членом Лондонского королевского общества (1929), Национальной Академии наук США (1946), Датской королевской Академии наук (1946), Шведской королевской Академии наук (1966), Польской Академии наук (1963) и многих других отечественных и зарубежных научных обществ и учреждений.

Будучи с 1947 года профессором МФТИ, Капица всегда сам проводил заседания Государственной экзаменационной комиссии по защите дипломов, по крайней мере, тех, которые выполнялись в Институте физических проблем.

Никогда Капица не терял юмора.

В любой момент он готов был рассказать самую невероятную историю.

«Капица рассказал однажды, – вспоминал историк науки Ф. Кедров, – как он однажды обедал в Тринити-колледж со своим старым коллегой лордом Адрианом и другими учеными. В колледже все оставалось таким же, как более 30 лет назад. На стенах висели хорошо знакомые Петру Леонидовичу картины – портрет Генриха VIII и „Мальчик в синем“ Рейнолдса. И все же Капица чувствовал какую-то неловкость. И вдруг его осенило: все вокруг в докторских мантиях, а он один без мантии. Он вспомнил, что когда-то оставил свою докторскую мантию на крючке в прихожей Тринити-колледжа. Подозвав батлера (официанта), Петр Леонидович сказал ему: „Я оставил свою докторскую мантию в прихожей. Не поищите ли вы ее там?“ Батлер вежливо спросил: „Когда вы ее оставили в прихожей, сэр?“ Капица ответил: „Тридцать три года тому назад“. Батлер не выразил никакого удивления: „Да, сэр, конечно, я посмотрю“.

И представьте себе, рассмеялся Капица, он нашел мою мантию».

Научные заслуги Капицы были высоко оценены.

Он – Нобелевский лауреат 1978 года, дважды Герой Социалистического Труда (1945, 1974), дважды лауреат Государственной премии (1941, 1943). Он был награжден шестью орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени, Золотой медалью имени Ломоносова, медалями Фарадея, Франклина, Бора, Резерфорда.

Умер в 1984 году, чуть-чуть не дожив до девяностолетия.

И в лаборатории Резерфорда, и в кабинете Института физических проблем, и в «домашней лаборатории» на Николиной горе – Капица всегда был на месте.

Более того, его место всегда было лучшее.

Александр Васильевич Вишневский

Хирург.

Родился 23 августа 1874 года в дагестанском ауле Чир-Юрт в семье офицера.

В 1894 году окончил гимназию в Астрахани. В том же году поступил на медицинский факультет Казанского университета.

В девяностых годах XIX века в медицине господствовала клеточная теория, развитая немецким ученым Рудольфом Вирховым. Огромный фактический материал подтверждал, что при различных болезнях клетки организма активно изменяются; значит, жизнедеятельность организма, считал Вирхов, всегда и полностью зависит от деятельности клеток. Все клетки организма автономны и связаны между собой. Против Вирхова активно выступали сторонники рефлекторной теории – немецкий физиолог Пфлюгер и английский ученый Шеррингтон. Но по-настоящему ситуацию в медицине изменила только работа русского врача И. М. Сеченова «Рефлексы головного мозга», впервые указавшая на то, что «…все акты сознательной и бессознательной жизни по способу происхождения суть рефлексы». А поскольку рефлексы формируются через нервную систему, то, видимо, как раз нервную систему, а не отдельные клетки, следует рассматривать как регулятор всех жизненно важных процессов, протекающих в организме.

Учение Сеченова развили его ученики – И. П. Павлов, Н. Е. Введенский, И. Р. Тарханов, Л. А. Орбели, что же касается молодых врачей, представителей поколения Вишневского, то для них учение Сеченова давно стало классикой.

В 1899 году Вишневский закончил Казанский университет.

Руководителем Вишневского стал известный физиолог А. Н. Миславский. В его лаборатории молодой врач подготовил докторскую диссертацию «О периферической иннервации прямой кишки», которую успешно защитил в 1903 году.

В течение нескольких лет Вишневский упорно изучал патологическую анатомию и микробиологию. В те же годы он выезжал в заграничные командировки и работал у знаменитого биолога И. И. Мечникова. Одновременно Вишневский вел практическую работу: оперировал в городской больнице Казани, а затем – в Сибири, в затерянном под Тобольском глухом селе Крутинка.

В 1914 году Вишневский занял место заведующего кафедрой хирургической патологии Казанского университета. С этого же года он руководит Госпитальной хирургической клиникой. К тому времени в активе Вишневского было уже более двадцати научных работ, а главное, множество хирургических операций, в том числе самых сложных – выполненных на головном мозге.

Сразу после революции Вишневского назначили руководителем губернской больницы. Одновременно он консультировал сотрудников только что учрежденного Наркомздрава Татарской АССР, принимал самое активное участие в организации Института усовершенствования врачей и председательствовал в Казанском обществе врачей. Одновременно он разрабатывал прославивший его метод местного обезболивания. В 1929 году Вишневский успешно демонстрировал этот метод в Америке, а в 1931 году вышло в свет знаменитое руководство «Местное обезболивание по методу ползучего инфильтрата».

До работ Вишневского считалось, что хирургический нож и боль – вещи, совершенно неотделимые друг от друга. Во времена Пирогова и Листера боль снимали хлороформом или парами эфира. Это, конечно, помогало больным, но далеко не всем. Пары эфира и хлороформ оказывали на организм сильное токсическое действие. Не раз случались общие отравления, прямо при операциях резко ухудшалась деятельность сердца, легких, печени, почек, случались летальные исходы.

«…Приведенные выше числа, – с горечью писал в 1898 году один из старых русских врачей, указывая данные врачебной статистики, – говорят нам о многих неожиданно загубленных жизнях, о несвоевременно осиротевших семьях, но не говорят о мучительных и ужасных моментах, что пережили те, которые хотели исцелить больного, а вместо того вызвали преждевременную кончину. Такие ужасные и ни с чем не сравнимые по своему трагизму моменты переживали и великие клиницисты, и последние рядовые в армии врачей. Все имеющие дело с хлороформом или эфиром были свидетелями тех „леденящих кровь“ сцен, когда раздаются страшные слова: „Больной не дышит, пульса нет“. И счастливы еще те, которые сохраняют достаточное присутствие духа, чтобы предпринять необходимые меры спасения. А то бывает, что решительные на операционном поле и талантливые хирурги теряются и мечутся, как угорелые, не способные в эти минуты к работе мысли. И это не только единичные мучительные моменты; такие моменты, в особенности если наркоз имеет смертельный исход, сохраняют продолжительное влияние на всю нашу душевную деятельность и сообщают ей известную окраску. Имеют здесь в виду врачей с тонко развитой анализирующей нравственной личностью, которые вечно снова возвращаются к мучительному вопросу, какая степень вины падает собственно на них».

Только ясное понимание того, что боль рождается в каком-то совершенно определенном участке головного мозга, позволило врачам начать поиски нового, более безопасного способа избавления больных от боли.

Подход к проблеме был, в общем, ясен.

Поскольку при наркозе сильнее всего угнетается мозг, это лишает его возможности бороться с болью. Значит, нужно отгородить мозг от болевых ощущений, перехватить болевые импульсы в пути, ни в коем случае не допустить их к мозгу. К тому же, не при каждой операции необходимо применять общий наркоз. Как заметил один французский хирург: «Зачем выключать свет во всем городе, если требуется погасить его только в одном доме?»

Вещество, способное временно прерывать проводимость нервов, было известно – кокаин. Русский ученый В. К. Анреп установил, что впрыскивание кокаина под кожу вызывает резкую потерю чувствительности вокруг места впрыскивания. Правда, кокаин начинает действовать не сразу, так как не сразу достигает нервных ответвлений. Впрыснутый в ткани, он вступает в контакт с нервными ответвлениями лишь пройдя сквозь оболочки тканей. Такое проникновение сквозь оболочки ткани, пропитывание их получило латинское название – инфильтрат.

Обладая большим опытом провинциального врача, Вишневский начал развивать свой метод, имея в виду, прежде всего, именно провинциальные больницы. В крупных городских клиниках, знал он, почти всегда есть опытные врачи, там созданы более или менее благоприятные условия для лечения, а вот в провинциальных, затерянных в отдаленных селах больницах и медицинских пунктах, как правило, нет опытных врачей, и операции там приходится вести при свете керосиновых ламп, не надеясь на помощь ассистента.

Конечно, у инфильтрационной анестезии, предложенной Вишневским, тоже были свои минусы. Например, такая анестезия требовала обязательного выжидания – пока новокаин (одно из производных кокаина) всосется в ткани. Иногда анестезия требовала даже перерыва в операции – пока больному вводились дополнительные количества новокаина. Нащупывая оптимальные пути, Вишневский постепенно уменьшал концентрацию вводимого больному обезболивающего вещества. Наконец, после многих опытов Вишневский создал раствор, отвечающий всем условиям и вполне совместимый с кровью, с тканями и клетками организма.

Метод местного обезболивания, предложенный Вишневским, резко расширил круг возможных пациентов. В этот круг теперь вводились люди пожилые, а также те, кто страдал заболеваниями, совершенно несовместимыми с наркозом, применяемым прежде.

«…Местной анестезией, – писал Вишневский в своем знаменитом руководстве, – я заинтересовался с самого начала моей врачебно-хирургической работы. Я широко применял этот метод в сельской практике и уже тогда оценил его особое значение именно в этих условиях. Много лет назад при защите диссертации на степень доктора медицины (1903) я выдвинул положение о роли местной анестезии в сельской практике.

По мере роста и расширения моей хирургической работы росли и ширились мои достижения в области местной анестезии. Однако до 1922 года они, вероятно, не выходили за пределы обычных возможностей применения этого метода. При этом я должен заметить, что к этому времени метод Реклю-Шейха был совершенно дискредитирован как метод широких возможностей вследствие целого ряда его отрицательных сторон, и в течение этих двух десятков лет, пока я продолжал интересоваться местной анестезией, наблюдая и изучая ее в клинике, успела пышно расцвести методика проводниковой анестезии. Несмотря на это, я всю свою работу вел на базе инфильтрационной анестезии. Этот метод, хорошо известный всему врачебному миру, не получил широкого распространения потому, что в том виде, как он предлагался его наиболее горячими защитниками Реклю и Шлейхом, он содержал в себе много неточного, недоговоренного, что не могло не тормозить его развития.

Если на всем протяжении своей хирургической работы я не переставал интересоваться местной анестезией, то 1921 год был поворотным моментом в моих воззрениях на значение общего наркоза для операций, в особенности для операций в брюшной полости. С этого времени я стал на путь упорной, систематической разработки местной анестезии с твердым намерением найти способ во что бы то ни стало избавиться от необходимости пользоваться общим наркозом.

Изучив состояние вопроса об обезболивании при хирургических операциях, учтя результаты наших наблюдений несистематического применения местной анестезии в клинике в прошлом, я стал на следующую принципиальную позицию.

В клинике всякий метод обезболивания может встретить свои противопоказания. Наиболее ценным будет тот метод, который этих противопоказаний будет иметь меньше, чем другие методы.

Но мы сейчас сознаем и впредь будем помнить, что невинным и безупречным не может быть ни один способ общего наркоза, раз действующее начало должно пройти через кровь и так повлиять на центральную нервную систему, чтобы важнейшие ее отделы (головной и спинной мозг) пришли в состояние преходящего паралича. Это не может пройти бесследно для человеческого организма. Состояние это связано с полной потерей сознания и чувствительности, произвольных и многих рефлекторных движений, значительным изменением функций сердца, легких и других внутренних органов.

Правда, в большинстве случаев человеческий организм справляется с требованиями, предъявленными ему наркозом. Но, во-первых, мы не знаем, насколько и какой ценой, а во-вторых, иногда он с ними не справляется и больной гибнет тут же или спустя некоторое время.

Нашим идеалом было и всегда будет обезболивание самого места операции, по возможности без сопутствующего повреждения остальных отделов человеческого тела. С этой точки зрения, очевидно, надо считать необходимым обращаться к методам местной анестезии, и притом именно к тем из них, которые наиболее точно отвечают последнему требованию – не повредить человеческого тела в стороне от места операции, в особенности, когда дело касается жизненно важных органов…»

В середине тридцатых Вишневского пригласили в Москву на должность руководителя хирургической клиники Всесоюзного института экспериментальной медицины. Одновременно он должен был заведовать хирургической кафедрой Центрального института усовершенствования врачей. Получив в руки столь мощную экспериментальную и практическую базу, Вишневский начал цикл новых работ. Вместе с профессором Б. Э. Лимбергом, он разработал методику местного обезболивания для операций на легких; провел успешные операции по удалению желудка, частей пищевода. Врачи, приезжавшие в Институт усовершенствования, охотно усваивали приемы, разрабатываемые Вишневским и Лимбергом, и распространяли их по всей стране.

Война вызвала к жизни массу практических вопросов, требовавших немедленного разрешения. В боевых условиях Халхин-Гола, а затем в снегах Финляндии и на фронтах Отечественной войны методы местного обезболивания были успешно опробованы. Кстати, руководил хирургической помощью на фронтах сын Вишневского – Александр Александрович. Сам Вишневский в годы войны, а ему было уже под семьдесят, превратил свою хирургическую клинику в госпиталь для тяжелораненых. Он и оперировал, и вел гигантскую работу по подготовке военных хирургов, и консультировал лечащих врачей, успешно решая все возникающие перед ними задачи.

Много внимания, например, потребовали ранения, нанесенные осколками снарядов. Как правило, осколки производят сильное разрушение тканей. Крайне болезненные раздражения, передаваясь в центральную нервную систему, не только не нормализуются ею, а даже наоборот, поднимаясь выше пределов выносливости, полностью лишают саму нервную систему способности регулировать происходящие в организме процессы. Подобное рефлекторное состояние – болевой шок – описывал еще Пирогов. «…С оторванной рукою или ногою лежит такой окоченелый на перевязочном пункте неподвижно, он не кричит, не вопит, не жалуется, не принимает ни в чем участия и ничего не требует; тело холодно, лицо бледно, как у трупа; взгляд неподвижен и обращен вдаль; пульс как нитка, едва заметен под пальцами и с частыми перемежками. На вопросы окоченелый или вовсе не отвечает, или только про себя, чуть слышно, шепотом, дыхание также еле приметно».

Долгое время единственным средством борьбы с болевым шоком являлось переливание крови, а одновременно – согревание, в том числе алкоголем. Однако трудно рассчитывать на положительный эффект, если с места повреждения (с открытой раны) в нервные центры беспрерывно поступают сверхсильные раздражения. Занявшись этой проблемой, Вишневский разработал несколько новых видов новокаиновых блокад. Действие их оказалось настолько мощным и эффективным, что впредь их применение стало обязательным при всех крупных осколочных ранениях.

Параллельно Вишневский нашел и другую, более мягкую форму воздействия на нервную систему, применив специальную мазь-эмульсию. Эта мазь одинаково годилась и для лечения ран, и для лечения гнойных полостей, и для лечения ряда воспалительных процессов. В состав мази входили перуанский бальзам, обеззараживающее вещество ксероформ и касторовое масло. Позже перуанский бальзам из-за его дороговизны заменили березовым дегтем, – так появилась знаменитая мазь Вишневского, без преувеличения, спасшая жизнь сотням тысяч людей.

Научная деятельность Вишневского была отмечена Государственной премией (1942), орденами Ленина и Трудового Красного Знамени.

«Вишневскому, – писал врач С. Т. Захарьян, – пришлось многократно разъяснять публично и в печати, что его методы направлены не только на лечение отдельных заболеваний, но и на повышение через нервную систему реактивности организма, его общей сопротивляемости. Что они не являются панацеей от всех болезней, не исключают других средств лечения, а напротив, при необходимости должны сочетаться с ними. Что они ни в коем случае не могут заменить показанного хирургического вмешательства, а только подготавливают для него благоприятные условия, обеспечивают дальнейшее благоприятное течение. Наконец, он указывал, что принятые им методы с точки зрения нервизма являются аналогичными таким видам раздражителей, как, например, комплексы лечебной физкультуры, различные тепловые и водные процедуры. Все они являются раздражителями нервной системы; разница лишь в силе, продолжительности, характере раздражения.

Многие относили успехи Вишневского целиком на счет высокого профессионального мастерства, блестящей хирургической техники, опыта, теоретической подготовки, врожденного таланта и личных достоинств Александра Васильевича. Но он знал и другое: его личные качества только отчасти обусловливают успехи, главное заключается в методах его работы и прежде всего, больше всего в местном обезболивании по методу ползучего инфильтрата. Он знал, что многие из тех, кто курит фимиам его личным качествам, хотят прикрыть настоящее значение разработанных им методов. А методы эти он разрабатывал не для личного пользования, а для того чтобы отдать их в руки широкой массы хирургов, иначе они потеряли бы в его глазах свою ценность. Полное удовлетворение Александру Васильевичу доставляли не личные успехи, а результаты, которые получали хирурги периферии, пользуясь его методами».

Сам Вишневский в предисловии к первому изданию своего знаменитого руководства писал:

«…Моя система, рождаясь из критической переработки существующих методов обезболивания, требовала от меня большого опыта для этой критики; она требовала в особенности неукоснительной, строгой, систематической проверки на опыте всего того, что предлагалось мной. Ни одно указание в моей книге не должно остаться не выверенным в практике. Это требование я ставил себе как conditio sine qua non при составлении моего руководства. С другой стороны, я должен был чутко прислушиваться и к той живой критике моих действий, которая до меня доносилась с близких и далеких расстояний, которая шла от тех, кто видел мой метод анестезии и кто знал о нем со слов других.

«Это только ему удается», – говорили некоторые.

Нужно было время, чтобы скептики увидели, как это удается всем тем, кто заинтересован моим методом и применяет его.

Местное обезболивание – предмет sui generis. Оно связано с индивидуальной восприимчивостью чувства боли отдельным лицом. Судить о степени полноты анестезии в иных случаях нелегко. Но когда я смог в своей работе видеть идущие подряд без единого стона операции во всех отделах хирургии на больных всех возрастов, с различной психонервной установкой, когда то, что называется недостаточной анестезией, оказывалось самым редким исключением в моей работе, обычно связанным с той или иной технической ошибкой в самом же способе анестезии или с ошибкой диагностики, не позволившей ориентироваться в методе, – тогда только я назвал реальным то, что я разрабатывал и что настойчиво стал рекомендовать другим».

В конце 1946 года клиника Вишневского была преобразована в Институт клинической и экспериментальной медицины Академии медицинских наук СССР. Здесь Вишневский воспитал своих талантливых учеников – хирургов А. А. Вишневского, Г. А. Рихтера, А. Н. Рыжих, С. М. Алексеева, И. В. Домрачева, С. П. Протопопова, С. А. Флерова, В. К. Осипова и другие.

В 1947 году Вишневский был избран действительным членом Академии медицинских наук СССР.

12 ноября 1948 года, выступая на заседании Московского хирургического общества, знаменитый хирург почувствовал себя плохо. К сожалению, тяжелый сердечный приступ снять не удалось. На другой день, 13 ноября 1948 года, Вишневский скончался.

Александр Александрович Любищев

Биолог, генетик.

Родился 5 апреля 1890 года в Санкт-Петербурге в семье крупного лесопромышленника.

С ранних лет вполне сознательно отказался от религии. Учась в Реальном училище поделил все области человеческого знания и культуры на обязательные и на ненужные. К последним решительно отнес художественную литературу, только с годами осознав ее роль в формировании общества. Чтобы не терять времени, немецкий язык изучал по переводу «Анны Карениной».

В 1906 году поступил в Петербургский университет.

Учился легко, свободно пользовался обширной научной литературой на немецком, английском, французском, итальянском. Изучение языков вообще не считал проблемой. Надо больше читать, утверждал он. «Постепенно словарный запас возрастает и всякие затруднения исчезают. А говорить – вообще очень просто после этого: надо только начать письменно излагать содержание прочитанного, таким образом создается привычка к составлению фраз, а уж говорить потом – проще простого!»

В 1909 году Любищев проходил обязательную практику за границей – сперва на биологической станции в Неаполе, затем в Особой зоологической лаборатории Академии наук – в Виллафранка.

В 1911 году окончил университет.

К главным событиям 1911 года Любищев относил свою женитьбу, после которой молодые совершили большое свадебное путешествие по Греции, Италии, Египту, а также знакомство с профессором А. Г. Гурвичем. Доклад Гурвича «О механизме наследования форм», прочитанный на заседании Биологического общества, произвел на Любищева столь ошеломляющее впечатление, что с этого дня во всех областях наук (и прежде всего, в биологических) он искал математического подхода.

Лето 1912 года Любищев провел на Мурманской биостанции, где познакомился с молодыми биологами В. Н. Беклемишевым, Д. М. Федотовым, И. И. Соколовым, Б. Н. Шванвичем. В 1914 году работал ассистентом на Высших женских курсах, а в 1915 году перешел на кафедру профессора А. Г. Гурвича, что позволило ему, наконец, постоянно общаться с ученым, чьи идеи он так высоко ценил.

В 1916 году Любищева призвали на военную службу. Правда, ему повезло: он попал в Химический комитет Главного артиллерийского управления, где имел время на то, чтобы, пусть урывками, заниматься научной работой. В том же 1916 году Любищев начал вести дневник, который вел до конца жизни.

В 1918 году, по приглашению профессора Гурвича, получившего место в Таврическом университете, Любищев приехал в Симферополь. В том году в Крыму оказалось множество известных ученых, отрезанных от столиц фронтами Гражданской войны. Никогда Таврический университет не имел такой профессуры; на его кафедрах работали Н. М. Крылов, В. И. Смирнов, О. В. Струве, А. А. Байков, Н. И. Андрусов, В. А. Обручев, В. И. Вернадский, В. И. Палладин, Г. Ф. Морозов, С. И. Метальников, Э. А. Майер, П. П. Сушкин, И. Е. Тамм, Б. Д. Греков и многие другие. Работы Любищева тоже были известны, особенно статья «Механизм и витализм как рабочие гипотезы», но чтобы прокормить семью, ученому приходилось, помимо чтения лекций в университете, давать частные уроки, сторожить сады, подрабатывать грузчиком на виноградниках. Кстати, тем же занимался в то время молодой студент Таврического университета Игорь Курчатов, работы которого в будущем изменили мир.

В 1918 году Любищев отметил в дневнике:

«Я сейчас задаюсь целью написать со временем математическую биологию, в которой были бы соединены все попытки приложения математики к биологии».

Этих мыслей Любищев уже никогда не оставлял.

«Три главных направления математической биологии станут ясны, – писал он в 1921 году, – если взять те три основные точки зрения, с которых можно подходить к изучению организмов: 1. Организмы или части организмов можно рассматривать с точки зрения их формы. 2. Организм можно рассматривать как определенный процесс или интересоваться процессами, в нем протекающими. 3. Наконец, отдельный сложный организм может быть рассматриваем как совокупность составляющих его элементов или же собрание более или менее однородных организмов рассматривается как некоторая реальная совокупность. Последнее направление, статистическое, развилось позднее других и дало уже наиболее заметные результаты. Второе направление может быть названо физиологическим в широком смысле слова, и, наконец, первое, самое спорное и еще не завоевавшее прав гражданства, является чисто морфологическим.

Как математическая физика при начале своего развития была точной копией своей старшей сестры – небесной механики, но затем эмансипировалась и поставила математике ряд новых задач, повлекших за собой развитие особых разделов, так и биология, развиваясь под влиянием своей старшей сестры – физики, сумеет от нее заимствовать только то, что ей нужно, а в остальном пойдет своей дорогой по пути предстоящих ей действительно великих открытий. А эти открытия не окажутся без взаимного влияния и на область чистой математики. Может быть, развитие учения о биологических формах вызовет к жизни или к развитию новые категории соотношений между геометрическими образами».

В 1921 году Любищева пригласили в Пермь на должность доцента университета по кафедре зоологии. Там он чуть не погиб, заболев сыпным тифом. Приступ болезни обрушился на него во время посещения Кунгурской ледяной пещеры. Буквально на плечах вынес Любищева из пещеры его друг доктор В. Г. Вайнштейн.

В Перми Любищев закончил работу «О природе наследственных факторов», которую считал самой интересной своей теоретической работой.

«…При всем разнообразии современных теоретических взглядов в биологии, – писал позже профессор С. В. Мейен, объясняя эволюционные взгляды Любищева, – наиболее распространенное убеждение, унаследованное от классического дарвинизма, таково: самой триады проблем „система – эволюция – форма“ не существует. Эволюция творит форму, из эволюции и только из нее вытекает и система. Естественные группы организмов – не более чем ветви филогенетического древа. Форма организмов – всего лишь внешний результат, чистый эпифеномен эволюции, руководимой средой и функцией, а через них – естественным отбором. Поэтому вне теории эволюции не может быть теории системы организмов. То же относится и к форме организмов. Если и обнаруживается в ней нечто независимое от физиологии и среды, то это обычно считается уже не биологической проблемой. Итак, признается связь, но не равноправие членов упомянутой триады. Существует лишь одна главная проблема – эволюционная – с ее частными аспектами.

Действительно (считал Любищев), в системе организмов нашла отражение их эволюция. Но не одна лишь историческая общность ответственна за существование естественных групп организмов. Конечно, в форме организма запечатлелись следы прошлой истории, эта форма не безразлична к функции и среде, но есть в ней нечто самостоятельное, нечто такое, чего мы никогда не поймем и не объясним, обращаясь лишь к физиологии, экологии и истории развития. Да и сама эволюция – не просто сумма утилитарных приспособлений. Это сложный процесс, ход которого контролируется множеством факторов, не сводимых друг к другу и не выводимых друг из друга. Но совокупность их рождает нечто совершенно новое – собственные законы эволюции, или номогенез. Стало быть, связь между членами триады теснейшая, но от этого не исчезает самостоятельность каждого ее члена, т. е. необходимо выявить имманентные законы системы, законы эволюции и законы формы».

