Сергей Самаров

Первый к бою готов!

Книга основана на реальных событиях первой чеченской войны, когда в чеченский плен попал отряд разведчиков 22-й отдельной бригады специального назначения. Автор использовал устные рассказы разных участников первой чеченской войны и вставил их в эпизоды указанных событий. Таким образом, читатель, перед тобой только роман, и автор не придерживается документальных материалов, а имена героев романа и их послевоенная судьба вымышлены. Любое сходство имен и событий, за исключением главного, может быть только совпадением.

ПРОЛОГ

То ли дождь со снегом, то ли снег с дождем... Ну и зима выдалась... И так частит, с такой густотой небесная мокрая и хлюпающая хмарь на землю валится, что дорога впереди видна только на уровне ближнего света, хотя фары, конечно, на дальний свет включены. И «противотуманки» не спасают. «Противотуманки» вообще только под колеса светят... Как ехать в такую погоду? Ползком да и только...

Два большегрузных контейнеровоза «Вольво» тащились по дороге, выбрасывая пар и гарь из выхлопных труб, и только изредка попадалась им навстречу какая-то запоздалая машина, покинувшая недалекий город не иначе как по великой надобности. Не дурак в такую погоду из гаража ради удовольствия не выедет. И только дальнобойщикам, уже долгое время в пути находящимся, приходится с погодой мириться, и мерить, и мерить километры колесами – работа такая распроклятая. Но и они с наступлением темноты всегда стремятся занять место где-то, где и перекусить можно, и с коллегами мнениями обменяться. И, что по нынешним временам немаловажно, где безопасно, потому что безопасно не везде и не всегда...

Безопасными места, как правило, считаются около стационарных постов ГИБДД. Менты там разные встречаются. Некоторым платить приходится за право неподалеку остановиться. Некоторые просто рукой машут – жалко, что ли, стой, где нравится... И те, и другие не берут на себя ответственность за безопасность груза. Но сами дальнобойщики рядом с ментами чувствуют себя спокойнее. Психологический фактор... К тому же в таких местах обычно предприимчивыми людьми, которые толк в маркетинге знают, ставятся несколько павильонов кафе и магазинов. В кафе перекусить можно, потому что горячая пища всем требуется, а в магазинах можно все что душе угодно купить – от запасных частей для грузовых иномарок до презервативов с годовой гарантией. Все для тех, кто живет в дороге... Полный комплекс услуг...

Два контейнеровоза «Вольво», однако, в этот трудный день никак не успевали добраться до ближайшего поста. Водители эту дорогу знали плохо, чувствовали себя неуверенно, но тащились и тащились в темноту, преодолевая усталость. От такой дороги за день устать немудрено...

После очередного поворота водитель первой машины увидел впереди «карман», как обычно называют расположенную рядом с дорогой площадку, специально предназначенную для отдыха водителей. И там уже устроилось, мордами в круг, четыре фуры. Вместе безопаснее. Дальнобойщики друг друга всегда поддерживают, если что-то не так выходит. И потому две «Вольво», не останавливаясь для совещания, свернули в «карман» и пристроились рядом. Нет кафе – не беда. В машине всегда найдется чем перекусить. А к утру погода, глядишь, и развеется... Не век же с неба слякоти валиться...

* * *

Ночевка началась спокойно и задолго до наступления настоящей ночи, если отсчитывать начало ночи по стрелке часов, и никаких неприятностей не предвиделось. Только уже после двенадцати откуда-то с дороги съехал «Ниссан Патрол» с прицепом, покрытым брезентом, осветил фарами фуры и водителей, разговаривающих через открытые дверцы и устраивающихся на ночлег. В тяжелом внедорожнике сидело два человека – водитель и пассажир. Лиц в темноте, да еще и за слабо тонированными стеклами, видно не было, но на короткое мгновение в «Ниссане» все же зажегся свет, и это дало возможность рассмотреть, сколько человек в салоне. Ни водитель, ни пассажир из машины не вышли, но, судя по всему, тоже посчитали ночевку здесь более безопасным занятием, чем ночная езда. У шестерых дальнобойщиков они опасения не вызвали, потому что водитель водителю в дальней дороге всегда сочувствует.

Утром дальнобойщики, умеющие ценить время, которое для них в прямом смысле отождествляется с деньгами, собирались отправиться на следующий отрезок пути рано, поэтому предпочли сон разговорам, тем более что разговаривать под дождем не хотелось, как не хотелось и кричать издалека над приспущенным стеклом кабины. И потому водители уснули быстро, привычные к отдыху в машине.

Среди ночи один из водителей «Вольво» проснулся от беспокойства. Показалось, что сквозь сон он уловил какой-то посторонний звук. Стараясь не шуметь скрипучим сиденьем, водитель сел и прислушался. Звук повторился, и теперь уже удалось определить, что раздается он, несомненно, из опломбированного контейнера. Мысль сразу стала четкой – грабят! Тут же и «Ниссан» вспомнился...

Водитель схватил в одну руку монтировку, во вторую – газовый пистолет, выпрыгнул из кабины и стукнул в дверцу второй «Вольво», стоящей рядом. Второй водитель выглянул, сразу все понял и, выскакивая из своей кабины, стукнул в дверцу соседней машины. И тридцати секунд не прошло, как шестеро дальнобойщиков уже были позади первого контейнеровоза.

Тревога оказалась не ложной. Пломба была сорвана, двери контейнера распахнуты, а рядом с ними стояли двое из «Ниссана», оба в масках «ночь»[1], закрывающих лицо, но оставляющих глаза открытыми. Один из них, видимо, только что выпрыгнул из машины, услышав тревогу и поспешив сообщнику на помощь.

Дальнобойщики покушения на свой груз не прощают. Шестеро на двоих – пугаться, казалось бы, нечего. Но, как оказалось в действительности, пугаться стоило. Шестеро и подойти близко не успели, как двое сами быстро приблизились. Монтировки только поднялись, но не успели опуститься, выстрел из газового пистолета никому вообще неприятностей не доставил, потому что водитель стрелял, уже падая от удара ногой в лицо, и старательно целился в облака – во все сразу. Атака двоих из «Ниссана» была такой стремительной и мощной, что дальнобойщики и опомниться не успели, как оказались на грязном асфальте, проверяя температуру воды в лужах, покрытых мокрым снегом... Двое из «Ниссана» били точно и жестоко, выверенными, тщательно отработанными ударами – спецы...

Но победители, хотя им уже никто не мешал, почему-то не стали продолжать грабеж. Переглянувшись, они друг другу кивнули и вдруг завыли по-волчьи. Да так завыли, что дальнобойщики сразу в себя пришли. А бандиты, остановив вой, опять переглянулись и молча сели в свой внедорожник, уже в салоне сняли маски, и машина, урча остывшим двигателем, тут же выехала на шоссе. Свет фар и габаритных огней быстро скрылся за ближайшим поворотом.

Дальнобойщики поднимались, ощупывали себя и трясли очумелыми головами. Удары им достались не самые слабые и совсем не напоминающие пощечины.

– Не взяли ничего, волки... – сказал один. – Я видел – сразу уехали... Мне как дали локтем в лобешник, я головой в колесо, а не в асфальт... Самортизировал... Так сидеть у колеса и остался... Но сижу, не брыкаюсь... И одним глазом посматриваю... Я номер ихний запомнил... Московский номер... До Москвы еще пару дней пилить... Если заявить, перехватят...

– Взяли – не взяли... Все одно заявить надо, это точно... Какой номер? Я запишу... – Водитель побежал за блокнотом и ручкой.

– А как били... Сволочи... – сказал третий. – Как убить хотели...

– Классно мочили... – четвертому, кажется, досталось меньше других, и он мог оценить драку по достоинству. – А что они вдруг взвыли?..

– Или сигнал кому-то подали, или просто нас припугнули... Никого хоть не укусили, бешеные?..

Пятый и шестой вообще говорить не хотели и только челюсти ощупывали, справедливо опасаясь переломов. При переломах челюсти разговаривать опасно, и со стороны это всегда воспринимается со смехом. А смех вместо сочувствия пострадавших злит...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. ОНУФРИЙ

Зеркало, что ли, купить себе нормальное... Из толстого стекла, и чтобы с обратной стороны серебром было покрыто, а не дерьмовой краской, которая облезает от времени, и время при этом измеряется неделями... Говорят, чем толще стекло, тем зеркало лучше. И чтобы во всю стену ванной комнаты было... И обязательное покрытие серебряной эмульсией... Я могу себе такое позволить – один, слава богу, живу, ни перед кем не отчитываюсь и делаю что душа пожелает... Я многое могу себе позволить и очень люблю себе многое позволять... Я даже могу себе позволить сделать вот так...

Я медленно, со вкусом поднял пистолет и навел его в зеркало на свое отражение. И легко заставил себя всерьез воспринимать происходящее. Что, страшно? Кому-то, может быть, и пришлось бы штаны менять от такого... Но я, пардон, привычный... Ствол мне в нос смотрел, а я улыбался, потому что стволом меня испугать трудно... Пуганый!..

Можно даже так вот попробовать...

Я навернул на ствол глушитель и повторил.

Теперь это уже выглядит серьезнее, впечатляет больше, только меня уже и этим не прошибешь... Меня, говоря честно, и автоматным стволом не прошибешь... И несколькими стволами автоматными, проверено...

* * *

...– Падаль русская...

Чечены меня на колени ставили, втроем держали – один за шиворот, потому что за волосы ухватить не мог – меня, как «молодого», подстригли тогда коротко, – двое руки за спину завернули – иначе поставить меня на колени не получалось. Так, сволочи, поставили... И автомат в нос, как кулак, чтобы запах пороховой гари почувствовал и одновременно вкус собственной крови ощутил...

А я совсем не испугался... Я думал тогда – вспышку увижу, и все... Вся боль пройдет, все унижение останется где-то там, позади... Не будет ничего, ни боли, ни унижения... И не страшно было перед будущим, потому что я не знал, что впереди меня ждет, я не знал, как и все не знают, что такое смерть и есть ли жизнь после смерти... Или жизнь после жизни... Не все ли равно... Раньше или позже узнаю...

Я озлоблен был... На всех...

Если бы я испугался, чечены, может быть, и пристрелили бы меня... Они точно так же двоих уже пристрелили... Которые сами с готовностью на колени встали и испуг показали... Контрактников... Они контрактников особенно не любят, наемниками их зовут... Но чечены народ такой – им унизить надо, им надо свою власть не просто показать, а и самим почувствовать. Тот, кто их не боится, их не устраивает мертвым... И им надо было заставить меня живого испугаться... А я не боялся... Не смеялся над близкой смертью и не плакал в ее ожидании... Просто не боялся... И через час не боялся, когда меня снова на расстрел повели... И на следующий день, когда в третий раз повели, тоже не боялся... Только тогда меня еще заставили себе могилу копать... Земля у них хреновая, если ее вообще можно землей назвать... Сплошные камни, песком пересыпанные и другими камнями, поменьше... И копай, и копай... Ладони в кровь, и губы в кровь, потому что прикусываешь их со злости... Но не боялся...

Я озлоблен был... На всех...

Палачи они опытные, знают, как с людьми обращаться, чтобы сломать... Они каждый вечер в течение месяца мне говорили, что утром расстреляют... Чтобы я ночь не спал, чтобы думал и страдал, представляя свою смерть... Я думал... Я представлял... Но я не страдал... Я смерти ждал как избавления... Но им этого было не понять... Они сломать характер хотели, а это не получалось... Такого, как я, нельзя сломать... Меня только убить можно... Убивайте, если можете... Не можете – тогда я убью... При первой возможности...

Я озлоблен был... На всех...

Все наши через это прошли... Но не все так озлобились, некоторые просто пугались... А я не пугался... И чечен этим озлобливал...

* * *

Я даже тогда озлобливаюсь, когда вспоминать это начинаю... Как сейчас...

Озлобливаюсь? А кто это знает, кроме меня самого? Кто знает, что я озлобливаюсь?.. В самые нервные моменты... Вот... Я озлоблен... Зеркало, однако, показывало мне спокойное, чуть насмешливое лицо, которое трудно смутить пистолетным стволом. Даже стволом пистолета с глушителем... И желтые волчьи глаза не мигали перед страшным черным отверстием, в котором живет быстрая огненная смерть. Женщинам мои глаза нравятся... Женщины любят жестокость, хотя часто называют ее простой жесткостью и мужественностью... Настоящий, дескать, мужчина, раритет в нашей повседневности, когда кругом всякая «голубизна» оскорбляет женские желания... И я, склонности к скромности никогда не испытывая, согласен с ними... И даже значение этому придаю... Пожалуй, даже соглашусь, если мне скажут, что женщины – это моя слабость. Не любовь, а просто слабость. И я люблю, когда любят меня, но не больше... Большего – обязательств, обещаний, замаскированной надежды, всего этого я стараюсь избегать и никогда им ничего не обещаю. Хотят любить, пусть любят. Я согласен. И это максимум того, что я им разрешаю. Но я всегда хочу выглядеть перед женщинами красиво, даже при прощании... С женщинами мне бывает хорошо, я с ними расслабляюсь... Но даже и они никогда не видят моей озлобленности, хотя считают себя более чуткими, чем мужчины, существами.

Там, в горах, чеченам, что издевались надо мной и над другими несколько месяцев, озлобленность показывать было можно и нужно, потому что они мечтали меня этой озлобленности лишить, и, может быть, поэтому не убивали, как убили тех двух контрактников... Сейчас, когда уже чуть больше двенадцати лет прошло, я озлобленность глубоко прячу, я в любой обстановке привык быть обаятельным и привлекательным, умело управляя своим лицом... И особенно тогда, когда меня разозлят, потому что я этого не прощаю... Злобы моей уже много лет никто не видел...

Ее люди только чувствовали, когда я ее проявлял...

Владеть собой – это главное, что должен уметь делать мужчина! Все остальное приложится. И успех в жизни ждет только того, кто собой умеет владеть в любой ситуации... Кто зол и безжалостен... Кто силен... Время такое, волчье...

* * *

На прошлой неделе ментовский старший лейтенант Васька, мой друг детства и одноклассник, тоже обосновавшийся ныне в Москве, позвонил мне на мобилу и попросил помочь ему с переездом на новую квартиру. Он квартиру купил... Двухкомнатную... Отказать Ваське я не мог, тем более что здоровьем не обижен и потаскать мебель для меня – зарядка... Потом, когда старенькую мебель в квартиру затащили, когда жена Васьки приготовила что-то, спотыкаясь на малюсенькой кухне о не разложенный по полочкам и шкафчикам хлам, все мы, кто вызвался Ваське помочь – а все остальные были ментами, сослуживцами виновника переполоха, – сели за стол и выпили... Прилично, помню, выпили... Васька начал хвастать... Он всего за два года накопил на квартиру, хотя раньше вынужден был с женой и ребенком жить вместе с родителями жены. Васька рассказывал, как он работал сутками, сразу в трех местах помимо службы, брал лишние дежурства, как он вертелся, как он во всем отказывал себе, жене и даже ребенку, чтобы только купить эти тесные панельные стены...

Я слушал, слушал лучшего друга детства, и вдруг такая злость меня охватила... Неуемная... Такая злость, что мне стоило неимоверных усилий похлопать Ваську по плечу и сказать ему банальное и сакраментальное:

– Ты у нас молодец... Всего в жизни сам добиваешься... А надо было просто больше взяток брать...

Я даже не сказал просто, что надо взятки брать... Я сказал именно «больше взяток»... Васька не смутился, из чего я сделал вывод, что он еще чином на хорошие взятки не вышел, а на мелких разве заработаешь на квартиру...

Но я бы сам от такой жизни просто застрелился...

Я тоже всего в жизни добиваюсь сам, только живу не так, как Васька... И один занимаю трехкомнатную квартиру в элитном доме...

* * *

А большое зеркало я себе все же куплю... Мне нравится смотреть в зеркало и видеть себя то с одного бока, то с другого... Плохо только, что я люблю наставлять на свое зеркальное отображение пистолет... Иногда и пистолет с глушителем... И каждый раз вспоминаю...

Я даже знаю корни этого воспоминания, как знаю корни своей любви к зеркалам...

Они оттуда растут, из чеченского зиндана[2]... И уже никогда мне от этих корней не оторваться... Я там думал о зеркале... Я не видел себя со стороны, хотя на ощупь знал, что моя разбитая, покрытая коростой физиономия может внушать только жалость. А это злило меня больше всего... И зеркала хотелось... Хотелось посмотреть на себя, чтобы знать, что я не жалок, что я не смешон, что я зол и опасен...

Зеркало в зиндане чеченами предусмотрено не было... А сам я там возможности не имел зеркало купить и установить. Зато могу себе позволить это здесь... А если захочу, то и не одно зеркало, много зеркал... Хоть все стены обширной ванной комнаты закрою зеркалами... И все они будут из толстого стекла, и покрыты будут серебряной эмульсией...

* * *

Телефонный звонок не позволил мне окончательно решить главный вопрос жизни на современном ее этапе – каким будет мое зеркало или зеркала, если их будет много. А я ко всем жизненно важным вопросам отношусь серьезно. И потому, отыскав трубку в дальней комнате в кресле рядом с письменным столом, я ответил раздраженно:

– Слушаю...

– Сыно-ок... – издалека раздался голос матери и заставил меня поморщиться. Я уже по голосу понял ее состояние и готов был нос зажать, чтобы телефонная трубка не донесла до меня запах сивушного самогона.

– Что тебе?.. – это я вместо «здравствуй». «Здравствуй» говорить матери нельзя, иначе она обнаглеет и пожелает на шею сесть. Она тоже мое настроение чувствовать умеет и знает, когда и как подмазаться...

– С Новым годом, сынок...

Вовремя вспомнила! Или после Нового года только проснулась?..

– После Нового года уже две с лишним недели прошло...

– Я дозвониться тебе никак не могла...

Можно подумать, что она пыталась... Они с отцом если и выходили из дома, то только к соседке тетке Валентине за самогонкой. Да и то отец едва ли ходил... Мать обычно гнал... Тетка Валентина самогонку делает такую, что этой отравой можно клопов морить... И потому у нее покупают только те, кто живет рядом и на другой конец деревни за хорошим самогоном дойти не может. Я, грешен, в хорошем настроении пребывая, перед Новым годом послал родителям пять тысяч «деревянных»... Похоже, кончились, иначе мать не позвонила бы...

– Что ты хочешь?

– Сынок, скоро опять праздник ведь...

– Какой?

– Крещение... Морозы обещают, а у нас дров нет... – мать не решилась сказать, что праздник хотела бы отпраздновать, но не на что, и потому про крещенские морозы вспомнила.

– А у меня собственного леса нет... Негде мне дрова рубить...

Нынешняя зима такая, что дрова, похоже, и не понадобятся никому... Ну, может, на Крещение дождь в снег перейдет, но это зиму менее противной не сделает...

– Может, поможешь как-то, а то у нас отец уже не ходит...

Начинается обычное нытье...

– Что, мне приехать, дров нарубить?

Мать злобного ехидства не слышит.

– Отец совсем плох стал...

– Я пришлю денег... – пообещал я с идущим из глубины души вздохом и почесал себе висок глушителем пистолета. Глушитель сам к виску тянулся, и от голоса матери палец готов был на спусковой крючок нажать. Правда, предохранитель в положение стрельбы я не опускал...

– Спасибо, родной...

Матери только этого и надо было. Это единственная цель ее звонка... Говорят, самогонка в последнее время подорожала – инфляция...

Как из дома выйду, заеду на почту – перевод отправлю...

Иногда я сам думаю: люблю ли я отца с матерью? Наверное, все же люблю, хотя всегда груб с ними, хотя раздражают они единственным своим желанием – получить с меня деньги и как можно скорее пропить их...

Они считают, что именно для этого меня и растили...

* * *

В маленькой комнате у меня зеркало тоже есть – дверь в кладовку зеркалом закрыта. Правда, в этой комнате всегда теневые шторы задвинуты. Шторы красные. Утром в комнате красиво. Воздух становится красным, потому что окно на восток выходит, солнце встает и пытается сквозь стекло пробиться в комнату, чтобы в зеркало посмотреться – дверь в кладовку как раз напротив окна. Летом окно открыть можно и солнце побаловать, но в середине января этого лучше не делать. Да и погода нынешней слякотной зимой не солнечная...

В полумраке пистолет, наставленный в зеркальное отражение, выглядит более грозно, чем при ярком освещении в ванной комнате. Автомат вечером выглядит совсем не так... Даже если он в руках чеченского боевика... Тогда, к концу плена, я совсем перестал бояться их автоматов, точно так же, как и их побоев... И мозоли на руках превратились в жесткие наросты. Это не мешало тренированно выкапывать себе очередную могилу...

* * *

...– Младший сержант Онуфрие-ен-н-нко-о-о... – в конце моей фамилии звучание обычно поднималось до львиного рыка. Этому уроду, нашему командиру роты капитану Петрову, ужасно нравилось так зычно мою фамилию произносить. И обязательно хохотнуть потом, радуясь собственной дури.

Я сейчас иногда смотрю по телевизору профессиональный бокс, и часто на боях представление боксеров проводит какой-то знаменитый их спецведущий... Баффер, кажется... Он точно так же в микрофон орет, как капитан Петров. Но этот Баффер свою манеру представления запатентовал, и если кто-то желает повторить ее, обязан патент купить. Говорят, покупают... Петрову, дураку, тоже следовало запатентовать свой рык... Тогда он мог бы и с Баффера денежки содрать... И с других офицеров... У нас среди офицеров дурь популярностью пользуется...

Звание младшего сержанта мне дали после окончания учебки. Полгода натаскивали. Но когда после учебки в часть приходишь, даже младшим сержантом, все равно «молодым» остаешься, поскольку службы, как считалось, пока не нюхал... И приходится нюхать... И от «стариков», и от «дедов», и от офицеров...

Не так страшен черт, как его малюют, конечно... Перед армией невесть чем пугали, а здесь было терпимо... Для большинства. И я, впрочем, терпел, хотя мне было легче, чем другим... Наши «старики» и «деды» моего взгляда не выдерживали. Я уже тогда знал, что, если долго кому-то в глаза смотрю, чуть голову опустив так, чтобы под зрачком полоска глазного белка была видна, мой взгляд мало кто выдержать может. Люди его пугаются и глаза старательно отводят... Я именно так на «стариков» и на «дедов» смотрел. Меня почему-то уважать стали. Хотя не баловали... Но тогда я еще не был злым... Добрым я никогда не был, но и злым не был тоже...

А командир роты меня всегда злил своей манерой мою фамилию произносить. Это потом мы сдружились, а сначала я его невзлюбил... Капитана, помнится, я тоже пытался взглядом «придавить», но он своими «пуговицами» в глаза никому и никогда долго не смотрел. Он руками, как баба, всплеснет, отдаст приказание и уже бежит куда-то еще, уже забыв о том, что тебе приказал...

Но на зов командира, раздавшийся из ротной канцелярии, откликаться положено сразу, тем более здесь, на войне, хотя мы тогда еще не знали, что это многолетняя война, и нам даже обещали, что, как только новый, 1995 год встретим, после этого вскоре назад отправимся... Правда, от нас до настоящей войны тоже не близко было... Мы в Моздоке стояли... Вернее, еще устраивались, потому что бригаду спецназа ввели в Моздок только в первых числах декабря...

* * *

...Капитан позвал, я сразу и пришел...

– Товарищ капитан, младший сержант Онуфриенко по вашему приказанию...

Петров меня жестом остановил. Сам какие-то бумаги разбирал. У него в канцелярии всегда стол бумагами завален был, и капитан никогда не мог сразу найти нужную.

– Так, значит... Онуфриенко Стас Палыч... – похоже, мое имя-отчество что-то капитану напоминало, и он под хорошее настроение его произносил тоже. – Бери сейчас своего ефрейтора Волка, и идите на склад батареи получать... Ночью вылетаем на операцию... С собой, значит, берете... Берете... – Петров наконец-то нашел нужную бумагу и стал мне читать. – «Р-394», «Северок» и «Ангару»[3]... Это у себя на узле... Комплект питания для интенсивной работы в течение пяти суток... Это на складе... Стоп... Шести суток... Комплект питания на шесть суток... Чтобы про запас было... Понял?

– Так точно, товарищ капитан.

– На продовольственном складе... Сухой паек на пять суток...

– Может, на шесть? – с легким ехидством переспросил я.

– На пять... Приказ – на пять суток... Больше не дадут... Получаете на двоих... Остальные сами получат... Понял?

– Так точно, товарищ капитан. Разрешите идти?

– Кати, да поживее... Как получите, валите отсыпаться...

Предстояло найти ефрейтора Волка. Только где его искать – городок большой. Он передо мной не отчитывается, куда двинул... Волк из «дедов» – последние полгода служит, вернее, уже меньше, чем полгода. Весной на дембель... Он не нашу учебку оканчивал, а только какие-то курсы перед армией, потому и ефрейтора только здесь уже, в части, получил. Здесь и работать по-настоящему учился. Но в телеграфном режиме клепал – такого радиста еще поискать надо... И меня до тошноты натаскивал... Ночью просыпался от писка в ушах...

Волка я нашел на спортивной площадке. Он «молодых» сержантов-связистов, что со мной прибыли, на турнике заставлял «выход силой» делать. При всех я приказ передавать не стал, в сторону отвел. Объяснил, что от нас Петров требует.

Ефрейтор плечами пожал, потом, подумав, улыбнулся почти обрадованно.

– А чего... Наконец-то на дело пошлют... – бодро шлепнул меня ладошкой по груди. – Готовь место для медальки... За такие рейды всегда награждают...

Официально мы с Волком числились в роте связи, но были закреплены за ротой капитана Петрова, он называл нас своей персональной стаей, к которой причислял еще и прапорщика Волкова, старшину роты. Волка и Волкова – за фамилии, меня – за волчий взгляд. И жили мы в казарме линейной роты, как и все другие радисты, кто за ротами был закреплен, а не за штабом. Но работали все на штабном радиоузле, и там дежурили, и в казарме тоже дневалить приходилось. В итоге никогда не скучали...

– А то война скоро кончится, а мы из бригады не выбрались...

Я оптимизма Волка не разделял, потому что за день до этого, когда на штабном узле дежурил, нечаянно подслушал разговор двух подполковников в курилке. Стоял недалеко и подслушал, хотя они и разговаривали не стесняясь. И я уже знал, что разведывательные операции обычно положено проводить под прикрытием войск и в тех местах, где войска активно действуют. Сейчас по всей Чечне войска действуют по трем направлениям. Туда пока не посылали... Но какой-то новый московский генерал, за наградами приехавший, чтобы показать свою профессиональную активность, требует выброса разведотряда в район Алхазорово, где наших войск нет, где только боевики хозяйничают и где вообще нет смысла разведку проводить, поскольку туда наши части еще не скоро доберутся. А когда доберутся, обстановка там измениться может кардинально... Совершенно ненужный рейд в совершенно неподходящее время, поскольку погода стоит почти постоянно нелетная, забросишь отряд, а назад и забрать не сможешь...

И еще подполковники откровенно считали бригаду необученной... Молодежи много, как прибыли, устройством на месте занимались, а не боевой подготовкой... Какой уж тут разведывательный рейд...

Волку я, конечно, этого не сказал. Ему очень хотелось, как каждому дембелю, домой с медалью, а то и с орденом отправиться. Только одни дембеля, кажется, во всей бригаде и радовались, что нас в Чечню загнали... Тогда все говорили, что это ненадолго и с чеченцами расправятся за пару недель, от силы за месяц... Сам министр обороны такое обещал... И дембеля в бой рвались, боялись, что война кончится, а они медаль получить не успеют... Обидно будет говорить, что на войне был, а вернулся без награды...

Да и сам я, признаться, беспокоился не сильно. За полгода в учебке и пару месяцев в части уже привык к тому, что решает за меня кто-то другой... Я есть, но меня как будто и нет вовсе... Не человек я, а солдат, и солдату решать не положено... Ему не положено даже решать, что ему на обед есть, а что на ужин... И это кто-то за него решает... А уж об участии в боевых операциях – тут дело исключительно командирское...

Но и это не расстраивало. Привычка хуже неволи. Привык, как привыкли мои родители и родители моих сверстников, что государство все и всегда за них решало, в том числе что и кому есть... Кроме того, за два последних месяца слишком много нам уже рассказывали о спецназе ГРУ и его истории... Так много, что мы, не успев по-настоящему спецназовцами стать, уже почувствовали себя хрен знает кем...

Да-да, именно такими... И я тоже...

* * *

...На складе, когда заряд батарей прибором проверяли, от кладовщика-прапорщика узнали, что десантироваться будем с вертолетов. Это немного обрадовало, потому что прыгать с парашютом и с рациями – не слишком приятная процедура. От своего собственного веса ноги после приземления болят, а рация тоже не легкая... А если прыгать в горах, то вероятность ноги переломать увеличивается в несколько раз... И, не приведи господи, заставят в темноте десантироваться... Тогда уж точно после приземления только половина отряда на ногах бы осталась и вторую половину на себе тащила...

Но ефрейтор Волк чем дальше, тем больше сиял. Должно быть, мысли в голове вертелись, и представлял он уже, как в родной деревне его, орденоносца, встречают с цветами... Я посматривал на него как на более опытного спецназовца и тоже приобретал уверенность в себе. Мы с ним почти земляки, из соседних областей...

* * *

Я стал собираться, но выйти из дома не успел. Мне на мобилу позвонил Волк:

– Ты дома?

– Дома пока...

– Машины пришли...

– Уже на месте?

– Нет, в Москву въехали. На месте будут часа через полтора...

– Добро... Я скоро поеду...

2. ВОЛК

Трубку городского телефона я положил так, что она чуть не раскололась сама и аппарат едва не сплющила. В минуты веселящего раздражения со мной это случается. За прошлый год три аппарата разбил...

И опять у меня, значит, с женой проблемы... Хорошо Онуфрию, он холостой... То есть совсем холостой, всегда, по политическим, можно сказать, мотивам. Потому что отношение к противоположному полу – это большущая, надо сказать, политика... И всегда, наверное, холостым будет... Он по характеру такой... Бабы за ним косяком, а он ни с одной серьезно и тем счастлив... А я со своей уже полгода не живу, хотя официально и не развелся, а она все катит на меня, скалится... Деньги, дура, требует, а не то сдать обещает... При этом повизгивает и прихрюкивает – свинья-копилка... И это при том, что я ей алименты на одну дочку за десятерых, считай, детей плачу... Чесс-слово... А стерве все мало, ей все давай и давай... Вопит, что я все пропью, что есть, и сдохну, а она ни с чем останется... Так пусть, говорит, лучше дочке на «черный день» отложено будет... Непонятно только, зачем она «черный день» дочке накаркивает... Ну, сказала бы, на будущее... И то как-то лучше... Но ей именно «черный день» нравится...

Впрочем, пугаюсь я не сильно. Сдать меня сложно, и это даже она своей неумной башкой с кудряхами вместо мозговых извилин понимать должна. Ни одного факта, ни одного доказательства... Я много ей не болтал, словно чувствовал... Деньги у меня есть? А почему, собственно, у меня их не может быть? И не такие уж большие, кстати, деньги... Это для нее они большие, потому что работать не хочет, а тратить привычка осталась. Да будь у нее и вообще огромные деньги, она, по характеру своему, все равно тащила бы и тащила откуда только можно урвать новые... Свинья-копилка да и только... Я так и зову ее, и даже на день рождения купил ей глиняную свинью-копилку... И не боюсь разозлить... Сдать она, видите ли, хочет... Скажет, что оружие у меня видела? Да что она понимает в оружии? Лицензия на газовое оружие у меня в кармане. И вообще брешет, как собака нечесаная, потому что жить с ней не хочу... Кончилась наша любовь, давно кончилась, а ей пора самой на работу устраиваться... Одним этим от любого ее обвинения отмазаться могу...

Но на работу из-за ее угроз пришлось официально устроиться не ей, а мне. В солидную охранную фирму, в которой у меня и у Онуфрия связи есть с армии... Добрые связи... Там не сдадут и, если надо будет, характеристику по всей форме накатают... Дежурит за меня кто-то другой, кто-то третий деньги получает... А ко мне претензий быть не может, потому что у меня удостоверение охранника в кармане...

Но жить со «свиньей-копилкой» невозможно... Дура она у меня конченая... Дура и стерва... Она, кстати, сама себя стервой зовет. Говорит, стервы сейчас в моде... На телеведущих смотрит, они из десяти восемь ведут себя как конченые стервы, и подражает им. Я слышал такое тоже, насчет моды... И другие бабы-дуры, куда ни посмотри, подражают... Похабство сплошное... Но это хоть отчасти утешало, когда мы еще с ней жили – не мне одному дура досталась. Дур, следовательно, много... Тех, что стервами себя зовут... Это от безграмотности, как Онуфрий говорит... Они просто не знают, что такое стерва... Вернее, правильно будет не «стерва», а «стерво»... Из старорусского языка слово... Означает падаль, падшее, гниющее животное, вонючее, мерзкое, червями фаршированное... И эти такие же, чтоб им пасть и сгнить, что с телеэкрана, что из жизни... Денег ей, вишь ли, хочется... А кому их, скажите, не хочется?..

Она думает, наверное, что я эти деньги печатаю... Это чечены и поляки фальшивые деньги печатают – пусть к ним и обращается, а я их своим горбом, как говорится, зарабатываю. Под пулей постоянно, если честно сказать, хожу... И она думает, что я, как курица на дороге, напуган и вечно терпеть ее буду... А мне уже – вот так! – надоело терпеть, чесс-слово... Не понимает, коза драная, чем это кончиться может... Если только я Онуфрию скажу, что эта стерва так на нас катит, она дня не проживет, до туалета добежать не успеет, чтобы в унитазе утопиться... Да я и сам бы мог с ней разобраться, а что... Одно меня останавливает – куда потом дочку девать... При моей полукочевой жизни и ей одна морока, и ей не в радость такой папа, и мне – тормоза на полной скорости... К родителям разве что, в деревню... Так те сами еле-еле концы с концами сводят, да и то с моей помощью... Финансовой... Сейчас от старой деревни ничего не осталось, ни людей, ни работы – постаралась власть деревню вконец споить и сгнобить...

Я самых-то серьезных перемен не застал. В армию ушел, колхоз еще как-то жил, и работа у людей была. Потом, как мне рассказывали, председатель с главбушкой взяли на колхоз многомиллионный кредит, и больше в деревне их не видели... И денег тоже... В те времена, в середине девяностых, это было почти нормой... И никого, говорят, не искали, а если и находили, то только случайно... А потом в колхозе вообще все развалилось... И фермы все за долги отдали, а потом их потихоньку сами же на кирпичи и растащили... А чего, обычное дело, чесс-слово... Как народ теперь выживает, кто там остался, ума не приложу... Если где работу находят, то втроем получают столько, сколько я один в день пропиваю... Если без настроения... А под настроение – на день мне не хватит...

Так что к родителям дочь нельзя. Да и в школу ей скоро. А в деревне своей школы теперь нет, в соседнюю за шестнадцать километров на автобусе возят. Что это за учеба... Пусть в Москве уж лучше, хоть и со свиньей-копилкой... Одна эта мысль меня и сдерживает... Чесс-слово... Хотя иногда хочется пистолет к ее узкому лбу приставить и заставить жирные щеки подрожать... Чтоб припугнуть, так и сделаю, наверно... Не люблю беспредельщиков, а «свинья-копилка» из них... Меры, шантажистка, не знает... И это надо пресекать... Давно уже пора пресекать, чтобы дальше хуже не стало... И в более серьезных случаях пресекают... И мне самому доводилось это делать...

* * *

...Я хорошо помню, как мы с Онуфрием в случае с чеченами беспредел пресекли... Тогда, в плену... И все нам с рук сошло... Работа была по высшему классу! Я, кстати, надумал... Онуфрий по молодости лет в бега думал удариться и меня уговаривал... А это тогда бесполезно было... Собаками бы затравили... Догнали бы и затравили... От людей убежишь, а от собаки – нет...

Обычно их четверо нас двоих выводило... На расстрел... Знали уже, что мы радисты-напарники... Потому и выводили одновременно... И могилы мы одновременно копали... Вроде бы как себе... Но мы быстро поняли, что не себе...

С тех пор как нас перевезли из горного села куда-то в сторону, держали нас уже не в сыром зиндане, а в бывшем военном городке, в каких-то сараях. По несколько человек в каждом... Всех вместе держать считали опасным. Офицеров вообще в сараях не было. Даже не знали тогда, куда их угнали. Потом уже сказали, что на гарнизонной гауптвахте после бомбардировки только одна комната сохранилась. Там офицеров и закрыли... А нас в одном сарае с Онуфрием... Часовых у сараев не держали, только по периметру городка, но далеко друг от друга – вообще непонятно, для чего часовые там... Война тогда только началась, наши завязли где-то в самом начале, до настоящих гор не добравшись, а мы в горах были... В зимних горах... Кто знает, что это такое, поймет... И поймет, что бежать оттуда бесполезно... Онуфрий, кстати, думал о побеге постоянно. Бзик, я понимаю, такой... У него дух неукротимый, гнуться не умеет... Не умеет даже прогибаться... И потому хотел только бежать... Я отговорил... Тем более мы уже знали, что начались переговоры об обмене. И другое придумал, как беспредел закончить... А то ведь беспредел-то полный... Мало того что голодные... Но каждый день копать могилы... Зимой... Это уже слишком... Надоело...

Тогда я и предложил свой план... Обсудили, покумекали и согласились...

Часа за два до Нового года они опять пришли, и дождя не испугались. Те же самые – четверо... Пьяные... Часов у нас ни у кого, понятно, уже не было... А время мы определили потом, когда они начали все из автоматов облака расстреливать... Мы и поняли – Новый год наступил... Через пару часов это было... Вместо ориентира...

Пришли, значит, эти... Долго с замком на нашем сарае возились. Ключом в скважину попасть не могли... «Накушались» уже... Но все же вошли, на нас фонарем посветили – по глазам старались, чтоб ослепить... Как обычно...

– Запомните, – почти чисто по-русски говорил старший, самый спокойный, – начинается тысяча девятьсот девяносто пятый год... Это последний год жизни России... Все мусульмане против вас поднимутся... И Россия развалится... Маленькой станет... Жалкой, как вы сейчас... Мы за это сейчас пьем...

– Но вы и до этого не доживете... – сказал другой. – Мы салют хотели дать, потом подумали – что патроны зря тратить... Вместо салюта вас расстреляем... Пошли... Быстро-быстро... Пошли, козелы...

А нам только этого и надо было. Мы даже не рассчитывали на такую удачу, что они «перекушают»... Мы трезвых отрезвить готовились... Да еще повезло, что боевики приперлись ночью, в темноте, когда ни луны не видно, ни звездочки... А фонари на улице они себе под ноги уткнут... Вообще, в такую погоду только пьяному и ходить – потому что не чувствуешь, когда спотыкаешься, и не обижаешься на себя, когда падаешь...

И пошли мы на очередной собственный расстрел, можно сказать, с удовольствием и с большой готовностью...

Наши саперные лопатки, давно уже ставшие «нарицательным оружием», как говорил наш ротный старшина прапорщик Волков, всегда были остро отточены. Но и чечены, при всей их национальной нелюбви к любой работе, всегда любили оружие и любили точить его. Может быть, лопата и не воспринималась ими как оружие, тем не менее лопаты у них были отточены хорошо, и это нам на протяжении месяца облегчало работу. Облегчило и выполнение моей последней задумки...

Могилы мы, как и все остальные пленники, копали за разрушенной стеной военного городка. Там иногда стоял часовой, чаще и часового не было. Но в такой темноте в пяти шагах ничего не различишь... И часовой, если он выставлен, в новогоднюю ночь просто не может быть трезвым. От провала в стене шагов двадцать... Там пригорок... Весь изрыт... Нас не двое в сараях, нас целый отдельный отряд... И каждому не по одному разу пришлось брать в руки лопату.

Всегда и все это делали с неудовольствием, а мы в этот раз – чуть не с радостью...

Чечены только в первые несколько «расстрелов» осторожность соблюдали. А потом наглели... Стояли почти вплотную, не думая, что лопата – оружие опасное. Нас не зря учили лопатками фехтовать. На худой конец, мы могли воспользоваться и большими лопатами. И воспользовались... Часового в провале стены в этот раз не было – не захотел под дождем мокнуть. И это уже предвещало удачу. Еще и место не выбрали, когда я дал команду и резко шагнул в сторону, чтобы сделать полный круг-разворот. И чуть-чуть притормозил движение только при повороте корпуса в обратную сторону, чтобы удар нанести точнее. Онуфрий в другую сторону шагнул и то же самое выполнил. Два удара, и нет двух голов на плечах – хорошие лопаты попались... И сразу же, без остановки на раздумья, два одновременных выпада – удары наносились прямые в горло. Синхронно, как в цирке... И на каменистой почве не поскользнулись... Большего и не потребовалось. Потребовалось другое. Тела и головы растащить по разным могилам и землей закопать, но не до конца, потому что все могилы были разной глубины, в зависимости от терпения чечен, организаторов очередного «расстрела». Головы, кажется, перепутали, но это нас не смутило. Завершили работу, осмотрелись – придраться не к чему. И лопаты под дождем вымыли, а потом назад под навес отнесли. Единственная сложность возникла, когда мы в сарай вернулись. Минут двадцать с замком провозились – так его старались поставить, чтобы он снаружи в отверстие скобы вошел и защелкнулся, когда мы дверь прихлопнем. Но сумели и этого добиться...

Утром я и себе, и Онуфрию удивился. Думал, нервничать будем в ожидании чеченских разборок... А мы спали, как младенцы невинные... Сразу после новогодней стрельбы друг друга поздравили и уснули... С чувством выполненного долга... Утром нас разбудили, когда лепешки принесли. Но все спокойно было... Нашу «расстрельную команду», должно быть, еще не хватились. Чечены отсыпались после новогодней пьяной ночи...

Хватились пропавших только на следующий день, второго числа... Допрашивали всех. Но никто ничего не знал, а мы с Онуфрием знали вообще меньше всех. Откуда нам знать, кто куда пропал, если мы все под замком сидели... Если бы пропавших кто-то из нас убил, естественно, после этого ударился бы в бега... А если в бега никто не ударился, значит, наши не убивали... Логично, и никакого преследования организовано не было. Что там у чечен дальше было, мы не знали, но с «расстрелами» стало спокойнее... И у нас мозоли на руках зарастать стали...

– Даже на войне, Онуфрий, надо у «дедов» учиться... – прочитал я тогда нотацию. – А ты все – бежать да бежать...

Он ничего не ответил, только зыркнул волчьими глазами.

Мне б глаза такие...

* * *

...Беспредел, будь то беспредел чеченский или беспредел семейный, следует пресекать в корне и жестко. Иначе потом сам жалеть и плакать будешь. И мне надо было подумать, как с женой поступить... Всерьез подумать, зная несговорчивый характер «свиньи-копилки»... Насчет пистолета ко лбу – это я только в мечтах... И Онуфрий возиться с ней не пожелает... Он не киллер какой-то... Будь вот у меня глаза, как у Онуфрия, я бы одним взглядом ее уничтожил... Минуту посмотрел бы пристально, и она бы себе торжественно язык откусила, чтобы никогда больше о деньгах не заикаться и удовлетворяться тем немалым, что я сам плачу. Не зря она моего боевого друга терпеть не может, как она говорит. Это она так только говорит, а в действительности, по-честному, она его жутко боится. Именно из-за взгляда...

Я сам, помню, взгляд этот встретил сразу, когда «молодняк» пригнали. Шесть человек радистов... Списки пришли раньше, и я знал по фамилии, кого мне в напарники сунут. Капитан Петров меня отправил встречать. Их всех тогда сначала в старую казарму загнали, где инструктаж давали, как себя на территории вести и как с «дедами» общаться, чтобы конфликтов не возникло, потому что «деды» в спецназе ГРУ уже прошли такую подготовку, что... И в том же духе...

Я, помню, в отпуск домой ездил, в поезде и на вокзале, когда пересадки ждал, с другими солдатами разговаривал. В армии вообще-то беспредел с «молодняком» творят. У нас такого не было. Командир бригады в этом отношении строг и лют, хотя досмотреть за всем полковнику тоже невозможно. Конечно, все понимали – баловать «молодых» не следует, чтобы служба дискотекой не показалась, но и серьезных конфликтов не возникало. Так, по мелочи разве, на почве уважения... А в роте связи так вообще – спокойно, как на кладбище. Но у нас закон был. Каждого «молодого» обязательно за «дедом» закрепляли. И у штабных радистов так же, и у ротных. Мой напарник дембельнулся, прислали на смену младшего сержанта из учебки. Значит, я его воспитывать и обучать должен. Я и встречать пошел... Но парня, видимо, где-то заранее настропалили... Он меня взглядом, как штыком, в глаз ударил. Только я не понял, в правый или в левый... Но блок защиты поставить захотелось... Тяжелый взгляд, волчий, исподлобья...

– Не смотри волком... – сказал я. – Я сам Волк... Ефрейтор Волк... Фамилия такая...

– А у меня взгляд такой... – отозвался Онуфрий, впрочем, беззлобно. – Мамка-природа наградила...

Про этот взгляд через день уже вся бригада знала, и нас так и звали волчьей парой. А капитан Петров вообще считал, что собственную стаю завел...

Что ни говори, а такой взгляд сгодиться в жизни может. Я иногда Онуфрию даже завидую... С таким взглядом любую жену воспитать и перевоспитать три раза можно...

* * *

...Но меня, тогда еще ефрейтора Волка, младшему сержанту Онуфриенко перевоспитать было не дано. Это я его перевоспитывал. И на рукопашку с ним ходил, и за тренажером часы просиживал. В телефонном режиме он нормально работал. Волну быстро находил и настраивал. А в телеграфном слабоват был. Торопился... Скорость хотел хорошую показать, за мной гнался и ошибок много делал. И я его за ключом подолгу держал... Но парень сразу оказался упертым... Глазами стрелял крупнокалиберно, но дело делал...

Помалу учился...

* * *

Подполковник милиции Петров позвонил мне как раз тогда, когда я, стоя с пистолетом в руках, представлял, как приставлю ствол ко лбу «свинье-копилке»:

– Толян, погладь форменные брюки, чтобы как в прошлый раз не получилось... – потребовал подполковник.

– Это было не в прошлый раз, а полгода назад... Что, машины пришли?

Тот раз, который так памятен Сергею Михайловичу Петрову, как я правильно заметил, был совсем не прошлым, но тогда во время работы эта дура, которая так понравилась Онуфрию, что он даже готов был скостить ей часть суммы, с ехидством сказала мне, что брюки при выходе на работу следует гладить. Я и глажу обычно, потому что работу свою уважаю, а ментовская форма у меня не в домашнем шкафу висела, а в гараже валялась в инструментальном ящике... Правда, завернутая в целлофановый пакет, во избежание масляных пятен, которые каждый гараж любит на одежду ляпать. Тогда еще валялась, чтобы «свинья-копилка» эту форму не видела. Я как раз накануне работы окончательно ушел от нее и утюг еще не успел себе приобрести. И брюки, и китель я обычно отглаживал у Онуфрия дома, там подсмотреть некому. Но, раз от жены ушел, посчитал, что от услуг коллеги могу и отказаться. А поздно вспомнив про отсутствие утюга, вовремя не уложился, и пришлось ехать в том виде, в каком меня сообщение застало. Подполковнику Петрову это сильно не понравилось.

– Машины уже в Москву въехали. Правда, дороги сейчас перегружены... Часа полтора ползти будут... Звони Онуфрию. Пусть выезжает...

Я позвонил.

Онуфрий, как обычно, оказался готовым к работе... Он вообще на подъем легкий, хотя и долго причесывается...

Значит, и мне надо за утюг браться, серьезно настраиваться, а разборки со «свиньей-копилкой» отложить до лучших времен...

Когда взгляд станет более увесистым...

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. ОНУФРИЙ

Такая вот беда... До умопомрачения люблю оружие... Даже когда спать ложусь, если один дома нахожусь, рядом с кроватью на тумбочку кладу пистолет... Обязательно заряженный, с патроном, досланным в патронник, и с предохранителем в боевом положении... Знаю, что опасности для меня никакой не предвидится, тем не менее мне нравится, когда пистолет под рукой... Нравится чувствовать, что я всегда готов защитить себя выстрелом... А беда не в том, что я оружие люблю. Беда в том, что на работу, которая, по большому счету, кажется немыслимой без пистолета, я еду без оружия... Парадокс профессии... Вернее, не профессии, а разделения ролей в том спектакле, который мы традиционно играем...

Собравшись, посмотрел на себя в зеркало, проверяя внешний вид. Кажется, все безукоризненно, и можно выходить на «дело». Свое недавнее приобретение, брутальный и солидный и при этом достаточно маневренный в сравнении со старшими коллегам «Хаммер 3», я держал недалеко на платной стоянке. Для езды по Москве машина не самая удобная, но вполне соответствующая имиджу, который следует оберегать и лелеять. Когда мне бывает необходимо много поездить по городу и при этом нигде не «отмечаться», я предпочитаю вторую машину – вернее, первую по времени приобретения – «Тойоту Королла». Но парадные поездки должны соответствовать иным понятиям, и потому я приобрел себе «Хаммер».

До недавно построенного и привлекательного внешне шестиэтажного здания офиса торгового дома «Евразия» я добрался достаточно быстро, поскольку время утренних дорожных пробок прошло, а время дневных еще где-то спотыкалось на подходе. Расстраивало только то, что слякотная погода делает мой внедорожник настоящим внедорожником, проехавшим основательное количество километров вне дороги и собравшим со всех мест, где дороги нет, целый самосвал грязи. Но бороться с грязью московских улиц вовсе не входит в мою задачу на ближайшую пятилетку. И потому приходится мириться с существующим положением вещей.

Я смело заехал под столб с надписью «Служебная стоянка», словно был прочно приписан сюда, хотя на столбиках поменьше крепились таблички с надписями, указывающими, где и какой машине следует остановиться. Охранник «Евразии», наблюдая из окна за маневрами тяжелого «Хаммера», занявшего вместо одного, пожалуй, полтора места для парковки, на мое появление не среагировал. И машина такая, что реагировать не полагается из соображений собственной безопасности, и, кроме того, местные охранники видят меня здесь часто и знают, к кому я приезжаю. По этой же причине никто не спросил меня на входе, к кому и зачем я пожаловал. И я сразу поднялся в плавном и медленном лифте на третий этаж, не желая утруждать себя подсчетом ступенек лестницы. Проходя по коридору, невольно посмотрел вправо – большие окна выходили во двор торгового дома, где находились склады. Два контейнеровоза «Вольво», видимо, только-только приехали, и разгрузка еще не началась. Должно быть, я поторопился. Или они слишком задержались. Если водители не знают Москву, то обычно ползают по улицам с предельной осторожностью. Около машин столпились люди. Что-то обсуждают... Я знаю, что они обсуждают... Но обсуждать им осталось недолго, потому что я на подъезде к офису «Евразии» уже позвонил подполковнику Петрову и сказал, чтобы менты поторопились... Темп операции всегда следует выдерживать, потому что сбои ритма чреваты разрывом ситуативной напряженности... Вот такую сложную фразу я где-то вычитал и нашел где применить... Люблю, когда меня не сразу понимают... Это придает облику ореол некоей умности и суперсложности...

В приемной я приветливо кивнул секретарше – внешне молоденькой девчушке, максимум десятикласснице, но, как я уже знал, в действительности уже двадцатичетырехлетней матери двоих детей:

– Анжелина Михайловна у себя?

Я и без ответа секретарши знал, что она у себя. В этот день недели в это время она всегда в кабинете. Через два часа у нее будет селекторное совещание с директорами магазинов торгового дома. А магазинов у «Евразии» по всей стране разбросано более сотни. Такое еженедельное совещание не срывается никогда. И вообще, Анжелина любит составлять графики и расписания и всегда тщательно следит за их выполнением – образцовая бизнес-леди...

То есть, я оговорился, через два часа должно быть селекторное совещание, но сегодня его не будет, во-первых, потому что я приехал, во-вторых, потому что приедут подполковник Петров с Волком...

– Я доложу, Стас Палыч... – сказала секретарша писклявым детским голосом и, как обычно, сразу взялась за трубку внутреннего телефона.

Я никогда не проявляю наглости и аккуратно жду, когда секретарше дадут согласие. За это все без исключения секретарши меня уважают. Согласие было получено сразу и, похоже, безоговорочное, как я понял по глазам и по жесту девчушки. И я вошел в кабинет через звукоизоляционный тамбур с двойными дверями.

Анжелина уже выбралась из-за своего большущего полукруглого письменного стола, чтобы встретить меня. Она всегда по-детски радуется моему приходу.

– Привет! Я уж думала, куда ты запропастился... Три дня ни слуху ни духу...

– А позвонить тебе гордость не позволяет? – парировал я, принимая ее объятия и поцелуй как должное и отвечая на них только снисходительным позволением. Это моя обычная сдержанная манера поведения с женщинами. Я никогда не запрещаю им себя любить – мужчина должен снисходительно относиться к женским слабостям...

– А ты сам позвонить не мог?

– Был занят с утра до ночи... Свои дела накопились, и твои делал...

Она удивленно подняла брови, не сразу сообразив, какие такие ее дела я делал. А я в самом деле делал ее дела, только такие, о которых ей знать не полагается ни при каких обстоятельствах. Более того, если бы она узнала, то это могло бы обернуться большими неприятностями для нее, поскольку я не люблю, когда обо мне знают лишнее. Сам я стараюсь знать лишнее о других только в сфере своих интересов, но не более, потому что от пули с чердака соседнего дома никто не застрахован...

– День рождения... – напомнил я. – Кто-то, помнится, просил меня добыть сценарий праздника на полсотни приглашенных, которые скучать не любят...

– Ах да... – спохватилась Анжелина. – Добыл?

– Обязательно. Я всегда добываю то, что обещаю... Я вообще добытчик известный... Стоял над душой знакомого журналюги с топором в руках, чтобы написал побыстрее... Отвечал за него на телефонные звонки и, кажется, всем звонившим сообщал, что абонент на три дня умер... И вот итог... – я достал из кармана вдвое свернутые листы. – Прочитай, если что-то не так, мы изменим...

Стоять над чьей-то душой с топором в руках я, честно говоря, не любитель. И потому я просто скачал двадцатистраничный сценарий праздника из Интернета. Что может быть проще... А потом кое-что изменил, кое-что добавил от себя, привязал к обстановке... И потратил на это дело целых два часа своего драгоценного времени...

Анжелина приняла сценарий в руки, но читать сразу не начала. Голова, похоже, чем-то другим была занята. И я догадывался чем...

– Ты читай, читай, а то мой журналюга в командировку собирается... Некому будет править... А из меня правильщик, поверь уж, как из кочегара повар...

– Сейчас... У нас машины с товаром пришли... На одной машине пломба сорвана... Проверят по накладной соответствие, мне доложат, потом вместе прочитаем и обсудим. У нас, кстати, свой рекламный редактор есть, можно его подключить...

Я поморщился. Не люблю присутствия посторонних в рабочей обстановке. А обстановка уже стала рабочей, как я смог понять по шуму, раздавшемуся в коридоре и в приемной. Слишком громкий шум для такого тихого заведения, где все заранее бывает просчитано...

Звонок внутреннего телефона показал, что и я просчитал ситуацию правильно. Анжелина шагнула к столу, чтобы снять трубку, но не успела – дверь широко распахнулась, и в кабинет вошли четверо в черных костюмах, в бронежилетах, обшитых черной тканью, в масках «ночь» и с автоматами «АКСУ»[4]. На спине у вошедших красовалась надпись «Милиция», но сейчас этой надписи видно не было, и знал о ней только я. А Анжелина таких посетителей, как показало ее исказившееся красивое лицо, сразу ставшее некрасивым, просто испугалась, неизвестно что подумав. Но испуг длился недолго, потому что за людьми в масках в кабинет вошло еще несколько человек, из них двое ожидаемых мной – ментовский подполковник Петров и Толик Волк в форме ментовского капитана. Лица серьезные, напряженные...

А впереди двух ментов два человека несли по вскрытой коробке, а третий – какие-то бумаги... И уже за Волком, держа в руках вязаные шапки и вытирая ими вспотевшие ли, мокрые ли от снега с дождем лица, два водителя контейнеровозов «Вольво». У одного рассеченная бровь распухла и на глаз стек основательный синяк. За водителями, на охрану похожие, еще два мента в масках и с автоматами. Причем автоматы, как я сразу заметил, с опущенными предохранителями – рисковые ребята...

– Анжелина Михайловна Качурина? – строго и с угрозой в голосе сказал подполковник Петров, глядя на бедняжку так, словно раздавить ее готов. Хорошо, что у него взгляд до моего недотягивает. Иначе у генерального директора и одновременно владельца контрольного пакета акций «Евразии» наверняка случился бы сердечный приступ. – Я так полагаю...

– Я это... – растерянно сказала Анжелина. – А что, собственно говоря, случилось?

Она пыталась взять себя в руки, хотя это давалось ей с трудом.

– Посылки принимайте... – подполковник кивнул двум работягам, и те водрузили на полированную поверхность письменного стола картонные коробки. Вес у коробок – килограммов по сорок, это я могу твердо на основании собственного опыта гарантировать.

– Какие посылки? – Анжелина, бедная, не поняла, о чем разговор...

– А вот... – Толик Волк положил на стол две бумажки, сорванные, судя по внешнему виду, с коробок, куда они были прикреплены скотчем. – Читайте, если умеете... «Лично генеральному директору торгового дома „Евразия“ Качуриной А.М.» Вам, следовательно...

– Ничего не понимаю... – Анжелина плечами нервно передернула, чувствуя какой-то подвох, но к коробкам подошла. Приподняла створку...

– Что это? – спросила растерянно и побледнела.

Она, конечно, такой посылки не ждала и никогда не думала не гадала, что может в подобной ситуации оказаться. Но догадалась сразу. Любой догадается, кто хотя бы иногда телевизор смотрит. Хоть новости, хоть художественные фильмы... Характерные килограммовые упаковки чуть буроватого порошка...

– Я могу вам сказать предположительно, что это героин... – ответил подполковник Петров. – Более точно будет известно после экспертизы... Но вы и без меня это знаете прекрасно, я так полагаю...

Анжелина, естественно, тут же взбрыкнула задом, как норовистая кобыла. Причем сделала это натурально, отчего с высоких каблуков едва не свалилась.

– Что за глупости!.. Какое я имею к этому отношение?.. Это какая-то провокация...

Она осмотрела всех присутствующих, в том числе и меня. У меня вид, хорошо отрепетированный, был тоже слегка растерянный, но нахмуренный. И помощи генеральному директору «Евразии» никто оказать не спешил.

– То есть вы говорите, что вам никто не должен был переслать такую посылочку?.. – злобно улыбаясь, спросил Волк.

