Сергей Самаров

За нейтральной полосой

ПРОЛОГ

1

Старший прапорщик Толик Смолин, сидящий за рулем «уазика», считает, что все прочие водители должны пропускать милицейские машины и на красный сигнал, причем даже в то время, когда последние не включают «мигалку» с сиреной, чтобы предупредить о своем появлении. Просто смотреть во все глаза обязаны – не видно ли где ментовской машины... Такое мнение у Толика сложилось оттого, что он очень себя и свои погоны уважает. Давно служит, когда-то с папой-старшиной начинал, под его надежным крылышком, привык к этому своеобразному уважению, в глубине души понимая, что оно, по сути своей, может быть лишь слабым утешением, пригодным для личного пользования, но не более. Знает, что не слишком уважают его погоны другие, потому и особенно хочется уважать себя самому.

Рядом сидит Коля Рыбин, защелкивает и снова открывает наручники – временами замок заедать стало, в прошлое дежурство «окольцевали» одного азера, так пришлось тому четыре с половиной часа в наручниках провести, потому что замок открываться не хотел. На заднем сиденье ворочает толстым задом Миша Хрищенко, тяжко скрипят пружины.

Оба они тоже старшие прапорщики. Но возрастом помоложе. Этим и на уважение наплевать. Они как-то иначе живут. Коля-то когда-то даже на заводе работал. Сейчас посмеивается над той жизнью... Его теперь на завод веником крапивным не загонишь... А Миша вообще, кроме милиции, нигде и никогда не работал. До армии, как говорится, «дурака валял», а после армии сразу в райотдел попал. Да его и не поймешь, что он думает, чего хочет. Больше молчит – угрюмый, привычно «тормознутый». Говорит, только когда испугать кого-то хочет, и не всегда к месту. Но дубинкой хорошо орудует – обеденный стол с одного удара проламывает, за что его и ценят...

Рация трещит не умолкая. Если сквозь треск и доносятся слова, то разобрать их трудно. Идут обычные переговоры. Этих переговоров всегда ведется так много, что бывает трудно порой услышать, что обращаются именно к тебе.

– Эх, Толян, давай-ка на базарчик заскочим... – Коля вдруг хлопает себя по лбу, словно с памятью у него стало туговато от трудовых бдений и он вдруг что-то важное вспомнил. И убирает наручники в чехол на пояс – совсем сломал замок и не может уже даже ключ вытащить.

– Семечек захотелось? Всю машину мне заплюешь... – усмехается Толик.

Коля вздыхает:

– Жена заколебала... Картошки ей «привези»... – в последнем слове он подражает солидному голосу жены, почти такому же ответственному, как у Миши.

С заднего сиденья привычно-похоронным голосом вещает и Миша. Его слова звучат авторитетно, как приговор верховного судьи:

– У нас не самосвал... А меньше твоей бабе до следующей смены не хватит...

Теперь Коля улыбается с искренним восхищением в глазах:

– Уж то-очно... Она у меня обширная...

– «Широка жена моя родная...» – пропевает Толик под дребезжание рации и более активное дребезжание «уазика», переезжающего, покачиваясь, как утка, через трамвайные рельсы.

Дальше, за рельсами, на перекрестке двух оживленных улиц, один угол широкого тротуара полностью отдан торговым рядам, разбегающимся в две стороны, – это и есть местный базарчик.

– Вон туда заезжай... – толстым пальцем показывает Коля. Палец заскорузлый, с потрескавшейся кожей. У Коли все пальцы такие, словно он ими каждый день в земле работает. – Через стоянку, за палатки, чтоб со стороны не увидели... А то начальство на обед покатит...

Толик молча заворачивает, проезжает автомобильную стоянку и переваливает за невысокий бордюрчик, присыпанный снегом. Останавливается сразу за одним из павильончиков. Запах, который идет от пластиковых стен, наглядно свидетельствует, что здесь торгуют стиральными порошками и всякой прочей гадкой химией.

– Нормально... – Коля оборачивается в сторону дороги, словно проверяет, насколько хорошо замаскировалась машина от взглядов со стороны. Он помнит, как совсем недавно на разводе давали «крутой втык» одному из патрульных экипажей за излишнюю «любовь» к продавцам с базара.

Коля выходит первым. За ним Миша. Оба осматриваются и синхронно потягиваются. Толик наблюдает за ловкими товарищами, что направляются к рядам, где торгуют картофелем.

Картошкой торгуют в основном пришлые – таджики – и местные – деревенские татары. Последних меньше, потому что у татар хуже покупают. Знают, что большая часть татарских и башкирских земель в области, что к северу от областного центра, радиоактивно заражена, и не все рискуют покупать картошку, не зная, откуда она. Таджики, по слухам, скупают за бесценок картошку в соседней области. Там ее много. И возят на продажу сюда. Хотя, по другим слухам, они как раз с зараженных земель и покупают.

Коля направляется к первому же попавшемуся на глаза таджику. Молодой парень, не по-зимнему чернолицый, словно с испанского курорта только что вернулся. Глаза опасливо бегают – имеет опыт общения с ментами, сразу видно. Старший прапорщик его страх чувствует. И умело этим пользуется. Протягивает руку.

– Что? – спрашивает таджик, хотя хорошо знает, зачем менты приехали.

– Документы... – говорит Коля как можно более угрюмо и жалеет, что Миша такой «долгоиграющий». Произнеси это слово он со своим голосом, торговцу пришлось бы уже срочным порядком штаны менять.

Однако таджику хватает и одного вида грязно-серых мундиров, чтобы оценить ситуацию. Он вытаскивает из кармана целлофановый пакет, долго разворачивает его дрожащими пальцами.

В паспорт вложены остальные документы...

Толик наблюдает из салона машины, откровенно любуясь суровым выражением лиц своих товарищей. Миша не любит разговоров, но очень любит, может быть, больше, чем жену родимую, свою дубинку. И потому постукивает ею по бедру. Это старая привычка... Одни по ладошке себя постукивают, Миша по бедру... С его ростом это получается эффектно. Беда только, когда Миша начинает злиться. Сам как-то жаловался, что вся нога после этого в синяках – никак не научится силу удара соизмерять.

Таджик, торгующий картошкой, тоже бросает время от времени взгляды на дубинку. А Коля тем временем смотрит документы, что-то спрашивает, потом документы убирает к себе в карман. Значит, начинается обыкновенная раскрутка. Оно и понятно: здесь же базар, значит, будет торговля. Молодой таджик начинает что-то объяснять, показывая пальцем...

Напарники возвращаются. Не дожидаясь, пока они сядут в машину, Толик захлопывает свою дверцу и включает двигатель. Старшие прапорщики садятся по местам. Истерично скрипит сцепление – вот же характер у железяки скрипучий!

– Кати во двор... – говорит Коля. – Вокруг соседнего дома, иначе не проехать...

– Чего сразу не взял? – интересуется Толик.

Вертеться по дворам ему тоже не хочется. Народ нынче ненадежный пошел. Любят на брата мента пожаловаться. Посмотрят в окно, наберут телефонный номер и сообщат номер машины...

– Склад у них в подвале. Здесь в мешках не осталось... Не на сиденье же у всех на глазах ссыпать...

* * *

Машина выезжает на дорогу и сворачивает во двор.

– И чего там у него с документами? Регистрацию черный, как всегда, сделать не успел?.. – Толик продолжает расспрашивать. Он вообще человек любопытный. И мелочи любит знать. Некоторые даже запоминает, чтобы потом к месту или не к месту вставить.

– Вроде нормально все... – отмахивается Коля.

– А ты что?

– Санитарную книжку спросил...

– Ха... А она ему очень нужна?.. Картошкой же торгует... Ею бабки на каждом углу торгуют... Все без книжек...

– А хрен его знает, – пожимает Коля плечами, словно бы сам удивляется собственному поведению. – Согласился, значит, наверное, нужна...

«Уазик» въезжает во двор, делает петлю вокруг дома. Издали им машет рукой таджик, оставшийся на время без документов, поторапливает. Он прошел напрямую между домами, где нет проезда для машины, и потому опередил ментов. Сам таджик спускается в подвал, но предварительно показывает рукой, где удобнее остановиться машине. Машина подъезжает.

– Заднюю дверцу будьте-с, маму вашу, любезны... – просит довольный собой Коля.

Толику выходить не хочется – и не служебное дело, и не для себя старается, – и он просто протягивает ключи. Коля выходит из машины, и слышно, как щелкает единственный хорошо работающий в машине замок – в отделении, где возят задержанных. Дверца распахивается.

Толик смотрит вперед. Видит, как из подвала поднимается молодой таджик и тащит сетчатый мешок картошки. Обходит машину. Миша оборачивается, смотрит, как таджик с Колей пристраивают мешок. Толик за этим же смотрит в зеркало заднего вида. Дверца хлопает. Коля возвращает таджику документы и садится на переднее сиденье:

– Поехали...

Но теперь уже сам Толик, чуть подавшись вперед и полуразвернувшись, смотрит куда-то в противоположную сторону. Коля пытается рассмотреть, что так заинтересовало водителя, тоже наклоняется вперед. Тот, оказывается, рассматривает помойку, расположенную на другой части двора.

– До чего довели народ... – оборачивается и с сочувствием говорит Толик. Голос его вдумчивый, взгляд почти умный. – Приличная дамочка... В такой шубе... В помойке копается... Смотри, смотри, как прыгает... Из контейнера в контейнер... Как белка...

– А ну-ка, – настороженно говорит вдруг Коля, – кати-ка, маму вашу, туда...

Толя и сам уже понимает – что-то в увиденном не сходится с реальностью. Газует и едет напролом, через бордюр, через низкие талые сугробы, окружающие дорогу, рассекает большой сугроб, окружающий детскую игровую площадку, и умудряется каким-то образом не раздавить собачку, гуляющую на длинном поводке с пожилой женщиной. И только около помойки резко тормозит. Машина идет по талому насту юзом, но мусорные контейнеры благополучно не таранит.

– Картошка рассыпалась, – обиженным тоном басит с заднего сиденья Миша, словно это его невосполнимая личная потеря.

– Пойдем глянем туда... – Голос Коли устремлен вперед, как мысль спринтера, принявшего положение для низкого старта, а сам он вытягивает шею, словно охотничья собака.

– Картошка, говорю, рассыпалась, – повторяет Миша, – мешок развязался...

Но выходит следом за Колей.

В один из мусорных контейнеров свесилась, наполовину перевалившись за борт, женщина в дорогой шубе. Но, только оказавшись ближе, менты видят несоответствие. Из-под длинных пол – ярким цветком на помойке! – выглядывают драные и грязные тряпичные сапоги, подвязанные грубой бечевкой, чтобы подошвы нечаянно не потерять.

– Эй, мадам... – говорит Коля. – Чудо, маму вашу, в перьях...

«Чудо в перьях» не отвечает, занятое нелегкой поисковой работой. Миша значительно шевелит рукой и отстегивает дубинку. Для начала пару раз стукает себя по бедру. Уже более серьезно, чем стучал перед молодым таджиком. Менты, морщась от запахов, пододвигаются ближе, и Миша коротко и резко, хотя и без замаха, бьет «чудо» по тому месту пониже спины, что оказалось выше своего естественного состояния, вынужденно приподнявшись над контейнером.

«Чудо» выпрыгивает и поворачивается. Бомжиха намеревается проявить свою реакцию на удар, но, увидев ментов, сначала пугается. Лицо у нее такое, что ментам ни к чему показывать. Под обоими глазами синяки, на скуле ссадина, губа рассечена. Но испуг быстро проходит.

– Чего дрыном размахался... Больше нечем, что ли...

Хриплый и сиплый, севший «одеколонный» голос.

Коля с удивлением рассматривает шубу:

– Маму вашу!.. Я как-то в магазине такую видел... Хорек... Тыщ на девяносто тянет...

– Сам ты хорек... – сипит бомжиха.

Миша тем временем достает из кармана газетку, разворачивает и протирает дубинку, словно испачкал ее об бомжиху, пусть даже сквозь дорогую шубу. Газетку аккуратно выбрасывает в мусорный контейнер.

– И где же ты такую шубу стащила? Только не говори, что на помойке нашла... – Коля сузил глаза, самому себе кажется проницательным и хитрым.

– Моя! Наследственная... – сипит бомжиха с гордостью и задирает ободранный нос.

– Для жены бы отобрал... – говорит Коля с рачительной раздумчивостью. – Да на нее сразу три таких надо... А ну...

Он хватает бомжиху за воротник и распахивает шубу. Видно розовую шелковую подкладку, простеганную ромбиками. Еще чистую. Бомжиха просто не успела испачкать ее.

– Где стащила, мразь? – убийственно пугающе, но пока еще спокойно произносит Миша. Настал момент, когда положено прорезаться его авторитетному голосу, чтобы добиться результата. Его голос порой вполне успешно заменяет дубинку.

Бомжиха пытается вырваться, но Коля держит ее цепко – он по натуре клещ, если уж вцепится, не оторвешься. Его как-то ножом основательно полосовали, а он хватку не расцепил, тем и спасся...

– Снимай! – говорит он злобно.

– Спа-а-асите... Разде-е-евают... Гра-а-бют... Менты позорные... – вдруг орет бомжиха благим сиплым матом.

– Поехали в райотдел... – Коля за шиворот тащит бомжиху к машине. – Там тебя и разденут, и расчешут, и утешат по всем статьям...

– Сдурел? – солидно спрашивает Миша. – Она нам всю машину завоняет... Картошку выбрасывать придется... Забрать шубу да пинка ей дать...

– Шуба наверняка в розыске. Потом придется и эту стерву по подвалам отлавливать... Поехали...

Бомжиха снова принимается орать:

– Раздева-а-ют... Убива-а-ют... Последнего имущества лишают, менты позор...

Коля упорно тащит бомжиху к машине. Толик уже открывает заднюю дверцу, и на снег скатывается несколько крупных отборных картофелин. Миша поднимает их и забрасывает под ноги бомжихе, которую уже втолкнули внутрь...

* * *

Вместо одной стены в камере для задержанных – обыкновенная решетка из толстых металлических прутьев. Всем входящим в райотдел милиции сразу видно, кто там сидит. Люди ходят мимо, местные сотрудники и посторонние, но не обращают внимания на плачущую бомжиху, что обхватила голову двумя руками. Заплачешь, когда такого наследства лишают... Дверь в камеру из коридора – прямо напротив комнаты дежурного.

В самой дежурной комнате капитан с пышными буденновскими усами и повязкой на рукаве держит в руках листы протокола, только что принесенные дознавателем. На спинке стула висит небрежно брошенная хорьковая шуба. Розовая подкладка светится качественным шелком.

– Оперативно мы сработали... Только час назад ориентировка по розыску пришла... Молодцы...

Усы капитана топорщатся с победоносной гордостью. Перед ним стоят два старших прапорщика – Коля и Миша. Тоже довольны. Здесь же и дознаватель. Покручивает в тощих кривых пальцах авторучку. Делает это с ловкостью фокусника.

– Где эта шалава такую шубу сперла? – интересуется Коля.

– Говорит, парни подарили... Молодые, красивые, в кожаных куртках, лысые... – дознаватель чешет ручкой затылок, но у него там лысины не предвидится – от природы волосатый, – и снова бросает взгляд на шубу. Он расстроен, что подарили бомжихе, а не его любимой жене, которая считает, что одета хуже подруг.

– Как же... Подарят... Такой раскрасавице... Как тут удержаться... – смеется Коля.

– Издевается, с-сука... – рычит Миша. – Не верит...

– Не торопитесь... В самом деле, похоже на правду... Скинхеды... Есть на них заявление... Из травматологического отделения горбольницы... По городской сводке идет... Скины двух азеров избили. С мужика дубленку сняли шестьдесят восьмого размера – пузатый, наверное, дяденька, с бабы хорьковую шубу. Мужик в реанимации... Башку ему велосипедной цепью проломили... С ним пока и не разговаривали... Его сразу на операцию... Баба до сих пор еле языком шевелит... Фоторобот скинов сделать пока не в состоянии... Так... В общих чертах сказала... У нее сотрясение сильное... И глаза синяками заплыли... Как у той вон... – кивает в сторону камеры.

– Шубу-то уж подпортила, зар-раза... – пышноусый капитан кончиком башмака стряхивает с розового шелка подкладки шматок сырой грязи. Замирает вдруг, стоя на одной ноге. – Ну-ка... Что это?.. – наклоняется и прощупывает подкладку. – Тут что-то вшито, мужики...

Над полой шубы склоняются все. Прощупывают весь низ. Переходят выше.

– И здесь...

– И здесь...

– Тащите ее к экспертам... – распоряжается дежурный.

– А если испортим? – спрашивает Миша.

Миша аккуратен не только со своей дубинкой и с мешком картошки, предназначенной жене сослуживца. Он во всем такой.

– А это не мы... – хитро улыбается дежурный капитан. – Это бомжиха что-то с ней делала...

– Ну-ну... – кивает Миша. – Вещь жалко...

Дознаватель тащит шубу. За ним устремляется Коля. Миша вынужденно идет следом.

Эксперт долго протирает очки, выслушивая историю. И долго еще делает то же самое, закончив слушать. Наконец, кивает на стол сбоку от себя:

– Блох на ней нет? Положи...

И вытаскивает из пластмассового стаканчика стоящий среди карандашей острием вверх медицинский скальпель. Подпарывает подклад, запускает под него пальцы, что-то прощупывает, потом просто заглядывает в отверстие.

– Ага! – говорит так, словно все и всем понятно.

И тут же движением фокусника резко отрывает весь низ подклада и держит его приподнятым. Все склоняются, чтобы рассмотреть, что там. Во многих местах к внутренней стороне хорьковых шкурок, из которых сшита шуба, скотчем прилеплены небольшие целлофановые пакетики с белым порошком.

– Наркота-с... – докладывает эксперт и отрывает первый пакетик. – Мелкая расфасовка для удобства скрытой транспортировки...

Его примеру следуют остальные, вытаскивая всю партию. На столе образуется целая куча таких пакетиков.

– Килограмма на полтора в общей сложности потянет... – говорит эксперт.

Коля между делом сует один из пакетиков в карман. По старой ментовской привычке... Когда-нибудь сгодится... И продать можно... И, если необходимость представится, кому-то строптивому подсунуть... Такая необходимость встречается часто, потому что народ пошел больше подлый, милицию и власть не чтит, как следовало бы...

Эксперт сам работать с наркотиками не умеет. Их следует переправлять на специальную экспертизу. Но он насмотрелся эффектных американских фильмов про мафию – обожает смотреть такие фильмы. И потому, нисколько не сомневаясь в своих действиях, легким движением скальпеля вспарывает один пакетик, берет на кончик небольшое количество порошка и пробует на язык. Знает, что так проверяют качество киногерои...

– Похоже на героин... – заявляет авторитетно.

– Не-а... – говорит дознаватель. – Героин слегка сероват... Сжелта... Это кокаин, его нюхают...

Он тоже не сомневается в правильности своих действий, потому что тоже любит американские фильмы. Берет щепотку, ссыпает на внешнюю сторону кисти горочкой, прижимается к белой горочке ноздрей и тянет носом, зажав вторую пальцем.

– Кокаин... – говорит дознаватель.

– Фу, гадость... – басит Миша.

Он не хочет пробовать гадость ни на вкус, ни на вдох.

– Готовьте рапорт, отправляйте в горотдел «по степени тяжести»... – говорит эксперт. – Наше дело маленькое – шубу нашли и поставщиков наркоты вычислили... Дальше пусть сами вертятся...

* * *

Через час и эксперт и дознаватель будут удивляться своему здоровью – попробовали они наркоту и даже ничего не почувствовали. Во, крепки! Но через два с половиной часа они почувствуют, что со здоровьем у них не все в порядке... Это же почувствуют и наркоманы, которым Коля вскоре продаст пакетик, чтобы вдобавок к картошке купить своей «обширной» жене мяса...

Еще через пару часов эксперт и дознаватель узнают, что приняли рицин[1], от которого в мировой медицине нет противоядия...

2

Поезд приходит в Дрезден с немецкой аккуратностью – минута в минуту согласно расписанию.

Циремпила Дашинимаева встречают около выхода с вокзала. Народ двигается к стеклянным дверям большой массой, но встречающих все же видно. Сухощавый пожилой немец в больших, чуть не в пол-лица, очках стоит у двери и держит в руках лист бумаги с написанными русским алфавитом именем и фамилией гостя. Циремпил с трудом выдвигается из людского потока и с еще большим трудом – из вереницы объемных чемоданов и останавливается против немца. И значительно улыбается.

– Господин Родич? – Циремпил знает, что профессор Родич свободно разговаривает почти на всех славянских языках. Да и сам он немец только по документам, а происходит из померанской деревеньки, где до сих пор своим миром живут потомки древних лютичей, одного из славянских племен, поглощенных нашествием германцев во времена правления внуков франкского императора Карла Великого. Лютичи, близкие родичи чехов и поляков – славянский народ, один из немногих в Западной Европе лишенный своей государственности, но не ассимилировавшийся среди немцев и сохранивший свои обычаи и язык. Даже национальные костюмы в немногих деревнях, состоящих полностью из лютичей, остались прежние, славянские.

– Господин Дашинимаев? – профессор кивает, уже понимая, что встретил именно того человека, приезда которого так ждал в течение нескольких месяцев.

– Да, это я... – ответно кивает Циремпил и улыбается.

Родич выглядит именно так, как он представлял его. Хотя однажды Циремпил даже видел портрет профессора в книге. Правда, на том портрете Родичу слегка за сорок, то есть столько, сколько сейчас самому Циремпилу, а теперь Родич, наверное, готовится перешагнуть седьмой десяток, но черты лица остались легко узнаваемыми.

Они пожимают друг другу руки. Оба рады встрече, оба в ней заинтересованы. Вернее, заинтересован больше профессор. А для Дашинимаева это приглашение – большая честь. Еще бы, его, дилетанта, приглашает для консультаций такое мировое светило, такой специалист по истории славянства, как профессор Родич. А всему виной работа Дашинимаева, посвященная изучению славянской докириллианской письменности. Предмету, который по недомыслию отметается даже официальной культурой и образованием России. Официально считается, что письменность восточным славянам принесли «салунские братья» Кирилл и Мефодий. Хотя даже в «Житии святого Кирилла» рассказывается о том, что он позаимствовал азбуку, впоследствии названную кириллицей, у русича из Херсонеса, только добавив в нее несколько греческих букв для лучшего понимания священных христианских писаний и отбросив некоторые буквы, показавшиеся ему ненужными. Много споров велось и ведется по славянским рунам, но рунная письменность скорее всего заимствована у германских и скандинавских племен. Ее существование доказано раскопками в районе бывшей столицы лютичей городе Ретра, раскопками в храмах бодричей и лужицких сербов. Буквенный же алфавит многие считают легендой, хотя и его подлинность уже многократно подтверждена результатами археологических раскопок.

Сам Циремпил по национальности бурят и, следовательно, не имеет к славянам никакого кровного отношения. Тем не менее он, художник по профессии, увлекся изучением славянской письменности полтора десятка лет назад и сумел разобрать многие тексты, которые до него читались только эпизодами.

Профессор Родич вел раскопки на острове Рюген[2], на месте, где стоял знаменитый в раннем Средневековье бодричский храм Свентовита в Арконе, столице острова. Глиняные дощечки с таинственными письменами грозили открытием, способным перевернуть многие устоявшиеся исторические представления. Однако большую часть текстов прочитать так и не удалось, хотя над ними работали многие языковеды. И вот профессор Родич пригласил к себе в Дрезден дилетанта, работу которого он случайно прочитал.

* * *

– Дорога не очень вас утомила?

– Поезд меня всегда утомляет. Характер слишком нетерпеливый... Я раньше предпочитал летать самолетом, но по нынешним временам цены на авиабилеты мне не по карману, приходится мириться с возможностями...

Профессор, как вежливый хозяин, все пытается взять небольшой чемодан Циремпила, но тот, как человек более молодой, не видит труда в том, чтобы нести его самому. При этом улыбаются друг другу и не замечают, как удивленно рассматривают Дашинимаева молодые парень с девушкой, приехавшие в том же поезде, и еще один человек, встретивший их. Они даже переглядываются, показывая друг другу глазами на приезжего. И тут же друг другу кивают. Девушка вытаскивает трубку мобильника, отходит в сторону и не слишком долго разговаривает. Потом возвращается к своим попутчикам и что-то тихо говорит им.

– Просто удивительно!.. – восклицает парень. – Не думал, что такое бывает...

– Велено не отпускать... – напоминает девушка.

* * *

Старенький «Трабант» выруливает со стоянки.

– Я не стал устраивать вас в отель. У меня много свободного места дома. После смерти жены я живу один на двух этажах. Уже три месяца... И чувствую себя очень одиноким... Составьте мне компанию... И дома мы к тому же вполне сможем пообщаться без помех... Сегодня воскресенье, я покажу вам город. Завтра утром вместе отправимся в лабораторию...

– Хорошо, – без уговоров соглашается Циремпил. Ему самому интересно такое общение с профессором. Можно будет задать вопросы, целый список которых он приготовил в рабочей тетради. Месяц готовил, как только узнал, что встреча состоится.

Оба они никогда не имели отношения к деятельности спецслужб и не привыкли следить за окружающей обстановкой. Хотя Циремпил опытный таежный охотник и умеет наблюдать. Но ему не видно зеркало заднего обзора, потому что все зеркала настроены под водителя. А профессор смотрит в зеркало, только перестраиваясь из одной полосы движения в другую. И совсем не обращает внимания на темно-зеленый «Ленд Ровер», что следует за ними через весь Дрезден.

* * *

«Ленд Ровер» иногда идет почти вплотную, иногда движется по соседнему ряду, иногда даже чуть-чуть, на пару машин, отстает, но не теряет при этом «Трабант» из вида. За рулем тот человек, что встречал парня с девушкой на вокзале.

Парень на переднем сиденье. Девушка на заднем. Сидит вполоборота, потому что любит забрасывать ногу на ногу, а «Ленд Ровер» обладает только прекрасной проходимостью, но совсем не обещает удобства лимузина. При этом девушка держит в руках трубку мобильника и время от времени на нее посматривает. Очевидно, что ждет звонка.

Звонок, наконец, раздается и заставляет парня на переднем сиденье повернуться, а водителя поправить воротник куртки, чтобы не мешал слышать.

Девушка смотрит на мониторчик с определителем номера. После этого отвечает:

– Алло, я слушаю... – Она нажимает на телефонной трубке боковую кнопку, чтобы сделать громкость максимальной.

– Как дела? – спрашивает вежливый, почти услужливый голос. Такое впечатление, что говорящий улыбается.

– Плотно «держим»... Вы выяснили, чей номер?

– Машина принадлежит профессору Родичу. Это специалист по истории славянства. Тот глупый человек, что пытается доказать, будто бы этруски и вандалы были славянами... Кто такой его гость, не в моих силах выяснить... Запишите домашний адрес профессора... И адрес его лаборатории...

Парень на правом переднем сиденье записывает в блокнот.

– Что с ними делать дальше?

– Я решу это... Не выпускайте их из вида... Сейчас определите направление. Он может отвезти гостя или домой, или в отель... Если поедет домой, постарайтесь добраться туда раньше, чтобы он не заметил «хвост». И ждите недалеко от дома. Оттуда позвоните мне. Я готовлю группу...

* * *

Окраина Дрездена. Здесь автомобильное движение небольшое, да и прохожих мало.

«Трабант» заезжает правыми колесами на тротуар и останавливается нос к носу с занявшим здесь же позицию темно-зеленым «Ленд Ровером». У «внедорожника» стекла слегка тонированы. Видно, что в машине кто-то сидит, но трудно разобрать кто.

– Приехали, – говорит профессор. – Вот мое скромное жилище, – показывает он на высокое крыльцо, ведущее к двери небольшого особнячка.

Циремпил выходит из машины вслед за Родичем, тем не менее смотрит не на дом, а на «Ленд Ровер». Что-то смутное и не слишком понятное шевелится в голове. Он понимает, что это не «дежа-вю»[3]. Взгляд на номер, кажется, проясняет ситуацию.

– Эта машина была на вокзале... – говорит Циремпил.

– На каком вокзале? – Профессор не понимает, о чем речь.

– Когда вы меня встречали... Стояла через машину от вашей. Я случайно на номер посмотрел. У меня память фотографическая.

– Ну, мало ли... – Профессор пожимает плечами. Он не интересуется такими мелочами.

Но в самом «Ленд Ровере» весьма интересуются и профессором, и его гостем. Наблюдают внимательно. Трубка мобильника в руках у девушки.

– Алло... Они приехали домой к профессору...

– Группа выезжает... Как только они подъедут к дому, вы сразу уезжайте. Ни к чему вам там светиться... Они все сделают сами...

* * *

Родич смешно выглядит в женском переднике с кружавчиками.

И поднос профессор несет очень неумело. Дашинимаев догадывается, что сам Родич обычно питается прямо на кухне, а гостя решил угостить в столовой. Даже с некоторой торжественностью, о чем говорит сервировка.

Профессор выходит из кухонной двери и направляется к длинному обеденному столу из мореного дуба, уже готовится устроить на его краешек поднос, когда Циремпил слышит за своей спиной, откуда-то из широкого, почти квадратного коридора, непонятного характера звук, и почти тут же слышится голос:

– Приятного аппетита, профессор...

Родич от неожиданности поднос роняет, звенит стекло, летят брызги. Профессор резко выпрямляется и оборачивается:

– Кто вы такой? Как вы сюда попали?

Разговаривают по-немецки. Циремпил не знает немецкого языка, но чувствует напряжение и тоже оборачивается. В столовую входит высокий худощавый человек восточной внешности. Походка хозяйская. Следом за ним еще двое, тоже, судя по лицу, явно не немцы.

Первый смотрит на Циремпила в упор.

– Действительно похож... – говорит неожиданно по-русски.

Но тут же поворачивается к профессору, вытаскивает из-под длинной драповой куртки пистолет с глушителем, приставляет прямо к груди Родича и три раза подряд стреляет, не утруждая себя разговорами.

Двое помощников убийцы подходят к Дашинимаеву сзади и цепко хватают за руки.

– Ведите его... – опять по-русски говорит убийца.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

1

Из длинного коридора двухкомнатной квартиры-офиса, занимаемой российским бюро подсектора Интерпола по борьбе с терроризмом, время от времени доносятся звучные удары, на которые никто не обращает внимания. К такому все уже привыкли, более того, все сотрудники порой становятся причиной аналогичных звуков, исключая самого руководителя подсектора Александра Игоревича Басаргина. Он не любитель занятий, в которых не специалист.

Обычно самое большое кресло в офисе занимает Виктор Юрьевич Гагарин, называемый попросту Доктор Смерть. Именно для его солидной, центнеровой с лишком фигуры и было приобретено это кресло, потому что другие кресла его просто не выдерживают. Но в отсутствие Доктора руководитель подсектора сам работает за компьютером, следовательно, и креслом он же пользуется.

– Алексей, Доктор когда должен появиться? – спрашивает он Ангела.

Ангел – Алексей Викторович Ангелов, получивший свою фамилию в наследство от папы-болгарина, отставной офицер спецназа ГРУ, – с ожесточением мучает учебник французского языка, чтобы с его помощью разобраться в материалах дела, присланного из штаб-квартиры. Его палец перебегает от строчек дела к учебнику, потом к словарю, потом стучит по клавиатуре ноутбука, чтобы набрать фразу на электронном переводчике, и снова возвращается к строчкам дела. Такое занятие заставляет Ангела даже слегка пропотеть...

– Обещал сегодня вылететь.

– Если жена отпустит... – добавляет Дым Дымыч Сохатый, он же – Дмитрий Дмитриевич Лосев, еще один представитель спецназа в подсекторе. – Он из Москвы не выбирается, а она оттуда выехать пока не может... Говорит, что чувствует себя «соломенной вдовой»...

– Когда у него рейс? – Басаргин спрашивает, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Не помню... – отвечает Ангел. – Сейчас все расписание сменилось. Я сам теперь только на машине езжу... Самолеты меня мало интересуют... Сутки, и я в Москве на колесах... Дым Дымыч, ты знаешь?..

– Позвонить надо... Не помню... – Сохатый, как и Ангел, из одного с Доктором города на Урале, и именно Доктором, тоже своим бывшим коллегой по спецназу ГРУ, оба привлечены к работе в подсекторе.

– Набери его... – рассеянно просит Басаргин, сам не отрывая взгляда от монитора и прокручивая колесико компьютерной мыши.

Сохатый включает на городском аппарате спикерфон и по памяти набирает номер мобильника Доктора. Тот отвечает не сразу, должно быть, трубка у него не под рукой.

– Да, слушаю... – искаженный эхом бас вибрирует в громкоговорителе.

– Привет, Доктор... Ты когда к нам собираешься?

– Привет, Саня... Через час в аэропорт выезжаю... Срочно понадобился?

– Наоборот... Хочется, чтобы ты подольше не возвращался...

– Слушаю тебя...

Басаргин бросает короткий взгляд на монитор компьютера.

– Я сейчас сижу за сводками МВД по России. В вашем городе... Поинтересуйся вчерашней сводкой... Тебя там только одно сообщение и заставит обратить на себя внимание. Все данные нужны полностью. У меня запрос по этой теме из Лиона[4]. В обоих случаях прямая связь с Баку... В Баку вчера вылетел Тобако, копает там... Я ему в дополнение твою информацию вышлю. Кстати, пока ты на месте, поищи этих скинов... Может, у них есть что-то конкретное... Не случайно же они...

– Не очень понимаю... Подожди, я сейчас компьютер открою... Сразу уточню...

Проходит пара минут, пока Доктор Смерть входит в сеть и находит то, что ему рекомендуют прочитать. Хмыкает в трубку:

– Приятное дельце... Я понял... У меня здесь есть старая агентура, я их подключу для сбора данных... И через местную ФСБ проработаю. Думаю, при удачном стечении обстоятельств мне хватит дня... Или остаться до полной раскрутки?

– Нет, только данные... Там едва ли много наберешь... Полная раскрутка будет, как предполагается, в другом месте...

– Есть что-то интересное?.. – Доктор настораживается.

– Намечается... Агентурные данные от Зураба. Он сам приедет завтра к вечеру. Ты тоже должен быть со всеми данными. Сделаем общую сводку...

– Значит, побегаю, пропотею и добуду... Жена тебе привет передает и благодарит, что ты меня еще на день оставляешь...

– Когда она сама приедет?

– Мать больна. Не может оставить...

– Дело житейское... У меня все.

– Всем привет. До завтра...

Басаргин отключает спикерфон. В коридоре прекращаются удары, и в кабинет заходит еще один член группы, тоже отставной спецназовец ГРУ, – Виталий Пулатов. Обычно его зовут просто Пулатом, за глаза с любовью величают «маленьким капитаном».

– Сегодня уже по радио передавали... – сообщает Пулат, сразу включаясь в тему. – Там рицин нашли...

Он вертит в руках три метательных ножа странной на неквалифицированный взгляд, нестандартной конфигурации, с двусторонним лезвием, изогнутым в форме буквы «S», – в боевой обстановке такие ножи гораздо опаснее обычных и, если не точно попадают в цель, все равно наносят страшную рану. В коридоре установлен небольшой щит-мишень, в который все бывшие спецназовцы время от времени бросают эти ножи – поддерживают форму. Пулат закончил выполнение упражнения. Ножи убирает в стенной шкаф.

– Ты правильно понял, – говорит Басаргин. – В первый же день жертвами стали два мента и восемь наркоманов, принявших рицин за кокаин. Десять дураков – десять трупов...

– Что это вообще за штука такая? – интересуется Ангел. – В последнее время он часто в сводках проскальзывает...

– Экзамен по боевым отравляющим веществам, как помнится, я когда-то, давным-давно, сдал на «отлично»... А такого тоже не помню... – добавляет Сохатый.

– Да... С рицином в последнее время намечается оживление... В американском сенате его рассыпали... В Лондоне нескольких арабов накрыли с рицином... Во Франции, в Испании, у нас, в Грузии, в иракском и турецком Курдистане, в Израиле время от времени всплывает в небольших дозах... Довольно прост в изготовлении, – объясняет Басаргин. – Как боевое отравляющее вещество пригоден мало. Используется в основном как яд... Вот, у меня есть по нему справка...

Александр открывает в компьютере нужную страницу и просто читает оттуда отдельные фразы:

– Чистый рицин опаснее яда кобры: крупица величиной с булавочную головку, попавшая в кровоток, убивает взрослого человека. Щепотка смертельна при проглатывании и вдыхании. Легко растворяется в воде и не имеет запаха, следовательно, весьма пригоден для отравления воды и пищи. Жертва несколько часов не осознает, что отравлена, затем рицин атакует живые клетки и лишает их способности вырабатывать белки. В результате начинаются нарушения дыхания, внутренние кровотечения и сбои в работе всех органов. Смерть наступает в период от 36 до 72 часов. Медицина пока бессильна против рицина, хотя, по слухам, что-то получается у израильских медиков, которые с этим ядом встречаются чаще других... Изыскания вызваны необходимостью... Палестинцы...

Использование... Для мелких терактов... Не всасывается через кожу... В 1978 году болгарские спецслужбы в Лондоне выстрелом из зонтика убили рицином диссидента Георгия Маркова прямо на улице. Ряд стран пытался найти применение рицину в оружии массового поражения, но результатов добиться не удалось. Ни Ираку, ни США, ни другим...

Самое нашумевшее дело произошло под носом штаб-квартиры Интерпола... Прямо в Лионе... Некто Менада Бенчеллали, которого его арабские друзья называли «химиком», прошел специальную подготовку в лагерях «Аль-Каиды» в Афганистане... Домой, во Францию, вернулся в 2001 году... В гостевой спальне своих родителей устроил лабораторию и производил там рицин... Работал по ночам при открытом окне, чтобы рассеивать испарения... Смешивал ингредиенты в кофейнике и сушил смесь на газете... Конечный продукт – белый порошок... Бенчеллали расфасовывал свой рицин в баночки из-под крема «Nivea». Предположительно, произвел таким образом более трехсот килограммов рицина, пока его не арестовали... Часть его продукции до сих пор гуляет неизвестно где...

По данным Интерпола, школа в Афганистане, до разгрома ее американцами, смогла выпустить более ста человек, которые осели в разных странах мира. Отсутствие производственной базы не дает возможности «Аль-Каиде» производить рицин в больших количествах. Тем не менее в малых он производится... По сводке Интерпола есть данные о нескольких партиях, пришедших в Россию и в Германию из Баку. Несколько партий перехвачены... Нахождение лаборатории и производитель пока неизвестны...

Поскольку в Азербайджане нет группы, аналогичной нашей, Тобако наводит там справки... Ждем его сообщения. Если что-то интересное появится, все поедем туда...

– Там зима мокрая... – вздыхает Дым Дымыч.

– Можно подумать, здесь она как в Сахаре... – по-кошачьи фыркает Пулат.

2

В Чечне, в предгорьях, тоже выдалась мокрая зима.

– Волга, я Ростов, – раздается голос в наушнике «подснежника»[5]. – Как слышишь?

– Я Волга. Слышу нормально... Что у тебя?..

– На дальнем повороте промелькнула красная машина... Сейчас ее не видно... Движется в нашу сторону...

В наушнике вибрирует звук, надо наушник вставить в ухо плотнее. Вот так...

– Ростов... Какая машина? «Девятка»?

– Далеко... Быстро промелькнула. Не успел разобрать... Только бинокль поднял... По моим прикидкам, в зону просмотра попадет минуты через четыре-пять... Быстро едут...

– Продолжай наблюдение... Кречет! Слышишь?

– Слышу, Волга...

– Что у тебя?

– Тишина. Я никого не вижу...

– Я Ростов! Вот они... Быстрее едут, чем я думал... «Девятка»... Номер еще не разобрать...

– Они должны быть вообще без номера...

– Похоже на то. Точно... Без номера...

– Ростов, продолжай наблюдение. Сейчас к ним на повороте «Нива» присоединится... Кречет, выдвигайся на место.

– Я Ростов. Понял... И «Ниву» уже вижу... Стоит, дожидается...

– Понял тебя...

– Я Кречет. Бегу...

Подполковник Разин, командир ОМОГ[6], подтягивает поплотнее свои привычные велосипедные перчатки, оставляющие пальцы свободными, и кивает приданной в распоряжение группы команде МВД, переодетой в гражданскую одежду:

– Вам пора... Поехали... Абу Бакар[7] вас ждать не будет...

Эти менты – четыре человека – служат в Ставропольском крае, все представляют кавказские народы. Их специально подбирали как самых невыразительных внешне – наименее похожих на людей, готовых к серьезному поступку, но хитрых и сообразительных, с актерскими способностями. И не имеющих родственных отношений в Чечне. Практика показывает, что родственные отношения всегда чреваты утечкой информации...

Разин осматривает ментов. Внешний вид соответствующий... Оружия с собой не берут, потому что опытный взгляд всегда сможет определить под гражданской одеждой кобуру, но под куртками бронежилеты скрытого ношения все же остались. Легкие, кевларовые. От пистолетной пули они защитят, хотя не спасут от перелома ребра, если стрельба все же окажется неизбежной. В «рукопашке», к сожалению, менты не сильны. Разин лично проверял всех четверых одновременно. При полной жесткости контакта, превышающей обычный учебный уровень тренировочных боев для ментов. Такой уровень жесткости при обучении используется только в спецназе ГРУ. Подполковник наглядно продемонстрировал разницу. Уложил их за несколько секунд, встретив только один блок и две попытки удара в свою сторону. За оставшиеся дни натаскать парней на «рукопашку» невозможно, хотя некоторые отдельные удары офицеры группы им сумели «поставить».

– Я Волга! Спартак, Сокол, как слышите?

– Я Спартак, – отзывается первый штатный снайпер группы старший лейтенант Парамонов. – Сижу, смотрю... Следы замел ветками, как лиса хвостом. Женщин нет...

Относительно женщин – это обычная присказка старлея Парамоши. Не сказать, что он по натуре бабник, просто женщины сами на него бросаются, отсюда и репутация, и соответствующая ей присказка...

– Я Сокол. На позиции. Готов, – докладывает второй снайпер лейтенант Сокольников. Он всегда немногословен и деловит.

– Я Волга... Всем остальным! Готовность номер два...

Подполковник осматривается, потягивается, разминая плечи, и идет к дому с проломленной крышей, на ходу отстегивая клапан футляра бинокля. Он сам в этот раз будет только координировать действия со стороны.

Половина большого села, где проводится операция, полностью нежилая. Четыре года назад здесь шли ожесточенные бои с применением артиллерии и вертолетов-ракетоносцев. Понятно, во что превратились дома – если и остался хоть один целый, то его никто из группы Разина не видел... Жители теперь предпочитают зимовать в палатках где-то в Ингушетии. Зато вторая половина вполне жилая. Боевики не успели туда передислоцироваться раньше, чем в улицы вошли части внутренних войск. Именно туда, к одному из местных жителей, одноногому инвалиду еще первой чеченской кампании Али Бакирову, раз в неделю приезжает полевой командир Абу Бакар. Странная дружба... Причем приезжает в сопровождении дополнительной охраны, которую почему-то оставляет в разрушенной части села. Более того, эта непонятная охрана примыкает к нему только на самом подъезде к селу и расстается там же. Это все данные разведки, которую ОМОГ Разина проводила двумя неделями раньше, после донесения осведомителя из местных жителей. Данные этой разведки и смогли дать заключение о возможности захвата Абу Бакара и выяснения необходимости его еженедельных поездок в село. Сначала искали связь в созвучии имен и фамилий египетского наемника и чеченского сельского жителя – Абу Бакар и Али Бакиров. Это долго сбивало с толку, запросили ФСБ на предмет родственных отношений, наводили справки в Интерполе и потеряли много времени. Проверка ничего не дала, только выяснилось, что несколько лет назад Али Бакиров зачем-то уезжал в Азербайджан, хотя родственников там не имеет. Следов его пребывания в Азербайджане найти не удалось, но есть подозрения, что из Азербайджана он зачем-то на пару дней вылетал в Узбекистан. По крайней мере, человек с таким именем и фамилией вылетал. Но непонятно, был ли это искомый инвалид или его однофамилец и тезка...

Потом появилась версия о кустарном изготовлении Бакировым взрывчатых веществ. И это вроде бы не подтвердилось, потому что подобные работы требуют не только навыков, но и знаний, которыми Али не наградили за восемь лет обучения в школе.

Самого Али Бакирова проверяли дополнительно по всем возможным каналам. Только ради этого ОМОН провел в селе внеочередную зачистку на следующий день после плановой. Ничего подозрительного у инвалида не нашли, точно так же, как в первый день.

А полевой командир Абу Бакар продолжал регулярно навещать село. Здесь еще одна версия показалась возможной. Вместе с Али в доме живет двенадцатилетняя сестра. Не к ней ли ездит египтянин? Но односельчане-осведомители, с кем спецназовцы решились поговорить, в один голос утверждали, что Али застрелил бы Абу, если бы тот только глаз на его сестру положил.

Загадка. И загадку предстоит решить. Впрочем, решать ее следует попутно с основной задачей – захватом самого полевого командира. И захватить его необходимо живьем, потому что Абу Бакар имеет разветвленную сеть террористической агентуры и в самой Чечне, и в России. И лучше, чем он сам, никто не может рассказать о планах террористов.

* * *

Поднявшись на чердак, под наполовину проломленную крышу, по кирпичам разваленной стены, подполковник Разин еще раз осматривается, нет ли случайно поблизости местных жителей, и только после этого выбирает себе место для наилучшего обзора. Место находится. Артиллерийский снаряд словно специально сделал амбразуру для наблюдателя. Стоит только чуть-чуть подправить ее ударом ноги. Вот так!.. Качается... Теперь повторно... Еще раз вполсилы... Вылетают сразу несколько кирпичей, и обзор становится полным. Подполковник снова оглядывается, не привлек ли постороннего внимания звук ударов и падающих кирпичей, и только после этого пододвигает к амбразуре какие-то доски, и устраивается удобнее, вытаскивает из футляра бинокль...

Отсюда видно все прекрасно. Солнце только взошло и светит прямо в глаза красной «девятке», которая вот-вот появится в поле зрения. Наверное, у водителя и у пассажиров этой машины должно быть хорошее настроение. По погоде...

Разин поднимает к глазам бинокль и смотрит на дорогу. Ему солнце в затылок светит, и потому окуляры бинокля не предадут, не сверкнут под солнечными лучами. Следовательно, у подполковника тоже неплохое настроение. Все идет так, как должно идти. Все просчитано так, чтобы не вышло ошибки. Дистанции переезда проверены до метра. Точность очень важна. Оттренирована и отточена скорость передвижения. Отрепетирована каждая фраза... Более того, рассчитан даже эффект недоумения, переходящий в эффект потери момента начала действия. Недоумение всегда вызывает замешательство, и это работает на руку спецназовцам. Уж что-что, а психологию поведения человека в экстремальных обстоятельствах они хорошо изучили на себе и знают, что недоумение обязательно вызывает разрядку в боевой готовности. Это именно то, что необходимо, чтобы избежать ненужных жертв и иметь возможность захватить Абу Бакара живым. А сам он неоднократно заявлял, что никогда не дастся в руки федералов живым.

Боится... Знает, что пожизненное заключение ему обеспечено... Такие, как Абу, смерти не боятся. Это у них в крови. Но пожизненное заключение гораздо хуже смерти. Они прекрасно знают, что контроль за теми, кто осужден на пожизненное заключение, не дает даже возможности самоубийства. Но они все равно умирают быстро. Они изнутри сгнивают. Действенная натура воина не терпит узкого пространства между тремя стенами и решеткой, не терпит, когда его не уважают конвоиры, не терпит постоянного унижения... И они умирают смертью побитой собаки, потому что пинок тюремного контролера под свой боевой зад при невозможности ответа они воспринимают как удар ножом в сердце...

* * *

Появляется машина... Солнце отражается в слегка тонированном лобовом стекле. Не позволяет рассмотреть, что и кто там в салоне. Следом за «девяткой» идет белая «Нива» с металлическим листом вместо стекла на дверце пассажира – броневик, можно сказать... Кто-то прячется за металлическим листом, словно в него нельзя выстрелить сквозь лобовое стекло... Глупо, но этого «кого-то» такая малая защита устраивает. Дело хозяйское...

Все как обычно... И это хорошо. Абу Бакар не чувствует, похоже, ловушки.

– Я Волга. Всем! Приближаются к перекрестку. Не высовываться...

Подтверждения звучат в эфире одно за другим. Да эти подтверждения и не нужны. Все давно обсуждено и просчитано. Главное сейчас, чтобы никто раньше времени не высунулся, не показал себя. Но в группе нет новичков. Все давно проверены и обстреляны. Терпением могут с Абу Бакаром поделиться. Беспокойство вызывают только менты. На них завязана вся операция...

Метров двадцать не доезжая перекрестка, машины останавливаются. И «девятка», и «Нива». Так всегда бывает. Из «девятки» выходит телохранитель командира, шевелит плечами, разминая их, как только что делал подполковник Разин, кладет ствол ручного пулемета на плечо и идет к «Ниве». Открывается дверца водителя. Обмен несколькими словами – как ритуал.

– Я Волга. Запускайте Гази...

Телохранитель осматривает окрестности и возвращается к «девятке». В это время из-за угла дома выходит человек в драной гражданской одежде, слегка приволакивает ногу, активно демонстрируя хромоту. Разин боится, что делается это чрезмерно. Слишком человек усердствует. Рядом с ним тяжело вышагивает мощная кавказская овчарка – на боку на шерсть налеплены сухие прошлогодние репьи. Это милиционер Гази со своим псом... Предварительно потребовалось еще и милиционера искать, имеющего пса, неотличимого от псов, живущих в местных селах... А потом перевозить собаку в вертолете... Появление человека – по внешнему виду местного жителя, да еще идущего по улице с собакой, – моментально поднимает напряжение, но тут же и сбрасывает его. Достаточно наглядно показывает, что развалины домов начинают заселяться. Это как бы намек на то, что произойдет потом...

Телохранитель останавливается около «девятки». Пулемет уже не на плече. Ствол провожает Гази... Собака и милиционер обращают внимание на машины – как же не обратить... Гази прикладывает руку к глазам, чтобы лучше рассмотреть, и тут же ускоряет шаг, как сделал бы на его месте каждый мирный житель, а собака дважды коротко и басовито лает, но, услышав команду, спешит за хозяином. Они довольно быстро скрываются за углом.

В «девятке» открывается задняя дверца. Кто-то задает телохранителю вопрос. Тот плечами пожимает, отвечает что-то. Сам в недоумении. Но село большое, всех местных жителей боевики не знают. Особенно тех, что жили здесь раньше и имеют право вернуться. И уже возвращаются время от времени.

После короткой паузы, все еще поглядывая на угол ближайшего дома, телохранитель садится в машину. Едут дальше, а «Нива» так и замирает перед перекрестком.

Подполковник прячется. По идее, он не должен быть замечен, но знает, что такое случалось. Осенью был инцидент, когда прекрасно замаскированный в стогу сена спецназовец пропускал идущих мимо боевиков. И только на мгновение открыл глаза, как встретился взглядом с вооруженным человеком. Пришлось тогда раньше времени открывать стрельбу и скомкать хорошо продуманную операцию. В результате два бойца получили ранения... Нет... Лучше уж спрятаться до поры... Тем более ждать недолго... Обычно Абу Бакар не задерживается у Али Бакирова больше десяти-пятнадцати минут.

«Девятка» проезжает, и только ей вслед подполковник посмотреть может без опасения.

* * *

– Я Волга. Внимание всем! Готовность номер один... Передать сигнал к перекрытию!

Теперь начинается самое главное. Абу Бакара запустили в село... С другой стороны деревни пути отхода ему закроют омоновцы, покидающие укрытия по команде Разина. Но они тоже не входят в село открыто. Они пока не должны спугнуть полевого командира. Просто перекроют въезд и выезд. С этой стороны не даст египтянину уйти спецназ ГРУ. Мышеловка готова захлопнуться... Но захлопнуться она должна так, чтобы египтянин не имел времени осознать ситуацию. Его следует обязательно взять живым. Обязательно...

Подполковник Разин, повернувшись с биноклем в сторону жилой части села, напряженно ожидает появления из-за угла красной «девятки». Подкручивать окуляры не надо – бинокль давно настроен под глаза подполковника, тем не менее он подкручивает, сбивает резкость и восстанавливает, пытается добиться наибольшей четкости. Это нервное. Ожидание всегда бывает нервным. Зато потом, в момент, когда действуешь сам, приходит хладнокровие. Сегодня оно не придет, потому что Разину выпала должность координатора общих действий. Значит, нервничать будет до тех пор, пока все не завершится. Главное – не упустить момент. Все рассчитано до секунд...

Вот он – момент... Красная «девятка» возвращается!

– Я Волга. «Нива» – вперед...

Он еще не видит свою «Ниву», за рулем которой сидит милиционер в гражданском, но уже слышит звук двигателя на соседней боковой улице. Еще несколько секунд... Зеленая «Нива» выворачивает из-за угла и направляется навстречу «Ниве» с бандитами, что дожидается Абу Бакара рядом с перекрестком. Красная «девятка» едет в двадцати метрах позади зеленой «Нивы»...

Пока график выдерживается секунда в секунду... Небывалое оживление в необитаемой части села может показаться подозрительным. Именно для того и пустили Гази с кавказской овчаркой – давали привыкнуть к мысли, что жизнь здесь меняется.

Разин смотрит за секундной стрелкой часов. Некоторое время выжидает.

– Я Волга. «Запорожец» – вперед...

Теперь где-то там, тоже невидимый для Разина, набирает скорость «Запорожец» с двумя милиционерами. Эти тоже в гражданском. Старенькая, побитая во многих местах машина движется наперерез «Ниве» и «девятке».

– Я Волга. Всем! Внимание! Действие по плану, корректировка по обстановке...

Подполковник снова меняет позицию, чтобы не попасть под случайный взгляд. Видит, как мимо него проезжает зеленая «Нива», а следом за ней, теперь уже на дистанции метров в тридцать, красная «девятка». Значит, Абу Бакар в сомнении. Он не останавливается, продолжает движение в том же направлении, но, из осторожности, приказывает притормозить, ждет, когда зеленая «Нива» минует белую «Ниву». Это естественная мера, но все просчитано, предусмотрено планом.

– Я Волга. Всем «червям» пора выползать...

Четыре угловых дома на перекрестке. Огорожены заборами. Один забор проломлен снарядом. Но пролом высоко. Он привлекает внимание, и на него обязательно будут смотреть. Поэтому спецназовцы не поленились. Под заборами не ставят глубоких фундаментов. Прокопали лазы – чтобы легко было проползти и занять позицию в заснеженных кустах прямо рядом с дорогой. Трудно долбили. Всю нынешнюю ночь потратили. Еле уложились. Земля мерзлая. Да еще долбили канаву, в которой можно спрятаться, чтобы в нужный момент, только перепрыгнув кусты, оказаться рядом с машинами. Канаву накрывали со стороны дороги сеткой, сетку присыпали снегом, принесенным из ближних огородов. Много было сделано. И сделано качественно.

Зеленая «Нива» все ближе и ближе к перекрестку. Сбоку приближается «Запорожец». Только птице, парящей высоко в воздухе, и видно, что происходит. И спецназовцы об этом знают, хотя они и не птицы. Хотя на эмблеме у них только летучая мышь...

Началось...

«Нива» въезжает на перекресток. Одновременно туда же вылетает и «Запорожец», таранит «Ниву» в район багажника, чуть позади заднего колеса, как и положено таранить[8], и почти полностью разворачивает. Сам проезжает чуть дальше, перекрывая дорогу. Филигранно сделано! Молодцы менты! Бьют друг друга, как снайперы...

Обе машины останавливаются на перекрестке. Объехать их можно только через соседнюю улицу, но там лежит поперек дороги жестоко срубленное снарядом дерево, к тому же сама улица засыпана снегом – никто рядом не живет, никто улицу не чистит, – только узкая тропинка тянется через сугробы, но и та почти засыпана снегом. Из зеленой «Нивы» выскакивает взбешенный человек. Из «Запорожца» – еще двое. Кричат друг на друга. Ругаются, размахивают руками, показывают что-то, тыча один другого пальцами в грудь и в металл кузова машины...

Разин наблюдает все это в бинокль, хотя расстояние такое, что ему даже крики хорошо слышны и без бинокля все прекрасно видно.

Красная «девятка» совсем сбрасывает скорость и останавливается в пяти метрах от места аварии. Сначала реакции не последовало. Выжидают, осматриваются, осторожничают. Потом выходит телохранитель. Поводит ручным пулеметом вправо и влево. Ничего подозрительного не видит. Только после этого выходит водитель. Вдвоем идут к перегородившим проезд машинам. Что-то говорят с насмешкой. Их никто не слушает. Водитель с охранником удивленно переглядываются. Открываются обе дверцы в белой «Ниве». Оттуда еще трое направляются к перекрестку. Слушают, тоже переглядываются удивленно.

– Я Волга! Работать...

Разин знает, в чем заминка, – боевики не могут понять, на каком языке разговаривают участники аварии. Не сомневаются, что это какой-то кавказский язык, потому что улавливают отдельные слова. Это тоже было тонко рассчитано. Разговор участников аварии вызывает у боевиков замешательство. Милиционеры подбирались специально. Водитель зеленой «Нивы» говорит на лакском, двое из «Запорожца» на осетинском.

В красной «девятке» распахиваются задние дверцы. Абу Бакар решает ускорить процесс выяснения отношений и выходит вместе со вторым телохранителем. Медленно идут к перекрестку. Телохранитель стреляет взглядом по сторонам и нервно перебирает пальцами цевье автомата. В руках Абу Бакара костяные четки – вместо обычных шариков на нити миниатюрные, искусно вырезанные человеческие черепа. На плече небольшая спортивная сумка. Странно, почему он не оставил сумку в машине?.. Что в ней?..

Абу Бакар на месте...

Теперь – пора...

– Я Волга! Огонь...

Выстрелы «винторезов» звучат так буднично, что Разину их не слышно за руганью участников аварии. Сразу падают оба телохранителя, вслед за ними два человека из белой «Нивы». Из канавы выскакивают спецназовцы. Сам Абу Бакар только еще пытается вытащить пистолет, когда получает такой удар ногой в пах, что зажимается и со стоном садится. Не церемонятся и с остальными. На всякий случай «разносят» резину обоих колес белой «Нивы» – неизвестно, остался ли кто в машине. Но теперь уже не уедет... Два бойца подскакивают к «Ниве» сбоку. В красной «девятке» распахнуты все дверцы. Видно, что там никого нет.

– Я Волга! Приказ ОМОНу. Приступайте к «зачистке»... Начинайте прямо с дома одноногого Али Бакирова...

* * *

Одноногий Али Бакиров испуган гораздо больше, чем Абу Бакар, тоже приведенный в его дом. Египтянин уже слегка ожил после унизительного удара и, хотя ноги старается держать «циркулем», все же держится с достоинством и даже руки в наручниках несет перед собой так, словно это его любимая поза. И в глазах величавое спокойствие.

Разин ставит на стол сумку Абу Бакара, внимательно контролируя глазами реакцию, и видит, как бледнеет одноногий инвалид. Костыль из-под его руки готов вывалиться. Значит, все правильно. Что-то в сумке есть... Разин вываливает содержимое на стол. А содержимого совсем немного. Только целлофановый пакетик весом граммов в сто пятьдесят...

– Что это? – спрашивает подполковник, подбрасывая пакетик на руке.

У Али Бакирова начинает подрагивать нижняя челюсть. Напуган... Видит это и сам египтянин. И потому отвечает с легкой насмешкой, произнося русские слова с забавным акцентом, словно с каким-то удивлением вопрос задает:

– Не видишь, да?.. Героин... Очень хороший героин... Очень чистый...

– Откуда он?

– Друзья передали... Случайно попался им, и передали мне. Ты, говорят, наверное, лучше распорядишься... Ты это любишь... Да?..

Разин прогуливается по не слишком опрятной комнате. Выглядывает в окно, смотрит, как омоновец пинками отгоняет маленькую собачку одноногого. Но та злая, неуступчивая, верткая. Не позволяет омоновцу даже отвернуться. Другие омоновцы смеются над ситуацией. Но в собачку не стреляют. Понимают, что такая мелкая животина даже укусить не может, только надоедает...

– Сам потребляешь или отправляешь дальше? – вопрос полевому командиру.

– Зачем дальше? Да?.. Самому, видишь, мало...

Разин развязывает пакет, заглядывает в него:

– Прямо так вот, все на себя и тратишь?

– Хочешь, с тобой поделюсь...

– Не потребляю...

– А ты попробуй... Маленькая доза... На кончике ножа... Хорошо усталость снимает...

Подполковник вытаскивает нож, подцепляет на его кончик немного белого порошка и подносит к лицу... Рассматривает в раздумье... Бросает взгляд на испуганного инвалида, на полевого командира... Те заинтересованно ждут превращения командира группы спецназа в наркомана...

Но ближе к лицу рука не поднимается.

– Не хочешь сам – дай мне... Как у вас, у русских... С горя... – вспоминая русские народные привычки, говорит Абу Бакар. – Водку мне Аллах пить запрещает, так дай хоть порошок...

Открывается дверь, входит майор Паутов.

– Что? – спрашивает Разин.

– Допрашивали... Пора ехать...

Разин поднимает брови, спрашивая взглядом – куда ехать?

Паутов моргает глазами. Понятно, что сообщение не для всех предназначено.

– Дай... Дай хоть с ножа лизнуть...

Абу Бакар настаивает, почти умоляет, глаза его лихорадочно и почти истерично горят...

«Не терпится...» – понимает Разин.

3

В это время в другие районы Чечни, в горную часть республики, предвесенняя сырость еще не забралась. Здесь по ночам морозы основательнее, а при ветре это чувствуется особо. Тем не менее отдельная мобильная группа полковника Согрина, состоящая всего-то из трех человек – самого полковника и двух майоров, Сохно и Афанасьева, по прозвищу Кордебалет, – трое суток проводит на свежем воздухе. Спецназовцы отслеживают небольшую банду из двенадцати человек, прячущуюся в каменной пещере на каком-то склоне, но постоянно совершающую рейды в сторону горного селения. Регулярные рейды... Именно из-за этой регулярности и появилась возможность основательного слежения. Каждый день трое членов банды обязательно уходят около обеда и возвращаются в то же время на следующий день. И тут же уходит другая троица. Словно сменяют друг друга на посту. Такое челночное продвижение однажды заинтересовало постороннего наблюдателя, который оказался осведомителем районной милиции. Данные были переданы для оперативной разработки в штаб северо-кавказской группировки, потому что менты не в состоянии собственными силами произвести анализ странных действий боевиков. Нет у них для этого подготовленных специалистов.

