Сергей Зверев

Налейте бокалы, раздайте патроны!

Глава 1

Раннее утро двадцать восьмого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года ничем особым отмечено не было. Наступавший день, как и предыдущие, обещал быть великолепным — солнечным и теплым. Звездная ночь, наполненная соловьиными трелями, уже оставила среднерусскую равнину. В свои права вступало раннее утро. Это время — хрупкий переход от тьмы ко дню — и царило сейчас над подмосковным имением Савино.

Живописная река в этом месте делала очередной поворот, и усадебный комплекс, расположенный на высоком холме, оказывался с двух сторон окруженным блестящей, вечно движущейся лентой воды. Сам дом, выстроенный в конце восемнадцатого века при императрице Екатерине в стиле классицизма, виднелся уже издали. Широкая аллея, по которой вот уже несколько столетий ездили кареты, вела к главному входу, украшенному рядом колонн. Впрочем, эпоха рысаков быстро уступила свои права прогрессу. Теперь к колоннаде стали подкатывать шикарные автомобили, нарушая шумом моторов патриархальную тишину имения.

Огромный парк, раскинувшийся над рекой, разрезали дорожки, затейливо кружившие среди густых кустов и вековых деревьев. Одна из таких тропок, пройдя через кусты роз, круто шла под уклон вниз, к лужайке. Эту овальную поляну окружали старые дубы и клены. Некоторые из них еще помнили тех, кто основал имение полторы сотни лет тому назад. Над кроной деревьев высоко возносилась башенка дворца, выполненная итальянским зодчим, специально приглашенным из Падуи. По ночам на верхнем этаже башни, украшенном высоким, сложной формы куполом, горел яркий фонарь. Это придавало башне сходство с маяком. Только свет от маяка бывает притягательным и спасительным для плывущих в море кораблей.

Огонь часто и был ориентиром, правда не для кораблей, а для влюбленных, тайно встречавшихся в парке под сенью раскидистых деревьев. Несколько историй о любви, случившихся в разное время, и хранил старинный парк. Среди них были и те, что оканчивались «честным пирком и веселой свадебкой», но случались и такие, когда любовь заканчивалась не так счастливо — по-разному выходило.

Однако сегодняшним утром подобных романтических историй не предвиделось. На лужайке за имением находилась группа людей, и причиной их встречи стала дуэль.

Одним из дуэлянтов был молодой человек лет двадцати пяти — гвардии поручик Сергей Михайлович Голицын, потомок древнего и прославленного российского рода, высокий шатен с мускулистой, изящной фигурой. Серые большие глаза выделялись на лице с правильными, благородными чертами. Харизматичный, одетый в форму своего лейб-гвардии гусарского Его Величества полка, он холодно и пристально смотрел на оппонента, держа в тонких, но сильных руках дуэльный пистолет.

Противником поручика был штабс-ротмистр Корф. Потомок прибалтийских остзейских баронов, он являл собой яркий контраст Голицыну. Штабс-ротмистр происходил из другой породы людей. Невысокого роста, плотного телосложения, на вид ему было около тридцати лет. Небольшие живые глаза, казалось, успевали следить за всем происходящим, причем не только за тем, что рядом. Темные прямые волосы открывали высокий лоб, а черные усики скрывали легкую саркастическую усмешку.

Сейчас они оба должны были сойтись в окончательном разрешении проблемы, возникшей между ними не далее как вчера вечером.

Секундантом поручик Голицын пригласил товарища — высокого блондина-корнета, а барону «помогал» помещик с сонным выражением одутловатого лица.

Дуэль вызвал все тот же вопрос, уже много столетий заставляющий соперников скрещивать шпаги или посылать один в другого пули. Причиной стали барышня и «дело чести». Барон, как и поручик, ухаживал за дочерью хозяйки имения, Ольгой Сеченовой, девушкой прекрасной во многих отношениях. Однако ухаживания штабс-ротмистра, несмотря на всю его настойчивость, не имели ровно никакого успеха — Ольга отвергла потомка балтийских немцев. Тем не менее до самого последнего времени ничто не предвещало грозы, но вчерашний вечер изменил многое.

Именно тогда, во время партии в штос, барон Корф позволил себе двусмысленное замечание в ее адрес. Ольга, наблюдая за карточной игрой, высказала легкое сомнение по поводу честной игры Корфа. Естественно, поручик потребовал сатисфакции. Фраза прозвучала классически: «Имею честь потребовать с вас, барон, удовлетворения!»

— Я вас не понимаю, — пренебрежительно и вместе с тем испуганно прищурился Корф, глядя снизу вверх на поручика. — Я…

— Считаю себя оскорбленной стороной, — как будто не слыша его, продолжил Голицын, — и потому выбор оружия за мной!

— Да что вы, господа, в самом деле?

— О чем идет речь? — послышались голоса тех, кто не совсем понял, что же случилось только что.

— Речь идет о том, что касается лично нас, — заключил поручик. — Не так ли, барон?

— Да, именно так, — медленно произнес Корф, окинув поручика тяжелым взглядом.

— Так что же? — сверля Корфа взглядом, спросил Голицын.

— Извольте… Что же вы выбираете, поручик?

— Пистолеты.

— Прекрасно, — усмехнулся барон. — Я всегда считался неплохим стрелком.

— Тем лучше. В таком случае встречаемся завтра на лужайке за имением в семь часов утра. Честь имею, — с этими словами поручик козырнул и удалился.

Присутствующие снова загудели, обсуждая происшедшее.

Покинув дом, поручик пошел по узкой садовой дорожке, вьющейся среди огромных старых деревьев.

— Сергей! — донесся тихий голос со стороны крыльца.

Поручик обернулся. Рядом с колонной стояло это ангелоподобное создание — Ольга, недавняя выпускница Смольного.

— Оля? Что ты здесь делаешь? — удивленно произнес он. — В такой час…

— А как ты сам думаешь? — вопросом на вопрос ответила девушка. — Ведь я же волнуюсь за тебя. Ты вступился за мою честь…

— Разве я мог поступить иначе?

— Вот… я хочу подарить это тебе… — прошептала Ольга, протягивая Голицыну какой-то предмет.

— Что это? — недоуменно взглянул на девушку поручик. В полутьме сразу было не разглядеть.

— Это ладанка. На ней изображен Георгий Победоносец, — взяв Голицына за рукав, проговорила Ольга. — Это одна из наших семейных реликвий. Она очень древняя. По семейной легенде она существует в нашей семье еще с семнадцатого века. Считается, именно эта ладанка спасла жизнь моему предку во время восстания Пугачева. Когда небольшая сибирская крепость, которой командовал Михаил Сеченов, была взята мятежниками, то новоявленный «царь» предложил оставшимся в живых офицерам вступить в его войско. Все офицеры отказались и были повешены им. Все, кроме Сеченова, которого самозванец все-таки надеялся склонить к сотрудничеству и увез с собой. Позднее Михаилу удалось бежать, — продолжала свое повествование девушка. — Эта же ладанка висела на шее у моего прапрадеда во время войны с Наполеоном. Он находился в гуще сражений, но ни одна пуля не задела его.

— И что же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты дал слово, что возьмешь ее и повесишь на грудь. Я знаю, я чувствую, что этот предмет будет помогать тебе. Прошу, только не отказывайся.

— Хорошо, — произнес поручик, прижав девушку к себе.

…Высокая трава роняла густые капли росы. Поручик стоял к противнику вполоборота, как обычно стоят на дуэли. Барон выстрелил. Этот звук почти слился с ударом в грудь. Все, естественно, произошло мгновенно, и никаких особых мыслей у Голицына возникнуть никак не могло — времени на это просто не было. Но вот визг пули, срикошетившей от его груди, сразу же навел на размышления о том, что причиной нежелания кусочка свинца проникнуть в грудь стал именно он, вчерашний подарок Ольги.

«Сработал амулет!» — вихрем промелькнуло в голове у Голицына. Сердце, обмершее на несколько секунд, теперь с усиленной энергией принялось качать кровь.

Теперь наступила очередь поручика. Он всмотрелся в противника. Барон, несмотря на то что старался держаться невозмутимо, пребывал в ужасе. Ожидая ответного выстрела, он побледнел, на лбу выступили холодные капли пота, а левый глаз судорожно подергивался. Было похоже, что Корф уже одной ногой на том свете. Определить его туда окончательно Голицын сейчас и собирался. Медленно подняв руку, поручик поймал в прицел Корфа. Указательный палец плотно лег на спусковой крючок. Рука даже не подрагивала. Вокруг воцарилась мертвая, просто-таки замогильная тишина. В наступившей паузе слышалось, как шелестит крона высокого клена. Поручик прищурил глаз.

— Господа! — слева неожиданно раздался голос Ольги — потрясенный, взволнованный. — Господа!

Голицын, вздрогнув от неожиданности, невольно нажал на спусковой крючок чуть раньше времени и от досады сжал губы.

— Черт! — прошептал он, видя, что пуля не достигла цели.

Он промахнулся. Бледный барон, еще не веря своему счастью, опустив голову, напряженно дышал, на шее вздулась жила. Все обернулись — из-за угла дома выбежала Ольга. В руках она держала газету.

— Вы ведь еще ничего не знаете… В Сараево убили австрийского эрцгерцога Фердинанда! — взволнованно восклицала она. — Какой-то Гаврила Принцип… Это война!

«Боже, как она прекрасна! — подумал, глядя на нее, поручик. — Ради этой девушки можно пойти на все».

— Да, — протянул одутловатый помещик. — Приехали. А ведь это — война. Все, господа, сейчас уже точно не до дуэлей. Вы меня, конечно, извините, ваше дело молодое… Но я вам по-стариковски так скажу: теперь появились дела намного важнее!

Все присутствующие, глядя друг на друга, молча согласились — теперь уж действительно не до дуэли.

* * *

Спустя несколько часов все формальности, связанные с дуэлью и примирением противников, находились уже в завершающей стадии. Компания теперь восседала на веранде за накрытым столом.

— Я со своей стороны приношу извинения, — произнес барон, заглядывая в глаза Голицыну. — Ей-богу, ничего плохого не держал в уме. Прошу прощения у вас, поручик, и у вас, Ольга Александровна.

— Хорошо, — проявляя великодушие, кивнул Голицын. — Принимается.

Бывшие противники выпили «мировую».

— Вот и прекрасно, господа! — засуетилась хозяйка, мать Ольги — Тамара Никитична. — Все хорошо, что хорошо кончается. Так что оставим все плохое позади. Теперь нужно выпить и закусить, не правда ли?

— Правда, матушка, истинная правда! — прогудел помещик, секундант барона. — Вот и я то же всегда говорю — врагов и за границей достаточно, что же мы будем себя на радость им гробить?

— Не дождутся! — поддержал его корнет. — Мы им всем покажем!

— В таком случае мы — друзья! — громогласно провозгласил Корф. — Я так рад!

— Может, продолжим партию в штос? — невозмутимо предложил поручик.

Все расхохотались. Застольные разговоры, конечно же, шли исключительно о будущей войне. Все были полны чувства патриотизма.

— Мы этим тевтонам покажем!

— Внимание! — воскликнул помещик. — Я в Германии бывал, причем неоднократно. Что такое Германия — мыльный пузырь! Вся их хваленая техника — ничто. Стоит наступить на этот пузырь, наступить русской ногой, и он лопнет. — Он приподнялся из-за стола с рюмкой в руке: — Вот лозунг наших великих дней: все для фронта, все для победы!

Новости из газет, которых уже набрался целый ворох, сводились к одному: в результате покушения в Сараево убиты эрцгерцог Австро-Венгрии Фердинанд и его супруга. Убийство совершил боснийский серб Гаврило Принцип, восемнадцатилетний студент, связанный с националистической сербской организацией «Черная рука». Страсти за столом кипели, все говорили без остановки. Каждый старался высказать свою основную мысль о происходящем.

— Главная национальная задача России заключается в следующем, — перебивал всех один из гостей, известный питерский юрист с черной клинообразной бородкой, — освободить от австро-немецких и турецких оков все мировое славянство вкупе с православными греками и румынами и создать единую федерацию.

— Австро-Венгрия никогда добром не позволит России расчленить Оттоманскую империю, ибо тогда начнут волноваться ее собственные славянские подданные, — убеждал его сосед. — А Германия не позволит ослабить и унизить свою кровную сестру Австрию.

— Сербию мы должны будем поддержать при любых обстоятельствах и любой ценой. Это принципиально!

— А ведь сколько у нас немцев, особенно в армии, — позвенел чайной ложечкой помещик, — как с ними быть?

Неожиданно для него за столом возникла тишина. Помещик говорил эти слова без задней мысли. Но, прозвучав, они приобрели совершенно конкретный и неожиданный смысл. Все невольно уставились на барона, единственного здесь немца по национальности.

— Я — русский офицер, у меня присяга! — опередил всех Корф. — Ее Величество матушка-императрица тоже немка, но она прежде всего русская патриотка! А кайзер Вильгельм — кузен нашего государя императора! Надеюсь, ни у кого не возникнет сомнений в том, что…

— Какие могут быть сомнения! Все мы, безусловно, знаем вас, барон, как человека глубоко преданного России и государю императору, — развел руками юрист.

— Естественно! О чем речь! — послышались голоса.

— Благодарю вас, господа, — признательно произнес барон и наклонил голову.

— Теперь — в действующую армию, — твердо проговорил Голицын. — Долг каждого военного быть там.

Его слова горячо поддержали все офицеры. Каждый высказал свою решимость взяться за оружие. Застолица шумела.

— Я тоже хочу сказать… — неожиданно раздался голос Ольги.

Все затихли, глядя на девушку, поднявшуюся из-за стола.

— В сложившейся ситуации долг каждой русской девушки — принять участие в войне, — гордо вскинула она голову. — Мы не можем оставаться в стороне. Я тоже русская патриотка и хочу помочь, чем могу. Может, хоть сестрой милосердия… Хотя я и всадница хорошая, и стрелять умею не хуже вас.

Рядом звякнула ложка. Тамара Никитична взволнованно, со слезами на глазах, глядела на дочь. Отец Ольги, покойный владелец имения — боевой офицер, воевавший в русско-японскую в Порт-Артуре, как мог обучал дочь военным премудростям. Хоть этого многие родственники и знакомые не одобряли, отец с детства брал девочку на маневры. Ольга читала не только женские романы, но и учебники Академии Генерального штаба, удивляя всех и восхищая отца, не чаявшего души в любимой дочери. В прошлом году Александр Петрович скончался от ран, полученных под Мукденом и Ляояном.

Последняя реплика Сеченовой была встречена гостями, скажем так, весьма сдержанно. Присутствующие всеми силами постарались скрыть невольно расплывающиеся в улыбке губы. Еще бы — боязнь мышей и военные действия, естественно, не вяжутся между собой. О мышах всем напомнил недавний маленький эпизод, произошедший здесь же в имении. Ольга, решившая удивить гостей своими кулинарными изысками, решительно отстранив кухарку, сама взялась печь какое-то удивительное печенье по старинному бабушкиному рецепту. Кухарка была все-таки оставлена в качестве помощницы. Как девушка деятельная, Сеченова приготовила восхитительное печенье. Во всяком случае, дивные ароматы, царившие в кухне, бесспорно, свидетельствовали об этом. И вот, идя с подносом к гостям, ожидавшим ароматный чай и сладости, в коридоре она встретилась с… мышью. Видимо, от испуга, вместо того чтобы в страхе бежать и спрятаться в какой-нибудь темный угол, маленькое серое существо вдруг ринулось к Ольге и, потеряв всякое понимание реальности, через мгновение оказалось у нее на туфельке. Реакция девушки была впечатляющей. Гости услышали пронзительный визг. Конечно же, печенье вместе с подносом полетело на пол.

Впрочем, это забавное происшествие было забыто всеми через мгновение. Теперь были темы поважнее. В порыве патриотизма все поднялись из-за стола.

Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй во славу,

Во славу нам! —

над парком звучал гимн на слова князя Львова.

Глава 2

К тысяча девятьсот четырнадцатому году за гегемонию в Европе боролись две военно-политические группировки — Тройственный союз, куда входили Германия, Австро-Венгрия и Италия, и блок, называвшийся Тройственным согласием, или Антантой, в составе Великобритании, Франции и России.

Поводом для начала военных действий послужило убийство сербским националистом наследника австрийского престола эрцгерцога Фердинанда. Австро-Венгрия объявила войну Сербии, которую Россия считала своим союзником. В ответ Россия начала всеобщую мобилизацию. Первого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года Германия объявила войну России. В свою очередь, Великобритания и Франция объявили войну Германии. Началась Первая мировая война.

Лето четырнадцатого года в России было охвачено забастовочным движением. Германия, конечно, учитывала это в своих расчетах. Но как показало дальнейшее развитие ситуации, в Берлине на этот счет жестоко ошиблись.

С началом войны словно по волшебству внутренние распри в Российской империи на долгое время прекратились. Народы, населявшие огромную страну, казалось, слились в одном чувстве, в одном порыве — дать отпор посягательству врага на справедливость, на право, на целостность, честь и достоинство Родины. Первые дни и недели войны были отмечены массовым проявлением самоотверженных и добрых чувств, которые повсеместно по России выразились в бесчисленных пожертвованиях, в организации сборов, в процентных отчислениях из жалованья и из заработка, в учреждении разных форм общественной помощи семействам лиц, ушедших на войну.

Учреждения, еще вчера жаловавшиеся на отсутствие людей и денег, в дни войны немедленно нашли и деньги для помощи семействам запасных, и людей для сложных общественных работ. Организовывались различного рода общественные собрания, общества и организации, открывавшие лазареты для раненых, столовые для детей и жен призванных запасных и разные другие виды общественной помощи.

Для того чтобы начать разгром противника, требовалось два условия: во-первых, как можно быстрее доставить воинский контингент к месту операций, а во-вторых — наличие во главе армии полководца, способного повести ее к победам. В Российской империи должность Верховного главнокомандующего впервые была введена с самого начала мировой войны. Двадцатого июля по указу Сената ее занял генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич.

* * *

Зрелище, развернувшееся на Ходынке, было поистине впечатляющим. Поле издавна использовалось как место проведения военных парадов. Ну а столь значительный день, как проводы на фронт, был обставлен еще более торжественно. Над Ходынским полем летели упругие звуки духовых оркестров. Мелодии, заставлявшие бурлить кровь в жилах, звучали одна за другой — маршевые роты шли на фронт. Следовали орудия в конных упряжках, блестели на ярком солнце золотые погоны офицеров. На трибуне присутствовал сам император-самодержец Николай Второй со свитой. Государь был в приподнятом настроении — это было видно по его горящим глазам, несмотря на то что он всеми силами старался выглядеть мрачным. Священники с кадилами, стоявшие на всем пути следования войск, звероподобными возгласами оглашали победу «христолюбивому воинству». Огромное количество восторженного населения, провожавшего защитников «веры, царя и Отечества», было непоколебимо уверено, что война завершится через какие-то пять-шесть месяцев полной победой.

— Вы знаете, что происходило на Дворцовой площади? — рассказывал господин в золотом пенсне стоящему рядом старику благообразного вида. — Я вам скажу, зрелище было еще более впечатляющим. Площадь переполнили тысячи зевак, толпы возбужденных людей, несших флаги, иконы, ожидающих появления монарха, чтобы в его присутствии выразить свои патриотические чувства. На той стороне Невы, куда царь должен был прибыть из Петергофа, тысячи людей толпились на мостах и набережных реки, распевая и выкрикивая приветствия. Реку всю сплошь покрывали яхты, пароходы, парусники. При появлении семьи прокатились волны приветственных криков: «Батюшка, батюшка, веди нас к победе!»

— А как была одета императорская чета? — поинтересовался морщинистый собеседник в очках.

— Самодержец — в парадный мундир пехотного полка, Александра Федоровна — в белое платье. Она подняла поля своей нарядной шляпы, чтобы народ мог видеть ее лицо. Четыре великие княжны шли за царем и императрицей. Царевич, еще не поправившийся после несчастного случая, остался в Петергофе. И вот, представьте себе — сжав руки друг друга, человек в военной форме и женщина в белом платье стояли на балконе и плакали вместе с народом! — возбужденно повествовал господин в пенсне. — Для тех, кто стоял тогда на коленях, царь являлся действительным самодержцем — военным, политическим и религиозным диктатором, абсолютным хозяином души и тела народного.

— Да, действительно… — покачал головой старик.

— И так по всей империи, вы только посмотрите: взрыв воодушевления, толпы народа на улицах, смех, слезы, пение, возгласы, поцелуи. Волна патриотизма захлестнула Россию. Рабочие, еще недавно погрязшие в стачках, в своих бесконечных требованиях, и те оставили свои революционные флаги и взяли в руки иконы, портреты царя. Студенты покидают университеты и добровольно уходят в армию. «За веру, царя и Отечество» и «На защиту святой Руси» — эти призывы охватили казармы, фабрики, деревни. Офицеров, встречающихся на улицах, теперь восторженно качают на руках! — господин в пенсне снял шляпу, обнажил лысую голову и вытер ее платком. — В эти дни патриотизм населения показал все то, на что способна Русь. А очень скоро мы покажем это на полях сражений.

— Я сам из Воронежа, — кашлянул старик, — и так вам скажу: когда шла война с Японией — ее народ в массе своей у нас в провинции не воспринимал. А что вы хотите — разве простой человек мог понять, зачем нам нужна эта война? А вот сейчас — совсем другое дело. Народ сразу расценил конфликт с Германией как свою кровную войну. Ведь тут каждому дураку понятно, что на карту поставлена судьба России.

— А вы видели, как в Петербурге толпа разгромила немецкое посольство? — вклинился в разговор третий участник, по виду чиновник. — Нет? Вот на это, скажу я вам, стоило посмотреть. На Исаакиевской площади наши горожане, возмущенные вероломством немцев, причесали как следует уродливый храм тевтонского духа. С крыши летели на панель бронзовые кони-буцефалы, вздыбившие копыта над русской столицей. Люди ворвались внутрь. Вопреки тому, что предсказывал германский посол, гнев толпы был направлен не против собственного правительства, а против Германии и самого германского посла. Конные статуи на крыше были обвязаны веревками, сотни рук схватили и потянули их. Вздыбленные кони кайзера с грохотом упали на мостовую. Причем не было никакого грабежа или мародерства. Ничего подобного! Ведь какие коллекции вин были там у немцев. И что вы думаете — не было выпито ни одной бутылки. Все разбили и вылили в Мойку. Вот так!

— И так будет с тевтонскими вояками! — крякнул господин в пенсне. — Сегодня все: аристократы и крестьяне, военные и рабочие — испытывают одинаковые чувства. Эта война гораздо глубже, чем политический конфликт, это поединок между двумя силами — панславизмом и пангерманизмом. И одна из этих сил должна погибнуть.

Рядом делился впечатлениями представительный господин в цилиндре:

— Торжественный молебен и чтение манифеста в Николаевском зале Зимнего дворца произвели на всех, в том числе и на меня, неизгладимое впечатление. Посреди зала находились наши святыни: образ Спасителя из домика Петра Великого и Казанская Божья Матерь. Когда певчие запели «Спаси, Господи», все стали петь хором, и почти у всех на глазах заблестели слезы. Речь государя еще больше подняла настроение, — рассказывал «цилиндр». — Казалось, что Господь всемогущий через него говорил с нами, и когда государь сказал: «Благословляю вас на ратный бой», — все встали на колени. Особенно сильно было сказано: «Я здесь перед вами торжественно заявляю, доколе хоть один неприятель останется на земле русской, я не заключу мира». Эти слова были встречены таким «ура», которого никто никогда не слышал! — Рассказчик на мгновение замолк и оглядел всех тех, кто его слушал, наслаждаясь впечатлением. — В этом несмолкаемом звуке как будто звучал ответ создателю на его призыв стать всем на защиту Родины, царя и попранных прав нашей великой Родины.

— Ну а дальше-то что?

— Из Николаевского зала государь прошел на балкон, выходящий на Александровскую площадь. Ее всю заполнил народ, от дворца вплоть до зданий штабов. При появлении государя все встали на колени. В эти короткие минуты Россия переродилась. Самосознание воскресло у всех, чувство долга стало на первое место, и вся мобилизация прошла при таком блестящем порядке, которого никто не ожидал! Наплыв запасных у воинских начальников превышает предполагаемую норму. Число добровольцев растет с каждым днем, а железные дороги работают выше всякой похвалы! — настроение у рассказчика, да и у всех присутствующих было превосходное.

А рядом мерно и четко шагала русская гвардия — рослые молодцы, кровь с молоком, косая сажень в плечах, воспитанные погибать, но не сдаваться. По всей стране гремели литавры, брусчатые мостовые покрывались ковром из цветов, летевших под ноги войскам, идущим на фронт. На западе дела союзников обстояли, однако, весьма мрачно — немцы шли прямо на Париж.

Чуть в стороне от ликующего народа стояли Голицын и Ольга. Поручик в форме своего полка держал в руке огромный букет великолепных роз — последний подарок любимой девушке. Ольга, повиснув на шее, рыдала, не стесняясь никого. Впрочем, чего же было стесняться — подобные картины происходили на каждом шагу не только здесь, но и по всей необъятной империи. Повсюду можно было увидеть десятки, сотни парочек, прощавшихся — кто надолго, а кто и навсегда.

— Береги себя! — плакала девушка. — Береги ради нас.

Позавчера между молодыми людьми случилось знаменательное событие — помолвка.

— Все будет хорошо, дорогая, — утешал ее Голицын, подкручивая ус. — Мы им покажем, только щепки будут лететь! У немцев нет никаких шансов. Как бы ни сложился начальный этап войны, победа будет за нами.

— Как я без тебя? — глядела на суженого Ольга глазами, полными слез. — Как я буду жить?

— Неужели тебе не нужен любимый, обвешанный наградами, словно новогодняя елка игрушками? — попробовал отшутиться поручик.

— Мне нужен просто любимый, который будет рядом со мной, — не успокаивалась Сеченова. — А если вдруг тебя ранят?

— Ранения только украшают мужчину, — гнул свою линию офицер. — Это ведь широко известная истина. Так что вытрем слезы — все будет хорошо.

— А я окончательно решила, что мое место если и не на фронте, то где-то рядом, — объявила девушка, судорожно комкая платок. — Ведь во время войны тысяча восемьсот двенадцатого года благородные барышни и корпию щипали, и за ранеными ходили…

Наконец наступил момент прощания.

— Мне пора! — Голицын вставил ногу в стремя, а спустя секунду оказался верхом на кауром жеребце. — Даст бог, скоро свидимся!

— Я тоже в это верю! — всхлипнула Ольга. — Обещай мне, что будешь носить ладанку! Она уже раз спасла тебе жизнь и спасет еще раз!

— Обязательно. Ты же знаешь — теперь она всегда со мной!

Горела медь инструментов духовых оркестров. Маршировали полки. Атмосфера всеобщего ликования захватывала всех. Начиналась война.

Глава 3

Прошло несколько месяцев…

Война, названная с самого начала просто и ясно «Отечественная», набирала свои обороты. Такое название она получила неслучайно. В народных массах все происходящее сейчас воспринималось аналогично событиям тысяча восемьсот двенадцатого года, вызвавшим тогда небывалый подъем лучших чувств в русском обществе. Подобная задача была поставлена и сейчас. Эта война должна была создать такой же эффект — сплотить российское общество, такое разное, особенно в последние годы. Однако все не стало таким простым, как виделось вначале, и оказалось совсем не таким скоротечным, как могло показаться. Эта война была уже новой формации — использование пулеметов, минометов, подводных лодок, самолетов, новых тактических схем…

В штабе русского Северо-Западного фронта в этот день было оживленно. На совещании, проходившем на втором этаже небольшого домика, командующий, генерал Жилинский, планировал наступление. Тут же присутствовали генералы Самсонов, Ренненкампф и Орановский.

Северо-Западный фронт готовился к удару по Восточной Пруссии, дабы оттянуть силы немцев от Парижа. Наступать приходилось в сложных условиях. Времени на подготовку операции практически не было: ее срочность диктовалась просьбой о помощи со стороны Франции, подвергшейся мощному удару германской армии. Французский посол в России Палеолог взывал к Николаю II: «Я умоляю Ваше Величество приказать Вашим войскам немедленное наступление, иначе французская армия рискует быть раздавленной».

В составе фронта находились две армии. 1-я — генерала Ренненкампфа и 2-я — под командованием генерала Самсонова. По замыслу операции, разработанной в Ставке под руководством Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, этими частями и планировалось осуществить наступательную Восточно-Прусскую операцию.

Основные детали были уже обсуждены, но оставались еще некоторые важные моменты.

— Новости у меня по этому поводу следующие, — кашлянул Жилинский. — По нашим данным, пока, правда, непроверенным, немцы собираются использовать на этом участке фронта новое оружие. Причем, надо сказать, доселе невиданное.

— Интересно, ваше превосходительство, — иронично сказал начальник штаба Орановский и прищурился. — Что же это за чудо такое?

— Да вот действительно чудо. И называется оно танк.

— Танк… танк, — вмешался в разговор Ренненкампф. — Это не сухопутный ли крейсер? Что-то я слышал этакое… — генерал пригладил волосы, поблескивая пронзительным взглядом живых, быстрых глаз. Благородное лицо и пышные усы придавали ему солидный и внушительный вид.

— Вот именно, Павел Карлович, сухопутный крейсер. Самодвижущийся железный сундук с пулеметами и пушкой, на траках. Жуткое сооружение именуется «танком». Надо сказать, что разработки ведутся и у нас, и у союзников, но первой к решению этого вопроса подошла Германия. Это супероружие способно решить если не ход войны, то исход наступления на этом участке фронта: никакого, так сказать, противоядия против танков нет.

— Так уж и нет? — недоверчиво протянул Самсонов. — Вот аэропланы: тоже, казалось бы, никаких средств против них не существует. Бомбят позиции направо и налево, спасу нет, солдаты разбегаются во все стороны. Однако же на каждый замок находится ключ… Да вот хотя бы взять происшествие недельной давности. Простой казак из обычной трехлинейки с двух, заметьте, выстрелов, сбил вражеский аэроплан.

Генерал от кавалерии Самсонов был крупным, крепким человеком с орлиным носом, черной подстриженной бородой. При взгляде на него становилось ясно, что он не из компании карьеристов-лизоблюдов. Это — типичный русский генерал, в свое время прозванный в войсках за богатырскую стать «Самсоном Самсонычем».

— Ну, вы, батенька, не равняйте почти невесомую конструкцию на крыльях и бронированный ящик, — махнул рукой Жилинский. — Это совершенно разные вещи. Естественно, впоследствии будут найдены действенные способы борьбы с этими чудовищами, но сегодня — сами понимаете.

— Да уж. Сейчас надо подумать, как нам нейтрализовать его?

Генералы погрузились в размышления. Что такое «танк», генералы представляли себе весьма смутно.

— Нет, все-таки какие подлые времена настали! — очнулся Жилинский. — Ну разве это все можно назвать войной? По-моему, вряд ли. Ведь вы возьмите прежние времена! Я не говорю уж об исходе самого сражения, о проигрыше или выигрыше конкретной операции. Жизнь солдата чаще всего зависела от его выучки, военного умения, смекалки, наконец. Вот раньше — лихие кавалерийские атаки, романтика и упоение боем, «эскадрон, шашки наголо!..». А теперь прет на тебя такое бронированное чудовище, и ничего поделать нельзя, и шашка его не берет…

— Развитие техники — естественный процесс, так сказать, — пожал плечами Орановский. — Не век же было пещерным людям камнями да палками бросаться.

— Да я все понимаю, Владимир Александрович, но ведь никакого удовольствия в такой войне нет и быть не может. Теперь перспектива вырисовывается вообще мрачная: все решать будут машины, так, что ли?

— Я думаю, что именно ими многое будет решаться уже в следующей войне, — задумчиво сказал Ренненкампф.

Появившийся адъютант Жилинского сообщил о том, что к командующему прибыл поручик Голицын с рекомендательным письмом.

В дверях показался Голицын. В отличие от многих шаркунов, уже успевших получить награды ни за что ни про что, он уже побывал в самом пекле, о чем свидетельствовали и «Анна» 3-й степени «С мечами» на груди, и забинтованная голова — офицер прибыл прямо из госпиталя. Похоже было, что его обещания, данные Ольге, не остались пустыми словами и были подкреплены реальными делами. Поручик отдал командующему письмо и свежие петербургские газеты.

Жилинский прочел рекомендательное письмо, написанное родственником поручика, влиятельным придворным, князем Свирским. Князь писал о том, что «уступая настоятельным просьбам поручика, прошу отправить его после госпиталя на самый опасный участок фронта»…

— Постойте… — вдруг вспомнил Самсонов, с интересом присматривавшийся к офицеру, — уж не тот ли вы поручик Голицын, который в тысяча девятьсот тринадцатом году, во время маневров в Галиции, проник к пограничной полосе между Россией и Австро-Венгерской империей и, несмотря на протесты австрийского часового, зачеркнул на пограничном столбе слово «Австрия» и написал «Россия»?

— Так точно, я! — молодцевато ответил поручик. — Это было, ваше превосходительство, пари. За этот поступок я честно отсидел на гауптвахте.

— А не тот ли вы поручик Голицын, который в прошлогодние автомобильные гонки в Петербурге выиграл первый приз? — продолжил «опрос» Орановский.

— Так точно, ваше превосходительство, я.

— Это какую же скорость вам удалось достигнуть в мае тринадцатого?

— Двести один километр в час, — скромно ответил поручик. — Четырехцилиндровый двигатель, мощностью двести литров.

— Невероятно, господа! Двести один! — покачал головой командующий. — Разве мы могли еще недавно представить себе такое, а?

— Да уж. Одно слово — технический прогресс. Повсюду он — и в мирной жизни, и на войне, — согласился Орановский.

Жилинский, просматривая свежие газеты, заметно помрачнел.

— Две недели назад барон Корф геройски погиб… С небольшим отрядом отправился на захват вражеской батареи, никто не вернулся. Попали под обстрел. Его обезображенное тело потом отыскали, — задумчиво сказал командующий, читая списки погибших, пленных и пропавших без вести офицеров, которые печатали тогдашние газеты. — Вы, кажется, его хорошо знали, поручик?

— С не очень хорошей стороны… — замялся Голицын. — Впрочем, ваше превосходительство, о покойных — или хорошо, или никак. Сложил голову за Россию. Светлая ему память.

— Похоронен здесь, неподалеку… — говорил Жилинский. — В родовом имении, как и завещал. Оно и понятно: на родной земле, как говорится, и лежать легче.

— Позвольте взглянуть и нам, Яков Григорьевич, — обратился Орановский к командующему.

— Да-да, конечно, берите, господа, — подвинул Жилинский в центр стола стопку газет.

— Вот, кстати, интересный случай, — сказал Самсонов, найдя что-то в газете.

— И что же там, Александр Васильевич?

— Да вот небольшой очерк о некоем юном прапорщике, первым ворвавшемся во вражескую траншею, — Самсонов сделал паузу и процитировал: «…показывая пример доблести нижним чинам, прапорщик Сеченов увлек солдат за собой в атаку и первым ворвался во вражескую траншею. Несмотря на то что вражеские позиции на этом участке фронта были весьма укреплены, рота молодецким ударом смяла и опрокинула противника, бежавшего врассыпную. В ходе этого удара убито и пленено много солдат противника, захвачены вражеские трофеи».

— Вот вам, господа, пример того, как молодежь ничем не уступает своим предкам в храбрости и находчивости. Та самая молодежь, на которую сегодня так много валят всего, — сказал Самсонов, складывая газету.

— Во все времена люди одинаковы… — буркнул Ренненкампф. — Я вообще никогда не видел особого смысла разделять молодежь и старшее поколение. Все мы были молодыми…

— Я, конечно, прошу прощения, господа, что возвращаю вас от примеров высокого подвига к вещам более прозаическим и приземленным, — произнес командующий. — Однако хотелось бы поговорить о танках. Ведь если мы не помешаем противнику, то и геройством делу не поможешь.

— Да-да, действительно, вернемся к нашей теме.

Поручик, коему позволено было присутствовать при обсуждении «танкового вопроса», очень заинтересовался горячей темой. О танке, кстати, он уже был наслышан.

— Позвольте мне заняться этой проблемой! — стал умолять Голицын командующего.

Жилинский колебался.

— Вы же сами читали, ваше превосходительство, — показал поручик в качестве аргумента на газетный очерк. — Если уж безусый прапорщик совершил такой подвиг… А если сделать рейд по вражеским тылам? Может, удастся захватить этот самый танк?

— Быть посему! — кивнул главнокомандующий Северо-Западным фронтом. — Набирайте добровольцев. Желаю вам удачи в этом деле!

Глава 4

Небольшой прусский городок, стоящий на развилке нескольких железных дорог, в эти дни был до отказа заполнен военными. Текущие события вели к тому, чтобы такие вот городки становились пропускными пунктами, через которые перекачивалась солдатская масса, в скором времени должная стать пушечным мясом для беспощадного фронта, словно сказочного чудовища, требующего для себя новых и новых жертв.

На плацу посреди огромной территории, занимаемой казармами, учебными центрами, полигоном и прочими соответствующими учреждениями, сейчас было оживленно. Все отвечало лучшим традициям прусской муштры последних полутора столетий. Каждый солдат напоминал механическую игрушку. На лицах, превращенных шагистикой и муштрой в подобие масок, не отражалось ничего, кроме готовности отдать жизнь за кайзера и Великую Германию. Геометрическими фигурами стояли ряды вымуштрованных солдат в шлемах с острыми навершиями. Чуть в стороне находилось странное угловатое сооружение, укрытое парусиной.

Неподалеку вели разговор новый командующий 8-й армией Пауль фон Гинденбург и молодой полковник Генштаба Карл Диркер. После тяжелейшего положения немцев в Восточной Пруссии, когда прежним руководством был уже отдан приказ об отступлении на запад, за Вислу, спешно назначенный сюда отставной генерал начал решительно действовать. По его требованию приказ был отменен, и теперь немцы планировали взять реванш.

— Я не отношу себя к поклонникам теорий о том, что солдат должен мыслить чуть ли не на уровне аналитика, — разглагольствовал, продолжая затронутую ранее тему, генерал — плотный, с мощными усами на суровом бульдожьем лице — настоящий прусский вояка. Седоватые короткие волосы, тяжелый взгляд, плотно сжатые губы придавали ему еще больше суровости. — Эти умники, которых в последнее время развелось, как крыс, ни черта не смыслят в войне. Да им оказаться на передовой — они и в штаны наложат! А ведь туда же — будут поучать, как надо воевать. Их послушать — так солдату не нужен ни командир, ни приказы!

— А вы что думаете? — с лукавой улыбкой поинтересовался полковник Диркер.

— Чушь! Полная чушь и ничего более! — низким голосом прорычал Гинденбург. — Солдат должен слушать приказы и четко выполнять их. Больше от него ничего и не требуется.

— А как же самостоятельность?

— Не нужна им никакая самостоятельность, — фыркнул генерал. — Выдумки высокозадых умников! Все очень просто: армия — это механизм. Можно по-разному к этому относиться. Нравится — не нравится тебе, но это так. И каждый в этом механизме занимает определенное место. Иначе не бывает! Поэтому выполняй то, что тебе приказано, а за тебя уже все продумают.

Рядом строился в боевой порядок батальон немецкой инфантерии. Хищно торчали острия шлемов «фельдграу», обтянутых серой парусиной, блестела новенькая амуниция, сверкали бляхи на поясах.

Командующий, идя вдоль строя, пристально вглядывался в лица.

— Я ведь, как считают многие, неплохой физиономист, — говорил он полковнику. — Вот, посмотрите на солдат: у большинства из них на физиономии написано многое. Хотя бы то, кем каждый из них был до войны.

— И что же можно увидеть, господин генерал?

— Вот этот, без сомнения, баварец, тоскующий по кружке крепкого «мюншенера». Баварца я всегда узнаю, будьте уверены. Слева — тот, долговязый, видите? Бьюсь об заклад, что он рабочий. Смотрим дальше: коротышка в очках наверняка был школьным учителем, — рассуждал фон Гинденбург. — И ведь вот в чем смысл: все они были разными, можно сказать, сбродом, а людьми стали только в армии.

— Ну уж… — протянул полковник.

— Именно так! — безапелляционно заявил командующий. — Дисциплина сплотила всех в чеканном строю.

Диркер придерживался несколько иной точки зрения, но спорить с командующим не стал. Разговор перешел к теме будущего наступления на русских. По мнению фон Гинденбурга, в первые дни войны существовал один-единственный выход: бить с самого начала следовало первым. Пока противник еще не мобилизовался, пока не создал сплошной фронт, нужно было его опередить. Вступив на вражескую территорию, искусным, заранее спланированным маневрированием окружить выдвигающиеся навстречу армии, окружить их и устроить Канны ХХ века. Он ругал предыдущее командование, обвиняя его в полном бездействии.

— После того как фон Притвиц показал свою полную неспособность руководить армией, после того как он собрался бежать из Пруссии — они вспомнили обо мне, — хмыкнул фон Гинденбург. — Этот осел доложил, что 8-я армия еще способна, наверное, унести ноги за Вислу, но он, ее командующий, уже не ручается, что 8-я армия на Висле удержится. Это не генерал, а просто истеричка! Так развалить фронт! — возмущался командующий.

— Первая и вторая армии русских движутся на запад, намереваясь соединиться за Мазурскими озерами, — говорил полковник.

— Я не вижу иного выхода, кроме одного: сначала обрушиться на армию Самсонова, выдвинутую вперед, чтобы использовать его отдаленность от армии Ренненкампфа, — заключил командующий.

Полковник Диркер завел речь о новой технике, призванной сыграть в предстоящем наступлении немалую роль.

Фон Гинденбург, в отличие от собеседника, к техническому прогрессу относился скептически.

— Если вспоминать, то в 1871 году французов под Седаном мы и так разбили, без всякой новомодной техники, пленив в том числе и Наполеона III, — брюзжал Гинденбург, — и говорить здесь не о чем. Мы потеряли менее десяти тысяч, а французы — семнадцать.

— Да, конечно, это была грандиозная победа, — подтвердил полковник.

— Двадцать одна тысяча пленными, да потом еще шестьдесят три тысячи! — возбужденно произнес старый вояка. — И все: дорога на Париж была открыта.

— Конечно, господин генерал, — кивнул Диркер. — Однако предлагаю поставить эксперимент, чтобы вы своими глазами взглянули на новое экспериментальное оружие.

— Ну что ж, если хотите, полковник… — развел руками командующий. — А на ком же, собственно говоря, мы его испытаем?

— На наших солдатах, — последовал ответ.

* * *

Сложная система полевых укреплений защищала немецкие позиции. Развитую систему траншей усиливали ряды мешков с песком, деревянная обрешетка и местами железные или бетонные перекрытия. В зависимости от предназначения в некоторых местах траншеи были неглубоки, а в иных можно было стоять во весь рост. Траншеи разделялись на секции, образуя зигзаги. Расположенные кое-где блиндажи играли роль командных пунктов, убежищ при артобстреле и передовых лазаретов. Большинство траншей было оборудовано ступенями для стрелков, огневыми позициями для снайперов, стационарными перископами. У некоторых траншей имелись стальные брустверы с бойницами. Перед траншеями располагались проволочные заграждения, достигавшие в ширину до тридцати метров. С тылом передовые траншеи соединялись ходами сообщения, по которым на позицию прибывало подкрепление.

Такие укрепления были на передовой. Здесь, на полигоне, все было гораздо проще — ряды колючей проволоки, за ними — несколько рядов траншей. На «позиции» медленно полз немецкий танк. Мощная и грузная металлическая коробка угловатой формы хищно скалилась стволами пулеметов и орудия. Ревя двигателем, танк, украшенный крестами, приближался.

Немецким солдатам во время эксперимента было разрешено палить по танку из всего имеющегося в наличии стрелкового оружия. Что, собственно, и происходило. Залпы, одиночные выстрелы сменялись пулеметными очередями и выстрелами из легких орудий. Танку, однако, все было нипочем! Хищно урча, страшная машина легко, как нитки, рвала ряды колючей проволоки, валила столбы и приближалась к траншеям.

Видя, что ничем нельзя остановить танк, солдаты обеспокоенно заметались по окопам. Их предупредили, что сегодня произойдет испытание нового оружия, но что это будет за оружие — никто и вообразить себе не мог. Понимая, что танк вот-вот вдавит их в землю, солдаты, бросая оружие, панически бежали прочь: страшное железное чудовище, которое невозможно ничем поразить, деморализовало их полностью. Наверное, подобные чувства внушил бы белым лабораторным мышам огромный камышовый кот…

Впрочем, ничего удивительного в такой реакции не было — если вспомнить первую публичную демонстрацию первого в мире фильма братьев Люмьер «Прибытие поезда», то она вызвала у зрителей не меньшую панику, истерику и шок. Сцена, где поезд прямо с экрана несся в зрительный зал, заставила большинство присутствующих разбежаться.

Полковник торжествовал.

— Уж если наши солдаты дрогнули, то русские наверняка побегут, как зайцы! Вы же сами видели, господин генерал, — ведь танк даже не стрелял. А если бы изрыгал огонь!

Гинденбург был поражен.

— Да, да… — ошеломленный старый вояка покачал головой. — А какие основные характеристики?

— Танк, как вы уже видели, господин генерал, представляет собой бронированную коробку ромбовидной формы с обведенной по ее корпусу стальной гусеницей, — начал пояснять Диркер, достав схемы. — Корпус покрыт броней. Она защищает от винтовочных пуль, шрапнели, легких осколков снарядов.

— Вооружение?

— Вооружение располагается в спонсонах — бортовых полубашнях. Для уменьшения веса тридцатимиллиметровую броню оставили только в носовой части, в других частях толщина брони варьируется от пятнадцати до двадцати миллиметров, — генерал и полковник склонились над чертежами.

— Великолепно! — подробно ознакомившись с устройством и лично осмотрев технику, произнес фон Гинденбург. — Надо использовать в наступлении. Это что, экспериментальный танк? Только один? Ничего, и одного будет достаточно, чтобы нагнать страху на русскую армию! Только надо подумать о направлении главного удара. Хотя… А если утечка информации? Ведь и в газетах о нем писали!

— У нас есть способ направить русских по ложному следу! — ухмыльнулся Диркер.

— Действуйте, полковник, — положил руку ему на плечо генерал. — Признаю: вы меня убедили. Если что — обращайтесь ко мне в любое время. Все, что от меня зависит, я сделаю. Такое оружие, против которого противник бессилен, нам жизненно необходимо.

Глава 5

— Гляжу я на это и диву даюсь, — насмешливо покачал головой офицер с побитым оспой лицом. — Для кого-то война — исполнение своего долга, для кого-то возможность нажиться…

— Это вы о чем, ротмистр? — поинтересовался сидевший рядом высокий подполковник.

— Ну, как же? Мы с вами не дети… Испокон веков было так, что кто-то за Родину кровь проливает, костями ложится, а кто-то на военных поставках ручки свои греет. Так было, есть и, к сожалению, будет всегда. Но ведь я не о том. Такие широкие темы я сейчас затрагивать не хочу, — он с усмешкой провел рукой по скатерти, будто стряхивая с нее что-то. — Вы посмотрите вокруг.

— А что такое? — подполковник поднял голову и взглянул по сторонам. Все было как обычно, и ничего такого, чтобы особенно отличалось от привычного ему порядка вещей в офицерском собрании, глаза не находили. Кто-то из господ офицеров играл в бильярд, кто-то сидел в клубном кресле, развернув газету, большая часть разговаривала — каждый о своем.