В начале 20-х вышли статьи Любищева, посвященные указанным выше проблемам: «О форме естественной системы организмов», «Понятие эволюции и кризис эволюционизма» и «О природе наследственных факторов». В первой из них Любищев резко выступил против нескольких доныне распространенных убеждений. Во-первых, считал он, система не обязательно должна быть иерархической. Она может иметь форму, скажем, лестницы или сети. Во-вторых, естественная система не обязательно должна являться отображением филогенеза. И, наконец, проблема системы организмов может быть решена лишь с учетом принципов систематики любых объектов, в том числе неживых. Главный же вывод, сделанный Любищевым, заключался в том, что в вопросах систематики невозможно пользоваться языком эволюции. Прослеживание линий эволюции – совершенно бесплодная работа для истинной систематики. Строить саму систему надо, отрешившись от эволюционного подхода.

Среди многих существовавших к тому времени эволюционных теорий безусловное предпочтение Любищев отдавал номогенезу. При этом он ясно указывал на недостаток теории, развиваемой Л. С. Бергом и Д. Н. Соболевым: «…Оба автора недостаточно проводят различие между строгой закономерностью самого процесса и ограниченностью многообразия, известной предопределенностью конечных или наиболее устойчивых этапов, собственно преформацией». К этому Любищев добавлял «…непонимание необходимости полного пересмотра наших представлений о форме системы» и неверную связь учения о номогенезе с проблемой целесообразности.

«…В 1926 году университет представил отца к званию профессора, – вспоминала Е. А. Равдель, дочь Любищева. – Но в уже опубликованных работах (встретивших большую поддержку Н. И. Вавилова и Л. С. Берга) „О форме естественной системы организмов“, „Понятие эволюции и кризис эволюционизма“ и особенно в книге „О природе наследственных факторов“ отец выступил с позиции, которую многие тогдашние биологи восприняли как чересчур диалектичную. К тому времени его взгляды полностью сформировались, пройдя сложный путь от ортодоксального дарвинизма и механицизма к признанию номогенеза (с некоторыми оговорками) и ирредукционизма. Все это в те времена считалось недопустимой ересью. Друзья предупреждали отца, что опубликование этих работ может послужить препятствием к получению профессуры. Так и получилось: хотя ректор пермского университета поддерживал представление его к званию профессора, а декан биологического факультета лично ходатайствовал за отца, из Государственного Ученого совета (ГУС) был получен отказ».

В 1926 году Любищев переехал в Самару.

В Самаре он был назначен профессором кафедры зоологии Сельскохозяйственного института. Он успешно провел несколько работ, связанных с проблемами сельского хозяйства, много занимался прикладными работами. «Занятия прикладной энтомологией, – вспоминал позже Любищев, – мне были небесполезны и для моих чисто научных занятий. При работе с пилильщиком и изозомой я довольно хорошо практически овладел приемами математической статистики, а это уже привело впоследствии к углубленному знакомству с теми методами, которые я сейчас намерен применять в области систематики насекомых. Если я успею выполнить свои главнейшие планы, то придется сказать, что мое отвлечение в область прикладной энтомологии не было ошибкой…»

В 1930 году Любищев переехал в Ленинград, где начал работать во Всесоюзном институте защиты растений.

«Главной причиной переезда для отца, – писала Е. А. Равдель, – была надежда на то, что освобождение от преподавательской деятельности увеличит время на работу как по прикладной энтомологии, так и по общим проблемам биологии. Именно в этом он и ошибся: научной работой в Ленинграде ему пришлось заниматься мало.

Незадолго до переселения в Ленинград (в начале мая 1930 года) отец ездил на IV Съезд зоологов в Киев. Там были поставлены доклады по общебиологическим вопросам, в том числе (по предложению И. И. Шмальгаузена) доклад отца: «О логических основаниях современных направлений в биологии». Отец писал: «Мой доклад носил общий характер и был дальнейшим развитием доклада на III Съезде „Понятие номогенеза“. Номогенез, конечно, не является отрицанием морганизма, но ограничивает его, и поэтому на IV Съезде тогдашние защитники морганизма были в числе моих противников». Прения по докладу вызвали большое оживление; многие участники Съезда защищали в то время чистый морганизм. Среди них были М. Л. Левин, С. Г. Левит, Б. М. и М. М. Завадовские, А. С. Серебровский, И. И. Презент, И. М. Поляков, Е. А. Финкельштейн, М. М. Местергази. Против этой группы выступило значительное число зоологов, «не объединенных какой-либо общей идеей». Их позицию особенно ярко выразил палеонтолог Д. Н. Соболев. Имея в виду постоянные ссылки «морганистов» на классиков марксизма, он убедительно показал неправомерность прикрытия постулатов морганизма цитатами из работ Маркса и Энгельса. Ю. А. Филипченко произнес в защиту свободы научных убеждений блестящую речь, вызвавшую наибольшее количество аплодисментов».

Плановой работой Любищева в Институте защиты растений было определение экономического значения вредителей – злаковых мух, другими словами, в Ленинграде он продолжил работы, начатые еще в Самаре. Любищев побывал в Белоруссии, в Крыму, в Нижнем Поволжье, в Закавказье, в Узбекистане; тогда же он познакомился с американским биологом Ч. Блиссом, работы которого оказались ему близки своим математическим подходом.

К сожалению, условия работы в институте складывались сложно для Любищева.

Хотя в 1935 году ему было присуждена степень доктора сельскохозяйственных наук без защиты диссертации, И. А. Зеленухин, директор института, относился к ученому подозрительно и всячески противился внедрению в научные исследования института математических методов. Дело дошло до того, что в 1937 году на одном из Ученых советов против Любищева выдвинули политическое обвинение – в намеренном преуменьшении им экономического значения вредителей.

«…Ученый совет, – вспоминала Е. А. Равдель, – решил ходатайствовать перед ВАК о лишении отца докторской степени, а Зеленухин уволил его „за невыполнение плана работ“. Однако еще до этого И. И. Шмальгаузен пригласил отца на должность заведующего Отделом экологии Института зоологии украинской Академии наук и к тому времени отец уже был зачислен на работу в Киеве. Безработица ему не угрожала, но, как написано им в дневнике того времени, чувствовал он себя неважно.

Надо сказать, что ВАК (Высшая аттестационная комиссия) подтвердила свое прежнее решение о присуждении отцу докторской степени. Многие из знавших его считают, что именно тогда наиболее ярко проявились его особенности ученого и человека – стойкость в убеждениях, сила воли и антипатия к компромиссам. Позиция отца в оценке значения вредителей злаковых растений была подтверждена в послевоенных работах крупных специалистов биологов».

1938 году Любищев переехал в Киев.

В Институте биологии Академии наук УССР он совмещал теоретические исследования с практической работой в Отделе защиты растений Украинского института плодоводства.

В 1941 году, в самом начале войны, ученый был эвакуирован в Среднюю Азию – в город Пржевальск. Там в местном Педагогическом институте он заведовал кафедрой зоологии. В 1943 году Любищева пригласили в столицу Киргизской ССР – город Фрунзе. Во Фрунзе он заведовал эколого-энтомологическим отделом Киргизского филиала Академии наук СССР и возглавлял кафедру зоологии Киргизского сельскохозяйственного института. Одновременно в течение четырех лет он был председателем Государственной аттестационной комиссии на трех факультетах сельскохозяйственного института – биологическом, физико-математическом и географическом.

К сожалению, прямота Любищева, его любовь к полемике, опять создали для него некоторые проблемы. Он считал, что прогресс науки состоит не в накоплении окончательно установленных истин, а в последовательной и постоянной смене постулатов, понятий, теорий. «Поэтому не на основе фактов строятся теории, как думают представители так называемой индуктивной науки, – говорил он, – а всегда на основе теории факты укладываются в систему». Из-за склонности Любищева к полемике он часто оставался непонятым. Обиженные Любищевым коллеги награждали ученого отнюдь не безобидными ярлыками – антидарвинист, виталист, идеалист.

Идеалистом Любищев, конечно, не был.

Просто он отрицал механистические воззрения на природу и не принимал никаких источников познания, кроме реального человеческого разума.

«Всякое исследование, – писал он, – должно стремиться к тому, чтобы удовлетворить следующим трем требованиям: 1. Оно должно быть целеустремленным, т. е. иметь перед собой определенную, подлежащую решению задачу; 2. Оно должно быть эффективным, т. е. полученные выводы должны быть достаточно надежны, для того чтобы обладать принудительной силой, и мера надежности должна быть известна; 3. Наконец, оно должно быть экономным, т. е. должно быть осуществлено с минимальной затратой сил и средств».

В 1950 году Любищев переехал в Ульяновск. Здесь ему предложили кафедру зоологии в Педагогическом институте. В Ульяновске он прожил двадцать с лишним лет.

«Выйдя на пенсию (1955) – вспоминала дочь ученого, – отец продолжил исследования по теоретической биологии, начало которым было положено в ранней юности – он ведь поставил перед собой задачу создать естественную систему организмов. Накопленный материал ждал обработки. Отец составил план, разделенный на пятилетия. Эти планы сохранились в его дневниках. Он должен был обработать весь материал и создать стройную систему естественных форм. Отец начал и полагал, что успеет закончить книгу „Линии Платона и Демокрита в развитии культуры“. Сначала он замышлял эту работу как предисловие к книге по систематике организмов, в которой он собирался выразить также и свои философские взгляды на развитие жизни. В ходе работы оказалось, что именно противопоставление идейных линий Платона и Демокрита в истории культуры создает нужный угол зрения для надлежащей постановки и решения вопросов, наиболее сильно волновавших его в науке. Отец настолько сильно увлекся рассмотрением линий Демокрита и Платона, что отложил все, считавшееся в его плане основным.

Вообще жизнь отца в пенсионный период шла относительно спокойно, научная продуктивность в это время была, по-видимому, самой высокой: он был свободен от официальной деятельности. Еще перед концом войны он твердо решил, что в Ленинград не вернется. Нам, своим детям, он много раз говорил и раньше о своем неприятии ленинградского и московского образа жизни и стиля работы, связанных с поездками по городу на большие расстояния, суетой больших городов, многочисленными заседаниями и сверхобилием ежедневных текущих дел. Он понимал, конечно, что в Москве и в Ленинграде концентрировались главные культурные силы, но свое стремление покинуть город, в котором он родился, вырос, учился, где сложились основы его духовной жизни, направления творчества, он обосновывал тем, что ему будет гораздо спокойнее и лучше жить в маленьком городе, работать там большую часть года, а в большие центральные города лишь наезжать, чтобы участвовать в конференциях, съездах, работать в библиотеках и музеях. Все, что от него зависело в этом отношении, он выполнил: каждый год приезжал в Москву и Ленинград, где нередко имел возможность выступать с докладами и сообщениями. В последние годы у него завязались новые творческие связи, особенно с представителями молодого поколения ученых. Большей частью это были физики и математики, именно они проявляли особенный интерес к работам и идеям отца. В Академгородке Новосибирска он также встретил молодых ученых, с интересом и сочувствием слушавших его выступления. Среди них были люди той же специальности, что и отец, – биологи, в том числе и энтомологи, но немало было и представителей точных наук. В Ленинграде он делал доклады на биоматематическом семинаре факультета прикладной математики университета, на семинаре в Институте цитологии АН СССР, во Всесоюзном энтомологическом обществе. Несколько раз он выступал и в различных научных обществах Москвы. Его доклады неизменно встречали живой интерес у слушателей, который подчас переходил в те или иные формы длительного научного общения».

В 1958 году Любищев начал работу «Проблема многообразия органических форм». Но философское предисловие к этой работе (нечто аналогичное в свое время произошло с Вернадским) вылилось у него в совершенно самостоятельный труд – «Линии Демокрита и Платона в истории культуры».

Любищев считал этот труд главным делом своей жизни.

В дневнике ученого отмечено, что впервые идея о возможности создания «математической морфологии» возникла у него еще в 1910 году. «Эта книга – главное сочинение моей жизни, – писал он в ведении к „Линиям“, – резюмирующее все те мысли, которые накопились за несколько десятилетий достаточно напряженной работы. Начав работу как узкий специалист, дарвинист и сознательный нигилист типа Базарова, я постепенно расширял круг своих интересов и начал сознавать необходимость пересмотра самых разнообразных и часто противоречивых постулатов, которые выдвигались как непреложные истины представителями разнообразных направлений, господствующих в тех или иных областях знаний.

Моя работа имеет некоторое сходство по замыслу с известной книгой Бернала «Наука в истории общества» и в значительной мере является антагонистом этой содержательной и интересной книги. Для биологии, сейчас вступающей в новый период своего развития, такой процесс осмысления имеет еще большее значение, чем для неорганических наук, и вместе с тем биология гораздо теснее связана с политическими проблемами, чем физика и другие точные науки; закрывать глаза на это – значит уподобляться страусу.

За всю жизнь я много читал и думал по общебиологическим и философским вопросам; в этом отношении я квалифицирован больше, чем огромное большинство специалистов-биологов. Мой интерес к математике заставил меня познакомиться с рядом разделов этой замечательной науки, и поэтому я легче разбираюсь в философии точных наук, чем биологи, морфологи и систематики, не сведущие, как правило, в математике. С другой стороны, математики и физики, выступающие с общефилософскими работами, как правило, не понимают всей огромной сложности биологических проблем и противоречивости взглядов умных биологов. Все эти соображения давали мне всю жизнь уверенность в разумности предпринятого мной дела, и я имею право утверждать, что если моя книга будет недостаточно убедительна, то во всяком случае обвинить меня в недостатке обдуманности невозможно…

Надо говорить не о двух линиях – Платона и Демокрита, – писал Любищев, – а по крайней мере о трех. Третья линия, возникшая в лоне платонизма, но потом выступившая в качестве главного оппонента линии Платона, это линия Аристотеля, которую, строго говоря, нельзя отнести ни к чистому идеализму, ни к чистому материализму. Линия Аристотеля утратила веру в возможность точного математического описания Вселенной, она довольствовалась приблизительным описанием, но, потеряв стремление к точности, она усугубила требовательность к доступности в объяснении явлений. В этом и было основание ее успехов в естественных науках, недоступных в то время математическому описанию. Идеалистический же характер философии Аристотеля ясен в первенствующем значении в этой философии телеологического подхода, не чуждого и платонизму, но играющему там второстепенную, а не ведущую роль. Линия Платона дала блестящее развитие космологии, да и не только космологии. Линия Аристотеля склонна к консерватизму и временами приводит к полному застою, но, вообще говоря, она отнюдь не бесплодна, в особенности в биологии и многих других науках. Линия Демокрита привела к полной утрате научной космологии.

…Титаны науки – Коперник, Кеплер, Галилей и Ньютон – представляют математическую линию, связанную с именами Пифагора и Платона. Биология сейчас выходит на эту линию. Но даже крупнейшего представителя этого жанра – Менделя – можно сравнить с одним из математиков Платоновской школы: Эвдоксом, Менехмом или Теэтетом. До Коперника, не говоря уж о Ньютоне, биологам еще очень далеко».

При жизни Любищева многие сделанные им работы не получили должной известности в силу того, что автор мало заботился о своевременном их напечатании. Но пришло время и о них заговорили. Огромное рукописное наследие Любищева сейчас разрабатывается; не последнее место в этом наследии занимают дневники, которые Любищев вел много десятилетий – до самого конца своей жизни, факт уникальный.

В начале августа 1972 года Любищев был приглашен на Биологическую станцию Академии наук СССР, находящуюся в Тольятти. Неожиданная болезнь приковала ученого к постели. 31 августа 1972 года он умер.

Александр Иванович Опарин

Биохимик.

Родился в 1894 году.

В 1917 году окончил Московский университет.

С 1929 года – профессор Московского университета.

В 1935 году перешел в Институт биохимии им. А. Н. Баха Академии наук СССР. С 1946 года – директор института. В том же году избран в действительные члены Академии наук СССР. С 1949 года – академик-секретарь Отделения биологических наук АН СССР.

В течение многих лет Опарин занимался изучением биохимических основ переработки растительного сырья и действия ферментов в живом растительном организме. Огромный фактический материал привел Опарина к выводу, что в основе технологии ряда производств, имеющих дело с сырьем растительного происхождения, лежит биологический катализ. Некоторые принципы технологии, предложенные Опариным, используются в пищевой промышленности и сейчас. Например, специальный режим длительного хранения сахарной свеклы позволил существенно удлинить сезон работ сахарных заводов, а тщательный биохимический контроль производства на чайных фабриках обеспечил получение новых сортов чая более высокого качества. Разработанная Опариным теория обратимости ферментативных реакций хорошо объяснила ряд таких хозяйственно важных особенностей культурных растений, как сахаристость, скороспелость, засухоустойчивость.

«В течение нескольких десятилетий Опарин занимал видное положение в советской биохимии, – писал американский исследователь Л. Грэхем. – Он принадлежал к молодому поколению российской интеллигенции, на которое наложил глубокий отпечаток политический радикализм последних лет царизма и периода русской революции. Опарин считал, что радикализм и наука прекрасно совместимы. В своем интервью в 1971 году в Москве Опарин рассказал, как еще до революции он, будучи совсем юным, был поражен лекциями об эволюции, прочитанными российским „дарвиновским бульдогом“ К. А. Тимирязевым. Учителем Опарина впоследствии был ученый и революционер А. Н. Бах, который писал о марксизме еще в 1880-е годы. Ко времени Октябрьской революции Опарину было уже за двадцать, и он был намерен (и даже горел желанием) применить к научным исследованиям радикальную идеологию. На протяжении полувека в многочисленных книгах и статьях он писал о значении марксизма в биологии. В конце концов, он стал одним из самых известных в СССР биологов, профессором Московского университета, действительным членом Академии наук и ведущим администратором в области биологических наук. В разгар сталинизма он поддержал Лысенко. Тем не менее, он никак не опирался на взгляды Лысенко в своих собственных исследованиях. После смерти Сталина Опарин даже оказал противодействие ряду последователей Лысенко».

Следует подчеркнуть, что эти слова принадлежат человеку, никогда особо не симпатизировавшему русской, тем более, советской науке.

«Когда в 1971 году, – писал Грэхем, – интервьюируя Опарина, я обвинил его в поддержке Лысенко, он ответил: „Легко вам, американцу, выступать с подобными обвинениями. Жили бы вы в то время, хватило бы у вас мужества говорить открыто и потом отправиться за это в Сибирь?“ В его словах была, конечно, доля истины, хотя он не учел того, что некоторые из его коллег все-таки высказывали открыто свое мнение и некоторые при этом выжили».

Имя Опарина стало известным благодаря разработанной им теории возникновения жизни на Земле. Людям вообще свойственно задумываться над такими вопросами. «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?» – это написал еще Пушкин. Одно время казалось, что ответить на вопрос о возникновении жизни сможет палеонтология. Однако, опускаясь в глубины времен, палеонтологи рано или поздно упиралась в некое «дно», ниже которого шли только «немые» толщи. Даже в самых древних по возрасту ганфлитских черных кремнистых сланцах, расположенных в африканских провинциях Трансвааль и Свазиленд, были найдены следы лишь достаточно сложных структур, похожих на сине-зеленые водоросли. Тщательный анализ указанных пород позволил обнаружить следы углеводородов, идентичных тем, которые получаются при распаде и окислении хлорофилла; это позволяет считать, что уже в те чрезвычайно отдаленные от нас времена процесс фотосинтеза на планете работал.

Но как появились на Земле самые первые организмы?

«Подход Опарина был материалистическим, – писал Грэхем, – но он не базировался на простой гипотезе самозарождения жизни, которой придерживались ранние теоретики, в частности, Феликс Пуше в его знаменитом споре с Луи Пастером в 1860-е годы. Опарин отметил, что все живые организмы, включая те, что описывал Пуше, являются крайне сложными материальными образованиями. Совершенно невероятно, чтобы высокоупорядоченная протоплазма, способная поддерживать координированные метаболические процессы, могла, как полагал Пуше, случайно возникнуть из относительно неупорядоченной и бесформенной смеси органических соединений. Такое предположение, считал Опарин, требовало метафизического скачка, нарушения научного принципа поиска наиболее простого и правдоподобного объединения природных явлений. Гораздо более разумно, продолжил Опарин, было бы вернуться к простейшим формам материи и распространить дарвиновские принципы эволюции не только на живую, но и неживую материю. Опарин заявил о своем намерении связать „мир живого“ с „миром неживого“, изучая их в процессе исторического развития. Он отметил, что происхождение любой сложной структуры, живой или неживой, будь то одноклеточный организм, неорганический кристалл или орлиный глаз, покажется необъяснимым, если не рассматривать его в исторических, эволюционных терминах. Он заявил, что будет искать истоки возникновения простейших живых существ не в их непосредственном окружении, как это безуспешно пытался сделать Пуше, а в долгой эволюционной предыстории таких организмов, рассматривая среды, резко отличные от их нынешней среды обитания».

Несомненно, первые организмы, возникшие на Земле, не обладали той степенью совершенства, что свойственна живым организмам в наше время. Даже у наименее развитых бактерий степень такого совершенства является результатом очень длительной эволюции. Мы можем лишь предполагать, что первые организмы, скорее всего, существовали в среде, практически лишенной кислорода, но содержавшей минеральные и органические вещества, происхождение которых следует искать в тех химических реакциях, на которых Опарин, собственно, и основывал материалистическое объяснение возникновения жизни, и частичный синтез которых несколько позднее был осуществлен известным американским генетиком Миллером.

Весьма немаловажным вопросом, сразу вставшим перед исследователями, был такой – а как, собственно, разграничить живое и неживое? Понятно, что трудность такого разграничения не выступает открыто в тех случаях, когда мы имеем дело с высокоорганизованными формами жизни – с человеком, например, или с животными, или с высшими растениями. Как не без мрачного юмора заметил один известный биолог, вопрос об определении границы между живым и неживым не встает перед нами при чтении колонки с некрологами в газете, однако, переходя к низшим формам жизни, мы встречаемся с большими трудностями. Весьма нелегко провести четкую границу между самыми низшими, одноклеточными или неклеточными организмами, с одной стороны, и крупными неживыми молекулами – с другой, или между крайне простыми способами метаболизма и размножения, очень сходными с химическими реакциями, но все же неотделимыми от живого организма, и сложными химическими взаимодействиями очень крупных молекул, которые по многим причинам следует считать неживыми.

«…Некоторые биологи и биохимики считают вопрос об определении жизни бессмысленным, – заметил в дискуссии 1957 года на Московском международном симпозиуме „Возникновение жизни на земле“ американский биолог Н. Горовиц. – Они рассматривают живую и неживую материю как непрерывность, и проведение границы между ними считают произвольным. Жизнь, с этой точки зрения, связана со сложным химическим аппаратом клетки – с ферментами, мембранами, метаболическими циклами и тому подобное, и считается невозможным решить, на каком этапе эволюции подобная система становится живой…»

Разумеется, гипотезы о возникновении жизни на Земле высказывались и до Опарина. Широкой известностью, например, пользовалась гипотеза панспермии. Создатель ее шведский исследователь С. Аррениус был убежден, что жизнь во Вселенной вечна, что она как бы распылена в пространстве и споры ее разносятся космическими течениями на разные планеты, – так они были занесены и на Землю. Столь же вечной, как сама материя, считали жизнь и виталисты. Вообще, до 1922 года, когда Опарин впервые выступил в Московском отделении общества русских ботаников с замечательным тезисом о том, что возникновение жизни является событием, управляемым исключительно законами природы, то есть вполне закономерной, неотъемлемой частью общей эволюции Вселенной, – проблему возникновения жизни на Земле относили больше к области веры, чем к области естественных наук.

К 1924 году Опарин в общих чертах сформулировал представление о том, каким образом процессы органической и физической химии могли привести к возникновению жизни. Особо он подчеркнул тот факт, что все живые клетки (а значит и первичные) являлись и являются термодинамически открытыми системами. Столь же несомненной заслугой Опарина явился космологический подход к проблеме, а также сам термин – «возникновение жизни». Более удачный термин, отмечали многие ученые, просто трудно себе представить. Ведь предложенный Опариным термин подразумевает только то, что жизнь действительно когда-то возникла, и не навязывает нам никаких предвзятых мнений по поводу механизма такого возникновения. «Термин настолько широк, – писали в свое время известные американские исследователи С. Фокс и К. Дозе, – что может подразумевать даже особый акт творения, даже божественного».

«В авангарде исследований происхождения жизни оказались русские ученые во главе с академиком А. И. Опариным, – отмечал известный голландский исследователь М. Руттен. – Конечно, развитию этих исследований в СССР сильно способствовало марксистское мировоззрение. Вспомним, что самыми верными сторонниками Опарина были английский биофизик профессор Дж. Холдейн и английский физик (точнее, кристаллограф) профессор Дж. Бернал – оба они, по крайней мере в какой-то период своей жизни, придерживались марксистского учения. Русские ученые намеревались опровергнуть широко распространенную церковную доктрину. Их целью было создание полностью материалистической теории жизни, не только ее эволюции, но и ее происхождения. Короче говоря, они стремились разбить в пух и в прах учение о Творце».

Теория, выдвинутая Опариным, использовала результаты многих исследований геологов, геохимиков и астрономов. И Опарин, и Холдейн (совершенно независимо друг от друга) пришли к выводу, что, видимо, первичная атмосфера Земли не имела свободного кислорода. Скорее всего, первичную атмосферу составляли углекислый газ, метан, азот, аммиак, окись углерода, пары воды, водород, и, возможно, пары очень ядовитой синильной кислоты. Ни одна форма современной жизни, может быть, за исключением очень немногих бактерий, и минуты не смогла бы просуществовать в такой убийственной атмосфере. Но именно эта, казалось бы, совершенно убийственная атмосфера и послужила необходимым сырьем для будущей жизни. Ультрафиолетовое излучение Солнца и грозовые явления в первичной атмосфере, содержавшей вышеперечисленные газы, непременно должны были привести к массовому образованию сложных углеводородных соединений, в том числе белков или белковоподобных соединений и комплексных коллоидных систем – «коацерватов».