В штабе группировки тоже не сразу бросили силы на уничтожение бандитов. Подобные времена канули в прошлое. Научились присматриваться, чтобы выполнить дело качественнее и, по возможности, локальную операцию развернуть в операцию масштабную, широкую, с охватом всех связей. Там тоже показалось несколько странным такое регулярное передвижение. Передали дело для проработки в спецназ ГРУ. Разведчики опять же проявили осторожность. Первоначально стали наводить справки... И выяснилось, к общему удивлению, что эту банду и бандой назвать трудно, потому что эти странные необщительные люди, появившись в горных местах в начале осени, ни разу не участвовали в какой-либо боевой операции, хотя ходят вооруженными и носят камуфлированные костюмы. Через селение как-то раз прошел большой отряд настоящих боевиков, матерых волков – уходил на зимовку подальше от обжитых мест и дорог. Вел с собой двенадцать пленников, которых, по мнению осведомителя, собирался обменять в Грузии. Все пленники – молодые ребята. С ними поговорить осведомителю не удалось – в селении отряд задержался ненадолго. Он углублялся в горы и не встретиться с первым отрядом никак не мог, потому что пользовался общей тропой. Должно быть, и встретился. Боевики приняли их за своих. Разошлись миром, хотя не все свои всегда миром расходятся.

Сведения слишком странные, чтобы на них не обратить внимание. Группе Согрина поставили задачу провести разведку минимальными силами и, если есть к тому основание, вызвать подкрепление для проведения войсковой операции.

Пошла обычная для разведчиков работа...

* * *

– У меня нос мерзнет, когда на них смотрю... – с мрачной улыбкой ворчит майор Сохно, наблюдая, как три боевика возвращаются в горы, к своей пещере. Идут цепочкой. У каждого на груди автомат, за плечами рюкзак. Маски «ночь» на лицах, словно боятся, что их сфотографируют. Но маски – это разведчикам понятно, хорошо защищают от встречного ветра, который стремится обжечь кожу не хуже твоего кипятка...

– Это у тебя оттого, что ты из-под снега свой нос слишком далеко высовываешь?.. – смеется Кордебалет. – Смотри, отморозишь самый кончик, он у тебя как светофор станет... Тогда уж сразу обнаружат... Придется тебя на пенсию списывать... А комиссия, сам знаешь, начнет придираться, не поверит в слова, посчитает красный нос последствием излишнего увлечения... Потрепят тебе нервы и без пенсии оставят...

– Нам пока на мороз грех жаловаться... – говорит Согрин вполне серьезно и довольно.

За эти дни, проведенные в горах, они, в самом деле, во множестве строят себе самые теплые убежища, из тех, что можно наспех построить в таких условиях. Пользуются возможностью – нынешняя зима на Кавказе выдалась снежная, склоны местами покрыты толстым настом, а в любой расщелине очень легко вырыть в снегу пещерку, защищающую от ветра и ночного мороза. Таких пещерок вырыто уже несколько. Все по ходу передвижения троек боевиков. Согрин решил отследить весь их путь частями. Куда ходят и зачем? Почему ровно на сутки? Первоначальное предположение, что боевики навещают селение, не подтвердилось. Группа потеряла день, поджидая их там, и не дождалась. Но отправляются именно в этом направлении. Значит, где-то сворачивают в сторону. И делают это где-то неподалеку от селения, иначе их не увидел бы местный житель-осведомитель. Координаты самого осведомителя менты, как случается часто, не дали. Не захотели «светить» того контактами с федералами. Понимают, что это может осведомителю дорого обойтись. Односельчане не любят русских, а боевиков всех мастей традиционно поддерживают. Горные районы населены не мирными чеченцами, а воинственными ичкерийцами[9].

– Вам не кажется, что вид у них усталый? – спрашивает полковник, не отрываясь от бинокля.

Майоры поднимают свои бинокли. Смотрят долго.

– Ты хочешь сказать, что они ходят каким-то маршрутом целые сутки?

– Я не хочу этого сказать... – отвечает Согрин. – Я говорю только то, что они не на отдых ходили... Ночь наверняка не спали... Зевают все трое, сколько их наблюдаю... Видно, как маски натягиваются... Это может быть только от зевоты...

Тропа извивается между уступами и большими камнями-валунами, похожими на скалы. Тройка боевиков скрывается за поворотом.

– На склон... – командует полковник. – Против вчерашнего на два километра вперед... Пожалуй, сегодня этого должно хватить...

Их передвижение стремительно. И скрытно. Разведчикам следует идти такими местами, где трудно увидеть со стороны тропы оставленные следы. А это возможно только на более высоком склоне, где ветер сдувает снег с камней. Поднимаются туда среди кустарника. Среди кустарника снег, конечно, лежит – застрял, но тоже не заметишь его издали. А дальше – камни. По ним – короткий и стремительный марш-бросок на опережение группы, которая вскоре выйдет на смену первой. И занять место впереди предыдущего, подготовить его для наблюдения. То есть найти расщелину, засыпанную снегом, и вырыть там пещерку.

И все так, чтобы не попасть на глаза случайному постороннему человеку. Казалось бы, откуда взяться в этих необжитых горах постороннему человеку, что ему здесь делать. Но ведь точно так думали и боевики. Однако попали на глаза ментовскому осведомителю... И потому спецназовцы сами внимательно следят за окрестностями, чтобы не попасть на глаза осведомителю боевиков. Если кто-то случайный покажется, они обязаны обнаружить его раньше, чем он обнаружит их.

* * *

– Плывут мои кораблики... – усмехается майор Сохно. – Где их пристань? Пристань где? Доложить попрошу...

Боевики идут раскачиваясь, словно у всех походка одинаковая. Ветер дует им в спину, раздувает одежду, вытягивает вперед капюшоны, как бушпритные паруса, в подступающих сумерках делая самих боевиков похожими на призраки экзотических кораблей.

Сменная группа даже не доходит до нового места наблюдения, как отмечают разведчики, рассматривающие боевиков издали, с противоположного склона.

– Где-то, похоже, рядом... – полковник Согрин отвечает на вопрос Сохно.

Так и должно уже быть, потому что до селения осталось только три километра тропы. Каменный язык извиваясь спускается по склону. Прямо с тропы боевики перебираются на этот язык и уже по камням забираются вверх.

И вдруг пропадают из поля зрения... Не сворачивают в сторону, а просто пропадают... Причем замыкающий еще успевает оглядеть окрестности, потом шагает за камень и из-за него не выходит.

– Пещера... – говорит Сохно.

Полковник разворачивает карту, насколько можно ее развернуть в тесноте маленького убежища, и наносит на нее значок.

Они выжидают еще час. На всякий случай. Наблюдают по одному. Двое в это время отдыхают. Наконец Согрин смотрит на часы:

– Пора...

Теперь обратная дорога, тот же путь в противоположную сторону, только удлиненный на пару километров. До нужного места они добираются уже в темноте и торопливо, хотя с ответственностью и качеством, вырывают новое убежище. Здесь отдых до середины следующего дня. Один опять – на случай – дежурит, двое спят. Смена через два часа.

– Продуктов осталось на двое суток, – констатирует Кордебалет.

– Как раз успеем...

* * *

Примерное время приближения очередной троицы боевиков спецназовцы знают. И потому встречают их с биноклями в руках. Все происходит точно так же, как накануне, исключая маленькую особенность. Теперь в поле зрения попадают не шестеро, а сразу девять по-походному одетых боевиков. Возвращающуюся троицу встречают две тройки, которые тащат двое саней с грузом. Это уже что-то новое.

– Интересно... – сам себе говорит Сохно.

Сани самодельные, больше похожи на волокуши, с той только разницей, что имеют хоть низкие, но полозья, сделанные из толстых гнутых веток. Несомненно, среди этой шестерки командир. Видно, как держится он с другими и как другие держатся с ним.

– Разделились пополам... Сам бог велит наказать их за неосторожность. Куда идут шестеро – мы знаем... Куда пойдут трое – узнаем... – прикидывает Сохно.

– Шестеро с двумя санями... – осторожничает Кордебалет. – Это нонсенс... Они могут пойти в другую сторону... И мы их потеряем... Если следить за ними, потеряем возвращающихся... Времени у нас в обрез. Питание на два дня плюс три дня без питания... Больше при такой погоде не протянуть. А если они за это время не вернутся?

– Пятьдесят на пятьдесят... – полковник все еще сомневается. Но он привык обсуждать в своей маленькой группе все вопросы сообща.

– Пятьдесят на пятьдесят? Едва ли... – не соглашается Сохно. – График они не нарушали. Почему должны нарушать его сейчас? Трое обязательно должны пойти в первую пещеру. Допускаю, что трое могут пойти в сторону. Но тогда у них были бы только одни сани. Для троих тащить двое саней по такой тропе сложно. Скорее... Восемьдесят на двадцать. И даже в этом случае стоит рискнуть...

– Стоит, – теперь уже решительно соглашается Согрин. – Эти обязательно вернутся... В любом случае первую пещеру мы знаем, сегодня обязательно должны узнать вторую...

– И нет смысла вызывать подкрепление... – уточняет Сохно. – Они разделились...

Кордебалет плечами пожимает. Он не решил окончательно. Но и решает здесь не он. Поэтому невозражение принимается командиром за согласие.

Боевики расстаются. Шестеро продолжают тащить сани. Трое усталой походкой, раскачиваясь, как накануне вечером, бредут дальше. Спецназовцы пропускают их мимо себя и выбираются из своей пещерки. Камуфлированные костюмы боевиков на чистом снегу видны хорошо. Разведчики – в белых маскхалатах. Их заметить труднее. Потому они и покидают убежище так смело, но на противоположный склон пока переходить не спешат. Ведут преследование издалека. Передвигаются, стараясь перебегать от камня к камню, но не забывают и по сторонам посматривать. И держат дистанцию строго. Чтобы и самим не высунуться, и бандитов не потерять. Такое преследование всегда утомительно. Благо идти приходится недалеко...

– Часовой... – говорит Сохно и падает лицом в снег.

Еще не видя часового бандитов, полковник с майором повторяют действия ведущего. Без движений лежат около минуты.

– Не видит... – сообщает наконец Сохно. – Дальше собственного носа не видит...

Только тогда поднимаются головы и бинокли подносятся к глазам.

Часовой встречает прибывших рядом с большим камнем. Подпрыгивает, перебирает ногами – замерз. Значит, стоит давно, скоро его должны менять. Еще достаточно светло, чтобы рассмотреть даже в бинокль – площадка перед камнем основательно утоптана. Значит, здесь постоянный пост. И пещера, следовательно, где-то рядом.

Так и вышло. Обменявшись с часовым коротким разговором, троица сворачивает за камень и исчезает из глаз разведчиков. Значит, вход близко. Это оплошность. Часового следует выставлять дальше от пещеры. Но у боевиков нет настоящей школы. Они учатся на опыте, если выживают. Сейчас спецназовцы как раз готовы преподнести им урок.

– Шурик... «Винторез»... – коротко командует Согрин.

Кордебалет снимает с плеча винтовку, чехол с оптического прицела и готовится, занимает удобную позицию за камнем.

– Скоро смена часового. По выстрелу на каждого... Мы – вперед... Включи «подснежник»...

Шурик включает коротковолновую рацию, подправляет микрофон и прикладывается глазом к окуляру оптического прицела. Дистанция метров в сто пятьдесят. Это не великая проблема для стрельбы из «оптики» – снять двух близко стоящих боевиков. Кордебалет даже не кивает, он уже готов к выполнению. А полковник с Сохно пользуются тем, что часовой отвернулся, провожая взглядом товарищей, и быстро спускаются со склона.

– Туда... Туда...

– Здесь удобнее... Там камни посыплются...

– Не посыплются, они сырые, смерзлись...

Переговоры товарищей, доносящиеся из наушника, не мешают и не отвлекают. Если бы Кордебалет следил не за часовым и площадкой перед камнем, он увидел бы еще, как полковник с майором поднялись до тропинки, а потом начали забираться по камням выше. Но не удивился бы тому, как быстро они пропали из поля зрения, потому что сам умеет делать точно так же. А уж если они пропали из его поля зрения, то в поле зрения боевиков, успокоенных долгой безмятежной жизнью, они и не попадут. Перебираться скрытно разведчики умеют...

Только через полчаса, оторвавшись от прицела и рассматривая цель невооруженным глазом, Кордебалет замечает движение на пару десятков метров выше камня, возле которого по-прежнему подпрыгивает часовой – ноги греет. Шурик и сам уже слегка замерз, дожидаясь смены часовых, и мысленно торопит последних. Наконец из-за камня появляется коренастый боевик, напяливший на себя, видимо, пару камуфлированных бушлатов. Не любит мороз, который крепчает по мере того, как солнце скрывается за склоном ближнего хребта. Прицел сначала выбирает нового. В старого Кордебалет даже не целится. Он просто нажимает на спусковой крючок, чуть переводит прицел в сторону и нажимает снова.

Только после этого рассматривает плоды своего труда. Оба боевика на площадке. Старый, которому пуля угодила в затылок, лежит лицом вниз, неестественно вывернув руки. Новому пуля вошла в горло, и он еще жив, тянется рукой к торчащему из сугроба автомату. Но ранение удачное – с таким не закричишь, не поднимешь тревогу. Третья пуля успокаивает его окончательно.

– Рапсодия. Я Прыгун. Двое часовых... Дело сделано... Путь свободен...

Кордебалет поднимается в полный рост и видит, как тоже в полный рост поднялись на склоне выше площадки Согрин и Сохно.

– Я Рапсодия. Прыгун, выходи на тропу.

Он свою задачу понимает сам и быстро спускается, а потом и поднимается к тропе. Ему идти прямо. Там, где обычно ходят боевики. И передвигаться как можно быстрее, с перебежками. Скоро хватятся невернувшегося часового, что-то заподозрят. Это, должно быть, и будет момент атаки. Надо подоспеть вовремя, чтобы использовать «винторез» с его способностью к бесшумной стрельбе. У Согрина «калаш», у Сохно привычные два «стечкина». А шум, возможно, пока поднимать не следует. Звук выстрела далеко разнесется по долине, а шестеро с санками не успели еще уйти далеко.

Но Согрин с Сохно спускаются раньше, чем успевает дойти Кордебалет. К его приходу они уже стоят возле устья пещеры, а в стороне валяется лицом вниз третий боевик. Большая лужа крови красноречиво говорит, что Сохно привычно рубанул тяжелым ножом в сонную артерию – он владеет этим скользящим ударом мастерски и снимает часового без звука. Теперь их осталось трое на трое.

– Остальные, думается, спать легли... Пообедать успели и завалились... – доносится в наушник шепот Сохно.

Согрин кивает и вытаскивает свой нож, чешет отросшую за несколько дней щетину на подбородке – словно остроту пробует. Кордебалет понимает, что требуется от него... Он снимает с плеч ранец с рацией, чтобы не мешал передвигаться предельно быстро, и тоже готовит нож...

ГЛАВА 2

1

Первый вопрос, который предстоит решить Доктору Смерть на месте самостоятельно, он начинает решать с самого утра, хотя с вечера еще дал задание своим волонтерам. А утром по телефону запросил все данные по погибшим за последние месяцы наркоманам, отрабатывая первую версию, возникшую в голове. Естественно, по наркоманам, погибшим не в дорожно-транспортных происшествиях, а в результате пагубного пристрастия. И только потом уже, дав время на подготовку материалов, сам выехал знакомиться с данными.

Доктора уже ждут.

– За какой срок? – просит его уточнить майор из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков областного МВД, сонно отводя в сторону ленивый взгляд.

– Давайте сразу за полгода. Меня интересуют случаи одновременной гибели нескольких человек. Остальное, пожалуй, можно пока не трогать.

– Позавчерашний случай вы знаете?

– Конечно. Именно потому и интересуюсь...

Майор вздыхает, лезет в сейф и вытаскивает папку. Но пока не раскрывает. Он вообще очень медлительный, толстый и вздыхает часто. Должно быть, надеется, что его пожалеют и не заставят работать больше, чем он сам хочет. А сам он не хочет работать вообще. Это Доктор знает, потому что не в первый раз встречается с этим майором.

– Вот сегодня, кстати, двое...

– Стандарт?

Майор закатывает круглые глаза, непонятно что этим изображая.

– Да... Передозировка...

– Рицина нет?

Теперь глазные яблоки совершают какой-то странный оборот. И тоже непонятно, по какому поводу. Может быть, что-то подчеркивая, может быть, сами по себе гуляют.

– Я специально запросил полчаса назад. Сказали – нет... Обычное... Как вы говорите, стандарт...

У Доктора по этому поводу есть собственные подозрения, и он желает все выяснить до конца.

– Экспертиза всегда производит вскрытие? Положа руку на сердце... Как считаете?

Новое вращение глаз совершается в разные стороны. Как майору такое удается – остается только удивляться... У Доктора появляется предположение, что или он сам наглотался наркоты и потому видит что-то несусветное, или наркоты наглотался мент и что-то несусветное изображает.

– Теперь – всегда... Строгое указание...

– Понятно... Значит, сегодня – всегда... А раньше?

Доктор, чтобы не сбиваться с мысли, прекращает наблюдение за странными вращениями глазных яблок.

– Раньше... Говорили, что производят. На самом же деле... Я сомневаюсь. Наркоман и есть наркоман. Кто на этих гнилых придурков внимание обращает. Диагноз один и тот же. Автоматом, думаю, ставили. Вы же сами, кажется, бывший врач. Знаете эту систему. Начальство тоже что-то знает. Иначе просто не было бы необходимости давать указание. Вчера начальство разослало циркулярно категоричную бумагу.

Майор опять вздыхает, с видимым трудом разворачивает неуклюжее тело и вытаскивает из сейфа еще одну бумажку.

– Вот, и нам прислали копию, чтобы в курсе держать...

Само наличие такого документа подтверждает подозрения Доктора. Вскрытия погибших наркоманов не проводилось. Ставился стандартный диагноз: «передозировка наркотиков»...

– Сегодняшний случай – совместный?

– Нет. Даже в разных районах...

– А раньше? Совместные были? В одной компании.

– Три месяца назад... – майор наконец-то раскрывает свою папку и отыскивает нужную страницу сводки. – Сразу четыре человека. Диагноз тот же. Но... Я думаю... Всякое могло быть. В этот раз тестирование на рицин проводилось только потому, что... Сами понимаете. Сотрудники райотдела погибли. Могло быть и раньше такое. Сейчас уже трудно проверить...

– А если просто для информации?.. Без протокола поговорить с экспертами...

– Бесполезно. Не сознаются... Зачем им на себя лишнее «вешать».

– Эксгумация?

– А даст ли она хоть что-то? Время прошло... Что от трупа осталось?..

– Рицин трудно выводится... Оставляет характерные следы... Процесс гниения – это процесс переработки одного вида белка в другой. Рицин этому мешает. Давайте попробуем... Может оказаться, что тела сохранились даже лучше похороненных на месяц позже...

Доктор видит, что майору просто не хочется возиться с таким хлопотным вопросом. Но одновременно знает, что тому уже дано категоричное указание руководства оказывать всяческое содействие сотруднику Интерпола, более того, майор даже знает, что для проверки инцидента сегодня в город прибывает заместитель министра внутренних дел и у многих могут полететь погоны. В райотделе-то уж точно полетят, а может быть, и у кого-то повыше... И подставлять себя майор не рискует. И потому разворачивает папку так, чтобы документ оказался перед Доктором.

– Я позвоню прокурору. Нужна санкция. Придется делать. Вот акт экспертизы. Можете взять все данные. Сделать ксерокопию?

– Если вам не трудно.

Трудно майору подняться без вздоха со стула. Очень трудно. Он надеялся, что интерполовец откажется, если уж добился согласия на эксгумацию трупов. А теперь надо идти в канцелярию и снимать копию. Но он, зачем-то потоптавшись возле своего стола, идет, поленившись закрыть сейф даже при постороннем. Но скоро возвращается с копией.

Доктор кладет на стол свою визитную карточку с подписанным от руки номером сотового телефона.

– Я попрошу вас найти того эксперта, что подписал заключение. Потом позвоните мне. Я думаю, и вам, и вашему руководству будет лучше, если мы сделаем все сами до приезда заместителя министра, потому что он все равно заставит это сделать...

Доктор нашел слабое место. Подготовил удар и ударил. Майор быстро заморгал глазами и закивал:

– Конечно... Конечно... Как только назначу время, сразу позвоню вам...

* * *

Уже на выходе из областного управления, когда Доктор взялся рукой за большущую дверную ручку, в его кармане зазвенел мобильник. Доктор глянул на табло определителя. Это один из его волонтеров – Юра Алферов, которого они когда-то выручали из смертельно опасной переделки вместе с Дым Дымычем Сохатым[10]. Юра, бывший сержант ВДВ, ветеран Афгана – человек, вращающийся в полууголовных кругах. Имеет множество знакомств и много полезной информации. Его невозможно заставить стать сексотом ментовки или ФСБ, но с Доктором он всегда сотрудничает с удовольствием из личной симпатии и уважения. И даже более того, как и сам Доктор, смотрит на закон закрытыми глазами, если это необходимо для дела.

– Привет. Слушаю тебя.

– Привет. Я включился в твое дело...

– И что? Есть новости? – Доктор разговаривает и смотрит на двух ментов, что ждут кого-то около внутреннего телефона. Менты старательно прислушиваются к его разговору.

– Кое-что есть... Приезжай ко мне на старую квартиру... – коротко сообщает Юра. – У меня в гостях один из этих скинов, что азеров трясли. Хороший добродушный мальчишка... С ним можно откровенно поговорить... Даже сильно бить необязательно... Адрес помнишь?

– Помню... Еду...

Он убирает трубку и останавливается прямо против любопытных ментов:

– Вам что, рассказать, кто звонил?

– Что? – рассеянно спрашивает старший лейтенант.

– А ни хрена!.. – рявкает Доктор. – Не люблю, когда уши растопыривают... Оторвать могу...

Он выходит, оставив ментов в растерянности, и старается хлопнуть дверью, но дверь слишком тяжелая, закрывается медленно. Такой не хлопнешь, даже имея лосиную силу Доктора.

Доктор оставил свой «Мерседес-500» на стоянке в Москве, потому что рассчитывал обернуться за два дня, как получалось у него обычно, и теперь вынужденно пользуется в городе «девяткой» жены, в которой чувствует себя человеком, сидящим на корточках. Машина явно не предназначена для его двухметрового роста, и езда в ней утомляет. Тем не менее приходится пристраиваться, сдвинув сиденье до предела в заднее положение и едва не сломав его. Через полчаса он уже в старом отдаленном районе города, среди двух– и трехэтажных кирпичных домов, построенных когда-то пленными немцами. Довольно добротные строения, выдержавшие советские и даже постсоветские коммунальные издевательства.

Дома похожи один на другой. Понадеявшись на свою память, Доктор сначала въезжает в другой двор, но вовремя вспоминает, что в соседнем точно таком же доме должно быть кафе с каким-то пельменным названием. Здесь такого заведения без бинокля не просматривается. Тогда он отыскивает через квартал само кафе, а потом уже и нужный дом.

Должно быть, его ждут у окна. Шагов навстречу не слышно. Дверь на звонок сразу открывает незнакомый парень уголовного типа. Распахивает ее пошире, пропуская Доктора. Парень даже не спрашивает имени.

– Юрий Василич, – говорит в комнату, – так я пошел...

– Иди... – раздается из комнаты знакомый голос.

Доктор провожает парня взглядом, закрывает за ним дверь и проходит в квартиру. Юра сидит на подоконнике, поигрывая пистолетом – на пальце крутит по-ковбойски. Получается это у него довольно ловко. Доктор тридцать лет имеет дело с оружием, а так не умеет. Впрочем, с пистолетом понятно, на его пальце пистолет крутить – то же самое, что крутить его на бревне.

– Привет, шеф... – Юра курит сигареты «Parliament» – признак респектабельности – и улыбается.

В этот приезд они с Доктором не встречались. Только общались по телефону.

– Привет, ковбой...

Такое обращение тоже не случайно. Ростом волонтера бог обидел, и он всегда носит высокие каблуки, чтобы казаться солиднее. Высокие каблуки на обуви – ковбойский стиль, хотя они и лишены шпор.

Доктор пожимает Юре руку и оборачивается к «виновнику» такого срочного вызова.

Посреди комнаты на стуле сидит крепкий бритоголовый парень. Выражение лица не кричит о высоком интеллекте. Ноги привязаны скотчем к ножкам стула. Руки таким же скотчем стянуты за спинкой. На лбу пара основательных ссадин. На куртке видны отпечатки чьих-то не слишком чистых башмаков. На вид слегка испуган. Парню от силы восемнадцать лет, он считал себя достаточно крутым, а оказалось, что и постоять за себя не сумел: вломили, увезли, связали...

– Это и есть тот самый молодой убийца?

Доктор смотрит холодно, без проявления эмоций. Встречный взгляд парня испуганно взлетает. Ждет уточнения. Он еще не слышал об убийстве. Рассчитывал, что привлечь его могут, самое большее, «по хулиганке». Плевая статья... Только авторитета добавит. Ну, могут еще приписать разжигание межнациональной розни... Статья еще более плевая...

– Он самый... – подтверждает Юра. – Что, тот азер уже «крякнул»?..

– После третьей операции на мозге... Эти козлы его велосипедной цепью огрели... Перелом черепа в трех местах, прострел в лобовую кость, трещина лобовой кости, растечение мозговой жидкости. С таким не всегда выживают... – Доктор легко координирует психологическое давление.

Он умеет это делать, знает теорию и неоднократно применял систему на практике. После первого, незначительного психологического удара, нанесенного как бы случайно, почти нехотя, следует дать надежду на спасение, а потом нанести более сильный удар. Такое чередование «кнута и пряника» действует почти безотказно на людей, не имеющих специальной подготовки или особого эмоционального настроя. У парня нет ни того ни другого. Вытатуированная на голой крепкой шее посолонь[11] вовсе не говорит об идейности. Доктор хорошо знает, кто такие скинхеды, и их неизменно низкий интеллектуальный уровень.

– Туда ему и дорога... – Юра проходил обучение у Доктора и легко вливается в допрос, выполняя как раз нужную сейчас функцию. Протянул «пряник»...

– С этим я соглашусь... – кивает Доктор. – Но сегодня ночью прилетела бригада спецов-боевиков из Баку... Разыскивают этого вот и его друзей... Среди них бывшие опера азербайджанского КГБ, опытные разыскники. Город перевернут... Найдут... А если этот не будет говорить со мной достаточно открыто, я сам позвоню... Отдадим его им... Они умеют допрашивать... По кусочку кожу снимать будут. По дециметру в час...

Так Доктор заносит над плечом «кнут», пугая ударом с размаха.

– Что надо-то?.. – Скин сам идет навстречу вопросам, не дожидаясь удара, – быстро сломался, квашеный...

– Надо только сказать, почему вы выбрали именно этого азера и его жену. Вопрос выбора – вот почти единственное, что меня интересует...

Парень долго соображает:

– Ну... Жил он в нашем районе... Квартиру купил... Богатый...

– Что еще вы про него знаете?

– Кафе у него свое... Наркотой там торговал...

– Это уже ближе к теме... Что определило ваш выбор? Азеров в городе полно. А вы выбрали именно этого... Обрати внимание, я даже не спрашиваю ни твоего имени, ни имени тех, кто был с тобой... Мне это неинтересно. Мне важен принцип. Принцип выбора... Важно все, что вы знаете об этом человеке... Может быть, и о его жене...

– Да ничего не знаем... Пусть у себя в Баку наркоту толкает... Нечего наших парней травить...

– Да, – соглашается Доктор. – Это причина... Вы знали, что было зашито в шубе его жены?

– Откуда? Мы не мерили... Сняли шубу, за угол зашли, там бомжиха навстречу... Приодели ее... Для смеха... И дали пинка, чтоб проваливала... Мы вообще-то бомжей тоже не балуем...

– А мужская дубленка?

– В мусорный контейнер бросили... Еще какой-нибудь козляк подберет...

– У дубленки тоже была подкладка?

– Нет вроде... Обыкновенная дубленка...

Большего, чувствует Доктор, с этого молодца взять невозможно. Они бьют иностранцев только по национальному признаку, не понимая, что и русских в том же Азербайджане обрекают на подобную участь. Бьют не за что-то, а только за иной цвет волос, кожи, глаз... Подонки, но их наказывать за это бесполезно, потому что наказывать следует того, кто создает такую ситуацию. А создают ее продажные чиновники, в том числе и менты...

– Ладно, отпусти этого мудака... – командует Доктор. – Его все равно найдут и «грохнут»...

Юра спрыгивает с подоконника, вытаскивает из кармана нож и разрезает скотч.

– Смотри, братан, – предупреждает он, – эту квартиру забудь... Иначе я с тобой обойдусь хуже, чем залетные азеры... Я знаю, где тебя искать... Из-под маминой кровати вытащу...

2

Это снова «Ленд Ровер», только теперь уже цвета кофе с молоком.

На улице, куда выводят Дашинимаева – отпустив руки, чтобы не привлекать внимания, но предупредив предварительно, что стрелять будут при любом резком движении, – моросит мелкий дождь. Сразу вспомнилось, что в России зима выдалась снежной, хотя и теплой, подумалось, как хорошо сейчас там... Там... А не здесь... Там, где спокойно, где многократно спокойнее, чем в чинном, традиционном и культурном Дрездене... Там, где никто и никогда не наставлял на Циремпила пистолет с глушителем, да и без глушителя пистолет тоже никто не наставлял...

Сказать, что он не испугался, – значит сказать неправду. Конечно, испугался... Конечно, и в свою сторону ждал выстрелов. Когда этих выстрелов не последовало, он понял, что это не простое убийство, то есть не тот случай, когда не желают оставлять свидетелей. Это, конечно, от испуга не избавило. Но он не начал дрожать, не начал испуганно выспрашивать, чего от него хотят и зачем убили профессора Родича. Надо будет – скажут, а сейчас объяснять ничего не будут. А выспрашивать, настаивая, – это, во-первых, неприлично для мужчины, потому что напоминает мольбу о пощаде или надежду на нее, а во-вторых, это одновременно значит вероятность нарваться на какую-то дополнительную неприятность. Хотя любая неприятность кажется не такой уж и великой в сравнении с происшедшим...

Циремпил никогда не имел склонности к истерике – в разных ситуациях, и в очень сложных, хотя в подобной нынешней ему бывать не доводилось. Восточная неторопливая мудрость, восточный же фатализм ему весьма были присущи. И он ведет себя в соответствии с восточными традициями – держится спокойно, почти величественно. Словно его не ведут силой, а просто сопровождают. И даже походка у Циремпила неторопливая. Взгляд прямой...

Место в машине ему отведено заранее, и понятно, что это место – на заднем сиденье посередине. Не вырвешься при всем желании, жестко ограничивают с двух сторон.

– Откуда ты здесь взялся? – спрашивает его человек с правого переднего сиденья, тот самый – убийца несчастного историка.

Машина трогается. Циремпил думает всего несколько секунд, но не видит причины скрывать свое настоящее лицо. И потому отвечает откровенно:

– Приехал по приглашению профессора помочь ему в работе...

– Что за работа?

– Расшифровка славянской письменности... По результатам археологических раскопок...

– Кому это надо... – фыркает убийца и наклоняется к стеклу дверцы, рассматривает какую-то молоденькую девчушку-немку, невинно размахивающую сумочкой. Хорошее, должно быть, настроение у девчушки.

– Многим надо... – отвечает Циремпил.

– Документы! – Убийца, не оборачиваясь, властно протягивает руку.

Циремпил лезет во внутренний карман, но два человека, сидящие по сторонам, резко хватают его за руки, придерживают и ощупывают на предмет оружия. Оружия нет. Откуда взяться оружию у художника и слависта-любителя... Хватка разжимается, и Циремпил может достать и предъявить заграничный паспорт гражданина России.

Убийца принимает документ, перелистывает. Долго рассматривает фотографию.

– Красавчик... Лицо-то какое строгое... Так ты, значит, бурят... А я Булат... Бикбулат... Так меня зовут. Будем знакомы... А чтобы ты не рыпался, я тебя сразу напугаю. Ты ехал в гости к немцу, а попал к ичкерийцам... Мы не церемонимся с теми, кто не хочет нас понимать...

Циремпил не может сдержать вздох, и это вызывает у похитителей смех.

– Вижу, что понял... А что не спрашиваешь, зачем ты нам понадобился?

– Зачем я вам понадобился?

– Вот, это уже разговор по существу. А дело-то, понимаешь, в том, что нам ты не нужен, но нужен другому человеку. И он хочет купить тебя у нас. Он обещал десять штук евро. Платишь вдвое больше, и ты свободен... Пусть сам тебя отлавливает...

– У меня нет таких денег...

– Родственникам позвони. Пусть побеспокоятся...

Циремпил понимает: тут что-то не так. Ради этого они не стали бы убивать в Германии немца. В Чечне – запросто, а здесь не рискнули бы. И если они в самом деле похитили его по заказу, то сейчас хотят совместить приятное с полезным.

– Мои родственники слишком бедны, чтобы собрать такую сумму. Кроме того, я давно не поддерживаю с ними связь.

Убийца вздыхает:

– Пошарьте у него по карманам. Я не верю в его нищету...

Карманы выворачивают сразу с двух сторон. Там всего полторы тысячи евро. Дашинимаев планировал пробыть в Дрездене только три дня. Деньги ему, естественно, не возвращают.

– А сотовик? Где твой сотовик? Где припрятал?

– У меня нет сотового телефона. Для меня это слишком дорого, да и не вижу в нем нужды...

– Обыщите его как следует...

– Уже обыскивали...

Но все же обыскивают снова. Неторопливо, тщательно, без стеснения. Циремпил выносит все это молча, сидит, невозмутимый, как Будда, и смотрит вперед.

– Пусто...

Машина на скорости несется по улицам города. И не боятся ехать на скорости, которую сами немцы не любят. Немцы уважают правила, а чеченцы считают правила ущемлением своей свободы. Любой полицейский может остановить. А эти и здесь, как в Москве, желают чувствовать себя хозяевами.

– А кто такие вообще – буряты? Откуда они взялись? – Убийца прячет паспорт Дашинимаева в карман.

– Буряты и калмыки – единственные на сегодняшний день потомки тех монголов, что вместе с Чингисханом покорили полмира... В том числе и весь Северный Кавказ... Больше нас не осталось...

– А монгольские монголы?

– Это совсем другие племена. Они не имеют к великим монголам никакого отношения. Пастухи пришли на опустевшие земли и стали называться именами тех, кто жил там до них...

– Вот и изучал бы бурятско-калмыцко-монгольскую историю. А ты к русским подмазываешься... Думаешь, не заметят, что ты узкоглазый?

Циремпил молча переносит презрительное к себе отношение. Слишком сильна в нем восточная мудрость, чтобы обижаться на унижения. Унижает слабый духом. Сильный духом никогда не опустится до унижения другого. Он без этого знает свою силу и не нуждается в ее подтверждении.

– Подъезжаем... – говорит водитель, до этого не сказавший ни слова. – Кажется, где-то здесь...

– Третий дом от поворота... – подсказывает убийца.

Циремпил с удивлением замечает, что водитель русский или еще какой-то славянин. Впрочем, стоит ли удивляться. У бандитов нет национальности...

* * *

Поворот, третий дом от поворота...

Глаза охотника регистрируют и запоминают увиденное. Может, когда-нибудь сгодится.

Здесь не такой дом, как у профессора Родича, хотя тоже двухэтажный. Здесь дом стоит посреди двора, огороженного красным кирпичным забором. «Ленд Ровер» резко останавливается у ворот, вспугнув при повороте тощего уличного пса с хронически поджатым хвостом. Водитель дважды коротко бьет по сигналу. Открывается калитка, высовывается лицо, но тут же исчезает. Машину узнают. Ворота открываются...

3

Разин смотрит, как подается вперед Абу Бакар, как он раскрывает рот, в надежде слизать порошок с кончика ножа. Подполковник готов уже уважить желание страждущего, но что-то в глазах египтянина не нравится ему, какое-то торжество, вовсе не соответствующее моменту. Это не желание наркомана. Это уверенность в себе победителя...

– Лучше – ты... – говорит Разин и протягивает нож в сторону одноногого Али Бакирова.

Тот шарахается в сторону...

– Как от чумы... – говорит Паутов, внимательно посматривая на пленников поочередно.

Как от чумы? Подполковник решительно стряхивает порошок в мешок, а сам мешок тщательно завязывает. И встречает злобный, отчаянный взгляд полевого командира.

– Так что это? – спрашивает Разин.

И египтянин и чечен молчат.

– Рицин, – говорит, входя в комнату, капитан Ростовцев. – Яд... Почти боевое отравляющее вещество, но не совсем... И здесь его делали... Бакиров делал... А раз в неделю Абу Бакар забирал продукцию...

Капитан улыбается. Доволен произведенным эффектом. Ростовцев пришел с результатом допроса других пленных. У Паутова, может быть, тоже есть уже такие данные, но он более скрытен, при посторонних не говорит.

– Зовите омоновцев. Пусть принимают этих... – кивает Разин в сторону Али и Абу.

Абу вдруг издает плаксивый шакалий крик и бросается лицом в стол, чтобы вцепиться в пакет зубами. Но он не знает, должно быть, почему медведь для дрессировщика самый опасный зверь. Гораздо более опасный, чем львы и тигры. Медведь нападает молча, а львы и тигры рычат перед нападением. Паутов среагировал раньше – крик помог ему в этом, и вместо мешка с рицином лицо полевого командира встречается с его тяжеленным кулаком.

Входят омоновцы. Абу Бакара под руки поднимают, ставят на ноги и, для профилактики, бьют прикладом по шее. Чтобы головой лишний раз не вертел и не беспокоил никого своей суетливостью. Удар не сильный, но оскорбительный, и египтянин не шевелится, чтобы не нарваться на новое оскорбление.

– Костыль держи покрепче, – серьезно инструктирует Али Бакирова еще один омоновец. – Если попробуешь его чуть выше необходимого поднять, приклад сразу летит в морду лица, а костыль гуляет сам по себе, вприпляс, и ломает себе на неровностях почвы конечности. Придется на трех своих конечностях скакать. «Шпорить» будем пинками. Учти.

– Поехали, командир... – торопит Паутов.

– Забери это... – Разин показывает Ростовцеву на мешочек с рицином. – Куда едем?

– По дороге доложу... Машины уже готовят...

Выходят из дома и быстрым шагом направляются к месту захвата.

Рядом с перекрестком уже завершается работа. Спецназовцы при необходимости умеют действовать не хуже профессионалов автосервиса. С пострадавшей зеленой «Нивы» на белую переставляются колеса. Выбрасываются задние сиденья вместе с багажником, чтобы поместить там как можно больше бойцов. Основательно же помятый «Запорожец» от столкновения претерпел мало неудобств – не машина, а танк. Заднее расположение двигателя позволяет ему быть хорошим тараном. Он выезжает первым. Люди в «Запорожце» уже проинструктированы Паутовым, как сам майор докладывает Разину. «Нива» едет сразу после того, как сменят колеса.

– Эти, с белой «Нивы», не из отряда Абу Бакара. У них своя диверсионно-террористическая шобла. Обосновались небольшими группами в Грозном и в городах России. Готовятся проводить в России отравления с помощью рицина. Рицин им Бакар продавал и не подпускал к своему изготовителю. Потому машина ждала у перекрестка. За следующим перекрестком они расстаются и разъезжаются по разным ущельям. Костяк банды в настоящее время в соседнем селе. Дом покажет пленный. Шестнадцать человек... ОМОН уже выступил в оцепление. Но мы их опередим... «Запорожец» подождет нас на дороге, чтобы сразу не обратили внимания, что мы едем вместе.

* * *

Теперь на скорости. Догнать «Запорожец».

– Я Волга. Ясень, как слышишь?

Позывной «Ясень» у лейтенанта Сосненко. Он в «Запорожце». Там же капитан Юрлов, старший группы, но у Юрлова сломан микрофон «подснежника», все слышит, но не может ответить, приходится общаться через лейтенанта.

– Я Ясень. Слышимость нормальная... Мы уже на подъезде к месту... Въезжаем в село...

– Сбрасывайте скорость... Наша телега вот-вот развалится... Она вся прострелена... И бронирована... Тяжело идет...

Зеленая «Нива», в самом деле, на ходу неуклюжа, на поворотах не хочет слушаться руля. Мало того, что машина бронирована, она еще и перегружена до предела людьми. Но все же тащится, как бронтозавр, чуть не сев корпусом на колеса.

– Волга, я Ясень, в селе тревога! В селе тревога! Женщины выскакивают на улицы. Шумят... Стучат по трубе.

Село газифицировано. Как во всех чеченских селах, труба газопровода служит сигнализацией. Стоит на окраине появиться бронетранспортеру с российским флагом на зеленом корпусе, как первая же попавшаяся женщина выскакивает на улицу и начинает бить в трубу. Слышно везде...

– Омоновцы поторопились... – сетует майор Паутов. – Рано я их послал... И зря... Сами бы лучше справились... Вошли в село с другого конца...

– Я Волга. Ясень, действуй по обстановке. Идем на помощь... Бандиты будут отступать в нашу сторону...

– Я Ясень. Они вообще не будут отступать... По домам рассеются... Если успеют... Мы уже почти около их дома. Вступаем в бой... С ходу...

* * *

Жители села спешат в ту же сторону, куда мчит, надтреснуто урча двигателем, «Запорожец». На машину внимания не обращают. Кто воспримет такую тарантаску всерьез... А люди в камуфляже за стеклами – так и что же, боевики тоже в камуфляже... Трудно с ходу разобраться... Жители села сейчас хотят лишь одного – перекрыть дорогу бронетранспортеру, чтобы дать возможность боевикам сориентироваться и принять какое-то решение.

Вот и нужный дом. Боевики уже готовы – все на улице... Шестнадцать человек. Ощетинились автоматами, приготовили два гранатомета, смотрят, ждут БТР.

– Тормози так, чтобы поперек дороги встать! – командует Юрлов. – Стрелять с ходу... Первых – гранатометчиков...

Лейтенант Сосненко тормозит, машину заносит и разворачивает, двигатель глохнет. Два человека вываливаются из машины почти на ходу. Стволы бьют стекла, и сразу из четырех автоматов начинается обстрел толпы короткими хлесткими очередями. Боевики не только рассеяться не успели, они не успели еще обернуться, когда еще два спецназовца выскакивают из машины и занимают позиции за «Запорожцем». Атака молниеносная, неожиданная, и она сразу выводит из строя треть состава банды. Но численное преимущество на стороне оставшихся. Они успевают залечь, отвечают огнем на огонь и не дают разведчикам голову поднять, чтобы дать прицельную очередь.

Улица пустеет за несколько секунд. Толпы женщин, только что спешившие на другой конец села, словно в воздухе испаряются. За ними никто не следил, и не видно, куда женщины попрятались. Но все население республики хорошо знает, что такое шальная пуля, знает, что во время боя ни одна воюющая сторона не подумает о том, кого может задеть очередь.

Звучит по-чеченски команда. Двое боевиков перебегают в сторону, чтобы совершить обхват. Одного Сосненко заставляет уткнуться лицом в дорогу. Повторная команда. Еще двое перебегают в противоположную сторону. И опять только один добирается до позиции. «Запорожец» дрожит всем своим грубым металлическим корпусом от получаемых пуль, но терпит и не взрывается. Пленный боевик, оставленный в машине, наверняка уже принял в свое тело столько очередей, что вполне хватило бы на всех, стреляющих с двух сторон. И тем не менее положение спецназовцев становится критическим. Те два боевика, что успели перебежать в стороны, стреляют оттуда, опасно взрыхляя снег на дорожном покрытии.

Снова какой-то крик по-чеченски. Ему отвечают еще несколько радостных криков. За спиной офицеров слышится урчание двигателя «Нивы». Боевики ждут подкрепления. Предвидят удар в спину атакующим. Но «Нива» проезжает мимо «Запорожца». Разин поспевает вовремя. Его группа начинает вести огонь прямо из машины. Новая неожиданная атака решает исход дела за короткие мгновения.

И только тогда, когда тела убитых сложены на дороге, прорывается сквозь блокирующую дорогу толпу женщин и приближается с другого конца села БТР с омоновцами...

ГЛАВА 3

1

Доктору звонит на мобильник жена:

– Витя, тебя разыскивает Оленин. Старший следователь областной прокуратуры по особо важным делам. Кажется, я помню такого... Он с тобой встречался несколько лет назад по поводу...

– Кажется, я тоже помню... – отвечает Доктор.

– Его зовут Николай Сергеевич. Просил тебя с ним связаться. Запоминай номер...

– Спасибо. Ты даже без зарплаты отлично справляешься с функциями секретарши. Так и продолжай...

Этот старший следователь когда-то служил младшим сержантом в Афгане во взводе, которым командовал Сохатый. Считался неплохим бойцом. При нем же Сохатого крупно подставили афганские правительственные спецслужбы, ввязав в собственные разборки, и посадили по приговору военного трибунала. Дым Дымыч считал Оленина своим другом до тех пор, пока не стал у следака главным подозреваемым по нескольким заказным убийствам[12]. Доктор встречался с Олениным несколько раз. И не всегда встречи были приятными. Методы работы Доктора прокуратура одобрить не может. Но сотрудничать им время от времени приходится.

Остановившись на перекрестке перед светофором, Доктор набирает номер.

– Николай Сергеевич, это Гагарин... Приветствую тебя... Ты меня разыскивал?

– Да, Виктор Юрьевич, рад тебя слышать... Мне сегодня сказали в ФСБ, что ты интересуешься определенным вопросом, который я веду. Если есть желание, можешь посмотреть на того старшего прапорщика из ментовки, что под видом кокаина продал наркоманам рицин.

– Когда?

– Через полчаса его ко мне доставят.

– Я сейчас в Металлургическом районе. Постараюсь успеть. Но допрос начинай без меня. Я просто загляну, может быть, пару вопросов задам и поеду дальше... В принципе этот мент – отработанный материал... И интерес представляет только для тебя... Но чем черт не шутит...

Оленин когда-то сам мечтал работать в Интерполе, может быть, и сейчас мечтает, но Доктору он не особо симпатичен из-за своей старательности в созидании карьеры. Тем не менее грех отказываться от возможности узнать что-то новое, и Доктор нажимает на акселератор. Однако в городе в последние годы появилось такое количество машин, что приходится подолгу простаивать на перекрестках. В итоге Доктор успевает только к самому концу допроса, когда старшего прапорщика, по сути дела, уже бывшего старшего прапорщика Колю Рыбина, оставившего некормленной свою «обширную» жену, выводит из кабинета старшего следователя конвойный. Тем не менее в кабинет Доктор заходит. Пожимает Оленину руку.

– Уже вижу, что опоздал... Но это в принципе не столь и важно... Меня сейчас волнует только касательный вопрос. Этот мент постоянно приторговывал наркотой?

– Отдел собственной безопасности сейчас пытается доказать это... Хотя, мне кажется, бесполезно... Он слишком туп, чтобы таким заниматься постоянно.

Доктор не спешит согласиться.

– Все они такие... Но, если не ошибаюсь, клиентуру он нашел сразу.

– Разве это проблема? В каждом районе есть аптеки, где наркоманы пасутся постоянно. В одной из круглосуточных аптек есть даже милицейский пост. Рыбин заглянул туда, поговорил с дежурным, тот показал ему парней. Я уже допрашивал и этого дежурного, и даже девушку, дежурного фармацевта. Та Рыбина в лицо не помнит, помнит только, что к менту пришел мент и они громко матерились. Даже какая-то старушка им замечание сделала. Вот все, что она смогла сообщить...

– Негусто... Но попробуем удовлетвориться этим. Отработкой азеров тоже ты занимаешься?

– Нет. Это уже следственный отдел ФСБ... Майор Леонченко. У них там свои наметки...

– Знаю такого. Заеду сейчас к нему, поскольку рядом...

Доктор прощально поднимает руку, но Оленин поднимает руку сам, останавливая гостя. Доктор вскидывает голову, изображая внимание к предстоящему, судя по всему, вопросу.

– Ты совсем в Москву перебрался? Или как?..

– Или как...

– Но, я слышал, ты купил там квартиру?

– Это услышать нельзя, это можно узнать только путем следственных действий... – Доктор хмурится. Оленин опять суется в дела, его никак не касающиеся.

– Неважно... Но ты все же купил...

В действительности квартира, в которой живет Доктор в Москве, куплена Интерполом на его имя и является, по сути дела, служебной, если даже не конспиративной.

– Имею я право, как честный и порядочный гражданин своей страны, заниматься обыкновенной спекуляцией недвижимостью?..

– Я не о том... – продолжает приставать старший следователь.

– Недвижимость в Москве растет в цене в неестественной геометрической прогрессии... Я вкладываю свободные деньги в деловое предприятие, не больше...

– Меня интересует...

– Я понимаю, что тебя интересует. Но мое место здесь пока не освободилось. Я просто помогаю там... – Доктор говорит жестко, чтобы Оленин понял. – И не думаю, что освободится скоро...

В действительности штаб-квартира уже запрашивала Доктора по поводу возможной кандидатуры преемника на должности резидента в регионе Урала. И Доктор представил список возможных соискателей на эту должность. Оленин в список не вошел.

– Я понял... – вздыхает Оленин.

С тем Доктор и выходит, не поднимая руку для повторного прощания. Из машины звонит в областное управление ФСБ майору Леонченко:

– Приветствую, Виктор Викторович... Это Гагарин. Можешь выделить мне энное количество минут для разговора?

– Здравствуй, Виктор Юрьевич... – Леонченко, как всегда, изображает очень занятого человека. В нем живут наследственные чиновничьи гены – и мама и папа были в свое время партийными чиновниками, и это всегда заметно при общении. – Очень сейчас занят... Уезжаю...

– Надолго?

– На пару часов... Если попозже, пожалуйста...

– Можем поговорить на ходу. Я сейчас подъеду, ты спускайся к выходу... Это пара минут...

– Хорошо. Ты на своем «пятисотом»?

– Нет. «Мерс» остался в Москве. Я на «девятке» жены. Но мне почему-то кажется, что ты все равно меня узнаешь...

– Я попробую... – Леонченко соглашается со звучным вздохом. – Выхожу. Так, может, будет даже оперативнее.

Доктор не уточняет, что имеет в виду майор. На месте все выяснится. Езды от прокуратуры до управления ФСБ – две минуты. Интерполовец опережает майора и не заставляет его ждать, и сам почти не ждет. Леонченко садится в машину.

– Я посоветовал Оленину держать тебя в курсе дела... – пожав руку, сразу приступает майор к делу. – И даже понимаю, чем вызвано твое желание поговорить со мной...

– Азеры...

– Да, конечно... Мы сейчас прорабатываем все связи. Однако, по нашим данным, погибшего не должен был интересовать рицин. Героин, кокаин – да... Но не рицин...

– А его жена? – возникает у Доктора резонный вопрос.

Виктор Викторович делает многозначительную паузу.

– Вот здесь-то и возникают интересные моменты. Оказывается, его настоящая жена проживала и проживает в Баку и никуда оттуда не выезжала. А кто проживал в городе по ее документам – это нам предстоит выяснить. Но тут главное на сегодняшний момент – не перестараться, не спугнуть... В больнице выставили наблюдение. Оперативника посадили под видом больного. Даже ногу ему для приличия загипсовали. Лежит в палате напротив. Держит дверь открытой. Стараемся работать аккуратно. На улице пост на двух автомобилях. Лица, навещающие женщину, берутся под контроль. Пока это все известные нам люди. А что будет дальше – посмотрим... Потому и не могу дать тебе никакой иной информации, кроме... – Леонченко протягивает Доктору конверт. – Здесь ее фотографии. Две фотографии мы нашли дома... Женщина вместе с «мужем»... Обыск проводили, сам понимаешь, негласно. Нашли запасы героина. Около четырехсот граммов в одном распечатанном пакете. Очевидно, время от времени из этого пакета дозы отвешивались. Фотографии отсканировали, оригиналы вернули на место. Три фотографии сделаны скрытой камерой в больнице. Здесь она, как видишь, уже с «косметикой»... Скины постарались. По нашей картотеке и по картотеке МВД она не проходит. Попробуй идентифицировать ее через свои каналы.

– Национальность?

– Трудно сказать. Может быть, азербайджанка, может быть, курдка, может быть, чеченка... Медсестра обратила внимание, что женщина не знает некоторых обиходных слов, которые знают даже деревенские азеры. Это дает определенный толчок для работы мозга. Знать бы только, в какую сторону следует после этого толчка двигаться... Если иностранка, то из какой страны, кого нам запрашивать... Потому мы и подумали, что она может проходить по картотеке Интерпола.

Доктор рассматривает фотографии:

– В молодости она была, должно быть, красива... Как ее самочувствие?

– Лежит... Сильнейшее сотрясение. Но сегодня уже начала ходить. Добиралась по стенке до туалета. Через пару дней может совсем окрепнуть.

– Хорошо. Сделаю сразу же. Через меня будет быстрее, чем через официальные каналы.

– Потому и обращаюсь... – кивает майор. – В прошлом месяце мы пробовали послать запрос через НЦБ[13]. Полторы недели ждали ответа. Они там все – чиновники, а вы все-таки оперативники... Как только будет результат, сообщи мне. Оперативно. Очень жду.

Леонченко пожимает руку на прощание.

Доктор включает передачу и думает о том, что ему, возможно, не придется и нынешней ночью, как планировал раньше, вылететь в Москву.

Впрочем, все зависит от ответа на запрос.

2

Снег около устья[14] пещеры, полутораметрового в высоту и метрового в ширину, сильно притоптан, тем не менее все равно скрипит под ногами и предупреждает о визите. Конечно, трое боевиков, оставшихся в пещере, не ждут нападения, уверенные, что трое их товарищей здесь же, рядом, и всегда готовы прикрыть в случае необходимости или хотя бы поднять тревогу при опасности. Кроме того, они только что вернулись, промерзли, устали, и наверняка если не спят, то находятся в полусонном состоянии. И никак не готовы к отражению атаки. И скрип снега под ногами не должен их обеспокоить.

Но есть в подобной обстановке одна неприятная и опасная вещь. Когда заходишь с яркого света в полумрак, сам долго ничего не можешь разобрать, в то время как люди, находящиеся в пещере, давно уже привыкли к скудности освещения и тебя видят сразу. И имеют возможность выстрелить прежде, чем у тебя привыкнут глаза. А они привыкают не за пару секунд. Конечно, есть большой соблазн напасть на спящих и захватить их живьем. Но подвергать свою жизнь неоправданному риску никому не хочется. Спецназ всегда старается свести риск к минимуму – это закон профессионализма, соблюдаемый неукоснительно и дающий возможность выходить победителем чаще, чем терпеть поражения.

И потому полковник Согрин, переглянувшись с товарищами, без объяснений готовит осветительную магниевую гранату. Урон эта граната никому принести не может. Она громко взрывается, пугая, через пять секунд начинает шипеть огненным шаром, разбрасывает, как слюни, яркие светящиеся брызги – и долго потом еще глаза ничего не желают видеть. Даже в уличной обстановке такая граната способна на какое-то время ослепить. А уж в сумеречном помещении эффект действия увеличивается стократно.

Но опасения и сомнения все же есть...

– А если там несколько комнат? – спрашивает Кордебалет шепотом. – И спят где-то в стороне, чтобы в зад не сильно поддувало...

– Толя, ты спец по пещерам... – обращается полковник к Сохно.

– Может такое быть... – соглашается майор, однако голос его не внушает опасения. – Если есть щели и лазы, заберутся, сразу не выковырнешь... Но...

Он показывает пальцем на прокопченный потолок устья.

– Это аргумент, – соглашается полковник, сразу понимая жест.

– Да... Костер где-то недалеко... Если спят в комнатках, какой смысл огонь разводить близко к входу? Не май месяц на дворе, спать ложатся у огня... – поясняет Сохно свой довод.

– Резонно, – соглашается и Кордебалет.

Согрин наклоняется и первым шагает в проход, держа гранату наготове в левой руке, а в правой – обнаженный нож с черным, не блестящим на свету лезвием. Сразу за проходом коридор поворачивает и становится выше. При доходящем с улицы свете можно заметить следы человеческой работы – потолок «поднимали», чтобы не стукаться головой. Новый поворот. Полковник заглядывает за угол осторожно – только на долю секунды. Да можно и не заглядывать – и без того на камнях коридора играют отблески маленького костерка. Топливо берегут. В горах топливо дорого ценится. В прошлом месяце одна небольшая банда перестреляла другую за воровство топлива... Но в этой пещере, чувствуют разведчики, топливо уже не понадобится. По крайней мере, они готовы приложить к этому все усилия.

Согрин оглядывается, встречает светящиеся в полумраке взгляды офицеров, кивает им и просто, по-деловому, бросает за поворот гранату. Взрыв в замкнутом пространстве звучит громко. Оглушить способен. Взрывная волна испуганной вороной пролетает мимо спецназовцев к выходу. И даже в коридоре становится неестественно светло. Граната начала работать. Они дожидаются, пока пройдет самая яркая вспышка и начнется громкий треск, и только после этого быстро шагают за поворот.

Двое боевиков стоят, закрыв лица руками. Позы показывают растерянность и непонимание. У третьего в руках автомат. Он тоже ничего не видит, не ориентируется, но может дать случайную слепую очередь – в разведчиков или в сотоварищей. И Согрин сразу делает выпад, бьет бандита ножом по горлу. Двоих других, безоружных, скручивают быстро, пока в себя не пришли. Стандартный спецназовский способ связывания – «баба-яга», когда руки за спиной привязываются к согнутой в колене ноге, петля перебрасывается через горло и к той же ноге крепится. В таком положении и сопротивляться невозможно, и удушить себя трудно, и просто находиться долго – мучительно.

Полковник и Кордебалет знают свое дело – им осматривать пещеру. И они времени не теряют – приступают сразу. Сохно не хуже знает свое – обязанности в группе распределены много лет назад. Начинается допрос. Сразу, без подготовки, без уговаривания и обещаний райской жизни в обмен на откровенность. Твердой рукой, без церемоний, боевики поставлены на колени. Так петля меньше давит на горло, говорить позволяет, хотя и вынуждает прогибать спину. И конкретно ставятся жесткие вопросы.

– Куда каждый день выходят тройки?

Боевики еще и смотреть не могут нормально. У них глаза слезятся. У них язык с перепугу пересох – проснулись от грохота взрыва и тут же ослепли, а следом за этим кто-то начал руки за спину выворачивать... Как тут не испугаться, как тут отвечать... Но переглянуться они пытаются. Значит, русский язык хорошо понимают. Сохно без промедления находит верный аргумент, чтобы поторопить мышления пленников. Пол в пещере земляной. Он с размаху бросает в землю нож. Прямо между колен ближнего боевика. Нож втыкается в землю, острым лезвием почти вплотную к гениталиям.

– Честно скажу, – добродушно и даже чуть виновато усмехается майор, но его хриплый голос в небольшой пещере кажется смеющимся громом, – относительно таких бросков я – не мастер... Часто промахиваюсь... Так куда, спрашиваю, уходят тройки?..

Потирая спину, словно от усталости, он наклоняется, вытаскивает нож из земли и поднимает руку к плечу, готовый провести следующий бросок.

– На завод... – торопливо сообщает тот, на которого Сохно смотрит.

– Работяги, значит... Это приятно. Одобряю... А то все говорят, что чеченцы – бандиты. А я многих чеченцев знаю, которые просто хорошие работяги. И вы, значит, такие же... Хорошие, честные, трудолюбивые, добропорядочные... Два раза в месяц зарплату в семью приносите... И где же этот ваш завод находится?

Майор поворачивается в сторону второго, испуганные глаза которого никак не могут оторваться от ножа, поднятого над плечом спецназовца. Эти глаза с удовольствием бы ничего не видели после ослепляющего взрыва. Но слишком значительна сила притяжения лезвия, слишком рискован сам бросок, чтобы можно было расслабиться.

– В пещере... – следует ответ.

– Пещера где? Надеюсь, не в Грозном? Не под зданием администрации республики?..

– Здесь... Рядом с селом...

– Почему ближе не устроились?

– Ближе пещер нет...

– А на самом заводе? Почему там не живете?

– Там негде жить... Холодно...

Это звучит многозначительно, но Сохно не сразу углубляется в тему, «прокачивая» более важные вопросы. Боеспособными осталось еще шесть боевиков, и кто знает, когда они вернутся.

– Куда сегодня ушли шестеро?

– На завод...

Первый словно боится, что его больше спрашивать не будут и тогда надобность в нем отпадет. Он понимает, что при подобных обстоятельствах зачастую случается с теми, в ком отпадает надобность. И потому спешит вставить собственное словечко в откровения товарища.

– Когда вернутся?

– Завтра.

– Что тащат в санях?

– Продовольствие для рабочих.

– Вот как? Так там еще и рабочие есть?.. А вы, стало быть, инженерно-технические работники... Правильно я понимаю?

Молчание выглядит виноватым.

– Ну, слушаю я, слушаю... Что, мальчики, никак краснеете, собственного высокого интеллекта смущаетесь?..

Рука майора, опустившаяся было, снова поднимается над плечом. Нож зажат в руке. Красный свет маленького костра поигрывает на тонкой кромке заточки. А сама рука будто бы колеблется, покачивается. Сохно грозит возможным промахом...

– Охрана... – едва слышно произносит второй.

– Ваша задача?

– Прийти, открыть рабочих, следить за работой... Потом забрать сделанное... Рабочих закрыть... До следующей смены... – рассказывает первый.

– Почему так ограничено рабочее время? Чем ограничено?

– Дым из щели... Чтобы не было заметно... Работают... Только в темноте...

– Это что? – спрашивает, встав за спиной пленников, полковник и бросает на землю целлофановый пакет с белым порошком.

– Рицин...

– Его делают на вашем заводе?

– Да...

– Кто делает?

– Студенты... Пленники...

– Рабы, значит... Сколько человек?

– Двенадцать...

– Что еще там делают?

– Только рицин...

– Куда рицин отправляете?

– За ним должны прийти... Через два дня...

– Во время работы часовой у пещеры выставляется?

– Нет... Все внутри...

– Вход свободный?

– Металлическая дверь...

– Вот теперь все встало на свои места... – говорит Согрин. – Этих связать еще и друг с другом. Пусть отсыпаются. Мы – выступаем... Заводская смена ждать не будет...