— С началом войны среди некоторых офицеров появилась глупая мода — украшать себя разными побрякушками, чтобы произвести впечатление на слабонервных женщин, — продолжал ротмистр. — Идет бывало такой хлыщ, весь опутанный ремнями портупеи, при шпорах, а сам — как новогодняя елка! На нем и револьвер, и бинокль, и фотоаппарат, и даже свисток для поднимания солдат в атаку! И вот глядишь и не понимаешь — офицер это или кукла какая-то?

— Да, это бывает… — задумчиво проговорил подполковник, перелистывая газету.

— А появится такой тип на передовой — ну, тут уж форсу на целый полк хватит! Да что далеко ходить, — воодушевляясь собственными речами, заговорил ротмистр. — Буквально неделю тому назад явился и к нам этакий пижон — военный журналист. Весь в ремнях, портупеях, и револьвер при нем, и кольт. Все на нем чистенькое, с иголочки — картинка, а не человек. И сообщает, мол, прибыл к вам, чтобы написать репортаж о наших героических солдатах — защитниках веры, царя и Отечества. Ну, хорошо, говорю, я вам предоставлю такую возможность.

— И что же дальше? — спросил подполковник.

— Отправились мы на передовую. Начал он чем дальше, тем больше разочаровываться. «Ну, разве это порядок? Ни тебе аккуратности, ни симметрии, ни сверхпатриотизма. Солдаты все какие-то серые, без настроения…»

— А какое же он настроение желал у них отыскать?

— Известно какое — чтобы они день и ночь этакими героями выглядели, по струнке все, да чтобы под линейку. Я говорю: милейший, это фронт, а не парад императорский — нет, он нос воротит. Не видно, дескать, никакого куражу и храбрости. Надулся, как индюк. Ну, а вот когда я его на передовую отвел да он вылез на передний край, германцы аккурат огонь и открыли. Спесь слетела с «военного журналиста» буквально за полминуты. Белый как полотно стал. Кричит, озирается, в истерику впал! Не желаю, говорит, погибнуть, спасите-помогите, все что угодно для вас сделаю, дорогие мои солдатики!

Офицеры расхохотались. Разговор их происходил в офицерском собрании, о котором стоило бы сказать несколько слов.

Жизнь полка всегда была заполнена ежедневными учениями, где оттачивалось воинское мастерство. А вечером в помещении офицерского собрания царили радость и веселье. Поступая после окончания училища в полк, молодые корнеты автоматически становились членами полкового офицерского собрания. Эти два слова очень многое значили для юноши, еще не знавшего свет и начинающего по-настоящему входить в жизнь со всеми ее радостями и горестями. Входя впервые в него, он входил в новую семью. Воспитание начиналось сначала, и то, что еще не привилось в училище, молодой офицер впитывал в себя в стенах своего собрания. Здесь молодой офицер воспитывался в верности Родине и обожании своего родного полка.

Полковые офицерские собрания в гвардии были заведены в царствование Александра II. До этого времени офицеры могли собираться лишь на частных квартирах. Собрание играло важнейшую роль в повседневной жизни офицера, сплачивая данную часть, обеспечивая проведение досуга. Семьи офицеров полка, особенно стоящего в небольшом городке, были знакомы друг с другом, и собрание являлось естественным и удобным местом их встреч, избавляя от необходимости устраивать слишком частые домашние приемы и званые обеды, которые и так были в обычае. Общение в собрании облегчало и проблему знакомств — многие офицеры женились на дочерях и сестрах своих сослуживцев. Полковой командир, как единственное лицо, целиком отвечающее за свою часть, являлся естественным руководителем собрания. В его деятельности обязаны были участвовать все офицеры части, внося на его содержание небольшие взносы. Здесь периодически, обычно еженедельно, устраивались балы с привлечением полкового оркестра, вечера и другие мероприятия. По праздникам или иным поводам давались балы и званые обеды командиром полка. Возможности культурных развлечений были в провинции часто ограниченны, но это в некоторой степени компенсировалось распространенностью в самих офицерских семьях различного рода музыкальных вечеров, любительских спектаклей…

Война изменила многое, но офицерские собрания даже и на войне оставались главным местом встреч, своеобразным военным клубом.

Именно здесь Голицын высказал предложение, суть которого сводилась к следующему: кто желает участвовать в рейде по вражеским тылам? Целью являлся захват или хотя бы уничтожение тевтонского чудо-оружия.

Как и ожидал Голицын, после его предложения желающих оказалось более чем достаточно, так что пришлось выбирать. Отряд должен был быть невелик, всего 10–12 сабель. В его состав вошли добровольцы из разных кавалерийских частей — гусары, уланы, казаки. В данном случае действовать приходилось как раз не числом, а умением. Маленькому, маневренному отряду компактность придавала нужную мобильность. Естественно, все офицеры подобрались из числа лихих рубак. Среди набранных офицеров выделялся корнет Булак-Балахович, которого Голицын назначил своим заместителем.

Этот офицер уже успел прославиться на фронте как человек редкой отваги и мужества. На его счету было несколько рейдов по тылам противника, что сыграло немаловажную роль в выборе Голицыным заместителя. Корнет сразу же вызвал у него доверие. Обстоятельно поговорив, поручик узнал о нем всю подноготную. Происходил Станислав с Браславщины — озерного края Северо-Западной Беларуси, из обедневшего шляхетского рода, работал агрономом. С началом войны он вместе со своим братом Язепом добровольцем ушел на фронт, взяв свое собственное оружие, лошадей и амуницию. Сначала он служил во 2-м лейб-уланском Курляндском императора Александра II полку.

— Но как найти этот загадочный «танк»? — размышляя вслух, спросил корнет Белый. — Фронт большой, танк наверняка отлично охраняется, да и режим секретности…

— Все очень просто, — лаконично изрек Булак-Балахович. — Следует захватить немецкого «языка», желательно офицера, и вытрясти из него всю информацию…

— Кроме того, командующий решил отправить на поиски и захват танка не один, а целых два конных отряда, — произнес поручик. — Так что у нас есть и коллеги в этом деле.

— Зачем? Что за странная игра? — с недоумением взглянул на него корнет.

— Два лучше, чем один. Так, видимо, считает генерал. По его мнению, таким образом больше шансов отыскать чудо-оружие, к тому же конкуренция лишь добавит рвения… Правда, — добавил поручик, — второй отряд — это обычные рядовые, кавалеристы под командованием какого-то молодого офицера. Кто именно возглавляет второй конный отряд, где и когда он будет выступать — неизвестно.

— Неужели вам не сообщили? — спросил хорунжий Кочнев.

— Видимо, не посчитали целесообразным, — развел руками поручик. — На это у них есть свои, наверное, весомые причины. То ли штабисты боятся утечки информации в случае пленения кого-нибудь из конников, то ли какой-то особый режим секретности…

Каждый из офицеров предлагал идеи в «общий котел», которые рассматривались всеми самым тщательным образом. Наконец после полуторачасового обсуждения стратегия поисков была определена.

— Когда выступаем? — послышались голоса.

— Медлить, господа, не будем, — авторитетно произнес Голицын. — Завтра и отправляемся. Времени для того, чтобы уладить все свои дела и подготовиться, у нас достаточно, так что я вас не задерживаю.

* * *

Поручик, усевшись наконец на койку, с наслаждением вытянул ноги. Да, денек выдался насыщенный событиями, что тут и говорить. Однако последующие дни обещают стать еще более наполненными приключениями. К ним Сергей Голицын был готов. Походные сумки уже подготовлены, все соответствующие формальности улажены. Через несколько часов должен был начаться рейд по вражеским тылам.

Буквально полчаса назад поручик получил письмо от Ольги. И вот теперь последнее дело, остававшееся на своей земле, и было — прочтение этой весточки. Поручик взглянул в окно. Какой-то странный шум привлек его внимание. В стекло, привлеченная ярким светом лампы, с силой билась большая ночная бабочка — бражник. Не видя преграды, отделявшей ее от желанного света, мотылек с гудением раз за разом пробовал проникнуть внутрь, и, естественно, безуспешно.

Усмехнувшись, Голицын достал из нагрудного кармана френча письмо. Несколько мгновений он вглядывался в конверт. На нем изящным, так хорошо знакомым ему почерком значилась фамилия адресата. Надорвав конверт, поручик извлек листок бумаги, неуловимо пахнущий тончайшими духами. Этот запах напомнил ему о тех временах, таких близких и теперь таких далеких. Напомнил о любимой, которая сейчас была далеко…

Весь обратившись во внимание, офицер жадно пробегал глазами строчку за строчкой. В письме Сеченова сообщала, что у нее все нормально. Она писала о том, что выполнила свой план: теперь она — санитарка в госпитале для нижних чинов и вносит посильный вклад в победу над супостатом.

Поручик ненадолго оторвался от чтения и представил Ольгу санитаркой, ухаживающей за больными и ранеными… Как это все было странно! Как быстро время расставляло каждого по своим, ведомым только ему местам!

«…Не волнуйся, береги себя и никогда не снимай ладанку, — писала Ольга. — Я знаю, я чувствую, что она охранит тебя от всех бед».

Прочитав весточку, Голицын был счастлив, однако ощущал какие-то странные сомнения. Несмотря на пространное и подробное письмо, ему показалось, что Ольга что-то недоговаривает. Но что именно, сказать было нельзя.

Вздохнув, поручик потер виски и взглянул на часы. Времени, чтобы отдохнуть, оставалось немного. А ведь очень скоро он должен быть в хорошей форме и с ясной головой. Достав ладанку, поручик поцеловал ее, не переставая думать об Ольге. Прикоснувшись головой к подушке, Голицын почти сразу уснул.

Глава 6

Через несколько часов после вышеописанных событий сквозь ночной лес двигался конный отряд. Путь всадников лежал по направлению к линии фронта, находившейся уже рядом. Дорога, идущая через густой лес, была в это время почти невидимой. Кроны высоких деревьев, смыкаясь вверху, создавали коридор, ведущий в беспросветную темноту. Кони шли на удивление тихо — на расстоянии нескольких десятков метров топота почти не было слышно. Размытые силуэты казались привидениями, возникшими из лесной чащи. Однако никакой мистики не было — копыта коней были просто подвязаны тряпьем, а потому не издавали топота. Подобная практика применялась еще с незапамятных времен, когда нужно было бесшумно продвигаться, остерегаясь противника. Не раз подобный прием, несмотря на свою простоту, достигал желанного эффекта, позволяя нападавшим либо подобраться максимально близко к противнику и обрушиться на него, словно снег на голову, либо помогал незаметно миновать вражескую стражу, пробираясь дальше. Именно это сейчас и происходило.

Хоть всадники и были одеты в форму немецких кирасиров, принадлежали они к совсем другой армии. Если бы рядом с ними вдруг оказался сторонний наблюдатель и прислушался к редким фразам, звучавшим из уст конников, то он был бы немало удивлен — немецкая речь здесь и не звучала. Слова произносились шепотом и по-русски. И на самом деле, все военнослужащие, двигающиеся в тумане через ночной лес, были уроженцами страны, занимающей одну шестую часть мирового пространства.

Ближайшей задачей отряда было незаметно миновать немецкие дозоры. Суровые лица, практически невидные в ночи, проплывали одно за другим в сторону небольшого озера, видневшегося впереди, чуть слева от дороги. Над водной гладью этого почти круглого водоема подымался туман. Командовал «кирасирами» юный безусый офицер.

Прапорщик, хоть и был крайне молод, держался уверенно и признаков беспокойства, несмотря на ночную и непростую дорогу, похоже, не испытывал. Кирасирская форма вражеской армии сидела на нем прекрасно. Вообще, было видно, что любую одежду молодой человек привык носить с каким-то особым изяществом.

— Ваше благородие, а как мы с нашими связь держать будем? — обратился к нему унтер-офицер, тоже, как и все, в немецкой форме.

— Через беспроволочный телеграф, — пробасил молоденький «немец».

— Через это, что ли? — кивнул унтер на ящики, которыми была нагружена вьючная лошадь, идущая позади.

— Вот именно, Шестаков, — кивнул собеседник. — Другого, братец ты мой, у нас не припасено.

— Вот ведь как мысль-то вперед шибко идет! — качнул головой унтер. — Разве лет тридцать назад можно было про такое и подумать? Да ни в жисть!

Офицер в ответ лишь пожал плечами.

— Как раньше-то: письмо надо было писать, вестовых каких слать. Пока туда, пока сюда — сколько времени уходило. А сейчас — разложил этакий вот аппарат, сделал, чего там следует, а письмо твое, глядишь, уже и получили, — продолжал вполголоса рассуждать Шестаков.

Беспроволочный телеграф, о котором шла речь между прапорщиком и унтером, — это радио, весьма помогавшее уже в русско-японскую войну. Во время Первой мировой войны радио использовалось уже шире и часто играло огромную роль в военных действиях.

— Ваше благородие, дозвольте цигарку запалить, — тихо спросил один из «кирасиров». — Курить хочется, мочи нет.

— Я тебе закурю, скула чертова! — свистящим шепотом выругался Шестаков. — Ты что, не понимаешь, что каждый огонек выдать нас теперь может?

Сконфуженный любитель покурить умолк и больше ничем не выдавал своего присутствия.

— Вот ведь, ваше благородие, — говорил, снова подъехав к офицеру, унтер. — Как только хоть один новенький появится, так семь потов с тебя сойдет, пока научишь вот эдакого «героя» уму-разуму. Казалось бы, все объяснишь, разжуешь, ан нет — ему еще и в рот положи.

— На то власть и дана, — лаконично заключил офицер.

— Так-то оно так… — согласился собеседник.

— А ты вспомни себя, унтер, — усмехнулся прапорщик. — Разве ж ты с самого начала таким бывалым воином был? Тоже ведь, наверное, на своих ошибках учился?

— Бывало, ваше благородие. Чего только со мной не случалось. Да вот, кстати…

— Тише! — шикнул офицер.

Все остановились и прислушались к странному шуму, раздавшемуся где-то впереди справа. После минуты напряженного ожидания на дороге показался неясный силуэт. Прапорщик зажег фонарик. Все облегченно вздохнули, увидев дикого кабана, глядевшего на встретившихся ему людей. В свете фонаря сверкнули его маленькие глазки. Через мгновение, недовольно фыркнув, животное резво углубилось в лес.

— Тоже ведь не спит! — насмешливо произнес один из солдат.

— Зато ему через германские кордоны пробираться не надо. Юркнул себе в гущу леса, и поминай как звали.

— Эх, побольше бы времени, так мы бы энтого кабанчика в костре и зажарили. Вот было бы знатно, а ребята?

— Ишь, размечтался. Скоро тебя германцы шпиком да шнапсом угостят, только рот подставляй, — не сдержался, чтобы не позубоскалить, один из «диверсантов» по фамилии Батюк.

На лица всадников падал мертвенно-бледный свет луны, заливавший окрестности. Тени от деревьев ложились на ночную дорогу, делая ее зловещей и таинственной.

Наконец отряд приблизился к линии немецких дозоров. Наступил наиболее ответственный момент начала операции. Вперед выслали унтера Шестакова с одним из солдат, Лепехиным. Они должны были разведать, что же происходит впереди.

Ожидание тянулось долго. В такой ситуации можно было полностью согласиться с известной пословицей, говорящей о том, что «хуже нет, чем ждать и догонять». Тишина нарушалась лишь легким шумом деревьев. Ветерок шелестел высоко в кронах, создавая тихий, убаюкивающий шорох. Хотелось спать. Вдруг над головой послышался шум крыльев, и следом за этим, тяжело ухнув, вперед пролетел какой-то крылатый силуэт.

— Сова, ваше благородие, — кивнул вслед улетевшей птице рядовой Ярцев. — Мышей полетела ловить.

Отряд расположился тесным кругом и примолк, лишь изредка переговариваясь. Прапорщик всматривался сквозь туман на дорогу, ожидая возвращения разведчиков. Негромко фыркали кони. Склонив голову и скрестив руки на груди, офицер дремал. Однако, как только ухо уловило знакомую приглушенную поступь «утихомиренных» коней, он встрепенулся. Возвращались разведчики.

— Ну, что слышно? — обратился он к унтеру.

— Все в порядке, ваше благородие. Все чисто. — Шестаков, подъехав совсем близко, перегнулся с седла к офицеру. — Дорожка там раздваивается. Так вот на главной, значит, и поставлены германские дозоры. А мы с вами возьмем правее. Мы проехали, все видать — уйдем незаметно. Тем более что лес там гуще.

— По коням! — приглушенно скомандовал прапорщик.

Отряд, следующий в ночной темноте, почти бесшумно продвигающийся сквозь мрак, словно олицетворял всю Российскую империю, которая пока еще была воодушевлена начавшейся войной. Империя надеялась победоносно завершить ее, но даже и не подозревала, чем же окончится война, уже названная Отечественной, что же ждет в скором будущем самую большую державу на Земле. Пока еще гремела слава России, и еще никто не сомневался в ее могуществе, но уже явственно вставали кровавые тени скорого, такого скорого будущего. Того самого, когда рухнет все то, что строилось и создавалось столетиями, станет ненужным все то, что называется «честь, свобода и порядок». И блестящее офицерство, гордость России, будет уничтожено, и эпоха уйдет безвозвратно. Эпоха балов, красавиц, юнкеров — все это доживало последние годы…

Однако никто этого, конечно же, не знал, да и знать не мог. В том числе не ведали и эти всадники. Они были всего лишь солдатами, выполнявшими свой долг, и не могли даже подозревать, что уже в совсем скором будущем исчезнет все то, что казалось вечным и незыблемым, все то, ради чего и существует армия. И что не все, конечно же, вернутся из этого похода…

Отряд, растворяясь в темноте, углублялся все дальше в лес.

Глава 7

В ходе успешного наступления часть Восточной Пруссии заняли и контролировали русские войска. Планы немецкого командования ударить первыми и не дать «русскому медведю» подняться на задние лапы потерпели сокрушительное поражение. Русские неумолимо двигались на запад. Совершенно неожиданное развитие событий ввергло в панику не только мирное население, но само командование пруссаков. Командующий немецкой группировкой генерал фон Притвиц совсем потерял голову. Особенно контрастно это выглядело после его недавних хвалебных заявлений о том, что вверенные ему войска опрокинут противника и загонят назад в «логово». Теперь фон Притвиц слал в Генеральный штаб панические телеграммы о том, что удержаться в Восточной Пруссии не представляется возможным. Согласно его словам, следовало немедленно и пока еще есть возможность эвакуироваться за Вислу. Фон Притвиц был спешно заменен Гинденбургом, и тот взял все под контроль. Приказ об отступлении отменили, однако ситуация для немцев продолжала оставаться весьма сложной.

Германская пропаганда того времени представляла наступавшие русские войска даже не людьми, а каким-то подобием кровожадных зверей, хищников. Газеты кишели статьями об изуверах-казаках, поддевавших детей на пики, а потом жаривших их на кострах. Города и деревни, как сообщалось в германской прессе, будут непременно сожжены, женщины изнасилованы и так далее, и тому подобное. Поэтому жителям настойчиво рекомендовалось покинуть места проживания, спасаясь от неминуемой гибели. В то же время говорилось о том, что отступление — штука недолгая и связано всего лишь с перегруппировкой войск. Так что пруссаки, вернее, те из них, кто не поддался устрашающей информации и остался в родных селениях, с ужасом ожидали вступления вражеских войск с востока. Немалым было их удивление, когда пришедшие русские оказались обычными людьми. Время, конечно, было военное, и без каких-то эксцессов не обходилось, но ни о каких зверствах и «невиданном мародерстве» речи и не было. Новые власти вели себя достойно. Страхи и опасения, внушенные местным жителям немецкой пропагандой, начинали рассеиваться.

В зоне, контролируемой русскими, по проселку, ведущему к фольварку, пылила телега с сеном, запряженная в конную пару. На телеге сидели пожилой крестьянин и протестантский священник — пастор со сдобным лицом и благородными манерами. Телега возвращалась из «немецкой зоны». Ничего удивительного в таких перемещениях не было — затяжной позиционной войны на Северо-Западном фронте в тот период просто не существовало. Местные жители свободно перемещались из «немецкой» зоны в «российскую» и наоборот, и никто их тщательно не проверял.

Дорога пошла под гору, и навстречу телеге вдруг показались быстро приближавшиеся конники — казачий разъезд, патрулировавший территорию. Крестьянин, правивший лошадьми, как-то неловко дернулся, словно забеспокоившись, но на лице пастора не отразилось никакого страха. Наклонившись к вознице, священник ободряюще улыбнулся и, успокаивая селянина, похлопал его по плечу. Тем временем разъезд из трех казаков подъехал к телеге.

Лошади шумно отфыркивались и мотали головами, позванивая железом удил.

— Кто такие? — нагнувшийся с лошади казак прощупывал глазами встреченных незнакомцев.

— Мы есть… мирные люди. Это — селянин, а я… как это… пастор, — с небольшими паузами, но довольно правильно, с приветливой улыбкой ответил служитель культа.

— Документы, — коротко бросил командующий разъездом подъесаул. Он выглядел браво: высокий блондин с огромным чубом, живописно выбивавшимся из-под залихватски заломленной фуражки. Отличный конь ходил под всадником ходуном: было видно, что еще не наигрался и полон сил.

— Откуда едете? — поинтересовался казак, осматривая седоков и их поклажу.

— Я как священник… исполнять свой работа, — с акцентом поведал пастор. — Мой прихожане есть и там, — с этими словами он показал рукой назад, — и тут. Война… выбирать не приходится. Кто — воевать, а кто мирный человек.

Тем временем подъесаул просматривал поданные ему аусвайсы.

— Не шпиены? — поинтересовался у него рябой казак.

— Да нет, документы в порядке. Возвращаю, — подъесаул, сверкнув белыми зубами и тряхнув чубом, вернул бумаги пастору.

На дальнейшие расспросы казаков пастор на ломаном русском пояснил, что ездил в соседнее имение на похороны.

— Кого ж там убили-то?

— Нет, не убить… сам умереть. Хозяин имения, герр Штокман, — пояснил пастор.

— Все понятно, — кивнул подъесаул. — А вот вы мне скажите, не видали чего подозрительного по пути? — продолжал свои расспросы казак.

— Я видеть необичное, — оживился священник. — Там, за фольварок, в поле какой-то страшный железный машина! — говорил он, молитвенно складывая руки. — Скрипит, шумит и плюется огонем! Наверняка это адское создание ниспослано всем нам за грехи!

— Эге, — казаки переглянулись. — Вот это уже интересно.

— О, нет, — продолжал высказывать свои глубокие впечатления от увиденного немец. — Я не видеть в этом ничего интересного.

— Ну, это ты, папаша, так думаешь, — хохотнул подъесаул. — У нас насчет этого другое мнение. Кому-то богоугодными делами заниматься, а кому, как, скажем, нам — супостатов изничтожать.

Крестьянин, сидя в телеге и, естественно, ни слова не понимая, оставил вожжи и, достав из кармана плоский портсигар, закурил. Ароматный дымок пленил остальных казаков и те жестами попросили немца угостить их. Закурив, донцы обменивались замечаниями по поводу никотина, проникавшего в легкие.

— А ведь хорош табачок, черт его дери, — проговорил первый, глубоко затягиваясь.

— Легкий, а приятно, — подтвердил его товарищ со свежим шрамом на щеке.

— Не то что наша махра — продирает до самых пяток. А это сразу видать — господская штука.

— А ты знаешь, мне все-таки по душе наше. Ведь куришь-куришь, а все равно мало.

— Каждому свое, — не соглашался рябой. — Как говорил еще мой дед — каждый гад на свой лад.

— Значит, гадом меня назвал? — притворно рассердился его товарищ.

— А как же, — поддержал шутку первый казак. — Кто третьего дня шинель мою керосином залил? Не ты?

— Так ведь я же случайно, — ухмыляясь, оправдывался донец. — Нешто я собирался керосин на тебя изводить? Склянка лопнула.

— Знаем мы вас…

Казаки, совсем еще молодые парни, дурачились и веселились, словно были не на войне. Да и что тут удивительного — жизнь у этих парней только-только начиналась, и казалось, что ей не будет конца. Никто из них не представлял, что эта война, которая, по их мнению, должна была закончиться за несколько месяцев, перерастет в нечто такое, что и вообразить себе невозможно. Но они об этом, конечно же, догадываться не могли.

— Значит, господин офицер, мы можем ехать? — с постной улыбкой поинтересовался пастор, пряча документы в портфель.

— А вот тут придется вам немного подзадержаться, — развел руками казак. — Надобно, значит, чтобы вы с нами в штаб проехали.

— Зачем? — с недоумением взглянул на него знаток Евангелия.

— Сведения, которые вы нам сообщили, большую важность могут иметь. И чтобы все было выяснено, надо вас начальству предоставить, — авторитетно пояснил казак.

— Не могу, — прижал руки к груди пастор. Весь его вид выражал полную готовность к сотрудничеству. — И рад бы с вами проехать, господин офицер, но никак не могу. Вы же сами… э-э-э… понимать, что и у военных, и у мирных люди есть дела, которые отложить никак нет возможно.

— О чем это вы? — нахмурил брови подъесаул. — Какие такие дела?

— Война собирать свой страшный жатва. Собирать, не спрося человека, не поинтересовавшись, согласен ли он отдать свой жизнь, самое дорогое, главный подарок Господь Бог, — пастор истово перекрестился. Если бы не забавные обстоятельства, в которых он оказался, то можно было бы подумать, что он находится среди своих прихожан в скромной деревенской кирхе. Однако вооруженные всадники с совсем неарийскими лицами возвращали в реальность. Кроме того, чудовищный немецкий акцент придавал комичность всем высоким выражениям духовной особы. Следом за ним, кстати, перекрестились и два рядовых казака. Только, естественно, по-своему.

— Да ты, батя, по делу говори, — с непонимающим видом тряхнул головой подъесаул, порядком уже утомившийся слушать всю эту галиматью.

— Да-да, прошу простить меня, сын мой, что утомлять тебя своими пространными рассуждениями. Одна из семей, являющаяся моими прихожанами, оказавшись на линии фронта, отправлялась к своим… родственник в Роменау. Вы же сами видеть, какие сейчас неспокойные времена. Один снаряд их повозка была разбита вдребезги. Погибли все — отец и мать семейства. Но ведь самое страшное, что смерть не пощадить и дети — трех девочек. И вот через час состоятся похороны несчастных.

Пастор со вздохом взглянул в глаза подъесаулу.

— Да… война, брат, она… того, — подергал тот пшеничный ус.

— Поэтому никак, господин офицер, не могу составить вам компания. Да и вообще — я человек духовный и в военные дела не лезть. Нет, если вы заставить меня как это… силой оружия, то я, конечно же, подчинюсь…

— Да брось ты чушь городить! — раздраженно махнул рукой подъесаул. — Тоже выдумал — силой оружия! Нешто мы звери какие? Это у вас про нас тут всякие небылицы плетут. Мы, мол, и такие, и сякие…

— Нешто мы не понимаем? — поддержали его казаки. — Похороны — дело святое.

— Вы хоть можете назвать приблизительное место, где видели это… исчадие ада? — спросил подъесаул.

— Конечно, господа казаки, — с готовностью кивнул пастор. — Сейчас я вам подробно рассказать.

Крестьянин, сидевший рядом, пытался вслушиваться в разговор военных и священника, но невооруженным взглядом было видно, что он не понимает ровным счетом ничего. Поэтому селянину ничего другого не оставалось, как жмуриться на солнце и еще раз угощать вкусным табачком веселых донских казаков. Да, вблизи они казались совсем не кровожадными и не похожими на убийц маленьких детей.

Пояснения немецкого священника, весьма дельные и толковые, были внимательно выслушаны подъесаулом. Исчерпывающая информация позволила прекрасно определить местонахождение «исчадия ада». Казацкий разъезд поскакал в штаб.

Глава 8

Наступившее утро оказалось туманным и сырым. Всадники-диверсанты под командой Голицына уже пересекли линию фронта и теперь находились в глубоком немецком тылу.

Ночной переход оказался не таким уж легким. По ходу продвижения пришлось вступить в бой с немецким разъездом. Ночная стычка окончилась весьма удачно — два германца остались лежать на обочине дороги, остальные почли за лучшее отступить. Вскоре, через несколько километров, окружающая местность изменилась. Поля с редкими перелесками сменились на густые леса. Все это позволило запутать следы.

Эти места Восточной Пруссии были дикими и неосвоенными. После завоевания этого края немцами, как это ни удивительно, полностью характер края, во всяком случае, в этой местности, так и не был изменен. Сама природа позаботилась о том, чтобы наряду с типично немецкими ухоженными и возделанными полями, ровными, особенно для русского человека, дорогами и чистенькими, словно с картинки, городками здесь сохранились большие массивы лесов, болот и озер. Чего стоят, скажем, знаменитые Мазурские озера! Как это часто бывает, в прошлом подобные природные особенности помогали стране и ее жителям во время войн. Пройти противнику через заболоченную, с озерами местность часто представлялось весьма сложным, и он был вынужден менять маршруты. А это, в свою очередь, позволяло мирным жителям избежать всех ужасов войны.

Так было и в районе движения группы Голицына. Местность как нельзя лучше подходила для задуманной операции. Дороги оказывались узкими, теряющимися в лесах и болотах. Плотность населения — невелика. Местные жили в основном в фольварках и местечках. Последние представляли собой нечто среднее между маленьким городком и очень большим селом.

— Идем направо! — указал Булак-Балахович, уже бывавший здесь за линией фронта в рейдах.

Небольшой отряд свернул с дороги в чащу. Пробираясь сквозь густой лес, конники выбрались на небольшую поляну, надежно защищенную от посторонних взоров и ушей.

— А комаров тут! — в сердцах сказал подпоручик Лихарев, звонко хлопая себя по шее.

— Ты смотри, чтобы из тебя кровь не пил кто-то другой, — хохотнул его сосед, хорунжий Зимин. — С комарами можно и ужиться.

— И как ты, уживаешься?

— Да как-то так удается. Из меня вот одна комариха уже второй год кровь пьет и все напиться не может. Мало того, еще и дочку родила.

Все расхохотались.

— Тише вы, черти, — осадил их поручик. — С вашим хохотом нас и в Кенигсберге услышат.

На поляне отряд расположился на отдых, а Голицын, Булак-Балахович и Зимин выехали на разведку.

Вороной жеребец поручика шел мерным шагом. Временами он косил выпуклым глазом и дергал повод, норовя укусить колено всадника, но седок едва заметным сильным движением придерживал повод, и жеребец подчинился.

Ехавший справа от поручика корнет рассказывал о своих впечатлениях о Пруссии, где он находился больше времени, чем остальные.

— Немцы обвиняют нас в том, что русские, по их словам, устраивают разнузданные грабежи, мародерство. Дескать, местное население, которое не вняло уговорам и не эвакуировалось, теперь горючими слезами обливается и не уверено не только в сохранности своего имущества, но и в сохранности самой жизни.

— Ну, и как ваши впечатления, корнет, о поведении наших войск? — поинтересовался поручик. Побывав на австрийском фронте в Галиции, ему хотелось выслушать человека, бывшего здесь с самого начала. — По поводу грабежей и насилия?

— Да о каком грабеже речь может идти? — рассмеялся корнет. — У нас солдаты с собой телеги везут, что ли? Что ты, шкаф с собой в походном мешке унесешь или кровать с завитушками? Просто смешно слушать. Нет, естественно, всегда встретится какой-то идиот или моральный урод… Да вот, вспомнил, — повернулся он к Голицыну. — Еще в самом начале стояли мы в замке. Замок, скажу я вам, — в лучших традициях, ну просто сказка. Стоит этакий красавец на берегу озера. Местное предание рассказывает о том, что гору, на которой его возвели, насыпали еще в языческие времена над могилой дочери одного знатного прусса. Холил он ее и лелеял с самого детства, надеясь вырастить сущим ангелом.

— И что, удалось? — спросил поручик.

— Как бы не так! Она, видите ли, связалась с какими-то страшными колдунами и превратилась в оборотня. Короче говоря, опуская подробности, обезумевший от горя отец своими же руками лишил ее жизни.

— Что же так жестоко с родной-то кровью?

— Так она перед этим чарами свела в могилу почти всю свою семью: мать, сестру и двух братьев, — пояснил корнет.

— Тогда понятно, — кивнул Голицын. — В некоторой степени потрясенного родителя можно понять.

— Впрочем, это все неважно, — махнул рукой Булак-Балахович. — Так вот, местный владелец замка, некий князь с родословной, ведущей начало чуть ли не от императора Августа, оставаться в нем не решился и спешно подался в Кенигсберг или еще куда-то дальше. А в самом замке князь оставил кое-кого из прислуги и письмо.

— Письмо? И что же там было?

— Просьба «к вступившим на его землю русским воинам не грабить и бессмысленно не уничтожать произведения искусства» и так далее. Так вот один наш дурак пять резных деревянных фигур топором порубил.

— Зачем? — удивился поручик.

— А они, видите ли, ему чертей напомнили. Из белой горячки. Да, представьте себе. Ну, наказали, конечно… А там, у немцев, и грабить не надо было. Их ведь так распропагандировали, рассказывая о русских всякие басни, что германцев буквально смертный ужас охватил. В первые дни они так бежать бросились, что побросали все, что было.

— Тихо! — воскликнул ехавший впереди Зимин. — Германцы.

Три конника, не теряя времени, свернули в лес. Место, где им пришлось наблюдать за тем, кто же движется им навстречу, оказалось весьма удобным. Холмистая местность на этом участке создавала возвышенность, с которой, как на ладони, была видна дорога, ползущая вверх.

По дороге двигался небольшой немецкий обоз из нескольких повозок. Запряженная цугом четверка лошадей везла огромную бочку.

— Так, — комментировал корнет, глядя в бинокль. — Немцев девять человек во главе с офицером…

— Конечно, трое против десяти — не лучший расклад, — рассуждая вслух, сказал Голицын и посмотрел на товарищей, — однако лихость, помноженная на внезапность атаки, наверняка поможет. Как думаете, господа офицеры?

— В первый раз, что ли? Порубим за пять минут, — с пренебрежением произнес Булак-Балахович, подбирая поводья и поудобнее садясь в седле.

— Вперед! — скомандовал поручик.

Дав шпоры жеребцу, он выхватил шашку и махнул сверкнувшим, как искра, клинком. Всадники широким галопом вырвались из леса на ярко освещенную дорогу, ползущую вверх. Мелькая белыми бабками, жеребец нес поручика вперед. Расстояние до обоза быстро сокращалось. Справа, держа у стремени клинок, скакал Булак-Балахович, чуть дальше — Зимин. Добрые кони вынесли их на дорогу почти мгновенно. Сабля над головой поручика играла солнечным огнем. Зеленая сочная трава мягко прогибалась под копытами, ветер свистел в ушах. Естественно, в такой ситуации всадники скакали молча. Немцы, увидев их буквально в самый последний момент, что-то залопотали. Один из них, здоровенный как боров, схватив винтовку, сосредоточенно целился. Еще один тоже потянулся за оружием.

«Только бы успеть!» — стучала в висках мысль. От ветра слезились глаза. Выстрелил тот, кто целился в поручика. Пуля с мерзким визгом пробила фуражку, сорвав ее с головы Голицына. Немец, выругавшись, передернул затвор винтовки, однако это было последним, что он успел сделать. В следующее мгновение шашка Голицына опустилась ему на голову.

Недоумение немцев мгновенно переросло в панику. Да и что тут говорить — естественно, никто из них не ожидал ничего подобного в своем же тылу. Вследствие этого и пришлось поплатиться жизнью. В какие-то несколько минут все было кончено.

Всего три выстрела успели сделать обозники, да и те пошли в молоко, кроме пули, сбившей с Голицына фуражку. Попасть во всадника, да еще на полном скаку, — задача для обозников не такая уж простая.

Булак-Балахович прыгнул с коня на сплоховавшего толстого офицера. Тот попытался сопротивляться, но куда же ему было сладить с жилистым корнетом, который в минуту скрутил кайзеровца.

Через десять минут три офицера, спешившись, стояли посреди учиненного ими разгрома.

— Какая вонь! — с отвращением принюхиваясь к издающей отвратительный запах бочке, проговорил Зимин. — Вот от чего можно погибнуть на войне в первую очередь.

— Вот лучшее средство от вони, — изрек Булак-Балахович, достав трубку и принявшись раскуривать ее.

— Нет! Нельзя! — закричал с неподдельным ужасом немецкий лейтенант. — Уберите!

— Быстро он опомнился, — заметил Зимин.

— Что это вы русскому офицеру указываете? — с негодованием воскликнул Голицын. — Какое имеете право?

Немец тем не менее, изловчившись, вырвался и, подбежав к корнету, выбил у того из рук трубку, затоптав ее в грязь.

— Ах ты мразь! — вскипел Булак-Балахович. — Ну все — мое терпение лопнуло.

— Нельзя! — кричал немец, указывая на бочку — Там керосин! Все взорвется!

— Ах, вот оно что! — покачал головой поручик. — Видите, корнет, иногда поговорку о пороховой бочке можно перефразировать.

Ничего удивительного в том, что офицеры не могли определить керосин по запаху, не было. Дело в том, что бакинский керосин Нобеля, используемый в городах Российской империи для ламп, примусов и прочего, и немецкий керосин-горючее были абсолютно разными жидкостями. В керосин для военных нужд германцы добавляли некую особо вонючую субстанцию. Все объяснялось очень просто — чтобы не воровали, чтобы в случае воровства можно было сразу определить, кто украл.

Тем временем хорунжий Зимин уже осмотрел добычу в повозках. Кроме разного ненужного кавалеристам хлама, в обозе имелись и полезные вещи.

— Вот видите, господа, — демонстрировал он коллегам один из ранцев обозников, — у каждого есть так называемый «железный паек». У нас он фигурирует под более привычным названием «неприкосновенный запас». В паек входят две банки мясных консервов, две банки консервов из овощей, две коробки пресных галет, пачка отличного кофе и фляжка со шнапсом, не считая всяких мелочей типа спичек, табака, медикаментов и прочего.

— Неплохо, — оценил поручик. — Нам это тоже сгодится.

Впрочем, Голицына гораздо более интересовали немецкие документы.

— Удача! — восторженно воскликнул он. — Вот это повезло!

— О чем вы, поручик? — заглянул через плечо корнет.

— Горючее как раз и везли для того самого танка, который мы ищем!

— Не может быть!

— Не может, однако против факта не пойдешь. Это и есть тот самый шанс — один из тысячи, — возбужденно сказал поручик. — Здесь есть все, что нам надо. Смотрите сами: карты, аусвайсы и все положенные в подобных случаях бумаги…

Глава 9

В штабе русского Северо-Западного фронта генералитет обсуждал показания пастора Бетке, о которых подъесаул оперативно доложил «по инстанции».

— Возникает вопрос, а можно ли этому пастору доверять? — задумчиво произнес Жилинский. — Я, например, не питаю к этим показаниям доверия.

— Все-таки лицо духовное… Зачем ему врать, ваше превосходительство? — Самсонов был настроен более мягко.

— Пусть лицо духовное, но он прежде всего — немец… — протянул командующий.

В разговоре вдруг возникла неловкая пауза. Среди собравшихся здесь русских генералов один являлся этническим немцем.

— Простите, ваше превосходительство, я не совсем вас понимаю, — напряженным от волнения голосом произнес Ренненкампф. — Если я по крови немец, то что же выходит?

— Да ведь я не о том, Павел Карлович, — смутился Жилинский.

— А я о том, — взволнованно продолжил Ренненкампф. — Хочу напомнить, что мой род служит России с XVI века. Со времен Петрa Первого наша фамилия не сходит со списков русской армии.

— Э-э-э, ваше превосходительство…

— Нет, вы послушайте: на серебряных трубах Кексгольмского полка, пожалованных императрицей Елизаветой, вырезана надпись: «1760 г. 28 сентября, в знак взятия Берлина, под предводительством Его Превосходительства генерал-поручика и кавалера Петра Ивановича Панина, в бытность полковника Ренненкампфа». За сто пятьдесят лет до тысяча девятьсот четырнадцатого года русский полковник Ренненкампф дрался с пруссаками и брал Берлин!

— Ну что вы, право, Павел Карлович, — развел руками командующий. — Прошу покорно меня простить за мои слова. Ведь я же совсем другое имел в виду.

— И вы меня простите, — воинственный пыл генерала уже угас. Маленькое недоразумение было счастливо улажено.

— А как вам, Александр Васильевич, в новой должности? — поинтересовался Жилинский. — Освоились окончательно?

— Разбираюсь, ваше превосходительство, — ответил тот.

Генерал Самсонов в свои пятьдесят пять имел солидный послужной список. Он участвовал в Русско-японской войне 1904–1905 годов, возглавляя 1-ю Сибирскую казачью дивизию. В боевых схватках на территории Маньчжурии Самсонов показал себя храбрым и умелым военачальником. За боевые заслуги был награжден орденами, золотой саблей с надписью: «За храбрость»… После войны он занимал должность начальника штаба Варшавского военного округа, затем атамана войска Донского и Семиреченского, а в 1909 году был назначен генерал-губернатором Туркестана, немало сделав для развития этого края. Самсонов осваивал новые площади под посевы хлопка, в пустынях бурил артезианские колодцы, в Голодной степи проводил оросительные каналы.

В то время как в Средней Азии жизнь текла относительно спокойно, на западных границах империи назревала война. Летом 1914 года, прямо с Кавказа, где Самсонов с семьей проводил отпуск, он направился в Варшаву принимать командование 2-й армией. В войсках его знали как человека честных и твердых правил.

— Что еще хотелось бы отметить, — сказал начальник штаба, — так это то, что огромный ущерб нам наносит немецкий шпионаж. Взять хотя бы телефонную связь. Здесь, в Восточной Пруссии, каждый второй дом оснащен телефонным аппаратом.

— И что же?

— А то, что с любого фольварка немец способен докладывать о нашем движении прямо в штаб Гинденбурга. Несмотря на наши меры, аппараты маскируются где угодно, даже в собачьих будках. Вся территория наводнена немецкими шпионами. Особенно любят они переодеваться в женское платье. Таких случаев поимки уже было несколько только за последние три дня. А что же, позвольте спросить, у каждой женщины юбки задирать будешь? Причем становится их все больше и больше. Чувствуется и здесь, что готовится контрудар.

— Вешать! — стукнул кулаком по столу Жилинский. — Вешать беспощадно.

Генералы снова склонились над картой.

— Так вот, со слов пастора, допрошенного казаками, искомый танк где-то в семидесяти верстах от предположительного месторасположения прапорщика, — сказал Жилинский.

— Где это местечко? — близорукий Самсонов склонился над картой. В свое время он помнил карту Пруссии как свои пять пальцев. Мог, наверное, с закрытыми глазами найти любое поселение. А теперь надо по новой вспоминать, где и что находится.

— Оно расположено вот здесь, — указал острием карандаша генерал Жилинский место на карте.

— Да-да, теперь понятно.

— Значит, Гинденбург планирует наступление именно на этом участке фронта, в районе Цвиккау, — заключил Ренненкампф. — Было бы весьма и весьма странно, имея такую уникальную технику, оставлять ее в какой-нибудь дыре. Германцы, без сомнения, попробуют использовать эту возможность на полную катушку. К сожалению, наши разработки еще не позволяют ответить на эту дьявольскую придумку точно таким же образом, поэтому надо действовать на опережение.

— Все это, безусловно, очень хорошо, — взглянул генерал Жилинский на своих коллег. — Однако надо бы проверить. Одного источника информации недостаточно. Я, конечно, понимаю, что информация, полученная нами, весьма важна и к ней нужно отнестись в высшей степени серьезно. Брать все на веру — это, извините, слишком большая для нас роскошь. Тем более что того количества войск, которое мы сегодня имеем, явно недостаточно для того, чтобы мы могли рисковать имеющимися у нас силами. Мобилизация, сами знаете, еще далеко не закончена. Поэтому повторяю, надо все проверить, причем самым тщательным образом.

— Но как? — развел руками Орановский. — Как мы это осуществим, позвольте поинтересоваться?

— А как же поручик Голицын? Его миссия и должна нам прояснить сложившуюся ситуацию, — генерал Жилинский встал из-за стола и прошелся по комнате. В помещении было душно, и он расстегивал ворот, никак не справляясь с неподатливой пуговицей. Подойдя к окну, командующий открыл форточку. — Как обстоят дела у него и его славных молодцев? С ним есть связь?

— Ждем-с, — ответил «Самсон Самсоныч». — Все, что нам остается — это ожидать, хоть занятие это приятным никак нельзя назвать. Та связь, которая у нас с ним имеется, — штука односторонняя.

— Ну, хорошо, — кивнул Жилинский. — Я предлагаю пока сообщить о приблизительном месте расположения «чуда-оружия» по беспроволочному телеграфу группе прапорщика.

— Хорошо, ваше превосходительство, так и будет сделано.

Закончив обсуждение, генералы позволили себе немного расслабиться за чаем.

— А я, господа, недавно имел беседу с одним французским полковником, — насмешливо произнес Орановский. — Приставлен к штабу, уж не знаю, в качестве кого. Ну да ладно — союзники все-таки! Хотя, несомненно, понятно, для чего — учитывая их положение, они сейчас только и думают, как бы нас побыстрее отправить в наступление.

— Чтобы мы не только германцев за Вислу выбили и оттянули на себя большую часть дивизий с их Западного фронта, но и сами с территории Франции немцев выбили, — хмыкнул Самсонов.

— Видимо, да. Так вот, поговорив с союзниками, узнаешь для себя занимательнейшие вещи.

— Это вы о чем?

— Да все о том же — о разности души российской и западной. Ну, во-первых, стал он мне, этот француз, рассказывать о том, чем все-таки отличаются русская и французская армии. Я, говорит, с глубоким уважением отношусь к вашим солдатам — представляете: помогают разбить германцев, однако, господин генерал, кое-какие замечания позволю себе высказать.

— И что же он высказал?

— В солдатах наших, дескать, нет огонька. Вялые, расхлябанные… Ни тебе в них задора, ни юмора, ни легкости. Снабжение отстает, тыл работает нерегулярно… Сравните, говорит, господин генерал, наши войска и ваши.

— Какая же у солдат должна быть легкость? — пожал плечами Жилинский, прихлебывая чай. — Интересно… Главное, чтобы они были стойкими к врагу.

— Вот и я ему то же самое.

— И что же?

— «Все это хорошо, — ответил он мне, — но мы воевать можем только в таких условиях, которые обеспечат нам нормальное функционирование всего и в полном объеме».

— Да, союзнички, черт их дери! — тяжело вздохнул командующий. — А ведь умоляют спасти их ценою нашей крови.

Глава 10

На площади небольшого прусского городка одно из зданий, построенное в старинном традиционном стиле фахверка, занимал штаб восьмой армии. В комнате присутствовали командующий Пауль фон Гинденбург, начальник штаба Эрих Людендорф, несколько генералов и полковник Карл Диркер. Совещание имело своей главной целью обсудить положение в Восточной Пруссии и, кроме того, конкретную операцию по использованиию той самой чудо-техники, на которую возлагались немалые надежды.

Кабинет, где проходило совещание, был большим помещением с окнами, выходившими на солнечную сторону. Косые лучи падали на наборный пол, на стол, стоявший в центре, заливая светом все уголки. Разговор, проходивший здесь, длился уже долго, о чем свидетельствовал клубившийся густым облаком дым сигарет. На столе лежала большая штабная карта, ставшая предметом активного изучения присутствующими.

— Мое предложение, господа, заключается в следующем, — вскинул голову Диркер. — Естественно, русские будут искать танк. Сомневаться в этом не приходится. Их разведывательная сеть работает весьма неплохо…

— Какая разведывательная сеть? — перебил его, скептически прищурившись, один из генералов — высокий, худой, лет около пятидесяти. Маленькие усики смотрелись несколько комично на его тощем, гладко выбритом лице. — Разве можно серьезно воспринимать какие-то разведывательные поползновения русских?