В начале 50-х годах американский ученый С. Миллер поставил очень простой и убедительный опыт. В колбе из жаростойкого стекла кипела вода. Пары воды постепенно конденсировались в верхней части прибора, где в атмосфере из водорода, метана и аммиака между вольфрамовыми электродами непрерывно проскакивала миниатюрная молния, получаемая от разрядов высоковольтной катушки. Уже через несколько дней вода в колбе желтела. В ней возникали разнообразные полимерные соединения кремния (благодаря растворяющемуся, пусть и в ничтожных количествах, стеклу колбы), а беспрерывные реакции в искусственной атмосфере приводили к появлению ряда простейших органических веществ, в том числе аминокислот и различных кислот – от муравьиной и уксусной до янтарной и мочевины.

Опыт Миллера раскрепостил ученых.

В подобных опытах использовались самые разные атмосферы.

Результаты оказались не просто интересными, результаты оказались очень обнадеживающими. Экспериментаторам удалось воспроизвести синтез практически всех аминокислот, входящих в состав белка, даже таких, которые природа в естественном процессе возникновения жизни не использовала. То есть было подтверждено главное положение теории Опарина: возникновение первичного примитивного «бульона» – не случайность, а закономерность.

Конечно, аминокислоты еще не жизнь, но они – первая ступенька к жизни.

В мелких первичных морях под воздействием перечисленных условий вполне могли возникать вещества, лежащие в основе белка, а там и первичные клетки, удачно названные Опариным коацерватами; от латинского – «объединяться», «слипаться». Бернал, правда, считал, что такие самые первые клетки могли образовываться только путем оседания органических молекул на частицах глины, а Берг полагал, что жизнь вообще могла иметь наземное, даже подземное происхождение, что удачно должно было уберегать ее от воздействия мощного солнечного излучения, но это, в конечном счете, были детали.

«В тридцатые и в сороковые годы, – писал Грэхем, – эти идеи помогли Опарину разработать теорию эволюции коацерватов, но в пятидесятые и в шестидесятые, когда бурно стала развиваться область молекулярной биологии, такие взгляды привели к немалым осложнениям. Структура ДНК в том виде, как она была представлена Уотсоном и Криком, выглядела вполне механистически, и их подход был совершенно редукционистским. С их точки зрения, подход Опарина был нестрогим и умозрительным. Более того, молекулярные биологи зачастую считали кристаллизованные вирусы, кусочки ДНК, живыми, в то время как они едва ли подходили под опаринское определение жизни, как – потока, обмена веществ, диалектического единства. Эти разногласия привели к конфликту Опарина с рядом молекулярных биологов. Опарин считал, например, что есть серьезные основания исключить вирусы из сферы подлинно живых существ, так как они могут существовать в кристаллической форме. Для Опарина сущностью жизни был метаболический процесс».

Знаменитый Московский симпозиум 1957 года дал возможность выговориться ученым, придерживающимся самых разных точек зрения. «Говоря о жизни вне Земли, – даже и об этом зашла речь (академик Павловский), – мыслят о тех формах жизни, которая есть на Земле. Но нет ничего невероятного в том, что и на каких-то планетах Вселенной могла возникнуть органическая материя. Если вместо понятия жизнь мы поставим другое понятие бытие, то нет ничего невероятного в том, что бытие какой-то органической материи и вне Земли возможно; но, принимая эту гипотезу, было бы бесцельно стремиться наделить эту органическую материю теми качествами, которые знакомы нам по особенностям жизни на Земле и тем менее представлять ее себе какими-то существами вроде марсиан, описанных пылкой фантазией сочинителей».

Заключая одну из самых шумных дискуссий симпозиума, Опарин сказал:

«Проблема сущности жизни неотделима от проблемы ее происхождения. Сущность жизни можно понять только в тесной связи с познанием ее возникновения. Однако, как мы видели, весьма спорным является вопрос, на каком уровне усложнения эволюционирующей материи возникла жизнь – на мономолекулярном или на комплексном многомолекулярном. Присуща ли жизнь только единичной молекуле белка, нуклеиновой кислоты или нуклепротеида, а остальная часть протоплазмы есть лишь безжизненная среда? Или же жизнь присуща многомолекулярной системе, где белки и нуклеиновые кислоты играют исключительно важную роль, но все же роль части, а не целого, подобную роли органа, выполняющего ответственную функцию в целом организме? Может вызвать некоторое сожаление, что эти точки зрения на данном совещании не только не слились, но даже еще и не сблизились между собой, но ясно, что для этого необходима еще большая работа и вряд ли это можно было сделать при первой нашей встрече…

Сейчас я хотел бы формулировать в двух словах свою точку зрения, которую я подробно изложил и обосновал в своей книге. Мне представляется, что первично абиогенным путем могли возникнуть не те, в функциональном отношении в высшей степени совершенно построенные нуклеиновые кислоты или белки, которые мы сейчас выделяем из организмов, а только довольно беспорядочно построенные полинуклеотиды и полипептиды, из которых образовались многомолекулярные исходные системы, и только на эволюции этих систем возникли функционально совершенные формы строения молекул, а не наоборот. В противном случае мы должны будем мыслить эволюцию подобно тому, как это себе представлял Эмпедокл, согласно которому сперва возникли руки, ноги, глаза и уши, а затем в результате их объединения возник организм…»

Смерть Опарина, последовавшая в 1980 году, не дала ученому возможности довести свою работу то того уровня, когда смелая гипотеза действительно становится подтвержденной многочисленными и убедительными фактами теорией. Тем не менее, гипотеза Опарина надолго определила принципиальные пути дальнейших исследований.

В 1950 году работы академика Опарина были удостоены премии им. А. Н. Баха и премии им. И. И. Мечникова. В 1952 году он был избран вице-президентом Международной федерации ученых, а в 1969 году получил звание Героя Социалистического труда. Имел академик Опарин и другие высокие правительственные награды, но в памяти многочисленных своих коллег и учеников он остался тем ученым, который на знаменитый вопрос Луи Пастера: «Может ли материя организоваться сама по себе?» – прямо ответил:

«Да, может!»

Лев Давидович Ландау

Выдающийся физик-теоретик.

Родился в Баку 22 января 1908 года.

Исключительные способности Ландау проявил очень рано. В тринадцать лет он закончил среднюю школу и год занимался в экономическом техникуме. В 1922 году его приняли в Бакинский университет. Учился сразу на двух факультетах – на химическом и на физико-математическом. В 1924 году перевелся в Ленинградский университет. В 1927 году, окончив университет, начал работать аспирантом у академика Иоффе, возглавлявшего Ленинградский физико-технический институт.

В те годы в Ленинграде работали только два крупных физика – Д. С. Рождественский и А. Ф. Иоффе. Оба были чистыми экспериментаторами. Отсутствие отечественной теоретической школы заставляло молодых физиков обращаться к зарубежному опыту. Наиболее привлекательными для многих были школы, созданные Нильсом Бором в Копенгагене, Петером Дебаем в Цюрихе, Арнольдом Зоммерфельдом в Мюнхене и Паулем Эренфестом в Лейдене. Получил в 1929 году зарубежную командировку и Ландау. В течение почти двух лет он работал в Копенгагене под руководством Нильса Бора.

Бор сразу разглядел в молодом русском физике задатки крупного таланта, хотя ему не нравилась экстравагантность Ландау, любившего осмеивать и оспаривать все устоявшееся. От острого языка Ландау пострадали многие, однако, многие вспоминали о шутках Ландау с удовольствием, тем более, что юмор его был весьма своеобразен. «…В последний день, – вспоминал академик Я. Б. Зельдович, – я повел его в бухгалтерию института. – С изумлением я увидел Дау (так звали физика друзья), пересчитывающего полученные деньги. „Дау, вы ведь учили нас, что считать надо только по порядку величины, но тут и так ясно, что вам дали не в 10 раз меньше положенного“. Дау смутился на мгновение и тут же ответил: „Деньги стоят в экспоненте“.

Сам Ландау всю жизнь относился к Нильсу Бору с непреходящим уважением. Он считал его своим единственным учителем. В 1933 и в 1934 годах Ландау опять побывал в Копенгагене, а когда Бор в 1934, 1937 и в 1961 годах приезжал в Советский Союз, непременно сопровождал его во всех поездках.

Работая в Копенгагене, Ландау постоянно общался с выдающимися, а главное, молодыми, как он сам, физиками – Гайзенбергом, Паули, Пайерлсом, Блохом, Вигнером. Там же Ландау встречался с Дираком, даже разговаривал однажды с Эйнштейном, хотя, по словам самого Ландау, ничем не заинтересовал его. Работая у Бора, он выполнил работу по диамагнетизму электронного газа и (совместно с Пайерлсом) – по релятивистской квантовой механике.

В 1932 году вернулся в Россию.

В 1934 году без защиты диссертации получил степень доктора физико-математических наук.

С 1932 по 1937 год Ландау руководил теоретическим отделением Харьковского физико-технического института. Здесь Ландау вывел известное кинетическое уравнение при кулоновском взаимодействии частиц, а также выполнил теорию фазовых переходов второго рода и теорию промежуточного состояния в сверхпроводимости. В Харьковском институте работали в те годы многие талантливые физики, среди них Л. В. Шубников, А. И. Лейпунский, К. Д. Синельников, М. Руэман, Л. В. Розенкевич, Б. Подольский. Не случайно именно в Харькове был построен первый советский электростатический линейный ускоритель, на котором в 1932 году были подтверждены результаты смелых экспериментов Кокрофта и Уолтона по расщеплению ядра. В Харьковском институте бывали Бор, Дирак, Эренфест, Хаутерманс, Вайскопф, – несомненно, это был самый крупный, после Москвы и Ленинграда, физический центр страны. К сожалению, репрессии конца тридцатых нанесли институту столь чудовищный урон, что институт уже никогда не оправился от этого урона: физики Шубников, Горский и Розенкевич были расстреляны, Вайссберг, Руэман и Хаутерманс арестованы и высланы в Германию. Подверглись арестам директор института академик Обреимов и его заместитель Лейпунский.

В 1937 году академик Капица пригласил Ландау в Москву – руководить теоретическим отделением Института физических проблем.

Здесь Ландау работал до самой кончины.

Здесь он получил соотношение между плотностью уровней в ядре и энергией возбуждения, создал (наряду с Х. Бете и В. Вайскопфом) статистическую теорию ядра, выполнил исключительно важные исследования по теории фазовых переходов. В 1957 году предложил закон сохранения комбинированной четкости (одновременно с А. Саламом, Т. Ли и Ч. Янгом) и независимо от них же выдвинул теорию двухкомпонентного нейтрино.

Здесь же Ландау создал знаменитый теоретический семинар.

Но в апреле 1938 года Ландау был арестован, как было сказано в обвинении – «…за шпионскую деятельность в пользу Германии». Одновременно с Ландау был арестован физик Румер. Как впоследствии смеялся Ландау: «…мы внезапно перешли с физического листа римановой поверхности на нефизический». В заключении Ландау пробыл ровно год и вышел на свободу только благодаря активным действиям академика Капицы. Прямо в день ареста Ландау Капица написал личное письмо Сталину, на которое, впрочем, ответа не получил. Не получил ответа от Сталина и Нильс Бор, написавший ему, что «…если проф. Ландау действительно арестован, то я убежден, что речь идет о печальном недоразумении, потому что я не могу себе представить, чтобы профессор Ландау, который всегда себя всецело посвящал науке и которого я высоко ценю как искреннего человека, мог совершить что-либо, оправдывающее его арест».

Через год, 6 апреля 1939 года, Капица написал В. М. Молотову.

«…За последнее время, работая над жидким гелием вблизи абсолютного нуля, – написал он, – удалось найти ряд новых явлений, которые, возможно, прояснят одну из наиболее загадочных областей современной физики. В ближайшие месяцы я думаю опубликовать часть этих работ. Но для этого мне нужна помощь теоретика. У нас в Союзе той областью теории, которая мне нужна, владел в полном совершенстве Ландау, но беда в том, что он уже год как арестован. Я все надеялся, что его отпустят, так как я должен прямо сказать, что не могу поверить, что Ландау – государственный преступник. Я не верю этому потому, что такой блестящий и талантливый молодой ученый, как Ландау, который, несмотря на свои 30 лет, завоевал европейское имя, к тому же человек очень честолюбивый, настолько полный своими научными победами, что у него не могло быть свободной энергии, стимулов и времени для другого рода деятельности. Правда, у Ландау очень резкий язык и, злоупотребляя им, он нажил много врагов, которые всегда рады сделать ему неприятность. Но при весьма его плохом характере, с которым и мне приходилось считаться, я никогда не замечал за ним каких-либо нечестных поступков.

Конечно, говоря все это, я вмешиваюсь не в свое дело, так как это область компетенции НКВД, но все же я думаю, что я должен отметить следующее как ненормальное. Ландау год как сидит, а следствие еще не закончено, срок для следствия ненормально длинный. Мне, как директору учреждения, где он работает, ничего не известно, в чем его обвиняют. Главное, вот уже год по неизвестной причине наука, как советская, так и вся мировая, лишена головы Ландау. Ландау дохлого здоровья и, если его зря заморят, то это будет очень стыдно для нас, советских людей. Поэтому обращаюсь к вам с просьбами. Нельзя ли обратить особое внимание НКВД на ускорение дела Ландау? Если это нельзя, то, может быть, можно использовать голову Ландау для научной работы, пока он сидит в Бутырках? Говорят, с инженерами так поступают».

Под личное поручительство Капицы Ландау был освобожден.

Больше того, Ландау с блеском, как это и обещал Капица правительству, создал теорию сверхтекучести, которая объяснила все известные тогда свойства жидкого гелия, а также предсказала ряд совершенно новых явлений, в частности – существование в гелии второго звука. «Если бы это теоретическое положение не было так полно подкреплено экспериментальными доказательствами, – писал позже Капица, – оно звучало бы как идея, которую очень трудно признать разумной».

Кстати, на вопрос, какую вашу работу следует считать лучшей, Ландау неизменно отвечал: «Конечно, теорию сверхтекучести гелия. Ее до сих пор многие не понимают».

Лучшего места для жизни и для работы, чем Институт физических проблем, Ландау просто не мог себе представить: много зелени, теннисный корт, отдельный двухэтажный дом для сотрудников, двухуровневые квартиры на английский манер, отлично оборудованные мастерские, лаборатории, прекрасная библиотека. Правда, основная работа Ландау, как правило, заключалась в долгих беседах с коллегами и учениками. А учениками Ландау считали себя И. Я. Померанчук, Р. З. Сагдеев, Е. М. Лифшиц, А. А. Абрикосов, А. Б. Мигдал, А. И. Ахиезер, Л. П. Горьков, В. Н. Грибов, Л. П. Питаевский, И. М. Халатников, В. Б. Берестецкий, А. С. Компанеец, А. Я Смородинский и многие другие. Причисляли себя к ученикам Ландау и И. М. Лифшиц и В. Л. Гинзбург.

«Попасть в школу Ландау было нелегко, – писал Капица. – Для этого нужно было пройти ряд специальных экзаменов, программу которых он составлял сам. В эти экзамены входили не только механика и теоретическая физика, но и математика в том виде, в котором она нужна в теоретической физике. Экзамены сдавались по разделам и могли длиться другой раз по много месяцев. Ландау называл программу экзаменов „теоретическим минимумом“, и он считал, что он составляет тот минимум знаний, с которыми ученый может начать успешно заниматься теоретической физикой. Сдать этот экзамен удавалось немногим, за все время – немногим более сорока человек. Этим ученикам Ландау щедро отдавал свое время и давал им большую свободу в выборе темы, и их работы публиковались под их именами».

Одной из особенностей Ландау было то, что он почти не читал научную литературу. Читали научную литературу его ученики, а затем кратко пересказывали прочитанное учителю. Как правило, Ландау интересовался только основной идеей. Если идея оказывалась свежей, если она останавливала его внимание, он самостоятельно делал математический вывод, часто – своим путем, весьма отличным от пути автора. При этом, он воспринимал все новое и с чисто эстетической стороны.

«Он рассказывал, – вспоминал Е. М. Лифшиц, – как был потрясен невероятной красотой общей теории относительности (иногда он говорил даже, что такое восхищение при первом знакомстве с этой теорией должно быть, по его мнению, вообще признаком всякого прирожденного физика-теоретика). Он рассказывал также о состоянии экстаза, в которое привело его изучение статей Гейзенберга и Шрёдингера, ознаменовавших рождение новой квантовой физики. Он говорил, что они дали ему не только наслаждение истинной научной красотой, но и острое ощущение силы человеческого гения, величайшим триумфом которого является то, что человек способен понять вещи, которые он уже не в силах вообразить. И, конечно же, именно таковы кривизна пространства-времени и принцип неопределенности».

Впрочем, «…Ландау нравилось делать заявления, шокирующие представителей буржуазного общества, – вспоминал один из его соавторов. – Когда мы были вместе с ним в Копенгагене, я женился. Он одобрил мой выбор (и играл в теннис с моей женой). Однажды он спросил нас, как долго мы собираемся быть вместе. Когда я ответил, что, конечно же, весьма долгое время, и что у нас нет никаких намерений расторгнуть брак, он разволновался и сказал, что только капиталистическое общество может заставить своих членов испортить саму по себе неплохую вещь, чрезмерно продляя ее таким способом».

Очень откровенно рассказала о взглядах Ландау на жизнь и на любовь его вдова Кора Ландау-Дробанцева в книге, посвященной трагической судьбе ученого.

«Человек не имеет права не быть счастливым, – часто повторял Ландау. – Он должен уметь построить свою жизнь, она дана на то, чтобы прожить ее хорошо».

При этом Ландау всегда оставался принципиальным.

«Коснусь истории с выдвижением на Нобелевскую премию открытия и объяснения эффекта Вавилова-Черенкова, – вспоминал ученик и постоянный соавтор Ландау Е. М. Лифшиц. – В начале 50-х (но после 1953 г.) у нас решили (кто, не знаю) вступить, так сказать, в Нобелевский клуб, т. е. начать выдвигать кандидатов на Нобелевские премии (до этого на моей памяти это не делалось). В этой связи И. В. Курчатов поручил Е. К. Завойскому и мне подготовить представление на И. Е. Тамма, И. М. Франка и П. А. Черенкова (С. И. Вавилов к этому времени скончался, а Нобелевскую премию присуждают не более чем троим, причем не посмертно).

Мы, разумеется, подготовили материал.

Знаю, что другие готовили представление на П. Л. Капицу и Л. Д. Ландау за работы в области сверхтекучести гелия II. Прошло некоторое время, и вдруг мы узнали, что кто-то где-то решил выдвигать только Черенкова и только Капицу. Кажется, такое представление и было сделано. Точно я этого и других подробностей не знаю, но в данном контексте это совершенно не важно. Важно то, что мы решили не допустить такой несправедливости. В СССР приглашение (предложение) выдвигать на Нобелевскую премию получали обычно академики АН СССР по соответствующим специальностям. Поэтому было решено, что в Нобелевский комитет должны послать письмо академики-физики. В отношении Ландау этим занимались в ИФП и кто подписал письмо, я не помню. Мы же с Е. Л. Фейнбергом написали письмо, в котором сообщали в Нобелевский комитет о роли И. Е. Тамма и И. М. Франка, приложили оттиски и утверждали, что премию надо присуждать всем троим.

Теперь нужно было собрать подписи.

Помню, как я подошел к одному «ведущему» академику, который выразил полное согласие с содержанием письма, но подписать его отказался: раз «наверху» решили выдвинуть одного Черенкова, как же он может сообщить в Комитет другое мнение?

Пошел я к Ландау.

Он сказал мне, что не очень-то ценит эффект Вавилова-Черенкова (я знал это и раньше, а Ландау говорил не для того, чтобы иметь предлог не подписать письмо), но он готов подписать письмо, если вместо «нужно присудить» мы напишем «если присуждать», то всем троим (Тамму, Франку и Черенкову).

Так мы и поступили.

Помимо Л. Д. Ландау, поведение которого в этом деле я считаю безукоризненным, письмо подписали Н. Н. Андреев и А. И. Алиханов. Вскоре Нобелевская премия по физике за 1958 год была присуждена всем троим (имеются в виду Франк, Тамм и Черенков)».

Ландау был прекрасным лектором, но совершенно не выносил процесса написания статей. Ему плохо удавалось излагать свои взгляды в письменном виде. Основным соавтором Ландау был Е. М. Лифшиц. Именно в соавторстве с Лифшицем создан знаменитый «Курс теоретической физики».

«В Харькове, – вспоминал Е. М. Лифшиц, – появилась идея и началось осуществление программы составления полного „Курса теоретической физики“ и „Курса общей физики“. В течение всей жизни Лев Давидович мечтал написать книги на всех уровнях – от школьных учебников до курса теоретической физики для специалистов. Фактически, до роковой катастрофы, при жизни Ландау были закончены почти все тома…»

Первым томом вышла «Статистическая физика».

За нею – «Механика» (1940), «Теория поля» (1941), «Гидродинамика» и «Теория упругости» (1944), «Квантовая механика» (1948), «Электродинамика сплошных сред» (1956). Было задумано еще два тома – «Релятивистская квантовая теория» и «Физическая кинетика», но их Лившиц дописывал уже с Питаевским. «Курс теоретической физики» неоднократно издавался в Англии, США, ГДР, Испании, Румынии, Польше, Югославии, Японии, Китае, в других странах мира. Эти книги вполне можно сравнить с Энциклопедией. Любой физик найдет в них все, что относится к предмету его исследований.

За совокупность работ в области теоретической физики, а особенно за вклад в квантовую теорию жидкостей и за исследование свойств гелия II при очень низких температурах Ландау в 1962 году был удостоен Нобелевской премии.

Ландау был полон планов и замыслов, но 7 января 1962 года произошла катастрофа. Легковую машину, в которой ехал ученый, занесло на скользкой дороге и машина столкнулась с грузовиком. Из всех пассажиров пострадал только Ландау, зато травмы оказались очень тяжелыми: перелом основания черепа, ребер и тазовых костей. Академик Капица отправил срочные телеграммы П. Блэккету, П. Бикару и Н. Бору, соответственно в Лондон, в Париж и в Копенгаген, с просьбой прислать необходимые лекарства. Эти лекарства действительно были доставлены ближайшим самолетом. В течение шести недель Ландау находился в бессознательном состоянии, но жизнь ему все же спасли. Правда, выдающийся физик уже никогда не смог оправиться от полученных травм. Несколько раз он приходил в столь любимый институт, но всегда при этом просил не говорить с ним о науке.

2 апреля 1968 года Ландау умер.

«Ввиду краткости нашей жизни мы не можем позволить себе роскошь заниматься вопросами, не обещающими новых результатов», – любил повторять Ландау. И действительно, в его научном наследии практически нет устаревших или ошибочных работ.

Николай Николаевич Семенов

Химик, физик.

Родился 3 апреля 1896 году в Саратове.

В 1917 году окончил Петроградский университет.

«В 1910–1917 годах в Петербурге (из патриотических чувств переименованном в начале первой мировой войны в Петроград), – вспоминал Семенов, – только в двух учебных заведениях – в университете и Политехническом институте – были созданы минимальные условия для научной работы по физике. Преподавательский штат двух физических кафедр в университете состоял, если не ошибаюсь, из трех профессоров, двух приват-доцентов и шести преподавателей. Кроме того, при каждой кафедре работали обычно три молодых стипендиата, оставленных в университете для подготовки к профессорскому званию. На кафедре физики Политехнического института штат был примерно вдвое меньше. Для обслуживания преподавателей и исследователей имелись один механик с подмастерьем и два препаратора…

В тяжелое время, в 1918–1920 годах, когда само существование нового общественного строя подвергалось опасности, советская власть создала в Ленинграде и в Москве целый ряд научно-исследовательских институтов, причем в первую очередь не узко прикладных, а чисто научных – по основным разделам естествознания. При Народном комиссариате просвещения было организовано Главное управление по науке. Оно возглавило эту большую работу. Так в Ленинграде возникли тогда Физико-химический институт Иоффе, Оптический институт академика Рождественского, Радиевый институт Коловрат-Червинского и Хлопина. При Академии были созданы Математический институт академика Стеклова и Физиологический институт академика Павлова. Новые научно-исследовательские институты были поначалу в общем невелики и малолюдны, так как в царской России по каждой отрасли знания работало считанное число ученых. Первой задачей было собрать всех этих ученых – многие из них во время гражданской войны рассеялись по стране. Далее надо было обеспечить их материально, хотя бы настолько, чтобы поддержать их здоровье и дать им возможность плодотворно работать. Совсем молодые люди ставились во главе отделов и лабораторий, а иногда и во главе целых институтов. Мне было 24 года, когда я стал заведовать лабораторией электронных явлений в физико-техническом институте, и 26 лет, когда меня назначили заместителем директора этого института…»

Семенов старался не пропускать знаменитых реферативных собраний, проводимых по пятницам академиком Иоффе. Позднее он признавался, что основное физическое образование получил, видимо, не столько в университете, сколько на этих собраниях, на которых сотрудники Иоффе либо докладывали собственные научные работы, либо анализировали наиболее интересные статьи, появлявшиеся в мировой печати.

В своих воспоминаниях Семенов нарисовал впечатляющую картину условий, в которых начиналась его научная работа.

«…Зима 1921–1922 годов.

Огромное главное здание Политехнического института погружено в холод и мрак. Трескучий мороз одинаково силен как снаружи, так и внутри здания. Светятся лишь несколько окошек южного крыла, где размещаются лаборатории физико-технического института. Двери этих комнат обиты войлоком, чтобы мороз не мог проникнуть из коридора. В одной из комнат работу ведут три сотрудника, составляющие штат моей лаборатории: Ю. Харитон, В. Кондратьев, А. Вальтер. Все трое были тогда студентами второго курса – юношами 18–20 лет. Посредине комнаты они соорудили высокий помост, на нем стоит огромный эбонитовый бак большого аккумулятора. Из бака аккуратно расходятся резиновые трубки к рабочим столам. Воды в замерзшем здании нет. Это самодельный водопровод. Каждое утро три научных сотрудника набирают из уличной колонки воду – около 15 ведер нужно принести, чтобы наполнить бак. Рядом с помостом аккуратно выложена маленькая печка с трубой, выведенной в окно. Каждое утро три молодых ученых заготавливают дрова и два раза в день топят печку…»

Семенов принял самое активное участие в организации физико-механического факультета при Ленинградском политехническом институте.