* * *

Теперь это настоящий марш-бросок. Никого не стесняясь, не прячась за камни, бегом, потом быстрым шагом, потом опять бегом... В открытую, по тропе. Да и кого стесняться ночью, при свете яркой луны. Темп держится постоянный... Такой темп никто не выдерживает, кроме спецназа. Бегут шаг в шаг. Не одна нога ступает, за ней вторая и третья, чтобы скрип сливался в единый звук. У каждого разведчика нога ступает одновременно с другими, как в строю на торжественном марше. А мгновения между скрипом снега под правыми ногами и левыми дают возможность услышать, что делается по сторонам. Короткие мгновения, но они важны. И никто не зацикливается на этом. Прослушивание идет автоматически.

– Жарковато нынче стало... – говорит Сохно, не боясь сбить дыхание. Его легкие марш-бросок выдерживают без напряжения. И не на такие короткие дистанции...

– Да, – в тон отвечает Кордебалет, – веничек бы сейчас добрый, березовый, и – парься... – Легкие майора Афанасьева не уступают силой легким майора Сохно, и он тоже имеет возможность разговаривать во время марша.

– Если не ошибаюсь, кто-то боялся сегодня кончик носа отморозить... – на ходу вспоминает полковник Согрин.

Он старший не только по званию, но и по возрасту и обычно старается не разговаривать в такой обстановке. Но сейчас дистанция не большая. Полковник уверен, что темп, который сам же и задает, он выдержит.

Полная нагрузка – как-то взвешивали спецназовцы свою боевую экипировку – вместе с бронежилетом переваливает за полста килограммов... Тяжеловато такую ношу просто долго таскать, а уж бегать в ней... Но в экипировке нет ни одной лишней вещи. Все предельно функционально.

* * *

Ночь меняет внешний вид окружающей действительности, но спецназовцы привыкли переносить дневные ощущения в действительность ночную и потому без труда определяют место, где под их наблюдением резко пропадали из поля зрения бандиты.

– Мы ищем вход... – Команда полковника звучит конкретно, но предназначена она для одного Сохно. Вторая команда адресована Кордебалету. – Ты – разворачивай рацию. Заказывай транспорт для наших пленных и для пленных бандитов... Докладывай координаты той и другой пещеры... Медикаменты и еду для двенадцати пленников. Расскажи про рицин. Кроме того... Сухой паек на неделю для нас...

– Еще на неделю?

– Еще на неделю.

– Подкрепление?

– Пока не надо. Но пусть держат наготове группу...

Полковник передает Шурику свою карту с отметками, а сам, не теряя времени, устремляется за Сохно. Майор же идет уверенно. Он, в самом деле, хорошо ориентируется в пещерах, знает и ощущает главное – их принцип – и потому сразу выводит в нужное место, верно определив на склоне единственную точку, где может скрываться устье.

За камнем узкая щель. Протискиваться приходится боком или проползать. Через шаг – поворот, расширение и металлическая дверь. Слабая, не бронированная и не засыпная... Дверная рама из металлического уголка заклинена между камней. Вбиты деревянные распорки. Для чего распорки? Значит, дверь к камням не крепится... Полковник переглядывается с Сохно. Майор долго прислушивается – не раздастся ли какой-то звук – и только потом светит фонарем в щели. Довольно кивает...

– Две распорки подрезать... – Он вытаскивает нож. – Дальше – хватит удара ногой...

3

Со двора Циремпила проводят в дом и сразу в комнату. Опять взяв под руки. Жестко и бесцеремонно. Только это уже совсем другие люди. Не чеченцы, или, как они себя называют, ичкерийцы. Эти больше похожи на арабов. Тех самых, настоящих, пустынных, которые представляются не в цивильных костюмах, а в бурнусах и верхом на верблюдах, и чаще с кремневым ружьем, чем с пистолетом в подмышечной кобуре.

Один из провожатых остается рядом, по-прежнему мертвой хваткой вцепившись в локоть Дашинимаева, второй осторожно стучит в дверь смежной, угловой комнаты. Из-за двери доносится непонятная реплика. Провожатый осторожно открывает дверь и входит с поклоном. Кто-то там сидит, видимо, очень важный, если к нему относятся с нескрываемым почтением откровенные бандиты.

Провожатый выходит через минуту. На незнакомом гортанном языке говорит несколько фраз второму и тоже берет Циремпила за локоть. Его не ведут, а почти тащат куда-то вниз по лестнице. Он понимает, что спускаются в подвал, потому что до этого находились на первом этаже. Подвал оказывается аккуратным помещением с лампочками, закрытыми плафонами, и электропроводкой, спрятанной в пластиковые трубы. Стены выбелены, даже сырости не чувствуется, видимо, вентиляция отлажена.

Вдоль одной из стен, очевидно, внешней, проходят в три ряда трубы. Должно быть, где-то рядом, в том же подвале, расположено автономное отопительное устройство, скорее всего электрическое, потому что не слышно шума дизельного двигателя. Трубы сушат подвал не только по стенам, но и весь воздух здесь делают сухим. Рядом с трубами провожатые ставят тяжелое жесткое кресло. Не простое. Явно спецкресло, приспособленное для ведения душещипательных бесед. Попросту говоря, допросов. На подлокотниках зажимы для рук. На передних ножках зажимы для голени. Провожатые отпускают руки пленника, тот готовится покорно сесть, не имея сил сопротивляться и не зная, что ему скрывать от этих людей, но ему и сесть не дают. Сразу начинают бить. Бьют не так, чтобы настоящему мужчине упасть, – не специалисты по рукопашному бою, – но больно. Да Циремпил и понимает, что падать нельзя, потому что лежачего будут ногами пинать.

Он сначала пытается просто защититься, потом даже пытается ответить, но он тоже не специалист по «рукопашке» и за сопротивление получает немало дополнительных ударов. В конце концов Циремпил все же падает и получает несколько увесистых пинков в живот. Один удар приходится в печень. Это очень больно, и на какое-то мгновение он даже сознание теряет. А в себя приходит, когда его уже приковывают к креслу.

Избиение совершенно непонятно. Он же сам откровенно показывал желание сесть сюда и не собирался сопротивляться. Скорее всего так элементарно начинают ломать его волю. Только зачем похитителям это необходимо? Может быть, решает все же Дашинимаев, его с кем-то спутали? Что-то они говорили про похожесть... Там еще, в доме профессора... Тогда, разобравшись и убедившись в своей ошибке, его просто убьют. Точно так же, как убили профессора Родича. Не потрудившись даже объяснить, за что...

Тюремщики пробуют на прочность замки, проверяют. И руки и ноги прикованы так, что пошевелить ими невозможно. Циремпил знает, что уже через десяток минут такая поза станет настоящим мучением. Кровь начнет застаиваться в конечностях, сначала руки и ноги будет покалывать, а потом придет настоящая боль.

– Может быть, хотя бы скажете, что вам от меня надо? – не выдерживают все-таки нервы, и он спрашивает, как только обретает возможность говорить, отдышавшись после удара в печень.

Тюремщики, определенно, глухонемые. Не общаются с ним. Правда, между собой они незадолго до этого общались и даже выкрикивали что-то во время избиения, а теперь стали глухонемыми. Заканчивают проверку, убеждаются, что хитрые замки не подведут, переглядываются молча и с удовлетворением и так же молча выключают свет и уходят. Скорее всего они просто не понимают русского языка, и вопрос Циремпила оказался им не более понятным, чем возглас птицы на лесном дереве.

Сначала темнота выглядит полной и гнетущей. И страшной из-за своей полноты. Исчезает ощущение окружающих стен, словно вокруг Дашинимаева во все стороны простирается бесконечность, Великий Космос. Правда, откуда-то доносятся посторонние приглушенные звуки, но в этой темноте они разносятся легко и потому кажутся не такими приглушенными. Более того, иногда даже кажется, что они раздаются прямо в комнате, где-то здесь, и несут в себе еще одну, очередную неприятность.

Чтобы приглушить чувство страха, Циремпил закрывает глаза. Но от этого не становится легче. Воображение при закрытых глазах работает активнее, и страх усиливается настолько, что сидеть дольше, сомкнув веки, становится невозможным. А откроешь глаза – и сразу становится легче, потому что теперь уже темнота не такая единая черная масса. В небольшие щели двери проникает из коридора свет, рассеивается, разбавляет темноту, и глаза быстро привыкают к ней. Возвращается ощущение комнаты, замкнутого пространства. Бесконечности больше нет. Космос где-то далеко и никак его не касается.

* * *

Счет времени теряется быстро. Так и должно быть. Философский настрой восточного человека помогает контролировать свои ощущения. Циремпил знает: ему может показаться громадным периодом, веком, тысячелетием то, что где-то там, в живом и живущем мире, является десятком или парой десятков минут. И потому он не знает, через какое время снова открывается дверь и заходит человек среднего роста. Свет в комнате не зажигается, и видно только яркое пятно дверного проема – до неестественности яркое после мрака. И силуэт в этом проеме. Что можно сказать, наспех рассмотрев силуэт? Только то, что вошедший в комнату человек, судя по всему, немолод, но крепок физически. Лица не видно.

Человек стоит так около минуты, внимательно рассматривает в полумраке прикованного к креслу Дашинимаева, сам оставаясь невидимым. Наконец рука его тянется к стене на уровне бедра – там выключатель. Свет вспыхивает неожиданно ярко и бьет по глазам так, что Циремпил зажмуривается.

А когда открывает глаза, он невольно вздрагивает и пытается отшатнуться вместе с креслом, к которому прикован, потому что видит перед собой себя самого...

* * *

Растерянность длится недолго. Уже через мгновение Циремпил понимает, что это не совсем он, вернее, можно предположить, что он таким когда-то станет – лет через двадцать, потому что человеку, вошедшему в подвальную комнату, уже, несомненно, не менее шестидесяти лет...

– Можете не вставать... – шутит вошедший, разговаривая по-русски с небольшим акцентом.

Циремпил молча ждет продолжения. Невозмутимо, не пререкаясь. С достоинством. Откуда-то приходит уверенность, что с появлением этого человека его ждут уже меньшие физические мучения. По крайней мере, избивать не будут. Оно и понятно... Они так похожи. Кто же захочет избивать почти самого себя...

Человек что-то громко говорит на незнакомом языке. Из-за двери появляются двое тюремщиков, что привели недавно в подвал Дашинимаева, приносят стул, который ставят против кресла. Еще несколько властных, но сдержанных слов. С Циремпила снимают оковы, и он тут же разминает руки, только сейчас почувствовав, как сильно они затекли. Тюремщики остаются стоять по сторонам, готовые в случае необходимости выполнить любую команду. Но команда звучит совсем иная. И не очень им нравится, как понимает Циремпил, потому что вызывает встречный вопрос, произнесенный предупреждающим тоном. Но команда повторяется теперь уже резче, с откровенным властным окриком, и тюремщики нехотя удаляются, закрыв за собой дверь.

– Вас, несомненно, удивляют странные обстоятельства, в которых вы оказались...

Циремпил молча ждет продолжения, не отвечая на слова, которые ответа и не требуют. Он отлично понимает, что избили его именно по приказанию этого странного человека и без такого приказания никто бы не решился это сделать. И вообще все здесь, в том числе и само похищение, и убийство профессора Родича, делается и сделано по его приказанию. Но человек пока желает показать свою личную доброту и чистосердечие – медовый голос говорит об этом откровенно. Собеседник, однако, ждет. Не получив ответа, улыбается слегка виновато:

– Меня зовут Кито. И я признаюсь, что являюсь главным виновником всех ваших неприятных переживаний. Причину моих действий вы, должно быть, уже прочитали на моем лице. Мы же с вами как братья-близнецы...

– Если только вас заморозить как следует, а мне дать возможность прожить еще лет двадцать в тишине и покое, может возникнуть такое впечатление... – мрачно соглашается Циремпил, свободно забросив ногу на ногу – вольная поза, принятая в пику собеседнику, сидящему чинно, положив ладони на колени.

Это проверка. Циремпил понимает, что просто так его не похищали бы и не убивали бы ни в чем не повинного известного человека, если бы не необходимость. Господин Кито очень в Циремпиле нуждается. И даже понятна причина этого – он нуждается именно в его лице... Не случайно два охранника, недавно избивавшие Дашинимаева, били в основном в корпус и наносили очень слабые и старательно-аккуратные удары по лицу, словно боялись на нем следы оставить. Это Циремпил только сейчас, задним числом сообразил. А если так, то стоит проверить, насколько остро чувствуется у господина Кито эта нужда в двойнике. Хотя здесь перебарщивать тоже не следует, потому что даже по корпусу тюремщики бьют больно.

– Неужели я настолько стар?.. – смеется Кито. – Странно, но сам этого обычно не замечаешь... Самому всегда кажется, что ты еще в расцвете лет и сил... Но это не великая беда... И с этой проблемой мы как-нибудь справимся...

– Чего вы от меня хотите?

– В первую очередь я хочу с вами поближе познакомиться, понять, что вы за человек, а потом уже принять решение...

– Давайте знакомиться... – с выдохом соглашается Циремпил.

ГЛАВА 4

1

Доктор отослал запрос напрямую в Лион, но ответ приходит в адрес офиса московского бюро подсектора, поскольку в штаб-квартире не знают, где находится в настоящее время Доктор. Басаргин принимает сообщение, сразу запускает в распечатку, всматривается в несколько фотографий, приложенных к нему, передает фотографии Ангелу с Пулатом и только потом начинает читать.

– В ответ на ваш запрос сообщаю. Присланные вами фотографии идентифицированы центральным компьютером. На всех фотографиях изображена мадам Джамиля Джиндан, гражданка Франции алжирского происхождения, 1955 года рождения. Из бедной интеллигентной семьи арабов-эмигрантов. Дочь учителя рисования и переводчицы со староарабского языка. Два года училась в техническом университете Сен-Дени, но так и не окончила его.

В настоящее время находится в международном розыске по линии Интерпола, французской полиции, полиции Великобритании, Испании, Колумбии и ФБР США. Впервые стала известна в юном возрасте в начале восьмидесятых годов как приближенное лицо Карлоса. Проживала во Франции легально. Однако поводов к ее задержанию не было...

– Приближенная Карлоса, и не было повода к задержанию? – спрашивает из своего привычного угла, где он всегда сидит, Дым Дымыч Сохатый.

– У них законы дурацкие... Я слышал, что Карлос даже женился, уже сидя в тюрьме... – комментирует вопрос Пулат. – Жену же тоже не арестовывают...

– Он женился на своей адвокатше, тоже офранцуженная арабка... – добавляет Ангел. – Она баба деловая. Сразу после свадьбы втрое повысила свои гонорары. И все равно отбоя от клиентов нет. Целую адвокатскую контору открыла.

– Нам бы их законы, да еще в советские бы времена... Так, глядишь, и я как-то отвертелся бы от зоны...[15] – посмеивается Сохатый. – Сейчас не сидел бы с вами, а получал бы заслуженную нищенскую пенсию и в ус не дул...

– Сначала ус отпусти... – советует Пулат. – Ты хорошо будешь смотреться с усами... И даже с одним усом, в который не дуют...

– Мне рассказывали, что во Франции вообще обстановка с мусульманами сложная... – говорит Басаргин. – Им проще арестовать своего, чем какого-нибудь араба... Сразу шум поднимается... Дискриминация... Недавно Брижит Бардо судили и крупно оштрафовали за то, что она против арабов резко выступила. Непонятно только, кто кого там дискриминирует... По демографическим прогнозам, там скоро количество избирателей-арабов превысит количество избирателей-французов... Ждут серьезных проблем... Но... Мы отдалились от темы... Я продолжаю и прошу не перебивать... Итак, очевидного повода для ареста не было, и за ней только время от времени присматривали... Потом Джиндан исчезла из поля зрения французской полиции и объявилась в Колумбии... Тогда попала в сферу интересов Интерпола как крупный кокаиновый дилер. Причем стала дилером, практически не имея собственных средств. Очевидно, работала с деньгами Карлоса. Чуть позже занималась поставками оружия колумбийским партизанам. Но этот факт не доказан. Была арестована в Испании, но совершила побег по дороге в здание суда. По косвенным данным, побег был организован по просьбе Карлоса боевиками баскской террористической организации ЭТА в обмен на большую партию «состава „С“[16] и «семтекса»[17]. После побега Джамиля Джиндан полностью переходит на нелегальный образ жизни и теснее сотрудничает с Карлосом. Принимает участие в некоторых громких террористических актах. Впоследствии работает с собственной группой, большей частью на Ближнем и Среднем Востоке. Есть данные, что Джиндан стажировалась в специальных лагерях в Ливии, в первую иракскую войну ее видели в Кувейте, где была совершена попытка крупного террористического акта против американских военных. Накануне событий 11 сентября в Нью-Йорке Джиндан провела неделю в США и имела прямые контакты с людьми, связанными с террористическими акциями, после чего попала в картотеку ФБР. Дальнейшее местонахождение и род занятий неизвестны. Прямой связи Джамили Джиндан с террористическими актами в последние годы не зарегистрировано.

– В молодости она была, наверное, красавицей... – говорит Ангел и кладет на стол распечатку с фотографий. – А по какому поводу мы ею интересуемся?

– Кто посылал запрос?

– Это ты у нас спрашиваешь? – удивляется Пулат. – Насколько я понимаю, связь со штаб-квартирой ведешь только ты... Кроме тебя, этим занимаются Доктор и Тобако, но их сейчас нет на месте...

– Да, может быть, запрос был от них...

Басаргин включает спикерфон и набирает номер мобильника Тобако.

– Слушаю, Саня...

– Привет. Как дела?

– Сегодня вылетаю. К вечеру буду на месте, – сразу отвечает Андрей, не углубляясь в тему при разговоре по телефону.

– Ты в Лион запрос посылал?

– Нет.

– Значит, это Доктор. Он дома... Если так, то, судя по всему, там назревает серьезная ситуация. Будь готов вылететь туда. Прямой рейс есть?

– Нет. Придется транзитом через Екатеринбург. Доберусь.

– Жди звонка. Если звонка не будет, вылетай сюда.

– Добро.

Басаргин набирает номер мобильника Доктора.

– Да, гражданин командир. Я весь – внимание, – отвечает Доктор. – Только внимание мое дробится при сложной дорожной ситуации. Пытаюсь выбраться из пробки через трамвайные рельсы встречного направления... А это запрещено правилами и вообще опасно для жизни.

– Не задави трамвай... Ты запрос в Лион посылал?

– Да. По просьбе областного управления ФСБ.

– Ответ пришел нам. Я переброшу на твой адрес. Это как-то касается твоего расследования?

– Напрямую. Запрос был на женщину, под подкладкой шубы которой перевозился расфасованный рицин. Она прикрывалась именем жены владельца местного кафе, азера из Баку.

– И что?

– Но оказывается, что жена Баку не покидала. А по ее документам в городе жила эта женщина. Жила три недели, потом слетала с лжемужем в Баку и вернулась с грузом. Летели через Екатеринбург, потому что от нас нет прямого рейса... Сейчас проверяется возможная ниточка в Екатеринбург. Нет ли у них связей там...

– Ты попадаешь в точку. Ситуация серьезная. Женщина еще серьезнее. Она работала еще с Карлосом и способна на многие гадости. Ее надо немедленно брать под контроль и раскручивать все ее связи. Тобако готов вылететь тебе в помощь. Если надо, звони ему. Могу отправить всю бригаду отсюда. За исключением одного человека, который всегда может понадобиться мне...

– Пока надобности не вижу. По этой женщине активно работает местная ФСБ. Ее контролируют в больнице. Сама она почти не ходячая. Держась за стенку до унитаза ползает... Как познакомлюсь с ответом, сообщу, что и кто мне может понадобиться...

– И Андрею, и мне. Жду звонка.

– Еду домой.

* * *

Доктор звонит уже через полчаса. Басаргин, посмотрев на табло определителя, включает спикерфон.

– Саня! Я до дома еще не добрался и сообщение не просмотрел. Но сразу позвонил майору Леонченко из ФСБ... Это по его просьбе я отправлял запрос. Он и сказал мне... Наша подопечная сбежала. Может быть, ползком. Не знаю. Андрею я позвонил. Он летит в Екатеринбург.

– Я высылаю остальных.

– Мне еще нужен Зураб. Работа с диаспорами. Не хочется доверяться местным кадрам.

Басаргин смотрит на часы:

– Он прилетит через полтора часа. Сразу отправлю к тебе. Вместе с Ангелом и Сохатым.

– Ангел поедет на машине, а Зураб пусть летит самолетом. Прямой рейс только вечером. Дневной есть на Екатеринбург. Прилетит примерно в одно время с Тобако. Я вышлю в Кольцово машину, их встретят.

– Хорошо. Я встречу Зураба в аэропорту и отправлю к тебе... Что еще надо?

– Всю информацию по связям этой женщины.

– Запрошу Лион.

– Тогда все.

Басаргин кладет трубку и тут только замечает, что трое его помощников уже вышли в коридор и стоят там, одетые. «Маленький капитан» прячет в рукав кассету с метательными ножами...

– Домой мы всегда едем быстрее, чем из дома, – говорит Ангел. – Утром будем на месте.

– Зураб с Андреем будут там уже вечером.

– Подготовят для нас почву. Счастливо оставаться.

– Стоп. Не так сразу... Мне хотелось бы оставить здесь кого-то. По принципу «кто не местный?» остается Виталий. Ангел с Сохатым лучше знают обстановку в городе.

Пулат кивает и снимает с предплечья кассету с ножами.

– Это даже лучше. У меня в Москве куча дел личного характера.

2

Доктор добирается-таки до дома, сразу включает ноутбук, с которым обычно не расстается, отправляясь в командировку, и принимает пересланное Басаргиным сообщение о мадам Джамиле Джиндан.

– Пообедаешь? – спрашивает жена, бывшая секретарша Доктора в те времена, когда он, будучи нелегальным резидентом подсектора Интерпола по борьбе с распространением наркотиков на Урале, официально возглавлял отделение французского фармакологического концерна.

– Мне только работа помогает сохранить фигуру, – не отрываясь от монитора, отвечает Доктор. – Времени нет. Надо ехать.

Распечатав страницы, он сворачивает их в трубочку, улыбается жене и отправляется в областное управление ФСБ. Майору Леонченко звонит уже из машины. Естественно, у майора времени, как обычно, нет.

– Может быть, через пару часов?.. – спрашивает неуверенно.

Майору не хочется совсем отшивать интерполовца, услугами которого он не прочь иногда воспользоваться.

– У меня данные на Джамилю Джиндан.

Пауза непонимания длится недолго.

– Это?..

– Это она и есть... Гражданка Франции алжирского происхождения. Серьезная злобная баба, которую ваши сотрудники упустили, как я думаю, на погибель своим землякам. Она когда-то ходила в доверенных лицах Карлоса.

– Я выхожу... – говорит майор без паузы.

– Еще мне нужен адрес квартиры, где жили азер и Джамиля.

– Там сейчас засада.

– Мне необходимо посмотреть. Обыск проводили легкий, чтобы не спугнуть. Так я понимаю. И скорее всего даже без ордера.

Леонченко не воспринял последнюю фразу как обвинение. Наверняка он ее просто не услышал. Некоторые люди хорошо умеют слышать только то, что хотят услышать.

– Сейчас, одновременно с засадой, идет полный обыск.

– Предупреди своих, чтобы меня приняли как дорогого гостя. Я своим запросом сэкономил вам по крайней мере неделю времени, пару вагонов сил и железнодорожную цистерну пересоленного пота.

– Хорошо. Я с тобой поеду.

– Тогда одевайся. Я уже подъезжаю.

Майор спускается с крыльца в сопровождении молодого и очень важного внешне парня, в лице которого без труда читается стажерская уверенность в будущем великого оперативника и вообще спасителя государства. Куртка на левом боку отдувается весьма внушительно. Парень еще не умеет носить подмышечную кобуру так, чтобы это было малозаметно со стороны.

– Молодой человек с нами? – спрашивает Доктор.

– Стажер... – подтверждает Леонченко мнение Доктора. – Постигает азы службы.

Доктор протягивает руку.

– Сергей Васильевич, – представляется стажер.

– Виктор, – просто представляется в ответ Гагарин. С высоты своих пятидесяти с хвостиком лет, в отличие от двадцати с небольшим лет стажера, он не нуждается в солидности. – Иногда меня зовут Доктор Смерть.

– Чаще его зовут просто Доктор... – улыбается ситуации понятливый майор ФСБ.

– Понял... – говорит и Сергей Васильевич, показывая, что он тоже понятливый.

– Поехали. Улица Курчатова. Знаешь?

– Я еще не совсем москвич. Родной город помню...

* * *

В этот раз даже сам Доктор не может навскидку определить, куда спрятались машины ФСБ. По крайней мере, во дворе дома, куда они заезжают, машин, откровенно похожих на служебные, не наблюдается. Стоит парочка, но без антенн. Обыкновенные «жучки», вид, привычный для каждого российского двора.

– Второй подъезд, – сообщает Леонченко.

Доктор проезжает к четвертому и ставит свою машину там. Благо во дворе есть маленькая стояночка. Есть где поставить две-три машины и не загораживать проезд другим.

Дверь подъезда металлическая, с домофоном. Естественно, если в квартире засада, на звонок домофона никто не ответит. Поэтому Леонченко звонит снизу по мобильнику. Только после этого набирает на домофоне цифры и не забывает посмотреть по сторонам. Этим же – излишне откровенно! – занимается стажер.

– Сергей Васильевич, вы всех хотите оповестить о своей предельной профессиональной осторожности? – спрашивает у него Доктор.

Сергей Васильевич краснеет, как девица на выданье, и отвечает одним словом:

– Понял...

Дверь квартиры на третьем этаже открывают без звонка. Высокий мрачный человек в гражданском встречает молча, чтобы производить как можно меньше звуков в подъезде, и сразу пропускает в квартиру. Разумная мера, если здесь устроена засада. Но этим он лишает Доктора возможности прислушаться, как тот собирался, не слышно ли будет голосов из квартиры, если приложить к двери ухо. Впрочем, дверь с мягкой обивкой поверх металла звуки должна, по идее, глушить, если только за ней не стрелять слишком часто...

Квартира ухожена. Доктор бывал в нескольких квартирах, снимаемых азерами, обычно там бывает грязно и неуютно. Здесь чувствуется даже некоторый лоск. Приличная мебель, ковры на полу. Должно быть, сказывается, что квартира не съемная, а купленная.

Троих офицеров группы захвата Доктор вычисляет сразу. У них под куртками просматриваются бронежилеты. Наготове пистолет-пулеметы «клен», незаметные для неопытного глаза при ношении. Кроме того, эти трое не участвуют в обыске. Еще трое – оперативники. Один – эксперт, как подсказывает его раскрытый «дипломат».

– Отпечатки мне сбросите на дискету... – сразу обращается Доктор к эксперту.

Тон не приказной, но авторитетный, не терпящий возражений.

Эксперт бросает вопросительный взгляд на майора. Леонченко кивает, подтверждая право незнакомца на такое требование.

– Это представитель Интерпола, Виктор Юрьевич Гагарин. Правда, сам он любит, когда его зовут Доктором Смерть или просто Доктором. Женщина проходит по их розыску.

– Так даже! Хм-м... – с непонятным восхищением хмыкает один из оперов. – Любопытная, значит, тетка... Вы знаете, что в больнице произошло?

– Что произошло в больнице? – спрашивает Доктор.

– Старший лейтенант Мазур... Ему, значит, гипс наложили, чтобы подозрений не вызывать... Увидел, как женщина... Как бишь ее?..

– Джамиля Джиндан...

– Вот-вот... Эта самая Джамиля Джиндан, значит, идет к лестнице. Мазур за ней хромает. Она даже не оборачивается. На Германа, на Мазура то есть, внимания не обращает, за стенку рукой придерживается, еле живая. Выходит... Старлей наш, значит, слегка опаздывает и потому вприпрыжку на одной ноге... За ней... Только дверь открывает, через порог перепрыгивает на лестничную площадку, а она там, за дверью... Ножку ему подставляет, бьет в солнечное сплетение, старлей, значит, падает на перила, она его под ноги подхватывает и сбрасывает в пролет... Понимаете?

– Не вполне... – мрачно говорит Доктор. – Мне трудно понять, как оперативник может позволить женщине, и не слишком молодой, к тому же травмированной, так с собой обращаться...

– Так вот, значит, происходит это дело... – рассказчика не смущает реакция интерполовца, он мадам Джиндан откровенно восхищен.

– Не он ей позволил, а она себе позволила... И не позволила ему... – вмешивается в разговор второй опер. У этого голос откровенно осуждающий, почти возмущенный. – Хорошо хоть только третий этаж... Сломал ту ногу, что была в гипсе без перелома. Вместе с гипсом, кстати сказать, сломал... Разорвал связки на второй ноге и сломал руку в локте. Теперь лежит там же на полном законном основании и в полной упаковке... В наш госпиталь его только вечером перевезут... Сколько лет этой Джамиле?

– Пятьдесят пятого года рождения... Судя по фотографиям, выглядит моложе... Франция может позволить женщине пользоваться средствами для омоложения лица... В таких случаях всегда следует ориентироваться по рукам. Руки женщину выдают всегда... В первую очередь пигментацией кожи... Независимо от того, умеют эти руки бить мужчин или не умеют... – читает Доктор маленькую лекцию и проходит дальше. Во второй комнате третий оперативник сидит за столом и разбирает документы. Оперативник протягивает Доктору руку.

– Есть что-то интересное?

– Пока ничего особого. Квитанции по оплате за квартиру, за телефон... Множество междугородних и международных разговоров. Это следует проверять... Много возни...

– Если ты не будешь против... – обращается Доктор к Леонченко, подошедшему сбоку. – Я бы подключил к международным проверкам спецов Интерпола. Это увеличит скорость...

– Буду только рад. – Майор действительно рад. Он знает, какая волокита с такими проверками и как телефонные станции других государств реагируют на запросы следственных органов России, даже скрепленные прокурорской визой в своей стране. Да и саму подобную визу получить – еще одна трудная проблема. – Я сделаю тебе копию распечаток.

– Это долго. Я просто заберу эти и верну тебе через пару часов.

– Не потеряй.

На подобное Доктор даже не отвечает. Оперативник за столом передает в руки Доктора стопочку из десятка листов.

– И вот еще две какие-то квитанции. Что это такое? – Он передвигает к майору Леонченко два небольших листка. – Свежие. Суммы уплачены небольшие, но это что-то явно не бытовое. Время исполнения заказа через два дня. И в первой и во второй.

Леонченко рассматривает бумажки. Передвигает по столу к Доктору.

– Позвони в управление, – говорит оперу, – пусть по названиям предприятий вычислят их профиль. Оплаченный заказ.

– Уже позвонил... – Оперативник для убедительности кладет руку на трубку мобильника, лежащую здесь же, на столе. – Разберутся, сразу сообщат.

Доктор совершает небольшую экскурсию по квартире.

– Если можно, ступайте осторожнее, – просит его офицер группы захвата. – Полы здесь скрипучие. Кто знает, в каких отношениях эта Джамиля с соседями снизу... Позвонит, поговорит, ей сообщат...

Доктор кивает:

– Я и так стараюсь... Раз в год обедаю, а все равно... Вес мешает.

Офицер уважительно окидывает двухметровую фигуру Доктора снизу доверху и обратно.

На столе у оперативника звонит мобильник. Слышится не обычный почти для всех мобильников мелодичный звонок, а какой-то неприятный скрип, но обладателя трубки он, видимо, устраивает больше – не спутаешь с другим. Доктор из соседней комнаты слушает разговор.

– Понял. Хорошо. Я записал... И то и другое.

– И что там? – спрашивает Леонченко.

– Квитанции выписаны в двух маленьких полиграфических предприятиях, как они сами себя называют. Говорят, это просто мини-типографии с примитивной техникой... Дупликаторы. Трафаретная печать. Обычный перечень заказов – бланки, накладные, ценники.

– Понятно... – кивает майор. – Наверное, какие-нибудь меню для кафе заказывали...

– А почему в разных типографиях? – интересуется Доктор из дверного проема.

– Мало ли что? Не успевают сделать оба заказа сразу. Вот и распределили.

– Можно адресами поинтересоваться?

Опер называет адреса мини-типографий. Доктор не записывает. Память его пока не подводит.

– Я загляну туда... – обещает Доктор. – Можно взять квитанции с собой? Верну вместе с платежками за телефон.

– Да бога ради, – соглашается Леонченко. Он любит, когда кто-то делает работу за сотрудников его следственной группы.

Доктор забирает квитанции и делает рукой прощальный жест:

– Оставляю вас на боевом посту. Я поехал. Дверь закройте.

3

Господин Кито улыбается. У него улыбка слегка застенчивая и вызывает у незнакомого человека симпатию. Циремпил всегда держится в жизни внешне серьезнее, всегда старается выглядеть более уверенным в себе человеком. Он даже считает себя достаточно жестким в отношениях с людьми. И потому улыбается не по всякому поводу, а только когда это действительно необходимо.

В этом сразу чувствуется разница характеров. Мягкий и застенчивый, каким господин Кито представляется, не сможет одним голосом управлять бандитами, которые без разговоров, без объяснений пристрелили Родича. Это отпетые отморозки, для которых ничего не значит человеческая жизнь. Точно так же обычный человек убьет комара, как они равного себе, и не почувствует угрызений совести, как не чувствуют они. Но они, эти люди, подчиняются улыбчивому человеку. Это значит, что за милейшей улыбкой скрывается жесточайшее чудовище. Циремпил прекрасно понимает все это и на улыбку не покупается.

– Мне представляться, думаю, надобности нет... – говорит он. – Мои документы, надо полагать, вам уже передали.

– Да, господин Дашинимаев. Я знаю ваши паспортные данные. Но мне хотелось бы получше узнать, что вы за человек. Ведь каждый из нас – индивидуальность. Каждый старается, а если не может, то хотя бы мечтает быть ярче, значимее. Вот я и хотел бы узнать, в чем ваши стремления.

– Зачем вам это?

– Я мог бы просто сказать, что вопросы здесь задаю я, но я не буду так резко давить на вас в самом начале нашего диалога. Он предвидится достаточно длинным, а любое давление может только ожесточить отношения. Мне этого не хотелось бы.

– Я так понимаю, что вы все же оставляете за мной право задавать вопросы?

Циремпил не говорит, он ворчит и не скрывает своего далеко не радужного настроения.

– Естественно. Вы правильно понимаете. Но только, учтите это, в ответ на взаимность. Мы с вами каждый удовлетворим любопытство противоположной стороны. И это вызовет взаимное удовольствие. Итак, вы хотите знать обстоятельства, вынудившие меня поступить с вами достаточно жестко...

– Если не сказать более точно, если не назвать событие собственным именем, то пусть это называется «жестко». Естественно, я хочу это знать.

– Каждый человек стремится знать свою судьбу. Давайте сделаем простое обобщение... В утрированном виде это стремление выливается в обращение к гадалкам, к астрологам, к ясновидящим, прорицателям, экстрасенсам и прочим. Кого-то это, как все мы знаем, коробит, хотя, по большому счету, это естественное стремление. В более сиюминутных вещах это выглядит вашим нынешним желанием. А сиюминутные вещи по своему принципиальному содержанию не отошли слишком далеко от перспективных... Итак, вы обращаетесь ко мне с вопросом, считая меня своего рода прорицателем...

– Вы философ? – вполне серьезно спрашивает Циремпил.

– Нет, я психолог... Социальный психолог... Не медицинский... – задумчиво отвечает господин Кито. – Хотя психология не может жить без философии, а скорее, наоборот, философия не может существовать без психологии, потому что иначе ей просто не на что опереться в своих заумных, а чаще и ненужных рассуждениях... Я потому так говорю, что почитываю иногда, помимо психологических, еще и современные философские труды. Это бывает интересно, но чаще бывает, как я сказал, никому не нужно. И я просто отбрасываю такое чтиво, не добравшись до сути. Меня лично интересуют только национальные и социальные взаимоотношения людей... Эту тематику, даже философского изложения, я стараюсь изучать. Это связано с тем, что я плотно занимаюсь вопросами глобализма, рассматривая это явление, и антиглобализм в том числе, как социально неизбежное. Как психолог, я могу предсказать в скором будущем разрушение антиглобализмом, набирающим все больше обороты, всех мировых структур и порядков. Еще каких-то два-три десятка лет, и мир перевернется только потому, что неграмотный негр в пустыне Намиб тоже хочет смотреть телепередачи... Вы понимаете, о чем я говорю?

– Не очень. Я далек от этих проблем... – отвечает Циремпил, понимая, что господин Кито очень доволен собой и любуется тем, что говорит. Он любит производить впечатление и умеет это делать. И на такой черте характера когда-нибудь можно сыграть, чтобы добиться своего.

– Ах да... У вас в России еще почти не знакомы с движением антиглобалистов, потому что сами вы только недавно вырвались из потенциальных их сторонников, хотя и стремительно подкатываетесь к глобалистам. Но это вас в будущем и погубит, как погубит всю Европу и Америку. Но сейчас в мире только десять процентов населения получает все блага цивилизации и владеет основными финансами мира. Остальные люди живут на грани выживания, и многие за этой гранью. При этом население развитых стран на всей планете стремительно сокращается, но еще более стремительно растет население, скажем так, в недоразвитых регионах. И чем больше разница, тем быстрее придет конец всеобщему установившемуся порядку. Кто сумеет подготовиться к грядущим переменам, тот будет существовать, кто не сумеет, будет уничтожен. Поверьте мне... Еще двадцать-тридцать лет, не более... И все произойдет. Очень быстро произойдет, как лавина покатится.

– Наверное, это интересно рассмотреть в подробностях, хотя я не вижу, какое могу иметь к этому всему отношение. Почему желание негра из пустыни Намиб может заставить кого-то похитить меня или застрелить профессора Родича...

– Простите, я, как обычно, оседлал своего конька... И отвлекся от темы... Ситуация, в общем-то, предельно проста. Вы, вероятно, уже догадались, что я сам и мои подчиненные люди не во всем соглашаемся с законами государств, в которых мы находимся...

– Я догадался... – кивает Циремпил.

– Кстати, я хочу предупредить вас, что, возможно, через несколько часов мы покидаем Германию, где вас могут хватиться и разыскивать, и переедем, вероятно, в Данию. Это еще не решено окончательно. Мне сообщат из полиции, как обстоят дела с убийством вашего профессора. Если вас будут всерьез подозревать и разыскивать, то вы, конечно, должны будете покинуть эту страну...

– Меня подозревать? – изумляется Дашинимаев.

– А как же... Вы же были в его доме в момент убийства...

– Спасибо... Вы несказанно меня радуете...

– Не стоит благодарности. Я по своим связям попытаюсь вас прикрыть... Но сейчас речь не об этом. А о том, что мы, несмотря на свои связи с полицией всех стран, находимся, грубо говоря, вне закона...

– Можно откровенный вопрос?

– Я постараюсь ответить на него откровенно.

– Уже несколько раз прозвучало слово «мы»... Кто такие – «вы»?

– Да, это естественный вопрос с вашей стороны, и я ждал его. Мы – это люди, которые не желают развития процессов глобализма и своими способами пытаются добиться более справедливого положения вещей в существующем мире. Вас устроит такое объяснение?

– Значит, вы антиглобалисты?

– В какой-то степени нас можно назвать и этим именем. Только мы более радикальны и работаем на ускорение процесса...

– Террористы? – Циремпил с трудом произносит это слово, потому что оно может быть воспринято и как оскорбление.

– Можно, конечно, и так нас назвать... Это, наверное, наиболее точное слово, хотя оно отражает только физическую составляющую явления, оставляя без внимания философскую и, естественно, социальную...

– Политическую...

– Нет. Здесь я с вами категорически не согласен. Именно, и в первую очередь, социальную... Потому что политическая деятельность предполагает решение совсем других вопросов и совсем другими методами. Политика по своей сути продажна и либеральна. А настоящий террор всегда был только социально-радикальным явлением, потому что он во все века преследовал конкретные цели... А политика не может быть конкретной...

– Меня все же больше, – усмехается Циремпил, – волнуют личные переживания. Мои личные... И потому я хотел бы от теории вернуться к настоящему положению вещей. Какое я имею ко всему этому отношение, кроме природного сходства с вами?

– Никакого...

– Только сходство?

– Только сходство.

– Тогда я вижу единственный вариант, согласно которому я могу сослужить вам какую-то службу. Вы хотите, чтобы меня посадили вместо вас в тюрьму! Или же убили бы вместо вас, а вы тем временем занялись бы своими делами... Правильно я это вижу?

Циремпил спрашивает о своей предполагаемой смерти спокойно, без испуга, даже с легкой насмешкой. Он полностью владеет собой, и это позволяет ему надеяться правильно сориентироваться, когда подойдет нужный момент. А такой момент вполне может представиться, если ты морально к нему готов.

Господин Кито на это только улыбается. Добро так, как ребенку.

– Вы насмотрелись кинофильмов... В жизни дело не всегда обстоит так трагически. Если нет необходимости в чьей-то смерти, человека не будут убивать. И это вовсе не вопрос нравственности, а сугубо вопрос личной безопасности, поскольку каждая насильственная смерть вызывает следствие. Полностью гарантировать отсутствие оставленных следов не может никто и никогда. Следовательно, не стоит приближать свой арест лишней против себя уликой, лишним фактом, лишним следствием... Вот и все.

– Мы опять отдалились от темы, господин Кито. А мне все же не хотелось бы обращаться ни к гадалке, ни к астрологу.

– Да, вы правы. Ваша задача – на время заменить меня.

ГЛАВА 5

1

– Я в детстве однажды больше часа просидел без движения... – шепотом рассказывает Сохно в микрофон, не отрываясь от работы. Его голос хорошо слышится в наушниках. – Рядом с улеем... Наблюдал, как улетают и прилетают пчелы. Очень нравилась их деловитость... Монотонно и без отдыха... Жужжат, жужжат и жужжат... Работают, работают и работают... Какое у пчел терпение!

– Ты уже тогда знал, что терпение тебе пригодится во время службы в спецназе? – издалека спрашивает Кордебалет. Он уже доложил, что завершил сеанс связи. И сейчас сворачивает растянутую антенну и готов через пару минут присоединиться к товарищам.

– Тогда я уже знал, что терпение пригодится всегда, во время любой службы... – отзывается Сохно. – Но что буду военным, это я, конечно, знал...

Он большим боевым ножом, всегда отточенным до предельной возможности, терпеливо, миллиметр за миллиметром, выстругивает распорку, крепящую дверную раму в скале. И старается, чтобы нож не коснулся спаренного металлического уголка. Соприкосновение двух металлов вызывает звук, который может далеко разнестись по пещерному коридору. Его могут услышать и насторожиться. Жизнь в пещере идет и дает о себе знать. Какие-то встречные звуки время от времени доносятся изнутри. Несколько раз даже слышатся отдельные слова. И каждое подобное нарушение тишины заставляет Сохно прерываться и замирать в напряженном ожидании – не раздадутся ли в коридоре чьи-то шаги?.. Собственно, разведчикам хотелось бы этого. Выход человека или даже трех человек на свежий воздух решил бы вопрос быстро. По идее, можно было бы вообще здесь дожидаться этого выхода. Но неизвестно, сколько человек выйдет, чтобы отправиться в жилую пещеру, – трое или шестеро. Если выйдет шестеро – это тоже предельно упростило бы ситуацию. При неожиданном нападении шестеро – ненамного более сильные противники, чем трое. Спецназ ГРУ привык работать при таком раскладе сил. Но может статься и так, что трое выйдут, а трое останутся с пленниками и будут наблюдать за выходом с другого конца длинного коридора и тогда, при возможном получении сигнала опасности, просто уничтожат пленников. Лучше не рисковать чужими жизнями, не ждать у моря погоды, а действовать предельно активно самим. В любом случае после выхода бандиты будут настороже. А внутри они чувствуют себя в безопасности и не ждут нападения. И потому Сохно усердствует, «грызет» ножом, а не режет деревянные распорки, проявляя свои обычные качества – терпение и аккуратность.

Кордебалет упаковывает рацию в ранец, ранец пристраивает за плечи и подходит к товарищам тогда, когда первая распорка уже высвобождена. Фонарь полковника Согрина светит не прямо в место работы, а в металл двери, чтобы свет рассеивался и не бил резким лучом через щель в коридор. При каждом звуке изнутри, намекающем на возможное движение, фонарь гаснет.

– Долго еще? – интересуется Кордебалет.

– Час уйдет...

– Тебя подменить?

– Не доверяю... – ворчит Сохно.

– Успеем?

Майор не отвечает.

– Если кто-то пожелает погулять, заметит... – говорит Согрин.

Он просовывает пальцы в щель и пробует надавить. Дверная рама шевелится.

– Обязательно заметят... – соглашается Кордебалет.

– Если что, в критический момент бью ногой, и атакуем... – предупреждает полковник.

– Тише... – шепчет Сохно.

Гаснет фонарь. Изнутри слышатся шаги и чеченская речь.

Согрин смотрит в щель. Но звуки больше не приближаются к двери. Наоборот, глохнут где-то в стороне. Значит, удалились в боковой проход. Следует иметь в виду, что здесь есть боковые проходы. Это может принести неприятность. Едва голоса и шаги стихают, Сохно оглядывается:

– Разделились... Они разделились...

Это звучит обращением к командиру с требованием немедленного действия.

– Как открыть? Загремит... – говорит Согрин.

Сохно убирает нож в ножны и запускает пальцы обеих рук за уголок дверной коробки. Тянет на себя так, что даже в темноте видно, как вздулись жилы на его мощной шее.

Попытка... Еще одна...

– Шурик...

Кордебалет пользуется тем, что он выше ростом, и делает захват почти у верхнего угла. Полковник надавливает плечом в противоположный бок.

– Главное – не уронить...

Суставы хрустят от усилий, немеют вцепившиеся в промерзший металл пальцы. Но дверь покачивается сильнее. Еще рывок... Еще один...

– Стоп... Стоп...

Сохно снова вытаскивает нож, вдавливает лезвие в клин и продавливает сам клин сильно книзу. Добавляет глухой удар кулаком сверху вниз.

– Пробуем! Еще раз...

Новая попытка. Теперь дверь держится уже совсем неуверенно. Последний рывок, и она разворачивается по оси.

– К стене... – хрипло командует в микрофон полковник, стараясь удержать сорванную вместе с металлической дверной коробкой дверь в равновесии. – Осторожнее... Осторожнее, Толя... Шурик, тяни... Ставим...

Дверь, в самом деле, тяжелая, и они втроем ее еле-еле удерживают от падения после такого мощного одновременного приложения сил. Но все-таки прислоняют к стене почти без звука.

– Вперед! – звучит команда полковника, и не дается времени даже на то, чтобы перевести дыхание после протяжного напряжения.

И Согрин же первым обнажает нож...

* * *

Дыхание они переводят только после того, как в несколько бесшумных скачков достигают развилки коридора. Только один раз зажигается и сразу гаснет фонарь полковника, проверяющего позицию. Мгновения хватает, чтобы оценить обстановку. Позиция не самая удобная, если не вообще опасная. Спрятаться можно только за углом и дожидаться, когда из бокового коридора появятся те двое, что, судя по голосам, туда ушли. А что, если кто-то пойдет по главному коридору, желая присоединиться к первой паре? Более того, а что, если кто-то пойдет и на всякий случай или даже просто нечаянно наведет луч своего фонаря на то место, где недавно была дверь? И сразу тревога...

Полковник думает недолго.

– Толик, – обращается к Сохно. – Ты – здесь... Мы – туда...

В темноте не видно, как кивает майор. Наушник доносит только его спокойное:

– Угу... Обеспечим в лучшем виде...

Сохно не оборачивается и не смотрит вслед уходящим товарищам. Все равно ничего не видно, как и не слышно – Согрин с Кордебалетом шагают совсем беззвучно. Он просто приседает, прислоняясь спиной к стене. Так, то ли отдыхает, то ли дожидается противника с невозмутимостью уверенного в себе человека. Тишина длится чуть меньше пяти минут. Это Сохно определяет, не глядя на светящуюся зеленью стрелку «командирских» часов.

Опять шаги... Майор вслушивается. Уходили, кажется, двое... По крайней мере, как слышно было из-за двери, разговаривали двое. Сейчас, судя по шагам, идут трое. Да... Трое... Один что-то говорит. Сохно почему-то кажется, что этот говорун ворчит на кого-то, выказывая свое недовольство. Нотки брезгливого презрения звучат отчетливо.

Расстояние сокращается. Когда майор определяет дистанцию в десяток метров, он отрывается от стены и осторожно выглядывает за угол. Два фонаря. Два человека. Между ними третий. Не в «камуфляжке». Понятно. Это один из рабочих, и ворчат, вероятно, именно на него. Очень неудобную позицию занял этот рабочий. Отделяет одного боевика от другого, мешая майору быстро нанести несколько ударов.

Сохно пытается рассмотреть фигуры, не опасаясь, что на него наведут фонарь. Боевики светят себе под ноги. Боятся споткнуться. Ну, это уже их заботы. Сохно споткнуться не боится, но сразу понимает, что срединное положение рабочего не позволяет ему атаковать открыто и эффективно с короткой дистанции – ножевой. И потому он убирает нож и осторожно вытаскивает из чехла на спине другое специфическое оружие спецназа – остро заточенную саперную лопатку. При желании или необходимости такой лопаткой можно бриться. И тут же сдвигается чуть в сторону от угла, пропуская идущих.

Первый проходит в полутора метрах и сразу поворачивает в главный коридор. За ним туда же шагает рабочий – еле ноги переставляет, изможден до крайности. К одной из ног в дополнение ко всему привязана веревка, конец которой в руках у боевика. Тот время от времени за веревку подергивает, «выравнивая» шаг пленника. И еще подталкивает рабочего стволом автомата в спину. Сам шагает в коридор, но что-то заставляет его остановиться и обернуться, натянув веревку. Он еще не перевел фонарь. Он думает. Наверное, почувствовал сквозняк, идущий от входа. С дверью сквозняка, наверное, не было.

Фонарь неестественно медленно переводится. Луч тугой, напоминает собой тяжелую дубинку...

И в это время Сохно в скачке бьет заточенным ребром лопатки прямо в лоб. Майор не дожидается результатов своего удара, сразу – два шага вперед, сильный толчок в плечо рабочему, отчего тот просто падает, одновременный разворот своего тела для завершения размаха по полной амплитуде, и еще один скачок с ударом. Боевик даже повернуться не успевает и не понимает, откуда пришла к нему смерть...

* * *

Полковник Согрин и майор Афанасьев в темноте добираются по главному коридору до новой развилки. Однако перед ними не стоит задача выбора. Левый рукав более широкий, кроме того, он доносит недалекие звуки и легкий запах гари. Но обстановка заставляет быть осторожными, и именно осторожность заставляет пренебречь правилами безопасности и ради безопасности же, отставив руку в сторону, включить на мгновение фонарь. Рука отставляется для того, чтобы случайный выстрел, если он раздастся из темноты, прошел в стороне. Обычно стреляют, ориентируясь на положение, при котором фонарь держат перед собой.

В малом коридоре, метрах в восьми от основного, видна перегораживающая проход металлическая дверь. Удается даже рассмотреть внешний засов. Следовательно, дверь открывается снаружи. Очевидно, сюда закрывают пленных рабочих, когда их смена заканчивается.

– Рапсодия, я Бандит. С бандитами покончено. У меня один из пленных рабочих. Мальчик... Дождитесь, он даст информацию.

– Я Рапсодия. Понял тебя... Догоняй...

Шаги в коридоре раздаются через пару минут. Шаги одного человека. Это пленный рабочий. Сохно передвигается за его спиной совершенно неслышимый.

– Куда первые двое ходили? – спрашивает Согрин, когда майор с рабочим оказываются в трех шагах от них.

– Склад готовой продукции. Мальчик говорит, там около пятисот килограммов рицина.

Полковник на мгновение включает фонарь, чтобы посмотреть в лицо мальчику. Это в самом деле мальчик, но с изможденным старческим лицом, изъеденным морщинами.

– Ты откуда, сынок? – тихо спрашивает Согрин. Теперь уже не в микрофон.

– Из Ярославля... – отвечает рабочий севшим хриплым голосом.

– Как тебя зовут?

– Анатолий.

– Сюда, Толя, как попал?

– Из Москвы... Студент-заочник... Экзамены сдал, посидели, выпили, и все... В машине очнулся... Вместе с остальными...

– Химик?

– Собирался стать... А здесь... На всю жизнь нахимичился... Хватит...

– Ладно... Это потом расскажешь... Сейчас расскажи нам, что нас ждет дальше по коридору...

2

Басаргин отпускает Пулата по его просьбе, чтобы тот уладил какие-то личные дела. На два дня. Но заранее обговаривает условие: в случае надобности «маленький капитан» обязан в течение часа после телефонного предупреждения явиться в офис или туда, куда будет необходимо.

– Я буду находиться недалеко. Успею. Может быть, и за день справлюсь. Звони... – соглашается Виталий и торопливо уходит.

А сам Александр уже готов встретить Зураба.

Дорога так переполнена автомобилями, что напоминает фужер с шампанским, из которого пытается вырваться пена. Кто как может, тот так и вырывается – кто по встречной полосе, кто через тротуар или напрямую через придорожный сугроб, если мощность машины и ее клиренс позволяют это сделать. Басаргин едет в аэропорт вместе с Заремой и маленьким Арчи[18] – Зураб прилетает со ставропольским рейсом. По дороге извиняется перед Заремой, что вынужден сразу отправить ее мужа в новую командировку, даже не дав ему времени заглянуть домой... Билет Александр уже заказал.

– Опять в Чечню? – вздыхает Зарема.

– Нет. На сей раз на Урал. Его там ждет не дождется Доктор.

Маленький Арчи, после всего происшедшего с ним и с его матерью, прошел два курса лечения у психотерапевта и теперь может разговаривать. Но часто просто не хочет. Молчание вошло у него в привычку. Он слушает, все понимает, сам никогда не начинает говорить и отвечает только тогда, когда ему несколько раз повторят один и тот же вопрос. Басаргин знает это и к мальчику не обращается.

Зураб еще не знает о том, что ему предстоит. Он выходит через служебный выход, потому что, как положено по правилам гражданской авиации, на время полета сдавал свой пистолет экипажу и сейчас получил его обратно. Видит встречающих и улыбается. Зарема, как воспитанная восточная женщина, проявляет сдержанность в чувствах, но Арчи откровенно радуется и бросается вперед, чтобы обнять Зураба. С Зурабом он с удовольствием разговаривает.

Мужчины пожимают друг другу руки.

– Извини... – сразу приступает к делу Басаргин. – Ты с самолета пересаживаешься на самолет. Через полчаса посадка на екатеринбургский рейс. Туда же прилетает из Баку Тобако. Встретитесь с ним – и на машине в соседнюю область... Доктор подгонит за вами транспорт... Билет заказан. Сейчас не время, потом поговорим. За полчаса доложить успеешь?

– Все в документах... – Зураб протягивает толстую папку. – Пробеги глазами. Если что-то не ясно, я объясню...

– Документы?.. – не заканчивает Александр фразу, но Зураб его понимает:

– Секретных нет. Там мое изложение событий. В основном по операциям спецназа ГРУ и материалам ФСБ. И некоторые из агентурных сведений. Посмотри.

Он оставляет рядом с командиром большую спортивную сумку, а сам направляется в сторону кассы. Арчи уже вцепился в руку отчима так, что не отцепишь. С другой стороны его берет под руку Зарема. Александр смотрит по сторонам, но свободного сидячего места не видно, и он прислоняется спиной к колонне, чтобы пробежать глазами, как посоветовал Зураб, отчет о его командировке.

* * *

С документами вроде бы все ясно... Секретных среди них, кажется, в самом деле нет, однако нежелательно, чтобы такие документы попадали в руки представителям прессы. Это может вызвать скандал.

Зураб улетает, Басаргин отвозит Зарему с Арчи домой, а сам звонит из машины генералу Астахову в штаб управления антитеррора «Альфа».

– Добрый день, Владимир Васильевич. Басаргин беспокоит. Вы не могли бы выделить мне полчаса для интересной беседы?

– Легок, что называется, на помине... – громко усмехается генерал в трубку. – Я вам пять минут назад и в офис, и домой звонил. Никто не отвечает.

– Жена в мастерской, близнецы в школе, личный состав изображает собой свору гончих псов – унеслись в поисках истины. Так я подъезжаю...

– Тоже за истиной...

– Истиной поделиться.

– Жду! Думаю, у нас с вами опять сходятся интересы... Если вы ищете меня, а я ищу вас, нам есть что обсудить...

Через сорок минут, пробившись, по примеру Тобако, в центр города по узким боковым улочкам, Басаргин паркует машину у подъезда и поднимается в управление антитеррора. При этом делает значительный обход, чтобы пройти коридором бывшего своего управления, хотя не заходит ни в некогда свой кабинет, ни к своему бывшему начальнику полковнику Баранову. И так задержался в дорожных пробках, а время, когда остался в столице один во всех лицах, следует беречь. Тем более что отправил перед отъездом в аэропорт запрос в штаб-квартиру. Доктор очень ждет ответа на этот запрос. По возвращении следует его немедленно переслать.

Генерала Астахова ждать не приходится, и даже в кабинете он, на удивление, оказывается один. Александр привык к тому, что этот большой кабинет часто бывает заполнен офицерами подразделения, а длинный стол завален подробными городскими картами, причем картами разных городов.

– Рассказывайте, что у вас за интересное дело... – пожав гостю руку, генерал показывает на стул, ближайший к его столу. – Хочется надеяться, что мы идем по одному следу, чтобы не распылять усилия в разных направлениях...

– Могу я начать с вопроса? – хитро улыбается Басаргин.

– Валяйте... – Владимир Васильевич в хорошем настроении.

– Некоторое время назад, если мне память не изменяет, недели две тому, вашими сотрудниками была арестована большая партия рицина...

– Что я говорил... – Кажется, что генерал от удовлетворения готов руки потереть. – Вас, как и меня, интересует рицин... Значит, будем работать вместе... Хотя я и без того уже это знаю. Мне с Урала сообщили об активности Виктора Юрьевича Гагарина в этом же направлении.

– Не только Доктор в этом замешан... Тобако работал по рицину в Баку, ваш бывший арестант Зураб Хошиев тем же делом занимался в Чечне. Я только что посадил его на самолет и отправил в помощь Доктору. Тобако вылетел туда же из Баку, а остальные отправились на машине. Я остался в Москве почти в гордом одиночестве. Здесь только Пулатов, но он занят личными делами. Даже жена завалена заказами и не может мне помогать. Итак?..

– Итак... Могу удовлетворить ваше любопытство, даже не спрашивая причин оного. Десять дней назад в Волгоградской области была задержана машина, перевозящая сто пятьдесят килограммов рицина. Машина следовала в Московскую область из Астрахани... По документам – не в саму Москву, а именно в Московскую область. Место отправления вам, Александр Игоревич, что-то говорит?

– Астрахань? – Басаргин сразу понимает, к чему клонит генерал. – Прямой путь через Каспий из Баку. Насколько я знаю от своих коллег, часто используемый путь для переправки иранского героина. В данном случае везли не героин, но схема использовалась та же самая, следовательно, мы имеем право предположить существование связи между наркодилерами и поставщиками рицина... Точнее, между наркодилерами и террористами...

– В самую точку. Более того, я могу добавить, что использовались те же методы. Тайник под днищем кузова... И упаковка почти такая же, как у героина... Словно в одном цехе развешивали и упаковывали. И даже наши сотрудники первоначально доложили по инстанции, что задержали большую партию героина. Тоже обманулись. Ладно, хоть на язык никто не догадался попробовать, как уральские менты... Только экспертиза показала, что в действительности там было...

– Допрос водителя?

– Вы же сами говорите, что работа осуществлялась по обычной схеме наркодилеров... А они не держат постоянных водителей. Обычно находят какого-то безработного и отправляют его со своей машиной. Темная лошадка, которая думала, что везет только копченую каспийскую рыбку... Дефицитный даже в нынешние времена залом...[19] Рыбка, говорят, была отменная... Каждая по полметра...

– Адреса отправителя и получателя, естественно...

Генерал кивает:

– Естественно. Фальшивые. Хотя на отправителя наши астраханские коллеги, кажется, вышли. По качеству копчения рыбы. Это настолько тонкая штука, что доказать ничего невозможно. Но в данном случае нам и не нужны доказательства, потому что коптильный цех – только промежуточное звено. Сейчас пытаются нащупать связи... Попросили у нас спецоборудование и сотрудников. Целая бригада туда выехала.

Басаргин вкратце уже знаком с этим вопросом. И даже имеет более широкие данные, которые и выкладывает генералу.

– Все по единой, похоже, схеме... И в России, и дальше...

– Что – все? Где – дальше?

– Неделей раньше из Баку в Мюнхен был отправлен груз копченой осетрины. Целый рефрижератор. По данным Интерпола, осетрина тоже отменного качества, не самопальная. Все документы на груз оформлены в полном соответствии с международными транзитными таможенными нормами. В днище контейнера также был изготовлен тайник. И тоже сто пятьдесят килограммов рицина. Тайник довольно искусный. По крайней мере, машина проехала Турцию, Грецию, Венгрию, и только в Германии наши сотрудники перехватили их. И не перехватили бы, если бы не случайность. Водители – обычные дальнобойщики-международники. Мотаются из страны в страну. По национальности греки. В Баку оставляли машину под загрузку на ночь. Утром проверили только соответствие груза документам и поехали. Вполне реально предположить, что они и не в курсе того, что везли. Это тоже вписывается в обычную схему. Уже в самой Германии забарахлил компрессор в холодильной установке. Обратились к механику. Механик оказался сведущим человеком. Когда снял компрессор, обратил внимание на странные крепления кузова. Сообщил в полицию. Поскольку рейс международный, полиция привлекла Интерпол. При проверке нашли рицин. Сейчас «прокачивают» по всем каналам получателя осетрины, но он, похоже, совершенно ни при чем – солидный владелец нескольких высококлассных отелей. Не имеет никаких предпосылок к связям с террористами. Тобако проверял отправителя. Сегодня должен переслать мне данные...

– Связующее звено одно – рицин отправлялся, предположительно, из Баку...

– Почему так осторожно, товарищ генерал – «предположительно»?..

– Потому что в нашем случае груз шел из Астрахани. И еще не доказано, что он родился именно в Баку. Только имея на руках факты, мы имеем право связать одно с другим...

– Хорошо, я с вами соглашусь. Но просчитать варианты крупной международной акции мы обязаны. Мне так кажется.

– Я не против. Но тут же следует проанализировать и третий случай. Тот, которым занимается Доктор Смерть. Там тоже присутствует Баку. Правда, партия достаточно невелика. Так сказать, провинциального уровня.