– Никто не должен был... Я же говорю, это провокация... Кто-то желает доставить нашей фирме мелкие неприятности, вот и все... Любителей делать гадости в бизнесе слишком много, к сожалению. И ваше дело – разобраться, откуда здесь появился героин... – Анжелина справедливо решила, что лучшая защита – нападение. Характера ей не занимать, иначе она просто не могла бы работать генеральным директором. Но она просчиталась в другом – я полтора месяца изучал ее характер, умышленно создавая разные условия для проявления эмоций, и рисовал в голове то, что называется модным у спецслужб термином психопортрет. И возможность ее реакции мы просчитывали в разных вариантах. В том числе и в этом.

– Хорошенькая провокация... – спокойно согласился подполковник Петров. – Мне бы вот кто такую же устроил... По рыночным ценам эти посылочки вытягивают на двенадцать с лишним миллионов долларов... Кто бросит такие деньги, чтобы доставить вам мелкие неприятности, подскажите?

Вопрос, естественно, без ответа остался. Анжелина не знала, куда деть дрожащие руки, и очень нервничала. И я прекрасно понимал ее. Может быть, гораздо лучше, чем кто-то другой.

– А сейчас мы проведем обыск в вашем кабинете... – сказал Петров сурово, как точку поставил. – Понятых привели? Давайте их сюда...

– Минуточку, – сказал я, поддержав Анжелину за локоть. – Чтобы проводить обыск, нужно хотя бы представить ордер на право его проведения...

– А вы кто такой? – Петров зло сузил глаза.

– Я посторонний человек... – сказал я уклончиво и слегка сжал Анжелине локоть, чтобы она не вмешивалась. – Собираюсь устраиваться в «Евразию» на должность юриста и как раз проходил собеседование с генеральным директором...

– Опять юристы... – проворчал подполковник. – Поскольку вы в должность еще не вступили, я мог бы просто сказать вам, что в случае оперативной необходимости составляется акт и обыск проводится по акту без ордера. Но у нас и ордер есть... Капитан, покажи ему...

Волк шагнул ко мне, раскрывая замок-«молнию» на кожаной папочке. Открыл, вытащил лист бумаги с печатью, показал, из папочки далеко не вынимая. Конечно, это был никакой не ордер, а посторонний документ. Какое-то гарантийное письмо магазина бытовой техники об оказании услуг по возможному ремонту и что-то такое. Но я, не читая, пробежал глазами до половины и сердито закрыл папочку в руках лжекапитана. Анжелина смотрела на меня глазами, полными надежды. Но я сумрачно кивнул, дескать, ордер есть и наши возражения не принимаются.

Ввели понятых. Простых прохожих на улице остановили. Даже не сотрудников фирмы...

Подполковник кивнул ментам в масках «ночь», и в кабинете начался маленький и неаккуратный погром, обычный для ментовских обысков. Петров сел собственноручно писать протокол обыска. Это, конечно, не продумано нами и может в чьих-то глазах вызвать непонимание. А любое непонимание способно стать зацепкой. В следующий раз протокол следует писать Волку и показать потом подполковнику. Но сейчас уже изменить ничего было нельзя. Волк подключился к ментам в масках. На пол вываливалось содержимое ящиков письменного стола, падали с полок книги-справочники, которых откуда-то здесь оказалось неимоверно много.

– Товарищ подполковник... – позвал один из ментов в масках и показал. В руке у мента было несколько маленьких пакетиков точно с таким же порошком, как и в коробках. Только уже не запаянных, а просто завязанных. Я сам их завязывал. – Расфасовка... Понятые, подойдите, посмотрите и опишите это товарищу подполковнику, как вы это видите...

Я переглянулся с Анжелиной, вытащил из чехла на поясе мобилу, к окну отошел и стал набирать номер. Номер набрал, естественно, несуществующий. Но говорил уверенно:

– Виктор Нургалеевич... Как вы сказали? А... Понял... А когда он будет? Хорошо. Я перезвоню. Запишите, пожалуйста, если вам не трудно. Моя фамилия Онуфриенко... Станислав Павлович Онуфриенко... Да-да... Он хорошо меня знает... Просто необходимо... Срочно... Пусть сам мне позвонит... Обязательно...

Я убрал трубку и сердито отмахнулся рукой, делая вид, что сосредоточенно что-то соображаю. И посмотрел на Анжелину. Она была в отчаянии, в панике, ничего не понимала, до нее, кажется, даже не дошло, что в ее кабинете обнаружили пакетики с расфасованным героином, и не поняла, чем это дополнительно может ей грозить. И сейчас всю надежду свою она связывала со мной. В ее понимании я олицетворял мужественность и силу. И сейчас пришло время подтвердить ее восприятие.

– Виктору Нургалеевичу можете не звонить, – сказал подполковник. – Он в курсе дела и сам ждет от нас результата... Я с ним увижусь сегодня вечером. Хотите что-то передать?..

Я сердито отмахнулся. Передавать Виктору Нургалеевичу я ничего не собирался, поскольку понятия не имел о том, кто это такой, точно так же, как и Сергей Михайлович Петров не был с Виктором Нургалеевичем никогда знаком. Но Виктор Нургалеевич обязательно присутствовал в каждом нашем деле и всегда играл своим невидимым появлением важную психологическую роль...

– Кажется, все... – сказал подполковник. – Первыми подписывают протокол понятые...

Анжелина, кажется, готова была упасть, когда ей сказали о задержании минимум на три дня.

– Я попробую что-то сделать... – пообещал я твердо. – Не волнуйся, разберемся... Я тебе обещаю...

– Адвокат фирмы... – начала она.

– Адвокат фирмы не потянет... Профиль не тот... – позволил я себе не согласиться, даже не зная адвоката фирмы в лицо. – Адвоката, если понадобится, я найду самого лучшего... А лучше вообще без адвоката обойтись... Есть некоторые соображения... Положись на меня...

Она посмотрела мне в глаза с надеждой. Она очень на мои глаза надеялась, на мою решительность... А я, если обещаю, обязательно человеку помогаю. Если помочь не могу, я просто не обещаю. Помогу и ей... Трое суток в «обезьяннике» для женщины, собравшейся покупать виллу на Лазурном Берегу, – это слишком... Но дать ей возможность посидеть там хотя бы несколько часов просто необходимо... «Обезьянник» в отделении общий, без камер, без разделения по полу и социальной опасности. Сейчас Анжелину там уже дожидаются несколько самых вшивых и синемордых бомжей, каких только можно во всей Москве отыскать, пара основательно избитых проституток и пара пьяных малолетних хулиганчиков, старающихся показать, что они урки конченые и никого не боятся... Это стандартный набор, который готовит Петров для каждой «моей женщины». После такого общества ни одна «светская львица» не пожелает повторить экскурсию в ментовку...

Не всегда пойдет даже по повестке...

Но я берусь ее дела уладить, поскольку мне «обезьянник» в настоящее время не грозит...

Да и, говоря честно, после чеченского зиндана любой, самый грязный «обезьянник» в России мне покажется курортом. Точно так же, как и Волку... Кто попробовал худшего, уже не страшится мелочей...

* * *

Я от природы человек не добрый, но я не всегда бываю злым. И я не от доброты, а от отсутствия злобы помогу Анжелине. Хотя у меня есть причины на нее обижаться...

Свою партию я, как композитор, разыгрывал по нотам, мною же написанным. Я через свою агентуру, которая и слыхом не слыхивала, что она является моей агентурой, узнавал, кто интересуется серьезной недвижимостью на дорогих заграничных курортах, через своих знакомых, не ведающих, естественно, о моих целях ровным счетом ничего, познакомился с такой женщиной. И позволял ей в себя влюбиться. Может быть, она и не была первоначально влюблена. Просто она была слегка увлечена... В этом случае разыгрывается классический вариант. Я какое-то время старательно делал вид, что полностью охладел к ней. Это действует стопроцентно. Такие властные и высоко себя ценящие женщины, к тому же достаточно привлекательные внешне, не могут понять, как это кто-то может их бросить... Они сами привыкли бросать мужчин... И они кидаются сначала догонять, а потом предпринимают все усилия, чтобы вернуть временную пропажу... Я на усилия Анжелины поддавался не слишком охотно. Тогда она попыталась меня просто купить... Не деньгами, потому что я сам производил впечатление человека не бедного, хотя на вопрос, чем я занимаюсь, всегда отмахивался – так, мелочь: нефть, газ, цветные металлы... Энное количество акций в прибыльных предприятиях... Не слишком много, но на жизнь хватает... Но она, как торговка опытная, стала вроде бы невзначай подсовывать мне фотографии своей предполагаемой покупки, о которой я знал еще до знакомства с ней. А на мой слегка равнодушный вопрос уже начала рассказывать... Вилла стоимостью миллион восемьсот тысяч евро... Лазурный Берег Франции... Горный воздух и вид на море... Двадцать минут по дороге до моря... Дорога хорошая... Обязательно купит для виллы «Феррари» или «Ламборжини»... На другой машине там ездить, говоря моим языком, западло... Если ездить вообще лень, море приходит на виллу само – водопровод специально качает в бассейн морскую воду...

Такую вот цену предлагала Анжелина...

Я тем не менее в восторг не приходил, потому что не люблю напрасно обнадеживать женщин, но и больше не отодвигался усердно в сторону...

Вообще-то мне не нравится, что меня покупают. Мог бы, честно говоря, и обидеться, поскольку я не вещь, а живой человек и очень даже недурен собой... Но от хорошего настроения я Анжелину простил...

И, конечно, в меру своих сил помогу ей выкрутиться...

2. ПОДПОЛКОВНИК ПЕТРОВ

Вообще-то надо как-то этот вопрос поднимать и решать кардинально... Причем сделать это следует до того, как деньги будут лежать перед нами на столе и чей-то глаз к ним уже начнет привыкать... К определенной сумме привыкать – матерь вашу!.. Делить заработок в равных частях – это несправедливость вопиющая, и вообще нигде такого не бывает. Я, слава богу, не член ихнего треклятого боевого братства, и мне их сопливые сантименты чужды. Поэтому разговаривать нам предстоит всерьез... Да, согласен, согласен я, что основную подготовительную работу проводят Онуфрий с Волком. Большей частью один Онуфрий. На это при разговоре тоже следует внимание обратить, чтобы они друг на друга тоже по-волчьи поглядывали – работают по-разному, а получают одинаково. В чем правда? Но весь риск дела, если разобраться, падает – матерь вашу! – на меня. Они уйдут в сторону, просто в бега, если будет необходимость, ударятся, за границу смотаются, а я отвечать останусь... Да если даже и смотаться не успеют, в любом случае с кого больше спросят, кому больше накрутят?.. Вопрос обсуждению не подлежит... Я человек при серьезной должности. И рискую больше всех, потому что везу задержанных в управление, и мнимую наркоту тоже везу... Если кто-то из начальства обратит на мои действия внимание, придется официально проводить экспертизу, регистрировать все протоколы, проводить записи о мероприятиях через журналы регистрации происшествий и, следовательно, попадать в сводки, чего мне не очень хочется... Чего мне очень не хочется! Понятно, конечно, что алебастр с кофе вместо красителя, перемешанные кухонным миксером и подготовленные к расфасовке в кооперативном гараже Волка, под настоящий героин не прокатит. Если возникнут вопросы, всегда можно списать на то, что отреагировал на анонимный сигнал, а сигнал оказался ложным – кто-то захотел доставить генеральному директору «Евразии» мелкие неприятности. И отослал такую посылку, и даже на книжную полку за пыльные книги несколько мелких пакетов бросил. Розыгрыш, проводимый – матерь вашу! – не от доброты, понятно, душевной... Провокация, дескать... Те самые мелкие неприятности, и не больше... В этом случае даже извиняться перед бабой не придется, хотя она наверняка скандал пожелает устроить и затребует, чего доброго, компенсацию через суд. За моральный ущерб, как они это теперь называют... Нахапала деньжищ, торговка, и думает, что лично ее трогать нельзя ни в коем случае. Это такую же бабу, что на базаре торгует продуктами, которые ей какой-нибудь азербайджанец привозит, поскольку по новым законам сам торговать права не имеет, – эту вот бабу можно таскать в «обезьянник» хоть по три раза в день. Она никакого морального ущерба возмещать не захочет и рада будет, что просто так, за мешок картошки и три килограмма лука для дежурного отпустят ее восвояси. У нее просто денег не наберется на час работы хорошего адвоката, который сумеет суд убедить. А Качурина любому адвокату заплатит... Если виллу на Лазурном Берегу покупает, она может целый полк адвокатов нанять и беднее от этого, надо думать, не станет.

Правда, меня никто не обязывает показывать ей документы о прекращении дела. Это я просто так продумываю, как вариант, на всякий случай... Брат учил меня, что всегда следует думать о вариантах отхода, иначе пропадешь. Сам должен думать.

Он однажды сам не подумал, начальству доверился, и в итоге угодил в плен вместе со своими парнями... С этими вот, двое из которых сейчас, можно сказать, под моим крылом... Птенчики... Питомцы братовы...

* * *

Театр мы казали по полной программе... По дороге в управление заехали на квартиру к Качуриной. Без предварительного предупреждения, чтобы она снова не вздумала адвоката требовать... Не положен адвокат во время обыска... Приехали, значит, и там я уже ее в известность поставил – зачем и почему... Пригласили в качестве понятых соседей, что хозяйке, конечно, не доставило удовольствия. И соседям, кажется, тоже... Дом элитный... Живут люди не бедные... Не любят, когда их беспокоят, а уж когда беспокоит милиция, чтобы привлечь в качестве понятых, – не любят тем более. Но все же две женщины согласились. Больше от любопытства, чем из уважения к серьезным органам. Я по взглядам, которые они на Качурину бросали, понял, что с такими соседками она близких доверительных отношений никогда не заимеет... Завидуют и всегда подгадить готовы...

Но этот обыск, как и планировалось, был выполнен только для проформы. В квартире ничего не нашлось. Онуфрий посчитал, что пакетики с героином в квартире могут навести Качурину на мысль, что их подбросил он. И в квартире, и в офисе он бывал часто. Другие мужчины в квартире в последнее время не появлялись. Если предположить, что подставу организовывает мужчина, то подозрение, естественно, должно пасть на него... А тот человек, на которого Качурина может подумать, ключей от квартиры уже не имеет и давно уже в списке гостей не значится.

Короче, с пользой потеряли время... Но потрепали Качуриной нервы дополнительно. А это, как Онуфрий решил, полезно...

* * *

В этот раз мне пришлось обходиться без своих собровцев, потому что дежурила смена, которая с нами уже выезжала на дело полгода назад. Тоже могут вопросы задать, что и как, почему такое повторение сюжета... Это ни к чему. Служба собственной безопасности все разговоры в коридорах отлавливает... Парни – уши нараспашку – матерь вашу!.. И я ловко вывернулся, взяв группу захвата из отделения. Когда в управление приехали и парни заносили коробки ко мне в кабинет, капитан, командир группы захвата, сказал вдруг:

– Я где-то видел этого парня... Того, с волчьими глазами... Юриста...

Я ловко вывернулся.

– Видел, узнал и навсегда забудь... Он такой же юрист, как я и ты... Это майор из федеральной службы контроля за оборотом наркотиков. Он нас туда и вывел... Птица не нашего полета, и отчитывается там, куда нас не пускают... Понял?

У капитана глаза округлились, потом стали смешливыми.

– Майор? А я уж думал, как приеду, посмотрю каталог по розыску... Оттуда, думаю, что ли...

– Работает законспирированно... Так что, встретишь где его, узнать не должен. Понял?

– Так точно, товарищ подполковник...

– И капитан, что с нами был, оттуда же... Они большую операцию проводят... Мы так... Помогли, сбоку постояли, чтоб им – матерь вашу! – не светиться, потому как и дальше в тех кругах крутятся... Но забудь про это. Даже жене – ни слова... Сегодня было только маленькое звено. Начнешь болтать, можешь остальному помешать...

– Моей-то сороке вообще ничего сказать нельзя. Это уж я ученый... По всему свету за пять минут разнесет... И переврет все...

– Вот-вот... – я даже пальцем капитану внушительно пригрозил. – Задержанная где?

– В «обезьяннике». Несолидно, конечно, такую дамочку там держать – там у вас такая сегодня публика подобралась... Водилы с тех машин – самые приличные, хотя не брились уже неделю. Привести на допрос?

– Без тебя, когда надо будет, приведут... Можешь забирать группу и отправляться восвояси. Я вашему начальнику позвоню, похвалю вас... Аккуратно работали, четко, молодцы...

Капитану, я видел, очень хотелось еще поучаствовать в «большой операции», но я откровенно отшивал его, и возразить он не мог. Ушел, а я тут же обещание выполнил – позвонил начальнику отделения и похвалил его группу захвата. Каждому начальнику такое приятно услышать, отчего же не доставить человеку удовольствие... Мало ли, придется еще обратиться... Я сам еще два года назад замом в отделении был, знаю, как редко удается похвалу заслужить...

* * *

Сначала я водителей-дальнобойщиков допрашивал, подробно записал сцену с попыткой ограбления контейнера, вызвавшей у водил подозрение, «пробил» по базе данных номер «Ниссана Патрол», который один из водил записал.

– Что ты мне «вешаешь»... – сказал я, глядя в компьютер. – Есть в Москве машина с таким номером, только это «Хендэ Акцент», а не «Ниссан Патрол»... Владелец – артист театра и кино... Известный человек...

Я минуту подумал, потом потребовал:

– Давайте данные на тех четверых, что с вами были...

Дальнобойщики переглянулись. Как и было просчитано, они данные на свидетелей не записали. Если ограбление не состоялось, значит, и записывать нечего... Предполагать, что в машину подсунули наркоту, водилы не могли.

Если бы дело развивалось по-настоящему, я поморил бы их камерой дня три. Сейчас они просто мешали, и парней отшить стоило побыстрее.

– Где ночевать собирались?

– У «Евразии» своя гостиница... Со стоянкой...

– До завтра – матерь вашу! – свободны, пока я все проверю... Завтра к двенадцати часам – ко мне... Если уедете, на себя пеняйте... С трассы снимут, машины там и оставят, а вас в наручниках в камеру...

Но водилы и этим были довольны...

Я подписал им пропуска и отпустил...

* * *

Допрос же Анжелины Михайловны Качуриной я специально оттянул до самого вечера. И начал-то его уже под конец рабочего дня, чтобы начальство случайно в кабинет не заглянуло. Но у нас начальство не любит по вечерам задерживаться, и правильно делает, иначе мы все бы в нищете жили... Да и потому еще торопиться не надо было, что Качуриной следовало к допросу соответствующим образом подготовиться. А то приведи ее прямо из кабинета, она рогом упрется и будет адвоката требовать. А сейчас, когда рядом с бомжами и битыми шлюхами посидела три часа, она рада-радешенька, что я ее на допрос вытащил. От бомжей за три километра мочой воняет – никакими французскими духами не спасешься, сама, кажись, уже тоже провоняла. А у одного из тех синих стервецов старая рана в голове, и в ране черви копошатся. Приятно дамочке посмотреть. Я этого бедолагу-ублюдка специально настропалил, чтобы он к Качуриной все норовил поближе сесть и поговорить по душам. Вот уж она, наверное, по «обезьяннику» – матерь вашу! – поскакала... И ко мне прибыла в настроении подходящем, весьма уже к необходимой истерике близком. А я тут еще добавил ей, положив на стол акт экспертизы из другого дела, настоящего.

– Вот, уважаемая Анжелина Михайловна, предварительный акт экспертизы. Две посылочки, что к вам пришли, содержат чистый героин, предположительно афганского изготовления... Афганский, знаете ли, легко определяется. Он чище другого. Они ацетон хороший используют. А в тех пакетиках, что нашли в вашем кабинете за книгами, героин, стало быть, из другой партии. Похуже будет...

– Господи, разбуди меня... – обхватила Качурина лицо ладонями и размазала краску на правом глазу. Женщина она состоятельная, могла бы, наверное, позволить себе такую краску, которая не размазывается. Есть же, кажется, такая...

– Проснуться вам придется, судя по всему, в камере СИЗО... Знаете, что это такое?

– Что такое? – растерянно переспросила она.

– СИЗО – это следственный изолятор. Но вы уже, наверное, привыкли... Там в камере такая же публика, как у нас в «обезьяннике», только немного покруче. Вы, главное, сразу не давайте себе на шею сесть... Там опытные уголовницы верховодят, если слабину дадите, издеваться будут... Чуть что, сразу ногтями в физиономию, и не бойтесь последствий... За себя постоять сначала придется, без этого нельзя. И контролерам не хамите. А то в женском отделении контролерши злые... За одно слово, за интонацию, за взгляд даже изобьют и нос сломают... Такие изуверки...

Она уже готова была умереть, только бы в «обезьянник» не возвращаться, и убить, чтобы в СИЗО не попадать. Вот в таком состоянии я и начал проводить допрос, незаметно поглядывая на часы. Задавал вопросы, медленно записывал ответы, чтобы было о чем еще поговорить до назначенного времени «Ч». А когда это время наступило, раздался телефонный звонок.

– Подполковник Петров, слушаю... – ответил я деловым усталым тоном. – Да, Виктор Нургалеевич... Да-да... Мы давно это дело разрабатывали, товарищ генерал... Так... Да-да, я понял... Она у меня сейчас сидит... Допрос веду... Нет, товарищ генерал, вину не признает... Говорит, это или случайность, ошибка, или провокация... Ну как же, Виктор Нургалеевич... Да обвинения-то я могу хоть завтра предъявить... Лучше бы в СИЗО... Понял, товарищ генерал... – я встал по стойке смирно, чтобы видно было, что меня отчитывают и дают втык – матерь вашу! – по всей форме. – Так, хорошо, товарищ генерал. Я понял... До свидания...

Я положил трубку и посмотрел на Качурину, слушавшую внимательно, самым тяжелым взглядом, какой только смог из себя выдавить. Я, конечно, не Онуфрий. Будь у меня его взгляд, я давно уже руководил бы следственным управлением всего МВД, потому что от такого взгляда самый закоренелый со слезами «в признанку» пойдет... Но и мой взгляд ее припугнул...

– Прочитайте и подпишите протокол... На каждой странице подпишите: «С моих слов записано верно», и подпись... Потом я возьму с вас подписку о невыезде... И... Защитнички у вас выискались... Я выведу вас... Там вас в «Хаммере» тот ваш юрист, наверное, уже ждет... Если не ждет, то скоро подъедет... Хороший, наверное, юрист, если его серьезные ментовские генералы слушаются... Меня бы так слушались... Я ведь тоже юрист по образованию... Тогда бы и преступлений было меньше...

Столько горечи и обиды было в моем голосе, столько стыда за испытанное унижение, когда почти раскрытое дело пытаются завалить звонком сверху, что я всерьез пожалел свою загубленную жизнь. Надо было в артисты идти, а не в юристы – матерь вашу!..

А Качурина и протокол читать не стала – подписала не глядя и торопливо, дрожащей рукой. Психологическая обработка была выполнена точно и тонко. Она уже сломалась и готова на все, лишь бы сюда не возвращаться. Сейчас Онуфрий дело докончит. Он в таких делах большой спец... За что и уважаю...

Я оформил подписку о невыезде. Она с разбегу подписала и ее. И сразу встала, готовая галопом скакать к выходу.

– На днях я подготовлю обвинительное заключение, – все же постарался я испортить ей настроение. – Тогда уже не генерал, а суд будет решать, где вас содержать до судебного заседания. Скорее всего, придется переселиться в СИЗО. По такой серьезной статье... Я не помню случая, чтобы суд оставлял человека под подпиской...

– И что мне грозит? – наивно спросила она.

– От двенадцати до двадцати лет в исправительной колонии строгого режима. Объем героина большой. Могут по верхнему пределу дать... Это уже не от меня, а от прокурора зависит... – пообещал я, поднимаясь из-за стола, пока она не вспомнила про вещи, которые у нее забрали. Хотя сумочку вернуть все же придется. Ключи от дома, от машины, документы – это ей необходимо. Из всех вещей меня интересовал только мобильник, который уже подавал несколько раз свой развеселый голосок, и я во избежание лишнего шума в кабинете просто выключил его. Но отдавать его, даже если попросит, нельзя. Контакты Качуриной необходимо в ближайшее время исключить, чтобы они не помешали Онуфрию. Поэтому на вопрос о мобильнике я подготовил версию о необходимости исследования ее последних телефонных контактов...

Она на радостях и про мобильник не вспомнила...

* * *

Онуфрий подъехал, как раз когда мы вышли на крыльцо. Я спускаться не стал, а Качурина вприпрыжку поскакала к машине. Машина высокая, не каждый сразу заберется в такую, а она просто влетела в открытую дверцу. И сразу, дверцу не закрыв, пристегиваться стала. Это, как я понял, чтобы я не смог, передумав, ее из кресла вытащить...

Я презрительно рожу скривил и руки на груди скрестил. Это условный знак, понятный Онуфрию. Если я в такой позе, значит, дело идет в лучшем ключе и ему необходимо продолжать сразу додавливать ее, пока горяченькая...

Онуфрий сигнал принял...

* * *

– Ты еще не уходишь? – спросил дежурный.

Тон я уловил и вовремя среагировал, чтобы в ловушку не попасть. Ловушки для дураков у нас устраивать умеют. Попадешься – радоваться долго не будешь...

– Дел полно... Да сейчас пойду... У меня важная встреча... Серьезные документы должны передать... Как раз чего прокуратуре не хватало... А то дело «висяком» могло стать... А что ты хотел?

– Вызов срочный. Послать некого. Все в разгоне... Одни стажеры остались... С ними кого-то надо бы...

– Приедут опера, сами и сгоняют... – на уговаривающем тоне меня не купишь. Согласишься – самое малое до утра застрянешь. Не в первый раз такое...

В кабинете я заварил в большой кружке крепчайший чай, чтобы голову освежить, но выпить не успел, когда позвонила Людмила, жена старшего брата.

– Сережа, здравствуй, ты как сейчас, очень занят?

– Привет. Я всегда очень занят. А что от меня требуется?

– Ленька опять бесится... Я уж от соседей звоню, домой идти боюсь... Ты ж знаешь его... Три дня подряд не просыхает... С тех пор, как ты уехал... То в стены головой колотится, то плачет... На меня, только подойду, то рукой, то ногой машет... Попадет, кто меня собирать будет?..

Она у брата хрупкая. Если Ленька рукой или ногой попадет, уже собрать Людмилу не удастся... Я его много раз предупреждал, а он говорит, что только отмахивается, чтоб не доставала... Никогда, говорит, не бил и не ударит...

Вот так всегда бывает. Как я со спецназовцами брата встречаюсь, он словно чувствует и куролесить начинает... Отставной капитан... Командир роты... Хоть бы постеснялся... А то ведь не Людмила, так соседи ментов вызовут, и я помочь не смогу... В ихнем отделении у меня отношения с начальником плохие... И на меня тень ляжет... Это только на словах – брат за брата не ответчик... А зачем тогда близких родственников в анкетах указывать?..

– Ладно, Люда, сейчас заеду...

* * *

Закон подлости в очередной раз сработал. Как назло, по Москве проехать было невозможно. Вроде бы по времени пора и рассосаться пробкам. А они только растягиваются. Больше часа добирался, хотя это и недалеко.

Двор дома, где брат живет, мне никогда не нравился. Шпанистое – матерь вашу! – место... Там мой новенький серьезный «Лексус» оставлять без присмотра страшно. Спуститься с четырнадцатого этажа не успеешь, машину уже разбомбят и разгромят, несмотря на сигнализацию. А я не спецназовец, как брат, чтобы из окна с парашютом прыгать...

Подъезжая к кварталу с улицы, я подумал было загнать машину на охраняемую стоянку к какому-то офису неподалеку, не знаю даже, что там за офис... Я там уже оставлял как-то раз. Стабильная ситуация – сто рублей охраннику сунешь, он твои погоны уважит. Беда только, что от этого офиса идти через перерытый пустырь по грязи, да и с братом разговаривать долго я не собирался. И решил прямо к подъезду подкатить. Там хоть из окна за машиной посмотреть можно. А если кому проехать надо будет, через бордюр объедет.

В нужном мне подъезде светились все окна. Обычно не все светятся. Как-то странно это выглядело, словно бы в праздник... И люди на дороге толпятся, словно что-то там случилось. Подъехал ближе и возле подъезда толпу увидел. И в газоне рядом с тротуаром тоже. Меня увидели, расступились. Не передо мной, а перед моими погонами, понятно...

Брат лежал в газоне, исковерканный от удара. С четырнадцатого этажа без парашюта даже спецназовцу прыгать не рекомендуется. У Леньки ведь больше тысячи прыжков... И все удачные... А в этот раз парашют забыл...

Я наклонился, пульс прощупал. Глупо, конечно, не может быть пульса после такого падения... Но все равно долго теплую еще руку держал, словно на что-то надеялся. А потом ладонью глаза ему закрыл. Они закрываться никак не хотели – в небо были устремлены, в темное и тучами покрытое... И болью были наполнены... Ленька после плена, как говорил, ни одной ночи нормально не спал – от боли страдал... Двенадцать с лишним лет...

– Людмила где? – спросил я.

– Кто? – из темноты за моей спиной прозвучал встречный вопрос.

– Людмила – жена его...

– Дома, наверное... Ей с сердцем хреново... На глазах у ей... – сказал пьяный косоглазый мужичок. – Сквозь стекло, дурак, прыгнул... Открыть не мог... Бабе теперь еще и стекло вставлять, а не то все батареи разморозит, весь дом, считай, без тепла останется... Не весь, так хотя б подъезд... Тож людям хреново...

Захотелось врезать мужичку между сведенных к переносице глаз, чтоб глаза нормально смотреть стали. Но, когда в форме, этого делать нельзя... Неправильно понять могут... Или делать это следует в своем кабинете, где посторонних нет и некому накапать на тебя, что ты глаза человеку умело выправляешь...

– Милицию вызвали?

Вопрос был лишним, потому что милицейская сирена уже звучала, приближаясь.

Я не стал ждать ментов рядом с братом. Вошел в лифт и нажал кнопку четырнадцатого этажа. Дверь в квартиру была распахнута. Окно в большой комнате зияло проломом. Осколки еще висели по краям рамы. В дверях спальни две женщины стояли, незнакомые. Наверное, соседки. И еще кто-то что-то говорил в самой спальне. Я заглянул. Людмиле мерили давление. Она лежала на кровати с закрытыми глазами. Я не стал заходить. Сел к столу, где на тарелке были соленые огурцы порезаны кружочками и стоял наполовину наполненный стакан с водкой. Пустая бутылка валялась под столом на боку. Там же, рядом с бутылкой, лежала раскрытая общая тетрадь с какими-то записями. Я узнал каллиграфический почерк брата, основательно подпорченный хронической пьянкой, и поднял тетрадь. И, сам не зная для чего, сунул ее в карман форменной куртки...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. ОНУФРИЙ

Я плавно вдавил педаль газа, отъезжая от ментовки, а она отворачивалась, стараясь на крыльцо не смотреть, где все еще стоял подполковник Петров. Руки на груди скрестил, как памятник. Сигнал подает. Я понял...

Естественно, в таком незавидном положении оставлять Анжелину одну было нельзя. Нельзя было этого делать и по другой, более прозаической причине, нежели человеческое отношение к своей любимой на данный момент жертве, – чтобы не допустить подсказок со стороны и наградить большим количеством своих подсказок. И домой отвозить ее тоже не стоило, потому что, не дозвонившись на мобилу, знакомые и домой могут позвонить – некоторые люди знают еще номера квартирных телефонов и даже пользуются ими. Разговоры об обыске и о задержании наверняка уже пошли и в фирме, и в кругу близких и дальних знакомых, и найдется много желающих помочь. Один сердобольный умник адвоката предложит, а то и трех сразу, чтобы дать каждому из них серьезно заработать, а адвокаты потом и самому сердобольному умнику что-то «откатят», другой предложит своими связями воспользоваться, но за пользование связями тоже платить придется. Моя задача выглядела просто – хотя бы на один сегодняшний вечер удержать ее от всяких контактов. И дожимать до такого состояния, чтобы она, как говорится, сама созрела для правильного решения... Звонить будут мне, это предусмотрено планом. Звонить будут несколько раз, якобы разные люди... И будут передавать «сведения»... Моя квартира вполне подходит для продолжения работы, хотя зеркал там пока недостаточно много...

Анжелина всю дорогу подавленно молчала, переваривая происшедшее с ней, и поняла, куда мы едем, только после того, как я остановился во дворе.

– Мне бы домой... – сказала неуверенно. Настолько неуверенно, что я, ожидавший более настойчивой просьбы, вынужден был оставить про запас свои заранее подготовленные аргументы. Для начала можно и мягкие уговоры проявить. Это тоже действует...

– У меня лучше... – сказал я почти твердо, но просто, как о вопросе давно решенном.

– Хочу в ванну на три часа залечь... И глаза закрыть... На три часа утонуть хочу...

– Кажется, у меня тоже где-то ванна была... – заметил я. – А три часа времени я тебе выделю... Может, даже четыре... – И добавил уже мягче: – У меня ванная большая, хорошая, с джакузи... Напряжение снимает, станешь свежая и стойкая, как гриб мухомор...

– Мне переодеться надо... – она настаивала робко и неуверенно. У нее, наверное, просто сил не было на сильное противодействие. – Ты даже не представляешь, где я была... Они меня за решетку сунули... В клетку... Со всякими... Там бомж какой-то... У него рана на голове... И черви в ране... Он все ко мне поговорить о жизни лез...

– Бомжи любят рассказывать, какими они были раньше значительными людьми... – сказал я со знанием дела. – Рассказывал?

– Рассказывал...

– Я рассказывать о себе не буду, у нас есть еще о чем поговорить... К тому же я не бомж, и раны на голове в настоящий момент у меня нет, тем более с червями... Пойдем... Информация будет поступать ко мне домой...

– Какая информация? – не слишком заинтересованно спросила Анжелина.

– Важная... Касающаяся тебя...

На первом этаже я позвонил в квартиру к дворнику. Вышла его жена, но дверь широко не раскрыла, чтобы не высунула наморщенный в рычании нос Марфа, овчарка дворника.

– Дома дядя Леша?

– Алексе-ей... – позвала она.

Дядя Леша вышел, и Марфа все же выскользнула, подозрительно нас обнюхала. Но при хозяине она агрессивности не проявляла, хотя не проявляла и приветливости. По крайней мере, хвостом не пошевелила. Анжелина, кажется, даже не заметила, что собака ее обнюхала.

Я молча протянул дяде Леше пятьсот рублей и ключи от машины.

– Понял, Стас Палыч...

Это мой персональный охранник, золотой и честный человек. За пятьсот рублей, когда мне не хочется отгонять машину на стоянку, дядя Лешка ночует в машине вместе с собакой. И я и он довольны. Три-четыре раза в месяц – и ему уже существенная прибавка к зарплате...

* * *

Вопреки угрозам и непоколебимым вроде бы законам физики Анжелина без проблем уложила обещанные три часа минут в двадцать... То есть не смогла долго в ванне сидеть и отмокать от нервной обстановки «обезьянника». Я предполагал это заранее, потому как предупредил ее, что «зарядил» информацию на поиск. Я дал ей надежду вместе со мной побороться за свое оправдание. Это ее небольшой и нестремительный «взлет», необходимый для последующего «падения», потому что без «взлета» и «падения» соответствующей степени тяжести не бывает. А вот «падение» после «взлета» бывает очень утомительным для нервной системы. «Взлет» – «падение»... «Взлет» – «падение»... Много раз повторяются... Это изматывает предельно, теряется ориентация в событиях, хочется немедленного – немедленного! – выхода из ситуации... И я начал ее изматывать... Конечно же, она сидела в ванной и думала о том, на что я обещал дать ей хоть какие-то ответы. И, выйдя в комнату в моем махровом халате с рукавами, закатанными до локтя, подметая пол полами, увидела меня задумчиво сидящим в кресле с трубкой мобильника в руке.

– Звонили? – с надеждой спросила, прикладывая к мокрым волосам полотенце.

– Кто такой Гантов Александр Витальевич? – вопросом на вопрос ответил я.

– А что? – не поняла Анжелина и сощурилась, как от неприятного воспоминания. Не надо ей так щуриться, это делает ее некрасивой и сразу подчеркивает морщинки вокруг глаз. В другое время на морщинки внимания не обращаешь, а стоит только сощуриться, глаз за них цепляется. В ее положении можно было бы себе и имиджмейкера завести, который не только речи готовит и одежду подбирает подходящую к каждому отдельному случаю, но еще и за манерами следит.

Но, наверное, ей и правда было неприятно вспоминать этого человека. Мне на ее месте это тоже было бы неприятно.

– Кто он такой?

– Был у нас одним из исполнительных директоров... Два года проработал... Директор сектора реализации...

Очень скромно, Анжелина Михайловна... Так скромно, что это не дает никакой информации человеку, желающему помочь тебе. Так нельзя, так ты себя не доведешь до соответствующего состояния, потому что я не смогу помочь тебе в это состояние войти. А тебе войти в него необходимо...

– Что еще можешь про него сказать?

– При чем здесь Гантов? – она явно не желала входить в подробности и поднимать на поверхность пену от старых неприятностей, когда новые весомой волной налегли.

– На тебя сейчас работают три высококлассных специалиста из КГБ... – сказал я.

– Из ФСБ... – поправила она с легкой агрессией в голосе. Значит, ванна пошла ей не на пользу. Анжелина начала голову поднимать, и ее стоит чуть-чуть опустить ближе к настоящей ситуации, пригнуть, чтобы не вошла во вкус и быть агрессивной больше не смела...

– Нет, в ФСБ они не работали... Они работали в КГБ, а потом стали работать на себя... Частный сыск... Но специалисты высочайшего класса, каких в нынешней ФСБ не осталось... Связи потрясающие... Вплоть до Кремля... Многих «на крючке» держат и потихоньку в информационном плане доят. Они задали вопрос...

Анжелина упала в кресло. Обреченно. Таким образом согласилась отвечать.

– У нас с ним были интимные отношения... – начала неуверенно, но тут же голос повысила: – Любовником он моим был. И пытался обокрасть «Евразию»... По-крупному... Я уволила его... Тихо, правда, без скандала... Но – уволила...

– Уголовного дела не заводилось... – сказал я утвердительно.

– Нет... Не заводилось... Около миллиона рублей он увести сумел... В общей сложности... Потом заметили... Я на это рукой махнула... Списали на убытки... Просто выгнала его, и все... Это было как раз накануне нашего с тобой знакомства... Откуда ты про него знаешь? И это все твои спецы?..

– Такие дела всегда следует доводить до логического завершения, – не ответив, выложил я банальную сентенцию, как нечто сокровенное. – А что Гантов делал сегодня на складе? Когда грузовики пришли...

– Нечего ему там было делать... Совершенно нечего... Не знаю вообще, как его пустили туда... Может быть, к знакомым пришел... Он везде старался знакомых на случай завести... Его все знали, он всех знал... Он такой... Обаятельный...

– Тем не менее его пустили, и вертелся он как раз около только что пришедших машин... Кроме того, Гантов был связан с наркодилерами... Его уже привлекали к одному уголовному делу по наркоте, но он сумел вывернуться и выступал только в качестве свидетеля... Четыре года назад...

– Он и сам... Баловался...

Я надолго и красиво задумался, неотрывно глядя на Анжелину. Роль сыщика-аналитика, сводящего концы с концами в таком запутанном деле, мне, кажется, вполне удавалась. Анжелина молча ждала, когда я перестану размышлять. Но размышлять мне было не о чем, потому что все было давно просчитано и каждая деталь должна была появиться в свое время. Она вовремя и появилась. Трубка подала голос, я ответил, выслушал бессмысленную болтовню Толика Волка, кажется, уже успевшего прилично набраться по случаю удачного начала дела, тем не менее расписание звонков пока еще выдерживающего. Хорошо, что он песни петь не начал. С ним и такое может случиться... Но, выслушав его, «перевел» болтовню по-своему, как «перевел» бы и песни, вздумай он их в самом деле исполнить. Тем не менее Толяна я аккуратно и сдержанно поблагодарил...

– Тебе что-то говорит название такой фирмы – «Транссиб»?

– А тебе оно ничего не говорит?

– Я знаю только Транссибирскую магистраль... Из школьных учебников... Это, кажется, была не фирма... И сейчас Транссиба как такового, кажется, не существует... Впрочем, я даже этого не знаю точно...

– Ты вообще по магазинам не ходишь? – она возмутилась, потому что для нее, как для женщины, занятой в торговле, магазин – дело почти такое же, как для священника храм.

– А зачем тогда я держу домработницу? Она ходит по магазинам... Через два дня на третий приходит, делает уборку и приносит из магазинов все, что мне требуется...

– ООО «Торговая марка „Транссиб“, так они официально называются, – наш основной конкурент. Аналогичный профиль, сходные технологии торговли...

Я начал умело и неторопливо подводить ее к версии.

– Были конфликты? Настолько серьезные, что их трудно было разрешить...

– С их стороны была попытка слияния и поглощения... Агрессивная... Еще когда мы только-только на ноги вставали... Мы выстояли и теперь уже «Транссибу» не по зубам...

– Гантов сейчас работает там. Но не выложит же он, мне кажется, да и сам «Транссиб» не выложит двенадцать миллионов баксов, чтобы тебя подставить...

– Не выложат... – согласилась она.

– Но подстава очевидная... Значит, кто-то выложил... А с подставой бороться невозможно, если не имеешь на руках более сильных козырей... Тебя, предположим, просто уберут на зону... Что тогда будет с «Евразией»?

Анжелина плечами передернула. Раздражается от одной такой мысли.

– Развал будет... Я – незаменима... Все держится на личных связях. Я раньше в министерстве работала... Связи прочные... Когда я в отпуск уезжаю, за месяц развал происходит... И в отпуске мне приходится по двадцать раз в день звонить, чтобы удержать положение...

– Допустим, они своего добьются и тебя уберут... Вот тогда и может наступить, как ты говоришь, «слияние и поглощение»...

– Может...

– Это дело может стоить двенадцать миллионов?

– Едва ли... Хотя кто знает...

– Значит, может... – сделал я вывод. – А какие отношения имеет «Транссиб» с Государственной думой?

Она посмотрела на меня, как на колдуна. Слава богу, на костер меня отправить не в ее власти. Но не зря же я столько времени готовился, чтобы именно колдуном и показаться. Неожиданные знания в посторонних областях всегда поражают воображение. И не пользоваться этим – грех...

– Это-то тебе откуда известно, если ты «Транссиб» не знаешь?

– Мне неназойливо подсказали...

Она в восхищении головой покачала, оценивая так, думаю, деятельность бывших сотрудников КГБ, занявшихся частным сыском.

– Один из их основных учредителей там заседает...

– Вот-вот... Был звонок от какого-то помощника депутата Виктору Нургалеевичу... Не конкретно, не назойливо, но... Давят...

– Давят, чтобы меня подставить? – переспросила она с возмущенным страхом, потому что много слышала, как бесполезно бороться, когда тебя со всех сторон, да и сверху тоже, пытаются придавить. И покрупнее фигуры, и нефтяные олигархи со своими возможностями сопротивляться не смогли. А я умышленно подводил ее к мысли о том, что сравнивать ее положение с положением нефтяных олигархов вполне корректно. Сам не подсказывал. Это она должна сравнение уловить и на себе ощутить все возможные прелести борьбы с государственной или даже просто чиновничьей машиной...

– Не меня же...

– Господи... Господи... Господи, за что?..

Мало обращая внимания на ее причитания, я позволил себе еще раз надолго задуматься. Теперь она уже не выдержала ожидания. Значит, после «взлета» Анжелина «упала» больно...

– Может, мне стоит связаться с адвокатом?

А вот это уже успех. Не зря мы с подполковником Петровым объединили усилия в одном, самом важном направлении. Раньше она уверенно заявила бы, что сейчас же звонит адвокату. Теперь уже, ударившись при «падении», только робко советуется. Как всякая бизнес-леди, Анжелина – стреляный воробей, то есть прошла закалку и многократно попадала в разные передряги, которые укрепляют характер. Наверняка несколько раз, особенно на первых порах, она была близка к разорению, наверняка многократно ей нечем было отдавать проценты по кредитам, и она брала новые кредиты, как все делают, чтобы погасить предыдущие. И так до тех пор, пока прочно не встала на ноги. Но ни разу она еще не чувствовала себя бессильной в противостоянии с властью. Нет, наверняка с налоговой инспекцией судилась... Без этого не бывает, если взятки не даешь. Но никогда еще ей не приходилось выступать в качестве обвиняемого в уголовном деле, да еще таком серьезном...

С наркотой шутят только наркоманы, но и для них это кончается плохо...

– С адвокатом тебе придется связываться только в том случае, если против тебя откроют уголовное дело. То есть предъявят обвинение. Пока тебе его не предъявили... А если предъявят, обрати внимание на парадокс – адвокат уже будет бессилен что-то сделать... С другой стороны, ситуация складывается так, что, если ты сейчас наймешь адвоката, я уже буду бессилен что-то сделать...

– Почему? – не поняла она. Голос прозвучал слегка истерично. – Я же невиновна!

На это можно было ответить только псевдоумной банальностью:

– Невиновным, как всем известно, тюрьма обходится дороже... Вина – это понятие относительное... Так в Чечне наш командир роты говорил... Если бы только эти посылки... Там нет никаких доказательств, и все можно списать на подставу... Мало ли кому вздумалось приклеить бумажки с твоей фамилией... Любой суд только одни посылки виной не признает... Но – пакетики на книжной полке... Они выступают не самостоятельным фактом, а в совокупности фактов... За одни пакетики можно было бы получить лет шесть... По совокупности могут потребовать и двадцать... Но обычно больше шестнадцати суд не дает... Хотя партия очень большая... Могут... И все из-за этих пакетиков...

Я их не так давно положил туда, они даже пылью, как книги, покрыться не успели...

– Господи... – взмолилась Анжелина. – Не виновата я, но вину свою чувствую... Не виновата, но чувствую... Я там еще, рядом с этими бомжами, чувствовать начала... Откуда я знаю, как пакетики туда попали... Откуда я знать могу...

– Их нашли в твоем кабинете, где ты хозяйка... Только ты одна... – мои слова звучали как суровое обвинение, после которого не бывает послабления...

* * *

...Азам психического давления я в Чечне, кстати, первоначально и обучался. На собственной, можно сказать, шкуре... Еще на самых первых допросах, когда мы не знали даже, что нас ожидает, разговаривать с нами начинали с одной и той же фразы: «Зачем вы сюда пришли? Это наша земля...» Этот вопрос задавался каждому многократно и с разной интонацией, иногда без ударов или плевков в лицо, иногда с ударами и с плевками в лицо, иногда с полным избиением человека, не имеющего возможности сопротивляться. Чеченцы били, как наши российские менты, – большой группой одного, не имеющего возможности дать отпор, иногда даже связанного... Били и опять повторяли, тихо или громко, яростно или истерично: «Зачем вы сюда пришли? Это наша земля...» И никакой реакции на попытки сказать в собственную защиту, что – солдат не сам приходит, его посылают по приказу... «Зачем вы сюда пришли? Это наша земля...» – звучало рефреном. И так на протяжении всего плена в трех разных местах разными людьми. И, когда после допроса мы возвращались сначала в зиндан, потом в сарай, потом в камеры гауптвахты, куда нас перевели перед обменом, вопрос продолжал звучать в ушах и угнетать. Это уже потом я понял, что вопрос задавался не случайно. Он для того и задавался так часто, чтобы вызвать у пленников угнетенное состояние, чувство вины, даже если ты не виноват, даже если ты не можешь решать за себя, где и для чего ты должен находиться. Более того, даже если ты знаешь, что тебя послали по дурости какого-то очередного генерала и ради тщеславного показа его отсутствующего воинского искусства. «Зачем вы сюда пришли? Это наша земля...» – через короткий период времени фраза уже повторялась и повторялась в голове даже тогда, когда ты спал. Она давила на психику, вызывала чувство вины, угнетала до полной апатии ко всему происходящему.

А в угнетенном состоянии человек не способен к активному сопротивлению...

* * *

...Вертолеты выбросили нас на склон горы, покрытый грязным талым снегом. Около шести утра, как и предписывалось боевым распоряжением... Слишком теплым выдался декабрь, чтобы снег устоялся, и слишком низко нас высадили, чтобы снег здесь оказался горным, многолетним, который никогда не стаивает полностью... И высаживали отряд с таким расчетом, чтобы можно было быстро уйти в лес и потеряться там из поля обзора возможного противника. Но нам предстояло не от противника прятаться среди ущелий, а противника искать и определять его силы, вооружение, методы подготовки и боеспособность, маршруты передвижения, стационарные и запасные базы. То есть выполнять обычную работу армейских разведчиков.

Но и выбросили нас с опозданием на два дня против планируемого, поскольку низкая облачность, дожди, перемежающиеся с мокрым снегом, никак не позволяли вертолетам вылететь. Трижды за два дня нас сажали в вертолеты, трижды начинали шуметь над головами винты, но потом стихали, и объявляли отбой. Подождав еще пару часов на аэродроме, мы возвращались в часть, от ожидания уставшие больше, чем можно было устать от тренировочного марш-броска в полной выкладке и в противогазах...

Думали уже, что операцию отменят. Но потом все же солнце пробилось к земле, реанимировав надежды штабного генерала. Нас подняли ночью, задолго до его восхода, и наконец-то отправили. Этого «наконец-то» жаждали все мы, не воевавшие, но в себе уверенные, рвавшиеся к большому делу. Забылись недоумения, вызванные случайно подслушанным разговором. Мало ли у кого какое мнение. Если посылают, значит, так надо...

«Зачем вы пришли сюда? Это наша земля...» – это прозвучит потом и превратится в рефрен, не покидающий голову. А тогда мы еще были уверены, что эта земля и наша тоже. По крайней мере, так нам говорили с детства про Советский Союз, потом так стали говорить уже только про Россию, и мы не хотели, чтобы Россия повторила судьбу Советского Союза...

Прыгали с высоты метра в полтора, в рассвет и в наползающие со стороны низкие, обнимающие склон хребта облака. Вертолетчики подгоняли, потому что их эти облака пугали своей глубиной и скоростью передвижения. Не было гарантии, что, даже высоко поднявшись, попадешь в чистое небо. А в облачность летать в горах – смерти подобно... Но нас и подгонять не надо было. Мы сами торопились...

Куда же мы так торопились...

А вот этого мы еще не знали...

А торопились мы почувствовать собственную несуществующую вину, потому что не бывает вины объективной, всякая вина субъективна... «Вина – понятие относительное», – скажет потом командир роты капитан Петров в ответ на вопрос кого-то из солдат: «А в чем мы виноваты? Чувствую вину, а в чем виноват, понять не могу...» К тому времени капитан не мог руками махать, как обычно, – его избивали больше других и сильнее, но говорил пока еще все так же быстро и отрывочно, к концу фразы часто забывая, с чего начался разговор, и перескакивая на другое:

– Виноватые для противной стороны всегда найдутся... Перед собой как невиновным быть?..

Он думал только о том, что это он приказал нам сдаться в плен и что он создал ситуацию, когда плен стал неизбежностью. Он принял такое решение. Прав он был или не прав – капитан сам не понимал. Слишком много переплелось в один клубок...

Но вину он чувствовал остро...

* * *

Анжелина вроде бы и плакала без слез, и дрожала от горестного возбуждения, и не знала, что ей делать. Я специально так кресла поставил, чтобы иметь возможность на нее смотреть. Мой взгляд добавит ей чувства вины. А я могу себе позволить и порассуждать на эту тему до следующего звонка Волка.

– Если разобраться, то все мы виноваты... И я, и ты... Ты сама —пробовала?

– Пробовала... Кто не пробовал... – она ответила уже чуть озлобленно. Это понятно. Вину на себя она принимать не желает. А надо бы принять не вину, надо почувствовать полностью угнетенное состояние, как мы чувствовали тогда, в Чечне... Вина – она сама потом придет, и в дверь не постучит... До такой степени угнетенное, чтобы не желать ничего, в том числе и избавления от обвинений... И только о спокойствии думаешь. О спокойствии, которое хочешь добыть любой ценой. Но разговор о цене еще впереди...

– Я не пробовал... – заявил я. – Не хочу и не буду... Но и ты, и я, когда видим, как другие «балуются», не обращаем на это внимания. Считаем привычным и почти нормальным явлением. А внимание обращать надо...

– Стучать, что ли?..

– А вот этого я не знаю... Стучать не обучен, а как обращать внимание, не знаю... Только сейчас наркота так уже по стране расползлась, что и тех задевает, кто даже «не пробовал»... Если это национальная беда, следует быть готовым к жизни в нашей обычной национальной действительности. А какая у нас действительность? На протяжении столетий – какая? Это все мы хорошо знаем: «лес рубят, щепки летят...» Вот одна из щепок тебя и стукнула так больно...

– Спасибо, утешил...

А я не утешал. Я «раскачивал» ее... Выше подниматься, больнее падать... «Раскачивание» нервы треплет... Не закаляет их, а калечит...

Но мои рассуждения прервал звонок. Волк перестарался – на шесть минут раньше... Я приготовился слушать очередную порцию болтовни, которую потом следует «перевести» Анжелине, а Волк сообщил совсем другое:

– Стас... Леонид Михайлович... Капитан Петров... Из окна выбросился... С четырнадцатого этажа... Три дня пил непробудно и все на тучи смотрел... Говорил, что погода для вертолетов хреновая, не прилетят... Понемножку буянил дома... А сегодня как закричит, что вертолеты уже никогда не прилетят, а он сдаваться больше не хочет... Разбежался и сквозь стекло выпрыгнул... С четырнадцатого... Понимаешь?

Волк плакал... Пьяный...

– Спасибо, товарищ генерал... Если что-то еще будет, в любое время суток... Звоните... У нас катастрофическое положение...

Анжелина с нетерпением ждала «перевода», но, видя мое изменившееся, должно быть, не в лучшую сторону лицо, поняла, что сообщение не из приятных.

– Что там? – чуть не плача, спросила, не выдержав моего раздумья.

– Дело серьезное... – ответил я заранее заготовленным текстом, с трудом в этот заученный текст вживаясь, потому что не думать о капитане Петрове в этот момент мне было предельно трудно, если вообще возможно было не думать о нем. – Тебе, получается, даже на день в СИЗО попадать нельзя, а уж на зону тем более...

– А я и не собираюсь... – это было простое огрызание, а не уверенность в своих силах.

– Тебя не спросят... – пресек я грубо. При моем взгляде грубость смотрится выстрелом в лицо, это я знаю. И она так все и восприняла. – Дело вот какое... Подстава очевидна, хотя доказать, что это была подстава невозможно... Но это не самое страшное... Самое страшное – два месяца назад груз героина перевозился в Москву в точно такой же машине. Машина попала в аварию, водитель угодил в больницу... Из машины героин пропал. Водителя потом просто убили... Прямо в больнице... Груз принадлежал серьезной уголовной группировке. И они сейчас ищут его... До сих пор ищут, потому что терять двенадцать миллионов баксов не намерены... И найдут тебя... Ты станешь для них похитительницей...

У нее округлились глаза.

– Может, «крыша» помочь сможет? – спросила, понимая, что хватается за соломинку.

– «Крыша», если обратишься, первая тебя и утопит. Как только слух дойдет до бандитов, тебя достанут и в СИЗО, и везде...

Анжелина застонала и откинулась на спинку кресла с закрытыми глазами.

– И что же делать... Помоги... – попросила обессиленно.

– Груз героина, – продолжил я «передавать» информацию, – по всей видимости, попал к людям «Транссиба». Они сами такими делами заниматься не рискуют, но тебя подставить постарались... И нет ни одной зацепки, чтобы как-то тебя вытащить...

– Стас, помоги... – теперь Анжелина просто молилась на меня. – Может, откупиться можно?

Вот этого я и ждал... Не я должен был предложить такой вариант, а она.

– Откупиться... Ты представляешь, сколько может запросить генерал? А ведь ему не одному надо. И тому подполковнику надо, и тому капитану, и в прокуратуру следаку, если дело туда уйдет... И все скромностью не отличаются, потому что рисковать за мелочь не будут... Но большую сумму еще найти надо... А если ты этот вопрос на совет директоров вынесешь, то сразу пойдет информация о продажности ментов... Они откажутся... Не рискнут просто, когда информация ушла... И если адвоката привлекать... Еще один вариант утечки информации...

– Сколько надо будет, столько и дам... – сказала она. – Я сама дам... Без «Евразии». Никто знать не будет... У меня есть...

Я подумал несколько секунд.

– Попробую... Поговорю завтра с генералом... Но гарантировать не могу...

2. ВОЛК

Все мы грешные, чесс-слово... Кто безгрешен, пусть первым бросит в меня самый большущий камень, какой только поднять сможет...

Помню, как мы смеялись над бедным своим командиром роты. Капитан Петров при жизни внешне всегда был смешным... Даже после плена, где его избивали больше, чем нас, вместе взятых, и сломали, каратисты проклятые, грудную клетку. После этого на груди начал расти горб... Не «на горбу», как говорится, а на груди... Множественные переломы были как раз в месте соединения ребер, там и расти стал, изуродовав сильную и жилистую фигуру, лишив ее привычной взгляду подвижности. Капитана после обмена продержали три месяца в госпитале, комиссовали вчистую и отправили на инвалидность... Но и после плена, едва самую сильную боль переборов, он продолжал так же размахивать руками, комментируя каждое свое слово, как делал это раньше.

Мне подполковник Петров, младший брат капитана Петрова, позвонил и сказал, что Онуфрий в работу уже включился и сейчас бабу «дожимает». И чтобы я строго расписание выдерживал, не забывал вовремя звонить и листок с расписанием по пьяной лавочке вместо туалетной бумаги чтобы не использовал.

– Ты что такой злой? – спросил я, прочувствовав голос...

– Да так... – ответил подполковник. – Брат... Командир твой...

И рассказал, что с капитаном случилось... Но предупредил категорично:

– Онуфрию не говори... Расстроится, а ему работать тонко надо...

Я и не собирался говорить... Само как-то вырвалось... Я не мог не поделиться с ним... Для подполковника Леонид Михайлович старший брат, а для нас командир роты... Это все равно что второй отец... Как сыну не сообщить о смерти отца...

Но у Онуфрия воля железная, и он даже в самый момент разговора контроль не потерял, и назвал меня «товарищем генералом». И продолжает работать...

* * *

Онуфрию хорошо... Мало того, что он там с бабой «заседает», да еще и с бабой, что не чета «свинье-копилке»... У него еще и зеркал в квартире полно и даже больше... А я эту малюсенькую однокомнатную квартирку купил, как только от «свиньи-копилки» сбежал. Но даже покупать пришлось на чужое имя, потому что по дурацким законам, имея за спиной официально жену, невозможно собственность приобрести без ее согласия. И потом, когда развод будем оформлять, если она жива до того времени останется, она на мою даже маленькую жилплощадь зариться будет. Конечно, я мог бы и побольше, и посолиднее себе кое-что подыскать, и парни надежные есть, на кого оформить можно. Но мне, чесс-слово, много не надо, и я не любитель излишеств. И этой квартиркой доволен больше, чем Качурина своим нынешним положением... Одно плохо, в отличие от квартиры Онуфрия – у меня всего одно зеркало. Над умывальником... Но лишнее зеркало человеку необходимо, скажем, когда до икоты хочется выпить с кем-то и душу перед ним выложить прямо на стол, а выпить не с кем. С соседями я принципиально не пью и не дружу, потому что мне разговор всегда нужен, а соседу спьяну сболтнуть лишнее можно... И я такое правило себе завел, чтоб от греха подальше: быть подальше от соседей... Правда, завел я это правило только сегодня и, может быть, только на сегодня... В крайнем случае, и на завтра... Может быть, и на послезавтра придется...