«…Здание, – вспоминал он, – которое мы получили, совсем новое – было построено перед войной и не использовалось. Строилось оно для лечения сумасшедших. На заборе вокруг здания зачем-то были вылеплены барельефы бараньих голов. Вот так вывеска для научного института! Эта деталь была поводом для непрерывных шуток среди сотрудников. Но здание хорошее, оно потребовало небольших строительных работ, связанных с перепланировкой».

Бараньи головы на заборе не помешали Семенову создать замечательную научную школу. Яркими представителями ее стали Я. Б. Зельдович, В. Н. Кондратьев, Ю. Б. Харитон, К. И. Щелкин, Н. М. Эмануэль, Д. А. Франк-Каменецкий. Позже Семенов не без юмора сформулировал особое искусство управления учениками. В этом руководстве он, прежде всего, подчеркнул важность подбора и страсть учеников к работе, потому что без страсти нет толку. «…Если ты хочешь, – указывал он, – чтобы ученик занялся разработкой какой-либо новой твоей идеи или нового направления, делай это незаметно, максимально стараясь, чтобы он как бы сам пришел к этой идее, приняв ее за свою собственную». И никогда, указывал Семенов, не приписывай фамилии к статьям учеников, если сам не принимал участия в исследованиях.

Первые работы Семенова относились к области молекулярной физики и электронных явлений. Он изучал явление конденсации паров на твердых поверхностях, ионизацию паров солей под действием электронного удара, а также электрический пробой диэлектриков. Позже результаты этих работ ученый использовал при создании теории теплового взрыва газовых смесей.

В 1932 году Семенова избрали в действительные члены Академии наук СССР.

В начале 30-х годов Семенов на основе изучения критических явлений (пределов воспламенения), наблюдаемых при окислении паров фосфора, водорода, окиси углерода и других соединений, открыл совершенно новый тип химических процессов – так называемые разветвленные цепные реакции. Первые результаты Семенов опубликовал в немецком физическом журнале «Zeitschrift fur Physik». Статья вызвала резкую критику известного химика Боденштейна, специалиста по кинетике химических реакций. Боденштейн прямо заявил, что опыты Семенова и его сотрудников неубедительны.

«…Прочитав статью Боденштейна, – вспоминал Семенов, – я увидел, что возражения очень серьезны. Мы попытались разобраться в опытах Лейпунского с окислением ртути и сами убедились, что там критические явления иллюзорны и полностью объясняются соображениями Боденштейна. Теперь у меня создалось трудное положение в самой моей лаборатории. Сотрудники явно сомневались в правильности опытов с фосфором. Пошли разговоры по всему институту; послышались и такие голоса, что Семенов-де, конечно, хороший организатор, но в научной работе легкомыслен. Однако, обдумывая весь ход опытов Харитона и Вальтера, я все больше убеждался, что там боденштейновское объяснение неверно. Я решил сам провести новую работу, с тем, чтобы окончательно решить вопрос.

…Хотя поставленные мною опыты с полной ясностью показали нашу правоту, я все же для полной убедительности произвел еще один опыт. В сосуд с фосфором я впустил кислород при давлении ниже критического. Затем стал постепенно заполнять сосуд ртутью, сжимая таким образом кислород. Когда кислород сжимался до критического давления, происходила вспышка. Если я сжимал еще сильнее, возникало свечение, длившееся до тех пор, пока кислород не выгорал до критического давления.

Таким образом, все возражения Боденштейна были сняты.

В чем же причина этих удивительных явлений, так явно противоречащих всем представлениям о химических реакциях? Над этим я упорно, мучительно размышлял. Тот факт, что при давлении ниже критического молекулы фосфора и кислорода, непрерывно сталкиваясь, не реагируют друг с другом, ясно показывал, что прямого соединения этих молекул с образованием окислов фосфора не происходит. Мы давно уже сопоставили этот факт с работами Боденштейна по другой фотохимической реакции – соединению водорода с хлором. Боденштейн показал, что под действием света эта реакция идет при комнатной температуре, причем один поглощенный световой квант приводит к образованию миллиона молекул хлористого водорода! Такую реакцию Боденштейн назвал цепной.

…Я уже сейчас не помню хорошо, когда у меня мелькнула догадка, чем реакция окисления фосфора отличается от реакции хлора с водородом, не помню, как мне пришла в голову главная мысль, что в ходе этой реакции образуются не обычные молекулы пятиокиси фосфора, но молекулы возбужденные – имеющие избыточную энергию, что и является причиной испускания света при соединении фосфора с кислородом. Но иногда возбужденная молекула пятиокиси фосфора может столкнуться с неактивной молекулой кислорода, еще не успев испустить свет. Тогда эта избыточная энергия вызывает расщепление кислородной молекулы на активные атомы, каждый из которых в свою очередь начинает боденштейновскую прямую цепь окисления фосфорных паров. Таким образом, я пришел к идее, что цепь окисления фосфора является разветвленной, подобно дереву с его ветками. Такая разветвленная цепная реакция напоминает горную лавину, которая начинает нарастать и мощно развиваться от самой ничтожной причины. Достаточно появиться в результате теплового движения хотя бы одной активной частице, чтобы реакция разрослась быстро и лавинообразно, сразу распространившись по всему объему сосуда.

С некоторым торжеством начал я свой доклад на совете физико-технического института. Однако очень быстро я заметил, что члены совета и сам академик Иоффе мне не верят. За прошедший год они так привыкли к мысли, что Боденштейн был прав в своей критике и что явления, наблюденные Харитоном и Вальтером, иллюзорны, что не хотели даже задумываться над моими новыми экспериментальными доказательствами и над новой теорией. Мои товарищи по совету, как и сам академик Иоффе, придумывали невероятные возражения против новых опытов. Я совершенно измучился, но так и не сумел убедить их в своей правоте. Хорошо помню, как после заседания, провожая Абрама Федоровича Иоффе до его квартиры, я говорил ему, что и другие члены совета и он сам просто не смогли сосредоточиться на смысле и значении новых данных, не поняли их и поэтому настаивали на неправильных, устаревших выводах. Я сказал ему, что не пройдет и года, как все переменят свою точку зрения, согласятся со мной, поймут важное значение нашей теории. И сказал о своем намерении напечатать новую работу у нас и за границей. Я был действительно полностью уверен в успехе. И уже ничто не могло меня сбить с этой позиции. Я даже не был чрезмерно огорчен дискуссией на совете.

Вскоре работа появилась в «Zeitschrift fur Physik», и я послал оттиск Боденштейну.

И тут пришло первое признание.

Боденштейн написал мне, что как ни удивительны наши результаты, но сомневаться в них больше нельзя. Он предлагал далее печатать мои работы в его журнале «Zeitschrift fur Physikalische Chemie». Он выступил впоследствии (в 1928 году) с большим докладом на съезде немецких электрохимиков и значительную его часть посвятил изложению наших результатов.

В конце 1927 года я уехал на озеро Селигер и там написал новую работу – усовершенствованную теорию разветвленных цепных реакций. Я доложил ее на совете физико-технического института, и на этот раз академик Иоффе и все члены совета поздравили меня с большим успехом».

Установив, как протекает цепная реакция, Семенов сделал верные выводы о скоростях этой реакции и даже научился регулировать ее выход, что дало в дальнейшем возможность химикам вести химические реакции в нужном направлении.

Это было крупное открытие, сразу получившие признание ученых.

«…Весной 1941 года я получил Сталинскую премию за работы по цепной теории, – вспоминал Семенов. – В 1956 году, когда мне было уже 60 лет, а Хиншельвуду (английскому физику) 59 лет, мы вместе получили Нобелевскую премию за труды в области механики химических реакций, по сути дела – именно механизма цепных химических процессов.

Мы сидели в Стокгольме на сцене перед огромным переполненным залом. По традиции перед торжественным вручением дипломов и медалей по каждому разделу науки (физика, химия, биология и медицина) оркестр в течение десяти минут играет отрывки из лучших симфоний. Когда я слушал музыку, передо мной проносилось то незабываемое время 20-х и начала 30-х годов, когда я, еще совсем молодой человек, и мои дорогие товарищи, тогда еще совсем юные сотрудники лаборатории, в институте, за экспериментальными установками, и дома, за письменным столом, переживали самые яркие радости творчества, когда каждый день приносил нам новые загадки и когда эти загадки мы в конце концов с успехом решали и сквозь, казалось, непроходимые дебри пробивали новые пути».

В 1944 году Семенов получил место профессора Московского университета. Это не мешало ему активно заниматься общественной работой. Когда после войны, уже в 1955 году, выяснилось, что Академия наук СССР переполнена инженерами, Семенов принял самое активное участие в развязавшейся дискуссии. Будучи коммунистом, он тем не менее прямо указал на то, что партийные и правительственные чиновники слишком часто стали нарушать нормальный ход академических исследований всяческими запросами, касающимися решения чисто производственных задач. Наука не является придатком промышленности, заявил Семенов, у науки своя цель – глубокое изучение природы. Он даже не побоялся оспорить Энгельса, который не раз в своих работах подчеркивал воздействие практических нужд на развитие научных теорий. Разве дало развитие промышленности хоть какой-нибудь намек на возможность высвобождения энергии атома? – задал вопрос Семенов. И уверенно ответил: нет, вся атомная энергия – плод чистой науки.

Академик Бардин, главный оппонент Семенова, тут же обвинил ученого в попытке вычеркнуть из истории советские тридцать лет и вернуться к дореволюционной Академии. «Почему Академия наук СССР, – резко спросил Бардин, – разбуженная для соприкосновения с жизнью В. И. Лениным, должна свертывать фронт своих работ и отступать на позиции недоброй памяти Императорской Академии наук?»

Победила точка зрения Семенова.

Победила, правда, потому, что ее поддержал Хрущев.

«Я считаю, – сказал Первый секретарь КПСС, – что неразумно, когда в Академию наук включили вопросы металлургии, угольной промышленности. Ведь раньше в Академии наук не было этих отраслей».

В итоге дискуссии почти половина институтов была передана из академической системы отраслевым министерствам, а для координации научно-технической политики был создан специальный орган – Государственный Комитет по науке и технике.

С 1957 по 1963 год Семенов исполнял обязанности академика-секретаря Отделения химических наук АН СССР, с 1963 по 1971 – вице-президента Академии наук СССР.

Научные заслуги академика Семенова были отмечены очень высоко.

Он дважды Герой Социалистического труда (1966, 1976), дважды Лауреат Государственной премии (1941, 1949), лауреат Ленинской премии (1976). Он стал третьим ученым в истории российской науки (после Павлова и Мечникова), удостоенным Нобелевской премии (1956).

Умер в 1986 году.

Игорь Евгеньевич Тамм

Физик-теоретик.

Родился 26 июля 1895 года во Владивостоке.

Из Владивостока семья Таммов переехала на Украину в Елизаветград.

В 1913 году, чувствуя приближение революционных событий, отец отправил Тамма в Эдинбургский университет (Шотландия). Наверное, ему казалось, что это достаточно далеко, но в 1914 году Тамм перевелся в Московский университет, сразу оказавшись в центре активной политической жизни. Очень скоро он стал одним из заметных меньшевиков. Летом 1917 года он представлял фракцию меньшевиков на Первом Всероссийском Съезде Советов и единственный из меньшевистской делегации выступил против участия России в мировой войне.

В 1918 году окончил Московский университет.

Оказавшись на юге, отрезанном от столиц фронтами Гражданской войны, Тамм до 1920 года преподавал физику в Таврическом университете, затем – в Одесском политехническом институте.

В 1922 году вернулся в Москву.

С этого года до самого начала Великой Отечественной войны Тамм работал в Московском университете. С 1934 года он – руководитель теоретического отдела Физического института Академии наук СССР. Этим отделом руководил до самой смерти.

Научные труды Тамма посвящены квантовой механике и ее применениям, теории твердого тела, физической оптике, ядерной физике, теории элементарных частиц, проблеме термоядерного синтеза, прикладной физике. В 1930 году он разработал полную квантовую теорию рассеяния света в кристаллах, для чего осуществил квантование не только световых, но и упругих волн в твердом теле, введя не существовавшее до того понятие звуковых квантов – фононов. В том же году дал последовательный вывод формулы Клейна-Нишины для рассеяния света на электроне, что имело важное значение для утверждения релятивистского волнового уравнения Дирака для электрона. В 1931 году, совместно с физиком С. П. Шубиным, разрабатывая квантовую теорию металлов, построил теорию фотоэффекта на металлах и теоретически указал возможность особых состояний электронов на поверхностях металлов – так называемые «уровни Тамма». В 1934 году предложил и математически развил количественную теорию ядерных сил, в которой впервые показал возможность переноса взаимодействий – электронами и нейтрино. В 1934 году (совместно с С. А. Альтшулером) высказал идею, что нейтрон имеет магнитный момент, а в соавторстве с Л. И. Мандельштамом дал общую трактовку соотношению неопределенностей Гейзенберга в терминах «энергия – время».

Поразительный факт: кто бы ни писал о Тамме – писатели, или физики, или историки науки, все писали о нем с восхищением. Его мужество и глубокая принципиальность отмечались всеми, кто его знал. В 1936 году, например, на сессии Академии наук СССР, отвечая на вопрос профессора В. Ф. Миткевича, резко отрицавшего теорию относительности, Тамм заметил, что вообще-то действительно существуют вопросы, на которые невозможно дать разумный ответ. Например, такой вопрос – какого цвета меридиан, проходящий через Пулково: красный или зеленый? Разъяренный Миткевич с неприкрытой угрозой прокричал на весь зал: «Вот я и спрашиваю моих идеологических противников: какого цвета их меридиан? Цвет моего меридиана достаточно хорошо известен всем здесь присутствующим! Но я думаю, что столь же хорошо известно присутствующим, какого цвета меридиан профессора Тамма. Однако что еще не ясно – так это цвет меридиана Иоффе или Вавилова: красный он или зеленый?»

О Тамме сохранилось множество воспоминаний.

«…То, что мы увидели, – писал один из бывших его студентов, – совсем не походило на все виденное мною раньше и на то, что строило мое воображение. В аудиторию вбежал или, точнее, даже влетел человек небольшого рост. За ним из двери влетели искры от брошенной за дверью папиросы. Он пробежал до противоположной стены, быстро вернулся, снова дошел до середины аудитории и только тогда повернулся лицом к студентам. Мы увидели доброе, подвижное, улыбающееся лицо.

…Во время выступлений он быстро передвигался по аудитории и говорил о физике с таким зажигательным энтузиазмом и подъемом, что никто не мог оставаться безразличным. Когда доска оказывалась исписанной и оставался только ее верх, до которого он не доставал, Тамм подпрыгивал, чтобы на лету написать букву или снабдить ее штрихом».

«…В научной среде вопросы приоритета играют немалую роль, – вспоминал академик В. Л. Гинзбург. – Но не помню, чтобы у И. Е. Тамма и в созданном им отделе, где я работаю с 1940 года, когда-либо возникали какие-нибудь существенные споры, а тем более дрязги, связанные с приоритетом. Не помню, чтобы И. Е. когда-либо даже упоминал о своем приоритете, думаю, что он считал это ниже своего достоинства».

При этом Тамм выступал против любой несправедливости, которая становилась ему известной. Он, например, горячо протестовал против несправедливого решения Нобелевского комитета, присудившего премию за открытие комбинационного рассеяния света индийскому физику Чандрасекару Раману, а не советским физикам Л. И. Мандельштаму и Г. С. Ландсбергу, в чьих работах это явление описано было несравненно более полно, и более правильно физически истолковано. Кстати, это повлияло на уход из Нобелевского комитета знаменитого физика Макса Борна, как и Тамм, возмутившегося несправедливым решением.

В Казани во время эвакуации лаборатория Тамма была размещена в помещениях этнографического музея. Огромный выставочный зал разделили фанерными перегородками, в некоторых местах даже не доходивших до потолка. К большому своему удовольствию физики быстро обнаружили, что многие исторические экспонаты нисколько не потеряли былой реальной ценности. Например, горстки ржи, иногда выдаваемые в скудных военных пайках, физики размалывали на примитивных жерновах, снятых прямо с экспозиции. Об этом с улыбкой не раз позже вспоминал Тамм.

«…Человек увлекающийся, – писал о нем физик В. Карцев, – он спорил с друзьями о том, что „уже к осени“ найдут снежного человека, развил бешеную энергию, чтобы получить разрешение раскопать несколько курганов, расположенных в пяти километрах от его дачи в Жуковке, организовал (практически за свой счет) экспедицию для исследования труднодоступной пещеры, где, как он полагал, могли оказаться неисчислимые сокровища (там действительно обнаружили большие археологические ценности). Человек, считавший, „как же без альпинизма“, был большим любителем розыгрышей, ребусов, шахмат, головоломок, шарад, произведений Хайяма, Пастернака.

…Тамма отличала бескорыстная доброта – получив Государственную премию, он вызвал одного из ближайших сотрудников и сказал: «Эти деньги мне совершенно не нужны. Не знаете ли вы каких-нибудь молодых людей, которым необходимо помочь, чтобы они могли заниматься наукой?» Среди тех, кому досталась анонимная «стипендия» Тамма, оказалась дочка дворничихи, ухаживавшая за слепой сестрой. Благодаря помощи Тамма ей удалось окончить институт, но она так никогда и не узнала, кто ей помог».

Еще до войны, в 1937 году, Тамм разработал (совместно с И. М. Франком) теорию излучения быстро движущегося в среде электрона, так называемый «эффект Черенкова – Вавилова». За эту работу, вместе с Франком и Черенковым, он был удостоен Государственной премии – в 1946 году, а в 1958 году – Нобелевской.

«Насколько мне известно, – вспоминал профессор Фейнберг, – для Игоря Евгеньевича эта награда оказалась совершенно неожиданной. Услышав о решении Нобелевского комитета, я бросился к Игорю Евгеньевичу в кабинет и стал возбужденно поздравлять его. Спокойно и даже несколько медленнее, чем обычно, расхаживая по комнате с заложенными за спину руками, он серьезно ответил: „Да, конечно, это очень приятно… Я рад… Очень рад… Но, знаете, к этому примешивается и некоторое огорчение…“ Догадаться было нетрудно: „Потому что премия присуждена не за ту работу, которую вы сами считаете лучшей своей работой – не за бета-силы?.“.

Тамм кивнул».

«Он был легок, быстр, всегда торопился, будто боялся опоздать. Увлекался многими видами спорта, был великолепным альпинистом, играл в теннис, – вспоминал научный журналист В. Губарев. – Ну, а шахматы – это постоянная страсть. Причем Тамм зачастую был непредсказуем. К примеру, прогуливался по берегу Женевского озера (там проходила международная конференция) и вдруг увидел, как катаются на водных лыжах. Оказывается, за плату это мог сделать каждый. Игорь Евгеньевич тут же покупает себе „тур“. Первая попытка, и маститый, известный на весь мир ученый плюхается в воду – не смог удержаться на лыжах. Но вторая попытка была уже успешной. Тамм гордился тем, что ему так быстро удалось встать на водные лыжи».

В 1945 году Тамм организовал кафедру в Московском инженерно-физическом институте, где начал исследования по проблеме термоядерного синтеза. Тогда же он дал приближенный метод трактовки взаимодействия ядерных элементарных частиц – «метод Тамма». А 1950 году, совместно с Сахаровым, предложил применить электрический разряд в плазме, помещенной в магнитном поле, для получения управляемой термоядерной реакции.

С 1954 по 1957 год Тамм – профессор Московского университета.

Учебник Тамма «Основы теории электричества» выдержал много изданий. Среди учеников Тамма – В. Л. Гинзбург, М. А. Марков, С. А. Альтшуллер, Д. И. Блохинцев, А. С. Давыдов, С. И. Пекар, Л. В. Келдыш, Е. С. Фрадкин, С. З. Беленький, А. Д. Галанин, Д. А. Киржниц, В. Я. Файнберг, В. П. Силин, Е. Л. Фейнберг.

Любопытно, что, подобно академику Ландау, Тамм чувствовал себя крайне неуютно при виде ручки и чистого листа бумаги. Он мог выразить устно любую самую сложную мысль, но изложить ту же мысль на бумаге было ему всегда чрезвычайно трудно. За ночь он мог исписать формулами кипу бумажных листов, но вот выразить ее словами на бумаге – это для него являлось работой почти непосильной.

Академик с 1953 года.

Всю жизнь Тамм был на редкость здоровым человеком, никогда не болел серьезно. И вот этот подвижный человек, из-за перерождения нерва, управляющего диафрагмой, был подвергнут тяжелой операции и переведен на искусственное дыхание. В трахею, перпендикулярно шее, снаружи была вставлена металлическая трубка, которая равномерно, в ритме естественного дыхания, вдувала воздух в легкие.

«…Я часто навещал Игоря Евгеньевича, – вспоминал известный историк науки Б. Г. Кузнецов. – Он лежал на специальной кровати, иногда перебирался в кресло (авиационное кресло с регулируемым наклоном, подаренное, если не ошибаюсь, А. Н. Туполевым) и все реже – к рабочему столу. В комнате круглосуточно дежурили сиделки. Время от времени беседа с Игорем Евгеньевичем прерывалась, сиделки поворачивали кровать так, что тело больного принимало почти вертикальное положение: работа искусственных легких требовала таких крайне болезненных операций.

Тамм знал о неотвратимом финале болезни. Ожидание смерти – «жестокий эксперимент». Но иногда такой «жестокий эксперимент» выявляет не противоречия бытия и сознания, а их гармонию. Ожидание смерти может опустошить душу, но может, освободив от всего преходящего, направить ее целиком на вне личное и тем самым наиболее глубоким образом выявить личность в ее индивидуальной неповторимости.

Написанные только что слова «освободив от всего преходящего» применительно к Игорю Евгеньевичу отнюдь не означали ослабление интереса к деталям жизни отдельных людей, к повседневным событиям, к судьбам окружающих. Все это не было для него «преходящим». Он интересовался не только Всем с большой буквы, но и всем с маленькой буквы – всеми людьми, всеми сторонами их жизни. Его реплики в беседах, иногда произносимые с трудом, стоившие усилий и боли, относились по-прежнему не столько к тому, что Спиноза назвал «творящей природой», сколько к «сотворенной природе». Вернее, Игорь Евгеньевич опять-таки не столько понимал, сколько ощущал единство Космоса и Микрокосма – столь характерную презумпцию науки.

Я вспоминаю одну из бесед, происходившую под аккомпанемент искусственного, машинного дыхания – не умолкающего напоминания о быстротекущем и недолгом времени. Игорь Евгеньевич рассказывал о разных разностях, о великих ученых, но отнюдь не об их идеях, а о деталях жизни и о совсем простых людях.

О Нильсе Боре: Игорь Евгеньевич ездил с ним по Дании и с Бором вежливо и почтительно здоровались незнакомые люди. «Это потому, – объяснял Бор, – что меня знают как родственника известного футболиста». (Брат Бора действительно был профессиональным футболистом, даже играл за сборную страны).

О Дираке: просидев вечер вместе с Игорем Евгеньевичем в гостях, по обыкновению молча, Дирак, рассматривая, как вяжет хозяйка, на прощанье негромко сказал: «Кажется, я нашел конечное число различных методов вязания и могу доказать это».

О внучке шведского короля: после вручения Нобелевской премии на банкете Игорь Евгеньевич сидел рядом с принцессой. Она жаловалась, что бегать на лыжах можно на севере Швеции, где у них небольшой замок, но ведь его нужно заранее отапливать. Игорь Евгеньевич рассказывал ей о соответствующих преимуществах своей дачи в Жуковке».

И дальше:

«…Скажу прямо, Игорь Евгеньевич принадлежал не к столь обширному кругу физиков, у которых никогда по отношению к кому бы то ни было не проскальзывала хотя бы малейшая покровительственная нотка, не чувствовался некоторый внутренний пьедестал, некоторое гелертерское самомнение, сознание преимуществ своей профессии, своей области исследования, своей непричастности к менее признанным областям, своего ранга.

Однажды, когда речь шла о некоторых признанных достижениях в физике, Игорь Евгеньевич сказал: «Вероятно, я мог бы сделать нечто подобное и даже кое-что, кажется, сделал. Беда в другом: то, что я могу сделать, меня меньше интересует, чем то, чего я пока не могу сделать».

Научная работа Тамма была отмечена множеством премий и наград.

Он – Герой Социалистического труда (1953), Лауреат двух Государственных премий (1946, 1953). Он награжден орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени. В 1958 году удостоен высшего научного мирового отличия – Нобелевской премии.

Умер 12 апреля 1971 года в Москве.

Игорь Васильевич Курчатов

Физик.

Родился 30 декабря 1902 года в городе Симский Завод на Южном Урале в семье землемера. В 1912 году семья переехала в Крым, в Симферополь. Гимназию окончил в самый тяжелый год Гражданской войны, когда власть в Крыму переходила из рук в руки. В январе 1918 года, например, в Симферополе утвердились большевики, в апреле пришли немцы. В ноябре немцев сменили войска Антанты, а весной 1919 года – опять советская власть. Осенью же Крым захватили белые.

В 1920 году Курчатов поступил на физико-математический факультет Таврического университета. С учителями ему повезло. В Симферополе оказалось много известных ученых, в тот момент не имевших возможности вернуться в Москву или в Петроград. В университете работали математик Н. М. Крылов, физики-теоретики И. Е. Тамм и Я. И. Френкель, химик и металловед А. А. Байков, профессора Л. А. Вишневский, Н. С. Кошляков, М. Л. Франк. А возглавлял университет академик В. И. Вернадский. Не имея никакой материальной поддержки, Курчатов брался за любую работу – лишь бы помочь семье, прокормить себя. Был сторожем, воспитателем в детском доме, нарядчиком в автомобильном гараже, пилил дрова. Тем не менее, благодаря своему упорству, четырехлетний университетский курс Курчатов прошел за три года.