– Доктор еще не прислал мне данные. Думаю, вечером что-то уже будет у меня на руках. Но вы, вероятно, еще не в курсе, кто доставлял рицин на Урал?

– Какой-то азер в шубе жены. Так, по крайней мере, говорится в документах.

– Нет. Этот азер может быть вообще не в курсе того, что везла его так называемая жена...

– Так называемая?

– Настоящая жена осталась дома, в Баку. Но по ее документам по России путешествовала француженка алжирского происхождения Джамиля Джиндан. У вас должны быть на нее данные. Загляните в компьютер. Если нет, я пришлю вам то, что переслали мне из Лиона.

Генерал сразу поворачивается к компьютеру и принимается стучать по клавиатуре, набирая имя француженки. Ответ приходит почти сразу.

– Школа Карлоса... Совсем интересно.

– Вот потому все наши сотрудники и выехали на место, чтобы провести поиск этой француженки. Она сбежала из больницы, изуродовав оперативника местного управления ФСБ.

– Почему мне не доложили?

– Вам потому не доложили, что надеются поймать ее. Начальству всегда докладывают конечный результат, но не процесс, который может быть не всегда самым удачным.

– Что бы я делал без вас... – усмехается Астахов. – Да, согласен с вашим мнением, появление такой фигуры, как Джиндан, уже дает нам право думать, что мы имеем дело с международной террористической организацией. И какой-то ее орган, вероятно, базируется в настоящее время в Баку... К этой мысли вы меня приводите? – Владимир Васильевич надеется удивить Басаргина. Заметно сразу, что он готовится сообщить другое.

– Вовсе нет... – Басаргин чувствует, куда разговор уходит. – Я думаю, что центр все же находится в другом месте.

– В Чечне.

– Необязательно. Там только часть исполнителей. Низшее звено. А основные силы... Скорее всего даже не там, а где-то вдалеке. Возможно, даже в Соединенных Штатах... Возможно, в Арабских Эмиратах. Возможно, в Пакистане, в Ираке, в Иране или Афганистане. Это важный вопрос, но не главный. А Баку, возможно, – это отвлекающий маневр или просто промежуточная база.

3

План действий, выслушав пленного рабочего, составляют быстро. Его даже не составляют, план рождается сам собой одновременно в трех головах, и несколько коротких фраз, непонятных для постороннего, служат утверждающей резолюцией.

Анатолия решают оставить в коридоре, хотя сам он рвется пойти вместе со спецназовцами. Не зря же, думает, тащил с собой оба автомата убитых бандитов.

– Тезка, – кладет ему руку на плечо майор Сохно. – Вот я – человек, ничего не смыслящий в химии. Я могу порой даже серную кислоту с водкой спутать... Но если ты будешь работать где-то в лаборатории, а я возьмусь тебе помогать... Какая будет твоя главная задача?

– Какая? – спрашивает с некоторым вызовом бывший студент-заочник.

– Смотреть, чтобы я не напортачил... Так?

– Так... – Анатолий нехотя соглашается.

– А моя работа опасна для жизни. Боевые действия – это моя лаборатория. Если я буду смотреть, чтобы ты не напортачил, меня могут просто убить... Так ты хочешь отблагодарить меня за спасение?

– Но их же там четверо...

– Четверо на троих – это меньше, чем было два на одного... Так что пользуйся моментом и отдыхай... Садись за угол, чтобы шальная пуля не достала... Можешь даже вздремнуть, если сможешь. Это не возбраняется. Можешь даже храпеть, только не сходя с места, но этого лучше избежать, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Полковник Согрин с майором Афанасьевым неслышно ушли в коридор. Их задача простая – занять позицию у входа в рабочее помещение. Сохно в темноте не видит, но чувствует, как Анатолий садится, прислонившись спиной к стене.

– Автомат возьмите... – щедро предлагает парень, удовлетворенный и тем, что хотя бы таким образом он может оказаться помощником.

– Я автомат не люблю. Я люблю, чтобы у меня руки были свободными для ближнего боя. А в ближнем бою пистолет всегда лучше автомата. К тому же пистолет автоматический...

Довольный плодами своего красноречия, Сохно идет быстро и по-прежнему неслышно, придерживаясь рукой за правую стену. Ищет еще одно ответвление от основного коридора. Боковой проход, о котором рассказал Анатолий, просто огибает рабочее помещение, пересекает небольшой грот с лужей посредине и выходит с противоположной стороны точно в то же самое помещение. Таким образом, завершается окружение, и боевикам перекрываются все пути отхода.

Рука находит пустоту через десяток коротких осторожных шагов. Несколько движений двумя руками, и Сохно уже ориентируется. Еще пять шагов вперед, и можно посветить себе фонарем. Но только на мгновение. Короткий прострел лучом вдаль – определить поворот. Дальше поворот будет плавным до самого грота. Там можно передвигаться на ощупь.

Майор идет. Ему даже кажется, что он видит путь впереди, хотя увидеть в полном мраке ничего невозможно. Даже сова ничего не видит в полном мраке – ей требуется хотя бы минимальный источник света. Но какое-то шестое чувство не дает Сохно споткнуться. Так, он начинает вскоре чувствовать, что стена под ощупывающей ее рукой становится слегка влажной. Правильно. Иначе и быть не может, раз впереди бьет ключ. Пористый камень впитывает влагу из воздуха. Через два шага стена пропадает – не удается ее нащупать, но нащупывается угол. Вторая рука ищет и находит второй угол. Только после этого, около минуты послушав тишину, Сохно светит фонарем вперед, ощупывает им грот, осматривает ключ и запоминает путь вдоль стены. Идти безопаснее опять на ощупь. И майор даже запоминает месторасположение небольшого ручейка, уходящего в трещину под стеной. Ему предстоит перешагнуть через ручеек. И он перешагивает, когда доходит до него. Безошибочно выверяет шаги и вслепую шагает через воду, не обмочив ноги. Еще восемь шагов, и входное отверстие коридора воспринимается рукой как зеленый сигнал светофора водителем.

Теперь совсем близко от места будущего действия. Два десятка шагов по кривому коридору, и будет выход. Здесь уже рискованно зажигать фонарь... И потому Сохно идет в темноте, ступая с повышенной осторожностью. Поворот, еще более крутой поворот, поворот в противоположную сторону – и виден свет, что ложится на стену, проникая в проход из рабочего помещения. Свет неровный, играет... Там, как предупредил Анатолий, в рабочее время горят три костра, необходимые для технологического процесса. Больше огня здесь не держат. Тоже вопрос экономии...

* * *

Последний шаг. Нога передвигается вперед и прощупывает опору. Твердо! Вторая подставляется к ней чуть сзади. Ноги осторожно пружинят. Устойчивое место...

Теперь просмотреть все, до мелочи... Прочувствовать...

– Стоп... Здесь ждем...

Полковник Согрин первым выходит к месту. Кордебалет идет на два коротких шага позади. Полковник не слышит его, но знает, что майор там. Чуткий микрофон улавливает легкое дыхание и переносит его в наушник. Согрин знает, что Кордебалет микрофон «подснежника» всегда держит на месте, в отличие от Сохно, который не любит, чтобы что-то мешало ему перед лицом, и, если не требуется вести переговоры, обычно поднимает его к уху.

Около выхода коридор расширяется, и светлое пространство заполняет то, что можно назвать тамбуром рабочего помещения. Можно не входить в этот тамбур, потому что и отсюда само рабочее помещение видно полностью. Разведчики не входят. Они останавливаются в глубине коридора, рассматривая происходящее впереди.

Рабочее помещение, как понятно даже при взгляде из коридора, вверху гораздо более просторное, нежели внизу, где от стены до стены расстояние в пятнадцать шагов. Из коридора не видно потолка. Но дым уходит туда через какую-то щель, вероятно, просачиваясь наружу. Именно потому работы ведутся только в темное время суток – так объяснили пленные бандиты в первой пещере. Впрочем, для пленных рабочих, бывших студентов-химиков, понятия дня и ночи не существует. Они давно не видят солнечного света. Но этот свет видят боевики и весьма, наверное, дорожат им, если не желают на день оставаться в этой пещере, просто закрывая пленников в отдельном гроте. Наверное, сам воздух здесь не тот, что располагает к отдыху. Ядом пропитан... Хотя рицин и не токсичен, само понятие близкого соседства с этой отравой не делает жизнь спокойнее.

Сейчас в рабочем помещении горят три костра. Над кострами частые металлические решетки. Около каждого костра «колдуют» по два человека. Еще пятеро в стороне, чем-то занимаются за импровизированным столом – попросту за большим плоским камнем. Стол этот прямо под тем выходом, откуда должен появиться Сохно. Но подъем к выходу достаточно крут – метра на три вверх. Сразу не забежишь, хотя можно при необходимости сразу спуститься.

– Отходим... – шепчет Согрин. – Быстро... Готовьсь!

Один из боевиков, посматривая по сторонам, направляется в сторону коридора. В руке держит автомат. За плечо переброшен мешок. Лямка врезалась в плечо – мешок тяжелый...

Спецназовцы отступают в темноту. Указательный палец Кордебалета ложится на спусковой крючок «винтореза», большой палец цепляется за предохранитель, чтобы щелчок предохранителя слился с выстрелом и не сумел никого предупредить об опасности. Приклад упирается в бицепс, но ствол еще не поднимается... Если боевик пойдет дальше, он обязательно включит фонарь, потому что дальше – темно. Тогда придется действовать, не дожидаясь момента, когда Сохно выйдет на свою позицию. В узком прямом коридоре некуда спрятаться, нет ни одного выступа, за которым можно прижаться к стене, нет ямки, в которую можно залечь, слившись с полом. Но боевик только снимает с плеча мешок и ставит его сразу за углом, рядом с тамбуром. Причем если раньше там не было видно других таких же мешков, то этот поставлен так, что можно предположить – мешок не единственный.

– Рапсодия, я Бандит... Как слышишь?

– Бандит, мы на месте. Ждем тебя...

– Я тоже на месте... Готовьтесь... Я жажду аплодисментов... Выхожу сразу. И попробую побеседовать в развлекательном жанре... Будете критиками...

– Страхуем...

Боевик, что приносил мешок, повернулся спиной. Два других боевика с автоматами в руках стоят чуть дальше. Ноги расставили широко, позы как у надсмотрщиков на плантации. Только длинного кнута-бича не хватает, чтобы заставлять рабов пошевеливаться. Четвертый – без автомата. Дает какие-то указания рабочим за каменным столом. Это даже и не указания, он просто отчитывает их, высказывая что-то резкое. А напоследок не сильно, но оскорбительно, тычком, бьет одного из пленников по затылку. Тот не оборачивается и не возражает – привык, должно быть, к подобному обращению. Боевик делает три коротких шага и точно так же бьет второго. Только посильнее. Пленник падает носом на свои руки. Тут же поднимает голову, но не оборачивается, чтобы не получить дополнительный удар. Судя по его плечам, руки парня начинают шевелиться быстрее, словно он получил ясную недвусмысленную команду.

Согрин шагает вперед на то же место, где стоял раньше. Кордебалет теперь выступает на одну линию с полковником и поднимает «винторез».

– Тот козел, что лапы распускает, – мой... – предупреждает Сохно, которому все прекрасно видно из черноты дыры в противоположной стене.

– Ты с ним тоже поаккуратнее, – отвечает полковник. – Это командир. С ним чуть позже будешь беседовать по душам.

– Тогда я его только предварительно подготовлю для этой беседы. Ну, я пошел!

– Вперед, Толя! С богом.

Согрину и Кордебалету хорошо видно, как Сохно выходит, выпрямившись во весь рост, на самый край и рассматривает рабочее помещение сверху, сам открытый взглядам и прицелам. Его не сразу замечают, и создавшееся положение, должно быть, кажется майору слегка оскорбительным. И потому Сохно чуть смущенно кашляет в кулак. Но кашляет так, чтобы его услышали.

Его слышат. Его замечают...

Наступившая тишина начинает звучать. Замирают все – и боевики, и их пленники. Но Кордебалет уже выбрал себе цель – одного из пары, что стоят с автоматами в позе надсмотрщиков. Выстрел звучит легким хлопком, и пуля ложится под основание черепа. Второй снимает с плеча ремень автомата. Он не прошел школу спецназа и не понимает, что автомат следует снимать с одновременным прыжком в сторону. Этот не прыгнул, растерялся... И Кордебалету хватило времени, чтобы чуть сдвинуть ствол в сторону. Вторая пуля ложится в затылок.

Тут же короткая очередь, данная Согриным, срезает боевика, который относил к выходу мешок. В живых остается только командир – любитель помахать кулаками. Он пытается вытащить из кобуры «стечкин», когда Сохно спрыгивает на площадку в двух метрах перед ним, а один из пленников, мешая боевику достать оружие, толкает его в спину – прямо на майора. Кулак Сохно бьет навстречу коротко и останавливает летящую вперед голову, когда тело еще продолжает движение. Командир словно пополам в спине переламывается и утыкается разбитой физиономией в колени бьющему.

Сохно наклоняется и снимает с противника кобуру вместе с ремнем. Потом за шиворот поднимает его, ставит на ноги и рассматривает. Рука боевика тянется к лицу, ощупывает глаз, сразу заплывший обширным и лиловым, как ночное зимнее море, синяком.

– Нашла награда героя... – говорит майор и бьет со второй руки во второй глаз – любит симметрию и потому не может удержаться.

Боевик падает и опять не желает подниматься самостоятельно. Следующего удара опасается. Ситуация повторяется. Сам он только что бил своих пленников, и они не возражали ему. Он чувствовал себя гордым и сильным, стоя за их спинами с оружием под рукой. А теперь бьют его. Сохно понимает, что подготовку к допросу следует провести более основательную. Но ему лень после каждого удара наклоняться и поднимать нелегкое тело. И потому он решает передоверить подготовительные процедуры другим. Смотрит на часы.

– Даю четыре минуты, – говорит пленникам, таким же мальчишкам, как и первый. – Он в вашем распоряжении. Только не забейте совсем, мне еще надо допросить его...

Мальчишки несколько секунд соображают, а потом все сразу бросаются на командира с накопившейся за время плена яростью...

ГЛАВА 6

1

В кабинет, после короткого стука и приглашения, входят еще три офицера. Молча кладут на стол генерала Астахова какие-то разрозненные, не подшитые в «дело» бумаги.

– Извините, Александр Игоревич, пару секунд...

Владимир Васильевич мельком просматривает бумаги и пожимает плечами:

– Опять пустышка...

Убирает бумаги в стол и жестом приглашает офицеров присесть. Поворачивается к Басаргину.

– Это наши сотрудники, которые заняты тем же самым делом. С капитаном Рославлевым вы хорошо знакомы, с остальными познакомитесь... Но мы – продолжим. Я так понимаю... – говорит генерал. – Если вы припасли такое сообщение, как говорится, на десерт, то у вас есть не только данные из Чечни, но и обширные данные из Лиона. Вы меня, признаюсь, сбили с толку сообщением, что только сегодня из Чечни прилетел Хошиев. Потому я сразу и переключился на Чечню. Мы слушаем вас, Александр Игоревич.

Басаргин начинает говорить не сразу. Сначала мысленно формулирует мысль. Ему трудно разворачивать в воображении предполагаемые события, когда он сидит. У себя в офисе, занимаясь анализом, он всегда разгуливает по кабинету, помогая мыслительному процессу идеомоторным актом. В присутствии генерала и в генеральском кабинете, как бывший капитан ФСБ, пусть и другого управления, Басаргин все еще смущается, ощущая субординацию, хотя его нынешняя должность по своему статусу является чем-то средним между полковником и генералом. И потому думается ему здесь медленнее. Но затягивать паузу он тоже не желает.

– Если говорить грубо, то я только пользуюсь разрозненными данными из Лиона, чтобы делать собственные выводы. Они пока не укладываются ни в какую определенную концепцию, но опираются на конкретные данные из различных источников, к которым я имею непосредственный допуск. С некоторыми из них мне пришлось работать по последнему вызову Интерпола во Францию. Тогда дело касалось этого же предмета, но только косвенно... Сюда же я плюсую российские данные, еще не доложенные в Лион, и кое-что из данных общего пользования, на что ни вы, ни американцы не обратили особого внимания. Так сказать, дилетантские домыслы, не всегда необоснованные, но выставленные в Интернет на всеобщее обозрение и обсуждение.

– Интересно. Новые умозаключения...

– Да. Пока только умозаключения.

Генерал в задумчивости стучит по столу тупым концом красного карандаша. Офицерская привычка – иметь под рукой красный карандаш для работы с картами... Владимир Васильевич ей не изменяет. Но это постукивание никогда, как уже заметил Басаргин, не отвечает какому-то конкретному настроению. Генерал может поигрывать карандашом и в дурном настроении, и будучи настроен благодушно.

– Мне всегда бывает любопытно вас послушать, Александр Игоревич... – Сомнение в голосе все же проскальзывает. – И всегда, начиная с первой встречи, вы меня своими умозаключениями поражаете. Я думаю, что и в этот раз я сначала не поверю вам. Однако вы уже приучили нас верить в то, что говорите, хотя это всегда на первый взгляд не отвечает точно выстроенной логической цепочке. Это я больше говорю для товарищей офицеров, чем для вас. Продолжайте.

– Это всегда отвечает... Я всегда основываюсь только на логической цепочке и, грешен, даже иногда перекрываю логикой недостаточность фактического материала, хотя не всегда могу правильно и связно объяснить суть соединительных звеньев. Они зачастую только мысленно нащупываются, но не поддаются описанию, хотя я стараюсь.

– Что ж, тем не менее мы готовы вас послушать...

Басаргин все же не выдерживает – встает и начинает ходить по кабинету... Генерал терпеливо ждет, глядя на него поверх очков, опущенных на нос. Садятся вполоборота, чтобы не выпускать интерполовца из поля зрения, и офицеры «Альфы».

– Я начну издалека. 11 сентября 2001 года. Нью-Йорк. Времени прошло достаточно, фактов известно множество. Есть возможность делать глубокий анализ. Как часто бывает, этому мешают старательно навязываемые версии. Существует одна из них, как главенствующая, – мощная террористическая операция, проведенная «Аль-Каидой»... При этом следует учесть и тот факт, что существование и обоснование этой версии очень выгодно правительству США для «развязывания рук». И потому другие версии ФБР и аналитическим центром при президенте США всерьез даже не рассматриваются.

Генерал в удивлении поднимает брови. Он тоже не видит других достаточно серьезных вариантов, чтобы на них опираться.

– Вы с этой версией не согласны?

– Я согласен с тем, что операцию проводила «Аль-Каида», и спорить с этим бесполезно. Но я берусь утверждать и то, что деятельность «Аль-Каиды» – это только одна сторона вопроса, и не самая главная. То есть исламисты-фундаменталисты в этом случае были исключительно исполнительной силой, и больше ничем. Ну, можно еще приписать им решение финансовых вопросов. И все. И ничего больше.

– Чтобы говорить так убежденно, надо иметь обоснование. У вас есть какие-то новые факты? – спрашивает капитан Рославлев.

– Я опирался на старые общеизвестные факты, когда анализировал основные методы террористической борьбы, применяемые исламистами. Тогда же, сразу после этих событий.

– С какой целью вы проводили этот анализ? Вы же тогда еще не работали в Интерполе? И вообще не имели отношения к антитеррористической деятельности, – удивляется генерал, хотя в голосе его удивление заметить трудно.

– Я работал в отделе диаспор, если вы помните. Диаспора – это не толпа одноплеменников, это тоже живой организм, как и отдельный человек. И каждая диаспора имеет как свою иерархию, так и свой собственный уникальный характер в межличностных отношениях и в общем поведении. Понимаете... В каждом проявлении поведения существует свой собственный характер... Если хотите, это можно назвать психограммой. Это полностью относится и к методам ведения террористической деятельности. Я тогда смотрел на терроризм именно с этой точки зрения.

– Вы хотите сказать, что методы, то есть почерк акции, могут указать на национальную принадлежность самих террористов?

– Во многих случаях – да... Я подумываю написать работу об этом и собрал достаточно богатый материал. Надеюсь, что сумею выбрать время и засесть за это дело.

Генерал опять постукивает карандашом по столу, демонстрируя свою задумчивость.

– Любопытно будет посмотреть. Я ожидаю, что такая работа сможет во многом помочь нам... Как и вашим, впрочем, сослуживцам. Боюсь только, что после такой работы вас полностью заберут работать в Лион. Но не будем отвлекаться... Продолжайте.

– Я продолжаю. К сожалению, помимо национального терроризма существует еще и международный, который все больше и больше смыкает разные направления... Однако хорошо хотя бы то, что и этот международный имеет какие-то общие корни. Например, панисламистские. Вот именно с этой целью я изучал методы ведения террористической борьбы, применяемые арабами. И – вернемся к событиям 11 сентября – когда стали известны какие-то факты такой мощной, централизованной двойной атаки... Я имею в виду продолжение с рассылкой по стране конвертов со спорами сибирской язвы... Так вот, я тогда еще позволил себе усомниться, что это действовали арабские исламисты. Это совершенно не их почерк. Абсолютно не их.

Генерал в сомнении покачал головой:

– Терроризм развивается в ногу со временем. Когда-то оружием террориста был отравленный кинжал, потом бомба, потом огнестрельное оружие. Теперь стал и самолет.

– Нет. Самолет в качестве поражающего оружия известен давно. Вспомните камикадзе. Тот же почерк. Национальный японский почерк. И американцы хорошо знакомы с ним по атаке на Перл-Харбор. В той атаке тараны военных судов совершили тринадцать камикадзе. А действия террористов 11 сентября – это скачок, который не может совершить сознание исламистского террориста. Вся сентябрьская акция продумана и организована, по большому счету, с размахом, воображением и точным долговременным расчетом. На такую организацию и такое планирование исламисты просто не способны... Они всегда применяли и применяют простейшие методы, многократно проверенные и дающие определенный результат. Им не хватает ни воображения, ни терпения, чтобы делать долговременный перспективный прогноз событий. Кроме того, исламистские акции практически никогда не бывают многоходовыми.

Генерал значительно кладет обе ладони на стол и отрицательно качает головой:

– Здесь я не могу с вами согласиться. По нашим данным, «Аль-Каида» затратила уже около шести миллионов долларов на обучение своих людей компьютерным технологиям. Они пытаются идти в ногу со временем... Следовательно, занимаются вопросами перспективного планирования достаточно плотно. И можно ожидать от них значительных перемен.

– ЦРУ затратило около двадцати миллионов на те же исследования и свернуло их. Американцы пришли к выводу, что им нет смысла тратить на это дело деньги, потому что компьютерную войну в настоящее время можно вести только против Америки, но никак не против других стран, отстающих от Америки в IT-технологиях довольно значительно. Кроме того, обучение компьютерщиков входит в мою дальнейшую схему, и я к этому вернусь чуть позже.

– Бен Ладен и желает воевать против Америки...

– Нет... Он желал бы воевать против всех, кто не принимает его образ мышления, но еще не понимает, что замыслы о компьютерной войне – это выброшенные на ветер деньги... Небольшие кратковременные акции не окупят затрат. Более значительный результат может дать обыкновенное взрывное устройство. Так что ваш пример, товарищ генерал, – не показатель... Но я пока не буду отклоняться от темы, чтобы не сбивать вас с толку. Я не случайно упомянул камикадзе и национальный характер атак с воздуха. Я готов утверждать, что вся акция была задумана и спланирована японцем по национальности, только лишь избравшим своим оружием «Аль-Каиду».

2

– Да, вы правы... Ваша задача – на время заменить меня... – говорит господин Кито.

– В качестве кого? – спрашивает Циремпил, понимая, несмотря на уверения господина Кито, что в этом случае он обречен, тем не менее не отчаиваясь, потому что надежда всегда умирает последней.

– В качестве лица... Именно – лица, идентичного моему... Это, конечно, доставит вам некоторые неудобства... Вам придется стать постарше лет так приблизительно на двадцать... Но вообще-то, говоря по правде, это не великая проблема... Вот чтобы стать моложе, следует сделать пластическую операцию. Дорогая и ничего не гарантирующая процедура, к тому же достаточно длительная и болезненная. Мне она не подходит именно из-за длительности... А вот стать старше... – господин Кито усмехается. – Это достигается простыми косметическими средствами. Чуть-чуть седины в голову и изменение прически, несколько мазков лака на лицо, чтобы собрать морщины в нужных местах, тампоны между челюстью и нижней губой... Сначала это с непривычки мешает, но быстро привыкаешь... Конечно, если совсем уж не нравятся тампоны, можно поставить подкожно уколы теплого парафина, но парафин потом рассасывается в течение нескольких лет. Это может не понравиться еще больше, и лучше пользоваться тампонами, вынимая их, оставшись в одиночестве.

– И что же я должен буду делать, перевоплотившись в вас? – В голосе Дашинимаева слышится неподдельная горечь, может быть, даже обреченность из-за невозможности выбора.

– Жить... Ходить в банк и снимать некоторые средства, чтобы все это видели, – я научу вас повторять мою банковскую подпись, это несложно...

– Это действительно несложно. По основной профессии я художник.

– Еще лучше... Вы говорите по-английски?

– Плохо.

– Я оставлю с вами специалиста, который будет ускоренным методом обучать вас языку. Не полностью языку, не для постоянного общения, но устоявшимся выражениям, которые будут вам необходимы... Банковские служащие тоже владеют только несколькими расхожими фразами. Это не вызовет подозрений.

– Пусть так...

– Дальше. Иногда будет необходимо заглядывать в американское консульство, чтобы выяснить какой-то вопрос, – там меня знают в лицо, но близких знакомых нет, и все должно пройти нормально... Что же касается языка, то мы придумаем какое-то осложнение с горлом... Наложим повязку, и говорить за вас будет другой человек. Говорить то, что следует. Вы вынужденно будете только кивать... Это даже лучше, потому что обыденное посещение может не запомниться, а такое посещение запомнится наверняка. Дальше. Показываться в людных местах. Пару раз придется побывать на приемах. Там возможно повторение варианта с консульством, но в крайнем случае приемы можно и отменить...

– И как долго будет длиться такое перевоплощение?

– Около двух месяцев, я полагаю. Может быть, чуть больше. Естественно, я понимаю, что у вас есть собственные дела и планы и я вынуждаю вас от них отказаться. А вам, думаю, не очень хочется отказываться. Поэтому, не обессудьте уж, при вас постоянно будут находиться несколько человек из моего окружения. Они будут вас инструктировать, они будут выполнять по вашему заданию все необходимое, и они же будут следить за вами, чтобы вы не наделали глупостей, на свою же беду.

В дверь осторожно стучат. Господин Кито недовольно морщится – он не любит, когда его прерывают, и что-то говорит на незнакомом языке. Дверь открывается, и входит высокий худощавый мужчина во всем черном. Черный распахнутый кожаный плащ чуть не по полу тащится... И даже галстук на черной сорочке тоже черный, хотя и кожаный...

Мужчина выглядит обыкновенным немцем-гестаповцем, какими обычно их показывали в советских фильмах времен молодости Дашинимаева. Но разговор ведется явно не по-немецки. Это Дашинимаев понимает, потому что немецкая речь легко узнаваема благодаря обилию жестких лающих звуков. После короткого доклада и ответа на несколько вопросов господина Кито человек в черном уходит, махнув при развороте полами своего плаща, как гигантский ворон крылом. При этом даже легкий ветерок поднимает.

– Да... Положение усложняется... – говорит господин Кито, когда дверь закрывается и он поворачивается лицом к Дашинимаеву. И смотрит с таким сочувствием, с такой неподдельной печалью в глазах, что хочется поверить в его искренность.

– Что-то случилось? – интересуется Циремпил, хотя интерес в его вопросе почти не слышен. Тон равнодушный. Он еще не понимает, что господин Кито ему сочувствует.

– Уже нашли тело профессора Родича. Быстро они работают... Сразу взялись за раскрутку дела... Отыскали сотрудников профессора из лаборатории и из университета, которые знали, что он сегодня встречает вас. Они даже знали, что он с вокзала повезет вас к себе домой. Таким образом, вы теперь первый и единственный подозреваемый в деле об убийстве известного историка. Хотя мотивы преступления пока не определены. Должно быть, экстренным порядком запрашивали Россию... Теперь это делается быстро – через электронную почту... Из России прислали вашу фотографию и отпечатки пальцев... Отпечатки пальцев совпали с обнаруженными дома у Родича... Начался розыск... И уже показали вашу фотографию по телевидению в выпуске дневных новостей... Вам теперь просто опасно появляться на улицах. Вас узнает каждый полицейский. Вы человек приметный, как и я... Восточная внешность... Понимаете? Здесь есть представители нашей расы, но не слишком много, чтобы на них, как в России, не обращали внимания. Здесь внимание будут обращать на каждого, а это при немецкой пунктуальности и аккуратности чревато последствиями. А самое главное и неприятное в том, что у полиции нет никакой другой версии, потому что профессор был любим коллегами и, по их утверждению, не имел врагов. Вообще, был душевным и отзывчивым человеком, которого все любили... Теперь даже за границу вас вывезти, похоже, не удастся... Сразу арестуют... А вы сами, наверное, слышали, что такое немецкая полиция... Об этом во всем мире знают... Если у них нет другой версии, они заставят вас признаться...

Циремпил от такого сообщения просто теряется. Даже рот приоткрывает, потому что дыхание перехватывается в горле сухим спазмом, и шире раскрывает узкие глаза. Он сам понимает, что его положение не из приятных. И доказать свою непричастность он не сможет. Действительный рассказ о происшедшем вызовет у полицейских только смех и недоверие. Выросший в России с ее своеобразными порядками и нестандартным отношением к законам со стороны органов власти, Циремпил даже не думает о таком понятии, как презумпция невиновности. Не думает о том, что свою невиновность доказывать ему не будет необходимости, потому что немецкая полиция должна будет доказать его вину, а это тоже невозможно. Высказывание господина Кито, хотя ничего плохого о немецкой полиции он не слышал, ошарашивает Дашинимаева. В плохое, когда этим пугают, всегда легче верится, чем в хорошее...

– И что теперь? – с легким хрипом в голосе спрашивает он.

– Я подумаю... Но нас перебили в самом интересном месте... И потому... Подумайте и вы относительно моего предложения... Кстати, я забыл сказать об оплате... Я буду выплачивать вам по десять тысяч евро в неделю... Работа не обременительная, даже слегка скучноватая, хотя сначала вы будете чувствовать некоторые неудобства от изменения внешности. Оплата тоже не самая большая, тем не менее это все же оплата, хотя я мог бы вас и просто принудить к сотрудничеству силой...

Циремпил вздыхает, но не отвечает.

– Вы не согласны? – господин Кито в удивлении поднимает брови.

– А что будете в это время делать вы? – вместо ответа спрашивает Дашинимаев, не торопясь раскрыть широкие объятия такому неожиданному и нестандартному работодателю.

– Я буду заниматься своими делами без лишних помех, потому что кое-кто следит за мной и очень назойливо не желает упускать меня из вида. Вы дадите им прекрасную визуальную гарантию моего присутствия здесь, в Дрездене, и обеспечите мне возможность спокойно делать свое дело, не опасаясь, что это дело потом каким-то образом свяжут со мной и попытаются меня обвинить. Таким образом, получается идеальное алиби... Видите, насколько я откровенен... Однако... Я так и не услышал вашего согласия...

Лицо господина Кито по-прежнему излучает внимательное и слегка сосредоточенное ожидание. Даже брови чуть-чуть хмурятся.

– Хотите, я скажу честно, что я думаю по этому поводу? – Вопрос Циремпила сопровождается весомым вздохом, отражающим его сомнения.

Циремпил старается смотреть в глаза господину Кито, надеясь, что сумеет увидеть в них ответ не такой, какой будет произнесен, или же, наоборот, подтверждение произнесенному ответу. Тот уже не улыбается. И глаз, к удовлетворению Циремпила, не отводит. Взгляд умный, старающийся понять. Это располагает к откровенности.

– Говорите.

Несколько секунд Дашинимаев думает, подбирая правильную формулировку, чтобы и высказаться полностью, и собеседника при этом не обидеть, и не толкнуть на более жесткие принудительные меры.

– Я не знаю ваших дел, не знаю, чем вы занимаетесь в действительности, хотя вы были, мне кажется, откровенны со мной. Но предполагаю, что ваша деятельность наплодила вам кучу врагов, которые плотно к вам прилипли в желании мести. И вы обоснованно опасаетесь за свою жизнь...

Он делает паузу, всматриваясь в бесстрастное лицо, но ничего не может прочитать в нем. Господин Кито не перебивает ни отрицанием, ни согласием, молча ожидая продолжения.

– Естественно стремление каждого человека выжить, хотя мне не кажется естественным желание подставить вместо себя в качестве жертвы другого человека. Это не очень благородно и не вписывается в общечеловеческую мораль. Мне не нравится роль жертвы – это я вам говорю откровенно. Не имея возможности отказаться, я вынужденно принимаю ваше предложение, но хотел бы обсудить с вами некоторые дополнительные детали...

– Это уже деловой разговор... – господин Кито не может сдержать радостную улыбку. – Я не слишком обеспокоен желанием некоторых людей со мной расправиться, но вы видите возможный вариант. Есть такие люди, однако они не знают о моем местопребывании уже несколько десятков лет, точно так же, как не знают моего нынешнего имени. И будет невероятным, если они каким-то образом сумеют добраться до этого дома. Что касается деталей... Говорите... Что вас волнует?

– Люди, которые будут со мной... В случае, если меня попытаются убить...

Господин Кито даже не выслушивает вопрос до конца. Отвечает твердо и уверенно:

– Их убьют в первую очередь, потому что они, как известно всем, мои телохранители... Телохранителей убивают всегда первыми, чтобы пройти по их трупам дальше...

– У меня есть гарантия, что они будут защищать меня так же, как защищали бы вас?

– Они отвечают за вас собственной головой. Это люди Востока, воспитанные восточной культурой. Европейцы не соглашаются отвечать головой за свое дело. На Востоке к этому привычны. Поэтому можете не беспокоиться.

– Вы сами должны понимать, что, если они проявят халатность, они этим дадут подозрение, что я и вы – разные лица... В ваших же интересах настроить их соответствующим образом. Это – гарантия вашей дальнейшей безопасности.

– Я прекрасно понимаю это. И хотя по-прежнему утверждаю, что не ставлю себе цель спрятаться от наемных убийц, все же даю вам гарантию полной надежности охраны.

– Тогда я могу сказать только одно: вы заставили меня согласиться...

Циремпил опять вздыхает...

3

Генерал по-прежнему стучит по столу тупым концом карандаша.

– Смелое утверждение... – после паузы, оставленной Басаргиным на осмысление, говорит один из офицеров-альфовцев. – И выглядит пока бездоказательным... Оно основано только на национальном характере атак? Или вы располагаете какими-то дополнительными сведениями?

– Не только на характере... Право думать так мне дает сам просчет всей системы подготовки настолько мощного террористического акта. Это тоже можно отнести к национальным качествам, свойственным японцам. Но здесь же становится невозможным отмахнуться от факта, который проигнорировали сотрудники ФБР. В мае – июне 2001 года американская разведка перехватила несколько разговоров руководителей «Аль-Каиды». И в этих разговорах не однажды промелькнуло слово «Хиросима». Предполагалось, что так кодируется какая-то готовящаяся операция – что-то связанное с негласным обладанием ядерным оружием или просто радиоактивными веществами, но более точных данных не было. И ФБР списало данные в архив, впрочем, предварительно создав утечку информации. Это обыкновенный уровень работы с прессой. Создается утечка, чтобы общественное мнение поддержало увеличение финансирования их деятельности. Но сейчас разговор о другом. Сразу после совершения теракта в одной из лент новостей промелькнуло сообщение, что ответственность за события 11 сентября берет на себя террористическая организация «Красная Армия Японии»...

– «Красная Армия Японии»?

– Именно так. Если хотите, я могу найти для вас, кто опубликовал это заявление... Но это не так и важно. Важно то, что заявление было сделано. Связь уже начинает просматриваться. Но в ФБР от такого сообщения просто-напросто отмахнулись, поскольку «Красная Армия Японии» давным-давно считается полностью разгромленной и неспособной к организации такого масштабного теракта. Однако не следует забывать, что после разгрома террористической организации значительная часть ее активных членов спаслась эмиграцией. В том числе и в Соединенные Штаты...

– «Красная Армия Японии»... – Владимир Васильевич опять задумчиво постукивает тупым концом карандаша по столу. – У меня что-то в голове вертится... Но не могу вспомнить. По-моему, это уже нечто из давней истории.

– Я могу напомнить, – предлагает Басаргин. – Истории, но не совсем давней. Я недавно подбирал документы по этой организации... «Красная Армия Японии» была организована на базе студенческой организации «Зенга-курен», активного организатора студенческих беспорядков в Токио летом 1968 года, и первоначально носила название «Секигун-ха». Позже название сменила на «Нихон секигун». Ее организаторами были Такая Сиоми, Фисако Сигэнобу и Кодзо Окамота...

– У вас хорошая память на имена и термины... – восхищается капитан Рославлев. – Я сроду не только не запомню эти имена, я их произнести не смогу...

– Жена виновата... – улыбается Басаргин. – Александра вводит дома японский культ, поскольку как художник работает в японской манере – роспись цветной тушью по шелку. Правда, предназначается это не террористам. А японские террористы... В период расцвета своего влияния «Красная Армия Японии» насчитывала около четырехсот боевиков, активно участвующих в различных акциях, более двух тысяч членов партии и несколько тысяч так называемых «резервистов». Основу партии составляла молодежь. Такая Сиоми – это один из лидеров партии – определил методы политической борьбы КАЯ так: «Революция возникает не из революционной борьбы масс, а является результатом вооруженного насилия». В пример бралась кубинская революция и в какой-то мере Октябрьская революция в России. Японцы уже тогда видели в ней не народное движение, а простой переворот. В качестве основного своего противника КАЯ рассматривала мировой империализм, сионизм, антиарабское движение и советский ревизионизм. Молодые революционеры ставили далекоидущие планы, мечтали о создании Красной Армии в странах Латинской Америки и Африки.

Среди своих членов КАЯ пропагандировала культ самопожертвования, беспрекословное подчинение руководящим органам и использовала сверхжестокие меры против отступников, доходя до изощренного изуверства. И они много начудили. После разгрома организации дома КАЯ перевела свою базу сначала в Ливию, а потом в Париж. Там они снова были разгромлены, но, вероятно, не полностью, потому что, по мнению международных экспертов, несколько акций «Антиимпериалистических интернациональных бригад» во второй половине восьмидесятых годов имеют откровенный почерк «Красной Армии Японии».

Но не это главное. Главное в том, что КАЯ рассматривала ядерную бомбардировку американцами Хиросимы и Нагасаки как государственный террористический акт. Этот, кстати, весьма любопытный термин, который не любят выслушивать главы государств, в действительности является достаточно верным и точно отражающим ситуацию. Что такое вообще терроризм? Это варварский акт, имеющий целью заставить кого-то принять конкретное решение. В данном случае ядерная бомбардировка совершенно беззащитных городов и массовое уничтожение мирного населения вынудила Японию подписать полную капитуляцию. По сути дела, КАЯ была права, обвиняя американцев, поскольку ни в Хиросиме, ни в Нагасаки не было дислоцировано воинских контингентов и во время этой атаки пострадали невинные мирные люди. Точно так же можно расценивать недавние бомбардировки Югославии.

– Но войну-то против Америки развязали японцы, – возражает Рославлев. – Они точно так же разбомбили Перл-Харбор...

– Они, в отличие от американцев, разбомбили военно-морскую базу и корабли военно-морского флота... И не уничтожали мирное население. Применяя государственный терроризм, американское правительство само получило обратный удар. Но сейчас мы говорим об обратном ударе не со стороны Японии, а со стороны японцев или даже одного японца. Слово «Хиросима», прослушанное во время контроля переговоров, может иметь непосредственное отношение к событиям 11 сентября. И вот почему еще... Где находились здания-близнецы? На Манхэттене... А как назывался проект по созданию в США атомной бомбы, помните? Да... Именно – «Манхэттенский проект»... Аналогия просматривается наглядно и заставляет задуматься.

Кроме того, никогда за все время своего существования исламские фундаменталисты не проводили такой масштабной по количеству жертв операции. Само количество жертв выглядит ответом на ядерную бомбардировку. Но обратите внимание, что последствие этой бомбардировки далеко превзошло все ожидания... Я имею в виду радиоактивное заражение. И в сентябрьском случае следует продолжение... Рассылаются письма с бактериями сибирской язвы. Это само по себе, если бы удалось вызвать эпидемию, очень походило бы на радиоактивное заражение. То есть выглядит, если вспомнить библейскую терминологию, как «око за око»... Здесь опять же прослеживаются сложные самурайские традиции, недоступные пониманию более примитивного Ближнего Востока. Самурайские традиции во многом схожи с кавказским адатом и итальянской вендеттой. Других аналогов не имеют.

Генерал кашляет в кулак и снова принимается постукивать по столу карандашом.

– Это интересная теория, но я не очень понимаю, какое она имеет отношение к нам, к России, и к рицину, неизвестно где производимому, но вывозимому из Баку.

Александр прекращает «прогулку» и усаживается на свое место.

– Все очень просто. Дело в том, что, в отличие от американцев, мы с вами знаем, кто выиграл Вторую мировую войну. И не только в Европе, но и в Азии. Ядерная бомбардировка заставила Японию подписать капитуляцию, но не она уничтожила японскую армию. Основная сила милитаристской Японии – Квантунская армия была уничтожена нашими солдатами. Не будь этого, возможно, не было бы и капитуляции. Помнят это и японцы. Сюда же приплюсовываются территориальные разногласия. И в результате мы получаем вероятную возможность претензии не только к Соединенным Штатам, но и к России. И претензии эти могут возрасти стократно после того, как террорист-организатор почувствовал свою силу после такого успешного акта в США.

– Я не вижу пока конкретных подтверждающих данных... – в раздумье произносит Владимир Васильевич. – Здесь не на чем строить версию, кроме того, что Джамиля Джиндан – международная террористка и может иметь какие-то отношения с «Аль-Каидой». Притяжка сюда японского следа лично мне кажется довольно безосновательной.

– Именно потому я запросил Лион обо всех связях Джиндан. При этом попросил особо поискать возможность сотрудничества с этническим японцем, проживающим в Соединенных Штатах... Жду, когда пришлют ответ. Но, говоря честно, отрицательный ответ вовсе не будет означать несостоятельность моей версии. Более того, скажу честно, что я давно уже ожидал какой-то масштабной акции в России. Именно как продолжение акции в Нью-Йорке... С теми же этническими признаками, характеризующими «Красную Армию Японии».

– А какие признаки вы сейчас ожидаете увидеть? – спрашивает один из офицеров, позевывая. Басаргин видит откровенное неприятие своего направления мысли. Только присутствие генерала мешает офицеру высказать неодобрение.

– Наличие отравляющих веществ. По идее, это должны быть боевые отравляющие вещества, как я предполагал. И вот почему. Перед самым разгромом Квантунской армии нашими войсками на оккупированной японцами территории Китая, точнее, на территории буферного государства Маньчжоу-Го, созданного японцами, было демонтировано и вывезено в Россию оборудование нескольких японских лабораторий, занимающихся разработкой бактериологического оружия. Японцы намеревались применить бактериологические заряды для бомбардировки территории США и Советского Союза и связывали с ними большие надежды на общую победу. Тогда же были захвачены и ученые-бактериологи, которые так до конца своей жизни и проработали в плену под руководством наших специалистов. Официально они просто пропали без вести. Итак, я хочу заострить внимание на этом факте. Невозможность закончить проект, нехватка времени – это вспоминается некоторыми японцами до сих пор и даже имело отражение в письмах членов КАЯ... И вполне могут найтись люди, желающие завершить начатое тогда... Однако невозможность создать в современных условиях производственную базу пресекает все попытки и сводит их к минимуму, даже к символу. Точно так же, как распространение спор сибирской язвы символизировало радиационное заражение. Но споры сибирской язвы тоже достаточно дефицитны, и именно это не позволило провести более массированную атаку тогда и не позволяет теперь пользоваться тем же веществом. И вот, за неимением, как говорится, гербовой... появляется рицин.

ГЛАВА 7

1

К середине дня дороги становятся более свободными, и Доктор пользуется этим, решив самостоятельно навестить обе мини-типографии, где размещался заказ на какую-то неизвестную продукцию согласно квитанциям, найденным в квартире погибшего азера. Он не сообщает сотрудникам ФСБ, что имеет в кармане удостоверение офицера их управления. Впрочем, при возникновении нестандартной ситуации в управлении его прикроют на самом высоком уровне. Соглашение о наличии таких удостоверений существует только устное, со многими оговорками, но оно пока работает... Кроме того, в другом кармане Доктора лежит удостоверение сотрудника МВД. При необходимости он может показать и его. Это удостоверение липовое, изготовленное лично Доктором, но пока не возникало никаких недоразумений, даже тогда, когда приходилось предъявлять его настоящим ментам.

Первая из типографий занимает подвальное помещение, при спуске в которое такому дылде, как Доктор, трудно не удариться головой о поперечные балки. Доктор умудряется сохранить свой лоб целым только благодаря хорошей реакции бывшего боксера.

– Как здесь ваше руководство разыскать? – рассматривая большую комнату с четырьмя выходами, интересуется Виктор Юрьевич у худощавого паренька, попавшегося навстречу.

– Алексей! – кричит тот, стараясь перекрыть высоким голосом звук какого-то звонко стучащего агрегата. – Вас спрашивают...

И проскальзывает мимо Доктора к лестнице, на ходу вытаскивая пачку с сигаретами. Алексей, естественно, паренька не слышит, потому что в соседнем помещении, куда было обращено лицо зовущего, тоже что-то шумит и громыхает. Доктор шагает туда, наклонив голову, чтобы пройти в низкую дверь, и видит четверых молодых ребят, пьющих за столом чай. А шум создает некая машина, похожая в понятии несведущего Доктора на большой ксерокс.

– Вы к кому? – поднимается навстречу визитеру высокий парень, возрастом слегка постарше других.

– Мне нужен Алексей. Или еще кто-то из местного руководства...

– Значит, ко мне... Пойдемте в ту комнатку, там потише, – показывает Алексей рукой, вынуждая Доктора еще раз наклониться, потому что следующая дверь еще ниже предыдущей.

«Потише» вовсе не значит «тихо», но в этой комнате хотя бы можно говорить не повышая голоса. Доктор сначала молча протягивает квитанцию. Алексей заглядывает в номер, потом открывает на столе какой-то журнал регистрации и быстро проводит пальцем по строчкам.

– Да, заказ готов, все полторы тысячи экземпляров, будете забирать?

– Нет, я просто хотел бы посмотреть, как получилось... – уклончиво говорит Виктор Юрьевич.

– Получилось, и быстро... Я тоже за «Спартак» болею, потому сделано раньше срока! – комментирует Алексей. – Минутку подождите... Сейчас найду контрольный оттиск...

Он выходит в следующую комнату, оставив Доктора раздумывать над странным вопросом – при чем здесь «Спартак»? Но ответ, видимо, содержится в самом заказе. Так и оказывается. Алексей возвращается с маленьким прозрачным прямоугольником самоклеящейся пленки в руках. На пленке небольшая эмблема спортивного общества «Спартак». Доктор для приличия рассматривает, щуря глаза, демонстрируя придирчивую заинтересованность.

– Пойдет... – говорит наконец. – Это можно забрать?

– Можете забрать все...

– За остальным другой человек приедет... Мне бы только один экземпляр...

– Берите... – Алексей милостиво машет рукой.

Доктор благодарно кивает и направляется к выходу. Вот так! И не пришлось даже липовое удостоверение показывать. Тем не менее наличие образца не решило вопроса и даже ввело Виктора Юрьевича в основательное недоумение.

Эмблема «Спартака»... Что она может означать и может ли иметь отношение к делу?.. Никаких здравых мыслей в голову не приходит, тем не менее что-то в голове вертится, и кажется, что вот-вот, только мгновение еще, и все прояснится... Более того, Виктору Юрьевичу даже кажется, будто он совсем недавно где-то встречался с этой эмблемой. И встреча эта как-то напрямую связана с расследуемым делом...

* * *

Вторая мини-типография, в которую приводит Доктора квитанция, находится на втором этаже солидного административного корпуса на центральной улице города. Здесь обстановка более деловая, и даже несколько заказчиков выстроились в короткую очередь перед пластиковой стойкой, за которой восседает неаккуратно причесанная, разговорчивая особа возраста близкого к пятидесяти.

Стоять в очереди Доктор не любит и потому обходит очередь сбоку, не глядя на других, имеющих желание дожидаться, и сразу спрашивает:

– Где я могу вашего директора найти?

– А что вы хотели? – в голосе женщины слышатся откровенные нотки беспокойства.

– Сегодня я не стреляю... Я хотел бы только пообщаться с ним... – мрачно, как он обычно шутит, вещает Доктор.

Женщина в растерянности стреляет сама – глазами по сторонам, словно надеется, что кто-то прояснит ей суть сказанного. Но никто не торопится делать это.

– Вы откуда? – спрашивает наконец она с таким испугом, что Доктор без труда понимает, что его приняли или за налогового инспектора, или за рэкетира.

– Это я ему объясню при личной беседе...

– Ей...

– Тем более... – Доктор сурово хмурится. – И желательно побыстрее...

Женщина извиняется перед очередью и семенит куда-то за перегородку, на ходу оглядываясь. Выходит оттуда вместе с другой женщиной, помоложе и почти такой же суровой, как Доктор, хотя и не такой крупной. Суровая женщина далеко от двери кабинета не отходит, но говорливая открывает в перегородке раздвижную дверцу, пропуская визитера:

– Проходите...

В маленьком кабинетике-закутке Виктора Юрьевича усаживают жестом в угол.

– Чем могу быть полезна? – интересуется директор.

– Федеральная служба безопасности... – Доктор коротко взмахивает удостоверением и сразу после этого кладет на стол квитанцию, мешая удостоверение как следует рассмотреть. – Этот заказ вы выполняете?

Директор смотрит внимательно, даже надевает очки, которые сразу делают ее значительно старше.

– Мы. Что-то не в порядке с заказом?

– Не знаю. Я просто хотел бы на него взглянуть.

– Минутку подождите. Я узнаю.

Она выходит и возвращается через пять минут. В руках держит болванку компакт-диска.

– Извините, заказ еще не выполнен. К нему по плану только сегодня во второй смене приступят.

– Но посмотреть-то его можно?

– Только в том виде, в котором его предоставил заказчик. Мы даже пробный прогон не делали...

Она тут же вставляет компакт-диск в CD-rom и жестом подзывает Доктора к монитору. Он берется рукой за спинку директорского стула и наклоняется, чтобы лучше рассмотреть, потому что на жидкокристаллическом мониторе не под каждым углом возможно рассмотреть изображение.

– Ага... – любимой фразой Виталия Пулатова комментирует Доктор увиденное и выпрямляется, в задумчивости почесывая подбородок.

Перед ним изображена классическая эмблема спортивного клуба ЦСКА...

– Подробности заказа вы сообщить можете?

– Да какие тут подробности... – пожимает директор плечами. – Полторы тысячи экземпляров...

– Печатаете, разумеется, на пленке?

– Да, самоклеящаяся пленка... Основу снимаете и наклеиваете куда следует. Вывод с полноцветного лазерного принтера. У нас техника не позволяет делать с машины полноцветную печать.

– Но с принтера можно сделать и дома?

– Можно, если есть принтер.

Насколько Доктор смог вспомнить, в квартире азера ни компьютера, ни принтера он не заметил. Тем не менее кто-то подготовил заказ для типографии. И даже записал его на компакт-диск. Значит, компьютер где-то имеется. Где есть компьютер, там вообще-то и принтер должен быть. Конечно, лазерные принтеры встречаются чаще струйных, но большинство из них черно-белые.

– На каком принтере печатаете?

– Обыкновенный. Цветной лазерник «Хьюлет Паккард».

– А отпечатать это на струйном принтере...

– Если только на фото. Иначе стойкости краски не будет. Но на фотопринтере дороже. И качество не такое. У пленки есть свои особенности. Краски фотопринтера проникают в глубину бумаги, создавая полутона. В пленку они проникнуть не могут...

Цветной лазерный принтер в бытовых условиях встречается редко. Это объясняет, почему заказ не выполнялся на бытовом уровне.

– Понятно... Московские, значит, болельщики... – в раздумье произносит Доктор.

– Почему именно московские?

– Потому что это не «СКА», а «ЦСКА»... Центральный спортивный клуб армии... Центральный клуб только в Москве, в остальных городах он просто спортивный клуб армии... А вы болеете за ЦСКА или за «Спартак»?

– Я болею только гриппом, но очень редко, – говорит директор.

– Я рад, что у вас здоровые зубы. – Доктор прощается.

* * *

В машине Доктор, за неимением второго выполненного заказа, вытаскивает одну лишь эмблему «Спартака» и кладет ее на руль. Сейчас основа пленки не снята, и эмблема не приклеится. Он долго не трогается с места, пытаясь сосредоточиться и все же сообразить, каким образом связывается у него в голове эта эмблема, как и увиденная на мониторе эмблема ЦСКА, с текущим делом. Но связь не просматривается.

Если бы во второй мини-типографии была тоже заказана эмблема «Спартака», вопросов бы не возникло, кроме единственного – почему какой-то болельщик разместил заказы в разных типографиях, хотя больший тираж, размещенный в одной типографии, выгоднее? Впрочем, выгоды, вероятно, нет, поскольку работы выполняются на цветном лазерном принтере, а не на печатающей типографской машине, где при большем тираже сокращаются расходы на фотоформы и прочее их заменяющее.

Смущение вызывает болельщик, одновременно болеющий за две команды... Только какие команды – футбольные, хоккейные, баскетбольные... И именно за московские команды... По времени года можно высказать предположение, что разговор идет о хоккее, но и начало футбольного сезона не за горами. Начало сезона...

Доктор вытаскивает телефонную трубку и набирает номер майора Леонченко:

– Еще раз здравствуй. Это Гагарин.

– Виктор Юрьевич, с тобой все в порядке? – почему-то обеспокоенным голосом спрашивает майор.

– Если не считать приступа задумчивости, то в порядке... – отвечает Доктор. – Но с задумчивостью я обычно справляюсь без хирургической операции. А что, вообще, со мной может случиться?

– Мы отправили в госпиталь трех оперативников, проводивших обыск в той квартире. По признакам – отравление рицином... Словно там атмосфера такая... Но группа захвата чувствует себя нормально, продолжает дежурство...

– Я могу только высказать соболезнование... От рицина не существует противоядия, и все они приговорены... Дело серьезное. Когда они почувствовали себя плохо? Момент зафиксировали?

– По дороге в управление. Один из них говорит, что в машине была повышенная влажность. Сейчас проверяем машину на предмет распыления водной взвеси рицина... Кто-то мог обработать салон машины. Но не исключено, что было что-то в самой квартире. Потому тебя и спрашиваю. Что там могло быть? Во время самого обыска они могли чего-то нанюхаться? Как думаешь?

– Насколько я знаю, необходимо сунуть нос в кучу порошка, чтобы вынюхать необходимую для отравления дозу. Кроме того, вариант с машиной можете отбросить сразу. Рицин невозможно превратить в ядовитую взвесь, иначе его применяли бы как боевое отравляющее вещество. А его применить не могут. Ни в одной стране мира. Ищите другие варианты. Если это возможно, опросите пострадавших, что они ели или пили.

– Будем думать. У тебя есть новости?

– Я посетил типографии. В первой были заказаны эмблемы спортивного общества «Спартак», во второй – эмблемы ЦСКА. Если присутствует ЦСКА, значит, готовили их для Москвы, поскольку местные хоккейные клубы по нынешним временам играют в низшем эшелоне и хоккейный ЦСКА сюда не приезжает. Футбольных клубов серьезного уровня в городе вообще нет.

– Могут эмблемы иметь отношение к делу?

– Обязаны... Если бы это была эмблема одного клуба, я бы еще сомневался. Здесь же налицо не интерес болельщика, а какой-то другой интерес... Какой – нам предстоит выяснить. Я боюсь, что это интерес террориста. Ты понимаешь, что такое террористический акт при большом скоплении людей?..

2

Вертолет, вызванный Кордебалетом по приказу полковника Согрина, прилетает на рассвете. Значит, вылетел еще в темноте. Лопасти хлопают громко, с таким звуком, словно кто-то бросает тяжелый баскетбольный мяч в металлический лист. К удивлению полковника, из машины, пристроившейся на относительно ровной площадке в долине, еще до того, как останавливаются винты, высаживается ОМОГ подполковника Разина – девять офицеров.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – первым здоровается снайпер группы старший лейтенант Парамонов. – Как тут у вас относительно женщинского контингента?

Старлей играет обычную свою роль клоуна-бабника, но полковник не улыбается в ответ. Мысли другим заняты. Знает, что если прислали подкрепление, которого он не просил, значит, есть какие-то новости, которые не успели еще до него дойти. И новости эти должны быть не самого радужного свойства.

Последним покидает вертолет сам командир группы. Сразу подходит к полковнику, протягивает руку, а сам рассматривает мальчишек, вырученных из рабства, которых Сохно ведет на посадку.

– Удачно отработал, Игорь Алексеевич...

– Вроде бы так. Но чувствую, поскольку ты со своими парнями пожаловал, предстоит еще что-то. И достаточно серьезное...

– Предстоит... – соглашается Разин. – По данным разведки, предположительно в этот район из Грузии движется группа в составе двадцати семи боевиков – два полных джамаата[20], укомплектованных и вооруженных по штатному расписанию, утвержденному еще Хаттабом. Сзади их подпирает группа ОМОНа, но боевики успели достаточно далеко оторваться. Утешает одно, что путь отступления им отрезан.

Согрин кивает:

– Я знаю, что должна прибыть какая-то группа. Хотя не предполагал такой значительный ее состав. И собирался караулить их на месте, заминировав пещеру, куда они идут. Рад, что ты вовремя подоспел... Далеко они?

– Завтра могут быть здесь...

– Встретим по полной программе! Устроим праздник. С фейерверком.

– Ка-акой красивый... – восклицает Парамоша, это уже относится к появлению нового действующего лица.

Сохно в это время выводит к вертолету пленного командира боевиков. Вид у того основательно потрепанный. Глаза ничего не видят из-за сияющих всеми цветами радуги синяков. На ноге, как поводок, веревка, конец которой держит в руке один из бывших пленников и время от времени натягивает, «выравнивая» шаг своего недавнего мучителя.

– Кто этого красавца так полюбил? – спрашивает, подходя и протягивая руку для приветствия, майор Паутов.

– Бывшие пленники высказывали ему некоторые мелкие претензии по содержанию...

Возвращается Сохно, тоже здоровается за руку со всеми прибывшими.

– Как допрашивалось, Толя? – спрашивает Паутов, знающий, кто в группе Согрина выполняет ту же работу, которую он сам выполняет в группе Разина.

– Душевный человек... Предельно открытая душа... – громко зевает Сохно. – Жалко с ним расставаться. Заставить бы его на сон рассказывать, что знает... Вместо сказки... Хотя, говоря честно, оттого, что он рассказывает, сразу сон пропадает...

– И что он такое интересное рассказывает?

– Рассказывает, что уже две партии рицина он отправил и не знает конечного адресата. Сейчас готова третья партия, за которой должны вот-вот прибыть. Единственное, что он утверждает точно, – первые две партии забирали разные группы и переправляли их в разные регионы Центральной России. В разные города...

– Следовательно, – за майора заканчивает полковник, – готовится какая-то значительная диверсия, и мы в состоянии предотвратить только малую часть ее.

– Еще одну малую часть мы своей группой предотвратили... – отвечает Разин. – Ликвидировали банду, переправляющую рицин во Владикавказ. Так раненые рассказали.

– До какого времени должны были работать ваши производители?

– Этого не знаем... У нас был производитель-одиночка. Все, что он делал, передавал полевому командиру Абу Бакару, а тот перепродавал группе террористов, которая готовилась через полторы недели отправиться во Владикавказ.

– Весну встречать... – комментирует Сохно.

– Наши должны были успеть произвести еще одну партию. Теперь, естественно, не произведут, но две отправленные партии меня сильно беспокоят. Необходимо будет брать живым командира группы, что движется в нашу сторону. Естественно, по возможности.

Все спецназовцы знают, что такое брать живым человека, который не хочет попасть живым в руки федералов. В этом случае нужна не просто хорошая боевая подготовка, но и хитрость.

– Все в «шмеля»[21] не поместимся, – говорит Согрин. – Выдвигаемся марш-броском. Здесь – рядом, устать не успеем... Сохно летит... В главной пещере еще двое пленных и запас рицина. Он отправит. Идем...

* * *

Объединенная группа уже завершает последний поворот по тропе, когда видит взлетающий вертолет. Значит, Сохно уже успел загрузить запасы рицина и пару пленников. Полковник не сомневается, что Сохно опять будет на склероз жаловаться – забыл снять с боевиков «бабу-ягу». Отправил их в таком не слишком удобном виде. Да и времени, скажет, на перевязывание не было. В самом деле, лучше завершить все работы как можно быстрее, чтобы не попасться в поле зрения случайного наблюдателя. За пролетающими вертолетами местные жители привыкли следить с обостренным вниманием, потому что, как правило, появление винтокрылых машин не несет им ничего хорошего. Да и почти все местные готовы подсказать боевикам, если такие появятся, что где-то неподалеку в воздухе вертится опасная птица с НУРСами на подкрылках.

– Дело сделано. Вперед... – полковник уступает место ведущего капитану Юрлову, а сам присоединяется к Разину в арьергарде.

– Наметки, Игорь Алексеевич, какие-то есть?

– Были наметки хорошие, но придется их отменить...

– Что так?

– Если есть необходимость брать командира живьем, использование взрывчатки отпадает. Хотя это нам обеспечило бы сразу значительное преимущество. Я планировал груз рицина заминировать. Зайдут в пещеру и попрощаются навсегда с солнечным светом. Там бы их и похоронить. Теперь нельзя. Надо действовать выборочно. Сейчас вместе место осмотрим, тогда и решим.

* * *

Место полковник с подполковником осматривают тщательно. Потому что раньше у группы полковника Согрина не было возможности произвести тщательный осмотр. Когда же возможность представилась, уже не было на это времени. При осмотре стараются не сходить с тропы напрямую по снегу, чтобы не оставлять следов, которые могут насторожить боевиков. Отыскивают каменную полосу, по которой можно взобраться на гребень, и оттуда осматривают. Знать окрестности так же важно, как знать непосредственное место действия.