— Не надо, господин генерал, делать из противников идиотов! — довольно резко воскликнул Диркер. Поняв, что его тон звучит несколько оскорбительно для столь высокого чина, он продолжил значительно мягче: — Это же закон войны, господа. Не стоит недооценивать противника. Вся история мировых войн наглядно показывает, что немалая часть огромных проблем возникала именно по этой причине — когда противник воспринимался слабее и глупее, чем ты сам.

Такой тон по отношению к старшим по званию полковник Диркер иногда мог себе позволить. На это у него имелись причины. Во всем мире есть службы, значение которых весьма велико, и часто полковник такой службы гораздо более влиятелен, чем генерал иного рода войск. В том числе это касается и военной разведки Генштаба в Берлине, к которой Карл Диркер имел непосредственное отношение. Свою работу он считал очень интересной уже хотя бы потому, что она позволяла ему иметь знакомства в самых разных сферах. Среди многих людей, с которыми сводила его должность, он, к примеру, был хорошо знаком и с пастором Бетке…

— Как же, позвольте вас спросить, русские войска столь успешно взломали нашу оборону и заняли значительную часть Восточной Пруссии? — язвительно поинтересовался он. — Как же прежний командующий фон Притвиц отдал приказ об эвакуации за Вислу, к счастью, отмененный?

— Русские только благодаря стечению обстоятельств заняли эту территорию, — не уступал собеседник. — И это досадное недоразумение скоро будет исправлено.

— Для того чтобы его исправить, требуются, как видите, немалые усилия, господин генерал. И давайте оставим бесполезные споры и помыслим более конструктивно.

— Да-да, господин полковник, — пробасил фон Гинденбург. — Мы внимательно слушаем ваше предложение.

— Так вот, как я уже сказал, русские, несомненно, будут предпринимать усилия по поиску танка. Надо дать им возможность, — хитро улыбнулся полковник, — для того, чтобы они смогли найти его.

— О чем это вы?

— О том, что в том месте следует соорудить муляж этого самого танка. Приманку, так сказать. Пусть ищут и пусть находят.

— Хм… очень занятно, — расправил усы фон Гинденбург.

— Кроме того, — продолжал свою речь Диркер, поблескивая быстрыми глазами, — не менее важным в данном случае является, так сказать, информационная часть. Она должна быть выполнена безукоризненно. От этого зависит многое.

— И, соответственно, через наших людей еще раз аккуратно дезинформировать русских? — хитро улыбнулся фон Гинденбург, понимая с полуслова докладчика. — Не так ли?

Зная Диркера давно, генерал каждый раз с удовольствием выслушивал его предложения. Часто будучи неожиданными, они практически всегда били в десятку. Гинденбург был старым служакой, и на такие тонкости голова у него не варила. Крупномасштабные операции, вопросы стратегии — в этом он чувствовал себя как рыба в воде. А вот придумать что-нибудь оригинальное он отдавал под юрисдикцию других, как, скажем, тому же самому Диркеру.

— Вот именно. Это нам и требуется в данном случае, — подтвердил полковник. Он наклонился над картой и небольшой резной указкой обвел предполагаемое место действий. — Русские стянут на этот участок фронта основные силы, а мы будем наступать в совершенно другом месте! Я, безусловно, понимаю, что идея, предложенная мною, совсем не нова, однако этот ход должен сработать — я в этом уверен.

— Ну что ж, — включился в разговор один из генералов. — Схема, я бы сказал, классическая. Что-то подобное осуществлялось на всем протяжении военной истории, но только без танков. Однако времена теперь другие, все меняется.

Он хрипло кашлянул, затушив в пепельнице сигарету, и потянулся к графину, стоявшему на столе. Налив в стакан воды, генерал с наслаждением сделал несколько глотков, и кадык на его жилистой шее заходил взад-вперед.

— Может быть, и так, — протянул один из присутствующих, — однако не стоит думать, что русские так просто и поведутся на эту уловку.

— И что вы хотите этим сказать? — со снисходительным видом прищурился полковник, барабаня пальцами по поверхности стола.

— Ничего, кроме того, что уже сказал. Ну, если хотите, то все нужно тщательнейшим образом взвесить и продумать запасные варианты.

— Э-э-э, бросьте, генерал! — махнул рукой Диркер. — Если я что-то реализовываю, то о деталях всегда забочусь не меньше, чем о главном. Наша немецкая точность не позволяет нам идти на ненужный риск. Так что об этом волноваться не стоит.

Наступило недолгое молчание, во время которого каждый из присутствующих обдумывал предложенный вариант. Расстеленная на столе карта с маленькими цветными флажками приковала взоры офицеров.

— А как реально это все осуществить? — поинтересовался один из генералов. — Я, конечно, все понимаю, но на практике все это часто выглядит и происходит совсем не так, как на словах…

Однако Диркер ждал реакции командующего.

Фон Гинденбург задумался, барабаня по столу узловатыми пальцами.

— Идея, конечно, хорошая, слов нет. Но если это осуществлять по тому же самому каналу… Могут и не поверить!

— Я тоже думал над этим. Есть вариант, — улыбнулся полковник. — На этот счет я уже придумал кое-что, господин генерал. Имея хороший вкус и соответствующие возможности, всегда можно подать нужную информацию противнику так, чтобы, как говорится, комар носа не подточил. А эти возможности, смею вас заверить, у нас имеются. Без этого я не стал бы предлагать столь непростой вариант.

— В целом мне нравится. А детали надо все же уточнить, — усмехнулся генерал, всегда отличавшийся своей мелочностью и стремлением к детализации.

Биография Пауля фон Гинденбурга была во многом характерной для старого военного, служаки до мозга костей. Родился будущий генерал в городе Познань, окончил кадетский корпус, а затем в восемнадцатилетнем возрасте был определен в пехотный гвардейский полк. Принимал участие и отличился в австро-прусской, а также Франко-прусской войне. Участвовал в церемонии провозглашения Германской империи в Версальском дворце в тысяча восемьсот семьдесят первом году. После войны Гинденбург учился в Военной академии, затем был определен в Генеральный штаб, где служил под началом фельдмаршалов Мольтке, Вальдерзее, Шлиффена… Еще в восьмидесятых годах девятнадцатого века, находясь в Кенигсберге, работал над планом обороны Восточной Пруссии в случае вторжения русских войск. И вот теперь ему представилась возможность на практике показать правоту своих расчетов в отношении русских.

— Все детали, господин генерал, у меня готовы, прошу. — С этими словами полковник протянул ему черную папку с тисненным на ней орлом.

— Хорошо, мы это обсудим, — кивнул фон Гинденбург. — В целом я согласен.

— Не желаете ли кофе, господа? — Вслед за этими словами хозяина кабинета на стол был водружен поднос.

Генералы, попивая ароматный напиток, продолжали обсуждение плана и всей текущей ситуации. За окном слышались шаги колонны, проходившей через площадь.

— Вот они, наши немецкие солдаты, — удовлетворенно кивнул за окно командующий. — Я не сомневаюсь в том, что в этой войне мы поставим наконец точку. Жирную и окончательную.

— Все зависит от нас, господин генерал, — усмехнулся Диркер. — Именно от наших действий.

Глава 11

Так внезапно остановившийся на дороге немецкий обоз теперь включал в себя из «оригинального состава» всего одного человека — лейтенанта. Русские офицеры, успешно отправившие кайзеровцев на тот свет, теперь совещались — как же быть дальше? Они снова были в полном составе, оставшиеся в лесу присоединились к трио, совершившему этот дерзкий налет.

— Да о чем тут говорить! — горячился корнет Сурхайнов. — Надо выполнять свою задачу и не забивать голову лишними сомнениями. Сомнение — первый враг делу.

Офицер горел желанием действовать. Происходивший из кавказских горцев, Мурад Сурхайнов был типичным сыном своей земли. В полку его знали как человека доброго, отзывчивого, но чрезмерно горячего. Доброта его иногда граничила с наивностью, когда у товарища были проблемы, он готов был отдать последнее. Но в случае чего-то, хоть отдаленно затрагивающего его честь, офицер преображался так, что становиться у него на пути никому не рекомендовалось.

— Вас послушать, корнет, так мы должны лететь в пекло очертя голову, — усмехнулся прапорщик Несмеянов. — Я желанием погибнуть совсем не горю. В трусости, я надеюсь, меня никто не упрекнет, но вот действовать надо осторожно. Не для того мы здесь, чтобы банально ввязаться в стычку на вражеской территории и погибнуть, даже и не начав то дело, для которого здесь и находимся.

Павел Несмеянов, будучи человеком тонкой душевной организации, являл собой пример человека всесторонне развитого и образованного. Наша «ходячая энциклопедия» — так ласково называли его в полку. Будучи поэтом, художником, музыкантом, зная шесть языков, прапорщик обладал какой-то удивительной способностью убедить кого угодно в чем угодно. Но только не Сурхайнова.

Мнений по поводу того, как же им лучше поступить, возникло на удивление много. Однако большинство из них было либо слишком трудными, либо рискованными и маловыполнимыми. Поручику даже пришлось поспорить на предмет того, что риск — вещь, конечно, хорошая, но не всегда он, особенно лишний, к месту.

— Господа, я думаю, что мы поступим следующим образом, — наконец принял решение поручик, — нам следует переодеться в немецкую форму и согласно сопроводительным документам следовать к танку. Это не должно вызвать никаких подозрений у немецких патрулей. А уж мерзкий запах этого… керосина наверняка отобьет желание заниматься у них детальной проверкой. Если уж представился такой случай, то мы должны использовать его максимально.

— Согласен, — кивнул Булак-Балахович. — В нашем случае это единственно верный шанс. Не люблю я высоких и банальных выражений, но это — просто подарок судьбы. Проникнуть, так сказать, в логово зверя в его же шкуре! Очень даже неплохо. Ну, что ж — будем подбирать себе одежку. Один из кандидатов на тот свет, как мне помнится, был очень близкой ко мне комплекции.

— А я видел подходящий мне размерчик, — потер руки Кочнев.

За последующие полчаса отряд принял вполне немецкий вид, ведь до этого, в отличие от отряда прапорщика, мужчины были в простых полевых гимнастерках без всяких знаков отличия. «Преображение» сопровождалось веселыми шутками и смехом. По окончании процедуры Булак-Балахович стал лейтенантом, а Голицын — обер-лейтенантом.

— Ну, как я выгляжу? — поинтересовался Спицын у товарищей.

— Что можно сказать — настоящий тевтонский рыцарь! Вот только нос…

— А что — нос?

— Не арийской формы, — уточнил Несмеянов. — В форме одного земляного овоща.

— Это ты про картофель? — подключился к разговору подошедший Кочнев.

— Вот именно! — последние слова потонули во взрыве хохота. — И вообще, господа, нас понизили в званиях.

— Да тише вы, черти! — попытался приструнить разошедшихся товарищей Булак-Балахович. — Так нас живо тевтоны учуют.

— Ну, хорошо, это все понятно. Но вот что мы будем делать с пленным? — к Голицыну подошел хорунжий Зимин, который уже принял совершенно немецкий вид. — На кой черт он нам сдался? Да и вообще… утопит он нас. Одним словом, лишняя обуза.

— Возьмем с собой, — сказал офицер, окинув взглядом пленного. Тот, словно поняв, что речь идет о нем, впился глазами в поручика, словно магнетизируя его. — Глядишь, он нам еще и пригодится.

— А если попытается сбежать или предупредить своих? — не сдавался Зимин.

— Я ему сбегу! — с многозначительным видом провернул барабан нагана Булак-Балахович.

Пленный кайзеровец мрачно, с презрительным и в то же время полным страха выражением лица глядел на преобразившихся русских офицеров. Он, конечно, отдал бы сейчас все, чтобы исчезнуть отсюда, но сделать это не было никакой возможности. Приходилось покориться и выжидать удобного момента.

Теперь оставалось «убрать» место происшествия, перед тем как отправиться в путь. Сама местность идеально подходила для того, чтобы спрятать концы в воду. Находившееся рядом болото и стало последним пристанищем для порубанных немцев. Выполнив черную работу, офицеры присели отдохнуть.

— Да, видик у нас соответствующий, — критически осмотрев товарищей, произнес прапорщик Несмеянов.

— А что же вы хотели? Настоящие обозники, замызганные и неопрятные, — ответил Лихарев, счищая с рукава кусок болотной грязи. — Хотя почиститься все же надо.

— Мрачное место стало братской могилой для тевтонов, что ни говори…

— А где вы видели подобное место веселым? По мне, так самая пышная гробница — дерьмо, — театрально взмахнул рукой Лихарев. — Не все ли равно, где лежать? Поверьте, вас в свое время это уже нисколько не будет волновать и заботить. Тем более что более идеального места для сохранения бренных остатков, чем такая вот трясина, и не придумать. Здесь можно пролежать до второго пришествия. Вот, кстати, была история: во время осушения Пинских болот нашли нашего брата-гусара. Он утонул в трясине в тысяча восемьсот двенадцатом. Трясина, топь, полное отсутствие кислорода — и в результате сохранился, как огурчик. Сам не видел, но мне рассказывали люди, внушающие доверие.

— Господа! — произнес хорунжий Кочнев. — На войне, конечно, как на войне, однако я предлагаю закусить. Тем более что кроме провианта я нашел и вино.

— Вино? Неужели? — вскинулся Алексеев.

— Да вот, извольте видеть — четыре бутылки вина! Это уж, видимо, офицер постарался.

— Наверняка какое-нибудь пойло! — вставил Сурхайнов. — Разве немцы умеют пить? Ни-ког-да!

— И совсем даже наоборот! — откликнулся Кочнев. — Очень даже неплохое вино, извольте убедиться. Во всяком случае для наших походных условий вполне сойдет.

Проголодавшиеся офицеры решили, что и вправду лучше подкрепиться перед тем, как совершать дальнейшие героические действия. Был выставлен дозор, а остальные уселись в кружок и принялись закусывать, приправляя консервы вином, так предусмотрительно захваченным теперь уже в большинстве своем покойным противником.

— Все-таки что ни говори, а пить немцы не умеют, — покачал головой Сурхайнов. — Этой нации сама природа судила быть заурядными колбасниками, способными лакать лишь шнапс и пиво.

— А что плохого вы, собственно говоря, видите в пиве? — задал резонный вопрос Кочнев.

— Нет, абсолютно ничего, но ведь культура питья — это вещь врожденная. Это… — корнет пошевелил пальцами, подбирая соответствующий термин.

— Это призвание, — со смешком подсказал Несмеянов.

— Да-да, вот именно — призвание. Ни больше ни меньше. Ведь вы только вспомните, господа, как это все выглядело в мирное время! Сказка, а не жизнь. Пили много, я не побоюсь сказать — очень много, но ведь главного, — корнет постучал по груди кулаком, — не пропивали. Ведь как у нас в полку пелось:

— Пей, друзья, покуда пьется,

Горе в жизни забывай.

На Кавказе так ведется —

Пей, ума не пропивай.

— А продолжение помните? — подхватил Алексеев.

Может, завтра в эту пору

Нас на бурках понесут,

И тогда уже водки

Нам понюхать не дадут.

— Да, были времена… — мечтательно протянул Сурхайнов. — Сейчас вспоминаешь, и кажется, что все это происходило не с нами. И вообще — в другой жизни.

— А я, господа, твердо решил: кончится война — стану мирным человеком, — обвел взглядом товарищей Несмеянов. — Уходя на фронт, я обручился с… прекрасной девушкой.

— И кто же она, позвольте поинтересоваться? Ангел небесный?

— Почти. Впрочем, это неважно. Важно то, что я люблю ее.

— Насколько я помню, у вас, прапорщик, есть усадьба где-то в Крыму?

— Усадьба! — хмыкнул тот. — Это слишком громко сказано. Есть домик, небольшой, зато уютный. А место действительно невероятно красивое. Под Евпаторией. Горы, море, кусты роз… и мы вдвоем.

— Чем же заниматься будете?

— Учительствовать, — ответил прапорщик, откинувшись на траву и заложив руки за голову. — Ну, и еще есть кое-какие задумки.

— Ну-ка, поделитесь с товарищами. Нам же хочется знать, кем планирует стать наш героический коллега. Уж не скифские ли сокровища вы планируете отыскивать?

— Нет, этого у меня в планах нет. А вот по поводу прозы, которую, как мне кажется, я могу писать, некоторые соображения имеются. В этом я вижу свой путь, — приоткрыл завесу тайны Несмеянов.

— Ну что ж, пора отправляться, — заключил поручик. — Помните, господа, о том, что конспирация превыше всего. Одно неверное слово, и мы загубим дело.

Последующие сборы были недолгими. Спрятав все следы недавнего «происшествия», группа двинулась дальше, уже в новом облике. Плененному лейтенанту, теперь одетому в форму рядового, популярно и доходчиво объяснили правила «игры».

Отряд в немецкой форме продвигался в направлении нахождения дьявольской игрушки немецкого вермахта.

Через несколько километров дорогу преградил патруль.

— Недолго же нам пришлось беспрепятственно катиться по вражеской территории, — шепнул Кочнев.

— Ваши документы, — толстое лицо патрульного морщилось от «ароматов», исходивших от бочки.

— Прошу, — подал поручик бумаги.

Кайзеровец внимательно полистал документы. Все было в полном порядке. Фотографий, к счастью, тогда на документы не клеили.

— Куда следуете?

— Там все указано, — усмехнулся поручик. — Как и вы, выполняем поставленную задачу.

— Ну да, ну да… — кивнул немец. — Я смотрю, господин офицер, вы из Берлина. Акцент у вас типичный для той местности.

— Вы совершенно правы. Но мы ведь с вами не земляки?

— Э-э, нет, я родом из Тюрингии. Но пять лет, прожитых в столице, даром не проходят. Однако воняет эта ваша жидкость невероятно! Проезжайте.

Проехав старый каменный мост, переброшенный через узкую глубокую реку, группа поручика свернула на перпендикулярную дорогу и остановилась на отдых. Тем более следовало уладить кое-какие дела. Среди взятого с собой еще из-за линии фронта дорожного инвентаря у «интендантов» имелись три маленькие клетки. В каждой из них все это время, мужественно перенося все тяготы дороги, сидело по белому почтовому голубю. Один из них и должен был стать сейчас связным. Подобная связь активно использовалась еще с незапамятных времен. Кстати, именно почтовый голубь принес Ротшильду вести о поражении Бонапарта под Ватерлоо. В период Первой мировой «голубиная почта» активно использовалась разведкой и немцев, и русских. Поскольку почтари играли такую немаловажную роль в военных действиях, то и их жизнь здесь подвергалась немалой опасности. У немцев даже были специальные егерские подразделения, охотившиеся на русских крылатых почтальонов.

Булак-Балахович открыл клетку.

— Вылезай, пора браться за работу, — приговаривал он, извлекая птицу из-за решетки.

Тем временем Голицын мелким, четким каллиграфическим почерком написал записку. Бумажку он вложил в маленькую водонепроницаемую капсулу, прикрепленную к кольцу. В следующую минуту корнет надел кольцо на лапку голубю, и птица взмыла вверх. Сделав круг, голубь полетел домой, в расположение русских войск, в штаб генерала Жилинского. В записке поручиком указывались точные координаты танка. Естественно, они коренным образом отличались от информации, полученной русскими от пастора Бетке. Голубь стремительно нес свою ценную поклажу.

Глава 12

Остановившись в болотистой местности, отряд прапорщика развернул «беспроволочный телеграф». Болото было явно не самым подходящим для отдыха и деятельности местом, но оно имело главное преимущество — защищенность от посторонних глаз и ушей. А это сейчас являлось главным. Выход на связь со штабом был крайне важен для всей последующей операции. Сеанс связи прошел весьма результативно — прапорщик Сеченов получил шифрограмму из штаба о предполагаемом месте дислокации немецкого чудо-оружия. Теперь положение прояснилось. Во всяком случае, имелось конкретное местонахождение искомого объекта.

«Очень неплохо, очень неплохо!» — промурлыкал офицер слова из модной песенки. Он вдруг вспомнил, как эта песня звучала повсюду — в летних садах, ресторанах, доносилась из граммофонных труб с дач. С ней было связано еще одно приятное воспоминание. Летний вечер предвоенных дней… Встряхнув головой, прапорщик решительно сбросил c себя нахлынувшие воспоминания и вернулся к реальности. Разложив на коленях полевую карту, он углубился в изучение предстоящего маршрута. По всему выходило, что отряду придется идти через тыловые части, понятно, немецкие. Другого пути не было.

С наступлением вечера было решено отправить вперед, на дорогу, разведчика. Для этой цели как нельзя лучше подходил унтер Шестаков, единственный, кто кроме самого прапорщика разговаривал по-немецки.

— И где же ты, Шестаков, немецкому языку выучился? — поинтересовался прапорщик, массируя занемевшую ногу.

— А это, ваше благородие, жизнь научила, — хмыкнув, ответил унтер. — Она ведь и не такому научит.

— Как так? — раздались голоса. Команда у прапорщика подобралась бедовая, и в свободное время ребятам страсть как интересно было послушать «истории».

— Время пока есть, — сказал прапорщик, — так что спешить особенно не приходится.

— Ну, что же, ежели интересно, то скажу, — согласился унтер. — Табачок у кого найдется?

— А вот мой — вырви-глаз.

— У него не берите, мой табачок продирает до самых пяток.

Угостившись из протянутого к нему кисета, унтер ловко свернул цигарку.

— Я ведь до войны служил-то на границе, — приятным басом проговорил он, окинув взглядом слушателей. — Ну, а что такое граница, вы хоть знаете?

— Ну, а чего тут знать-то? — пожал плечами Лепехин. — Одна страна заканчивается, другая начинается.

— Начинается! Хе! — передразнил его унтер. — Поглядел бы я на тебя, куга зеленая, окажись ты на границе. Это ведь тебе не на фронте — стрелять в белый свет, как в копеечку. Вот мы сейчас с секретной целью во вражеском тылу находимся. А тогда ведь тоже служба вроде этой была. Ты, стало быть, на своей территории находишься, немец — на своей. А между нами контрабандисты и шныряют. Они ночью пробираются, а твое дело, значит, — сцапать их с поличным. Ночные дозоры, секреты, сторожи — чего только не бывало.

— Ну, а язык тебе на что немецкий?

— Как на что? — рассердился унтер. — Для того чтобы успешно границу охранять, мало сиднем сидеть. Вот был у нас на заставе тогда капитан Тимофеев — добрейшей души человек к солдатам. А с нарушителями был строг — не приведи Господь! Так вот он, бывало, говаривал: нарушение мало остановить — его надо предупредить. А что это значит?

— Что?

— Работа с местными — вот что. Причем как со своими, так и с теми, кто живет на той стороне границы. Вот тут уж без знания немецкого никак не обойтись. Ну, а у меня с малолетства к языкам талант имелся. Сосед у нас был, татарин, с его детьми я и игрался. И вот годика за три татарский язык выучил — только держись! Да, а на границе чего я тогда только не навидался! Городишко-то у нас был маленький, совсем даже захудалый, а такого ни в одном театре не увидишь.

— А ты сам-то в театре бывал? — иронично поинтересовался Сеченов.

— Ну, я, разумеется, не бывал, ваше благородие, — смутился унтер. — Так ведь я не об этом. Вот, к примеру, едет через границу господин. Солидный такой мужчина, плотный… с усиками. Одет, прямо сказать, с иголочки, одеколоном от него на версту пахнет, да. А среди вещичек у него смотрю — коробка с селедкой. Какого дьявола, думаю, ему селедку-то через границу пихать? Тем более что душок от нее пошел. Здесь надо обязательно поглядеть, что к чему. Беру я, значит, в одну руку эту самую селедку, а в другую ножик. Господин — в крик! Я, говорит, жаловаться на тебя буду, ты, говорит, мерзавец, за решеткой окажешься быстрее, чем я эту границу перееду. Кричит, надсаживается. Красный как рак стал.

— Ну, а ты чего?

— А я, стало быть, никакого внимания, — продолжил рассказ унтер, хитро поглядывая на слушателей. — Ошибусь, думаю, значит, так мне и надо. А сам селедке этой брюхо распарываю. И не прогадал!

— А чего ж там было-то?

— Чего? Камешки там, бриллианты, вот чего!

— Ну?

— Вот тебе и ну… Таким, значит, образом и учились распознавать. Граница, одним словом. Однако, ребята, таких историй у меня — море, а дело надо делать.

Через десять минут унтер Шестаков, еще раз проинструктированный прапорщиком, отправился на разведку. Вскоре его силуэт скрылся за деревьями. Сеченов, возвращаясь к костру, тихо шел по шуршащей под ногами траве. Окрестности постепенно тонули во мраке, в темном небе зажглись первые звезды. Усевшись на разостланную попону, офицер задумался.

— А вот еще… — зашевелился, не выдержав, еще один любитель поточить лясы. Солдат по фамилии Глазьев был призван из-под Астрахани. Происходил он из потомственных грузчиков и уже успел рассказать о том, что «и дед, и прадед — все были волжскими грузчиками». Выглядел он тоже под стать своей профессии — кряжистый, мускулистый, с широкой спиной и могучей шеей.

— Расскажу я вам, братцы мои, историю, — неторопливо, обводя всех пронзительным взглядом, сказал солдат. — История, что со мной случилась, тоже не абы какая. И хоть камешков там никаких не было, однако рассказать есть что.

— Ну, не тяни, рассказывай! — послышались голоса вокруг.

— Так вот, произошло это в одиннадцатом году. Тогда мы из Астрахани были в Нижнем, на ярмарке, значит. Не приходилось кому на ярмарках тамошних бывать когда?

— А чего? Мало ли ярмарок где проходит? — пожал плечами Сивоконь. — И чего там такого, в твоем Нижнем? Я, к примеру, там не бывал, ну и что там особенного?

— Особенного! Хе! — передразнил его Глазьев. — Таких ярмарок, как в Нижнем, нигде больше на свете нет. Это ж за день не обойти! Я даже говорить об этом не буду, пока сам не поглядишь, то и представить нельзя, да… Но я ведь не о том. Продали мы, значит, арбузы, воблу тоже сбагрили, и получил я денежки. Ну и кое-какую коммерцию мы с ребятами сварганили, да очень удачно. Поработал, как говорится, на славу, а теперь отдохнуть желаю! — встряхнул головой солдат. Он заулыбался, вспоминая былые годы.

— Ну, и что дальше-то было?

— А вот слушай. Встретил я на рынке цыганку. Эх, и девка же была — как сейчас вспомню, аж оторопь берет! — зажмурился рассказчик. — Золотая, одним словом, девка. Все при ней — и здесь, и здесь… Ну, я вокруг нее вьюсь, как пчела вокруг меда.

— А она-то что?

— Так и она тоже… Уж на что, казалось бы, цыганка, а втрескалась в меня по уши. Ну, это мне вначале казалось. Неделя, одним словом, пролетела, словно в тумане, — кабаки, рестораны и все в таком же духе. Все, что было у меня, как ветром из карманов выдуло. Короче говоря, расстались мы с ней. И просил я ее остаться — она ни в какую. Ну, понятно, что с меня взять — гол как сокол. Хотя, конечно, ежели бы я тогда за ум взялся — возможности были наверх выбраться… Только вот на прощанье пристал я к ней как банный лист. Погадай, говорю, мне, Зара. Так ее, значит, звали. А она руку мою взяла, поглядела и говорит: не буду я тебе гадать. Но все ж таки упросил я ее. Она мне, значит, и говорит: ждет тебя война большая, и пули вокруг тебя летать будут, как капли в дождь. И будет у тебя в самом начале войны случай, когда все товарищи твои полягут насмерть, а ты один в живых останешься. А вот что далее с тобой случится, об этом я тебе, Николай, не скажу, как ни проси… Какая война, думаю я себе, что за товарищи полягут? Кто ж тогда о войне скорой представление имел? Только вот так оно и случилось, как Зара мне и говорила.

— А что случилось-то? — поинтересовался голос в темноте.

— Как фронт на запад двинулся, пошли мы заставу германскую снимать. Неудачно тогда все пошло, вкривь и вкось с самого начала. Попали в засаду, всех побило — из пулемета посекли. На мне, ребята, ни царапины. Одиннадцать человек убитых, ни одного раненого, и я — живой. Вот оно как! — торжественно глянул Глазьев на слушателей.

— Бывает… — заключил Прокопенко.

— Ну, а эту цыганку, как ее… Зару-то ты встречал потом когда?

— Не приходилось.

Прапорщик, слушая вполуха солдатские истории, усмехнулся и, обхватив руками колени, уставился на пламя костра. Искры летели вверх, угасая и тотчас сменяясь новыми. Пламя бросало неровные блики, выхватывая из темноты лица солдат. Прапорщик провел по ним взглядом. Вот здоровенного телосложения белобрысый Глазьев, примолкший после того, как окунулся в воспоминания. Вот, подперев щеку рукой, вздыхает Заяц, пскович, находящий общий язык с любой, даже самой свирепой и дикой лошадью. Чуть дальше — Былинкин, уроженец Екатеринославщины, со свежим шрамом на щеке, еще не зажившим после сабельного удара…

С этими людьми ему предстоит еще немало пройти по чужим дорогам, чреватым самыми разными неожиданными поворотами. И кто знает, чем закончится их путешествие…

Мягкая ночная роса ложилась на траву, смешанные запахи разных трав плыли во влажном воздухе болота. Звякала тренога, доносился топот и фырканье лошадей. В ночи слышался протяжный свист какой-то птицы.

Так прошел час, два, три, наступило утро. Все расчетные сроки вышли, но Шестаков так и не появился. Всеми высказывались разные предположения, но легче от них не становилось. Что стало с унтером, можно было гадать, однако выходило так, что теперь оставалось идти без разведки. Но это — следующей ночью.

Глава 13

Мужчину, шедшего по дорожке, усыпанной гравием, трудно было спутать с представителем какой-то другой профессии: с первого взгляда любому было понятно, что перед ним — священник. Одежда, белый воротничок, а главное — специфическое, постное выражение гладко выбритого лица — безошибочно выдавали в нем типичного прусского пастора.

Фольварк, на котором проживал представитель богоугодной профессии, находился в прифронтовой полосе, и хоть грохот орудий здесь не был слышен, атмосфера войны не могла не ощущаться в этой симпатичной местности. Многие из прихожан пастора покинули свои жилища, убоявшись наступающей русской армии. Сам же священник уходить на запад не спешил. Старинная готическая церковь, уже несколько столетий протыкающая небо острым шпилем, была его рабочим местом. Рядом с храмом размещалось небольшое деревенское кладбище. Именно здесь и сейчас во время досуга и трудился священник.

Идя по кладбищенской дорожке, он уверенно направлялся к знакомому ему месту. Это, в общем-то, и неудивительно — деревенский священник, будь он протестантским, католическим или православным, неважно где — в Пруссии, Испании или России — обычно прекрасно знает не только всех своих прихожан, находящихся в здравии, но и тех из них, кто сменил свое земное существование на небесное. Служителю культа приходится столь часто провожать в мир иной многих своих прихожан под слезы и рыдания их родственников, говоря до боли знакомые всем фразы типа: «из земли вышел и в землю отыдешь». Так что расположение могил на кладбище и имена тех, кто возлежит под крестами и могильными плитами, батюшке, ксендзу и пастору прекрасно знакомы.

Могила, к которой он подошел, была свежей. На мраморном кресте золотилась надпись: «Барон Корф 1870–1914. Упокой господи его душу. Память родных и близких. Скорбим, тоскуем, помним». Кроме таких классических надписей на кресте можно было увидеть изображение фамильного герба представителя древнего рода. На щите под павлиньими перьями располагалась согнутая рука, держащая зажженный факел. Руке, видимо, нелегко было держать этот груз, так как она была насквозь пробита стрелой. Многие неопытные в геральдике люди часто при жизни барона интересовались происхождением такого странного герба, так что Корфу неоднократно приходилось рассказывать любопытным старинную семейную легенду.

В ней говорилось о том, что еще в тринадцатом веке один из предков барона участвовал в штурме вражеской крепости. Укрепление хоть и было деревянным, однако взять его крестоносцы, в рядах которых и сражался славный предок, не могли. Ни штурмы, ни стенобитные машины, ни долгая осада — ничто не помогало. И тогда пращур, рискуя своей драгоценной жизнью, изловчившись, подобрался к стене и зажег ее с помощью факела, несмотря на то что сам был ранен вражеской стрелой. В результате возник пожар, и вскоре защитники попросили мира. После удачного похода великий магистр и наградил героя титулом и, соответственно, гербом.

Священник, достав из ведра кустики цветов, принялся с помощью маленькой лопатки украшать последнее пристанище представителя старинного рода, высаживая на могиле незабудки и лютики. После получаса стараний могила выглядела весьма приятно. Добровольный садовник кроме общего украшения и уборки территории ухитрился выложить из небольших цветных камней инициалы барона.

По дорожке, идущей в центре кладбища, двигалась чья-то фигура. К пастору приближался мужчина среднего роста и крепкого телосложения. Его загорелое лицо украшали пшеничного цвета усы, лихо закрученные вверх. Одет он был в егерский наряд: высокие сапоги, элегантную охотничью куртку, непромокаемые штаны. Увенчивала голову шляпа с пером в тулье. На плече егеря висело ружье, на поясе — патронташ. В охотничьей сумке — ягдташе, судя по ее виду, явно лежали какие-то лесные трофеи. Правда, время для охоты теперь, особенно если учитывать прифронтовое положение территории, было явно не самым подходящим.

— Добрый день, господин пастор! — приветствовал он «земледельца», согнувшегося над холмиком. — Я вижу, кроме забот духовных, вы не брезгуете и мирскими?

— Здравствуйте, господин Леер, — широко улыбнулся, разгибаясь, священник. — Вы правы. Живем-то мы на земле, поэтому от забот повседневных никуда, конечно, не деться.

— Да, вам сейчас особенно нелегко приходится, — сочувственно покачал головой гость. — Ситуация ведь мало способствует, что называется, мирному труду. Если нам, особам, так сказать, светским, не привыкать тащить груз и военный, и мирный, то как быть священнику? Особенно когда ты видишь, как гибнут люди, рушится все то, что создавалось годами, не так ли?

— Именно, именно так, — согласился хозяин усадьбы. — Однако на все воля Божья. Только ему там, на небесах, понятно, почему так, а не по-другому происходит в мире под луной. Все, что творится сейчас, я рассматриваю не иначе как плату за наши, людские грехи. А как же еще? Ведь вы только взгляните — двадцатый век, такое развитие техники… Казалось бы, навсегда отступили темные образы прошлых веков, и человечество должно мирно трудиться на благо себя и ближнего. Ан нет — снова, как и столетия тому назад, народы ополчились друг на друга, и конца-края этому не видно.

Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что и пастор, и его собеседник, говоря о таких серьезных вещах, произносят слова с какими-то легкими улыбками.

Слушая священника, егерь кивал. Перо на его охотничьей шляпе при этом подрагивало от ласкового ветерка.

— Ваша правда, господин пастор. Эти слова да в уши бы сильным мира сего!

— Увы, они слышат только себя, — все с той же странной усмешкой сказал священник. — Однако что же мы стоим? Так ведь гостей не принимают. Прошу в мою скромную хижину.

Вымыв руки под краном, пастор тщательно вытер их и вместе с гостем поднялся по ступенькам на крыльцо.

— Смотрю я на ваше хозяйство и диву даюсь, — сказал, окинув взглядом пасторский сад и огород, егерь. — Как у вас на все это времени только хватает?

— С помощью нашего Господа на все можно отыскать время.

Войдя в дом, пара прошла в гостиную, где пастор угостил гостя домашним пивом. Егерь, в свою очередь, рассказывал об охотничьих успехах.

— Соколиная охота — это же просто сказка, — улыбаясь, произнес он. — Издревле этот благородный вид охоты ценится за высокие эстетические качества. Достаточно раз увидеть нападение сокола со сложенными крыльями в синем небе и все — можно «заболеть» этой охотой на всю жизнь.

— Вас послушаешь, господин Леер, и сам чувствуешь — еще немного, и действительно можно заболеть самому соколиной охотой, — лукаво произнес пастор.

— Что вы! Это не увлечение — это страсть, это поэзия, — живо ответил собеседнику любитель охоты.

— Но ведь насколько я знаю, это непростое занятие, требующее терпения.

— Безусловно, — подтвердил охотник. — Содержание, тренировка, «вынашивание» ловчей птицы — долгое и сложное занятие. Птицей надо заниматься постоянно, держать и кормить ее в неохотничий период, следить за ходом линьки, устраивать на зиму, отдавать значительную часть своего времени. Такое под силу не каждому хотя бы из материальных соображений. Это обстоятельство издавна определило соколиную охоту как привилегию знати. А известно, что любая привилегия может быстро превратиться в моду и повлиять существенным образом на изменение первичной сущности и смысла явления. Именно это произошло с соколиной охотой. Мода на это занятие превратилась из спорта в что-то среднее между обязательным ритуалом для знати и балами, где можно и других посмотреть, и себя показать.

— У каждого свои устремления, — покачал головой пастор. — А я все же очень обеспокоен судьбой фольварка. Вы посмотрите, что делается! Сейчас никто не может дать никакой гарантии, что произойдет в следующий час, разве не так? Вот и здесь — мол, не дай бог, артналет. Нет, я в этом смысле чувствую себя, как на углях.

— Думаю, что скоро тут не будет ни одного русского, — улыбнулся егерь, вытаскивая из ягдташа несколько подстреленных голубей.

— О, да у нас дичь! — воскликнул хозяин дома.

— Причем вообразите себе, господин пастор, что иногда на охоте можно встретить весьма примечательные открытия, — рассказывал егерь. — К лапке одного из голубей было прикреплено вот это… — с этими словами он продемонстрировал ту самую записку, посланную Голицыным.

— Вот и прекрасно, что вы ко мне зашли, господин Леер. Тем более с вашими чудесными трофеями, это так кстати. Сейчас распоряжусь кухарке зажарить голубя! — улыбнулся хозяин. — У меня как раз настоящий мозельвейн припасен!

— Зачем, господин пастор? — ухмыльнулся любитель охоты. — Я совершенно не вижу в этом никакой необходимости. Этим блюдом лучше угостить глупых русских… Я о голубе, а не о мозельвейне!

— Что вы имеете в виду? — вопросительно взглянул священник.

— Всему свое время. Кстати, сообщу вам приятное известие: Пауль фон Гинденбург удовлетворил вашу просьбу. Вы будете направлены в Берлин, в наш Генштаб.

— Прекрасно, прекрасно, — оживился пастор. — Да, вы и в самом деле меня порадовали. Но все же у меня возникают опасения по поводу моего скромного жилища.

— За фольварк, кирху и все остальное не волнуйтесь, — уверил его егерь. — Они ни в коем случае не пострадают.

— Когда я могу туда отправиться? — возбужденно спросил пастор. Было видно, что известие произвело на него сильное впечатление.

— Да хоть завтра… — развел руками егерь. — Но сперва надо разобраться с голубем.

Глава 14

Отряд поручика, переодетый в немецкую форму, продолжал движение, сопровождая ценный груз — бочку с керосином — в компании пленного германца. Несколько раз на пути группы попадались немецкие дозоры, но все пока обходилось. Офицеры не теряли времени даром, собирая информацию. Они зарисовывали схемы укреплений, записывали, какие воинские части противника встречаются на пути, что легко устанавливалось по кокардам, шевронам и форме, поскольку у каждой части имелись свои знаки отличия… Короче говоря, работы хватало. Голицын, сидя в повозке, вел разговор с германцем. Тот оказался забавным собеседником.

— Если в жизни, — говорил лейтенант, — мы наблюдаем сплошь да рядом, что один человек возвышается над другим, то почему более сильная и более умная нация неспособна возвышаться над другой, ослабленной физически и умственно… Разве вы осмелитесь отрицать породу аристократии?

— В отношении племенного скота вы правы, — возмутился Голицын. — Тут я с вами согласен, что племенные быки имеют право на содержание в улучшенных коровниках, но… Люди не скоты!

Поручик вглядывался в изъятую у офицера карту Восточной Пруссии. Превосходная топографическая карта, изданная для офицеров рейхсвера еще в 1907 году, когда кайзер проводил в Пруссии маневры своей армии, чтобы попугать Россию. Карта указывала и все фортеции близ Мазурских озер.

— Когда вы нас ждали? — поинтересовался Голицын. Имея в виду наступление Северо-Западного фронта.

— На сороковой день после начала у вас мобилизации, учитывая русскую неорганизованность, — последовал ответ. — За этот срок, пока вы обычно наматываете портянки, мы бы успели разделаться с Францией.

— Значит, мы появились вовремя, — заметил поручик. — Кстати, Япония объявила вам войну… Как вы к этому относитесь?

— Никак! — хихикнул офицер. — Японцы не полезут штурмовать Берлин, у них свои интересы в Азии. Вот уж из-за японской угрозы мы, немцы, плакать не будем!

Говоря о «сорока днях», пленный подразумевал «чудо стратегической мысли всех времен и народов» — план Шлиффена. Автор — граф Альфред фон Шлиффен, начальник Германского генштаба в 1891–1906 годах, решил бить противников по частям — сначала нанести поражение Франции, потом сокрушить Россию. Эта возможность рассчитывалась из того, что восточный колосс в силу протяженности путей сообщения и их плохого состояния не смог бы отмобилизоваться ранее шести недель с момента объявления войны, между тем как европейским странам требовалось для этого всего две недели. Поэтому планировалось сразу же бросить почти все силы немецких войск против Франции, оставив всего одну 8-ю армию под командованием фон Притвица для защиты от русских Восточной Пруссии и корпус в Силезии. Германцы смело шли на оголение восточных границ — во-первых, с юга помогли бы австрийцы, а во-вторых, русских войск ранее сорокового дня мобилизации там не ждали. Покончив же с французами в течение этого срока, основные силы германцев согласно плану следовало перебросить на восток и разгромить русских.

— Идеально придумано, — хмыкнул Булак-Балахович, слушая немца. — Мне это напоминает игру, пускай и военную, где все вычислено и распланировано идеально. Учтены, казалось бы, все непредвиденные обстоятельства. Продуманы запасные варианты и так далее. Но вот когда дело доходит до реальности…

— Да, с реальностью оказалось не все так просто, — подтвердил Голицын. — План Шлиффена красив, но рискован. Во-первых, для успешного начала сокрушения Франции требуется вначале сокрушить Бельгию, имеющую пусть небольшую, но современную армию и ряд первоклассных крепостей. Во-вторых, вторжение в нейтральную Бельгию означает грубейшее нарушение международных норм и договоров, давая повод другим странам, в том числе даже и США, выступить на стороне Антанты. В-третьих, восточные окраины империи остаются на несколько недель почти беззащитными — особенно Восточная Пруссия и Силезия, для надежной обороны которых от русских войск сил явно недостаточно. В-четвертых, сами французы могут надолго связать немцев боями, пусть и оборонительными, не позволяя вовремя высвободить войска для перенесения направления главного удара на восток.

— Естественно.

— Самым же слабым местом плана Шлиффена был его второй этап — удар по России, — продолжал поручик, насмешливо поглядывая на кайзеровца. — Если кампанию во Франции, может, и реально было завершить в пять недель, то восточную кампанию уложить в какие-то сроки возможным не представляется. Даже если допустить, что будет одерживаться победа за победой, продвижение в глубь Российской империи для немецкой армии смертельно опасно.

— Мы надеялись за кратчайшее время окружить французов — в Северо-Восточной Франции должен был произойти небывалый разгром. Но мы и представить себе не могли, что вам удастся так быстро отмобилизоваться, — сокрушенно развел руками немец. — Правительство нас обмануло. Оно говорило, что русские пушки стары, солдаты не умеют стрелять, снаряды не рвутся — а я видел, как ваша батарея без пристрелки сразу осыпала с высоты трех метров шрапнелью наши окопы. Солдаты выскакивали из них, как из ада, но никто не ушел. Они завалили рвы своими трупами, и в полчаса от целого полка осталось только семь человек. Нам лгали, нас успокаивали, а вы втихомолку за эти десять лет создали такую артиллерию!

Некоторое время ехали молча. Обоз миновал развилку дороги и, переехав по мостику заросшую лопухами канаву, снова свернул на лесную дорогу. Через полчаса добрались до опушки. Навстречу подул теплый ветер, глухо зашумели деревья. В той стороне, где мерцал огонек, отрывисто залаяла собака. Большая черная птица снялась с дерева и, тяжело хлопая крыльями, полетела куда-то. Лошади подняли головы и тревожно всхрапнули.

Вечерело. Было решено остановиться на постой на встретившемся небольшом польском хуторе из шести домов.

— Хорошее хозяйство, — произнес, оглядывая постройки, корнет. — Коптильня, винокурня, рига, молотилка…

— Хозяева крепкие, — в тон ему сказал поручик.

Как и ожидал Голицын, хозяева-поляки не слишком-то были рады «немцам». Учитывая историческую вражду двух народов, удивляться этому не приходилось. Однако понятно, что свою неприязнь к тевтонам, особенно в условиях военного времени, им пришлось запрятать поглубже и растягивать губы в улыбках. Был накрыт стол, где, выпив, кайзеровец проявил себя во всей красе. Пьяным он попадал в свою сущность редкого морального урода.

— Польские свиньи! — кричал он, испытывая крайнюю радость от возможности безнаказанно оторваться на безответных хозяевах. — Да вы мне ноги целовать должны!

— Каков мерзавец, — покачал головой Белый. — Они его поят-кормят, а он…

— Да с ним все понятно: законченный негодяй, — махнул рукой поручик. — Я вот смотрю на хозяев. Сдается мне… хотя даже не знаю, что.

Поляки действительно вели себя как-то странно — складывалось такое впечатление, что они скрывают некую тайну.

На ночлег большая часть отряда разместилась по крестьянским домам, а Голицын, Булак-Балахович и немец расположились на сеновале. Офицеры договорились сторожить пленного по очереди, делая вид, что спят. Лейтенант никакого доверия не вызывал, глядел, словно волк из лесу. Легли так, чтобы контролировать немца в случае чего, хоть тот и был связан.

Поручик, лежа на мягком, душистом сене, прислушивался. Рядом ровно дышал корнет, чуть дальше храпел германец. Сквозь эти звуки на улице, за дверями, послышался какой-то шорох. Голицын насторожился. Через пару минут дверь еле слышно приоткрылась, и в проеме, лежа на боку, Голицын увидел перекошенное злобой лицо незнакомого человека. Все произошло мгновенно. В огромных мосластых руках поручик увидел вилы, которые незнакомец, коротко размахнувшись, всадил в грудь немецкому офицеру. Придушенный всхлип свидетельствовал, что удар пришелся как нельзя точно. Следующий удар должен был получить корнет, но Голицын перехватил смертельное сельскохозяйственное орудие.

— Станислав! — вскрикнул он. С первого мига стало понятно, что одному со здоровяком можно и не справиться. Вскочивший корнет подключился к нейтрализации мастера «виловых ударов».

Меньше чем через минуту нападавший, на котором красовалась форма немецкого кирасира, был скручен, однако повел себя крайне забавно. Запас бранных русских выражений у здоровяка оказался просто-таки неистощим. Он-то и выдал его с головой. Офицеры даже заулыбались, хоть ситуация мало располагала к веселью.

— Да свои мы, браток, — улыбнулся поручик. — Ты кто? Откуда?

— Сволочи немецкие! — продолжал разоряться скрученный незнакомец. — За дурака меня принимаете? Убью! — всеми силами он пытался вырваться и на практике осуществить свою угрозу.