Защитив диплом («Теория гравитационного элемента»), Курчатов уехал в Баку. Там он начал работать ассистентом при кафедре физики Азербайджанского политехнического института, но работа ему не понравилась. В 1925 году он уехал в Петроград, где поступил на должность научного сотрудника 1-го разряда в недавно созданный академиком Иоффе Физико-технический институт.

Поселился Курчатов на улице Красных Зорь, как раз к тому времени описанной в знаменитом романе Алексея Толстого. Именно здесь однажды появилось объявление – простой серой листок, прибитый к облупленной стене пустынного дома: «Инженер М. С. Лось приглашает желающих лететь с ним 18 августа на планету Марс явиться для личных переговоров от 6 до 8 вечера».

В Физико-техническом институте долгие колебания Курчатова, – чем, собственно, заниматься? – закончились. Он попал в руки академика Иоффе. Да и молодые сотрудники, окружавшие Курчатова, оказались людьми уверенными – А. П. Александров, Я. И. Френкель, Л. А. Арцимович, Л. Д. Ландау, А. И. Лейпунский, И. К. Кикоин, Ю. Б. Харитон, Н. Н. Семенов.

Что ни имя, то легенда.

В конце двадцатых годов Курчатов активно занимался физикой диэлектриков. Его работы заложили основы учения о сегнетоэлектричестве, он внес существенный вклад в изучение электрических свойств кристаллов. В начале тридцатых, совместно с К. Д. Синельниковым, осуществил ряд исследований по физике полупроводников, в частности, изучал фотоэлементы с запирающим слоем.

Энергии и организаторского таланта Курчатову хватало на все.

Например, параллельно занятиям в институте, он сумел организовать и провести несколько научных конференций. Научные работы, доложенные на такого рода конференциях, сразу становились известными, минуя все долгие стадии публикации.

«…Курчатова называли „генералом“, – писал в книге, посвященной истории создания советской атомной бомбы американский исследователь Д. Холловэй, – потому что он любил проявлять инициативу и отдавать команды. По воспоминаниям близких друзей, одним из его любимых слов было „озадачить“. У него были энергичные манеры, и он любил спорить. Он мог выразительно выругаться, но если доверять памяти тех, кто с ним работал, он никого не оскорблял. У него было хорошее чувство юмора. Курчатов женился на Марине Синельниковой, сестре своего друга. Поначалу она огорчалась из-за привычки мужа проводить целые вечера в лаборатории, но потом примирилась с этим…»

1932 год физики назвали годом чудес.

В этом году англичанин Чэдвик открыл нейтрон, американец Андерсон – позитрон, англичане Кокрофт и Уолтон осуществили реакцию трансмутации ядер лития с помощью искусственно ускоренных частиц – протонов, американец Юри открыл тяжелый изотоп водорода – дейтерий, советский исследователь Иваненко предложил протон – нейтронную модель ядра, которую развил немец Гейзенберг, и, наконец, начал работать первый циклический ускоритель – циклотрон, построенный американцем Лоуренсом.

Курчатов продемонстрировал великолепное научное чутье – он быстро переключил лабораторию на новые работы: уже 16 декабря 1932 года в ЛФТИ был издан приказ о создании специальной ядерной группы.

Сам Курчатов с этого времени занимался в основном физикой ядерного ядра.

Совместно с сотрудниками он построил в 1933 году высоковольтную установку и ускорительную трубу для ускорения протонов до энергии 350 кэВ, принял участие в конструировании подобных высоковольтных установок в Харьковском физико-техническом институте. В 1935 году, вместе с Л. И. Русиновым, Б. В. Курчатовым и Л. В. Мысовским, открыл явление ядерной изомерии у искусственно радиоактивного бора. Изучая ядерные реакции, обусловленные быстрыми и медленными нейтронами, вместе с Л. А. Арцимовичем впервые доказал захват нейтрона протоном. В 1937 году участвовал в создании и запуске первого крупного советского циклотрона. В 1939 году начал работать над проблемой деления тяжелых ядер. В 1940 году под непосредственным руководством Курчатова Г. Н. Флеров и К. А. Петржак открыли самопроизвольный распад ядер урана. В 1940 году сам Курчатов доказал возможность цепной ядерной реакции в системе с ураном и тяжелой водой.

«Нельзя сказать, что с Игорем Васильевичем было легко работать, – вспоминал член-корреспондент АН СССР К. И. Щелкин. – Он обладал способностью загружать сотрудников выше всяких общепринятых норм, вовлекать множество людей в самую напряженную и тяжелую работу. Это ему удавалось, может быть, потому, что он сам работал больше всех и увлекал других личным примером. Он мог вызвать человека поздним вечером, поручить ему кучу дел, попросив все сделать к утру, и на прощанье сказать: „Ну, иди отдыхай!“ Требовательный, он постоянно был бодр, весел, любил остроту, шутку».

На специальной конференции, проведенной в 1940 году в Москве, проблема деления ядер урана обсуждалась весьма оживленно. По инициативе Курчатова была даже составлена записка правительству, в которой указывалось на особую важность этой проблемы, но вспыхнувшая на следующий год война прервала начатые исследования.

Весь первый год войны Курчатов занимался размагничиванием боевых кораблей. Эти работы, которые он проводил совместно с А. П. Александровым, будущим президентом Академии наук СССР, спасли жизнь многим советским морякам. Курчатов, кстати, сам напросился к Александрову с предложением использовать его и сотрудников лаборатории в этой важной работе. «Я знаю, ты открыл средство защиты кораблей от мин, – написал он из Казани Александрову. – Это очень важное дело. Коллектив нашей лаборатории поступает в твое полное распоряжение». Вместе с Александровым Курчатов работал сначала на Балтике, затем перебрался в Севастополь. Вести работы приходилось в самых тяжелых условиях, даже под бомбежками. Профессиональные моряки поначалу не верили во все «эти профессорские штучки», но потом поняли, что кораблям, прошедшим размагничивание, вражеские мины действительно не страшны.

Только 4 ноября 1941 года Курчатов по специальному приказу был вывезен из подожженного фашистскими бомбардировками Поти.

В Казани, куда эвакуировали сотрудников Ленинградского физико-технического института, лаборатория Курчатова занималась проблемами танковой брони. Курчатов искренне считал, что совершенно непозволительно отвлекаться в годы войны на решение пусть и важных, но все-таки теоретических проблем, но вскоре сама судьба указала ему на неправомерность такого похода. Когда профессор С. В. Кафтанов, уполномоченный по науке Государственного комитета обороны, срочно вызвал в Москву академиков А. Ф. Иоффе, П. Л. Капицу и В. Г. Хлопина, чтобы выслушать их мнение о реальности создания никому неизвестного атомного оружия, они высказались за проект и рекомендовали Кафтанову поручить руководство Курчатову.

В 1943 году, в самый разгар войны, Курчатов организовал в Москве за Окружной железной дорогой, на краю бывшего Ходынского поля знаменитую Лабораторию № 2. Позже (в 1955 году) эта лаборатория была преобразована в Институт атомной энергии, директором которого Курчатов оставался до конца своих дней. В том же 1943 году Курчатова избрали в действительные члены Академии наук СССР.

«Мы были одни, – писал позже Курчатов. – Наши союзники в борьбе с фашизмом, англичане и американцы, которые в то время были впереди нас в научно-технических вопросах использования атомной энергии, вели свои работы в строжайших секретных условиях и ничем нам не помогли». Впрочем, на сетования, касающиеся того, что американцы, наверное, знают, больше, Курчатов обычно отвечал одинаково. Это, мол, даже хорошо, что мы ничего не знаем об исследованиях американцев. Скорее всего, они действительно здорово оторвались от нас. Ну и ладно. Знай мы, как далеко они оторвались, мы наверняка начали бы их догонять. А догоняя, не перегонишь.

«…Начался бурный организационный период, когда нужно было собирать людей, доставать помещения, оборудование, – вспоминал академик И. К. Кикоин о самых первых днях проекта. – Временно нам было предоставлено помещение в Пыжевском переулке и в Институте неорганической химии на Калужской улице. И снова Игоря Васильевича можно было видеть бегущим с облученными мишенями из одного конца коридора в другой. Казалось, мы снова в ЛФТИ. Наряду с этой работой Курчатов выполнял огромную организаторскую работу. Засиживались мы на Пыжевском до поздней ночи.

Однажды было сказано, что нужно готовить доклады о программе работ с указанием конечных сроков практического решения проблемы. Мы засели за составление такого доклада – каждый по своей части. И в один из вечеров предстали перед правительством. Докладывали тоже по своей части. И в каждом докладе содержался пункт, указывающий сроки получения практических результатов.

Как известно, эти сроки были выдержаны.

В это время Игорь Васильевич организовал работы не только по созданию института. Теоретики и экспериментаторы взаимно обучались основам будущей ядерной техники. Коллективно обсуждались основные проблемы, связанные с практической задачей, которая была поставлена. Все, особенно Курчатов, чувствовали огромную ответственность, возложенную на коллектив. Большое беспокойство вызывал вопрос, не обгонит ли нас фашистская Германия. Не было никакой уверенности, что Германия усиленно не занимается проблемой урана. Было ясно, что если в 1941 году все публикации, относящиеся к делению урана, вдруг прекратились, то все, в том числе и немцы, должны были понимать, что начались работы по использованию этого явления для важных целей. Нужно было принять во внимание и то, что в печати появился целый ряд статей с оценкой того действия, которое может вызвать цепная ядерная реакция, если она осуществится.

В лаборатории поначалу эксперименты осуществлялись в очень малом масштабе: не было места. Но теоретические и расчетно-оценочные работы велись с чрезвычайной интенсивностью. После наших докладов о перспективах решения проблемы процесс организации лаборатории резко ускорился. Довольно быстро было выделено новое помещение и приведено в порядок старое. К концу 1944 года мы уже имели достаточно приличные помещения для работы».

Для сооружения циклотрона решено было воспользоваться готовыми блоками того циклотрона, что был изготовлен в Физико-техническом институте еще до войны. В марте 1943 года в осажденный Ленинград отправились научные сотрудники Л. М. Неменов и П. Я. Глазунов. Они доставили два вагона различного оборудования. Им даже удалось переправить в Москву высокочастотный генератор, обеспечивающий ускорение частиц и крупные блоки циклотрона. Однако, электромагнит, который находился на заводе «Электросила», переправить в Москву не удалось: транспортировать махину, весящую 75 тонн, оказалось попросту невозможно.

В 1944 году в Москве заработал уникальный прибор.

Разогнанные в циклотроне дейтоны бомбардировали бериллиевую мишень, образовывая интенсивный пучок нейтронов. На пути пучка ставились исследуемые элементы, в первую очередь уран. Так были извлечены первые порции продукта взаимодействия урана-238 с нейтронами – плутония, что позволило разработать основы промышленной технологии его получения.

6 августа 1945 года американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму, а 9 августа на другой японский город – Нагасаки. В течение считанных секунд погибли сотни тысяч людей. Сразу стало понятно, что военное равновесие в мире грубо нарушено. Не удивительно, что работы над созданием атомной бомбы в СССР резко ускорились. Уже в декабре 1946 года был запущен первый советский уран-графитовый реактор, а 29 августа 1949 года на специальном Семипалатинском полигоне испытали, наконец, саму бомбу.

«…С центрального пульта пошли сигналы, – вспоминал один из участников испытаний (В. С. Комельков). – По сети связи донесся голос с пульта управления: „Минус тридцать минут“. Значит, включились приборы. „Минус десять минут“. Все идет нормально. Не сговариваясь, все вышли из домика и стали наблюдать. Сигналы доносились и сюда. Впереди нас сквозь разрывы низко стоящих туч были видны освещенные солнцем металлическая башня и цех сборки. Несмотря на многослойную облачность и ветер, пыли не было, ночью прошел небольшой дождь. От нас по полю катились волны колышущегося ковыля.

«Минус пять» минут, «минус три», «одна», «тридцать секунд», «десять», «две», «ноль»!

На верхушке башни вспыхнул непереносимо яркий свет.

На какое-то мгновение он ослаб и затем с новой силой стал быстро нарастать.

Белый огненный шар поглотил металлическую башню и цех и, быстро расширяясь, меняя цвет, устремился вверх. Базисная волна, сметая на своем пути постройки, каменные дома, машины, как вал, покатилась от центра, перемешивая камни, бревна, куски металла, пыль в одну хаотическую массу. Огненный шар, поднимаясь и вращаясь, становился оранжевым, красным. Потом появились темные прослойки. Вслед за ним (за огненным шаром), как в воронку, втягивались потоки пыли, обломки кирпичей и досок. Опережая огненный вихрь, ударная волна, попав в верхние слои атмосферы, прошла по нескольким уровням инверсии, и там, как в камере Вильсона, началась конденсация водяных паров. Сильный ветер ослабил звук, и он донесся до нас как грохот обвала. Над испытательным полем вырос серый столб из песка, пыли и тумана с куполообразной, клубящейся вершиной, пересеченной двумя ярусами облаков и слоями инверсий. Верхняя часть этой этажерки, достигая высоты 6–8 км, напоминала купол грозовых кучевых облаков. Атомный гриб сносился к югу, превращаясь в бесформенную рваную кучу облаков гигантского пожарища».

Как доложили наблюдатели, через десять минут проникшие почти в эпицентр взрыва, металлическая башня, на которой была установлена бомба, исчезла вместе с бетонным основанием – металл испарился. На месте, где раньше стояла башня, зияла огромная воронка. Желтая песчаная почва вокруг спеклась, остекленела и жутко хрустела под гусеницами танка. Говорят, что на центральном пульте Берия обнял и расцеловал Курчатова, сказав при этом: «Было б большое несчастье, если б не вышло!» Разумеется, Курчатов понял тайный смысл сказанного.

«Сообщение ушло в Москву прямо с ядерного полигона, – вспоминал присутствовавший на испытаниях инженер С. Л. Берия, сын всесильного руководителя НКВД, – а несколько позднее Сталин попросил отца пригласить к нему Игоря Васильевича Курчатова и его ближайших помощников, а также членов атомного комитета. Такое приглашение в те годы расценивалось посильнее, чем самый высокий орден. Ученые остались довольны приемом. Все получили колоссальное материальное вознаграждение, автомобили, для них были построены дома. Словом, труд атомщиков был оценен по достоинству. И это, заметьте, в условиях всеобщей послевоенной бедности. Сталин тогда сказал, что с большим удовольствием сделал бы все это и для всех остальных людей, работавших над атомным проектом, они это заслужили, но, к сожалению, пока такой возможности у страны нет».

Американцы испытали шок.

Они были твердо убеждены, что о создании атомного оружия в стране, только что перенесшей тяжелейшую войну, не может быть и речи.

Но в 1953 году в СССР испытали и первую термоядерную бомбу.

Картина, увиденная наблюдателями в эпицентре, оказалась знакомой: на месте металлической башни, на которой монтировалась бомба, находилась громадная воронка, почва превратилась в спекшуюся стекловидную массу – желтую, испещренную трещинами, покрытую оплавленными комками. Чем дальше от эпицентра, тем повреждений было меньше, но везде желтела эта страшная оплавленная корка, а еще дальше шла черная обугленная земля и, наконец, поля сохранившейся травы. В траве изумленные люди находили множество беспомощных птиц. Свет и грохот взрыва разбудил птиц, они взлетели, излучение спалило им крылья.

«…Когда Игорь Васильевич вернулся после этих испытаний в Москву, – вспоминал академик Александров, – я поразился каким-то его совершенно непривычным видом. Я спросил, что с ним, и он ответил: „Анатолиус! Это было такое ужасное, чудовищное зрелище! Нельзя допустить, чтобы это оружие начали применять“. Он глубоко переживал ужас, охвативший его, когда он осмыслил результат испытаний. Он стал рассуждать о запрете атомного оружия, о мирном использовании атомной энергии».

Впрочем, Курчатов прекрасно понимал, что создание советского атомного оружия имело огромный смысл. Мир не мог находиться долго в шатком равновесии. «…Согласно чрезвычайному военному плану Командования Стратегических Сил, утвержденному в октябре 1951 года, – писал американский исследователь Д. Холловэй, – стратегические воздушные операции планировалось начать через шесть дней после начала войны (то есть планируемого нападения Соединенных Штатов Америки на СССР). Предполагалось, что тяжелые бомбардировщики с базы в штате Мэн сбросят 20 бомб на регион Москва – Горький и вернутся в Англию; средние бомбардировщики с Лабрадора нанесут удар по району Ленинграда 12 бомбами и вернутся на британские базы; средние бомбардировщики с английских баз пролетят над побережьем Средиземного моря и, сбросив 52 бомбы на промышленные районы Поволжья и Донецкого бассейна, вернутся на ливийские и египетские аэродромы; средние бомбардировщики с Азорских островов сбросят 15 бомб в районе Кавказа и приземлятся в Саудовской Аравии. Бомбардировщики с Гуама доставят 15 бомб, предназначенных для Владивостока и Иркутска…»

Так что, не выполни в свое время Курчатов задачу, поставленную перед ним правительством, мир сейчас выглядел бы совсем иначе.

В 1954 году под руководством Курчатова была построена первая в мире промышленная атомная электростанция, а в 1958 году – крупнейшая установка для проведения исследований по осуществлению регулируемых термоядерных реакций. Так Курчатов начал работы, связанные с проблемой использования термоядерной энергии в мирных целях.

Как известно, природные запасы урана, используемого в атомных реакторах, достаточно ограничены, а вот запасы дейтерия, используемого как «топливо» для термоядерных реакций, огромны – ведь дейтерий входит в состав тяжелой волы, составляющей 1/6000 долю всей воды, имеющейся на земном шаре. При чудовищно высоких (солнечных) температурах легкие ядра, обладающие громадной кинетической энергией, способны преодолевать кулоновские силы отталкивания и сливаться в более тяжелые ядра. Такой процесс слияния сопровождается выделением огромной энергии.

Разумеется, для того, чтобы пошла термоядерная реакция, необходимо нагреть водород до температуры, при которой ядра способны вступать в термоядерную реакцию. Самое простое решение – нагреть водород электрическим током. Для этого в газе создают мощный электрический разряд, и при больших значениях силы тока он нагревается за счет джоулева тепла. При этом сам газ полностью ионизируется, превращаясь в плазму. При очень высоких температурах водородная плазма представляет собою особую «смесь» электронов и ядер, действительно способных вступать в термоядерную реакцию. Однако такая плазма неустойчива – при огромных токах, протекающих через разряд, одноименно заряженные слои высокотемпературной плазмы расталкиваются, попадая на стенки газоразрядной трубки и быстро охлаждаясь. Проблема «удержания» плазмы оказалась для исследователей одной из самых сложных проблем, но все-таки под руководством академиков Л. А. Арцимовича и М. А. Леонтовича в Институте атомной энергии была сконструирована мощная установка, в которой специальным образом подобранное и ориентированное магнитное поле позволяло удерживать высокотемпературную плазму. Так появился ТОКАМАК – «тороидальная камера в магнитном поле».

Разумеется, все эти работы были тщательно засекречены.

Курчатов не знал, на какой стадии находятся подобные работы в остальном мире, но «…он понял, – писал академик Кикоин, – что необходима серьезная систематическая работа в этой области и своевременно оценил целесообразность рассекречивания этих работ. Как известно, в 1956 году он в своем докладе в Англии изложил наши результаты по управляемому термоядерному синтезу. Помню, с какой тщательностью Курчатов готовил свой доклад: оттачивал каждую фразу, обсуждал, исправлял, переделывал. Доклад в Англии произвел сенсацию. Только после этого стало известно, что аналогичные работы велись и в США, и в Англии. С тех пор начался период международного сотрудничества в достижении управляемой термоядерной реакцией (служащей исключительно мирным целям). Личные интересы Курчатова также переместились в эту увлекательную область. В последние годы он сам руководил работами по термоядерному синтезу. Он привлек к ним многие научные учреждения, конструкторские организации, причем решил придать исследованиям отчетливую целенаправленность и даже настаивал, чтобы началось проектирование будущей термоядерной электростанции.

С самого начала организации Института атомной энергии Игоря Васильевича беспокоил вопрос, сумеем ли мы наладить работу так, как она была организована А. Ф. Иоффе в ЛФТИ, где в основе лежал беспредельный энтузиазм сотрудников. Все мы чувствовали себя ответственными перед Иоффе, авторитет которого был чрезвычайно высок. Это Курчатов понимал и хотел обеспечить такую же интенсивную работу у себя в институте. Он не раз высказывался в том духе, что нам придется надеяться не на личное обаяние руководителей, а на важность и грандиозность решаемой проблемы. В действительности же его личный авторитет был очень велик. Что касается обаяния, то ему тоже не надо было его занимать. Он сам в этом не был убежден, но когда ему на это указывали, ухмылялся и говорил: «Посмотрим». Опыт показал, что и личное обаяние Курчатова, и его большой научный авторитет, наряду с грандиозностью проблемы, которая была поручена институту, действительно обеспечили высокую интенсивность и производительность научного труда».

«…Занимаясь урановой проблемой, – вспоминал о Курчатове один из его учеников, – Игорь Васильевич жил на территории института. Вставал очень рано, с точностью до минуты входил в свой рабочий кабинет, из-за чего сотрудники называли его „человеком-точностью“. Все рабочее время было заранее расписано с предельной четкостью, каждой встрече отводилось определенное время и час, поэтому никто и никогда не сидел в приемной, ожидая вызова. Накануне делового разговора Курчатов или его секретарь предварительно спрашивали докладчика, сколько ему понадобится времени. Нужно было так все продумать, так изложить суть вопроса, чтобы обязательно уложиться в заданное им же время. Ни одной дополнительной минуты отведено не будет. По этому поводу Б. М. Гохберг, доктор физико-математических наук, рассказал: „Работал Курчатов очень плотно. Помню, был такой случай в 1954 году. Назначил мне Игорь Васильевич встречу. Я по очень уважительной причине опоздал на 5 минут. Он мне сказал: «Знаешь, Боря, на нашу встречу было отведено 30 минут, из них 5 минут ты уже украл. Осталось 25, постарайся со своим вопросом уложиться в этот срок“.

Утро, как правило, начиналось со звонков.

Курчатов разговаривал с дежурными на установках и требовал ответа о проведенных ночью опытах. Все знали, что он ждет лаконичных сообщений и готовились к ним. Но ответ должен был содержать не только конкретные результаты, но и личное отношение докладчика к полученным за ночь фактам. «Ну, атомный котел заработал», – говорили люди о Курчатове. Сами невольно подтягивались и включались в предложенный им ритм. В присутствии Игоря Васильевича считалось естественным работать, не считаясь со временем. Однажды ночью, по словам Е И. Забабахина, он громким голосом и стуком своей трости поднял их всех на ноги и велел срочно разобраться в некоторых неблагоприятных результатах измерений. Приказ выполнен был охотно, ошибка исправлена.

Даже время перелета на полигоны или переезда на дачу Курчатов использовал для работы. Он брал с собой кого-нибудь из сотрудников и обсуждал очередную проблему.

Вечером в его доме – «хижине лесника» – нередко до поздней ночи слышались голоса, звучала музыка, разгорались научные споры. В редкие часы отдыха вновь и вновь решались многочисленные задачи, большие и малые. Ни одного бесцельного часа, ни одной праздной минуты. День – это маленькая жизнь, любил говорить ученый. Такое отношение ко времени позволило Игорю Васильевичу выполнить колоссальную работу, которой хватило бы на несколько человеческих жизней».

К сожалению, последние годы жизни Курчатова были омрачены тяжелой болезнью. 7 февраля 1960 года Курчатов навестил отдыхающего в санатории академика Харитона. Они присели на садовую скамью, Харитон начал рассказывать о новых работах, потом задал какой-то вопрос Курчатову, но ответа не получил – сидя рядом с ним, Курчатов скоропостижно скончался.

Работы Курчатова были высоко оценены советским правительством.

Он – трижды Герой Социалистического труда (1949, 1951, 1954), лауреат Ленинской премии (1957), четырежды лауреат Государственной (1942, 1949, 1951, 1954). Именем Курчатова назван сто четвертый элемент периодической системы Менделеева – курчатовий.

Павел Алексеевич Черенков

Физик.

Родился 15 июля 1904 года в селе Новая Чигла (под Воронежем).

В 1928 году окончил Воронежский университет.

С 1930 года начал работать в Москве – в Физическом институте Академии наук СССР. С 1948 года – профессор Московского энергетического, а с 1951 года – Московского инженерно-физического института. Основные работы Черенкова посвящены физической оптике, ядерной физике, физике космических лучей, ускорительной технике.

С 1932 года Черенков работал под руководством академика С. И. Вавилова. Именно он предложил Черенкову тему исследования – люминесценцию растворов урановых солей под действием гамма-лучей. Он же предложил и метод, который сам до того использовал неоднократно. Как ни странно, «метод гашения» Вавилов вычитал в старинном мемуаре физика Ф. Мари «Новые открытия, касающиеся света».

«…Метод требовал тщательной тренировки, длительного пребывания в полной темноте, – писал физик В. Карцев в своей превосходной книге о физиках. – Каждый рабочий день Черенкова начинался с того, что он прятался в темной комнате и сидел там в кромешной тьме, привыкая к этой обстановке. Лишь после длительной адаптации, продолжавшейся иной раз несколько часов, Черенков подходил к приборам и начинал измерения. Начав облучать гамма-источником соли урана, он довольно быстро обнаружил странное явление: таинственный свет. Нужно сказать, что он вовсе не был первым, кто заметил это свечение. Его уже наблюдали в лаборатории Жолио-Кюри и отнесли за счет люминесценции примесей, имеющихся в каждом, даже весьма чистом растворе.

Черенков призвал руководителя.