Кордебалета полковник опять усаживает за рацию. Необходимо запросить в штабе группировки волну радиста группы ОМОНа, идущей по следу подходящего отряда боевиков. И, если есть возможность, связаться с омоновцами, чтобы яснее знать обстановку.

Когда обе группы собираются на утоптанной площадке перед большим камнем, начинается, как обычно, общее обсуждение предстоящих действий. Убитый часовой вместе со своим сменщиком отправлены Сохно в Грозный на вертолете. Там проведут опознание, проверят причастность к боевым действиям, террористическим актам, похищению людей и другим преступлениям и только после этого передадут тела родственникам.

– Слушаю мнения... – Согрин остается стоять, когда другие садятся.

– Мне кажется, что чем меньше мы будем мудрить, – говорит Паутов, – тем быстрее дело сделаем. Ситуация простейшая. Действовать следует стремительно, на высокой профессиональной наглости. Занимаем позицию сверху, чтобы не оставлять следов. Минируем тропу. В такой ситуации они пойдут наверняка цепочкой. Взрыв мины положит двоих, может быть, троих. Одновременно следует создать завал дальше по тропе... Чтоб не отступили...

– Любой завал, – возражает Сохно, – это готовый бруствер... Зачем нам делать для боевиков укрытие? Их и так больше, чем лично мне бы хотелось. И я предпочитаю видеть их открытыми для моих пистолетов.

Он во время разговора чистит свой «стечкин», который обычно носит по-ковбойски на правом бедре. Второй «стечкин» ждет своей очереди в кобуре за плечом майора – этот уже носится на манер самурайского меча. Кобура крепится просто и удобно. Спереди ремень тянется к поясу. Сзади вместо ремня широкая резинка. Сохно при необходимости просто тянет за передний ремень, и рукоятка пистолета ложится ему в руку.

– Зато завал сразу затормозит их отступление... – настаивает на своем Паутов.

– Не с этого надо начинать... – говорит свое слово Согрин. – Боевики идут на встречу с другими боевиками. Это забывать нельзя. А их здесь никто не встречает... Это сразу большой минус, который вызовет повышенную боевую готовность... На мой взгляд, нам следует переждать этот момент очень тихо. Чтобы они успокоились, пошевелили извилинами в голове, если они у них есть, и пришли к выводу, что здесь побывал спецназ, хозяев пещеры захватили или перебили, рицин скорее всего тоже захватили, но их никто не ждет, и потому у них есть возможность благополучно убраться восвояси...

– Зачем такая сложность?

– Это их сразу частично расслабит. И заставит задуматься еще над одним вопросом... Они обязательно пожелают проверить саму пещеру. Обязательно... Вдруг да рицин остался там, а с боевиками что-то случилось в другом месте...

– Естественное желание, – соглашается Разин. – Обязательно пойдут смотреть.

– Но не всей толпой... Отправят человека три, может быть, пять человек... Мы, конечно, вход заминируем основательно...

– Глубину пещеры понизу... – говорит Сохно. – Устье поверху. Чтобы они прошли, натоптали, взорвались и завалили выход тому, кто останется в живых.

– А мы будем ждать дальнейших событий, – продолжает Согрин. – Взрыв еще не произошел. Они только готовятся обследовать не только пещеру, но и весь участок склона вокруг нее. Что еще должны при этом предпринять ожидающие? Обязаны перекрыть оба подступа к пещере. В этом случае мы можем ожидать, что они разделятся еще на две группы, чтобы контролировать оба ближайших поворота. Возможно, что выставят и по одному дальнему посту к следующим поворотам. Это естественная мера безопасности и вполне отвечающая духу опытных полевых командиров. А мы обязаны предполагать в каждом противнике опытного командира. Таким образом, боевики рассредоточат свои силы и дадут нам возможность атаковать их выборочно.

– А нам это зачем? – спрашивает капитан Ростовцев.

– Это нам необходимо, потому что мы тоже вынуждены будем рассредоточиться, – за Согрина отвечает Разин, люди которого и задают вопросы. – Во-первых, мы сразу выдвигаем по флангам снайперов... Чтобы отсечь боевиков от выхода из ловушки. Во-вторых, мы визуально выделяем командира отряда и пытаемся отделить его от остальных, чтобы захватить живьем для получения необходимой информации. В-третьих, атаковать мы должны и сверху, и с противоположного склона, чтобы предельно уменьшить вероятность укрытия для боевиков.

– Вот, в принципе, и все... – говорит полковник. – Будем готовиться. Кордебалет! Что у нас со связью?

– Со штабом группировки поговорил. Омоновцы выходят на связь через полтора часа. Буду связываться...

3

Басаргин возвращается к себе и в первую очередь проверяет телефон – откуда были звонки. Ничего срочного, требующего действия или имеющего отношение к разворачивающемуся делу. И Александр, чтобы не распыляться, не отвлекаться мыслями, не звонит никому. Будет надобность, позвонят еще раз сами. Только один звонок, международный, его интересует. Но он опять же не знает, кто это может быть. Судя по первой цифре, звонили, кажется, из Америки. Если бы это был комиссар Костромин, он позвонил бы на мобильник. Кроме того, еще вчера утром Костромин был в Лионе и вроде бы не планировал никакого срочного перелета через океан. Ладно... Надо будет, и эти тоже позвонят...

Александр включает компьютер и проверяет почту. Дополнительный запрос по связям Джамили Джиндан был отослан с грифом «срочно». Ответа пока нет. Обычно ответ приходит раньше. Этого ответа ждет Доктор, чтобы придать машине поиска полную скорость, этого же ответа ждет сам Александр как подтверждения своей рабочей версии. Вздохнув, Александр набирает номер мобильника Костромина. Комиссар отвечает сразу.

– Стас, это Басаргин. Я пару с лишним часов назад отправил в штаб-квартиру срочный запрос...

– Я знакомился с ним...

– Вот и хорошо... Прохождение поторопить не можешь?

– Не маленький... И без того тороплю. Дважды звонил в ФБР, чтобы поднять американские связи твоей азербайджанской француженки... Обещают прислать, как только подберут данные. Но они всегда долго раскачиваются, когда дело касается не их собственной безопасности...

– У меня на аппарате зарегистрирован звонок из Америки. Я не знаю от кого. Номер...

Александр диктует номер.

– Не знаю такой... Я не делал ссылки на тебя. Из ФБР звонить не могут. Позвони сам... Или они еще раз позвонят. У вас, похоже, закручивается серьезное дело?

– Похоже на то...

– Есть необходимость в моем присутствии? А то у меня свободный «коридор» в три дня...

– Пока не вижу... Я только что встречался с генералом Астаховым, рассказывал ему свою японскую теорию. Астахов не верит... Как и ты...

– Считаешь, началось, что ты предполагал? – Вздох комиссара трубка доносит отчетливо. Костромин не любит, когда террористический акт просчитывается и предсказывается заранее. И не верит, что с помощью логического анализа возможно подобное.

– Похоже... У меня есть предчувствие, что дело очень крупное и достаточно серьезное.

– Какие основания?.. Или только предчувствие и расчет?

– Как всегда – никаких... Только я чувствую, что в руки к нам попадаются слишком разрозненные факты... Настолько разрозненные, что они могут связаться в единую систему только путем глобального охвата. То есть масштабы слишком широкие, чтобы систематизировать их сейчас. Понимаешь, когда идет косяк рыбы, рыбаку из лодки косяк не видно. Но он видит в разных местах, отдаленных друг от друга, как выпрыгивают из воды, играя, рыбины. И делает вывод, что это рыбы из большого косяка... У меня сейчас состояние этого рыбака... В принципе я могу подготовить тебе отчет... Но это пока, вероятно, ничего не даст. Разве что систематизирует мои ощущения и превратит их в мысли...

– Сделай... Я полюбопытствую... Вдруг да отыщу какую-то аналогию...

– Хорошо. Извини, мне звонят... Я пришлю свои выкладки ближе к вечеру.

Басаргин слышит в трубке дополнительный импульсный сигнал. Кто-то еще рвется пообщаться с ним. И коротко нажимает на рычаг аппарата. Тут же прорывается бас Доктора:

– Привет, Саня... Я, к всеобщему удивлению местной публики, все еще жив...

* * *

Доклад Доктора оказался коротким и довольно богатым на факты. Тем не менее факты опять не выстраиваются в цепочку. Более того, они расталкивают локтями существующие факты, образуя гораздо большее кольцо, чем это было раньше, и, естественно, требуют добычи новых фактов, чтобы заполнить пустующие звенья цепочки.

– Именно «Спартак» и ЦСКА?

– Именно «Спартак» и именно ЦСКА...

– Ты у нас самый спортивный человек, пусть даже и в далеком прошлом. Можешь хоть что-то предположить?

– Могу... – соглашается Виктор Юрьевич. – Хотя и не думаю, что мои предположения могут оказаться верными...

– И все-таки... Хотя бы одну конкретную мысль...

– В голову приходит единственное... Готовится террористический акт во время встречи команд «Спартак» и ЦСКА. Это могут быть хоккейные, футбольные, баскетбольные и любые другие встречи. Но непременно этих команд... И террористический акт с применением именно рицина. Хотя все специалисты в один голос утверждают, что невозможно использование рицина в качестве боевого отравляющего вещества. Он не всасывается через кожу, он не притягивается слизистыми оболочками до того, как ткнешься лицом в кучу порошка. Не знаю как, но акт готовится... Именно с рицином...

– Хорошо... Будем соображать... Значит, ты говоришь, что это эмблемы на самоклеящейся пленке?

– Да... Здесь у меня только одно предположение. Кто-то, предположим, вкладывает средства для привлечения вокруг матча большего ажиотажа. Мысль проста... Больше людей на стадионе или на трибунах арены – больше жертв...

– Резонно, хотя не слишком убедительно. Одними наклейками ажиотаж не устроишь... Но как выяснить, что это будет за матч?

– Если у тебя есть выход на работников ближайшего тотализатора, обратись туда... Они заранее знают расписание всех матчей в стране и за рубежом... И будут рады принять от тебя ставку...

– Я попробую найти такой выход... Кажется, я что-то припоминаю... Когда у тебя появится ясность с операми областного управления ФСБ? Не могли же они сами, как менты, попробовать рицин, потому что знают его возможное присутствие.

– Вот это-то и кажется самым странным. И вписывается в мою версию о применении рицина на стадионе. Кто-то каким-то образом сумел применить его... Версия пока только такая... Я только что разговаривал с майором Леонченко. Все три офицера пили пепси. Банку купил в киоске один из них. По пути к месту обыска. Киоск уже закрыли, взяли несколько банок на экспертизу. Но срочная экспертиза дала отрицательный результат. Обычный напиток... Никакого рицина... Я думаю продолжить работать в этом направлении самостоятельно...

– Что будет нового, сообщай сразу... Извини, меня зовет мобильник...

Басаргин кладет трубку городского аппарата и раскрывает трубку сотового телефона, которую уже вытащил из чехла на поясе. Определитель показал тот же номер, что так заинтересовал его, – звонок из США.

– Александр Игоревич? – спросил голос, показавшийся отдаленно знакомым.

– Да, я слушаю вас...

– Это Сергей Ангелов, спецподразделение ООН «Пирамида». Мне пришлось обратиться к отцу, чтобы добыть номер вашего мобильника. Телефон в офисе не отвечает...

– Да, Сережа, я готов вас выслушать. Какое у вас дело?

– Нам сообщили, что вы интересуетесь Джамилей Джиндан...

– Быстро же вы получаете информацию... Есть у нас, в самом деле, такой интерес... Причем интерес оперативного характера. А американцы что-то не торопятся с передачей данных в Лион... И могут этим навлечь на нас беду...

– У нас тоже есть в ней большая заинтересованность. Мы потеряли ее след четыре месяца назад. И все эти месяцы безрезультатно мечемся в поисках. Благодаря вам нашелся след... Сегодня в Москву вылетела Таку, помните, японка, моя помощница?.. Аналитик моей группы...

– Помню...

– Скоро она будет у вас... Я вместе со всей своей бригадой вылетаю через три часа – с материалами, подготовленными для вас специально. По запросу Интерпола работало ФБР, что-то тоже подобрало. Впрочем, они не слишком богаты знаниями в этом вопросе. У меня материалов больше... Поскольку я не имею с вами шифрованной связи, материалы привезу лично... Но Таку много расскажет устно...

– Я жду вас, Сережа... Прошлый опыт говорит, что сотрудничество у нас получается... К сожалению, ваш отец, занятый тем же делом, находится в командировке...

– Я не на один день... Надеюсь, что смогу с ним встретиться...

ГЛАВА 8

1

Господин Кито вспоминает, что Циремпил не успел позавтракать. Если вспоминает это, значит, ему во всех подробностях доложили о происшедшем в доме профессора Родича. С мелочами, с описанием подноса, который профессор не успел поставить на стол, и, наверное, женского передника, что бедный Родич нацепил на себя, чтобы не испачкать костюм.

– Признаюсь, что неординарные события сегодняшнего утра полностью лишили меня аппетита... – отказывается Циремпил.

– Надеюсь, что к обеду он у вас все же появится... – господин Кито смотрит на часы, словно проверяет, сколько времени осталось до обеда, поднимается и, обернувшись через плечо, громко говорит что-то резкое в закрытую дверь.

Дверь открывается тут же, и появляются два тюремщика, что избивали Дашинимаева. Понятно, что они стояли прямо за дверью. Кито опять что-то говорит им, тюремщики молча кланяются.

– Эти люди тоже останутся со мной? – спрашивает Циремпил.

– Нет, – успокаивает господин Кито. – Они понадобятся мне в другом месте... А сейчас поднимемся на второй этаж. Надо привыкать к месту, где вам предстоит прожить достаточно долго, и там же продолжим нашу беседу.

Он идет первым. Циремпил выходит следом, но в дверях оборачивается. Смотрит на кресло, что доставило ему так мало удовольствия, потом выключает в комнате свет, словно недолгое пребывание в Германии научило его немецкой аккуратности, и он уже начал чувствовать себя здесь почти хозяином, поскольку согласился пребывать в этом доме более двух месяцев. Господин Кито это видит и удовлетворенно улыбается, словно все понимает. Впрочем, он не знает, что Циремпил всегда любит порядок и отличается предельной аккуратностью в быту. Поэтому сам перед собой не кривит душой и не изображает чего-то нового.

Они идут... Тот же коридор, та же лестница, только движение уже в обратном направлении, и теперь никто силой не тащит Дашинимаева под локти, не проявляет в его отношении грубость и пренебрежение. Но настроение у Циремпила почему-то не улучшилось. Наверное, потому, что он понимает – ему отпустили на жизнь еще только два месяца, может быть, чуть больше, а потом все равно убьют. Сам господин Кито, не желая того, подтвердил опасения. Присутствие здесь Циремпила – это его алиби. Но если станет известно о существовании двойника, то алиби становится несуществующим. Значит, двойник должен исчезнуть без следа. Это логика убийц, а господин Кито, при всей своей рисованной доброте и душевности, всего-то заурядный убийца... Ну, может быть, и не заурядный, но убийца, которому непонятно такое слово, как жалость, когда дело касается его личной безопасности. Да и в других случаях ожидать жалости от террориста смешно, хотя каждый человек в положении Дашинимаева должен надеяться, что к нему все же проявят жалость.

Однако сам Циремпил понимает отлично, что надеждой на спасение, пришедшее со стороны, от добрых или жалостливых чужих рук, жить невозможно, следует и самому что-то сделать для продления собственной жизни. Почему-то так несправедливо получается, что в мире большинство людей – ведомые, словно лишенные собственной воли. Это он знает из наблюдений за окружающими. Они всегда ждут, что кто-то им скажет и укажет, как следует себя вести, что предпринимать в определенных обстоятельствах. И все не потому, что они ленивы, а только потому, что они боятся принять на себя ответственность. Кто не боится, кто готов за себя отвечать, кто готов сам решать, как ему жить и жить ли вообще, тот и получает в награду удачу.

Циремпилу дан срок. Два с небольшим месяца. При этом следует понимать, что террорист господин Кито вполне может хитрить. Не такой он человек, чтобы доверять всем, и наверняка не доверяет Циремпилу. И потому, обозначая свой отъезд в два с лишним месяца, он вполне может рассчитывать вернуться через полтора, а то и через месяц, чтобы не дать возможности Дашинимаеву подготовиться к принятию необходимых мер к своему спасению.

* * *

Второй этаж дома напоминает собой жилище восточного человека. Перегородки в комнатах выполнены в японском, а совсем не в немецком стиле – сделаны из бумаги. На полу жесткие циновки из рисовой соломы и маленькие столики на коротких ножках. Только сейчас Циремпил определяет национальность господина Кито – по этому стилю, отличному от большинства азиатских. Бурятский быт совсем другой, но все же он схож с японским стремлением расположиться ближе к земле и потому не утомляет. Тем не менее необходимость садиться подгибая под себя ноги сразу отдается в душе Дашинимаева ностальгическими нотками. Вспоминается дед-пастух в степи под Борзей, вспоминаются детские поездки к нему, дедовская юрта, покрытая внутри простенькими домоткаными коврами в несколько слоев. Это воспоминание приятно, и Циремпил охотно подчиняется жесту господина Кито, приглашающего присесть.

Циремпил садится и трогает пальцем бумагу стены. Она напоминает чертежную кальку, провощена и жестка. Опять откуда-то выплывает давно забытое: японское хокку[22] с названием чуть ли не более длинным, чем само стихотворение, – «Вспоминая умершего ребенка». И Циремпил цитирует протяжным печальным голосом:

Больше некому делать

пальцем дырки в бумаге окон,

но как холодно в доме...

Господин Кито оборачивается через плечо и коротко смотрит на окно. Окна, как и наружные стены, здесь вполне германские. Основательные.

– Я вижу, вы знакомы даже с японской поэзией. Приятно иметь дело с культурным человеком. Однако я обязан вас предупредить, что окна в этом доме не просто не бумажные. Они выполнены из бронированного стекла на случай непредвиденных обстоятельств и открываются только сложными ключами. Разбить стекло и проникнуть в дом через окно невозможно. Обыкновенная пуля – пистолетная, автоматная – это стекло не пробьет. Только пуля крупнокалиберного пулемета... Это я предупреждаю вас – беспокоиться не стоит, безопасность в этом доме вам гарантирована.

Циремпил отлично понимает речь господина Кито. Он тоже восточный человек, и восточные иносказания понятны ему прекрасно. Хозяин говорит не о безопасности, а о том, что невозможно разбить стекло и бежать через окно. Вот и все...

– Кроме того, – предупреждает хозяин, – все комнаты оборудованы скрытыми инфракрасными камерами, и изображение днем и ночью идет на мониторы внутренней охраны. Проникновение в дом постороннего человека, даже если это каким-то образом станет возможным, а я утверждаю, что это невозможно, сразу будет зафиксировано, и охрана примет соответствующие меры.

И это тоже звучит скрытым предупреждением Дашинимаеву о бесполезности принятия каких-то мер к побегу. Инфракрасные камеры видят в темноте так же, как днем, значит, и ночь ему не помощница. Все предусмотрено!

Только в самом ли деле все?

Никогда не бывает возможным предусмотреть все.

Всегда, при желании, можно найти слабое место.

Даже у того же бронированного стекла существует критическая точка, при ударе в которую стекло рассыпается на мелкие кусочки. Так и в любом другом деле.

Значит, стоит искать слабое место. Никто не придет специально для того, чтобы любезно показать Циремпилу критическую точку его окружения и план избавления от плена. Ее, эту точку, следует искать самому... Бывают, конечно, случаи, когда помощь приходит извне, неожиданно... Но и она приходит только к тому, кто постоянно думает об этом, кто ждет этой помощи и ищет ее, – именно так гласит восточная мудрость. Подобное притягивается подобным. И в христианстве говорится об этом же – «ищите и обрящете»...

Циремпил знает, что он будет искать и обязательно найдет.

Он не знает, где будет искать. Он будет искать везде! В слове, в жесте, во взгляде, в звуке и в отсутствии звука... За свою жизнь надо бороться. Если нет возможности бороться физическими методами, если не хватает сил на открытое сопротивление, потому что открытое сопротивление будет означать немедленную смерть, значит, надо искать другие пути и уверять себя, что они найдутся...

Терпение... Восточное терпение...

Вот что поможет ему.

2

Ближе к вечеру пошел мокрый снег, и движение по городу стало более затрудненным. Доктор еще раз звонит майору Леонченко:

– Виктор Викторович... Что-нибудь новое по вашим пострадавшим офицерам появилось?

– Пока ничего. «Мертвая зона», честное слово... Ведут себя молодцом... Пытаются помочь, хотя состояние тяжелое и знают, что жить им осталось всего несколько часов... С ними постоянно находится наш сотрудник на случай, если что-то вспомнят...

– Не нашли ту банку от пепси?

– Что нам даст банка?.. Мы проверили другие банки в киоске... Никакого следа рицина...

– Меня интересует место, где ваш оперативник выбросил банку... Где стоит урна?

– Он бросал в урну на ходу и промахнулся... На углу улиц Красной и Карла Маркса. Поворот при движении со стороны проспекта Ленина. Но мы уже смотрели там... Не нашли... Бомжи за банками охотятся... Кто-то подобрал... Но на банке зацикливаться, мне кажется, не стоит... Сейчас готовится бригада специалистов для проведения еще одного обыска в квартире... С проведением химического анализа на месте...

– Ты говорил, что банку ваш офицер купил по дороге к квартире... Выбросил ее уже на обратной дороге... Так?

– Так.

– Сколько часов они втроем пили эту банку? Это нормально? Что-то здесь не сходится...

– Я подумаю... Да... Согласен с тобой... Сейчас позвоню, пусть у них выяснят, если смогут... Они, сам понимаешь, тяжелые...

– Будут какие-то данные, сообщай мне...

Доктор складывает трубку, слегка постукивает ею по кожаной обтяжке руля машины и задумывается. Он никак не может понять, почему так зациклился на этой банке, почему она так беспокоит его, но при этом ничуть, похоже, не беспокоит майора Леонченко. Но, зная себя, имея склонность к анализу собственных ощущений, Виктор Юрьевич понимает, что это может оказаться и неслучайным. Может, конечно, оказаться и случайным, но чаще оказывается, что – нет... Просто взгляд где-то что-то схватил, отложил в подсознании увиденное и сейчас робко пытается подсказать, направить мысль по верному пути... Здесь очень помогла бы работа с гипнотизером, который сумеет вытащить из подсознания этот маленький потерянный эпизод. Доктор несколько лет назад сам проводил оздоровительные сеансы для воинов-афганцев, гипнозом владеет достаточно хорошо, но при этом знает, что сам гипнозу поддается слабо. Да и нет под рукой специалиста, которому можно было бы довериться. К каждому не обратишься со своими специфическими, мягко говоря, проблемами.

И еще эти эмблемы спортивных клубов... Они тоже никак не дают покоя... Ощущение такое, что через мгновение вспомнится что-то и поставит все на свои места... Тоже что-то где-то было ухвачено взглядом или мимоходом услышано. Но как вспомнить – что и где? Как это может связаться с расследуемым делом?..

Снег лепится на ветровое стекло машины. Липкий снег, сырой... Снег совсем весенний. Весна в нынешнем году обещает быть достаточно ранней и буйной. Так синоптики говорят. Синоптикам веры мало, но так же говорит и Дым Дымыч Сохатый, который занимается классификацией народных примет. Ему верить стоит, в этом Доктор убеждался не однажды.

Весна... Липкий снег... Банка из-под пепси... Эмблемы спортивных клубов... Эмблемы на липкой пленке... Липкий снег на стекле... Эмблемы... Липкая пленка... Банка из-под пепси...

Вспомнил!

Банка пепси! И на банке эмблема спортивного общества... Эмблема... Эмблема... Приклеена... Да... Скорее всего... Липкая пленка... Липкий снег... Липкая пленка... Эмблема наверняка приклеена... Только это была не эмблема «Спартака», это не была эмблема ЦСКА...

Какая эмблема?

Какая?

Доктор закрывает глаза. Сначала сосредоточивается, представляя образ банки, но тут же отпускает мысли в свободный полет... И сразу словно видит эту банку... Еще секунда... Одна секунда...

Какая эмблема?..

Звонок сотового телефона, зажатого в руке, не дает вспомнить. Доктор смотрит на определитель номера. Леонченко так некстати...

– Слушаю, тезка... Что-то узнал?

– Сейчас мне позвонили... Старший лейтенант Выховцев имеет сына, любителя пепси. Купил банку сыну, как и обещал ему утром. Таскал в руке. На обратной дороге пить захотелось... Решил потом купить другую банку... Никакого особого привкуса не помнит...

– Так, Виктор Викторович, дай-ка мне пораспоряжаться... Слушай меня...

– Есть идеи?..

– Кажется, есть... – Доктор опять закрывает глаза. И ясно видит перед собой стоящую на холодильнике банку пепси. С эмблемой... Он мысленно отодвигается и видит интерьер кухни. И все понимает. – Звони на квартиру. Пусть там поищут банку пепси... Могут, если найдут, без проблем выпить... Если только на этой банке нет эмблемы спортивного клуба «Локомотив»...

– При чем здесь эмблема «Локомотива»? У нас пока присутствуют эмблемы «Спартака» и ЦСКА...

– Ты сам только что сказал, что – «пока»... А теперь появился еще и «Локомотив»... Банки со спортивными эмблемами – с рицином... Выховцев по ошибке взял не свою банку. На той банке, что найдут, пусть проверят отпечатки... Они оставлены старшим лейтенантом... Но следует отыскать и выброшенную банку... Умереть, но отыскать... Всех бомжей в городе поставить на уши... И еще учти такую вещь... Я сам многократно наблюдал... Бомж вытаскивает из урны банку, в которой всегда остается несколько капель. И выпивает остатки... Если кто-то приложился, следует искать умирающего бомжа... Кроме бомжей этим же промыслом порой занимаются пенсионеры... Эти не пьют, просто давят банки каблуком, а потом сдают как лом цветных металлов. Следует проверить все пункты приема...

– Где же я тебе столько людей найду? – возмущается Леонченко.

– Тебе дадут... Я сейчас буду докладывать результат в Москву. Если здесь не найдешь, они тебе целиком дивизию имени Дзержинского пригонят...

Майор отвечает только вздохом.

– Докладывай своему начальству, что в городе должны «гулять» по крайней мере тысяча четыреста девяносто девять банок с отравленным рицином пепси... И любой человек может оказаться потребителем яда...

– Откуда такая точная цифра?

– Исходя из тиража наклеек с эмблемами «Спартака» и ЦСКА. Столько же, я думаю, печатали и наклеек с эмблемой «Локомотива». Одновременно следует предпринять проверку всех мини– и прочих типографий на предмет заказа у них эмблем спортивных клубов и обществ. Заказ обязательно должен выполняться на самоклеящейся пленке... Пусть ваше руководство доложит в Москву, чтобы такую же проверку организовали по всем регионам России... Город, в котором расположен заказ, является потенциальным носителем опасности...

– Ну у тебя, Виктор Юрьевич, и размах... Да кто же послушает меня...

– Потому я и не работаю в вашей системе, потому я и являюсь сотрудником Интерпола, что умею мыслить с размахом. Если не послушают тебя, я могу сам позвонить в штаб «Альфы» генералу Астахову. Тебе это надо?

– Было бы лучше, если бы ты позвонил...

– Хорошо, я позвоню. Но у тебя была прекрасная возможность обратить на себя внимание. Ты ею не воспользовался. Значит, до пенсии будешь сидеть только в своем управлении...

Доктор нажимает кнопку отбоя и тут же набирает номер Басаргина...

3

– ОМОН уже в квадрате Е-12... Тропа в самом верхнем углу квадрата проходит. Хорошо идут... Темп, на мой взгляд, для такого дальнего марша предельный, – докладывает Кордебалет после сеанса связи с отрядом омоновцев, ведущих преследование банды. – Визуально они противника не наблюдают, но, как говорят, находятся на расстоянии часового марш-броска... Всегда имеют возможность поджать и «сесть на хвост». Я попросил, чтобы поджимали, потому что часа через два банда будет около нас...

Полковник Согрин с подполковником Разиным склоняются над картой, развернутой на валуне. Майор Паутов подсвечивает им фонариком, потому что небо покрыто тучами и ночь выдалась темная, беззвездная.

– Когда следующий сеанс?

– Договорились «просматривать» эфир каждые десять минут... У них рация работает в походном режиме...

– А что, если... – предлагает Разин, поправляя свои велосипедные перчатки.

– Если – что?.. – спрашивает Согрин.

– Пугануть слегка... Тогда отсутствие группы в пещере покажется более естественным...

– Если только не вступая в бой... – соглашается полковник. – А то они нам, как всегда, дров наломают. Да... Пожалуй, можно. Издали множество очередей. Имитация активной перестрелки. И потом абсолютная тишина. Шурик, – поворачивается к Кордебалету. – Обрисуй уважаемым ментам нашу просьбу. А через час пусть полностью останавливаются и занимают позицию на тропе и по склону выше и ниже тропы. Следует взять под контроль все участки, где бандиты в состоянии отступать, если смогут вырваться из наших объятий...

Кордебалет уходит к рации. Его место занимает Сохно.

– Что так долго? – спрашивает полковник.

– Всех разложил по тарелочкам. Проверил обзор, а то они мест здешних не знают, в темноте могут не сориентироваться.

Сохно разводил снайперов на конечные точки противоположного склона. Помогал им вырыть убежища на манер тех, что строили они втроем во время слежения за передвижением боевиков. Еще двух офицеров устроил на том же склоне прямо напротив пещеры. Чтобы могли огнем создать заградительную стену и не пускать боевиков туда, куда их пускать не следует. Сверху, где планируется устроить всех остальных, нет такого обзора, как с противоположной стороны.

– Меня больше всего снайперы волнуют... – говорит Разин. – Расстояние слишком мало для работы снайперов. Я вчера вечером смотрел: метров сто десять – сто двадцать. Не могут их с этой стороны огнем накрыть?

– Чтобы их накрыть, следует знать, куда я их закопал... – смеется, как кашляет, Сохно. – Через час рассветет, рекомендую попробовать... Даже с биноклем... Если кто сможет определить следы моей лопатки, тот все равно не догадается, куда ведет лаз... Мы по пятнадцать метров под снегом пролезли, а высовываться для стрельбы они будут уже среди камней...

– Снайпера надо специально караулить... – добавляет Согрин. – Наша задача – не дать боевикам ничего делать специально. Не дать им даже сообразить, как себя вести.

Сверху, из пещеры, возвращаются капитаны Юрлов и Ростовцев. Докладывают:

– Полное минирование. Около прохода в складскую нишу между камней целый планшет на взрыватель прилепили. Никак не обойти. Если только прыгать в темноте. Нишу занавесочкой закрыли – из одеяла соорудили. Любой любопытный пожелает посмотреть... А они и пойдут, чтобы посмотреть. К занавесочке автомат поставили. Словно бы оставил кто, а сам по надобности выскочил. Культура как в шведском ресторане.

– А какая культура в шведском ресторане и чем она отличается от культуры в московских ресторанах? – проявляет любопытство Сохно.

– В принципе ничем, – улыбается Юрлов. – Только в шведском ресторане – попрошу не путать со шведским столом – в сервировку входят отдельно зубочистки для верхних зубов, отдельно – для нижних. Остальное все как у нас. Только цены в три раза ниже, а культура обслуживания в три раза выше.

Полковник убирает в планшет карту и надевает на остро отточенный карандаш колпачок от простой шариковой ручки. И после этого оглядывает всех, собравшихся вокруг. Согрин командует:

– Скоро рассветет... Осмотрели тропу – не оставили ли следов – и на позицию... Будем ждать...

– Проверить «подснежники»! – добавляет подполковник Разин.

Руки всех бойцов почти одновременно поднимаются к уху, чтобы подправить закрепленный там миниатюрный наушник. После этого подправляются микрофоны.

– Я Волга! – говорит Разин. – Всем... Как слышите?..

* * *

Позицию, первоначально предложенную майором Паутовым, только слегка корректируют. Все занимают заранее лично подготовленные места приблизительно на одной линии и на дистанции «кинжального» огня, то есть на таком расстоянии, когда допускается не только прицельная стрельба, но и стрельба навскидку. Расстояние от тропы около тридцати метров. Единственное исключение сделано для майора Сохно. Он вырыл себе ямку под камнем на склоне в восьми метрах от тропы. Но у Сохно и задача особая. Ему предстоит определить и захватить живьем командира группы.

– Основательная просьба к общественности, – через «подснежник» обращается майор к объединенной группе. – Когда ихний «бугор» окажется в моих руках, стрелять по возможности потише, чтобы не мешать мне провести допрос.

– Ты что, во время боя его допрашивать собираешься? – усмехается в эфире Паутов.

– Это самое, мой друг, подходящее время. Лови момент, иначе потом может быть поздно... Когда противник растерян – он тебя слушается очень даже быстро и почти без вожжей...

Сохно подгибает ноги и устраивается за своим камнем. Оба пистолета уже у него в руках, хотя противник, согласно расчетам, не появится еще по крайней мере в течение часа...

– Я Волга! Спартак, Сокол... Как у вас дела? – устроившись сам среди груды красных камней, подполковник Разин интересуется устройством снайперов.

– Я Спартак. Все нормально. Женщин нет... – отвечает старший лейтенант Парамонов.

– Как? – возмущается майор Паутов. – А Сохно говорит, что он тебе снежную бабу слепил...

– Неуч вы, товарищ майор... Женщина должна быть горячей... – огрызается Парамоша. – А снежная – вовсе не значит, что нежная...

– Волга! Я Сокол. У меня все в порядке. Обзор отличный, – докладывает второй штатный снайпер группы лейтенант Сокольников.

Сокольников от природы молчун, лишнего слова от него не дождаться.

Начинает светать. Серый рассвет плавно сменяет непроглядную черноту. Значит, скоро, как всегда бывает высоко в горах, быстро и внезапно подойдет рассвет полный.

– Рапсодия! Я Прыгун, – докладывает Согрину Кордебалет. – Провел сеанс связи с ОМОНом. Они вышли на уровень визуального наблюдения, устроили небольшой концерт... Боевики в растерянности... Ускорили движение... Подтянулись к центру. Идут почти толпой. Будут, видимо, раньше... ОМОН идет следом...

– Прыгун! Я Рапсодия. Попроси их в бой не вступать. Только тогда, когда боевики попытаются бежать. И тоже – если будет безопасная возможность, лучше брать в плен...

– Рапсодия. Я Прыгун. Понял... Выхожу на экстренную связь...

* * *

Рассвета ждут с не меньшим нетерпением, чем появления боевиков. Но он все равно приходит почти неожиданно, как свет фар из-за острого угла. И сразу узкая ночью тропа становится при взгляде сверху похожей на большую проезжую дорогу.

Майор Паутов занимает самую верхнюю и самую крайнюю позицию на левом фланге. Ему видно даже второй поворот тропы.

– Всем внимание! – сообщает майор в эфир. – Появился разведчик... Парамоша... Это, кажется, совсем не снежная баба!

– Не баба, товарищ майор, а женщина. Молодая, хотя и не сказать, что красивая... Я ее уже метров двадцать веду, с предыдущего поворота... Было время рассмотреть...

Разведчица сворачивает за следующий поворот, и теперь все видят ее. Но дальше она не идет. Останавливается и настороженно рассматривает тропу впереди.

– Предыдущие два поворота проходила без остановки... – докладывает Парамоша. – Что-то заметила? Вы там не сильно наследили?

– Я Волга! Спартак! Сажай ее на кол!..[23] Не отпускай...

– Отставить... – торопливо дает обратную команду Согрин, сам не отрывая от глаз бинокль. – Иначе они все дальше не пойдут... Я не хочу отдавать их на растерзание омоновцам... На тропе должно быть чисто. Просто женщина знает это место. И не видит часового около пещеры... Потому и встала... Пусть доложит своим...

– Согласен, – говорит Разин. – Пусть шлепает...

Разведчица стоит на повороте тропы в откровенном сомнении. Несколько раз оборачивается через плечо, словно не решаясь вернуться к отряду. Посматривает на большой валун, возле которого всегда стоял часовой. Поднимает к глазам руку, рассматривая место, где находится вход в пещеру. Потом принимает все же решение, поворачивается и стремительно возвращается.

– Я Кречет, – сообщает майор Паутов, – боевики на подходе... Выходят из-за угла...

– Это только второй эшелон разведки, – говорит Парамоша. – Три человека... Настороже... Омоновцы прилично их пугнули. Остальных пока не вижу.

– Я Кречет. Разведчица машет рукой. Троица ждет ее. Спартак, тебе с той стороны каждую бабу лучше видно, докладывай обстановку...

– Подошла к ним, показывает рукой... Обсуждают. Отсылают одного с донесением... Бегом бежит... Как бы не споткнулся, а то кувыркнется с обрыва, а мы тут жди...

– Продолжаем наблюдение! Не суетимся... – распоряжается полковник Согрин.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

1

– Мне почему-то кажется, – говорит господин Кито, – что мы могли бы с вами подружиться. Не знаю, как вы, но я, по крайней мере, был бы рад этому. Вы мне, честное слово, довольно симпатичны, что бывает со мной нечасто. Обычно я тяжело схожусь с людьми и предпочитаю сотрудников друзьям. Однако иметь друзей хочется и мне. Но мы вернемся к этому разговору позже, когда я вернусь... Если вы, конечно, захотите...

Это он сеет надежду, чтобы избежать неожиданного поведения со стороны Циремпила. Сам Циремпил это прекрасно понимает. Но кивает. Он умеет не показывать свое истинное лицо ничуть не хуже, чем это делает господин Кито.

А господин Кито продолжает:

– А сейчас я просто хотел бы побольше узнать о вас... Это естественное и необходимое желание. Я оставляю здесь вас вместо себя... И хочу знать, что за человека оставляю. Поймите меня правильно. То, что я услышу, как профессиональный психолог, я классифицирую, сделаю соответствующие выводы и дам рекомендации тем людям, которых оставлю с вами. Это вопросы обеспечения и вашей и моей безопасности. Итак...

– Что бы вы хотели услышать?

– Все о вас. Кто вы, что вы, какой вы?.. Где учились и как, чему научились и чего достигли. Семейное положение и дружеское окружение. Привычки, манеры. Короче, все, как вы это сами видите. Это не всегда бывает верно в последней инстанции, но я не имею возможности собрать о вас более подробные посторонние данные, поэтому вынужден удовлетвориться единственно вашим собственным мнением.

– Я художник и славист-любитель... – начинает рассказ Циремпил. – Первое – это моя профессия согласно диплому, но успехов я на этом поприще не достиг. Таких художников, как я, тысячи. А мне, как и всякому творческому человеку, хочется быть единственным. Из-за невозможности этого я холодно отношусь к своей профессии. Что касается второго, то это мой основной интерес. Я специализируюсь на дохристианском славянском и даже праславянском алфавите... Многие не признают вообще существование у славян своей письменности до Кирилла и Мефодия, но последние научные данные говорят о том, что, вероятно, древнегреческий алфавит был заимствован у праславян. По крайней мере, это утверждают индийские ученые. Вы же знаете, что индусы, как и иранская группа народов, имеют со славянами общие арийские корни. Вероятно, даже гиперборейские корни, хотя легенды о гиперборейской цивилизации, которую еще зовут Арктидой, покрыты таким же туманом, как легенды о цивилизации Атлантиды и Лемурии.

– Это очень любопытно, – кивает господин Кито. – Я буду благодарен вам, если вы просветите меня в вопросе, который для меня является тем, что русские обозначают понятием «темный лес». О вашей биографии мы сможем поговорить позже. Рассказывайте. У нас есть в запасе несколько дней, которые я готов почти полностью посвятить вам.

Странно... Зачем это надо знать террористу?

Для общего развития? Но его общее развитие направлено в другую сторону...

И только тут у Циремпила появляется не подозрение, а сразу настоящая уверенность, что эти расспросы ведутся не просто так. А если не просто так, значит...

Это значит, что ему не собираются вернуть паспорт. Это значит, что господин Кито желает воспользоваться его паспортом и отправиться в Россию в качестве гражданина России. И будет творить там свои дела, прикрываясь именем Циремпила Дашинимаева...

В России готовится террористический акт или даже террористические акты...

Как должен относиться к этому сам Циремпил? Россия – это его родина. Его Бурятия, пусть даже он сам давно не живет там, – это тоже часть России. А живет он в самой центральной части страны, в древней Костроме. Значит, террористические акты готовятся против его дома, против его жены, пусть и бывшей, против его сына... И такое положение вещей существенно обостряет ситуацию и заставляет думать усерднее и действовать в ускоренном темпе, чтобы сорвать планы господина Кито...

* * *

В кармане господина Кито подает мелодичную трель трубка сотового телефона. Он с видимым неудовольствием вытаскивает трубку, раскрывает ее и о чем-то говорит на незнакомом языке. Даже сердится при разговоре, кого-то отчитывая. Потом трубку не убирает, а кладет перед собой. Несколько минут сосредоточенно думает. Циремпил терпеливо ждет, когда господин Кито поднимет глаза. Он не поднимает и дожидается следующего звонка. Молча выслушивает чью-то длинную речь-отчет, снова кладет перед собой трубку, опять думает, только теперь уже всего несколько секунд, и поднимается:

– Извините, господин Дашинимаев, я на короткое время прерву такую интересную беседу. Мне необходимо решить небольшой вопрос. Подождите меня, пожалуйста, здесь...

– А у меня есть возможность выбрать место ожидания? – с усмешкой спрашивает Циремпил.

Но господин Кито не отвечает. Он сосредоточен на чем-то, должно быть, важном, хотя взгляд и рассеянный. И выходит, аккуратно притворив за собой дверь.

Циремпил же смотрит на оставленную посреди циновки трубку сотового телефона. Рука буквально сама, помимо мыслей и желаний, тянется, чтобы взять в руки эту трубку и позвонить, сообщить о своей беде куда угодно – в полицию, в российское консульство, просто кому-то домой, в Россию... Рука тянется, и Циремпил даже перехватывает ее второй рукой, потому что кажется, что первая рука в состоянии его не послушаться и взяться за трубку. Но в глубине души он понимает не только то, что оставленная трубка скорее всего является только проверкой его лояльности и согласия к сотрудничеству. Он еще и понимает, что, даже позвонив куда-то, например, в полицию, он не может сказать ничего вразумительного, потому что сам не знает места, где он находится. Третий дом от поворота – вот вся его информация, касающаяся месторасположения в настоящее время. И только для того, чтобы сообщить это, рисковать не стоит. Пусть господин Кито верит в лояльность своего гостя по принуждению. Если будет верить он, будут верить и охранники, что останутся с Циремпилом во время отъезда. Если будут верить, значит, не будут так насторожены, и ему может представиться тот единственный шанс.

Не стоит рисковать, не стоит...

Выбросив из головы дурную и неосторожную мысль, Циремпил поднимается и отходит к окну, чтобы получше рассмотреть улицу. К сожалению, окна выходят не на улицу, а во двор. Через двор – кирпичный забор, прикрытый до половины какими-то кустами. Поверху забора короткая металлическая решетка с острыми пиками-наконечниками. Конечно, через такой забор при наличии решетки легче перебраться, чем без решетки. За те же самые пики-наконечники можно ухватиться и подтянуться. Без них это было бы сделать труднее. Это господин Кито не учел. Хотя дом и забор строился, несомненно, не под его руководством. Это типичное немецкое строительство. О том же говорит и первый этаж здания, где Дашинимаев некоторое время пребывал. А японский стиль интерьера второго этажа – это скорее всего скороспелые переделки для уюта хозяина.

Разглядывание забора, как понимает Циремпил, дало ему больше, чем мог бы дать звонок в полицию. Теперь, по крайней мере, он знает, что при удобном случае сумеет через забор перебраться...

* * *

Господин Кито возвращается тихо. Циремпил даже не слышит, как открывается дверь. И голос, внезапно раздавшийся за спиной, заставляет его вздрогнуть.

– Этот двор предстоит еще как следует благоустроить. Но самое интересное я хочу сделать на заднем дворе. Вы слышали что-нибудь про знаменитый японский «Сад камней»?

– Что-то слышал, но точно не помню что... – рассеянно отвечает Дашинимаев.

– Я мечтаю повторить его у себя на заднем дворе. На площадке сада расставляются в определенном порядке камни... Пятьдесят штук, разного размера, различной формы... Форму и размер я еще продумаю... Выстраивается смотровая площадка. И при наблюдении со смотровой площадки, с любой точки, можно всегда увидеть только сорок девять камней. А в действительности их пятьдесят.

Циремпилу хочется спросить, зачем нужен этот сад? Но он вовремя удерживается, видя мечтательный взгляд японца. Должно быть, господин Кито очень любит свою родину и тоскует в Европе. Отсюда и интерьер второго этажа. Отсюда и желание воспроизвести у себя во дворе «Сад камней». Может быть, он не имеет возможности на родину вернуться? Тогда становится понятной эта тоска...

– Вы давно, наверное, не были в Японии? – спрашивает Циремпил с понимающей грустью.

– Больше тридцати лет...

Человек, несомненно, имеющий средства, тоскуя по родине, обязательно уехал бы туда или, по крайней мере, часто навещал бы родные края. Значит, господину Кито дорога в Японию заказана. Значит, он и дома известен как террорист. Но тогда в Европе он живет обязательно под чужим именем. Да... В Европе он живет временно, потому что говорил о необходимости посетить американское консульство. Значит, он подданный США. Террорист, подданный США, по национальности японец... Да... Ведь он сам говорил про другое имя...

Можно ли хоть что-то из этого вытащить? Пока, кажется, нет. Но необходимо все эти выводы запомнить, чтобы при получении дополнительной информации совместить с ней и использовать с пользой для себя.

Господин Кито возвращается на свою циновку и тут только замечает трубку сотового телефона...

Тут только замечает? Но ведь он же почти перешагнул через нее...

– Рассеянным стал. Трубку тут оставил... – сетует он. – С таким человеком, как вы, нельзя позволять себе такое расслабление.

И он шутливо грозит пальцем, будто бы понимает недоброжелательный умысел со стороны Дашинимаева. Однако глаза при этом остаются холодными. Сейчас не сумел справиться сразу с несколькими задачами и не проконтролировал глаза. Хотя психолог из них двоих – японец, Циремпил тоже кое-что знает из психологии. И помнит, что большинство людей в состоянии правильно делать одновременно только два дела. Есть, конечно, и исключения, такие, как Юлий Цезарь, но подавляющее большинство все-таки – не более двух... В этой ситуации господин Кито думал об одном, говорил другое, а глаза делали третье...

– Я признаюсь, что у меня было первоначальное желание позвонить... – делает Циремпил хитрый ответный ход, заставляющий господина Кито убрать с лица улыбку. – Даже рука сама по себе к трубке потянулась. Но я подумал и предпочел сотрудничество недоверчивости.

– Вы разумно поступили... – господин Кито кажется откровенно разочарованным.

2

За окном шумит Москва. Мокрый снег ложится на улицу и гибнет под колесами многочисленных автомобилей с долгим шипящим звуком. При открытой форточке этот звук порой мешает работать. Особенно когда многое необходимо обдумать и свести к единому знаменателю.

– Что же, Доктор, мне кажется, что твои размышления вполне логичны и не лишены основания... – говорит Басаргин в телефонную трубку, выслушав подробное сообщение. – Но такое неожиданное появление третьей эмблемы меня смущает. Хотя я и верю в твою зрительную память. Но я что-то не припомню спортивной игры, где одновременно участвуют в деле более двух команд... Может быть, есть такая? Пораскинь интеллектом...

– С этим предстоит еще разобраться... – соглашается Виктор Юрьевич. В трубке играет его основательный басок, отдается эхом. – Игры такой не помню... А что там случилось, не знаю... Я могу навскидку предположить только обыкновенное изменение в планах. Планировали использовать один матч, потом переиграли, решили, что во время другого провести акцию можно более эффективно... Это мне кажется наиболее вероятным. Расходы при этом не такие значительные, чтобы на них зацикливаться. Они предпочитают играть по-крупному...

– Давай все-таки исходить из того, что акция с банками пепси, начиненными рицином, могла бы пройти только один раз. Это однозначно, и террористы не могут этого не понимать. Я даже допускаю, что она могла бы иметь грандиозный по трагичности эффект. Фанаты расхватали бы все полторы тысячи банок с эмблемой своих любимцев. Той и другой команды... Только той или другой... Но не третьей... Три тысячи банок... Три тысячи смертей... Следовательно, эмблем может быть только две... Стоп... А если... Да... Обычно в один день проводится множество матчей в разных городах... И матчи проходят почти одновременно, а действие рицина по продолжительности укладывается во временной коридор нескольких часовых зон... Я понял... Понял... Массовая акция... Гигантская акция... Гораздо более мощная, чем 11 сентября... И даже банки могут раздаваться бесплатно, под флагом команды... Какие это, в самом-то деле, расходы в сравнении с необходимостью обучать пилотов-камикадзе... Ты правильно сообразил... Массовая акция, вполне в духе событий 11 сентября в Нью-Йорке, только несущая гораздо больше жертв... Одновременная акция по всей стране... Доктор, ты только повторяешь то, что я говорил сегодня Астахову... Подтверждением тому – материалы, привезенные Зурабом из Чечни. Они, признаться, слегка сбивали меня с толку... И сейчас сбивает еще один факт – отправка рицина в Германию. Но и это каким-то образом должно вписаться в общую схему. Обязательно впишется...

– Вот-вот... – басит Доктор. – Я сразу подумал о твоей японской теории... Судя по твоим прогнозам, пора бы ей уже проявить себя. Ты же и предполагал примерно такой срок.

– Дело не в сроке. Дело во времени на подготовку. А это уже зависит от задуманного. Можно подготовить за день одно взрывное устройство и провести акцию. Можно несколько лет готовиться к какой-то сложной и массовой акции. Как нынешняя.

– Время они, если это они, использовали с пользой для себя. Кстати. Ты уже поинтересовался спортивным календарем?

– Я «зарядил» информацию через своего осведомителя. Жду, когда он что-то разведает. Хорошо, спасибо за догадку. Работай. Да, я чуть не забыл... Мне звонил из Америки младший Ангел. Он тоже сильно интересуется твоей подопечной француженкой. Она основательно напоганила, надо полагать, где-то в других местах, если заинтересовала «Пирамиду». По этому же вопросу сегодня прилетела в Москву Таку. Помощница Сережи... Скоро будет у меня. А ночью прилетает он сам.

– Старший Ангел будет только рад. Я же не очень люблю, когда мне мешают.

– Действуй, пока не мешают. Мне звонят в дверь. Это должна быть Таку. Александра уже приготовилась встречать японку. Им есть о чем побеседовать... И мне тоже. Звони...

Басаргин кладет трубку и поднимается навстречу шагам, идущим из коридора. На звонок в дверь, как обычно, если она дома, вышла встречать гостей Александра, поскольку квартира Басаргиных находится в одном коридоре с неофициальным офисом российского бюро подсектора Интерпола по борьбе с терроризмом... Кроме того, Александра является внештатным сотрудником и при необходимости активно помогает мужу и другим.

* * *

Таку держит себя строго и чинно. Не улыбается, как улыбается ей, желая угодить своим гостеприимством, Александра. Только изредка поднимает маленькую чашечку с эксклюзивным зеленым чаем, стоимостью больше ста долларов за пятидесятиграммовую упаковку – специально купила, когда узнала о приезде японки. Хотела угодить, но Таку даже не чувствует, похоже, что за чай пьет. Так сосредоточена.

– Я даже не буду спрашивать вас, каким образом вы вышли на след мадам Джиндан, потому что знаю: там, где она появляется, следует много смертей. Там, откуда она уходит, проводится много похорон. Я спрошу вас только об одном, что меня больше всего волнует. И волнует не только как сотрудника антитеррористического подразделения ООН, но и как японку.

Таку прекрасно говорит по-русски. В прошлый приезд, минувшим летом, она еще не слишком уверенно подбирала слова и слегка путалась при построении предложения, особенно если это предложение было длинным. Но Басаргин знает, что японцам легко дается русское произношение. Еще Александра несколько лет назад удивлялась, рассказывая, что, когда японцы поют русские песни, трудно поверить, что это поют не русские. В устной речи схожесть фонетики двух языков проявляется не так явственно, тем не менее Таку вполне можно принять за жительницу России. По крайней мере, многие из представителей многочисленных российских национальностей говорят по-русски менее чисто.

– Я с удовольствием вам отвечу, если смогу, – обещает Басаргин, уже догадываясь, о чем пойдет речь. Ведь Таку сразу упомянула свою национальность. Значит, вопрос будет касаться японской теории Басаргина. Непонятно только, как она дошла до Таку.

– Чем обусловлен ваш запрос относительно связей Джамили Джиндан с американцем японского происхождения? Я признаюсь сразу, что мы ведем расследование, как у вас говорится, параллельным курсом. То есть мы сами ищем этого японца. Ищем настойчиво, с применением всех возможных средств, потому что знаем его незаурядные способности по организации крупных террористических актов. И мадам Джиндан, хотя она сама по себе представляет опасность как организатор низшего звена, ведущий подготовку к непосредственному исполнению, – это только связующая нить, через которую мы можем выйти на самого господина Осаку Кито... Это его основное имя, под которым он проживал до недавнего времени в Соединенных Штатах. А там он устроился с весны семьдесят второго года. Дома он носил другое имя, но это неважно, и оно ничего вам не скажет... Итак?..

Басаргин кивает и жалеет, что разговаривают они у него в офисе, а не в кабинете генерала Астахова в присутствии офицеров «Альфы», которые откровенно сомневались в его выкладках. Значит, японец все же существует...

– Итак, я вам выскажу теорию, которая может вам показаться несколько странной, потому что как жители России имеют свои собственные представления об Америке, американцах и себе, точно так американцы имеют собственное представление обо всем. Хотя, вопреки их личному мнению, это вовсе не собственные представления, а пришедшие извне. Жители Соединенных Штатов сильнее жителей других стран подвержены воздействию государственной пропагандистской машины и сильнее, чем, скажем, немцы, французы, шведы или русские, склонны верить в то, что им вещает официальная пропаганда. Связано это в первую очередь с развитием этой самой пропагандистской машины, превращенной в Америке в настоящую индустрию внушения. И большинство американцев слепо уверены, что организаторами событий 11 сентября являются боевики «Аль-Каиды»...

– Вы с этим не согласны?

– Я с этим не согласен. Боевики «Аль-Каиды» были только инструментом в руках другого человека. И этот человек, по моему мнению...

– Этот человек был японец...

– Да, скорее всего член террористической организации «Красная Армия Японии».

– Как вы вышли на это? – неподдельно удивляется Таку и даже встает из-за стола, потому что нетерпение, так ей, терпеливой восточной женщине, не свойственное, копилось-копилось и прорвалось наружу.

– Мы никак на это не выходили. Просто я готовлю к публикации работу о присутствии характерных национальных черт в деятельности террористических организаций. И пришел к выводу, что боевики «Аль-Каиды» были не в состоянии спланировать, подготовить и осуществить такую сложную, многоходовую и долговременную по протяженности операцию. Тогда я стал искать, кто мог быть в этом террористическом оркестре дирижером. И предположительно определил его национальность.

– Чтобы сделать это, надо быть японцем... – хмуро говорит Таку.

– Не обязательно... Достаточно быть аналитиком.

– Тогда, по крайней мере, следует рассматривать ядерную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки как акт государственного терроризма.

– Я и подходил к вопросу с этой стороны. И до сих пор считаю, что эта бомбардировка была террористическим актом. Причем совершенно необоснованным... Хотя американцы, придавленные своей пропагандистской индустрией, никогда меня не поймут. Но я понимаю по вашим репликам, что и вы самостоятельно пришли к аналогичным выводам.

– Да, – соглашается Таку. – Мы пришли к аналогичному выводу, проанализировав всю хронологию событий и все известные факты самостоятельно, без помощи ФБР. Но объясните мне, какая связь существует между событиями 11 сентября и чем-то, что сейчас готовится в России. А что здесь что-то готовится, я поняла на основании вашего запроса.

Теперь уже Александр удивляется. Правда, у него это выражается в поднятии бровей, и не более. Александра сидит молча. Муж рассказывал свою теорию и ей, всегда и по всем вопросам неравнодушной к Японии и японцам. Она верить в нее старательно не желала. Но сейчас своих чувств не показывает. Только слушает.

– Американцы нанесли удар по мирным городам. 11 сентября стало местью за это. Но только сами американцы по недостатку информации считают, что это они выиграли Вторую мировую войну. Однако у Японии была еще и мощнейшая материковая армия – Квантунская, которая была разбита более опытной и организованной Советской армией в кратчайшие, почти рекордные сроки. Следовательно, Россия тоже причастна к поражению Японии, и, может быть, даже в большей степени, чем Америка. И японцы это знают, как, вероятно, знаете и вы.

– Знаю... И знаю, как к этому относятся японцы. По-разному относятся. Чаще просто с сожалением, потому что Советская армия не вступала на территорию Японии, за исключением тех территорий, которые вы считаете спорными, а мои соотечественники называют аннексированными. Но продолжайте...

– Я попытался оценить то японское восприятие, что существует в самой радикальной и милитаризированной части населения. И спрогнозировал нанесение второго удара по России. Это должен быть удар совсем иного плана, но тоже масштабный. А по количеству жертв, возможно, превосходящий американскую трагедию, потому что террорист, как спортсмен, всегда стремится идти, по возможности, по нарастающей. Аппетит, как говорится, приходит во время еды.

3

– Я Волга. Спартак, докладывай о каждой перемене.

– Я Спартак. Задачу понял...

Парамоша-то, как всем известно, понятливый, но вот майор Паутов привык иметь собственное мнение и в этом иногда сильно сомневается.

– Главное, снежными бабами не сильно увлекайся... – дает майор деловой совет.

Ожидание тянется томительно. Подполковник Разин, чтобы сохранить пальцы подвижными, поверх велосипедных перчаток натягивает меховые рукавицы. Мороз уже наглеет, без стеснения прихватывает конечности, а сообщения все нет. Полковник Согрин лежит, уперев голову в кулак, и слушает, как тикают его часы. Среди снежной тишины кажется, что они звонят, как колокола, и невольно испытываешь желание накрыть циферблат ладонью, чтобы приглушить звук.

Наконец наушники приносят характерный и узнаваемый всеми шорох – обычно он доносится тогда, когда шерстяной перчаткой поправляют микрофон около рта, чтобы что-то сказать. И поправлять не всегда надо, но все поправляют – так сосредоточиваются, готовятся к разговору. Для разведчиков это то же самое, что для обыкновенного человека перед тем, как фразу сказать, в кулак кашлянуть.

– Я Спартак. Внимание... У меня появилась группа в составе девяти человек. Расспрашивают разведчиков. Торопятся... Так... Так... Правильно, как в кино... Разведчики остаются на месте. Группа топает дальше – выдвигается к следующему повороту. Скоро высунут носы, и Кречет увидит их во всей красе. Пусть любуется. Останавливаются. У поворота стоят. Что-то обсуждают. Нет... Нормально все... Дальше шлепают.

Теперь и следующему наблюдателю можно в дело вступать.

– Я Кречет. Вижу авангард. Передвигаются настороженно, чуть не ползком, вприсядку. Атаку ждут сверху... Смотрят почти на меня... И... И без конца оглядываются...

– ОМОНа боятся... Напугали их менты своей перестрелкой... – дает комментарий Сохно.

– Пусть боятся... Когда боятся удара сзади, обычно удара спереди меньше ждут... – отвечает своим комментарием Согрин.

– Рапсодия. Я Прыгун. ОМОН на связи. Они заняли позицию за поворотом тропы и над ней. В пределах визуальной близости от боевиков. Сверху, говорят, их видят, а с тропы повороты мешают и камни. Там дальше валунов много, один другого ширше...

– Я Рапсодия. Скажи, чтобы не высовывались, пока не попросим... Работаем сами по задержанию. Есть необходимость экстренного допроса. Это они поймут...

– Я Прыгун. Понял... Передаю...

– Я Кречет. Внимание! Входят в зону общей видимости. Я смолкаю до особого случая...

Теперь комментарий майора и не нужен, потому что тропа прямо под ногами.

– Всем не высовываться... – командует Согрин. – От греха... Наблюдаю я, Волга, и Бандит...

– Я Бандит... Мне что-то в глаз попало, командир... Короче, мне смотреть опасно. Я слишком близко... Сам смотри и мне командуй...

– Добро...

– Бандит, я Спартак. Прямо под тобой здоровенный, бородатый и лохматый...

– Это не Доктор Смерть?

– Если Доктор Смерть чечен, тогда может быть... У него компактный пистолет-пулемет, находится на вооружении спецназа... Имей в виду... Надо бы узнать, где взял... Месяц назад двух наших парней в Грозном прямо на улице в спину подстрелили... Забрали такой пистолет-пулемет. Прокачай.

– Я Бандит. Понял. Постараюсь обеспечить. Внимание всем. Волосатого и бородатого беречь и лелеять, как мусульманин жену бережет. Кречет!

– Я Кречет. Слушаю.

– Я его отдыхать заставлю, а сам командиром займусь. Бородатый и волосатый твой. Допроси как следует.

– Обеспечу. Сам не справлюсь, Парамошу позову. Ему-то есть чем напугать самого бесстрашного.

* * *

Ширина тропы позволяет вблизи пещеры ходить по двое. Но боевики по двое ходить не желают. Они цепочкой растянулись, и чем ближе сама пещера, тем больше растягивается цепочка, словно замыкающие ждут, что направляющих вот-вот подстрелят, а они успеют вернуться за поворот и там найти спасение.

Вообще-то манера передвижения взята на вооружение у спецназа. Одна нога впереди шагает, вторая нога подставляется к ней. Ствол поднят, готов к стрельбе. Но при передвижении цепочкой такая манера мало что дает, потому что приседать, пружинить ногами боевики не хотят или не умеют. Да и слишком долговременная нужна тренировка, чтобы ходить так в моменты длительного напряжения. И оттого спецназовцы, наблюдая, посмеиваются.

– Как на ходулях... – улыбается Разин.

– Задень нечаянно плечом, он упадет... – в тон ему отвечает Согрин.

При таком передвижении приседание необходимо. Само легкое приседание – элемент технический... Почему кошки, тигры, собаки, вообще все хищники, подкрадываясь к жертве, слегка приседают? Чтобы прятаться и оставаться дольше незамеченными? Нет. Почему боксеры и борцы, подкарауливая неловкое движение противника, приседают? Эти-то друг друга хорошо видят. И не только потому, что так легче ноги распрямлять в момент атаки. У человека в позе полусогнутых ног слегка пережимаются тазобедренные лимфатические узлы, и кровь меньше идет в ноги, а больше в голову, что предельно обостряет внимание, и ускоряются все реакции организма. Видимо, аналогичные процессы происходят и у животных. А если человек ленится, ему следует не в бой идти, а гулять по тропинкам лесопарковой зоны. Там живее будет...