Но насчет выпивки с кем-то я придумал хорошо. Онуфрий до такого не додумался бы... Раковина умывальника у меня прочно на стене закреплена. И я туда столешницу, от письменного стола оторвав – жалко только, деревянные шипы ненароком отломил, устроил со всеми, чесс-слово, удобствами. Чем не стол при моей низкой требовательности к комфорту? И почти устойчив, если локти на него не ставить и мордой в тарелку с закуской не падать. Но я в отношении выпивки люто крепок и в тарелку мордой никогда, помнится, не падаю. Не обучен, чесс-слово... А собутыльник здесь же, напротив – только глаза подними, пока веки совсем не отяжелели, и он на тебя из зеркала смотрит. И неприятностей не наговорит, и в харю спьяну не заедет, чтобы было потом за что извиняться... Есть такие любители, как вмажут пару рюмок, сразу стараются и в рожу тебе вмазать. Просто так, для порядка, чтоб скучно не было... Потом извиняются, чистосердечно признаются, что не понимают, что на них нашло. Зеркало в этом отношении собутыльник надежный...

Стул между ванной и унитазом поместился, правда, с трудом. Но я сам не слишком объемный человек, жирком комфорта не обзавелся, и потому на одном стуле умещаюсь вполне...

Уселся со всеми, как говорится, удобствами, стол накрыл, как полагается, стакан почти полный налил, поскольку рюмки не уважаю, и поднял. Собутыльник смотрит на меня глаза в глаза. Откровенно почти смотрит... И тоже стакан перед физией... А физия-то у него противная... Препротивная...

– Давай, – говорю, – помянем капитана Петрова Леонида Михайловича... Не самый плохой был человек и отмучился за всех за нас... А мы еще мучаемся, понимаешь...

Смотрю в зеркало, а отражение говорит мне:

– Петров, чесс-слово – не волк... В стаю не входил... Брат его, подполковник, к волкам тянется, только все равно ментовский лай в нем просыпается... Не тянет... Нам бы тоже, как Леонид Михайлович, с четырнадцатого этажа всем вместе... Под волчий вой, чтобы закончить волчье время раз и навсегда... Да вот беда, у волков чувство самосохранения, говорят, сильно развито... Потому еще и выжили... И живем вот, иногда собаками прикидываясь...

– Ладно, чего разболтался... – это я ему, отражению, – налил я... Давай уж пить...

Стакан выше поднял, к зеркалу протянул, но вспомнил вовремя, что на поминках чокаться не полагается, и одним махом выпил. Водка плохая попалась, похоже, паленая... Первая бутылка лучше была. Но первую я в другом магазине покупал. Я всегда покупаю водку про запас и в разных магазинах по бутылке. Чтобы, если уж совсем дерьмовая попадется, то хотя бы не вся... Эта не совсем дерьмовая, однако лучше другую бутылку взять...

* * *

...В армии как солдаты говорят... Если в самоволку не бегал, если не пил, когда пить было нельзя, потому что тебя «пасли», то ты службы не видел и не в армии служил, а в детском саду... У нас в бригаде особенно-то и не пили, хотя тоже случалось. Но самоволки – это обязательно... Но только до того, как нас в Моздок перебросили. Там уже обстановка была если не боевая, то приближенная к боевой, и постоянно ждали, что по тревоге поднимут и на аэродром... И уже не до самоволок было... И вообще... Обстановка... Хоть Моздок и не в Чечне, но осетин тоже понять сложно, и не знаешь, чего от них ждать... Нас так и предупреждали... В городе меньше чем втроем не появляться... Хотя мы и по трое там не появлялись... В обстановке, близкой к боевой, увольнения в город не дают...

Если свободное время было, телевизор смотрели. Телевизор, чесс-слово, дрессировщик опытный... А мы дрессировке легко поддавались... Даже волки, как собаки... И так нас на чечен натравливали, что все, кажется, хотели уже попробовать, как это – стрелять в человека... Не в мишень на стрельбище, а в челове-ка, в живого... В того самого, дикого, черного, бородатого, с кинжалом или даже с шашкой в руках... Но – человека... Уверены все были, что быстро все здесь закончится, Чечню придавят, и хотелось самим побыстрее на операцию, а то и опоздать можно... Служить мне оставалось несколько месяцев, и было бы обидно попасть на войну и не повоевать, не заслужить хотя бы самую маленькую медальку... Зря, что ли, мы – спецназ ГРУ... Самые боеспособные части в армии... И зря, что ли, государство такие средства в нас вкладывало? Зря, что ли, нас готовили, как не готовят ни одно подразделение в Российской армии? Если уж спецназ простаивать за пределами Чечни будет, то кому же воевать-то тогда? С теми самыми чеченами, с которыми, как говорят по телевизору, необученные солдаты пока справиться не могут... Мы – сможем...

Когда ко мне Онуфрий подошел и позвал на склады за батареями и сухим пайком, я даже радостную улыбку, дурак, сдержать не мог – дождался наконец-то...

А то как же – на войне и без войны... Скукота...

Не нюхал тогда еще пороха... Тем более плена не нюхал...

Потом уже, задним числом, сам себя спрашивал: а надо мне это было?..

Сейчас даже у отражения в зеркале не спрашиваю, потому что сам хорошо знаю, кому именно это надо было...

* * *

– Хреновая водка... – сказал я.

– Хреновая и даже хуже... – подтвердил собеседник в зеркале. – Только если в нее тертого хрена добавить, она еще хуже будет... Я пробовал...

– Знаю, сам пробовал... Пить невозможно... Подожди, я за другой бутылкой сгоняю...

– Сгоняй. В холодильнике, помнится, стоит...

Вернулся я быстро. По пути на часы посмотрел. Время до следующего звонка Онуфрию еще осталось. И сразу перевернул бутылку в стакан. Опять почти полный...

– По половинке... – строго сказало отражение в зеркале...

– Слабак, что ли? – спросил я с издевкой. Люди всегда боятся слабаками прослыть, и их на этой боязни купить – как нечего делать...

– Не хочу отрубиться...

– А я, наоборот, хочу... Отрубиться и себя забыть... И тебя, противного, тоже...

– Нечего сказать, выбрал время...

– Время волчье... – сказал я угрюмо.

– А если вдруг что-то Онуфрию понадобится?

– Он уже знает, что я ему сегодня не понадоблюсь... Он по голосу запах чувствует...

А с похмелья я никогда не болею... Здоровье у меня волчье... И завтра буду счастливым и довольным, как волк, который с вечера ягненка не доел...

– Я вообще не понимаю, какого хрена ты сегодня так «накушаться» решил...

– А твое-то какое противное дело?..

– Мандраж, что ли? Большие деньги почувствовал?

– Я таких денег сроду в руках не держал... Мы, чесс-слово, самое крупное бабу на сто двадцать тыщ баксов раскрутили... А тут...

– Тут дело серьезным сроком пахнет...

– Да и хрен с ним... Волчье время...

* * *

...За пару месяцев до армии я около магазина с двумя пьяными мужиками из соседней деревни подрался... Я от природы парень крепкий был и с водкой тогда не дружил... И в запале драки так им физиономии расквасил, что у меня весь пиджак в их крови был. Пиджак новый, модный по тем временам, даже, как мать говорила, дорогой... Но она стирать его категорически отказалась:

– Ты напакостил, ты и стирай...

Пиджаки в стиральную машину, понятное дело, не запихивают... Их вручную стирают или даже в химчистку отдают. Но не понесешь же окровавленный пиджак в химчистку, хотя такая в райцентре есть. Спросят, что скажешь?..

Я сам стирал. И меня тошнило от вида чужой крови. Никогда не тошнило от вида крови собственной. Мало ли случаев было – то порезался, то еще что-то... А от чужой тошнило... Я, помню, тогда даже подумал, что никогда бы не смог стать врачом-хирургом и вообще врачом... Потому что я чужую кровь переносить не могу... Мужиков побитых вспоминал без злобы, но и без жалости. Но лучше было бы их так просто побить, чтобы крови не было и пиджак не испачкался. И не потому такая мысль возникла, что мне пиджак было жалко или мужиков жалко... Совсем нет, но я тогда не понял, откуда эти мысли появились... Я позже понял, в Чечне... Но понял это слишком поздно...

* * *

...Отряд наш из двадцати трех человек состоял... Из них трое – офицеры. Капитан Петров – командир, молоденький офицер штабного отдела боевой подготовки лейтенант Угаров и капитан Дмитриенко из парашютно-десантной службы. Последний, как нам говорили, сам напросился в рейд. И мы это понимали. Капитан, как и мы, как и я, боялся, что война кончится, а он не успеет ни одной награды заработать... И два радиста на отряд – я с Онуфрием. Радистов, как обычно бывает, командир постоянно держал рядом с собой...

Десантировались удачно. Вертолеты, чтобы не выдать место высадки, не сразу в обратный путь двинулись, а еще покружили по округе, в том числе и над нами, когда мы к лесу спустились. Имитировали разведывательный полет...

Только в лесу, остановившись на опушке, чтобы дождаться рассвета и лучше сориентироваться, капитан Петров привал долгий объявил. И радовался чему-то, руками всплескивал, когда говорил:

– Последний полноценный отдых... Наслаждайтесь! Потом отдыхать не придется... Пять дней отработаем и двадцать девятого вернемся... Новый год встретим на базе, с победой... Но работать придется, еще раз предупреждаю, с полной отдачей! Это ваше крещение! Всей бригады крещение! От вас репутация всей бригады теперь будет зависеть...

Он ни к кому конкретно не обращался. Это было не напутствие командира. Леонид Михайлович скорее сам себя в чем-то убеждал. Только мы не понимали в чем... Я и сейчас не понимаю... Петров был слишком сложной натурой, чтобы судить о нем однозначно...

* * *

Мое отражение в зеркале, кажется, начало «приезжать»...

– Давай еще по половинке... – он сам предложил, не я настаивал.

– Разве я бываю против... Вздрогнули...

Стаканы поднялись, стаканы опорожнились, стаканы стукнули о столешницу...

– Может, сразу и догонимся?.. – опять предложил он.

– Мне еще раз позвонить следует... Догоняться – только потом. Сначала работа...

Я вышел в комнату. Долго искал, куда я трубку мобилы засунул. Не нашел и тогда стал искать трубку городского аппарата. С этим проще. Городской аппарат – радиотелефон. Там на базе кнопка есть. Нажмешь – трубка сигнал подает. Я нажал, сигнал услышал и вытащил трубку из-под подушки. Набрал номер Онуфрия.

– Слушаю вас, Виктор Нургалеевич... – сразу отозвался он, а у меня почему-то встал перед глазами его волчий взгляд. Даже поежился от такого представления.

– Стас... Ты «мальчика с козой» помнишь?

– Да-да... Я понимаю...

– Ни хрена ты не понимаешь... Мне выть по-волчьи хочется и в морг с головой забраться хочется, чтобы с командиром рядом посидеть... Как думаешь, морг еще работает?

– Ночь уже... Сейчас едва ли...

– Да пошел ты со своей маскировкой... Дай трубку этой своей бабе, я ей в ушко от всей своей охреневшей души взвою, может, хоть она поймет... Бабы – народ тонкий... Я ведь так умею по-волчьи выть... Слышишь, Стас...

– Спасибо, товарищ генерал... Извините, что столько хлопот вам доставили... Отдыхайте... До завтра...

И он не захотел больше со мной разговаривать. О командире говорить не захотел... С которым вместе в плену был... Пусть и сдал Петров нас в плен... Пощадил, как тогда думал, нас и матерей наших пощадил, и сдал... Петрова больше нет... Он сегодня сам себя куда-то сдал, не пощадил... В морг, а не куда-то... Сдал... А Стасу не до того, Стас деньги зарабатывает... Он даже про «мальчика с козой» слышать не хочет... А я это помню...

Я положил трубку на базу, и тут только заметил, что трубку мобилы, которую только что искал, держу в левой руке. Но больше я Стасу звонить не хочу... Чтобы не мешалась, выбросил мобилу в форточку и вовремя вспомнил, что меня мое отражение по ту сторону зеркала дожидается. И вернулся к нему...

Отражение спокойное, хотя ждать меня устало.

– Наливай, что ли... – да, голос тоже уставший.

– И налью... Есть еще что наливать... И еще есть, если захочешь... В холодильнике... И еще... Сколько влезет...

Я налил и с ходу выпил, не поднимая на отражение глаз. Только после этого глаза поднял. Собутыльник, оказывается, от меня не отстал. Хоть этот, слава богу, компанию поддерживает, а то одному пить тошно...

– Пить ты умеешь... – сказал я с вызовом. – А знаешь ты, противный, к примеру, что такое «мальчик с козой»? Знаешь?

– Это – понятие... Определение ситуации, когда ты ломаешься морально...

– Слишком мудрено ты лопочешь... Проще надо! А проще – это просто хреновая штука... Но ломает она человека не-е хре-ено-ово...

* * *

...Я только что отстучал в телеграфном режиме закодированное сообщение в штаб. Мы так разделили обязанности: в телеграфном я работал, в телефонном, как менее опытный, Онуфрий. Телеграмма была большая и, думалось, последняя. Отряд полностью выполнил свою задачу, собрал все необходимые сведения, которые, если бы планировался прорыв так глубоко в территорию, контролируемую боевиками, несомненно, очень помогли бы нашим частям. Легкая эйфория жила в каждом, потому что, не стреляя, мы сделали не меньше, чем участники активных боев, и многим собранными сведениями сохранили на будущее жизнь. Так, по крайней мере, мы думали. Это потом будут говорить, что наша разведка пользы не принесла. Во-первых, потому что войска так и не прорвались в район Алхазорово, во-вторых, если бы и прорвались, сведения к тому времени уже устарели бы. Если разведка ведется в таких условиях, она должна быть непрерывной – это обязательное правило. Одна группа отработала – вторая ее меняет, за второй и третья приходит. Чтобы каждое изменение в обстановке регистрировать. А нам на смену первоначально никого выбрасывать и не планировали. Это потом такая мысль к генералам в голову накатит, когда уже поздно будет...

Рацию свернули. Передача велась с высокой скалы на склоне хребта, не намного выше участка, покрытого лесом. Оставалось дождаться вертолета, чтобы добраться до казармы и с чистым сердцем праздновать Новый год.

– Ждать в лесу будем... – решил Петров, перебрасывая на бок планшет с картой. – Ближе к ночи выдвинемся к посадочной площадке. Вперед!

Он, как всегда, не просто показал рукой направление, а обеими руками замахал так, что человек, плохо знающий манеру общения капитана, обязательно спутал бы что-то...

Мы спускались к лесу по извилистому боковому отрогу ущелья. Там, в ущелье, и лес уже начал появляться, сначала только в виде кустов, потом в виде отдельных деревьев, потом уже групп деревьев. Тропа была утоптанная, хотя и скользкая после вчерашнего затяжного дождя. Сегодняшняя слегка облачная, однако почти сухая погода, хотя и давала надежду на то, что вертолет прилетит вовремя и заберет нас, высушить тропу еще не успела.

– Товарищ капитан... – бежал к Петрову один из разведчиков передового дозора. Ноги скользили по тропе, разъезжались в разные стороны, и только какое-то чудо помогало разведчику удерживать равновесие и продвигаться вверх.

Леонид Михайлович навстречу шагнул, поскользнулся, руками несколько раз привычно взмахнул и съехал на пятой точке прямо к разведчику.

– Что там? – спросил, еще не успев встать.

– «Мальчик с козой»...

Мы все, не воевавшие еще, давно знали, что существует извечный вопрос спецназа, который в просторечье так и называется – «мальчик с козой». Так этот вопрос зовут уже давно, еще до Афгана он появился, и никто не сумел на практике на него ответить однозначно, хотя однозначный ответ существует, но только для данной конкретной ситуации и для данного конкретного командира. К примеру, ведется разведка глубоко во вражеском тылу. Местное население настроено враждебно. И разведчики неожиданно кого-то встречают. Это может и в самом деле быть мальчик, пасущий козу, это может быть девочка, ищущая потерявшуюся овцу, это может быть женщина или старик или даже просто мирный житель, никогда не бравший оружия в руки... Но в любом случае это – свидетель... А свидетель в данной ситуации приравнивается к вражескому разведчику. Что делать? Как должен поступить разведчик? Ответ на вопрос звучит однозначно: уничтожить, чтобы не выдать своего пребывания на вражеской территории. Уничтожить невинного? Сразу возникает вопрос встречный... Уничтожить мальчика с козой или без козы, девочку с овцой или без овцы, женщину, старика, мирного жителя? Патовая ситуация, решать которую негласно рекомендуется в соответствии с общей обстановкой. Гласный ответ ясен без слов... Служба в спецназе лишена романтики...

Капитан Петров встал, винтом повернулся и посмотрел на свою испачканную грязью задницу. Это была его пауза, выбранная на раздумья. Но раздумья ни к чему не привели, хотя, как капитан сам нам рассказывал, он имел в Афгане аналогичный случай. Правда, не рассказывал, несмотря на вопросы, чем этот случай закончился.

– Кто? – спросил Петров.

– Женщина с ребенком...

– И что?

Разведчик плечами повел в недоумении.

– Ждем приказа...

– Пошли, приказчик...

Спустились метров на пятьдесят. Там тропа уже стала каменистой и не такой скользкой, хотя, казалось бы, по мере приближения к лесу она должна быть еще более скользкой. За поворотом ущелья сидела на камне молодая и сильно усатая женщина в традиционных черных одеждах, а рядом с ней присела на корточки девочка лет пяти с ангельским лицом, широко раскрытыми глазами, но так похожая на мать, что не было сомнений в том, что девочка с возрастом тоже усами обзаведется.

– «Чапаевка»... – сказал кто-то.

Капитан Петров остановился напротив женщины.

– Откуда ты, «чапаевка», взялась здесь? – он привычно всплеснул руками.

Женщина что-то ответила на своем языке. В отряде никто не знал чеченского и перевести не мог. Переводчика с собой не взяли, поскольку считалось, что все жители России должны на русском уметь разговаривать. Да и не было, наверное, в бригаде переводчика... Просто не обзаводятся переводчиками, когда война ведется на своей территории...

Капитан оглянулся. Мы все собрались за его спиной. Взгляд Петрова был растерянным, и он, казалось, искал подсказки. Но кто мог взять на себя смелость подсказку на блюдечке выложить? Единоначалие в армии никто не отменял...

А «чапаевка» тем временем встала, собрала с камня провизию, разложенную на грязной белой тряпке, взяла дочь за руку и двинулась по тропе вверх. Мы провожали ее спину взглядами. Наверное, неприятно она себя чувствовала под этими взглядами, потому что многие смотрели почти так, как Онуфрий смотрит всегда.

– Куда это она? – спросил лейтенант Угаров.

– Там где-то туристическая база есть... – сказал Петров. – По крайней мере, в карте обозначена. За перевалом... Километров через двадцать...

– К мужу, наверное... – мрачно сказал капитан Дмитриенко. – А муж, чего доброго, полевой командир боевиков...

– Надо было пристрелить... – лейтенант, казалось, взглядом готов был это сделать.

– Вперед! – скомандовал капитан. – До леса еще далеко... Еще бы на кого не нарваться... Темп взяли... Вперед... – руки, как всегда, показывали разные направления, но тропа, к счастью, была одна-единственная...

Разведка вперед ушла, а я взял да и завыл в сторону «чапаевки» по-волчьи... Я еще в школе научился по-волчьи выть... Меня старшие пацаны из-за фамилии заставляли... Жалко, поворот не позволил рассмотреть, как она на этот вой отреагировала. У Дудаева на знамени волк. А мы тоже не хуже... Сам Дудаев так завыть не сумел бы, как это я сделал...

Капитан засмеялся...

– Повтори, оборотень...

Я повторил, и неожиданно Онуфрий меня поддержал точно таким же протяжным, леденящим душу воем. Теперь засмеялись все... Вся стая...

* * *

– Ну, по последней и спать заваливаемся... – сказало мое отражение в зеркале.

Я послушно налил в стакан. Посмотрел, что налил, кажется, мало, и добавил несколько капель – граммов в тридцать... Теперь в самый раз...

– Правильно! – сказал отражению, когда выпил. – Я пошел спать... А ты, противный, можешь здесь оставаться... Я утром рано встану, разбужу...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. ПОДПОЛКОВНИК ПЕТРОВ

Людмилу допрашивали... Старший лейтенант из местного отделения медленно, словно азбуку с трудом вспоминал, писал большими буквами протокол, а она еле-еле на стуле сидела и невнятно отвечала на вопросы. А что она внятного могла сказать? Ленька шебутной был и трезвый, а уж когда выпьет, то так в речи частит, что даже с переводчиком – матерь вашу! – понять его трудно. И перескакивает с одного на другое. С одного начнет, другим заканчивает, потом возвращается к тому, о чем на прошлой неделе говорил. Натура такая...

Да он, поддатый, все больше о своем долдонил. Его только Онуфрий с Волком и понимали, поскольку они для него свои. Даже мне невдомек было, что там у брата за душой, с чего он так водку хлещет. Конечно, водку можно и просто так хлестать... Кто пить всерьез начинает, сам уже редко останавливается. Хотя как сказать... Тоже все от натуры зависит. Того же Волка взять... Вечером увидишь его – невменяемый и тебя выпить с собой заставляет, слов не слушает. Думаешь, назавтра никакой будет... А он утром появляется, все вчерашнее помнит и сам как огурчик... А Ленька не мог так, Ленька слаб был... Нажрется, ему утром похмелиться нужно... И похмелка в новую пьянку вырастает... И так день за днем...

Он меня на восемь лет старше. Я мальчишкой еще был, а он стал уже взрослым. Но тогда он не пил, хотя тоже шебутным был... Говорил – с пятого на десятое и руками размахивал... Людмила тоже не всегда его понимала. Но принимала и оправдывала. Говорила, что Ленька по знаку Зодиака Близнец и потому такой... Настоящие Близнецы все бестолковые и все руками размахивают... Это когда у них свой знак в гороскопе ярко выражен... И никогда не заканчивают разговор тем, с чего начали, как не заканчивают начатых дел... Это уж точно, с детства помню, как много всего Ленька начинал и бросал, не доделав...

Но этого Людмила старшему лейтенанту, конечно, не рассказывала. Она вообще на все вопросы однозначно отвечала, словно у нее язык едва-едва шевелился. Стресс все-таки... И какой... А старлей все докапывался, все о личных взаимоотношениях спрашивал... Даже мне слушать надоело...

Я вышел на лестничную площадку и оттуда позвонил домой, чтобы жене рассказать о случившемся. Вообще-то я так устал за день, так перенервничал, что хотелось быстрее дома оказаться, душ принять, чтобы все ощущения грязи с себя смыть и под одеяло нырнуть. В последние годы не могу – матерь вашу! – без ежевечернего душа обходиться. Когда домой приезжаю, такое ощущение, что весь день только и делал, что возился в грязи. Да так оно, по сути, и бывает – работа наша ментовская такая... И когда не ментовская – то же самое... С этой грязью, с друзьями брата связался... Хорошо, хоть сам таким не стал и дружбы с ними не поддерживаю. Только деловые контакты... Я уж, честно говоря, завязать с ними подумывал, но такое крупное дело началось, что завязывать грехом показалось... Такой шанс упускать нельзя... Не пенсию зарабатываешь, на которую четверть человека прожить не может...

Позвонил домой, жена восприняла сообщение холодно.

– Так что, не приедешь сегодня?

– Людмила просила не уезжать... Тяжело ей сейчас... Ваське позвонили, если он машину найдет, скоро приедет... Тогда и я смотаюсь... – Васька, мой племянник, прораб, работает на стройке в Подмосковье. Обычно только на выходные в Москве появляется. Его и вызвали... – А сейчас ей одной... Сама понимаешь...

– Ну и сиди там, утешитель... Приедешь, меня не буди... – жена трубку положила.

Сердится... Она всегда сердится, когда мои задержки связаны с братом. Недолюбливает она его... Недолюбливала то есть...

Я три сигареты одну за другой на лестничной площадке выкурил. Потом позвонил Волку, но тот уже пьян оказался основательно и, кажется, не слишком понял, что я ему о бывшем его командире сказал. Слушать и дальше нудный допрос не хотелось. А старший лейтенант, похоже, и не собирался его скоро заканчивать. Или он передо мной так выпендривался... А я плевал на его служебное усердие. Ушел бы поскорее...

Леньку в морг увезли. На вскрытие и экспертизу. Об этом второй старший лейтенант сообщил, что снизу поднялся.

– Забирай своего коллегу... – сказал я. – Что он бедную бабу мучает... Или думает, что она мужа в окно выбросила?.. Забирай... Она и без того еле живая...

– Понял, товарищ подполковник... Сейчас, мы заканчиваем...

Я в квартиру не вернулся. Еще сигарету выкурил, дождался, когда два старлея уйдут, и только тогда через порог переступил. Две соседки, что во время допроса на кухне сидели, подруги Людмилы, опять возле нее крутились и вонючим корвалолом ее отпаивали.

– Завесьте окно чем-нибудь... Всю квартиру – матерь вашу! – выстудите... – сказал я, как приказ отдал.

Одна из соседок, черно-седая, носатая, домой вороной полетела и через две минуты вернулась с каким-то одеялом. Стала прилаживать, а одеяло никак к окну не прилаживалось. Вот же, уродятся такие дуры...

– Молоток и гвозди принеси... – сказал я. – К раме прибить надо...

Она опять крыльями взмахнула и улетела. И правда на ворону похожа... Вернулась с мужиком. У того и молоток, и разные гвозди в коробочке. Ворона одеяло держала, мужик прибивал. Аккуратно прибил, маленькими гвоздочками, и плотно, чтобы в щели не дуло.

Я молча ушел на кухню, чтобы посидеть в одиночестве. К себе прислушался...

Странно, но не хотелось о брате думать... Совсем я, что ли, очерствел со своей службой? Я ведь когда-то в детстве в рот Леньке заглядывал... Любил его, наверное... А что же сейчас? Не стало брата, а я как деревянный... Вроде бы и не стукнуло меня событие... И не простая ведь смерть, не в постели... А только усталость какая-то необычная подступила, на горе не похожая, и все... Наверное, за свою службу на всякое насмотреться пришлось, вот и очерствел... Не научился чужое от своего отличать... И свое, как чужое, горе воспринимаю...

Я достал тетрадь брата, что подобрал под столом... Последнюю страницу открыл... Почерк у Леньки всегда красивый был, разборчивый. Только писал он все это уже в глубоком, похоже, подпитии, и почерк стал словно бы не его. Но разобрать все равно можно... Что-то там про мальчика с козой, про Чечню – это не для меня, это для Онуфрия с Волком... Ладно, мне сейчас не до чужих мальчиков и уж вовсе не до козлов... Дома посмотрю, потом Волку отдам...

* * *

Васька приехал через два часа. К себе домой, к семье, похоже, даже не заглянул, к матери сразу... К матери к одной, потому что к отцу ему больше ездить не придется...

– Дядь Сереж, ты поезжай, отдыхай... – сказал мне.

Васька от отца отличается немногословием и сдержанностью манер. Наверное, с детства ему не нравилось, как отец жестикулирует, видел, что над тем из-за этой жестикуляции окружающие посмеиваются, и потому сам всегда руки прячет, словно боится, что они у него начнут ходуном ходить.

– Пожалуй что... – согласился я с готовностью, тем более что сам уже собирался аккуратно распрощаться. – День сегодня тяжелый выдался, устал я... Ты дома-то был хоть?

– Нет, сюда сразу... Утром соседу позвоню, сообщу... Сосед-старичок, как стемнеет, уже ложится, неудобно будить...

– Сын-то растет? – Ваську я не видел уже года полтора, а сына его вообще один раз в жизни и пару раз на фотографии, Людмила показывала.

– Два с половиной стукнуло... Взрослеет...

– Ладно, привет сыну...

Я положил руку на плечо Людмиле и хотел что-то сказать, случаю соответствующее, но слов утешения подобрать не сумел. Молча, можно сказать, попрощался и ушел. Васька соседок выпроводил и дверь за мной закрыл.

Моя машина, на удивление, осталась в том состоянии, в каком я с ней распрощался несколько часов назад, не разбитая, не покалеченная, не разграбленная. Недавняя суета около подъезда уже закончилась, и люди разошлись. И я спокойно выехал, нечаянно перед этим посмотрев вверх, на окно, из которого брат выпрыгнул. Только сейчас мне стало больно, что-то в груди защемило. Не в тот момент, когда я увидел брата лежащим здесь вот, в газоне под окном, и не там, наверху, перед зияющим провалом в стекле, а только перед отъездом. Я от этого чувства даже лучше о себе подумал. Все-таки – матерь вашу! – осталось во мне что-то человеческое, и ментовское не вытеснило еще из меня это человеческое полностью. Я уже много раз слышал, что мент – это национальность... Национальность, со всеми присущими национальности характерными атрибутами, чертами характера, способностью осознавать свою общность и оказывать поддержку собратьям и прочим... И одна из черт этой национальности – привычное отношение к человеческой беде. Почти равнодушное отношение. Особо чувствительные и эмоциональные люди, если приходят работать в ментовку, или ломаются, запивают по-черному, или не могут быть полноценными сотрудниками, потому что чужую беду воспринимают как собственную. Это как врач... Если врач будет сочувствовать каждому больному, он не сможет пережить один день чужой боли... У врачей и ментов равнодушие – это способ самозащиты. И сегодня я думал уже, что полностью потерял способность сочувствовать даже близким. Оказалось, еще могу, и это обрадовало. Но и обрадовало только слегка...

* * *

Жена, как и предупреждала, уже спала. Может быть, и не спала, но вид делала старательно. Хотя обычно она любит слегка похрапывать, сейчас же этих звуков не доносилось, и потому я сделал вывод, что она притворяется. Пусть себе притворяется, мне спокойнее.

Я прошел на кухню, заварил свежий чай и налил себе. Горячий чай я не пью, поэтому, дожидаясь, пока чай остынет, снова взял в руки тетрадь брата. Открыл в середине, и опять первое, что увидел, фразу про «мальчика с козой». Фраза была взята в кавычки, и потому я решил, что она имеет какое-то скрытое значение. Прочитав несколько строк, я понял, что передо мной нечто напоминающее дневник. Или скорее размышления на какую-то тему, выполненные в форме дневника, хотя хронология и не всегда соблюдается. В дневнике обычно даты написания ставятся, здесь вообще никаких дат не было. Просто человек словно бы разговаривал с кем-то молчаливым, объясняя ему нечто, в душе накопившееся. Вот еще одно подтверждение мысли о вреде повсеместной чрезмерной грамотности. Когда человек не слишком грамотен, он не будет таким делом заниматься. А вот брат в дополнение к военному еще и гражданское образование получил, университет окончил – филолог. Начал Ленька такие размышления писать, начал думать, переваривать дни давно прожитые, и в результате крыша поехала, замкнулся на одной мысли. А это до добра никого не доводило...

Говорят, если человек по несколько раз одну книгу читает или один фильм смотрит, он уже замыкается на собственных мыслях, и это может выражаться в неадекватности поведения. Мне такое психолог рассказывал, когда мы преступника на психологическую экспертизу возили. Замыкается человек излишне, и у него другие участки мозга, отвечающие за все остальное, словно бы отмирают. У кого-то на время, у кого-то насовсем. Все зависит от степени «замыкания». Так вот с Ленькой, похоже, и получилось... По-доброму-то, надо бы эту тетрадь операм из отделения отдать... Она, конечно, помогла бы им понять суть дела... Но именно этому отделению помогать не хочется. Начальник там хреновый. Потому и обойдутся без тетради...

А я пока почитаю, чтобы самому понять... Здесь понять можно что-то... Это в жизни, как всякий Близнец, Ленька никогда не заканчивал мысль. Близнецы еще и от природы писатели... И излагал брат свои мысли на бумаге вполне внятно...

* * *

...«Ушла „чапаевка“ своей дорогой... И невдомек ей было, насколько близка она оказалась к смерти и сама, и даже дочь ее... Никто ребенка убивать бы не стал, даже обещающего стать таким же усатым, как мать, но и брать девочку с собой тоже не стали бы... Мы – разведка, мы работаем втихомолку, в тишине, и передвигаемся чаще ползком и бегом, чем в строю... И девочке не место среди разведчиков... А что может случиться с девочкой лет пяти от роду там, в горах, когда рядом нет людей, когда до ближайшего жилья не меньше пятнадцати километров...

Я тогда, правда, не об этом думал. Я думал о своих солдатах. Не знал, правильно ли поступил, отпустив «мальчика с козой», пошел на риск, но на риск не только для своей жизни, а и для жизни своих солдат. Имел ли я на это право? Никто мне на это не ответит... Вернее, ответят, что права подвергать жизнь солдат риску я не имел... Это если командование рассуждать будет... Но, спроси я это же командование, имел ли я право приказать убить «чапаевку», убить, не стреляя, а просто бросив в горах ее пятилетнюю девочку, ответят ли мне на это утвердительно? У кого повернется язык так сказать? И не один на один, а прилюдно, перед строем...

Будь мы в чужой стране, такой приказ был бы преступлением... А в своей стране?.. Преступление трижды... А с другой стороны, допустим, дойдет «чапаевка» до бывшей туристической базы, а там ее муж – полевой командир со своим отрядом... Или даже не полевой командир, а простой боевик... Простой боевик своему командиру доложит. И тогда наш отряд, вместе со мной, вместе со всеми, с солдатами, с офицерами, с радистами, – все мы оказываемся в пасти чеченских волков, потому что до своих отсюда далеко...

Не знаю, как я поступил бы, не ожидай скорого прилета вертолетов... Не знаю... Но мы закончили рейд, и нас должны снять с маршрута... Слишком мало времени осталось у боевиков, чтобы спохватиться, организовать преследование и прижать нас...

Мы спустились к лесу, чтобы устроить там большой привал после большой работы, так успешно выполненной. Лейтенант Угаров рядом со мной присел. Я сразу понял, о чем речь будет... Глаза у него были слишком напряжены... И капитан Дмитриенко подошел. Садиться не стал, но тоже, кажется, к разговору подготовился. Я заметил раньше, как они в стороне мнениями обменивались...

– «Мальчик с козой»?.. – сразу спросил я. – Об этом хочешь поговорить?

– Так точно, товарищ капитан... Надо было приказать пристрелить... Ситуация такая... Еще не поздно догнать ее, товарищ капитан... До турбазы далеко...

– Ты пойдешь? – задал я вопрос. – Сам...

Угаров растерялся.

– Солдаты...

– Что – солдаты?

– Пару солдат послать...

– Ах, вон ты как соображаешь... А ты пойдешь? – теперь я к капитану Дмитриенко повернулся. – Пойдешь убивать?

Дмитриенко неуверенно плечами пожал, и я понял, что он не так категорично настроен, как лейтенант. Ни тот, ни другой не были в Афгане, не воевали еще, и война для них пока – только возможность приказать, но не возможность взять ответственность.

– Сам ты убийцей не хочешь, стало быть, величаться... – сказал я Угарову. – А из солдат хочешь убийц сделать... Так?

– Они солдаты, а не мальчики... – Угаров поугрюмел. Он не собирался серьезно противиться воле командира, моей то есть, думал просто показать свой железный, хотя и не созревший полностью характер. Он сам по возрасту от солдат ушел недалеко, и ему нравилось быть грозным, ответственным, требовательным, но лейтенант не научился еще быть, по большому счету, нравственным. Это с возрастом и с опытом приходит, и то не ко всем. И, главное, он не научился быть совестливым и хотя бы чуть-чуть стесняться того, что он умеет, и имеет много силы, в сравнении с обычными людьми, несравненно много силы, которой пользоваться надо очень осторожно. И это лейтенанту следовало объяснить, пока он бед не натворил.

– В том-то и дело... – буром попер на него я. – Они отслужат и завтра домой вернутся. Кем они вернутся? Убийцами? Убийцами граждан своей страны? И кого они там, на гражданке, убивать начнут?.. Продолжат то есть... Потому что, начав, уже трудно бывает остановиться... Один раз порог переступишь, и все, потом это не страшно... Кого убивать будут? Твою мать, твоего отца, брата твоего?.. Мальчиков заставить убивать – это джинна из бутылки выпустить... Одно дело – убивать в бою... Вооруженного, стреляющего в тебя противника... А «мальчик с козой» – это оставь для себя... Ты, я, Дмитриенко... Мы – офицеры... Наша профессия – война... А у солдат другие профессии, сегодняшние или будущие... И ты сейчас хочешь им всю жизнь сломать... И тем, кто там, дома, остался, у меня дома, у тебя дома, у капитана Дмитриенко дома... Может быть, одного Афгана нам хватит... Сколько тогда мальчишек переломали...

– Извините, товарищ капитан... – лейтенант на попятную пошел. Хотелось думать, не потому, что я, руками размахивая, его слегка по носу задел... Может быть, понял что-то...

Только я сам не понял, кто же должен был убить «мальчика с козой»...

И не понял, виноват я или не виноват, если эта «чапаевка» сейчас спешит, чтобы рассказать мужу о том, кого она встретила на горной тропе...

Впрочем, виноват... Наверное, виноват был изначально... Рисковать солдатами я не мог... И отдать приказ на убийство – тоже не мог...»

2. ОНУФРИЙ

Я почувствовал, когда уснула Анжелина. Не засыпала она долго, да это и неудивительно, поскольку ей в этот день досталось переживаний столько, сколько за всю предыдущую жизнь, наверное, не доставалось. Даже жалко ее стало, и у меня в голове от жалости начали мысли бродить, что после этого, самого крупного, дела брошу все, и с подполковником Петровым больше никогда в жизни не увижусь, и с Волком на время расстанусь, и уеду куда-нибудь... Может быть, даже к себе в деревню... Мне на всю жизнь денег хватит... И не буду думать о том, как заработать... Отца с матерью, может, хоть чуть-чуть своим присутствием от пьянства спасу... Всю деревню спасать надо... Все деревни спасать надо...

Понимал, конечно, что глупость надумываю, но такие мысли плаксивые появились. Но я быстро и жестко себя остановил. Управлять собой я давно научился. Чтобы не настраиваться против привычного своего поведения и образа жизни, когда мысли посторонние только появляться начинают, я их резко обрываю и думаю о чем-то конкретном.

И только после этого я понял, что, сам того не желая, я умышленно же эти мысли и вызвал. Подспудно... Чтобы о другом не думать... Чтобы не думать о капитане Петрове... Как хорошо быть Волком, которого теперь даже «свинья-копилка», как он жену зовет, не достает... Может быть, даже капитаном Петровым быть хорошо, которого уже и собственные больные мысли не достают... Я, как мне казалось, давно уже научился от этих больных мыслей избавляться. А теперь Петров ушел... Улетел то есть... С четырнадцатого этажа без парашюта... Не стало его, короче, а мысли его ко мне пришли...

Не его, конечно, мысли, потому что у него свои собственные в голове вертелись и голову до беспамятства, до безумия крутили, а мои мысли, родные, кровные, кровью пропитанные и выстраданные... Но они обострились со смертью Леонида Михайловича, и я, сам того не сознавая, чтобы не болеть головой, стремился от них избавиться. И начал что-то отвлеченное соображать, ненужную, невозможную в данной ситуации жалость из себя выдавливать.

Не то, как оказалось, соображать начал... И от этого тоже избавился...

А мысли о Петрове и, отчасти, его мысли так во мне и остались... Наверное, и мысли Толика Волка сюда же влезли... Ведь говорят же, если люди близки, у них часто мысли в одном направлении работают и они даже через расстояния друг с другом параллельно действуют. У нас с Толяном близость на смерти скреплена и спаяна. Многолетняя уже близость, с того момента, когда мы почти одновременно лопатами взмахнули и в собственные и собственноручно вырытые могилы закопали своих могильщиков... Я иногда думаю, что Волк мне ближе родителей, от которых я стараюсь отдалиться, хотя, конечно, полностью от них уйти не желаю. Двенадцать лет прошло... Мать давно обо всем забыла, а мы помним... Я помню...

* * *

...«Зачем вы пришли сюда? Это наша земля...» – нам повторяли беспрестанно.

А потом чечены устроили нам концерт, иначе это не назовешь... Они пригласили иностранных корреспондентов. Нас тогда уже перевезли в Шали. Утром, забыв покормить, выстроили во дворе СИЗО и заставили три часа ждать. Снег мешался с дождем, падал на плечи и лица, прилипал к одежде, быстро промокшей, но даже чуть-чуть пошевелиться, чтобы согреться, охранники не давали. Потом появился сам Абу Мовсаев[5]. Он был здесь главный, он вел последние допросы и знал, кажется, про нас все. Откуда-то знал даже то, о чем мы не говорили... С корреспондентами Мовсаев разговаривал по-чеченски. Они чеченский язык знали... Изучали, наверное, специально, перед тем как сюда поехать. Но нам осталось непонятным, что он им рассказывал. И только потом Мовсаев дал разрешение начать снимать и брать интервью. Удивительно было, откуда набралось столько иностранцев. Но еще удивительнее было другое: все эти люди, обладатели разных, так не похожих друг на друга акцентов, как сговорившись, спрашивали то же самое, что спрашивали и сами чеченцы: «Зачем вы пришли сюда?»... Это угнетало еще сильнее... Казалось, весь мир на нас озлобился, весь мир, представленный этими журналистами, объединился против нас... А что он объединился, сомнений не было, потому что ни один из корреспондентов не был настроен по отношению к нам не то чтобы дружелюбно, но даже просто с жалостью к нашему положению... И совсем оказалось неприятным быть звездами телеэкрана, у которых все стремятся взять интервью... Мне еще проще было, чем другим... Я двух телекорреспондентов так взглядом напугал, что у них камера сломалась... Но потом какая-то наглая, ничего не боящаяся деваха в рваных на бедрах и на тощей заднице джинсах очень меня достала, и я пообещал:

– И к тебе придем... Жди, падла... Я тебя прямо дома застану, из-под мужика вытащу и...

Надо сказать, что она побледнела основательно...

А на меня тогда злость напала... Не знаю, чем бы все это кончилось, окажись у меня в руках лопата... Но, к счастью или к несчастью, лопаты не оказалось и время интервью кончилось... Корреспондентов «попросили», а нас на допросы погнали... У чечен руки чесались, и по причине плохой погоды хотелось суставы размять...

Тогда не до раздумий было, не до попыток ситуацию проанализировать. Потом уже я думал и сначала понять не мог: зачем чеченам этот показ понадобился? Ведь они желали перед Западом выглядеть цивилизованным государством... А тут выставили до предела избитых и изуродованных пленных... Что на Западе подумают?

Только через несколько лет догадался, когда вторая чеченская война началась. Вся эта встреча с журналистами была не для иностранцев. Она была рассчитана на русских солдат, которым тоже телевизор смотреть приходится, на их матерей, на матерей тех, у кого сыновья подрастают и в армию пойти готовятся. После таких ужасов ни одна мать не пожелает отправить своего сына на войну... Да и солдаты упираться будут... Вот и весь расчет...

И не случайно вскоре появились во множестве всякие комитеты солдатских матерей, которые откровенно призывали своих сыновей Родину предавать... То есть своих же матерей предавать... Глупые женщины в своем детолюбии не видели, кого они старались из своих сыновей сделать... И делали... До сих пор плоды пожинать приходится...

* * *

...Я вылавливал блох из матраца и ворчал на тусклый свет слабой лампочки, а Волк, к укусам насекомых равнодушный по причине дублености собственной кожи, лежал и мечтал:

– Эх, хорошо бы сейчас дома оказаться и в баньке прогреться... У меня батяня такую баньку отгрохал! Как раз когда меня в армию забирали... Пару раз только попариться и успел... Натуральный термос... Свариться там запросто...

– Пар от блох хорош... – сказал я, поддерживая тему. – Прямо в одежде бы на полок...

– И этого... Главного чечена бы туда... Я бы его веником до смерти забил... – размечтался Волк. Мечтать о мести, особенно в плену, очень хотелось... – Мовсаева... Вот бы уж вложил душу в веник...

– Ты веником, а я бы лопатой... – высказал и я свою надежду.

Первый свой личный бой, с лопатой в руках, я выдержал достойно. С тех пор считал лопату своим персональным оружием.

– Интересно, родителям уже сообщили? – сам себя спросил Толян.

– А что в этом интересного... – проворчал я.

– У меня маманя больная... Ей сразу с сердцем плохо станет...

А я подумал, что для моей матери подобное сообщение станет удобной причиной, чтобы запить. Вместе с отцом, который уже пару последних лет из дома зимой выходит только для того, чтобы дрова в дом принести, или к забору кондыбает до дощатого туалета. Ему, кроме сарая-дровника, ходить больше некуда. Работы в деревне нет. Летом хотя бы в огороде что-то делать приходится. И ему, и матери... А зимой... Мать, если есть на что, в магазин спешит или к соседке, у тетки Валентины на те же деньги две бутылки купишь – самогонки, которой, как говорят, хоть и выводят клещей из собак, все же меньше травятся, чем паленой магазинной водкой...

В деревне развал полный. И у Волка в соседней области, как ему писали, то же самое. А что деревня?.. Деревня только повторяет всю страну, как страна разваливается, так и деревня в миниатюре все отражает... Там тоже своя Чечня... Местного масштаба... Как на войне в Чечне кто-то сверху зарабатывал, так и на развале деревни зарабатывали... Тоже кто-то сверху... Кто продукты из-за границы гнал и гонит и надеется, что будет гнать, пока ему шею не свернут...

Говорить с Волком об этом не хотелось. Обговорено уже все много раз. В деревне свой плен – деревню споили и на четвереньки поставили...

* * *

...Говорят же, когда о чем-то долго думаешь, это приходит... Так и получилось. Говорили о родителях – пожалуйста... Скандал заказывали?..

На допросах нас заставляли писать письма домой. Чтобы мы сами известили родителей о своей участи и потребовали их приезда в Чечню. Даже тех, кто писать не хотел, заставляли. Конечно, письма чечены читали, кого-то принуждали переписывать, чтобы письмо пожалостливей, поплаксивей было, чтобы каменную скалу соплями каждого пленного растопило. И меня, предварительно пару раз «смазав» по физиономии, тоже заставляли. Первое мое короткое письмо не понравилось. Не произвело должного впечатления...

– Так тебе, значит, показалось, что ты здесь у нас отдыхаешь... Ты не можешь расписать, что такое настоящий плен... Тогда тебе, ублюдок, плен радостью не покажется... Ох, смотри, бывший младший сержант, сам напросился...

Я написал коротко, без «страстей»... Написал так, как писал обычно. Что чеченам проклятым еще надо?

– Я не писатель... – попытался я тогда оправдаться, потому что плен мне радости и без того доставлял мало, и только мой взгляд исподлобья иногда притормаживал очередное избиение. И на новые я не напрашивался.

– Тогда, дубина, мы диктовать будем. А ты садись, пиши заново... И так пиши, как мы скажем... – и еще раз «смазали», теперь по старому, двухдневной давности, синяку. Глаз почти сразу видеть перестал. Специально, чтобы я посмотреть исподлобья мог только одним глазом. А одним не так страшно...

Я вынужденно согласился.

– Мне-то что... Я напишу... Только мои сразу поймут, что это не я писал... Я никогда им больше двух слов подряд не говорил... У нас так принято в семье – без болтовни живем...

– Как вы, гаденыши, к родителям относитесь, так же и к России своей поганой... Слава Аллаху, мы теперь не Россия... – мне «смазали» по второму синяку, уже на скуле, чтобы последний глаз сберечь на случай надобности, и позвали охранника.

– В камеру этого дурака!

* * *

...Капитана Петрова вели с очередного допроса. Его чаще других допрашивали и били больше других. А капитана Дмитриенко вообще куда-то увезли, потому что форма у него была не наша, а летная, и его, как говорили, за сотрудника ФСБ приняли. И допрашивали особо где-то в другом месте...

Командир роты капитан Петров шел в сопровождении охранников по коридору – мы его шаги узнавали. Даже избитый, он походку не изменил. Если не так быстро, как раньше, но все же быстрее нас ходил, и охране его окриками притормаживать приходилось. В этот раз капитан громко сказал, чтобы в камерах всем слышно было:

– Завтра родители приедут...

После этого до нас донесся звук удара. Петров испортил чеченам приятный сюрприз.

По поведению охраны мы поняли, что караул сменился. Караулов было три. Два караула из чечен старше тридцати лет. С этими можно было даже общаться. Они все сами в армии служили, в нашей же, когда она еще советской называлась. Многие даже в Афгане воевали и к Петрову, как к «афганцу», вообще относились почти с уважением. И понимали, что солдат не сам место службы выбирает. А один караул из «молодняка» состоял, из подрастающих ублюдков. Эти издевались еще больше, чем следователи. Каждое слово ударом сопровождали...

Пленного, не имеющего возможности ответ дать, бьют только слабаки. Это известная истина. Их для того бьют, чтобы себя сильнее почувствовать. Сильному надобности нет себя сильнее чувствовать. Он и без того свою силу знает. А молодняк у чечен гниловатый подрос... Этим хотелось самоудовлетвориться за счет пленных. Они чувствовали, что каждый из нас троих таких охранников в дерьмо за минуту превратит, и не ждали, когда эта минута настанет, загодя свою силу показывали, чтобы потом не забыть, что они сильные...

* * *

...Мы ждали приезда родителей...

А вместо этого утром по камерам СИЗО пошли люди с видеокамерами. Эти не били, эти представлялись сотрудниками прокуратуры Республики Ичкерия. Снимали нас и после этого предъявляли обвинения. Обвинения простыми не показались никому – геноцид против чеченского народа и массовые умышленные убийства... Чего ждать после такого обвинения?

Психологи хреновы рассчитали правильно. Сообщение о приезде родителей – это взлет надежды на скорое освобождение. А предъявление обвинения – это падение с высоты только что взмывших надежд... Больнее падать, когда надеялся...

А вестей со стороны наших официальных властей никаких не было, хотя вначале шел слух о возможности обмена. Может быть, этот слух специально и пускали, чтобы мы «взлетали», а потом «падали» и больнее ударялись... Это не сразу, но начало работать, чечены, кажется, своего методично добивались. Сначала приходило отчаяние... Тоскливое, утомляющее, раздражающее... Думалось без конца о том, что нас сюда забросили и здесь бросили, потому что мы стали отработанным материалом, который легко заменить другим – мало ли парней по российским городам и деревням набрать можно... Сюда их, неподготовленных, в мясорубку, чтобы потом другими сменить... Я по глупости давно уже рассказал о подслушанном разговоре двух подполковников. Еще до плена рассказал, когда нас забирать с места не стали. Сейчас мысли к этому возвращались раз за разом. Чувство преданного своим командованием день ото дня давило все сильнее... Хотя и действовало на всех по-разному. Одни ломались и начинали раскисать. Другие, как мы с Волком, злились и не хотели обиды простить... Какому-то генералу хотелось свою дурацкую активность показать... Показал, что был он дураком, дураком и остался... Все генералы дураки... Не будешь дураком, генералом не станешь... Мысли бродили в голове, наслаивались, нагнетались... Иногда от мыслей дышать становилось тяжело... Очень неприятно чувствовать, что Родина тебя предала...

Настроение с другим фактором смешивалось. Классический тест на психологическую совместимость пленители тоже, должно быть, предусмотрели и просчитали и даже при перевозе нас с места на место пары пленников не меняли. Хотели, чтобы мы друг друга «поедали»... Даже мы в своей камере начали грызться. Волк на меня за каждое слово рычал, я порой на него срывался... Мы уже и друг другу мешать начали...

А уж после предъявления обвинения настроение совсем упало...

И только после этого, готовеньких, нас выпустили к родителям...

Свидание было все в том же дворе СИЗО...

* * *

...Ждал ли я свидания? Я ждал его, рук маминых хотел, тепла ладоней, которое из раннего детства помню, и боялся... Боялся, потому что слишком хорошо знал свою маму нынешнюю. Мне всегда было обидно и нестерпимо стыдно, когда над ней смеялись. И представлять, что сейчас над ней будут смеяться враги, было для меня невыносимо. Мои личные враги... Уже не просто враги мои как солдата, а враги мои, Стаса, простого русского парня из сельской глубинки... Враги, которых я никогда, до конца дней своих не смогу простить... Я бы простил избиения, я бы простил издевательство над собой. Но не смог бы простить издевательства над мамой... Но все зависело от того, сумеет ли она взять себя в руки...

Она не сумела... И мне было стыдно... Стыдно даже перед другими пленными, перед капитаном Петровым стыдно, перед другими матерями стыдно... Только перед чеченами – не стыдно... Я их ненавидел, а когда ненавидишь кого-то, стыд становится гораздо слабее этого чувства, настолько слабее, что он почти незаметен...

Нас всех вывели во двор СИЗО, не предупредив, для чего выводят. Или новое обвинение предъявлять – уже всем вместе, или снова иностранным журналюгам показывать будут... Но теплилась надежда, самая слабая из всех ожиданий, что это будет все же обещанное свидание с родителями... Это оказалось так...

Из всех только к двоим приехали отцы. К остальным матери. И ко мне тоже – мама...

Все матери шли к сыновьям, руки протянув, чтобы скорее обнять, прощупать, убедиться, что сын еще жив, хотя и не здоров. Мою маму вели под руки два охранника с ухмыляющимися физиономиями. Она была пьяна до такой степени, что идти не могла. Охранники подвели маму и мне на руки грубо бросили. Еле я ухватить ее успел, чтобы не упала...

– Что же ты делаешь... – сказал я.

– Это они... – у мамы сил не было, чтобы показать, но я понял, что чечены ее напоили специально, чтобы и ее, и меня унизить. Они по лицу мамы определили пьющего человека, человека, не способного отказаться от выпивки... И постарались... А у меня голова горела от стыда, и покрытое коростой лицо, кажется, покраснело, как помидор...

На нас смотрели... Другие матери, вместо своих сыновей, на нас смотрели... Чечены, ухмыляясь, на нас смотрели... Для них мама была сейчас олицетворением русского народа...

У меня возникла было мысль оттолкнуть маму на тех же охранников, с которыми она пила. Сказать что-то резкое, как я сказал бы ей дома, на гражданке... Но охранники отошли в сторону, и я видел лица чечен, я видел, что они от меня ждут именно этого, я видел лицо телекамеры какого-то специально приглашенного иностранного корреспондента... Они все ждали именно этого... И тогда я маму просто обнял, к себе прижал, превозмогая свою брезгливость и чувствуя к ней и к себе самому нестерпимую жалость. Обнял ее и тихо прошептал:

– Мама... Не позволяй им смеяться над собой... Надо мной... Мама... Они – враги... Они надо мной издеваются... А ты с ними пьешь...

Она подняла голову и, кажется, только сейчас увидела мое хронически избитое лицо. И вдруг взбодрилась, найдя в себе силы, встрепенулась, и в глазах ее огонь загорелся. Холодный злой и желтый огонь, такой же, как у меня. Она на время волчицей стала, той Раткой-Дьявол из сказки Киплинга про Маугли, той самой Раткой-Дьявол, которая только своим видом и своей решительностью тигра Шер-Хана испугала...

– Я им сейчас все хари раздеру... – сказала она и попыталась вырваться из моих объятий.

И шарахнулся в сторону от ее взгляда оператор с телекамерой, попятился приблизившийся было охранник...

У меня хватило силы не выпустить ее, хотя она вдруг стала очень сильной и неуступчивой...

– Успокойся, мама, это уже мое дело... – прошептал я ей в самое ухо. – Придет мое время, я им души раздеру... Они у меня долго плакать будут...

– Мне деньги на дорогу всем районом собирали... Много набрали... Каждый день ездить можно... А нас бесплатно везли... Тебе денег надо? – вдруг, заплакав, перешла мама совсем на другую тему.

– Нам здесь деньги не нужны... В камерах магазинов нет...

– А отец совсем плох, не ходит... – она никак не могла с мыслями собраться и не знала, что говорить.

Плакала и говорила, каждый раз о разном...

* * *

...Двадцать минут... Это максимум, что позволили чечены. Двадцать минут, чтобы снова пробудить в нас чувства, вернуть на двадцать минут к жизни и потом снова что-то придумать, чтобы нас «уронить»... Когда свидание закончилось, охранники, что привели маму, не подошли. И глаз камеры оператора был наведен на нас. Они ждали, что мама упадет, что она поползет. Они ждали очередного унижения русского человека, простой русской деревенской бабы...

– Все на тебя смотрят. Иностранцы снимают... – сказал я, ничуть не стесняясь, что нас слышат. – Иди прямо... И наплюй на них... Я выживу... И вернусь... Только ты меня поддержи... Только веди себя достойно, мама... Не убивай меня...

И она пошла прямо. Она никогда в жизни так прямо и ровно не ходила. Это была совсем не ее обычная деревенская походка, походка обыкновенной женщины-колхозницы, привычной к кирзовым сапогам, которые скользят по грязи нашей улицы... Она гордо шла. И уже у выхода даже обернулась и рукой мне махнула:

– Держись, сынок... Мы с отцом ждем тебя...

Потом, через несколько лет, я и это свидание понял... Чечены пугали наших матерей, и пугали других матерей... Они таким образом нашу армию ослабляли... На нашем горестном примере... Пугали, чтобы другим неповадно было... И именно для этого нас так старательно били, так сладострастно уродовали...

* * *

...Потом вскоре нас все же обменяли всех, кроме капитана Дмитриенко, которого все еще подозревали в том, что он является офицером ФСБ, только капитана Петрова и лейтенанта Угарова положили в госпиталь. Солдатам дали месячный отпуск. Не десятидневный, не считая дороги, как полагается солдату, а месячный... Я приехал домой и почти не видел маму... Вернее, я-то ее видел. Это она меня не видела... Она пила, и ей даже самогонку приносили домой... Все та же соседка тетка Валентина... Отец тоже пил, смотрел и без того мрачным взглядом и безвылазно сидел за столом, выкуривая пачку «Беломора» за пачкой...

Родители пропивали деньги, которые всем районом собирали им на поездку к сыну в Чечню... Небывало большие для них деньги...

Ни отец, ни мать не смогли проводить меня, когда я уезжал... Уезжал назад, в Моздок, где стояла наша бригада. «Наверное, всех остальных провожают», – мелькнула обидная мысль... Тогда я еще не знал, что провожали одного Толика Волка...

Из всех бывших пленников-солдат на место службы вернулось только два деревенских парня – я и Волк. Остальные были городскими... И матери не пустили их на войну, всеми правдами и неправдами спрятав от работников военкомата и военной прокуратуры... Матери посчитали, что лучше иметь сына дезертира, чем мертвого сына...