— Ну, хорошо, дядя, смотри, — Голицын расстегнул ворот и извлек подаренную Ольгой ладанку святого Георгия и православный крест.

— Чего… — несколько растерялся незнакомец.

— Лейб-гвардии Н-ского гусарского полка поручик Голицын, — представился офицер. — А это мой товарищ, лейб-гвардии корнет Булак-Балахович. Ясно тебе, наконец?

— Ваше благородие… это как же? Царица небесная… — Неизвестного это известие ошарашило до крайности. Испытываемое чувство с легкостью можно было бы сравнить с чувством, испытываемым после удара оглоблей по голове. — На вас же форма германская!

— А на тебе какая? — резонно вопросил корнет.

Незнакомец в изумлении осел на землю.

— Заклинило дядю намертво, — хмыкнул Булак-Балахович, глядя на ничего не понимающего здоровяка.

Перед офицерами был не кто иной, как унтер-офицер Шестаков из группы прапорщика, посланный в свое время на разведку и пропавший без вести. Это он и поведал господам офицерам, окончательно убедившись в правдивости сообщенного ему неожиданного известия.

— … и когда я, значит, осмотрел дорогу и уже возвращался, наскочил я на немецкий патруль, — рассказывал унтер. — Так-то все честь по чести, одет я, как видите, в германскую форму кирасир, однако же прокололся.

— И как же это тебя, братец, угораздило?

— И не спрашивайте, ваше благородие, — сокрушенно махнул рукой Шестаков. — Разговариваю я с ними, ну, конь мой, возьми, да и дерни. Я его по матушке-то обложил, машинально. Язык прикусил, да поздно.

— Не повезло, а, Станислав? — хохотнул Голицын.

— Меня, конечно, связали, да… Ну, где ж германцу супротив русского совладать! — хмыкнул Шестаков, потирая здоровенный синяк на лбу. — Одним словом, распутался я, да и бежал. Погоню наладили, стрельбу, но мне ведь лес — дом родной. А им на лошадях никак неспособно. Вот добрался до хутора, обсказал, что к чему, спасибо, люди добрые укрыли. Хоть под немцами живут, а ненавидят их люто!

— А это кто ж тебя приложил так? — кивнул корнет на «травму». — Патруль, что ли?

— Он самый, — смущенно подтвердил унтер. — Когда вязали…

— Как, ты говоришь, фамилия твоего прапорщика? — удивленно переспросил Голицын у унтера.

— Сеченов. Прапорщик Сеченов, ваше благородие, — ответил тот. — А что?

— Да нет, Шестаков. Ничего…

«Не иначе родственник, — подумал поручик. — Я же помню, как она сама рассказывала, что у нее военных чуть ли не половина родни».

— Так где ты их оставил? — спросил Булак-Балахович.

— Так я покажу, ваше благородие. Карта есть?

— Показывай, — Голицын развернул трофейную карту.

— Вот это самое урочище, — ткнул Шестаков своим коротким пальцем.

— Так это что же получается? — задумался поручик. — Полтора дня пути.

— Ну да… Кстати, ваше благородие, у них беспроволочный телеграф с собой, — сообщил унтер.

У Шестакова теперь отпали последние сомнения, и он, окончательно поверив, что перед ним свои, рассказал все, что ему было известно о танке. Вот эта информация стала для поручика полной неожиданностью. Ведь он-то доподлинно знал о том, что чудо-оружие совершенно в другом месте!

— Танк наверняка там! — убеждал Шестаков. — Ну, не я же это придумал, и не пленный нам это сообщил, ваше благородие. Из штаба сообщили.

— А они откуда узнали? — уставился на него Голицын.

— Не могу знать, ваше благородие! — пожал плечами унтер. — Об этом нам не докладывали.

— Да-а-а, — протянул поручик. — Весело, нечего сказать…

— Мне кажется, это ловушка, Сергей! — покачал головой Булак-Балахович. — Не иначе. Я такие вещи сразу чую.

Поручик задумался. Что же делать — изменить маршрут? Но ведь нет гарантий, что неизвестный ему прапорщик Сеченов до сих пор в том урочище… А может быть, связаться с ним по беспроволочному телеграфу и сообщить об ошибке штаба? Но неизвестно время выхода в эфир прапорщика и частота, на которой вещает. Да и самое главное: где взять еще один беспроволочный телеграф?

Глава 15

Раннее утро только начинало освещать изрытую снарядами, перепаханную свинцом землю. Серое небо медленно, как бы нехотя светлело, но было затянуто серыми, тяжелыми тучами.

На командном пункте немецких позиций в это время присутствовали несколько штабных офицеров во главе с полковником Диркером. Немецкая педантичность отлично проявилась в оборудовании КП. Несмотря на весьма скромную обстановку, все здесь было сооружено надежно, добротно, крепко и находилось строго на своих местах. Офицеры вполголоса переговаривались, став по обе стороны от полковника, рассматривавшего в бинокль русские позиции.

— Последняя попытка противника продвинуться на нашем участке фронта дорого нам обошлась, — сообщил майор своему соседу, прибывшему из другого района.

— Но ведь вы успешно отразили это стремление их закрепиться на высоте.

— Успешно! — криво улыбнулся майор. — Нам удалось отбросить их на прежние позиции, но если еще пару раз придется возвращать этих сибиряков на исходные точки, то у нас просто не останется солдат. Это все я называю пирровой победой в полном смысле этого слова.

— А как все происходило? — спросил собеседник.

— Это сущие дьяволы, ни больше ни меньше, — развел руками майор. — Мы прекрасно укреплены здесь. Сам рельеф местности значительно помогает нам в деле обороны этого участка. Однако им удалось перерезать колючую проволоку и нейтрализовать большую часть пулеметов. Только невероятными усилиями мы отбросили их назад. Это еще что! — он криво усмехнулся. — Я уже не говорю об их штыковых атаках. Вы знаете, что это такое?

— Я слышал… — проговорил его собеседник. Будучи человеком «глубоко» штабным, он по роду деятельности слышал или знал практически обо всем, что касалось войны, но сам лично в этих процессах участия не принимал.

— Слышать! Слышать и видеть… Даже невозможно представить себе, что это такое. Благо что войны теперь стали другими, не то что прежде, когда одно сражение вполне могло решить судьбу всей войны. Тогда часто от одного человека зависело все. Сейчас ни от кого уже ничего не зависит.

— Ну, это вы хватили…

— Хорошо, согласен, я немного увлекся. К счастью, рукопашных теперь немного. Война позиционная и по нескольку месяцев может проходить в окопах, когда противник вяло или активно перестреливается, при этом практически не сходя с места. Таковы времена, такова специфика новых условий. Это можно принимать или нет, но это факт, это, так сказать, данность. И вот если наш немецкий солдат, сидя в окопах, чувствует себя, скажем так, нормально, то эти русские — совсем другое дело.

— И в чем же здесь такое отличие? — с интересом взглянул на него собеседник. — Что же в них в этом смысле особенного? Неужели они чувствуют себя по-другому?

— Вот именно! — подтвердил офицер. — Вот именно — по-другому. В природе русского заложено — действовать. Его угнетает долгое бездействие и сидение на одном месте. За долгое время ничегонеделания они становятся просто одержимыми. Когда эта масса солдатни ринется в штыковую атаку, то, скажу я вам, становится страшно. И выдержать штыковую атаку русских не способен в открытом бою почти никто.

— Так уж и никто?

— Да-да! Конечно, если их встретит на пути массированный пулеметный или орудийный огонь, тогда другое дело. Но в открытом бою равных им нет. И я в этом убедился.

Тем временем Диркер долго, не отрываясь, рассматривал такие близкие позиции русских. Ему нужно было изучить их не из праздного любопытства — на это у него были свои причины. Командный пункт стоял на скате лесистого холма. У его подножия пологой дугой изгибалась река, справа находился старый деревянный мост. За ним на другой стороне реки виднелась изломанная линия германских окопов. Левее вился быстрый ручей, впадающий в речку, еще левее за ручьем чернели сгоревшие здания фольварка. Когда-то это были красивые строения под высокой черепичной крышей, теперь от них остались лишь закопченные стены. Шагах в четырехстах от руин начинались позиции русских войск.

В любой войне хуже всего — оказаться хутору, деревне или городу прямо на линии фронта. Это всегда было бедствием для каждого жителя, проживавшего в таком населенном пункте. Разорение, пожары и разрушение — непременный итог в подобной ситуации. Но войны начала двадцатого века побили все рекорды. Артиллерия превращала целые города в страшные руины, где подчас из живых и уцелевших оставались только собаки.

— Они подготовились неплохо, — сквозь зубы проговорил полковник, наконец оторвавшись от бинокля. — На этом участке у них три ряда траншей, пулеметы… По нашим сведениям, русские уверены, что прорвать фронт пехотными цепями, даже после артподготовки, не получится — любая атака захлебнется.

— Я сказал бы, что они недалеки от истины, — усмехнулся чуть заметно уголком рта один из офицеров. Плотный, коренастый, он смотрел с ироническим прищуром. — Ничего принципиально нового здесь нет. Это и так понятно любому мало-мальски знакомому с военным делом человеку.

— Естественно, прорыв представляет собой непростую задачу. С этим никто пока не спорит, — продолжил Диркер. — Но наша задача — изыскать эту возможность. И она есть — будь у нас танк, все могло бы пойти иначе. С этим универсальным оружием ситуация резко бы изменилась. Полевой артиллерией, господа, эту махину не остановишь, а крепостной, способной пробить броню у русских на этом участке фронта, не имеется.

Об этом полковнику Диркеру было прекрасно известно по сообщению одного скромного прусского пастора.

— К сожалению, пока разработка и производство танков находятся в начальной стадии, — подал реплику офицер. — Я ознакомился с тем, что обещает эта техника. Да, стоит признать, что в перспективе танки дадут очень многое тем, кто их использует на полях сражений. Но пока… — он развел руками. — В этой войне они, видимо, еще не сыграют роли, уготованной им в будущем.

— Ничего, — усмехнулся Диркер. — Не стоит делать столь поспешных выводов. Можете быть уверены, эта война станет неплохим полем для наших танков. Время работает на нас.

Пройдясь по помещению, он присел на стул.

— А у меня, господа, в такую погоду всегда начинает ломить простреленную ногу, — сказал Диркер, массируя голень. — Сырая погода здоровья не приносит. А стояние на месте только усиливает тоску у нашего солдата. Я вообще считаю бесполезным и даже вредным это бессмысленное сидение в окопах. Как оно может подействовать на солдатский дух? Я вам скажу: уничтожающе. Воину нужно двигаться, причем двигаться вперед. Если этого нет, то он превращается в тряпку.

— Безусловно, — поддержал его рыжий майор. — В каждой войне стояние на месте к добру не приводит.

— Вот мы с вами и должны искать и находить все возможные варианты для того, чтобы застоя не происходило, — авторитетно заявил полковник.

В дверь постучали.

— Разрешите войти, господин полковник? — на пороге появился посыльный. — От командующего, с пакетом, — протянул он донесение.

— Давайте сюда, — нетерпеливо взял пакет Диркер. — Вы свободны.

Вскрыв пакет, полковник углубился в текст.

— Ну, вот и отлично. Все готово, господа офицеры, — радостно сообщил он стоявшим рядом.

Причин для радости у полковника было достаточно — его предложение было принято. В полученном пакете от фон Гинденбурга подтверждалось: чтобы дезинформировать русских, в нужном месте решено поставить муляж. В штабе согласились с тем, что противник непременно будет заниматься поисками технической новинки — как же без этого? Вот для этой цели и должен служить «учебный макет». Его русские и должны будут «отыскать», и в этом им ни в коем случае не надо препятствовать. А русский отряд, высланный на поиски танка, должен еще раз дезинформировать свое командование о месте прорыва — в общем, все, как и предлагал командованию Диркер.

Кроме того, практическая реализация проекта, как с радостью убедился полковник, тоже двигалась быстро. Как сообщил фон Гинденбург, муляж уже готов. И в самом скором времени должен быть доставлен по железной дороге. Умельцы-профессионалы, которым была поручена сия работа, выполнили ее на совесть.

Впрочем, в Германии по-другому обычно и не бывает. Дотошные немцы к своей работе испокон веку относились в высшей степени ответственно. Они на совесть строили дома, делали колбасу и на совесть убивали на войне. Все было сделано отлично. Так что танк получился искусной копией из фанеры, в натуральную величину. Естественно, копия была несамоходной и своими силами передвигаться не могла. Но этого от нее никто и не требовал.

Кроме того, командующий сообщил, что ловушка с танком на контроле у самого Мольтке-младшего — начальника германского Генштаба, одной из самых влиятельных фигур в германском рейхсвере.

«Уж если дело контролирует Мольтке, оно не может не удаться! — удовлетворенно усмехнулся полковник. — После того как он с присущей ему энергией и решительностью взялся за исправление дел здесь, в Восточной Пруссии, мы вправе ожидать подвижек. Это дело мне очень по душе, черт возьми!»

— Кстати, достаточно ли у нас керосина? — поинтересовался Диркер у одного из офицеров.

Тот являл собой типичный пример интенданта: толстый, спокойный, с маленькими глазками. Таким от рождения милей склады и учетные книги, нежели звон оружия и взрывы снарядов. Пускай он и военный, пускай он и в действующей армии, но его стихия — не сражения.

— Заказано десять бочек, — ответил тот. — Этого количества вполне хватит, — он достал из нагрудного кармана небольшую пухлую книжечку и, заглянув в нее, сообщил: — Да, все правильно. Девять из них уже прибыли. В самом скором времени ожидается последняя. Наша служба, как видите, работает точно.

— Хорошо. Этими качествами вы всегда отличались, и это не может не радовать, — кивнул полковник. — Необычайно приятно наблюдать, когда человек находится на своем месте и оправдывает его в полной мере. Ну что же, таким образом, можно начинать. Через два-три дня русские наверняка убедятся, что мы планируем наступление именно здесь.

Глава 16

Отряд прапорщика ждал пропавшего Шестакова почти сутки. Нельзя сказать, что ожидание было приятным времяпрепровождением. Лагерь отряда расположился на местности, малопригодной для бивуака. Впрочем, выбирать особенно не приходилось, так что они довольствовались тем, что было.

Мучали комары. В этой низменной и болотистой местности их оказалось несметное количество. Тучи комаров летали над головой, лезли за шиворот, в рукава и глаза. И при всем этом каждая из этих тварей старалась укусить. Приходилось мучаться с крылатыми кровопийцами в одной компании. Болотные испарения, роса делали стоянку совсем неуютной…

Вечером группа наконец отправилась в том самом направлении, где, по мнению штаба и в соответствии с полученными данными, находился танк.

Теперь маршрут по малонаселенной местности кончился, и отряд оказался в самой гуще событий. Прифронтовая полоса во все времена всех военных действий представляет собой весьма беспокойную территорию. Оно и понятно — линия фронта может оставаться некоторое время на месте, а может и сдвинуться в сторону почти мгновенно. То же самое сейчас и творилось на территории части Восточной Пруссии. Положение немецких войск было неопределенным. После недавних успехов в продвижении русских на запад многие местные жители серьезно задумались. И несмотря на то что новый командующий фон Гинденбург твердо пообещал в самое ближайшее время восстановить пошатнувшиеся позиции и отбросить противника на восток, теперь никто не мог быть уверен в завтрашнем дне. Беженцы потянулись на запад.

Выехав на одну из важных дорог, отряд Сеченова оказался в самой гуще движения. Здесь, казалось, смешалось все. Дорога, насколько хватало глаз, была забита беженцами, санитарными обозами, подводами с боеприпасами, маршевыми ротами…

В этой сутолоке и толчее, когда продвинуться вперед можно было с трудом, существовал один, но очень важный положительный момент: никому ни до кого не было дела. Даже ящик с «беспроволочным телеграфом» на вьючной лошади ничьего внимания не привлекал.

— Это мы, ваше благородие, удачно попали, — удовлетворенно произнес вполголоса Макаров, наклонившись к прапорщику. — В такой кутерьме сам черт себе ногу сломит. Да ежели б, к примеру, нас и искали, то попробуй отыщи тут! Легче иголку в стогу сена найти.

Прапорщик, кивнув, молча согласился.

Сейчас по всем дорогам на запад тянулись вереницы людей, повозок, техники. С визгом и грохотом люди и лошади шли вперемешку со стадами скота, автомобилями. От пыли першило в горле.

Санитарные фуры были полны раненых. Телеги с домашним скарбом, толпы женщин и стариков, тащивших на руках детей, узлы и утварь, шли лавиной. Навстречу, на восток, двигались военные обозы и воинские части. На мосту через небольшую, но глубокую речку шевелилось огромное скопище людей и телег. Громыхали колеса, щелкали бичи, раздавались крики команд.

Пробираясь по краю шоссе, кавалеристы добрались до моста. По нему проходил очередной обоз. При въезде на мост лошади приседали в оглоблях, цеплялись копытами за размокшие доски. Замедляя движение, обоз продолжал двигаться.

На дороге показалась машина с каким-то важным штабным чином. Пробраться через страшное скопище людей, лошадей было делом непростым. Однако же, яростно сигналя, автомобиль упрямо пробивал себе путь. На мосту он стал, и, похоже, надолго.

— Да, обозы, обозы, — процедил Лепехин, глядя на нескончаемый поток. — Это ж сколько тысяч народу дома-то свои покидает!

По дорогам маршировали пехотные колонны, пылили штабные автомобили, обвешанные чемоданами офицеров, за мощными першеронами тарахтели походные кухни. На привалах немецкие офицеры проверяли солдатские фляжки, и горе тому солдату, у которого недоставало шнапса до самой пробки. Расправа была короткой, но внушительной — палкой! На фронте немцы пьянствовали сколько душе угодно, но до прибытия на фронт пить запрещалось.

— А это что, ваше благородие? — спросил Батюк, указывая на цинковые ящики военного обоза, перевязанные, словно рождественские подарки, красивыми трехцветными лентами.

— В этих ящиках дум-дум, — пояснил Сеченов.

— А что это такое?

— Разрывные пули. Влепят в ляжку — и прощай ноженька; как треснут в голову — и череп разлетается вдребезги.

Прапорщик, сверяясь с картой, заметно повеселел — до места нахождения танка оставалось несколько верст.

Вечерело. Отряд свернул в сторону от главной дороги, ведущей на северо-запад. Впереди виднелись башни очередного немецкого городка под названием Ирстенбург.

— Да-а, — протянул Ярцев. — Ну и денек, настоящие Содом и Гоморра, ни больше ни меньше. Вот ведь боятся германцы нашего брата! Значит, не зря отходят они на запад.

— Ну, ты особенно не надейся, — осадил его Глазьев. — На запад идут мирные жители со своим скарбом, а на восток регулярная армия валом валит. Так что легкой войны не будет.

Двигаясь впереди остальных, прапорщик думал о предстоящем ночлеге. Теперь надо было действовать открыто и отправляться прямо в Ирстенбург. Первым зданием на пути порядком утомленного отряда стали въездные ворота, возведенные еще в тысяча четыреста шестьдесят седьмом году от Рождества Христова, о чем любезно сообщала привинченная на них медная табличка, писанная на латыни. Когда-то эти ворота видели крестоносцев, прибывающих на земли Пруссии, чтобы покорить соседние народы. Когда-то через них проезжали войска, закованные в броню и латы. Сегодня — русские всадники.

— Неплохой городок, — заключил Заяц, глядя по сторонам на красивые домики, проплывающие справа и слева в окружении ароматно пахнущих цветочных клумб. — Богато живет немчура! Не сравнишь с нашим. Опять же — порядок, занавесочки, подушечки, салфеточки. Колодцы — не просто ведро опускаешь, а с насосами. Вот вернусь домой, тоже у себя много чего из увиденного понаделаю.

— Ты еще живым вернись отсюда-то! — иронически отозвался Батюк. — Хвалился один такой…

— Ничего, я вернусь, — заверил Заяц. — Я человек заговоренный. Мне на роду до девяноста пяти лет дожить написано.

— Так ведь это на мирное время рассчитано, а сейчас война.

— Дурья башка, — беззлобно переругивались солдаты.

В большинстве окон еще горел огонь, и иногда можно было увидеть в окне чинно ужинавшую семью, бегавших неугомонных детей, а раз на втором этаже промелькнул силуэт женщины.

— Эх! — вздохнул Лепехин. — Фигурка что надо.

На площади оказалась довольно приличная гостиница, где и решили переночевать. К тому же тут имелось электричество, а это значило, что можно будет подзарядить батареи «беспроволочного телеграфа».

Контакты с немцами несколько усложнялись тем, что, кроме прапорщика, по-немецки из русских конников никто не изъяснялся. Пропавшего Шестакова в расчет уже брать не стоило.

К счастью, все обошлось благополучно, тем более что Сеченов расплатился с хозяином гостиницы наличными.

Поднимаясь по лестнице гостиницы на второй этаж, офицер, глядя в окно, обратил внимание, что к гостинице подъехала бричка. Свет фонаря упал на выходящих из нее людей. Один из них был в костюме охотника, второго прапорщик не разглядел. Офицер скользнул взглядом по новоприбывшим и отправился в номер.

«Не одни мы такие запоздалые пташки, — подумал офицер. — Находятся и другие. Впрочем, на то они и гостиницы…» — зевнув от усталости, офицер через мгновение уже забыл об увиденных людях.

Хотя если бы прапорщик был более внимательным, то наблюдение за парой незнакомцев могло бы дать ему гораздо больше пользы, нежели он мог себе представить. Но офицер ни о чем не догадывался.

А зря…

Глава 17

На перроне выстроились почетные караулы от пятнадцатого стрелкового полка. В полной парадной форме последний раз офицеры обегали подчиненных, проверяя готовность. В ожидании прихода поезда генералы Жилинский, Самсонов и Ренненкампф перебрасывались короткими фразами.

Наконец из-за поворота появился паровоз, а за ним бронепоезд. Через несколько минут состав остановился у перрона. В окне шикарного прицепного вагона показалась представительная фигура — прибыл великий князь, Верховный главнокомандующий русской армией Николай Николаевич — младший.

Ревел оркестр, клацали фотоаппараты. Генералы двинулись к дверям вагона. Жилинский отдал рапорт Верховному, тот, выслушав генерала, с любезной улыбкой поздоровался со всеми. После обмена приветствиями все вышли из вагона. Великий князь в сопровождении нескольких фрейлин и военных обошел почетный караул и пропустил его мимо себя торжественным маршем.

Высоченная фигура Верховного возвышалась над всеми остальными. Он не мог не притягивать внимания, где бы ни находился. Действительно, этот седой красавец в русском генеральском мундире, прекрасно сложенный, с открытым аристократическим лицом был очень впечатляющ. Одним словом — великий князь.

Для любого мужчины самым большим несчастьем является малый рост. Родиться коротышкой для представителя мужского пола — величайшее несчастье. Тут уж как ни старайся, маленький рост ничем не компенсируешь — ни положением в обществе, ни финансами, ни талантами. Кем бы ты ни был — серьезно женщинами восприниматься не будешь никогда. Великому князю подобное никак не грозило. Николай Николаевич Романов (младший) к категории обиженных природой мужчин не относился. Двухметрового роста, худой, с красивой головой и бородкой клином, великий князь казался воплощением галантности и импозантности. Обычно все генералы, несмотря на выправку и отлично пошитые мундиры, смотрелись на фоне двухметрового Николая Николаевича точно пигмеи. Рядом с государем, своим двоюродным племянником, «дядя Николаша» всегда фотографировался сидя — уж больно непозволительно высок ростом был подданный.

В придачу к безупречно породистой внешности этот человек был прямым внуком императора Николая I, то есть сыном его третьего сына Николая Николаевича Романова-старшего — генерал-фельдмаршала, главнокомандующего в Русско-турецкую войну 1877–1878 годов. Да и вообще, во многом этот человек был особой весьма примечательной.

Сын пошел по стопам отца, выбрав карьеру военного. В пятнадцатилетнем возрасте будущий Верховный главнокомандующий поступил юнкером в Николаевское инженерное училище, затем в Николаевскую академию Генерального штаба, которую окончил с серебряной медалью. После учебы великий князь принял участие в турецкой войне, проявляя себя в «деле». За участие в рекогносцировке берегов Дуная в районе Зимницы, форсирование реки в составе первого эшелона дивизии Драгомирова и за штурм Систовских высот награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. За участие в захвате Шипкинского перевала молодой офицер получил Золотое оружие с надписью «За храбрость» и был произведен в двадцать три года в полковники. После возвращения с Балкан — служба в лейб-гвардии гусарском полку. В возрасте двадцати девяти лет красавец гусар становится генерал-майором, а спустя еще пять лет — генерал-лейтенантом, командиром гвардейской кавалерийской дивизии. В 1895 году 39-летний великий князь назначается генерал-инспектором, то есть главнокомандующим кавалерией в чине генерала от кавалерии.

О такой блестящей карьере, как говорили в войсках, можно только мечтать: «сей любимец богов щедро осыпан всеми милостями, какие только могут достаться смертному». Трудно, впрочем, сказать, в какой мере Николай Николаевич — младший был обязан происхождению, отцовским заслугам, росту и внешности, а в какой — своим собственным заслугам и способностям.

Великий князь был настоящей звездой своей эпохи. Он был одинаково популярен среди военных как у себя на родине, так и во Франции, куда неоднократно ездил на маневры. Русская армия, во всяком случае до Первой мировой войны, традиционно видела только в нем своего вождя — все, начиная от старших офицеров, которых почти всех Николай Николаевич знал лично, до простых солдат, хоть раз увидевших его, рассказывали о великом князе легенды.

С началом войны был провозглашен высочайший указ: «Не признавая возможным, по причинам общегосударственного характера, стать теперь же во главе Наших сухопутных и морских сил, предназначенных для военных действий, признали Мы за благо всемилостивейше повелеть Нашему генерал-адъютанту, командующему войсками гвардии и Петербургского военного округа, генералу от кавалерии Его императорскому Высочеству Великому князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим».

На перроне звучали звуки оркестра, исполнявшего бравурные марши. Здесь же рядом находился священник с причтом, готовый отслужить полагающийся по такому случаю молебен. Торжественные речи, произносимые здесь же, говорили только об одном: победа над супостатом уже близка. Осталось сделать решающее усилие, и задача будет выполнена.

После «вводной части» Верховный поставил задачу: всем Северо-Западным фронтом перейти в наступление и нанести поражение противнику. Затем генералы были приглашены на ужин, где, как сказал великий князь, в неформальной обстановке можно будет поговорить о многих насущных проблемах.

Ужин проходил в вагоне-столовой. Все было хорошо, правда, особых излишеств и роскоши не наблюдалось — время военное, так что шиковать не приходилось.

Прежде чем сесть за стол, Николай Николаевич с удовлетворением стал говорить о том, сколь величественную картину представляет сейчас Россия, покрытая воинскими составами, спешащими со всех сторон к нашим западным границам.

— Вся Россия, как один человек, поднялась на эту борьбу. Сейчас решается не только будущее Европы, не только судьба нашей Родины, но это и время проявления характера русского человека во всем его величии, — взволнованно сказал он. — Вы, господа, поймите немца… У него все держится на правиле, порядке, системе, шаблоне. Но тут-то и есть слабая его сторона. Начни противник действовать вопреки правилу, системе — немец растерялся — и пропало дело. Так мы и будем воевать. И разобьем, господа, немца.

Верховный был в хорошем настроении. В этом году великому князю Николаю Николаевичу исполнилось пятьдесят восемь лет. Он находился в расцвете сил и здоровья. Высокого роста, стройный, худощавый, с гордо поднятой головой, с тонкими чертами открытого, энергичного лица, пронизывающим взглядом, он своей внешностью производил сильное впечатление.

Как писали столичные газеты, «в Николае Николаевиче есть что-то грандиозное, что-то вспыльчивое, деспотическое, непримиримое, которое наследственно связывает его с московскими воеводами XV и XVI веков. И разве не общие у него с ними простодушное благочестие, суеверное легковерие, горячая и сильная жажда жизни. Какова бы ни была ценность этого исторического сближения, я имею право утверждать, что великий князь Николай Николаевич чрезвычайно благородный человек и что высшее командование русскими армиями не могло быть поручено ни более верным, ни более сильным рукам».

У дверей вагона тем временем появился адъютант Жилинского со срочным донесением. Дело в том, что буквально только что прилетел почтовый голубь. Крылатое создание принесло так долго ожидаемую информацию, от которой зависело многое. Теперь штабс-капитан спешил порадовать этой информацией командующего фронтом. К сожалению, никто в штабе русских и не догадывался о том, что информация о танке исходила теперь уже не от поручика Голицына, а от егеря Леера. У дверей вагона Верховного офицер столкнулся с неожиданным препятствием.

— Пропустите! — волновался штабс-капитан Симонов.

— Не имеем права, — отвечала ему охрана. — Вас нет в списке гостей.

— Я адъютант командующего фронтом генерала Жилинского, — офицер настаивал, пробуя убедить охраняющих покой Верховного. — У меня срочное донесение.

— Никак невозможно.

Отчаявшись проникнуть внутрь, адъютант был вынужден отказаться от намерения порадовать генерала. Однако парадоксальным образом мелочное соблюдение придворного этикета, неуместное на театре военных действий, спасло русских от неприятностей. Ведь генералитет Северо-Западного фронта еще до конца не был уверен, что танк именно в том месте, где указал пастор…

Глава 18

После небольшого экстренного совещания на хуторе группа Голицына решила следовать в том самом направлении, куда и должно доставить керосин. Рассудили, что искать прапорщика нереально — к тому же он не поделился с унтером информацией о дальнейшем направлении своего рейда.

Хутор покинули затемно. Все осталось как прежде, вот только вместо господина лейтенанта, навечно оставшегося лежать в земле неподалеку от так ненавистного ему польского хутора, офицеров сопровождал унтер в форме немецкого кирасира. Весь день отряд шел в основном лесными дорогами, избегая нежданных встреч.

— Я ведь, ваше благородие, сам из лесных краев, — словоохотливо рассказывал Шестаков. — Я родом из Карелии. Вот там у нас леса! Уж на что здесь лес — а не сравнить… Человек непривычный у нас там очень даже запросто заплутать может, да так, что и не выберется. А вокруг — озера. Таких озер, говорят, нигде на свете нет. Ну, вот я сызмальства и топтал лесные стежки-дорожки. Батяня-то у меня лесник, сколько я с ним по лесам исходил! Так что можете не сумлеваться: выведем вас в лучшем виде. Хотя, что говорить, природа здесь совсем другая.

— Ты, братец, про своего командира расскажи! — попросил Голицын.

— Да что рассказывать, ваше благородие… — унтер состроил забавную физиономию. — Командир как командир! Молодой, правда. Мне, почитай что, в сыновья годится. Ну, а разве можно что плохое про своего командира говорить?

— А что, есть что плохое сказать? — улыбнулся поручик.

— Никак нет, ваше благородие, — испуганно закрутил головой унтер. — Командир у нас хороший.

Лес глухо шумел. Легкий ветер медленной волной пробегал по вершинам деревьев, и тогда солнце, проникая сквозь ветви, играло лучами на ярко-зеленой траве.

Поручик поднялся в стременах и оглянулся.

— А он не рассказывал, может, у него сестра или кузина есть? — задавая очередной вопрос, Голицын, безусловно, имел в виду Ольгу.

— Да он сам на барышню похож! — ухмыльнулся унтер. — Нежный какой-то. Я, конечно, ваше благородие, извиняюсь, но только иногда думаешь: кой черт его на войну занесло? Мы, значит, понятно — солдаты, люди грубые, а теперь и вовсе озверели. Так ведь на то она и война: либо ты супостата, значит, зарубишь да заколешь, либо он тебя. Ну и бьем один другого без всякой жалости. Я поперва тоже ведь дюже жалостливый был, страшно было своими-то руками живую душу губить. Когда первого-то германца заколол, так чуть кишки наружу не вывернул, да… А теперь ничего. А он, прапорщик наш, ваше благородие, другой. Хотя мы его любим… Смелый. Первым в траншею ворвался! Мы за него в огонь и в воду!

— Хороший, значит, командир? — улыбнулся поручик.

— Очень мы им довольны! — кивнув, заключил унтер. — Мы своего прапорщика ни на кого другого не променяем.

Вечерело. Солнце стояло еще высоко, однако постепенно начинало клониться к западу. Голицын, поглядывая по сторонам, насвистывал веселый мотив.

Вскоре впереди показался полустанок, на рельсах стояло несколько вагонов, рядом с ними — цистерна. Оставив группу на опушке, Голицын, Булак-Балахович и Алексеев подобрались к составу максимально близко. При ближайшем рассмотрении стало ясно — охрана состояла всего из нескольких германцев-тыловиков.

— Паровоза нет — видимо, ждут, когда подадут, — сквозь зубы сказал Голицын.

— Скорее всего, — согласился Булак-Балахович.

— Что за черт! — воскликнул Алексеев. — Вы слышите, господа?

— О чем это вы?

— Да я о запахе… — кивнул тот в сторону такого близкого полустанка.

— И правда, ароматы куда приятнее перевозимого нами керосина…

Подобравшись еще ближе, Булак-Балахович на всякий случай заклинил переводную стрелку. Затем офицеры вернулись назад.

На опушке возле старой разлапистой сосны с перегнутым, покрученным ветром стволом отряд и остановился.

— Отдыхаем, господа, — решил поручик. — Время у нас есть, а выдавать себя мы тоже не можем. Пока восстанавливаем силы.

Отведя коней в глубь леса, кавалеристы легли под сосной, закурили и стали перебрасываться редкими фразами.

Голицын наблюдал в бинокль за полустанком. Пока все было спокойно. Охрана неспешно прохаживалась. Слева, среди высокой нескошенной травы, виднелась дорога, выходившая из леса. Сгущались сумерки, легкий ветерок гнал на север белые пушистые облака, пахло травой, сосновой иглицей. Лошади, находящиеся в лесу, были почти неслышны, лишь изредка доносилось звяканье сбруи.

Было решено дождаться темноты и атаковать.

Отложив бинокль, поручик устало потер глаза и задумался. Перед ним стояла Ольга, почти наяву, словно в тот день, когда они прощались. В тот день, когда он уезжал… Где-то она теперь, что сейчас с ней происходит? Разлучившись с любимой, Голицын понял, как же тяжело ему без нее. Неподалеку находились враги, перед ним стояла важная задача, от решения которой зависело так много, а он не мог оторваться от мыслей о ней — об Ольге.

— О чем задумался, Сергей? — хлопнул Голицына по плечу Булак-Балахович.

— Да так, вспомнилось кое-что, — крутанул головой Голицын, избавляясь от воспоминаний.

Глава 19

Размещение отряда прапорщика Сеченова в гостинице было закончено оперативно, в соответствии с любящей порядок немецкой системой. Нижние чины расположились в номерах, естественно, самых дешевых. Прапорщик поселился один. Как офицер, на такую привилегию он имел право.

Через двадцать минут он зашел в номера своих подчиненных, чтобы еще раз глянуть, что к чему. Солдаты устроились в трех номерах на первом этаже.

— Ну как, братцы, гостиница? — прапорщик прошелся по комнатам, оглядывая обстановку. — Жалобы имеются?

— Нумера ничего, жить можно, — словоохотливо ответил полтавчанин Батюк, весельчак и балагур. — При сегодняшней-то житухе каждая крыша в радость. А тут ведь — цивилизация. И уборная, и кран, и кровати — чего еще нашему брату солдату надо! Постеля опять же чистая. Красота!

— Дозвольте только спросить, ваше благородие, — поднял голову Макаров. — Как насчет харчей?

— Проголодались?

— Известное дело — почитай, весь день не евши, — развел руками солдат.

— Ну, я разберусь с этим вопросом, — кивнул прапорщик. — Пока располагайтесь, да смотрите, чтоб не шлялись по гостинице.

— Как можно?

— Знаю я вас… — шутливо погрозил офицер. — Вам волю дай, так вы все местечко по кирпичику разберете.

— Как можно, ваше благородие? Мы люди спокойные, так только, если какой небольшой ураган устроим, не больше того, — сострил Батюк. — Разве ж от нас каких катастроф ожидать можно? Да ни в жисть!

Обойдя всех, прапорщик вернулся в свой номер, расположенный на втором этаже. Пройдясь по комнате, он быстро окинул взглядом помещение. Номер был как номер — ничего необычного. Окно, выходящее на площадь, кровать, несколько картин с пейзажами на стенах. На одной из них был изображен огромный готический замок. Высокие стены с зубцами, островерхие башни, а над всем этим древним великолепием висел круг зловещей луны. Второе «произведение искусства» было повеселее. На полотне был вид небольшого цветущего, ярко освещенного солнцем городка, весьма похожего на тот, в котором остановились кавалеристы.

Прапорщик, присев на диван, устало вытянул ноги. Закрыв глаза, офицер просидел так несколько минут, а затем с видимым сожалением приподнялся и позвонил в небольшой изящный колокольчик, висевший у двери. Через пару минут в коридоре послышались шаги и в дверь постучали.

— Слушаю вас, господин офицер, — лицо работника гостиницы выражало полную готовность исполнить пожелания гостя. — Чего изволите?

— Послушайте, любезный, — сказал прапорщик служащему, — будьте так добры, принесите горячей воды.

— Слушаюсь. Не прикажете ли еще чего-нибудь? Может быть, поужинать? У нас есть прекрасные колбаски. Рекомендую к столу…

— Нет, пока достаточно, — мотнул головой офицер, отказываясь.

— Не извольте беспокоиться. Через несколько минут вода будет.

Служитель удалился, оставив дверь приоткрытой. В ожидании служителя офицер подошел к столу, присел на стул и подпер рукой щеку. На улице почти стемнело, зажигались фонари, и десятки окон горели в вечернем полумраке. Там, внизу, на улице, стояла парочка. В круге, освещенном фонарем, были видны молодая дама в пышном платье и ее спутник, солидный господин в костюме и с тросточкой. Судя по его вихляющемуся телу, господин был изрядно навеселе. Он пьяно хихикал и пытался обнять дамочку. Однако та, хохоча, каждый раз выскальзывала из его рук.

Устало усмехнувшись, прапорщик потер виски. Вдруг позади послышался странный писк. Офицер резко обернулся и сделал к полуоткрытой двери несколько шагов. Из щели высунулась усатая мордочка. Затем серая мышь, вильнув хвостом, пробежала в центр гостиничного номера и направилась прямо к побледневшему офицеру русской армии. Прапорщик вдруг повел себя не так, как следовало бы вести себя в подобном случае мужчине. Он вскочил на стоявшую рядом табуретку и издал пронзительный визг, прозвучавший по всему притихшему в вечернее время отелю.

В коридоре затопали ноги, и на крик в номер вбежали двое — те самые из подъехавшей брички. Один — в костюме егеря, второй — протестантский пастор…

Взгляды встретились, и здесь прапорщик узнал в пасторе… барона Корфа! Да, это был он. Барон не погиб, а обезображенное тело, похороненное у кирхи, принадлежало другому человеку. Под видом священнослужителя этот оборотень шпионил в пользу немцев.

Барон Корф, в свою очередь, узнал в стоящем на стуле офицере в немецкой форме не кого иного, как старую знакомую Ольгу Сеченову.

О девице-кавалеристе Надежде Дуровой известно многим. Имя девушки, ставшей в Отечественную войну 1812 года воином-гусаром, стало нарицательным. Ее славные подвиги заставляли задумываться о благородстве, чувстве долга и верности Отчизне не одну тысячу молодых душ. О ней еще в девятнадцатом веке были написаны горы книг. Однако в последующие времена такие случаи больше не происходили. Женщины, конечно же, совершали героические поступки на полях сражений, в госпиталях, спасая десятки и сотни чужих жизней. Чем, к примеру, отличается подвиг солдата в битве от подвига хрупкой сестры милосердия, рискующей жизнью, чтобы вытащить из-под обстрела истекающего кровью солдата?

Но вот такого век двадцатый, похоже, еще не видывал…

Ольга Сеченова, а это была именно она, надо отдать ей должное, довольно быстро оправилась от потрясения, вызванного столь внезапным разоблачением. Кусая губы, она проклинала себя за такое идиотское, другого слова она и подобрать-то не могла, малодушие. Однако прекрасные серые глаза теперь с ненавистью смотрели на воскресшего барона.

Корф округлившимися глазами уставился на Ольгу и в первые несколько секунд был не в состоянии произнести ни слова. Все происходящее для него ни в какие рамки не укладывалось. Еще бы! Его бывший предмет страсти, отвергнувший его, барона, предложение, более того — из-за которого Корф чуть было не расстался с жизнью, оказался здесь в форме… офицера.

Замешательство с обеих сторон несколько мгновений напоминало театральную сценку. Широко раскрытые глаза и рты, гримасы, одна за другой сменявшие одна другую. Непонимание, удивление, изумление…

Длилось все это, однако, недолго. Оба быстро пришли в себя, прекрасно поняв, что изображать из себя не того, кто они есть на самом деле, не имеет смысла.

На лице лжепастора появилась характерная для него ироническая усмешка. Глаза, до этого изумленные, приобрели прежнее насмешливое выражение. Переглянувшись с егерем, Корф галантно протянул Сеченовой руку:

— Как вы оказались в этой дыре, милая барышня? Да еще в форме немецкого кирасира? — барон шутил, но взгляд его был жесток и холоден. — Вы всегда, мадемуазель, обладали способностью не просто удивлять, но и часто изумлять всех. Но сегодня, признаю, вы превзошли саму себя. Это неописуемо! Я надеюсь, вы расскажете нам о том, что же подвигло вас на столь невероятные приключения?

Сеченова пыталась холодным презрением ответить на все попытки Корфа разговорить ее, но, будучи девушкой чувственной, не выдержав, взорвалась.

— Первый раз вижу воскресшего покойника! Так вы, господин штабс-ротмистр, подлец и мерзавец! Изменили присяге!

— Сойдите вниз, будьте так любезны, — невозмутимо сказал Корф.

Не обращая внимания на протянутую руку барона, Сеченова сама соскочила вниз.

— Вы, Ольга, всегда выглядели великолепно, — произнес Корф. — Но оказавшись с вами теперь, если так можно выразиться, на одном уровне, хочу вам сказать правду: военная форма идет вам меньше, нежели ваши великолепные уборы, в которых вы были так прекрасны в предвоенные дни. Военная форма хорошо смотрится на тех, кто для нее создан. А удел женщины, девушки — иной. Ведь вы же помните, я предлагал вам счастливую жизнь. Но вы не захотели… Очень, очень печально. Поверьте, мне, право, искренне жаль, когда я думаю о том, как бы все могло сложиться, — барон открыто издевался, нагло, с отвратительной усмешкой глядя в глаза девушки.

— Вы негодяй, — шепотом, сквозь зубы, протянула Сеченова. — Как таких чудовищ только земля носит? Я вас ненавижу, слышите, вы, оборотень? Не-на-ви-жу!

В голове у девушки вертелась только одна мысль — как добраться до противоположного угла комнаты, к кровати, на которой лежал пистолет. Ах, как неосторожно было расставаться с оружием. Но кто же мог подозревать, что случится такое…

Не спуская глаз с барона, Сеченова, продолжая говорить проклятия изменнику, постепенно, шаг за шагом, стала продвигаться к кровати. Но не успела она сделать и семи шагов, как наткнулась на егеря.

Тот, решив, что пора брать ситуацию под контроль, вытащил пистолет и ткнул под подбородок Ольге:

— Только пикни…

— Вы всегда так разговариваете с дамами? — хладнокровно, не растерявшись, презрительно усмехнулась девушка.

— Дамы не вижу! Передо мной — русский шпион в нашей форме! — отрезал Леер. — Сейчас же сесть на стул и без моего разрешения не сметь и пошевелиться.

Глава 20

Ужин в штабном вагоне у великого князя закончился поздно. Он прошел хорошо, веселья было в меру. Николай Николаевич уж слишком часто распространялся на тему того, что германская армия сильна только снаружи. Обнаружив неплохую эрудицию, великий князь довольно остроумно привел массу примеров из мировой истории, показывающих, что колоссы на глиняных ногах падают в одночасье, причем с огромным шумом. Он много шутил и вообще был весел. Жилинский и Самсонов соглашались с Верховным. Впрочем, что им оставалось делать в такой обстановке…

После ужина Николай Николаевич, несколько фрейлин и Жилинский с Самсоновым были приглашены на спиритический сеанс, цель которого — выяснить направление наступления германцев.

Выйдя покурить, генералы с недоумением пожали плечами.

— Вы слышали, Александр Васильевич? Я не ослышался? — саркастически поинтересовался Жилинский. — Спиритический сеанс?

— Нет, ваше превосходительство, — пожал плечами Самсонов. — Я слышал это так же, как и вы.

— Знаете, чем больше я живу на этом свете, тем больше удивляюсь, — покачал головой командующий Северо-Западным фронтом.

Когда генералы вернулись в вагон, то им пришлось принять участие в сеансе, который проводила любимица императрицы Анна Вырубова.

— Философия спиритизма учит, что жизнь человека не заканчивается со смертью, — заявила придворная дама, внимательно глядя на присутствующих. Она сделала небольшую паузу и продолжила: — Это возможно благодаря строению человека, которое трехчастно: физическое тело, энергетическое тело и душа, или дух, — загибала она поочередно пальцы. — Все недоразумения, господа, происходят из-за того, что человек при нынешнем уровне его развития не осознает своей действительной природы. Он считает и верит, будто он есть физическое тело, тогда как на самом деле он — бессмертный дух, поочередно пользующийся разными телами, переходя из одной стадии своего существования в другую.

Николай Николаевич слушал Вырубову, подперев щеку рукой. Генералы переглянулись.

— Некоторые из духов, временно лишенные тела, могут желать вступить в общение с нами, обитателями земного материального мира, — рассказывала она. — Общение это может происходить по нашему желанию и просьбе через посредника-медиума во время спиритического сеанса.

Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова, в девичестве — Танеева, много лет находилась вблизи императорской семьи, сопровождала ее во многих путешествиях и поездках, присутствовала на закрытых семейных мероприятиях. Императрица Александра неоднократно делилась с ней своими мыслями и переживаниями.

Полная, с правильными чертами лица, Вырубова статью и осанкой идеально подходила к императорскому двору. С самого юного возраста ей сопутствовал успех в знакомствах с людьми, занимавшими не последнее положение в Российском государстве. Впрочем, и «первоначальная база» для последующего впечатляющего взлета у нее имелась солидная. Родилась Вырубова в семье статс-секретаря, обер-гофмейстера императорского двора, главноуправляющего собственной Его императорского Величества Канцелярией Александра Танеева. В тысяча девятьсот четвертом году Вырубова стала фрейлиной государыни императрицы Александры Федоровны. Жизнь при царском дворе, дружба с императрицей сделали из нее очень влиятельную особу, игравшую при дворе немаловажную роль.

Заявив о том, что сегодня она будет медиумом, фрейлина пригласила всех садиться за стол.

— Существует масса способов общения с духами, а еще больше профанаций. Вот, к примеру, не так давно, господа, в некоторых европейских странах начала входить в моду игра, названная «волшебным маятником». Но это все чушь, — сделала презрительную гримасу фрейлина. — Мы будем действовать одним из лучших, классических методов.

Перед сидящими в центре стола лежал лист плотной бумаги. На нем виднелось изображение круга, с помощью которого дух должен был «разговаривать». По периметру круга стояли все буквы алфавита и цифры от нуля до девяти. По центру лист рассекала вертикальная линия, слева значилось — «да», справа — «нет».

По просьбе Вырубовой все участники сеанса сняли с рук металлические предметы — часы, браслеты, кольца. Выключили электрический свет и зажгли свечи. Теперь говорить между собой можно было только шепотом или вполголоса.