Привыкнув к темноте, Вавилов увидел, как ему показалось, конус слабого синего света. Но это свечение совсем не было похоже на то, которое можно было наблюдать в растворах под действием, например, ультрафиолетовых лучей. Это не было и тем свечением, которое обычно бывает за счет, как выражался Сергей Иванович, «дохлых бактерий», то есть следов люминесцирующих веществ. П. А. Черенков вспоминал: «Не останавливаясь на деталях этого открытия, я хотел бы сказать, что оно могло осуществиться только в такой научной школе, как школа С. И. Вавилова, где были изучены и определены основные признаки люминесценции и где были разработаны строгие критерии различения люминесценции от других видов излучения. Не случайно поэтому, что даже в такой крупнейшей школе физиков, как парижская, прошли мимо этого явления, приняв его за обычную люминесценцию. Я специально подчеркиваю это обстоятельство потому, что оно полнее и, как мне кажется, правильнее определяет ту выдающуюся роль, которую сыграл С. И. Вавилов в открытии нового эффекта».

Вавилов отверг люминесцентную природу свечения.

Во-первых, выяснилось, что оно направлено конусом вдоль оси гамма-излучения. Во-вторых, оно никак не укладывалось в те определения люминесценции, которые к тому времени были сформулированы Вавиловым. Ампулы с радием вызывали в растворе урановой соли свечение нового, неизвестного, типа. Интересней всего было то, что оно продолжалось и тогда, когда концентрация соли уменьшалась до совершенно гомеопатических доз. Более того, светилась чистая дистиллированная вода. При этом на интенсивность необычного свечения не оказывали влияния те вещества, которые обычно сильно гасили нормальную люминесценцию, такие, как йодистый калий и анилин. Спектральный состав свечения никак не зависел от состава жидкости.

Слухи о вновь обнаруженном свечении поползли по Москве и Ленинграду. И. М. Франк писал, что он очень хорошо помнит язвительные замечания по поводу того, что в ФИАНе занимаются изучением никому не нужного свечения неизвестно чего неизвестно где. «Не пробовали ли вы изучать в шляпе?» – ехидно спрашивали Черенкова незнакомые и знакомые физики.

Сообщение о новом открытии напечатали в «Докладах Академии наук СССР» в 1934 году.

Сообщений было, собственно, два.

Первое – об обнаружении явления – подписано П. А. Черенковым; Вавилов отказался от подписи, чтобы не осложнять Черенкову защиту его кандтидатской диссертации. Второе подписано Вавиловым – там дается описание эффекта и определенно указывается, что он никак не связан с люминесценцией, а вызывается свободными быстрыми электронами, образующимися при воздействии гамма-лучей на среду. Интересно, что Вавилов пишет о «синем» свечении. Это доказательство его богатой физической интуиции; цвет излучения в тех условиях обнаружить было невозможно.

Полностью эффект был объяснен лишь в 1937 году, когда два советских физика И. М. Франк и И. Е. Тамм разработали его теорию. Объяснение было совершенно необычным: действительно, как и утверждал Вавилов, это свечение вызывается электронами. Но не простыми, а такими, что движутся со скоростью, превышающей скорость света. Разумеется, речь идет о скорости распространения света в данной среде. Двигаясь быстрее этой скорости, электроны излучают электромагнитные волны. Возникает свечение Вавилова – Черенкова. Впоследствии, уже после войны (в 1958 году), и открыватели, и объяснители этого явления были удостоены Нобелевской премии. Нобелевскую премию получили П. А. Черенков, И. Е. Тамм и И. М. Франк. Вавилов к тому времени скончался, а Нобелевская премия, как известно, вручается только живым.

Докторскую диссертацию Черенков защитил все по тому же явлению. Одним из его оппонентов был академик Л. И. Мандельштам. Профессор С. М. Райский позже вспоминал: «Я сидел в столовой Мандельштамов, когда Леонид Исаакович закончил писать свой отзыв и вышел из кабинета. Он дал мне прочесть свой отзыв. Прочитав, я задал вопрос, почему в отзыве о диссертации П. А. Черенкова такое большое место занимает С. И. Вавилов? Леонид Исаакович ответил: „Роль Сергея Ивановича в открытии эффекта такова, что ее следует указывать всегда, когда идет речь об этом открытии“.

В 1947 году В. Л. Гинзбург теоретически показал, что с помощью явления Вавилова – Черенкова можно генерировать ультракороткие, миллиметровые и даже субмиллиметровые волны. Необычайно широкое применение приобрели счетчики Черенкова, принцип действия которых основан на регистрации атомных частиц за счет возникающего свечения. Этот тонкий метод исследования привел к блестящим открытиям нашего времени, в частности к открытию антипротона и антинейтрона – первых частиц антивещества, созданных на Земле.

В 1970 году Черенков был избран действительным членом Академии наук СССР.

«Первичное экспериментальное открытие обычно случайно. Именно поэтому его нельзя предвидеть и оно оказывается результатом случая. Такого рода счастливые случаи очень редки в жизни даже самого активного ученого. Поэтому их нельзя пропускать. Никогда не следует проходить мимо неожиданных и непонятных явлений, с которыми невзначай встречаешься в эксперименте».

Эти слова академика Семенова, несомненно, были хорошо понятны Черенкову.

Черенков внес значительный вклад в создание электронных ускорителей – синхротронов. В частности, он принимал деятельное участие в проектировании и сооружении синхротрона на 250 МэВ. За эту работу в 1952 году он получил Государственную премию. Изучал взаимодействие тормозного излучения с нуклонами и ядрами, фотоядерные и фотомезонные реакции. Еще одну государственную премию он получил в 1977 году за цикл работ по исследованию расщепления легких ядер гамма-квантами высоких энергий. В 1984 году удостоен звания Героя Социалистического труда.

Умер в 1990 году.

Иван Антонович Ефремов

Палеонтолог.

Родился 22 апреля 1907 года в деревне Вырица под Петербургом в семье купца.

В 1919 году, после разлада, разрушившего семью, прибился к красноармейской автомобильной роте, фактически став ее воспитанником. С красноармейцами проделал путь до Перекопа. При бомбардировке Очакова был контужен, с тех пор всю жизнь слегка заикался.

В 1921 году юный воспитанник автороты был демобилизован.

В Петрограде Ефремов, будучи человеком физически крепким, занимался разгрузкой товарных вагонов, работал подручным шофера. В 1923 году, увлеченный мечтой о дальних плаваниях, сдал экзамены на штурмана каботажного плаванья при Петроградских мореходных классах. Весной следующего года уехал на Дальний Восток, но безработных специалистов было тогда много; поплавав некоторое время простым матросом на небольшом парусно-моторном судне «III Интернационал», вернулся в Ленинград.

В 1923 году познакомился с академиком П. П. Сушкиным.

После смерти профессора В. П. Амалицкого академик Сушкин занял место директора Северодвинской галереи звероящеров, размещавшейся в Геологическом музее. И сам ученый, и огромные окаменевшие скелеты давно вымерших ящеров произвели на Ефремова неизгладимое впечатление. В 1924 году по рекомендации Сушкина он поступил на биологическое отделение физико-математического факультета Ленинградского университета. Однако уже с третьего курса Ефремов ушел, посчитав, что общебиологической подготовки ему вполне достаточно. С 1925 года работал препаратором в Геологическом музее Академии наук СССР.

Сохранилась запись беседы с Ефремовым, сделанная в июле 1960 года писателем Е. П. Брандисом.

«…Начал я препаратором у академика Сушкина, – вспоминал Ефремов. – Эта работа – освобождение ископаемых костей от породы, в которую они вкраплены, оставляет свободной голову. Приобретя некоторые навыки, можно хорошо работать и думать о своем. То же и в экспедициях. Долгие поездки и утомительные ожидания на железнодорожных полустанках и аэродромах. Сколько часов, суток и месяцев пропали даром! Геологов и палеонтологов я бы награждал медалью за долготерпение. Но есть в этом и хорошая сторона: праздное время освобождает голову для размышлений.

Академик Сушкин охотно использовал меня в качестве «охотника за ископаемыми». Надо было тщательно обследовать огромные территории, чтобы отыскать новые пласты отложений и обнаружить в них кости вымерших животных. Мне почти всегда везло. Свою удачливость я объяснял совокупностью черт характера: оптимистическим отношением к жизни, желанием добиться цели и преодолевать препятствия».

«…Еще не доезжая станции Шунгай, – вспоминал Ефремов о путешествии в 1926 году в Прикаспий, где ему посчастливилось добыть превосходные остатки лабиринтодонтов (в 1946 году, за работу, посвященную этой ископаемой форме, Ефремов, совместно с А. П. Быстровым, был удостоен премии имени А. А. Борисяка), – гора Богдо, несмотря на ее небольшую высоту, резко выступает на фоне ровной степи. Протягиваясь в форме подковы на полтора километра, вблизи она производит впечатление монументальности, в особенности ее центральная часть с чрезвычайно крутыми склонами. Конечно, в цепи, например, Кавказских гор гора Богдо потерялась бы незаметным холмиком, но здесь она стоит одиноко, окруженная, на сколько хватает глаз, плоской тарелкой степи.

Разбив всю гору на участки, я начал медленно продвигаться вдоль горы, исследуя каждый подозрительный обломок камня. Перебив и пересмотрев несметное количество известковых плит у подножья горы, я собрал несколько костей лабиринтодонтов и стал исследовать обломки известняков по склонам зигзагообразным путем, беспрерывно поднимаясь и опускаясь.

Обнажения пластов на склонах горы замыты натечной сверху глиной, усыпанной обломками известняка. Глина засохла плотной коркой, и, цепляясь за обломки известковых плит, можно подниматься по довольно крутым склонам почти до шестидесяти градусов. Держа в одной руке молоток, без которого охотник за ископаемыми не может ступить ни шагу, другой забиваешь кирку в склон горы и осторожно подтягиваешься выше. Конечно, иногда бывают неприятные минуты, когда ноги соскальзывают, кирка вырывается из рыхлого размытого склона, и начинаешь сползать вниз сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Но, мгновенно снова забив кирку поглубже, останавливаешься и продолжаешь таким же способом прерванное продвижение наверх. Спускаться можно, вырубая ступеньки, или, в прочном костюме, можно медленно сползать, просто сидя и упираясь на пятки, притормаживая киркой или молотком. Обычно в процессе работы очень быстро привыкаешь проделывать все это автоматически, не отрывая взгляда от кусков известняка и беспрерывно расколачивая плиты.

Лишь по самым крутым склонам мне приходилось взбираться с канатом.

Канат я закреплял за железный рельс, поставленный в качестве репера на самой вершине горы. Отклоняясь куда-нибудь в сторону, я забивал железный лом в склон горы и закидывал на него канат. Таким способом я мог делать значительные отклонения в ту или другую сторону, оставляя канат надежно привязанным за железный репер на вершине. Однажды я плохо забил лом; закинув за него канат, я начал спускаться. Вдруг лом вырвался из рыхлой натечной глины и я моментально полетел вниз. Падая, я крепко вцепился в канат, который, как только размотался до репера, резким толчком натянулся, ободрав мне кожу на руках, и я, качнувшись, как маятник, перелетел на другой склон, приняв отвесное положение относительно репера. Пожалуй, эта секунда была одной из самых неприятных в моей жизни. По счастью, я не выпустил каната и потом легко взобрался на вершину, проклиная изобретенный мною способ.

Обследовав все осыпи по склонам, я заложил раскопки на одном из самых крутых выступов Богдо – юго-юго-восточном. Копаться посредине крутого склона горы было очень трудно. Тут нам большую помощь оказали сильные ветры, обдувавшие склон горы и обеспечивавшие большую устойчивость при балансировании на маленькой ступеньке с помощью кирки. Впоследствии, когда на отвесном склоне горы образовалась большая площадка, работать стало гораздо легче. Пласт за пластом расчищали и выбирали мы из горы, то испытывая сильное разочарование, когда пласт оказывался пустым, то с полным удовлетворением достигнутой цели выбивали из него красивые завитки аммонитов и темные или светло-желтые кости лабиринтодонтов. Для определения нижних горизонтов горы приходилось спускаться в пещеры под красными буграми и ползать под землей по воронкам и пещерам гипсового поля на юг от Богдо. В одной из пещер, шедшей наклонно, я поскользнулся и, скатившись вниз, провалился в отвесный колодец, глубоко уходивший в бездонную черную темноту. По счастью, колодец был довольно узок, и я заклинился в нем до самых плеч, которые уже не могли пролезть в колодец. Я очутился в положении пробки в горлышке бутылки, и потребовалось немало труда, чтобы высвободиться и, главное, снова влезть по наклонной гипсовой стенке, покрытой песком, принесенным водой…»

Много километров проделал Ефремов по безводным пустыням Казахстана, чтобы убедиться в том, что костеносные пласты, содержащие кости ископаемых животных, чаще всего тут перемыты и содержат только окатанные малоинтересные остатки. Но эти наблюдения принесли ученому большую пользу, когда он начал работать над новой ветвью геологии, которую назвал тафономией.

С 1929 года Ефремов – сотрудник второго разряда в Остеологическом отделе Геологического музея. В 1932 году он проводил изыскания будущей железнодорожной линии Лена – Бодайбо – Тында (будущий БАМ). В том же году его назначили научным сотрудником первого разряда в Палеозоологическом институте Академии наук СССР. В 1935 году, продолжая работу, экстерном окончил Ленинградский горный институт и защитил кандидатскую диссертацию.

В связи с переводом Академии наук в Москву, Ефремов, как сотрудник Палеонтологического института, тоже переехал в столицу. В 1937 года он возглавил в институте лабораторию низших позвоночных.

Многие годы Ефремов занимался исследованиями полосы мощных пермских отложений, развитых на Урале – так называемыми медистыми песчаниками. В песчаниках этих сохранилось множество заброшенных рудников. Ученому не раз приходилось с опасностью для жизни спускаться в их темные недра.

«В шахты я обычно спускался прямо на канате, закрепленном за лом, вбитый в край воронки, образовавшейся вследствие осыпания земли вокруг устья шахты. Спуск производили коллектор и рабочий. На конце каната привязывалась палка, обычно ручка от кирки, закрепленная в большой петле. Я пролезал в петлю, усаживался на палку и, держась руками за канат, пятился назад в воронку шахты. В самой шахте нужно было все время отталкиваться ногами от стенки шахты, так как канат полз по одной из стенок, а не был закреплен в центре над шахтой. Подъем производился в обратном порядке. В этом случае приходилось как бы идти по стенке шахты лицом вперед, что менее неприятно. Были случаи, когда из особенно глубоких шахт мои помощники были не в силах вытащить меня обратно и извлекали только при помощи лошадей. Огромная сеть выработок под землей нередко не могла быть обследована за один раз, и я проводил в подземных работах дни и ночи, иногда по трое суток не выходя на поверхность. Помощники мои обычно отказывались спускаться вместе со мной из страха перед обвалом, и в большинстве случаев я работал один.

Глубочайшая тишина и темнота старых заброшенных выработок имеет какое-то своеобразное очарование, – вспоминал Ефремов. – Работа настолько затягивает, что не замечаешь, как бегут часы. День или ночь там высоко на поверхности – совершенно все равно: здесь переходишь на другой счет времени. То проходишь по высоким очистным работам, где гулко отдаются шаги и теряется слабый свет свечи, то ползешь, еле протискиваясь, в узких сбойках, то карабкаешься по колодцам, восстающим на другой горизонт. Иной раз проходишь по широкому штреку и вдруг тебя подталкивает каким-то инстинктом; резко останавливаешься – и вовремя: в двух-трех шагах впереди чернеет огромная круглая дыра большой шахты, уходящей на более глубокий горизонт. Вверх в бесконечную тьму также уходит тот же колодец, и свет свечи слабо освещает отвесные стены без малейших следов давно сгнившей или вынутой крепи. В древних очистных выработках иногда натолкнешься на высокие черные столбы старых крепей, уходящие вверх в темноту. Если ткнуть пальцем, палец влезает совершенно свободно, как в масло, в березовую или в кленовую крепь. Иногда журчат ручейки по дну водоотливных выработок, громко звенят водопады, сбегающие вниз на затопленные горизонты. Часто в потолке на стенках выработок обнажены гигантские (до двух метров в поперечнике) стволы хвойных деревьев пермского времени, окремненных и ожелезненных. Встречаются иногда пни с корнями и сучья. Большая радость встретить непосредственно в стенке выработки торчащую кость и, работая киркой в этом месте, обнаружить целое скопление крупных гладких зеленовато-синих от медных солей костей пермских пресмыкающихся. Или разбивать хорошо раскалывающуюся на плитки мергельную руду, отыскивая на зеленой поверхности ее черные кости амфибий, скелеты рыб, отпечатки крыльев насекомых и остатки растений – все эти следы прошлого животного и растительного мира на глубине 60–80 и более метров под землей, в глубочайшей тишине и мраке…»

В начале 1940 года в Москве, на совещании, посвященном знаменитой работе Чарьза Дарвина «Происхождение видов», Ефремов впервые дал обобщающий обзор исследований, проведенных им в том пограничном отделе биологии и геологии, который он назвал тафономией. В марте 1941 года защитил докторскую диссертацию «Фауна наземных позвоночных средних зон перми СССР». В том же году консультировал экспедицию, выполнявшую срочные задания Управления тыла Красной Армии. Когда фашисты подошли к Москве, сотрудники Палеонтологического института были эвакуированы в Алма-Ату. Оттуда Ефремов переехал во Фрунзе. Там он перенес тяжелую форму лихорадки, получив болезнь сердца, мучившую его до конца жизни.

С 1946 по 1949 год Ефремов возглавлял Монгольскую палеонтологическую экспедицию Академии наук СССР, открывшую целую эпоху в изучении динозавров. Даже отдельные извлечения из статей Ефремова дают гораздо больше действительно научной информации о динозаврах, чем множество глянцевых книжек, которыми заводнены сейчас книжные развалы. Жаль, что Ефремов не успел написать популярную книгу о палеонтологии. Он собирался это сделать и такая книга, несомненна, была бы сейчас чрезвычайно интересна и полезна для школьников и для всех интересующихся палеонтологией.

«…Выход пресмыкающегося из затененных густой растительностью областей на открытые пространства, нагретые тропическим солнцем, был вовсе не так прост, как это нередко кажется исследователям, исходящих в своих представлениях из привычной человеку физиологии организма млекопитающего, – писал, например, Ефремов в статье „Некоторые замечания по вопросам исторического развития динозавров“, опубликованной в Трудах Палеонтологического института в 1954 году. – Организм пресмыкающегося, не защищенный от перегревания ни специальной термоизоляцией, ни сложным механизмом регулирования постоянной температуры крови, на открытом пространстве днем подвергается опасности. Поэтому древнейшие четвероногие и зверообразные пресмыкающиеся в приспособлениях к обитанию на возвышенных, незатененных участках материка сперва, в конце палеозоя, дали ряд ночных или роющих форм, а еще большее количество, благодаря добавочным приспособлениям в виде фотогормональной терморегуляции с помощью теменного органа, приспособились к жизни в воде рек, с редкими выходами на сушу. В дальнейшем линия четвероногих пресмыкающихся дала формы с постоянной температурой тела и новыми защитными покровами, иными словами, дала ветвь млекопитающих. Млекопитающие, при значительно более высокой энергии своего организма, в своей приспособительной эволюции смогли обойтись без перехода к двуногому передвижению, т. е. типу движения с наименьшей возможной затратой энергии, столь выгодному для менее активного организма пресмыкающегося.

…Плоские материки среднего мезозоя были подвержены приливным волнам. Эти исполинские волны ходили на большом пространстве, сразу поднимая уровень воды в прибрежных лагунах, озерах и болотах на несколько метров, сметая все, что не было приросшим ко дну, силой своего напора. Поэтому древние четвероногие обитатели прибрежий могли жить только в затопленных лесах или на защищенном барьерными рифами берегу. Эта прибрежная зона, распространенная на миллионы квадратных километров в эпоху развития низменностей, пустовала до появления зауропод (один из видов динозавров, обитавших на прибрежье мелких лагун). Гигантские животные в десятки тонн весом успешно сопротивлялись силе приливных волн, не тонули при подъемах воды и освоили новую, громадную зону обитания, где они не имели конкурентов. Становится понятным развитие у зауропод больших когтей, необходимых для цепляния за грунт. Так, если юрские зауроподы могли обитать на глубине до 3 м, верхнеюрские, как диплодок – до 4–5 м, то нижнемеловые брахиозавры могли кормиться на глубине до 8 м. Развитие зауропод наглядно показывает, как прежний двуногий тип строения скелета (платеозавр) вновь становится четвероногим, но все еще с ведущим значением задних конечностей, более длинных и более тяжелых (диплодок) и, наконец, превращается в жирафоподобный, со значительно сильнее развитыми передними конечностями, покатой назад спиной и сильно поднятой шеей (брахиозавр).

…Гигантизм зауропод не был ни случайным, ни закономерным болезненным явлением, а явился приспособлением к такой обстановке обитания, в которой могли жить только гиганты. Увеличение роста и, вероятно, также ускорение его, для того, чтобы молодые животные быстрее достигали размеров, минимально необходимых для жизни в своей особой обстановке, конечно, требовало усиленного действия гипофиза. Именно тем, что большой гипофиз был нужен для достижения громадного роста, и объясняется увеличение его у зауропод, но вовсе не тем, что увеличение гипофиза (от неизвестных причин) вызвало увеличение роста.

…Вопрос о питании зауропод не может быть разрешен при недостаточных сведениях о флоре того времени. Однако, можно заранее сказать, что челюстной аппарат зауропод так непропорционально мал и слаб по сравнению с их размерами, что растительная пища этих животных должна была быть чрезвычайно мягкой и питательной. Вероятно, в мелких лагунах и болотах мезозоя существовала еще неизвестная нам растительность, может быть, типа огромных грибов или питательных студенистых водорослей. Питание рыбой представляется мне невероятным, так как требует и более сильного озубления и значительно большей подвижности, чем это показывает скелет зауропод с мало разработанными сочленениями. Ловля мелкой рыбешки при помощи громадной шеи с ее полуметровыми позвонками похожа на анекдотическую стрельбу из пушек по воробьям. Такая нелепость не могла существовать в природе. Возможно, что какие-нибудь планктонные животные, икра и личинки могли образовывать в лагунах значительные скопления и служить питательной едой зауропод. Принимая во внимание обилие прибрежных беспозвоночных в мезозое, нужно считать, что этот способ питания зауропод, подобных своего рода четвероногим китам, не заключает в себе ничего невероятного.

…Распространенные представления о постоянных нападениях карнозавров на зауропод, несомненно, ошибочны. Не говоря уже о том, что зона обитания зауропод была мало доступна для карнозавров, прямое нападение на зауропода, даже вышедшего, скажем, для кладки яиц, в «чужую» зону, могло оказаться успешным лишь в очень редких, исключительных случаях. Траходонты, вероятно, иногда служили пищей карнозаврам, но и тут нападение на крупного траходонта могло окончиться гибелью хищника, так как массивность и сила больших траходонтов были чрезвычайно велики.

…Исследования захоронения пресловутых яиц динозавров в главном и по существу единственном их местонахождении – Баин-Дзаке (Шабарак-Усу, Джадохта), проведенные нашей экспедицией, показали, что эти яйца скорее принадлежат не динозаврам, а нескольким видам крупных черепах. Нужно думать, что подлинных яиц динозавров еще неизвестно в геологической летописи. Однако при колоссальной численности динозавров, отраженной в громадных местонахождениях, сохранивших лишь ничтожную долю истинного количества животных, в прошлом должно было существовать исполинское количество кладок яиц. Если три вида речных черепах в реках южной Америки откладывают ежегодно сотни тысяч и миллионы яиц, буквально начиняя ими речные отмели, если яйца крокодилов в местах изобилия этих животных встречаются на каждом шагу на речных островах, то, безусловно, кладки яиц динозавров исчислялись миллиардами. Совершенно невероятно, чтобы на всем земном шаре, за шестьдесят миллионов лет господства и расцвета динозавров, из этих миллиардов яиц не получилось их частого захоронения и даже обилия в некоторых местонахождениях. По-видимому, яйца динозавров не имели твердой скорлупы и потому отсутствуют в геологической летописи. Также весьма возможно, что часть динозавров рождала живых детенышей, особенно те, зоны обитания которых неблагоприятны для сохранения яиц, как, например, у зауропод, для которых необходимы специальные убежища размножения, а откладывание яиц могло происходить лишь в чужой, более выгодной зоне. Если динозавры обладали яйцами в мягкой скорлупе, требующими большой влажности для сохранения, то размножение этих пресмыкающихся могло происходить только в глубине болот. Поэтому возможны были сезонные миграции динозавров в места размножения и связанная с этим частая гибель в чужих биотопах. Твердая скорлупа яиц, при постоянном обитании динозавров в болотистых низменностях, была им по существу ненужной. Вместе с тем громадное количество яиц, ежегодно откладывавшихся пресмыкающимися в различные времена года, составляло десятки тысяч тонн питательной биомассы и не могло остаться неиспользованными в приспособительной эволюции наземных позвоночных. Вполне вероятно, что на пище из яиц размножались и благоденствовали различные примитивные млекопитающие.

…Нам не удалось добыть каких-либо доказательств окраски тела динозавров. Все же биологический подход к этому вопросу дает возможность предположить, что в эпоху динозавров существовало огромное разнообразие окрасок, в известной степени аналогичное таковому у современных птиц и тропических ящериц. Зрение, ведущее чувство у зауропсид, вне всякого сомнения, обусловило появление окрасок как защитных, так и очень ярких, возможно сопряженных с различными выростами, необходимых для сигналов стадным животным и для привлечения самок в период половой активности. Защитные окраски за десятки миллионов лет приспособления должны были достичь высокой степени совершенства. Появление млекопитающих с их сильнейшим обонянием в качестве ведущего чувства сделало все эти оптические защитные приспособления гораздо менее значащими. Отнюдь не исключена возможность развития светящихся органов при большом количестве ночных животных, характерном для древних пресмыкающихся и обусловленном их физиологией…»

Монгольские экспедиции дали колоссальный научный материал для палеонтологов и подтвердили все основные положения тафономии, разрабатываемой Ефремовым. К сожалению, после этих экспедиций, из-за усиливающейся болезни, Ефремов в поле уже не выезжал.