Кроме того, при передвижении в подобной обстановке лучше всего идти тройками, если тропа позволяет. Если не позволяет, то хотя бы парами, разделив зоны просмотра на секторы, и контролировать свой участок и десять градусов сектора соседа. Это наиболее безопасно и позволяет держать под контролем всю территорию. А боевики каждый старается ухватить взглядом побольше. И оттого теряют внимательность.

Оба командира групп отмечают отсутствие хорошей боевой школы сразу и сразу же могут предположить степень трудности боя, даже при значительном численном превосходстве противника.

* * *

Цепочка добирается до поворота к пещере. Ведущий в сомнении делает по боковой тропе два шага, замирает и вытягивает шею, всматриваясь. Не знает, что ему предпринять. Сомневается в правильности своего решения. Но дальше все же не идет. Возвращается на основную тропу и продолжает движение.

– И это правильно... – говорит Разин. – Следует сначала все осмотреть, чтобы пулю в спину не получить. Так и действуй, сынок, не то сорвешь нам план...

Группа идет за ведущим, повторяя его шаги, исключая попытку заглянуть в пещеру. Доходит до следующего поворота. Там два боевика – самые глазастые, что ли! – выглядывают за скалу, ожидая опасности оттуда.

Ничего... Нет опасности. Заметно, как боевики расслабляются. Собираются в кружок, обсуждают положение. Тут же отсылают одного к основному отряду. Тот не идет, а бежит, смешно косолапя. Теперь ждать приходится совсем не долго. Весь отряд идет скорым маршем, памятуя, что позади недавно активно стреляли. Собираются не боевой группой, а гражданской толпой около поворота к пещере. Командир дает инструктаж, показывает рукой.

– Я Рапсодия. Бандит, проснись и пой... Командира запомни...

– Я Бандит. Понял... Такую бандитскую рожу ни с кем не спутаешь...

Дальнейшее поведение боевиков спецназовцы просчитывали правильно. Только с небольшими отклонениями. Командир еще больше распыляет силы, отсылая по два человека за крайние повороты – наблюдателей.

– Я Рапсодия. Спартак! Сокол! Ваши клиенты созрели... Как только скроются из вида – работать по полной. Не выпускать, звука не допускать.

– Я Спартак. Понял.

– Я Сокол. Понял.

Наблюдать за происходящим внизу можно спокойно и без бинокля. С биноклем это делать даже опасно. Мало ли когда вздумает дать отблеск стекло.

– Когда приступим? – спрашивает Разин.

Когда не он командует, ему не все ясно. Командир ОМОГ не привык слушать в бою чужие команды и потому слегка теряется. Хотя, как уже потом бывало не однажды, задним числом «прокручивая» ситуацию, убеждается, что поступил бы точно так же, как другой командир.

– Пусть полностью рассредоточатся. Чтобы каждому из твоих пострелять удалось. Сразу после взрыва пещеры.

Наушник «подснежника» почти одновременно доносит едва слышный звук спаренных выстрелов из «винтореза».

– Я Спартак. Два – ноль в нашу пользу...

– Молодец. Дальше ориентируйся по обстановке... – говорит подполковник своему снайперу.

И тут же из наушника доносится еще три выстрела. Должно быть, один из выстрелов лейтенанта Сокольникова оказался не совсем удачным.

– Я Сокол... Четыре – ноль...

– Та же команда. По обстановке, – теперь уже говорит Согрин.

Боевикам «винторез», конечно, не слышно. Они уверены, что четверо их бойцов заняли позицию за следующим поворотом. И уверены, что с флангов себя обезопасили. Теперь командир выделяет группу поисковиков и отправляет ее в пещеру. Остальных знаками, понятными даже сверху, распределяет бойцов по тропе. У поворотов образуется по группе. Рядом с командиром остается трое. В том числе и боевик, которого Парамоша назвал бородатым и волосатым.

– Я Рапсодия. Приготовились!

– Меня не подстрелите... Только прикройте. Я по команде – пошел... – говорит Сохно.

– Сейчас... Сейчас... Что там в пещере?

– Вошли...

Звук взрыва доносится после того, как вздрагивает земля. И он не гулкий, а стремительно вылетающий из устья пещеры, как пуля из створа автомата.

– Огонь!

Короткие хлесткие очереди звучат одновременно с разных концов склона и со склона противоположного... Сохно сам, как пуля, выпрыгивает из своего убежища и в три скачка оказывается на тропе. Против него уже только два противника. Двоих достали пулями. Бородатый и длинноволосый пытается поднять свой пистолет-пулемет, когда Сохно просто жесточайше бьет его ногой в пах, заставляя уронить оружие, свалиться и заорать благим матом на все ущелье. Командир в это время оборачивается, одновременно вскидывая автомат, но Сохно уже стреляет одновременно в две руки противника из двух своих «стечкиных». С расстояния в два метра трудно промахнуться.

– А теперь поговорим... – улыбается Сохно. Голос у него совершенно спокойный и дыхание ровное, словно он не делал резких движений, а только что встал с мягкого кресла.

Он поправляет микрофон «подснежника»:

– Я Бандит. Командир у меня, начинаю беседу. Кречет, забери своего бандита. Ему танк на гениталии наехал.

ГЛАВА 2

1

– Да... – Таку только сейчас, чуть успокоившись, садится и смотрит в чашку с чаем.

– Да, – в тон ей говорит Басаргин.

– Этого я не просчитывала, – она даже хмурится, признавая свое упущение. – Хотя должна была просчитать, именно как японка, знающая ситуацию не понаслышке. Признаю свою оплошность и считаю, что мы потеряли по этой причине непростительно много времени, выискивая след на стороне. Если бы не ваш запрос, неизвестно, куда бы нас еще завело. В последний раз Кито звонил жене из Германии, из Дрездена по сотовой связи. До этого был звонок из Италии, а еще раньше из Швейцарии. Но точное местонахождение мы определить не смогли, не имея техники, как у Интерпола. И терялись в догадках с адресом. Мы могли бы надолго увязнуть в этих поисках... Но вернемся к мадам Джиндан. Вернее, в первую очередь к Осаку Кито. Потому что нам с вами следует как можно быстрее достать его. Джиндан только его помощница, хотя и очень инициативная. К слову сказать, на территории США нам очень мешали работать сотрудники ФБР...

– Они до сих пор не прислали мне обещанные данные.

– Этого и следовало ожидать. Успех нашей работы способен заставить президента США уйти в отставку. Вернее, в отставку президенты уходили раньше, когда они имели совесть... Сейчас они держатся до тех пор, пока их не выгонят... Но скандал в случае успеха нашего расследования был бы очень громкий и показал бы всю надуманность агрессии против Афганистана и Ирака. ФБР такого допустить не может. Их тоже, понятно, не погладят по головке. А у многих и головы полетят.

С этой системой Басаргин хорошо знаком и знает, как тупые и самовлюбленные американцы в своем бесстыдстве и тщеславии не любят признавать собственных ошибок, как и чужих заслуг. Американские учебники истории говорят о том, что Вторую мировую войну выиграли Соединенные Штаты. А большинство американцев, даже грамотных, имеющих университетское образование, не знают, что Россия в этой войне участвовала.

– Надеюсь, в нашей стране у вас не будет таких сложностей, поскольку наша афганская эпопея давно закончилась. Итак?..

– Осаку Кито, бывший гражданин Японии, ныне гражданин США, по образованию социальный психолог, не просто эмигрировал после разгрома «Красной Армии Японии» из Токио, а вынужден был экстренно, бросив все имущество и все сбережения, бежать по поддельным документам, поскольку разыскивался полицией как способный аналитик-организатор нескольких сложных в своей структуре и практически непредсказуемых террористических актов. Некоторое время жил в Париже, где познакомился с Карлосом, потом, по рекомендации того же Карлоса, проходил дополнительное обучение в Ливии, дальше – опять Париж, где он знакомится с мадам Джиндан и даже около месяца живет с ней, и вскоре – Соединенные Штаты... Но далее в постоянных связях с террористами замечен не был. В Штатах занимался небольшим бизнесом. Выпустил три книжки. «Психоанализ в производственных отношениях». «Психоанализ для руководителей фирм». «Психоанализ для наемных работников». Я прочитала все три. Довольно интересно, хотя и спорно. В частной практике особых успехов не достиг, хотя попал в Штаты в период расцвета психоанализа, сколько-нибудь значительный капитал не сколотил, но стал так называемым средним американцем. Незаметным, добропорядочным, уважаемым. Получил, разумеется, гражданство.

Таку ставит на колени и открывает свою объемную сумочку, которая больше напоминает портфель бухгалтера, и вытаскивает пакет с фотографиями.

– Вот и сам Осаку. Полюбуйтесь. Снимки разных лет из тех, что нам удалось различными путями, правдами и неправдами, как говорится у русских, добыть. Искали и в Америке, и в Японии, и даже в Париже. Есть даже один ливийский снимок...

Она раскрывает конверт и передает снимки Александру. Тот смотрит долго, стараясь понять человека, существование которого предвидел, даже не зная его самого, – лицо без выраженных пороков, скорее доброе, умное, понимающее. Но на всех снимках настолько одинаковое по выражению, что создает впечатление маски.

Он передает несколько фотографий жене и начинает просматривать другие. Александра смотрит, слегка кашляет, прикрыв рот кулачком, кладет фотографии на стол перед мужем и выходит из офиса.

– Ты куда? – не оборачиваясь в ее сторону, спрашивает Александр.

– Сейчас вернусь...

Что-то в ее голосе Басаргину не нравится, он смотрит ей вслед с непониманием, но тут же продолжает рассматривать фотографии. Слишком его интересует этот человек. Слишком необычным способом пришлось на него выйти, чтобы не иметь повышенного интереса.

Через пару минут скрип открываемой двери заставляет его обернуться. Александра возвращается. Несет свой старый, еще студенческих лет фотоальбом, альбом с рисунками – тоже, наверное, студенческая пора – и несколько разрозненных фотографий разных лет.

– Я тоже могу вам показать фотографии этого человека... – неожиданно говорит она и кладет на стол между мужем и Таку принесенное. – Вернее, почти этого...

Лицо у Александры растерянное, непонимающее.

– Фотографии Осаку Кито? – переспрашивает Таку, хмуря густые брови.

– Нет. Фотографии Циремпила Дашинимаева.

– Это...

– Это мой однокурсник, товарищ, потом муж моей подруги, с которой они в позапрошлом году развелись. В настоящее время, если не ошибаюсь, он должен проживать где-то в Твери или в Костроме.

Таку берет в руки первые фотографии и сразу встает.

– Просто удивительно! – восклицает Таку. – Это настоящие братья-близнецы...

– Я-то почему его не знал? – спрашивает Александр.

– Ну, не всех же однокурсников ты должен знать... Они уехали из Москвы сразу после института. Сначала в Бурятию. Циремпил по национальности бурят. Потом переехали в Центральную Россию. Мы даже не переписывались, я ничего о них не знала, пока Аленка в мастерскую ко мне не зашла, насчет работы спрашивала. Она с Циремпилом развелась, в Москве устроиться пыталась. Кажется, устроилась. Звонила мне, телефон оставила. Где-то в записной книжке есть. Это в прошлом году было...

Таку и Александр переглядываются. Они понимают друг друга без слов.

– А это заманчивый вариант... – говорит Басаргин.

– Я пока не вижу способа активного использования, хотя такие способы наверняка есть.

– Нам нужен господин Кито, но мы не знаем, где его найти... – Александр сразу замечает перспективу и начинает развивать мысль. – Мы примерно знаем только место, где следует искать мадам Джиндан. Если мы ее находим, то мы просто издали показываем ей двойника. Потом случайный прохожий на улице требует, чтобы она позвонила Кито. Она звонит... Мы через спутник засекаем и его, и ее местонахождение. Но поговорить не даем, пускаем помехи. Это возможно... Она будет звонить много раз, пока мы точно не определим, где находится Кито, и не схватим его. Тогда уже можно без проблем арестовывать и мадемуазель...

– Это возможный вариант, хотя необязательно единственный.

– Вы хотите вовлечь Циремпила в свои дела. А согласится ли он? – в сомнении качает Александра головой.

– Тогда я лично обвиню его в пособничестве террористам и в гибели пятидесяти с лишним тысяч человек, если теракт все же произойдет, – жестко говорит Александр. – Звони своей Аленке, пусть сообщает данные...

Александра пожимает плечами и уходит. Восторга от настойчивости мужа откровенно не показывает. Она всегда бывает откровенно против любого принуждения. Возвращается через минуту с сумочкой в руках. Вытаскивает из сумочки простенькую записную книжку, даже без алфавита, долго листает, но нужный телефон все же находит. Включает на аппарате спикерфон и набирает номер. Отвечает детский голос. Мальчик.

– Мама еще на работе.

– А ты не знаешь, как твоему папе позвонить?

– Вообще или конкретно сейчас? – Судя по вопросу, мальчик умеет общаться со взрослыми на более взрослом уровне, чем общаются сами взрослые.

– Не поняла... – говорит Александра.

– Вообще ему позвонить можно в Кострому. Он там сейчас живет. Год назад перебрался. Но сейчас он уехал в Германию. Его пригласил профессор Родич для консультаций по вопросам древних славянских рукописей.

Мальчик сообразительный. Не имея повода сообщить о такой поездке в случае, если он просто даст костромской номер телефона, легко находит способ, как похвастать приглашением отца в Германию.

– Но он же художник? – удивленно говорит Александра. – При чем здесь рукописи?

– Не только художник... – мальчик отвечает серьезным взрослым тоном. – Папа как любитель давно занимается славянским алфавитом. И знает его лучше многих профессионалов.

– Это здорово! – Александра тоже сообразительная и находит нужный подход, чтобы расположить мальчика к себе. – Я поздравляю и тебя, и его. Значит, твоего папу признали. А где живет этот профессор Родич? В каком городе? – повторяет она вопрос, который шепчет муж.

– В Дрездене.

– Спасибо тебе. Ты тоже будешь художником?

– Нет. Я буду славистом... Что сказать маме, кто звонил?

– Александра, их однокурсница. Пусть мне позвонит.

Она кладет трубку и смотрит на мужа с Таку. Таку задумчиво молчит.

– Последний звонок господина Кито зарегистрирован как раз из Дрездена... – говорит, наконец, Таку. – Позавчера. Это может быть как-то связано?

– Трудно сказать. Ожидать можно всего... Надо навести справки о профессоре Родиче. Я сейчас отправлю запрос.

Басаргин пересаживается в большое кресло, обычно занимаемое Доктором Смерть, и начинает отстукивать на клавиатуре запрос в Интерпол.

– Как скоро можно ждать ответа? – спрашивает Таку.

– Если на этого профессора что-то есть, ответят практически через пару минут. Если нет, будут запрашивать полицию и другие спецслужбы. Тогда дело может затянуться... Вы, например, прилетели из Америки раньше, чем ФБР смогло подготовить и переслать в Интерпол данные по моему запросу...

– Будем надеяться, что немцы – это не зажравшиеся американцы. У немцев больше развито чувство ответственности, и в делах они бывают более оперативными. – Таку смотрит на часы. – Через десять минут самолет Сережи приземляется в Дублине. Там стоянка час двадцать минут. Он обязательно включит трубку. Надо будет ему позвонить...

– А пока допьем чай, – предлагает Александра.

– Очень вкусный чай, – наконец-то улыбается Таку. – Я такой даже в Японии не пила...

2

Доктор ожидает прибытия помощников и высылает машину в екатеринбургский аэропорт Кольцово за Тобако и Зурабом. Приходится опять обращаться к своему волонтеру Юре Алферову, который знает Тобако в лицо. Юра вздыхает по поводу собственных дел, которые, кроме него, никто не сделает, но едет, потому что он никогда не может отказать Доктору. Сам Виктор Юрьевич так и не дожидается звонка от майора Леонченко и едет в областное управление ФСБ, хотя дело уже к вечеру и рабочий день заканчивается.

Чтобы не заказывать пропуск, Леонченко опять спускается на улицу, но уже не жалуется на хроническую нехватку времени. Молча садится в машину к Доктору. Вздыхает.

– Что? – спрашивает Доктор.

– Один из офицеров умер. Сердце не выдержало... Двое до утра, может быть, дотянут, но уже практически не в состоянии разговаривать...

– Рицин... – Доктор произносит это слово, как приговор выносит. – С этим ничего нельзя сделать. Никто в мире еще с ним не справился.

– Я знаю.

– Банку с пепси на квартире нашли?

– Как ты и говорил... Стоит на подоконнике. Провели анализ. Из той же партии, что и другие магазинные. Которые проверяли... Рицина нет. Сейчас ищут отравленную банку. Проверяют все пункты приема цветных металлов. Шум мы подняли основательный. Менты по подвалам бомжей на уши ставят... Участковые пенсионеров опрашивают... Машина крутится...

– Это все мелочи. Главное – перехватить мадам Джиндан. К вам начальство из Москвы пожаловало?

– Целая следственная бригада «Альфы» вылетела. Во главе с генералом Астаховым. Через час будут здесь.

– Владимиру Васильевичу от меня большой привет...

– Это кто?

– Это и есть генерал Астахов. Он сразу затребует у тебя план оперативных мероприятий по перехвату Джиндан. План готов?

– План давно работает...

– Я хотел бы на него взглянуть.

– Не могу без приказа.

Теперь вздыхает Доктор:

– Ладно... Прими соболезнования по поводу несчастья с офицерами. Джиндан, по моим прикидкам, будет выезжать скорее всего на машине. Плотнее перекройте дороги.

– Все перекрыли... Сотрудников не хватает...

– Хотя я допускаю вариант, что она отлеживается на квартире кого-то из своих помощников. Стоит поискать по диаспорам. Азеры, чечены... Поиск банки с ядом – уже вчерашний день. Теперь мы убедились, что такая банка была на квартире. Сними людей оттуда...

– Там и так одни менты. Наши все в разгоне.

– Ну, действуй...

* * *

Доктор вдруг чувствует голод и вспоминает, что он весь день ничего не ел. Сначала он отправляется домой, но на половине дороги в голову приходит новая мысль, и он тщетно пытается вывернуть из потока машин, чтобы развернуться. Это удается только через квартал. Но в обратном направлении он едет уже увереннее и быстро добирается до кафе, принадлежащего убитому азербайджанцу.

Доктор так и не узнал еще, к кому перейдет кафе после смерти владельца. Кафе продолжает работать, и траура здесь незаметно. У двери сидит дежурный охранник в ментовских брюках, на боку ментовская дубинка. Охранник зевает, широко раскрывая рот. В одной из стен вестибюля существует даже окошко гардероба, но гардероб закрыт, и потому Виктору Юрьевичу приходится повесить свой длинный кожаный плащ на руку и так пройти в зал. К удивлению, азербайджанцев в зале всего несколько человек, хотя, по слухам, это одно из мест постоянных сборищ кавказцев. Остальные посетители русские, молодежь, попивающая пиво. Доктор находит свободный столик в углу, вешает плащ на спинку стула и садится сам, дожидаясь официантку, чтобы сделать заказ. Она не заставляет себя ждать. Фигура Доктора вызывает уважение.

Заказ несложный. Традиционные кавказские блюда.

– Пить что будете?

– Пепси у вас есть? – внезапно для самого себя спрашивает Доктор.

Обычно он не пьет ни пепси, ни другую колу, потому что здоровье свое бережет.

– В банках или в бутылках?

– Маленькую банку...

– Пепси всегда только в маленьких.

Обслуживают его быстро. Доктор долго рассматривает принесенную банку. Холодная, но капелек пота на металле нет. Значит, не из обычного шкафа-холодильника. Нет на этой и наклейки с эмблемой спортивного клуба. Это естественно. Не будет же владелец кафе подставлять себя таким образом. На банке даже нет следа липкой пленки. Тем не менее Доктор к напитку не притрагивается, опять же по причине высокого уважения к своему здоровью. Ужинает медленно, рассматривает зал. Понемногу начинает собираться народ. Только сейчас появляются в большом количестве парни откровенно кавказской внешности. Плохо различая национальности, Доктор все же видит, что они садятся в двух разных сторонах, хотя друг с другом уважительно здороваются. Одна из групп, несомненно, азербайджанская. Кто – вторая? Присматриваясь внимательнее, Виктор Юрьевич, скорее по уверенному поведению, по манере держать себя чуть свысока, чем по другим признакам, приходит к выводу, что это чеченцы.

В кармане звонит мобильник.

– Слушаю тебя. С приездом, Андрюша... – определитель показывает номер Андрея Тобако.

– Привет. Мы с Зурабом уже в городе. Быстро доехали... Дорога гладенькая... Где тебя искать?

Доктор объясняет, где находится кафе. Слышно, как Тобако повторяет водителю.

– Юра говорит, что через десять минут будем на месте, – уверяет Андрей.

– Я делаю на вас заказ... Юра, как довезет, может быть свободен. Пусть только ваши вещи ко мне домой забросит... Я на машине. Сам вас, так и быть, подвезу...

Убрав трубку, Доктор подзывает официантку.

– Подсчитать?

– Нет. Сейчас еще два человека подъедут. Они с дальней дороги. Сообразите, как их покормить. И мне еще, пожалуйста, шашлык на ребрышках...

* * *

Они встречаются так, словно не расставались надолго. Просто пожимают друг другу руки. Зураб при этом сразу простреливает глазами зал.

– Кто из них кто? – спрашивает Виктор Юрьевич.

– Ближе к стойке – азеры... Ближе к нам, за составленными столами, мои земляки.

Зураб вдруг хмурится. Доктор это замечает.

– Что-то не так?

– Здесь один тип... Я его арестовывал, еще когда ментом был. Могут возникнуть неприятности. Ему тогда три года дали. Наверное, только-только освободился.

– Который?

– Вполоборота к нам... Ногу на ногу забросил...

– Не боевик?

– Не доказали. Но наверняка повоевал. А попался на мелком ограблении. Просто мимоходом. Не удержался. Привычка сработала. Думаю, на нем много чего еще висит. На таких спецназ надо пускать, а не ментов. Спецназ пленных брать не любит.

– Если только в этом нет надобности, – с улыбкой уточняет Тобако, ковыряя вилкой в салате. – Похоже, он тебя заметил. И представляет другим. По очереди оборачиваются. Грамотно держатся.

– Двенадцать человек. Многовато, но... Разберемся. Не портите себе аппетит, – отмахивается Доктор. – Я вам его и без того испорчу. С помощью вот этой баночки.

И он постукивает ногтем по нераспечатанной банке пепси.

– Рассказывай, – кивает Андрей.

Доктор начинает вводить прибывшую часть бригады в дело. Что и как произошло за короткий период и во что потенциально вся ситуация может вылиться.

– Работать начинаем сегодня ночью. Я предлагаю после закрытия навестить это заведение и проверить подвал. В подвале, наверное, есть холодильник. Вдруг да там и хранятся баночки с эмблемой «Локомотива»... – заканчивает он.

– Ты предлагаешь заняться взламыванием чужих складов? – с сомнением качает головой Зураб. Бывший мент в нем еще не изжил себя.

– Я не думаю, чтобы ФСБ взяла на себя эту обязанность... – поддерживает Доктора Тобако.

– А обыск им никто не будет санкционировать. Нет никаких предпосылок к существованию этих банок... Никто их не видел. Кроме той единственной... Но и ее видел только я и трое оперов, один из которых уже покойник, а двое готовятся к дальнему пути...

– А охранник?

– Охранники традиционно любят, чтобы их связывали. Сделаем?

Зураб не отвечает. Он знает, что переубедить Доктора и Тобако не сумеет.

– Без проблем. – Тобако нравится рисковать.

* * *

Шестеро чеченов, что сидели отдельной группой, выходят первыми, как только замечают, что ужин за недалеким столиком подходит к концу. Шестеро остаются в зале и следовать за первыми, похоже, не собираются. Привыкли, что на троих шестерых обычно хватает. Интерполовцы фиксируют это с усмешкой. И тоже поднимаются. Неторопливо, спокойно.

Они выходят в вестибюль, там одеваются. У Тобако такой же длинный, как у Доктора, плащ. У Зураба куртка. Не застегивают, чтобы оружие было под рукой. Доктор ловит любопытный взгляд охранника в ментовских брюках. Замечает, что тот остался без дубинки.

– Дубинку потерял... – с мягкой улыбкой говорит Доктор.

– Официантка одна напрокат попросила, – криво улыбается мент в ответ. – Говорит, это ей что-то напоминает...

– Понятно, больше ей попросить тебя было не о чем... – констатирует Доктор и выходит первым.

3

Раньше, чем из штаб-квартиры приходит ответ на официальный запрос, оттуда же, из Лиона, звонит комиссар Костромин. Глянув на определитель номера, Басаргин включает спикерфон.

– Это по нашему запросу. Если идет встречный звонок, то там не все чисто... – сообщает он Таку. – Слушаю тебя, Стас...

– Саня... Мы запросили данные на твоего профессора Родича в полиции Дрездена, а нас сразу ответно запросили о причине интереса. Потому и звоню. Дело в том, что профессор Родич позавчера утром был застрелен в своей квартире. Причем застрелен совершенно для него самого неожиданно, когда он готовился накрыть на стол. Очевидно, встречал гостя. К нему должен был приехать и, по данным полиции, приехал некто Циремпил Дашинимаев, специалист по славянской письменности из города Костромы. Сразу попрошу не смеяться над сходством моей фамилии и города, потому что надо мной уже и так посмеялись в подсекторе. Можешь мой звонок рассматривать как официальный запрос на Дашинимаева. Самого Дашинимаева полиция Дрездена найти не смогла. Однако Дашинимаев приехал с чемоданом, который нашли в кладовке в доме убитого профессора. Ему была подготовлена комната на втором этаже, но хозяин с гостем не успели еще туда подняться. Поэтому полиция не рассматривает его как подозреваемого. Убийца не оставил бы после себя такую улику. Итак, повторю вопрос – каким боком тебя задевает профессор Родич?

– Как раз тем же самым, которым задевает тебя. Меня интересует, собственно говоря, не сам Родич, а Дашинимаев, который как две капли воды похож на «моего» японца.

– Ты уже встретился со своим японцем? Или Саня нарисовала его портрет?

– Не ехидничай. Есть и портрет. Только Циремпила Дашинимаева... Саня его в студенческие годы рисовала. – Басаргин берет в руки альбом, принесенный женой, раскрытый как раз на нужной странице.

Таку усердно показывает на себя пальцем, демонстрируя желание пообщаться с комиссаром.

– Я ничего не понимаю, – где-то там, в Лионе, комиссар, должно быть, пожимает плечами. По крайней мере, голос дает право это предположить. – Есть конкретные данные по твоей японской теории?

– Ты слышал что-нибудь про подразделение ООН по антитерроризму «Пирамида»?

– Слышал. Это компания убийц, обрубающая нити, которые мы начинаем раскручивать.

– Так вот, одна из таких убийц сидит перед аппаратом и желает с тобой побеседовать, – Александр кивает Таку. – Комиссара Интерпола зовут Станислав Сергеевич Костромин. Он хороший человек, но не всегда бывает прав...

– Здравствуйте, Станислав Сергеевич, – говорит Таку, ничуть не смутившись званием убийцы. – Я сотрудник подразделения «Пирамида». Меня зовут Таку. Я японка и подтверждаю правоту теории, которую выдвинул господин Басаргин. Мы, в свою очередь, пришли к аналогичному выводу и вышли на моего земляка господина Осаку Кито, проживающего в Соединенных Штатах. Но господин Кито почувствовал слежку и сумел скрыться, причем, по нашим данным, он не знает, кто эту слежку вел, и подозревает совсем других людей. Последняя регистрация его телефонного звонка домой говорит о том, что он находился в Дрездене. Туда же выехал господин Дашинимаев, удивительно похожий на господина Кито. Резонно предположить, что убийство профессора Родича каким-то образом с этим связано. В настоящее время в Дублине совершает промежуточную посадку самолет, летящий рейсом из Нью-Йорка на Москву. Этим рейсом вылетела бригада, как вы говорите, убийц. На самом деле это опытные антитеррористы, спасшие множество жизней. Я сейчас попрошу их сменить направление и срочно прибыть в Дрезден. Могли бы вы оказать им содействие в поиске?

– Извините за клеймо, госпожа Таку, – со смешком в голосе отвечает Костромин. – Но ваши сотрудники подпортили нам много крови своими поспешными действиями. Надеюсь, что в конкретном случае, поскольку вы работаете совместно с нашей опергруппой, такого не произойдет. Запишите телефонный номер, по которому можно позвонить в Дрездене господину Клаусу Фобе. Это наш официальный представитель там. Пусть ваши сотрудники представятся. Им помогут...

Костромин диктует номер. Таку запоминает.

– Саня, – обращается комиссар к Басаргину. – Во-первых, надо предупреждать, что ты не один, и не ставить руководство в неловкое положение, во-вторых, жду вечером полного отчета. Утром у тебя, как я понимаю, ничего еще не было?

– Утром ничего не было. Таку прилетела совсем недавно. Отчет пришлю.

– Так тебе нужны данные на Родича или обойдешься устной беседой?

– На всякий случай я хотел бы их иметь.

– Хорошо, как только пришлют нам, я сразу переадресую тебе.

* * *

Таку уходит, предварительно созвонившись с Сережей Ангеловым. Младший Ангел обещает ей прислать в помощь мексиканского индейца Джона с малайцем Лари. Себе оставляет только нигерийца Селима, потому что Селим менее заметен в Германии, чем в России. И лучше там ориентируется, поскольку проработал в Германии пару лет.

– Старший Ангел очень расстроится. Полгода с сыном не виделся, – говорит Басаргин.

– Я думаю, Сережа все же выберется сюда... – на прощание почти гарантирует японка. – Вы же обещаете, что главные события развернутся здесь...

– Я так предполагаю.

Дверь за Таку только закрывается, когда компьютер подает сигнал о приходе почты. Александр получает ответ на свой запрос относительно личности профессора Родича, дважды перечитывает, но ничего интересного для себя не находит. В это время звонит телефон. Басаргин удивленно смотрит на определитель номера. Это Таку. Должно быть, что-то забыла сказать.

– Да, Таку, – говорит Александр в трубку, сам все еще поглядывая на полученный материал.

– Александр, за мной следят... Я звоню из женского туалета ресторана... Два человека восточной наружности. Лица без интеллекта. Работать скрытно не умеют. Таких людей посылают только на уничтожение.

Басаргин сразу же, не спрашивая согласия, подключает трубку Таку к спутниковому контролю и увеличивает карту Москвы. Пока программа активизирует контроль за sim-картой, он продолжает разговор.

– Откуда они появились?

– Приклеились сразу возле вашего дома.

Компьютер активизировал функцию контроля.

– Вижу, где вы находитесь... Сможете пообедать в ресторане в течение часа?

– Думаю, если не торопиться, то протяну... Хотя у меня всегда неважный аппетит... И обедаю я обычно долго...

– Я сейчас пришлю к вам «маленького капитана». Помните, наш сотрудник... Его зовут Виталий. Небольшого роста, лицом симпатичный, улыбчивый, обходительный... Узнаете его, он запоминающийся...

– Если я его видела, узнаю.

– Он вам позвонит, как только подойдет близко. Будет контролировать ситуацию. Не смотрите, что он не великан. Это бывший офицер спецназа ГРУ, специалист по задержанию. Один из лучших рукопашных бойцов страны.

– Я жду.

Басаргин сразу набирает номер мобильника Пулата.

– Слушаю, командир, – отзывается Виталий.

Басаргин объясняет ситуацию:

– Необходимо выяснить, кто они и откуда. Прилипли около нашего офиса. Я тоже выезжаю туда. Буду, на случай, прикрывать из машины. Если все пойдет нормально, в ситуацию вмешиваться не буду, чтобы не светиться. Ты – «в автономке»...

– Понял. Приступаю.

– С места позвонишь Таку, предупредишь о своем появлении. Запоминай номер.

Личных дел, которые увели Виталия на два дня из офиса, словно не существовало. Пулат даже не заикнулся о том, что ему надо еще что-то успеть. В этом отношении Басаргин всегда полагается на бывших спецназовцев.

Басаргин предупреждает Александру, приказывает ей – не просит, а именно приказывает! – закрыться на все замки и не выпускать сыновей-близнецов на улицу, а сам проверяет пистолет. Он давно не ходил на учебные стрельбы. С тех пор как перешел работать из ФСБ в Интерпол, только дважды посещал тир вместе со всеми. И если в ФСБ он считался одним из лучших стрелков, то рядом с Ангелом, Пулатом и Сохатым сам себе казался новичком на позиции. Тем не менее, по нормам ФСБ, всегда показывал высокий результат. Но у спецназовцев, даже бывших, нормы свои. Тогда же его удивило совпадение манеры стрельбы. И он, сам не желая этого, и Дым Дымыч Сохатый, стреляя по поясным силуэтным мишеням, всегда, даже навскидку и от пояса, попадали фигуре туда, где должна находиться середина лба.

– В ФСБ это называли моим «авторским выстрелом»[24], – усмехался тогда Басаргин и вздыхал, памятуя, как ему надоедало это выражение, когда сотрудники повторяли его после проведения боевой операции.

– А у меня такая штука называлась автографом...[25] – ответно вздыхает Сохатый.

* * *

Басаргин выходит из подъезда и осматривается. Пистолет у него не в кобуре, а в кармане куртки. Рука на рукоятке, большой палец на предохранителе, указательный – на спусковом крючке. При необходимости стрелять можно сразу сквозь куртку.

Ничего особо подозрительного не заметно. Только незнакомая машина стоит недалеко от подъезда. Александр «фотографирует» в памяти номер машины и проходит мимо нее. Сквозь сильно тонированное стекло не видно заднее сиденье. На переднем двое. Смотрят в сторону, разговаривают друг с другом. Гараж-«ракушка» в середине двора. Басаргин выводит машину, соблюдая осторожность, контролирует каждый участок двора. Уже закрыв «ракушку» и вернувшись за руль, звонит Александре. Просит созвониться с дежурным по управлению антитеррора «Альфа» и от его имени попросить проверить номер машины, что так и стоит во дворе. И просит позвонить сразу, как скажут результат.

– А пока посмотри в окно, как я буду выезжать... Черный «Фольксваген Пассат»... Его реакция... Не клади трубку... Посмотри...

Он выезжает, так и держа трубку около уха.

– Они смотрят тебе вслед... – сообщает Александра. – Тот, что справа, вперед наклонился, всматривается. Но не едут...

– Спасибо. Понял. Дверь до моего приезда никому не открывай. Это строго... Ни слесарям, ни телефонистам...

Александр вполне мог бы и сам позвонить дежурному по «Альфе». Но такое поручение будет держать Александру в большем напряжении, чем простое предупреждение мужа. И она уж точно не откроет дверь никому постороннему.

ГЛАВА 3

1

Доктор выходит из кафе первым, за ним, как и договорились, Зураб – наименее подготовленный боец, не имеющий за плечами ни службы в спецназе, ни звания мастера спорта по боксу в тяжелом весе, как у Гагарина, ни работы в «Альфе», как у Тобако, замыкающего группу.

Чечены стоят в стороне слева. Всей толпой, шесть человек. Переговариваются, посмеиваются. Возраст примерно такой же, как у Зураба, – чуть меньше тридцати. Доктора, несмотря на его гигантский рост и широченные плечи, всерьез не принимают. У Доктора борода обильно побита сединой, серебрится. На старика молодые внимания не обращают, но у него седина полезла сразу после тридцати. Они этого не знают. Тобако тоже слегка за пятьдесят. Ну, крепкий, высокий, но тоже не молод, тоже голова с проседью... Да и слишком уж интеллигентно Доктор с Тобако выглядят, чтобы ожидать от них серьезного сопротивления. Расстановку сил чечены определяют в свою пользу.

Доктор поворачивает направо, туда, где стоянка машин и где прохожих меньше. Не слишком торопится, полы длинного плаща развеваются по ветру. Чечены двигаются с места и сразу прибавляют шаг. Перед стоянкой площадка открытая. Для тех, кто имеет численное преимущество, это выгодно.

– Эй, Хошиев...

Зураб оборачивается. Слева от него останавливается Доктор, справа Тобако. Чечены приближаются. Вперед выступает коротко стриженный парень с хищным, как клюв, носом. Тот самый... Поигрывает ментовской дубинкой, постукивает себя по ладони. Откровенно глумится, чувствует свое превосходство.

– Не узнал? – громко спрашивает еще шагов с пяти.

– Отчего же... Узнал.

Зураб слегка волнуется. Но это и хорошо. В такой ситуации чечены подумают, что и остальные тоже их боятся. Не будут отпора ждать.

– А я специально в Чечню писал, хотел узнать, где ты прячешься... – Чечен останавливается на дистанции, необходимой для замаха дубинкой. Шагах в трех. Остальные останавливаются за его спиной. Тоже собой довольны. – Мне сказали, в Москву сбежал. А ты, оказывается, здесь.

Рука вдруг стремительно отводится в сторону, начинает круговое вращение, сам чечен шагает вперед, чтобы в броске нанести удар. Но Доктор, стоя к противнику правым боком, делает скользящий и быстрый шаг на сближение и наносит классический удар баксера-левши. Прямой на встречном движении. Хруст раздается такой, словно столкнулись две машины, а не голова и кулак.

Чечены еще и опомниться не успевают, как с другой стороны сокращает дистанцию и атакует Андрей. Наносит ближайшему короткий удар в горло. И тут же еще несколько ударов по болевым точкам тем, кого успевает достать. А успеть ему сложно, потому что кулаки Доктора мощно наносят акцентированные удары – один за другим. Все кончается прежде, чем Зураб успевает придвинуться вплотную к месту события.

– Извините, ребята, времени мало... – вежливо прощается Доктор. – Пора нам...

Ему никто не отвечает. Только один из шестерых стоит на четвереньках, пытаясь сообразить, какой балкон свалился ему на голову с ближайшего дома. Остальные лежат без движения. Тобако пробует пинком печень того, что стоит на четвереньках. Задача с балконом остается неразрешенной...

Интерполовцы садятся в машину. Доктор выруливает на дорогу.

– Как думаешь, они еще захотят? – спрашивает Доктор у Зураба.

– Я думаю, Анвар у них авторитетным слыл... Видел, как он за столом сидел... Теперь авторитет кончится...

– Мы их чуть позже еще раз навестим, как только разберемся с необходимым, – решает Андрей. – Чтобы впредь претензий не возникало. Попросим его публично извиниться. Это поставит точку.

* * *

Они решают выехать на операцию около часу ночи. К этому времени Доктор попросил подготовить ему необходимые инструменты. Юра Алферов привозит все необходимое около двенадцати.

– Меня возьмете?

– Еще в долю попросишься... – смеется Доктор. – А нам самим мало, передраться боимся.

Вовлекать лишних людей в рискованное предприятие не очень хочется. Он прощается с Юрой, торопясь к компьютеру, который подает сигнал о приходе почты. Эту-то почту все и ждут с нетерпением, чтобы разработать план операции.

Чуть раньше Доктор связался с прилетевшим в город генералом Астаховым, который еще и не собирался отдыхать, несмотря на позднее время. И попросил генерала через местное управление ФСБ добыть в срочном порядке план кафе, принадлежащего убитому азербайджанцу, и попутно план близлежащих помещений.

– Вы что-то нащупали? – интересуется генерал.

– Как только появится первый материал для работы, я вам сразу его предоставлю, Владимир Васильевич. Клятвенно обещаю... – Виктор Юрьевич даже руку к сердцу прикладывает, словно Астахов видит его.

– Вероятно, я сегодня не лягу спать. Вы, как я понимаю, тоже... Что-то будет – звоните в любое время. И посильная помощь с нашей стороны – тоже в любое время.

– Постараюсь воспользоваться.

– У меня вопрос... – Тобако тянет руку за трубкой.

– Минутку, товарищ генерал. С вами Тобако желает поговорить.

– Добрый вечер, – здоровается Андрей.

– Здравствуйте. Я рад, что вы тоже здесь. Спокойнее себя чувствуешь, когда рядом такие помощники. Что вы хотели?

– Меня, товарищ генерал, интересует имущество этого азербайджанца. Владелец кафе не будет ходить пешком, но я не слышал, чтобы где-то поднимался вопрос о его машине. Надо найти машину и, если это возможно, гараж...

– С машиной, думаю, проблем возникнуть не может. Просто позвоним в ГИБДД и найдем по регистрационной карточке, если машина на него зарегистрирована.

– Может быть зарегистрирована и на лжежену.

– Нет, по документам у нее бакинская регистрация.

– Тем лучше. Меньше искать.

– Хорошо, мы сделаем это. Больше просьб нет?

– Нет.

– Куда пересылать данные?

– На нашу электронную почту. Я позвоню Басаргину, чтобы он не снимал, но это одновременно будет держать его в курсе событий.

– Договорились.

И вот почта пришла...

Автомобиль «Ауди А-6» числится зарегистрированным на имя хозяина кафе. Отыскать гараж в ночное время не удалось, но такие машины, по мнению исполнителя документа из ФСБ, в гаражи не ставят, предпочитая охраняемые платные стоянки. Это уже сказано в комментарии.

К письму в графическом режиме приложен план, в срочном порядке добытый в БТИ. В том же комментарии говорится, что для исполнения пришлось вытащить из дома дежурного и скопировать материалы. Такая приписка, по мнению Доктора, должна показать, что ФСБ не играет в игрушки и другим советует заниматься ночью только самыми насущными проблемами.

– Что мы и собираемся сделать... – дает Тобако свой комментарий.

– Далеко собрались? – интересуется, входя в комнату, Людмила, жена Доктора.

– Мы разве не берем с собой уважаемую Людмилу Смерть? – так звать ее позволяет себе только Андрей, и она ему это прощает.

– Разве жен берут с собой, когда едут развлекаться... – басит Виктор Юрьевич и снова склоняется над планом кафе и лежащего под ним подвала, в задумчивости покусывая при этом тупой конец карандаша. – Значит, так... Вот здесь вход в подвалы под жилыми помещениями... Между ними и подвалом кафе только перегородка... Меня очень интересует вопрос, из чего она сделана. Если бетонная плита, то пробраться можно только через вентиляционную шахту. Всем, кроме меня... По габаритам не пройду.

– Пожалуй, и кроме меня... – добавляет Тобако.

– Я проберусь... – рост и объемы Зураба позволяют совершить такой подвиг.

– Но что ты там будешь делать один? Дежурному менту, пожалуй, уже вернули его дубинку.

– А если перегородка не из бетонной плиты? – интересуется Тобако.

– Тогда она должна быть не толще, чем в кирпич. Или, в худшем случае, в полтора. Если в кирпич, такую я ногой проломлю с одного удара. Пробовал. В полтора – надо постараться.

– Обычно такие перегородки бывают в полкирпича, – говорит Андрей. – Я с подобным как-то раз встречался. И Ангел, помнится, что-то подобное рассказывал...[26]

– Короче, мы так будем до утра гадать, – решает Доктор. – Выезжаем и на месте ищем вариант проникновения.

– А если там сигнализация? – спрашивает Зураб.

– Тогда не держали бы дежурного мента. Нет, если там спит дежурный, сигнализации, по идее, быть не должно. Там посмотрим... По коням.

2

Басаргин уже останавливается на углу квартала, чтобы видеть выход из ресторана, когда ему звонит Александра.

– Саня, у нас, кажется, какие-то неприятности...

– Докладывай... – сухо, по-деловому отвечает он.

– Сейчас позвонили из «Альфы». Номер машины, что ты сказал... Такой существует, но принадлежит автомобилю «УАЗ-469», семьдесят восьмого года выпуска. На этой машине номера менялись дважды. Ты назвал последний... Техосмотр машина прошла в последний раз четыре года назад. На это просили обратить внимание. Говорят, что «уазики» такого возраста уже не выезжают за ворота гаража.

– Наблюдаемая машина где?

– Стоит на месте. Я за ней и сама наблюдала, и близнецов посадила, чтобы не бесились. Они такие задания всегда выполняют старательно.

– Кто-то к машине выходил?

– Нет. Будто бы ждут кого-то.

– Дождутся... Нас с Пулатом, когда он освободится. Если будут звонить, к двери подходи, но отвечай, что дверь закрыл муж своим ключом, а ты открыть изнутри не можешь. Попроси меня обязательно подождать, потому что я обещал скоро вернуться.

– Хорошо.

Александр не успевает убрать трубку, как раздается новый звонок. Теперь, легок на помине, звонит Пулат.

– Командир, с кем болтаешь?

– Ты где?

– В ресторане. Наблюдаю тебя из окна. Но ты меня не увидишь. Таку меня узнала, но вида не подает. Молодец, правильная тетка. Правда, заметно волнуется. Ее «хвост» сидит за столиком возле двери. Пара тупых рыл. Это не русские. Но и, кажется, не чечены... Придется у них спрашивать... Главное, чтобы по-русски разговаривать умели.

– Ладно, действуй. Я страхую...

Басаргин внимательно наблюдает за входом в ресторан. Наконец, видимо, вдосталь насидевшись, первой выходит Таку. Движется неторопливо к подземному переходу. Это она зря... В подземном переходе на нее могут напасть. Пулат, конечно, подстрахует, но Басаргин подстраховать Пулата уже не сможет. Впрочем, сам виноват. Следовало заранее предупредить Таку, что он тоже включается в игру.

Очень быстро вслед за японкой появляется пара типов, которые сразу привлекают к себе внимание. Даже проходящий мимо мент замедляет ход и посматривает на них пристальней. Но, подумав, шествует дальше.

Пулат выходит следом. Выглядит удовлетворенным, наевшимся.

Типы устремляются вслед за Таку в подземный переход. Не сразу сообразили, куда она делась, рассматривали тротуар в обе стороны. Пулат игриво спрыгивает с крыльца и двигается в ту же сторону. Но сама японка уже из подземного перехода выходит и идет по людной улице. Зачем же так, зачем же по людной-то идти... Надо свернуть туда, где потише, чтобы время не тянуть...

Она словно слышит мысли Басаргина. Сворачивает за угол. Он включает двигатель и переезжает на новое место. Теперь ему видно новую улицу. Мимо, торопливо и часто оглядываясь, проходит парочка преследователей. Сейчас Басаргин рассматривает их лучше. Скорее всего это какие-нибудь курды, иракцы или иранцы. Не очень умные деревенские лица. На какие действия могут послать таких людей? Только на уничтожение. Для другого они просто непригодны. Это Таку сразу правильно вычислила.

Стоп! – новая мысль появляется у Басаргина.

Даже для этого их не пошлют... Их послали на смерть, заранее зная, что Таку их вычислит и ее будут страховать. И хотят определить человека, который будет этим заниматься! Как же он сразу не догадался!.. Как же Таку сразу не догадалась!..

Александр набирает номер мобильника Пулата.

– Я весь внимание, командир...

– Виталий, посматривай по сторонам... Я думаю, этих громил послали, чтобы определить тебя... И больше ни для чего... Попытайся сам определить их... Я попытаюсь со своей стороны...

– А я уже определил... Темно-зеленая «Хендэ Акцент»... Меня оттуда фотографировали.

Басаргин смотрит в зеркало заднего вида – не замечает поблизости «Хендэ», тогда откровенно оглядывается. Тоже нет...

– Где они сейчас?

– Не знаю. Сфотографировали и проехали... Номер машины...

Александр номер привычно запоминает.

– Но Таку все же страхуй... Я проеду вперед. Вдали припарковывается на моей стороне что-то зеленое... Марку издали не вижу... Проверю... Держись ближе. Если что-то произойдет, то вблизи той машины.

Пулат слегка ускоряет шаг. Оказывается от преследователей японки метрах в десяти. Они, в свою очередь, держатся метрах в пятнадцати от Таку, но дистанцию неторопливо сокращают. Словно подкрадываются.

Завести двигатель и проехать пятьсот метров, что отделяют его от зеленой машины, – на это много времени не требуется. Басаргин останавливается перед «Акцентом» нос к носу. Номер он уже рассмотрел и знает, что приехал как раз туда, куда следует. Но просто так стоять – это значит вызвать подозрения. И он выходит из машины, задрав голову, смотрит куда-то в сторону верхних этажей жилого дома, выходящего окнами на улицу. Потом вытаскивает трубку и делает вид, что набирает номер. А потом делает вид, что говорит, оценивая тем временем обстановку.

В «Акценте» сидят двое. Цивилизованно выглядят люди. И тянут шеи, чтобы видеть тротуар – Басаргин закрыл им большую часть необходимого сектора обзора. Он все сделал правильно. А теперь делает еще правильнее, убирая мобильник в карман и отправляясь в магазин, что устроился тут же, на первом этаже здания, верхние этажи которого он только что рассматривал.

Перед дверью он бросает естественный взгляд в сторону. И вымеряет время, которое понадобится Таку, чтобы дойти до магазина. Как раз столько, сколько ему требуется, чтобы просмотреть содержимое пары прилавков. И он внимательно рассматривает, чем здесь торгуют. Спроси у него кто, чем этот магазин торгует, он долго бы вспоминал, прежде чем сказать.

Александр выходит на крыльцо как раз вовремя. Правая рука в кармане. Ладонь опять обхватывает рукоятку пистолета, большой палец на предохранителе, а указательный уже нетерпеливо пробует упругость спускового крючка. Внешне Басаргин слегка рассеян, передвигается неторопливо, но при этом сосредоточен внутренне и готов к действиям, адекватным обстановке. И сразу замечает, что действие уже началось. Двое преследователей ускоряют шаг и почти на бегу пытаются ухватить Таку под локти. Одновременно открывается задняя и передняя дверцы «Акцента», и на асфальт опускается нога человека из машины. Одновременно же начинает стремительно приближаться Пулат. Но и сама Таку, неожиданно даже для Александра, не только для преследователей, оказывается не такой уж и беззащитной. Она довольно ловко, почти не видя обстановку, делает одновременный захват хватающих ее рук и резким противодвижением разворачивает противников, используя неумеренную инерцию их нескоординированных тел. Нападающие не падают, но слегка теряют равновесие и ориентацию. Тогда Таку разжимает захват и наносит три молниеносных удара в одну точку на груди ближайшего. Резкие, жесткие удары, которые трудно ожидать от маленькой женщины. Здоровенный мужчина просто падает на колени, роняя на грудь челюсть и не понимая, что с ним случилось, почему он вдруг потерял способность дышать. Тут же вступает в дело Пулат. Самым настоящим образом – вступает... Потому что он прыгает с разбега очень высоко, и одна из его согнутых ног мягко ставится второму нападавшему на грудь, а вторая в это время распрямляется быстро и резко, и каблук бьет прямо в челюсть. Такой удар мало кто выдержит. Мужчина не выдерживает и падает прямо на своего напарника.

Но здесь за дело, почти вынужденно, берутся люди из машины. Водитель «Акцента» оказывается на тротуаре и вытаскивает из-под полы куртки пистолет-пулемет «узи». Второй оружия не показывает, но устремляется в сторону Пулата.

Басаргин не успевает сообразить, что ему следует делать. Рука начинает работать гораздо раньше мысли. И еще до того, как человек с «узи» поднимает оружие на линию прицельного огня, Александр стреляет прямо от пояса, едва успев достать оружие из кармана. Только один выстрел. «Авторский выстрел»... Он не видит, но знает, что пуля попала в середину лба.

Второй человек из машины, видимо, очень надеялся на поддержку собрата и по неосторожности оказывается неуважительно близко от «маленького капитана». Виталий проводит резкий каскад ударов, завершающийся акцентированным ударом лбом в челюсть.

И здесь все заканчивается.

Таку уже держит под прицелом двух сидящих на асфальте неудачливых похитителей, а Басаргин защелкивает наручники на запястьях того, которого уложил Пулат, и вытаскивает телефонную трубку, чтобы позвонить в «Альфу». Стрельба в городе никогда не приветствуется и всегда регистрируется, если вовремя не сбежать. А бегать с пленными не слишком удобно. Проще подождать до прибытия соответствующего необходимости транспорта. Но лучше уж иметь дело с «Альфой», чем с ментовкой...

3

Ночные улицы не так и пусты, как ожидалось. Прохожих, правда, к счастью, немного – они помешать могут, зато машин достаточно – но машины безопасны. В ночном городе звук шин, давящих мокрый недавний снег, прихваченный ночным морозцем, разносится особенно отчетливо. В ночи вообще все звуки более слышны и явственны, словно рассматриваешь их, как зримый предмет, через увеличительное стекло. Но «увеличительное стекло для уха» – это нечто из другой области и никак не касается тех дел, на которые торопятся интерполовцы. К зданию кафе они подъезжают с противоположной стороны и заезжают во двор, где Виктор Юрьевич ставит машину рядом с жилым подъездом, словно они приехали именно сюда.

В принципе они сюда и приехали...

На подъездной двери кодовый замок. Еще в салоне машины Тобако раскрывает маленькую сумочку-барсетку, привезенную Юрой Алферовым, смотрит на содержимое и вытаскивает пружинящую и гибкую металлическую полоску с проточенной сбоку выемкой. Один край полоски обмотан обыкновенной изоляционной лентой для того, чтобы руку не порезать при нажиме. Первый инструмент, необходимый им для устранения первого из препятствий. Работа началась и сразу не вызвала затруднений. Полоска легко проходит в щель между металлической дверью и косячным металлическим же уголком, изгибается, находит язычок замка, цепляется за него своей выемкой. Андрей тремя движениями легко пробует прочность зацепа, потом с силой и медленно тянет полоску на себя. Замок открывается с глухим негромким звуком. Путь свободен.

Они заходят в подъезд, дверь за собой закрывают совсем неслышно. В предбаннике темно, но именно здесь находится дверь в подвал. Зураб светит фонарем в замочную скважину. Тобако наклоняется, чтобы рассмотреть конфигурацию ключа, сам себе кивает и вытаскивает из барсетки слабо звякнувшую связку отмычек. Пробует одну – не входит, вторую – болтается, третью – в самый раз... И начинает легкие, без нажима манипуляции с сувальдным механизмом замка. На это уходит почти минута, но в итоге замок почти без звука открывается. Путь свободен...

Пятно света, посылаемое фонарем Зураба, колышется в такт шагам по ступеням. Лестница короткая. В один пролет. Шаги неслышны.

– За что не люблю подвалы, – говорит Доктор, – так это за свой рост...

– Может быть, проще не любить свой рост? – спрашивает Андрей.

– А вот рост мне как раз по душе... – не соглашается Доктор, демонстрируя убийственную логику. – А подвалы не по душе... За это и не люблю...

Следующая дверь уже без замка. Она полуоткрыта и пытается громко скрипнуть при полном открывании, но тяжелая рука Доктора жестко придерживает ее, чтобы протиснуться мимо бочком и без «музыкального сопровождения». Хотя звук отсюда никого не предупредит о визитерах и никому не помешает спать. Люди в современных домах давно привыкли к различным звукам, доносящимся из чужих квартир так громко, словно действие происходит в их собственных комнатах, и не обращают на них внимания. Но у интерполовцев срабатывает настрой на тайное проникновение. Тайна же в подсознании каждого всегда связывается с тишиной.

Доктор разворачивает план подвального помещения. Зураб поводит фонарем, освещая принтерную распечатку. Толстый палец Доктора прогуливается по бумаге, словно царапает ее, выбирая путь и откладывая его в памяти.

– Вперед! Без песен...

Зураб идет первым. Светит. В принципе, фонарь есть у каждого. Но всем светить вовсе не обязательно. Разделение функций происходит само собой.

– Проход справа...

Зураб поворачивает.

– Дальше налево, потом сразу направо, а потом все время прямо, до самой стены... Лабиринт, честное слово, а не подвал...

Они идут. Но нормально идти может себе позволить только один Зураб. Подвал слишком низкий, чтобы Тобако тоже мог себе позволить не наклоняться. О Докторе, который выше Андрея на полтора десятка сантиметров, и говорить не приходится. Он вообще идет не согнувшись, а сгорбившись, как пьяный нищий, шарахается от многочисленных углов, за которые норовят задеть широченные плечи.

– Черт! – восклицает Доктор. – Посвети-ка вперед!

Зураб переводит луч фонаря из-под ног вдаль. Тобако включает свой, но светит себе под ноги. Ему в этом городе переодеться не во что, и он вынужден по возможности беречь одежду от возможных неприятностей.

– Кажется, бетонная плита...

– Даже не плита, а цельнолитая стена... – оказавшись рядом, Андрей трогает стену пальцем. – Видишь, швы от опалубки. Грубыми досками делали, наспех. Кстати, стена армирована. Видишь, арматура выглядывает.

– Соображаем... Эту крепость следует брать срочно.

– Часовой... – предполагает Андрей. – Часового следует уговаривать...

* * *

Но сначала они вдумчиво и основательно исследуют все возможности проникновения в кафе через подвал. Осматривают даже вентиляцию, но быстро убеждаются, что там даже Зурабу пробраться трудно, если вообще возможно.

– Я не вижу смысла даже рассматривать это, – говорит Доктор, – что ему там одному делать.

– Да. Не годится.

Вздыхают, осматриваются напоследок и тем же путем выбираются на улицу. Садятся в машину, и Доктор переезжает на ту самую стоянку, где стояла машина вечером. Здесь уже не видно лежащих чеченцев.

– Надо же, встали все-таки... – удивляется Доктор. – А я, грешным делом, думал, до утра пролежат.

– Понаблюдаем-ка... – говорит вдруг Андрей, когда Зураб уже щелкнул дверной ручкой, чтобы выйти первым.

– Что? – спрашивает Доктор.

– Ночью свет должен гореть только в вестибюле, где восседает дежурный мент. Там он тоже горит, но где-то в глубине зала. Не весь, а над каким-то столиком или двумя.

Окна кафе, как плоские амбразуры ДОТа, расположены почти под потолком. Трудно понять, что происходит внутри. Да к тому же они чем-то занавешены. Но свет сквозь занавески проникает легко.

– Даже если я на плечи Доктора встану, то ничего не увижу... – говорит Зураб.

– А если встанет на меня Доктор, – говорит Тобако, – то он меня просто раздавит.

– А ждать сколько лет? – Доктор начинает ворчать, следовательно, он злится.

– А вон тот тип явно туда... – Андрей показывает пальцем на дорогу.

Какой-то человек, в куртке, но без шапки, переходит ярко освещенную дорогу не через соседний подземный переход, а напрямую. Даже при свете фонарей видно, что это кавказец.

Андрей оказывается прав. Человек перебирается через парапет, наклоняясь, ныряет под большущим рекламным щитом, который остался с трехгодичной давности выборов, и направляется прямо к дверям кафе.

– Следите за рукой, – говорит Андрей. – Что выстукивать будет?

Человек стучит. Дверь сразу распахивается широко, приглашая пришедшего. Он быстро заходит.

– Тот же мент на посту... – Доктор успел рассмотреть. – И дубинку ему вернули.

– Что выстукивал? Кто что видел?

– Семерку, кажется... – неуверенно говорит Зураб.

– Правильно... «Дай-дай-за-курить...»[27] – членораздельно произносит Доктор.

Андрей отстукивает мелодию на спинке сиденья Доктора.

– Войдите... – реагирует на стук Доктор.

– Идем? – спрашивает Тобако.

– А сколько их там? – Зураб по-прежнему осторожен, как мент, хотя и бывший.

– Да сколько бы ни было. – Доктор перекладывает пистолет из поясной кобуры в карман.

Андрей на своем пистолете передергивает затвор, досылая патрон в патронник. То же самое делает и Зураб. Оба пистолеты не убирают.

– Мент – мой. – Доктор выходит первым.

Дверь кафе закрыта плотно. Из-за нее ничего не слышно. Доктор сразу, не останавливаясь, громко отстукивает семерку и разворачивается к двери правым плечом, готовя свою ударную левую руку. Слышно тяжелые приближающиеся шаги. Дверь распахивается, и Доктор сразу бьет левой снизу в челюсть. Дежурный мент ангельских крыльев не имеет и не отлетает в сторону – его только слегка отрывает ударом от пола и мешком роняет на руки Доктору, который успевает сделать быстрый скользящий шаг вперед. Он перетаскивает мента в помещение.

– Не скоро очухается... – шепотом басит Доктор и переворачивает рыхлую тушу лицом вниз. Сзади на брючном ремне кобуры нет, но есть чехол с наручниками. Наручники моментально защелкиваются на запястьях мента. Доктор ищет еще и ключ, который обычно крепится к чехлу кожаной полоской. Ключа нет. Бывает, что его носят на связке с другими ключами. Доктор проверяет на ощупь карманы, связка находится. Но ключа нет и там. Обшаривать все карманы мента некогда, да и смысла в этом мало. Он все равно не сможет забраться двумя скованными за спиной руками в карман, вытащить оттуда ключ и освободиться.

– Тс-с-с... – подает знак Андрей, который уже стоит у двери в общий зал, и сам возвращается к Доктору с Зурабом.

– Там те самые чечены. Человек пятнадцать. Доктор – здесь. Следит за ментом. Мы с Зурабом – туда, послушаем.

– Отключаем мобильники, – напоминает Доктор.

Команду все выполняют поспешно. Случайный неурочный звонок может их выдать. Переглядываются. И Зураб с Андреем тихо уходят.

Доктор понимает, что идти вперед следует именно Зурабу, чечену по национальности, и Тобако, который почти знает чеченский язык. По крайней мере, уже полгода серьезно изучает.

От двери можно боком пройти за тонкую перегородку, отделяющую общий зал от кухни. Компания сидит за столиками вплотную к перегородке. Возможность послушать разговор есть...

ГЛАВА 4

1

Дашинимаева никто не предупредил, что господин Кито уезжает.

Два дня они беседовали на различные темы. Господин Кито больше слушал, чем говорил, часто задавал вопросы, и только потом, задним числом, Циремпил понимал, как искусно эти вопросы строились. Вроде бы они и не вопросы вовсе, а возражения. Однако, чтобы на возражения ответить и отстоять свое мнение, Циремпилу приходилось много говорить, приводить примеры и тут же отвечать на попутные наводящие, теперь уже настоящие вопросы типа: «Вы-то какое, простите, имеете к этому отношение?», или «Но это же, мне кажется, совсем не сфера ваших интересов...», или «Он что, был, должно быть, вашим хорошим знакомым?». В итоге Дашинимаев почти всю свою жизнь рассказал, сам того не желая, и даже в таких подробностях, которые выспросить в состоянии только настоящий психолог-профессионал.