Фрейлина объясняла неопытным в этом деле:

— Блюдце начнет двигаться стрелкой на «да» или «нет» или останавливаться острием на отдельных буквах, которые при определенной ритмичности требуется слагать во фразы. Напоминаю, что, общаясь с духами, вы должны быть максимально деликатны, тактичны. Духи не любят, когда их спрашивают о смерти и ее причинах, о том, где находятся умершие и как они там «живут». Дух может обидеться на вас и уйти или так разозлиться, что вы не будете успевать следить за блюдцем. В таком случае, — назидательно подняла она палец, — надо попросить у духа прощения и заверить его, что больше подобных вопросов задавать не будете. Во время общения важно не забывать спрашивать о том, не устал ли дух, желает ли он продолжать разговор. После окончания беседы духа благодарят за общение и прощаются с ним, дабы его не гневить: блюдце переворачивают и трижды ударяют им по столу — так отпускается дух. Что делать, если дух не приходит на ваш зов? Главное, — утешала медиум, — не надо расстраиваться и терять терпение, следует попробовать еще раз.

Жилинский чувствовал, что тупеет.

Фрейлина зажгла свечи. На краешке обычного блюдца Вырубова нарисовала карандашом небольшую, но хорошо заметную стрелку, затем при помощи чадящей свечи на внешней стороне блюдца вывела восьмиконечную звезду, пояснив, что это — защитный пентакль. Разогрев внутреннюю поверхность блюдца от зажженной свечи, она положила его вверх дном в центр круга.

Первым решено было вызвать российского самодержца шестнадцатого века. Все участники сеанса осторожно прикоснулись кончиками пальцев к самому краешку блюдца — так, чтобы руки не касались стола, и замерли в напряженной позе.

— Дух царя Иоанна Васильевича, явись, просим тебя! — трижды торжественно провозгласила Вырубова.

— Просим тебя, — эхом вторили ей присутствующие.

Генералы мрачно переглянулись. Происходящее отдавало то ли крайним цинизмом, то ли полным идиотизмом.

Шли минуты, руки от напряжения начали дрожать, блюдце пришло в движение. Жилинский не знал, плакать ему или смеяться.

— Явись, просим тебя! — еще раз произнесла фрейлина Ее Величества.

Наступила небольшая пауза, все молчали. Горели свечи в тишине. Было как-то жутковато.

— Дух, просим тебя подтвердить свое присутствие, если ты здесь.

«Да чего уж тут подтверждать, — подумал Жилинский. — Пускай появится в осязаемом виде и только, чего уж на мелочи-то размениваться!»

Однако внешне генерал, как человек сдержанный в присутствии начальства, мыслей своих не выдал.

— Просим тебя в подтверждение присутствия пошевелить пламя свечи, — низким размеренным голосом говорила Вырубова.

— Есть! Затрепетало, — тихо произнес Николай Николаевич.

«Да тут сквозняки», — подумал Самсонов.

— Вызванный нами дух явился. Мы приветствуем тебя! Приступаем и начинаем задавать вопросы, — вещала фрейлина-медиум.

Главной темой сеанса были происки тевтонов. После Иоанна Грозного вызывали духов исторических персонажей: Потемкина-Таврического, Александра Невского, по желанию великого князя — даже Малюты Скуратова… Блюдце вращалось, указывая стрелкой на буквы и цифры. Узнали много интересного, но, к сожалению, о планах немецкого наступления никто из духов ничего толком сказать не мог.

— Может быть так, что один из участников сеанса пугает духа, или дух чувствует себя неспокойно в его присутствии, — заключила Вырубова. — Надо попробовать определить этого человека — возможно, если он выйдет из круга, дело пойдет на лад.

Но дело на лад не пошло.

— Послушайте, — каким-то отстраненным, замедленным голосом проговорила Вырубова, не глядя ни на кого, — а что если вызвать дух недавно убитого барона?

— Барона Корфа? — удивился кто-то.

— Ну да, а почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответила фрейлина. — Ведь он же был этническим немцем. Возможно, он встречается с Фридрихом Великим. А уж он-то… Ведь вы только подумайте, господа, какие возможности открываются там, — она указала пальцем вверх, имея в виду небеса. Присутствующие, внимательно слушавшие Вырубову, машинально подняли взоры вверх. Однако на расстоянии двух метров был всего лишь потолок и люстра. Жилинский вместе со всеми проследил направление, и на его выбритых щеках заиграли желваки. Самсонов, сидевший рядом, тяжело вздохнул.

Блюдце вращалось, но барон хранил молчание.

— Все-таки на этом свете он был более полезен, чем на том! — закончив сеанс, с сожалением произнесла Вырубова. — Впрочем, я могу объяснить: либо по каким-то причинам он не желает пока открывать завесу тайны, либо такой информации пока не получил.

— Как же так, матушка? — тщательно скрывая сарказм в голосе, поинтересовался Жилинский.

— А что вы думаете, генерал? — строго взглянула на него Вырубова. — Тот свет — это не идеальное место, где все происходит по мановению волшебной палочки. Там своя жизнь. Она, конечно же, иная, нежели у нас с вами, однако же со своими проблемами. И вообще — я так устала! Быть медиумом — это же невероятное напряжение всех сил, физических и духовных.

Боевые генералы смотрели с тоской в глазах на это жалкое зрелище. Жилинский с каждой минутой становился все мрачнее и мрачнее. Если бы взглянуть на генерала, то без труда можно было бы понять, какие чувства обуревали его и Самсонова. Однако особенного внимания на них никто не обратил. Слишком все были заняты прямым или косвенным участием в сеансе. И не скажешь ведь Верховному главнокомандующему, что он занимается глупостями!

От поручика по-прежнему ничего не было. Хотя уже и пора бы…

Глава 21

Сгущающиеся сумерки означали для кавалеристов под командой поручика Голицына только одно — наступает время действовать. Да и на самом деле, сколько можно сидеть на лесной опушке, прячась под сенью деревьев, когда враг рядом! Особенно зудели руки у корнета Сурхайнова. Выкурив все сигареты, он щелкал пустым портсигаром и тяжело вздыхал. На лице уроженца солнечного Кавказа читалась тоска.

— Ну что вы так волнуетесь, корнет? — чуть иронично поинтересовался поручик. — Всему свое время.

— Не люблю, — взмахнув рукой, словно в ней была шашка, ответил тот. — Понимаю, а все равно душа горит. Это ведь вам хорошо, европейцам. Вы можете долго готовиться, выжидать, хитрить. А мы приучены, чтобы все и сразу. Ненавидеть — так до смерти, а целоваться — с разбега.

На опушке веял ветерок.

— Паровоз! — произнес Белый, указывая на полустанок.

— Так, уже подали, отлично. Ну что ж, господа, срочно выдвигаемся вперед, — приподнялся со своего места Голицын.

— Вот это дело!

— Приступим! — раздались голоса.

Отряд выехал из лесу. До цели было всего несколько сотен метров. Рядом виднелись станционные огоньки.

— Шашки вон! В атаку за мно-ой! — отдал команду поручик, оглядываясь назад. Конники лавиной, выхватив блеснувшие шашки, понеслись в атаку.

В пальцах левой руки были зажаты поводья, а клинок с легким свистом рассекал встречный ветер. В полумраке задвигались еще более темные фигуры немцев, залопотавших на своем языке. Поручик пустил коня во весь опор. Полыхнули вспышки выстрелов. Позади слышался топот копыт. Как это бывало, в такие моменты Голицын ощущал, что он с конем превращается в одно целое.

— Руби их! Бей!

Нападение было столь внезапным, что охрана ничего предпринять не успела. Кони, скача вдоль рельсов, всхрапывая, цокали копытами по гравию, перескакивали через канаву, заполненную водой, в сумерках казавшуюся совсем черной, и устремлялись вперед, к составу. Впереди гортанно на чужом языке закричали люди. У состава всполошенно бегали немцы в серо-синих мундирах. Ветер пел в ушах.

— Опомнились, да поздно! — прокричал слева Чесевич.

Поручик направил коня к ближайшему немцу. Тот с перекошенным от страха лицом, сорвав с плеча винтовку, пытался использовать свой шанс избежать смерти. Но не успел…

Неподалеку Иевлев, разогнувшись, привстав на стременах, занес шашку над головой немца, пробовавшего защититься выставленной горизонтально винтовкой. Лязг металла, короткий вскрик свидетельствовали, что сабля офицера и в этот раз нашла жертву.

Офицеры рубили германцев, потерявших всякое самообладание и теперь желавших только одного: спастись от неизвестно откуда взявшегося врага. Все было окончено за считаные минуты.

— Ну, как у вас? — поинтересовался поручик, подъехав к Булак-Балаховичу. Разгоряченная лошадь поводила боками, приходя в себя после скачки и схватки.

— У нас все хорошо. Никто не ушел, — ухмыльнулся корнет. — Если бы так удавалось всегда, то, думаю, никаких проблем с захватом Восточной Пруссии не было бы. Обошлись без потерь.

— Вот только меня штыком слегка оцарапало, — морщась, проговорил Белый.

Впервые за все время существования этого маленького, затерянного в густой сети германских железных дорог полустанка здесь оказались русские кавалеристы. Причем оказались не просто так, а полными хозяевами положения.

— Смотрите, поручик, — кивнул Чесевич на станционную стену. — Да тут просто художественная выставка!

— Да уж, — протянул Голицын, вглядываясь в «художества». — Есть на что посмотреть.

На стене висели красочные плакаты, изображавшие чудовищ звероподобной наружности. На одном из них «русские» гнались с окровавленными ножами за дряхлым стариком. На его лице отображался смертельный ужас и понимание того, что ковылять ему оставалось всего пару шагов. На втором плакате какие-то дегенераты поджигали немецкий город. Глаза у них светились, как у вампиров ночью, с клыков стекала кровь, а под картинкой стояла подпись: «Берегись русских убийц».

— Все понятно. А вот теперь пора ознакомиться с содержимым этого вагончика, — кивнул Голицын на металлическую коробку, стоявшую на рельсах. Вагон, правда, ничем особым от других не отличался.

Иевлев сорвал пломбу, с усилием откатив вправо вагонную дверь. Кавалеристы влезли внутрь.

— Забавно, господа! — произнес Чесевич. — Своебразные находки.

— Интересно, интересно, — бормотал Алексеев, — мне это напоминает конструктор, который я складывал в детстве. Была у меня, знаете, целая коробка деталей, из которых в разной последовательности и порядке можно было сложить то одно, то другое.

— А знаете, вы недалеки от истины, — задумчиво произнес поручик, трогая странные деревянные конструкции, окрашенные в металлический цвет, аккуратно сложенные и упакованные в вагоне.

Не надо было быть медиумом, чтобы понять: это — муляж танка, только в разобранном виде.

— Вот такой, значит, подарочек они нам приготовили, — хмыкнул корнет, глядя на «конструктор». — Ну что ж, я оценил. Поиграемся с тевтонами по полной программе.

Тем временем поручик присел у дверей вагона, свесив ноги, и при свете фонаря внимательно читал взятые у охраны и теперь уже совершенно ненужные ей документы. Все было составлено с истинно немецкой точностью, так что никаких сомнений после прочтения не оставалось. Из бумаг совершенно ясно выходило, что вагон должен следовать в том самом направлении, где якобы и находится танк. Куда, собственно говоря, и направлялась группа прапорщика.

— Так точно, это же то самое место, о котором из штаба прапорщику сообщили по беспроволочному телеграфу, — ответил Голицыну унтер.

Кстати, и на шнапс, и на муляж танка документы были подписаны начштаба Мольтке-младшим. Час от часу не легче! Голицын потер лоб. Положение становилось совсем уж нехорошим.

Тем временем Булак-Балахович вывел на перрон плененных машиниста, механика и кочегара паровоза. Все сходилось — вагоны действительно должны следовать в том самом направлении.

— Ну, что там, Шестаков? — задрав голову, поинтересовался Иевлев у унтера, залезшего на цистерну. — Что в цистерне?

— Сейчас… сейчас, — бормотал тот, возясь с замком.

Несколько секунд унтер молчал, исследуя содержимое цистерны, затем возбужденно воскликнул:

— Шнапс! Да тут шнапс, ваше благородие! Ей-богу!

— Германцы везли его в действующую армию, — прокомментировал стоящий рядом хорунжий. — У них же выдают каждодневную порцию шнапса для поддержания духа солдат Великой Германии.

Унтер продолжал воодушевленно восклицать, радуясь, как ребенок, и причмокивая языком от удовольствия.

— Каждому свое, — ухмыльнулся корнет восторженным возгласам Шестакова. — Кому-то войну выиграть, кому-то танк найти, а кто-то безгранично счастлив оказаться обладателем цистерны со шнапсом.

— Меня, корнет, сейчас волнует второй из упомянутых вами пунктов, — задумчиво произнес поручик. — Наше дело, как вы уже сами отметили, — найти танк. Из всего увиденного и прочитанного неопровержимо следует то…

— Что германцы хотят устроить ловушку, — закончил фразу Булак-Балахович.

— Вот именно. Поэтому вы пока здесь разберитесь, а я отправлю почту.

Голицын, сидя на лавочке, торопливо написал донесение. Извлекая второго голубя, поручик с теплотой подумал об этих удивительных крылатых созданиях, приносящих такую пользу человеку. Белый голубь — символ чистоты и мира теперь служил войне. Парадокс! Да, определенно все смешалось в этом мире. Офицер проделал уже знакомую операцию по снабжению крылатого создания текстовым сообщением и отпустил его.

Закончив с этим делом, поручик вернулся к своим товарищам.

— Да, но что делать дальше? — рассуждал корнет. — Ведь прапорщик купился на провокацию!

Несколько минут спустя все собравшиеся у вагона на небольшое оперативное совещание офицеры были удивлены. Поручик предложил новый смелый план. Причем настолько смелый, что отговаривать его принялись все, даже самые отчаянные кавалеристы. Все как один высказывались против предложения Голицына. Но он был неумолим.

— Поручик, я вас очень уважаю, но это совершенно нереально.

— Об этом не может быть и речи…

— Смело, но бесполезно! — звучали голоса его коллег.

Тем не менее, воспользовавшись данным ему Богом красноречием, а главное, данными ему полномочиями, поручик Голицын, хоть и с немалым трудом, но все же убедил товарищей в верности предложенного им варианта по выходу из сложившейся ситуации.

Когда же вопрос был закрыт, нежданно-негаданно выяснилась одна весьма неприятная вещь. Как оказалось, Шестаков успел налить из цистерны ведро шнапса — с целью, конечно, разобраться, не отравлен ли столь ценный и полезный напиток.

— То, что он в фантастически короткие сроки напился сам, — кричал Алексеев, первым обнаруживший «непорядок», — это еще полбеды, но он уже напоил машиниста, механика и кочегаров. Пейте, мол, супостаты, за победу русского оружия!

Все ринулись за вагон. Глазам изумленных офицеров предстала трогательная картинка: унтер-офицер Григорий Шестаков в немецкой форме и чумазые железнодорожники, обнявшись, пели имперские гимны. «Дойчлянд юбер аллес!» сменился следующим:

…гордых смирителю,

Слабых хранителю,

Всех утешителю

Все ниспошли! —

ревел Шестаков.

— Время идет, а в подобном виде пускать машиниста в кабину паровоза — самоубийство, — мрачно сплюнул Голицын.

— А без паровозной обслуги никуда, — развел руками Зимин. — Никто из офицеров, естественно, управляться с паровозом не умеет. Вы, Сурхайнов, случайно не знакомы с управлением и устройством этого агрегата?

— Вы издеваетесь, хорунжий?! — фыркнул Сурхайнов. — Я в этом ничего не понимаю, да и никакого желания понимать у меня нет!

— А зря. Сейчас бы нам знания по устройству и вождению паровоза очень пригодились, — задумчиво глядя куда-то в сторону, произнес Голицын. — Но что же мы будем делать?

Глава 22

Гостиничный номер, в котором произошло разоблачение русской диверсантки, выглядел теперь, как после погрома. Прежде идеально убранный, подметенный и вычищенный, за каких-то двадцать минут он преобразился до неузнаваемости — все было перевернуто вверх дном. Сумки выпотрошены, ящики шкафа лежали на полу, одежда валялась в беспорядке. Даже картины, висевшие на стенах, теперь висели вкривь и вкось — судя по всему, за ними тоже что-то искали.

Ольга сидела, сжав ладонями виски, и, прищурив глаза, смотрела на действия Леера и Корфа, рыскавших по номеру в надежде найти что-то полезное для себя.

— Все понятно, — заключил Леер. — Больше мы тут ничего не найдем. Впрочем, большей удачи, чем обнаружение беспроволочного телеграфа, трудно и придумать. По нему эта девка и собиралась передавать разведданные. Это, барон, огромная удача, говорю вам как специалист. Но мы сейчас сделаем маленькую паузу, оставив все вкусное на потом. Я спущусь вниз, — обратился он к Корфу. — Надо ведь покончить с диверсантами, поставив жирную точку.

— В каком смысле? — взглянул на него Корф. — О чем вы?

— В смысле того, что своими силами, барон, мы вряд ли справимся с нашими гостями. Ведь их там много, не правда ли?

Сеченова отвернулась.

— Ну, конечно, много, — ухмыляясь, произнес «егерь». — Короче говоря, мне надо сделать всего один телефонный звонок. Очень не хочется вас покидать, милая барышня, но спешу вас заверить, что наше расставание будет недолгим. Я пока удалюсь, а вам прекрасную компанию составит мой товарищ. Не правда ли, барон?

— Именно так, — подтвердил Корф. — Можете идти, Людвиг.

Леер, сделав несколько шагов, взялся за ручку двери и, обернувшись, заколебался:

— А может, связать эту особу от греха подальше?

— Ну, зачем же, — иронически ответил Корф. — Ведь у нас найдется о чем поговорить, не правда ли, госпожа Сеченова?

— Ну, как знаете, — прищелкнул языком Леер. — Смотрите за ней, барон, в оба глаза. Сдается мне, что птичка очень желает вылететь из клетки.

— Ничего, мы сделаем все возможное, чтобы она осталась, — хмыкнул Корф.

Хлопнула дверь.

— Вы меня всегда удивляли, милая Ольга, но сегодня — просто потрясли, — усмехнулся Корф. — Вы никогда не задумывались, что страсть к авантюрам может плохо закончиться?

— Я вам не милая! — сквозь зубы прошипела Сеченова, бросая на Корфа взгляд, полный ненависти. — Предатель!

— Как вы все упрощаете. Я служу своей стране, и служу, надо сказать, хорошо. А Россия для меня — ничто. Обо мне говорить нечего. А вот о вас — стоило бы.

— Ничего вам не скажу!

— Так все поначалу высказываются…

Через десять минут в гостинице послышались крики, топот, прозвучала пара выстрелов.

— Вот видите — храбрые русские воины застигнуты врасплох, — издевательски ухмыльнулся Корф.

Вскоре в номер вошел Леер.

— Все прошло даже лучше, чем я ожидал. Мы ограничились выбитым стеклом, разбитой физиономией одного из моих людей и распоротой штыком рукой одного русского. Вот и все. Взяли их тепленьких. Я вижу, вы здесь неплохо провели время, однако и мне хочется поговорить. — Леер взял кресло и подвинул его вплотную к Сеченовой.

Уже в самом начале двадцатого века в теории и практике военного дела укрепилось мнение о том, что война требует длительной подготовки, в которой видное место отводится разведывательной деятельности. Одним из наиболее действенных средств в данной области являлся шпионаж. Перед войной разведку и контрразведку вели и Германия, и Россия, и все остальные страны, которым суждено было вскоре столкнуться лбами в смертельной схватке. В Германии разведывательная служба сосредоточивалась в третьем отделе Генерального штаба. После Русско-японской войны, показавшей всю пользу такой деятельности, немецкая разведка превратилась в мощную организацию, направленную не в последнюю очередь против России, модернизация армии которой шла быстрыми темпами. Все это вызывало в Берлине сильнейшую озабоченность, и на организацию разведки, без которой, как стало ясно, нельзя вести в новых условиях сколько-нибудь успешные военные действия, Германия тратила огромные средства.

Людвиг Леер и был одним из высококлассных германских шпионов. До войны он жил в Петербурге, где держал охотничий магазин в соответствии, так сказать, со своими вкусами. Леер и являлся связью между Корфом и Генштабом. Благодаря деятельности «егеря» немало российских военных секретов оказалось в Берлине.

Уговоры продолжались уже полчаса. Леер прекрасно владел техникой допроса, но сломить хрупкую барышню все не удавалось.

— У вас нет никаких шансов выкрутиться из положения, в которое вы попали. Ну, хорошо, давайте разложим все, так сказать, по полочкам. В плен вы попали, так? Кроме того, информация о вашем сотрудничестве с нами неминуемо попадет к Жилинскому — мы об этом позаботимся. Это вы понимаете?

Ольга, ничего не говоря, смотрела в угол.

— Прекрасно. Тогда я вам скажу: в таком случае вы становитесь предателем, — Леер сделал паузу. — Предателем России! И назад вам уже хода нет.

— Глупость!

— Нет, дорогая, глупость — это то, что вы еще молчите. Я знаю, что вы сейчас думаете: долг, честь, Родина и так далее, — усмехнулся «егерь». — Но вся ваша проблема в том, что вы ввязались в жестокую и кровавую игру. Как у вас в России говорят: «Вход рубль, а выход — два?»

Ольга фыркнула в бешенстве.

— Причем мы предлагаем вам наилучший выход из ситуации. Вы получите возможность остаться в Германии, а нет — тогда в какой-то третьей стране. Вы будете обеспечены, и вам не придется думать о будущем. За вас обо всем подумают. Мы гарантируем вам жизнь и работу. Чего вам еще надо? Все — с Россией покончено.

— Я не желаю вас слушать! — раздельно произнесла допрашиваемая.

— Не желаете? Отлично, — развел руками Леер. — В таком случае мы вас просто повесим.

— Не посмеете!

— Не посмеем? Ха-ха-ха! Одно дело, когда вы — дама. Но повторяю: вы вошли в игру, теперь вы — шпион. А это ведь не военнослужащий, к нему отношение всегда другое, — говорил Леер, — и если он, разоблаченный, не соглашается работать с противником, то его ликвидируют. Да, все именно так.

«Беседа» продолжалась…

— Вы поймите, — неожиданно сменил гнев на милость Леер. — Я ведь вам добра желаю.

— Неужели? — саркастически усмехнувшись, покачала головой Сеченова. — Да, редкий цинизм, ничего не скажешь.

Цель у «егеря» была проста — с помощью Сеченовой посредством радиосвязи окончательно дезинформировать Жилинского о направлении главного германского удара. Танк именно на этом участке фронта, а раз так, то и наступление планируется именно здесь.

— Что ж, у нас тоже есть специалисты по беспроволочному телеграфу, — зловеще сказал Леер, откидываясь на спинку стула. — А вы об отказе горько пожалеете.

Ольга, отвернувшись, молчала.

Людвиг Леер сдержал слово. Его специалисты через пару часов послали донесение, весьма правдоподобную дезинформацию, которая наверняка должна была убедить русских ожидать наступления не там, где оно будет на самом деле. Об этом было сообщено Сеченовой. Она была раздавлена таким известием.

— Вот так, дорогая. Вы видите, что ваше упорство ничего не дает, — насмешливо произнес Леер. — Не хотите отвечать? Ай, как невежливо. Неужели в Смольном вас не учили правилам этикета? Ну что же, оно и понятно — Россия… Ну ничего, скоро мы с вами снова поговорим.

Он и барон отошли к окну.

— Куда поместим пленных русских? — поинтересовался Корф. — Надо подыскать какое-то соответствующее помещение.

— Не надо ничего подыскивать, — ухмыльнулся Леер. — Я уже все придумал.

— А именно?

— Запрем их на пожарной каланче. А дальше пускай уж наверху решают, что с ними делать.

— Почему именно там?

— Вы, по-моему, сегодня туго соображаете, барон. Уж не встреча ли с прекрасной Ольгой вас так встревожила? — насмешливо взглянул на Корфа «егерь». — А где еще содержать пленных в небольшом городке? Здесь что, позвольте вас спросить, предусматривались подобные помещения? По-моему, вряд ли. Да и вообще, более идеального места для содержания этой банды я просто не вижу. Выбраться с площадки невозможно, как ни старайся. Оттуда убежать почти так же нереально, как… с подводной лодки, — довольный своим сравнением, Леер ухмыльнулся. — К тому же пусть весь городок видит позор русских. Здесь двойная выгода: во-первых, наше население на этом ярком примере убедится, что враг не так страшен, как это может показаться некоторым особенно чувствительным натурам. Враг не страшен — он просто смешон! Да, вот именно — смешон! Во-вторых, пусть сами военнопленные прочувствуют, что же это такое — пытаться обмануть великую германскую нацию. Для того чтобы это сделать, нужны совсем другие мозги. Не знаю какие, но уж, во всяком случае, не такие бараньи, как у этих самонадеянных и глупых субъектов.

— Разрешите выполнять? — обратился к нему один из тех, кто «брал» русских.

— Приступайте.

Через десять минут из дверей гостиницы под усиленным конвоем вывели так несчастливо разоблаченный русский отряд. Солдаты шли, опустив головы. На лицах было написано суровое и одновременно растерянное выражение. Да, того, что их раскроют в тот самый момент, когда они чувствовали себя в безопасности, никто из них не ожидал. Немецкие солдаты плотно держали русских под штыками и вели по площади, пересекая ее по диагонали. Стороннему наблюдателю, не знавшему всей подоплеки дела, могло бы показаться, что происходит что-то странное. Свои конвоируют своих…

Пленные негромко переговаривались между собой.

— Тихо! — крикнул немецкий офицер, видимо, предупрежденный о том, чтобы его подопечные хранили молчание.

Идти слишком далеко не пришлось. Во-первых, сами размеры городка были небольшими, так что пройти их пешком не заняло бы много времени, а во-вторых, пожарная каланча стояла всего в двух кварталах от гостиницы.

Сооружение выглядело внушительным. Возведенная еще в позапрошлом веке в стиле барокко, каланча возвышалась над городком и представляла собой многоярусную башню, увенчанную сложным куполом, завершавшимся остроконечным шпилем. Когда-то ее возвели для того, чтобы стража, находящаяся там, могла обозревать весь городок «на предмет возгорания» в той или иной его части. Сегодняшнее предназначение тогда вряд ли предусматривалось.

Процессия остановилась. Вышедший из соседнего здания пожарного депо сторож принес ключ. Звеня связкой, он открыл большую, окованную железом дверь.

— Ключи мы у тебя, дедушка, пока что забираем, — сказал офицер. — Некоторое время здесь будут содержаться вот эти шпионы. Я не думаю, что они пробудут на каланче слишком долго.

— А почему здесь-то? — поинтересовался, зевая, сторож.

— Ну, об этом тебе, старик, знать не положено. Военная тайна. Или ты слишком любопытный?

— Да что ты, миляга, упаси бог! — замахал руками сторож. — Я с детства до чужих тайн охотником не был. Тем более до военных.

— Правильно. Меньше знаешь — дольше живешь, — расхохотался офицер. — Иди спать дальше, у нас теперь здесь свой сторож встанет.

Старик пожал плечами.

У дверей каланчи в ожидании дальнейших распоряжений полковника Диркера был поставлен часовой.

Глава 23

Большой штабной автомобиль, урча, ехал по ночной улочке. Свет фар выхватывал из темноты то дерево, то угол дома, а один раз под колеса едва не попал неизвестно откуда взявшийся кот. Испуганное животное, попав в луч света, выгнуло спину и, метнувшись в сторону, исчезло в подворотне.

Генералы Жилинский и Самсонов возвращались из «высоких гостей» далеко за полночь. Первую часть своего пути они сидели в тишине, переваривая увиденное и услышанное. Да, подумать было о чем. Впечатлений генералы получили массу, и все — весьма сильные.

Жилинский, покручивая ус, мрачно молчал, уставившись вперед. Разрезая темноту, фары автомобиля освещали неровную, всю в выбоинах и ямах дорогу. Подпрыгивая на очередном ухабе, генерал болезненно морщился, тихо покряхтывая.

Город спал и видел тревожные сны. Нынче нужно было думать о том, что же будет с тобой и твоей семьей завтра… Многие жители покидали свои дома, оставляли большую часть имущества и становились беженцами. Бросить все, чтобы неизвестно сколько времени слоняться где-то на чужбине, а потом, вернувшись, застать на месте дома пепелище — такого и врагу не пожелаешь. Наконец генерал не выдержал.

— Да, Александр Васильевич, повидать мне пришлось на своем веку всякого, однако это все просто невероятно, — покашляв, начал Жилинский, бросив взгляд на Самсонова. — Всему должны быть какие-то рамки.

— О каких рамках вы говорите, Яков Григорьевич, — сокрушенно покачал головой его собеседник. — Возможно, я покажусь слишком категоричным, но это — просто какая-то чушь!

— Вот именно, голубчик, — поморщившись, подтвердил Жилинский. — Я очень опечален, вернее сказать — удручен. В Петербурге, похоже, не понимают, что война — это не маневры под Царским Селом, и духи давно истлевших Потемкиных-Таврических — не лучшие помощники! Я для себя вывел простую и печальную истину: мы как будто с ними живем в разных мирах, уж не знаю, как их и назвать: параллельных или перпендикулярных. Хотя, как их ни называй, легче все равно не становится. Наш народ придумал идеальное выражение — хрен редьки не слаще, — рассуждал вслух генерал. — Классическая ситуация — высшее руководство оторвано от реальности. Ему кажется, что только геройством солдат и беззаветной верой в Отечество можно совершать чудеса. Нет, конечно, все это присутствует в наших солдатах. Все их качества, прекрасно известные еще со времен Суворова, никуда не исчезли. И ум, и храбрость, и смекалка — все это есть, но ведь нельзя же доводить ситуацию, извините, до полного маразма. Весь этот… спиритизм. Ну, хорошо, я могу еще понять, когда особо чувствительные женщины увлекаются столоверчением. Им можно простить. Однако тем, кто руководит армией…

— Крамольные речи мы с вами говорим, ваше превосходительство, — печально усмехнулся Самсонов.

— Да бросьте вы, — вяло отмахнулся Жилинский. — Никакой крамолы. Конечно, проще всего смотреть в рот и поддакивать всему, что слышишь сверху. В результате, как я это всегда видел в жизни, — и карьера, и ордена, и почет. Знаем-с. А я не ради этого живу на белом свете. Я боевой генерал и становиться на старости лет дураком не желаю. У меня своя жизнь, и я ее прожить хочу так, чтобы потом не говорили обо мне нехорошее.

— Совершенно с вами согласен, Яков Григорьевич, — вздохнул Самсонов. — Иногда просто не знаешь, плакать или смеяться в такой ситуации.

— Вот и получается у нас с вами смех сквозь слезы. Нет, только подумать: Иоанн Грозный будет им сообщать о планах немецкого командования! Каково, а? Представляю, что сказали бы немцы, прознав о том, что творится в некоторых наших командных верхах.

— Они, верно, решили бы, что воюют с сумасшедшими, — сказал Самсонов.

— А наша задача в этих сложных условиях — не дать им повода так думать. Я вам так скажу, Александр Васильевич, — говорил Жилинский, похлопывая ладонью по сиденью, — наша задача — воевать, и воевать по возможности успешно. А то, чем занимаются наверху, нас вообще не должно волновать.

— Так-то оно так, если бы нам это не мешало.

— Да… — протянул генерал. — Послушай, голубчик, Семен, — обратился он к водителю. — Ты куда ж нас повез, а? Что это за дорога такая?

— Так ведь там, ваше превосходительство, дорога совсем разбита, — виновато кашлянул солдат, сидевший за рулем, словно это он сам эту дорогу и разбил. — Не извольте сумлеваться, я ведь каждую тропку здесь как свои пять пальцев знаю. Сей момент выедем.

— Ну смотри… Да, кстати, Семен, а что тебе из дому-то пишут? — поинтересовался Жилинский.

— Так ведь разное пишут, ваше превосходительство, — пожал плечами Семен. Ловкий, разбитной малый, он был на редкость смышлен и иногда даже ухитрялся давать генералу кое-какие советы. — Корова вот отелилась. Брат избу новую ставит…

— Ну, а вот какие настроения сейчас у вас? Ты-то сам с Дальнего Востока, насколько я помню? — генерал был рад хоть ненадолго отвлечься от мрачных мыслей по поводу суровой реальности, увиденной сегодня там, где должны были наблюдаться совершенно другие вещи.

— Точно так. На Амуре наше село стоит, Никольское называется. Эх, и места там у нас, ваше превосходительство, — мечтательно протянул солдат.

Он тоже был несказанно рад вспомнить о своих родных просторах, по которым он уже страсть как соскучился. Его село стояло на границе с Китаем, среди вековой тайги, богатой всяким зверьем, грибами да ягодами. А уж какая рыбалка на Амуре!

— Настроения? — задумался Семен на мгновение. — Обыкновенные настроения.

— Как к войне там у вас относятся? — продолжал допытываться Жилинский. Он уже успел привязаться к Семену за время их, так сказать, совместной деятельности и находил в общении с солдатом приятные моменты, возвращающие с высоких стратегических мыслей на грешную землю с ее мелкими, иногда смешными, иногда печальными деталями.

— Так ведь как? Ежели надо, значит, надо, — ответил Семен. — Мужики, почитай что, все на войне. Бабы, понятно, скучают. Опять же работа вся на их плечи ложится. И тебе уборка, и сенокос, и все остальное — кому же, как не им, это и выполнять.

Приехав в штаб, генералы выбрались из машины и отправились наверх. Сидя за столом, Жилинский молчал, сокрушенно качая головой. Затем взгляд его переместился на большие часы с маятником, стоявшие у стены.

— Однако поздно уже, — тихо, как бы про себя проговорил он. — И вот сколько этого самого полезного, я бы даже сказал, драгоценного времени уходит впустую. Вместо того чтобы его использовать по назначению. Всю свою жизнь как-то особенно об этом не задумывался, жил, как жилось, а сейчас что-то изменилось. Стар, наверное, становлюсь. Так вот, Александр Васильевич, начинаешь ценить время. С годами приходит понимание того, что надо стараться, чтобы это самое время не утекало, как вода в песок…

— К сожалению, — развел руками Самсонов. — А не выпить ли нам чайку, ваше превосходительство, чтобы взбодриться?

— Чайку, говорите? — задумчиво произнес Жилинский. — А вот это, пожалуй, будет неплохо — чаек. Да еще с лимончиком!

В это самое время адъютант главнокомандующего Северо-Западным фронтом тоже пребывал в растерянных чувствах, только по другой причине. На это у штабс-капитана Симонова были вполне серьезные основания — только что от поручика Голицына голубиной почтой было доставлено еще одно донесение.

Донесение — дело хорошее, особенно если его ожидаешь. Но проблема заключалась в том, что оно начисто опровергало первое, которое, в свою очередь, подтверждало правильность показаний пастора.

Адъютант с осоловевшим выражением лица в который раз перечитывал сообщение и никак не мог понять, в чем же дело. Как можно докладывать командующему фронтом такие противоречивые данные? Но с другой стороны, поручик, видимо, на верном пути, коль сообщил о муляже танка. Да и обоз с керосином следовал в каком и требовалось направлении, так что все сходится.

О чем он и сообщил в ближайшие несколько минут своему непосредственному начальнику — Жилинскому.

— Весьма странно, — произнес генерал, отставив в сторону стакан с недопитым чаем. — Это что же, милостивые государи мои, получается? Выходит, что все, во всяком случае, на данный момент, летит ко всем чертям?

Он хмыкнул и нервно заходил по кабинету, меряя его шагами вдоль и поперек. Остановившись у зеркала, командующий пригладил волосы и раздраженно чмыхнул носом.

— Да и уточнить не получится, — сказал Самсонов. — К сожалению, голубиная почта — связь односторонняя.

— Единственный правильный выход — ожидать, когда прапорщик Сеченов выйдет на связь по своему «беспроволочному телеграфу», — заключил Жилинский. — Делать нечего, батенька, предлагаю хоть на несколько часов предаться сну. Отойти, так сказать, в объятия Морфея. Иначе мы с вами завтра… нет, уже сегодня вообще ничего не поймем не только в голубиной почте, но и в гораздо более простых вещах.

Как и предсказал генерал, ближайшие события не позволили сну стать хоть сколько-нибудь продолжительным. Ближе к утру дежурный сообщил о полученном донесении: прапорщик Сеченов обнаружил немецкий танк именно там, где и указывал пастор.

Разбитые, с воспаленными от бессонницы глазами, генералы уставились друг на друга.

— Совершенно очевидно, — произнес Самсонов, — что у германцев нет двух танков. Значит…

— Значит, — подхватил Жилинский, — кто-то из двух наших адресатов ошибается. Ошибается он, конечно же, не по своей вине. Но нам от этого не легче.

— Ничего не понимаю, — недоумевая, Самсонов развел руками. — Оба источника заслуживают доверия, и сомневаться в их искренности не приходится.

— Однако факты — вещь упрямая.

Генералы в полной растерянности замолчали. Жилинский нервно барабанил пальцами по столу, Самсонов уставился в карту, как будто она могла дать какое-то объяснение в сложившейся ситуации. Яркая лампа бросала круг света на стол.

Глава 24

Командный пункт немецкой восьмой армии располагался неподалеку от Ирстенбурга, на каланче которого томилась Ольга Сеченова со своими воинами. На КП было оживленно. Непростая ситуация, сложившаяся для немцев в последнее время, вынуждала действовать, причем оперативно. В послеобеденное время здесь находился сам фон Гинденбург. Между ними и Диркером шла беседа.

— А теперь, господин генерал, разрешите представить вам двух наших, так сказать, удачливых шпионов, — сказал полковник.

— Да-да, конечно, — оживился тот. — После того что я услышал, мне бы хотелось поговорить с бравыми немецкими воинами. Просите.

Он поднялся с кресла и сделал несколько шагов в центр комнаты. Через несколько мгновений в помещение вошли два человека.

— Разрешите представить вам двух наших героев.

Командующий с удовольствием вглядывался в лица «настоящих тевтонских рыцарей». Леер, первым представленный ему, был полон сдержанного достоинства. Барон, напротив, широко улыбался, всем своим видом демонстрируя то, что он чрезвычайно рад встретиться с таким человеком, как сам фон Гинденбург.

— Прошу садиться, господа, — после стандартных приветствий и дежурных фраз жестом пригласил всех к столу генерал.

Все четверо уселись за стол.

— Именно благодаря этим людям, — заговорил Диркер, — нам удалось обезвредить вражеских лазутчиков. Отряд переодетых русских проник глубоко в наш тыл, однако, как видите, господин генерал, никто не уходит безнаказанно от нашего карающего меча. Я бы хотел сказать, что они достойны высокой награды. На счету этих людей немало славных дел. Здесь и отвага, и хитрость, и ум.

Пришедшая парочка скромно усмехнулась.

— Очень приятно слышать, господа, что вы стоите на страже наших интересов и действуете так умело, — покивал фон Гинденбург. — На таких людях, как вы, господа, испокон веков и держится Германия. Наши предки тысячу лет тому назад осуществляли героические походы на племена варваров, демонстрируя всей Европе мощь и силу тевтонского духа. Именно здесь, на полях Восточной Пруссии, должна быть смыта печаль нашего поражения под Танненбергом в 1410 году. Теперь мы нанесем окончательное и бесповоротное поражение противнику. И надо постараться, чтобы на этот раз он уже не поднялся. Соседство с русскими — вещь сама по себе опасная и неприятная. Это ведь то же самое, что ложиться ночевать рядом с логовом медведя. Кто знает, что придет русскому медведю в голову в следующее мгновение?

Вдохновленный своей речью, командующий прошелся по комнате. Тем временем полковник обратился к Корфу.

— Барон, ваши просьбы удовлетворены. Все, о чем шла речь, безусловно, будет выполнено. Во-первых, мы гарантируем — что бы ни случилось, в вашем имении ни один кирпич не пострадает и ни одно оконное стекло не будет разбито!

Барон слушал Диркера с добродушным выражением лица.

— Кроме того, — продолжал полковник, — я думаю, что вам не помешает премия в сто тысяч марок золотом. Да-да, ваши заслуги оценены по достоинству. Вас ожидает служба в Генштабе. Не вызывает никаких сомнений, что вы проявите себя там так же блестяще, как это делали до сих пор, — расписывал радужные перспективы для Корфа собеседник. — Мы умеем ценить по заслугам сделанное во благо Великой Германии.

— Польщен, господин полковник, что мои скромные деяния оценены так высоко, — заулыбался Корф, впечатленный восторженным приемом, оказанным ему в присутствии и при участии генерала. — Я всего лишь солдат на службе нашего народа. То, что делаю я, — это малая толика усилий нашего народа и нашей Родины. Я счастлив тем, что могу служить стране.

— Не скромничайте, барон, — подал реплику своим скрипучим голосом фон Гинденбург. — И вы, и господин Леер действительно заслуживаете самых высоких наград. Я понимаю, что вы, как истинные патриоты, превыше всего ставите интересы нашего Отечества, напрягающего сейчас все силы как один человек, чтобы в решающей, последней битве сломить хребет противнику. Я ценю вашу скромность, мне всегда импонировали те люди, о которых говорят их дела. Вот вы именно такие и есть, — он приветливо улыбнулся, поочередно переводя взгляд то на Леера, то на Корфа. — Не сомневайтесь, я позабочусь о том, чтобы так и случилось. Чтобы вы получили заслуженную благодарность от нашей страны.

Оба разведчика наклонили головы, показывая, что они признательны и с радостью примут любую награду из столь высоких рук. По правде сказать, оба, особенно Корф, всегда были неравнодушны к положительной оценке своих деяний. Как часто говаривал барон: война — это тот же театр. И если в обычном театре актеры жить не могут без того, чтобы им не рукоплескали, то почему он должен отказывать себе в этом удовольствии. Тем более — рассуждал он с типично немецкой прагматичностью — мои действия гораздо, в десятки, а то и в сотни раз важнее клоунады каких-то жалких комедиантов. Так что — извольте.

Леер хоть и не обладал столь ярко выраженным тщеславием, как Корф, однако не менее был заинтересован в том, чтобы и его скромная персона получила надлежащие почести. Тем более что немаленькая, скажем так, премия открывала для него очень хорошие возможности для реализации планов в послевоенной Германии. Как он полагал, территория страны, после того как завершится кампания, значительно увеличится, особенно на востоке. И на этот счет Людвиг имел свои планы. После войны он собирался уйти на покой и заняться «хозяйством». Некоторые территории в плодородной и богатой Украине внушали ему радужные надежды.

Фон Гинденбург тем временем продолжал:

— Хотелось бы знать подробнее о том, что это за вражеские лазутчики.

— Вы будете удивлены, господин генерал, — загадочно произнес Корф, невольно оторвавшийся от своих грандиозных планов относительно карьеры.

— О чем это вы? — недоуменно взглянул на него фон Гинденбург. — Что же может меня так удивить после всего того, что я уже знаю?

— Это еще не все. Самое интересное мы приберегли, так сказать, на закуску. Оказывается, русский отряд возглавляла девушка в мундире нашего кирасира! — криво улыбнулся Леер.

— Да вы что? — от такого сообщения у фон Гинденбурга глаза полезли на лоб. — Как… девушка? Не может быть!

Старый вояка, он жил и действовал в привычных, десятилетиями складывавшихся для него рамках. И война, и мир — все это для командующего представляло собой вполне устоявшиеся формы и очертания. Нет, конечно, периодически что-то добавлялось к этой схеме, но тем не менее… А сейчас услышанная информация заставила его вздрогнуть. Он удивленно покачал головой и расстегнул пуговицу на кителе, нетерпеливо глядя на собеседников.

— Именно так, господин генерал, — подтвердил барон. — Мы сами были весьма впечатлены. Все, что случилось, вполне могло бы стать сюжетом для романа, которым зачитывались бы любители романтических приключений. Причем она — моя старая знакомая еще по Петербургу. Там мы прекрасно знали друг друга.

— А кто она такая?

— Перед войной считалась весьма завидной невестой. Для этого у нее было много причин. Весьма привлекательная особа, неглупа, кроме того, является наследницей кое-какого капитала. Я часто бывал у нее дома. Скажу больше, тогда она была ко мне неравнодушна и предпринимала определенные усилия, чтобы добиться моего расположения, — беззастенчиво соврал Корф. — Как она очутилась здесь и в таком качестве, я, право, не знаю. Причем непонятно, какой идиот мог доверить ей столь ответственное задание. Однако тем лучше — задание провалено, причем помогла нам в этом мышь.

— Как мышь? — удивленно поднял брови фон Гинденбург.

Барон рассказал в подробностях о том, что же случилось в гостинице.

— Вот это новость! — с удивлением и как будто еще не совсем веря в произошедшее, покачал головой генерал. — Любопытно было бы на нее взглянуть! Мне эта история напоминает какое-то средневековье. Просто современная амазонка…

— Непременно, господин генерал, — включился в разговор Диркер. — Вы увидите эту дамочку. Мы предоставим вам эту возможность.

— По правде сказать, я человек старых нравов, но эта молодая леди вызывает у меня чувство уважения, — задумчиво покачал головой командующий. — Нет, я сразу скажу, что придерживаюсь классических, веками испытанных взглядов на то, что воевать — это прерогатива именно мужчины. Женщина должна сидеть дома и воспитывать детей. Но представить себе, что девушка способна на такое, — да, действительно, времена меняются…

В этот момент на КП появился адъютант.

— Поступило донесение, — обратился он к командующему.

— О чем речь? — спросил полковник. Прищурив глаза, он как будто уже догадывался обо всем.

— Муляж танка уже в дороге, скоро будет тут, — доложил вошедший офицер.

— Хорошо, — кивнул Диркер. — Вы свободны.

Козырнув, адъютант удалился.

— Ну что же, как видите, дела наши продвигаются, — потер руки полковник. — Все идет по плану, и никакие неожиданности уже не свернут нас с пути.

— А зачем нам, собственно, муляж? — вставил Леер. — Русских мы и так дезинформировали посредством радиосвязи, и они наверняка поверили. Они получили дезинформацию из трех различных источников: от барона, поддельную записку голубиной почтой и теперь в эфире…

— Господа, завтра в полдень наступаем, — удовлетворенно произнес фон Гинденбург, взглянув на часы. — Сперва — артподготовка, а затем отправим на русские позиции чудо-оружие в сопровождении пехоты. Так что приглашаем всех туда, где начнется настоящее наступление!

— Непременно используем ваше приглашение, господин командующий, — улыбнулся Леер. — Мы с удовольствием понаблюдаем, как оборона будет взломана, словно весенний лед на реке!

— Да вы поэт, господин Леер, — усмехнулся полковник. — Вот уж не замечал за вами таких талантов.

— В каждом из нас их огромное множество, — последовал ответ. — Вся проблема в том, что мы подчас сами не знаем, что же в нас самих заключается.

Таким образом, до наступления оставались сутки.

Оказавшись один, генерал съел приготовленный для него ужин и пододвинул к себе стопку свежих газет. Новости, которыми пестрили страницы прессы, были разными, война только набирала свои обороты. Нахмурив брови, генерал углубился в чтение.

Глава 25

События на полустанке, где стоял состав с муляжом танка и цистерной со шнапсом, продолжали развиваться.

Правильнее, конечно, было бы сказать, что ситуация вышла из-под контроля. Поручик был в бешенстве. Ведь все так хорошо начиналось! Да, иногда в самом продуманном плане происходят невероятные сбои, ломающие и разваливающие все к черту. Так происходило и сейчас.