«…Все палеонтологи и биологи занимались изучением образования осадков, – сказал Ефремов в беседе с Брандисом. – Этому посвящены тысячи книг. Но всякое явление происходит в диалектическом единстве противоположных и взаимоисключающих факторов. Ведь процесс разрушения осадков не менее важен, чем процесс их образования. Гениальную догадку удалось сделать Дарвину. Он писал буквально следующее: „Нахождение переходных форм было бы труднее на поднимающихся участках суши“. Когда я понял, что кроме процесса слагающего есть еще гигантский процесс разрушения геологической летописи и рассматривать их нужно в совокупности, – зародилась тафономия. Понимание взаимодействия обоих процессов очень важно для оценки местонахождений окаменелых остатков в общем потоке форм, которые прошли по лицу Земли. Это и дает возможность понять, что сохранилось и что исчезло. Важно это и для разведки полезных ископаемых.

…Всем специалистам эти вещи известны, но нужно было изложить их по-новому. Была масса фактического материала, накопленного поколениями ученых. Мне казалось, что повторение общеизвестных фактов обесценивает мою работу, потому так трудно было писать. Но как бы то ни было, «Тафономия» появилась. И задача ее заключалась в том, чтобы взглянуть на геологическую летопись с новой точки зрения. Как я и предвидел, главная мысль не сразу была понята, а вернее сказать не сразу принята, так как многое из того, что было сделано и казалось бесспорным, приходилось отвергать. Ведь в науке, как и во всякой другой области жизни, есть своеобразная инерция, консерватизм мышления».

Тафономия, как назвал Ефремов новую отрасль науки, – это учение о закономерностях захоронения органических остатков, то есть учение о тех закономерностях, которые помогают переходу органических остатков из биосферы в литосферу. Главной задачей тафономии является создание достаточно точных, отвечающих реальности представлений о выпавшей из геологической летописи части органического мира прошлых геологических эпох, познание пределов точности теоретических построений палеонтологии.

Еще в статье 1935 года «Выпадение переходных форм в условиях захоронения древнейших четвероногих» Ефремов сформулировал главные положения тафономии. Со времени существования огромных материков палеозоя, указывал он, до наших дней сохранилась лишь незначительная часть континентальных пресноводных отложений; при этом, остатки позвоночных рассеивались по субаэральной поверхности древних материков, а значительная часть площади древних материков в наше время недоступна исследованию, поскольку закрыта более поздними геологическими напластованиями или скрыта под водами моря. К тому же, значительная часть осадочных толщ уничтожена длительным размывом в течение мезозоя и кайнозоя, а из всей массы древних наземных животных в условия, благоприятные для захоронения, попадает лишь небольшая часть их остатков. Собственно, сохраняются преимущественно остатки животных, обитавших вблизи водных бассейнов. Обитатели равнинных и степных пространств сохраняются гораздо реже. И уж совсем исключительно редки остатки животных горных областей, где преобладали процессы выветривания.

Вывод, сделанный Ефремовым, гласил, что остатки древних позвоночных могут сохраняться лишь в совершенно определенных условиях, как то:

количественного расцвета форм и наличия большого числа особей;

массовой гибели количественно богатой фауны при усилении неблагоприятных условий;

наличии в данном пункте поверхности материка условий, способствующих концентрации скелетных остатков – дельты рек, заводи, многочисленные временные потоки, снос в озера;

достаточной скорости процесса захоронения во избежание разрушения остатков;

нормального хода процессов окаменения, обеспечивающих полную минерализацию остатков; и, наконец,

сохранения костеносных толщ в литосфере и их последующего выведения на дневную поверхность.

Особое значение Ефремов придавал так называемым переходным формам, которые не достигали количественного расцвета и существовали всего лишь в течение короткого периода геологического времени. Такие формы обычно обитали на более высоких участках суши. Отсюда понятно отсутствие или малочисленность их останков в геологической летописи.

Изучив огромное количество материалов, связанных с изучением перехода живых организмов из биосферы в литосферу, в результате которых остатки организмов превращаются в окаменелости, Ефремов сформулировал закономерности, позволяющие понять ход этого процесса. При этом он особо подчеркивал то обстоятельство, что, помимо неполноты самих остатков, сохраняющих обычно лишь твердые части скелета, органический мир прошлого, как правило, представлен в захоронениях очень незначительной частью существовавших ранее животных и растений. Поэтому местонахождения, как документы палеонтологии, сами по себе не менее важны, чем ископаемые остатки. Каждое местонахождение является как бы окном в прошлое, позволяющим уловить характерные черты биосферы минувших геологических времен. Не случайно продолжением «Тафономии» стала монография «Фауна наземных позвоночных в пермских медистых песчаниках Западного Приуралья» (1954) и «Каталог местонахождений пермских и триасовых наземных позвоночных на территории СССР» (1955), выполненный Ефремовым вместе с Б. П. Вьюшковым.

В 1947 году за работу «Тафономия и геологическая летопись» Ефремов получил премию Президиума Академии наук СССР, а в 1952 году – Государственную премию.

В 1957 году, в связи с прогрессирующей болезнью сердца, Ефремов оставил палеонтологию. С этого времени он все силы отдавал литературе. Не все знают, что известный палеонтолог и геолог является автором многих научно-фантастических и приключенческих романов и повестей – «На краю ойкумены», «Путешествие Баурджеда», «Звездные корабли», «Тень минувшего», «Туманность Андромеды», «Час быка», «Лезвие бритвы», «Таис Афинская».

«Природа щедро одарила Ефремова, – писал о нем его коллега и друг палеонтолог П. К. Чудинов. – Он был красив строгой мужской красотой. Не был суетлив, не делал лишних движений, никогда не спешил. Ходил легко и бесшумно. В его облике было нечто особенное, заставлявшее внимательных встречных прохожих смотреть вслед. В нем как бы воплотился лондоновский „великолепный экземпляр человеческой природы“. Однако в сочетании этих чисто внешних данных с чертами характера, интеллектуальной и человеческой сущностью он более представляется олицетворением чеховского идеального образа».

Палеонтология всегда занимала Ефремова.

«Бродя по бесконечным лабиринтам красных ущелий, – писал он в книге „Дорога ветров“, посвященной его монгольским экспедициям, – извлекая из-под тяжелых пластов песчаников, глин и конгломератов остатки жизни прошлого, мы все глубже проникали в великую книгу геологической летописи. Трудно передать ощущение, охватывающее тебя, когда кладешь пальцы на желобки в истертых зубах диноцераса, мастодонта или динозавра, сделанные пищей, съеденной десятки миллионов лет назад. Или стоишь перед раскопанным скелетом чудовищного ящера, стараясь разгадать причину его гибели по положению, в котором захоронилось животное. Или отчетливо видишь на окаменелых костях следы заживших ран – сломанных и сросшихся позвонков. Кажется, что с глаз спадает какая-то пелена, и они глядят прямо в глубину времени, а современная человеческая жизнь соприкасается с прошлым, давно исчезнувшим, но совершенно осязаемым. И тогда приходит отчетливое понимание, насколько важно познание прошлого. Без этого знания мы никогда не поймем, как появились, как исторически сложились среди всей остальной жизни мыслящие существа – мы, люди!»

Умер Ефремов 5 октября 1972 года в Москве.

Сергей Павлович Королев

Конструктор космических ракет.

Один из кратеров на невидимой стороне Луны назван именем Королева. В том, что кратер находится именно на невидимой стороне есть скрытый смысл: в реальной жизни имя главного конструктора было строго засекречено. Почти до самой смерти Королева люди из внешнего круга не знали, чем, собственно, он занимается.

Родился 30 декабря 1906 года в Житомире.

С детства мечтал летать, так поразили его выступления знаменитого летчика Уточкина, увиденные в 1911 году в Киеве. В 1924 году, окончив строительную школу в Одессе, подал документы в Киевский политехнический институт. «Прошу принять в КПИ, – написал он в заявлении. – Окончил в настоящем году первую строительную профшколу в Одессе. Отбыл стаж на ремонтно-строительных работах по квалификации подручного черепичника. Год работал в Губотделе общества авиации и воздухоплавания, принимал участие в конструктивной секции авиационно-технического отдела. Мною сконструирован безмоторный самолет оригинальной системы – „К-5“. Все необходимые знания по отделам высшей математики и специальному воздухоплаванию получены мною самостоятельно. Королев».

В 1926 году перевелся из Киева на вечернее отделение Московского высшего технического училища. В 1930 году окончил это училище, а одновременно – школу летчиков. Научным руководителем дипломного проекта, представленного Королевым (легкомоторный самолет) был А. Н. Туполев.

Самостоятельную работу начал в 1930 году, получив профессию инженера-аэромеханика. Время шло бурное. Никого не удивляли самые необыкновенные объявления. Например, такое: «При Центральном совете Осоавиахима образовалась группа по изучению реактивных двигателей, сокращенное название которой ГИРД. Всех работающих в области реактивных двигателей или интересующихся ими, а также желающих работать в данной области, которая может считаться областью, способной подготовить звездоплавание, просят сообщить свой адрес по адресу: Москва, Никольская, д. 27, Центральный совет Осавиахима, секретарю ГИРД».

«Подготовить звездоплавание…»

Ни больше, ни меньше.

Группу изучения реактивного движения (ГИРД) организовал в 1931 году Королев. Он сделал это совместно с инженером Ф. А. Цандером, таким же, как он, ярым последователем Циолковского. В ГИРД Королев руководил строительством и полетными испытаниями первых ракет.

Условия работ были очень трудными. Не хватало материалов, инструментов, измерительных приборов, все приходилось доставать или создавать самим. Зарплата сотрудникам выплачивалась чисто символическая, не зря они еще и так расшифровывали название своей организации: ГИРД – группа инженеров, работающих даром. Двигатели ракет не всегда тянули, часто прогорали сопла, разрушались камеры сгорания, отказывало зажигание, как водится, засорялись системы подачи топлива и окислителя, все равно именно в ГИРД была построена и в августе 1933 года запущена первая в СССР ракета, работавшая на жидком топливе, – «ГИРД 09».

В конце 1933 года произошло слияние ГИРД и московской Газодинамической лаборатории. В Реактивном научно-исследовательском институте, образованном в результате указанного слияния, Королев стал заместителем директора по научной части. С 1934 года он – руководитель специального отдела ракетных летательных аппаратов.

В 1934 году вышла работа Королева «Ракетный полет в стратосфере». По этому случаю, сетуя одновременно на отсутствие полноценных книг на указанную тему, Королев писал популяризатору Я. Перельману:

«…Несмотря на большую нагрузку по линии разных экспериментальных работ, все мы очень озабочены развитием нашей общей работы. Ведь несомненно, что базироваться только на военную современную засекреченную сторону дела было бы совершенно неверно. В этом отношении хорошим примером нам может послужить развитие нашего гражданского воздушного флота. Ведь прошло только 1,5–2 года, а как далеко и широко развернулось дело, как прочно сложилось общественное мнение! Поэтому нам надо не зевать, а всю громадную инициативу мест так принять и направить, чтобы составить определенное положительное общественное мнение вокруг проблемы реактивного дела, стратосферных полетов, а в будущем и межпланетных путешествий. Хотелось бы только, чтобы вы больше уделяли внимания… не межпланетным вопросам, а самому ракетному двигателю, стратосферной ракете и т. п., т. к. все это ближе, понятнее и более необходимо нам сейчас. А если это будет, то будет и то время, когда первый земной корабль впервые покинет Землю. Пусть мы не доживем до этого, пусть нам суждено копошиться глубоко внизу, все равно только на этой почве будут возможны успехи».

Королев дожил.

Он сам запускал корабли, он никогда не копошился глубоко внизу.

Он разработал ряд весьма перспективных проектов, в том числе проект управляемой крылатой ракеты 212 (летавшей в 1939 году) и ракетопланера РП-318-1. В 1940 году на РП совершил испытательный полет летчик В. П. Федоров. Машина была переоборудована из двухместного планера, ранее сконструированного самим Королевым. РП-318-1 поднялся в воздух, буксируемый самолетом «П-5». Набрав высоту, он отделился от самолета и начал самостоятельный полет. Скорость РП не превышала 80 километров в час, но когда на высоте 2600 метров Федоров включил реактивный двигатель, скорость полета в течение нескольких секунд возросла до 140 километров.

Запуски первых ракет (часто неудачные) показали, что без установки на ракетах каких-то особых устройств, например, типа самолетных автопилотов, они никогда не приведут к точным результатам. Другими словами, Королев осознал, что настоящая ракета представляет собой очень сложную систему, в которой все подсистемы должны играть одинаково важную роль. К сожалению, в конце 30-х годов в результате повальных арестов были оторваны от своих прямых дел представители практически всех авиационных профессий – Туполев, Мясищев, Петляков, Томашевский. На какое-то время разработка новой военной техники была парализована. Тем более, что аресты были произведены также среди танкостроителей и специалистов по двигателям. В Ракетном институте первыми были арестованы его непосредственные руководители – И. Т. Клейменов, Г. Э. Лангемак, В. П. Глушко.

27 июня 1938 года арестовали и Королева.

Как «член антисоветской контрреволюционной организации» (разумеется не существующей) он был осужден на десять лет лишения свободы.

Два года Королев отбывал заключение на Колыме, только в 1940 году, благодаря А. Н. Туполеву, его перевели в Конструкторское бюро особого режима, – в так называемую «шарашку», в которой работали, в основном, репрессированные авиационные специалисты. Туполеву, трудившемуся в этой «шарашке», для быстрейшего завершения работ по весьма перспективному пикирующему бомбардировщику Ту-2 недоставало умелых специалистов, многие из которых были раскиданы по разным лагерям страны. Составив список нужных специалистов, Туполев передал список представителю НКВД. В список был внесен и Королев. Его нашли.

Идея Туполева оправдалась: в октябре 1942 года пикирующий бомбардировщик Ту-2 поступил в действующую армию.

«Первая наша встреча с Королевым состоялась в начале 1940 года в Москве в помещении Конструкторского бюро на улице Радио, – вспоминал впоследствии С. М. Егер, один из сотрудников Туполева. – Верхние этажи семиэтажного здания отведены были под тюрьму, в нижних размещался ряд КБ. Поразил вид Сергея Павловича: истощенный, измученный. Помнится, при знакомстве он сказал: „Еще бы два-три месяца, и я бы не выдержал“. Туполев с непонятной для нас теплотой относился к Сергею Павловичу. Видно было, что он ценил его качества, которые мы в нем в ту пору и не замечали, – работоспособность, ответственность, интерес к творческим решениям. Вскоре Королев, как говорится, пришел в себя и принялся за дело…»

В 1944 году Королев был освобожден.

Очень помогли конструктору прославленные летчики В. С. Гризодубова и М. М. Громов. Благодаря их хлопотам, статья «член антисоветской контрреволюционной организации» было изменена в его деле на «вредитель в области военной техники». Это существенно сократило срок заключения Королева и позволило ему обрести свободу.

В 1945 году Королева командировали в Германию, где в составе специальной Технической комиссии он изучал трофейную ракетную технику. С 1946 года и уже до конца жизни Королев – Главный конструктор баллистических ракет дальнего действия. Первая такая ракета стартовала на полигоне Капустин Яр 18 октября 1947 года.

«Получив задание разработать ракету достаточной мощности и дальности, чтобы она могла достичь территории США, – писал известный американский исследователь Л. Грэхем, – Королев столкнулся со следующей проблемой: большие ракетные двигатели, необходимые для таких целей, нагревали стенки сопла до температур, которых ни один советский сплав выдержать не мог. В больших американских двигателях „Атлас“ и „Сатурн“ использовались высокотемпературные сплавы, недоступные Королеву. В результате он избрал совершенно иной путь: он начал собирать двигатели меньшего размера в наборы по 4–5 штук. Ракета-носитель, выведшая на орбиту первый искусственный спутник Земли, имела связку из четырех таких двигателей. Первый космонавт Юрий Гагарин летел на ракете с гигантской связкой из нескольких таких связок, включавшей в обшей сложности двадцать двигателей. Заставить все эти двигатели, все их топливные насосы и другие системы работать одновременно, несомненно, было инженерной задачей крупнейшего масштаба. Конечно, это не было самым прямым и эффективным решением проблемы, но это работало…»

Под руководством Королева были созданы многие советские баллистические и геофизические ракеты, ракеты-носители и пилотируемые космические корабли «Восток» и «Восход», на которых человек впервые в своей истории вышел в космическое пространство. Ракетно-космические системы, разработанные Королевым и его сотрудниками, позволили осуществить многочисленные запуски искусственных спутников Земли и Солнца, полеты автоматических межпланетных станций к Луне, к Венере, к Марсу, произвести мягкую посадку на поверхности Луны. Под прямым руководством Королева были созданы искусственные спутники Земли серии «Электрон» и «Молния-1», а также многие спутники серии «Космос» и первые экземпляры межпланетных разведчиков серии «Зонд», летающие в космосе и сейчас.

Две великие даты в истории человечества связаны с именем Королева: это запуск 4 октября 1957 года первого искусственного спутника Земли и полет, совершенный первым космонавтом нашей планеты Юрием Алексеевичем Гагариным – 12 апреля 1961 года.

Сейчас даже представить трудно, насколько напряженной была обстановка тех часов, в течение которых готовился, а затем происходил полет первого космонавта. Только голоса, зафиксированные на магнитных пленках, сохраняют ту невероятную внутреннюю напряженность.

Гагарин. Поехали! Все проходит нормально. Самочувствие хорошее, настроение бодрое. Все нормально.

Королев. Мы все желаем вам доброго полета, все нормально.

Гагарин. До свиданья, до скорой встречи, дорогие друзья.

Королев. До свиданья, до скорой встречи.

Гагарин. Вибрация учащается, шум несколько нарастает.

Королев. Время 70 (70 секунд от начала старта).

Гагарин. Понял вас. 70. Самочувствие отличное, продолжаю полет, растут перегрузки, все хорошо…

Королев. По скорости и времени все нормально. Как чувствуете себя?

Гагарин. Чувствую себя хорошо…

Королев. Все в порядке, машина идет хорошо.

Гагарин. Сброс головного обтекателя. Вижу Землю. Несколько растет перегрузка, самочувствие отличное, настроение бодрое.

Королев. Молодец, отлично! Все идет хорошо.

Гагарин. Наблюдаю облака над Землей, мелкие, кучевые, и тени от них. Красиво. Красота-то какая! Как слышите?

Королев. Слышим вас отлично. Продолжайте полет.

Гагарин. Полет продолжается хорошо. Перегрузки растут, медленное вращение, все переносится хорошо, перегрузки небольшие, самочувствие отличное. В иллюминаторе наблюдаю Землю: все больше закрывается облаками.

Королев. Все идет нормально. Вас понял, слышим отлично…

Космический полет Гагарина длился всего сто восемь минут, но именно эти минуты начали отсчет новой космической эры в истории человечества.

«Работать с Сергеем Павловичем было трудно, но интересно, – вспоминал академик Раушенбах. – И повышенная требовательность, короткие сроки, в которые он считал нужным завершить очередное задание, и новизна, таящая в себе не только приятные неожиданности, все это заставляло всех работавших с ним постоянно находиться в состоянии сильнейшего нервного напряжения. Работа шла буквально днем и ночью и в выходные дни. Он нередко собирал в воскресенье днем узкий круг своих сотрудников, чтобы в спокойной обстановке (телефоны молчат, повседневные заботы по руководству КБ и заводом не отвлекают) обсудить порученную им работу, как правило, связанную с новыми проектами. Здесь можно было увидеть непосредственных исполнителей расчетов или чертежей – нужного для сегодняшнего разговора заместителя Королева, одного-двух начальников отделов, рядовых инженеров, а иногда и представителей организаций, участвующих в разработке проекта. В спокойной, почти домашней обстановке шло непринужденное обсуждение различных вариантов выполнения стоявшей перед коллективом задачи. От обычного рабочего дня такое воскресенье отличалось тем, что собирались не в восемь тридцать, а к десяти утра, но без перерыва на обед. Стремление использовать каждую минуту для работы приводило, например, к тому, что полеты на космодром совершались только ночью. В те годы сравнительно тихоходные самолеты затрачивали на этот путь несколько часов, к которым следовало еще добавить разницу поясного времени. Сергей Павлович просто не мог себе представить, что дорога может „съесть“ рабочий день. Надо было „сегодня“, с утра до позднего вечера, проработать в Москве, а „завтра“, тоже с самого утра, уже трудиться на космодроме. Полубессонная ночь в самолетных креслах считалась вполне достаточным отдыхом для него самого и его сотрудников».

О деловом климате, созданном на рабочих местах, о высоких моральных качествах собранных Королевым людей, много говорит и другая история.

«При последних операциях по подготовке одной ракеты к запуску, – вспоминал академик Раушенбах, – рабочий уронил (если я правильно помню) гайку в ответственный агрегат ракеты и не смог ее достать. Вечером он пришел к Сергею Павловичу и все ему об этом рассказал. Запуск ракеты был отложен, произведена необходимая разборка, повторные наземные испытания и, хотя и со значительной задержкой, ракета стартовала. Важно отметить, что если бы рабочий никому ничего не сказал, запуск был бы аварийным, но причину аварии было бы установить очень сложно, а виновника – невозможно. Сергей Павлович не только не наказал виновного в небрежности, но даже поблагодарил его».

В 1958 году Королева избрали в действительные члены Академии наук СССР. Вся жизнь его была в работе. Он не знал никаких увлечений, такие увлечения отнимали бы драгоценное, слишком быстро утекающее время. Был он равнодушен к одежде, неохотно менял костюмы. Деньги, которые у него, разумеется, были, всегда охотно раздавал в долг.

«Декабрь 1959 года, – вспоминал один из сотрудников Королева (А. Иванов).

– Зайдите-ка срочно ко мне! – Сергей Павлович произнес эти слова по телефону с какой-то, не часто бывавшей в рабочей обстановке теплотой.

Через несколько минут я входил в его кабинет.

– Ну вот, старина, еще один год нашей жизни прошел. Завтра Новый год. Поздравляю тебя с наступающим! – Сергей Павлович, приветливо улыбаясь, вышел из-за стола, крепко пожал руку. Потом повернулся к столу, взял из пачки нетолстых, в голубом переплете, книг, верхнюю, протянул мне. Чуть скосив глаза на обложку, успел прочесть: «Академия наук СССР» и ниже золотом: «Первые фотографии обратной стороны Луны». Не удержавшись, открыл переплет. На первом листе, в правом нижнем углу, наискось крупным энергичным почерком: «На добрую память о совместной работе. 31/XII– 59 г. С. Королев».

– И подожди минуту… – Сергей Павлович вышел в свою комнатку за кабинетом. Через минуту вошел обратно – в руках две бутылки, по форме винные, завернуты в мягкую цветную бумагу. – А это тебе к новогоднему столу! Вот, француз, какой-то винодел, говорят, в Париже пари держал, обещал поставить тысячу бутылок вина из своих погребов тому, кто на обратную сторону Луны заглянет. Недели две назад в Москву, в Академию посылка пришла. Ровно тысяча бутылок. Проиграл мусье! Так что, тысяча не тысяча, а две бутылки твои. С Новым годом!»

За работы, позволившие человечеству впервые выйти в Космос, Королев в 1957 году был удостоен Ленинской премии. Он – дважды Герой Социалистического труда (1956, 1961), награжден тремя орденами Ленина и Золотой медалью имени К. Э. Циолковского.

Умер 14 января 1966 года.

Похоронен на красной площади у Кремлевской стены.

Андрей Дмитриевич Сахаров

Физик-теоретик.

Родился в Москве 21 мая 1921 года.

Отец – преподаватель физики, автор нескольких учебников и научно-популярных книг «Борьба за свет», «Теплота в природе и технике», «Физические основы устройства трамвая». В тридцатые годы научно-популярные книги имели большой успех, издавались большими тиражами. В одной из таких книжек Сахаров мог наткнуться на известные рассуждения Циолковского: «Ну, представьте себе, что мы бы вдруг научились вещество полностью превращать в энергию, то есть воплотили бы преждевременно формулу Эйнштейна в действительность. Ну тогда – при человеческой морали – пиши пропало, не сносить людям головы. Земля превратилась бы в ад кромешный: уж люди показали бы свою голубиную умонастроенность – камня на камне бы не осталось, не то что людей. Человечество было бы уничтожено! Помните, мы как-то говорили о конце света. Он близок, если не восторжествует ум! Вот тут-то и необходимо запрещение – строгий запрет в разработке проблем о структуре материи. А с другой стороны, если наложить запрет на эту область физики, то надо затормозить и ракету, ибо ей-то необходимо атомное горючее. А затормозить ракету – это значит прекратить изучение космоса. Одно цепляется за другое. По-видимому, прогресс невозможен без риска!»

В 1938 году Сахаров с отличием окончил среднюю школу и поступил на физический факультета Московского государственного университета. В 1942 году окончил университет, но уже в Ашхабаде, куда университет эвакуировали. После окончания был направлен в Ульяновск – на оборонный завод им. Володарского, где занимался вопросами магнитного контроля производства и качества продукции. Работая на заводе, осуществил ряд предложений, улучшивших производство, а на одно из изобретений – прибор контроля бронебойных сердечников – даже получил авторское свидетельство. В свободное время занимался теоретической физикой, писал статьи, регулярно отсылал их в Москву. После войны поступил в аспирантуру Физического института АН СССР им. П. Н. Лебедева и стал работать над кандидатской диссертацией под руководством академика И. Е. Тамма. После защиты («Теория ядерных переходов типа 0–0») был оставлен в институте в качестве младшего научного сотрудника теоретического отдела.

В 1948 году Сахарова включили в специальную научно-исследовательскую группу по разработке термоядерного оружия. Непосредственного отношения к конструированию бомбы он, как физик-теоретик, не имел, но при создании бомбы были использованы расчеты Сахарова. В марте 1950 года он был направлен в секретный научный центр. Официально отъезд был оформлен как правительственная командировка. Эта командировка продолжалась восемнадцать лет. За эти восемнадцать лет Сахаров вырос от начальника лаборатории КБ до заместителя научного руководителя Института экспериментальной физики.