* * *

Анжелина во сне дышала ровно. И я боялся пошевелиться, чтобы не потревожить ее сон. А потом и сам незаметно уснул, но и сны мне снились тревожные, беспокоящие, рваные. И проснулся я оттого, что Анжелина убирала со своего плеча мою руку. Не знаю, как я руку на нее положил... Наверное, во сне...

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. АНЖЕЛИНА

Я проснулась в ужасе, который никогда еще в жизни не испытывала...

Приснилось мне, что я, еще розовощекая девчушка лет двенадцати, чистая, невинная и добрая, совершенно еще не имеющая понятия о том, что такое большая взрослая жизнь, не слышавшая и слов таких – «бизнес», «конкуренция», и оттого счастливая в своей беззаботности. Сначала я где-то в саду гуляла, и все в этом саду цвело, несмотря на прохладную сырую погоду, все радовало, и не было никакой боязни потери. А потом вдруг каким-то образом я оказалась среди людей в погонах, и это ощущение потери пришло. Я не знала еще, не понимала, что я теряю или что уже потеряла, но это ощущение во мне было устойчивым и тоскливым. Вокруг меня что-то говорили, кто-то меня обвинял, кто-то пытался защищать, но я не понимала, о чем речь, и вообще не всегда доходило до меня, что это обо мне говорят. Моментами казалось, что кого-то постороннего обсуждают, чужого человека, потому что слышались какие-то деловые термины, для девчонки моего возраста совершенно ненужные и непонятные. И потом уже, словно другой фильм включился, привиделось, что я сплю там, в милиции, в «обезьяннике», как назвал эту клетку Стас, сплю на полу, на какой-то грязной подстилке, а рядом пристроился тот бомж с червивой раной на голове. Я просыпаюсь, отодвигаюсь, а он все ко мне старается прижаться и обнять меня норовит. Рука у бомжа необычайно тяжелая и грязная. И по ней тоже всякие гниды ползают, на меня перебраться готовы.

Вот оттого и проснулась, осознавая всеми внутренностями леденящий ужас в реальности, и сначала даже показалось, что все это правда, что все это действительная реальность и есть, потому что я тяжелую руку на себе почувствовала. А когда глаза открыла, не сразу и поняла, где я нахожусь. И только постепенно вернулось ощущение ситуации – я оказалась дома у Стаса, и это он во сне меня обнял...

Какая тяжелая у него рука... Никогда раньше этого не замечала...

Когда вечером разговаривать закончили, я сначала хотела на диване лечь, отдельно. Настроение было такое, что очень не хотелось к нему не то чтобы прижаться – прикоснуться не хотелось... Страшным это казалось... А Стас засмеялся:

– Не переживай... Секс и стресс – понятия совместимые только у маньяков и других психически больных людей... Может быть, еще и у импотентов... На диване тебе будет неудобно... В этом диване хорош только дизайн – когда со стороны смотришь. Для практических целей он, увы, не предназначен. Ложись спокойно... Я сам сегодня устал неимоверно...

Что его диван неудобен даже для того, чтобы на нем сидеть, не то что спать, я знала давно. Сидеть несколько раз пробовала и быстро поняла, что таким произведением дизайнерского искусства можно только в витрине магазина любоваться. Непонятно, зачем Стас купил это красивое чудовище. Деньги на ветер, и деньги такие, что можно на них нормальную квартиру обставить... Но это, наверное, вполне в его стиле – любоваться тем, как люди чем-то поражаются... Не чем-то отвлеченным, а имеющим к нему непосредственное отношение... Пыль в глаза он пустить любит и умеет. Но в своей самовлюбленности не видит, что люди, первоначально ослепленные, умеют проморгаться и посмотреть на окружающее ясным взглядом... Конечно, для этого усилие требуется. Но у меня получилось... А Стас этого не понимает... В этом его беда... А самая главная его беда в том, что он слишком себя любит... И потому вообще не допускает, что кто-то может его не любить... И я не могу понять, сколько ни пыталась, что это за самовлюбленность такая? И чувствуется, что она не природная. Впечатление такое, будто он себя в чем-то убедил и пытается в том же других убедить... Или взял себе за принцип – все враги, а жить стоит только для себя... Это тоже встречается... Я сама такое встречала... Не просто жить для себя, как большинство живет, а жить для себя, потому что вокруг враги...

Так жить, наверное, тяжело... И мне Стаса жалко... Он сам слишком сильный, чтобы жалость принять, и я скрываю ее, но внутренне все равно его жалею... Только бы вот он меня пожалел... А он, кажется, хочет оставаться привычно-холодным и для себя жить... Неужели я враг ему?..

* * *

Я проснулась. Кажется, совсем проснулась... И уже спать нисколько не хотела, и даже не хотела привычно, как каждое утро делаю, со сладостью потянуться... День вчера выдался тяжелый, трудно было собой управлять, трудно было заставлять себя терпеть, если терпеть не привыкла, если привыкла, что все тебе всегда удается, но я, кажется, почти справилась... Устала, конечно... И после такой усталости хочется посидеть в одиночестве, все как следует обдумать...

Я осторожно сняла со своего плеча руку Стаса и положила ее на свою подушку. Подушку поправила так, чтобы она повыше была и рука положения не поменяла. Ему во сне, наверное, показалось, что я просто поворочалась, как каждый человек ворочается. Пусть спит... У него минувший день был тоже тяжелым...

И я осторожно выбралась из-под одеяла...

Насколько у Стаса неудобный диван, настолько же удобные кресла – глубокие, нежно обнимающие. Он их вчера специально поставил одно против другого, чтобы меня своим волчьим взглядом придавливать и свою волю диктовать... Хотя он и не диктовал ее. Как человек умный, он меня заставлял принимать такие решения, которые его бы устраивали... А меня никакое из этих решений не устраивало... Ни одно... Они все мне казались просто ненужными, суетливыми, хотя самому ему наверняка такими не казались...

Главное, я не могла понять, чего он хочет... Он хочет обвинить меня? Но не может же он верить, что я в самом деле причастна к торговле наркотиками... Или все-таки верит и думает, что я выкручиваюсь, как могу?.. Что я даже ему не сознаюсь в грехах?.. Нет, он уже убедился, что дело не в этом... Он сам пришел к выводу, что здесь очевидная подстава... Только он не прав в отношении Гантова...

Хорошо бы сейчас и с Сашей Гантовым посоветоваться... Но Саша такой человек... Он не поймет, что я просто прошу помощи... Просто... Он сразу вообразит, что я все простила ему и требую его возвращения... И потому обращаться к нему за помощью и за советом – это чревато последствиями...

По большому счету, Гантов меня не обворовывал... Мне принадлежит пятьдесят один процент акций «Евразии». «Евразия» – это большое предприятие. И акции отдельных составляющих его принадлежат не мне. Саша их, как он говорил, «пощипал»... А мой доход он берег... Но когда все это выплыло, я вынуждена была его уволить, иначе сказали бы, что я его соучастница... То есть что я обворовываю своих же компаньонов...

Саша таких мер не понял и обиделся встречно... Правда, после этого много раз пытался примириться... И он никогда не стал бы делать мне эту подставу... Только потому, что у него есть еще надежда ко мне вернуться... Наверное, когда-нибудь и вернется, если Стас со мной не останется... А Стас, как мне кажется, оставаться не собирается. Я это чувствую...

* * *

Я сидела в темноте и тишине, кажется, минут двадцать. Уже утро, наверное, пришло, стали хлопать двери квартир. Двери здесь у всех металлические, тяжелые, инкрустированные деревом. Тяжело хлопают. И замки основательные, слышно, как закрываются. Дом солидный, может быть, даже не хуже моего, хотя потолки пониже и комнаты не такие просторные. Но сидеть так вот, в бездействии, быстро надоело. Захотелось кофе. Несколько дней назад, когда я у Стаса ночевала, утром он сам варил какой-то потрясающий по вкусу кофе. Я уж хотела было пройти на кухню, поплотнее закрыть там дверь, чтобы его звуками не будить, и попробовать кофе отыскать, чтобы самой сварить. Правда, питье, которое я могу сделать из самого лучшего сорта, виселицы достойно... Это так еще Саша Гантов говорил. Он тоже кофе хорошо заваривал...

Но я не успела и с кресла встать, как Стас откуда-то из темного дверного проема спросил, словно мысли мои прочитал:

– Кофе заварить?

Он, оказывается, встал так, что я и не слышала даже. И вышел в халате, в котором я вечером ходила. И мне другой халат вынес, тоже толстенный махровый, только размерами поменьше, который я у него обычно надевала. Но как тихо он вставать умеет. Я, когда вставала, сама слышала скрип кровати. А он вставал, я ничего не слышала.

– Ты меня насквозь видишь? – спросила я.

– У дураков мысли сходятся... – он ответил довольно грубо, но я сделала вид, что грубости не заметила. Или Стас в самом деле встал не с той ноги, или делает вид, что так произошло, этого я не поняла. Его вообще трудно понять, потому что интонация у него всегда чуть-чуть грубовато-покровительственная, и даже шутки не всегда за шутки примешь. Он, кажется, всем своим поведением старается соответствовать своему взгляду. Внутреннего себя подгоняет под себя внешнего, потому что у большинства людей внутреннее выглядит так, а внешнее совсем по-другому, словно они всю жизнь в масках ходят, как, например, Саша Гантов. Этот в день по десятку масок меняет. По большому счету, надо маски отбросить и себя внешнего равнять по себе внутреннему, тогда всем бы легче жилось, а у Стаса наоборот получается: внутреннего – по внешнему.

Поднявшись, он, в отличие от меня, сначала пошел умываться и умывался долго, минут десять, наверное. И только потом молча, на меня не взглянув, прошел на кухню. А я все сидела и ждала. Процесс приготовления хорошего кофе не дело нескольких секунд. Я проявила терпение, тем более что подумать мне было о чем. Подумать о том, о чем лучше всего думать в одиночестве, чтобы никто не мешал. И я думала. Пока он спал, о делах не думалось. А когда проснулся, стало думаться. Говорят, это и есть женская логика, лишенная всякой логики. Но если уж я женщина, наверное, иначе не умею.

Стас не дал мне додумать, хотя срочного вывода мне делать надобности и не было. И вообще думать о серьезных вещах невозможно, когда с кухни такой аромат тянулся. Тонкой струйкой, и, кажется, персонально к моему носу, хотя он у меня совсем и не длинный... А через несколько минут он и кофе принес, на подносе. Поставил передо мной, как заботливый ухажер, и включил над журнальным столиком футуристический торшер.

От запаха кофе моя злость прошла. Но он сам выглядел злым. И я неожиданно для себя вдруг спросила:

– Скажи, почему ты такой злой? Ты ведь таким не родился?

– Я не злой, – ответил он с ухмылкой. – Просто я не добрый... Я лет десять назад был злым... Очень злым... Когда с войны вернулся... Потом оттаял... А взгляд тот остался... Он у меня всегда тяжелым был, а после плена вообще стал волчьим... Такой и сейчас...

– Ты в плену был? – удивилась я.

Я знала, что он в Чечне воевал в спецназе и даже два каких-то креста имеет, хотя награды не носит, говорит, что не заслужил. Но про плен в первый раз услышала.

– Два с лишним месяца, почти три... Ломали нас там – не сломали... Били – не добили... Только озлобили... И теперь я такой... Но такой я – более защищенный... От всех... Проще не допустить до себя агрессию, чем потом с ней бороться... На меня кто посмотрит, агрессию теряет, потому что я сам стараюсь быть агрессивным...

Это откровение прозвучало как-то неожиданно и в голове застряло. Я пила кофе, вопросов больше не задавала и думала о том, что защита, наверное, нужна каждому... Но я впервые столкнулась с тем, что защита может быть агрессивной и даже предупреждающей. Наверное, женщине это понять трудно. Но я могу себе представить, что такое чеченский плен, и могу представить, что кроется за словами «ломали нас там»... Наверное, сильно ему досталось... Это испытание, которое за целую жизнь из памяти не уйдет. И оно сильно меняет отношение человека ко всему окружающему. Иным человек становится... Вот он и стал иным... И старается больше не допустить против себя агрессии... Это, наверное, трудно – всегда быть таким.

И мне опять стало его жалко...

– Я выжил, я все вытерпел... – неожиданно сказал Стас сам, без моих вопросов продолжив разговор. – Но изменился сильно... Сильно изменишься, когда все предают... И страна своя – предала... И мать родная – тоже, можно сказать... Сначала все вокруг ненавидеть начинаешь, все и всех... Никому не веришь и в каждом врага видишь... Только с годами... Чуть-чуть... Постепенно... Таять от тепла начинаешь... А когда оттаешь, снова агрессии жди... Я вот и жду, когда...

Он не договорил, но я и так все поняла. Мне еще больше стало его жалко. Его, такого большого, красивого, сильного и жестокого... И, чтобы не расслабиться в своей жалости, не забраться нечаянно в дебри разговоров, которые сейчас совсем не к месту, я спросила:

– Ты хотел сегодня с генералом встретиться... Когда поедешь? Может, просто позвонишь?

– Ну, ты прямо за решетку меня отправить стремишься... – криво усмехнулся он. – Ты что, взяток никогда не давала? Предлагать взятку по телефону – это то же самое, что написать явку с повинной...

– Я сама взятку никогда не давала, – согласилась я. – У меня были подчиненные, которые этим занимались... Специалисты по взяткам... Одни для налоговиков, другие для таможни, третьи для чиновников на местах...

– Значит, можешь считать меня своим подчиненным специалистом... – он опять стал хмурым и взглянул на часы. – Через час поеду, если собраться успею...

* * *

Меня просто убивало и раздражало такое качество в Стасе, и я уже не в первый раз это видела... Он собирается, как женщина. А где же тот спецназовец, что умеет через несколько секунд после подъема в бой вступить? Спецназовца я не увидела. Стас долго брился и долго потом втирал в лицо крем, долго причесывался, долго перед зеркалом одевался, выравнивая на одежде каждую складку, и мне даже показалось, что он не складки выравнивает, а просто собой любуется и никак не рискнет от зеркала оторваться, потому что ему нравится в зеркало смотреться. Не случайно у него в квартире зеркал больше, чем у меня...

Наконец, собрался. И только после этого за трубку мобильника взялся. Номер набрал по памяти. Долго ждал ответа...

– Странно... – пожал плечами. – Не отвечает... Ладно, на городской позвоню...

Набрал новый номер. Теперь ответили быстро.

– Доброе утро, Виктор Нургалеевич... Онуфриенко вас беспокоит... Да, есть, товарищ генерал, новые соображения по делу, хотелось бы поговорить очно... Нет, это не телефонный разговор. Да-да... Если десять минут мне выделите, меня это устроит. Хорошо, я сейчас приеду. Я вам на мобильник звонил... А... Понятно...

Он убрал трубку в чехол на брючном ремне. Посмотрел на меня с мрачным видом победителя. Такой взгляд мне уверенности в себе добавить не мог.

– Пошел на голгофу... Не знаю, чем это может кончиться...

– Ключ мне оставь, – попросила я. – На работу схожу...

– Ни в коем случае! – заявил Стас категорично. – Из ума, что ли, выжила... Не соображаешь? Вчера подполковник тебя отпустил под подписку, а сегодня ему позвонят, как генералу звонили, и... Генерал еще может позволить себе остаться при своем мнении. А для подполковника каждый депутат... Сама понимаешь... Тебя прямо из кабинета и уведут... Сиди здесь. Здесь тебя искать не могут, потому что никто не знает, где ты... Лучше и не звони... По телефонному звонку вычислить человека просто...

* * *

Стас ушел. Я взглядом из окна проводила его большую машину и все же взялась за телефон. В офисе, как я и предполагала, все стояло вверх дном. Но я быстро успокоила своего заместителя, у которого как раз собрались все исполнительные директора.

– Завтра я на работу выхожу... Все в порядке... Это недоразумение... Значит, так...

И отдала распоряжения, которые посчитала необходимым отдать.

Потом не удержалась и еще по одному номеру позвонила...

Совет мне все же был необходим...

2. ВОЛК

Онуфрий своим звонком поднял меня с постели вовремя, потому что сны под утро стали меня донимать недобрые, если не сказать мучительные. Но и голос Онуфрия тоже ласковым назвать было трудно, хотя говорил он вежливо. Опять, садист проклятый, начал генералом обзывать... С похмелья это совсем неприятно, потому что генералов я не люблю, как и он сам. Слишком много нам пришлось выстрадать из-за дурости одного-разъединственного генерала, которому не терпелось свою неумную власть показать. Стас сказал, что у меня мобила не отвечает. Я не понял почему. Пока он ко мне ехал, я поискал трубку, но не нашел. Тогда умыться решил. Только умыться сразу не удалось, потому что пришлось убрать стол с раковины и все, что на столе было... Противно пахло перегаром. Комнатка совмещенного санузла маленькая, тесная. Хотя, по идее, здесь должна быть хорошая вентиляция, но вентиляционные шахты, думаю, лет тридцать, с тех пор как дом построили, никто не чистил. Когда построили, тоже, скорее всего, не очистили даже от неизбежного строительного мусора. Они забиты всем, чем такие шахты обычно забиваются. Я проверял, подносил к решетке вентиляции зажженную спичку. Пламя почти не тянется в сторону решетки.

В бутылке осталось водки на порцию. Я стакан пододвинул ближе, на отражение посмотрел и спросил:

– Похмеляться будешь?

– Каждая похмелка – это продолжение вчерашней пьянки... – нравоучительно сказало отражение.

Вот же урод... Знает же, как я нотации не люблю. Но при этом признаю правду...

– В этом ты, противный, прав... – я отодвинул бутылку. – Ты не помнишь, куда я вчера мобилу сунул?

– В форточку выбросил...

– Это со мной бывает... – согласился я. – Я уже дважды это делал... Как думаешь, не разбил?

– Этаж невысокий... Это не четырнадцатый, а второй...

– Тоже верно... Пойду искать...

Вернувшись в комнату, я выглянул в окно. Еще только-только рассветало. Могли и не найти... Я с городского телефона набрал номер мобилы и, как был в тапочках, побежал на улицу. Трубка лежала в бесснежном газоне и весело наигрывала забавную мелодию не помню из какого мультфильма. Я подобрал предмет нелюбимой, но необходимой электроники и так же быстро домой вернулся. Отключил звонок. Но едва положил трубку городского телефона, как мобила опять голос подала.

Подполковник Петров объявился.

– Спишь еще?

– Только что с пробежки вернулся... Здоровье восстанавливаю...

– Если последнее не теряешь, спортсмен... – ай-яй-яй, сколько презрения-то в голосе. Можно подумать, что он сам олимпийский чемпион и потому всех любителей бега за трубками мобилы презирает. – Онуфрий не звонил еще?

– Звонил. Ко мне едет...

– Хорошо, я тоже еду... Открывай ворота шире... Я раньше буду, потому что езжу лучше...

Кажется, у подполковника, несмотря на вчерашнюю гибель брата, настроение хорошее. Не грех бы ему его испортить...

– Ты раньше будешь, потому что живешь в двух кварталах. А ездить ты не умеешь и никогда не научишься... Езда – это интеллектуальное занятие, а вовсе не ментовская профессия... Из нас только один Онуфрий ездит нормально. Он два курса университета окончил, а ты только какую-то ментовскую полуюридическую школу... Кати быстрее, я чай заварю...

Чай я заварил как раз к тому времени, когда Петров приехал. У нас двор тесный, и он свой «Лексус» обычно в стороне ставит, не под окнами. Тоже внедорожник считается, а бордюр у нас такой, что через него только «Хаммер» Онуфрия переезжает. Потому Онуфрий машину всегда перед глазами держит, под окном, а подполковнику этого не дано...

Петров в дверь позвонил, и я вышел открывать.

– Заходи, «оборотень»...

– Сам не лучше... – отозвался он с порога. – Пьешь с утра...

– Это уж точно. Даже вдвойне точно. Пью чай... И тоже оборотень... Твой брат меня так звал, потому что я по-волчьи выть умею... Онуфрий, кстати, тоже воет хорошо... Если будет желание, мы тебе концертик сбацаем...

Я говорил если не зло, то не слишком добро, и подполковник почувствовал это. Но обострять отношения не стал. А меня разозлило, что он выглядит довольным жизнью, когда капитан Петров лежит сейчас в морге и терзают его истерзанное войной тело патологоанатомы...

– Налей чайку... Ничего Онуфрий не говорил?

– Обзывался...

– С чего так?

– Генералом назвал...

– А тебе не понравилось...

– Моя бы воля, я бы всех генералов... Ты не бойся, тебя не трону, потому что ты генералом никогда не станешь... Тебя раньше посадят... Что там с Леонидом Михайловичем произошло?..

– Ты не помнишь? Я вчера тебе говорил...

– Помню... Только ты, кроме самого факта, ничего не сказал...

– А что тебе еще сказать? На вот, сам смотри... – он вытащил из кармана и протянул мне общую тетрадь, наполовину заполненную знакомым почерком.

Я поочередно раскрыл несколько страниц, понял, что это какие-то записи капитана, и молча убрал тетрадь в сторону. Не при подполковнике же начинать читать...

– Посмотрю на досуге...

– Я еще сам не дочитал. Прочитаю, тебе первому предоставлю...

Петров хотел взять тетрадь, но тут звонок в дверь раздался.

– Открой, – сказал я, потому что сам держал в руках чайник...

* * *

Онуфрий приехал почти сразу за Петровым. Быстро, должно быть, ехал. Или пробок на улицах еще не слишком много...

– Как моя подозреваемая? – сразу спросил подполковник, усаживаясь в кресло перед чашкой с чаем. – Раскололась?

– Созналась, что является крупным дилером и занимается распространением наркоты уже на протяжении десяти лет... Только с последней партией, как говорит, произошло что-то непонятное... И с расфасовкой фокус она тоже не поняла... – мрачно изрек Онуфрий, и подполковник от такого сообщения даже с места вскочил, поверив.

Но я Онуфрия слишком хорошо знаю, чтобы не уловить его тон.

– И что? – спросил Петров.

– Готова написать явку с повинной... Раскаивается, рвет платье на груди и волосы и мамой клянется, что больше не будет... Решила завязать...

– Ты серьезно? – подполковник все еще верил.

– Куда уж серьезнее... Налей-ка чайку, товарищ генерал... – попросил меня.

Я ему чай отдельно завариваю. Полторы ложки зеленого чая в кружку. Это его утренняя доза. В течение дня он больше чай не пьет. Говорит, что зеленый чай для него – стимулятор.

– Налью, если обзываться не будешь...

– Так что же делать? – спросил подполковник.

– Ждать... Я не думаю, что у нее деньги под подушкой лежат. Они наверняка куда-то вложены. Если только она их уже не приготовила для покупки виллы. Если не приготовила, значит, несколько дней понадобится, чтобы собрала...

Петров сел на место, словно сдулся. Понял своим умишком, что Онуфрий, как обычно, с мрачной рожей хохмил.

Чайник вскипел быстро. Я принес Онуфрию его кружку.

– Жалко девку... Мне всех девок всегда жалко... Я думаю, что это последнее дело, в котором я участвую. А потом просто в деревню уеду, и все... И чай буду, на крыльце сидя, пить... И собаку гладить, которая ко мне ни одного ментовского подполковника не подпустит...

– Чай с водкой пополам... – заметил я.

– Водку я тебе оставлю... Я только чай пить буду и воздухом дышать... И про всех про вас забуду... И еще мечтаю пастухом устроиться... Чтобы выгнать стадо в поле, лечь в траву и в небо целый день смотреть...

– Тебе нельзя... – серьезно предупредил Петров.

– Почему?

– Стадо от твоего взгляда в разные стороны разбежится... Волка почувствуют... А если еще и завоешь... Волк говорит, ты воешь знатно...

Онуфрий не ответил, только вздохнул...

* * *

– У меня разговор важный назрел... – почти радостно и решительно сказал подполковник.

И попробовал посмотреть на нас взглядом волка... Не тянет, неуважаемый... Не тянет...

– Говори... – согласился я.

– Желательно покороче... – добавил Онуфрий. – Я вчера за день и сегодня с утра от разговоров устал, думал, хоть здесь отдохну... Спать хочется...

Он ноги вытянул, показывая, что желает расслабиться.

– У меня вчера не легче день был, если не труднее... Я вчера чуть не влип...

– Кто-то проявил интерес? – вяло спросил я. – Любопытных людей надо «уговаривать» быть менее любопытными...

– Ты хочешь «уговорить» начальника управления?

– Если он у вас генерал, я с удовольствием... Органически не перевариваю генеральское звание...

– Он у нас только полковник... И ему, как начальнику управления, естественным образом хочется знать, чем занимаются его подчиненные...

– И что же? – спросил Онуфрий и медленно закрыл глаза, словно заснул.

– Пока я сумел отговориться. Обещал сегодня доложить ситуацию, потому что она, дескать, не однозначная и факт преступления не налицо...

– И что ты собираешься докладывать? – спросил я, видя, что Онуфрий почему-то не собирается поддерживать разговор.

– Попытаюсь вывернуться... Скажу, что сигнал не подтвердился. Но для этого придется порошок на экспертизу отправлять... Только полковник наш – человек дотошный. Он любит в мелочах копаться и может до своего докопаться...

Онуфрий глаза открыл и сел прямее.

– Я давно ждал от тебя этого разговора, Сергей Михайлович... Я знаю, что ты человек жадный – по взгляду это вижу каждый раз, когда деньги делим... Я правильно тебя понял?

– При чем здесь моя жадность!.. – психанул Петров. – Если полковник раскопает, что мне делать? Придется ему отстегивать, я не вижу другого пути... И то, не уверен, что он возьмет... Может серьезная накладка получиться...

– А мы-то здесь при чем? – спросил я. – Это, как я понимаю, твои проблемы. Отношения с начальством сам улаживай...

– Нет уж! – Петров взъелся, в голосе у него появилось повизгивание, а изо рта слюни полетели. – Это общие проблемы... Я один из нас троих рискую... Вы так... Поболтали и никаких действий не совершали, можно сказать... А я, если со службы вылечу, то не на пенсию, как мой брат, не на инвалидность, а на зону, и на большой срок... И потому я просто требую, чтобы раздел иным был... Что мне ваши тридцать три процента! За риск надо добавлять, и добавлять много... Столько же добавлять, и даже больше... Хотя я человек скромный... И если...

– И сколько ты хочешь? – вяло спросил Онуфрий, опять закрывший глаза.

– Хотя бы сорок пять... И пять процентов начальнику управления, чтобы глаза закрывал вовремя...

– Охренел совсем... – Я сделал вид, что несказанно обрадовался предложению подполковника. – Давай уж из своей доли, из своих тридцати трех и трех десятых процента, кстати, своему полковнику и плати... А об остальном забудь...

– Да ты бы, Волк, вообще молчал... – Подполковник отмахнулся от меня, как от мухи, показывая, что разговаривать желает с Онуфрием, поскольку он у нас мозговой центр и вся разработка ему принадлежит. – Ты вообще во всей работе с боку припека... Делаешь меньше всех, а потом нажрешься до поросячьего визга и равной доли еще требуешь...

Он сказал и на Онуфрия посмотрел: как тот отреагирует? Я сразу понял хитрость. И Онуфрий должен понять. Петров желает еще и нас стравить...

Онуфрий молчал.

– Я тебя спрашиваю, Стас... – подполковник позволил себе прикрикнуть.

Стас издал протяжный храп, словно сладко спал.

Это совсем Петрова добило, и он, сияя оскорбленными глазами, резко встал.

– Не боитесь, что это может для вас плачевно кончиться?

Не надо было подполковнику этого говорить. Он еще из-за стола выйти не успел и почувствовал, как пистолет Онуфрия ему в живот упирается. Даже я не видел, откуда этот пистолет появился. Впечатление создалось такое, словно он всегда был у Стаса в руке. И Петров от этого движения охренел совсем, рот разинул, словно его душили...

– Не боимся... – Онуфрий глаза открыл, подумал и убрал пистолет. – И запомни: ты сейчас уходишь только потому, что ты брат нашего капитана... Свои тридцать три и три десятых процента ты получишь честно. На большее можешь не рассчитывать. И в дальнейшем – забудь, что мы были когда-то знакомы... Как только будет что сообщить, я сообщу... И завезу тебе твою долю... А теперь – вали отсюда... Дуй, мент, и побыстрее, и не забудь задницу вазелином смазать, когда на доклад пойдешь...

Подполковник шагнул к двери. Мы с Онуфрием переглянулись и одновременно завыли по-волчьи... Вот, наверное, в радость соседям... Горожане этот вой вполне могут принять за натуральный... Посчитают, что кто-то в доме волков завел... Стаю...

Когда дверь за Петровым захлопнулась, подполковник не мог не услышать и смех, сопровождающий его торопливые шаги по ступеням...

– Люблю оскорблять индюков надутых... – вздохнул Онуфрий.

Настроение у него, кажется, было не самое лучшее...

* * *

Онуфрий уехал через час. Он так и дремал, сидя в кресле, то открывая глаза, то снова их закрывая. Ночь, похоже, вообще не спал. И даже крепкий чай, что я для него сделал, не помог.

– Ты что такой квелый? – спросил я.

– Устал что-то... Причины для злости мне не хватает... Я когда злюсь, у меня усталость проходит...

– А наш подполковник... – напомнил я.

Для меня лично это была причина, чтобы основательно зубами поскрипеть...

– Шавка лает... Этим меня не разозлишь... Ладно, мне пора...

– За рулем не усни... – сказал я на дорогу.

Проводив друга до двери, я вернулся в комнату, хотел было заглянуть в ванную и сказать пару слов своему отражению, но передумал. И увидел тетрадь капитана Петрова, забытую подполковником Петровым.

Читать с начала не хотелось. С начала я только занимательные книжки читаю, детективы и прочее, там иначе что-то можно не понять. А тетрадь открыл там, где она открылась сама. Догадался, что подполковник тоже вчера или сегодня читал это место. И попал как раз на тот эпизод, о котором вчера думал. «Мальчик с козой»...

Прочитал дважды. И не понял капитана... От чего он нас сберечь пытался? Боялся, что мы убийцами станем, преступниками?.. Война, конечно, не всегда хорошему учит... Но что на войну пенять... Те, кто на войне был, они жизнь ценить научились, если не совсем оторвы и отморозки с полутора извилинами в голове... А те, кто туда не попал, те, кто каждый день у телевизора проводит... Любой сериал посмотреть, даже не боевик, даже мелодраму, в которую всегда элементы детектива вставляют, чтобы скучно людям не было и чтобы они не думали, что мир без преступников существовать может... Несколько серий посмотришь, и покажется тебе, что человеческая жизнь ничего не стоит... Вообще – нисколько не стоит... Я вот на войну пошел, уже насмотревшись от нечего делать этих фильмов, и после войны множество их посмотрел... Меня больше эти фильмы, чем война, сделали таким, каким я стал... И не надо было Петрову бояться... На войне хотя бы благородство и честь в цене... Ему надо было бояться, что мы в гражданскую жизнь попадем, сейчас вот, во время волчье...

Я открыл тетрадку в другом месте...

* * *

...«Зачем вы пришли сюда? Это наша земля...» – сколько раз мне пришлось услышать это на допросах... Сначала я пытался ответить не менее агрессивно: а зачем вы к нам пришли? Сейчас ведь в каждом российском городе существует чеченская мафия. Они пытаются, как все прочие, побольше ухватить от России, ничего не давая взамен... По большому счету, каждая российская республика так же живет... Каждая... И заявляют при этом, что Россия ими пользуется... Какой-то дурак эти республики придумал... Какой-то дурак Советский Союз придумал... Была когда-то единая Россия с разными губерниями. И этого хватало... Но мне там, в чеченском плену, по большому счету, было наплевать на все республики, вместе взятые... Но злость на чечен была, и злость эта была не только у меня, а и у большинства моих соотечественников... Не на тех чечен, что сидят дома, а сейчас даже оружие в руки взяли, чтобы против русских его поднять... Нет, с этими вопрос по-другому ставится. Они пусть и враги, но вопрос другой... Злость вызывают те чечены, что в наших городах осели и там пытаются свои порядки коренным жителям диктовать... Сейчас время такое, что много разных инородцев в российскую глубинку понаехало... И там, в российских городах и городках, тоже война идет... И даже до деревень это дошло... И там кавказские порядки появились... Там, я слышал, даже рабство сейчас широко процветает... Покупают кавказцы ферму и заставляют рабов там работать... И страх беззащитных людей тоже цветет!

Меня били, а я им это говорил... И меня сильнее били, озлобленнее... Я умею держать удары, я умею в нужный момент расслаблять мышцы, в нужный момент напрягать их... Но трудно бывает это сделать, когда бьют одновременно с разных сторон, когда глаза, синяками заплывшие, почти ничего не видят...

Но за себя было не страшно. Я – спецназовец... А главное достоинство любого спецназовца заключается в умении терпеть и приспосабливаться к любой обстановке. Я терпел и приспосабливался... Но я – офицер... Я долго учился этому... И лейтенант Угаров, и капитан Дмитриенко – офицеры... Они умеют терпеть и приспосабливаться... Солдатам труднее... А я их командир, и душа у меня о них болела... Если из них кто-то вздумает вести себя на допросах как я – его просто до смерти забьют... Наша жизнь для чечен ничего не стоит... Двоих контрактников чечены расстреляли в самом начале... Я понял, за что, вернее, не «за что», а «для чего»... Только для устрашения... Чтобы всем нам стало страшно, чтобы мы поняли, как мало значит для них наша жизнь... Они точно так же могли бы расстрелять и троих, и пятерых...

Но ответственность за смерть двух солдат лежит на мне, их командире...

Я виноват... Я поверил чеченам на слово... А что мне оставалось... У нас не было ни одного шанса выбраться. Кольцо окружения было плотным, и в коротком бою, пытаясь прорваться, мы потеряли тоже двоих... Мне отчитываться перед матерями погибших солдат, мне смотреть в их лица, но как сделать это? Какие слова утешения подобрать, когда никакое утешение не может вернуть потерю? Невозможно возместить смерть... Невозможно компенсировать... Ничто, ни слова, ни деньги, ни честь – ничто не способно заменить погибшего сына...

И потому я пошел на переговоры...

Чечены сами предложили переговоры, и я согласился, потому что переговоры – это затяжка времени. Я затягивал время, надеясь на чудо, свалившееся с неба в виде вертолетов... Сначала хотя бы вертолетов поддержки, которые «нурсами» смогли бы прочистить коридор, по которому отряд сумел бы прорваться и оторваться на такую дистанцию, когда можно будет спуститься транспортным вертолетам и забрать нас... Такое на моей памяти трижды происходило с нами в Афгане, хотя в Афгане с погодой всегда было проще – там небо ясное, но таких пилотов, каких воспитала афганская война, нынешняя воспитает не скоро... Приходилось лишь надеяться, и только...

Но облака висели низко и продолжали так висеть, почти без движения, без просвета, еще несколько дней – ветра не было... И я, ожидая погоды, пошел на переговоры. И мне сразу предложили сдачу. Но другого я и не ожидал...

– Какие условия? – спросил я.

– Никаких условий... Просто – сдаетесь, остаетесь живы... Не сдаетесь – вас уничтожат...

Сказано было откровенно и предельно жестко.

– Мне нужно подумать... До вечера... – тогда было половина первого дня.

– Два часа на раздумья...

– До вечера...

Полевой командир с благородным лицом и основательно седой бородой на моложавом лице отрицательно покачал головой.

– Четыре часа. Это самое большее, что я могу вам дать... Других разговоров не будет...

Другие разговоры все равно будут... Это я знал точно... Восточный человек, если он не торгуется, себя уважать перестает. Будет и разговор, будет и торговля...

Я вернулся к своим и коротко обрисовал ситуацию офицерам. И лейтенант Угаров, и капитан Дмитриенко промолчали, хотя я ждал совета. Угаров вообще любил давать советы, когда я не просил. Дмитриенко не боевой офицер. Он специалист по десантной подготовке. Но сейчас ни тот ни другой слова не сказали. А мне так, скажу честно, хотелось хоть с кем-то ответственность разделить... Минутная какая-то слабость была... Думал, посоветуют, мне легче решать будет... А решать надо правильно... Хотя правильного решения здесь все равно нет...

Мне уже предстояло писать похоронки двум матерям. Два солдатских тела лежали здесь же, неподалеку, прикрытые одеждой от моросящего дождя. Случись что и появись над нами вертолет, тела убитых загрузили бы первыми... А нам, оставшимся, предстояло решать собственную судьбу... То есть мне, как командиру, предстояло решать судьбу оставшихся... И любое мое решение было бы не в пользу солдат...

Я лучше, чем кто-либо другой, знал действительную силу отряда. Большинство солдат из «молодых», не обученные еще в достаточной степени. Они не могут еще и спецназовцами с полным основанием называться. Если со «стариками» и с «дедами», натренированными и натасканными, участвовавшими во многих учениях, можно было бы еще надеяться на ночной прорыв, конечно, не методом «вытеснения»[6], как ходят опытные офицеры спецназа, но каким-то похожим методом, нынешний состав отряда годился только для выполнения разведки, но никак не для сложнейшего боя с численно превосходящим противником. Положение казалось безвыходным, если не считать возможность появления помощи с воздуха. Но и появление помощи выглядело призрачным и маловероятным. Оставалось только два пути. Всем погибнуть – хотя обычно так не бывает, обычно хоть кто-то в живых остается, и хуже всего будет, если в живых останется командир... Или сдаться... Пройти через унижения плена, через боль и издевательства...

Я думал тогда о мальчишках... О необученных солдатах, которых привел сюда... Никак не о себе... А если и думал о себе, то только в том ключе, что мне, если жив останусь, придется ответ держать перед их матерями... Страшный ответ...

Через четыре выторгованных часа я вышел для продолжения переговоров. Вышел, не приняв окончательного решения, но уже устав смотреть на небо в ожидании появления долгожданного голубого цвета. Небо по-прежнему было прочно сковано серым и тяжелым месивом непогоды. Вертолеты не прорвутся через эту хмарь...

Со мной уже другой полевой командир разговаривал. Тот, седобородый с моложавым благородным лицом, не пришел. У седобородого был ясный и прямой взгляд. У нового взгляд был, как у большинства чечен, высокомерный и презрительный. Но я разницы не видел.

– Ты созрел, капитан? – сразу спросил он. – Если ты пришел, значит, ты готов, я надеюсь... Если не готов, мы готовы... Вся ваша позиция стоит под нашими минометами. По одному взмаху моей руки земля под вами перевернется и загорится...

– Я созреваю... Но не надо так торопить меня... – сказал я.

– Погода плохая... Мои люди домой торопятся... В тепло, чтобы просохнуть и посидеть за столом... Мы не любим, как вы, голодать...

Откуда-то он знал, что у нас уже кончился сухой паек. Разрешено было брать сухой паек только на пять суток... Боекомплект взять про запас разрешили... А вот питание – нет... Интенданты рассчитывали, как всегда, списать на нас то, что они потом продадут на базаре...

– Я хотел бы обговорить условия... – продолжал я тянуть время.

– Тебе же сказали, что никаких условий быть не может...

Значит, он в курсе всех предварительных переговоров.

– Так не бывает. Если нет условий, значит, мы складываем оружие, выстраиваемся, а вы сразу же расстреливаете нас... Так?..

– Успокойся, мы не собираемся вас расстреливать... Мы давно могли бы вас уничтожить...

– Если бы могли, вы уничтожили бы... – по его глазам я понял, что попал в точку. – Уже уничтожили бы...»

* * *

Я не успел дочитать. Позвонил Онуфрий. Голос скорбный:

– Толян, я с квартиры Петрова... Приезжай сюда... Помочь надо... Людмила Евгеньевна просит... Подполковник наш куда-то запропастился...

И тихонько, коротко, в одну ноту издал волчий вой.

– Еду... – отозвался я и сунул тетрадь в карман.

Такой короткий вой, что я услышал в трубке, означает боевую тревогу...

Мне не надо так долго собираться, как обычно собирается сам Онуфрий. Быстро оделся, сунул за пояс на спину пистолет в кобуре – и я готов. Машину я держу не в гараже, до которого долго добираться на метро, а потом на автобусе, а на платной стояке. До стоянки пять минут быстрого хода. Ну, от силы – десять минут. Удобство в том, что стоянка принадлежит мне, но этого никто не знает, поскольку оформил я ее на родственника. Даже дежурящие там парни не знают, что я хозяин. И я веду себя скромно, как и полагается клиенту. Правда, в прошлом месяце одного хама уволил. Но, опять же, не представился ему. Впрочем, хамил он не мне, хотя и на моих глазах...

«Ниссан Патрол» не слишком удобен для езды по такому не приспособленному для большого количества автомобилей городу, как Москва. Не всегда есть возможность повернуть шустро и обогнать кого-то, если требуется. Тем не менее мне нравится на нем ездить. Себя ощущаешь как в танке. Даже «Хаммер» Онуфрия такого ощущения не дает, потому что он короче почти на полметра...

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1. ОНУФРИЙ

Говоря честно, я не собирался заезжать на квартиру к капитану Петрову, понимая, что там сейчас может происходить, хотя мы с Волком по паре раз в каждый месяц к Леониду Михайловичу заглядывали. Просто проведать больного человека... Но это, хотя дружбой и не было, все же на нее походило... Там, кстати, однажды и познакомились с Сергеем, младшим братом нашего ротного. Вообще-то капитан не был именно нашим ротным, поскольку мы с Волком службу проходили в роте связи, хотя и были закреплены за ротой Петрова. И с самим Петровым имели дело только во время короткого пятидневного рейда по чеченским тылам и последующих почти трех месяцев плена... Но этот короткий срок стал настолько весомым в жизни каждого, что все мы, его пережившие, забыть уже не могли. И даже если нам говорить было не о чем – мы могли просто сидеть в одной комнате, пить или водку, или чай, или даже вообще ничего не пить, а просто молчать. И этого было достаточно, чтобы друг друга чувствовать.

Когда Петрова комиссовали, у нас был уже другой ротный, и встретились мы с Леонидом Михайловичем только через три года в Москве. Волк случайно встретился. А потом и меня привел. Мы с Волком тогда в охранной фирме работали, а я еще и в университете на заочном отделении учился. На психологическом факультете по специальности «Социальная психология». Нам, как участникам военных действий, возможность давали поступать без экзаменов. Но Волк только девять классов окончил, и ему университет не светил. Его из-за этого и в учебку радистов не направили, и обучался он радиоделу уже в части, с азов. Я со средней школой без труда справился. И подумал, что высшее образование лишним никогда не будет. Только потом, уже студентом будучи, понял, как мало высшее образование дает. Все, чему учат, я и сам узнать могу. А диплом... Что диплом... Увидел в метро девку с табличкой в руках: «Дипломы». Подошел, поговорил, и через три дня у меня уже был диплом на руках... Высшее образование за два года учебы получил...

Капитан Петров за нами следил... Не натуральным образом, а выспрашивал, что и как, чем занимаемся... О наших делах с подполковником, конечно, ничего не знал. У подполковника вообще рыльце-то в пушку, и, думается, он не только с нами сотрудничал. По крайней мере, он сам искал таких парней, как мы, – чувствовалось при знакомстве, что мы нужны ему и он желает «прилипнуть». Но нас и уговаривать не надо было. Мы с Волком были вне социума. Подполковник – этот был членом социума, и ему приходилось маску постоянно напяливать, чтобы с одними людьми одним быть, с другими другим... А нам было на всех и на все наплевать. Мы никому и ничем обязанными себя не считали. Насмотрелись, почувствовали на своей шкуре, что такое государство для государства в то время, когда в полный голос говорится, что государство существует для людей. С тех пор как нас предали, мы уже не чувствовали себя обязанными ничем и никому. Только друг друга поддерживали. И хорошо знали, что предали не одних нас. Всех предали. Девяносто процентов россиян предали. Родителей наших предали и бросили в деревнях на голодную смерть... Рабочих с заводов предали, разорив предприятия и не платя зарплату... Те, кто предавал, нажились на этом. И кому мы обязаны были? Чем мы были кому-то обязаны? Нет, мы оказались вне всех... И только так можно было выжить. Только так не чувствовалась, не жгла душу обида... Не было, естественно, никакого желания отомстить. Мы выше этого были... Но подчиняться общим правилам, быть членами стада, послушно жующего то, что ему сунут, и не имеющего права выбора, – это было уже не для нас...

Подполковник Петров это хорошо прочувствовал. Он вечер с нами просидел. Такой вечер выдался, когда мы говорили, и говорили откровенно, его не стесняясь. Не все, конечно, при менте можно было сказать, да и капитану не все можно было сказать... Они не поняли бы меня, например, в том случае, когда я начал открывать свою фирму и чиновничек начал без всяких проволочек с меня взятку требовать. Я спорить с ним не стал. Но подождал вечером, когда он с работы выйдет, сядет в большой «Шевроле Тахое», чтобы домой отправиться, и на перекрестке встал рядом с ним на своей маленькой «Королле». Опустить стекло и поднять пистолет – это было делом нескольких секунд. Чиновнику стекло опускать не надо было. Да он и сообразить ничего не успел, когда пуля его голову отбросила. И вокруг никто и ничего не слышал. Глушитель на пистолет я сам делал. Хороший глушитель из трубки, заполненной кольцами из сырой резины. Звук почти ничем выстрел не напоминает. Зажегся зеленый сигнал светофора, я поехал и слышал, как сигналят другие машины застрявшему «Шевроле»... Но он уже с места не тронулся. А я никаких эмоций не проявил. Я даже не обрадовался выполненному делу. Я просто его сделал... Конечно, не расскажешь об этом капитану и его брату менту.

С ментом мы познакомились ближе по его инициативе. Я почувствовал интерес. Пару раз выпивали. А потом он предложил нам «дело». Предельно жестко «потрясти» человека, хорошего знакомого подполковника, знакомого, который ему доверял многие секреты...

– А если «трястись» не пожелает? – спросил тогда Волк.

– Обратной дороги нет... – красноречиво обрисовал ситуацию подполковник.

То есть он хотел сделать из нас откровенных грабителей и, при необходимости, убийц. Он, конечно, ничего не знал про чиновника из «Шевроле Тахое», но почему-то решил, что нам убить человека просто. Нам это, честно говоря, совсем не понравилось... Адресом мент ошибся... Хотя заработать, естественно, хотелось, потому что мы были вольными людьми, а вольному человеку всегда деньги нужны, иначе он вольным быть перестанет. И Волк придумал, кого и как «трясти». Создал принципиальную схему. А я ее превратил в схему кинетическую. И занялся разработкой. А потом, уже с готовым вариантом, пришел к подполковнику Петрову. Согласно моей схеме ему тоже приходилось действовать, а не только быть наводчиком. Это его сильно смущало. Но жадность, стоило только подсчитать возможности, оказалась сильнее...

Трижды подполковник предлагал нам участие в других «делах». Трижды мы отказывались. Но в своих работали честно... И подполковник со своими обязанностями справлялся. Однако я предполагал, что он захочет иметь больше... Так и получилось... Он даже в тех «делах», что нам предлагал, сам не участвуя, а только «наколку» выложив, хотел иметь семьдесят процентов... Но нас не семьдесят процентов останавливали. Мы банальными грабителями быть не хотели... Там обязательно убивать придется... А убивать ради денег – это нам не нравилось... Мы с Волком не были настолько жадны...

* * *

Меня обманывали много раз. Но это не заставило меня принять обман за жизненно необходимый принцип поведения. Даже наоборот. Чтобы не стать таким, как они, обманщики, я старался не обманывать. Конечно, не в счет работа, где я обманывать был обязан. Но это мне тоже не нравилось. Пусть даже и существовало утешение, что бесчестный обман и военная хитрость – разные понятия. Моя работа больше сродни или военной разведке, или сцене, где артист каждый день обманывает публику, выдавая себя то за одного героя, то за другого, и каждый день срывает за этот обман благодарность в виде зарплаты и аплодисментов.

И тем не менее я считал себя не склонным к обману. Я даже в этот раз хотел поступить с подполковником честно и отдать ему его заработанные тридцать три целых и три десятых процента. И уверен, что он в моей честности не сомневался. Но, при всем моем презрении к менту, я давно уже к нему присматривался и старался понять. И, кажется, характер его просчитал. И мне требовалось удостовериться, что он не задумает подстроить нам ловушку, когда мы окажемся при деньгах, чтобы забрать все. Если ловушку подстраивать он не надумает, куда он должен отправиться от Волка? Нет, не на службу... Он должен на службу позвонить, рассказать о несчастье с братом и отпроситься до следующего дня после похорон... Это естественно, и подполковник, надо полагать, именно так и поступил. В этом случае он на квартиру к брату и поедет.

Если же жадность и чувство оскорбленного мерзкого достоинства в нем возобладают и он пожелает подготовить нам ловушку, то займется именно этим, сразу, чтобы успеть подготовиться. Ему уже не до помощи семье капитана будет... Начнет людей подходящих искать. А такие люди у него, думается, на примете имеются. Не на свою же зарплату он купил внедорожник «Лексус», а купил он его еще до знакомства с нами, то есть еще до больших заработков с нашей помощью...

И поэтому я поехал не домой, где меня в волнении и с нетерпением дожидалась разнесчастная Анжелина, а к дому капитана Петрова, хотя раньше планировал приехать туда только вечером, когда, как я предполагал, гроб с телом уже, может быть, привезут из морга. Я не люблю подобные мероприятия, но иногда приходится быть их участником.

У подъезда стояла толпа. Прямо в газон заехало несколько машин с военными номерами. И я заехал туда же, потому что больше поставить машину было негде. Два водителя-солдата с «уазиков» курили у дверей подъезда. Я с удовлетворением увидел у них нарукавную эмблему с летучей мышью[7]. Значит, собственная служба не оставила заботы об инвалиде на попечение семьи и взяла часть хлопот на себя. Хоть это радовало. Слышал я, что в армии многое изменилось или, по крайней мере, медленно меняется в сравнении с временами первой чеченской войны. Первую чеченскую войну с разваленной армией и невозможно было выиграть, при всей несовместимости масштабных понятий России и Чечни. Вторая война меня коснулась мало, но иногда появлялось желание оказаться там и посмотреть, как все происходит. Может быть, даже стать участником событий. К сожалению, служба по контракту слишком продолжительная, а я не собирался запирать себя еще на пять лет в тугие рамки армии.

Лифт скрипел, как почти все лифты в стране. В моем элитном доме он тоже скрипит... Но на четырнадцатый этаж меня все же поднял быстро. На лестничной площадке курили старший лейтенант и подполковник спецназа ГРУ. Незнакомые... Да и откуда мне знать тех, кто служит сейчас, если я не знал всех, кто служил тогда, двенадцать лет назад...

Оказалось, я ошибся, и глаза меня подвели. Я хотел уже пройти в квартиру, когда услышал за спиной:

– Онуфриенко...

Я обернулся, вглядываясь в шагнувшего ко мне подполковника. И не сразу узнал Угарова. Розовощекий лейтенант с всегда поджатыми губами превратился в подполковника с угловатым жестким лицом. Мы с ним однажды встречались уже после службы здесь же, в квартире Петрова, только тогда Угаров говорил, что через месяц станет старшим лейтенантом.

Я пожал протянутую руку. Вспоминал, как зовут Угарова, и с трудом вспомнил – Владимир Александрович. Не знал, как назвать его, на «вы» или на «ты», и потому коротко, почти скорбно улыбнулся. Улыбка, как я хорошо знал, многократно эту улыбку рассматривая в зеркале, совершенно не шла к моему типу лица. Она больше на ухмылку походила.

– Ты бывал у него?

– Посещали время от времени... Вместе с Волком...

– Когда в последний раз был?

– Недели три назад... Да, как раз три недели...

Угаров потер гладко выбритый подбородок.

– Знаешь, что он дневник вел?

– Нет, не знаю...

– Общая тетрадь... Он туда свои мысли и переживания записывал... Людмила Евгеньевна так говорит... Она как-то прочитала несколько страниц, когда капитана дома не было, ужаснулась...

– Нет, не видел...

– Эта тетрадь пропала... Там могли быть записаны сведения, не подлежащие разглашению. У нас все-таки служба, сам понимаешь... Вчера днем он еще писал, а вечером... После этого... Тетрадь пропала... Менты говорят, что тетради не видели...

Я плечами передернул. Дескать, ничем помочь не могу.

– Если, случаем, увидишь где-то... Имей в виду...

– Буду иметь... – кивнул я и прошел в квартиру.

Леонида Михайловича еще, конечно, не привезли, но в большой комнате для гроба уже поставили табуретки. И даже пару венков уже кто-то принес.

Я подошел к сидящей в черном платке сразу постаревшей многострадальной Людмиле Евгеньевне. Она держала в руках деревянную рамку и смотрела безотрывно на фотографию Леонида Михайловича, перевязанную черной траурной лентой. У нее у самой все лицо заострилось, как заостряется у мертвецов. Слов для выражения соболезнования не было. Их не бывает, таких слов, которые могут смягчить горечь потери, и я просто положил руку ей на плечо.

– Стас... – сказала она тихо. – Спасибо...

Благодарить было, кажется, еще не за что...

– Похороны когда?

– Завтра в половине второго...

– Помощь какая-то нужна?

Она неопределенно плечами пожала, но в глаза смущенно не посмотрела. Я понял, вытащил из кармана нераспечатанную пачку десятидолларовых купюр. Не слишком щедро, но у меня не было причин показывать свою щедрость, а отношение между двумя бывшими пленниками не измерялись деньгами.

– Спасибо... – Людмила Евгеньевна смущенно убрала деньги в карман.

– Вы бы ушли туда, в комнату... – кивнул я на дверь. – Здесь все нараспашку, дует... Простынете, и не заметите как...

Она сама, может быть, и не поняла, хотя кивнула, но две сидящие рядом женщины взяли Людмилу Евгеньевну под руки, помогли встать и увели в соседнюю комнату. А оттуда Василий вышел, сын Леонида Михайловича. Грустно кивнул мне.

– Сергей Михайлович был? – спросил я.

– Вчера... Сегодня попозже, наверное, приедет...

Я кивнул. Значит, вопрос ясен. Вышел на кухню и оттуда позвонил Волку.

* * *

Волка я встретил во дворе. Выглядел он привычно беспечно, но я хорошо знал, что он мой сигнал услышал и к неожиданностям готов.

– Поднимись, покажись... – предложил я. – Я в машине буду...

– Помощь там нужна?

– Разве что деньгами... Я тысячу баксов дал... А так – помощников много... Спецназ зашевелился... Они всем обеспечат. Тетрадь какую-то ищут. Дневник капитана...

– У меня тетрадь... – сказал Волк, вдруг насупившись.

– Отдай Угарову. Он теперь в подполковниках ходит...

– Не отдам... Там о нас... И для нас написано... Не для них...

– Откуда она у тебя?

– Мент привез... Он сам почитал, показалось неинтересным... Мне отдал...

– Ладно... Как хочешь... Если узнают, доставать начнут...

– Я «потеряю»... Скажу, Серега показывал, но забрал, потому что сам не дочитал... Пусть докажет, мент позорный...

– Поднимись... Потом про мента и поговорим...

– Назрела тема?

– Очень даже...

– Понял. Я быстро...

* * *

Спустившись из квартиры Петрова, Толян уже не выглядел тем беспечным парнем, который пять минут назад к дому подъехал. Должно быть, атмосфера квартиры на него сильно подействовала. На меня, кстати, подействовала тоже. Он сел ко мне в «Хаммер».

– Угарова видел?

– Не узнал, чесс-слово... Он меня узнал сам... Правда, обнимать при всех постеснялся...

– Про тетрадь спрашивал?

– Его, по-моему, больше ничего и не волнует...

– Ладно...

Волка же, как я и предполагал, не слишком волновали отношения с ментовским подполковником. Он не воспринимал того как серьезного противника, способного доставить неприятности. И мой довод относительно настоящего местопребывания Сергея Михайловича убедительным не показался.

– Я думаю, он слишком трусоват, чтобы предпринять что-то реальное.

Мне не понравилась его беспечность.

– Трусы тем и страшны, что бьют исподтишка. Поэтому нам необходимо подготовиться... Я чувствую, как натуральный волк, что нечто произойдет... Носом, глазами, кожей – чувствую... А ты знаешь, что я не трус, я просто чувствовать умею...

– Волчьему чувству грех не поверить... – сказал Волк со вздохом. Значит, готов со мной согласиться и делать так, как мы договоримся. – И что предлагаешь?

– Первое – контролировать все окружающее. Он наверняка постарается пустить за нами «хвосты»...

– Уговорил. Дальше?

– Дальше – простые меры личной безопасности. Я давно уже собирался сам, да все собраться не мог... Ты съездишь?

– Куда?

– Рядом с метро «Семеновская», на Измайловском шоссе... Дом не помню. Кажется, одиннадцатый... Там есть магазин... Директором там Слава Вохминцев, из третьей роты... Помнишь его?

– Помню. Недавно на улице встретил, пивка попили... Про магазин он говорил...

– Купишь два бронежилета скрытого ношения... Как раз от удара исподтишка...

– Эти бронежилеты только пулю держат. Ножом пробиваются... – возразил Волк.

– Значит, не позволяй себя ножом ударить, и весь вопрос... Короче, купи бронежилеты...

– Мне не сложно. Только я не стал бы в этот раз делить деньги при нем... – Волк уже включился в разработку и начал высказывать свои предложения. Он всегда хорошо мыслит, и к его мнению стоит прислушиваться. – Это самый опасный момент, когда мы уязвимы... Надо просто отвезти ему только его часть... И все... И тогда за нами пойдут, если кто-то пойти захочет... Так все и разрешится...

Раньше мы делили деньги дома у Волка, вывалив их на стол. Волку сама процедура нравилась, и он хотел сделать ее традицией. Теперь традиция могла помешать.

– Могут сработать на опережение... – возразил я. – Я получаю баксы и не довожу их до дома... Нападение в дороге... И никто претензий подполковнику не предъявит...

– Я буду страховать...

На том и порешили...

2. ВОЛК

...Не знаю, может быть, Онуфрий и перебарщивает, как со многими случается, но нюх на опасность у него в самом деле волчий, настоящий. Там, в Чечне, еще до заварухи было, за день до сдачи, когда мы только разведку вели, но нас, как оказалось, уже незаметно и стремительно окружали, чтобы не выпустить из плотного кольца... Я в кусты сходить хотел, поскольку тушенку нам на складе подсунули не первой свежести. Прапорщик-кладовщик надеялся, наверное, что мы не вернемся и претензии наши останутся висеть в воздухе... Только шагнул в сторону...

– Стой!

– Чего тебе? – спросил я, обернувшись.

– Там заминировано... Кажется...

– Чего? – не понял я.

Мое удивление понятно. Откуда здесь, вдали от мест боевых действий, может быть заминированный участок? За все время работы отряда ни одной мины не встретилось, хотя в первый день старались смотреть внимательно. Потом как-то пообвыкли, расслабились...

– Посмотри...

Он двинулся впереди меня, остановился и присел на корточки, пальцем показывая. Листва присыпана неестественно, присыпана совсем недавно, и дождем со снегом еще не успело размыть крупицы земли. Осторожно, медленно пошевеливая пальцами, мы разгребли верхнюю точку. Буквально по одному листочку снимали. Там – взрыватель, разгребли по сторонам и нашли корпус «МОН-50»[8]. Как увидел это Онуфрий издали, совершенно непонятно. Невозможно было увидеть... Бугорок на тропе, может, камень листвой присыпало...