— По Муромской дорожке… — продолжал «концерт» Шестаков. Он, казавшийся недавно таким дисциплинированным, сейчас не вязал лыка, зато производил впечатление счастливого человека. Его качало во все стороны, и он еле удерживался на ногах, чтобы не упасть на землю. Его новые «товарищи» тоже были хороши. Теперь их уже не волновало, что вокруг враги, порубившие перед этим всю охрану, и что жизнь их самих находится в опасности. Ударивший в голову шнапс сделал свое дело. Обнявшись с русским, угостившим их, они орали, пели и пробовали танцевать.

— Встать! Руки по швам! — крик поручика, казалось, был способен протрезвить кого угодно. Но в данном случае и он был бессилен. Исчерпав все аргументы, Голицын ударом в челюсть отправил Шестакова на землю. Тот, упав, осоловело захлопал глазами.

— Встать! — снова последовала команда.

Пьяный, мотая головой, попытался подняться, но сделать это без посторонней помощи оказалось для него задачей непосильной. С блаженной улыбкой он сидел на земле и по-идиотски ухмылялся. В данный момент он был похож на кого угодно, но только не на унтер-офицера русской армии.

— Негодяй! Мерзавец! — бушевал Голицын, схватив за шиворот унтера. — Да ты же нас без ножа зарезал.

— Виноват, ваше благородие… — заплетающимся языком шептал тот. — Я тут это… самую малость… не извольте сумлеваться. Готов выполнить любое приказание.

В одном унтер был прав — он действительно был «готов».

— Как же ты смел нажраться, сволочь? — вопрошал офицер, хотя понимал, что русскому человеку подобный вопрос задавать бессмысленно.

В том и состоит загадочная русская душа, что в совершенно неблагоприятных условиях, когда все поставлено на карту, наш человек способен выкинуть фортель. Благодаря этому подчас происходили великие победы и великие же поражения. По этой причине никто из иностранцев по-настоящему Россию никогда не понимал и победить ее тоже был не в состоянии.

Многие прославленные воины, завоевавшие полмира, здесь находили свою могилу. И немцы, и французы, и шведы, и многие другие, вторгавшиеся на Русь, действовали умело, находчиво, по всем правилам военной науки, которые всегда и везде приносили успех и победу. Поэтому каждый из таких завоевателей искренне полагал, что разделаться с русским медведем особого труда не составит. Но, как оказывалось к их изумлению, не тут-то было. Правила, законы и схемы в России не действовали. Самые стройные схемы летели ко всем чертям, и история лишь подтверждала то, что сражаться с русскими — бесполезно.

На все вопросы и восклицания унтер издавал лишь невнятные звуки и счастливо улыбался. Окрики офицера, которые в обычной ситуации подействовали бы, сейчас не доходили до отуманенного алкоголем мозга. Душа хотела гулять и требовала простора. Унтер периодически пытался затянуть всем известную народную песню.

— Из-за острова на стре-е-жень… — лились нестройные звуки из его луженой глотки.

Выходило, по правде говоря, не очень. Чем-чем, а музыкальным слухом Шестаков был явно обделен. Но это не мешало ему исполнять любимую песню. Было видно, что немецкий шнапс оказался качественным и произвел на него, да и на собутыльников, «благотворное» действие. Товарищи унтера по выпивке тоже находились в нирване. Прислонившись к стене, они сидели на земле и продолжали распевать обрывки немецких песен. В исполнении «концертной бригады» звучали какие-то невероятные отрывки из опер, и народные, и патриотические композиции. В другой ситуации поручик бы посмеялся над бедолагами, но сейчас ему было не до шуток. Ситуация складывалась очень неприятная, и как поступить, было непонятно. Времени оставалось мало.

— Ты у меня землю будешь есть! — негодующе гремел шпорами Голицын, изнемогая от собственного бессилия.

— Зачем вам, поручик, чужая земля? — произнес Булак-Балахович. — Если уж есть, так свою, родную. А эта на вкус не очень.

Он насмешливо поцокал языком, демонстрируя свое пренебрежительное отношение к качествам прусской землицы.

— А что вы, корнет, предлагаете? — раздраженно сказал Голицын. — Расстрелять его, что ли?

— Нет, зачем же? — усмехнулся тот. — Есть другие варианты и без таких страшных наказаний. Сейчас мы их всех приведем в божеский вид, прости, Господи, за такое сравнение.

Поручик устало вздохнул. Ну, если корнет не сделает сейчас какое-то чудо, то вся операция полетит ко всем чертям! Он присел на деревянную колоду и вытер со лба пот.

— Вы мне, господа, только немного помогите, — хладнокровно произнес Булак-Балахович, беря за шиворот Шестакова. Он уже знал, как быстро и эффективно протрезвить машиниста, механика, кочегаров, а заодно и «подверженного слабости» горе-воина.

В следующие несколько минут весь отряд занимался тем, что… заталкивал пьяных в небольшой водоем, находившийся всего в какой-то сотне метров от полустанка. Тот оказался по своим размерам скорее ямой. Во всяком случае, те, кого спихнули в воду, оказались в ней по шею. Песни окончились и перешли в дикие вопли.

— Здесь, господа, на дне бьют ключи. Так что вода не просто холодная — ледяная, — пояснил корнет. — Идеальное место для таких вот субчиков, вне зависимости от звания и национальности.

— Да вы что, охренели?! — завопил унтер. — Я вам сейчас… да я вас…

Тем временем Булак-Балахович, усмехаясь, вытащил из ножен саблю. Заинтересованные офицеры, став зрителями, с интересом поглядывали на представление, разыгрывавшееся в такое мало подходящее время.

— Горизонтальный удар над самой водой! — спокойно провозгласил корнет.

Офицеры посмеивались. Булак-Балахович был уже хорошо известен не только как человек большой храбрости и отваги, но и как тот, кто в экстремальном случае действует четко, смело и эффективно.

Как и ожидалось, шутить Булак-Балахович совсем не был намерен. Не обращая внимания на разноязычные крики, он принялся за дело. Чуть пригнувшись поближе к воде, он сделал рукой широкое круговое движение справа налево. Сабля со свистом рассекла воздух. Словно играя, легко, однако со страшной силой корнет пускал смертоносную сталь клинка над самой водой снова и снова. Короче говоря, пьяным ничего не оставалось, как при каждом взмахе сабли окунаться с головой. Тем более что мизерные размеры ямы, наполненной водой, не давали возможности одурманенным винными парами уклониться от смертоносного оружия. С криками, захлебываясь, бедолаги опускались с головой в ледяную воду, всплывали и в следующее мгновение снова погружались. Страх лишиться головы и водные процедуры быстро возвращали им чувство реальности.

Через пятнадцать минут прежде буйная интернациональная компания наконец-то пришла в себя. Если раньше мужчины выглядели смешно, то теперь — просто жалко.

— Ва-ваше благородие… — клацая зубами и заикаясь от холода, еле проговорил Шестаков, — виноват, признаю, бес попутал. Казните, все вынесу. Сам не понимаю, как же я так…

— Подействовало! — ухмыльнулся Кочнев. — Да вы, корнет, просто изобретатель.

— А я что говорил? — невозмутимо произнес Булак-Балахович. — Когда-то мне уже приходилось проделывать подобную процедуру.

— Что, тоже с саблей?

— Нет, с безменом. До войны, когда я служил управляющим в имении, случилась подобная ситуация. Только там дело происходило поздней осенью, — пояснил корнет.

— Ваше благородие…

— Ладно, — уже отходя, сказал Голицын. — Вылезайте из воды, мокрые курицы.

Оказавшись на берегу после незапланированного купания, вся пятерка стояла, понурив головы и дрожа от холода.

— Я с тобой, Шестаков, после переговорю. А вы — в кабину паровоза, — скомандовал поручик немцам. — Живо разводите пары, да смотрите у меня!

Глава 26

Несмотря на то что на дворе стоял август, здесь, на высоте, было нежарко. Ничего удивительного — пожарная каланча возвышалась над городом метров на пятьдесят, не меньше. Высокая металлическая ограда окружала смотровую площадку, позволяя видеть все, что делается окрест. Для того чтобы наблюдать за городом — лучше не придумать. Но люди, находившиеся здесь в данный момент, ничем подобным заниматься не собирались. По правде говоря, сгори сей же час этот проклятый городишко, изойди он весь синим пламенем — все были бы только рады. Такое настроение объяснялось тем, что люди, сидевшие на площадке, попали сюда отнюдь не по своей воле.

Внизу находилось здание пожарного депо. Единственным сооружением, пытавшимся соперничать с каланчой в высоте, была колокольня старинной церкви, своим готическим шпилем тянущаяся вверх.

Сам городок отсюда был как на ладони. Довольно большая прямоугольная площадь со стоящей в центре ратушей, ровные кварталы симпатичных домиков, зеленые сады, поля и перелески, окружавшие местечко… Такая картина открывалась взору пленников, которым, собственно говоря, особой радости или пользы лицезреть все эти красоты не было. В какое другое время, возможно, и была бы охота полюбоваться на пейзажи, открывающиеся внизу, но сейчас настроение у всех было испорчено, и, похоже, надолго.

Из гостиницы конвой провел их через площадь, затолкал в башню и заставил подняться по узкой винтовой лестнице наверх, где запер на обширной, но малопригодной для ночевки площадке. Документы и личные вещи у всех отобрали, и единственное, что было оставлено узникам, — это табак. Теперь приунывшие солдаты попыхивали цигарками, вяло делясь впечатлениями и мыслями по поводу своего положения.

«Нижним чинам», конечно, уже было известно, что командир — барышня, однако вопреки ожиданиям Сеченовой это только придало ей авторитета. Мол, рассуждали солдаты, если уж она германцев не убоялась, то им, взрослым мужикам, и подавно бояться их стыдно! Да и о ее геройстве при штурме вражеских траншей все помнили.

— Обидно, ребята, — густым басом говорил солдат по фамилии Батюк. — Главное, ведь как удачно-то все начиналось. И линию фронта прошли безо всяких хлопот. Я ведь уже пятый раз эту самую линию перехожу. В разведке долго на месте не посидишь. Это ведь пехота да артиллерия может на позициях месяцами сидеть. Приказ дан — и сиди, покуда наступление не начнется. А мы все время на ногах. Так вот, другой раз, как переходишь на немецкую сторону, в такую историю вляпаешься, что потом только диву даешься, как вообще жив остался.

— Это ты к чему? — спросил сидевший рядом Глазьев.

— Да к тому, что хорошо началось, а закончилось плачевно.

— Ну, это еще неизвестно, как оно дальше будет!

— Так ведь я ничего плохого и не говорю, — стал оправдываться Батюк. — Я к тому, что надо мозгами-то пораскинуть, что к чему…

Ольга, слушая вполуха разговоры своих подчиненных, думала о своем. Мысли, конечно, после всех этих событий разбегались. Немудрено, когда такая хорошо продуманная операция разваливается у тебя на глазах!

Опершись спиной о решетку ограждения, девушка прижалась щекой к кованой решетке, холодившей разгоряченное лицо. Ей было не по себе, она просто сгорала от стыда. Ведь сама, сама провалила дело! Она от злости скрипнула зубами. Испугаться мышей… Да, нечего сказать, великолепный прапорщик из нее вышел! Нет — самая настоящая кисейная барышня, которой не то что на фронте — и в госпитале не место! Сидеть тебе надо в родительском доме, вышивать крестиком и читать в газетах вести с фронта. Встречаться с такими же, как и ты, подругами, охать и ахать от новых сведений с полей брани! Загубила операцию, так ведь еще и своих же солдат подставила. Какое ты имела право рисковать жизнью других людей?

Наконец, подавив в себе панические настроения, Сеченова решила рассуждать трезво. Что получается: из-за ее слабых нервов рушатся все планы командования. Мало того что сама в плену у германцев, мало того что ее кавалеристы тут же, так она еще может стать причиной поражения своих. Перед тем как отправить ее на каланчу, Корф поведал ей о ложном донесении по «беспроволочному телеграфу».

«И ведь каков мерзавец! — с возмущением подумала она. — Он ведь не просто так мне сообщил. За то, что я его отвергла, он решил меня этим окончательно деморализовать и унизить. Глубина человеческого падения в этом негодяе переходит всякие границы. А ведь каков был поклонник! Цветами засыпал, письма по десять страниц писал… Гадина!»

Ольга оперлась на перила ограждения и наморщила нос, соображая, что же можно придумать в такой непростой ситуации. По всему выходило, что сбежать с каланчи невозможно. Металлические двери были надежно заперты со стороны винтовой лестницы, а внизу стоял часовой. Ольга прекрасно видела размеренно вышагивающую фигуру немецкого солдата. При помощи сплетенной одежды спуститься тоже не получится — во-первых, это же сколько одежды понадобится для такого дела! А во-вторых, немец периодически задирал голову и посматривал вверх.

Удрученная своим нелепым положением, Ольга, положив голову на руки, тоскливо обозревала окрестности. Единственное, что можно было извлечь из «высотного сидения», так это то, что дислокация немецких войск просматривалась отсюда прекрасно, если не сказать великолепно. Девушка от бессильной злости даже топнула ножкой. Невооруженным глазом было видно, что германцев в самом городе и его окрестностях немного. Не надо было быть провидцем, чтобы понять — наступление наверняка произойдет в другом месте.

«Ах, дура я, дура! — еще больше казнила себя Сеченова. — Так глупо, так бездарно. Нет, такая, как я, не способна ни на что!»

С каланчи открывалась чудесная панорама уходивших вдаль загородных садов. День угасал, солнце садилось в дымчатую громаду огненных облаков. Высоко в небе последние лучи золотили кудрявые вершины деревьев. Среди них — фиу-фить, фиу-фить — посвистывал скворец, словно вызывая подружку на свидание. Постепенно, с каждой минутой становилось все темнее, и вскоре на горизонте остались лишь затаившиеся черные тучи с протянувшейся внизу бледно-розовой полоской. Повеяло свежестью.

— Вам не холодно, ваше благородие? — послышался рядом голос Ярцева. — Ведь смотрите, ветер, холодные кирпичи.

— Нет, спасибо, Василий, — с благодарностью взглянула на него девушка.

— А то я шинель принесу?

— Нет, благодарю.

Ольга, глядя на неказистую, мешковатую фигуру солдата, думала о том, как сильно проявляются черты характера человека в трудных ситуациях. Оказавшись в плену, они думают не только о себе, но и о своих товарищах.

Мысли девушки неумолимо возвращались к своему суженому. К тому, без кого она теперь не представляла своей жизни. К тому, ради которого она сама стала воином, желая быть поближе.

«Да, будь он тут, — вздыхала Ольга, — Сергей наверняка бы что-нибудь придумал… Но, с другой стороны, хорошо, что его тут нет, ему не придется разделить мою участь. Не знаю, что будет со мной. Возможно, меня расстреляют, как русского шпиона. Хотя нет, — содрогнулась она от мрачной мысли, — шпионов ведь вешают. Да и тот немец сказал то же самое. Нет, лучше бы расстреляли».

Она вдруг представила себе, как веревка сдавливает ее шею, как становится невозможно дышать… Нет, пускай хотя бы он останется в живых после этой страшной войны. На глазах выступили слезы. Ольга вздохнула, пытаясь проглотить тугой комок, застрявший в горле, и усилием воли подавила непреодолимое желание заплакать. Но две слезинки, две предательские слезинки все же скатились по ее щекам. Она оглянулась украдкой и, увидев, что никто не заметил ее слабости, вытерла слезы.

Солдатам было не до того, чтобы всматриваться в лицо «прапорщика», улавливая его душевные переживания. Каждый из них обсуждал сложившееся положение и высказывал идеи по поводу того, как выбраться с каланчи. К большому сожалению, все они были неосуществимы.

Глава 27

По полю, перечеркнутому двойной ниткой рельсов, мчался поезд. Валил дым из трубы, стучали колеса, перестукивались буфера. За паровозом тянулись два вагона и цистерна, приятно пахнущая шнапсом.

Для сотен солдат, отдающих свою жизнь на передовых, такая цистерна была бы весьма приятным подарком. Глоток шнапса на войне часто оказывается главной радостью.

Из одного вагона периодически слышалось конское ржание. Из второго остро воняло керосином.

Поезд мчался не в том направлении, где, по мнению дезинформированных «пастором» русских генералов, находится танк и где якобы планируется германское наступление, а совсем в другом. Правда, его путь лежал и в противоположную сторону от Ирстенбурга, где на пожарной каланче томилась Ольга Сеченова.

То слева, то справа оставались деревни с черепичными крышами, нависающими над белыми стенами домов, словно надвинутые на самый лоб шапки, поля, отливающие серебром при свете месяца, фруктовые сады и станции. Колеса грохотали в ночной тишине. Иногда мелькали шлагбаумы, перекрывавшие уходящие вглубь дороги — гладкие, а не такие разбитые, как там, на линии фронта…

Ночная равнина разворачивалась во всю ширь. Вдали вставали силуэты холмов и лесов, все вокруг заливал мерцающий бледный свет. Вот пролетел мимо полустанок, где в ночной тьме горел одинокий огонек, глядя на окна поезда. На скамье ветер шевелил забытую газету, переворачивая страницы. Вот кончился лес, и у переезда направо и налево потянулись аллеи, за которыми над невидимым отсюда городом высоко возносился шпиль церкви.

События на фронте шли к тому, что скоро все должно измениться. Каждая из противостоявших друг другу армий готовилась к наступлению, к тому, чтобы нанести мощный удар противнику и тот откатился назад.

Германия ждала реванша. Когда-то, столетия тому назад, в этих местах проходили бесконечные войны между германским и славянским миром. Стопятидесятилетняя война шла тогда не просто для захвата территории, а на уничтожение, во всяком случае, славян. Обливаясь кровью, последние собрались с силами, чтобы нанести тогда немцам сокрушительный удар, от которого те долго не могли оправиться. В 1410 году у деревни Грюнвальд состоялась грандиозная битва, в которой могущество Тевтонского ордена было подорвано навсегда. Тысячи закованных в железо рыцарей остались лежать на этой земле. Поражение под Грюнвальдом всегда являлось для немцев незаживающей раной, забыть которую было невозможно. Теперь они готовились все изменить.

Славяне думали о другом. В их планы входило окончательно выбить клыки из пасти тевтонского пса. Задача стояла непростая и конкретная — раз и навсегда покончить с угрозой, периодически возникавшей, как не потушенный до конца пожар, на западных границах. Сколько раз казалось — все, угроза ликвидирована. Однако проходило время, и тевтоны снова входили в силу и начинали очередной «Поход на Восток». В этой битве многое ставилось на карту.

На паровозе рядом с теми, кто работал у топки и вел состав, сидел корнет Белый из отряда Голицына. Присутствие его здесь было, конечно же, неслучайным — никакого желания ехать у пришедшей в себя команды не было. Машинист, управляя паровозом, иногда оглядывался на русского офицера, сидевшего со скучающим видом. Работник железной дороги думал о том, как бы исчезнуть с паровоза. Становиться изменником родного германского государства, да еще и в военное время, ему никак не хотелось. Чревато было это все окончанием не только карьеры, но и всего жизненного пути. А расставаться с жизнью в планы работника совсем не входило. Протрезвев после невероятной попойки с «сумасшедшим русским», он затосковал и теперь обдумывал все возможные варианты разрешения этого вопроса. Однако ничего дельного в голову не приходило. Сидевший за спиной «контролер» производил впечатление человека серьезного. Широкое лицо русского офицера выражало крайнюю решимость в случае чего действовать без промедления. Помочь ему мог и револьвер, который он держал в правой руке. Этот аргумент действовал на машиниста, человека сугубо мирного, успокаивающе.

Удобно устроившись позади паровозной бригады, Белый успевал одновременно бросать взгляды на спины тружеников и любоваться ночными красотами, открывавшимися в окне. Лирическое настроение периодически поднималось доставаемой из нагрудного кармана плоской фляжкой. Взглянув на нее ласковым взглядом, офицер делал небольшой глоток и, блаженно щурясь, возвращал фляжку на место. Вполголоса он мурлыкал мотив из какой-то оперетки и продолжал глядеть на мелькавшие за окном перелески, деревни и прочие провинциальные виды. Таким образом, каждый занимался своим делом.

Состав на всех парах летел вперед.

Корнет, удобно усевшись, прислонившись к стене так, чтобы в поле зрения попадала команда паровоза, насвистывал песенку. В это мгновение дверь открылась, и в проеме показался хорунжий Кочнев.

— Ну, как тут у вас дела? — поинтересовался он, окинув взглядом помещение. — Не очень скучаете?

— Да нет, — усмехнулся корнет. — Все идет как нельзя лучше. Поезд движется, пейзажи меняются. Задача вполне определенная, чего ж тут печалиться?

— Как ведут себя наши подопечные? — кивнул хорунжий на немцев.

— Если бы они имели такую возможность, то давно бы спрыгнули с поезда и дали деру. Так что стоит внимательно наблюдать за этими симпатичными парнями, — продолжал острить корнет.

— Да, после того что они устроили вместе с унтером…

— Русско-германская дружба в рамках отдельно взятой паровозной бригады!

— А я вот сейчас вспомнил, как начиналась война. У меня ведь сестра была в Бадене на лечении, и ей довелось быть свидетелем происходивших там событий, — посерьезнел Кочнев. — Так вот, как только было объявлено о войне — как же переменились немцы! Прежде вежливые, предупредительные, в один день зверьми стали. И кто жертвой оказался — мирные люди, отдыхающие на курортах, специалисты, работавшие у них. Ведь как на них вызверились германцы — куда подевалась их хваленая культура? Издевались над мирными людьми, и близко не имеющими к войне никакого отношения… Сестра мне писала, как наши осаждали последние поезда, уходящие в Россию, как немецкие кондукторы выбрасывали их назад! Люди были избиты, ограблены, посажены в лагеря…

— М-да, — кивнул собеседник. — Реальность часто оказывается куда более суровой, чем можно себе вообразить.

— И после этого они еще будут кричать об исторической миссии Германии на Востоке! После этого они будут развешивать плакаты о диких русских зверях, уничтожающих все на своем пути! — помахал Кочнев плакатом, сорванным со стены полустанка.

— Зачем вам эта гадость? — искренне удивился Белый.

— Хочу оставить на память…

— Будем надеяться, что обо всем этом придется только вспоминать, — заключил корнет.

Состав несся на всех парах.

Глава 28

В одном из номеров той самой гостиницы, где совсем недавно так неожиданно для всех была пленена Сеченова вместе с ее кавалеристами, ярко горел свет.

Компания была теплой — все свои. Корф, Леер и Диркер, приятно проводя время, играли в карты. На столе лежали дорогие сигары, рядом стояло несколько бутылок с вином и коньяком. Только что принесенный поднос с кофейником еще больше прибавлял уюта и хорошей атмосферы.

Настроение у всех было превосходным — еще бы, нечасто выпадают такие удачные вечера! После пленения вражеских лазутчиков можно позволить себе немного отдохнуть от трудов праведных. Над столом горела в зеленом абажуре лампа, бросавшая мягкий свет на поверхность стола и на всех участников карточной игры.

Леер, как обычно, был одет в свой излюбленный егерский костюм, придававший ему вид заправского охотника.

— Смотрю я на вас, Людвиг, и удивляюсь, — хитро подмигнул барон. — Был бы я лицом, не задействованным в игре, — ни за что бы не подумал, что вы — это вы. Охотник, и все тут!

— Такова жизнь, — глубокомысленно заметил «егерь», попыхивая сигарой. — Наши игры ведь в том и заключаются, чтобы угадать то, что противник прячет где-то глубоко на дне души.

Леер считал себя в этом деле профессионалом, в чем, справедливости ради, стоило бы с ним согласиться.

— Я ведь не отрицаю полезности людей, участвующих, скажем, в штыковых атаках. Отнюдь — все эти герои, встающие из окопов, бегущие с винтовкой наперевес в сторону колючей проволоки, все те, кто лежит у пулемета, — все они выполняют свою функцию, — говорил Леер, глядя на собеседника водянистыми, напоминавшими змеиные глазами. — У меня нет причин сомневаться в их полезности. Но ведь роль у каждого своя. У меня, к примеру, она именно такая и, как можно убедиться, приносит определенную пользу.

— Определенную! — ухмыльнулся полковник. — Вы слишком скромничаете, дорогой мой.

Карты ложились на поверхность стола, сигарный дым клубился под светом лампы и происходящее внешне мало говорило о том, кто же все эти люди, сидевшие здесь.

— А я, господа, думаю о нашем командующем, — сказал Леер. — Вот что значит военный от Бога! Ведь вы только посмотрите: всю свою жизнь отдать, положить на алтарь Германии. Участвовать во всех войнах, сделать столько, что с лихвой хватило бы на нескольких человек. Ведь если вспоминать все его свершения, то можно написать целую книгу. И вот последнее — генерал в отставке, а оказывается, что лучшего командующего на один из важнейших участков фронта просто не найти! Ведь кое-кто из генералитета, считавшийся до этого непогрешимым в военном мастерстве, показал свою беспомощность и некомпетентность. И если бы не фон Гинденбург, то положение в Восточной Пруссии могло бы стать просто катастрофическим.

Барон за короткое время преобразился. Из сугубо штатского он стал истинно военным. Фон Гинденбург любезно доставил Корфу форму германского Генштаба и позаботился о том, чтобы найденный в городке портной подогнал ее по фигуре. Корф не упустил возможности покрасоваться — невооруженным взглядом было видно, что он испытывает настоящее наслаждение, пребывая в военной форме.

— Да, барон, смотрю я на вас и в очередной раз убеждаюсь, как все-таки одежда преображает человека, — «заметил» Диркер, желая сделать приятное Корфу. — Тем более это относится к военной форме. Вы превосходно выглядите.

— Приятно слышать, господин полковник, — усмехнулся тот, польщенный похвалой. — Для меня ведь это не просто сменить штатскую одежду на военную. Для меня это значит гораздо больше…

Он вздохнул, давая понять всю глубину переживаний.

— Как я вас понимаю, — продолжал Диркер. — Ведь это тяжело — годами находиться в чужом, вражеском окружении, играя роль верноподданного. Какой это тяжелый груз!

— Ничего не поделаешь, все мы выполняем свой долг, — заявил Корф. — Время требует от нас гораздо больше, чем кто-либо.

— Вы совершенно правы, барон. Но теперь-то для вас эти муки кончились. Теперь вы в полной мере можете насладиться своим сегодняшним положением, уже не опасаясь неосторожно оброненного слова среди чужаков. Все имеет свой финал, и эта страница в вашей жизни перевернута.

Барон и на самом деле выглядел если не счастливым, то весьма довольным жизнью. Еще бы — все складывалось как нельзя лучше. Теперь, казалось, все самое неприятное было позади, в прошлом.

— Прошу попробовать, господа, этот великолепный коньяк, — произнес Леер, взяв бутылку с яркой наклейкой и наливая в маленькие фигурные рюмочки каштанового цвета жидкость. — За наши успехи!

Все чокнулись дорогим богемским стеклом.

— Действительно неплохо, — с видом знатока почмокал губами полковник.

— А я вдруг вспомнил о путешествии в Японию, — произнес Леер. — Было это лет шесть тому назад. Так вот, очень хорошее впечатление на меня произвело тамошнее саке.

— Ну, не знаю, — возразил Корф. — Пробовал я саке, ничего особенного.

— Так ведь вы не в Японии его пили? — хитро прищурился полковник. — Не так ли?

— Ну, не в Японии, конечно. Да и зачем? В Петербурге был японский ресторанчик. Наверное, он и сейчас существует…

— В Петербурге! — презрительно сказал Диркер и махнул рукой. — Это то же самое, что тирольское пение из уст каких-нибудь эскимосов за полярным кругом. Поверьте мне, настоящее саке вы выпьете только в Японии, и нигде больше. Иначе вы рискуете навсегда испортить себе вкус. Вы уж мне поверьте, я в этом кое-что понимаю.

Корф, не желая спорить, пожал плечами, как бы соглашаясь со словами своего собеседника. Тикали большие пристенные часы, и атмосфера общего благодушия царила в комнате.

— Ну что ж, господа, — через некоторое время взглянул на часы Диркер, — вечер был неплохим, однако мне пора. Думаю, что стоит отдохнуть перед завтрашними событиями. Надо спешить. Вы как, господин Леер?

— Нет, у меня еще дела, — развел тот руками. — Мне еще рано отдыхать. Я следую правилу: «не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня».

— О, да вы поговорками стали изъясняться, — усмехнулся полковник. — И какие же в столь поздний час могут быть дела?

— Я все-таки думаю, что если еще раз допросить эту русскую, то можно выжать из нее максимум информации о русских планах. Надо довести дело до конца.

— И вы еще не убедились в том, что она — словно камень? Разве вы много из нее вытянули на предыдущем допросе? Оставьте пустые затеи, — скептически сказал Диркер.

— Э-э, нет! — решительно возразил Леер. — Вот тут я с вами не согласен. При всем моем уважении к вам я считаю, что вы ошибаетесь. Да, расколоть ее тогда не удалось — я это признаю. Но ведь вы сами подумайте — она была захвачена врагом, причем захвачена врасплох. В такой ситуации и у человека более опытного в голове легко может все перепутаться. А тут — юная барышня. Ну и, конечно, она замкнулась. Ничего не скажу, хоть вы меня тут режьте! Оно и понятно — защитная, оборонительная реакция организма. Ведь это же психология! Здесь надо чувствовать, когда стоит отступить, а когда, выждав время, нажать на противника, причем в этот самый нужный момент он и расколется.

— Да я смотрю, вы весьма подкованы в вопросах психологии! — заметил Диркер. — Просто профессионал.

— А вы думали? Еще во времена Средневековья, когда техника допросов была очень далека от сегодняшней, нравы — куда более жестокими, а о психологии никто и слыхом не слыхивал, понимание того, когда и что нужно делать, уже было. Возьмите даже палачей, — ударился в исторические экскурсы «егерь». — Казалось бы — жестокие, бессмысленные люди, маньяки, одним словом… а ведь тоже определенные познания были. Правда, это больше относилось к сфере профессиональных обязанностей, но тем не менее. Так вот, существовало такое понятие у них: «закостенел».

— Это что значит? — заинтересовался полковник.

— То есть такое состояние допрашиваемого, когда от него нельзя было добиться ни слова. Его можно было мучить самыми изощренными пытками, можно делать с ним что угодно, но добиться чего-то — невозможно. А на следующий, скажем, день — пожалуйста. Все расскажет и покажет так, что любо-дорого послушать.

— И где же вы таких интересных познаний набрались, позвольте спросить? — хмыкнул Корф.

— Жизнь научила, — лаконично изрек Леер. — Приходилось мне в свое время и в архивах работать, так вот там встречаются интереснейшие судебные дела Средневековья. Чего стоят, к примеру, процессы инквизиции!

— Очень интересно. С вами поговоришь, господин Леер, и забываешь о том, что находишься в нашем, так сказать, сверхреальном времени. Однако вынужден вернуться к нашей суровой реальности. Какие у вас планы, барон? — поинтересовался Диркер, попыхивая сигарой.

— О чем вы, полковник? — вопросом на вопрос ответил собеседник.

— Да вот еще раз хочу напомнить вам о завтрашней прогулке. Скоро начнется наступление, и грех было бы не посмотреть на такое великолепное зрелище. Такие вещи — это как прекрасный спектакль, отмеченный божественной игрой актеров.

— А кто же актеры, позвольте узнать? — усмехнулся тот.

— Ну, статистами можно считать солдат, конечно. А актеры — это те, благодаря кому все и будет происходить.

— Герр полковник, мне надо отдохнуть, — улыбнулся Корф. — Я уж, знаете, за последнее время столько потрудился, что, по-моему, имею право на отдых.

— Ну, что вы, конечно! Как вам будет угодно, барон, — согласился Диркер. — Я всего лишь хотел предложить вам приятное времяпрепровождение. Ну а я в таком случае, господа, вас покину.

Полковник удалился в свой номер, где он остановился вместе с Леером. У последнего, как он уже заявил, были еще дела. Мотивация барона при отказе от «приятного времяпрепровождения» объяснялась весьма легко. Особой храбростью господин Корф никогда не отличался. А здесь еще это предложение лезть в самое пекло!

«Нет уж, увольте, — поежился он, затягиваясь ароматной сигарой. — Вы уж как-нибудь без меня. А с вашего покорного слуги достаточно приключений. Я хорошо поработал, можно теперь и отдохнуть. А то ведь так и здоровье недолго подорвать… Мало ли что. Рисковать своим здоровьем и жизнью можно, когда для этого есть свои плюсы. Все, что надо, я уже получил, теперь пускай рискуют другие».

Над столом клубился сигарный дым, в голове слегка шумел хмель от выпитого коньяка. На душе было спокойно.

Глава 29

Время шло, а в штабе генерала Жилинского положение оставалось прежним — то есть без улучшений. Ситуация складывалась весьма странная и пренеприятная. Первоначальная информация о наступлении германцев запуталась вторым сообщением, причем тоже заслуживающим доверия, о наступлении на совсем другом участке фронта.

Генерал с шумом отодвинул стул и вместе с обер-офицерами и двумя адъютантами перешел в зал, где лежали топографические карты. Донесения вынуждали хвататься за голову.

— Вы знаете, мне это все напоминает нашу русскую ситуацию, когда «казнить нельзя помиловать», — произнес полковник со странной фамилией Рыбка. Недавно переведенный на прусскую границу из Закавказья, он все никак не мог привыкнуть к здешнему климату, и здоровье, расслабившееся в жаркой Ленкорани на побережье Каспия, все время давало сбои. Полковник не переставал жаловаться на проклятые прусские болота, на сложный балтийский климат, от которого у него ломит кости и болит горло. Вот и сейчас он поминутно вытаскивал большой белый платок и сморкался, кляня «эту Балтику». — Или еще лучше: найди то, не знаю что, пойди туда, не знаю куда.

— Гляжу я на вас, полковник, и ваш платок напоминает мне белый флаг, — не удержался, чтобы не съязвить, Орановский.

— Ну, уж нет, пускай болезнь белый флаг выбрасывает, — ответил, кашляя, Рыбка. — Только ведь все равно пощады ей не будет.

— Хотите, дам совет, как ваши хвори ликвидировать?

— Ну, конечно, буду очень признателен, — с живостью ответил Рыбка.

— У здешних литовцев, да и у поляков и белорусов есть такой национальный напиток. Называется он крупник. Рюмка утром и рюмка вечером — и будете совершенно здоровы. Пробовал сам, так что можете не сомневаться.

— Как вы говорите? — прищурил глаза Рыбка. — Крупник? Но, позвольте, это что же — из крупы? Суп?

— Нет-нет, — рассмеялся начальник штаба. — Вы еще не привыкли к здешним реалиям. Если это суп, то — огненный. В этом супчике все сорок градусов. Спиртной напиток, известный здесь еще со Средневековья. И варится он с травами, пряностями и прочей вкусностью. Короче говоря, очень полезно.

— Ну что же, ваше превосходительство, последую вашему совету, — наклонил голову полковник.

— Да о чем вы, господа, речь ведете? Сейчас есть гораздо более важные вещи, чем чья-то простуженная носоглотка. Да уж и как это все изволите понимать? — командующий сокрушенно покачал головой. Толстые мясистые пальцы, поросшие рыжеватыми волосами, выбивали на столе какой-то тревожный марш, напоминавший скорее погребальную мелодию. Часы, стоявшие у него за спиной, резко и неожиданно пробили восемь часов. Генерал вздрогнул и обернулся.

— Фу ты, черт, привидится всякая мерзость, — глубоко вздохнул он.

В последнее время генерал чувствовал, что из-за всевозможных треволнений у него уже стали сдавать нервы.

В дверях появился адъютант.

— Ваше превосходительство, — сказал он четким и в то же время чуть развязным тоном. — Капитан Смирнов доносит, что на участке противника замечено движение. Прибывают новые части, и, похоже, противник готовится к каким-то действиям.

— Очень интересно. А на втором? — вяло поинтересовался генерал.

— И на втором… — на мгновение замялся адъютант, — то же самое.

— Прекрасно, — с сарказмом резюмировал Жилинский. — На двух участках аналогичные действия. Возможно, кому-то кажется, что я обладаю даром предвидения. Однако создатель такими талантами не наделил меня. Я будущее не предсказываю и духов вызывать не умею. С Малютой Скуратовым и фельдмаршалом Суворовым по вечерам разговоры не веду. Уж извините-с!

В половине второго ночи был созван военный совет. Ренненкампф заявил о том, что в сложившейся ситуации лучше всего разделить силы.

— Мое предложение, ваше превосходительство, заключается в следующем. Вы позволите?

— Да-да, Павел Карлович, говорите, мы вас слушаем, — кивнул генерал.

— Так вот, обобщая все вышеизложенное, суммирую информацию. Вместо одного участка прорыва мы получили два. Причем оба из них указаны в сообщениях, поступивших от наших людей. Не доверять им мы тоже не можем. Не так ли?

— Продолжайте, продолжайте, голубчик.

— Так вот. Поскольку более точной информации мы, к сожалению, не имеем, то наиболее правильным вариантом наших действий была бы подготовка и к одному, и к другому варианту развития событий.

— И что же вы предлагаете? — с ироничной улыбкой вопросил Жилинский. — Мгновенно перемещаться то туда, то сюда? Так, что ли? Я бы и рад, но, к сожалению, у меня нет в распоряжении ковра-самолета. Если бы подобный существовал, да еще и соответствующих размеров, тогда — пожалуйста. А в данном случае ничего не выйдет.

Генерал был в крайней степени раздражения, поэтому колкости невольно срывались с его языка.

— Ну зачем же? — с мягким укором сказал Ренненкампф. — Мы должны разделить силы.

— Разделить? Да нечего нам сейчас делить. У нас нет таких возможностей. В случае равномерного распределения сил противник легко прорвет нашу оборону, — возразил командующий, багровея. Он расстегнул душивший его воротничок.

Прения продолжались.

Генерал прикрыл глаза, слушая оживленные споры. Чудовищно болела голова — от усталости, напряжения и непонимания ситуации.

— А что, по-вашему? Сконцентрировать все силы и не в том месте? Тогда наш провал уж точно будет обеспечен.

Самсонов долго копался то в одном, то в другом кармане, пока наконец не вытащил большой измятый платок, чтобы вытереть лицо и шею.

— Однако жарко здесь, — как-то некстати произнес он.

— Как хотите, господа, но принимать скоропалительные решения — вещь опасная и приводящая к самым печальным последствиям, — высказал свое мнение Орановский. — Следует все выяснить, послать запросы нашим людям…

— Куда послать? Как послать? — иронически усмехнулся Жилинский. — Как это вы себе представляете?

— Да-а, — протянул Самсонов. — Идиотская ситуация.

Как и каждый начальник, генерал Жилинский очень не любил попадать в глупые ситуации. Он всегда старался сделать так, чтобы если не выиграть, то, во всяком случае, проиграв, не стать объектом насмешек. Однако в данном случае мог попасть в дурацкое положение.

— В общем, господа, ситуация весьма неприятная, — наконец заявил он, расправив горстью усы. — На данный момент ни тот, ни другой вариант не кажутся мне единственно правильными. И отдать предпочтение какому-то одному из них мы не можем. Слишком мало информации. Конечно, будь у нас больше войск, мы сумели бы приготовиться к обороне на двух участках.

— Но резервных войск нет, — с унылым видом пожал плечами начальник штаба.

— Вот именно, о чем и идет речь, — карандаш в руке Жилинского медленно перемещался по карте. — Те войска, которыми оперируем мы сейчас, выполняют свою непосредственную боевую задачу, и ничем, так сказать, лишним мы не располагаем. Да и вообще сообщение между частями оставляет желать лучшего. Наше стремительное наступление принесло, безусловно, много пользы. Мы продвинулись на значительное расстояние. И если две наши армии сомкнутся вот здесь, — ткнул он карандашом в карту, — то последствия станут для противника катастрофическими. В таком случае путь на Кенигсберг практически открыт. Однако, как это часто случается в подобной ситуации, наши тылы не могут угнаться за войсками.

— Как все-таки быстро бегают наши чудо-богатыри! — не удержался, чтобы не съязвить, полковник Зверев — высокий сухой офицер с всегдашней, будто приклеенной улыбкой. — И ведь бегут вперед, а не назад.

— Тяжело им, обозникам, приходится, — поддержал его Рыбка. — Вся тяжесть войны, можно подумать, ложится на них.

— Ну, не будем сейчас острить. К сожалению, ранее часто подобное происходило во время наших походов, о чем мы знаем из военной истории, — вздохнул Жилинский. — Причина многих поражений великих полководцев в том, что базы не поспевали за войсками. Оторванность от тылов никогда ничем хорошим не оканчивается.

— А ведь немцы подобной проблемы не знают, — кашлянул Самсонов. — У них отставаний не бывает. Возьмите любую войну, будь то сегодня или триста лет назад, все работает как часы — и передовая, и тылы.

— Ну, вы сравнили, батенька, — хмыкнул командующий. — Масштабы Германии… Да что Германии — Европы и наши. Ведь это же небо и земля! Если бы Россия имела такой клочок земли, который занимает любая европейская страна, то и говорить не о чем.

— Э-э нет, не скажите, — возразил собеседник. — Дело ведь не только в этом. Германии, особенно здесь, вокруг Кенигсберга, за последние годы удалось создать эту самую инфраструктуру на высшем уровне. Вы только посмотрите — сеть железных и шоссейных дорог такова, что позволяет перебросить практически в любую часть Пруссии нужное количество войск за ограниченное количество времени. Разве у нас наблюдается подобное? Нет и еще раз нет. Мы все надеемся на наше знаменитое русское авось. Надеемся, что солдаты-молодцы грудью станут на защиту России-матушки…

— А разве так не случается?

— Конечно, случается! Я ведь с этим и не спорю. Но ведь, согласитесь, было бы гораздо лучше выигрывать военные кампании не ценой чудовищных потерь и не отступления в глубь страны, где зимние морозы сделают свое дело. Вместо этого на границе создать такую оборону, которая бы позволила малой кровью если не разбить, то хотя бы удержать неприятеля. Пожары над Москвой Россия уже видала, и не раз. Пора бы уже закончить подобные истории. Мало нас японская война научила?

— Ну, господа, мы на сегодняшний день имеем то, что имеем, — покачал головой Ренненкампф. — Улучшать будем после войны. Теперь надо думать о том, как выйти из сложившейся ситуации.

Жилинский, больше не вступая в развернутые споры, молча вглядывался в бинокль. Все происходящее крайне его нервировало и делало беспомощным. Такая ситуация, когда многое не ясно, не могла не опечаливать генерала. Оптика скользила по горизонту, и генерал терпеливо всматривался в сторону вражеских позиций, будто надеясь увидеть там что-то такое, что даст ключ к разгадке. Но на вражеских позициях внешне было тихо.

Постепенно у Жилинского начинала появляться уверенность в том, что налицо — вражеская провокация.

На горизонте, там, где лежал Ирстенбург, угадывались контуры каланчи…

Глава 30

Поздним вечером на железнодорожную станцию Папендорф, находящуюся в немецком тылу, прибыл небольшой состав — два вагона и цистерна, пахнущая шнапсом. Одетые в форму интендантских частей солдаты под командованием лейтенанта с волевым лицом выгружали деревянные конструкции, огромную бочку с керосином, выводили лошадей.

Здание вокзала, построенное перед самой войной, выглядело неожиданно пышно для такого захолустного места и вообще казалось каким-то вызовом войне, грохочущей неподалеку. Двухэтажное сооружение напоминало дворец с огромным количеством лепнины, завитушек и прочих украшений. Неизвестный архитектор, как видно, постарался от души. От красно-белого цвета рябило в глазах. Впрочем, все это мало волновало офицера из прибывшего состава. Стоя на платформе и пощелкивая сорванной веточкой рябины по голенищу сапога, он ожидал дежурного по станции, идущего навстречу.

Уставший от встречи бесконечных эшелонов дежурный с красными от бессонницы глазами оказался тем не менее человеком живым и подвижным.

— Ваши документы! — козырнул он, всматриваясь в лицо офицера.

Получив документ, дежурный внимательно ознакомился с содержимым и вернул его офицеру. Документы, естественно, были в полном порядке, поскольку никаких фотографий тогда на удостоверениях не было и они могли оказаться в руках любого. В подлинности своего удостоверения прибывший и не сомневался.

Дежурный, едва взглянув в документы, почти сразу наметанным взглядом понял, что они самые что ни на есть настоящие, причем заверенные подписью самого Мольтке-младшего.

— Прошу вас, — дежурный вернул бумаги, уважительно взглянув на лейтенанта.

— Ну, как тут у вас ситуация? — усмехнувшись, поинтересовался новоприбывший тыловой офицер.

— Почему не вовремя доставили керосин? — вопросом на вопрос ответил дежурный по станции. — Ведь вы же должны были прибыть гораздо раньше, — говорил он, глядя в толстую тетрадь с расписанием.

— Мы стали жертвой налета русской легкой кавалерии, — с заметным акцентом ответил тыловой офицер. — Пришлось отбиваться.

— Вот оно что! — дежурный с интересом посмотрел на лейтенанта. — И как же это произошло?

Будучи любителем разных историй, особенно военных, работник вокзала собирал их, можно даже сказать, коллекционировал. Тем более что должность вполне располагала к тому, чтобы он становился хранителем историй. Люди с проходящего через станцию транспорта были для него источником информации. Вечером, сидя в пивной, он сам становился центром внимания. Отхлебывая душистое пиво, Пауль рассказывал разные истории, уже приукрашенные им.

— Как произошло? — переспросил новоприбывший офицер. — Да как оно обычно и бывает.

— Ну, а все же? — не отставал любопытный собеседник.

— Выехали мы еще за полночь, — скрывая усмешку, начал тыловик. — Все было бы хорошо, но утром появились казаки.

— Казаки! — невольно повторил железнодорожник. Это слово для немцев стало с началом войны символом ужаса, испытываемого перед противником, не знающим ни жалости, ни страха.

— Да, казаки, — проговорил лейтенант. — Тактика у них самая простая, но весьма эффективная. Вы представляете себе, что такое атака казаков?

— Ну, так… в общих чертах, — кивнул дежурный.

— Ничего в таком случае вы не знаете, — решительно заключил собеседник. — Это же водопад, лавина. Когда их большое количество, скажу я вам, впечатление просто устрашающее. Движутся они с диким визгом, напоминающим татарские вопли из времен Средневековья. Когда видишь такое, то просто волосы дыбом на голове встают! Ну а как рубят казаки — это, скажу я вам, замечательное зрелище.

— В каком смысле?

— В самом простом. Они ведь, то есть казаки, ничем другим, кроме как войной, не занимаются. Они ведь даже не платят за землю, на которой живут.

— Это как же, господин лейтенант? — удивленно спросил немец. — Жить на государственной земле и не платить за нее…

— Очень просто. Государство идет им навстречу, но и они в ответ связаны определенными условиями — играют роль всегда готового к военным действиям войска, — пояснил офицер. — Война — это их стихия. Поэтому воинское мастерство у них доведено до совершенства. Так вот, многие из них с одного удара человека до пояса разрубают.

— Да вы что? — поцокал языком дежурный по станции.

— Да-да, именно так, — подтвердил Булак-Балахович (это, конечно, был именно он). — Но мы-то, конечно, тоже не лыком шиты. Пришлось отстреливаться. Однако вся эта канитель задержала нас на несколько часов. Но главное, что задача выполнена, мы добрались до места и, что немаловажно, без потерь. Это была, на счастье, лесная дорога, — закурив, сообщил офицер. — Поставили мы повозки в качестве заграждения и открыли такой огонь по этим дикарям, что те подобраться к нам не могли. Так и отступали — то двигаясь, то вновь создавая оборону. Пришлось сделать крюк, чтобы выскочить из той западни, которую они нам поставили. Все это, безусловно, забрало время, но нам удалось выбраться. Да и то мы бы прибыли неизвестно когда, но, к счастью, нам подвернулся поезд. Так что пускай и с приключениями, а все же добрались, — заключил офицер.