Принцип действия атомной бомбы прост.

В атомной бомбе три доли ядерного горючего (уран-235 или плутоний) находятся на некотором отдалении друг от друга. При срабатывании обычного взрывного устройства эти доли соединяются, их общая масса становится больше критической и происходит атомный взрыв. Естественно, он является следствием расщепления атомных ядер.

А вот при терморядерной реакции энергия наоборот выделяется не при распаде, а при синтезе ядер. Если два атома дейтерия или трития (изотопы водорода) сольются в один, то получится атом гелия, – при этом выделяется определенная энергия. Правда, чтобы заставить ядра водорода соединиться, надо разогнать их так, чтобы энергия сближения превысила энергию отталкивания, то есть им надо сообщить такую скорость, чтобы они могли проскочить энергетический барьер противодействия. Известно, что чем выше температура, тем больше скорость. Для того, чтобы началась термоядерная реакция необходима очень высокая температура, поэтому запалом для водородной бомбы, как правило, служит атомный заряд. Взрываясь, такой заряд дает колоссальную температуру, при которой и начинается термоядерная реакция.

Следует отметить, что в годы, предшествовавшие испытаниям, было высказано немало пугающих версий, связанных с ожидаемой опасностью ядерной реакции. Еще в середине 30-х годов известный физик Жолио-Кюри высказал предположение, что если ученые сумеют вызвать искусственно ядерные реакции, одно превращение немедленно повлечет за собой другое, захватив таким образом весь мир, все элементы нашей планеты. Когда же ему задали вопрос: зная это, не откажутся ли от столь ужасных опытов исследователи, ну, хотя бы те, что осознали безрадостную перспективу? – Жолио-Кюри с горечью ответил: «Думаю, что исследователи обязательно осуществят такой опыт, так как они пытливы и любят риск неизведанного».

Французский физик оказался прав.

20 августа 1953 года в советской печати появилось короткое правительственное сообщение: «На днях в Советском Союзе в испытательных целях был произведен взрыв одного из видов водородной бомбы».

Именно Сахаров высказал теоретические идеи, позволившие значительно сократить время разработки нового сверхмощного оружия. Если американцы взорвали первую атомную бомбу в середине июля 1945 года, а мы на четыре года позже, то промежуток между испытаниями водородных бомб сократился уже только до девяти месяцев (США – в ноябре 1952 года, СССР – в августе 1953 года). Причем американское термоядерное устройство («Майк») было очень большим, сравнимым с объемом большого дома, а советская бомба такой компактной, что ее мог поднять самолет.

«…Я встал спиной к нулевой точке. – описывал Сахаров испытание термоядерной бомбы, проведенное в ноябре 1955 года, – и резко повернулся, когда здания и горизонт осветились отблеском вспышки.

Я увидел быстро расширяющийся над горизонтом ослепительный бело-желтый круг, в какие-то доли секунды он стал оранжевым, потом ярко-красным; коснувшись линии горизонта, круг сплющился внизу. Затем все заволокли поднявшиеся клубы пыли, из которых стало подниматься клубящееся серо-белое облако, с багровыми огненными проблесками по всей поверхности. Между облаком и клубящейся пылью стала образовываться ножка атомно-термоядерного гриба. Она была еще более толстой, чем при первом термоядерном испытании. Небо пересекли в нескольких направлениях линии ударных волн, из них возникли молочно-белые поверхности, вытянувшиеся в конуса, удивительным образом дополнившие картину гриба. Еще раньше я ощутил на своем лице тепло, как от распахнутой печки, – это на морозе, на расстоянии многих десятков километров от точки взрыва!

Вся эта феерия развертывалась в полной тишине.

Прошло несколько минут.

Вдруг вдали на простиравшемся перед нами до горизонта поле показался след ударной волны. Волна шла на нас, быстро приближаясь, пригибая к земле ковыльные стебли…»

В 1953 году Сахаров защитил докторскую диссертацию.

В том же году он был удостоен звания Героя Социалистического труда, получил Государственную премию СССР и был избран в действительные члены Академии. В представлении, поданном в Президиум Академии наук СССР, академики И. В. Курчатов, Ю. Б. Харитон и Я. Б. Зельдович назвали Сахарова выдающимся физиком.

С 1950 года Сахаров, совместно с Таммом, разрабатывал вопросы мирного использования термоядерной энергии. Им принадлежит идея магнитного удержания плазмы, ведь ни одно известное науке вещество не могло выдержать соприкосновения с плазмой, разогретой до температуры в несколько миллионов градусов. В 1952 году по инициативе Сахарова начались работы по созданию взрыво-магнитных генераторов. Постоянное магнитное поле сжималось специальным взрывом, от чего напряженность поля сразу возрастала во много раз. Именно этим методом в 1964 году было получено рекордное магнитное поле напряжением 25 миллионов гаусс.

С середины 50-х годов Сахаров начал задумываться об ответственности ученого за результаты своей деятельности.

«Впечатления от испытаний (термоядерной бомбы) были двойственными, – вспоминал он позже. – С одной стороны, повторю, возникало ощущение колоссальности дела. С другой, когда все это видишь сам, что-то в тебе меняется. Когда видишь обожженных птиц, бьющихся на обгорелых пространствах степи, когда видишь, как ударная волна сдувает здания будто карточные домики, чувствуешь запах битого кирпича, ощущаешь расплавленное стекло, то сразу переносишься в мыслях ко временам войны. И сам момент взрыва, ударная волна, которая несется по полю и прижимает ковыльные стебли, а потом подходит к тебе и швыряет на землю… Все это производит уже внеразумное, но очень сильное эмоциональное впечатление… И как же тут не задуматься об ответственности?.».

Теперь, когда атомное равновесие в мире установлено, решил Сахаров, каждое новое испытание (вследствие повышения фона радиации) только влечет за собой в самом близком будущем бессмысленные смерти многих и многих людей от онкологических заболеваний.

«22 ноября 1955 года, – вспоминал Сахаров, – было испытание термоядерного заряда, которое явилось неким поворотным пунктом во всей разработке термоядерного оружия в СССР. Это был очень сильный взрыв, и при нем произошли несчастные случаи. На расстоянии в несколько десятков километров от точки взрыва в траншее погиб молодой солдат – траншею завалило. А за пределами полигона погибла двухлетняя девочка. Были и другие несчастные случаи, уже не со смертельным исходом, но с тяжелыми травмами. Так что ощущение торжества по поводу большой технической победы было одновременно сопряжено с ужасом по поводу того, что погибли люди. Тем не менее был небольшой банкет в коттедже, где жил руководитель испытаний маршал Неделин, главнокомандующий ракетными войсками СССР. Неделин предложил первый тост произнести мне. Я сказал, что я предлагаю выпить за то, чтобы наши изделия так же удачно взрывались над полигонами и никогда не взрывались над городами. Он усмехнулся и произнес ответный тост в виде притчи. Притча была такая, не совсем приличная. Старуха лежит на печи, старик молится. Она его ждет. Старик молится: „Господи, укрепи и направь!“ А старуха подает реплику с печи: „Молись только об укреплении – направить я как-нибудь и сама сумею“.

Вот такая притча, которая меня задела…»

В 1958 году Тамм и Сахаров подвели итог некоторых своих теоретических исследований в сборнике «Теория магнитного термоядерного реактора».

С этой поры Сахарова все больше и больше занимали вопросы мирного использования ядерной энергии. В 1961 году, например, он предложил нагревать плазму лучом лазера. Одновременно Сахаров все чаще начинает выступать против испытаний ядерного оружия. Особенно он возражает против взрывов большой мощности, практически бесполезных с научно-технической точки зрения. На этой почве у него начались острые конфликты с министром среднего машиностроения (атомной промышленности) Е. П. Славским, с другими руководителями, а затем и с самим Хрущевым. В 1961 году во время банкета, на котором присутствовал Хрущев, Сахаров передал ему записку. В этой записке он призывал Советское правительство не возобновлять ядерные испытания после объявленного трехлетнего моратория. Хрущев взорвался: «От техники Сахаров переходит к политике. Тут он лезет не в свое дело. Предоставьте нам, волей-неволей специалистам в этом деле, делать политику».

Все же в марте 1962 года непослушный ученый получил третью звезду Героя Социалистического труда.

В июне 1964 года предстояли очередные выборы в Академии наук СССР. Случившееся на выборах хорошо показывает характер Сахарова. Академик Лысенко выдвинул кандидатом в действительные члены Академии наук СССР одного из своих сторонников члена-корреспондента Нуждина, печально прославившегося в своей борьбе с морганистами-вейсманистами-менделистами.

Узнав о кандидате, Сахаров сказал следующее:

«Я очень кратко выступаю. Все мы признаем, все мы знаем, что научная репутация академика советской Академии наук должна быть безупречной. И вот, выступая по кандидатуре Нуждина, мы должны внимательно подойти к этому вопросу. В том документе, который нам выдан, есть такие слова: „Много внимания уделяет Н. И. Нуждин также вопросам борьбы с антимичуринскими извращениями в биологической науке, постоянно выступая с критикой различных идеалистических теорий в области учения наследственности и изменчивости. Его общефилософские труды, связанные с дальнейшим развитием материалистического учения И. В. Мичурина и других корифеев биологической науки, широко известны не только в нашей стране, но и за рубежом“. Дело научной совести каждого из тех академиков, которые будут голосовать, – как понимать, какое реальное содержание скрывается за этой борьбой с антимичуринскими извращениями, за дальнейшее развитие философских трудов других корифеев биологической науки и т. д. Я не буду читать эту выдержку второй раз. Что же касается меня, то я призываю всех присутствующих академиков проголосовать так, чтобы единственными бюллетенями, которые будут поданы за, были бюллетени тех лиц, которые вместе с Нуждиным, вместе с Лысенко несут ответственность за те позорные тяжелые страницы в развитии советской науки, которые в настоящее время кончаются».

Академик М. В. Келдыш, пытаясь навести порядок, возразил:

«Я думаю, не с этой точки зрения мы должны подходить к отбору и к выборам. Мне кажется, не было бы уместным, если бы мы здесь открыли какую-то дискуссию по вопросам развития биологии. И с этой точки зрения, я бы считал, что выступление академика Сахарова является нетактичным…» («Не нетактичным, – выкрикнул Лысенко с места, – а клеветническим! А Президиум…») «…Трофим Денисович, – продолжил Келдыш, – почему Президиум должен в чем-то оправдываться? Это выступление академика Сахарова, а не Президиума, оно не поддерживается, по крайней мере мною. Я не знаю, как Президиум, но думаю, что и Президиум не поддержит, потому что Президиум обсуждал то решение, которое было принято Центральным Комитетом и Советом Министров по биологии, и он будет вести работу в духе этого решения. Я думаю, что мы, если есть такое заявление Трофима Денисовича, можем обсудить этот инцидент, который произошел, но сейчас нет для этого времени. Я считаю, что нам нужно сейчас сосредоточиться на обсуждении кандидатур».

Авторитет академика Сахарова был весьма высок, его мнение стало решающим. Когда подсчитали бюллетени, то оказалось, что 126 академиков высказались против кандидатуры Нуждина и только 22 или 24 академика поддержали его кандидатуру. В действительные члены Академии СССР Нуждин не прошел. Это вызвало столь бурный гнев Хрущева, что президент Академии наук был вызван к Первому секретарю для объяснений, а с академика Сахарова потребовали объяснительную записку. Сахаров объяснительную написал, но в таком тоне, что еще больше разгневал главу государства. На одном из официальных приемов Хрущев заявил, что Академия наук СССР стала заниматься не наукой, а политикой, а значит, такая Академия советскому народу теперь не нужна! Хотя Микоян, член Политбюро КПСС напомнил, что Академия наук была создана еще Петром I, все равно по распоряжению Хрущева срочно была создана специальная Комиссия для изучения возможности преобразования Академии наук СССР в Комитет по науке. К счастью, Хрущев у власти оставался недолго и Академия наук СССР осталась Академией.

В последующие годы Сахаров работал над вопросами теплового излучения плазмы, кварковой структуры сильно взаимодействующих элементарных частиц, начальной стадии расширения Вселенной. Одновременно Сахаров все более втягивался в общественно-политическую деятельность – писал обращения в различные инстанции с предложениями демократизации общества, прекращения преследования людей за инакомыслие, сближения двух полярных миров (СССР и США) вместо борьбы между ними, разумной достаточности вооружения, гласности во всех общественных делах. Статья Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном существовании и интеллектуальной свободе» (1968) вызвала очень широкий общественный резонанс и, соответственно, столь же мощное недовольство начальства – ученый был отстранен от секретной работы и уволен из института. Но помешать Сахарову это уже не могло. «Я чувствовал свою ответственность за проблему радиоактивного загрязнения от ядерных взрывов».

В мае 1969 года Сахаров вернулся в теоретический отдел Физического института. В этом же году его избрали иностранным членом американской Академии наук и искусств (Бостон). Кстати, Сахаров был членом национальной Академии наук США, Нью-Йоркской академии, Французской академии, Римской академии деи Линчеи, доктором наук Сиенского, Иерусалимского, Оксфордского и ряда других крупных университетов мира, почетным гражданином Флоренции и Турина.

В 1971 году Сахаров обратился к Генеральному секретарю КПСС Л. И. Брежневу с памятной запиской, в которой поставил вопросы, на его взгляд, требующие совершенно незамедлительного решения – о политических преследованиях, о гласности, о свободе информационного обмена и убеждений, о национальных и международных проблемах, наконец, о проблеме свободного выезда из СССР. Необходимо, писал Сахаров, «…вынести на всенародное обсуждение проект Закона о печати и средствам массовой информации… Принять решение о более свободной публикации статистических и социологических данных… Принять необходимые решения и законы о полном восстановлении прав выселенных при Сталине народов… Проявить мирную инициативу и объявить об отказе от применения первыми оружия массового уничтожения… Допустить на свою территорию инспекционные группы для эффективного контроля за разоружением… Изменить политическую позицию на Ближнем Востоке и во Вьетнаме, активно добиваясь через ООН и по дипломатическим каналам скорейшего мирного урегулирования на условиях компромисса…»

Подобные условия до того не ставило перед СССР, кажется, ни одно государство мира. Понятно, что послание Сахарова осталось без ответа.

В следующем году Сахаров написал послесловие к «Памятной записке».

Незамедлительно началась травля в газетах.

Первыми с осуждением Сахарова выступили коллеги-академики, потом писатели, композиторы, как водится, рабочие и колхозники. Но когда был поднят вопрос об исключении Сахарова из Академии наук СССР, против такого решения выступил академик П. Л. Капица. «Аналогичный позорный прецедент уже был, – резко сказал он на собрании. – В 1933 году фашисты исключили из Берлинской академии наук Альберта Эйнштейна».

В октябре 1973 года, несмотря на выставленную у дома милицейскую охрану, в квартиру Сахарова проникли некие люди, назвавшиеся членами палестинской террористической организации «Черный сентябрь». В течение полутора часов они угрожали убить Сахарова и членов его семьи, если он не откажется от своего заявления по поводу египетско-израильской войны.

Сахаров не отказался.

В 1975 году Нобелевский комитет присудил Сахарову премию Мира.

Самого Сахарова из страны не выпустили, в Стокгольм – получать премию – уехала его жена Е. Г. Боннэр. Она же зачитала Нобелевскую лекцию Сахарова, которая начиналась известными словами:

«Мир, прогресс, права человека – эти три цели неразрывно связаны, нельзя достигнуть какой-либо одной из них, пренебрегая другими».

В Нобелевской лекции Сахаров прямо говорил о вполне возможной гибели человечества в результате термоядерной войны, о повсеместном отравлении среды обитания, об истощении ресурсов, необходимых для жизни, о перенаселении, голоде, дегуманизации общества. Он подробно рассматривал проблему разоружения, напоминал о роли ООН в поддержании и сохранении мира, говорил о необходимости распространения разрядки на область идеологии и увеличения открытости общества.

Занимаясь правозащитной деятельностью, Сахаров не оставлял научной работы. В последние годы жизни его привлекала проблема возникновения Вселенной. Если модель возникновения и развития Вселенной, предложенная Фридманом, имела смысл лишь для значений времени, больших нуля, то в космологической модели, выдвинутой Сахаровым, можно было определить физические величины и для тех значений времени, что были меньше нуля. Сам нулевой момент времени, как и в гипотезе Фридмана, соответствовал Большому взрыву.

В 1979 началась война в Афганистане.

Сахаров незамедлительно отправил Брежневу письмо протеста.

Столь же незамедлительно последовали репрессии.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 января 1980 года Сахаров был лишен звания трижды Героя Социалистического труда и всех других наград. А через две недели он был выслан в город Горький.

Ссылка Сахарова продолжалась семь лет.

Протестуя против мер, применяемых к нему, в мае 1984 года Сахаров объявил голодовку. О том, как обращались с ученым в больнице, он сам написал письмо академику Александрову, тогдашнему президенту Академии наук СССР:

«…Меня опять валили на спину на кровать, привязывали руки и ноги. На нос надевали тугой зажим, так что дышать я мог только через рот. Когда же я открывал рот, чтобы вдохнуть воздух, в рот вливалась ложка питательной смеси или бульона с протертым мясом. Иногда рот открывали принудительно, рычагом, вставленным между деснами. Чтобы я не мог выплюнуть питательную смесь, рот мне зажимали, пока я ее не проглочу. Особая тяжесть этого способа кормления заключалась в том, что я все время находился в состоянии удушья, нехватки воздуха, что усугублялось плохим положением тела и головы».

20 июня 1983 года в американском журнале «Ньюсуик» было напечатано интервью с академиком Александровым. Президент Академии наук СССР, человек, которому Сахаров безусловно доверял, сказал следующее:

Корреспондент: Вы упомянули о желательности большего сотрудничества в области науки. Американские ученые говорят, что одним из препятствий к увеличению сотрудничества является преследование Андрея Сахарова, осуществляемое КГБ. Что вы можете об этом сказать?

Александров: Он занимался теми же вещами, что и Эдвард Теллер (разработка водородной бомбы). Я думаю, что если б вокруг Теллера наши люди организовали какую-нибудь систему постоянных контактов, американское правительство не отнеслось бы к этому с большой симпатией, так же, как и американские ученые. Вероятно, они попытались бы каким-то способом ликвидировать эту ситуацию. Я думаю, наше правительство действовало очень гуманно по отношению к Сахарову, поскольку Горький, где он живет, – красивый город, большой город, с большим числом академических институтов. Академики, которые живут там, не хотят никуда переезжать.

Корреспондент: Прошло пятнадцать лет с тех пор, как Сахаров перестал заниматься секретными исследованиями. Почему он не может покинуть Россию?

Александров: В этой области пятнадцать лет – не такой уж большой промежуток времени. Системы, в разработке которых он принимал участие, существуют и будут существовать. Если, не дай Бог, произойдет военное столкновение, американцы узнают, хороши или плохи эти системы.

Корреспондент: Почему он по-прежнему остается членом Академии, если, как говорит «Правда», вы считаете его пособником международного империализма?

Алеквсандров: Мы надеемся, что Сахаров одумается и изменит свое поведение. К сожалению, я думаю, что в последний период его жизни его поведение более всего обусловлено серьезным психическим сдвигом…

Именно так.

Ни больше, ни меньше.

А ведь Сахаров выступал против ядерного самоубийства.

Он сделал достоянием гласности бедственное положение многих и многих людей, преследуемых за веру и притесняемых по национальным признакам. Он призвал Советское правительство предоставить своим гражданам те свободы, что гарантировались советской Конституцией, но никогда при этом не соблюдались на деле. Он способствовал созданию специального Комитета по правам человека. При этом Сахаров остался крупным ученым, лучше других понимающим, чем может окончиться ядерная контрфронтация двух супердержав. Он старался до каждого жителя планеты донести ужасающую картину того, к чему может привести ядерная война.

«Сплошные лесные пожары могут уничтожить большую часть лесов на планете, – писал Сахаров в открытом письме доктору Сиднею Дреллу, в открытой печати вышедшем под названием „Опасность термоядерной войны“. – Дым при этом нарушит прозрачность атмосферы. На Земле наступит длящаяся много недель зима, а потом – недостаток кислорода в атмосфере. В результате, один этот фактор, если он реален, может погубить жизнь на планете. В менее выраженной форме этот фактор приведет к важным экологическим, экономическим и психологическим последствиям…

Высотные ядерные взрывы в космосе (в частности, термоядерные взрывы ракет ПРО и взрывы атакующих ракет с целью нарушения радиолокации), возможно, уничтожат или сильно разрушат озоновый слой, защищающий Землю от ультрафиолетового излучения Солнца. Оценки, относящиеся к этой опасности, весьма неопределенны – если верны максимальные оценки, то этого фактора тоже достаточно, чтобы уничтожить жизнь…

Несомненно нарушатся (целиком или частично) производство и доставка населению продуктов питания, водоснабжение и канализация, снабжение топливом и электроэнергией, снабжение медикаментами и одеждой – все это в масштабе целых континентов. Разрушится система здравоохранения, гигиенические условия жизни миллиардов людей вернутся к уровню средних веков, а может, и до много худших. Медицинская помощь сотням миллионов раненых, обожженных и облученных практически будет невозможной…

Голод и эпидемии в обстановке хаоса и разрухи могут унести много больше жизней, чем непосредственно ядерные взрывы. Нельзя также исключить, что наряду с «обычными» болезнями, которые неизбежно получат широкое распространение – гриппом, холерой, дизентерией, сыпным тифом, сибирской язвой, чумой и другими, – могут в результате радиационных мутаций вирусов и бактерий возникнуть совершенно новые болезни и особо опасные формы старых болезней, против которых люди и животные не будут иметь иммунитета…

Особенно трудно прогнозировать социальную устойчивость человечества в условиях всеобщего хаоса. Неизбежно появление многочисленных банд, которые будут убивать и терроризировать людей и вести борьбу между собой по законам уголовного мира: умри ты сегодня, а я завтра!..

Резюмируя, следует сказать, что всеобщая термоядерная война явится гибелью современной цивилизации, отбросит человечество на столетия назад, приведет к физической гибели сотен миллионов или миллиардов людей и, с некоторой долей вероятности, приведет к уничтожению человечества как биологического вида, возможно, даже к уничтожению жизни на Земле».

15 декабря 1986 года на квартире Сахарова в Горьком неожиданно установили телефон. Новый глава КПСС и Советского государства Михаил Горбачев предложил академику вернуться в Москву. Сахаров ответил, что он вернется только в том случае, если освободят других, подобных ему, узников совести.

Горбачев согласился.

Однако, возвращение Сахарова оказалось не столь уж простым.

Когда научные сотрудники Академии наук выдвинули ученого кандидатом в депутаты на Съезд, руководители Академии попросту вычеркнули его имя из списков. Только массовая демонстрация, проведенная в Москве 2 февраля 1989 года, заставила руководителей Академии согласиться с этим выдвижением Сахарова. В итоге, он был избран членом Президиума Академии наук СССР, народным депутатом и стал одним из сопредседателей межрегиональной депутатской группы, которая разработала свою программу вывода страны из кризиса, весьма отличавшуюся от правительственной.

Умер Сахаров 14 декабря 1989 года.

Вся жизнь его выражена в словах, которыми заканчивалась его Нобелевская лекция:

«В бесконечном пространстве должны существовать многие цивилизации, в том числе более разумные, более „удачные“, чем наша. Я защищаю также космологическую гипотезу, согласно которой космологическое развитие Вселенной повторяется в основных своих чертах бесконечное количество раз. При этом другие цивилизации, в том числе более „удачные“, должны существовать бесконечное число раз на „предыдущих“ и „последующих“ листах книги Вселенной. Но все это не должно умалить нашего священного стремления именно в этом мире, где мы, как вспышка во мраке, возникли на одно мгновение из черного небытия бессознательного существования материи, осуществить требование разума и создать жизнь, достойную нас самих и смутно угадываемой нами цели».

Content

Геннадий Прашкевич
Самые знаменитые ученые России

Предисловие

Михаил Васильевич Ломоносов

Степан Петрович Крашенинников

Василий Михайлович Севергин

Николай Иванович Лобачевский

Михаил Васильевич Остроградский

Василий Яковлевич Струве

Борис Семенович Якоби

Николай Иванович Пирогов

Александр Михайлович Бутлеров

Пафнутий Львович Чебышев

Дмитрий Иванович Менделеев

Владимир Онуфриевич Ковалевский

Софья Васильевна Ковалевская

Иван Михайлович Сеченов

Сергей Петрович Боткин

Павел Николаевич Яблочков

Николай Васильевич Склифосовский

Александр Григорьевич Столетов

Федор Александрович Бредихин

Илья Ильич Мечников

Александр Иванович Воейков

Петр Николаевич Лебедев

Василий Васильевич Докучаев

Александр Степанович Попов

Николай Евгеньевич Введенский

Владимир Прохорович Амалицкий

Климент Аркадьевич Тимирязев

Иван Петрович Павлов

Владимир Андреевич Стеклов

Владимир Михайлович Бехтерев

Алексей Николаевич Северцов

Николай Егорович Жуковский

Иван Владимирович Мичурин

Константин Эдуардович Циолковский

Николай Константинович Кольцов

Александр Александрович Фридман

Николай Иванович Вавилов

Александр Леонидович Чижевский

Николай Дмитриевич Зелинский

Лев Семенович Берг

Владимир Иванович Вернадский

Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский

Александр Евгеньевич Ферсман

Иван Михайлович Губкин

Абрам Федорович Иоффе

Алексей Алексеевич Борисяк

Петр Леонидович Капица

Александр Васильевич Вишневский

Александр Александрович Любищев

Александр Иванович Опарин

Лев Давидович Ландау

Николай Николаевич Семенов

Игорь Евгеньевич Тамм

Игорь Васильевич Курчатов

Павел Алексеевич Черенков

Иван Антонович Ефремов

Сергей Павлович Королев

Андрей Дмитриевич Сахаров