Позвали капитана Петрова.

– Какие мины? – Капитан верить не захотел, однако поспешил посмотреть. – Откуда? Здесь только чечены ходят... Себе они тропы минировать не станут...

Показали капитану, он присел рядом с нами и долго подбородок с хрустом чесал. В рейде не брился никто, щетинка у всех чесалась и хрустела.

– Угарова и Дмитриенко позовите-ка... Быстро...

Я побежал выполнять приказ. Привел офицеров. Капитан Петров кивком головы показал мину им. Думали недолго. Угаров сделал знак рукой, требуя, чтобы все отошли, и осторожно вывинтил взрыватель.

– Нас что, обкладывают? – задал капитан Петров риторический вопрос. Если мина появилась только что, значит, она поставлена персонально для нас, для нашего отряда. Вывод понятен – отряд обнаружен, и нам перекрывают возможные пути отхода.

На риторический вопрос, естественно, никто не ответил.

А я все не переставал удивляться, каким таким нюхом на опасность надо обладать, чтобы не увидеть, а почувствовать мину... Онуфрий, по сути дела, спас меня, потому что я шел как раз по этой узкой тропке и обязательно наступил бы прямо на взрыватель...

Волчий нюх на опасность...

* * *

Отправив Онуфрия к Анжелине, я поехал по его заданию на Измайловское шоссе. Добираться пришлось долго, протяжно материться на светофоры и на тех, кто светофоры придумал. На метро управился бы быстрее в три раза. Дважды в пробках застревал, хорошо еще, что не в многокилометровых, что в нынешние времена совсем не редкость. Но все же добрался, Славу Вохминцева благополучно не застал, не то застрял бы там еще на пару часов, и вернулся восвояси, сразу отметив во дворе две чужие старенькие, основательно побитые «Ауди 100». Такие и выбросить не жалко, но кто-то на них ведь еще и ездить умудряется. Значит, не все в нашем несуразно большом городе увлечены сдачей металлолома...

В другое время я не обратил бы внимания на машины, но после разговора с Онуфрием они показались мне подозрительными. В каждой по пять человек. Если бы кого-то ждали, то хотя бы один человек вышел или бы одно место было свободным. И я почему-то подумал, что ждут они меня... Тоже, слава богу, волк не только по фамилии, но еще чуть-чуть и по сущности...

Я даже некоторое оживление в салонах машин отметил, когда во дворе появился мой крупнокалиберный «Патрол»... Почетный конвой из десяти человек, чесс-слово, меня не напугал, тем не менее радости тоже доставил не слишком много. Хотя, если понадобится, я своим «Ниссаном» эти старенькие машины просто перееду и могу умудриться сам этого не заметить, чесс-слово... У меня иногда бывают приступы невнимательности. Но это удовольствие я на потом оставил. Пока же решил присмотреться и, поднявшись в квартиру, вытащил из ящика письменного стола бинокль. Трофейный, который я с чечена снял, а с кого он снял, мне неведомо было. Но бинокль иностранный, скорее всего военного образца, и очень сильный...

Местом для наблюдательной точки я выбрал кухню, поскольку там темнее и меня видно хуже. Но даже при этом я не выставился грудью вперед перед всеми, а осторожно стал присматриваться к стоящим вдалеке машинам из-за угла оконного проема. Но, наведя соответствующую случаю резкость, я на мгновение отпрянул – в одной из машин человек на правом переднем сиденье тоже держал бинокль в руках и рассматривал мои окна. Однако мне показалось, что рассматривает он окно комнаты, а не кухонное окно, и потому я снова поднял бинокль.

Да, теперь сомнений не осталось. Это кто-то пожаловал по мои душу и тело, а вернее, по наши с Онуфрием... Чесс-слово, нервы защекотало, когда я сумел рассмотреть людей в машине более подробно. Физиономии откровенных уродов и отморозков, которых мне лично жалко никогда не будет. Таких только за одни рожи сажать следует сразу и навсегда... Возрастом только один с нами ровня, тот что с биноклем. Остальные помоложе...

Интересно, а сколько человек прилепил ментовский подполковник к Онуфрию? Я набрал номер. Он ответил сразу и генералом меня теперь не обозвал, из чего я сделал справедливый вывод, что свою девицу он уже отправил на поиски денег.

– Ты, я слышу, в гордом одиночестве стоишь перед зеркалом? – спросил я.

– Ты угадал, прорицатель... Анжелина вызвала с работы машину и уехала, озабоченная финансовыми проблемами. Попросила несколько часов на поиск денег. Гарантировала, что во второй половине дня расплатится. Я Петрову уже сообщил, чтобы готовился... А ты, по голосу чувствую, находишься в состоянии лошади перед стартом...

– Не-а... Я бежать никуда не собираюсь... Старт уже дан, и я только думаю, какую хитрость применить, чтобы не только первым к финишу прийти, но прийти к нему в единственном числе, без конкурентов...

– Старт дан? – переспросил Онуфрий.

– Да. У меня во дворе две «Ауди» с полным боекомплектом отморозков...

– Десять рыл?

– Да. Подполковник нас очень уважает, если на каждого натравливает по пять человек. Ты сегодня впечатлил его показом пистолета. К тебе никого, кстати, в довесок не приклеилось? А то он и на твои поиски может десяток отправить...

– Я смотрел внимательно. Никого не видел... И что ты думаешь?

– Я думаю, подполковник Петров надеется, что мы пригласим его ко мне в гости, как обычно. И он появится со своей бригадой. Это для них лучший вариант. Я буду подполковника впускать или выпускать, и в это время они войдут в открытую дверь... Со стволами, наставленными мне в пузо... Может быть, сразу и стрелять начнут... На более сложную комбинацию, судя по рожам, они не способны. Мне так почему-то кажется...

– Сам подполковник тоже фантазией не наделен. Он слишком приземлен... Будем ждать или попробуем зачистить?

– Зачистка всегда хорошо работает... – мне почему-то вспомнились зачистки чеченских сел, где обязательно находили чуть не целую машину оружия и пару коробок с фальшивыми долларами.

– Варианты есть? – Онуфрий в дело включился решительно. Еще бы не включиться, когда какой-то ментовский подполковник желает сделать из тебя дичь, не понимая, что волки всегда сами были охотниками...

– Есть мысль... Не знаю только, как мне из дома выбраться... Но они за подъездом наблюдают...

– Выкладывай... Я могу со своей стороны подобраться...

– Они там, в машине, пиво сосут... Я сейчас в бинокль смотрел, рядом с машиной только с одной стороны пять бутылок валяется. Наверняка с другой тоже есть... На улице, помнится, не жарко... Пиво сработает, как арбуз... Скоро в кусты побегут... К школе... Там кусты густые...

– Дело... – согласился Онуфрий. – Я выезжаю срочным порядком, а ты перед окном изредка маячь, чтобы раньше времени не отъехали... И жди звонка подполковника...

– Будет проверять реакцию?

– Обязательно... Начнет разговор с тетради, потом про меня спросит...

– Добро, будь осторожен... – без всякой ревности к предстоящему богоугодному делу согласился я. – Около школы место тихое, но все же от прохожих хорошие люди никогда не защищены... Посматривай по сторонам...

Онуфрий сделает, что сможет, сейчас, я сделаю, что смогу, когда мое время подойдет...

* * *

Постоянно смотреть из окна, чтобы меня фотографировали, я вовсе не был намерен. Можно лишь время от времени демонстрировать себя, чтобы дать возможность оппонентам иногда и соскучиться. Когда человек скучать начнет, выпив предварительно бутылочку-другую пива, ему еще пива захочется. Благо киоск совсем рядом. Там какие-то армяне торгуют и пивом, и стабильно вонючей, из падали сделанной шаурмой, которую, чтобы вонь потребителю нос не расквасила, обильно поливают всякой испорченной же всячиной типа майонеза и кетчупа. Иногда и торговцы гадостями могут оказаться полезными, поэтому ругать их постоянно тоже не стоит.

А пока, дожидаясь ругани среди пассажиров двух «Ауди», я могу потратить время и на чтение тетради капитана Петрова...

Я приготовил тетрадь, повернул кресло боком к окну, чтобы было светлее, но начать чтение не успел, потому что позвонил на мобилу подполковник Петров.

– Слушай, я у тебя, кажется, тетрадь брата оставил... – Конечно, вопрос – это только причина звонка. Подполковник проверяет мою наблюдательность и реакцию на появление двух машин во дворе – не заметил ли я чего...

– Ты забрал... В карман сунул... В правый, помнится... – подробности всегда бывают убедительными. – Я хотел прочитать, но ты забрал...

– Нет, – настаивал мент, – я помню, ты ее на стол бросил...

– Я помню, что бросил... И помню, как ты со стола ее взял... У тебя что, карманов так много, что найти не можешь? Найми частного сыщика...

– Меня сослуживцы брата трясут... Какой-то подполковник Угаров...

Подполковник Угаров – это очень хороший повод...

– Правильно делают... Надо было мне оставить, тогда никто бы не тряс...

– Ладно, найдется... – подполковник умело переменил фальшивый тон на еще более фальшивый. – Онуфрий не звонил?

– Пока не звонил... Да он сам тебе позвонит, не переживай... Мы утром еще раз виделись... Сказал, что сегодня...

– Ладно. Он мне тоже говорил, что сегодня... Тогда все...

Он отключился от разговора, лишний раз подтвердив мне правильность моих и Онуфрия подозрений. А я с чистым сердцем открыл тетрадь, опять в месте случайном, потому что подряд читать все написанное – значит самому погружаться в мысли капитана, а это чревато непредвиденными последствиями, которые не могут выглядеть эффектно, поскольку живу я не на четырнадцатом, а на втором этаже. Но оказалось, что тетрадь сама открылась на том же месте, на котором я прервал чтение утром, – наверное, сильно перегнул переплет...

* * *

...«Полевой командир занервничал. Несмотря на высокомерный и самодовольный взгляд, уверенности в себе он не чувствовал.

– Чего ты хочешь? – спросил раздраженно.

– Я хочу выяснить условия, при которых могу сдать в плен отряд... – Я пожалел, что не имею такого взгляда, как у младшего сержанта Онуфриенко. Это его следовало бы отправлять на переговоры. Ему сразу дали бы все гарантии. Впрочем, сразу они нам были не нужны...

Я нечаянно посмотрел за голову полевого командира и увидел на востоке, откуда уже в течение нескольких последних часов шел устойчивый крепкий ветер, просвет в небе. Просвет показался необычайно ярким, почти радующим глаз и душу. И он быстро расширялся, словно показывал нам, что не все еще потеряно, что есть, может быть, на земле где-то остатки правды. И эти остатки готовы восторжествовать, чтобы помочь людям, попавшим в безвыходное положение. Если небо распогодится, стоит ждать вертолетов.

– Я могу только одно обещать: что вас не расстреляют. Мы уже доложили в Грозный, нам приказали взять вас в плен, чтобы обменять на кого-то нужного нам...

– Вот это уже другой разговор, – согласился я. – Но до обмена нам еще следует дожить... И не стать инвалидами...

Полевой командир понял, о чем я говорю.

– Мы не убиваем безоружных. Мы – нация сильных мужчин...

– Со вторым я согласен. Против первого утверждения у меня много возражений. Война длится уже три недели, и слухов о том, как вы рассматриваете военнопленных, ползает много... И потому сдаваться никто не желает... Многие умереть готовы, но не сдаться...

– Военнопленные бывают там, где идет настоящая война. Вы нам не объявили войну, поэтому никто не рассматривает российских солдат как военнопленных...

– Тогда какой может быть разговор о сдаче? – вовремя нашел я контраргумент.

– Преступники тоже сдаются органам законной власти...

– Тогда сдавайтесь нам... Или мы будем спорить о том, чья власть более законна? – спросил я. – Это спор бесполезный и истину выяснить не поможет... Тем более не разрешит ситуацию...

Он почувствовал, что нечто произошло. Какой-то перелом в разговоре, но никак не мог понять, чем этот перелом вызван. И откровенно, как мне показалось, чего-то боялся. Полевому командиру было невдомек, что маленький, но постоянно расширяющийся просвет в небе может так окрылить меня и даже изменить мой голос, придать ему твердость и требовательность. Но свою линию чечену необходимо было гнуть, и он попытался это сделать.

– Мы не будем спорить. Это дело политиков. Наше дело воевать... Вы уже потеряли несколько человек. Желаете потерять всех остальных? Всех...

Это прозвучало почти истерично. По крайней мере, какая-то нотка безысходности была в его словах явно слышна. И только теперь я понял, что чечены не так уверены в своих силах. И еще что-то давило на него психологически, только я не мог тогда знать, что чечены уже были информированы о предстоящем в новогоднюю ночь штурме Грозного. Не информированы были только мы... Но и местная обстановка не так уж радует этого и других полевых командиров. Даже при том, что отряд у меня состоял из малообученных и неопытных бойцов, утром, во время прорыва, мы потеряли только двоих солдат, тогда как чечены потеряли больше двух десятков. Половину из них потеряли еще до начала самого прорыва, когда они не знали, что мы попытаемся вырваться из кольца и что мы уже двинулись вперед. Не так, как двигаются войска, не так, как идут десантно-штурмовые батальоны, но так, как идет вперед только спецназ ГРУ...

Чечены боялись нас, оставшихся, брошенных здесь обстоятельствами, людским недоумием и погодой. Боялись новых потерь. Они жили пока еще в глубоком тылу у своих воюющих отрядов и соединений и не знали всей обоюдной жестокости войны. И, имея численное преимущество несопоставимое, может быть, один к пятнадцати и даже больше, надеялись на него и были первоначально в себе уверены. Однако первый же бой их этой уверенности лишил...

Но мне необходимо было время... Время и сильный ветер, который облака разгонит...

– Если бы я желал потерять остальных, – сделал я горестную физиономию, – я не стал бы вести переговоров... А я веду их... Кстати, а где тот полевой командир, что приходил первым? С седой бородой?

– Его от переговоров отстранили за то, что он дал вам четыре часа... – нынешний переговорщик вспомнил о судьбе предшественника и понял, что ему следует резче стоять на своем. Должно быть, среди командиров тоже шла борьба за первенство, и от исхода переговоров зависело многое в авторитете. – Мы выдержали условие, потому что он дал вам слово. Мы всегда держим свое слово... Но больше мы ждать не намерены...

– Я не могу самостоятельно решить этот вопрос, – возразил я. – Я могу самостоятельно послать бойцов в бой – приказом... Это, в соответствии с воинским уставом, право командира... Но вопрос о сдаче в плен уставом не обговаривается, и его мы решаем все вместе, потому что мнения есть разные... И я должен советоваться... Сначала отдельно с офицерами, потом с солдатами... На это тоже требуется время...

– Мы не желаем ждать... – Ох, как он хотел быть категоричным, словно уже наручники на нас нацепил. И не хочет видеть, что, даже в наручниках, мы еще в руках оружие держим... Держим оружие, готовые стрелять, и на небо посматриваем, ждем, когда в просвете вертолеты покажутся и, залп за залпом, начнут расстреливать боевиков «нурсами»...

– Тогда атакуйте нас... – я вовремя вспомнил, что у чечена были какие-то сомнения. И, как оказалось, опять выбрал правильный путь.

– Мы хотим избежать жертв... Неужели вам хочется новых потерь?

– Тогда вы должны считать нас военнопленными и относиться к военнопленным в соответствии с существующими международными нормами...

– Хорошо... Это я беру на себя... Я переговорю с остальными командирами, а вы переговорите со своими... Встречаемся через час здесь же...

– Через два часа... – предложил я.

– Нет, через час... – на этом он разговор закончил, повернулся ко мне спиной и зашагал, опустив голову и широко переставляя ноги...»

* * *

...Я читал о том, чего не знал, но, возвращаясь к дням двенадцатилетней давности, я видел их так, словно все произошло только вчера, и вспоминал, что знал другое... Накануне, когда Онуфрий обнаружил мину на тропе, капитан Петров среагировал на это бурно и сразу выслал разведку. Две пары бойцов, самые опытные во всем отряде, «деды», как и я. Остальные были «молодыми». Мы ждали их возвращения в напряжении. Не могу сказать, о чем другие думали, но я лично тогда вспоминал «мальчика с козой», то есть женщину с ребенком... Капитан выпустил ее... И она нас сдала... Но я и тогда не винил капитана. Я вообще не люблю винить никого, и если что-то случается, значит, это случается, и не станет лучше, если найдешь виновного...

Разведчики не возвращались долго. Часа через полтора вернулась одна пара. Бросили к ногам Петрова три автомата...

Доклад разведчиков слышали все.

– Много их? – спросил капитан.

– Много... Плотно стоят... Посты выдвинули... Каждый пост по три человека...

– Вас видели?

– Нет...

Это работал спецназ ГРУ. Быть невидимым и все видеть самому – это для спецназовца очень важно. Обучению «невидимости» были посвящены многие и многие часы нелюбимых занятий. Даже нас, связистов, натаскивали на это ничуть не меньше, чем собственно на работу с аппаратурой...

– Идут вторые... – негромко подали голос с охранения.

Вторые принесли еще три автомата. Доложили то же самое и начали вытирать о землю саперные лопатки. Первые лопатки вытерли на месте...

– Снимаемся! – скомандовал капитан. – Спускаемся ниже...

Ниже местность лесистая. Там легче скрываться. Но там же и чеченские села, а между селами множество троп.

– Радисты... – Петров нас позвал. – По одному будете в дозор ходить... Второй рядом со мной...

Естественно, первому идти в дозор выпало мне, как «деду». Быть в армии «дедом» – это не сплошное удовольствие, это еще и ответственность. Но решение командира было правильным. Людей мало, дозоров в такой обстановке выставлять надо много, одних и тех же людей посылать не будешь, потому что работа в дозоре совсем не такая, как передвижение в группе. Всем от ползанья отдыхать надо. Если отправить в дозор сразу и меня и Онуфрия, случись что, отряд останется без связи. Поэтому один в запасе, второй в работе...

* * *

...Первый же мой боевой дозор стал одновременно и боевым крещением. И позволил мне посчитать себя спецназовцем. Мне дали в напарники Мишаню, худенького, но жилистого парня из «молодых», улыбчивого и готового выполнить все, что ему прикажут. Вышли мы быстрым шагом, пожалуй, на километр вперед. И там уже стали передвигаться осторожно, по пути приглядываясь к земле. Как оказалось, не напрасно. Нашли две мины, но разминировать не стали. Мы не спецы, хотя определенные навыки и имеем. Бывает, что даже спецы подрываются. Поэтому мину, определив, легче обойти. Мы обошли и первую, и вторую. И вскоре услышали ругань. Чуть выше тропы. Как показалось, метров на пятьдесят. На чеченском говорили, прикрикивали один на другого. Голосов не много. Мы, естественно, на них двинулись. Местность уже такая попалась, что впереди далеко ничего не увидишь. Кусты высокие, хотя деревьев мало. С Мишаней мы общались знаками. Я, как старший, командовал. И, когда голоса слышались уже совсем рядом, я достал лопатку, приготовив оружие ближнего боя, и показал ему пальцем – иди в обход справа. Мишаня тоже лопатку приготовил и исчез в кустах. Сам я двинулся слева...

Чечен мы увидели скоро и, наверное, одновременно. И друг друга увидели, потому что знали, кто и откуда появиться должен. Когда ждешь появления, легче увидеть. Я опять показал пальцами, дескать, тихонько топаем на сближение. Потопали, но неслышно...

Трое в простой гражданской одежде, забросив автоматы за спину, кряхтя таскали тяжеленные камни и выкладывали бруствер. По погоде потеть вроде бы не полагалось, но они были основательно мокрые и вытирали с лица пот после каждого камня. Я наблюдал еще и за передвижением напарника, он – за моим передвижением. Расстояние было уже критическим, и нас могли обнаружить случайным взглядом. Ждать дальше смысла не было. Я дождался, когда двое с камнями подошли к брустверу, а один только отходил, и поднял лопатку. Мишаня тоже приготовился. Все происходило настолько быстро, что мы сами ничего понять не успели, а уж чечены тем более. Расстояние в восемь шагов преодолеть можно быстро. Чечены нас сразу заметили, взвизгнули что-то и начали автоматы со спины снимать. Но на это тоже время требуется. Мы передвигались быстрее. И два удара нанесли одновременно. Третий чечен автомат снять успел, но не успел предохранитель опустить и затвор передернуть. Я ударил, он автоматом закрылся, и в это время ударил Мишаня. Все было кончено.

Место, где строился бруствер, было удобным для прострела нижней тропы – основной здесь. Все остальные – просто тропки... Отсюда, из-за бруствера, тропа хорошо простреливалась. За камнями лежал крупнокалиберный пулемет. Тоже, наверное, втроем тащили, тяжеленный. Но пулеметчика рядом не было, потому что у троицы были автоматы, а пулеметчику автомат ни к чему. Значит, он скоро пожаловать должен. Пулеметчик – лицо уважаемое. Ему позицию готовили.

Сразу автоматы мы не взяли, чтобы не утруждать себя лишней ношей. Единственное, я быстро снял затворы и с автоматов, и с пулемета. Затворы нести не тяжело. Сначала вперед прошли, еще метров на двести пятьдесят. И там уже увидели большой отряд чечен – не меньше двухсот человек. Эти даже окопы копали, чтобы тропу перекрыть. Мы влево сдвинулись. Вправо сдвигаться – в сторону гор. Там наверняка другой отряд устраивается, если уж они нас так плотно обкладывают. А влево идти – в сторону села... Надо иметь наглость, чтобы туда двигаться. Чечены не могли от нас такого ожидать. Я оказался прав. Там проход оставался еще не перекрытым. Теперь надо было спешить, чтобы капитану Петрову передать данные разведки...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1. ОНУФРИЙ

Перед тем как выехать, я еще раз позвонил Анжелине, чтобы показать, что я не только ее заботами занят.

– Если проблемы будут, звони на мобилу. Меня дома не будет...

– На праздник собрался? – спросила она с легким озлоблением, вполне понятным для женщины в ее положении.

– Почти... Что-то с нашим бывшим командиром роты случилось... То ли сам с четырнадцатого этажа сквозь стекло выбросился, то ли его выбросили...

– Ой... – как на всякую женщину, и на Анжелину это впечатление произвело. – Так ты сегодня не сможешь?

– Смогу. Звони... Все, мне некогда... – сказал я и отключился от разговора.

Время у меня в самом деле было ограничено. Сообщение Волка меня не сильно встревожило. Только на том самом уровне, на котором щипало что-то внутри, когда я говорил Толяну про свое предчувствие. Да и не из-за чего было беспокоиться... Против таких парней можно спящим работать. Они только гопники... Другие, более серьезные и подготовленные, с подполковником Петровым связываться не будут, потому что с жадным ментом сотрудничать неинтересно. Они сами себе обеспечат и наводку, и исполнение. А дело гопников – напугать и «потрясти» испуганную пенсионерку. Или даже парня, который самые головокружительные свои приключения переживает в компьютерных играх. Так я понял противников по описанию Волка. Видел таких. Ими Москва набита... Но мне следовало успеть быстро доехать. Как раз время такое, что пробок на дорогах нет. Но это время уже кончается. И потому следует спешить. Я поспешил, чтобы благополучно и быстро доехать до места. Место, естественно, я выбрал не во дворе Волка. Но еще в середине дороги заметил уже в который раз едущую на несколько машин позади серенькую «жучку». Машина мне почему-то не понравилась. Не знаю почему... Опять чутье волчье... Казалось бы, дорога прямая и все машины едут в одном направлении. И все их я вижу. А не понравилась только эта старенькая «жучка». Чтобы проверить, я изменил маршрут и свернул на боковую улицу. «Жучка» свернула за мной. Я чуть-чуть скорость прибавил. Она тоже, хотя и не стремилась приблизиться. Я остановился возле павильончика, купил бутылку воды без газа и стал пить, стоя около своего «Хаммера». «Жучка» вынуждена была медленно проехать мимо и свернуть за угол. Меня рассматривали почти откровенно. И я тоже... И два человека в машине совсем не похожи на тех, кого описывал Волк. Вполне приличные люди. Водитель молод, пассажир ему в папы годится...

Тогда я развернулся через двойную разделительную линию, благо ненасыщенное движение на улице позволило это сделать, и на первом же перекрестке вправо свернул. Там проехал через стройку, где никакой «жучке» сроду не пробраться. И, уже выезжая на другую улицу, преследователей заметил в зеркало. Они на территории стройки «сели» прочно...

А я возобновил движение по прежнему маршруту, контролируя в зеркало пространство позади, и приехал все-таки, кажется, вовремя.

Оставив машину на попечение сигнализации, захватив с собой в пластиковом пакете обрезок шланга, забитого изнутри мелкой дробью и закупоренного с двух сторон деревянными пробками, и целых два мотка прочного технического скотча, прошел через квартал с соседней улицы и уже от школы, сзади, рассмотрел две старенькие «Ауди 100». Они самые, родимые, меня ждут... Следующий этап совсем прост. Вот машины... Вон кусты... Самые густые рядом с трансформаторной будкой. Туда пойдут... Больше некуда... Восемьдесят шагов самого усталого не смутят... А ближе все же прохожие есть. Не захотят они, чтобы какая-нибудь излишне активная бабка на них заорала и привлекла к машинам внимание. На таких делах нехорошо привлекать к себе внимание, и это любой отморозок своим скудным умишком понимает...

Выбрав место, я двинулся к трансформаторной будке. Хорошо, нынешняя зима бесснежная. Не по сугробам скакать... Здесь и спрятаться есть где – за углом между будкой и другими кустами. И стал ждать... От скуки решил и Волку сообщить, что на место прибыл. Набрал номер:

– Пост принят...

– Понял. Где?

– У трансформаторной будки...

– Я так и думал. Сам бы там засел с удовольствием, чесс-слово... Двое по одному уже ходили... Скоро еще кто-то двинет... Кстати, они пивом дополнительно зарядились... Будь готов...

– Я могу только приветствовать это... И этих...

* * *

Первого я поприветствовал сразу и без разговоров... Парень в кусты углублялся стремительно и целенаправленно, слегка одухотворенный от близкой возможности, а я оттуда выходил лениво ему навстречу и по сторонам поглядывал, чтобы лишних свидетелей не пошло параллельным с парнем курсом. Моя импровизированная дубинка имеет силу удара более серьезную, чем милицейская. Свалил я оппонента, не дав ему добежать до стены будки. Но даже упасть не позволил, подхватил и оттащил за угол. Там уже скотч свое дело сделал, стянув руки, ноги и заклеив рот. По доброте душевной, я не оставил его лежать на холодной земле, вытянувшись в струнку, чтобы не простудил жизненно важные органы, а посадил спиной к кирпичной стене будки. Там он только седалище рискует простудить... Поверхностный обыск позволил лишь нож отыскать. Более серьезного оружия не было, следовательно, человек был не из самых важных в группе. Пистолеты у кого-то там быть должны, решил я, потому что подполковник не пошлет против нас парней, умеющих только ножом бесполезно размахивать. Этого и спрашивать не стоило. Второго, что поспешил по стопам первого еще более стремительно, я встретил просто ударом, сплюсовав энергию своего удара с его стремительным передвижением. Этого хватило. В рукаве парня тоже оказался нож. Когда я затаскивал за будку третьего, с неудовольствием отметил неприятность, произошедшую с первыми двумя. Добежать до места они успели, а вот справиться с одеждой не получилось, и сейчас из-под обоих стекали на бетонные отмостки струйки. Третьего, кажется, ждала такая же участь...

Но простейшая система похищения бандитов и мне самому уже надоела, и могла бы дать сбой. Повторение всегда чревато сбоем. И я систему перестроил. И, как оказалось, не напрасно. Теперь в кусты шли двое. И шли они не с целью повторить участь первых трех, а, несомненно, на поиски их, потому что оглядывали все окрестности с явно недоумевающими физиономиями. Когда ряды небольшой компании так стремительно редеют, это обычно становится заметно невооруженным глазом. Но взгляды, как я заметил, часто устремлялись в сторону дорожки, ведущей к киоску, торгующему пивом. Значит, подозревалась не опасность, а человеческая жажда, способная сорвать выгодное мероприятие. Это было мне, естественно, только на руку. Правда, руку пришлось занять пистолетом и отступить за другой угол, чтобы посмотреть со стороны, как новые парни отреагируют на позы прежних. Они отреагировали вяло. Оглянулись и хотели было начать развязывать, когда я вышел.

– Не торопитесь, братишки... – глушитель пистолета, словно указательный палец, неторопливо переходил с одного на другого, будто бы жертву выбирал.

Они торопиться не стали. Сообразительные, значит...

– Садитесь-ка рядышком... Мочиться будете на месте... – «палец» показал, куда садиться. И движения «пальца» были настолько авторитетными, что оба выполнили такую незначительную просьбу без возражений.

Только после этого я вытащил из пакета моток скотча и бросил ближнему.

– Обработай своего друга. И побыстрее, пожалуйста...

Позже попросил обработать себе ноги. И уже только после этого, приблизившись, легонько коснулся ногой печени парня, чтобы он не мешал и мне заняться его обработкой.

Обыск на сей раз был более успешным. У того, кому удара не досталось, пистолет нашелся. Самодельный, переделанный из газового, но все же пистолет. Это уже серьезный человек, и поговорить с ним стоит. Пришлось снять со рта наклейку и задать вопрос.

– Сколько всего человек у подполковника?

– Откуда я знаю... – скривился парень. – Мы с ним вдесятером работали... Наверное, и еще кто-то есть... Он мужик серьезный...

– Как вы вообще с таким жмотом работали... Он, ничего не делая, вас обирал...

– Пришло бы время, и мы его обобрали бы...

– Резонно, – согласился я. – Ради такого стоит потерпеть. Может быть, еще и успеете, если договоримся... Что сегодня делать следовало?

– Присмотреть за парнем из «Патрола»... – в глазах оппонента надежда появилась.

– Это не ответ. Конкретно...

Он опять рожу скривил, несколько секунд думал, потом все же решился ответить.

– Сегодня должен был приехать сюда парень на «Хаммере». Потом должен был подойти подполковник. После его прихода мы должны ждать у двери. Он будет выходить, мы войдем...

– Что в квартире?

– «Лимон» баксов...

– Как делиться собирались?

– Семьдесят процентов Петрову, остальное нам...

– Неплохо... Если учесть, что он сам перед этим пятьсот тысяч получить должен... И остатки хотел забрать... А потом кто-то должен был забрать из вашей суммы тридцать процентов, а семьдесят отдать подполковнику...

– Что? – переспросил парень.

– Это система Петрова... Потом «потрясут» вас...

Парень не удивился, а скорее восхитился, судя по блеску в его глазах.

– Ну и подполковник...

Не пожелал бы я подполковнику после этого со своими парнями встречаться. Но ему и без того, судя по всему, не придется – не успеет...

– Только у него в этот раз ничего бы не получилось, и вы бы влипли...

– В смысле?

Я вытащил нож из рукава второго из пострадавших и разрезал скотч на руках и на ногах собеседника. Нож рядом бросил.

– Я мог бы повязать вас всех... – фраза могла означать, что я мент, но не утверждала это окончательно. – Но отпускаю с условием... Сидите в машинах до того времени, когда появится подполковник. Сначала «Хаммер», потом подполковник на своем «Лексусе» или без него... Он иногда приезжает на такие мероприятия даже на ментовской машине, чтобы меньше рисковать... После этого вы сматываетесь... И больше вас никто не видит...

– А подполковник?

– Его сегодня на выходе будет брать служба внутренней безопасности. Баксы, кстати, для безопасности будут фальшивыми, и вы ничего не теряете... И остаетесь на свободе... Все... Забирай своих зассанцев и садись в машину... Объясни обстановку. Но – раньше времени пост не покидать... На поведение парня из «Патрола» внимания не обращать... Помни: я вас на свободе оставил, вы – мои должники... Не подведите... Иначе достану из-под земли...

* * *

Чтобы не светиться раньше времени с «Хаммером», я решил квартиру Волка не посещать и ушел в машину. Оттуда и позвонил Толяну. Рассказал о положении.

– Думаешь, поверили?

Я снова увидел вдалеке ту «жучку», что преследовала меня по дороге к Толяну.

– Проверим... Есть еще предложения, но об этом потом... Меня тоже, кажется, пасут, но всего двое, и вроде бы вполне приличные люди. На твоих отморозков не похожи...

– Осторожнее будь...

– Я попробую быть осторожнее... – сказал я сосредоточенно и зло и убрал телефон в карман. Я начал по-настоящему злиться. А когда я злюсь по-настоящему, это не приводит к хорошему того, на кого я злюсь...

Уезжать я не спешил. Ситуация требовала осмысления, а за рулем на московских улицах думается плохо. Там надо мысли с глазами синхронизировать, иначе влетишь куда-нибудь...

Я снова вышел из машины и еще раз купил бутылку воды без газа. С газом я не пью принципиально. Осмотрелся. Неподалеку еще и машина ГИБДД устроилась. Может быть, через них преследователи меня нашли? Но что это может означать? Это может означать только одно – что и меня преследуют менты... Такое открытие обрадовать не могло. Откуда ментам взяться? Анжелина прочувствовала ситуацию и настучала? Или этот «хвост» от подполковника Петрова? То есть вести слежку с помощью ментов он сам не может. Для этого требовались бы основания и разглашение существующего положения вещей. Он даже делиться ни с кем бы не захотел. Хотя полностью отметать подобный вариант тоже не следует. Но есть и другой вариант – ведут самого Петрова и меня «зацепили» попутно... Это показалось более правдоподобным. Слишком много, похоже, подполковник «наследил», и слишком грязно он работал...

И что это мне дает? Чем это грозит мне? Мне и Волку, потому что других, в стаю не входящих, я даже принимать в счет не желаю и не несу за них никакой ответственности...

Мысль притормозила мое желание заработать, но только на время. Трус не пьет по утрам шампанское. Если рискнуть, то можно от дела не отказываться и при этом так все повернуть, что никакие менты подкопаться не смогут...

План в голове созрел быстро. Когда начинаешь бояться и думать, как замести следы, всегда мысли начинают суетливо бегать, трудно бывает сосредоточиться и никакой план в голову не заявится. А если думаешь, как свое дело сделать и при этом вывернуться из положения чистым, то сразу возникает множество вариантов...

* * *

Первое, что мне следовало сделать, это проверить, действительно ли меня преследуют менты. Не совсем преследуют, но присматривают за мной... Это сделать не сложно. Следует только показать им, что они замечены, и менты быстро сменят машину... И еще машина ГИБДД... Если работают официальные менты, то ГИБДД не будет им мешать...

Я проверку провел демонстративную. Развернулся перед машиной «гиббонов» через двойную разделительную линию, посмотрел в зеркало и убедился, что патрульные, видя нарушение, за которое не грех пятьсот баксов сорвать, никак на мою наглость не отреагировали. Значит, первая проверка состоялась. Теперь вторая...

Около «жучки» я притормозил и опустил стекло в правой передней дверце. Даже приподнялся и потянулся, чтобы машину и тех, кто в ней, рассмотреть. Потом усмехнулся и махнул рукой, дескать, поехали... И поехал... Они с места, естественно, не двинулись... Вот теперь все ясно... Менты пасут... Но на время они от меня отстанут...

И мне можно приступать к следующему этапу...

* * *

У меня дома хороший компьютер. Но он один, даже с достаточно скоростным принтером, мог просто не успеть справиться с работой. Кажется, можно работать одновременно с двумя принтерами... Но я этого не умею. К тому же, если я куплю только второй принтер, сразу возникнет вопрос, для чего он мне нужен. А кому задать вопрос – найдется... Значит, мне необходимо купить второй компьютер вместе с принтером. Возникло желание домой съездить, в деревню, и подарить компьютер любимой школе, которую когда-то оканчивал. Имею же я на это право? А почему бы и нет...

И я заехал в магазин. Даже посоветовался с продавцом-консультантом, милостиво сообщил ему, что хочу подарить компьютер деревенской школе, которую когда-то окончил. Такой, чтобы он не скоро устарел. Он мне посоветовал, подобрал все, что полагается. А принтер я захотел купить такой же, как у меня самого, – цветной лазерный. Нравится мне собственный, и потому хочу школе такой же подарить... Мне даже дистрибную версию «винды» поставили и в машину технику загрузили...

По пути домой опять проконтролировал дорогу позади себя. Ничего подозрительного не обнаружил, дважды проверился неожиданными поворотами без включения сигналов и только после этого заехал в салон связи и купил себе новую сим-карту в мобильник, желая избавиться от старой, с которой совершено много звонков и которая может контролироваться. Но от старой избавляться следует позже, перед самым моментом возможного задержания.

Дома сосед дядя Леша помог затащить коробки в квартиру. Распаковывал я осторожно, чтобы потом точно так же упаковать. Подключил все кабели, сам с «пиратского» диска установил программу «Фотошоп», как на моем компьютере, потом уже на своем сканере отсканировал стодолларовую бумажку с двух сторон и приступил к печати. Сразу с двух компьютеров, на двух принтерах... Один печатал одну сторону, другой вторую... Надо еще успевать переложить отпечатанные страницы с первого принтера на второй, а со второго на первый. Отпечатать полмиллиона долларов – это штука не быстрая. И отвлекаться мне было некогда...

Принтеры работали на полную мощь, когда позвонила Анжелина.

– Я готова... – сообщила сердито. Не любит она с деньгами расставаться. Богатые все этого не любят. Иначе они никогда не стали бы богатыми...

– Я пока занят... Позвоню позже. – Тон у меня был скорбный и деловой, умышленно, чтобы можно было предположить, будто я занят какими-то делами, связанными с похоронами своего бывшего командира роты.

– Ты где сейчас?

– В морге... Если хочешь, приезжай... Только сразу предупреждаю, что здесь запах нехороший... Духи с собой возьми, а не то сама вся этим запахом пропитаешься...

– Спасибо. Обойдись пока без меня. Но мы же не опоздаем? – она явно торопила события.

– Они ждут... А я просто не могу разорваться на несколько частей, сама пойми...

– Я понимаю... Когда освободишься, позвони, чтобы я подготовилась...

– А ты еще не готова?

– Надо, чтобы без свидетелей...

С этим трудно было не согласиться, но сказала она это не сразу. И я догадался почему.

– Позвоню...

Я отключил трубку и засмеялся. Перепады в интонациях Анжелины говорили о том, что кто-то диктовал ей разговор. Значит, она работает вместе с ментами. И во что это выльется? Это выльется в то, что она передаст мне меченые деньги, как я и предполагал. И я возьму их, но никому не покажу, кроме Волка. Да и то после... После того, как дело завершится... Но и взять их следует осторожно. Менты тоже народ хитрый, как лисы... Обязательно установят в кабинете скрытую камеру. А я в герои видеофильма попасть не рвусь... Но и это можно предусмотреть, и этого можно избежать, если быть хоть чуть-чуть сообразительным...

Но одно меня обрадовало сильно. Я до этого угрызения совести испытывал – женщина мне доверяет, а я так ее доверием пользуюсь... Теперь же никаких угрызений совести быть не может. Она устраивала мне ловушку, но я волк опытный, ловушки носом чувствую и, рискуя, как не каждый волк, имея повышенное чувство самосохранения, рискнуть может, иду навстречу опасности и хитрой комбинацией Анжелину обыгрываю. Опасность обоюдоострая – и для нее, и для меня... Я рискую свободой, она только деньгами. Мой проигрыш серьезнее... И о муках совести при таком раскладе можно не говорить. Можно, конечно, о другом погоревать... Самолюбие щиплет неприятно... Я думал, что могу из этой женщины веревки вить... Оказалось, она желает вить их из меня... Но это я могу пережить. Женщин много на свете, и не все из них мои... Приходится с этим мириться...

Да... Еще один вопрос... Этого упускать никак нельзя...

Я набрал номер Волка.

– Уже? – спросил он сразу. – Быстро же она работает...

– Она – уже, а я еще нет... Постарайся спрятать подальше то, что ты за спиной носишь... Не дома спрячь... И тот халатик, в котором утром был, – туда же...

– Понял...

Я опять тихонько и коротко завыл, предупреждая об опасности. Волк чуткий зверь... Он поймет... Но вот захочет ли Волк от пистолета избавиться, это еще вопрос. Оружие и для него, и для меня так много значит в жизни, что без оружия мы – все равно что волки без зубов. Без оружия нам страшно жить, и каждую минуту чувствуешь себя так, словно ты опять в плену...

– Я раньше вечера не появлюсь... Ты чем занимаешься?

– Воспоминаниями...

– Неблагодарное это дело... Нервы портит... А они нам понадобятся...

– Я не своими... Читаю тетрадку капитана Петрова...

– Не вздумай повторять его опыт... Мне без тебя будет тоскливо, хоть вой... А я сам себя слишком люблю, чтобы повторить... Ладно, до вечера...

Мне со своим пистолетом тоже расставаться было невыносимо жалко. Хотелось надеяться, что расставание это будет непродолжительным. И вообще хотелось всегда иметь его под рукой. И я, в последний раз встав с оружием перед зеркалом, посмотрел, как выгляжу, но не долго, и после этого, подыскав подходящий плотный пакет, спрятал туда пистолет и спустился на лестничную площадку между первым и вторым этажами. Пистолет убрал в свой почтовый ящик. В отличие от обычных домов, в нашем элитном почтовые ящики никто не ломает, и потому на него положиться можно. Поскольку газеты я, не уважая российскую и прочую прессу, не выписываю, нет никакой угрозы, что кто-то обнаружит там мое оружие. Да и замок на ящике персональный. Не слишком сложный, тем не менее не позволит заглянуть внутрь соседскому мальчишке...

А принтеры все печатали и печатали. Я промыл руки водкой, чтобы обезжирить кожу, сухая кожа на бумаге не оставляет отпечатков пальцев, и ножницы достал, чтобы, отпечатав вторую сторону, начать резать... И даже не слишком считал, сколько нарезал. На глазок можно определить... Подполковника с этими деньгами я вытолкаю быстро, а потом для счета у него уже времени, судя по всему, не будет...

2. ВОЛК

Я вообще-то от природы человек простой, бесхитростный и не любитель непонятных ситуаций. Но если Онуфрий не пожелал сказать что-то более подробно, значит, он имел на это причины, а вовсе не от желания заставить меня поломать голову. Хотя скажу сразу, что предложение избавиться от пистолета, каким разумным оно ни будь, меня первоначально возмутило сильно. Но короткий волчий вой при этом предложении насторожил. Онуфрий не из тех, кто из простого опасения пожелает меня и себя разоружить, когда остается вооруженным подполковник Петров и его парни во дворе по-прежнему сидят, хотя и имели уже беседу с Онуфрием. И неизвестно еще, как они себя поведут, если ситуация изменится. А подобные ситуации имеют обыкновение меняться стремительно. Хотя тоже во всяком изменении бывает, как правило, железная логика. Но гадать и предполагать, не имея фактов, – это насиловать собственную голову. И лучше не заниматься таким неблагодарным занятием.

Но – пистолет... Был бы у меня почтовый ящик хороший, я туда бы сунул... А в ящик, не имеющий замка, помятый и гнутый, с несуразными дырками – все равно что в подъезде на подоконнике оставить... Впрочем... Место есть, хотя на ключ и не закрывается... Из нашего подъезда лестница в один пролет ведет в подвал. Дверь подвала тяжелая, металлическая, с амбарным замком. Начнешь ломать, шум на весь подъезд будет. Но там же, около двери, несколько ниш есть... Я когда думал вентиляцию прочистить, хотел в подвал пройти и посмотреть на возможность. Но пройти не сумел. Однако ниши рассмотрел...

Как был в тапочках, так и вышел я из квартиры, к подвальной двери спустился и нишу с самого края облюбовал, прощупал... Руку далеко можно просунуть... И убрал туда пистолет вместе с кобурой. В соседнюю нишу засунул ментовскую форму, которую Онуфрий так ласково «халатиком» назвал... Одно дело сделано. И дальше осталось только Онуфрия дожидаться.

Я вернулся в квартиру. Дожидаясь, можно дальше читать тетрадь капитана Петрова. А не то заявятся подполковник Угаров вместе с подполковником Петровым и начнут убеждать меня, что я тетрадь украл... Впрочем, подполковнику Петрову сейчас должно быть не до подполковника Угарова. У него свои заботы...

Прежде чем усесться в кресло, я еще раз выглянул в окно. Две побитые «Ауди» устало стояли там же, где им разрешил стоять Онуфрий. И пусть стоят. Пока они меня не касаются...

* * *

...Я раскрыл тетрадь, начал читать, но скоро поймал себя на том, что не улавливаю смысл прочитанного, потому что думаю о другом. Капитан рассказывал о своем видении событий, а у меня в памяти возникали картины того, что я видел сам и в чем участвовал.

Отыскав возможность выхода из кольца, создаваемого боевиками, мы с Мишаней успели проверить и другое направление, но другое оказалось перекрытым. И с этой вестью поспешили к капитану Петрову. Капитан долго не раздумывал.

– Сдала-таки нас... «Мальчик с козой»... – сказал сердито. – Вперед! Всем подтянуться... Охранение идет в пределах видимости... Показывайте дорогу...

Другая поисковая пара вернулась только перед нами. Тоже с трофейными автоматами, но и с информацией о перекрытом пути. А мы нашли «дыру», в которую можно было из «мешка» выскользнуть всему отряду.

– В темпе, в темпе... Вперед! – продублировал команду Петрова лейтенант Угаров.

Мы передвигались быстрым шагом, временами переходя на легкий бег. Хорошо, что я передал рацию временному помощнику. Она не килограмм весит... А Онуфрию свои две более легкие рации пришлось одному тащить...

Я и Мишаня шли в авангарде, показывали дорогу. Так миновали недостроенный каменный бруствер, за которым остался безопасный сейчас и вообще уже ненужный никому пулемет без затвора, и свернули в сторону. Дальше уже пришлось передвигаться медленно, потому что не стоило испытывать судьбу. Мишаня показал мины, которые мы нашли. Лейтенант Угаров хотел было заняться разминированием, но капитан Петров запретил.

– Один отряд ставил, другой найдет... – и замахал руками, то ли взрыв изображая, то ли приказывая нам всем быстрее двигаться одновременно во всех направлениях.

Отряд боевиков мы обошли почти вплотную, в тридцати метрах от крайнего поста, где теперь уже четверо чечен таскали камни и строили даже не бруствер, а маленькую крепостицу на манер тех, что каждый русский мальчишка строил в детстве из снега. Тем не менее при лобовой атаке эта крепостица послужила бы хорошим укрытием и препятствием на пути продвижения. Интересно было бы узнать, кто здесь собирался проводить на чечен лобовую атаку... Если они надеялись на нас, то мы уже позади передовых постов оказались, и если бы атаковали их, то не в лоб, а в спину. Впрочем, атаковать мы не собирались, хотя такая атака принесла бы нам какой-то кратковременный успех и спутала бы планы полевых командиров. Однако лучше было пока оставаться незамеченными. Да и чечен в заслоне было около двухсот человек против наших двух десятков. Даже положив четверть их личного состава за счет неожиданности, нам пришлось бы отступать с боем и выдать свое месторасположение раньше времени. Петров предпочел действовать как разведчик, а не как боевой командир линейной части. Мы прошли мимо, оставаясь незамеченными...

Но дальше предстояло выполнить самое сложное – почти по открытой местности обойти стороной село и остаться незамеченными... На наше счастье, вечер уже приближался...

* * *

...Эти картины вспоминались так живо потому, наверное, что я был не просто их непосредственным участником, но почти героем, отыскавшим вместе с Мишаней проход, пусть и такой рискованный, узкий, – меж двух отрядов, к тому же ведущий дальше не куда-нибудь в дикую местность, где нас трудно будет отыскать, а в места обжитые. Но и это было спасением. По крайней мере, не попадись нам этот проход, к утру весь отряд оказался бы в «мешке». Героем был и Онуфрий, поскольку именно он «прочухал» первую мину, показавшую, что кто-то обеспокоен нашей судьбой, то есть обозначавшую конец скрытного этапа операции и переход к этапу боевому. До находки Онуфрия мы не знали, что обнаружены и что за нами охотятся. Чечены тоже сразу на рожон не лезли и предпочитали действовать скрытно.

Такие воспоминания тешат самолюбие и доставляют удовольствие, и я, сидя в кресле, держа тетрадь капитана Петрова на коленях, казалось, чувствовал, как левая рука в автомат вцепилась, а правая твердо держит черенок малой саперной лопатки, отточенной до остроты бритвы. Оружие ближнего боя... Мы тоже оказались не простыми в этой сложной обстановке, мы не стали «пушечным мясом», как случалось в ту войну со многими подразделениями, и заставили уважать себя как противника. Уважать и бояться...

После таких личных воспоминаний и воспоминания капитана Петрова стали читаться и восприниматься легче, хотя легкого в них было мало. Читать стал не как раньше, со случайной страницы, а с места, на котором остановился...

* * *

...«Вернувшись с очередного этапа переговоров, я сразу засадил радистов за работу. Время сеанса связи не настало, но существовали же и другие волны, через которые можно было бы выйти на связь со штабом группировки и уже через кого-то постороннего выйти на радиоузел разведуправления. Сразу решил на разведуправление выходить, минуя командование бригады, которое непосредственно разведуправлению подчиняется. Радисты у меня в роте попались хорошие, младший сержант Онуфриенко и ефрейтор Волк, толковые пацаны. У нас с собой была рация для телеграфного режима и две рации для телефонного. Одну телефонную сразу на прием поставили. Телеграфную и вторую телефонную на попытку связи...

Начали поиск...

– Что-то там происходит, товарищ капитан... – первым сказал Онуфриенко, который в телефонном режиме работал, и протянул мне наушники, чтобы я послушал.

И я пару минут слушал эфирную ругань. Разговаривали два каких-то подполковника, один другого отчитывал за потерю координат, требовал возвращения на двадцать километров назад, чтобы потом выйти на правильное направление, иначе первый подполковник мог со своей частью угодить под бомбардировку своих же самолетов. Под бомбардировку чужих он попасть, естественно, не мог, потому что у Дудаева бомбардировщиков не было, хотя сам генерал когда-то командовал именно дальней авиацией, то есть тяжелыми бомбардировщиками. Первый не огрызался, хотя ему не нравилась мысль о возможности угодить под бомбардировку, но говорил, что, выполняя приказ двигаться на предельной скорости, оторвался от роты заправщиков на значительное расстояние и у него горючее уже на исходе, и не хватит даже на то, чтобы на двадцать километров вернуться... Обычная армейская неразбериха при полном неумении командовать. На учениях на такое глаза закрывали, когда еще были учения, а потом на много лет и про учения забыли. Вот и результат...

Я жестом попросил у младшего сержанта микрофон, чтобы вклиниться в чужой разговор. Онуфриенко микрофон дал и включил режим передачи.

– Товарищи подполковники, – обратился я, – извините за вмешательство в ваш разговор. Говорит капитан Петров из спецназа ГРУ. Нахожусь со своим отрядом в окружении боевиков. Сеанс связи со штабом группировки только вечером, а мне необходимо поговорить сейчас. Вы не можете со своей волны связаться? Мне необходимо выйти на разведуправление...

Несколько секунд длилось удивленное молчание. Потом тот подполковник, что был, видимо, должностью постарше и распоряжался, рявкнул:

– Пошел ты, капитан, подальше... Не мешай, без тебя тут...

– Повторяю... Мой отряд находится в кольце боевиков. Мы под угрозой плена или уничтожения... – настаивал я.

– Большой отряд? – спросил подполковник.

Кажется, он все же заинтересовался.

– Двадцать один человек остался, из них трое офицеров...

– Тьфу ты... Мы сегодня за день почти два батальона уже потеряли, а ты, разведка, ко мне с мелочью... Не до тебя, когда идет наступление...

Жизнь своих солдат, да и свою собственную, я мелочью не считал, однако кричать «Спасите!» не обучен...

– Мне нужна только связь со штабом... Дайте свою волну, товарищ подполковник...

– Я тебя не знаю... Может, ты – чечен... Отвали, сказал, и не мешай работать...

– Сообщите в штаб, что капитан Петров ищет срочной связи... В штабе знают обо мне... В разведуправление... Дежурному... У меня одна рация постоянно на приеме... – кажется, я говорил слегка истерично, но требовательно, как к тому вынуждали обстоятельства.

– Я тебе сказал, уйди с волны...

– Все, товарищ подполковник, ухожу... Скажите только, как там у вас с погодой? Летать сегодня можно?

– В нашем краю только дождь со снегом... Сильно доволен? Только тяжелая авиация с высоты бомбит... И своих, и чужих... Этим тоже доволен? Где-то в стороне летают...

Я протянул наушники Онуфриенко, а микрофон чуть придержал.

– Ищи других... Эти козлы непробудные... – сказал намеренно громко, чтобы подполковники тоже услышать могли...

От радистов я не отходил и только на небо часто поглядывал. Тучи продолжали растягиваться, но если там, над основными базами, погода по-прежнему мерзкая, то и вылета вертолета ждать, пожалуй, не стоит... Хотя если хороший вертолетчик найдется, а когда-то такими все армейские вертолетчики были, по крайней мере, там, в Афгане, мне плохих не попадалось, то он может и вылететь, и преодолеть облачность на низкой высоте до того, как к горам приблизится. А если в горах разведрится, то мы будем спасены...

Через минуту ефрейтор Волк головой покачал:

– Что-то там непонятное творится, товарищ капитан... Эфир забит... Все словно с цепи сорвались... Не пойму, что случилось... Не слышал такого ни разу... И волны путают... Одни и другие на одних частотах работают... Сбиваются...

– Наступление идет... Что случилось... В наступлении эфир всегда забит... Наверное, на Грозный двинули... Всеми силами... А волны путают, потому что не научили их... Еще не научили... Их еще и стрелять не научили...

Это была правда. Еще там, в Моздоке, мы уже слышали о том, как прошли первые дни войны в Чечне. Они и не могли иначе пройти, потому что привезли сюда не солдат, подготовленных к военным действиям, а солдат, обученных только тротуары метлами мести и бордюры известью красить... Да еще дачи генералам благоустраивать...

Подошел лейтенант Угаров.

– Разрешите, товарищ капитан... – кивнул головой, показывая, что просит меня отойти, чтобы разговаривать без присутствия солдат.

Я отошел.

– Что?

– Чечены перегруппировываются. Похоже, к атаке готовятся... Сразу с трех направлений...

– У нас есть еще тридцать пять минут. Если найдем связь, можем вызвать вертолеты...

– Не успеют... Чечены не дадут...

– Два часа... В любом случае продержимся... Чечены тоже на рожон лезть не захотят... Если полезут, один раз хорошо встретим, сразу откатятся... Будут издалека обстреливать... Из минометов...

– Это не лучше...

Я осмотрел позицию беглым взглядом. Отряд основательно закопался. Чтобы нас накрыть, нужно иметь в составе минометных снайперов. А таких даже в подготовленных войсках не сыскать... Миномет – штука не слишком прицельная...

– Не удержимся, товарищ капитан. Лишние жертвы...

Подошел капитан Дмитриенко. Издали заметил, что у нас серьезный разговор, и подошел.

– Лейтенант вот у нас опять труса празднует... – зло высказался я, правильно оценив позицию Угарова. – Снова предлагает не ждать и быстрее бежать с поднятыми руками, чтобы, не приведи боже, чечены не обиделись... Ты что скажешь?

– А он уже предлагал? – Капитан на лейтенанта глянул косо и с пренебрежением.

– Не просто предлагал, а настаивал, как только боевики кольцо замкнули...

– Куда нам спешить... – мрачно рассудил Дмитриенко. – Что здесь смерть, что там смерть... Что в эфире?

– Похоже, наступление на Грозный... Весь эфир забит... Пробуем выйти на разведуправление через посредников...

– Небо светлеет... – Дмитриенко посмотрел на небо. – Хотя бы пару ракетоносцев прорвалось, они бы нам коридор обеспечили...

– А чечены нас в коридоре бы и зажали... – не удержался лейтенант.

Зажглась сигнальная лампочка на рации, стоящей на приеме.

– Товарищ капитан! – обрадованно позвал Онуфриенко. – Есть связь с разведуправлением... Сами нас вызвали...

Я одним прыжком оказался рядом с рацией и схватил наушники с микрофоном.

На связь вышел дежурный по управлению майор, фамилию которого я не разобрал из-за треска в эфире.

– Капитан, ты что там старших офицеров оскорбляешь... – сразу начал он с претензии. – Ладно еще, генерала на месте нет, я на связи оказался...

Вот, значит, откуда связь появилась. Кто-то из тех подполковников не захотел, чтобы его козлом считали. Но иначе он так и не связался бы с разведуправлением. И за это козлу громадное спасибо...

– Товарищ майор, мы в полном окружении, не имеем возможности прорыва, – сразу доложил я обстановку, не желая отвечать на обвинения. – Чечены ведут с нами переговоры о сдаче в плен. Мы по возможности оттягиваем время. Первая попытка прорыва была неудачной. Потеряли двух солдат...

– Я в курсе обстановки, капитан... Что ты хочешь сообщить?

– Я не сообщить хочу, товарищ майор... Я прошу вертолеты... Транспортник и хотя бы пару ракетоносцев, чтобы сделали нам коридор для прорыва к посадочной площадке... У нас сейчас небо проясняется. Если чечены пойдут в атаку, пару часов мы сможем продержаться... Может быть, четыре часа... Но не больше...

– Где я тебе вертолеты найду... – майор сам, как чечен, пошел на меня в атаку. – У меня собственных нету, ни одного за пазухой не прячу... А вся армейская авиация задействована в наступлении... Оказывают поддержку наземным силам... На базу прилетают, только чтобы боекомплект пополнить и дозаправиться... Нет вертолетов...

– А мы, товарищ майор, значит, уже не считаемся наземными силами? Нас уже списали? – я тоже в пассивной обороне не остался.

Разговор был слышен всем.

– База... Два учебных вертолета в бригаде... – подсказал капитан Дмитриенко.

– Ничем помочь не могу, капитан, извини... – голос у майора изменился.

– На базе в бригаде есть два учебных вертолета. Тренировочные, для десантирования...

– Ваша бригада сейчас выбрасывает десант под Грозным... Вертолеты все заняты... Летают с двойной перегрузкой...

– Учебные... – уточнил я. – Не боевые... Учебные способны нас снять... Мы поддержим огнем снизу... Даже без полной посадки, под винтами загрузимся...

– Кой черт разница... Все сейчас задействовали... Горючки не хватает... На каких-то учебных другим керосин возят... Ничем, капитан, помочь не могу... Выкручивайся, как можешь, сам... Под твою ответственность...

– В плен сдаваться или парней положить? – спросил я мрачно, успокоившись отчего-то и сообразив, что спорить и требовать уже бесполезно.

– На твою ответственность... Я же сказал...

Дежурный майор даже такую ответственность на себя взять не решился...

– А генерал когда будет?

– Сегодня еще не было...