А между темами следовали и другие вопросы. Почти прямые. Относительно работы, места жительства, близких знакомых, отношений с женой и с сыном. Но все мягко, без настойчивости и, самое главное, вразброс, так что не создавалась картина целостности спрашиваемого. Это был разговор по душам, а вовсе не допрос, потому что сам господин Кито тоже рассказывал о себе и о своей семье. Даже много поведал о японских традициях. Интересный собеседник, одним словом...

А потом, после завтрака, когда Циремпил, как обычно, дожидался прихода хозяина дома и, одновременно, хозяина положения, он никого не дождался. Это как-то не взволновало. Мало ли какие дела есть у господина Кито. Он и так все время проводит вместе с принудительным гостем. Циремпил зовет Рауля, человека, приставленного к нему хозяином. Рауль не так хорошо, как господин Кито, но все же владеет русским языком. И просит принести ему бумагу и карандаш, желательно угольный. Рауль возвращается только через час. Циремпил в окно видел, как он шел к гаражу. Не поленился, съездил в магазин художественных принадлежностей и привез папку прекрасной бумаги для эскизов, но вместо обычного угольного карандаша, желая угодить, привозит пастель, с которой Циремпил никогда не работает. Пастель любит полутона и плавные переходы, а у него собственная особенность стиля – преимущество жестко выраженной линии контура. Это пристрастие видно на работах маслом и даже акварелью. А прописать четкий акцентированный контур пастелью сложно, невозможно практически, потому что весь акцент теряется от расплывчатости линий.

Тем не менее уже появилась возможность себя занять до того времени, думает Циремпил, как освободится господин Кито. И потом, когда тот снова будет занят.

После обеда Циремпил интересуется у слуги, вкатывающего в его комнату сервировочный столик, чтобы увезти грязную посуду, когда придет господин Кито.

– Рауль... – единственное, что отвечает человек, и становится понятно, что этот русского языка не знает.

– Позовите Рауля.

Рауль появляется через минуту. Вежливый, улыбчивый.

– Рауль, когда меня навестит господин Кито?

– Думаю, что не очень скоро... Он ведь говорил вам, что собирается надолго уехать. Вот и уехал... Разве он не простился с вами?

– Не только не простился, он даже не предупредил...

Рауль пожимает плечами:

– Наверное, потому, что он уехал ночью. Я думаю, что ему позвонили и он уехал. И не захотел вас будить. У него бывают такие срочные дела.

Циремпил отпускает Рауля и снова садится к столу. Работать без мольберта неудобно – сказывается привычка. Циремпил попробовал соорудить себе наколенный мольберт из папки, в которой Рауль принес бумагу, но папка слишком мягкая, гнется. В результате он все же приспосабливается сидеть за столом.

До обеда он работал над одним наброском. Появился рисунок степи. Сейчас садится за него же, но известие об отъезде господина Кито разбудило воображение, успокоившееся было во время долгих бесед, снова полезли в голову мысли о том, что обязательно произойдет, когда господин Кито вернется. И Циремпил оставляет незаконченный рисунок и начинает черкать по-другому листу. Он еще сам точно не знает, что он рисует, не понимает этого, но почему-то кажется, что случись какая-то авария с электричеством, окажись окна наглухо закрыты ставнями, ночь, в конце-то концов, среди дня наступи – он все равно будет делать это же, и что-то из этого получится, хотя сам он пока даже не догадывается, что...

Только через час, отодвинув рисунок от себя и встав из-за стола, Циремпил осознает, что он изобразил лежащего на полу профессора Родича и стоящего рядом с ним человека, держащего пистолет, нацеленный уже мертвому профессору в грудь...

* * *

Когда привозят ужин, Циремпил стоит у окна и даже не поворачивается на звук. Словно не слышит. На него снова наплывают неприятные мысли, и снова он ищет мысленно способ вырваться отсюда. Но прекрасно осознает, что, оставаясь взаперти в четырех стенах, пусть и бумажных, он никогда не сможет совершить побег. Надо искать любую возможность выбираться сначала в дом, потом в город. С этим слугой, сервирующим стол, разговаривать невозможно, потому что он не знает русского языка. Нить, связывающая его с внешним миром, может установиться только посредством Рауля. Может быть, и еще кто-то в доме говорит по-русски, но для установления отношений необходимо говорить как можно чаще. Значит, Рауль – единственный вариант. Но он никогда не остается в комнате надолго и старательно избегает вопросов, которые не имеют отношения к конкретным желаниям Циремпила.

Когда закрывается дверь за слугой, Циремпил останавливается перед рисунком, над которым работал словно в тумане. Смотрит, и приходит желание рисунок разорвать. Настолько он неудачен. Как художник, Циремпил знает свою самую слабую сторону. Ему никогда не удается полноценная работа над человеческой фигурой в динамике. Но он всматривается в изображения лиц профессора и его убийцы и останавливает свою руку. Лица, в самом деле, удались. Они не просто узнаваемы, они отражают настроение. Ярость убийцы и мертвый испуг Родича.

А что, если... А что, если заполучить Рауля в собеседники именно таким образом. Это будет очень конкретное желание – нарисовать портрет... И любой разговор во время сеанса будет выглядеть естественным...

Циремпил подходит к двери, легонько стучит и громко зовет:

– Рауль!

Проходит почти минута, когда в двери поворачивается ключ и заглядывает совсем незнакомый человек. Ничего не говорит, только смотрит на Дашинимаева.

– Мне нужен Рауль!

Человек имя знает, но не знает язык и потому отвечает жестом. Показывает на свои часы, а потом выставляет два пальца. Очевидно, сообщает, что Рауль будет через два часа. Циремпил кивает и отворачивается.

* * *

Он снова садится за стол, даже пастельный карандаш берет в руки, но рука застывает над листом бумаги. Частое и хорошо знакомое состояние... То, что бывшая жена называла творческим бессилием, а он, не соглашаясь с ней, просто временным отсутствием вдохновения. Чтобы работать, надо знать, над чем работать. А он не знает. Не может он работать, когда мысли бегают вразброд. Когда-то он создал несколько действительно хороших картин. Это не только его оценка, это оценка со стороны. Но тогда он уезжал в полупустую деревню и работал там в заброшенной хозяевами избе. В полном одиночестве. Ничто не отвлекало его мысли, никто не сбивал с настроя. Он уходил в работу целиком. Сейчас же, когда не знаешь, что с тобой случится вскоре... Да что вскоре... Не знаешь, что с тобой случится завтра... В таком состоянии невозможно сосредоточиться на работе. В таком состоянии может быть только ремесленничество... А ремесленничество предполагает заказ. Пусть и свой собственный заказ. Скажем, портрет Рауля... Будет над ним работать и сосредоточится... А просто так – не может...

Циремпил возвращается к окну. Вид за стеклом хорошо знаком ему. Каждая деталь двора уже отмечена в памяти. Каждая деталь забора уже ощупана взглядом. Более того, уже не однажды представлена мысленная картина побега. Где-то стоят камеры скрытого наблюдения. И потому до забора следует добираться по наиболее закрытым местам, кое-где и ползком... А потом подпрыгнуть, ухватиться за пики, подтянуться и одним махом послать свое тело на свободу.

Только как из дома выбраться?..

* * *

Когда приходит все-таки Рауль, Циремпил изображает самую приветливую улыбку на лице:

– Рауль, я хотел бы нарисовать ваш портрет.

Рауль отрицательно мотает головой:

– Это исключено. Я даже не фотографируюсь. А уж портрет мне вовсе ни к чему... Рисуйте лучше пейзажи. У вас хорошо получается. – Рауль смотрит на рисунок степи. – Кстати, будьте готовы. Завтра нам предстоит съездить в банк, чтобы снять некоторую сумму на хозяйственные нужды. Завтра же после обеда приедет человек, который будет обучать вас английскому языку по экспресс-методу. Под легким гипнозом.

Последнее сообщение слегка утешило Дашинимаева. Если его собираются обучать английскому, значит, от него не поторопятся сразу избавиться.

2

Таку не желает общаться с «Альфой» и таким образом демонстрировать миссию своей организации. Александр вынужден с ней не согласиться. Он настаивает на том, чтобы она дождалась хотя бы составления протокола, поскольку была не только непосредственным участником происшествия, но и основным действующим лицом. Иначе его ждут неприятности...

Альфовцы приезжают быстро. К сожалению, чуть раньше на месте оказываются сразу три милицейские машины, одна из них принадлежащая ОМОНу. Басаргин даже удостоверение не показывает – только лицензию на право ношения оружия. Таку показывает точно такую же лицензию международного образца и паспорт «гражданина мира», выданный ООН.

Старший из ментов, высокий и очень худой капитан, все рвется составить протокол, но Басаргин просто кладет свою руку на его руку, уже держащую ручку.

– Отставить, товарищ капитан. Это дело не вашего уровня. Сейчас приедет «Альфа», и протокол будет составляться оперативной группой ФСБ, – и виновато смотрит на Таку. Уж с ментами-то ей совсем не хотелось бы общаться и проходить, даже в качестве жертвы попытки похищения, по сводкам МВД.

Капитан смотрит недоверчиво и зачем-то бросает взгляд на часы, словно сомневается в торопливости опергруппы ФСБ. Знает, что те не любят ездить с «мигалкой», а иначе пробраться через Москву в час пик, когда все едут с работы, практически невозможно. Тем не менее три машины опергруппы приезжают почти тут же. Даже без «мигалки» – пробились. Старшим прибывает капитан Рославлев. Буквально двумя словами что-то объясняет ментовскому капитану. Басаргин, зная обычную вежливость и воспитанность Рославлева, не верит, что тот просто «послал», как кажется Пулату, ментов куда-то очень далеко. Но менты уезжают быстро, словно именно туда и торопятся. Тут же приезжают еще два транспорта – микроавтобус и настоящий автобус. Первый из судмедэкспертизы – увозит труп с дыркой в середине лба, второй за пленниками, которых грузят в салон и приковывают к специальной стойке, чтобы не трепыхались, как бабочки. По крайней мере, человек из «Хендэ Акцента» очень напоминает собой бабочку, истерично трепыхается и выглядит очень испуганным.

Автобус собирается уезжать, но Басаргин настаивает на немедленном допросе и сообщает Рославлеву о машине, стоящей у него во дворе. Допрос рвется провести Пулат, Рославлев возражает, но не очень уверенно, потом просит охранников проверить крепление пленников к стойкам и отправляет их «покурить» и выделить «оперативный простор» для «маленького капитана».

Незнакомый оперативник пишет протокол. Таку морщится, отвечая на вопросы, и говорит на сквернейшем русском языке, почти не понимая смысла того, что у нее спрашивают. Тогда оперативник переходит на английский и даже протокол начинает писать на английском. Басаргин посмеивается. Таку теряется. Она такого не ожидала.

Тем временем Александра подзывает Пулат:

– Заканчивай здесь быстрее, поехали к тебе...

– Что там?..

– Машина в твоем дворе дожидается их... Не знали, в какую квартиру Таку ходила. Но брать сразу тоже не захотели, решили просчитать и обрубить «хвост», специально ждали, чтобы она вызвала помощь. Широкий охват и физическое уничтожение живой силы противника. Они не знают, кто такая Таку, думали, что это какие-то разборки, идущие из Японии. Так решили еще в Штатах. Видимо, есть оттуда след. Но просчитали правильно. Меня сразу определили, как только я из ресторана вышел, только после этого начали действовать активно. Было решено меня «положить», а ее допросить и узнать номер квартиры. Предполагали, что у тебя дома явка. И ожидали, когда из подъезда выйдет кто-то, похожий на японца.

– У нас на восьмом этаже якут живет...

– Могут с ним поговорить... Дальше... Мадам Джамилю Джиндан знают, но она не входит в их группу, работает самостоятельно со своей бригадой. Предполагают, что сейчас она где-то на Кавказе. Других данных о ней нет. Старшего их группы ты подстрелил.

– Поинтересуйся, где сейчас находится господин Кито. И когда он приезжает в Москву.

Пулат, под ревнивыми взглядами охранников, возвращается в автобус, Басаргин спешит к Таку, чтобы помочь ей справиться с оперативником ФСБ. Но Таку уже и сама справляется, только при подписании протокола произнеся на чистейшем русском языке и совсем без акцента:

– Вы хорошо владеете английским. У вас девонширское произношение. Долго жили в Англии?

И очень удивляется, когда узнает, что офицер ни разу в жизни не покидал Россию. Даже в ближнее зарубежье ездил только в детстве, когда оно еще не называлось ближним зарубежьем.

Выслушав новую информацию, Таку сама интересуется вопросом о местонахождении господина Кито, но в это время к ним направляется Пулат, которого уже сменили в автобусе два охранника. И сразу докладывает:

– В Москве Кито должен вот-вот появиться, но сейчас путешествует по городам России. Думают, что в настоящее время он на Урале. По крайней мере, он вчера вечером звонил откуда-то оттуда. Откуда – точно знал старший, но старший убит. Его помощник в машине в твоем дворе. Этот тоже может знать. Там всего пять человек, брать их желательно без трупов... Может, попросить группу захвата? Ты без пистолета не силен... – Виталий не осуждает низкую с его точки зрения способность Басаргина к рукопашному бою, он понимает, что для этого надо проходить особую долговременную школу.

– Я... – говорит Таку, готовая принять участие в активных рукопашных действиях.

– Они вас знают. И успеют подготовиться. Важен элемент неожиданности. Тогда можно обойтись без жертв. Лучше группа захвата... Где Рославлев?

Рославлев оказывается за спиной Басаргина.

– Как всегда, рядом...

* * *

– Если еще один «хвост» появится, звоните... – улыбается Басаргин. – Конечно, вы и сами, как мы убедились, можете за себя постоять, но вдруг вам понадобится помощь кулаков Виталия или моего пистолета...

Он откровенно доволен результатом маленькой промежуточной операции.

Таку кивает. На прощание крепко, по-мужски пожимает руку. Судя по тем ударам, что нанесла она в грудь здоровенному мужчине, – жестким, буквально проламывающим грудную крестовину, рука у нее, в самом деле, почти мужская, и никому повторно не захочется испытать ее на крепость.

– Извините, не могу вас подвезти, куда требуется... Сейчас предстоит еще очень активно поработать... Группа захвата едет ко мне во двор. Потом начнутся допросы, и я хотел бы иметь самую свежую информацию. А Пулат у нас без транспорта...

– Это лишнее.

Она кивает и уходит пешком. Возвращается в ту сторону, откуда шла к месту происшествия. Там станция метро, а без метро Таку в Москве почти не ориентируется.

Оперативники заканчивают свою работу, когда Александру звонит жена:

– Саня! Тут под окнами нападение на машину... Ту самую...

– Я в курсе... Это группа захвата ФСБ пожаловала. Быстро же они... Обошлось без стрельбы?

– Обошлось...

– И слава богу. Я сейчас еду с теми парнями разговаривать... Спасибо, что сообщила...

Он убирает трубку.

– Повязали? – интересуется Пулат.

– Без выстрелов...

– Я еще нужен?

– Дела скоро заканчиваешь?

– До завтрашнего утра...

– Иди... Если что, я снова позвоню. Впрочем, ты спортом интересуешься?

– В последние годы только как болельщик... Так сказать, тотализаторный...

– Это как?

– Свою обидно невеликую пенсию я традиционно жертвую на проигрыш в тотализаторе... Делаю ставки на результаты спортивных матчей и всегда с улыбкой проигрываю.

– Вот это мне и надо. Подумай над таким вопросом...

И Басаргин коротко выкладывает Пулату всю проблему с эмблемами спортивных клубов.

– Эмблем может быть больше. Они могут изготавливаться в разных городах, и даже необязательно в городах, где ожидаются спортивные мероприятия. Поинтересуйся спортивным календарем. Какие матчи в каком виде спорта... Наибольшее количество народа. Наиболее преданные фанаты. И все в таком роде.

– Поищем.

* * *

За окном уже стемнело.

Басаргин не любит наблюдать допросы с применением психотропных средств. Вообще, такие допросы сами по себе – редкость, но, побывав однажды на таком мероприятии, больше он на них не рвется. Для этого есть специалисты-дознаватели. Поэтому, подготовив список вопросов, которые необходимо задать, и передав список в работу, он сидит в кабинете капитана Рославлева и пьет с ним чай. Ждут результата, чтобы доложить Астахову, который уже в курсе произошедшего в Москве и просил сразу же звонить, как только появится хоть что-то новое.

Чай, конечно, совсем не такой, каким Александра угощала Таку. И вообще это не зеленый, которым пользуются у Александра дома, а черный, завариваемый с помощью пакетиков, от чего он вообще отвык с тех пор, как расстался с ФСБ. Тем не менее горячий стакан в руках создает впечатление среднеазиатской жаркой неторопливости и размеренности жизни, то есть показывает ощущение того, чего Басаргину не хватает. И потому чаепитие приятно.

– Владимир Васильевич ругается, – сетует Рославлев. – Говорит, стоит только ему уехать, как события разворачиваются там, откуда он уехал... У них там уже ночь начинается. Но просил звонить. Говорит, ложиться сегодня не придется. Разбирает материалы.

– Там еще и наши копают... – говорит Басаргин. – Может, совместными усилиями до чего-то и доберутся.

В кармане звонит мобильник. Басаргин смотрит на определитель. Костромин из Лиона.

– Слушаю, Станислав Сергеевич... – при посторонних он зовет комиссара по имени-отчеству.

– Саня, где отчет? Меня руководство спрашивает.

– А что, руководство поверило в японскую теорию?

– Я доложил. Если подтвердится, ты будешь на коне.

– Запрягай! Уже подтверждается... Я сейчас в «Альфе». Идут допросы задержанных, жду результата. Предварительный допрос проводил Пулат. Задержанные сумели его убедить, что господин Кито уже в России, скорее всего где-то на Урале.

– Хорошо. Как только будет запротоколированный результат, докладывай сразу. У нас тут есть свои наработки по поводу рицина в Мюнхене, но я не буду сбивать тебя с толку. Они тоже пока на уровне теории. Веди свою линию...

Александр убирает трубку.

– Начальство? – интересуется Рославлев.

– Начальство. У них еще день в разгаре, я обещал прислать отчет только к вечеру. Но уже начинают друг друга по нисходящей за одно место дергать... И до меня добрались.

– Все как у нас. Я помню...

Стук в дверь не дает капитану продолжить рассказ о том, что он помнит. Заходит майор с повязкой дежурного по управлению.

– Генерал распорядился материалы по этому делу тебе отсылать, а ты уже ему сам докладывай, что сочтешь нужным... Две телефонограммы. Одновременно пришли. Ростов и Волгоград... Подробности сейчас отошлют шифровкой.

Рославлев принимает документы, расписывается в получении, просматривает.

– Вот... – пододвигает Басаргину. – Полюбуйтесь... И там и там найдены по вашей наводке заказы в типографиях. Эмблемы спортивных клубов.

– Это не моя наводка. Это просчитал Гагарин.

– Доктор Смерть? Тоже соображает... Значит, подтверждается подготовка массовой акции!

– Значит, подтверждается...

– И подтверждается ваша теория, что вы утром докладывали...

– Подтверждается...

– Признаться, утром мне это показалось такими фантазиями... Я даже удивился, как может такой серьезный человек на такой ответственной должности – и думать подобными отвлеченными категориями...

– Это не думы. Это аналитическое прогнозирование. Мне кажется, что, если бы запустить к вам в аналитический отдел начальную классифицированную информацию, оттуда пришел бы аналогичный прогноз.

– Но вам-то никто такую информацию не запускал...

– Я подобрал ее сам, когда готовил материал для теоретической работы. Только и всего.

Новый стук в дверь. Теперь входит шифровальщик.

– Две телеграммы: из Ростова и Волгограда. Владимир Васильевич распорядился.

– Я знаю. Я только гляну, а ты сразу перешли копии генералу.

– Отметь в журнале адресата для пересылки и распишись.

Басаргин не стремится заглянуть в шифротелеграммы. Он и без того предполагает содержание. Разница между сообщением Доктора и этими материалами может быть только в том, что в разных городах и разных типографиях печатаются эмблемы разных спортивных клубов. И уже почти не имеет значения, где и каких. Это уже идет процесс. Тот самый, который должен идти, пока его не удастся полностью остановить.

Шифровальщик не успевает выйти, когда заходит один из офицеров-дознавателей, из тех, кто слушал выкладки Басаргина в кабинете генерала Астахова.

– Я могу вас поздравить, товарищи офицеры...

– Что? – спрашивает Рославлев.

– Осаку Кито действительно в России и, возможно, вскоре прибудет в Москву.

3

Доктор ждет, постукивая себя по ладошке ментовской дубинкой. Если придется драться, он дубинку уступит тому же Зурабу. Самому кулаками действовать привычнее. Да и толку от его кулаков больше, чем от дубинки в чьих-то руках. Это неоднократно проверено в деле.

Кажется, что Тобако с Зурабом отсутствуют непростительно долго. Так всегда и должно казаться, знает Доктор. Когда ждешь, минуты тянутся часами. Потому он и не любит ждать, предпочитая действовать сам. Сейчас момент особый, и с бездеятельностью следует смириться. Такова необходимость.

Наконец показывается Зураб. Идет, неслышно передвигая ноги, словно по льду скользит. За ним, секунд через десять, появляется и Андрей. Словно нехотя, посматривает через плечо – не заметили ли там посторонних, то есть его и Зураба. Останавливаются рядом с Доктором. Переглядываются. Говорят шепотом.

– Жалко, – Андрей даже вздох сдержать не может, – но интересного для нас практически ничего. Никаких разговоров о рицине или о пепси, никаких коварных заговоров злобных международных террористов. Можешь смело расстраиваться.

– Обсуждают, как меня найти и что со мной сделать. Никто еще моей особой так не интересовался, как эти парни. Завтра собираются с самого утра начать всю диаспору трясти. Думают, я здесь у кого-то живу.

– Про нас с тобой, – добавляет Тобако, – даже не вспоминают. Мы для них – никто, безликая масса, руководимая коварным Зурабом Хошиевым... Или просто его телохранители... А вот на Зураба, мне кажется, даже весьма всерьез зуб точат. Урыть желают основательно и полностью.

– Обижают, сво-олочи. – Доктор и сам обижается, видимо, оттого и зевает. – За что работал, для кого старался? Нет, этого я не могу так оставить. Вперед, братва!

Он протягивает Зурабу дубинку. Тот слегка отодвигается, не принимая дара и желая, видимо, что-то сказать, не совсем совпадающее с мнением Гагарина.

– Не торопись... – советует и Тобако, высказывая свое мнение раньше Зураба. – Во-первых, их там тринадцать человек... Во-вторых, прямо на столе лежит пистолет. Вероятно, оружие есть и еще у кого-то... В-третьих, это уже напоминает обыкновенные разборки и уводит нас от выполнения собственной задачи, которая, как мне кажется, выглядит более приоритетной.

Доктор кивает:

– Уговорил. Особенно на меня действует последний довод. Тогда попроси их просто уйти, чтобы я смог в деловой обстановке осмотреть подвальный склад...

– Не баси... – рекомендует обычно молчаливый Зураб и бросает взгляд на распахнутую дверь, за которой восседают его земляки.

Тут слегка шевелится у них под ногами мент. В себя начинает приходить. Доктор коротко, без замаха, наносит успокаивающий, почти ласкающий удар дубинкой по затылку. Мент продолжает благопристойно отдыхать, а Доктор, словно он и не отвлекался ни на секунду, продолжает разговор:

– Мне обязательно надо осмотреть их склад. Это раз! Эти люди с оружием, на которое, уверен, у них нет лицензии, следовательно, они потенциально опасны для общества. Это два! Если они сидят здесь в такое позднее время, значит, они к этому месту привыкли, они здесь свои и не могли не знать хозяина. Следовательно, могут иметь отношение и к мадемуазель Джиндан. Это три! Я готов поставить уши «домиком» и выслушать ваши опровергающие доводы. Валяйте...

– Ты убедителен... – говорит Тобако. – Жалко, нельзя подождать до утра. Ангел с Сохатым были бы здесь к месту.

– Ты еще Толика Сохно позови. Он здесь оказался бы еще больше к месту. Его именем чеченские матери с прошлой войны до сих пор детей пугают.

– Как действуем? – усмехается Тобако, понимая, что Доктор «закусил удила». Зная товарища, Андрей понимает, что все уговоры приведут только к прямо противоположному результату – есть у Виктора Юрьевича такая веселенькая черта характера.

– Драться один на один не предлагаем... Им это не понравится, не согласятся...

– Пистолет на столе... – напоминает Зураб. – Подойти не успеем...

– Блефовать! – категорично заявляет Доктор.

– Может быть, – Зураб привычно осторожен, – позвонить генералу?

– И предложить ему «забить стрелку» с местной чеченской мафией... – продолжает Андрей. – У нас нет никаких доказательств... У нас нет ничего, кроме желания Доктора доказательства найти и его же желания почесать кулаки...

– Тогда – так... – предлагает Зураб. – Я маленький. Под перегородкой пролезу. Прямо под тот стол попаду. Я пристраиваюсь... Вы выходите, отвлекаете внимание, а я в это время выскакиваю и стол опрокидываю, чтобы пистолет не схватили...

Тобако с Доктором переглядываются. Доктор вторично протягивает Зурабу ментовскую дубинку. Вручает почти торжественно, двумя руками, как меч достойному рыцарю.

Зураб пробует оружие на гибкость, кивает и опять неслышно удаляется в сторону двери. Тобако с Доктором встают рядом, по обе стороны распахнутых створок. Андрею с этого места хорошо видно Зураба. Видно, как тот скользит по каменному полу до места своей атаки, залегает и подползает под перегородку. Несколько секунд, и он уже под столом.

– Вперед! Включай свою глотку на полную мощность! – командует Андрей.

Одинаковым оттренированным движением они выставляют свои пистолеты вперед и шагают в зал. В полумраке их замечают только тогда, когда они успевают сделать по шесть шагов. Чечены оглядываются, и тут Доктор ревет во всю силу своих легких:

– Не шевелиться! Помещение блокировано, сопротивление бесполезно!

Чечены и без того не шевелятся, они выжидающе сидят за тремя столами, соображая, что происходит и как им себя вести, но один из столов вдруг взлетает и переворачивается. Естественно, отлетает в сторону и лежащий на нем пистолет. Все вскакивают, но Зураб оказывается в окружении. Его тут же узнают, и следует моментальный удар, за ним еще несколько, а сам Зураб не может взмахнуть дубинкой – тесно. Доктор и Тобако стреляют друг за другом. Пули пробивают перегородку над головами дерущихся. Это останавливает движение. Но сам Зураб уже завелся и не может остановиться. Чеченская кровь горячая. Вырвавшись из круга, он наносит дубинкой несколько ударов и роняет на пол троих.

– Хватит, оставь мне работу... – говорит Доктор. И тут же добавляет, обращаясь к чеченам: – Лицом к стене. Быстро! Руки на стену. Ноги шире плеч.

Чеченская компания тоже оказывается не из робких. Парни шевелятся, поворачиваются к перегородке, но неторопливо, словно даже с ухмылочкой, откровенно поджидая, когда Доктор с Тобако подойдут ближе.

Но они люди опытные. Доктор медленно передает свой пистолет Андрею:

– Покарауль-ка это тупое стадо, я им кое-что объясню... – а сам шагает вперед.

И тут же ему навстречу, словно только этого они и ждали, прикрываясь большим корпусом Доктора от пистолетов Андрея, сдвигаются одновременно двое, не слишком испуганные габаритами Виктора Юрьевича. Но они явно не участвовали в разборке несколькими часами раньше и даже не наблюдали за ней. Потому что поступают очень опрометчиво – следуют два мощных удара снизу, и Доктору уже по-настоящему трудно настаивать, чтобы его оппоненты встали к стене.

Доктор свою оплошность понимает. Два более легких его удара и три удара дубинки Зураба вразумляют остальных. Тут же начинается обыск. На стол кладутся извлеченные из подмышечных кобур два пистолета и три ножа из ножен, спрятанных в рукавах.

– Зураб, принеси из машины буксировочную ленту, – Доктор протягивает Зурабу ключи.

Один из задержанных, не поворачиваясь, что-то говорит по-чеченски. Громко говорит, чтобы всем было слышно. И это производит эффект. Парни шевелятся, словно мышцы разминают и к чему-то готовятся.

– Они поняли, что нас только трое... – переводит Зураб.

Двое чеченов опускают руки и поворачиваются. И тут же звучит выстрел. Теперь оборачиваются все. Но остальные руки не опускают. Один из тех, кого Доктор обрабатывал кулаками, пришел в себя и сумел вытащить пистолет – лежащих еще не обыскивали. Более того, он сразу сообразил, куда ему следует стрелять, и навел оружие на Тобако. Тобако выстрелил на опережение, торопливо, не имея возможности прицелиться, чтобы попасть в плечо или в руку. И попал прямо в голову. Ручеек крови медленно бежит по каменному полу, стремится попасть под стол.

Опять следует тирада по-чеченски. И ответ на нее от разных концов стоящей вдоль стены цепочки. Чечены поняли: положение настолько серьезное, что любое движение чревато смертью.

– Ладно, время терять не будем... – говорит Доктор. – Держите этих... Я посмотрю, что дальше...

Зураб тоже вытаскивает пистолет и обыскивает второго лежащего, который начал подниматься на четвереньки. Этот тоже оказывается вооруженным.

Доктор проходит в служебные помещения. Короткий коридор. Дверь кабинета директора выделяется инкрустированной обшивкой из шпона. Мощный удар ногой, дверь вылетает вместе с дверной коробкой – так строители ее поставили. Выключатель там, где ему положено быть, – сразу за косяком. Доктор давно знает порядки в таких заведениях. В сейфе директор хранит только деньги и личные вещи. А ключи там, где им и положено быть, – в верхнем ящике правой тумбочки стола. Так и оказывается. Доктор берет ключи и сразу находит лестницу в подвал. Перед спуском прислушивается. Из зала доносится только речь Андрея. Он воспитывает чеченов, что-то им настоятельно втолковывая.

Доктор сбегает по лестнице, словно очень торопится. Ключ подбирает быстро. Подкладывает под захлопывающуюся дверь какой-то деревянный брус, испачканный известкой, чтобы дверь не захлопнулась и не оставила его взаперти, и включает свет в камере большого холодильного помещения. Несколько коробок с пепси он находит сразу. Распечатывает, рассыпая банки по полу. Обычные банки, никаких эмблем, никаких следов липкой пленки. Но проверить приходится все коробки, это занимает три минуты.

– И чего мы суетились... – говорит Доктор сам себе, когда работа выполнена, пожимает плечами и собирается уже выходить, когда в голову ему приходит новая мысль.

И он начинает по очереди открывать внутренние шкафы-морозильники. Там хранятся продукты, которые следует держать при низкой температуре. Всего шкафов семь, все вдоль одной стены. Шестой шкаф оказывается нерабочим. Там на стенках нет даже инея. Доктор заглядывает в седьмой, но снова возвращается к шестому. Что-то там не понравилось ему, но он не может понять, что именно. И, только распахнув дверь полностью, видит на нижней полке след ноги... Или детской, или женской... Но... Это не целый след... Это только половина следа. Так – на носок – ступают, только когда перешагивают через что-то. И ведет след не в холодильник, а из него.

Доктор присматривается. Нет, здесь не видно ни замка, ни ручки, ничего, что говорило бы о наличии двери. Он просто толкает с силой заднюю стенку. Она шевелится, но не сдвигается. И между этой стенкой и стенками морозильной камеры образуется зазор. В настоящем морозильнике такого быть не может. В настоящем морозильнике за этой стенкой должен стоять низкотемпературный агрегат.

Доктор закрывает дверь и вытаскивает из кармана план подвала. Да, там, за холодильной камерой, еще одна комната. И дверь в нее идет через морозильную камеру.

И... И – отпечаток женской ноги...

Именно женской... Ищите женщину!

Доктор еще раз всматривается в план. Другого выхода из комнаты нет. Стену подвала они осматривали все вместе. Там глухо... Значит...

Он выходит из холодильной камеры и закрывает ее на ключ. Вытаскивает трубку мобильника. Но стены бетонированные. В бетоне арматура. На мониторчике высвечивается перечеркнутая трубка. Нет связи. Приходится подняться на первый этаж и позвонить генералу Астахову оттуда.

– Владимир Васильевич... Кафе, планом которого я интересовался. Двенадцать человек чеченцев стоят с поднятыми руками у стены... Тринадцатый убит... В подвале холодильная камера. В ней семь морозильных шкафов. Шестой шкаф не рабочий. Выход в отдельное помещение. Закрыт, очевидно, изнутри. На нижней полке след женской ноги, ведущий изнутри... Вот я и подумал... Может быть, вам это интересно? Тогда приезжайте.

ГЛАВА 5

1

Погода дрянь... Это Сережа Ангелов видит, еще не ступив на трап самолета и только выглядывая из салона, готовясь к выходу. Если в Дублине, где они пересаживались на другой рейс, несколько часов назад шел мокрый снег, то в Дрездене моросит противный мелкий дождь. Ночное небо прочитать трудно, особенно над ярко освещенным громадным городом, но ощущение такое, что оно все плотно заложено серыми тучами. Если так, то дождь наладился надолго.

Сережа выходит первым. Распрямляет плечи. Следом за ним высовывается Селим и сразу поднимает воротник плаща. Для нигерийца Селима, прокопченного жарким африканским солнцем, такая нордическая погода хуже тюрьмы.

Немцы аккуратны и пунктуальны во всем. Более того, они дотошны и мелочны. Особенно неприятно это почему-то при таможенном досмотре. Слишком долго перебирают все вещи, слишком тщательно изучают декларацию. Сережа даже устает от этого и несколько раз вздыхает демонстративно.

Их встречает человек из Интерпола, как и договаривались с ним по телефону, номер которого дала Таку из Москвы при коротком предварительном докладе. Он стоит у правой от выхода колонны – длинное светло-коричневое, совсем не новое пальто и шляпа с обвисшими полями. Лицо вытянутое, худощавое. Топорщится рыжая щеточка усов на верхней губе, клинышек рыжей же поросли спускается от нижней губы до подбородка. Возраст мужчины – тридцать лет. Выглядит на свой возраст. Так он сам себя и обрисовывал.

– Господин Фобе? – спрашивает Сережа по-немецки.

– Клаус Фобе... Можно просто Клаус... Господин Ангелов? – в ответ спрашивает Клаус.

– Сергей Ангелов. Можно просто Сережа...

– У вас французский акцент и болгарская фамилия, живете вы в Соединенных Штатах, а по национальности...

– Русский...

– Любопытный конгломерат... – господин Фобе сухо улыбается. Из вежливости. – А где ваш напарник? Вы же сказали, что летите вдвоем...

Они обмениваются рукопожатиями. Только после этого Сережа поднимает руку, словно поправляет волосы, хотя этого совсем не требуется. Селим, стоя к ним спиной, видит знак в зеркальной стойке билетной кассы и подходит. Происходит новое взаимное представление.

– Вы не слишком устали после перелета? Атлантика все-таки. Расстояние.

– В перелете хорошо отдыхается. Мы отоспались на неделю вперед.

– Тогда мы можем сразу приступить к работе. Прошу... – Господин Фобе показывает рукой на выход. – Я покажу вам дом, где остановился гражданин США мистер Кито. Но его самого, боюсь, мы можем не застать. По крайней мере, уже второй день его не видели в городе, хотя раньше он совершал ежедневные прогулки с японской точностью – от и до, минута в минуту.

Они направляются в сторону автомобильной парковки.

– Проникнуть в дом возможность имеется?

– Там остался обслуживающий персонал и охрана. Сложно проникнуть. Приборы регистрируют наличие скрытых камер наблюдения. Вообще весь дом нашпигован электроникой. Но можно что-то придумать. Только не сегодня. Такая операция требует основательной подготовки и технического оснащения.

Селим торопится обогнать их, словно знает, в какую машину им садиться. На самом деле таким образом он просто пытается заставить Клауса идти быстрее, чтобы не мокнуть под дождем.

Сергей продолжает расспрашивать на ходу:

– Дом принадлежит самому Кито?

– Нет. Некоему арабу, которого никто и никогда в Дрездене не видел. Временами там живут разные люди. Мы к этому дому давно присматриваемся. Было одно не совсем конкретное сообщение информатора. Еще в прошлом году. Хотя конкретного ничего на обитателей не имеем.

– А как вы вышли на господина Кито?

– Он зарегистрировался в консульстве и оставил свой адрес. Ведет вполне благопристойный образ жизни. Если бы не сам дом, который находится у нас под наблюдением, мы и не обратили бы на него никакого внимания. Сюда в последнее время приезжает много американцев. Особенно этнических немцев. Как правило, они мечтают перебраться на родину предков. Америка им не слишком нравится. Не знаю уж, по какой причине, но это не домыслы политиков, а статистика... Миграция из Штатов в Германию вдвое превышает миграцию из Германии в Штаты...

Селим дожидается под деревом с облетевшей листвой, у первого ряда автомобилей. Клаус проходит в третий ряд, нажимает кнопку на брелоке, открывая центральный замок темно-зеленого «Фольксвагена Гольф». Распахивает дверцу.

– Устраивайтесь...

– У вас есть хороший выход на американское консульство? – интересуется Селим так, словно он слушал весь разговор. В действительности он услышал начало и только уловил несколько фраз, уже удаляясь, и несколько фраз, дожидаясь под деревом. Но создает видимость того, что погода не может помешать ему работать.

– У нас вообще нет такого выхода, потому что официальные американские структуры всегда пытаются пользоваться нашими услугами, не предоставляя взамен своих. Но у нас есть волонтер-хакер. Он без труда отыскал нужное имя в файле регистрации.

– Полезная практика. Хакер у нас тоже есть, и весьма, надо сказать, неплохой, а вот использовать для розыска консульские списки мы не додумались. Спасибо за урок... Консульские электронные документы по статусу должны иметь малую степень защиты от взлома в сравнении с документами посольскими...

Они садятся в машину. Господин Фобе медленно, хотя движение в это время суток на дороге минимальное, выруливает со стоянки. Аэропорт расположен совсем рядом с городом. Это Сережа с Селимом уже знают – видели из окна «Боинга», когда самолет совершал обязательный круг перед посадкой.

– После знакомства с домом, – Клаус продолжает выкладывать намеченную им программу, – перекусим, и я познакомлю вас с материалами, присланными специально для вас из нашего московского офиса. Это постарался господин Басаргин... Но все данные зашифрованы не нашим шифром. Я не имел возможности открыть файлы. Надеюсь, вы справитесь... Вы встречались с Басаргиным?

– Мы знакомы с ним, – кивает Сережа, не вдаваясь в подробности знакомства, потому что не все любят рассматривать родственные связи как положительные. – Проводили совместную операцию.

– Любопытно... – холодно говорит Клаус, но любопытства-то в его голосе и нет. – И как вы оценили его аналитические способности?

– Их высоко оценила наш аналитик... Это высшая оценка.

* * *

Улица пустынна. Фонари отражаются в мокром, идеально гладком асфальте, который сделался под дождем зеркальным. Если приборы зарегистрировали камеры скрытого наблюдения, то эти камеры должны и улицу просматривать. По крайней мере, перед воротами.

– Кстати, – говорит Клаус, – продается соседний дом. Но у нас не хватает финансирования на такую покупку. А то было бы удобно вести наблюдение...

– Дом можно купить, а после операции продать...

– Для этого нужны значительные оборотные средства и риелтор в штате. У нас нет ни того ни другого... Мы имеем возможность капитальных вложений только в долговременные проекты, но никак не в единичные операции.

Сережа внимательно рассматривает дом за забором, мимо которого они проезжают. Запоминает – третий дом от поворота улицы. Клаус делает пару поворотов и выезжает на улицу соседнюю.

– Задний забор... К забору прилегает гараж... – комментирует он. – Здесь только калитка, которой никогда не пользуются. Впрочем, постоянного наблюдения мы не проводим. Только периодически. Лишь вчера, после получения задания из Лиона, начали присматриваться тщательнее, собрали данные и поговорили с местным жителем, бывшим сыщиком уголовной полиции. Хороший старик, всех во всем подозревает и все замечает. Я вас с ним познакомлю утром, если захотите, поговорите... Кстати, старик позволил расположить у себя во флигеле пост наблюдения. Там на чердаке сидит наш человек.

«Фольксваген» останавливается, и Клаус вытаскивает трубку сотового телефона:

– Вилли, наши гости прибыли, интересуются новостями... Да... Сфотографировать сумел? Тогда вынеси нам, мы сейчас подъедем к калитке... После смены сразу приезжай в офис... Хорошо, выходи...

Клаус убирает трубку, машина трогается с места и после нескольких поворотов снова выезжает на улицу, где находится нужный дом.

– Вилли говорит, что какой-то человек часами простаивает возле окна. Смотрит на улицу. Поза узника... Руки за спиной... Он сфотографировал этого человека. На мониторе фотокамеры разобрать лицо невозможно, компьютера во флигеле нет... Смотреть в бинокль – это вроде бы сам Кито, но и не он... Сейчас мы возьмем флеш-карту со снимками.

«Фольксваген» останавливается около калитки дома через дорогу и немного наискосок от дома, где живет господин Кито. Почти моментально из калитки выходит человек, наклоняется к опустившемуся стеклу в дверце, и в руки Клауса что-то переходит.

– Все нормально? – спрашивает Клаус.

– Днем один из обитателей дома ходил в магазин художественных принадлежностей и что-то покупал. По крайней мере, мы видели папку с бумагой для рисования. Похоже, у них объявился художник...

Клаус резко поворачивается в сторону Сережи. Рыжие усики топорщатся сильнее.

– Вы же ищете русского художника?

– И ищем его связь с господином Кито... Хотя художник по национальности не русский, а бурят. Но он очень похож на японца лицом. Вполне вероятно, что это он...

Клаус поворачивается к наблюдателю:

– Продолжай наблюдение. После смены сразу приходи. Отоспишься потом...

Вилли поддергивает ворот своей куртки и быстро шмыгает за калитку.

* * *

Офис Интерпола находится в отдельном, с виду обыкновенном жилом доме с ухоженным маленьким садиком, который из-за своей европейской аккуратности даже в темноте смотрится привлекательным.

Фотографии с флеш-карты просматривают сразу.

– Господин Кито... – не совсем уверенно говорит Сережа, всматриваясь в лицо, щелкает мышью, дает увеличение и пожимает плечами. – Только мне кажется, что таким он был пару десятков лет назад...

– Или господин Дашинимаев... – говорит Клаус, только недавно сообщивший, что не смог открыть зашифрованные файлы, но теперь показывающий свою осведомленность.

– Я ни разу не видел Дашинимаева, – говорит Сережа и вставляет в компьютер диск с шифром, чтобы раскрыть присланные файлы.

Программа-шифровальщик справляется с текстовым файлом достаточно быстро, но чуть дольше работает с файлами графическими. В конце концов выдает и их. Сережа открывает на мониторе сразу две фотографии – сделанную минувшим днем наблюдателем Интерпола и присланную из Москвы.

– Вот... Старое рассечение брови... Увеличьте... – просит Клаус.

Сережа дает увеличение максимально крупное, когда изображение уже начинает разлагаться на квадратики пикселов.

– Видите... – Клаус показывает пальцем. – На том и другом снимке присутствует рассечение брови. Шрам старый, но рассечение когда-то было сильным, это просматривается. Можно даже не отсылать на идентификацию...

Сережа только кивает и закрывает файлы с фотографиями, чтобы прочитать текстовой файл. Клаус вежливо отходит в сторону, садится в кресло и закрывает глаза, словно дремлет. В соседнем кресле дремлет Селим. Но как только закрывает глаза Клаус, Селим поднимается и оказывается за спиной Сережи. Тоже читает текст.

– Жена Басаргина... – говорит Селим. – Она может стать сигналом...

– А если он связан с Кито?

– Тогда не было бы убийства Родича...

Сережа тут же выходит в Интернет и смотрит расписание самолетов из Москвы.

– Рейс только на Берлин...

– Нет проблем встретить... – не открывая глаз, говорит из своего кресла Клаус, опять показывая, что он знаком с сутью дела хорошо и все понимает с полуслова. – Я позвоню в Берлин, и ее доставят сюда машиной... Это быстрее, чем поездом.

Сережа решительно открывает трубку мобильника и набирает номер. В Москве глухая ночь. Трубку долго не берут. Наконец отвечает сонный голос:

– Слушаю, Сережа...

– Александр, извините, что так поздно, но мы еще работаем...

– Мы тоже работаем круглые сутки, если есть необходимость, а если есть возможность, иногда спим. Так что не стоит извиняться. В чем проблема?

– Вы можете отправить в Берлин жену? Есть у нее загранпаспорт, виза?

– Паспорт есть, и виза есть. Она была в Германии в прошлом месяце. Как раз в Дрездене... Но... Какая необходимость?

– Рейс через два часа... В Берлине ее встретят и на машине доставят к нам в Дрезден.

– Зачем?

– Она знакома с Дашинимаевым. Увидев ее, он догадается, что пришла помощь. Есть необходимость установить с ним контакт. Больше от нее ничего не требуется...

Басаргин несколько секунд соображает:

– Я понял. Мы постараемся успеть.

Сережа кладет трубку перед компьютером и поворачивается к Клаусу.

– Мне необходим продовольственный расчет для дома господина Кито, – просит Сережа.

Клаус тихонько хихикает:

– Сначала объясните, что это такое... Возможно, мы пользуемся разной терминологией, возможно, мы вообще не пользуемся таким методом.

– На какое количество людей закупаются продукты... На какое время...

– Понял. Я дам задание. Это несложно просчитать, потому что продукты закупаются ежедневно. Наши сотрудники отследят.

– И вероятно, на завтра нам понадобится оружие.

– С этим проблем не возникнет.

– Значит, будем работать.

– Будем.

Клаус встает.

2

Генерал Астахов сам выезжает на место вместе со своими оперативниками и группой захвата областного управления ФСБ. Группу захвата прихватили исключительно для того, чтобы сориентироваться в городе, который никто из московских оперов не знает. Кроме того, необходимо будет сразу разобраться с чеченцами. Единственный из местных оперов, кто выехал вместе с ними, – майор Леонченко, поскольку он непосредственно ведет дело.

Пока группа захвата выводит чеченцев, пока опера осматривают подвальное помещение, Доктор рассказывает генералу, что произошло в кафе.

Астахов не в восторге от истории с тем, как проникали в кафе.

– А если бы вместе с нами приехал заместитель прокурора области? Он как раз спит в управлении на всякий непредвиденный случай, но ему пока ничего не сообщили. Исключительно по причине срочности и моего нежелания... И вообще, чтобы не мешался... А вы тут... Несанкционированный обыск, к тому же произведенный группой лиц, не имеющих право проводить обыск на территории Российской Федерации.

– Оперативная необходимость... – слабо улыбается Тобако.

– Думаю, мне еще придется приложить немало усилий, чтобы замять некоторые неприятные моменты, на которые не преминет обратить внимание адвокат чеченцев, а такой прибежит в следственный отдел, будьте уверены, уже с утра...

К генералу вразвалочку подходит смурной человек в гражданском, только что вошедший в кафе. Выглядит так, словно тоже недавно познакомился с кулаком Доктора.

– Товарищ генерал, надо «аварийку» вызвать... Меня на буксире тащить придется...

– Так вызывайте... И другую машину на смену вам... Мне пешком гулять некогда...

– Где здесь телефон? – спрашивает человек у Доктора.

Доктор пожимает плечами и неопределенно машет рукой в глубину кафе:

– Где-нибудь там... А что случилось?

– В канализационный колодец въехали... Прямо на тротуаре крышка колодца откинута... – ворчит человек. – Делать кому-то нечего... Резвятся...

– Где? – с угрозой в голосе спрашивает, резко останавливаясь, Доктор и переглядывается с Тобако и с Зурабом.

– Да тут вот, рядом с углом.

Останавливается и генерал, заметив напряжение момента.

Интерполовцы бросаются на улицу. Генерал спешит за ними, уже что-то подозревая. До угла дома десять шагов. Машину уже вытащили, но крышка так и остается открытой.

– Я – туда... – рвется вперед Доктор, готовясь спуститься в колодец.

– Я – туда... – поправляет его Зураб. – Ты не пролезешь...

И проворно забирается в узкий лаз, где плечи Доктора откровенно рискуют застрять.

Подходит и генерал:

– Что тут случилось?

– Владимир Васильевич! Объявляйте перехват по городу. Мадам Джиндан скорее всего ушла через колодец... Она еще не оправилась после избиения... Далеко уйти не могла...

– Майор! – генерал поднимает руку, приглашая к себе майора Леонченко... – Мы подъезжали, нам навстречу выезжала машина... Белая «девятка»... За рулем была женщина. Номер не помню...

– Рядом с моей стояла белая «девятка»... – вспоминает Доктор. – Милицейская кепка на передней панели... Но... Там эта дурацкая палка была... Ну, «противоугонка»... В руль вставляется, чтобы не свернуть... Как с ней уехать? Ее мужику не сломать?

– Как-то уехала. Сломала.

* * *

Холодильная камера распахнута настежь. Выворочен шестой по счету морозильный шкаф. В стене металлическая дверь, заменяющая шкафу заднюю стенку. Оперативники уже опробовали прочность ударами прикладов. Внутри крепкий засов. Не поддается.

– Взрывать!

На дверь по периметру крепится взрыв-шнур, устанавливается детонатор, и тут дверь легко открывается сама. Изнутри выходит Зураб в испачканной одежде. Автоматные стволы наставлены на него.

– Руки!

– Стоп-стоп... Это же...

– Свои... Свои...

Но автоматы упорно не желают смотреть стволами в пол. Генерал с Доктором оказываются в подвале вовремя.

– Отставить!

Астахов садится на поваленный корпус морозильной камеры и опускает голову:

– Упустили, значит...

– Леонченко... – командует за генерала Доктор. – Дополнительное сообщение. Женщина может быть в одежде, испачканной желтоватой грязью.

Он сковыривает кусок грязи с плеча Зураба.

– Что там? – показывает на потайную комнату.

– Берлога...

Оперативники уже внутри. Сразу начинают проводить обыск и писать протокол. Доктор заглядывает внутрь. В комнате оказывается даже работающий телевизор – только звук выключен. И довольно удобная современная кровать, на которую так и тянет прилечь.

Опоздали... Доктор вздыхает, осматривается еще раз и возвращается в холодильную камеру. Генерал задумчиво сидит на прежнем месте. Ему есть о чем подумать.

– Товарищ генерал, мы здесь больше не нужны? – интересуется Доктор.

– Справимся сами... – недовольно отвечает Астахов.

– Можно будет ознакомиться с протоколами допросов?

– Завтра после обеда.

– Тогда – счастливо оставаться.

Доктор направляется к лестнице. Зураб идет за ним, стряхивая грязь с одежды.

* * *

За руль садится Тобако. И всю дорогу громко вздыхает. На поворотах его вздохи кажутся ворчанием. На прямых и ровных участках дороги ворчание напоминает рычание. Доктор понимает, что на Андрея напала тоска по своему «БМВ» с форсированным двигателем. Тем не менее до дома Доктора Андрей доезжает почти в два раза быстрее, чем обычно ездит сам Доктор.

Людмила встречает их в прихожей.

– У тебя ночная смена... – кисло улыбается Доктор жене. – Зураба переодеть не во что, значит, надо эту одежду привести в порядок. Справишься?

Людмила кивает:

– Я вам всем постелила.

– Спасибо... Спать хочется... – говорит Доктор, раздевается и сразу проходит к компьютеру. Проверяет почтовый ящик. Сообщений нет. Тогда он отправляет сообщение обо всем происшедшем Басаргину. Ждет подтверждения получения, но подтверждение не приходит. Или Александр спит, или его вообще нет дома, хотя Доктор не может даже предположить, куда тот отправился среди ночи.

Но только все устраиваются спать, только, кажется, глаза закрывают, как раздается звонок мобильника, положенного Доктором почти под ухо. Определитель показывает номер мобильника Басаргина.

Виктор Юрьевич умеет в нужные моменты просыпаться, как дикий волк, с абсолютно свежей головой, словно и не спал вовсе.

– Слушаю, Саня...

– Извини, что разбудил...

– Можно сказать, что и не разбудил... Я тебе послал сообщение, но ты, видимо, сам проспал... Мы только что подняли из норы лисицу, а она улизнула через запасной выход... Знаешь же, лисы любят делать в своих норах запасные выходы... А мы этого не учли. Промахнулись... Астахов сильно переживает... Я, признаться, тоже... Загляни в «почтовый ящик»...

– В ящик загляну, когда домой вернусь. А Астахову по должности положено больше других переживать, потому что именно ему за все отвечать. И за всех тоже... Не мне тебе объяснять, что погоны не только дают, но и обязывают. Ладно, это бытовая лирика. Теперь к делам. К вам вылетает Таку с двумя помощниками. Окажи посильную помощь. Особенно ее интересует работа через спутник. Есть у нас с ней некоторые задумки... Попробуйте их воплотить... На нас в Германии работает младший Ангел. А я в дополнение ко всему сейчас отправляю Александру к нему в Дрезден. Звоню из аэропорта.

– Что ей там делать?

– Там находится сейчас человек, которого Александра знает. Вероятно, по документам именно этого человека в России сейчас находится главное действующее лицо. Ты понимаешь, о ком я говорю...

– Японец...

– Да... Как только вернусь домой, сразу отправлю тебе все данные. На всякий случай передай копию генералу Астахову. Вдруг это и им поможет. И еще... Проверь нашего японца по компьютерам касс аэропорта и железнодорожного вокзала. Фамилия редкая.

– Надо проверять по всей России.

– Тогда доложи Астахову. Пусть распоряжается... Я в свою очередь попрошу о том же Рославлева. У нас на всю Россию мощностей не хватит... В самой Москве, кстати, проверяют альфовцы. Пусть и у вас займутся. В принципе это процедура несложная, и в вашем городе все можно сделать за час... Еще – только они со своим вездесущим аппаратом могут это проконтролировать... Закупки крупных партий пепси или других напитков в банках... Именно партий... По три тысячи штук в каждом отдельном городе...

– Относительно спортивного календаря ты ничего не выяснил?

– Сейчас этим делом занимается Пулат. Он у нас тотализаторный болельщик. Всю пенсию жертвует на тотализатор. Но у меня есть и свои предположения... Исхожу я из объема подготовительной работы... Думаю, акция планируется на весну... Скорее всего на день открытия чемпионата страны по футболу, и искать следует в городах, имеющих команды высшей лиги... Или, как в вашем случае, в других городах ведется подготовка, а акция будет совершаться там, где будут проходить матчи. Это тоже, кстати, доложи генералу. Правда, тут меня сбивает одно обстоятельство. Зачем был отправлен рицин в Германию? Ладно. Пока. Объявляют посадку. Александра зовет.

– Привет ей.

Доктор складывает трубку, поднимается и начинает одеваться.

– Куда собрался? – спрашивает жена.

– Труба зовет. За компьютер.

* * *

Материалы от Александра приходят только через два с половиной часа, и все это время Доктор сидит за столом, пьет в лошадиных дозах, как сам эту процедуру называет, кофе, хотя вовсе не уверен в великом пристрастии лошадей к кофе, и при этом размышляет. Он опять чувствует, что выпала из внимания какая-то деталь, и не может вспомнить, что это за деталь... Точно такое же чувство было недавно, когда он не мог вспомнить, где видел банку с пепси и с какой эмблемой была эта банка. Состояние мучительное, и невозможно от него избавиться, и невозможно его разрешить. Опять подсознание говорит, что именно здесь спряталась разгадка выхода из тупика, что именно это поможет поставить все на свои места и продолжить без остановки застывшее расследование.

Но... Сколько ни старается Доктор, как ни напрягает свою большую лохматую голову, память его подводит.

Так и не сомкнув глаз в эту долгую беспокойную ночь, Виктор Юрьевич дожидается, наконец-то, звукового сигнала, что подает компьютер. Пришла почта...

И почти одновременно раздается второй звуковой сигнал – ранний звонок в дверь. Недоумевая, Доктор кладет в карман пистолет, проходит в прихожую, стараясь не скрипеть половицами, и выглядывает в дверной глазок. Прямо на него смотрит холодный и черный ствол пистолета...

Доктор улыбается радостно – подмога подоспела быстро – и открывает дверь. Он хорошо знает любимую шутку Дым Дымыча Сохатого. И даже всегда пользуется его советом – выглядывая в дверной глазок, никогда не включает в прихожей свет...

– Учти, средняя скорость в пути – сто десять километров в час... Тысяча семьсот километров отмотали за шестнадцать часов... Ни один раллист на такое не способен, потому что у раллистов хорошее зрение и они видят все знаки...

Ангел, если он не бреется два раза в день, становится похож на абрека. В дороге он не брился ни разу...

3

Клаус Фобе выделяет небольшую комнату в офисном доме, где дает возможность младшему Ангелу и Селиму пару часов подремать в раскладывающихся креслах. И через два часа сам же их и будит, как обещал. Следовательно, он вообще всю ночь проводит на ногах.

– В ваш адрес новая шифровка из Москвы от Басаргина... Сдается мне, он стал уже вашим штатным сотрудником?

Сережа к шуткам в такое время суток явно не расположен:

– Нет. Он отправляет материалы по просьбе нашей сотрудницы и пользуется ее шифром... Что у нас слышно нового об Александре, жене Александра? Машина в Берлин вышла?

– Машина ждала в самом Берлине, – Клаус смотрит на часы. – По моим подсчетам, она уже на пути сюда. Доедут быстро. В это время дорога еще пустынна, как пески Сахары. Особенно скоростная полоса движения.

– Но скользкая, как льды Гренландии. Вы еще скажите, что там колеи нет... – Вот теперь шутка показывает, что Сережа проснулся окончательно.

– Нет... – Клаус не соглашается. – Скользкая дорога бывает, когда слегка подморозит. Сегодня заморозков не обещали... Мокрый асфальт при прямолинейном движении не мешает. Скоро будем встречать... Пойдемте, я покажу вам, где можно принять душ.

Немцы привыкли жить с комфортом. Сережа к комфорту равнодушен: есть – хорошо, нет – и не надо, но Селим этому рад и спешит в душевую кабину первым. У Селима настроение прекрасное всегда, если рядом есть душ, от отсутствия которого он с самого детства страдал у себя на жаркой родине...

* * *

Басаргин в своем послании особо отмечает, что поддерживает связь по просьбе Таку. И высылает сводные данные обо всех событиях, связанных с расследованием, для наиболее полной ориентации в развитии действия. Он догадывается, что Клаус обязательно будет ознакомлен с материалами, и, как понимает Сережа, эта отметка предназначена скорее персонально для Клауса, чтобы не возникали среди сотрудников Интерпола лишние разговоры. Ведь не каждому объяснишь, что Басаргин так тесно и уже во второй раз сотрудничает с Сережей во многом еще и потому, что Сережа сын его товарища и члена его команды.

Сережа с Селимом читают сообщение вместе.

– И слава Аллаху, – говорит правоверный мусульманин Селим, – что мадам Джиндан уползла, как червяк... Иначе нам бы никогда не выйти на господина Кито до того, как он натворит дел в России.

– У них там свои заботы... – не полностью соглашается Сережа. – Им надо найти объемные порции рицина. И только она, похоже, знает, где их искать... Это сейчас большая угроза, чем присутствие самого господина Кито.

– Мне можно полюбопытствовать, что происходит в России? Басаргин прислал и мне некоторые вопросы... Вернее, мне копию вопросов, которые он задал другому нашему сотруднику, сидящему в Мюнхене... У вас ничего нет про это?

– Груз рицина в Мюнхене? Только пара слов... Но остальное, думаю, настолько же предназначено для вас, насколько и для нас, поскольку мы работаем совместно... Распечатывать, с вашего позволения, я не буду, прочитайте с монитора.

Клаус ставит стул рядом и внимательно знакомится с материалами.

– Да, серьезное там дело заваривается... Сколько жертв они планируют?

– Около пятидесяти тысяч человек... Так считает Басаргин. Это больше, чем забирают две войны в Чечне. Акция жесточайшая.

Звонок в дверь вызывает Клауса.

– Это пришел Вилли. Он сменился с поста.

Вилли докладывает только последние новости. В завершающие минуты его дежурства, уже в присутствии сменщика, из дома выехала машина. За ней установили наблюдение. Кто в машине, пока неизвестно, куда едут – неизвестно тоже. В остальном все идет по-прежнему тихо и мирно. Два человека, как обычно, с самого утра отправились за продуктами в ближайший магазин. Без машины. Пешком. Магазин близко. Сотрудники службы наружного наблюдения попытаются выполнить заказ Сережи и просчитать «продуктовую корзину», чтобы вычислить количество людей в доме.

– Я послал сообщение в штаб-квартиру, – говорит Клаус, – чтобы мне прислали специалистов по захвату. Обещали, что вечером группа будет у нас. Если ситуация торопит, я имею возможность подключить к освобождению Дашинимаева местную криминальную полицию.

– Подключайте. Время не терпит.

* * *

Александра приезжает как раз тогда, когда Вилли, ознакомившись, как и Клаус, прямо с монитора с данными, отправляется отдохнуть пару часов в одном из кресел, освобожденных Сережей и Селимом. Она заходит в кабинет вместе с сотрудником из берлинского бюро, который сразу представляется гостям из Нью-Йорка:

– Дитмар.

– Быстро вы добрались... – радуется Клаус. – Я ждал вас только часа через два.

– Дорога слишком скользкая, чтобы быстро ехать. Пришлось лететь вертолетом, – довольный собой, посмеивается Дитмар. – Если только это можно так назвать – лететь... Мы просто плавали в каком-то сером мареве и не знали, где окажемся через пять минут. Пилот попался отчаянный... Только один и согласился... Видимость как в подводной лодке при глубинном погружении.

Александра, плохо знающая немецкий язык и не понимающая, о чем идет разговор, улыбается Сереже.

– Я могла бы передать вам привет от отца, но он, к сожалению, в отъезде... Выехал за несколько часов до вашего первого звонка. Сейчас, наверное, – она смотрит на часы, – он уже прибыл на Урал.

Она выглядит слегка усталой, но держится бодро.

– Очень хорошо, что вы поторопились. Если вы не против, мы прямо сейчас и поедем к месту. Там я вам объясню, что нам необходимо будет сделать... – по-русски распоряжается Клаус.

– Я для того сюда и прилетела, – отвечает Александра. – Как я могу быть против...

Теперь уже Дитмар ничего не понимает. Не знает русский. Как только они общались с Александрой в пути?

– Сережа, Селим... Зайдите в кабинет напротив... Там в шкафу оружие. Дитмар покажет вам, где расписаться в получении.

Указание дается на немецком. Клаус милосердно не хочет раньше времени волновать гостью необходимостью вооружить группу.