— Вы, наверное, из «Фольксдойче»? — предположил дежурный. — Акцент у вас такой… специфический.

— Да, родился в Либаве, — подтвердил офицер.

— А что в бочке? Неужели шнапс?

— Именно так, дружище. Как же на фронте без такой важной вещи!

— Это точно, — осклабился железнодорожник. На его длинной шее заходил кадык.

— Когда будут подводы для нас?

— Да вот хоть сейчас можете грузиться.

Получив подводы, отряд переодетых русских кавалеристов направился с муляжом и керосином в ту самую сторону, где и находился настоящий танк.

Зато новость о целой цистерне шнапса мгновенно распространилась по немецким окопам. «Германские интенданты» также внесли посильный вклад в дело распространения слухов. Несколько «доверительных разговоров» со встреченными немецкими вояками убедили тех, что на подходе еще несколько составов со спиртным.

Отряд продолжал движение.

— Ведь вы посмотрите, если на австрийском фронте одно положение, то у нас совершенно другое, — говорил корнет сидящему рядом на подводе Спицыну.

— О чем это вы?

— Против нас стоят немцы. Неважно какие: пусть это пруссаки, баварцы или саксонцы. Не суть важно. Естественно, среди них можно встретить и поляков, живущих на исконно польских территориях, в разное время вошедших в состав Германии. Но таких, надо сказать, немного, и погоды они не делают. А возьмите Австро-Венгрию — это же небо и земля по сравнению с германцами. Австрийская империя веками составлялась, будто сшивалось лоскутное одеяло. Что уж далеко ходить — сама Австрия, сами австрияки — ведь это и есть, по сути, те же самые немцы. Чем они вообще отличаются от противостоящих нам пруссаков? Да, надо сказать, немногим. Региональными отличиями и закваской, сложившейся при жизни в другом государстве, воображающем о себе слишком много. А вторую по численности группу населения в этой лоскутной империи составляют венгры, у которых взгляд практически на все происходящее в стране и за ее пределами отличается от австрийского.

— Вы полагаете? — переспросил Спицын.

— А чего тут полагать? Вы только вспомните восстание тысяча восемьсот сорок восьмого года, когда империя была одной ногой в могиле. И только действия нашего императора Николая Первого, направившего в ответ на слезные просьбы Австрии огромную армию, сохранили империю от неминуемой гибели. Сохранить-то мы ее сохранили, но что толку? Эти же австрийские иуды буквально через несколько лет, во время печальной Крымской войны, нас и предали. Ну да не об этом я речь веду, — пошевелился на подводе корнет. — Ведь кроме венгров, сражающихся если не за независимость, то за право стать таким же равным австрийцам народом, там проживают чехи, словаки, словенцы, хорваты, сербы, босняки… И каждый из этих народов считает себя смертельно обиженным и особого желания отдавать свою драгоценную жизнь за интересы оккупантов не изъявляет. Мало того, они и между собой в армии практически не общаются, и на войне ни о какой помощи речь не идет. В случае чего каждый из них будет злорадно ухмыляться, видя, что сосед погибает, но прийти на помощь не пожелает.

— Ну, я бы не сказал, что австрийская армия так уж слаба, — возразил Спицын.

— Я и не говорю об этом. Но это — колосс на глиняных ногах. Несмотря на то что по оснащенности и обученности австрийская армия ничем не уступает остальным европейским армиям, ее самое слабое место и есть многоязычность, точнее — девятиязычность. Почти половину военнослужащих составляют славяне. Немцев там всего четверть, венгров — процентов двадцать и так далее. Я вам категорически заявляю, сотник, что в скором времени вы увидите, да и я с вами тоже, как австрийская армия если не развалится окончательно (а этого сделать им не дадут германцы), то потерпит тяжелейшее поражение.

— Посмотрим. Хотелось бы верить, — развел руками Спицын.

— А я готов и пари с вами заключить! — корнет был абсолютно уверен в своих выкладках.

«Интенданты» продвигались вперед.

Глава 31

Приблизительно в то самое время, когда немецкий состав со шнапсом и муляжом новейшего чудо-оружия только остановился на станции Папендорф, к единственной гостинице городка Ирстенбург подъехал одинокий всадник в форме немецкого обер-лейтенанта. Внешне всадник ничем не выделялся. На вид офицеру было лет двадцать пять, он был высок, хорош собой — это был поручик Голицын.

Появление поручика здесь было, конечно же, неслучайным. Голицын прибыл в городок с вполне конкретной целью — спасти прапорщика, родственника Ольги, и его людей. По его глубокому убеждению, они могли быть только здесь. Ведь, по немецким документам, обнаруженным у порубанного на полустанке конвоя, именно сюда первоначально и направлялся вагон с муляжом.

Появление Голицына здесь в одиночестве могло показаться странным, даже чистой воды сумасбродством. Но так было решено там, на полустанке. Все планы, рассматривавшиеся в ходе совещания офицеров, имели свои, причем немалые минусы. А тот план, который, в конце концов, решил осуществить Голицын, представлял собой «типичное лихое безрассудство, помноженное на русское „авось“. Именно так и заявил ему во время последнего разговора Булак-Балахович. Но надо сказать, что безрассудство было в характере поручика. Товарищей он не взял с собой, посчитав, что там, на станции, они более необходимы.

Теперь нужно было где-то остановиться. Для этой цели, конечно, лучше всего подходила единственная имевшаяся в городке гостиница. Остановившись у здания, поручик привязал коня, закурил и осмотрелся. Все выглядело так, как обычно в простом немецком городишке. До безобразия чисто выглядящие мощеные улицы, двухэтажные домики, стоящие по сторонам площади, готическая церковь со старинными часами на башне и немногочисленные жители, спешившие по делам. Навстречу поручику шла весьма миловидная дамочка. Голицын подкрутил усы и подмигнул фрейлейн. Похоже было, что и бравый офицер вызвал у нее симпатию. Незнакомка, зардевшись, ускорила шаг, надеясь пройти мимо, однако поручик не упустил возможности сказать пару слов:

— Простите за то, что нарушаю ваш покой, но не соблаговолите ли ответить на один вопрос?

— Какой? — недоуменно взглянула на него дамочка.

— Видите ли, я в вашем прекрасном городе впервые и поэтому нахожусь в затруднительном положении. Не могли бы вы посоветовать мне, как лучше всего провести вечерний досуг? Что у вас здесь в смысле культурных развлечений?

— Ну что вы, господин офицер, — улыбнулась дамочка. — Ведь сейчас война. Да и какие тут у нас развлечения?

— Если в этом городе есть такие женщины, как вы, то о войне можно забыть, — тая улыбку в усах, слегка поклонился Голицын.

— Ну, что вы, — смутилась дамочка. — Я…

— Мадлен! — в поле зрения поручика появился мужчина лет сорока, по-видимому, муж. — Я жду тебя уже полчаса. Где ты ходишь?

Взгляды двух мужчин встретились. Голицын иронически всматривался в супруга Мадлен. Маленького роста, заросший рыжей бородой почти до самых глаз, с отвисшим пивным животиком и забавными, словно приклеенными усами, тот смотрелся рядом с рослой и фигуристой Мадлен комично. Но главным его достоинством, по-видимому, бравшим верх над всеми остальными, было то, что у господина были деньги.

— Прошу прощения, господин офицер, — ухмыльнулся мужчина, — но мы опаздываем.

Мадлен, тяжело вздохнув, в последний раз оглянулась на рослого красавца и скрылась в переулке, увлекаемая мужем. Тот, понизив голос, что-то сердито говорил ей, опасливо оглядываясь на офицера, стоявшего на крыльце гостиницы. По мере того как парочка удалялась, можно было расслышать отдельные фразы:

— Я работаю день и ночь, чтобы мы могли жить достойно, а ты заводишь шашни с офицерами!

— О чем ты говоришь, Вилли? — пробовала возмутиться супруга.

— Я знаю, о чем я говорю! Когда я брал тебя в жены, меня предупреждали о том, что с твоим характером… — Пара скрылась за углом.

Докурив папиросу, Голицын двинулся дальше.

Вывеска над входом гостиницы гласила: «Плакучая ива». Название подкреплялось творением неизвестного художника, изобразившего на вывеске что-то отдаленно напоминающее это дерево. По уровню таланта работник кисти явно не принадлежал к лучшим художникам Европы, так как ива больше напоминала баобаб. Да и вообще — ничего похожего на это дерево нигде вокруг не наблюдалось. Ничуть не удивившись этому обстоятельству, поручик толкнул резную дверь и через мгновение очутился в холле. Гостиница была небольшой, уютной и опрятной. Стены украшали картины, в углу в деревянной кадке стояла небольшая пальма.

Одновременно с шагами поручика в сторону стойки человек, находившийся там, поднял голову и пристально посмотрел на гостя, с дежурной улыбкой. Портье выглядел колоритно. Во-первых, судя по красного цвета лицу, багровым щекам, было понятно, что герр не дурак выпить. Во-вторых, человек был совершенно лыс. На его круглой, как шар, голове всякая растительность, за исключением, пожалуй, ресниц и бровей, отсутствовала напрочь.

«Бильярдный шар», — ухмыльнулся Голицын.

— Чем могу служить, господин офицер? — портье глядел на него сквозь толстые стекла очков.

— Мне нужен номер, — произнес поручик. — Вряд ли какие-то другие услуги может оказать ваше заведение.

— Вы правы, по поводу других услуг надо обращаться в соседний квартал, — хихикнул портье, — однако по поводу номера должен вас огорчить.

Произнося это, он постукивал ногтями по стойке, на которой были разложены рекламные бумажонки, прославляющие это заведение. Хотя кому может понадобиться реклама в этом захудалом городишке, где в мирное время чужих практически и не бывает? Тем более если учитывать то, что и гостиница здесь всего одна…

Поручик наклонил голову и вопросительно взглянул.

— Мест, к сожалению, нет, — продолжил свое содержательное повествование человек за стойкой. — Одно слово: война. Сами видите, господин обер-лейтенант, что делается. Войска сейчас — главные гости.

— Неужели ничего нет?

— Ах, да! — вспомнил портье. — Прошу меня извинить. За всей этой суматохой голова просто кругом идет. Правда, в одном номере есть свободная койка. Там уже есть постоялец, но если герр лейтенант поговорит с господином, туда заселившимся… — Портье красноречиво развел руками.

— Хорошо, я поговорю, — нетерпеливо сказал Голицын. — Какой номер?

— Двадцать четвертый, на втором этаже, — пояснил собеседник. — Позвольте нескромный вопрос, господин офицер?

— Слушаю вас.

— Вы с фронта? — разговаривая, портье успевал смахивать со стойки невидимую пыль, поливать цветочки и что-то насвистывать.

— Да, а что?

— Как это что? Мы ведь, понимаете, сидим здесь, как на пороховой бочке, — пояснил человек за стойкой. — У нас здесь ходят самые разные слухи по поводу приближения русских. Что вы мне на этот счет скажете?

— Не надо волноваться, — усмехнулся поручик. — Не все так плохо. Что за панические настроения?

— Вам легко говорить, вы человек военный. А я ведь в случае чего пострадаю и лишусь всего, — обвел рукой «краснолицый» помещение. — Я же совладелец гостиницы, в ней вся моя жизнь. Знаете, очень не хотелось бы, отдав большую часть сил и здоровья на свое дело, вдруг потерять его. Ведь если фронт придет сюда, нам всем несдобровать.

— Все будет хорошо, — успокоил Голицын мятущегося совладельца гостиницы. — Будьте так добры, накормите мою лошадь.

— Конечно, конечно, господин лейтенант! Все будет сделано в лучшем виде.

— Воды можно попить?

— Прошу вас, — перед поручиком появился поднос с кувшином и стаканом.

Совладелец гостиницы удалился в соседнюю комнату, откуда поручик, попивающий воду, услышал фразы, видимо, завершающие прерванный разговор.

— Ну, а куда их потом отправили? — задала вопрос женщина.

— Ту русскую девушку в нашей форме и ее диких кавалеристов поместили на каланчу, — говорил портье кому-то, — надо завтра сходить, может, удастся их рассмотреть.

Голицын, прислушивавшийся к разговору, удивленно поднял брови. Что за русская девушка?

…Поручик поднимался по лестнице, держа небольшой саквояж и укрытый материей предмет округлой формы — клетку с почтовым голубем.

Оказавшись в коридоре, Голицын двинулся направо. Остановившись перед дверью под номером 24, он постучал.

— Прошу! — послышался оттуда какой-то на удивление знакомый голос.

Глава 32

Под порывами легкого ветерка тихо шумели кроны деревьев. На землю быстро опустилась ночь.

На лесной опушке чуть слышно копошились какие-то тени. Слышались негромкие голоса. Отряд русских офицеров завершал последние действия по сборке муляжа танка. Шуметь было никак нельзя, поэтому переговаривались вполголоса, почти шепотом. Cобирать танк, пусть даже и ненастоящий, да еще и в темноте — дело не очень-то простое. Однако постепенно, после пары часов работы, грозная машина начала обретать свои формы.

— Кому рассказать — не поверят, — со смешком негромко произнес Сурхайнов. — Когда уходил на фронт, тоже не мог себе представить, что придется заниматься таким вот необычным делом. Кто-то сейчас идет в атаку, кто-то, наоборот, отбивает нападение врага, а у нас другая задача.

— Однако по значению ничуть не меньшая, — поддержал разговор Спицын.

— Да, господа, — ответил Белый. — Пока сам не попадешь на войну, не поймешь, что она представляет собой. В теории все это выглядит так, а на практике этак. Бесконечные, знаете ли, сражения, канонада двадцать четыре часа и так далее…

— А вы слышали эту историю, когда в самом начале военных действий нашлись у наших кавалергардов такие умники, которые пошли в атаку строем, без единого выстрела, с расчетом на то, что враг испугается и побежит, бросая оружие?

— Как же, наслышаны, — хмыкнул в темноте сотник. Лучик фонаря на мгновение осветил его лицо. — Сколько они там потеряли — три четверти личного состава, по-моему. Храбрецы! Времена уже не те, и одной храбрости маловато.

— Давайте побыстрее, — поторопил Булак-Балахович. — У нас не так много времени, поговорим после.

Надо было завершить работу как можно раньше.

В последующие полчаса офицеры работали почти в полной тишине, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Больше всех старался унтер Шестаков. Работая за троих, он всеми силами желал загладить недавнее постыдное происшествие. Наконец работа была выполнена. «Умельцы» отошли от опушки на несколько десятков шагов. У деревьев красовался только что собранный ими муляж немецкого танка. В темноте даже с небольшого расстояния невозможно было сказать, что это: настоящее чудо-оружие или его копия. Луч фонаря пробежался по махине. Нет, в самом деле смотрелся муляж, тем более ночью и на расстоянии, отлично.

— Отлично, — вполголоса проговорил Булак-Балахович. — Все выглядит так, как надо. Не так ли, господа офицеры?

— Вполне обнадеживающе.

— Оптимальный вариант, — согласились «коллеги».

— Приятно видеть дело рук своих, особенно когда идет оно врагу не во вред, — рассмеялся корнет. — Ну что ж, мавр сделал свое дело, мавр может уйти.

— Это вы о чем, ваше благородие? — поинтересовался унтер. Кто такой «мавр», он не догадывался.

— Неважно, — махнул рукой корнет. — Это поговорка такая. Почти о нас.

Таким образом, все присутствующие остались довольны результатами своей работы. Танк смотрелся достоверно, грозно и загадочно. Казалось, что огромная стальная махина и вправду на мгновение замерла на опушке, чтобы передохнуть и двинуться дальше в путь на врага.

Подуставшие офицеры сели. Булак-Балахович закурил папиросу и с наслаждением выпустил струйку дыма. Неплохо, очень неплохо. Пока все идет так, как надо. «Без приключений, конечно, не обойтись, — думал он, иронически поглядывая на унтера. — Но ведь практика и теория — вещи часто плохо совместимые, так что не стоит сильно расстраиваться и переживать. А место здесь хорошее», — взглядом охотника окинул корнет опушку, деревья и пригорок, на котором и стоял танк.

— Теперь, господа, мы разделимся, — сказал он, обращаясь к своей команде. — Присутствие всех здесь совсем необязательно. Кто-то должен остаться караулить муляж…

— Позвольте я останусь, ваше благородие! — вскочил Шестаков.

Корнет внимательно поглядел на него. Унтер выглядел как человек, принявший какое-то важное для себя решение.

— Так ты что же, сам хочешь остаться?

— Так точно, — ответил тот. — Желаю, как говорится, искупить свою вину.

Булак-Балахович, улыбаясь, глядел на полного раскаяния недавнего зачинщика пьянки, едва не поставившего под удар успех всей операции.

— Вы, ваше благородие, не сомневайтесь, я ведь сам не понимаю, как такое случилось, — говорил унтер. — Бес попутал. Ничего, я свою задачу выполню. Ни одна собака не подойдет!

— Ну что ж, уговорил, — хлопнул его по плечу корнет. — Однако один не останешься. Тем более что мы тебе оставляем вот эту игрушку. Как, не против побыть ночку в обнимку с ней? — передал корнет унтеру пулемет.

— Еще бы! — довольно усмехнулся унтер. — С этой машинкой мы прекрасно знакомы. Система Виккерса — шестьсот выстрелов в минуту. Это не шуточки! С таким аппаратом и немца подождать интересно.

— Во время японской войны, — включился в разговор Белый, — пулеметы поработали на славу. Крошили японцев в капусту.

— А мне вспоминается самое начало их применения, — сказал Сурхайнов. — Англо-суданская война девяносто восьмого года.

— И что ж это за война такая была, ваше благородие? — поинтересовался любознательный Шестаков.

— А вот представь себе, Шестаков, события эти происходили в Африке. Есть там такая держава — Судан. Так вот в битве у города Омдурман десятитысячное англо-египетское соединение противостояло стотысячной армии махдистов — мусульман-фанатиков, — рассказывал Сурхайнов. — Вооружены они были плохо — на сто тысяч воинов у них имелось тридцать тысяч винтовок, однако отважны невероятно. Плотными рядами кидались они в атаку на англичан, и только благодаря пулеметам эти атаки захлебывались. Английская армия понесла минимальные потери, а из двадцати тысяч погибших суданцев три четверти пало от огня пулеметов.

— Ну, ваше благородие, пятнадцать тысяч я не накрошу, но все, что в моих силах, сделаю.

Унтеру оставили пулемет, захваченный у поездной охраны. Вместе с ним остались еще несколько офицеров. Условившись с оставшимися о дальнейших действиях, поредевший отряд Булак-Балаховича, в котором осталось всего пять человек, двинулся дальше. Теперь тем, кто должен был продолжить путь, предстояло самое опасное и ответственное — добраться до танка. Впрочем, легенда — доставка керосина — была подходящей. Поредевший отряд, от которого осталось всего пять человек, двинулся дальше. Теперь цель была близка — судя по документам, до искомого объекта оставалось немного пути. Да и глядя на то, что происходило вокруг, наступление явно планировалось именно здесь. Перемещения войск, обозов и артиллерии красноречиво свидетельствовали именно об этом. До бочки с мерзким запахом и интендантов никому дела не было.

Через час они оказались на месте. На этот раз танк был настоящим, о чем говорила и хорошая охрана. Несколько солдат, стоя по периметру железного чудовища, словно застыли в позах оловянных солдатиков.

— Стоять! — раздался грубый окрик. — Кто такие?

— Привезли горючее, — Булак-Балахович старался казаться спокойным, хотя был взволнован: наконец-то, вот он, танк.

— Впечатляет, — прошептал Зимин. — Это действительно новое слово в военном деле…

— М-да, этакую махину стоит, пожалуй, попробовать в действии.

Тем временем корнет предъявлял документы немецкому капитану, руководившему охраной столь важного объекта.

«Да, волноваться нечего, — успокаивал скорее самого себя хорунжий. — Бумаги, подписанные самим Мольтке-младшим, — это лучше любого пропуска…»

Немецкий офицер козырнул, возвращая документы.

— Все в порядке. Мы уже давно ждем керосин. Вещь такая нужная, но я удивляюсь, как вы довезли такую вонючку, — с брезгливым видом кивнул он на бочку. — Смрад, как из клоаки.

«Еще бы! — подумал корнет, нащупывая рукоять пистолета и подавая условный знак своим офицерам. — Сейчас мы постараемся, чтобы вонь вас уже больше не волновала!»

— Служба, ничего не поделаешь, — развел он руками.

Глава 33

Поручик нажал на дверную ручку, выполненную в форме змеи, и шагнул внутрь гостиничного номера. Голос показался ему странно знакомым, но за эти несколько мгновений вспомнить, кто же это, Голицын не смог. Реальность оказалась удивительной. В кресле у столика офицер увидел хозяина номера, сидевшего там в расслабленной позе и курившего сигарету. На бывшем российской гвардии штабс-ротмистре бароне Корфе теперь красовалась форма офицера германского Генштаба.

Оба, естественно, узнали друг друга и несколько секунд молча глядели один на другого. Что тут говорить — встреча была неожиданной.

Первым сориентировался поручик.

— Руки на стол! — скомандовал он, выхватив пистолет. — Только двинься, оборотень, я тебе сразу же мозги выбью.

Барон, как-то неловко дернувшись, попытался сделать какие-то телодвижения в сторону, где, по всей видимости, у него находилось оружие.

— Быстро! Я больше повторять не буду! — холодно произнес Голицын.

Барон был вынужден подчиниться. Глядя в лицо поручику, он безошибочно определил по сжавшимся губам русского офицера, что тот через мгновение пустит ему пулю в лоб. Весь вид Голицына говорил и о крайней его решимости, и о том, что в данный момент ему совершенно плевать на то, что в таком случае он сам себя и обнаружит. «Эти русские на все способны», — пронеслось в голове у Корфа. Пускай он сам погибнет, но свое дело сделает, это уж как пить дать.

Поигрывая желваками, поручик сделал несколько шагов и взял со стола пистолет Корфа. Тот, глядя на действия Голицына, совсем сник. Зная поручика, ничего хорошего лично для себя он уже не ожидал. Впрочем, мозг барона лихорадочно работал, продумывая все возможные варианты развития событий, ища для себя наилучший выход из положения.

Поручик был вне себя от благородного негодования, глядя на сидевшего перед ним негодяя, посрамившего звание офицера. Однако, вернув усилием воли хладнокровие, он уселся рядом. Барон нервно заламывал пальцы, беспокойно вертя головой.

— Послушайте, барон, а ведь мы так и не закончили ту партию в штос, доиграем? — неожиданно предложил Голицын, глядя на колоду карт, лежащую на столе.

— Что? — непонимающе уставился на него хозяин номера. Он мог ожидать чего угодно, только не такого предложения.

— Что, неужели не помните, в тот день начала войны? — любезно напомнил поручик.

— Да-да… Как же, конечно, помню. Может, коньяку? — льстиво предложил Корф.

— Ваша физиономия, барон, вызывает у меня желание выпить воды… — холодно произнес поручик. — Банкуйте!

— Так я возьму карты? — взгляд Корфа выражал полное недоумение.

— Ну, конечно. Только предупреждаю: одно лишнее движение, и все ваши игры окончатся, теперь уже раз и навсегда.

Играли в штос, или, как еще называлась эта игра, в «фараона», «фаро», «банк». Правила игры очень просты. Один или несколько игроков загадывают карты в колоде, находящейся в руках у банкомета. Банкомет «держит талью», или мечет, то есть открывает по одной карте в колоде и поочередно раскладывает их слева и справа от себя. Если загаданная игроком карта выпадает слева, то выигрывает игрок, если справа, то выигрыш достается банкомету.

— Я надеюсь, карты у вас не крапленые? — осведомился поручик. — Вы же понимаете, что в следующий раз судьба вряд ли будет столь милостива к вам?

— Ну что вы, поручик! — попытался улыбнуться Корф, но улыбка вышла больше похожей на оскал.

У Корфа тряслись руки. Он стал сдавать, но мысли его были где-то далеко. «Что же делать? — лихорадочно думал он. — Что, если опрокинуть стол на поручика и попробовать задушить его? Нет… А если сделать то же самое и выбежать в коридор? Ведь всего какие-то несколько десятков метров отделяют меня от своих людей. Черт побери, что же происходит?» — Обычно сдержанный и хладнокровный, барон паниковал.

Барон метал карты. Согласно правилам игры, они ложились поочередно: то направо, то налево. И здесь Корф совершил небольшую, но неприятную ошибку. Находясь в почти невменяемом состоянии, он случайно заломил одну из карт. В общем, желая или не желая того, это он сделал зря. По понятиям того времени Голицын воспринял совершенное действие как шулерство в чистом виде.

— Та-ак, — зловеще произнес поручик. — А это что такое?

Он выхватил карту из рук барона.

— Это… это случайность, — растерянно произнес тот, но закончить фразу не успел.

Техникой бокса поручик Голицын владел блестяще. К слову сказать, и учитель у него был подходящий. Настоящий лондонец, Роберт Митчелл, в молодости свернувший немало носов. Не раз Голицын приходил с занятий с распухшим носом или с фонарем под глазом. Однако суровые уроки не прошли даром и впоследствии не раз пригодились представителю древнего рода. Сегодня это произошло почти машинально, однако так же четко и точно, как всегда. Удар поручика слева в челюсть опрокинул немца на пол.

Корф на удивление быстро вскочил на ноги. То ли он собирался обороняться, то ли улизнуть, но второй удар снова отбросил его, на этот раз в угол комнаты. Благородство — вещь Голицыну, конечно же, известная. Но в данном случае говорить о ней не приходилось — шулеров били во все времена, невзирая на звания, будь то эпоха мушкетеров, царствование Елизаветы Петровны или Отечественная война тысяча девятьсот четырнадцатого года. И к подобным типам слово благородство никакого отношения не имело.

— А теперь — быстро: что за девушка с пленными русскими на каланче?

— Я скажу! Я все скажу! — вскрикнул потерявший всякое самообладание Корф.

— Тихо! — потряс пистолетом поручик. — Еще раз крикнешь — убью. Отвечать четко и ясно, без крика.

— Да-да, конечно, — барон хватал ртом воздух, словно рыба, вытащенная из воды. — Это… это Ольга Сеченова.

— Что-о-о? — изумился Голицын. — Ольга?!

— Да, это она.

— Как туда попасть? Быстро! — торопил поручик.

Глава 34

— Слышь, Лепехин, ты как думаешь, ежели здесь, скажем, «максима» установить? Вот тут, на площадке?

— Ну и чего? — лениво отозвался низким голосом Лепехин.

— Я говорю, все подходы расчистить можно, — высказал свое мнение Батюк.

— А вот из орудия разок жахнут — ни тебя, ни «максимки».

— Тоже верно…

Сидение на каланче Ирстенбурга для плененного отряда «прапорщика» Сеченовой продолжалось. Час за часом ползло время. Вечер сменился ночью, и теперь лишь огоньки цигарок светлячками горели в темноте. На башне стало прохладно, и Ольга зябко ежилась, стараясь согреться. Пленники уселись на лавочки, стоящие по периметру площадки. Разговоры продолжались, и отряд разбился на небольшие группки по два-три человека, где каждый продолжал тосковать о своем. Впрочем, все разговоры сводились к одному: как дальше быть.

Ольга успела за это время многое передумать, но пока, к сожалению, практической пользы от ее раздумий не было. Она прикидывала и так и этак, однако при всей своей женской интуиции ничего полезного не придумалось. Положив голову на руки, она смотрела в звездное небо. Еще с детства Ольга подолгу любила глядеть в далекие, бесконечные просторы ночного неба. Как приятно было тогда, после того как родители пожелают доброй ночи, лежать в кровати, любуясь этой вечной картиной! Думать о том, что же там творится, на этих ярких, блестящих, холодных звездах… Сегодня они были как напоминание о тех беззаботных временах, когда все было хорошо, когда жизнь казалась дорожкой среди красивых цветов. Как это все было давно!..

— А если нам спуститься вниз, хотя бы одному, а? — не успокаивался фантазер Батюк.

— И на чем же это ты, мил друг, спускаться собираешься? Али, может, ты вроде паука по стенам лазить обучен? — с ехидцей ответил Прокопенко. — У меня таких приспособлений не имеется.

— Что же придумать?

Справа послышался шорох.

— А что, ваше благородие, — кашлянул Макаров, черный как жук, небольшого роста, верткий солдат. Он уже давно при случае расширял кругозор, задавая Ольге всякие «умные» вопросы. — Разрешите спросить?

— Спрашивай, Макаров, — отрываясь от невеселых дум, сказала Сеченова, поднимая склоненную голову. Несмотря на «раскрытие», нижние чины по инерции продолжали ее величать по-уставному, хоть никакой надобности в этом уже не было.

— Интересуюсь, стало быть, как все же германец при такой маленькой стране такого могущества достиг? Ведь на нашу Расею-матушку сто таких Германий уместить можно. Вроде не нация, а так — клоп. Положил на одну ладонь, а другой прихлопнул. А ведь посмотришь — и дома у них каменные, и войска несметные тыщи, и опять же — культура…

Несмотря на тревожное положение и соответствующее настроение, наивный вопрос Макарова, призванного из богом забытого уральского села, позабавил Ольгу и хоть ненадолго, но отвлек ее от суровой реальности. Когда-то, перед войной, у нее были мысли стать учительницей, однако потом это желание пропало. И вот здесь, как ни странно, представился случай проявить свои «способности».

— По-разному у нас судьбы складывались, — чуть улыбнувшись, пояснила Ольга. — Когда-то, столетия тому назад, развитие нашей страны пошло по новому пути, чем, скажем, у той же Германии. Если немцы жили в сравнительной безопасности, в спокойствии, в тепле и сытости, то русским всегда приходилось сражаться с врагами, старавшимися не только захватить нас, не только покорить наш народ, но и совсем стереть нас с лица земли. Уничтожить нашу веру, наш язык. Так что большую часть сил Руси всегда приходилось отдавать на оборону. И, кстати, защищать все эти европейские народы…

Ольга увлеклась и последующие полчаса рассказывала солдату об истории.

— …Вот таким образом, — закончила она повествование.

— Да, вот ведь как бывает… — протянул Макаров. — А я до сих пор и представить себе не мог. Спасибочки, ваше благородие. Вот как вы мне это все рассказали, так сразу и понятно стало, что и к чему. Вам, людям образованным, всегда ясно, как оно на свете устроено.

— Ну, а еще вопросик дозволите, ваше благородие? — подсел к ним Сивоконь. — Вот ведь в чем фокус — пока я, значит, у себя в городишке-то жил, то и невдомек было — как оно на свете есть. Ну, понятно, жизнь — она завсегда тебя к стенке прислонит, что ни вздохнуть, ни охнуть. Заботы, думки, как снискать хлеб насущный. А вот на войну попал… Оно, конечно, ходишь каждый день под смертью, чего будет завтра — один Бог ведает. А все ж таки жизнь куда как интересней закручивается. Вот опять же вместе с вами в самую настоящую Германию попал, поглядел, как тут люди живут. А не случись войны, разве когда мне бы такая возможность представилась? Да никогда. Вот ведь какая странная штука получается.

— Се ля ви… — задумчиво произнесла Сеченова, потирая ушибленное при поднятии по узкой и тесной лестнице колено.

— Чего? — не понял солдат.

— Это по-французски.

— А-а-а… А у меня вот какой интерес. Я вот случайно слышал, как господа офицеры промеж собой говорили, и выходило так, что земля-то эта, Пруссия, значит, попервоначалу вроде как и не немецкая была. Правда али нет?

— Правда, — кивнула Ольга. — Вначале на этих землях жили другие народы — пруссы.

— Так это ж те же самые пруссаки — или нет?

— Нет, Сивоконь. Тогда немцы и пруссы были разными народами. Пруссы… как тебе сказать… это был народ, родственный литовцам. И вот один из польских князей, Конрад Мазовецкий, не имея возможности самому справиться с воинственными пруссами, пригласил немецких рыцарей. Их организация носила название Тевтонский орден. И вот для этой цели Конрад дал рыцарям кусок своей земли. Временно, конечно.

— И что дальше-то было?

— А дальше эти самые тевтоны-рыцари покорили-таки пруссов, завоевали эти земли и уходить уже никуда не собирались.

— Ловко! Ай, прохиндеи! — хохотнул Макаров.

— Мало того, они теперь стали воевать со всеми окрестными государствами, — поясняла Ольга. — К примеру, с той же самой Польшей, которая их пригласила.

— Стало быть, пригрели гадюку на груди…

— Вот именно. А пруссов немцы частью уничтожили, частью онемечили, и постепенно сами стали называться Пруссией по имени этого исчезнувшего народа, — завершила короткую лекцию Сеченова.

— Вот ведь оно как, — покрутили головой солдаты. — Ну, дела…

Разговор снова перекинулся на «насущное положение».

— Ладно, ребята, однако надо думать, как нам дальше-то быть. Мы же все-таки русские солдаты, а не скот какой-то, который сидит и ждет, как его на убой поведут, — сказал Лепехин.

— А что ты предлагаешь? — загудели солдаты. — Ты давай дело говори. А языком болтать все мы горазды.

— Это я во всем виновата, — сокрушенно проговорила Ольга. — Все провалила я. Простите меня, ребята.

— Да что вы, ваше благородие, — мягко произнес Былинкин. — Ведь это война. Тут никогда не знаешь, проснешься завтра живым или нет! Тут надо всем миром подумать, как же нам извернуться. Не может быть, чтобы выхода не было.

— В общем, так, ребята, — сурово оглядел всех Ярцев. — Если уж мы порешили, то должны, стало быть, теперича держаться до конца.

После бурного обсуждения было принято решение: лучше пожертвовать своими жизнями для пользы дела, чем переносить позор пленения! К тому же Ольга по-прежнему обвиняла во всех бедах себя.

— Да не казните вы себя, ваше благородие, — послышались утешающие голоса.

— На войне всяко бывает!

— Да и не виноваты вы вовсе. Это мы маху дали, расслабились, а ведь в тылу врага находимся. Это тоже помнить надо.

— Есть у меня одна штука, — подсунулся ближе рядовой Ярцев. — Когда нас, значит, обыскивали, его я заховал.

С этими словами он извлек из кармана мундштук для курения.

— Эка невидаль! — фыркнул Сивоконь. — Ты бы еще сказал, что земля круглая.

Что земной шар имеет именно такую форму, рядовой Сивоконь узнал не так уж давно. В числе прочих эти сведения он получил в армии, однако благодаря хорошей памяти информация прочно засела у него в голове. Гораздо сложнее было, скажем, с запоминанием — где находится право, а где лево. Поначалу ему, как и многим другим его товарищам, начальство приказывало привязывать во время движения к одной ноге пучок сена, а к другой — соломы. Вот это уж крестьянину не спутать никогда! Так что команда «сено-солома» приводила обычно к положительным результатам, если человек, конечно, не был полным идиотом.

— А вот я и вижу, что ты сам круглый дурак и уши у тебя холодные, — скороговоркой беззлобно пошутил Ярцев. — Ты сначала башкой-то своей хоть немного помозгуй, а потом уж и говори.

— А чего тут говорить? — продолжал ухмыляться Сивоконь.

— А то, что вещь эта хорошая и для нашего дела пригодная.

Ольга вдруг стала прислушиваться к разговору.

— Вот я и говорю, ваше благородие, мундштук этот я еще до войны купил, — сказал Ярцев. — Он, стало быть, из янтаря. Видите, какой длинный? Как я его приобрел, так многие спрашивали: к чему, мол, тебе такой? Дескать, обрежь ты его, укороти. А вот и пригодилось же. Готов я его пожертвовать на пользу обществу, хоть и заплатил я за него аж восемь целковых, — хохотнул солдат.

— И что ты предлагаешь? — встрепенулась Сеченова.

— А вот что, — авторитетно изрек Ярцев. — Если хорошенько обточить его о камень, получится что-то вроде узкого ножа. Первый же германец, который войдет на смотровую площадку, получит удар в грудь. Уже неплохо, а там поглядим.

— Молодец, Ярцев! — улыбнулась Сеченова.

— Так ведь для общей же пользы.

Сеченова, взяв в руки мундштук, осмотрела его на предмет использования в качестве стилета. А что, стоит попробовать. Выбора ведь все равно нет.

Ярцев взялся за дело, и вскоре все признали, что стилет получился пригодным для задуманного дела.

— Слышите, ребята? — Лепехин перегнулся через ограждение, вглядываясь вниз. Все затихли. Внизу, у подножия каланчи, слышалась немецкая речь.

Глава 35

Погода в этих краях в августе тысяча девятьсот четырнадцатого года выдалась переменчивой. Если год назад в это время была стабильная погода — стояла жара, то в этом году часто несколько жарких дней сменялись неожиданной прохладой. Безоблачное небо без единой тучки назавтра оказывалось затянутым тяжелой, серой громадой низких туч, нещадно поливавших землю дождем. Война набирала обороты, не обращая внимания на людские стоны и плач, на десятки тысяч загубленных жизней, на разрушенные города и завоеванные страны.

Городок затих. Ночь погасила почти все огни, только в редких домах светилось окошко. Легкий ветерок, поднявшийся после полуночи, шевелил кроны кленов и лип. В темноте окружающие предметы принимали необычные очертания. Так, здание ратуши, возвышавшееся посреди площади, напоминало большой и неуклюжий корабль, оставленный отливом здесь, на суше. Пышная лепнина в стиле барокко украшала фасады этого здания. Фигуры атлантов поддерживали балконы. Все спало в Ирстенбурге.

Вход на пожарную каланчу выделялся выложенным из фигурного кирпича порталом. Над дверью, если внимательно всмотреться, можно было при свете фонаря разглядеть весь набор, которым неизвестный мастер пару столетий тому назад снабдил это противопожарное сооружение. Скульптор постарался на славу, и над входом кроме даты «1704» виднелись разные сказочные и не очень персонажи: какие-то звери, отдаленно напоминавшие оленей — вот только рога у них были размером с них самих. Рядом на огромных перепончатых крыльях летали драконы. Из пасти чудовищ вырывались столбы пламени. Остальные существа выглядели менее устрашающими и почти безвредными. В старинной лепнине можно было разглядеть огромных бабочек невероятной формы, странных рыб, выпрыгивающих из воды, и массу других существ, неизвестных современной науке.

У дверей каланчи стоял часовой — тощий малый, державший на плече винтовку. Ремень все время сползал, и солдат, то и дело шмыгая носом, поправлял тяжелую винтовку, поплевывая на плитку, выложенную вокруг каланчи. Парень уже успел выкурить с пяток сигарет, рассмотреть всех сказочных уродов и раз сто, не меньше, зевнуть.

Обойдя еще раз каланчу, караульный, внимательно оглядевшись, сделал несколько шагов и стал в глубокую нишу, втиснутую в стену. Место было очень удобно тем, что он теперь стал незаметен со стороны. Зато, в свою очередь, часовой находился в точке, откуда были видны подходы к башне, и увидеть или услышать отсюда он мог любого. Постояв немного, парень полез в карман, доставая конверт. Письмо было получено сегодня в обед, и часовой решил еще раз перечитать его.

Прижавшись спиной к шершавой стене, солдат углубился в чтение. Письмо написала его невеста, ждавшая жениха далеко, в сотнях километров отсюда. Мари писала о том, что ждет его не дождется, о том, что дела в хозяйстве идут хорошо, вот только не хватает рабочих рук, поэтому приходится нанимать работников, а это и приводит к новым и неоправданным расходам. Так что она, Мари, не может дождаться той минуты, когда встретит своего ненаглядного Конрада.

Парень, читая письмо, довольно улыбался. Он, несмотря на свою молодость, был человеком весьма расчетливым и прекрасно представлял свое будущее. Оно у него было распланировано на много лет вперед. Вот только война нарушала выстроенную им схему. Ну, ничего, даст бог, и русских, и французов, и англичан за год расколошматим, а там и домой!

Время его смены подходило к концу, и Конрад уже предвкушал крепкий сон, не отравленный никакими душевными муками и переживаниями. Часовой вновь широко, во весь рот, зевнул и тут увидел несколько фигур, приближавшихся к нему со стороны площади. Лязгнув зубами, он закрыл рот и всмотрелся в полумрак.

К каланче подошли три офицера. Впереди шли полковник Карл Диркер и барон Корф, чуть позади шел поручик в форме немецкого лейтенанта. Порядок движения такой странной процессии объяснялся тем, что у идущего чуть позади Голицына под наброшенной на руку курткой был взведенный пистолет, готовый в любое мгновение выпустить комочки свинца в столь важных особ. В другой руке поручик держал саквояж. Все происходившее, как видно, не вызывало у барона, а тем более у полковника никакой положительной реакции — лица их были напряжены. Впрочем, в лунном свете этого не было видно никому, кроме Голицына.

В полном молчании троица приблизилась к каланче.

— Стой! Кто идет? — последовал предупреждающий окрик часового.

После необходимых в таких случаях формальностей, убедившись, что эти люди, собственно говоря, и являются теми, кто отправил пленников в башню, часовой повел себя иначе.

— Как пленники? — поинтересовался полковник у часового, отдавшего ему честь.

— Все спокойно, господин полковник, — бодро отрапортовал часовой, стряхивая с себя остатки сна. — Никаких происшествий. Да и что может случиться — заперты они надежно. Разве только улетят по небу, как птицы…

— Открой нам двери, — приказал Диркер, обладающий соответствующими для подобного требования полномочиями. — Нам нужно поговорить с заключенной.

— Пойдете без сопровождения? — германец был несколько удивлен. — Разрешите, господа офицеры, я вызову караул, так будет безопаснее.

— А что нам какой-то девчонки бояться! — весело ухмыльнувшись, парировал «лейтенант». — Мы, слава богу, офицеры, а не садовники. Я, к примеру, будучи на фронте, такого навидался, что твои опасения мне кажутся смешными. Да и вы, господа, по-моему, не из робкого десятка? — обратился он к Диркеру и Корфу, бывшими на удивление немногословными и мрачными.

— Но ведь там и другие русские… — замялся часовой. На лице охранника было написано сомнение.

— Они теперь — тише воды, ниже травы. Давай открывай, время позднее, — зевнул Голицын.

Предупрежденные о последствиях в случае неповиновения полковник и барон не делали лишних движений. Каждому дорога своя жизнь, и делать неразумные движения ни тому, ни другому не хотелось.

Часовой зазвенел ключами, подбирая из связки нужный. Замки на дверях были старинные, поставленные лет, наверное, сто назад — не меньше. Массивными были и ключи к ним, такие же ключи были, наверное, и в средневековые времена рыцарей.

— Смотрю я на них, — кивнул поручик на связку, — и думаю, что выскочит на нас на лестнице какой-нибудь латник, с ног до головы закованный в железо.

— Да уж, — делано усмехнулся одной стороной рта барон. — Это было бы весьма забавно.

Все, правда, говорило о том, что Корфа сейчас занимали другие мысли.

— Да у тебя здесь целый набор, хоть сейчас на рынок, — балагурил поручик, продолжая держать револьвер под курткой. — Ты в мирное время чем занимался? Не торговлей?

Часовой, щуплый малый с рыжими волосами, хихикнул. Офицеры, нежданно-негаданно пришедшие поглазеть на русских, оказались людьми веселыми. Во всяком случае, один из них.

— Никак нет, господин лейтенант, — отрицательно помотал головой солдат. — К торговле я не приучен.

— Ну а чем же ты на хлеб зарабатывал? — Голицын вел себя естественно и позволял себе весело шутить в отличие от своих попутчиков, напоминавших механические куклы. — Такое впечатление, что ты из Фрисландии, братец, с побережья — рыбак. Ну что, я угадал?

— Никак нет, — улыбнулся часовой, довольный тем, что офицер снова ошибся. — Я пчеловод.

— Неужели? — покачал головой Голицын, продолжая разыгрывать роль весельчака. — Вот уж никогда бы не подумал. Как все-таки обманчива внешность.

— Я сам из Баварии, — рассказывал часовой, хитро поглядывая на офицеров. — Деревня моя рядом со швейцарской границей. Там у нас Альпы. Леса, луга… Наша семья издавна пчел разводит. Вот мед мы и продаем. У нас огромная пасека.

— Смотри ты, — протянул поручик. — Как это там в стихотворении было: малютки-медовары… ну и так далее. Ну что ж, стой здесь и смотри в оба.

С этими словами он выразительно посмотрел на полковника Диркера.

— Да, — скрипучим голосом подтвердил тот. — Смотри в оба.

— Есть! — вытянулся баварец.

Все трое вошли в башню. Вверх уходила узкая винтовая лестница.

— Прошу, господа! — радушно пригласил поручик, указывая рукой вперед. С недовольной гримасой Диркер вздохнул и, взявшись за поручень, стал карабкаться вверх. За ним начали подниматься остальные.

За вошедшими с лязгом захлопнулась массивная железная дверь.

Глава 36

Уже давно позиционная война перестала быть мишенью для острот некоторых акул пера, вначале изгалявшихся над войсками обеих воюющих сторон, надолго засевшими в окопах. Постепенно все вошло в свое русло, и многие пришли к пониманию, что войнам двадцатого века не обязательно присущи лихие кавалерийские атаки и генеральные сражения, сразу определяющие если не весь ход военной кампании, то хотя бы важную ее часть.

На немецких позициях, вплотную примыкавших к небольшой речушке, причин для беспокойства пока не было никаких. Солдаты от вынужденного бездействия за несколько дней расслабились и даже успели облениться.

Вчера сюда прибыло пополнение. Пустые места на нарах, оставшиеся после того, как русская артиллерия сделала свое дело — пробила брешь в рядах борцов за Великую Германию, — теперь были снова заполнены. Несмотря на то что часть из них составляли уже видавшие виды вояки, переведенные из других частей, в основном это была зеленая молодежь, еще не нюхавшая пороху. Прибыли эти желторотые юнцы с фронтовых пересыльных пунктов, работавших бесперебойно и точно как часы, отправляя на передовую все новые и новые партии кандидатов на тот свет.

Одним из главных на войне является «продовольственный вопрос» и когда начнется бой. Об этом чаще всего думает солдат. Если разобраться, то его жизнь, особенно на передовой, проходит и крутится вокруг подобных вещей. Ничего удивительного нет в том, что солдату, по большому счету, не важно, что же сейчас происходит, так сказать, в мировом масштабе. Он обычно мало интересуется тем, что же творится в нескольких сотнях километров от него самого, не говоря уже о каком-то другом фронте, будь то Северо-Восточный или Юго-Западный. Его касается только то, что делается сегодня и будет происходить завтра именно на «его» участке фронта. Ему жизненно важно знать, когда начнется вражеское наступление и когда наконец появится полевая кухня.

Именно сейчас и был такой случай на позициях — время ужина. Толстый повар, явно не страдавший от недостатка калорий, готовился выдавать каждому полагающуюся порцию. Одетый в белоснежный халат и такой же колпак, он с важностью короля возвышался над всеми, стоя у полевой кухни. У котла, издающего приятный запах, уже выстроилась солидная очередь желающих подзаправиться. Здесь были и те, кто уже с самого начала участвовал в боевых действиях, и те, для кого этот ужин стал первым на фронте. Обмениваясь репликами и шутками, солдаты ожидали раздачи.

— Да, ребятки, попали вы на фронт, теперь держись, — сказал новобранцам один из солдат, небольшого роста, со смешными длинными усами, никак не вязавшимися с его тщедушной низенькой фигурой. — Нынче ваша задача заключается только в одном — выжить.