– Все. Конец связи... С Новым годом тебя, товарищ майор...

Я передал наушники Онуфриенко. В горле стоял ком, но на душе после этого разговора стало легче. Нас похоронили...

– Уничтожить все коды связи... – приказал я радистам. – Всем объявить – приготовиться к сдаче в плен... Если у кого-то есть письма, еще что-то такое – лучше уничтожить. Документы оставить при себе. Чечены обещают обмен...

– Надо было расстрелять «мальчика с козой»... – сказал лейтенант Угаров, как в спину меня ударил. Специально громко сказал, чтобы все слышали и знали, кто виноват во всем происшедшем. Я на такой подлый удар даже отвечать не стал. Просто встал и пошел в сторону чеченского фланга, туда, где встречался в последний раз с полевым командиром. Без белого флага, положенного переговорщику, пошел... Застрелят, так, может быть, лучше будет...»

* * *

Все это было при мне, на моих глазах и моими ушами было услышано. Но только сейчас я узнал, как вел себя тогда лейтенант Угаров. Вот почему он так ищет эту тетрадку... Понимает, что мог написать о нем капитан Петров. Он сделал за двенадцать лет головокружительную карьеру. И подполковнику Угарову, еще молодому, по сути дела, парню, а не зрелому мужчине, светит, надо полагать, и повышение по службе... Полковника, наверное, получить стремится... В спецназе ГРУ званий выше полковничьего не бывает, если только в управление служить не переведут. Там можно и генеральскую звездочку хапнуть... А вдруг эта тетрадка достоянием гласности станет? Что тогда?

Я усмехнулся, но усмехнулся рано. Правильно говорят: только черта помянешь, он тут как тут... Подал голос телефон. Я снял трубку, все еще находясь под впечатлением прочитанного.

– Кто это? – спросил грубоватый начальственный голос.

– Кажется, это я... – невинно ответил я, впрочем ничуть не сомневаясь, что это в самом деле именно я. Но не люблю такого лобового хамства. И в ответ не менее хамски зевнул в трубку. Так зевнул, что сам спать захотел.

– Мне нужен Волк...

– Я слушаю... – и я легонько завыл по-волчьи.

– Это подполковник Угаров. Что воешь?

– От жизни волчьей... Во время волчье живем... Жили бы в собачье, лаял бы, наверное...

– Слушай, я тут брата капитана Петрова спрашивал. Он говорит, что у тебя сегодня утром эту тетрадку оставил. Дневник капитана Петрова...

Я опять зевнул, теперь уже не умышленно. Сам себя на сон затравливаю этими зевками.

– Он мне, помнится, показывал ее... И положил в карман. Я даже помню, что в правый карман. Говорил еще, кажется, что нужно какому-то журналисту отдать, чтобы ксерокопию сделал... Даже фамилию назвал...

– Нельзя это отдавать! – рявкнул Угаров. – Там могут быть сведения, составляющие государственную тайну!

– Это уже вопрос не ко мне, а к подполковнику Петрову, – в очном разговоре я бы даже руки для убедительности развел, а в телефонном только ехидно улыбнулся.

– Фамилию журналиста вспомни...

– Вот еще... Да я ее сразу мимо ушей и в форточку, чтоб охладилась... Не помню, короче... Выпить, подполковник, хочешь? Поговорить, былое вспомнить...

– Не до того... Завтра на похоронах увидимся... Выпьем еще... Вспомним...

Слова его угрозой прозвучали, хотя я не испугался. Но на всякий случай сходил в ванную комнату, чтобы в зеркало посмотреть на себя. Ведь говорят же, что волк превыше всего ставит чувство самосохранения. Вдруг лицо скажет, что я испугался. Я умылся, чтобы чувствовать себя свежее и сонливость прогнать, и глянул в зеркало.

– Надо позвонить Онуфрию, предупредить о сути повышенного интереса Угарова, – подсказало мне отражение. – Чтобы не вышло случайного перехлеста. Мало ли что...

– Тоже верно... – согласился я...

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1. ОНУФРИЙ

Волк позвонил и сказал, чем вызван интерес подполковника Угарова... Раньше меня это разозлило бы, сейчас только рассмешило. Ай да бравый вояка...

Монотонная работа утомляет. И мысли в голову всегда лезут, к самой работе никакого отношения не имеющие. Я разрезал листы с «долларами», а сам думал сначала о тетрадке, которую капитан Петров писал, наверное, несколько лет... Потом о самом капитане и о нас с Волком... Других ребят вспоминал... Некоторые фамилии из головы напрочь вылетели, некоторые помнились. Но больше помнились имена или клички. Вот уж кого никто, наверное, не забыл, так это Волка. Имя забыли наверняка все, кроме меня. А фамилия памятная, не спутаешь с другой... Не случайно Толяна все звали только по фамилии... А с лейтенантом Угаровым они как-то сразу не поладили...

– Ефрейтор Волк! – прикрикнул лейтенант.

Волк обернулся.

– Рация где?

– Там, – кивком показал Волк. – Несут...

– «Молодых» за себя, значит, таскать заставляешь... – в голосе Угарова прозвучала угроза. Он бы в казарме за отношениями следил, не на марше же...

– Капитан Петров меня в дозор отправил. Приказал рацию передать... – угрюмо ответил Волк. А я бы на его месте посмотрел еще более угрюмо. Волк так не умеет...

Угаров оглянулся и поморщился. Ему очень хотелось стать заступником «молодых», но опять не получилось... Ну просто никак не давался ему в руки авторитет...

* * *

...В тот раз Волк в дозор сходил удачно. Разведал с напарником маршрут, и мы выбрались из кольца окружения. Правда, едва-едва успели, потому что, когда прошли почти вплотную к постам отряда боевиков, передовая разведка доложила, что из села новый отряд идет – человек, помнится, в полста, если не больше.

– В кусты! Бегом! – скомандовал капитан Петров.

До кустов, достаточно густых и единственно способных стать убежищем, было метров пятьдесят. Мы добежали, залегли, оружие приготовили. Стали ждать.

Боевики появились вскоре. Шли нестройной колонной, не очень-то и спеша, и как раз в ту сторону, откуда мы появились. Похоже, собрались закрывать дыру в кольце. Может быть, были и другие дыры, но других мы не нашли, а этой воспользовались вовремя.

– Они даже охранение не выставляют... – сказал лежащий рядом капитан Дмитриенко. – Все до поры... Когда на грамотного командира нарвутся, это им дорого обойдется...

– Они, товарищ капитан, считают, что они у себя во дворе... – сказал Волк.

Дальше мы двинулись уже по краю кустов, потому что через сами кусты продираться было бы сложно и это затормозило бы передвижение. Шли в темпе, пока разведка опять не остановила нас. Дальше все тропы к селу стекались. И открытая местность, которую предстояло пересечь, из крайних дворов прекрасно просматривалась.

Капитан Петров на часы посмотрел, потом на небо. Небо хмурое, тяжелое, висит над головой угрозой. Но нам такое небо только в помощь. При низкой облачности раньше темнеет.

– Минут сорок ждать придется... – сказал капитан Дмитриенко. – Раньше не стемнеет.

– Сорок минут, если не добрый час... – Петров осмотрелся. – Привал в кустах... До темноты. Дозоры в обратную сторону на километр...

* * *

...Показалось, что мы спаслись. И это добавило настроения.

Темнота уже начала сгущаться, когда со стороны недалекого леса, через который мы выходили из кольца, раздались рваные автоматные очереди. Многочисленные... Впечатление было такое, что там идет бой.

– В кого они стреляют? – спросил Волк Петрова. Мы, как радистам и положено, держались постоянно рядом с командиром. Волк уже и свою рацию сам тащил. Иногда и у меня брал одну, чтобы на время разгрузить.

– Кажется, друг в друга... – капитан обрадовался. – Попытались, похоже, кольцо сжать и своих же обстреляли... Темно, не видно... В лесу раньше темнеет...

Стрельба прекратилась быстро и так же резко, как началась.

Капитан опять на часы посмотрел и на небо.

– Дмитриенко!

– Здесь я...

– Ты последним шел... Тропу мы не проторили?

– Чуть-чуть... Только после нас там еще отряд прошел... Затоптали...

– Если у них следопыт есть хороший...

– Темно... Только завтра смогут...

– Кто его знает... Подъем! Двигаем дальше... Охранение по всем четырем сторонам... Онуфриенко, сдай рации, в дозор...

* * *

...Теперь и мне выпало в дозор идти... И хотелось, чтобы дозор оказался не менее успешным, чем у Волка. Даже какое-то чувство соперничества появилось. В напарники мне дали сержанта Гришина, который почти в каждый дозор без отдыха ходил, как парень выносливый и самый опытный в отряде. Долговязый, жилистый, чуть-чуть сутулый, как большинство долговязых парней. Из-за этой сутулости в роте Гришина звали Лосем.

– Патрон в патронник и на предохранитель... – сказал Лось и двинулся вперед.

Я передернул затвор, поднял предохранитель и поспешил за сержантом, чтобы сразу не потерять его в темноте, потому что каждые два шага Лося равнялись трем моим шагам.

Дозоров впереди отряда было два. Один ушел правее, мы выдвинулись ближе к селу. По мере удаления от отряда темнота сгущалась и идти приходилось медленнее, чтобы всматриваться в окрестности и не пропустить возможную неприятность. Но неприятность пришла справа. Автоматная очередь в ночи прозвучала отчетливо и громко, словно бы темнота, за счет своей густоты, лучше разносила звуки. Такое обычно в тумане бывает. Туман все звуки издалека приближает так, словно их источник рядом находился. И сейчас вдруг кто-то дал длинную очередь. Такой длинной нам вообще стрелять запрещали. Да и все хорошо знали, что длинная очередь не может быть прицельной, поэтому больше трех выстрелов в очереди допускать нельзя.

Лось остановился. Справа голоса слышались. Но понять, на каком языке разговаривают, – невозможно.

– Туда... – прошептал Лось и позвал меня за собой рукой.

Теперь я, не самый медленный на свете человек, едва успевал за ним и при этом сам удивлялся, что и сержанту, и мне удается ступать так тихо. Уже через сто шагов мы увидели два луча – кто-то фонарями пользовался. Светили в землю, стараясь там что-то рассмотреть. Фонари в дозорах у всех были, но дозор не стал бы так откровенно себя выдавать. Значит, это не наши. Но кто и в кого стрелял?..

Лось молча сделал знак – расходимся шире. Мы выполнили классические «клещи» и приблизились к свету метров на двадцать. Последние метры я уже полз по-пластунски, да и Лось, наверное, тоже. И только с короткой дистанции удалось рассмотреть. Четверо боевиков обыскивали двух наших дозорных, лежащих на земле без движений. Очередей, наверное, было несколько, но они слились в одну, и нам показалось, что это одна длинная очередь. Я поднял автомат и прицелился. Но сам стрелять не решался. Лось опытнее меня, он старший в дозоре. Он лучше знает, что делать.

Сначала сбоку темноту разорвал огненный мазок, и только потом послышалась очередь. У меня реакция всегда была хорошая, и я присоединился сразу. Боевики даже не успели среагировать, как мы срезали их. И в несколько скачков преодолели дистанцию. Одновременно, не сговариваясь. Это уже потом я понял, что мы совершили ошибку. А если бы кто-то из чечен остался в живых? Даже если был бы просто ранен... Он встретил бы нас очередью в упор... Но в тот раз Бог миловал нас. Но не помиловал парней из второго дозора. Оба были мертвы.

– Быстро... – Лось взвалил на свою сутулую спину одного, я сразу последовал его примеру, и бегом мы направились в сторону отряда. Но и отряд уже двигался в нашу сторону. Встретились ближе к месту происшествия, чем хотелось бы, но мы бежали с грузом.

Лось, я даже не заметил когда, успел снять у убитого чечена бинокль. Протянул ценный трофей Петрову.

– С ПНВ[9]... Сейчас это необходимо...

У капитана Петрова, как и у других офицеров, был и свой бинокль, но без ПНВ. И даже у снайпера отряда рядового-контрактника Юдина был бинокль, но тоже обычный. И дальномер дневной. И на «СВД»[10] оптика тоже только дневная...

Петров принял бинокль как должное, но даже рассматривать сразу не стал. Понятно – стрельба могла всполошить округу. Село рядом. И те четверо – откуда они взялись? Может быть, это передовой пост нового заслона?

– Быстро... Убитых несем по очереди... – скомандовал капитан. – Прорываемся как можно дальше за село... Через восемь километров лес...

И только после этого поднял бинокль и включил ночное видение. Окуляры осветились слабым зеленоватым ободком...

* * *

...Первые потери произвели угнетающее впечатление. По крайней мере лично на меня... Даже сам почувствовал, как потяжелел, поугрюмел мой взгляд. Это пришло внезапно, как выстрел... Нечаянно осознаешь, что ты тоже смертный... Раньше в такое не верилось... И эти парни тоже, наверное, не верили, что жизнь может вот так скоротечно быть вырвана из тела пулей, прилетевшей из темноты. И даже подумать ни о чем не успеваешь, с белым светом не успеваешь проститься. Не хотел верить и я... Знал, что мы на настоящей войне... Знал, что чечены к пощаде склонности не имеют... Но все равно жило в голове какое-то ощущение легкой игры, где ты обречен быть победителем, потому что у тебя за спиной такая громадная страна, как Россия. Многие с Россией воевать пытались, мало кому это пользу принесло... А о смерти даже не думалось...

Теперь вдруг подумалось... И не стало страшно умереть, стало страшно умереть вот так, не осознав своей смерти, хотя десятки раз читал и слышал высказывания, будто бы нежданная смерть легче ожидаемой... Именно нежданность смерти показалась самым неприятным, самым больным моментом...

Это ощущение не принесло страха. Нет, страшно не стало. Только показалось очень обидным умереть вот так, после того, когда ловко и без выстрелов вырвались из окружения. Да и само окружение не казалось серьезным. В этой маленькой нашей войне, еще не ощущаемой частью той большой войны, что по всей Чечне разворачивалась, уже были первые жертвы. Но те жертвы были не у нас... Это наши солдаты приносили из дозоров чужие автоматы. И эти жертвы воспринимались как игрушечные... «Ты убит...» – скажут. Обидно, но отходишь в сторону. И с любопытством смотришь после этого, кто кого точно так же «убьет»... Но в действительности все оказалось не так... В действительности убивать умели не только мы, убивать умели и нас... И даже очень стремились это сделать...

* * *

...Мы не дошли до леса, который, как предупредил капитан Петров, лежал в восьми километрах впереди. Новый передовой дозор, которому капитан передал бинокль с ПНВ, вернулся и сообщил, что впереди сильный заслон – не менее ста человек. Нас ждут... Причем заслон только еще занимает позицию, разворачивается. Должно быть, получил приказ из леса и сразу выступил в наиболее вероятном направлении нашего пути. Недавние выстрелы заставили боевиков поторопиться и подсказали, что заслон ставится как раз там, где нужно...

Пришлось сворачивать вправо, к голым горам, где могут быть только кусты, но не может быть леса, способного укрыть. Там мы станем заметными, но времени до снятия отряда с задания осталось совсем немного, и даже в горах, вернее, тем более в горах, мы сможем подыскать удобную для обороны позицию и защищаться до прилета вертолетов. Если только погода позволит им прилететь...

Мы все, кроме капитана Петрова, слишком плохо знали войну, чтобы предвидеть последствия своего обнаружения. А капитан не был расположен делиться с нами своими опасениями и тревогами. И мы тогда еще ждали у моря погоды, не понимая, что именно погода и равнодушие людей сыграют с нами такую злую шутку...

Мы сами не знали, чего ждали, мы надеялись на капитана Петрова, потому что он был нашим командиром и вел нас. Семьдесят лет советского человека отучали ходить самостоятельно... И в нас тоже самостоятельности не было. Мы были стадом, а капитан Петров был пастухом... И от того, насколько хорош пастух, зависела наша судьба...

Конечно, это армия, и в армии существует единоначалие, и без этого не бывает армии... Кому-то даже нравится подчиняться, нравится, когда за него другие решают, мне такое никогда не нравилось. И совсем уж разонравилось потом, после службы. Но тогда я только начинал понимать ее и, как и все, надеялся на капитана...

Но на кого же было ему надеяться...

* * *

...– Товарищ капитан... – я постучал пальцем по циферблату часов. – Сеанс связи...

Петров словно бы только сейчас вспомнил, что сегодня у нас последний сеанс, когда мы должны будем дать летчикам координаты для посадки вертолетов. Даже с удивлением на меня посмотрел.

– А контрольный когда?

– Через два часа...

Контрольный сеанс проводится, когда не получено подтверждение о приеме радиограммы. Или отправлена зашифрованная радиограмма большой важности. При сбоях, случается, текст расшифровке не поддается, и, во избежание проблем, обязательно проводится контрольный сеанс с повторением предыдущего...

– Будет работать на одном контрольном... – решил капитан. – В телефонном режиме...

Это было нарушением всех правил. В телефонном режиме разрешалось общаться кодированными фразами и запрещалось давать координаты местонахождения объектов. Разговор в телефонном режиме можно прослушать простым радиоприемником, если только знаешь частоту передачи. Случайно кто-то прослушает, и нас будут ждать на предполагаемом месте посадки вертолетов.

– Надо отрываться... – словно бы оправдываясь, пояснил капитан Петров.

Все два оставшихся часа мы шли в высоком темпе, без отдыха и только чаще меняли носильщиков, которые тащили на себе убитых. Только офицерам и нам с Волком удалось избежать участи носильщиков. Офицерам – понятное дело, а нам и без того все эти пять дней пришлось таскать на себе аппаратуру, которая сама по себе помощи носильщиков требовала.

Теперь о сеансе связи командиру напоминать уже не пришлось.

– При-ивал!.. Радисты, разворачивайте...

И сам рядом с нами устроился, потому что при телефонном сеансе командир сам может говорить, в отличие от телеграфного, когда радист на ключе «стучит» заготовленный текст.

Я быстро вышел на волну штаба бригады. К моему удивлению, на разговор пришел сам командир бригады.

– Почему не вышли на связь в штатное время? – сразу спросил полковник.

– Сейчас, товарищ полковник, капитан Петров объяснит...

Я передал капитану наушники и микрофон. Обычно все одной рукой наушник к уху прижимают, второй микрофон держат. Петров же оба наушника натянул на голову и только после этого взял микрофон.

– Здравия желаю, товарищ полковник... Выйти на связь вовремя возможности не было. Мы отрывались от преследования. С большим трудом вышли из кольца окружения. Потеряли двух человек, выносим тела на себе. В связи с активизацией банд боевиков планируем за счет быстрого марша создать запас времени, чтобы осуществить вывод группы из зоны действия...

Петров говорил, как всегда, быстро, и полковнику, кажется, не все было понятно.

– Подожди, Леонид, не тараторь... Вас, значит, обнаружили...

– Так точно, товарищ полковник. И пытаются уничтожить... Вывели десятикратно превосходящие силы...

– Это все из-за «мальчика с козой»... – откуда-то сбоку громко, так громко, чтобы это до микрофона дошло, сказал лейтенант Угаров.

Петров на подсказку не среагировал, но и не оборвал лейтенанта, которому вообще-то не полагается вмешиваться в разговор старших по званию. Но Угаров словно на рожон лез. И еще что-то хотел сказать, и даже вперед подался, чтобы микрофон его слова уловил, но капитан Дмитриенко положил лейтенанту руку на плечо и достаточно сильно на себя потянул. Лейтенант успокоился...

– А мы планировали продлить ваш рейд и выбросить вам еще одну группу... Группа уже в вертолете сидит, погоды ждет...

– Чеченам в лапы, товарищ полковник... Нельзя никого выбрасывать...

– Нам опять приказ категоричный дали...

– Тогда расстреляйте, товарищ полковник, группу на месте... Хотя бы тела до матерей гарантированно дойдут...

Петров явно переусердствовал.

– Попридержи язык, капитан... – одернул его полковник. – Я сейчас доложу в разведуправление... Когда передашь координаты площадки для «Шмелей»[11]?

– Думаю, на утреннем сеансе, товарищ полковник...

– Даст Бог погоду... – в голосе командира бригады звучала надежда. – Как там у вас небо?

– Пока только тучи... Утром был дождь со снегом... В обед сильное прояснение, потом опять тучи... Товарищ полковник... Хорошо бы, как в Афгане делали... «Шмель» вылетает и держит с нами связь. Мы координируем непосредственно с места...

– Можно попробовать... У тебя все?

– Все, товарищ полковник.

– Конец связи...

* * *

Телефонный звонок не дал мне закончить работу. Опять Анжелина. Как ей не терпится меня посадить... Но я попытаюсь ей такую возможность не предоставить...

– Стас... – голос прозвучал требовательно, словно это жена мужа желает отчитать.

– Слушаю... – а мой голос предельно скорбен. Я не только перед зеркалом тренируюсь, я еще иногда с магнитофоном работаю и учусь произносить фразы с соответствующей интонацией. Чтобы впечатляло...

– Ты скоро появишься?

– Думаю, через час дела закончу...

– Мне отъехать по делам надо... Через час у себя буду...

– Я предварительно позвоню. Не переживай...

– Ничего себе, не переживай... Так меня обчистить, и не переживай... Я ни о чем другом думать не могу...

– Тогда не давай ни копейки... Это твое право... Мне это безразлично... – я сказал довольно холодно.

– Нет-нет... – сразу забеспокоилась она. – Приезжай...

– Не раньше чем через час... – я позволил себя уговорить.

2. ВОЛК

Судьба нас всех куда-то разбросала, как пушинки одуванчика по ветру. И не найдешь никого, даже если захочешь встретиться, да и желания, видимо, никто не испытывает. Вместе лучше вспоминать приятное, а неприятное само вспомнится. Не найдешь, да и не надо... Только мы с Онуфрием вместе, да капитан Петров последние несколько лет рядом был. Теперь вот нет Петрова, мы вдвоем остались... Правда, подполковник Угаров откуда-то объявился. Вместо Петрова... Но замена эта явно неравноценная, поскольку Угаров авторитетом у солдат никогда не пользовался. А интересно, что сейчас стало с нашим третьим офицером отряда – с капитаном Дмитриенко? Когда нас обменяли, его чечены оставили у себя. Слышал я, поговаривали, что капитана обменяли потом, отдельно от всех, потому что чечены долго еще продолжали его допрашивать, считая офицером ФСБ, у которого есть среди мирных чеченцев своя агентура, и он якобы именно для встречи с агентурой и прибыл с отрядом в чеченские тылы. У меня у самого на допросах несколько раз спрашивали, что с нами делал офицер ФСБ. Как-то мимоходом, словно бы это был проходной вопрос, который и не интересует никого. Наверное, и у других тоже спрашивали. Но когда мы с Онуфрием из отпуска вернулись – единственные солдаты из всего отряда! – капитана Дмитриенко в бригаде уже не было. Может быть, комиссовали после госпиталя, может быть, в другую часть перевели. После плена подальше от боевых действий, чтобы нервную систему восстановить. Такое тоже случается...

Капитан Петров никогда о Дмитриенко не заговаривал, а нас с Онуфрием этот вопрос вообще не волновал ни тогда, ни потом. Это сейчас, после тетрадки Петрова стало интересно. Наверное, Дмитриенко тоже мешал бы Угарову по службе продвигаться... Не мог капитан не знать о том, как вел себя Угаров в плену. Дмитриенко с Петровым на равных общался, и они друг друга поддерживали. И об Угарове наверняка говорили.

И этого подполковник тоже опасается...

Капитан Петров вообще-то человек был беззлобный. Он всем и все готов был простить. Наверное, простил и Угарову его прегрешения. Только в нескольких словах что-то сказал... Хотя, может быть, в другом месте и другие слова имеются... Из-за такого пустяка подполковник Угаров не будет интересоваться мнением о лейтенанте Угарове. Тем более что это всего лишь только мнение одного человека. А известна истина – сколько людей, столько и мнений... Нет, обязательно должно быть что-то еще...

Я снова раскрыл тетрадь, сначала в первом попавшемся месте... Все, думал, перечитаю потом, на досуге, когда суета вокруг денег, и вокруг похорон, и вокруг поисков самой тетрадки прекратится... В спокойствии читается легче. Вслух буду читать своему отражению, и мыслями будем с ним делиться... Так у нас продуктивнее получается... Потом решил все же полистать и стал искать глазами фамилию Угарова...

Нашел...

* * *

...«Я всю ночь себя ощупывал, проверял, насколько сломаны ребра и не повредили ли они внутренние органы, что порой случается, и пытался привести в порядок дыхание... Кажется, все обошлось простыми переломами, без осложнений... Легко отделался...

Тот длинный беззубый урод со сплющенным носом, похоже, только и умеет, что бить тех, кто ответить не может. Иначе ему нос бы не сплющили до такой степени. И сплющить наверняка было за что... Таких уродов, по моему соображению, вообще следует раз в день перед ужином бить по носу плашмя совковой лопатой. Просто на будущее, за грядущие прегрешения...

Меня двое под руки держали... Уже после очередного избиения хотели было к охране отвести, а сам я стоять не мог, ноги подгибались. И тогда этот длинный с разбегу через всю комнату ногой меня в грудь ударил. Дыхание перебило сразу, и можно было бы сказать, что я сознание потерял, если бы я до этого уже не был без сознания... Но не убил... Если бы он мне попался, я убил бы его точно таким же ударом... И даже без предварительного избиения, как было со мной...

В камеру меня не отнесли, а отволокли, держа под мышки... Ноги я переставлять не мог... Хорошо еще, что нас уже увезли из Алхазорово, где держали в зиндане во дворе одного из полевых командиров. Не всех, часть держали просто в сыром и холодном подвале, мало чем от зиндана отличающемся. Но тем, кого отправили в зиндан, спускаться приходилось по бревну с перекладинами, а не по лестнице. Избитому до полубессознательного состояния там спуститься было бы невозможно, возможно было бы только упасть и сломать то, что еще не сломано. Но там били боевики и охранники, тоже из боевиков, у этих практики и профессионализма не хватало. В бывших военных городках, где нас потом содержали – сначала в одном городке – в сараях, в другом – уже в камерах гауптвахты, – допрашивали и били профессиональные следователи, бывшие сотрудники милиции, прокуратуры, КГБ да и ФСБ Чечни. У этих опыт был большой и тренированность постоянная, многолетняя, еще с советских времен. Знают, куда бить и как, знают, как лучше держать пленника, чтобы под удобный удар подставить...

Такие меня и обрабатывали... Сегодня помнили, куда били вчера, и знали, куда будут бить завтра. От боли в груди по ночам спать никак не удавалось. Только под утро успокаивался. Это потому, что допрашивали меня всегда вечером. Целый день солдат допрашивали, а вечером меня. На закуску оставляли. Все уже вроде бы спросили, что спросить могли, и спрашивать сами устали, а все равно спрашивали, снова и снова одно и то же... И одно и то же в головы нам вдалбливали: «Зачем вы пришли сюда? Это наша земля...» Теперь уже допросы вылились не в цель добиться каких-то откровений, а в единственное желание – избить, словно бы эти люди проверяли, сколько может выдержать русский человек... Но русский человек терпелив...

Я долго держался, умело смягчая силу их ударов за счет напряжения мышц и подставляя наиболее защищенные, наименее опасные для травм места. Среди боевиков это было легче сделать, поскольку боевики в основе своей не были изощренными спецами. Среди следователей сначала тоже уклоняться удавалось, потом спецы меня раскусили и сами под меня подстроились. Конечно, удары даром все равно не проходили, и даже защищенные места начали болеть. Потом я и удары чувствовать перестал. И смягчать их уже не мог физически. Измученный организм потерял реакцию, и даже желание защититься ушло куда-то. Должно быть, я просто перешагнул естественный болевой порог. По опыту двух тяжелых ранений, полученных в Афгане, знаю, что болевой порог всегда преодолевается организмом незаметно, а за этим порогом боль уже становится настолько привычной, что не ощущаешь ее остроты. Разве что на какую-то долю секунды, вспышкой, и все...

И только этот допрос, когда мне ударом ноги сломали ребра, вернул боль... Острую и ноющую, мешающую спать... Как ни странно это звучит, но он вернул мне то, что я хотел. Я хотел вернуть себе боль в наказание, потому как лучше других знал, что я наказания достоин, и самому хотелось получением наказания снять с себя часть вины...

Вина моя была неоспоримой... Только я, и никто больше, несу ответственность за вверенных мне солдат. Только я... И ни на какие обстоятельства ссылаться я права не имею, ни на глупость того, кто послал нас сюда ради достижения каких-то собственных целей, ни на погоду... История «мальчика с козой» тоже на моей совести... Здесь двояко можно размышлять... Виноват я был бы и в том случае, и в этом, при любом исходе дела... Прикажи я застрелить эту женщину, совесть мучила бы меня всю оставшуюся жизнь. Если бы приказ выполнили солдаты, совесть мучила бы и за судьбу этих парнишек, которая сломалась бы на таком приказе... Перед ними, перед их родителями был бы виноват... Если бы приказ выполнили офицеры, тоже мучила бы совесть, потому что мой приказ выполнен... Такой приказ, по большому счету, да и по международному праву тоже, может отдать только военный преступник... А не отдать приказ? Разве не военное преступление – подставить подчиненных, которые доверили тебе свою жизнь и свободу?..

Не знаю... Ничего не знаю... Понимать перестал... И чем больше думаю, уже больше десяти лет постоянно и изо дня в день думаю, тем меньше понимаю... Но я сделал так, как только и мог сделать я, и иного результата уже нет и не будет... И за это тоже будет мучить меня совесть... Это моя ноша, это мое наказание, это моя боль, которую следует всегда с собой носить, в себе носить... И боль в грудной клетке тоже моя, заслуженная, и мне ее тоже носить... Даже когда ребра срастутся, боль останется... Внутренняя... Физическая и нравственная боль срастаются в одно... Но если в боли физической преодолеть болевой порог можно без проблем и он сам, не спросясь, преодолевается организмом, то в нравственных аспектах болевого порога не бывает. Бывает только время, которое боль притупляет, но она потом при любом удобном случае разгорается снова... Конечно, привыкаешь постепенно, с чем-то и как-то смиряешься... Но только привыкаешь эту боль носить, как вериги, а не избавляешься от нее... От такого избавиться невозможно, разве что вместе со смертью...

* * *

...На следующий допрос меня повели почему-то утром, когда я после ночных мучений еще и в себя не пришел... Может быть, повели, чтобы добить окончательно? Хорошо бы так... Оказалось, чечены очную ставку решили устроить. Мне и лейтенанту Угарову, которого всегда утром допрашивали. Его тоже разукрасили основательно – глаз не видно, и нос размазался по всему лицу одним синим пятном.

Нас даже на стулья посадили, что далеко не всегда делали. Чаще стоя избивали... С пола поднимали и избивали снова...

Допрос вел сам Абу Мовсаев. Он здесь был старшим, он всем командовал, он и спрашивал о том, что его больше всего интересовало. Но прежде, чем разговор начался, Мовсаеву позвонили. Телефон спутниковой, как я понял, связи состоял не просто из трубки, как сотовый телефон, а еще и из алюминиевого «дипломата» с аппаратурой. И от «дипломата» куда-то за окно тянулся провод – антенна... Мовсаев разговаривал на чеченском языке, которого я не знаю. Но все же разговаривал уважительно и на нас с Угаровым поглядывал. Из чего нетрудно было сделать вывод, что разговор нас касался. Положив трубку, Абу прокомментировал разговор одному из своих помощников. И я дважды уловил фамилию Удугова. Значит, главный пропагандист дудаевского правительства интересуется нашей судьбой. Еще бы, наверное, и приезд иностранных журналистов, и все остальное он организовывал. Это его прямая работа...

Мовсаев с мыслями после разговора собрался быстро. Повернулся к нам.

– Ну что, капитан... Говори...

– Я давно уже все сказал... – голос у меня изменился, я сам это почувствовал – слова произносились без обычной энергии и медленно, самому противно было себя слушать. Это от сломанной челюсти... – И тебе сказал, и твоим помощникам... Больше мне говорить нечего...

– Есть, оказывается, что сказать, и говорить мы тебя заставим... Нас интересует офицер ФСБ, что прилетел с вами... С кем он встречался и в каких селах? Не знаешь, что сказать, лучше придумай, тогда бить будут меньше...

Примитивнейшая ловушка. Только лопух в такую и попадется. Если я придумаю село, в котором Дмитриенко с кем-то встречался, значит, я де-факто признаю, что он офицер ФСБ.

– Опять то же самое... – вздохнул я. – Капитан Дмитриенко из службы парашютно-десантной подготовки нашей бригады... Служит у нас уже четвертый месяц... Он не имеет никакого отношения к ФСБ...

– Упертый ты, капитан... – Мовсаев приветливо, почти по-доброму улыбнулся, кивнул, и меня ударили сзади ногой в шею. Что ударили ногой, я успел увидеть, падая со стула и умудрившись перевернуться, чтобы на спину упасть, а не лицом в шершавый бетонный пол.

– Поднимите его... – распорядился Мовсаев, не меняя своего добродушного тона. – И не бейте сразу, он скоро сам захочет говорить... И еще попросит его внимательно выслушать... Что скажешь, лейтенант?

Лейтенант Угаров встал и за спину посмотрел, словно боялся, что и его ударят.

– Капитан Дмитриенко в самом деле служит в бригаде около четырех месяцев, как прибыл к нам в летной форме, так до сих пор и ходит в ней... Слухи о том, что Дмитриенко из ФСБ и прикреплен к нам, чтобы за настроением в бригаде следить, сразу появились... Он во все нос совал, все услышать и увидеть хотел... – лейтенант рассказывал почти бодро. Значит, недостаточно его били, если голос не потерял. – Со своей стороны могу сказать, что парашютное дело он знает, но не настолько, чтобы быть специалистом только этого профиля...

– В какие села ходил Дмитриенко? – настаивал Мовсаев.

– За те дни, что мы находимся в разведке, отряд разделялся на группы, и каждая группа вела разведку в своем определенном районе. Я уходил с одними людьми, капитан Дмитриенко уходил с другими... Куда он уходил, может сказать только капитан Петров...

Мне показалось, что Угаров рапорт командованию отдавал, а не отвечал на вопросы следователя... И меня подставляет, и Дмитриенко, который в парашютном деле как раз большой спец...

– И что нам капитан Петров скажет? – Мовсаев по-прежнему лучился улыбкой, словно желал нас с каким-то праздником поздравить...

– Ничего... Только советую расстрелять лейтенанта Угарова... Он вам лапшу на уши вешает, чтобы не били, а вы, лохи, и слушаете...

Не переставая улыбаться, Мовсаев кивнул еще раз. Я среагировал и качнулся в сторону. Нога пролетела мимо моей шеи, и охранник сам на меня упал, сев всем своим мужским достоинством на спинку стула, отчего даже коротко взвыл. Но второй охранник дотянулся до меня, лежачего, ногой. Наверное, еще долго пинали. Кажется, я даже в сознание от боли в грудной клетке приходил и опять сознание терял. Полностью осознал себя уже в камере, когда мне аккуратно воду в рот вливали. Если раньше я один занимал тесное помещение, то теперь мне соседа подселили – лейтенанта Угарова, и именно он меня отпаивал. Когда я один здесь содержался, водой меня не баловали, только вместе с едой давали. Сейчас в камере стояла кружка...»

* * *

Дальше в тетрадке шло совсем о другом – новые переживания капитана Петрова по поводу провала наступлений в этой войне. Капитану дали радио послушать, и он узнал то, чего не знал никто из нас... Капитан думал о том, что стало с нашей армией и почему. Но меня эти раздумья интересовали мало. Я знал, что есть человек, который очень хочет заполучить эту тетрадку в руки. Лейтенант Угаров открылся мне совсем иным, чесс-слово, человеком. Соответственно, подполковник Угаров – тоже... И причина его интереса к воспоминаниям Петрова вполне понятна. Но не до конца. И я стал листать страницы, бегло пробегая по строкам и отыскивая в тексте фамилию лейтенанта...

Нашел...

* * *

...«Мне трудно было понять, чего добивается от меня лейтенант Угаров. Он отпоил меня после совместного допроса водой. Но весь день мы с ним не разговаривали, и я игнорировал даже его отвлеченные попытки обсудить ситуацию с обменом нас на пленных чеченских боевиков. Вечером, соблюдая обычный график, меня снова на допрос вызвали. Честно говоря, я и ходил уже со значительным трудом, но изо всех сил старался не показать этого чеченам. Сам пошел, хотя после утреннего избиения думал, что уже больше не встану до самого расстрела. И расстреливают пусть, думал, в камере... Просто – откажусь вставать, и все...

На стандартном вечернем допросе меня, как ни странно, почти не били. Мне показалось, они присматривались, куда бы ударить, но места подходящего так и не нашли, потому что такого места на мне уже просто не было. Я весь был сплошным сине-кровавым созданием, творением рук следователей управления шариатской безопасности...

И вечером в камеру я сам зашел. А Угаров стоя ждал меня с кружкой воды.

– Попейте, товарищ капитан...

Я отвернулся и молча прошел к своему топчану, хотя глоток воды мне конечно же требовался. Кроме того, мне требовалось отлеживаться еще после утреннего «промывания мозгов». И отлеживался я, отвернувшись от лейтенанта к стенке и отказавшись от воды, словно вода была его собственностью, которой он желает меня купить. Но, отлежав один бок в теле с нарушенным кровообращением, стоило только повернуться, как Угаров среагировал на это.

– Зря вы, товарищ капитан, сердитесь на меня... Капитана Дмитриенко все равно уже расстреляли, и мы ничем помочь ему не можем, а он нам может помочь... Пусть эти ишаки думают, что он из ФСБ... Нравится им, пусть думают...

– С чего ты взял, что его расстреляли? Его просто держат отдельно от нас... – наверное, в моем голосе прозвучала слабая надежда.

– Мовсаев сам сказал... Еще неделю назад... Дмитриенко говорить с ними отказался, его били, а он молчал. Ни на один вопрос не ответил. Уперся и не разговаривает... Его припугнуть расстрелом хотели, он и на испуг не поддался... Тогда и расстреляли...

– И почему Мовсаев тебе сказал это? – спросил я как можно ехиднее. Правда, ехидство у меня плохо получилось. Я никогда от природы ехидным не был, а сейчас из меня вообще актер никакой. – Друзьями, значит, стали...

– Хорошими друзьями... – а вот Угаров, в отличие от меня, интонацией владел прекрасно, и горечь в его голосе отчетливо слышалась. – Абу мне ту же участь пообещал, что и Дмитриенко постигла... Потому и сказал...

Я опять отвернулся. Может быть, лейтенант Угаров в чем-то прав. Одна из заповедей спецназа – стать выживаемым в любых обстоятельствах. Он своим ответом обеспечивает себе выживание. Обеспечивает свое возвращение в строй с наименьшими потерями для здоровья. Но, с другой стороны, использовать имя расстрелянного капитана для собственного выживания показалось мне кощунственным. Помимо той вины, что я чувствовал, взять на себя еще и дополнительную я не желал. И еще... И это очень важным было для меня...

Я не желал показать чеченам, что они могут меня сломать и заставить говорить то, что я сказать не желаю... Им не сломать меня...

В то, что капитан Дмитриенко расстрелян, я поверил почему-то сразу. У меня не было оснований не верить лейтенанту Угарову, и как-то не возникло мысли о том, что Мовсаев мог Угарова просто обмануть. Я не видел смысла в этом обмане. Только потом уже, после обмена, я узнал, что капитан Дмитриенко все еще жив, что его все еще продолжают мучить и избивать...

Капитана обменяли только спустя два месяца после нашего обмена. Мовсаев обманул и Угарова, и меня, но я на обман не поддался. Угаров же молод оказался и наивен, он поверил и расслабился. А с чеченами расслабляться нельзя...

Иногда мне хочется встретиться и с Дмитриенко, и с Угаровым, посидеть за столом, выпить и... помолчать... Где они сейчас, чем занимаются – интересно... Остались ли в армии? Или, как я... Издевательства никого не оставят своими последствиями... Но искать их тоже не хочется. Я и перед ними свою вину чувствую...»

* * *

Я прочитал это и отложил тетрадку в сторону. По комнате прогулялся, посмотрел за окно на две машины, все еще стоящие на месте. И тяжело вздохнул, чуть не завыл...

Наивный и добрый человек был Леонид Михайлович Петров, отставной капитан спецназа ГРУ, инвалид по контузии. Он никак не обвинял лейтенанта Угарова. Но тот не знал об этом... И именно потому так желает заполучить эту тетрадку... Подполковник Угаров боится, что капитан Петров в своих воспоминаниях обвиняет его в предательстве... Даже не известно, было предательство или был простой обман со стороны чечен, на обман всегда гораздых... Все равно, тетрадка не говорит о лейтенанте хорошо, как и не говорит очень плохо...

Но отдавать ее нельзя... Это память о тех днях, это опыт...

Может быть, в самом деле, какому-нибудь журналисту ее отдать – пусть использует...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1. ОНУФРИЙ

Конечно, работа работе рознь, и писателю никогда не понять шахтера, как и шахтеру писателя, хотя оба могут говорить о своей усталости. Когда мне приходилось многократно копать себе могилу в каменистой, не поддающейся усилиям земле, у меня руки, хоть и стертые в ладонях в кровь, так не уставали, как пальцы устали от ножниц, когда я делил листы принтерной распечатки на «доллары». Да еще не все получалось ровно, приходилось присматриваться, напрягать зрение, отчего глаза резало, и еще запах водки, идущий от рук, раздражал. Водка приятно пахнет только после того, как выпьешь. Вернее, тогда она уже совсем для тебя не пахнет. А до этого запах отвратный, и невольно задумываешься, как люди это пьют...

И все же с работой я вполне справился. Теперь осталось рассовать нарезанные бумажки по пачкам. Паковал я на глазок, стягивая пачки резинкой. Потом пачки связал в упаковки по десять штук в каждой. Завернул в бумагу и еще раз связал, чтобы не рассыпались. И уже после этого я натянул на руки перчатки, вытащил несколько целлофановых пакетов и упаковки засунул в пакеты, которые потом пропаял по краю утюгом. Пять пакетов. Остался пустяк – оставить на пакетах хоть чьи-то отпечатки пальцев. Это сделать несложно...

Я позвонил для начала дяде Леше с первого этажа. Дворник оказался дома и согласился ко мне подняться без проблем. До его прихода я убрал все отходы собственного производства.

– Дядя Леш, ты не знаешь, каким весом посылки на почте принимают?

– Ой, нашел у кого спрашивать... Я двадцать лет на почте не был...

– Хочу вот, понимаешь, в родную деревенскую школу подарки отправить... Уж очень они бедно сейчас живут... Как думаешь, сколько каждый такой пакет потянет? – кивнул я на стол.

Исполнительный дядя Леша каждый пакет вдумчиво прикинул, поднимая на ладошке, как гирю, сравнил все.

– Кило, пожалуй, по два-то будут, думаю...

– Должны, наверное, взять... – я сделал вид, что размышляю. – Если что, доплачу...

– Возьмут... – он согласился. – Доплатишь – попросят еще потяжельше принести...

Одна проблема решена. Я проводил дядю Лешу до двери и снова перчатки натянул. «Посылки» в рюкзак сунул. Туда еще много таких же пакетов поместится...

Остался пустяк. Я стер с нового компьютера программу «Фотошоп», сам компьютер и принтер упаковал точно так, как они были упакованы в магазине, подумал и из своего компьютера «Фотошоп» тоже выбросил, чтобы по опции «Последний документ» нельзя было определить, что именно я печатал на принтерах. Теперь можно работать спокойно. Анжелина ждет...

Рюкзак за плечо. Еще одни отпечатки я в дополнение к первым по дороге поставлю... И мусор – отходы производства – выброшу тоже по дороге, и не в свой мусоропровод, потому что, если уж маскироваться, то по полной программе и ничего не упуская. И даже ножницы на всякий случай – туда же... Не знаю точно, но вдруг по ножницам можно определить, ими или другим инструментом «доллары» разрезали... У меня и другие ножницы есть... Похоже, все... Можно упустить мелочь, которая станет решающей и губительной... Кажется, я все мелочи предусмотрел...

* * *

Через два дома от нашего маленький магазинчик стоит. Пристройка к пятиэтажке. Там никогда покупателей нет, и стоит удивиться – на что такой магазин существует... Туда я сначала и поехал. Продавщице я, кажется, активно нравлюсь. Не откажет в мелочи... Оставит отпечатки... Разве для нее это проблема...

– Извините, – улыбнулся я и поймал встречную радостную улыбку. Продавщица была, как всегда, довольна, что я с ней заговорил. Все-таки внешность часто помогает. – Не выручите?.. У меня здесь пять пакетов... Взвесить бы надо...

– Конечно-конечно... – сразу согласилась она.

Я передал рюкзак. Новые отпечатки пальцев добавят хлопот ментам. А самое главное, что на пакетах не будет ни моих отпечатков, ни отпечатков Волка. И попробуйте потом доказать, что это мы передали подполковнику Петрову пакеты с фальшивыми баксами. Продавщица мне продиктовала вес до граммов, я записал на бумажке, бумажку на выходе сунул в пакет с производственным мусором из дома. Здесь, в магазине, никто не удивился, что я в перчатках хожу, – на улице зима, хотя и бесснежная...

Перчатки и пакет с мусором из дома – в мусорный бак...

* * *

Из машины я позвонил Анжелине. Она уже вернулась и ждала меня, похоже, с нетерпением. Все-таки интересно, есть ли у нее в кабинете камеры слежения? Такие камеры не сложно установить и снять потом, когда в них надобность отпадет... А обнаружить такую невооруженным глазом практически нельзя...

– Груз в пакет упакуй, считать никто не собирается, на тебя надеются. Прямо в пакете и передашь...

– Зачем? – не поняла она.

– Чтобы никто не сфотографировал... – я пошутил, кажется, удачно, и Анжелина, судя по затянувшейся паузе, растерялась.

По дороге я попытался проконтролировать ситуацию. Нет, «хвоста» не видно. В принципе это верно. Зачем им «хвост», если они уже знают, куда я еду и что намереваюсь там сделать... Но знают они, к счастью, не все... И никто, кроме меня, всего не знает... Даже Волк не знает, хотя с ним стоило бы поделиться соображениями. Волк, при всей своей внешней простоте, хитрющее животное... Он изворотлив и изобретателен от природы... И всегда в состоянии придумать такое, чего никто не ожидает. Вообще-то никто не ожидает даже того, что я один, без Волка придумал... А обсуждать по телефону варианты работы рискованно...

Знакомая служебная стоянка. Машин, мне показалось, чуть больше, чем обычно. И незнакомые машины... Какая-то из них, вероятно, за мной поедет... Хотя вовсе не обязательно, что какая-то из этих... Может поехать любая из стоящих на противоположной стороне... Или даже где-то во дворе дома на противоположной стороне улицы... Или вообще за квартал от офиса «Евразии»... И не стоит напрягаться, потому что эту машину я буду поджидать, если она вдруг где-то в пробке потеряется... Эта машина мне очень даже нужна...

Охранник в офисе приветственно кивнул мне, узнавая. Я тоже его видел несколько раз и даже на улице узнал бы. Лифт не приходил долго, я рукой махнул и пошел по лестнице. На третий-то этаж всего подняться – в мои годы это не проблема. Но с лестничной площадки второго этажа я позвонил Анжелине. Разговаривал предельно коротко и жестко.

– Я уже в здании. Лифт у вас не работает. Выходи в коридор с пакетом...

– Сюда зайди... Люди там...

– Ты упаковала?

– Да.

– Тогда в чем проблема? Выходи в коридор. Сразу... Время не тяни...

После этого я номер подполковника Петрова набрал.

– Я у Анжелины. Через час выезжай к Волку...

– Понял... – голос подполковника прозвучал напряженно. Ничего, я тоже не дам ему расслабиться и напрягу еще больше. А потом, после меня, кто-то еще напряжет... Тогда уж точно расслабиться не сможет...

Я вытащил из мобилы сим-карту, вставил новую, а старую выбросил в дымящую окурками урну здесь же, на лестничной площадке. Преодолел два последних пролета лестницы и увидел, как растерянная Анжелина идет по коридору мне навстречу. С пластиковым пакетом в руках.

– Все в порядке? – улыбнулся я ей и почти не напугал своей улыбкой.

– В порядке... – сказала она.

Я раскрыл рюкзак.

– Сюда... И – до встречи...

Я повернулся, чтобы уйти.

– Стас... – позвала она.

Пришлось обернуться.

– Ты ничего мне сказать не хочешь?..

Надеется, что я расколюсь? Но в мои планы не входит брак с ней... Если бы я сейчас раскололся, она наверняка предупредила бы меня. Простила и предупредила... Трудно быть женщиной, особенно привлекательной, но втройне трудно быть богатой и привлекательной женщиной... Очень богатой женщиной, которую все оценивают не по женским качествам, а по состоянию капитала. За это ее можно пожалеть... Больше не за что...

– Извини, день тяжелый, увидимся, поговорим... Устроим очную ставку...

Шутку она не оценила и смотрела на меня почти так же, как утром смотрела на фотографию своего погибшего мужа Людмила Евгеньевна Петрова. Только на мне, в отличие от фотографии, не было черной траурной ленточки. Должно быть, она не догадывается, что менты обязательно устроят нам очную ставку. А я знаю это точно...

* * *

Мужской туалет на втором этаже. Это я знал... Я спустился по лестнице, свернул на второй этаж и прошел в мужской туалет. Бывал там, кажется, дважды. К счастью, в туалете никого не оказалось. Я посмотрел на короб вентиляционной шахты, протянутый под потолком. Этот короб и был мне нужен. Пришлось встать на унитаз, чтобы дотянуться. Туда я и убрал пакет Анжелины... Теперь можно было руки вымыть, купить здесь же в буфете на втором этаже четыре бутылки минеральной воды без газа, чтобы рюкзак был хоть чем-то набит, и ехать к Волку...

* * *

Избавившись от денег, я почувствовал вдруг сильнейшее облегчение. Словно уже все закончилось и я чистым и свеженьким вывернулся из ситуации. Вместе с Волком... Бросать Волка в трудном положении я не собирался... Мы оба из спецназа. А в спецназе своих не бросают...

Я ехал по традиционно грязной Москве, и город казался мне чистым, и отравленный выхлопными газами автомобилей воздух казался мне приемлемым для жизни...

Хотя самое тяжелое было еще впереди...

Во дворе дома Волка я с удовольствием обнаружил пару «Ауди», отдыхающих на прежнем месте. С не меньшим удовольствием заметил чуть в стороне микроавтобус «Газель» с задвинутыми шторками на окнах. Волчья интуиция позволила сообразить, что за этими занавесками скрываются крутые ребята из СОБРа, в бронежилетах и с автоматами... Они готовы, хотя не знают, что мы с Волком тоже готовы... И даже Волк не знает этого... Но Волка я сейчас введу в курс дела...

Теперь осталось дождаться подполковника...

* * *

Волка я в курс дела ввел...

– И стоило из-за денег такой огород городить? – усмехнулся он. – Можно было бы, чесс-слово, просто и аккуратно в сторону уйти, и все...

– С деньгами уйти легче... Потом к тому же будет легче...

– Я люблю, когда потом бывает легче, чесс-слово, – согласился Волк. – Но не знаю, насколько легче будет... Деньги, как полагается, меченые...

– Конечно... Светятся в ультрафиолете... У меня есть молоденькая подружка... Студентка... Химию изучает... Говорила, что надпись убирается очень просто... Значит, уберем... Она будет рада помочь за сто баксов...

– Потом менты все равно не отстанут... Ты уверен, что деньги Анжелины, а не ментов?

– Не вполне... Может быть, и ментовские... Какой-нибудь фонд меченых денег, ходит из операции в операцию... И такое может быть...

– А сейчас что? – спросил Волк.

– Бронежилеты готовы?

– Конечно, как заказывал...

– Перестрахуемся на случай непредвиденной реакции подполковника Петрова и будем ждать...

– Чего ждать?

– Сначала самого подполковника Петрова... А потом – момента, когда нам предложат сдаться... А нам обязательно предложат...

– Это я не люблю... Мы уже однажды сдавались... Кончилось все хорошо, но перед этим было плохо...

Я вздохнул. Опыт сдачи у нас есть...

* * *

...Еще только первый месяц войны шел. Там, где велись активные боевые действия, наверняка уже подсчитывали не только потери, но и пленных с той и с другой стороны. В глубоком же тылу, каким считались окрестности Алхазорово, о пленных пока не знали, знали только, что окружили отряд спецназа ГРУ. Это вызывало у чечен и восторг, и опасения. Опасаться было отчего... Они уже понесли значительные потери. И наверняка о спецназе ГРУ слышали. Само наименование это вселяло во многих страх...

Мы-то сами хорошо знали, что были здесь единственными солдатами Российской армии, брошенными и командованием, и погодой, и обстоятельствами на съедение чеченцам. И только потом услышали, что боевики сначала считали иначе. Они окружали одну группу, оставался только один неприкрытый, как они считали, коридор – в горы, и группа, думалось полевым командирам, ушла туда. Потом вторая появилась совсем в другом месте, хотя и не слишком далеко. А если две группы работают так тесно, то может и третья, и четвертая объявиться...

Капитан Петров принял решение сдать отряд в плен. Чеченцы сильно на этом настаивали, угрожали уничтожением, но не совсем на себя надеялись... Они боялись нас и считали, что во время сдачи кто-то может зайти им в тыл и ударить неожиданно. И потому торопились... Торопились принять пленных, и даже при этом самих пленных опасались, и потому не разрешили нам выходить сразу всем, даже без оружия, а приказали спускаться с высоты, где мы обосновались и окопались, по одному и складывать оружие в общую кучу.

Каждый из нас проходил перед парой сотен стволов, провожающих смертельным взглядом каждый наш шаг. И ни один боевик до этого не приблизился, ни один в полный рост не встал, чтобы понаблюдать за редким моментом сдачи в плен такой большой группы спецназа...

Только около кучи с оружием стоял седобородый не по возрасту полевой командир. Записывал что-то. Но и этот постоянно оглядывался, прислушивался, беспокоился.

Потом уже, когда мы все отошли от оружия достаточно далеко, чечены вышли...

Стоял туман... И чечены ждали внезапной атаки из тумана... И в небо смотрели... Вертолетов, кажется, ждали, хотя вертолетам через такой туман пробиться и рассмотреть, что внизу происходит, невозможно...

Нас погнали колонной по тропе. Тела двух убитых бойцов по-прежнему несли на себе. Это движение сдерживало. Тот, кто распоряжался движением колонны, приказал похоронить убитых здесь же, на склоне горы. Но выкопать могилы здесь было нельзя – сплошные камни, да и нечем было копать, поскольку малые саперные лопатки у нас отобрали сразу же. И даже для рытья могил не дали. Таким образом, вместо могил мы заложили парней камнями, создав холмики. Только спустя месяцы местные чеченцы обменяют эти тела на несколько ящиков тушенки... Это мы с Волком узнаем, когда вернемся в бригаду после отпуска...

Спуск с горы длился целый час... Спустились до дороги, и там нас посадили в грузовик. Вернее, не посадили, а поставили на колени с поднятыми за голову руками...

– Кто опустит руку – сразу получит пулю... – предупредили вполне конкретно. Они все еще боялись...

Привезли в большое село. Жители встретили нас большой толпой. Как ненавидели они нас!.. Как разорвать на куски рвались... Уничтожить хотели... Это они назывались «мирными жителями»... Это они входили в категорию «мальчика с козой»... Они были гораздо злее и агрессивнее боевиков и своей ненавистью стремились показать свою лояльность власти Дудаева...

Смешно, но боевики в первое время вынуждены были встать стеной, чтобы нас защитить и не пропустить не очень мирных «мирных жителей»... И непонятно было, для чего они нас защищали, потому что избивать сами же начали буквально через несколько часов, когда приступили к допросам. Похоже, боевики еще не верили до конца, что спецназ сдался им... И боялись, что мы все вместе можем даже без оружия оказать сопротивление. Если бы мы смешались с толпой, боевики не могли бы стрелять... Они просто не видели бы, в кого стрелять... А мы могли бы драться и прикрываться местными, как щитом... И снова уйти...

В принципе-то мы могли бы так сделать, сумей толпа к нам прорваться... Я даже видел, как посматривает на ближайший грузовик капитан Петров. И понял его взгляд. Он ждал момента, когда «мирные жители» прорвут цепь боевиков, чтобы совсем перестать быть «мирными». Это развязало бы нам руки...

Мы не спецназ внутренних войск, которых обучают разгонять толпу. Но мы тоже знали в теории, что такое психология массового страха. Если бы толпа ринулась на нас, достаточно было бы смять первые ряды и заставить их побежать... Тогда уже побежала бы вся толпа и смяла бы самих боевиков... Даже при том, что «мирных», настроенных далеко не мирно, было не меньше тысячи, мы имели шанс...

Петров ждал момента, когда можно дать команду...

Но боевики выстояли... Их командиры что-то объясняли «мирным жителям», руками размахивали, кричали, останавливая. И все же остановили...

И, чтобы не дразнить горячих горцев, быстро затолкали часть из нас в зиндан, часть просто в подвал, где всем и сесть возможности не было...

С этого и начался настоящий плен...

* * *

– А потом-то что?.. – все допытывался Волк.

– А потом – ничего... От Анжелины я денег не брал, подполковнику Петрову денег не давал... Если это не так, то докажите... Самому не расколоться – они не расколят... Нет доказательств... Никаких... И Петров на нас буром не попрет – он опытный, понимает, что в данной ситуации, его «кинув», мы на него работаем... Нет доказательств – и ему дело не пришьют... Нечего ему будет предъявлять... А фальшивые баксы... Он же не распространял их... Пусть как хочет выкручивается... Это единственное, что ему могут предъявить...

Волк вздохнул совсем непритворно.

– Бить будут...

– Будут... Будут обязательно... Мало разве нас били?

– Много... – согласился он. – И хватит бы... С другой стороны, не так это и страшно...

2. ВОЛК

Конечно, когда бьют – это неприятно и иногда даже больно. Но чеченские боевики бить умеют не хуже, чем менты. Однако, когда осознанно на это настроишься, можно принять любое избиение как должное, как плату за заработанные семьсот пятьдесят тысяч баксов... Не так, кстати, и дорого, чесс-слово...

– Что-то друг дорогой задерживается... – посетовал Онуфрий, глядя на часы. – Надеюсь, его не повязали раньше времени еще за какие-то делишки...

Я в окно посматривал, чтобы быть в курсе происходящего во дворе. Мало ли каких неприятностей можно ждать от парней из тех двух «Ауди». Надо подстраховаться...

Подполковник Петров пожаловал вовремя, чуть притормозил рядом с «Ауди», должно быть, дал какой-то знак. Из машины парень вышел, потянулся, но к «Лексусу» подполковника не подошел. Только сказал что-то своим, в машине сидящим...