* * *

Дождя уже нет, но небо над Дрезденом по-прежнему затянуто тучами. Из-за этого кажется, что еще слишком рано, хотя в действительности уже начался рабочий день и люди на улицах уже спешат куда-то по своим делам.

– Как вас все-таки выпустили в такую низкую облачность? – не перестает удивляться Клаус. – Я ведь именно из-за погоды и не стал просить вертолет. Думал, что сейчас только большие самолеты летают.

– А что я говорил... – как мальчишка, радуется беззаботный Дитмар, словно это именно он, а не пилот полицейского вертолета, лучше знающий всю опасность положения, решился на отчаянный полет. И он, а не полицейское начальство взяло на себя ответственность за разрешение. Но положение, в самом деле, сложилось серьезное и потребовало максимальной оперативности.

Звонит сотовый телефон.

– Я слушаю, – как уважающий законы немец, Клаус останавливает машину при пользовании трубкой. Служба не позволяет пользоваться устройством «свободные руки» – не всегда всем в машине следует слышать, о чем ведется разговор. – Да... Так... Так... Понял...

Клаус убирает трубку и включает двигатель.

– Странно... Наш наблюдатель сообщает, что в машине был сам господин Кито. Они ездили в банк для снятия незначительной суммы со счета. Это не более молодой Дашинимаев, а именно Кито... Различие в возрасте существенно... На горле повязка. Очевидно, болеет. Потому и не выходил в последние дни на традиционную прогулку.

– А в чем странность? – не понимает Дитмар, который не совсем в курсе дела. – Он не имеет права снять со своего счета деньги?

– Право-то имеет, – отвечает Сережа, – но в Москве задержана группа террористов, подчиненная Кито. Допросы проводились с помощью психотропных средств. Как правило, террористы не обучены технологиям психологической устойчивости против психотропиков и на таких допросах говорят правду. Они утверждают, что Кито находится в России и его со дня на день ждут в Москве...

– Если бы Кито был моложе Дашинимаева, – по-русски, специально для Александры, говорит Селим, – я бы еще понял ваше удивление. Но он старше... Если хотите, я за пять минут превращусь в старого дряхлого негра. Простейший грим. Спросите женщину, она вам объяснит, как это делается.

– Вот уж нет, – смеется Александра. – Женщина в этом случае вам в помощники не подходит, потому что каждая женщина озабочена только тем, чтобы выглядеть моложе.

– Все равно... – Селима такое возражение не смущает. – Несколько мазков лака на лицо, и появляются дополнительные морщины. Тампоны дают обвислость щек... Это все просто...

– Кроме того, для чего-то Дашинимаева похитили и держат в этом доме... – добавляет Сережа. – Не для душеспасительных же бесед... Он и должен создавать видимость, что господин Кито не покидает Дрезден. Он и создает.

Теперь Клаус не останавливается. Более того, даже достав трубку, он прибавляет скорость. Национальная аккуратность вступает в откровенное противоречие с оперативной необходимостью, и необходимость побеждает.

– Рудольф... Посмотри в бинокль. У Дашинимаева шрам на правой брови. Заметный... Где они сейчас? Хорошо. Мы успеваем к месту вовремя.

Он убирает трубку.

– Поздно я сообразил, – Клаус снова переходит на русский. – Он уже в машине. Направляются домой. Сквозь тонированные стекла рассмотреть ничего невозможно. Мы должны приехать или чуть раньше, или одновременно. Если раньше, будем стоять у машины. Господин Кито-Дашинимаев должен увидеть Александру.

И Клаус добавляет скорость, обгоняя сразу несколько машин с правой стороны. Когда немец с такой очевидной наглостью нарушает правила дорожного движения, то это означает, что немец очень спешит.

ГЛАВА 6

1

Зураб с самого утра отправляется со своим заданием – поговорить с местными чеченцами, собрать весь возможный материал о связях с азерами и о хозяине кафе. Именно с этой целью Доктор и вытребовал его у Басаргина.

– Осторожнее. Не нарвись на неприятность... – мрачно предостерегает его Доктор. Утром ночные приключения выглядят гораздо хуже.

Зураб смешно морщится:

– Я не думаю, что кого-то из вчерашней компании уже выпустили. Кроме того, не все чеченцы, как вы, русские, думаете, поддерживают бандитов. Они хотят нормально жить и работать, а бандиты им этого делать не дают. Когда вы это поймете, больше чеченцев будет вам помогать...

Чуть позже, посмотрев на часы, Доктор посылает старшего Ангела встретить самолет с помощниками младшего Ангела. Басаргин просил заняться устройством минимального быта сотрудников «Пирамиды».

– Сможешь их где-нибудь устроить? Только не в гостинице. Не хочется после вчерашнего напрягать Астахова еще и этим.

– Могу предоставить им свою квартиру, – пожимает плечами Алексей. – Я погощу у Сохатого.

– Думаю, это их устроит.

– А Дым Дымыча? – интересуется Ангел.

– Нет проблем, – соглашается Сохатый. – Если только не будешь пьянствовать в одиночестве...

Дым Дымыч уже пересел на собственный старенький «БМВ», долго отдыхавший на платной стоянке, и не нуждается в транспорте Ангела.

– Для тебя задание особое. – Доктор дает указание и самому Сохатому. – У тебя остались старые связи в уголовном мире?

– Остались, я думаю. Кое-кто меня помнит.

– Узнай насчет этого проклятого кафе. Все о хозяине. Меня интересуют помещения, которые могут у него быть помимо квартиры. Тобако вчера интересовался гаражом. Правда, машина, как Астахов выяснил, у него на стоянке. Но, может быть, она как раз потому на стоянке, что гараж чем-то занят. Надо искать груз с банками. По крайней мере, полторы тысячи штук. Может быть, и три тысячи, может быть, сразу четыре с половиной.

Сохатый уезжает.

– Позвони своему генералу... – со скрипом в голосе просит Доктор Андрея, который заканчивает изучение сводных материалов, присланных Басаргиным.

Сам он после ночного мероприятия испытывает что-то похожее на комплекс вины. Кроме того, у Астахова отношение к Тобако совсем иное, чем к Доктору. Все-таки Андрей личность легендарная, как каждый офицер из первого состава «Альфы». Если бы не обстоятельства ухода Андрея со службы, он тоже был бы сейчас в генеральских чинах. Поэтому Владимир Васильевич чувствует в Тобако равного.

– Набирай номер... Что сказать?

Доктор набирает и передает трубку Андрею:

– Про розыск мадам Джиндан можешь и не спрашивать... Если бы что-то там было, генерал сам бы позвонил. Передай ему все данные от Басаргина и выспроси все местные новости. Желательно ознакомиться с протоколами допросов чеченцев и с протоколом осмотра потайной комнаты в подвале кафе. Что-то там меня беспокоит, а я никак не пойму – что... Предупредить, что «Пирамида» вступает в работу и здесь. Во избежание эксцессов... Можешь сообщить, что Александра выехала в Дрезден для опознания Дашинимаева... Вот, в общем-то, и все.

– Доброе утро, Владимир Васильевич, – говорит Андрей в трубку и тут же добавляет полную громкость, чтобы Доктор мог, по возможности, услышать разговор. – Тобако вас беспокоит.

– Доброе утро, – отвечает генерал. – А где наш большой в прямом и переносном смысле слова друг Виктор Юрьевич?

– Рядом стоит.

– Я вынужден сообщить ему неприятное известие. Мне только что звонил начальник райотдела милиции. Против Гагарина собираются возбуждать уголовное дело по факту избиения сотрудника милиции с нанесением тяжких телесных повреждений. Перелом челюсти и сотрясение мозга... Это не шутки... Сам мент сейчас в больнице... Хорошо хоть сотрудник нес дежурство в свободное от службы время... Иначе было бы гораздо хуже. Мои уговоры на ментовского начальника никак не подействовали. Это у них не первое столкновение с сотрудниками ФСБ, и Доктор попал в межведомственную перепалку. Единственное, что я сумел замять, – на Доктора не будут подавать, как на пособника в угоне автомобиля, принадлежащего этому менту... Именно на нем, очевидно, уехала мадам Джиндан.

Тобако переглядывается с Доктором, который почти все слышит и потому слегка повеселел. Он такие обороты ситуации всегда воспринимает как забавное развлечение.

– Известие, Владимир Васильевич, неприятное... Но не смертельное... Я думаю, мы сумеем уговорить мента не подавать заявление, в противном случае мы его просто посадим сами.

– Каким образом?

– Хотя бы за пособничество террористам.

– Невозможно доказать. Я уже разговаривал с заместителем прокурора области. Он здесь сидит безвылазно. Самое большее, что можно менту предъявить, – это нарушение должностных обязанностей при исполнении функций охранника частного предприятия. В этом случае взыскание накладывается хозяином заведения, которое он охранял. И все!

– Мы накопаем другие материалы. Нет на свете мента, которого не за что было бы посадить. Это я вам гарантирую. Если даже это не поможет, в бой вступит не Интерпол, а спецназ ГРУ. Это менту обойдется гораздо дороже.

Доктор внезапно теряет к разговору интерес, отходит в сторону от Андрея, садится на диван и обхватывает голову двумя своими громадными лапищами. И начинает то ли стонать, то ли мычать...

Андрей зажимает рукой трубку.

– Не плачь, Витя, мы тебя спасем, – смеется он.

Виктор Юрьевич не плачет. Виктор Юрьевич про веселость внезапно забывает и мучается, как мучился ночью. Он никак не может вспомнить, что такое важное упустил, вернее, что заметил, но не придал сразу этому внимания.

Андрей тем временем продолжает разговор с генералом и договаривается о взаимовыгодном обмене информацией. Обещает принести распечатку сводных данных, присланных Басаргиным, в обмен на копии протоколов допросов и обыска.

– Когда приедете?

– Могу прямо сейчас.

– Я жду вас.

* * *

Тобако возвращается быстро. Он, слегка злоупотребляя терпением Людмилы, ездил на ее машине даже без доверенности. Впрочем, не родился еще сотрудник ГИБДД, который сумел бы за ним угнаться, даже когда он едет на простой машине, а не на своем «БМВ», собранном по заказу Интерпола.

Андрей выкладывает на стол перед Доктором ксерокопии протоколов. Целую стопку, по отдельности скрепленные степлером. Все они без грифа секретности, хотя должны бы были его иметь. Доктор сразу обращает на это внимание и стучит по правому углу первого же документа пальцем.

– Что-то убрали из текста? – интересуется мрачно.

– Астахов говорит, специально для нас просил не проставлять гриф. Ставят гриф только на папке. Якобы не все документы секретны. Я сказал ему за это «спасибо»... От твоего имени... Чтобы посочувствовал и не дал посадить тебя...

Доктор отдает протоколы допросов Андрею, а сам начинает сразу читать протокол осмотра потайной комнаты в подвале кафе. Московские опера сработали тщательно. До сантиметра замеряли все расстояния и размеры. Приложили схему. Дали подробное описание каждой детали...

– Вот же оно! Вот... Я же говорил, что-то у меня в голове вертится... – Виктор Юрьевич рычит так, что люди за ближайшим углом на улице испуганно оборачиваются, и поднимается из-за стола так решительно, что чуть сам тяжеленный письменный стол из мореного основательного дуба не роняет. И начинает ходить по комнате стремительно и возбужденно, словно рассерженный тигр в клетке. Имей Доктор Смерть хвост, он непременно переломал бы им себе ребра, нахлестывая собственные бока.

– Никак вспомнил?

– Обязательно... Он у меня перед глазами промелькнул, я не придал значения такой мелочи... Мне срочно нужны все данные на этого мента. Срочно!

– Кто у тебя перед глазами промелькнул? Объясни...

– Ключ... В протоколе написано – «ключ от почтового ящика». Это не от почтового ящика ключ, а от наручников. Я мента сковал наручниками, искал ключ у него. Ни в чехле, ни на связке нет... В связке, видимо, ключи от квартиры, от машины и, возможно, ключ от того же подвала... «Задним умом» вспоминаю... Да, кажется, и от подвала... А потом... Я только мельком эту комнатушку осмотрел... Там ключ от наручников валялся, на кровати... Ключ от наручников... Мент только недавно был в той комнате... Ключ обронил... Он связан с Джиндан...

Тобако улыбается во все лицо и плюхается в кресло. Доволен.

– Сами провернем или Астахову сдадим?

– Сами. И у нее были ключи от его машины...

Доктор решителен и уверен в своих силах.

– Тогда не спрашивай у меня данные, садись за компьютер и забирайся в сеть управления кадров областного МВД. Ты у нас штатный хакер...

Тобако выкладывает еще один лист, принесенный им от генерала. Данные на старшего лейтенанта районного отделения милиции...

2

Циремпил Дашинимаев кивком прощается с преподавателем английского языка и возвращается к окну. Вчера он обратил внимание на дом напротив и чуть-чуть наискосок. Аккуратный, хотя и старый, хотя и не такой ухоженный, как дом господина Кито. Вернее, обратил внимание не на сам дом, а на флигель, стоящий почти вплотную к бетонному, беленному известью забору. Чердачное окно флигеля не закрыто, что для зимнего времени года явно некстати. Пусть даже и для относительно зимнего, потому что такую дождливую зиму язык не поворачивается назвать холодной, но и теплой ее тоже назвать трудно. Зная аккуратность немцев, их бережливость в отношении к воде, электричеству и теплу, он понимает, что оставлять окно открытым они без надобности не будут.

Значит ли это, что есть такая надобность?

Циремпил всегда отличался отличным зрением. Зря, что ли, он хороший охотник-следопыт и прекрасный стрелок! И начинает присматриваться к этому чердачному окну внимательнее. Вроде бы в сторону смотрит, а в действительности его узкие глаза видят гораздо больше многих глаз, открытых более широко. И в результате он замечает за чердачным окном какое-то движение. Непонятно какое, но движение есть. Несколько раз, хотя солнце и не проглядывает сквозь плотно обложившие город тучи, он видит, как что-то из темноты поблескивает. Вроде бы два окуляра... Бинокль... Сама собой приходит догадка...

За домом господина Кито наблюдают...

Наблюдают с какой целью?

И – главное – кто наблюдает?

Первое, что приходит в голову: господин Кито не зря кого-то опасается, не зря прячется от неведомых врагов... И совсем не зря он оставил вместо себя здесь Циремпила. Подставил, а не оставил – так сказать будет точнее. Он хочет, чтобы убили Циремпила, а посчитали, что убили его самого. Тогда он сможет существовать спокойно. Сменит имя, переедет куда-то и забудет об опасности. И враги будут удовлетворены...

Быть мишенью не слишком приятно. Оценив это, Циремпил отходит от окна. Но потом вспоминает, что господин Кито предупредил его, что стекла бронированы. Это успокоило и позволило удовлетворить свое любопытство полнее.

Потом стали приходить и другие мысли. Может быть, господину Кито и в самом деле нужно только алиби? Нужно, чтобы кто-то видел, что он здесь, на месте, а он будет в это время творить свои черные дела и не нести за это ответственность?

Так думать, конечно, приятнее. Но чувство опасности все равно присутствует и заставляет ощущать неуютность под чьим-то пристальным присмотром.

Рауль входит в комнату как раз в тот момент, когда Циремпил стоит у окна.

– Я вас предупреждал, что мы сегодня поедем в банк. Вы там даже не разговаривайте, чтобы не выдать себя произношением. Горло для наглядности мы забинтуем. Вы просто прокашляетесь перед окошком и сделаете мне знак, я все скажу сам. Потом заполните чек, распишетесь и получите деньги. Вот и все...

Циремпил кивает и отходит от окна. Рауль занимает его место, и... Циремпил отчетливо видит, как взгляд Рауля сразу устремляется к чердачному окну флигеля.

Значит, Рауль знает о наблюдении.

– И как вам это нравится? – неожиданно сам для себя спрашивает Дашинимаев, хотя только что еще ни с кем не собирался обмениваться мнением по поводу происходящего.

– Что вы имеете в виду?

Голос у Рауля спокойный, но поворачивается от окна он настолько резко, что выдает себя этим.

– Я имею в виду наблюдение за домом...

– А... Это... – Рауль быстро сдается на милость победителя, но не складывает оружия, а только меняет тактику, переходя к откровенному изменению понятий. Это даже по голосу чувствуется. Актер из него довольно плохой. – Они уже несколько месяцев за нами следят. Сначала в Америке, теперь в Европе... Пусть... Хотя и надоедают порой...

– Это убийцы? – откровенно спрашивает Дашинимаев.

– Какая-то полиция... Может быть, Интерпол, может быть, ФБР, может быть, еще что-то такое же... Мы даже не знаем точно... Пусть следят. У них нет против господина Кито никаких фактов. Посматривайте в окно, показывайтесь, чтобы вас видели... Для того вы здесь и оставлены... А сегодня и в город съездим. В банке покажемся...

– Так и должно быть?

– Так и должно быть...

Циремпил, как ни странно, верит и успокаивается. Наверное, потому, что ему очень хочется в это поверить. Так он меньше беспокоится. Сам понимает, что это позиция страуса, засовывающего голову под крыло. Но ничего поделать с собой не может.

Он жить хочет.

* * *

Циремпил стоически выдерживает процедуру нанесения грима и изменения своей внешности. Лак, создающий морщины, слегка щиплет кожу, и это неприятно. Еще больше неприятностей доставляют тампоны, подкладываемые под губу. Не сразу, но уже через пару минут они начинают мешать. Что касается повязки на горле, то она не мешает совсем и кажется наименьшим злом.

Гримировкой занимается сам Рауль. Закончив свой недолговременный труд, он отстраняется, рассматривая Дашинимаева, и по глазам видно, как он доволен.

– Теперь, – Рауль лезет в карман и вытаскивает целую стопку бумаг, – документы. Вот это вы должны предъявить в банке, не спутайте. Для маскировки, это будет лежать в середине... Голубоватая бумага... Не спутайте, иначе сразу выдадите себя.

– Не проще ли положить с краю. Такая маскировка – откровенный перебор.

– Нет, пусть будет в середине. Вот паспорт господина Кито. Паспорт вы ни с чем не спутаете... Кожаная обложка...

– Объясните мне процедуру оформления бумаг в банке.

– Вы разве не знаете? В российских банках, наверное, точно так же...

Циремпилу не хочется говорить, что у него никогда не было своего счета в банке и он перебивается только тем, что есть в кармане, как и большинство простых россиян. Но Раулю, видимо, трудно такое понять. Да и говорить об этом неприятно. Потому Циремпил настаивает:

– Объясните...

Рауль начинает объяснять. В самом деле, сложного ничего. Циремпил успокаивается.

– Костюм господина Кито и его пальто будут вам впору. Шляпа, как мы прикидывали, вам слегка маловата, мы припасли вам другую, точно такую же. Нам пора.

* * *

Машина стоит во дворе. Ее не видно из чердачного окна соседнего флигеля. Циремпил намеренно смотрит в ту сторону.

– Устраивайтесь. – Рауль открывает дверцу.

Циремпил садится на заднее сиденье. На переднем, рядом с водителем, устраивается Рауль. Раскрываются ворота, машина выезжает. За воротами она попадает в сектор обзора чердачного окна. Циремпил невольно ждет выстрела оттуда. Но все проходит благополучно. Да и глупо стрелять по такой цели. Стекла сильно тонированы. Попробуй разобрать, в кого попадешь, а в кого не попадешь.

Только после поворота, посмотрев вправо, Дашинимаев замечает бордового цвета новенький и сияющий лаком автомобиль, выезжающий с боковой улицы. Он видит, как рассматривают его машину два человека, сидящие в бордовом автомобиле. Конечно, это может оказаться и случайный попутчик. Но попутчик этот чем-то привлек внимание Циремпила.

Наверное, это сработала интуиция, понимает он некоторое время спустя, когда замечает тот же автомобиль чуть в стороне, на другой полосе движения. Рауль тоже замечает преследователей, замечает беспокойство Циремпила и довольно посмеивается:

– Почетный эскорт. На месте... А то я уже начал беспокоиться.

* * *

В банке все проходит благополучно. Циремпил кладет полученные деньги в карман, хотя его просто подмывает сотворить забавную шутку и отдать при всех пачку Раулю. С трудом сдерживает порыв озорства, понимая, что лучше не портить с Раулем отношения. Выходят, садятся в машину. Бордовый автомобиль стоит чуть в стороне.

– Даже я, глядя со стороны, принял бы вас за господина Кито, – улыбается Рауль уже в салоне и протягивает руку за деньгами.

Он доволен.

Дорога домой не занимает много времени. Только на последних кварталах бордовый автомобиль куда-то пропадает. Циремпил оглядывается. Сильно тонированное стекло и премерзкая погода не позволяют рассмотреть улицу достаточно хорошо.

Последний поворот. Циремпил помнит – третий дом за поворотом. Около ворот двора напротив, того самого, где располагается флигель, стоит другой автомобиль. Какие-то люди – трое мужчин и женщина – вышли из него и разговаривают. Один остался за рулем. Дашинимаев сначала обращает внимание на то, что один из мужчин – негр. Смотрит на негра, чувствуя несоответствие дождливой немецкой зимы и черной кожи, требующей себе солнца и жары, и только потом бросает мимолетный взгляд на женщину.

И слегка вздрагивает... Он с первого взгляда узнает Александру, свою однокурсницу. А она смотрит прямо на него, словно видит сквозь тонированное стекло.

– Вам женщина понравилась? – спрашивает Рауль.

– Там негр... – говорит Дашинимаев. – В Германии тоже много негров?

– Их везде хватает.

– В России в последнее время стало меньше... В Советском Союзе больше было. Их тогда бесплатно учили.

* * *

В своей комнате Циремпил, не разоблачившись и не отмыв лицо от грима, сразу подходит к окну. Сейчас у него есть ориентир – куда смотреть. Он сразу понимает не случайность пребывания здесь Александры, потому что хорошо помнит, что она вышла замуж за офицера ФСБ. И бывшая жена Циремпилу об этом говорила. Она с Санькой встречалась...

Появилась здесь в самый нужный момент. Ничего удивительного. Более того... Это естественно... Ведь господин Кито, вероятно, находится сейчас в России с документами Циремпила. ФСБ заинтересовалась им. Естественен и поиск самого Дашинимаева. Не составляет труда выяснить странные обстоятельства гибели профессора Родича и сопоставить все факты. Александру сюда привезли специально ради того, чтобы Циремпил понял, что его не бросили в беде. И негр рядом... Зачем негр? Негр показывает, что это международная помощь. Ему, Циремпилу, следует ждать помощи со стороны.

3

– Он подошел к окну... Бинокль! Бинокль дайте...

Клаус не слишком старается быть невидимым. Он откровенно рассматривает Циремпила Дашинимаева через мощную цейссовскую оптику, чуть не высунувшись из окна чердака. И добавляет по-русски:

– Сюда смотрит. Александра, ваш выход...

Она подходит к окну, принимает из рук Клауса тяжелый бинокль, минуту-другую внимательно рассматривает Циремпила.

– Это он. Это он, несомненно. Он видит меня. Рукой машет. Дает знак. Видите! Дает знак!

Это видно даже невооруженным глазом.

– Мне помахать ему в ответ?

– Ни в коем случае. За нами могут смотреть и из других окон... Так вы его выдадите... Он вас видит. Мне он знак не подавал. Значит, он увидел вас из машины и узнал. Дайте увеличение.

– Как...

– Как? – по-немецки спрашивает сам Клаус у своего помощника, постоянно здесь дежурящего.

– Через фотокамеру. Электронный зум.

Он настраивает камеру и протягивает Клаусу. Тот смотрит.

– Ого...

– Увеличение пятисоткратное. Ни одному биноклю не сравниться...

– Лицо крупным планом... Вижу шрам на брови... Это он. С гримом. Вчера еще не было грима... Они не думали, что можно рассмотреть человека с такого расстояния подробно. Допустили оплошность...

Клаус откладывает фотокамеру и вытаскивает трубку мобильника.

– Мне нужен инспектор Собецки... Господин Собецки? Доброе утро, это Клаус Фобе. Можно начинать операцию. Все подтвердилось. Наш клиент готов...

* * *

Спецназ министерства внутренних дел Германии занимает позиции на ближайших углах. Разворачивание сил проходит неспешно и вдумчиво. Отдельные тройки спецназовцев неслышно открывают калитки в соседних домах и подбираются к забору, чтобы блокировать любую попытку к бегству из двора нужного. На соседнюю улицу подгоняют генератор, чтобы заглушить все переговоры по средствам сотовой связи и радиосвязи. Внешне это обычная грузовая машина каких-то технических служб. Генератор будет включен по общей команде к штурму. Одновременно с этим планируется отключить по всему кварталу электричество и городскую телефонную линию.

Инспектор Собецки из криминальной полиции Дрездена приехал загодя. Небольшого роста, непропорционально широкоплечий, с грубым лицом, но умными, собачьими глазами. Не преминул посмотреть в бинокль на так же стоящего у окна Циремпила Дашинимаева.

– Это и есть тот человек, на глазах которого убили профессора Родича?

– Это он и есть.

– Хочется мне верить, что ваша версия правильна. Иначе все шишки в лесу будут падать только на мою несчастную голову. Фрау Басаргина опознала его?

– Да. И он узнал ее... Это подтверждает наше предположение, что он был похищен. Не пора ли нам начинать? – Клаусу не терпится вступить в действие.

Сережа с Селимом находятся здесь же. Они пока исполняют роль статистов. Дитмар увел Александру с чердака в нижнюю комнату.

– Сколько человек в доме, по вашим подсчетам?

– Мы предполагаем, двенадцать-тринадцать человек. Не больше.

Собецки вытаскивает из кармана «наладонник»[28], смотрит в монитор:

– Еще пара минут... Не все заняли позицию...

Сережа смотрит в окно. Группа спецназовцев готова уже подойти к самой калитке дома. Но они пока не должны показываться так близко. Слишком легко их заметить.

– Вон тех людей пока следует убрать, – кивком показывает он, избегая указаний руками из окна. – Их будет заметно, когда кто-то выглянет из калитки.

– На калитке домофон... – возражает Собецки. – Никто не будет выглядывать...

– На всякий случай... – настаивает Сережа.

– Береженого бог бережет... – по-русски говорит Селим.

– Что он сказал? – спрашивает Собецки.

– Это нигерийская пословица, – отвечает Клаус и укоризненно смотрит на негра. Тот слегка смущен, хотя не понимает, в чем его вина. Их представили инспектору оперативниками Интерпола. Разве не имеет права работать в Интерполе какой-нибудь русский негр?

Собецки совет воспринимает, из другого кармана вытаскивает переговорное устройство и дает распоряжение. Через десять секунд спецназовцы, пятясь, гуськом отходят за угол. Чувствуется основательная организация операции.

Инспектор снова смотрит на монитор «наладонника»:

– Идем...

И первым направляется к лестнице. Одновременно дает команду в переговорное устройство. Почти тут же гаснет монитор у него в руке. Генератор в зоне своего действия не дает работать даже компьютерам.

Внизу к ним присоединяется Дитмар, оставляя во флигеле Александру под присмотром наблюдателя. Впятером они быстрой походкой переходят дорогу и останавливаются у калитки. Переглядываются, словно перед последним решительным шагом. И Собецки нажимает кнопку вызова. Но никто не спешит на звонок.

– А домофон работает? – спрашивает Сережа шепотом. – Генератор...

– Проводная связь... – разъясняет инспектор.

Тут только, словно подтверждая слова Собецки, в домофоне раздается голос:

– Что вы хотели?

Должно быть, их рассматривали из окна.

– Полиция Дрездена. Нам нужен господин Кито. Откройте.

Коротко, в приказном тоне.

– Одну минуту... – отвечает уже другой голос. Видимо, к домофону подошел кто-то, имеющий право решать.

– Побыстрее... – не слишком вежливо рявкает инспектор.

Что-то щелкает в замке. Инспектор толкает калитку, она открывается. До крыльца дома десять шагов. Они проходят их молча. И только на крыльце Клаус тихо говорит:

– Время пошло. Три минуты...

Дверь открывается...

Обыкновенная прихожая, не отделенная дверью от холла.

– Проходите сюда, – рукой показывает встретивший их человек восточной наружности. – Присаживайтесь. Господин Кито сейчас спустится. Он болен, но согласился вас принять.

Они садятся. Собецки украдкой смотрит на часы. Время идет. Через три минуты после того, как они переступили порог, вступает в действие спецназ. Так предусмотрено планом. Главное, чтобы не произошло задержки с выходом Кито-Дашинимаева.

Все считают про себя секунды. Стараются мысленно задержать их, чтобы спецназ не ворвался в дом раньше, чем они увидят Дашинимаева и будут в состоянии защитить его.

Неторопливые шаги на лестнице слышатся через полторы минуты. Лестница за углом. Кто спускается, не видно. Но, судя по шагам, два человека. Их кто-то встречает внизу. Слышен приглушенный шепот.

Две минуты прошло...

Осталась только минута...

Снова шаги. Приближаются из-за угла. Выходят двое.

Сережа смотрит внимательно. Циремпил Дашинимаев и тот человек, что ездил с ним в банк и сидел на переднем сиденье рядом с водителем.

Дашинимаев ли это?

Сразу взгляд на бровь. Да. Шрам заметен. Это, несомненно, Циремпил Дашинимаев, художник из города Костромы, волею случая попавший в сферу интересов многих людей и многих серьезных и даже опасных организаций.

– Добрый день... – говорит Дашинимаев на плохом немецком языке и тут же кашляет. У него перевязано горло, хотя горло перевязали только для поездки в банк. Перед этим Циремпил смотрел в окно, и ничего у него на горле не было – снимал. Это наблюдатель утверждает абсолютно точно. Значит, это простая маскировка, обосновывающая нежелание говорить. Говорить, очевидно, будет его спутник.

– Извините, господа, – в самом деле вступает в разговор спутник. – У господина Кито проблемы с горлом. Ему нельзя разговаривать. Что вы хотели?

– Документы! – рявкает, как лает, Собецки.

Он с удовольствием изображает настоящего полицейского.

Циремпил вытаскивает документы. Но время вышло... Спецназовцы уже бегут к дому.

Одновременно поднимаются с места Клаус с Дитмаром и Сережа с Селимом. В глазах Рауля появляется беспокойство. Он слышит шум во дворе, оборачивается, и в это время на него наставляются сразу четыре пистолета. Сережа берет Циремпила за руку, тянет на себя и убирает за свою спину.

– Что происходит? В чем дело? – спрашивает Рауль, пятясь от поднятых стволов.

– Стоять! – снова рявкает Собецки, шагает вперед и хватает Рауля за руку.

Тут же с грохотом вылетает дверь. Слышатся и удары в окна, но бронированные стекла оказываются крепче небронированной двери.

ГЛАВА 7

1

Доктору не требуется много времени, чтобы войти в сеть областного управления МВД. Он делал это многократно и постоянно, не желая тратить время на санкционирование получения данных, еще когда постоянно работал в городе. А тем более когда ему требовались, как сейчас, данные на сотрудников. МВД всегда неохотно предоставляет эти данные, предпочитая выносить сор из избы только тогда, когда без этого обойтись уже нельзя.

– У меня есть подозрения, что ФСБ тоже нашим ментом слегка интересуется... – говорит Тобако. – По крайней мере, генерал знает о нем больше, чем должен был бы знать после простого телефонного разговора. Но нам он эти данные не предложил. Дал только первичные. Вернее, первичные я сам попросил. Он зачитал пару строк из двухстраничного документа, а документ мне даже не показал. Наверное, слишком серьезно воспринял мои слова о возможности давления. Заботится так о нас, неразумных.

Доктор слушает, но сам работает молча. Он не скачивает данные, чтобы не проводить лишнюю операцию, которая в состоянии оставить «хвост», а просто копирует их, вклеивает и сохраняет отдельным файлом в своем компьютере. Тут же, сориентировавшись по подсказке Тобако, входит в базу данных областного управления ФСБ. Это занимает чуть больше времени – в сети ФСБ защита лучше, но и она Доктору давно известна. Пару лет назад он постоянно «подпитывался» этими данными.

На звонок в дверь выходит Людмила. Из прихожей слышится тихий, почти смиренный голос Сохатого. Слушая такой голос, мало кто сможет предположить железную волю и твердосплавный характер человека, которого не смогли сломать ни афганская война, ни зона, ни вынужденная работа киллером. Тобако прислушивается – слишком долго не раздается щелчок закрываемого замка, и сам Дым Дымыч не проходит в квартиру. Через минуту слышится еще один голос, традиционно бодрый. Становится понятно, что Сохатый, поднимаясь в подъезд, увидел, что подъезжает Ангел, и попросил Людмилу дождаться появления товарища.

Доктор на шум внимания обращает не больше, чем на разговоры Тобако, и работу не прерывает. Андрей сидит в кресле рядом, терпеливо дожидаясь результата поисков Доктора. Входят Ангел с Дым Дымычем. Он показывает им на диван – сидите и ждите, долго «гулять» по сети и подставлять себя еще и под угрозу этого раскрытия Доктору тоже ни к чему.

– И что мы имеем? – спрашивает Тобако, когда Виктор Юрьевич закрывает последний файл и откидывается на спинку кресла, демонстрируя завершение сеанса виртуального взлома.

– Мало чего... Характеристики меня не интересуют. Менты, как всегда, сами их при надобности пишут, а потом несут на подпись начальству. Традиция советских времен... А мне нужны только факты. Из фактов в официальных документах только биографические данные, ближайшие родственники, судимые и несудимые, родственники за границей, адрес по прописке и адрес по месту проживания и прочее такое же мелкое и нам необходимое больше другого... Например... Прописан у бывшей жены – так странно сообщается, что мент разведен... В противном случае я подумал бы, что они живут с ней душа в душу... В настоящее время снимает квартиру... Где снимает? Если бы не ФСБ, которая успела расспросить сотрудников райотдела, отыскать было бы трудно. Спасибо скажем Астахову... Сейчас поедем... Что у вас? – спрашивает Доктор Ангела с Сохатым, разворачиваясь вместе с креслом в их сторону.

– Привез, устроил, выдал ключи, попросил много не пьянствовать, потому что бутылки сдавать некому, и не бить окна... Рады несказанно. Обещали созвониться с тобой, как только разберутся с общей ситуацией и свяжутся со своим руководством, то есть с моим сыном... – первым докладывает Ангел.

– Лучше бы они дольше устраивались... Со всеми возможными удобствами... Ты бы посоветовал Таку сходить в парикмахерскую к какому-нибудь популярному мастеру. Где очередь побольше... – посылает Доктор пожелание.

– К популярным мастерам записываются загодя, – Ангел разводит руками, как человек более опытный в женских житейских трудностях.

– У тебя... – Доктор переводит взгляд на Сохатого и опять слегка сдвигается вместе с креслом в сторону.

– Данных мало, почти одни слухи. Но я пока на большее не претендовал, чтобы не проявлять активный интерес. Этот азер тип был необщительный и недоверчивый. Темная лошадка, одним словом. Даже со своими мало якшался, больше с чеченами. Впрочем, азеры у нас в настоящее время слабоваты. Их таджики придавливают. Таджиков много понаехало. Но вот что странно... Здесь есть довольно крепкая чеченская братия... Держат своих земляков «под жесткой пятой»... Я имею в виду мирных чеченов, которые работают... Кстати, и с азеров что-то имеют, от таджиков дают им «крышу»... Уголовнички... Но и они от нашего азера держались в стороне. Ни разу не «наезжали»... Он никому не платил за свое кафе. И сам в авторитетах не числился. Но у него была своя чеченская бригада...

– Догадываюсь, что за бригада... Которую мы вчера «повязали»... – уточняет Тобако.

– Да, видимо... – соглашается Дым Дымыч. – Слух об этом еще не прошел, иначе мне рассказали бы подробности. Но эта бригада держалась в стороне от откровенных уголовных дел, хотя пользовалась авторитетом большим, чем уголовники. Среди чеченов и среди азеров – от них все старались в стороне держаться. Побаивались...

– Я так полагаю, что это бывшие боевики... – предполагает Доктор.

– Да, – соглашается Андрей. – Хотя уголовники там тоже были. Хотя бы тот же друг Зураба.

– Зураб сам сказал, что этот тип скорее всего бывший боевик. Только доказать ничего не удалось. Наверное, несильно и ковыряли, поскольку его дело шло через местную чеченскую ментовку. Кстати, следует посоветовать генералу всерьез проверить эту бригаду. Наверняка половина ее состава живет по поддельным документам и имеет за собой основательные «хвосты» дома.

– Я позвоню ему... Попозже... – обещает Андрей.

– Наши «сесть» на азера не пытались?

– Пытались. Наши не любят неясности... Была «стрелка», азер привел своих боевых чеченов, были высказаны взаимные претензии, потом были звонки с места в Москву авторитетным ребятам. Договорились на том, что азер сбывает «дерьмо» только на территории своего кафе. Поставлять куда-то на сторону ему не разрешили. Причем ограничили только героином. Он сначала и «синтетику» гнал. Запретили. Конкуренция. Особенно касается «синтетики». «Синтетика» сюда через Москву идет и москвичами контролируется.

– В этом кафе всегда студенты пиво пьют... – выдает Ангел дополнительную информацию.

– И «дерьмо» покупают... Место выгодное. Неплохо, гаденыш, жил.

– Тем не менее, – дает Андрей экспертное заключение, как человек, несколько лет занимающийся борьбой с незаконным оборотом наркотиков и изучивший это дело достаточно хорошо, – при таких ограничениях он не имел возможности развернуться так, как все они мечтают развернуться. А не имея возможности развернуться, такие люди на месте не задерживаются, предпочитая хоть какое-то время по полной программе отработать на новой территории, пока и там не «наедут». Он бы быстро стал искать более удобное место, где азеры сильнее, где он работал бы без всяких ограничений со стороны местного уголовного мирка... Некоторые такое место находят, если получают поддержку, некоторые подолгу болтаются по разным регионам. Но что-то нашего азера здесь держало...

– Мадам Джиндан... – резюмирует Доктор.

– Это, кстати, сходится с данными Астахова. Он сумел запросить агентуру в Баку. Наш азер не входит в число уважаемых людей. Семья живет довольно скромно. Здесь работали не его деньги, и он был откровенно подставным лицом.

– У меня вся информация... – сообщает Дым Дымыч. – С нами чем-то делиться намерены?

– Намерены. – Тобако вводит помощников в курс ситуации вокруг мента.

– Тогда что сидеть? Едем! – решает Ангел. – Пока нас «пирамидовцы» просьбами не загрузили.

* * *

На сей раз Доктор не берет, к ее удовольствию, машину жены. На переднем сиденье «Гранд Чероки» Ангела ему есть где вытянуть ноги. Тобако, как конкретный приверженец «БМВ», садится в машину Сохатого. Инструменты, привезенные накануне Юрой Алферовым, лежат у Андрея на коленях все в той же сумочке-барсетке.

– Давненько я не баловался взломом... – скромно улыбается Дым Дымыч. – Боюсь, квалификацию потерял.

– Я не потерял... – отвечает Андрей.

Дом они находят быстро. Стандартная панельная пятиэтажка постройки шестидесятых годов минувшего века в квартале, состоящем из точно таких же домов и нескольких пятиэтажек из силикатного кирпича – в шестидесятые годы так разнообразили ландшафт жилых районов, чтобы жители не могли заблудиться. Чуть позже, перейдя на девятиэтажки, разнообразить перестали.

Машины, как и полагается, ставят в соседнем дворе. Собираются двинуться за угол, когда Доктор внезапно замирает и останавливается. За ним останавливаются остальные.

– Очки в машине забыл? – спрашивает Тобако.

Доктор разворачивается медленно, словно ожидает удара в спину. И смотрит через двор. Все смотрят по направлению его взгляда. Там еще одна стоянка для машин. И, среди других, стоит белая «девятка» с милицейской кепочкой на передней панели, прямо перед стеклом.

– Любимая машина... Нашлась... – говорит Тобако. – Но значит ли это, что наша мадам живет в доме по соседству от нынешнего жилища мента? Или она, как женщина благоразумная, просто поставила машину, находящуюся в розыске, в стороне, но не очень далеко, чтобы при надобности можно было ею воспользоваться?

– Надо страховаться... – решает Доктор. – Дым Дымыч, переезжай на ту стоянку. Остановись так, чтобы сзади заблокировать «жучку». Если что-то в наше отсутствие... Задержание за тобой...

* * *

Втроем интерполовцы обходят дом по периметру, присматриваются.

– Вон тот балкон... – глазами показывает Ангел. – Третий этаж. Зеленой краской покрашен. По-доброму, когда в дверь ломятся, умелый и тренированный человек, даже после сотрясения мозга, может свободно спуститься здесь. Я бы на месте своего руководства послал Ангела, как существо почти летающее, по пожарной лестнице на крышу, чтобы он спустился по верхним балконам на нужный.

– Я сам думал тебя попросить об этом, – говорит Доктор. – Меня, боюсь, местная крыша не выдержит, а Тобако у нас лучше всех справляется с замками...

– Будет сделано, – соглашается Ангел. – Только сначала захвачу страховку – буксировочная лента для этого будет весьма кстати. Как только спущусь на позицию, позвоню тебе. Ждите в подъезде.

– Будет очень смешно, – по-детски радуется предполагаемому результату Тобако, – если мы взломаем дверь, а в квартире никого не окажется.

– Хотя бы найдем ключи от гаража.

– Но соседи успеют вызвать ментовку, и нас с удовольствием повяжут...

– Отмахнемся. Или сбежим через балкон. Менты никогда не догадаются подстраховаться.

Они расстаются у пожарной лестницы.

2

Сережа Ангелов всей душой рвется принять участие в боевой части операции, но он понимает, что такое воинская дисциплина, отлично знает, что совершенно не экипирован для подобного мероприятия, и потому только прислушивается, оставшись на первом этаже вместе с инспектором Собецки. Остальные уже вышли и расселись по машинам.

Сопротивление террористы оказывают только в глубоком, как оказалось, в целых два этажа, подвальном помещении. В муниципальном плане здания, имеющемся у спецназа на руках, значится только одна подсобная комнатка в подвале. Очевидно, что-то здесь достраивалось уже после инвентаризации здания. Там собралось большинство из боевиков – хорошо вооруженные, прикрытые бетонными стенами, отчаянные, потому что прекрасно знают свою дальнейшую участь в случае ареста.

Спецназовцы взрывают бронированную дверь вместе с частью прочно армированной стены. Террористы тут же отходят в другую комнату, и приходится взрывать вторую дверь. Но уже при штурме первой убит один спецназовец и двое получают ранения. Сами боевики отходят без потерь. По крайней мере, в первой комнате, за линией обороны, даже следов крови не оказывается.

Командир отряда спецназа сам, без всяких согласований с руководством, принимает решение на применение газа. Срочно доставляются из машины входящие в штурмовой комплект баллоны, спецназовцы натягивают на головы неуклюжие лупоглазые противогазы. Все готово. Звучит команда. Непосредственно рядом с дверью оказываются только два сапера. Они выполняют свою работу и скрываются за выступами стены. Звучит взрыв, стремительным эхо уносясь на верхние этажи. Дверь вываливается, и из-за нее сплошным огнем и грохотом звучат автоматные очереди. Патронов не жалеют, потому что их у террористов избыток. Но из-за угла выставляются два шланга с раструбами, и белое облако за секунды заполняет всю комнату.

– Они забрали из шкафа в нише часть взрывчатки, – докладывает один из спецназовцев командиру.

– Всем покинуть здание! – звучит команда.

Сережа выходит вместе с командиром и с инспектором.

– Занять позицию по дальнему периметру, – командир отдает распоряжения, и инспектор не вмешивается в них. Знает, что здесь он бессилен даже совет дать. – Отогнать машины... Подальше, за квартал и еще дальше... Эвакуировать людей из ближайших домов...

Никто не знает, сколько взрывчатки захватили с собой в дальнюю комнату подвала террористы. От взрыва может сдетонировать и та взрывчатка, что еще не вынесена из стенных шкафов. А ее там немало. Хорошо еще, что это простой тринитротолуол, а не «семтекс». «Семтекс» детонирует гораздо легче и имеет большее разрушающее действие.

Но ни жителей эвакуировать не успевают, ни даже машины достаточно далеко отогнать. Внутри дома вдруг начинает по нарастающей стремительно подниматься гул, который перерастает в грохот. Дом приподнимается, как мощная бетонная глыба, и вдруг оседает, ссыпается сам на себя, превращаясь в груду обломков, прикрывающих братскую могилу террористов. Взрывная волна не слишком сильна. Но и она выбивает стекла в соседних домах.

– Сплошное разорение страховых компаний... – говорит инспектор Собецки, выходя из-за угла и делая знак машине, чтобы подъезжала.

Сережа выходит вместе с инспектором, хотя он стоял так, чтобы из-за угла наблюдать за происходящим. Только корпус от взрыва прятал.

Следом за полицейской машиной подъезжает и «Фольксваген Гольф» Клауса. Инспектор и Сережа занимают свои места. Обе машины отправляются в следственное управление криминальной полиции. На месте событий по-прежнему остается спецназ, взявший район в оцепление, и следственная бригада.

* * *

Циремпила Дашинимаева допрашивают об обстоятельствах гибели профессора Родича. Сережа Ангелов сидит в углу кабинета, рядом с местным интерполовцем. Из посторонних сюда допустили только его, Клауса Фобе и полицейского переводчика. Клаус, чтобы успокоиться, подтачивает тонкой пилочкой и без того аккуратные ногти. Он доволен результатом. Еще больше доволен им Сережа. Имей он возможность организовать такой взрыв, он ни минуты бы не сомневался и взорвал бы дом вместе со всеми террористами. Это как раз одно из доминирующих направлений деятельности «Пирамиды» – физическое устранение. Но устранять в первую очередь следует лидеров, которые легко найдут себе новых боевиков взамен погибших и подготовят их достаточно быстро. Именно потому, что организаторы террористических актов часто свободно живут в цивилизованном мире, пользуясь невозможностью доказать их вину, с терроризмом так сложно бороться.

Циремпил продолжает рассказ. Инспектор Собецки посылал офицера за альбомом из картотеки. Тот только что принес сразу три альбома.

– Оказывается, у нас на учете так много чеченцев... – удивляется офицер всем своим простодушным улыбчивым лицом. – Никогда бы не подумал. Я считал, что чеченцы – это повстанцы, которые воюют в своих горах. А они, оказывается, воюют здесь.

– А вы не хотите их выдавать российскому правосудию, – говорит в тему младший Ангел.

Инспектор Собецки пропускает фразу мимо ушей. А Сережа сам не ожидает, что его реплика окажется настолько в тему. Едва Дашинимаев успевает перевернуть два листа в альбоме, как уверенно тычет пальцем в фотографию:

– Вот он, этот стрелял! Его зовут Бикбулат...

Младший Ангел вместе с Клаусом поднимаются из угла и неторопливо подходят ближе, смотрят на фотографию из-за плеча Дашинимаева.

– Знакомая личность... – говорит Клаус. – Господин Ангелов попал в точку. Если не ошибаюсь, только две недели назад суд отклонил требование России о выдаче этого человека. Накануне он был арестован по нашему отношению. И сразу после решения суда выпущен на свободу, чтобы совершить убийство.

– Вы уверены? – хмуро спрашивает Собецки.

– На все сто процентов... – Циремпил категоричен.

– Посмотрите остальные фотографии, – просит инспектор. – Может быть, и остальных узнаете...

У Дашинимаева профессиональная память на лица. Он очень уверенно показывает еще двоих.

– Водителя я видел под таким ракурсом, что его опознать трудно. Мне показалось, что он славянин, не чеченец...

– Будем искать... – Инспектор настроен решительно. Он берется за трубку внутреннего телефона и вызывает группу захвата. Только после этого поворачивается к интерполовцам: – Едем... По горячему следу, пока не поднялся шум и они не улизнули. Адрес известен...

* * *

Задержание подозреваемых проходит без всяких осложнений. У них даже не оказывается при себе оружия. Собецки выезжает вместе с группой захвата и задержанными в следственное управление, туда же отправляется и Клаус, чтобы присутствовать при очной ставке, а младший Ангел зачем-то остается со следственной бригадой, проводящей обыск.

Квартира, занимаемая чеченцами, просторная, мебели в ней мало. Оружие находят быстро. Пистолеты прячутся под крышкой кухонного стола в специальных незамысловатых креплениях. Всегда легко достать и применить – одно движение, и ты вооружен. Но в этот раз чеченцы не знали, по какому поводу прибыла полиция, надеялись, что это одна из нечастых проверок, – потому и не оказали сопротивления. К тому же недавнее решение суда по поводу отказа в выдаче России расслабило их.

Обыск продолжается.

– А это что такое? – спрашивает у коллег один из оперативников и ставит на подоконник коробку. Вытаскивает тонкий прямоугольник прозрачной пленки с липкой основой.

Сережа подходит, замирает в напряжении и удивленно поднимает брови. Только сегодня утром он читал в компьютере Клауса Фобе сводные данные, пришедшие от Басаргина. Там рассказывалось о точно таких же пленках с изображением эмблем спортивных клубов. И о способе применения эмблем тоже рассказывалось. В дрезденской квартире чеченцев оказываются эмблемы спортивного клуба «Локомотив».

– Это самая важная улика, господа... – говорит он. – Даже важнее, чем сегодняшняя операция по уничтожению террористов...

– Даже так? – холодно пожимает плечами старший оперативник, командующий обыском. – Что здесь изображено?

– Эмблема спортивного клуба «Локомотив»...

– Это тот «Локомотив», что будет играть в Мюнхене?

– «Локомотив» играет в Мюнхене? – переспрашивает Сережа.

– Да... Кажется, в апреле... Кубок чемпионов...

Сережа от волнения даже садится в кресло. Разгадка пришла сама собой и очень неожиданно, почти случайно. Если бы он сейчас уехал вместе с Клаусом, на эмблемы никто не обратил бы внимания. Мало ли какое барахло может оказаться в квартире подозреваемых... А он не захотел уехать, потому что не очень доверяет немецким операм. Ему кажется, что они чеченам сочувствуют. И могут в этом случае что-то по невнимательности пропустить или просто допустить небрежность, несмотря на свою хваленую немецкую пунктуальность. И, как оказалось, остался не зря...

– Здесь должно быть полторы тысячи наклеек, – сообщает он.

– Здесь на каждой коробке проставлено количество... – Опер вытаскивает из шкафа другие коробки, одну за другой, и считает.

– Точно. Полторы тысячи штук. Вы знаете, что это?

– Я думаю, что дело из рук криминальной полиции переходит в руки антитеррористического управления службы безопасности, – говорит Сережа и объясняет, каким образом террористы планировали использовать наклейки: – Эти, должно быть, предназначались для российских болельщиков, что должны приехать на матч. Где-то в Мюнхене стоит поискать аналогичные эмблемы немецкого клуба. Акция планировалась широкомасштабная. Оказывается, не только в России, но и за ее пределами.

– Я слышал, что в Мюнхене перехватили груз рицина, – говорит один из оперов.

– Это было в недельных сводках, – добавляет второй.

3

Сообщение Сережи приходит к Басаргину с грифом «срочно». Александр читает и тут же отсылает копию сообщения Доктору и Таку. Но Доктор получить сообщение не может, потому что компьютер остается у него дома, а сам он стоит на лестничной площадке панельной пятиэтажки, построенной в шестидесятые годы прошлого века.

Тем временем на улице разворачиваются другие события, похожие на тренировку каскадеров перед сложными съемками очередного боевика, – Ангел потирает руки, только что на ладони не плюет, приседает, легко подпрыгивает и ухватывается за нижнюю ступеньку пожарной лестницы, расположенной с торца дома. Чтобы подняться на крышу, времени много не требуется. Но Ангел спешит, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания со стороны прохожих. Тем не менее прохожие все же останавливаются и смотрят на человека, который так странно развлекается – забирается на скользкую крышу. Пояс человека обмотан, как снизу видно, веревкой. Это буксировочная лента из джипа Ангела.

Крыша и в самом деле скользкая. А Ангел, несмотря на неосторожные свои недавние слова, крылья распускать не умеет и летать способен только с парашютом или тогда, когда падает. В данном случае ему не подходит ни тот, ни другой способ полета. И потому чуть сбоку от нужной линии балконов он находит стойку вентиляции и привязывает к ней буксировочный трос. Несколько раз дергает. И только после этого подходит к краю крыши. Высота никогда не смущает такого опытного парашютиста, как он. Потому Ангел ни минуты не сомневается, ухватывается за буксировочную ленту чуть с запасом, ложится на спину и перекатывается за край. Короткое падение, несильный рывок. Руки легко держат вес собственного тела. Ангел отталкивается ногой от балкона пятого этажа и потихоньку стравливает ленту.

Он умышленно выбрал «мертвую зону» – его можно рассмотреть, только вплотную подойдя к стеклу балконного окна или к окну второй комнаты. Из глубины комнат его не увидишь. Но полной маскировке мешают уличные зеваки. Вот бы Доктора сюда, чтобы размялся и разогнал их. Но и этого, к сожалению, нельзя себе позволить. Привлечет ненужное внимание жителей дома...

Ангелу требуется на спуск две с половиной минуты. Не торопится, хотя и время не тянет. Наконец-то на месте. Не задерживаясь ни на одну лишнюю секунду, он отталкивается ногой от стены, чтобы придать траектории движения округлость, и цепляется одной рукой за перила нужного балкона. Ангел уже готов выпустить буксировочную ленту, потому что ей уже некого буксировать, когда случайный взгляд, брошенный за стекло, ловит поднимающийся в его сторону ствол пистолета.

Сильно напрягается рука, держащая ленту. До боли в пальцах. Но глаз привычно концентрируется не на выходном отверстии ствола пистолета, а на том, что за этим отверстием. Ангел видит достаточно красивое еще, хотя и не молодое уже женское лицо, улавливает момент, когда это лицо начинает искажаться, и отталкивается ногой от балкона. Слышен только выстрел, потому что двойное стекло не разбивается, а пробивается. И свист пули, конечно же, не слышен, потому что слишком коротка дистанция.

Но Ангел может полететь только туда, куда понесет его лента. А она опять несет по круговой траектории, которую предсказать не так трудно. И потому он изображает в воздухе некую акробатическую фигуру, меняя эту траекторию. Теперь уже звучат два выстрела подряд. Опять промах, и на какое-то мгновение сам Ангел выпадает из поля зрения стреляющей женщины.

Только бы дверь в квартире не оказалась металлической! Тогда Андрею понадобится пару минут, чтобы с ней справиться. Деревянная дверь не выдержит одного удара плеча или ноги Доктора. Но лента совершает свое движение, и Ангел через мгновение опять должен попасть под обстрел. И длины ленты не хватает на то, чтобы спуститься ниже. Разве что на полметра, которые не спасут, а только лишат возможности толкаться ногами.

Сам бы Ангел на месте женщины выстрелил именно в ленту. Но она, очевидно, не чувствует себя настолько искусным стрелком. Стреляет в него. А что делать ему? Он просто начинает действовать.

Крепче сжав левую кисть, он выхватывает из кобуры свой пистолет и, опережая женщину, стреляет трижды у нее над головой. Женщина приседает, теряя драгоценные секунды, и Ангел выиграл еще один эпизод схватки. Он готовится стрелять и в следующем эпизоде, но этого ему не дают. Со звоном вылетает стекло балконной двери. И вместе с осколками наполовину свешивается с рамы женское бесчувственное тело. А за ее спиной уже видна лохматая и бородатая голова Доктора. Вломившись в квартиру, он уже не успевал остановить следующий выстрел и, просто прыгнув ногой вперед, помешал его сделать. Это лучше, чем стрелять самому.

Ангел быстро поднимается на балкон. Доктор поднимает Джиндан и освобождает товарищу вход в квартиру. Тобако уже звонит в «Скорую помощь», потому что Джиндан сильно порезалась о стекла, а потом и генералу Астахову.

ЭПИЛОГ

Басаргин так и не дожидается электронного сообщения от Доктора и берется за трубку, чтобы позвонить ему, но в это время телефон сам подает голос. Александр не сразу вспоминает номер, показываемый определителем, хотя и знает, что номер знакомый.

– Слушаю, Басаргин.

– Здравия желаю, Александр Игоревич. Мочилов беспокоит, спецназ ГРУ.

– Здравия желаю, товарищ полковник... – сам не понимая чему, радуется Александр. Но вообще-то он знает, чему радуется. Полковник Мочилов часто подбрасывает интересную информацию, чувствуя ответственность за личный состав российского бюро Интерпола, состоящий большей частью из бывших спецназовцев. А того материала, что привез из Чечни Зураб, пока откровенно мало, и заключительных выводов из него не сделаешь. Сейчас Басаргин надеется, что полковник в очередной раз выручит.

– Мне пришли материалы допросов пленных боевиков. Наши их в Чечне перехватили и допросили на месте, до того как в ФСБ передали. И кое-какие документы нашли. Вообще-то мы знаем, что с этим делом генерал Астахов работает. Но его сейчас на месте нет. Думаю, через вас к моим бывшим подопечным это быстрее попадет. Кстати, где они сейчас?

– Кроме Пулата, все в командировке. Как раз по этому серьезному делу. Пулат в Москве.

– Привет всем. Я вам сейчас переброшу по почте материалы. По старой дружбе. Тем же шифром, что обычно. Работайте.

– Спасибо, Юрий Петрович...

Материалы приходят через пару минут, которые требуются полковнику Мочилову, чтобы справиться с компьютером. Басаргин только успевает прочитать, когда звонят из штаба «Альфы».

– Александр Игоревич, можете нас поздравить. Через полчаса прилетает в Москву Циремпил Дашинимаев... – радуется капитан Рославлев.

– Мне кажется, вы глубоко ошибаетесь, товарищ капитан. Он прилетает сегодня вечером, и поздравлять с этим вы должны мою жену, которая прилетает с ним, ну и немножко меня...

– Я вас поздравляю, но вы можете поздравить и меня.

– Поздравляю, хотя и не понимаю, в чем дело.

– Господин Кито прилетает из Волгограда. Под именем Циремпила Дашинимаева. Группа захвата готова его встретить.

– Вовремя он оттуда убежал. Скоро вы получите все материалы, касающиеся отправленных партий рицина и людей, которые этим занимаются. В том числе и по Волгограду. Акцию террористы планировали провести весной, в день открытия чемпионата страны по футболу одновременно на всех стадионах, где будут проводиться матчи. В том числе и в Мюнхене, где в Кубке чемпионов играет «Локомотив». В этот же день... Можете сообщать генералу, что на его совести остается только мадам Джиндан.

– Генерал только что сообщил, что Доктор Смерть со своей командой арестовал ее. А как вы вычислили адреса отправки и людей? Этого я не понимаю...

Рославлев слишком привык к тому, что Басаргин все старается вычислить. И потому смеется:

– Я ничего не вычислял. Эти данные добыли офицеры спецназа ГРУ.

Примечания

1

Рицин – яд, получаемый из дробленых касторовых бобов.

2

Остров Рюген в Балтийском море раньше принадлежал славянскому княжеству бодричей (ободритов) и носил названия Руян или Буян.

3

Дежа-вю – в эзотерике и психологии так называется ощущение, при котором вам кажется, что вы узнаете людей, предметы, события, хотя знаете, что встречаетесь с ними впервые.

4

В Лионе находится штаб-квартира Интерпола.

5

«Подснежник» – мобильное коротковолновое переговорное устройство, состоящее из наушника, убираемого в ухо, маленького микрофона и собственно рации, помещаемой в нагрудный карман «разгрузки».

6

ОМОГ – отдельная мобильная офицерская группа.

7

По официальному списку, за годы конфликта в Чечне убито несколько египтян и турок с этим именем. Данный полевой командир – вымышленное лицо, хотя эпизод работы спецназа ГРУ в романе использован действительный.

8

Прием тарана с разворотом машины разработан давно и опробован всеми спецслужбами мира. Чтобы таран, производимый более легкой машиной, был успешным и не повредил саму идущую на таран машину, удар должен приходиться в точку, расположенную на тридцать-сорок сантиметров позади заднего колеса. Точно таким способом таранится и разворачивается обгоняющая и пытающаяся перекрыть движение машина, только при обгоне необходимо строго соблюдать определенную скорость.

9

Традиционно жители долинных районов Чечни называются чеченцами, а жители горных районов – ичкерийцами. Ичкерийцы более бедные и исторически жили больше разбоем, чем мирным промыслом. Потому воинственность у них в крови.

10

Эпизод романа «Братство спецназа».

11

Посолонь – сакральный ведический знак, соответствующий символу круговорота Земли вокруг Солнца, неизменности смены суток и времен года. Безграмотно идентифицировать посолонь и фашистскую свастику, хотя они имеют сходное начертание.

12

Действие романа «Братство спецназа».

13

НЦБ – национальное бюро Интерпола в Москве.

14

Устье – вход в пещеру.

15

Действие романа «Братство спецназа».

16

«Состав „С“ – взрывчатое вещество, пластит.

17

«Семтекс» – мощное взрывчатое вещество, производства Чехии, находит применение у террористов Ближнего и Среднего Востока, куда поставлялось в больших количествах во времена социалистической Чехословакии. До сих пор военные склады Ливии имеют большие запасы «семтекса».

18

Зарема, Арчи – герои романа «Специальный рейд».

19

Залом – крупная астраханская селедка.

20

Джамаат – отделение, группа обычно численностью 10—15 боевиков. Стабильная воинская единица в рядах чеченских НВФ (незаконное вооруженное формирование). Во главе джамаата стоит командир, называемый эмиром.

21

«Шмель» – вертолет.

22

Хокку – форма краткого (три строки) японского стихотворения лирико-философского содержания.

23

Посадить на кол – в жаргоне снайперов «взять на прицел».

24

Роман «Тройная зачистка». Басаргин всегда попадает в середину лба противнику.

25

Роман «Братство спецназа». Киллер Сохатый оставляет на месте убийства «автограф» – пулю в середине лба.

26

Действие романа «На войне как на войне».

27

Цифра «7» в азбуке Морзе выстукивается по напеву, сходному с «Дай-дай-за-курить...». Именно по этому напеву изучают «морзянку» начинающие радисты.

28

«Наладонник» – мини-компьютер.

Content

Сергей Самаров
За нейтральной полосой

ПРОЛОГ

1

2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

1

2

3

ГЛАВА 2

1

2

3

ГЛАВА 3

1

2

3

ГЛАВА 4

1

2

3

ГЛАВА 5

1

2

3

ГЛАВА 6

1

2

3

ГЛАВА 7

1

2

3

ГЛАВА 8

1

2

3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

1

2

3

ГЛАВА 2

1

2

3

ГЛАВА 3

1

2

3

ГЛАВА 4

1

2

3

ГЛАВА 5

1

2

3

ГЛАВА 6

1

2

3

ГЛАВА 7

1

2

3

ЭПИЛОГ

Примечания