Петров дальше проехал, не задерживаясь. Машину против подъезда поставил и на «Ауди» оглянулся. Тот парень, что из машины вышел, там и стоял рядом, смотрел. Подполковник, прихватив из машины большую спортивную сумку, в подъезд пошел, считая, что за ним тут же эскорт двинется. Но эскорт оказался понятливым, обстоятельные доводы Онуфрия принял к сведению, и, как только дверь за подполковником захлопнулась, две «Ауди» неторопливо стали из двора выбираться. Но вот «Газель» с задернутыми шторками на окнах им в противовес прямо у подъезда остановилась, рядом с «Лексусом». Однако из машины никто не вышел. Менты не торопятся и дают Сергею Михайловичу время, чтобы развернуться...

Звонок в дверь заставил меня от окна отойти, чтобы Сергея Михайловича сильно не смущать. Подполковник иногда имеет привычку смущаться... Как сегодня – сильно смутился, и в результате Онуфрий вынужден был ему глушителем в пузо дать...

– Как наши дела? – голос у Петрова радостный и счастливый.

– Хреново ваши дела... – не принял Онуфрий доброжелательных отношений. – Развод, товарищ подполковник, будем осуществлять на визуальном уровне, поскольку мы сосуществовали гражданским браком... Так и разбежимся, чтобы не узнавать больше друг друга...

Онуфрий его, похоже, дальше коридорчика решил не пускать. Я только из любопытства приблизился. Посмотреть на жадную рожу подполковника.

– Зря обиделся... – сказал Петров спокойно. – Подумай еще, может, сгодимся друг другу...

И это после того, как он прислал к нам ребят с «Ауди»!..

– Я вообще-то перспективы в сотрудничестве не вижу... – вяло позевывая, сказал я.

– Ну-ну... – Петров не сильно смутился. – Что – делить будем?

– Забирай... Здесь твоя доля... – Онуфрий раскрыл рюкзак.

– Деньги счет любят... – Петров хотел время потянуть и заметно прислушивался к звукам в подъезде. И до меня тоже какие-то звуки донеслись. Шаги... И не одного человека... Должно быть, парни из «Газели» в машине замерзли. – Я пересчитаю...

– Дома пересчитаешь... Там запечатанные упаковки... Забирай и уматывай! К нам вот-вот женщины приедут... Если что не так, я тебе возмещу...

– Не бросайся словами... Обязательно будет не так... – сказал я. – Подполковник у нас плохо считает, всегда в свою пользу ошибиться норовит...

Это уже случалось пару раз, когда считали деньги вместе.

– Давай-давай, быстрее...

Петров плечами пожал. Его удовлетворили шаги в подъезде. И он быстро стал перекладывать упаковки из рюкзака в сумку.

– На этом будем прощаться... Гуляй, пока не посадят... А ждать осталось недолго...

Онуфрий, который тоже шаги слышал, как фокусник в цирке, положил руку на дверь, замок щелкнул, дверь распахнулась, и в нее сразу шагнуло несколько человек с автоматами наперевес. Все в масках «ночь»... Через три секунды стволы уперлись в грудь нам с Онуфрием и подполковнику Петрову... Мы к такому явлению спокойно отнеслись, Петров ерепениться попытался:

– Что за хамство такое... Я подполковник милиции...

– Подполковник Петров Сергей Михайлович... – спокойно, даже как-то размеренно, словно читал с протокола, сказал, входя в дверь, ментовский майор. – Хорошо, что вы сами представились... Пройдите, пожалуйста, в квартиру...

После этого «пожалуйста» бойцы СОБРа затолкали нас в квартиру стволами автоматов, не дожидаясь, когда мы сами осознаем положение и пройдем, согласно вежливой просьбе майора.

– Чего толкаешься, – возразил теперь уже я. – Не нас же пригласили, а подполковника... Его и толкай...

Шутку один Онуфрий оценил. Ну, может быть, и ментовский майор, но этот принял ее с холодным равнодушием природного меланхолика.

– И вам тоже пройти следует...

Мы с Онуфрием послушались и даже удобнее в креслах устроились, настраиваясь на продолжительную беседу, во время которой нам предстоит молча смеяться, а всем остальным, включая ментов, громко горевать. Петров остался гордо стоять. Ментовский майор тоже сел, но на диван.

– Скажите-ка нам, Сергей Михайлович, зачем вы пожаловали в эту квартиру и что вы здесь сейчас делали? – обратился он к подполковнику.

– Документы предъявите... – потребовал Петров.

– Это пожалуйста... – гость, чувствующий себя хозяином, развернул удостоверение перед Петровым и сам представился, должно быть, нам. – Майор Николаев из службы собственной безопасности городского управления. Будем знакомы... Итак, Сергей Михайлович, вам повторить вопрос?

– Я заглянул к бывшим сослуживцам своего брата, погибшего вчера, чтобы они помогли с похоронами...

– Удовлетворительный ответ. Тогда скажите, что у вас в этой сумке?

Петров побледнел. Он уже все понял и отпираться не захотел. Знал, что ему не выкрутиться, и бросил сумку на пол.

– Смотрите сами...

В квартиру вошли еще три мента в форме и протолкнули на середину комнаты двоих соседей, супружескую пару. Как я понял – понятых. Сами менты остановились в дверях, чтобы послушать.

– Посмотрите в сумке... – распорядился майор. – И понятым покажите, чтобы видели...

Собровец, стоящий ближе, расстегнул замок-«молнию» и вытащил один за другим пять увесистых пакетов.

– Что это? – спросил майор Николаев. – Сами скажете, Сергей Михайлович? Или будем вскрывать?

– Деньги... Доллары... – выдавил из себя Петров.

– Доллары... – раздумчиво повторил майор. – А не подскажете ли нам происхождение этих долларов. Откуда они взялись, как к вам попали?

– Эти деньги покойный капитан Петров привез из Чечни, когда еще воевал там... – сказал я, сам для себя совершенно неожиданно сымпровизировав. – Он оставил у меня на хранение, чтобы жена не пожелала их истратить... Сейчас мы захотели передать их жене капитана...

Подполковник Петров посмотрел на меня с благодарностью.

– А почему покойный капитан Петров не желал, чтобы жена деньги тратила? – совершенно невинно спросил майор.

– Откуда нам это знать... – сказал Онуфрий, легко включаясь в новый вариант развития событий и создавая новую тему для разговора. – Мы можем только предположить, что с этими деньгами что-то не совсем чисто... Я знаю только, что это воинский трофей... Достался капитану Петрову во время рейда в первые дни первой чеченской войны. Трофей он с собой не взял, спрятал где-то в чеченском селе у надежного человека. Потом наш отряд в полном составе попал в плен... После плена капитана Петрова комиссовали, и он сумел привезти деньги только год назад, так кажется...

Год назад капитан Петров, как мы все знали, ездил в Чечню с делегацией ветеранов.

– И какова же сумма? – спросил, довольно ухмыляясь, майор Николаев. – В долларах...

– Я не только не вскрывал пакеты... Я даже не прикасался к ним... – пусть кто-нибудь попробует обвинить меня в бесчестности. Я сказал сущую правду. К пакетам я не прикасался. – Они у меня в коробке от пылесоса лежали... Сначала в гараже, потом сюда перевез...

– Распечатайте... – приказал майор.

Пакеты распечатали. Майор взял в руки бумажку не глядя.

– Прибор... – потребовал.

Те менты, что пришли последними, откуда-то из-за спин подали прибор – обычный, какой в каждой уважающей себя магазинной кассе стоит. Провод в розетку воткнули. Прибор включили.

– Полюбопытствуйте... – пригласил понятых. Те шеи вытянули, хотя вперед и не шагнули...

Прибор ничего не высвечивал. Майор сел прямее. Потом очки достал, натянул на нос и внимательно бумажку рассмотрел, пальцами потер. Дошло до него наконец-то, что бумага откровенно другая.

– Что это? – спросил он.

– Не высвечивает ничего... – сказал я. – Наверно, фальшивка... В долларах какие-то отражающие элементы есть, я слышал...

– Какая фальшивка! – фыркнул майор. – Откуда здесь фальшивка?!.

– Из Чечни... – включился наконец-то в игру и подполковник. – Брат подозревал, потому и не хотел жене показывать... Все ясно...

Майор одну за другой пропустил через прибор с десяток фальшивых банкнот. Результат остался прежним.

– Где остальные деньги? – спросил, упершись растерянным взглядом в Онуфрия.

Онуфрий взгляд во взгляд упер. Кажется, майор задрожал.

– Какие остальные деньги? О чем вы?

– Еще миллион... Нет, где все полтора миллиона долларов... Те полтора миллиона, что вы привезли сюда...

– Дайте их мне хотя бы посмотреть... – сказал Онуфрий и захохотал.

Майор побледнел.

– Это государственные средства, выделенные банком под гарантию городского управления! Это не деньги Анжелины Михайловны Качуриной! Вы понимаете, во что вы пытаетесь влипнуть...

– Вы о чем, товарищ майор? И при чем здесь Анжелина Качурина? Я не понимаю вас...

– Где деньги? – майор взвизгнул.

Онуфрий не ответил и откинулся на спинку кресла.

– Начинайте обыск... – распорядился майор. – Возьмите у него ключи от машины... Обыщите машину... Он вынес деньги из «Евразии»... Я своими глазами видел... Он зашел с полупустым рюкзаком, а вышел с полным...

– Минеральная вода... Я купил в буфете минеральную воду без газа... Люблю такую... – Онуфрий смеялся откровенно...

* * *

Единственное, что дал обыск в моей маленькой квартирке, менты нашли патрон от автомата «АК-74». Обыкновенный патрон, в пуле просверлена дырка и продета толстая нитка. Сувенир о чеченской войне. В протокол патрон занесли, но мои объяснения приняли серьезно и без возражений. За такое привлекать к ответственности никто не будет... Да ментам было и не до патрона, когда они потеряли полтора миллиона баксов. Знали, что домой Онуфрий не заезжал. Но все же решили и к нему с обыском пожаловать. На руки нам всем троим все же нацепили наручники и повели к выходу. На выходе уже стоял автобус – десять шагов до него. Мы вышли из подъезда, первыми два собровца, по бокам два собровца и позади два собровца. А посредине первым шел подполковник Петров, за ним я, потом Онуфрий. Выстрела никто не слышал. Да и трудно услышать, когда стреляют из оружия с глушителем. Но прямо передо мной развалился вдруг череп подполковника Петрова, обрызгав меня кровью. По военной привычке я среагировал сразу и прыгнул в сторону, чтобы залечь. В ту же сторону прыгнул и Онуфрий, сообразивший, что здесь мы прячемся за автобус и становимся невидимыми для половины окон дома напротив. Только собровцы стоять остались, ощетинившись автоматами и не понимая, куда им следует стрелять...

– Подполковник Угаров... – успел я шепнуть Онуфрию. – Тетрадь ищет... В нас стрелять, наверное, не будет... Думал, тетрадь у Петрова...

Майор Николаев размахивал пистолетом и по сторонам оглядывался.

– В автобус, в автобус их...

Ни в Николаева, ни в собровцев никто не стрелял. А мы добровольно скользнули в автобус, где нас за шторками видно не было...

* * *

Из-за чрезвычайных обстоятельств, вызванных убийством подполковника Петрова, мы не поехали на обыск на квартиру Онуфрия. Майор Николаев, кажется, вообще об этом обыске на время забыл. Нас отвезли в какую-то ментовскую контору без вывески, где допрашивать начали снова. Но Николаеву множество раз звонили, прерывая допрос и самого допрашивая об обстоятельствах смерти подполковника Петрова. И, как мы поняли, просили не отпускать от себя задержанных, поскольку и нас будут еще допрашивать по тому же вопросу. Помещение представляло из себя только коридор и две комнаты, разделенные стеклянной перегородкой. Разговоры в любой из комнат были слышны в любом месте. И потому нас с Онуфрием даже разделять не стали. Допрашивали сразу двоих, хотя вопросы задавали, по сути дела, одному Онуфрию...

– А почему сюда-то нас привезли? – спросил я. – Здесь что, отделение?

– Отделение отделения... Я вам, дуракам, шанс даю... Отвезу в управление, все... Вас оттуда уже не выпустят...

– Ну, поехали, коли так, в управление... – заявил Онуфрий.

– Успеем...

* * *

И вообще, допрос майором Николаевым выливался, по сути дела, в пререкания, хотя протокол и писался.

– Почему вы не зашли в кабинет Качуриной для получения денег?

– Я никаких денег от Качуриной не получал... Во что вы пытаетесь меня втравить, я не понимаю... Лучше спрашивайте по существу... Что вас интересует...

– Вы приезжали сегодня в офис «Евразии»?

– Приезжал. У меня хорошие приятельские отношения с Анжелиной Михайловной Качуриной.

– Почему вы попросили ее выйти в коридор, а не сами зашли в кабинет?

– Я не просил. Я поднимался к ней и встретился с Анжелиной в коридоре. Но я порой звоню ей, когда заезжаю, и прошу выйти в коридор. Чтобы не мешать ей работать. У нее почти всегда бывают люди. В этот раз я не звонил... Я даже подумал, что она меня в окно увидела и потому сама вышла...

– С какой целью вообще вы к ней приезжали.

– Сказать, что я вечером буду дома... Она собиралась прийти в гости, но я днем еще предупредил, что буду занят. Это связано с похоронами капитана Петрова... А потом выяснилось, что вечером я свободен. И я заехал... Чтобы сказать...

– А сказать это по телефону вы не могли?

– Мог... Но мне хотелось увидеть ее лично... – Онуфрий так улыбнулся, что майор вздрогнул и чуть было не отшатнулся.

– Ну ты и волк... – сказал, переходя на «ты». – Как только такого волка бабы терпят...

– Они волков любят... – возразил я майору. – Волк сильный и умный, характером твердый... Это то, что женщине надо в наше волчье время...

– Ты-то от предков Волк... – вздохнул майор. – И что вы, парни, со мной делаете... Если я деньги не найду – что со мной будет?

– А где же мы тебе найдем, товарищ майор... – Онуфрий посочувствовал и ответно заговорил по-свойски. – Да все равно ведь ты не из своего кармана отдавать будешь...

– Не из своего, понятно... У меня откуда такие... Там какая-то страховка, говорили, есть... Но все равно по головке не погладят...

– Тогда вообще не переживай... – Онуфрий, кажется, готов был расстроенного майора по плечу похлопать. Но он сам по себе сдержанный и потому не похлопал. А майор вынес бы это без претензий и, может быть, с благодарностью. Люди любят, когда им сочувствуют. – Если есть страховка, пусть страховая компания и платит. Страховые компании – это же первые паразиты всякого общества... Ни за что деньги стригут с людей, а как выплачивать, так попробуй-ка, вытряси с них... Ваши-то вытрясут... А простому человеку это в большие проблемы выливается...

– Мне, понимаешь, представление на подполковника подписали уже... Теперь похерят...

– Все равно похерят... – подытожил я. – Из-за подполковника Петрова... Не уберег ты его...

Я тоже нечаянно на «ты» перешел. Да как с хорошим человеком не перейти...

– Как думаете, кто его мог? – поинтересовался майор вроде бы между делом.

– Мне кажется, что это не я... – сказал Онуфрий. – Хотя я с удовольствием бы...

– И не я, – добавил я. – И я тоже с удовольствием бы...

– Что, такой хреновый мент?..

– Мент как мент... – изрек Онуфрий. – Обычный...

– Да... – майор со вздохом, но, кажется, согласился. А как не согласишься, когда с тобой по душам говорят...

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1. ОНУФРИЙ

По нашу грешную душа приехал другой майор, с Петровки... Спокойный и вдумчивый, не суетливый... По фамилии Лиходеев. Наверное, большой любитель всяких лиходеев ловить... Мы издали услышали его приближение. Майор так торопился, что машина ехала с включенной сиреной. Боялся, наверное, нас на месте не застать. Однако застал и удовлетворенно кивнул майору Николаеву. Потом долго и утомительно допрашивал нас относительно подполковника Петрова, но больше относительно капитана Петрова, поскольку о капитане Петрове мы могли сказать гораздо больше, и он это понимал отлично.

– Давайте будем более конкретно говорить... Почему вас так интересует капитан Петров? – не выдержал в итоге Волк. – Вы выскажете свои соображения, и мы, может быть, сумеем вспомнить как раз то, что вам надо... Про такого человека многое можно вспомнить, но не все сразу... Договорились? Что же нам ходить вокруг да около...

– Может быть, вы и правы, – согласился майор Лиходеев. – Суть вопросов в том, что с интервалом в один день гибнут два брата, капитан и подполковник. Совпадение допускается, но обязательно проверяется. По официальной версии, пока сомнению не подлежащей, капитан сам из окна выбросился. А кто, кроме жены, видел это? Вот потому сомнения и возникают...

– Глупости... – сказал я убежденно. – Больше в квартире никого не было. Не она же его выбросила... Она все последние годы его поддерживала, заботилась о нем... Капитан был слишком беспокойным человеком... А она заботилась, как о ребенке... Никогда не поверю, чтобы Людмила Евгеньевна... Кроме того, она просто физически не смогла бы это сделать. Несмотря на инвалидность, Леонид Михайлович оставался физически крепким мужчиной, с которым сильная женщина не справится, не то что Людмила Евгеньевна... Вы бы сначала на нее посмотрели, прежде чем утверждать... Она на цыпленка похожа...

– Я и не утверждаю... – не стал спорить майор. – Но что-то произошло... Что-то его подтолкнуло к такому неординарному способу самоубийства...

– Чем он неординарный... Обычный... – опять возразил Волк.

– Четырнадцатый этаж... – вздохнул майор Лиходеев. – Лететь долго. И страшно... С пятого еще прыгают... С седьмого... С более высоких – редко... Как раз самого процесса полета боятся... Страх не в приземлении, страх в полете...

– С Эйфелевой башни прыгали... – подсказал я. – Много раз... Потом специальную сетку сделали – защита для самоубийц... Перестали прыгать... А лететь не страшно... Завтра на похороны приходите... На подушечке будут нести ордена и медали капитана... Большинство наград с Афгана... И знаки тоже будут нести... Там знак будет – парашют... И снизу маленькая латунная бляшка... Полюбопытствуйте...

– И что там? – спросил майор.

– «1313» – тысяча триста тринадцать прыжков... Не слишком много, но нормально для офицера спецназа ГРУ... Высоты капитан не боялся... Это был его последний прыжок... В никуда... Без парашюта...

– Прыжок из времени волчьего... – добавил Волк, которому не понравилась формулировка «в никуда». – Мы все сейчас в таком времени живем... А он больше не захотел...

– Ну, пусть так... Хотя совпадение слишком уж, как бы это сказать, откровенное... И заставляет задуматься, даже не имея фактов на руках... А его брат? Здесь уже не самоубийство...

– Здесь, естественно, другой вопрос... Кто-то не захотел, чтобы жил в это время волчье его брат... – Волк сел на своего любимого конька, начал о времени волчьем размышлять. Если его не остановить, он скоро договорится до того, что в это время он должен стать президентом страны. Фамилия обязывает... – Но связывать эти два события, мне кажется, смысла нет... Тут только два вероятных момента существуют – или подполковник Петров кому-то мешал, или он кого-то крупно «кинул», и ему решили отомстить...

Я все же решил аккуратно подсказать, и, если Волк решится, он мысль разовьет:

– Может быть, он знал что-то, что ему знать не полагалось...

– Все может быть... – Волк меня не поддержал, и я понял, что он не желает называть имя подполковника Угарова. Даже понял почему. Если назовет, у него заберут тетрадку капитана Петрова как вещественное доказательство. А он отдавать ее ментам не желает...

– Возможно... Покушение было, скорее всего, именно на одного подполковника Петрова. В вас не стреляли... Повторных выстрелов не было... – сказал Лиходеев. – Скорострельность винтовки позволяла сделать несколько прицельных выстрелов подряд... Правда, говорят, вы из поля обзора быстро выпали... Хорошо тренированы... «Оптика» вообще движущиеся мишени теряет быстро... И киллер собровцев дожидаться не стал...

– Нашли, из чего стреляли? – спросил я.

– Да... «Винторез», калибр девять миллиметров, патроны «СП-5»... На чердаке винтовка осталась... В доме напротив...

Мы с Волком переглянулись. «Винторез» вообще-то не является только спецназовским оружием, но офицеры спецназа любят с ним работать.

– Но меня все равно вопрос мучает... – продолжил майор Лиходеев. – Я уже знаю эту версию с переживаниями после плена. Комплекс вины и прочее... Но почему именно сейчас? Двенадцать лет не прыгал, а сейчас прыгнул...

Мы плечами пожали.

– Созрел... Закипало, закипало и закипело... Все созревает не сразу и с разной скоростью... Ну, может быть, какой-то толчок был...

– Вот это я и хотел услышать... Толчок... Не толчок в окно, как я понимаю, а толчок к нравственным мучениям...

* * *

Обыск у меня дома хоть и с опозданием, но все же провели. Майор Николаев после некоторых откровений и задушевных бесед почерствел вдруг, словно мы его купить хотели, а не жалели от души. Внимательно осмотрел компьютер.

– Не здесь ли баксы печатал?

– Не-а... Я баксы не печатаю... – сказал я. – Я их зарабатываю.

– На чем зарабатываешь?

– Акции... Получаю дивиденды... Мне на жизнь хватает, и даже остается, чтобы другие акции прикупить...

– А второй компьютер приобрел зачем? – Майор в коробки заглянул. – В четыре руки работать?..

– В деревню хочу отвезти... Подарить своей школе... Сельские школы у нас бедные...

– Ты молодец... – вздохнул майор. – А настоящие баксы, значит, не отдашь?

– У меня свои баксы, у тебя свои баксы... Свои я отдавать не собираюсь... А ты свои сам ищи... Это справедливо...

– Буду искать... Здесь-то их, ясно, нет... Ты сюда из «Евразии» не заезжал... Думаю, ты с кем-то договорился и там же, в коридоре, кому-то их передал... Или сотруднику-сообщнику, или постороннему человеку...

– Думай... – разрешил я. – Только сначала докажи это...

Майору позвонили на мобильник. Он долго слушал. Потом вздохнул устало.

– Ладно...

И повернулся ко мне.

– Ты очень умный?

– Не дурак...

– На пакетах, где фальшивые доллары были, твоих отпечатков нет...

– Очень рад это услышать...

– И с твоего мобильника Качуриной не звонили...

– Я звонил... Правда, потом удалял все номера... Привычка у меня – я всегда удаляю и входящие, и исходящие... Раз в день...

– Во время контрольных звонков... Не с твоего звонили... С другого номера. Но звонил какой-то Стас... Мы, правда, записать не успели... Аппаратура подвела... Молодой сотрудник подключал, что-то соединил не так, и запись чистой оказалась. Голос теперь не идентифицировать... А то бы мы тебя прижали... А что там еще за второй Стас объявился?..

– Ты у меня приступы ревности вызываешь? – я поинтересовался намеренно жестко.

Майор вздохнул в надежде, что я его пожалею и отдам полтора миллиона баксов. Не получилось. Тогда он с другой стороны ковырять начал.

– Я вот думаю... А не могла сама Качурина это дело организовать? Что она за человек?

– Нет... – сказал я категорично. – Не могла... Для нее это слишком мелко... Она без того неплохо зарабатывает... И к чему ей рисковать?..

– Значит – ты... И подружку свою подставляешь, чтобы я из нее, состоятельной, эти деньги вытрясал...

– Голословное утверждение, ничем не подкрепленное... Я не признаюсь, ты не можешь доказать... На этом стояли и будем стоять...

– И что мне с тобой делать?

– А ничего ты со мной не сделаешь... Я даже на адвоката тратиться не хочу, они нынче дорогие... Отпустишь, и все...

– Значит, Качурина...

– Не верю... Она никогда не захочет меня подставить...

Он тоже по-волчьи завыл...

– С ума сойти можно... Какие мужики самоуверенные... Не захочет подставить... Она сама нам позвонила... Сама... Сразу подставлять начала... И попала в точку, потому что мы уже занимались подполковником Петровым вплотную... Но кто-то занялся им более плотно, чем мы...

Признаться, мне было неприятно это услышать...

Майор другую тему ковырнул. Я ждал, что он это не упустит.

– А какому ты генералу звонил?

– Я звонил генералу? У меня к генералам с армии презрение...

– Качурина говорит...

– Делай, майор, очную ставку...

– Придется... Только что она даст? Ты будешь на своем стоять, она на своем... Но все равно посмотреть на вас, героев-любовников, надо... Хотя бы для проформы...

– Да... Вспомнил... Я звонил якобы влиятельному человеку... Имя с ходу придумал... И номер от балды, несуществующий... А она решила, что это какой-то ментовский генерал...

– А зачем звонил-то? – не понял майор.

– Как это? Неужели непонятно? Влиятельные женщины любят мужчин с влиятельными связями... Мы все друг другу такое лепим и друг другу верим... Иначе вся наша влиятельность ничего стоить не будет... Круг общения всегда на шестьдесят процентов состоит из легенд. Как и общественный вес человека... Понимаешь?

– Понимаю...

* * *

После обыска меня отвезли в управление, где уже посадили в «обезьянник» Волка. Он, как я понял, вообще к делу о пропаже полутора миллионов баксов отношения иметь бы не должен. Он может проходить только по факту передачи подполковнику Петрову пакетов с полумиллионом фальшивых долларов. Но Волк к пакетам не прикасался. Хотя наивно хранил деньги, доверенные ему капитаном Петровым... Потому его и держали пока в «обезьяннике». И меня рядом пристроили... Вдвоем нам было не скучно... А майор Николаев дважды или трижды мимо нас проходил, останавливался, смотрел, потом дальше двигал. Похоже, его, несчастного, начальство без конца таскало на ковер. В четвертый раз приказал дежурному капитану:

– Отправь этих ко мне... Они дорогу знают... Одни дойдут...

– Полтора Ивана позвать?

– Не надо...

– Он хотел...

– Не надо...

Николаев торопливо ушел, нам ничего не сообщив.

Дежурный открыл дверь в решетке, и мы, слушавшие разговор, отправились в кабинет майора. Только сели, приготовились выслушать какое-то сообщение, потому что без сообщения нас из «обезьянника» и вытаскивать не стоило, как дверь открылась и вошло полтора человека – иначе не скажешь про этого капитана. Ростом намного выше двух метров и в ширину пошире, чем полтора нормальных, человек. Узкий лоб, тяжелая челюсть и лохматые брови дополняли потрясающий вид.

– Помощь нужна? – спросил Полтора Ивана.

– Нет, Ваня, спасибо. Я их уже отправляю...

– Может, мне поговорить... Так надежнее будет...

Дуэль так дуэль... Я встал и повернулся к капитану. Не часто мне доводится вкладывать во взгляд столько эмоций, столько накопившихся страстей. Мне для этого пришлось за секунду весь чеченский плен вспомнить и пробудить в себе те чувства, что там возникали. В этот раз я вложил во взгляд, кажется, все, что мог и не мог. Маленькие глазки великана несколько раз беспомощно мигнули, он попятился, вышел, согнувшись, чтобы затылком о притолоку не удариться, но все же ударился и дверь за собой закрыл.

– Это и есть то самое Полтора? – спросил, радостно улыбаясь, Волк.

– Оно самое... – вздохнул майор. – Большой специалист по допросам...

– Сильно бьет? – поинтересовался я, сомневаясь, впрочем, в утвердительном ответе, потому что Полтора Ивана мне показался вялым и неповоротливым.

– Добрейшей души человек, кстати... Только пугает своим видом... Многие, как увидят его, сознаются...

– Он волков боится... – сказал Волк.

– Да, тяжело ему жить во время волчье... – неожиданно включился в нашу волчью тему майор Николаев. – Все большого обидеть норовят...

Даже мы с Волком от такого переглянулись...

– Короче, волки, так... На суд я вас тащить не буду, все равно санкцию на арест не дадут... Оформляем подписку о невыезде... А я поеду Качурину допрашивать... Гражданин Онуфриенко... Завтра в тринадцать ноль-ноль попрошу ко мне пожаловать... На очную ставку с гражданкой Качуриной... Если время очной ставки изменится, я позвоню, предупрежу... Но ты у нас человек не очень занятый...

– Очень... – возразил я. – Завтра в половине второго капитана Петрова хоронят...

– Понял... Тогда очная ставка переносится на одиннадцать ноль-ноль... Предварительно...

И майор записал что-то на перекидном календаре...

* * *

Признаться, после такого неожиданного убийства подполковника Петрова мне казалось, что в «обезьяннике» для нас самое безопасное место. И даже если бы в суде дали санкцию на арест хотя бы на месяц, это тоже было бы более безопасно, чем оставаться на воле. Правда, обычно санкцию дают сразу на три... А это уже целый срок... Это мне не нравится даже из соображений безопасности, которую я и сам смогу обеспечить... Конечно, это против простых уголовников мы с Волком специалисты... А против одного офицера спецназа ГРУ, как оба хорошо знаем, даже вдвоем не потянем. Тем не менее мы не будем мальчиками для биться и постараемся отстоять собственные волчьи шкуры... Чувство самосохранения у нас развито...

Мы вышли на улицу, чтобы поймать машину и добраться до дома Волка, где во дворе остался мой чуть не осиротевший «Хаммер». И я высказал свои сомнения Толяну, который всегда умел рассуждать здраво.

– Не думаю, чтобы на нас началась такая большая охота... – философически почесав затылок, Волк проявил сомнения. – Причины достаточно основательной нет... Угаров не знает, что тетрадь у меня. Считает, что она у Петрова и тот намеревается ею как-то нехорошо распорядиться... Это я сегодня, чесс-слово, без задней мысли, натравил Угарова на подполковника. Кто ж подумать мог, что он на такие резкие действия пойдет... Не из-за чего вроде... Хотя, с другой стороны, он, видимо, знает за собой грешок и считает, что капитан Петров мог написать об этом в своем дневнике. Но тот не написал, тот к Угарову по-доброму отнесся... Почти по-доброму... Я думал, откровенно говоря, что Угаров просто осложнит менту жизнь, чтобы тот нам не сильно мешал... Чуть-чуть... А в результате моей болтовни... Вот...

– В результате твоей болтовни служба собственной безопасности ментовки потеряла главного фигуранта дела, а мы избавились от дополнительных разборок с самим подполковником и к тому же заработали на этом полтора миллиона баксов...

– Отдадим треть Людмиле Евгеньевне? – неожиданно предложил Волк.

– Отдадим... Только позже, иначе мы ее просто подставить можем... – согласился я и совсем не от жадности предложил отсрочку. Резкое изменение уровня жизни после смерти мужа может привлечь к несчастной женщине ненужное внимание ментов и шакалов. Шакалами я, как человек волчьей породы, именовал людей типа подполковника Петрова и его помощников, с которыми сегодня беседовал возле трансформаторной будки... Под ментами же я подразумевал как раз не таких, как ментовский подполковник Петров, а таких, как ментовские майоры Николаев и Лиходеев... Хотя их я мало знаю...

* * *

Сначала я осмотрел свой «Хаммер», подвергшийся обыску. Там вроде бы даже запасное колесо не стащили и, судя по всему, не слили бензин. А то мне как-то жаловался знакомый, что у него на штрафной стоянке менты машину на запчасти разобрали. Похоже, мои из другого отделения были. Хоть в этом повезло. Но в машине слишком мало места, чтобы обыск мог стать безобразным. Там разбрасывать нечего... Безобразным он был в квартире у Волка, где менты все, что можно уронить, старательно и со вкусом роняли... Да и у меня в квартире происходило то же самое... Посуду, правда, не били...

– Домой сегодня поедешь?

Я почувствовал в вопросе приглашение.

– Наверное, у тебя останусь... – решил. – Вдвоем безопаснее...

– Тогда машины на стоянку поставим...

Это заняло у нас двадцать минут. Причем Волку пришлось звонить подставному хозяину стоянки, чтобы для «Хаммера» нашлось свободное место. И одному из трех ночных сторожей пришлось свою машину выкатить за ворота и освободить место для моей... У «Ниссана Патрол» было свое постоянное место...

До дома мы шли пешком. Несмотря на убедительность доводов Волка, я предпочитал посматривать по сторонам, чтобы не попасть кому-то на мушку. Конечно, если специалисту вздумается убить меня или нас обоих, он это сделает с дистанции без всяких вопросов. Никогда не знаешь, откуда и с какой скоростью может прилететь пуля снайпера. Утешал тот факт, что убийца стрелял в подполковника Петрова из не дешевого «винтореза» и винтовку оставил на месте преступления. Через такое непродолжительное время не просто бывает достать вторую такую же винтовку. А использовать другую, без глушителя, в таком большом городе, как Москва, рискованно. Кто-то может киллера не понять... Из всего этого можно сделать классический вывод – убийца в ближайшие часы не планировал выходить на работу и не намеревался начать «охоту на волков». Следовательно, Волк и я могли спать более-менее спокойно...

И все же спокойствие ко мне не приходило, как оно пришло к Толяну, но я понимал хорошо, отчего такое происходит. Я не имею склонности к выбрасыванию из окна четырнадцатого этажа, когда меня начинает глодать совесть, тем не менее беспокоила меня предстоящая очная ставка с Анжелиной... Мне будет очень сложно смотреть ей в глаза и говорить, что я не получал никаких денег. И все это под присмотром майора милиции Николаева...

О предстоящей очной ставке я старался не думать, чтобы нервную систему себе не расшатывать, но подсознание выталкивало беспокойство изнутри, и я пытался подыскать другие основания для такого беспокойства, чтобы не думать о настоящей причине...

Надо просто отвлечься... Волк сейчас придумает, как это сделать. Он очень изобретателен в этих вопросах. И я даже знаю, что он изобретет. В холодильнике у него постоянно пополняемые запасы водки, и сохранилась надежда, что менты во время обыска не всю ее выжрали... Но меня такая изобретательность Волка не устроит. Я знаю за собой особенность – утром после изрядной выпивки, даже не имея ничего за душой, начинаешь испытывать комплекс вины. Многократно описанное психологами состояние абстинентного синдрома... А если уж что-то за душой есть, то придется, чтобы избавиться от этого состояния, снова напиться... И так до бесконечности, пока не найдется подходящего окна на четырнадцатом этаже... Значит – этот вариант отпадает... Чуть-чуть выпить для расслабления, но не больше...

2. ВОЛК

И пусть оно не обижается... Оно – это мое отражение в зеркале. Надоело с ним пить. Я лучше с Онуфрием, чесс-слово, несмотря на то, что Онуфрий, когда выпьет, всегда взглядом тяжелеет до уровня удара авиации дальнего действия – каждый взгляд, как бомба весом в несколько тонн. Он сам говорил как-то, помнится, что пьяный себя в зеркало увидел и испугался, чуть не выстрелил. И я его понимаю... Мое отражение, и то, наверное, испугалось бы...

Мы вошли в квартиру, и я ее не узнал...

Конечно, она осталась такой же, какой мы ее покинули. Но я любитель порядка и забыл совершенно, что любопытные менты обыск делали. Они всегда с этим делом справляются феерически, чтобы брызги во все стороны летели... Надо бы порядок навести... Но заниматься уборкой в присутствии друга мне показалось почти порочным. В присутствии друга следует пить водку и разговаривать на общие темы. Общие темы у нас остались с прежних времен, а тут и новых пару ведер добавилось...

Я достал бутылку водки, сообразил на скорую руку закуску и все это на стол выставил под неодобрительный взгляд Онуфрия. Я уже понял, что он желания не имеет под завершение застолья проползти по-пластунски до угла, в котором я ему постелю. А я вот непременно хочу стресс снять... И сниму, несмотря на возражения Онуфрия, прямо в его присутствии...

– Только по маленькой... – предупредил он.

– Уговорил... – я вздохнул, ему поставил рюмку, а себе стакан и налил.

Полную рюмку и полстакана... Я всегда на выпивку крепче был, и двойной дозой меня не прошибешь. Будем так пить, а со стороны кто посмотрит, скажет, что пили одинаково.

– Петрова помянем... – предложил Онуфрий.

Против этого возражений возникнуть не могло, и мы выпили молча.

– Дай мне тетрадь посмотреть... – попросил он.

– Бога ради... Если хочешь, я тебе даже почитаю...

– Почитай... Это лучше, чем водку жрать...

В беспорядке комнаты найти тетрадь оказалось сложно. Пять минут ушло, но все же я нашел – зря, что ли, в разведке служил... Налил себе полный стакан, Онуфрию половину рюмки – перепутал дозы. Я бы и не заметил, но заметил Онуфрий:

– Накачаешься ведь...

Я оплошность увидел, но исправлять не стал.

– Я – по глоточку... Когда вслух читаю, у меня всегда в горле першит, смачивать требуется...

Тетрадь я привычно открыл наугад, на первой попавшейся странице, но ближе к концу, чтобы не читать то, что уже прочитал...

* * *

...«Мовсаев опять вызвал меня на допрос утром...

Последний раз меня избили в его присутствии и по его знаку, избили до потери сознания, и утренний вызов мне не слишком пришелся по душе, тем более что меня уже допрашивали вечером, согласно привычному расписанию. Впрочем, вечером не били сильно, и вполне возможно, что, опять же по приказу Мовсаева, поберегли для утреннего допроса.

В этот раз, к моему удивлению, в кабинете Мовсаева не было привычной толпы шакалов, которая избиением и занималась. Сам Абу Мовсаев сидел за письменным столом, курил, и распечатанный блок каких-то американских сигарет лежал перед ним. Я не слишком разбираюсь в сигаретах, поскольку курить даже в детстве не пробовал, и потому не знал, крепкие они или нет, но дым, который Абу пускал мне в лицо, был противным и заставлял меня кашлять. А кашель вызывал боль в грудной клетке, и хотелось рукой за грудь взяться.

Меня усадили на стул как раз против Мовсаева, и Абу сделал знак охранникам, чтобы вышли. Но сам о чем-то думал, окутывая дымом и свою голову, и мою, и ни о чем не говорил.

Здесь же, на столе, стоял все тот же телефон спутниковой связи и стакан слабенького зеленого чая в подстаканнике, какие сейчас встретишь, пожалуй что, только в поездах дальнего следования. Впрочем, наверное, я не прав, подстаканник, кажется, был серебряный, с красивой чеканкой, и уж точно не штампованный. Чай меня манил так, что в горле образовался спазм, из-за которого я опять закашлялся. Я не стал принимать вечером воду из рук лейтенанта Угарова и утром глотка воды сделать не успел, когда меня разбудили и повели на допрос. За глоток чая я Мовсаева готов был простить и помиловать, когда он мне в руки попадется. Но он этого не понимал, сам иногда заливал сигаретный дым во рту чаем и не собирался угощать пленника.

Так, ни о чем не разговаривая, мы просидели минут десять, если не больше. У меня в плену как-то нарушилось привычное умение отсчитывать время. Иногда кажется, что прошел час, а потом говорят, что только десять минут всего меня и били-то...

Наконец зазвонил телефон. Мовсаев трубку взял и долго говорил о чем-то на чеченском языке. Потом что-то записал и трубку положил. Опять минуту подумал и закурил новую сигарету. И только после этого начал разговор:

– Значит, ты, капитан, говоришь, что капитан Дмитриенко не служит в ФСБ?..

И стоило ждать, чтобы задать тот же вопрос?

– Он служит в нашей бригаде...

Я подумал, что после этого ответа Мовсаев позовет шакалов и меня снова начнут «обрабатывать». Но Абу только криво усмехнулся.

– Значит, твой лейтенант ужом вертится и оговаривает капитана...

Я не ответил.

– Боится лейтенант побоев... Боится... Ладно, я не о том... Первый вопрос... Почему ваше командование не начинает переговоров об обмене? Не мы же должны начинать их...

– Об этом следует спросить командование. Я только линейный офицер, исполнитель, и не могу отвечать за штабных работников...

– Плохо... Тогда второй вопрос! Я тебе сейчас дам трубку, ты поговори со своим командиром бригады... Мне передали только номер вашего дежурного, пусть он командира бригады найдет... Ты переговори с ним и подскажи, что у нас есть предложения по обмену. Но решаться все должно на более высоком уровне, чем командир бригады спецназа. Пусть он сам к своему командованию выходит... Поговоришь?..

– Отчего же... Переговорю...

Мовсаев резко встал, отчего опрокинул стул на стену, протянул мне трубку и стал набирать номер, который при мне записал во время разговора. И тут же включил спикерфон, чтобы слышать разговор и иметь возможность в него вмешаться при необходимости.

Дежурный оказался незнакомым, наверное из пополнения, но ответил сразу. Я представился, сказал, что звоню из плена, и попросил позвать командира бригады. К моему счастью, полковник оказался в кабинете.

– Леня, ты? – спросил возбужденно.

– Я, товарищ полковник...

– Что-то голос не узнаю... – в голосе почувствовалось беспокойство.

– Говорить трудно... У меня ребра сломаны...

Конечно, полковник привык, что у меня слова вылетают, как пули из автомата. Как тут узнаешь... Но интонации он все же уловил.

– Скажи-ка, как мою собаку зовут?

– Кучум...

– Все нормально, Леня... Где ты?

– В Шали... Вместе со всеми, товарищ полковник... Я звоню из кабинета начальника местной службы шариатской безопасности Абу Мовсаева. Он рядом стоит... Спрашивает, собирается ли наше командование производить обмен и почему не торопятся с предложениями...

– Ничего наше командование делать не хочет, извини уж, Леня... Мы по своим каналам вышли на советника представителя президента по делам национальностей, есть такой – Ким Македонович Цоголов...

– Я не знаю его, товарищ полковник...

– Я знаю... – сказал, склонившись над «дипломатом», где был вмонтирован микрофон, Мовсаев. – И что говорит Цоголов?

– Это, как я понимаю, говорит Мовсаев? – спросил полковник.

– Да, это говорит Мовсаев...

– Цоголову нет необходимости обращаться по воинской инстанции, и он сразу вышел на руководство рангом выше. Сейчас вопрос решается, кажется, положительно...

– Значит, – спросил Мовсаев, – я могу готовить списки для обмена?

– Я полагаю, что можете... Леня, ты сам-то как?

– Держусь, товарищ полковник... Мечтаю встать в строй...

– Держись, сынок...

Мовсаев отключил разговор.

Я поднял глаза и увидел, как у Абу округлились глаза.

– Ты сын командира бригады?

Теперь я усмехнулся.

– Полковник всех своих подчиненных так зовет... Командир – отец солдат... А мы его за глаза зовем Батей...

Мой ответ Мовсаева сильно разочаровал...»

* * *

У меня стакан как-то нечаянно оказался пустым. Я отложил тетрадку и налил себе. Посмотрел – Онуфрий к водке даже не притронулся и сидел, отстраненно о чем-то думая.

– Ты не спишь? – спросил я.

– Вспомнилось просто... Мы же с первого дня обмена ждали... А нас никто и менять не хотел... Если бы не Цоголов, так бы и не стали менять... Помню, офицеров вообще грозились под суд отдать... И хоть бы кто того дурака генерала, что нас походным маршем в плен послал, недобрым словом помянул...

Я обрадованно заулыбался его наивности.

– Солдат – стрелочник для непосредственного командира, а непосредственный командир солдат – стрелочник для высшего командира. К этому пора привыкнуть. Стрелочник виноват испокон веков... Если у нас провести аттестацию генералов, то их следует через одного в младшие сержанты разжаловать...

– Это не наша забота... Читать дальше будешь?

– Почитаю... Только глотку промою...

– А я пока Анжелине звякну...

Он набрал с мобилы номер. Долго ждал ответа. Так и не дождался...

– Похоже, она трубку потеряла... – посетовал.

Тут она ответила.

– Как настроение? – не представившись, спросил Онуфрий и тут же включил громкость трубки на полную мощность. У него хорошая трубка, все слышно, но, если на полную громкость включаешь, надо от уха подальше держать. Не то оглохнешь...

– Твоими заботами... Рву и мечу... К тебе, кстати, заезжала...

– Зачем?

– Хотела физиономию расцарапать...

– Вот совпадение, а я тебя найти хотел, чтобы синяк под глаз поставить...

– Завтра увидимся у следователя Николаева...

– Он не следователь, он старший опер... Можно и сегодня увидеться... Я согласен все дела бросить и к тебе сорваться...

– Ты где сейчас?

– Есть у меня такой товарищ по фамилии Волк... Мы с ним водку пьем за твое здоровье и благополучие...

– Не упейся совсем, а то завтра на очной ставке дураком будешь выглядеть...

– От свидания, значит, хитро уклоняешься...

– Бегом убегаю...

– Я не догоняю, беги...

Онуфрий отключился и с мрачным лицом убрал трубку.

Я снова взялся за тетрадь...

* * *

...«В камере лейтенант Угаров встретил меня удивленным вопросом в глазах. Он ожидал, должно быть, что меня приволокут, как покойника, за ноги, но я пришел сам и почти бодро. По крайней мере, ему так намеренно показал. Лейтенант кружку приготовил, мне протянул. У меня опять в горле спазм начался, но я протянутую кружку отстранил.

– Мовсаев чаем напоил...

Знал бы кто, какого труда мне стоило отказаться от воды. Но очень не хотелось показать Угарову, что я прибегаю к его услугам. Будет невтерпеж, сам встану и кружку возьму. Это не его собственность, а собственность камеры...

– И что он? – вопрос, наверное, относился к Мовсаеву.

– Батя из Моздока звонил... Переговорили...

– И что?

– Ничего... Об обмене разговаривали...

Больше я никакой информации давать не стал, вопросы просто демонстративно не услышал, лег на свой топчан и традиционно к стенке отвернулся. Да и, говоря по правде, мне в самом деле очень хотелось выспаться. Я уже привык, что не сплю ночью из-за боли после вечернего допроса. Потом утром долго отсыпаюсь. А сразу войти в другой график мне трудно.

Не знаю как, но информацию о возможности обмена довели до всех. У нас к этому времени возобновили прогулки во дворе гауптвахты. Прогулки и раньше были, как только нас в Шали перевезли. Потом кто-то отменил их. Может быть, даже не отменили, а посчитали лишним время тратить на нас. И перестали выводить. Сейчас снова начали. Это уже были хорошие признаки, намечалось послабление режима содержания. Еще лучшим признаком было то, что меня перестали вызывать на вечерние допросы. Три дня не вызывали. И я за эти три дня «отпуска» почувствовал бы себя почти здоровым, если бы не мучила непроходящая боль в грудной клетке. Отчего-то становилось временами трудно дышать. Я не большой любитель жаловаться и никому словом об этом не обмолвился. Только на прогулках старался держаться подальше от охранников, которые курили. Табачный дым не выносил... А едва ближе к солдатам оказывался, они вопросами засыпали... Вернее, одним и тем же вопросом: когда? Когда состоится обмен? Но не мог же я им сказать, что высшее командование обменом не обеспокоено и только бригада по собственной инициативе пытается что-то сделать. А другой информацией я не располагал.

В один из этих дней нас даже хорошо накормили. И караульный, немолодой чечен с большим шрамом от ожога на скуле, сказал, что из бригады прислали три коробки тушенки и мешок крупы. Конечно, нас кормили не тушенкой, а какими-то помоями... Зато помоев дали много...

Через три дня меня, опять же утром, повели на допрос. Я уже понял, что если ведут утром, значит, к Абу Мовсаеву. И не ошибся... Тот же кабинет, тот же чай в стакане с серебряным подстаканником и полная комната дыма. Форточки в окне не было, да и окно по причине подступивших холодов было оклеено полосками газет, чтобы не продувало. Я сразу закашлялся...

Мовсаев теперь недолго думал, он был раздражен и готов был сорвать зло на мне.

– Звони своему полковнику... Пусть он срочно связывается с Цоголовым... Ваше командование на смех подняло наши списки... Они не хотят вас менять... Скажи, что, если списки не утвердят, мы всех вас расстреляем... По одному в день... Нам наши люди нужны, а вас просто так кормить мы не намерены...

Он протянул мне трубку, а сам стал резкими нервными нажатиями кнопок набирать номер.

На этот раз дежурный попался знакомый, стал вопросы задавать, и мне пришлось повторить, что я звоню из плена, и попросил быстрее соединить с Батей. Я умышленно назвал так полковника при Мовсаеве, чтобы подтвердить то, что сказал три дня назад. Не то он в самом деле заподозрит, что я сын полковника, тогда уж добра вообще не жди, и требования по моему обмену будут в несколько раз завышены. Конъюнктуру рынка чечены чувствуют носом и всегда знают, где можно урвать лишний кусок...

– Как дела, Леня? – сразу спросил полковник.

– Здравия желаю... Вот тут Мовсаев говорит, что наше командование списки для обмена не утверждает...

– Я в курсе... – сказал полковник мрачно. – И это даже не командование... Это решение идет свыше... Менять будут военнопленных на военнопленных... А Мовсаев желает в обмен на вас получить осужденных по серьезным уголовным статьям...

– Тогда никакого обмена не будет! – сказал в микрофон Мовсаев.

– Держитесь там, Леня... – полковник словно бы и не слышал слов чечена. – Обмен будет только равноценный...

Мовсаев раздраженно отключил телефон и крикнул караульного.

– Уведите...

Я вида не показывал, как расстроен сообщением. И очень боялся, что на прогулке станет что-то известно солдатам. Стало же им известно, что готовится обмен, может кто-то и новую весть разнести. Но прогулку в этот день не проводили... И больше не проводили вообще...»

* * *

Я отложил тетрадь и встал, чтобы сходить на кухню за новой бутылкой.

– А тебе не хватит? – спросил Онуфрий.

– Не волнуйся, у меня еще есть... – отшутился я.

– Дружище, я и так уже половину твоих слов не понимаю... Язык у тебя на множество узелков, похоже, заплетается...

– Тогда сам читай, – справедливо предложил я. – Я уже устал...

– Тебе надо пить бросать...

– Брошу... Брошу пить, куплю себе хорошую машину... – я готов был в грудь себя кулаком ударить и поклясться, что так и сделаю.

– Чем тебе твой «Патрол» не нравится?

– Нравится... – сказал я с высоким пафосом. – Но это в народе не поймут... Я себе хорошую «жучку» куплю... «Десятку» или «Калину», и буду таксистом работать... Тогда и пить не потянет... Это точно...

– Да... «Патрол» только для дальних рейсов по пересеченной местности... Таких рейсов много не выпадает... – Онуфрий встал. – Пожалуй, я не буду тебе мешать уставать... У меня сегодня настроение не пьяное... Поеду-ка я домой, посмотрю, что там после обыска творится... Тебе проще, тебе только в одной комнате порядок наводить... А мне аж в трех... Домработница только послезавтра появится... А до послезавтра в таком бардаке жить – это выше моих привычек...

– Скромнее существовать надо... – дал я деловую и одновременно духовную рекомендацию, но отговаривать не стал, видел, что Онуфрий слегка не в настроении. – Выпить захочешь, приезжай... Я тебе, чесс-слово, всегда рад...

– Да... Но ты сегодня уже, кажется, не читатель. Дай мне тетрадку на ночь... На похоронах верну, обязуюсь...

– Бери... Я уже до завтра начитался...

* * *

Онуфрий ушел, а я, совершенно не испытывая при этом жалости и сочувствия, основательно отругал себя за крепкую голову – всегда завидовал людям, которые стакан жиденького вина высосут и сразу спать ложатся, да еще до кровати, случается, натуральным образом на четвереньках добираются... А тут пьешь и пьешь, как в унитаз выливаешь, и все мало... Но крепкая голова дается от природы, и сменить ее человек самостоятельно не в силах. Впрочем, не самостоятельно, кажется, тоже... Слышал я об операциях, когда руки или ноги пришивают... Вот о том, что пришивают голову, слышать не доводилось... И слава богу... На врачей надежды мало, они могут по ошибке и чужую пришить... Недавно в газете читал... В Америке женщина только родила второго сына, и на четвертый день после родов ее переводят в другое отделение и отрезают ей и руки, и ноги... И только на следующий день хватились, что операцию сделали другому человеку. Надо было проводить ампутацию женщине с похожей фамилией, у которой какая-то инфекция в гангрену перешла... А если так вот врачишки голову пересадят не ту... Нет, врачам, как и ментам, я не верю... Нашим врачам тем более...

Я заглянул в ванную комнату, посмотрел на свое отражение. Отражению верить можно, оно к врачам и к ментам отношения не имеет... Иногда с ним и поговорить можно, и выпить... Но сегодня оно не слишком хорошо выглядело, и я решил отражение временно не спаивать. Пусть отдохнет, а я один с задачей справлюсь...

И – начал усердно справляться...

Время как-то потерялось, где-то плавало отдельно от реальной жизни за столом, и я не ощутил, сколько я справлялся с задачей. Только когда звонок в дверь раздался, я на часы посмотрел. Половина первого...

Похоже, Онуфрий испытал все-таки желание выпить в хорошей компании... Больше в это время ко мне никто прийти не может... Но я все же взглянул в дверной глазок. И очень удивился, увидев знакомое лицо, которое никак не ожидал увидеть перед своей дверью...

Дверь я не просто открыл, я ее гостеприимно распахнул, но передо мной, к удивлению моему, стоял другой человек и держал в руках пистолет. Мысль мелькнула – хорошо, что я, торопясь выпить основательнее, забыл снять бронежилет, и хорошо, что Онуфрий именно бронежилет скрытого ношения пожелал купить, который под свитером и не видно...

Но тут же сообразил, что глушитель навернут на старенький пистолет «ТТ»... От этого пистолета бронежилет не спасает...

Выстрелы прозвучали глухо...

Один за другим...

Потом более громко упал на пол брошенный убийцей пистолет. Все соответствует законам жанра... Это было последним, что я услышал и подумал...

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1. ОНУФРИЙ

Я сам затрудняюсь сказать, откуда у меня взялось такое беспокойство. Опять, что ли, чутье волчье... Но просто сидеть на месте возможности не было. Обычно, выпив, я за руль не сажусь. Даже столько, сколько сегодня, выпив... Два раза – рюмка и половина рюмки... Я и пить-то не хотел, вообще не хотел, но решил выпить, надеясь, что это меня слегка расслабит. Не расслабило... Наоборот, только острее стало ощущаться беспокойство. И, самое неприятное, я никак не мог понять, откуда это беспокойство подкрадывается, что оно может означать и чем, в конце-то концов, грозит...

В этот раз я сел за руль и поехал. На мое счастье, навстречу не попалось ни одной патрульной машины ГИБДД. Хотя время было уже позднее, но я все же позвонил в дверь дяде Леше и, к его удовольствию, дал ему и собаке возможность заработать еще пятьсот рублей. Не хотелось на свою стоянку ехать... Беспокойство меня утомило, да и без того я был в таком состоянии, что мечтал быстрее до кровати добраться.

Внешний вид моего скромного жилища удручил бы целую бригаду добросовестных уборщиков. Меня удручил сильнее, чем целую бригаду. Во время самого обыска я находился, понятно, в некотором состоянии аффекта, и тогда как-то не до удрученности было, хотя сказать, что я сильно волновался при задержании, тоже было нельзя. Я был в себе уверен...

Заниматься уборкой и даже самым малым наведением порядка я конечно же не стал. Просто прошел в спальню, разделся и хотел на сон прочитать несколько страниц из тетради капитана Петрова. Раскрыл, как и Волк, на первом попавшемся месте и начал читать... И очень скоро понял, что не улавливаю смысла прочитанного, потому что в голове выстраиваются собственные воспоминания...

* * *

...Мост казался тогда необычайно длинным... Уже через два месяца, переходя этот мост под обстрелом, я буду удивляться, почему он показался мне таким длинным... Мост как мост... Обычный... Мы стояли перед ним и поддерживали под руки капитана Петрова. Напоследок его одного из всех на допрос водили. Уж от всей души постарались... Леонид Михайлович дышать уже почти не мог – так избили... Мы стояли перед мостом и ждали. Автобус с той стороны еле-еле полз... Не бывает в природе автобусов, которые так медленно ползают... А тут еще эти журналюги иностранные... Суетливые, вертлявые, с подпрыгивающими походками, все как один умывались, кажется, не чаще, чем мы в плену... С тех пор я всех журналистов, и наших, и иностранных, не могу по-другому видеть... Они всегда кажутся мне суетливыми и вертлявыми, омерзительнейшими созданиями, которые для того только и созданы, чтобы пленных мучить... Чтобы мешать им быстрее до своих добраться... Хорошо еще, что Мовсаев только съемку разрешил и не разрешил брать интервью... Я бы на каждый вопрос плевком отвечал...

Об обмене все же договорились, хотя и не сразу... Уже потом мы узнали, что, получив отказ по предложенным им спискам, Мовсаев, недолго поколебавшись, предъявил новые требования. Теперь он хотел получить оружие и деньги. В поставках оружия было отказано сразу, вопрос о деньгах еще обсуждался, когда на Мовсаева насели родственники пленных... Наши все-таки постарались и каким-то образом распространили среди мирных чечен списки пленников, уже подготовленных для обмена. Создали что-то типа утечки информации... Это всегда хорошо действует... Родственники зашевелились... И Мовсаев сдался под их напором...

Сначала на эту, на чеченскую сторону моста приехал представитель нашей бригады. Опять заседал с Мовсаевым, проверяя и согласовывая списки. Нам это согласование казалось длиною в век, в десять веков, в бесконечность... Мы еле стояли, еле держались, чтобы не побежать по мосту к невидимым отсюда своим, – и пусть подлые чечены стреляют в спины, это только в сказках у них живет адат, который запрещает в спину стрелять, в действительности они стреляют в спину без сомнений... Желание бежать было сильнее чувства самосохранения... И еще было опасение, что опять что-то сорвется... Уже дважды срывалось... Нас дважды выводили во двор гауптвахты, дважды туда автобус заезжал, но неожиданно выходил Мовсаев, брезгливо и высокомерно нас осматривал и приказывал развести всех по камерам... На третий раз нас привезли все-таки к этому мосту... И увидели мы приезд представителя бригады, прошедшего мимо нас и даже простого человеческого любопытства не проявившего, чтобы посмотреть на пленников... Даже на капитана Петрова не посмотрел, хотя капитан стоял в первом ряду, с двух сторон солдатами под руки поддерживаемый... Словно бы приехавший офицер стеснялся... То ли стеснялся того, что мы пленники, сдавшиеся чеченам, то ли стеснялся того, что мы пленники, а он – нет... Но нам такое поведение офицера показалось плохим знаком. Сразу подумалось, что переговоры опять под угрозой срыва и капризный, как женщина, Абу Мовсаев в очередной раз что-то переиграет... Вот тогда и захотелось побежать...

Истеричность... Иного слова для описания нашего состояния тогда было не подобрать... Именно истеричность, желание немедленно, сейчас же у своих оказаться...

От группы, где Мовсаев беседовал с офицером из бригады, отделился человек и сел в машину, где его уже ждали еще трое. Поехали по мосту на нашу сторону. Значит, переговоры идут, значит, Мовсаев не сорвал их... А еще через пять минут в ту же сторону поехал чеченский автобус, дребезжащий, со стеклами, продырявленными пулями...

Мы ждали, у всех, наверное, как у меня, горло сдавило волнением. Мы ждали...

И с нашей стороны двинулся автобус... Медленно, неестественно медленно приближался... А мы ждали, мы истерично ждали, когда же водитель скорость переключит, когда поедет быстрее, быстрее к нам, за нами, потому что мы уже поняли, что именно в этом автобусе нас повезут на ту сторону...

Я будто бы заново переживал эти события, держал тетрадь капитана Петрова в руках, но даже одной страницы не перелистнул и, когда понял, что не смогу перелистнуть, потому что мне и своих воспоминаний хватает, своих, более ярких, чем чужие, о том же говорящих, отложил тетрадь в сторону и выключил свет.

Но уснуть я не мог долго еще...

* * *

Я, наверное, очень поздно уснул, потому и проснулся так поздно и все с тем же чувством беспокойства в груди и в голове... Словно бы сделал что-то не так и вскоре предстояло расхлебывать все это... Но, едва умывшись, я догадался, откуда у беспокойства растут корни... Скорее всего, правильно догадался... Мне очень не хотелось идти на очную ставку с Анжелиной, где придется смотреть ей в испуганные глаза и откровенно врать, упираться и стоять на том, что ничего она мне не передавала и я понятия не имею, о каких деньгах она речь ведет... Это достаточно веская причина, чтобы беспокойство испытывать... Не беспокойство за свою безопасность, а только чувство дискомфорта из-за необходимости вранья...

Я рассчитывал побороться с Анжелиной за счет своего взгляда. И посильнее люди не выдерживали его, и она не выдержит... Она начнет что-то путать, начнет отводить взгляд... В итоге не произведет впечатления честного человека... Но и обвинений против нее никаких выдвинуто быть не может... Может быть выдвинута только версия, которую практически доказать невозможно... И я не подставляю ее в этом случае, как она меня подставила. Но дело предстоящее в любом случае слишком неприятно, чтобы идти на него с радостью.

Без радости я и собрался идти, но отчего-то захотелось рискнуть и прийти в ментовку во всеоружии. Плохо я себя без пистолета чувствую... Даже в ментовке... И, выходя из дома, я заглянул в почтовый ящик. Пистолет по мне соскучился не меньше, чем я по нему, и просто просился в руку... Тем не менее пришлось убрать его в кобуру...

* * *

Время у меня в запасе было, я подумал было заехать к Волку, чтобы попросить его не пить до поминок и вообще на похороны не на своей машине ехать. У Волка есть дурацкая привычка за руль садиться в любом состоянии. Правда, у него есть способность трезветь, когда это необходимо: только что был никакой совершенно и вдруг, когда стало нужно, выглядит вполне прилично... И потому я не за него и не за его машину беспокоился, а за встречных ментов. Остановят, потом попробуй откупись... По нынешним законам, о которых только слухи ходят и неизвестно, приняли их или нет, какие-то драконовские меры против пьянства за рулем обещаются... Лучше бы Волку не попадаться...

Но, сам для себя неожиданно, я свернул в сторону прямо противоположную и проехал мимо офиса Анжелины, не заезжая на служебную стоянку, ставшую уже привычной. Это опять меня чувство вины толкнуло... И только потом, уже квартал проехав мимо, я вспомнил, что в туалете на втором этаже я, кажется, что-то забыл на покрашенном алюминиевой краской коробе вентиляции. Пустяк, между нами говоря, полтора миллиона баксов. Но самому стало приятно оттого, что вспомнил я о деньгах уже задним числом. А проезжая мимо, думал об Анжелине... Ее нелегкое испытание ждет... Испытание в виде беседы с моими глазами...

Впрочем, для меня очная ставка тоже будет испытанием...

* * *

Майор Николаев сидел рядом с масляным электронагревателем и старательно потел одним боком, поскольку другой его бок существовал, кажется, от тела автономно в жутком холоде. Или вечером в кабинете лучше топили, или я был так возбужден, что холода не заметил. Как не видел самого нагревателя.

– Приморозило? – спросил я.

– Батареи на этаже отключили... Ночью в соседнем кабинете прорвало систему... Первый этаж затопили... Канцелярию... Кучу документов в плаванье отправили... – говорил майор легкомысленные слова, но печальным и измученным голосом. Под глазами у него светились синие круги, издали, наверное, похожие на синяки. Всю ночь, вероятно, не спал, мысленно искал потерянные полтора миллиона баксов. Судя по голосу – не нашел...

Бедный... Долго же ему, такому восприимчивому, теперь спать не придется. Мучается, страдает, переживает, а все ради чего? Все ради лишней звездочки на погоне... Стоит ли игра сожженных свеч?

– Простудим женщину... – посочувствовал я Анжелине, которой было отведено еще четыре минуты, чтобы появиться вовремя.

– Я разрешу ей не раздеваться...

– В смысле – не снимать шубу, или...

Майор покраснел, как девица.

– В смысле не снимать шубу...

В дверь постучали. Анжелина явилась раньше времени. На целых две минуты. Это вообще-то не в ее привычках. Обычно она строго на десять минут опаздывает...

– Войдите...

И выглядела она ничуть не лучше майора. Ей бы тоже стоило меньше нервничать. Не ее же деньги пропали, а ментовские, к тому же застрахованные на случай встречи с такими волками, как мы с Волком...

– Плохо себя чувствуешь? – спросил я.

– Почувствуешь себя хорошо... Вторую ночь без сна... Сначала обвиняют в торговле наркотиками и полтора миллиона вымогают, чтобы дело замять, потом обвиняют, что я полтора миллиона украла... Из огня в прорубь... Я ни спать, ни работать, я ничего не могу...

– Я вот тоже говорю товарищу майору, что ты не могла... Ты – порядочная... И именем своим дорожишь... Какой тебе смысл из-за каких-то полутора миллионов рисковать... А товарищ майор верить не хочет... Ему гражданка Качурина кажется особой ненадежной, и он ее, по примеру покойного подполковника Петрова, желает запереть на ночь к бомжам в «обезьянник». Да ты не расстраивайся, я рядом, выручу в очередной раз...

Анжелина хотела, думаю, покраснеть, но две бессонные ночи сказались, должно быть, на ее давлении, и она только позеленела. Наверное, от злости, потому что от всего другого или краснеют, или бледнеют... Или с похмелья синеют... Но ей это не грозит, это участь Волка, который от безделья и волчьего одиночества стал пить чуть не каждый день...

– Давайте приступим... – сказал майор и пододвинул к себе какие-то частично уже заполненные бланки.

– А мы разве уже не приступили? – вдруг взъерепенилась Анжелина. – Он на своем стоит, я на своем! И ни он, ни я отступать не желаем... Я его убить сейчас готова... Дайте ваш пистолет, товарищ майор...

– А мне хочется ее расцеловать... Отвернись, майор...

– Кончайте цирк! – майор Николаев голос повысил. – Не то я позову Полтора Ивана, при нем смирно сидеть будете... И без выстрелов, и без порнухи обойдетесь... Будете дрожать и потеть от страха даже при минусовой температуре... Работаем...

– Работаем... – согласился я.

И увидел, что Анжелина улыбнулась. Она оценила мое качественное поведение по достоинству и, кажется, готова была подмигнуть мне. Говоря честно, меня это сильно обескуражило. Я ведь надеялся встретиться с подавленным состоянием несчастной жертвы. Она, однако, жертвой себя видеть не желала, выглядела агрессивной и взбалмошной. А куда же, пардон, пропала та Анжелина, что вошла в кабинет несколько минут назад?

И, главное, какая из них настоящая?..

И мне не показалось, что эта вот Анжелина, что предстала перед нами сейчас, так ведет себя, пытаясь меня вытащить...

* * *

Очная ставка откровенно провалилась. Она вообще в комедию вылилась, и мне опять показалось, что Анжелина умышленно мне подыгрывает, желая сорвать важное мероприятие. Только не понял, на себя она работает или на меня. Но какой-то подвох я заметил. Правда, не сумел определить – какой именно. И это тоже беспокоило...

Распрощавшись с майором, мы вышли из кабинета вместе.

– Тебя подвезти? – спросил я.

– Спасибо. У меня машина лучше...

– А у моей проходимость выше... Для Москвы это важно... – мне требовалось время, чтобы раскусить ее игру, а без очного общения раскусить ее мне сложно.

– Мне в своей удобнее. Да и у меня тоже все-таки внедорожник... Даже по Москве проеду...

– Не везде... – настаивал я.

– Где хочу... – ответила Анжелина неожиданно резко, давая понять, что больше играть со мной не желает.

Как собака, зубы показала... Это уже было что-то новое.

Мы вышли на улицу. «БМВ Х5» Анжелины тут же подкатил. За ним еще «Лендровер» с охранниками. Да, солидный кортеж, который мне еще не приходилось наблюдать. С таким сопровождением только олигархи ездят и воры в законе. И откуда-то подступила уверенность, что все это сопровождение появилось персонально для меня... Хотя меня не впечатлило...

Какой-то человек выскочил из «Лендровера» и открыл перед Анжелиной дверцу «БМВ». Это не охранник, судя по одежде и манере поведения. Красивый, мужественный, очень эффектный молодой человек. Разве что телохранитель, которого еще вчера у нее не было. Или какой-то помощник, адвокат и тому подобное, с которым я познакомиться не успел. Адвокат пришел бы на очную ставку... И вообще, если бы Анжелина всерьез отнеслась к своему положению, она обязательно наняла бы адвоката. Она, как показало ее поведение, не относится всерьез... Почему? Надеется, что меня повяжут?..

Я засмеялся по-настоящему весело.

Анжелина обернулась, хотела что-то сказать, но тут не вовремя выскочил из дверей майор Николаев.

– Онуфриенко! Хорошо, что ты еще не уехал... Пойдем... Майор Лиходеев к телефону требует... Срочно... Александр Витальевич, привет! – это уже относилось, как я понял, к человеку, который открыл дверцу машины для Анжелины.

Тот откликнулся приветственным взмахом руки.

Мне пришлось вернуться в управление, подспудно ощущая, что будет не так просто забрать из туалета в офисе «Евразии» уже привычные свои полтора миллиона баксов. Меня могут просто не пустить в офис...

2. ОНУФРИЙ (продолжение)

По дороге к холодному кабинету майора Николаева мне показалось, что хозяин кабинета как-то странно на меня посматривает, и я мысленно проанализировал ситуацию – не допустил ли где-то прокола. Кажется, ничего не просматривалось. Тем не менее я решил быть настороже.

Телефонная трубка на столе лежала, Николаев схватил ее сразу:

– Догнал... Здесь он, у меня... Понял... Он подождет... До похорон у него еще время осталось... Хорошо...

– Что там? – спросил я, когда майор положил трубку и придвинул ближе к себе обогреватель, рискуя по меньшей мере себя поджарить, а в худшем случае и локальный пожар устроить.

– Большие осложнения... Неприятная, полагаю, для тебя весть...

– Что еще?.. – спросил я жестко.

– Лиходеев уже подъезжает. Он с дороги звонил... Не волнуйся, ты вне подозрений...

– Каких подозрений?

– Твоего друга, Волка, подстрелили...

Я встал, и в этот момент в дверь без стука вошел майор Лиходеев. Бежал, должно быть, по короткой лестнице. Запыхался...

– Что случилось? Рассказывайте... – растерянности я не проявил, наоборот, я желал быть жестким, и хотелось действовать самому, как обычно бывает в минуты опасности.

– Ты во сколько вчера от Волка ушел? – доставая из папки бланки протокола, с разбегу спросил Лиходеев.

– Около десяти... Около двадцати двух... Минут без пятнадцати...

– Правильно... Ровно в двадцать два ты забрал машину со стоянки... Так в журнале записано... А что уехал?

– Волк напиться хотел... А я был не в настроении... Что с ним?

– Не волнуйся... Жив... В реанимации... Без сознания... Пять пуль в груди... А потом ты куда направился?

– Домой... Около одиннадцати приехал...

– Тоже правильно... Ваш дворник, который машину с собакой караулил, так и сказал. Сколько ты ему платишь?

– Сколько не жалко бывает... Рассказывай, что случилось?

– Что случилось... – вздохнул Лиходеев. – Случилось вот что... Между двенадцатью и часом ночи кто-то пришел к Волку. Он открыл дверь, и его расстреляли. Пистолет «ТТ» с глушителем... Глушитель, похоже, самопальный, потому что выстрелов не слышно было... С обычным глушителем «ТТ» все же громко стреляет... Меня вот что интересует... Волк был в бронежилете скрытого ношения...

– На мне тоже такой... – сознался я. – После покушения на подполковника Петрова нам тоже следовало осторожность соблюдать...

– Тогда не надо было Волку дверь открывать... Вот и вся осторожность... Или с дробовиком за дверью сидеть...

– У него нет дробовика.

– Ну, с чем там еще... Что у него есть? Разрешение на оружие у Волка в кармане было...

– Травматический револьвер. «Викинг»... Как у меня... Что с ним сделаешь против «тэтушника»... И с дробовиком... Если, конечно, это тот человек...

– Вот за этим я тебя и искал! – сказал Лиходеев. – Выкладывай! Кто имел интерес в этом деле? Я вчера еще почувствовал, что вы оба знаете...

Я непритворно вздохнул.

– Дело двенадцатилетней давности... Когда наш отряд в полном составе попал в плен к чеченам... Был тогда у нас в отряде такой человек – лейтенант Угаров Владимир Александрович. Сейчас это подполковник спецназа ГРУ...

– И что? Спецназ ГРУ – это уже интересно... «Винторез» и подполковник спецназа – понятия совместимые... Только «ТТ» не вписывается... Спецназовец стрелял бы из «стечкина»... Но дефицит оружия не исключается... Продолжай...

– Мы с Волком вчера, когда про «винторез» услышали, одновременно то же самое подумали... А суть дела в том, что лейтенант Угаров несоответствующим, кажется, образом вел себя в плену...

– Сотрудничал с чеченами?

– Нет... Таких доказательств нет... И мы этого знать не можем... Но что-то мог знать или подозревать погибший капитан Петров. Капитан Петров вел дневник... Не совсем дневник, но целую тетрадку исписал... О тех днях в плену... Об Угарове откровенно плохо там не говорит, но говорит не совсем хорошо... Угаров, должно быть, ожидает худшего...

– Я уже слышал про эту тетрадь. Ее посчитали потерянной, хотя опера из отделения искали ее... Думали, там может быть след к причине самоубийства...

– Тетрадь из дома капитана Петрова забрал подполковник Петров... Сразу после случившегося с братом... Потом забыл ее у Волка... Волк читал, возвращать Петрову не собирался, а вчера вечером передал мне... И подполковник Угаров эту тетрадь тоже разыскивал. Кто-то сказал ему про тетрадь... Подозревал, что там есть нечто, что, при оглашении, может поставить крест на его карьере... Подполковник Петров, когда к нему обратился Угаров, спросил у Волка... Волк Петрову сказал, что тот тетрадь забрал... А потом самому Волку звонил Угаров. И ему Волк тоже сказал, что Петров тетрадь забрал. И даже пошутил... Сказал, что Петров хочет ее какому-то журналисту отдать... Толян не подумал, чем это может для Петрова кончиться... А кончилось выстрелом из «винтореза»... Похоже, Угаров подозревал все же, что тетрадь у Волка... За этим вчера к нему и пожаловал... А я тетрадь на ночь попросил, обещал на кладбище вернуть...

– Вот лиходей... – сказал майор Лиходеев. – А Волк перед смертью сдать тебя не мог?

– Это исключено...

– Адрес этого Угарова знаешь?

– Нет... Можно узнать только в управлении кадров ГРУ... В городской справочной таких адресов нет. Это точно...

– Узнаем... Если только они его спрятать не захотят... Не люблю с ГРУ связываться...

Майор за трубку взялся.

– Подожди... – предложил я. – Сегодня хоронят капитана Петрова. Пока на Угарова никто публично не показал, он не будет прятаться... Он с тем намерением и действует, чтобы легально жить и ничего не опасаться... Значит, он на похоронах будет и будет искать встречи со мной... На кладбище его лучше всего и взять... Полтора часа осталось... Может, я пока съезжу к Волку? В какой он больнице?

– Не пустят... – сказал Лиходеев. – Я приказал охрану поставить. Кроме того, Волк в сознание не приходил. Как только придет в сознание, мне позвонят...

– Номер телефона знаешь? Стол справок...

– Ординаторская... Напрямую дежурному врачу... – Лиходеев продиктовал, и я сразу записал номер в трубку мобилы.

– Позванивай время от времени... А ездить туда бесполезно... Лучше подготовимся к работе... На кладбище или на квартире до кладбища... Он же может и на квартиру приехать... Короче, так... Я к тебе пару человек из СОБРа приставлю...

– С автоматами и в бронежилетах? – поинтересовался я. – Если нет, то какой от них прок... Угаров их раскусит сразу, словно они при полной выкладке пришли... И уложит прежде, чем ко мне подберется... Причем уложит так, что подумают при этом на майора Лиходеева... Он подполковник спецназа ГРУ... С ним просто так не справиться...

– А что предлагаешь?

– А ничего не предлагаю. Я буду там, а вы посматривайте со стороны... И работайте... Моя задача простая – ни на минуту не оставаться вне поля зрения нескольких свидетелей. Угаров при людях работать не будет...

– Резонно, – вмешался в разговор майор Николаев. – Только ты того, не рискуй лишку... А то мне не с кого спросить будет эти полтора «лимона»...

– Да нет у меня таких сумм... С половинку, если все, кроме квартиры, продам, наберу... Не больше... Ну, квартира на «лимон» потянет... Но ты же не захочешь из меня бомжа сделать... Нету таких сумм...

Я нисколько не врал. Вообще врать не люблю... Я ведь не забрал еще из туалета полтора миллиона, значит, их у меня нет...

Николаев в ответ на мою убедительность только вздохнул, как осужденный на муки вечные...

– Подожди-ка... – у майора Лиходеева новая мысль возникла. – Ты же будешь с ним разговаривать?

– Парой слов обязательно обменяюсь.

– Тогда скажи ему, что вещи покойного подполковника Петрова, что при нем были, сейчас у меня... В сейфе... И там же тетрадка... Можешь мой телефон дать... Вроде бы между прочим сообщишь...

* * *

Мне не надо было искать подполковника Угарова. Он сам ко мне подошел сразу же, как только увидел. И имел достаточно озабоченный вид.

– Привет, боец... – крепко пожал мне руку. – Я слышал, что вчера с подполковником Петровым произошло...

– От кого? – поинтересовался я.

– Все только об этом и говорят... Старший брат, на следующий день – младший брат... Говорят, это не случайность...

– Менты тоже так думают... – на всякий случай я отвел от Угарова подозрение. Ни к чему подполковнику знать, что к нему уже присматриваются. – Нас с Волком до вечера в «обезьяннике» держали...

– За что вас взяли-то?

– Говорят, полтора «лимона» баксами увели у ментов...

– У ментов? – усмехнулся подполковник.

– Именно...

– Если это правда, могу за вас только порадоваться... А что так быстро отпустили?

– Предъявить, кроме домыслов, нечего...

– Они признания выбивать любят...

– Из битого много не выбьешь...

– Тоже верно... Уж как нас чечены били... Кстати, ты так и не знаешь, где та тетрадка?.. Дневник капитана Петрова?

– Знаю... У Петрова в кармане была. Сейчас у опера ихнего в сейфе... Вчера вечером он вещи подполковника при мне в сейф прятал. И тетрадка там же...

– Еще не легче, – вздохнул Угаров. – Если так просто не отдаст, придется официальный запрос делать...

– Сходи к нему... – предложил я равнодушно. – Майор Лиходеев с Петровки... Нормальный мужик... С ним можно общаться... Он нас с Волком тоже вчера допрашивал... Хочешь, телефонный номер дам...

– Диктуй...

Я назвал номер по памяти.

– Запомнил?

– Запомнил. На поминки поедешь?

– Только машину на стоянку поставлю и приеду... А ты?

– Поеду... А мы с тобой давно на «ты» перешли? – нахмурился вдруг Угаров, вспомнив, что разговаривает с бывшим солдатом.

– А я со всеми на «ты», кто со мной так же... Почему я тебе исключение должен делать?.. – я откровенно показывал свою неприязнь и неуважение бывшего солдата к неуважаемому офицеру. Он, конечно, мою намеренность заметил, хмыкнул, но слова в ответ не сказал.

Про Волка он ничего не спросил. Это странно. Казалось бы, если ты убил человека, легче всего от себя подозрение отвести – спросить про этого человека. Угаров не спросил. Но он тоже опытный человек и психологию, надо полагать, знает и применять на практике умеет. Мне, конечно, не тягаться с ним в подготовке, как и ментам, которых среди пришедших на похороны толпилось много. И даже сам майор Лиходеев из машины выглядывал. А вот кто там за ним сидел и тоже посматривал, я так и не понял, но мне показалось, что это майор Николаев, которому здесь делать вообще, кажется, совершенно нечего. Неужели он лично за мной присматривает? Глупо...

* * *

Мои мысли во время похорон никак не могли зацепиться за трагедию, произошедшую с нашим капитаном. Казалось бы, скорбеть следовало, а у меня какое-то равнодушие в душе встало забором. Наверное потому, что мысли уходили туда, в больницу, где Волк лежал. И приходилось только делать вид, что я очень сочувствую Людмиле Евгеньевне и Ваське, хотя я на скорби никак сосредоточиться не мог. Так в бою бывает... Когда мы с Волком вернулись после отпуска в бригаду, мы со многими группами работали и во многих боях участие принимали. В бою, когда рядом товарищ мертвым упадет, убедишься, что ему твоя помощь и перевязка уже не нужны, и продолжаешь вести бой. Потом только сочувствовать начнешь, потом поймешь, что товарища потерял, который тебе спину много раз прикрывал...

И еще я понял, чем было вызвано мое вечернее, да и утреннее тоже беспокойство. Если бы я остался с Волком, меня бы тоже подстрелили. Волчье чувство самосохранения увело меня домой, беспокойство о себе прошло, но осталось беспокойство за друга. За друга, который мне всегда спину прикрывал. Я в этот раз прикрыть его спину не смог... Странно только, что сейчас этого беспокойства не было, сейчас, когда я с Угаровым разговаривал... Наверное, это тоже состояние, родственное состоянию боя...

* * *

На кладбище, бросив в могилу горсть земли, я отошел в сторону и смотрел, как другие делают то же самое, что и я. Смотрел, как Угаров прощается с капитаном Петровым... Мысли в голове были рассеянными, я никак не мог ни на чем сосредоточиться. Когда все пошли к автобусу, чтобы поехать на поминки, для которых арендовали какое-то кафе, я, остановившись у своего «Хаммера», нечаянно глянул в сторону и увидел вдруг того человека, что открывал дверцу в машине Анжелины. Мы даже взглядами встретились, но этот человек взгляд сразу же отвел. Равнодушный взгляд, словно он нечаянно на меня посмотрел. Но я узнал его сразу, хотя он переоделся и вместо приличного костюма обрядился в камуфлированный костюм.

Он-то здесь откуда? Что это вообще за человек?..

Майор Николаев назвал его Александром Витальевичем... Значит, они знакомы... Может, Николаев и с Анжелиной знаком лучше, чем я предполагаю?.. Тогда я вообще не понимаю всю эту игру... В любом случае можно напрямую спросить у Николаева...

Я поискал глазами машину, из которой майор Лиходеев наблюдал за похоронами. Машина стояла неподалеку. Помнится, во дворе дома капитана Петрова Николаев в этой же машине сидел. Я подошел и увидел, как два майора мирно что-то обсуждают на заднем сиденье. Я без разговоров открыл дверцу и сел рядом с Николаевым, словно имел на это законное право. Менты, впрочем, приняли меня уже за своего.

– Принес полтора «лимона»? – спросил Николаев.

– После поминок... Под расписку, а ты половину себе возьмешь...

– С подполковником разговаривал? – спросил Лиходеев.

– Ты же сам наблюдал...

– И что?

– Дал ему твой номер. Позвонит... Но не сразу. Он торопливость не покажет, потому что торопливостью может себя выдать.

– Умный... – сказал Лиходеев.

– Опытный... – поправил я.

Минуту посидели молча, наблюдая за тем, как народ в автобусы рассаживается. И только после этого я словно бы мимоходом спросил Николаева:

– А этот, твой знакомый, что здесь делает?

– Который? – не вдаваясь в суть вопроса, переспросил майор.

– Который с Анжелиной Качуриной приезжал сегодня. Дверцу в машине ей открывал. Ну, ты еще поздоровался с ним. Александр Витальевич, кажется...

– Понятия не имею, что он здесь делает... А он что-то здесь делает?

– А кто он вообще такой?

– Ну, друг дорогой... Тебе, думаю, лучше знать... Это, как я понимаю, твой круг общения. Помощник Качуриной какой-то, что ли... Он и нам помогал прослушивающее оборудование устанавливать... Которое не сработало...

– Не надо посторонних к такому оборудованию допускать, – посоветовал Лиходеев.

– Да у нас сотрудник из техотдела молодой, ничего еще сам не умеет... Этот помогал ему, что-то там советовались... Я так понял, что он в электронике кумекает...

Мне внезапно пришла в голову мысль, от которой все тело напряглось. Всплыли все же эти имя-отчество в памяти и соединились с фамилией. Александр Витальевич Гантов, отставной любовник Анжелины, пытавшийся, по ее собственному утверждению, ее обокрасть и даже обокравший на миллион рублей. Но уголовное дело по поводу кражи почему-то не заводилось... Почему?.. И почему он вернулся в окружение Анжелины, как только я вынужденно отошел в сторону?.. Стремительно вернулся... Не потому ли, что ей во всем этом деле нужен был опытный и склонный к риску помощник?..

– Ну, ладно... Поехал я... – я открыл дверцу, чтобы выйти и не выдать ненароком свои чувства. Обычно я сдержанным бываю. А сейчас что-то так в груди сдавило, что я готов был застежку куртки разорвать...

* * *

Едва усевшись в обхватывающее тело сиденье «Хаммера», я сделал несколько глубоких вдохов и полных выдохов, слегка успокоил себя этим, вытащил трубку и стал звонить в больницу, чтобы узнать, как себя чувствует Волк. Дозвонился не сразу, и не сразу меня поняли...

– Анатолий Волк... – повторил я медсестре, которая то ли была от природы глуховата и глуповата, то ли просто плохо слышала меня из-за каких-то проблем с телефонным аппаратом.

– А... Волк... Да-да, поняла... В сознание он не приходил... Ночью на короткое время, и все... Потом у него открылось внутреннее кровотечение, сейчас делают повторную операцию... Состояние стабильно тяжелое...

– Может выжить? – спросил я напрямую.

Пауза длилась долго.

– Может выжить? – повторил я.

– А кто спрашивает?

– Товарищ... Мы с ним вместе в Чечне воевали...

– Врач сказал, что шансов двадцать из ста у него есть... Не больше... Но организм молодой, крепкий, сопротивляется...

– Значит, выживет, – сказал я, – он свой единственный-то шанс не упускает...

Это было скорее пожелание, чем уверенность. Я страстно желал этого и верить хотел, но вера моя ничего решить не могла и материальной основы под собой не имела. Но меня начала охватывать злость на того, кто это сделал...

А когда я злюсь, я сам себя боюсь...

И другим рекомендую меня бояться...

Я посмотрел на автобус, который уже тронулся с места к выезду с кладбища. Увидел за стеклом лицо подполковника Угарова, другие лица... Но я искал взглядом еще одного человека и не находил. И тогда решил поехать не в кафе на поминки, а в офис «Евразии»...

* * *

...Из отпуска мы с Волком вернулись в ту же роту, только ротный у нас сменился. Не из командиров взводов, как обычно бывает, был переведен, а из какой-то другой бригады. Старший лейтенант Разуваев ничем подвижного капитана Петрова не напоминал, был сух, краток, мрачен и сдержан в чувствах. Поговаривали, что у него к чеченам какие-то свои счеты были и он сам напросился в Чечню, и те рейды, что совершали мы под командованием старшего лейтенанта, рейды в проигранной в общем-то войне, запомнились чеченам надолго и вспоминались ими с болью... Если было кому вспоминать... Разуваев хорошо знал, чем кончилась для отряда капитана Петрова встреча с «мальчиком с козой». И мягкотелости, свойственной Петрову, не проявлял... «Мальчиков с козой» только на моей памяти не отпускал дважды...

Он вообще не выглядел мягкотелым. И даже внешне не казался таким. Старший лейтенант никогда не улыбался... И мы, кто ходил с ним в рейды, улыбаться тоже разучились...

Особенно после того случая со сбитым вертолетом...

Наш отряд в составе тридцати двух человек выполнил обычную разведывательную задачу и уже готовился к «выводу», когда во время сеанса связи была поставлена задача новая.

Работали в телеграфном режиме. Волк только-только передал последние данные разведки, когда радист разведуправления предупредил, что с нами будет общаться начальник разведывательно-диверсионного отдела, то есть человек, которому, по сути, подчинялся напрямую наш командир бригады и, естественно, сама бригада. Полковник потребовал на связь старшего лейтенанта. Разуваев, как обычно, был рядом с нами. Подтвердил присутствие.

Волк выступал переводчиком, с ходу читая морзянку и обращая в нее же слова старлея.

Полковник передал данные на радиоволны, попросил Разуваева попробовать прослушать частоту. Не дожидаясь команды, я включил свой приемник и быстро вышел в нужный диапазон.

– Есть прерывистый сигнал, – подтвердил я. – Сигнал предельно слабый, похоже, сдвоенный... Как будто два источника друг друга дублируют...

– Молодцы, радисты... – полковник, в отличие от старлея, не забыл похвалить нас с Волком. – Смотри, старлей, что получается... По наложению пеленга сдвоенного радиосигнала на вашу карту получается, что эта точка, которую вы представили, является базой боевиков...

– Значит, это база боевиков, – коротко подтвердил Разуваев. Он всегда гордился своей точностью в работе и не признавал за собой права на ошибку. За нами, своими подчиненными, тоже такого права не признавал...

– Пеленг идет от комбинезонов двух пилотов сбитого боевиками вертолета...

– Значит, боевики захватили пилотов, – вывод, сделанный старшим лейтенантом, был прост и конкретен.

– База небольшая... Сил у вас достаточно... – сказал полковник. – Приказ понятен?

– Освободить пилотов... – правильно понял старший лейтенант.

– Действуй, капитан... – в одной фразе прозвучали приказ и обещание.

* * *

Этим пилотам еще повезло. У них в комбинезонах действовали вмонтированные радиомаяки. У большинства же вертолетчиков радиомаяки вышли из строя давным-давно, и никто не позаботился, чтобы отремонтировать их хотя бы к началу чеченской войны. Дефицит рабочих машин все равно, считали, не позволяет вылетать на эвакуацию сбитых пилотов... Да и вообще вся война эта началась без подготовки... Вылетать-то за сбитыми вылетали – на боевых машинах, но тоже не всегда. А чаще даже и не знали, где пилотов искать...

Никто не вылетел, видимо, и за этими. Но этим повезло и в том, что рядом оказался отряд спецназа ГРУ... И оставалась еще надежда, что их выручат...

Мы двинулись на выручку сразу, и потому не определились с точкой «вывода», то есть с вертолетной площадкой, с которой нас будут забирать...

Маршрут был нам хорошо известен, мы прошли его только накануне, сняли две мины и переставили на другие места и еще несколько мин оставили для самих чеченцев, потому что снимать их было опасно. Наверняка были и другие мины, которые мы обошли. Но вчера шли в светлое время суток, теперь самые опасные участки предстояло пройти ночью, и это замедляло движение...

Настоящие бои шли совсем недалеко от этих мест, сюда отряды боевиков отходили на отдых и перегруппировку, на пополнение личного состава и обучение новобранцев. Благополучно пройдя опасные тропы, за три часа до сырого рассвета мы оказались уже вблизи самой базы.

– Поищи сигнал... – приказал старший лейтенант.

Я развернул «Околыш»[12]. Благо ему не надо растягивать антенну. Настроился на диапазон...

– Есть сигнал... Сдвоенный... Хорошо прослушивается... Совсем рядом...

– Контролируй его...

В последнем приказе я смысла не видел. Если сигнал есть, он никуда не уйдет. Но старший лейтенант перестраховывался, не думая о том, что заряд аккумуляторов не бывает вечным. Однако в армии спорить с командиром не рекомендуется. С нашим командиром спорить опасно...

Еще накануне мы определили и посты охранения, выставленные чеченами. Тогда посты не трогали. Сейчас Разуваев взял с собой четверых, чтобы снять ближайший пост и допросить «языка». Вместе с командиром в передовой группе пошел Волк, оставив меня с аппаратурой. Он потом рассказывал, как все происходило.

Пост располагался чуть выше тропы в месте, откуда тропу удобно было простреливать на большом по протяженности участке. Подпустить ближе и поливать из пулемета... Разведчики группы подкрались сверху и атаковали трех постовых чечен саперными лопатками. Одного старший лейтенант на себя взял, чтобы захватить живым. Просто оглушил его и сразу рот заткнул. Этого пленного привели к отряду, чтобы не выдать себя каким-то звуком рядом с лагерем. У меня сразу повысился в приемнике уровень сигнала, и я подозвал Разуваева.

– Сигнал совсем рядом... Словно, товарищ старший лейтенант, радиомаяк на вас...

Старший лейтенант сразу все понял, сдернул с пленного куртку, под которой был теплый летный комбинезон. Сигнал шел от встроенного в комбинезон радиомаяка.

– Где пилоты? – последовал естественный вопрос.

Чечен злобно оскалился.

– Там же, где ты скоро будешь...

– Где я буду? – почти невинно спросил Разуваев, но мы, уже изучившие своего ротного, по интонации знали, что невинно и почти ласково старший лейтенант разговаривает только в минуты наивысшего напряжения и гнева.

– Голова твоя будет на заборе сушиться... – пленный вырвался из держащих его рук и попытался ударить старшего лейтенанта ногой в лицо.

Он, наверное, слышал где-то, что есть такая штука, как карате, но никто боевику не объяснил, что наносить удар распрямленной ногой – это почти то же самое, что подножку трамваю ставить... Разуваев просто шагнул навстречу, резко выставив в перекрестном ударе предплечье, и послышался хруст. Перелом в колене... Но каратист даже не застонал, хотя сел на землю от боли и начал длинно и злобно материться...

Не каждый пленник такую агрессию проявляет. Большинство жизнь выпрашивают или просто молча надеются, что им ее сохранят. Этот сам на пулю или на нож просился, считал, что так меньше мук испытает...

– Заткните ему пасть, чтоб не воняло...

Чечена скрутили, связали руки за спиной, опять воткнули в рот кляп.

Старший лейтенант смотрел на пленника больше минуты, что-то соображая, потом заговорил по-чеченски. Никто из нас чеченского не знал, не знали и того, что ротный этим языком так свободно владеет. Чечен в ответ на длинное обращение к себе сделал вид, что смеется, хотя смеяться с кляпом во рту по крайней мере странно.

– Говорить будем? – голос Разуваева, перешедшего на русский, опять стал ласковым, а в руке появился большой боевой нож. Такие ножи не входили в штатное оружие, но почти каждый офицер спецназа носил на себе нечто подобное. Солдаты тоже ножи носили, но поменьше...

Чечен презрительно кивнул и чуть-чуть поворочался, принимая более удобное положение. Но ротный шагнул вперед, и нож, после короткого замаха, рубанул рядом с головой пленника, отрубая ему ухо. Кровь хлестанула прямо на летный комбинезон.

Старший лейтенант вытащил кляп.

– Головы, говоришь, пилотам отрезали...

Чечен смеялся, и от смеха голова тряслась, и кровь бежала сильнее.

– Отрезали... И тебе отрежут...

– А тела где?

– Выбросили... Мы не едим человечину... Выбросили... Долго они к ручью катились...

Нож еще раз блеснул в круговом движении и перерубил пленнику горло...

А старший лейтенант вытер нож о комбинезон чечена, поднял отрубленное ухо, смотрел на него несколько секунд, потом ухо в карман «разгрузки» сунул...

* * *

Пошел мелкий и, похоже, затяжной дождь. Тропа стала скользкой, но нас это не остановило. Расположение четырех стационарных и оборудованных постов мы знали хорошо и еще накануне нанесли их на карту. Меньше суток прошло. За это время сменить посты никто не успеет. Один пост обезвредили быстро. Выступили прямо мимо обезвреженного поста к лагерю, но до самого лагеря не дошли и двинулись по окружности – снимать другие посты. На втором было четверо чечен, как и на первом. Всех сняли без звука в рукопашной схватке. Волк вернулся оттуда с окровавленными руками, молча показал мне ухо.

– Зачем? – спросил я.

– Старлей приказал... Всем... Только левое отрезать...

Он спрятал ухо в карман. Ефрейтора, кажется, тошнило и никак не могло вырвать. А спазмы в горле заставляли его кашлять. Разуваев посмотрел на Волка и к следующему посту пошел с другими бойцами. Когда они вернулись, я специально посмотрел, руки у всех были в крови... Солдаты, как и Волк, сдерживали спазмы в горле. На последний чеченский пост старлей взял новую команду.

– Зачем он это делает? – спросил я сержанта-пулеметчика, который все еще в растерянности держал чужое ухо в руке.

– Разуваев сам из Чечни родом... Его родителей здесь ножами исполосовали и уши отрезали... У чечен это какое-то оскорбление...

У меня, как и у Волка, как и у некоторых других, тоже в горле встал жесткий и колючий ком, мешающий дышать...

* * *

База боевиков осталась без охраны. Теперь старший лейтенант пошел на склон горы только со снайпером группы ефрейтором-контрактником Юриным. У Юрина «винторез». Выстрел «винтореза» со стороны не слышен, когда вокруг шелестит дождь. Он и без дождя-то едва слышен...

Вернулся Разуваев быстро. Больше знаками объясняясь, чем словами, приказал нам двигаться двумя колоннами к лагерю. Две колонны – чтобы занять две тропы и спуститься быстрее. Разделяться мы не стали. Уже около самого лагеря старлей вышел к одиноко стоящей сосне и трижды рукой махнул, давая сигнал. Я понял, что он сигнализирует снайперу.

Внизу старший лейтенант собрал нас в тесную кучу, чтобы все поняли его объяснения.

– В лагере два внутренних часовых. Сейчас снайпер снимает их, повара и истопника у печи. Остальные спят по землянкам. Землянок шесть... По пять человек в каждой, кроме командирской... В командирскую иду я с радистами... Пять групп одновременно по всем землянкам... Лопаты и ножи... Не стрелять... Уши... У каждого... Уши... Левое ухо... Головы не надо, мы не звери... Только уши...

Последние слова прозвучали угрожающе... Видимо, старший лейтенант уже столкнулся с сопротивлением в этом вопросе, поэтому повторил так категорично.

Не знаю, как обстояло дело в других землянках. Мы, оставив рации на окраине лагеря, пошли вместе со старшим лейтенантом к землянке, над которой обвис мокрый зеленый флаг с лежащим волком. Дверь вышибли ногой. Ворвались с заранее подготовленными лопатками. Там, в командирской или в штабной землянке, оказалось четыре чечена. Они проснулись от звука выбиваемой двери и ничего понять не успели, когда на их головы обрушились удары остро отточенных малых саперных лопаток...

– Уши... – прозвучал угрожающий голос старшего лейтенанта.

Через минуту, когда мы вышли из землянки, меня вырвало...

* * *

Обезглавленные тела пилотов мы нашли под склоном горы...

Головы нашли раньше... Они, как сказал первый чечен, попавший к нам в плен, и вправду сушились на кольях... То есть мокли под дождем...

Прямо оттуда, из лагеря боевиков, мы провели сеанс связи, поскольку время сеанса как раз подошло... Рассказали о судьбе пилотов-вертолетчиков. Машину вызвать было невозможно, и мы получили приказ выходить к своим в «автономке» и обязательно вынести обезглавленные тела. Это мы и без того знали... Тела бросать нельзя...

Если погода позволит и в небе образуется «окно», нас обещали снять с маршрута первым же свободным вертолетом...

* * *

Ни я, ни Волк не любили вспоминать службу под командованием старшего лейтенанта, а потом уже и капитана Разуваева. Мы оба быстро изменились за время этой службы... Нас перестало мутить и тошнить от войны... Мы привыкли к виду и к запаху крови... Но в разговорах эта тема была под запретом все двенадцать прошедших с той поры лет – если мы и вспоминали войну, то только первую операцию под командованием капитана Петрова и мучительный чеченский плен... Словно бы та операция была единственной, в которой мы участвовали. Это помогало чувствовать себя лучше...

А все остальное старались забыть...

Хотя сами стали совсем не такими людьми, какими были при Петрове...

Петров звал нас волчьей стаей, но мы были тогда щенками... Волками, матерыми, опасными, мы стали потом... Волками с повышенным чувством самосохранения, которое не позволяет отпускать «мальчика с козой», чтобы не угодить в плен...

* * *

Я вспомнил Разуваева только потому, что разозлился. А вспоминая, злился еще больше, потому что слой за слоем наползли картинки воспоминаний. И именно в таком состоянии я проехал мимо «Евразии» – без остановки. Надо было успокоиться и осмыслить ситуацию. Когда зол, ситуацию не осмыслишь, когда зол, будешь только зло творить и к себе зло привлекать, потому что подобное всегда притягивается подобным. И я остановился только за углом, где мою машину невозможно было увидеть из окон офиса.

Осмысливая ситуацию, я почти наверняка догадался, что охране на входе дан приказ не пускать меня за порог. Но, немного подумав, я все же нашел вариант проникновения, и вполне цивильный, без взломов и возможных жертв среди охранников. Но сначала мне необходимо было проверить верность моей теории. Точнее сказать, верность моих догадок, потому что пока они были основаны только на тонких разрозненных намеках.

Через справочную службу я узнал номер «Торговой марки „Транссиб“. У секретаря узнал номер менеджера по персоналу. А уже менеджеру по персоналу задал главный вопрос:

– Подскажите, пожалуйста, как я могу найти Александра Витальевича Гантова...

– А он у нас уже не работает.

– Что так? Он же вроде бы только недавно к вам устроился...

– Вернулся, кажется, на прежнее место...

Вот теперь все встало на свои места. На прежние и прочие... И я даже догадался, что мне не требуется забирать пластиковый пакет из туалета на втором этаже «Евразии», потому что долларов там, по всей вероятности, нет...

Тогда я позвонил майору Лиходееву.

– Это Онуфриенко беспокоит... Звонил Угаров?

– Звонил. Договорились с ним о встрече послезавтра... До этого он занят... Как мне до него добраться и не насторожить? Не подскажешь?

– Подскажу... Только другое... Угаров сейчас в кафе на поминках... Ему не до наших забот...

– Я знаю. Я проводил его до самого кафе. Он зашел один из первых... И руки потирал, выпить хотелось...

– А я подозреваю, как можно добраться до убийцы подполковника Петрова и того, кто стрелял в Волка... Кстати, мне кажется, это не Угаров...

– Ну-ну...

– Только надо поспешить... Он сейчас ждет, когда я из кафе выйду, чтобы подстрелить... Надо определить точку, с которой стрелять всего удобнее... Он там...

– Кто он?

– Я не знаю, сам ли он будет стрелять... Возможно, этот человек просто заказчик... Его фамилия Гантов, зовут Александр Витальевич... Он – сотрудник фирмы «Евразия» и близкий друг Анжелины Качуриной... Поспеши, майор...

Лиходеев несколько секунд думал, потом, видимо, все сообразил:

– Понял, я погнал...

* * *

Но мне все же стоило одновременно проверить тот самый пакет, что я получил от Анжелины. Если я прав, значит, майор Лиходеев застанет киллера на месте и постарается захватить его. Думаю, в СОБРе тоже парни не промах и свое дело знают... Если никого не застанут, значит, произошла ошибка, но не страшная, потому что последствий иметь не будет. Лучше все же перестраховаться... А отправил я Лиходеева раньше собственной проверки только потому, что я не докладывал Гантову, как доложил Угарову, что собираюсь поставить «Хаммер» на стоянку и заявиться в кафе. Увидев, что «Хаммера» там нет, киллер может решить, что я не поехал на поминки, и убраться из засады. Это значило бы, что я по-прежнему хожу под прицелом... Честно скажу, мне это не слишком нравится...

Проникнуть в здание, когда тебя туда стремятся не пустить, можно всегда и можно по-разному. Например, если достаточно уверен в себе, положить «отдыхать» охранника простым ударом в печень и пройти... Правда, рискуешь нарваться на тренированного охранника, который на удар вовремя среагирует и ответит тебе соответствующим образом... Можно положить перед охранником пару сотен баксов, и он не заметит, как я прошел... Однако и в этом варианте велик риск нарваться на честного парня, который тут же нажмет «тревожную кнопку», и после этого режим охраны усилится...

Можно, впрочем, и вообще пройти без затей, избрав при этом затейливый ход... Я предпочел последний вариант...

Забрав на всякий случай из машины свой рюкзак – а вдруг придется туда деньги складывать, – я обошел квартал и подошел к тому же зданию с другой стороны, где с торца находился вход в оптовый магазин. И сразу задал заведующему вопрос, ответ на который я случайно знал – Анжелина при мне объясняла кому-то по телефону, как это делается. Я спросил, можно ли оплатить товар по банковской пластиковой карте «VISA». Мне объяснили, что в принципе возможно, но оплачивать придется не в магазине, а в бухгалтерии, где стоит аппаратура. Это меня устроило. Пришлось, правда, потерять время на «выбор и закупку» товара, а потом с накладной в руках пройти через служебный ход в бухгалтерию. Но бухгалтерия находилась, как я знал, на четвертом этаже. А я поднялся только на второй. И проверил в туалете пакет... Так и есть... Анжелина вместе со своим старым другом Гантовым даже не стала, как я, тратить время на печатание фальшивых баксов. Она просто бумагу нарезала, упаковала и уложила в пакет. А другой пакет, скорее всего, передала Гантову, чтобы тот вынес из офиса и куда-то припрятал. Вот после этого я уже со спокойной совестью, убрав пакет на прежнее место, поднялся этажом выше и двинулся прямо в кабинет к Анжелине. Очень хотелось обрадовать ее своим присутствием...

Секретарша, должно быть, не была предупреждена, как была предупреждена, по моим предположениям, охрана. Что толку предупреждать хрупкую девчушку – если я смогу пройти мимо охраны, значит, мимо секретарши я пройду тем более.

Как обычно, она детским голоском прощебетала приветствие. Я улыбнулся ей и успокоил движением руки, чтобы она не предупреждала шефа о моем появлении. Дескать, так надо... И открыл дверь...

Анжелина стояла у окна спиной ко мне и разговаривала по мобильнику.

– Жди... Он должен приехать... Это его друг и командир... Он такой человек... Обязательно приедет...

Вовремя я появился, чтобы услышать напутствие достославному Александру Витальевичу... Обязательно надо подождать... Я не приеду, значит, приедет майор Лиходеев, который любит ловить лиходеев...

Услышав шаги, она закончила разговор и обернулась. Конечно, лицо ее сильно исказилось от испуга. Узнать было трудно, но я не поспешил сказать, что кабинетом ошибся, и ретироваться... Она должна была испугаться... И просто от моего вида, и просто от моего взгляда, и потому, что пистолет с глушителем уже был у меня в руке...

Не применяя силу, я взял из обессиленных рук Анжелины трубку, чтобы она каким-то образом не могла ею воспользоваться и не стерла бы, по крайней мере, данные последнего звонка. Это улика, на которой я могу поиграть с ней...

– Ты... – наконец выдохнула, как выдавила из себя, она.

– Не упади... Лучше бы села... Не за стол... Ты не дойдешь... Здесь, здесь вот и садись...

Под окнами вдоль стены стоял длинный ряд стульев. Должно быть, на случай, когда коллектив собирался у своего главного командира для каких-то общих торжественных мероприятий. На один из таких стульев я и помог ей сесть. Даже под локоть бережно поддержал. Ноги, кажется, совсем отказали Анжелине. Жаль, ноги у нее красивые... Хочется надеяться, что они не отнялись у нее навсегда...

– А-а... – Она протянула руку к своей трубке, но я свою руку отнял.

– Нет, ты его предупредить не успеешь... Ему сейчас уже наручники, надо думать, нацепляют... Он не сумеет даже выстрелить...

– Врешь... – Ей, кажется, захотелось заплакать.

Я вытащил свою трубку и позвонил майору Лиходееву.

– Это Онуфриенко... Как у тебя, майор, дела?

– Осечка... – хрипло сказал запыхавшийся майор. – Не успели мы его взять... Только что вот... Пятнадцать секунд назад... Он гранату перед собой взорвал... И сам... Наповал... И... У нас тоже трое раненых...

– Понял. Поздравляю... – сказал я и отключился от разговора.

– Все... Твой Гантов уже ни для кого не представляет угрозы... – я опять не обманывал. Не люблю обманывать. Гантов и в самом деле уже не представлял ни для кого угрозы. – Где он, кстати, научился с оружием дружить?

Анжелина плечи опустила.

– Он тоже... в Чечне воевал... Спецназ МВД...

– Хорошая школа, – оценил я. – А тебе теперь что, на зону за него идти?

Она испуганно подняла глаза, только сейчас, наверное, оценив свое положение.

Оценил свое и я... И если, входя в кабинет Анжелины, считал уже полтора миллиона баксов похороненными для себя, поскольку Гантов обязательно раскололся бы на допросе под ворохом улик, заложил Анжелину, а она заложила бы его, и всплыла бы история с пакетом нарезанной бумаги, а потом нашлись бы и настоящие баксы, то сейчас, когда Гантов сказать ничего не сможет, можно на саму Анжелину надавить соответствующим образом...

Только для этого следует простить... Простить убийство подполковника Петрова, что я могу сделать с удовольствием, простить покушение на жизнь Волка, что мне сделать трудно, простить покушение на собственную жизнь, что в общем-то для меня проблемы не составляет...

Я простил...

– Что будем делать, уголовница? – спросил я.

– Что мне предъявят? – спросила она.

– В первую очередь, похищение у ментов крупной суммы денег, во вторую очередь, организацию убийства ментовского подполковника Петрова, в третью очередь, организацию двух эпизодов покушения... На Волка и на меня...

– Это Гантов... – сказала она с надеждой. – Я только сбоку припека...

Я поднял трубку... Ее трубку, которую все еще держал в руке...

– Я только что слышал, как ты распоряжалась... Отдавала Гантову приказ... Не он, а ты – командовала парадом... И он это подтвердит...

Она думала. Она долго думала, а я любовался тем, как Анжелина лоб морщит. Но это пошло ей на пользу, и она в очередной раз показала, что не случайно сделала солидное состояние на торговле. Торговаться она умеет.

– Что ты хочешь?

– Деньги... Полтора миллиона баксов ментовских, которые следует вернуть, и полтора миллиона баксов твоих, которые следует распределить между ментами и мной... Где они?..

– Опять то же самое? – Анжелина застонала. – Гонка за деньгами выходит на новый круг... Кто кого обгонит на финишной прямой...

– Чуть-чуть другой круг, и состав участников забега сменился... И откровенная полоса препятствий появилась. Теперь ты знаешь за собой даже не грешок, а грешище, с которым тебе просто так не убежать... На пожизненное тянет...

Теперь она сразу задала вопрос, показав, что страх не лишил ее жесткой деловой хватки, позволяющей видеть все плюсы и минусы дела. И уже не истеричный ужас перед возмездием над ней висел, а только расчет холодной и корыстной бабешки, торговки:

– Если я отдам их тебе... Что это решит? Гантов все равно расскажет...

– Ты наивная или не умная? Стал бы я тебе предлагать такой вариант, если бы не был в нем уверен? Ты просто покажешь на меня, и все... О Гантове можно позаботиться... Менты тоже любят, чтобы с ними делились... Я поделюсь, и Гантов больше ничего не скажет... Знать будем я и ты... И только у меня будут доказательства... Они уже у меня есть...

Она только-только прокололась на такой же истории, когда «менты любили, чтобы с ними делились». Но репутация ментов всегда намного опережает их действия. Знать будем я и ты... И только у меня будут доказательства... Они уже у меня есть... К тому же кто желает спастись, хочет верить, что спастись можно...

Она спастись желала...

Анжелина встала и прошла к своему столу. У нее никогда не было пистолета, но после непредвиденного появления на горизонте последних событий Гантова я все же решил обезопасить себя и прошел за ней, остановившись за спиной. И оказался прав... Она выдвинула ящик. Там лежал пистолет. Но она вытащила не его, а ключ. Большой, черный, толстый и тяжелый ключ, внешне похожий на ключ от сейфа. А я вытащил ее пистолет и переложил себе в карман.

Женщины народ непредсказуемый, и потому лучше обезопасить ее от своего встречного выстрела, потому что навскидку я стреляю хорошо...

Ключ лежал на столе, красноречиво говоря, что он предназначен для меня. Но это красноречие было чересчур молчаливым, чтобы не вызвать беспокойства.

– Продолжай... Продолжай... – мягко попросил я. – Если есть ключ, должен быть замок, если есть замок, должна быть или дверь, или дверца...

– Это ключ от банковского сейфа...

– И что?

– Это один из двух ключей... – мрачно подытожила она. – Второй ключ у Гантова... Мы друг другу не доверяли и разделили ключи... Некоторые банки оказывают такие услуги партнерам, которые не доверяют один другому...

Препятствие было существенным, но не настолько, чтобы сорвать все планы.

– А твои личные полтора миллиона? Ты приготовила их?

Она долго мялась...

– Не жадничай... Свобода того стоит...

– Думаю, что стоит. Только я в тебе не уверена... Где гарантия, что Гантов замолчит? Где вообще гарантия, что ты с ментами договоришься?

– Так есть деньги?

– Деньги есть... Я приготовила, а тут Гантов объявился... Он твоего подполковника Петрова хорошо знал... У них какие-то общие делишки были...

– Еще не легче...

– Так где гарантии, что без этого Петрова ты сумеешь с ментами договориться?..

– Я уже договорился... – сказал я, вытащил свою трубку и снова набрал номер майора Лиходеева. И звук в трубке включил на полную мощность, чтобы она разговор слышала.

– Майор Лиходеев, слушаю...

– Это опять Онуфриенко... Подскажи, майор, среди вещей, что были при Гантове, есть ключ от сейфа? Большой и черный...

– Есть... – ответил любитель ловить лиходеев. – А что он тебя интересует?

– Передай его майору Николаеву. Это ключ от банковского сейфа, где хранятся те полтора «лимона» баксов, что у Николаева увели из-под носа... Второй ключ я Николаеву передам сам... Сейф с двумя замками...

– Он тебе большое спасибо, надо думать, скажет. А ко мне когда заедешь?

– Я очень нужен?

– По Гантову показания надо дать...

– Сегодня заеду...

– Тогда все... Мне некогда... Еду в больницу твоего друга навещать... Наркоз прошел, он хочет сказать, кто в него стрелял...

– Гантов и стрелял... Можешь не торопиться... Дай человеку полностью в себя прийти...

– Ты уверен?

– Абсолютно. Я точно знаю... Он рассчитывал, что я тоже там буду, а я уже уехал...

– Ну, добро... Тогда я завтра его допрошу... Сейчас с Гантовым разбираться надо...

Я убрал трубку и посмотрел на Анжелину.

Она побледнела и сжала губы в ниточку.

– Что еще?.. – спросил я.

– Волк жив?

– Жив...

– Я была с Гантовым... Тогда... Он меня увидел и дверь открыл...

– Я с Волком увижусь сегодня... Он не скажет, если я попрошу... Деньги!

Анжелина встала, но ее сильно «штормило». Словно пьяная подошла к своему сейфу, потом вернулась назад, достала ключи из сумочки и только после этого отчаянно сейф распахнула.

– Забирай...

– Не фальшивые?

– Из банка...

Рюкзак у меня не слишком вместительный. Но поместилось все...

* * *

Волка я навестил после того, как отвез деньги в другой банковский сейф... Укладывал их на полочку, но почему-то радости не испытывал. Единственно, хотелось побыстрее отвезти треть суммы Людмиле Евгеньевне, как мы с Волком и договаривались. Но с этим тоже можно пока подождать. До того времени, когда Волк сам сможет со мной поехать. Ему этот момент тоже может понравиться.

– Выпить не привез? – первое, что Волк спросил.

– Ты же пить обещал бросить... И таксистом мечтал стать...

– Это только завтра... Если встану...

– Куда ты денешься... Встанешь, не завтра, так послезавтра... Надо вдове Петрова деньги отвезти...

– Какие деньги? – не понял Волк.

– Мы же договаривались, что треть отдадим ей...

Волк просиял...

Примечания

1

Маска «ночь» – часть камуфлированного костюма, может быть любого цвета, представляет собой трикотажную шапку, которую легко опустить на лицо, закрыв его целиком. В маске имеются прорези для обзора и, как правило, для дыхания.

2

Зиндан – тюрьма у мусульманских народов Средней Азии и Кавказа. Глубокая яма, в которую сажали пленников и преступников.

3

«Р-394» – стандартная переносная радиостанция для работы в телеграфном режиме. «Северок-М» и «Ангара» – радиостанции для работы в телефонно-телеграфном режиме.

4

«АКСУ» – укороченная модель автомата системы Калашникова, в просторечье называется «тупорылым». Имеет обрезанный ствол, завершающийся раструбом.

5

Впоследствии заместитель министра шариатской безопасности Республики Ичкерия.

6

Метод «вытеснения» – метод, при котором бойцы идут плечо к плечу, каждый контролируя только узкий свой, чаще всего шестидесятиградусный сектор обстрела и часть сектора соседа, около десяти градусов. Плотная стрельба ведется по всему, что появляется в секторе. При методе «вытеснения» чаще всего бойцы бывают разбиты на тройки, что дает им возможность контролировать сто восемьдесят градусов пространства впереди себя. Впервые применился группой «Альфа» при штурме Дворца Амина в Кабуле в декабре 1978 года, изучен всеми спецслужбами мира и стал широко применяемым. В России во времена перестройки был забыт, возможно, умышленно, и появился уже позже, как метод, пришедший из опыта западных спецслужб. Во время войны в Боснии бойцами русского «черного батальона», составом около двухсот человек добровольцев-спецназовцев, методом «вытеснения» выбивался из города полк противника.

7

Эмблему с летучей мышью на фоне земного шара носят подразделения спецназа ГРУ.

8

«МОН-50», «МОН-100» – мины общего назначения, наиболее часто применяемые в чеченских войнах обеими сторонами

9

ПНВ – прибор ночного видения.

10

«СВД» – снайперская винтовка системы Драгунова.

11

«Шмель» – вертолет.

12

«Околыш» – стандартный армейский приемник для оперативной связи.

Content

Сергей Самаров
Первый к бою готов!

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. ОНУФРИЙ

2. ВОЛК

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. ОНУФРИЙ

2. ПОДПОЛКОВНИК ПЕТРОВ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. ОНУФРИЙ

2. ВОЛК

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. ПОДПОЛКОВНИК ПЕТРОВ

2. ОНУФРИЙ

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. АНЖЕЛИНА

2. ВОЛК

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1. ОНУФРИЙ

2. ВОЛК

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1. ОНУФРИЙ

2. ВОЛК

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1. ОНУФРИЙ

2. ВОЛК

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1. ОНУФРИЙ

2. ВОЛК

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1. ОНУФРИЙ

2. ВОЛК

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1. ОНУФРИЙ

2. ОНУФРИЙ (продолжение)

Примечания