— А здесь вроде тихо, — шмыгнув носом, испуганно заметил один из новоприбывших, длинный и худой юноша с боязливым выражением лица. — Я-то думал, что здесь день и ночь взрываются снаряды и земля трясется, как в преисподней.

— Ничего-ничего, подожди до завтра, — рассмеялся собеседник. — Этот денек спокойный, верно. Но то, что будет через день, а может, через два, перевернет все твои представления о войне, уж будь уверен.

Один за другим солдаты подходили с котелками к огромному, надраенному почти до зеркального блеска «вместилищу пищи» и шумно втягивали в себя воздух.

— Что на этот раз? Уж не собираешься ли ты нас снова накормить гнилой капустой, а Фриц? — поинтересовался белобрысый ефрейтор.

— А ты что, запаха не чуешь? — ухмыльнулся толстый и потный повар. — Сегодня обед — что надо.

Получая свои порции, солдаты расходились по своим местам: кто в окоп, а кто-то присаживался посреди поляны, предвкушая минуты наслаждения. На фронте те, кто каждый день ходит под смертью, под возможностью того, что в любую минуту можно упасть с раздробленным черепом, стараются не думать о смерти, о том, что жизнь может окончиться буквально в следующее мгновение. Мысли по поводу того, что, скажем, свадьба, назначенная на послевоенную осень, может не состояться, не допускаются. Ну и, конечно, думать о том, что твоя невеста, аппетитная Грета, может достаться не тебе, а прыщавому Адольфу, никак не хочется во время войны. Особенно нет никакого желания размышлять об этом в такие минуты.

— Эх, люблю я грешным делом поработать челюстями, — проговорил пехотинец с двумя золотыми зубами. — Бывало, в мирное время работаешь в поле, утомишься, проголодаешься да присядешь в тенек слегка перекусить. Понятно, до обеда еще далеко, а ведь организм как машина: не подбросишь в топку горючего — она и не поедет. Достанешь сумку и поглядишь, чего же на этот раз жена положила.

— Ну и что обычно у тебя, Альберт, было на легкую закуску? — поинтересовался сосед — рыжий, как огонь, уроженец Вестфалии.

Золотозубый мечтательно прижмурил глаза.

— Достанешь половину булки хлеба, пяток яичек… Колбаска или ветчинка, это уж само собой, как водится. А какую у нас ветчину делают, если бы вы только знали, ребята! Это не то что какая-нибудь халтура из магазина! Я сам от начала и до конца процесса никого к этому делу не подпускаю.

— И как, получается?

— Спрашиваешь! Ветчина у меня сочная, мягкая, прокопченная дымком из можжевельника. Некоторые коптят на всякой дряни — лишь бы только дым был. А я так скажу: дым в этом деле — ровно четверть успеха. Ни больше ни меньше — четверть! Смело могу поклясться.

— Ну, а дальше-то что?

— А дальше — сыр, пирожки. Пирожки, к примеру, могут быть и с мясом, и с капустой — и то, и другое у моей Марты получается — язык проглотишь! Все это умнешь, запьешь жбаном пива. Потом, конечно, минут двадцать отдохнешь — и снова за работу. А там уж и обед близко.

— И это, Альберт, ты называешь перекусить? — послышались веселые голоса.

— Ну, да, — недоуменно пожал плечами Альберт. — Вот позднее, когда вечерком придешь домой — тогда я люблю поесть как следует. А это так — поддержать штаны во время работы.

В этот день такой роскоши Альберту и его товарищам полевая кухня не предоставила, однако голодными они тоже не остались. Получив свою порцию фасоли с мясом, солдаты расселись кто куда и принялись поглощать пищу. К тому же сегодня все получили еще и хлеб, и колбасу, так что у них были все причины порадоваться и спокойно провести время. На фронте ситуация благоприятствовала, и никаких особых волнений на горизонте не наблюдалось.

— Хоть и не мирная жизнь, а все же неплохо, — ковыряясь пальцем в зубах, заметил белобрысый солдат. — Если бы вся война прошла вот так, то я еще согласился бы. Так ведь вряд ли — покой в любой момент может нарушиться.

— Да уж, — согласился сосед, развернувший свежую газету.

— Что пишут, Иоганн? — толкнул его в бок белобрысый.

— Наши успехи на западе несомненны, — процитировал тот газетный заголовок. — Еще немного усилий, и мы окончательно взломаем французский фронт и войдем в Париж.

— Хорошо бы… — вздохнул один из собеседников.

— И что бы ты с этого имел, а, Карл?

— Да я-то что — война быстрее окончится.

— Если там такие успехи, то почему же на востоке наши дела так плохи? — иронически поинтересовался кто-то. — Пятимся от русских, как раки.

— Не наша это забота. Мы…

— Танк!!! — раздался неподалеку дикий вопль.

Все вскочили, растерянно озираясь. Увиденное ошеломило всех без исключения. Из близлежащей лощины выползло огромное металлическое чудовище. Вскочившие солдаты с ужасом увидели, как, несмотря на то что на броне были изображены немецкие кресты, машина вела орудийный и пулеметный огонь по разбегавшимся во все стороны своим же солдатам.

— Ничего не понимаю, — растерянно произнес один из ужинавших. — Может, это…

Прозвучавший из орудия выстрел заглушил его последние слова. Снаряд ударил прямо в гущу отдыхавших солдат. Всеобщая паника привела к тому, что большая часть германцев, побросав котелки и оружие, стала разбегаться кто куда, потеряв голову. Некоторые, все же опомнившись, принялись стрелять из винтовок и пистолетов, однако никакого вреда бронированной машине принести это не могло. В свою очередь, четыре пулемета и 57-миллиметровое орудие производили сильный эффект. В течение нескольких минут танк нанес немалый урон германцам. Человек двадцать было раздавлено гусеницами, еще больше полегло под огнем, ведущимся из адской машины. Раздавив полевую кухню и несколько палаток, танк беспрепятственно покатил в сторону той самой опушки, где стоял макет, охраняемый оставшимися офицерами из отряда Голицына.

Немецкое замешательство позволило танку почти беспрепятственно скрыться в темноте. Страшные лязгающие звуки затихли в глубине леса.

Глава 37

— Тихо! — повелительно подняла руку Ольга.

Теперь, после всех переживаний и сомнений, после долгого и мучительного поединка с собой, она вновь обрела покой. После той такой непривычной солдатам «барышни» она предстала перед своими теперь уже бывшими подчиненными опять в образе прапорщика, за которым они, как и прежде, готовы пойти и в огонь, и в воду. Это поняли и солдаты.

— Гля, Николай, а девка-то снова за ум взялась, — шепнул Батюк своему товарищу, широко раскинувшему ноги и рассевшемуся на кирпичном полу. — Вот это я понимаю — раскрыли тебя или нет, а линию свою надо гнуть до конца.

— Это точно, — поддержал его коллега. — Расплакаться да попереживать мы и на том свете поспеем, а пока что погодить надо. Я вот тут поразмыслил да и решил жизнь свою, значит, задорого продать.

— На снисхождение, значит, не рассчитываешь, — хитро прищурился Батюк. — Ты подумай. Если рассказал бы немцам все, как оно было, что да как, то глядишь, и тебе поблажка али льгота какая была. Не желаешь, а?

— Чего? — непонимающе уставился на него Глазьев. — Какая такая льгота?

— Известное дело, — продолжил поддевать товарища шутник. — Вот, скажем, недавно была у нас такая история. Бежал из германского плена один наш солдат. Пробыл он там пять дней, так, знаешь, занимательно рассказывал, чего он там у немцев наблюдал… Дюже интересно!

— И чего ж такого он там наблюдал?

— Как это чего? — с хитрой улыбкой прищурился солдат. — Культура, брат, такая, что нам до нее далеко. У каждого солдата и ложка, и вилка, и тарелка своя. И харчевание такое, что нам и не снилось. Окопы, блиндажи, все, как на параде. Одним словом, солдат там как сыр в масле катается.

— Ну, вот пусть они там и катаются, а только я русский! — гордо ответил Глазьев.

Солдаты, находящиеся на смотровой площадке каланчи, замерли, глядя друг на друга. Внизу хлопнула тяжелая дверь. Теперь надо было ожидать гостей, которых сюда никто не приглашал.

— К нам поднимаются немецкие шкуры! — вполголоса произнес Ярцев. — Теперь скучать не придется.

— Чего бы ни случилось — все к лучшему, — глубокомысленно изрек Лепехин.

— Это ты к чему? — непонимающе сдвинул тот брови.

— Да все к тому же. Ежели не будем дураками, то, глядишь, и нам удача улыбнется. Я в свое время книжку такую читал, вот там так и было сказано — у каждого своя судьба, но только кто сиднем сидит, тот счастье свое проворонит.

— Все! Хватит разговоров, — приложила Сеченова палец к губам.

Разговоры затихли, все напряженно слушали. Постепенно внизу стали различаться шаги и голоса. Они все приближались, кто-то поднимался по ступеням. Времени оставалось все меньше и меньше.

— С этими справимся, а там будет видно, — тихо, сквозь зубы проговорил Лепехин и сплюнул. — Эх, я сейчас и злой, ребята! Так душа и горит дорваться бы до немца! Ну, теперь я один, кажется, голыми руками задушу хоть одного супостата.

— Ну, просто Илья Муромец, как я на тебя погляжу. Что ж ты в гостинице-то сплоховал? — подначил его Сычев. — Чего-то в номере геройства с твоей стороны мы не наблюдали, а?

— Так ведь там сами знаете как получилось, — смутился солдат. — Ворвались в номер, как черти, не успели и опомниться. Но я свое возьму, будьте покойны.

— Ша! Тихо! — остановил всех Макаров. — Потом договорите.

Солдаты замолчали. Ольга, дотронувшись ладонью до поручня, чувствовала под пальцами холодное железо, приятно холодившее разгоряченное тело. Пришел решающий момент, и его надо использовать во что бы то ни стало. А там уж будет видно…

Шаги были уже совсем близко. Послышалась неразборчивая фраза, затем, после небольшой паузы, прозвучал ответ. Ольга оглядела своих солдат, словно определяя степень готовности. Могучий, степенный Лепехин, с широким, как луна, лицом весь подобрался. Огромные руки сжались в кулаки, готовясь встретить врага. Вот Батюк — и сейчас он остался самим собой. Ему, наверное, хотелось сказать вслух какую-то очередную свою соленую остроту, на которые он был великий мастак. Видно было, что шуточка-прибауточка просто вертится у него на языке. Сама же фигура его, подвижная, быстрая, вся будто ртутная, подергивалась от напряжения. Справа от двери сидели Заяц и Прокопенко, похожие, будто близнецы, хотя по характеру оба являлись полной противоположностью друг другу. Вечно спорившие до хрипоты, теперь и они застыли в напряженных позах, поигрывая желваками. Грозный вид остальных тоже ясно давал понять, что каждый сделает то, что от него зависит.

Городишко внизу был погружен в глубокий сон и не подозревал о том, что над ним сейчас произойдет.

Люди у двери остановились. Через мгновение в замке послышался звук поворачивающегося ключа. Солдаты напряглись в ожидании. Еще раз взглянув на рядовых, Ольга перевела взгляд на толстую, тяжелую, обитую железом дверь, которая медленно открывалась внутрь.

Первым из темноты вынырнула физиономия Диркера. Теперь он почему-то выглядел гораздо более мрачным, чем при последнем свидании. Ни следа радости или гордости на нем теперь не было заметно. Но почему он такой скучный — думать у Ольги времени не было. Следом за полковником показался барон Корф. Дверь на каланче была низкой. В свое время строители отнеслись к постройке рационально, со всей немецкой скупостью и экономностью полагая, что каланча — помещение нежилое, и особенно задумываться о комфорте не следует. Поэтому двери были сделаны невысокими. Что и продемонстрировал барон, слегка ударившись головой о притолоку и зашипев от боли.

Как-то зачарованно глядя на всю эту процессию, Ольга медлила, крепко, до боли сжимая в руках выточенный из мундштука стилет. Сомнения и алогичность вообще присущи женщинам. Конечно, непростое это занятие — заколоть человека, хоть в качестве нападающего будет Ольга Сеченова — барышня прекрасная во всех отношениях…

В отличие от своего прапорщика нижние чины сориентировались мгновенно. У каждого из солдат душа горела посчитаться с супостатом за все — и за коварное пленение, и за невыполненное задание, и за долгое сидение на проклятой и от всей души уже ненавистной каланче.

Лепехин, коротко выдохнув, слегка махнул своим здоровенным кулачищем. Как-то ранее он рассказывал товарищам некоторые эпизоды из своей довоенной жизни. Особенно впечатлял рассказ о том, как он ударом своего кулака валил с ног бычков. Теперь была возможность понаблюдать за сельским боксером. И вправду, удар был хорош — полковник Диркер, даже не пикнув, мягко, словно мешок с зерном, упал под ноги солдатам.

Барона ждала та же участь. Вообще, оборотню в последнее время совсем не везло. Судьба, бывшая к нему такой милостивой, за последние несколько часов повернулась спиной. И чем дальше, тем хуже шли дела барона Корфа. Не успев предпринять никаких действий, он напоролся на еще один русский кулак, обладавший почти такой же убойной силой. На этот раз к глазу барона приложился Ярцев.

— Готов! — удовлетворенно заключил солдат. — Хлипкий он какой-то. Одно слово — немчура. Вяжи их, ребята. Вон на них и пояса, и портупеи есть.

Ольга, опомнившись от оцепенения, увидела третьего немца, выходившего из дверного проема. Лица его видно не было, но оно ее, в общем-то, не интересовало. Теперь она готова была выполнить свою задачу. Коротко размахнувшись, Сеченова всадила остро отточенный самодельный стилет в грудь тевтона. Стилет против ее ожидания ударился во что-то твердое, скользнул вниз, лишь разорвав китель.

Легко раненный Голицын вскрикнул от неожиданности и перехватил руку девушки, которой она собиралась нанести второй удар.

«Снова ладанка! Снова спасла жизнь!» — пронеслась вихрем в голове мысль.

Держа девушку за руку, поручик всмотрелся ей в лицо. В этот момент на него самого упал лунный свет.

— Ольга?

— Что?.. Сергей? Ты? — вскрикнула Сеченова.

Это уж было слишком для нервов Ольги. Она, теряя сознание, рухнула на пол.

Глава 38

— Вперед! Цепью! — раздавались в темноте команды на немецком языке. Cолдаты с винтовками наперевес бежали к лесу.

Невероятное происшествие на немецких позициях вызвало сильнейшую панику и полный беспорядок. Сложность ситуации усилилась наступившими сумерками, а затем и темнотой. Постепенно, однако, немцы пришли в себя.

Заряжая на ходу винтовки, германцы цепью двигались к опушке, где виднелись контуры танка. В темноте громада железной махины вызывала тревогу у каждого, кто двигался туда, к кромке леса.

Офицер, возглавлявший цепи солдат, недоуменно вглядывался в темноту. Он не понимал, что происходит. Танк, который совсем недавно прошел, словно огненный смерч, по позициям, внезапно затих и не подавал никаких признаков жизни.

— Окружаем! — подал команду пруссак.

Пехотинцы стали заходить со всех сторон, беря боевую машину в кольцо.

— Огонь! — продолжали раздаваться возгласы долговязого обер-лейтенанта.

Затрещали выстрелы. В темноте вспыхнули лучи фонарей и прожекторов, заметавшиеся среди деревьев, направляясь в сторону танка. И тут странную тишину нарушила пулеметная очередь, прозвучавшая из лесу. Огоньки выстрелов затрепетали в ночи. Сержант, имевший неосторожность приблизиться к танку, первым был скошен огнем из пулемета системы Виккерса. Пулемету вторили винтовочные и пистолетные выстрелы.

Над лугом стелился туман, доходивший до колен, поскольку сама местность была влажной и низменной. Солдаты двигались дальше, на шлемах играли тусклые отблески лунного света. Высоко в небо взлетали осветительные ракеты — серебристые и красные шары. Они лопались и осыпали землю дождем из белых, зеленых и красных звезд. Все это напоминало мирные времена и пышные салюты в честь какого-то большого праздника. Впрочем, праздников теперь у солдат и с той, и с другой стороны было немного. Лучший праздник для солдата теперь мог быть один — оказаться дома. Однако единственной пока возможностью очутиться в родных стенах могло явиться тяжелое ранение или инвалидность — что являлось малоприятной перспективой.

Дышавшая недавно спокойствием ночь превратилась в кромешный ад. Повсюду вспыхивали огоньки выстрелов — и одиночных, и автоматических. Все они то сливались в одно целое, то звучали по отдельности. Неизвестные, находившиеся там, у танка, оказались на редкость умелыми «специалистами» стрельбы. Осмелевшие немцы, не ожидавшие такого отпора, растерялись и залегли. Попытки приблизиться наталкивались на жестокое противодействие невидимого противника, успешно поражавшего желающих подобраться к машине.

— Хорошо бьют, сволочи! — уткнувшись лицом в траву, прохрипел ефрейтор.

— Гранатами их надо выбить! — раздавались голоса.

Сверкали и тут же погасали новые и новые вспышки с той и с другой стороны. Атакующие медленно, но верно подбирались все ближе. Несмотря на темноту, пулеметчик и его компания, засевшая в лесу, били на удивление метко, и один за другим желающие ликвидировать засевшего на опушке стрелка выбывали из строя. Наконец в дело пошли гранаты. Одни из солдат стали метать их, стараясь бросить как можно дальше, другие подавали им заранее оттянутые рукоятки. Бросать гранаты, особенно на далекое расстояние, — вещь не легкая. А было далековато.

— Вперед! Вперед! — кричал обер-лейтенант.

— Хорошо ему кричать, оставаясь позади нас, — съязвил один из солдат. — Как я посмотрю — главные храбрецы всегда остаются в выигрыше, а такие трусы, как мы, получают пули в живот и в голову.

— Не рассуждать! Вперед!

Ответная стрельба германцев, подбиравшихся все ближе и ближе, учащалась. Количество и соотношение сил «дуэлянтов» было слишком разным, так что финал приближался.

— Слышите, господин обер-лейтенант? — обратил внимание офицера один из солдат. — Вроде кони там…

— Да, действительно странно, — прислушавшись, кивнул тот.

Он напряженно всматривался в ту сторону, где засел упрямый и коварный противник, но ничего, конечно же, увидеть не мог, как ни старался.

Было чему удивляться — сквозь грохот стрельбы откуда-то из глубины леса довольно явственно донеслись конский храп и стук копыт. Вслед за этим, словно по команде, огонь со стороны танка заметно поредел. Вторившие до этого пулемету винтовочные выстрелы теперь оставили его стрелять в одиночестве. Поняв то, что части сопротивлявшихся удалось каким-то образом скрыться, германцы усилили натиск.

— Перебежками! Подобраться и забросать их гранатами! — скомандовал офицер. — Подумать только — какие-то диверсанты столько времени продолжают защищаться.

Полукольцо вокруг танка медленно, но неумолимо сжималось. Пулеметчик оказался не только умелым стрелком, но и неплохим тактиком. Он все время менял свое местоположение и пристреляться по огонькам его выстрелов оказывалось делом непростым. Короткие очереди доносились то слева, то справа, то из центра.

Дуэль, длившаяся около двадцати минут, наконец закончилась. Подобравшийся особенно близко немец бросил туда, откуда велся огонь, три гранаты, одну за другой. Мощные взрывы поочередно сотрясли воздух. Пулемет затих. Через минуту прекратились выстрелы и со стороны германцев. Наступила тишина, такая странная после того, что здесь только что происходило.

— Похоже, готов, голубчик! — удовлетворенно выдохнул обер-лейтенант. — Пошли, ребята!

Осмелевшие немцы теперь уже почти безбоязненно подошли к опушке со штыками наперевес.

— Где-то здесь он должен быть, — бормотал офицер, светя фонарем в кустах.

— Нашли! — прозвучал возглас.

— Так что — выходит, это был всего лишь один человек? — удивленно пробормотал солдат.

— Вначале их было несколько, но последние минут пятнадцать он оставался один, чтобы прикрывать отход своих, — пояснил второй.

Взрыв гранаты поразил Шестакова наповал. Осколок попал ему в лицо, смерть была мгновенной. При взрыве унтера отбросило немного в сторону. Неподалеку валялся искореженный пулемет.

Немцы бросились к танку, возвышавшемуся впереди.

— Что?! — пробормотал обер-лейтенант, прикоснувшись к чуду техники. — Да это же…

— Просто макет, — подтвердил солдат, который обошел танк, насмешливо посвистывая. — Это называется — выставить приманку.

— Какую приманку? — пробормотал офицер.

— Ну, как вам сказать… Я сам охотник, и такие вот вещи сколько раз приходилось делать, — делился познаниями любитель и знаток природы. — Пускаешь на воду, скажем, чучело утки, да… А потом стреляешь селезня, который к ней и прилетит.

— Молчать! — в бешенстве прошипел обер-лейтенант.

— Как скажете, — пожал плечами солдат.

— Ничего не понимаю, — вслух рассуждал офицер. — Но где же сам танк?

— Видимо, продолжил свое движение в том направлении, — сказал второй солдат, вглядываясь в следы на земле, оставленные настоящим, металлическим, а не деревянным танком.

— Нас обманули! — в бешенстве заорал обер-лейтенант. Он притоптывал и изрыгал ругательства. Его, офицера германской армии, провели, как последнего мальчишку!

Унтер-офицер Шестаков, оставшись прикрывать отход господ офицеров, взял на себя всю тяжесть боя. Он лежал, широко раскинув руки, словно обнимая чужую немецкую землю.

Глава 39

— Ольга! Ольга! — потрясенный не меньше своей невесты поручик старался привести Сеченову в чувство.

Голицын во все глаза смотрел на лежащую перед ним любимую. Он всегда знал ее как девушку, способную удивлять. Сеченова всегда отличалась мужеством от своих подруг и сверстниц, часто — этаких кисейных барышень, видевших героизм и самопожертвование уже в благотворительности для военных и раненых. А уж стать сестрой милосердия в госпитале было для них чем-то сродни подвигу.

Собственно говоря, во многом благодаря необычному, не похожему ни на кого характеру Голицын и полюбил Ольгу. И вот теперь она лежала перед ним в военной форме… Ситуация мгновенно все расставила по своим местам. Словно стеклышки мозаики, в голове поручика завертелись, защелкали узоры, складываясь во вполне конкретный рисунок.

Он потряс девушку, стараясь вернуть ее к действительности.

— Какая трогательная история! — иронически произнес Диркер. Несмотря на всю серьезность ситуации, он старался не показывать своего подавленного состояния. На его полных губах играла презрительная усмешка. Лежа на холодном решетчатом полу площадки, он с ненавистью смотрел снизу вверх на воссоединившихся влюбленных. Второй его коллега еще не успел прийти в себя после того, как здоровенный кулак рядового Российской армии отправил его отдыхать на пол.

Солдаты обступили «прапорщика» со всех сторон.

— Вот ведь как оно бывает, — глубокомысленно изрек Макаров. — Где привелось встретиться, ваше благородие.

Остальные сочувственно глядели на двух молодых людей.

— Да, — протянул Глазьев, ни к кому конкретно не обращаясь. — Это ж просто «Руслан и Людмила»! — В свое время прочитанная поэма оказала на него большое влияние, приохотив к чтению. — Всякие чудеса видал, но такого и в мыслях никогда не было.

— Жизнь, она, брат, главные чудеса и создает, — поддержал разговор Батюк. — В жизни оно такое случается, чего человек и придумать себе не может.

— Зато кто-то сейчас отдыхает, — иронически кивнул Макаров в сторону лежавшего лицом вниз барона Корфа. — Утомился после трудов праведных, бедняга.

Наконец Сеченова открыла глаза. Лежа на руках поручика, несколько первых мгновений она не могла понять, что же все-таки происходит. В такие моменты часто случается, что человек несколько секунд не понимает, где он — во сне или наяву? Ее большие глаза, не мигая, глядели в лицо Голицыну.

— Сергей… — вздохнула она. — Милый!

Ольга, убедившись, что это все же не сон и любимый человек и вправду сейчас перед ней и держит ее на руках, неожиданно коротко взвизгнула и крепко обхватила Голицына за шею. Среди солдат раздались сдержанные смешки. Несмотря на драматизм положения, все происходящее было действительно забавным и трогательным одновременно.

Конечно, девушка была сбита с толку, ошеломлена, и сейчас было совсем не лучшее время для проявления чувств, однако она не могла сдерживаться.

— Да, Оля, я навидался всякого, но ничего подобного и ожидать не мог, — говорил поручик, держа ее руку.

— Это любовь, — сказала Ольга. — Только она творит чудеса, только она способна совершать такое! Дай же я посмотрю, что с тобой.

— Ничего страшного, — отмахнулся поручик. — Пустяки, царапина. Было бы о чем говорить… Все сложилось так, чтобы ты напомнила о том, как сильно любишь меня, — не удержался он, чтобы не пошутить. — Пусть и с помощью импровизированного кинжала.

— Нет-нет, я должна осмотреть рану, — авторитетно заявила Сеченова. — Я же все-таки медик, обучалась на курсах, и поэтому заражение крови или еще что-нибудь надо предотвратить. Возможно, нужна перевязка.

Голицын вздохнул, понимая, что, попав в руки Сеченовой, выскользнуть из них уже не удастся.

Как и говорил поручик, действительно, рана оказалась пустяковой. Заточенное острие чубука, распоров одежду, скользнуло по ладанке и лишь слегка оцарапало кожу.

— Ну вот, видишь, все хорошо, — попробовал успокоить девушку поручик.

Но та разрыдалась.

— Боже мой, ведь я хотела убить тебя… — нервы Ольги сдали. Однако ей это можно было и простить — множество мужчин, попав в подобную историю, повели бы себя хуже.

— Но ведь ты же не знала, что я — это я, — сострил Голицын. — Я надеюсь, что иначе встреча с самого начала была бы другой. Не правда ли?

— Ты все шутишь… Это ладанка, — воодушевленно сказала Сеченова. — Ведь я же говорила, что она поможет тебе в любой ситуации. Она всегда должна быть с тобой! А ты скептически относился к моему подарку — ну, признайся!

— Ты же видишь, что я не расстаюсь с ней, — кивнул поручик. — Впрочем, неважно, спасла мне жизнь ладанка или нет, главное, что ты спасаешь меня всегда. Главное, что мы вместе.

— Все! — решительно заявила Ольга, наконец оторвавшись от Голицына и с сожалением прекратив осыпать его лицо поцелуями. — Теперь я тебя никуда не отпущу. Раз все сложилось так, значит, это — судьба. Мы должны быть вместе. Правда?

— Ну, конечно, — согласился Голицын.

— Любимый! — не могла наглядеться на поручика Ольга.

Девушка просто не верила своему счастью. Ей все казалось, что все происходящее — мираж. Казалось, что видение развеется, и поручик исчезнет, словно дым. Поэтому она судорожно вцепилась в его рукав и глядела на офицера во все глаза. Ольга всегда считала себя девушкой храброй и мужественной. Еще в детстве она не любила лишних слез. Но каждая женщина, какой бы храброй и мужественной она ни была, иногда хочет побыть беззащитной и любимой.

— Ну что, ребята, видно, заскучали вы тут? — подмигнул Голицын арестантам. — Таким бравым солдатам и сидеть здесь — по-моему, непорядок. Неужто охота вам на каланче прохлаждаться?

— Никак нет, ваше благородие!

— Нет у нас на это охоты!

— Да пропади она пропадом! — загалдели солдаты. Встретив своего, русского офицера, они все как один воспрянули духом и теперь были готовы идти за поручиком в огонь и в воду.

— Мы ведь, ваше благородие, тоже вот тут всем миром уж рядили, как нам выбраться отсюда, — сказал Лепехин.

— Так я это уже понял, — кивнул поручик. — Ребята вы боевые, хоть и забрал вас немец, как детей малых.

— Виноваты, ваше благородие… — смутились солдаты.

— Оно, конечно, всякое бывает, — ухмыльнулся Батюк. — Жизнь, она ведь так устроена: сегодня ты выиграл, а завтра проиграл. Только желаем мы теперь с германцем, стало быть, расквитаться.

— Гляжу я на нашу барышню, — шепнул соседу Макаров, — просто душа радуется. Вот ведь сидела, горевала, убивалась, и никак утешить нельзя было. А теперь, словно роза, расцвела.

— Любовь, чего уж тут говорить. У нас в деревне, как выезжать на тракт, два дерева растут — дуб и сосна. Так вот, представь себе, Митрий, деревья старые, лет им по сто, не меньше. Растут почти из одного места. И так они перекрутились несколько раз одно вокруг другого, что, словно люди, обнявшись стоят. У нас обычай есть. Когда у нас либо в какой соседней деревне свадьба, то молодые на это самое место приезжают. Там они словно обещание дают — всю жизнь вот так вместе, не разлучаясь, и прожить. Красота! Даже ученые из Владимира приезжали, на фото снимали, деревья-то.

Голицын, несмотря на все свои пламенные чувства к Ольге, являлся прежде всего человеком военным. Поэтому — дело прежде всего. Сперва, как говорится, служба государева, а потом уж любовь.

— Осторожно, Оленька, — отстранил он от себя девушку.

— Что такое, Сергей? — обеспокоенно вгляделась она в лицо поручика, освещенное почти полной луной.

— А вот сейчас увидишь, — усмехнулся Голицын, расстегивая френч.

Из-за пазухи поручик осторожно извлек… птицу. Белый почтовый голубь, оказавшись в его руках, вел себя беспокойно, встряхивал головой и пытался хлопать крыльями.

— Подержи, дорогая, — отдал Голицын птицу в руки Ольге.

— У-у, хорошая птичка, красивая… — Сеченова, на мгновение забыв обо всем, словно превратилась в маленькую девочку, которой нет большей радости, чем возиться с птичкой, гладя ее и говоря хорошие слова этому чудесному созданию.

Тем временем поручик, достав карандаш и бумагу, принялся составлять донесение в штаб о том, что все, что могли, они сделали. «В данный момент, — писал он, — обозреваем вражескую дислокацию с пожарной каланчи. Возможно, Ваше высокопревосходительство, Вы стали жертвой вражеской дезинформации. Эту записку я отправляю собственноручно, посмотрите в бинокль на каланчу и убедитесь…»

— Давай птичку сюда, — поручик ловко скатал кусочек бумаги. Затем отправил его в капсулу, которой и снабдил на прощание голубя. Все сидевшие на каланче проводили взглядом птицу, полетевшую на восток.

— Эх, кабы нам так можно было упорхнуть… — мрачно проронил кто-то из солдат.

Основания для таких мечтаний были, так как внизу уже метались немцы, что-то громко крича.

— А что это вы, вашбродь, задумали? — с недоумением наблюдали рядовые за дальнейшими действиями поручика.

Тот, похоже, отправив письмо, собирался предпринять еще что-то.

— А вот сейчас, ребята, увидите. А ну-ка, держи! — Голицын достал из саквояжа портьеры и простыни красного, синего и белого цветов. Эти предметы поручик забрал из номера у барона, даже не спросив у того разрешения. В саквояже поручика нашлись и иголка с ниткой. За несколько минут он, ловко действуя иглой, как заправский портной, соорудил из цветных кусков материи российский стяг.

— Какие цвета нашлись, из того и сооружаем, — пояснил он изумленным солдатам. — А теперь, ребята, закрепим его на древке. Тем более что здесь, на каланче, оно имеется. Видимо, во время праздников немчура свои флаги вывешивает.

Через пять минут Лепехин, взобравшись на самый верх, укрепил импровизированный российский флаг над каланчой. Едва он успел спрыгнуть вниз, как рядом защелкали пули.

— Ишь, разволновались, дьяволы. Что, не нравится? — погрозил кулаком вниз Макаров.

— Осторожно! — потянул его за рукав поручик.

К счастью, выстрелы вскоре прекратились. Не иначе как тевтоны не желали причинить вреда Корфу и Диркеру. Тем более поручик, перегнувшись через перила площадки, популярно объяснил, что в случае штурма каланчи и барон, и полковник будут сброшены вниз. Возникла передышка. Однако помощи ждать было неоткуда. Поручик, порывшись в саквояже, извлек из него бутылку коньяку.

— Выпьем, братцы, — проговорил он.

— Вот это подарок, вашбродь, — загалдели солдаты. — Хоть мелочь, а приятно.

— А откуда добыли такую красоту? — поинтересовался Ярцев, сглотнув слюну.

— Барон угостил.

— За победу над супостатом! — провозгласил Голицын, откупорив бутылку. — За нашу победу!

— Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! — ухмыльнулся балагур Батюк. — Помирать, так с музыкой.

Бутылка пошла по кругу. Все приготовились принять смерть.

Глава 40

— Вот это новость, господа! — густой бас генерала Жилинского, казалось, заполнил все помещение командного пункта. — А ведь я, право, уже и не надеялся на то, что мы все же получим ответ от нашего поручика.

— Орел! — усмехнулся Реннекампф. — Нет, что ни говорите, но и молодежь сегодняшняя тоже кое-чего стоит.

Разговор на КП происходил сразу же после того, как руководством была получена голубиной почтой записка от пропавшего поручика.

— Все-таки иногда смотришь и удивляешься, — произнес Жилинский. — Вот ведь, казалось бы, дурная птица, голубь, а сколько пользы может принести.

— И зла не меньше, — добавил Самсонов.

— Это вы к чему, Александр Васильевич?

— А к тому, что у германцев точно такая же почта.

— Ну, на то она и война, — глубокомысленно изрек генерал.

— По подсчетам ученых, самые выживаемые виды — это голубь, крыса и одуванчик, — вступил в обсуждение темы Орановский. — Они выживут при любых событиях, даже после самых страшных мировых катаклизмов, — проявил свою эрудицию генерал.

Жилинский, кряхтя, порылся в карманах, вытащил белоснежный платок и протер им пенсне. Затем снова водрузил его на нос.

— Смотрите! — взволнованно сказал Самсонов, до этого вглядывавшийся в сторону позиций врага, поводя биноклем влево-вправо. — Над каланчой — наш флаг!

— Где? Где?! — раздались возбужденные голоса. Все ринулись к окну, чтобы своими глазами увидеть то, о чем первым сказал генерал.

— Да вот же, чуть левее, — указывал Самсонов.

— И правда!

В бинокль в вечернем свете четко виднелся сложный силуэт пожарной каланчи, врезавшийся своим вычурным очертанием в небо. Венчал башню развевающийся на легком ветру русский стяг. Смотрелось это необычно. Что происходило сейчас в городе, сказать было трудно, но, во всяком случае, не вызывало сомнений, что для тех, кто находится на башне, положение складывается самым пренеприятным образом.

— Да, не позавидуешь нашим там сейчас, — задумчиво произнес Ренненкампф. — Не хотел бы я оказаться на их месте.

Однако теперь все сомнения были сняты.

— Ну, шельмец! — Жилинский не мог сдержать восхищения. — Это ж каким надо быть хватом…

— Я с вами целиком согласен, ваше превосходительство, — кивнул Самсонов, — и потому думаю, что мы не можем бросить героев на произвол судьбы!

— О чем вы говорите, Александр Васильевич — мы, русские, своих не бросаем! — поддержал его Ренненкампф.

— Само собой, — заключил командующий. — А пока следующий приказ: все имеющиеся резервы перебросить на другой участок фронта — туда, где тевтоны намерены использовать танк при прорыве обороны. Это хорошо, что мы с вами имеем такой уникальный вариант, — говорил Жилинский, отрывая глаза от бинокля. Все, что было нужно, он уже увидел. — А ведь я припоминаю события японской войны. Еще под Ляояном произошла подобная ситуация. Мы тогда задействовали все наши возможности для того, чтобы дезориентировать противника. После неудач на флангах мы сделали вид, что наш удар произойдет в центре. Тем более что благодаря последнему наступлению у нас создался довольно-таки выгодный плацдарм, вклинивавшийся между двумя японскими дивизиями. Противник был полностью уверен, что после неудачи левее, где мы понесли большие потери, нам не останется ничего другого, как ударить в центре. Тем более что мы не могли не использовать этот клин.

— И что же?

— А то, что японцы, получив кое-какую информацию, сконцентрировали на лобовом участке огромное количество артиллерии и пулеметов. Имея, как им казалось, безошибочные сведения о нашем наступлении именно здесь, они создали тот самый мощный огневой кулак, который и должен был сокрушить наш натиск. Но вся их проблема заключалась в том, что все это была игра, все это было нашей придумкой, дезинформацией. В результате они подготовились просто идеально.

— А мы?

— А мы ударили на оголенных ими участках.

— Да-да, припоминаю, — кивнул Самсонов.

Затем разговор перешел на тему авиации.

— Вражеские самолеты в последнее время причиняют нам большое беспокойство, — говорил Орановский. — Появляются все чаще и чаще. Ведь не далее чем вчера, когда я ехал к штабу, неподалеку раздался взрыв бомбы, сброшенной с немецкого аэроплана. Мы-то не пострадали, но дом, в который попала бомба, занялся как свечка.

— И что же?

— Погибло пять человек, среди них двое детей.

— Прискорбно, — покачал головой Ренненкампф. — Весьма прискорбно.

— Да-да, — энергично кивнул Самсонов. — Аэропланы — настоящее бедствие. Теперь их просто десятки! На станции бомба взорвала бак с бензином и оставила на путях десятки обезображенных трупов. Недавно они разбомбили целый состав под Гродно именно в тот момент, когда мне довелось там быть. И я вам скажу, зрелище очень печальное, — делился своими впечатлениями генерал. — Буквально за несколько минут целый состав был превращен в груду развалин, а десятки людей, полных жизни, — в страшную, горящую, стонущую и кричащую массу.

— С самолетами мы пока отстаем, — согласился Жилинский. — Что есть, то есть, и с этим не поспоришь. Войска слабо знакомы с работой авиации. У нас перед самой войной было двести шестьдесят самолетов, купленных главным образом во Франции, где и обучались наши летчики. Теперь ситуация изменяется, я слышал, уже действуют наши летные школы, говорят, очень хорошие. Все выправим, дайте только срок!

— А ведь вы, полковник, были на похоронах нашего героя-летчика Нестерова? — повернулся Орановский к недавно вошедшему Рыбке. — Расскажите нам, будьте добры.

— Да, ваше превосходительство… — кивнул тот. — Я тогда был проездом в Киеве, — рассказывая, потер ладонью лоб полковник. — Посреди старинной церкви, залитой огнями свечей, стоял высокий цинковый гроб. Поверх его лежал кожаный шлем авиатора. Лежал в цветах, собранных на поле, там, где пал штабс-капитан, — вспоминал рассказчик.

Далее он поведал историю гибели русского авиатора. Как говорили его товарищи, штабс-капитан Нестеров, однажды поднявшись в воздух, уже не мог жить на земле. Он полюбил небо и знал, что там встретит свою смерть. Он первый рассчитал математически и сам сделал мертвую петлю, названную его именем, он изобрел нож для рассечения германских цеппелинов. Штабс-капитан придумал и многократно репетировал атаку на вражеский аэроплан, которая и стала для него последней. И вот в тот день, заметив в воздухе австрийского летчика, делавшего круги над русскими позициями, Нестеров скомандовал подать машину. Выскочив полураздетым, как был, он сел в самолет и быстро, спиралями вознесся над вражеским разведчиком. Затем накренился, упал на него и своими шасси ударил аэроплан австрияка. Машина наблюдателя, разбитая, полетела вниз, кувыркаясь, переворачиваясь и разваливаясь в воздухе на части.

Но Нестеров не рассчитал одного — спеша подняться, он не привязал себя ремнями к сиденью. От страшного удара он сам получил резкий толчок, подлетел и вновь упал на сиденье, сломав позвоночник. Смерть наступила мгновенно. Из русского самолета выпала и, обгоняя падающую машину, стремглав полетела вниз крохотная фигура летчика.

Так рассказывал об этой воздушной битве механик, смотревший с земли в бинокль. В полуверсте от места падения Нестерова, в болоте, были найдены обломки вражеского самолета. Австрийцы оказались растерзанными от удара шасси. Останки штабс-капитана поездом отправили на восток, в Киев.

— Похороны были многолюдными, — закончил рассказ Рыбка. — Собралась, по-моему, чуть ли не половина Киева.

— Каких же героев рождает наше время! Героев современного военного искусства, но все таких же отважных, какими были их далекие предки, — с чувством проговорил Ренненкампф.

— Абсолютно с вами согласен, Павел Карлович, — произнес Жилинский, — но… где же танк?

Глава 41

Ровно в одиннадцать тридцать грянула вся имеющаяся у немцев на данном участке фронта артиллерия. Обе господствующие высотки в первые же минуты окутались дымом от разрывов. Русские тоже не остались в долгу. Постепенно, один за другим, вступили в перестрелку и их орудия.

Преимущество тевтонов было в том, что их тяжелые батареи превосходили легкую артиллерию противника. Дуэль продолжалась. Пальба все учащалась и с немецкой стороны уже стала ураганной. Земля гудела и дрожала. На находившихся в окопах солдат падали комья земли, осыпался песок. Полчаса немецкие батареи вели огонь по русским позициям.

Когда русские подняли головы, положение уже изменилось. На равнине двигались правильными линиями цепи пехоты. Германцы, перейдя мосты, шли в несколько рядов, выставив штыки.

Движение наступающих рот было четким и согласованным. Казалось, что вперед идут не живые люди — ожившие манекены. Немцы в форме серо-зеленого цвета шагали плотными цепями, мерно покачиваясь, четко, размеренно, как на параде. Сверкали штыки. На бляхах солдатских поясов германцев была выбита надпись: «С нами Бог».

Каждому солдату перед наступлением была выдана порция шнапса, и теперь опьяненные спиртным и уверенностью в победе тевтоны с тупым немецким упорством шли напролом.

Расстояние между атакующими и атакуемыми было столь мало, что, казалось, еще несколько минут — и германцы ворвутся в русские окопы.

Но и у русских все было заранее предусмотрено: стрелки отведены в прочные блиндажи, батареи подготовлены, вся линия фронта словно сжалась в кулак, готовая к ответному удару.

Последние секунды ожидания были самыми напряженными на позициях тех, кто сидел в окопах. У многих солдат не выдерживали нервы. Руки сами передергивали затвор и посылали одну за другой пули в противника. Солдаты тихо матерились, глядя, как серо-зеленые цепи подходят ближе и ближе.

И вот ударили русские пулеметы, которых здесь, как неожиданно оказалось для немцев, было сосредоточено слишком много. Размеренно затакали залпы. Убийственный огонь выкашивал передние ряды. За ними шли следующие, но и их косило, словно косой. Густой огонь сметал наступающие цепи, но на смену им тотчас являлись новые, продолжавшие двигаться дальше. Их встречали точно так же огнем… Вскоре все поле, по которому двигались наступающие, было усеяно их трупами, но тевтоны снова и снова шли вперед, несмотря на потери. Ни ружейный, ни пулеметный огонь, казалось, не мог остановить их. Все ближе и ближе линии германских цепей подходили к окопам русских. Равнина стала похожа на огромный кипящий котел. Еще мгновение назад живые и здоровые, они ложились, словно колосья, срезанные страшным серпом смерти, собирающей людские жизни. Сквозь пыль и дым можно было разглядеть, как немцы, не выдержав убийственного огня, все же смешались, залегли. И тут из окопов поднялись русские роты. Послышалось «ура», стрелки выскочили на бруствер и с винтовками наперевес ринулись на противника в штыковую атаку. Немцы дрогнули и обратились в бегство, теряя по дороге оружие и амуницию. Удар русских был так силен и стремителен, что большинство германцев погибло под их штыками.

Присутствующие на КП немецкие офицеры и генералы наблюдали, как отступавшие цепи пехоты за считаные минуты превратились в бегущее стадо, которое косили десятки пулеметов противника. Они видели, как из окопов со штыками наперевес ринулись русские. Единственный сохранившийся целым мост после удачного орудийного попадания русских вздыбился в воздух и рухнул. Оставшиеся на том берегу немецкие пехотинцы беспорядочно метались и гибли под штыками русских.

— Бог мой… — сдавленно произнес генерал. Картина стала предельно ясной: полный разгром.

Еще раз на память пришли слова короля Фридриха Второго: русского солдата мало убить — надо еще и повалить потом на землю!

* * *

— Хорошо! Да нет, просто великолепно, господа, — с удовлетворением произнес Жилинский. — Вот он, случай войны. Как это часто бывает — две стороны прилагают все усилия, чтобы выиграть! Причем каждая из сторон уверена, что именно она обхитрит, обманет либо просто сломит врага…

— Такова война, ваше превосходительство, — поддержал его Орановский. — Будь то Крестовые походы, походы римлян на галлов либо война начала двадцатого века.

Донесения за донесениями шли в штаб Северо-Западного фронта. Захвачено было немалое количество пленных и оружия. Наступление германцев с треском провалилось, по сути так и не начавшись.

— Хорошее начало у нового командующего 8-й армией, — усмехнулся Самсонов, поглаживая черную бороду, — фон Гинденбург сейчас, видимо, волосы на себе рвет.

— Ну что же, — заключил командующий, наклонившись над картой, — день, как говорится, прожит не зря. А теперь, господа, приступим к разработке следующего этапа нашего плана.

Глава 42

— Суетятся, уроды, — ухмыльнувшись, заметил Ярцев. — Вот ведь мелкая порода, ваше благородие!

— Это ты о чем? — поинтересовался поручик, повернув голову.

— Да все о том же, — фигура солдата, казалось, олицетворяла стоическое спокойствие. — Бегают, суетятся чего-то… Мелкота, одним словом, тьфу! — сплюнул солдат, выражая полнейшее презрение к нервным и суетливым врагам.

Ярцев в некотором смысле имел право высказывать подобное, пусть и субъективное мнение. Со своими параметрами и нордическим характером он действительно казался Гулливером среди лилипутов. Особенно если учесть, что немецкие солдаты с высоты полсотни метров и вправду казались ничтожными существами вроде тараканов.

Небольшой российский гарнизон немецкой каланчи тем временем находился, как это ни странно, в приподнятом настроении. Не стоит, конечно, думать, что во всем сыграла основную роль бутылка коньяку, ведь досталось-то каждому всего по глотку. Настроение, безусловно, она немного подняла, но главным было другое. После «неудачной выписки» из гостиницы с печальным финалом солдаты было совсем упали духом. И вот неожиданно все изменилось. Пускай они находились посреди вражеской территории, пускай деваться им было некуда, но маленькая победа придала силы большинству из присутствующих.

Русский флаг, теперь развевавшийся над головами, тоже придавал сил и бодрости.

— Послушайте, — неожиданно вклинился в разговор, приподняв голову, полковник Диркер. — Поиграли, и будет. Предлагаю вам почетную сдачу. Я оценил ваши таланты и способности, но вы же сами прекрасно должны понимать, что выхода нет, да и быть не может, — пытался он убедить всех. — Я гарантирую вам и вашим людям, что с ваших голов не упадет и волос.

Но проникновенные слова специалиста военной разведки немецкого Генштаба были проигнорированы.

Ольга никак не хотела отпускать Голицына от себя, пусть даже и на короткое время.

— Сергей! Как же я искала тебя, — говорила она ему. — Но что будет дальше? — обеспокоенно взглянула на поручика девушка.

— Не думай, — прижал светлую голову Ольги к своей груди Голицын. — Что-нибудь да будет.

Он старался успокоить ее, однако особых надежд на счастливый исход их заточения не оставалось…

Солдаты говорили на другие темы.

— Я, ребята, сейчас закусил бы, — с мечтательным видом протянул Батюк. — Не знаю, как у вас, а у меня живот от голода свело.

— Это жизнь, — философски заключил Ярцев. — К таким вещам надо относиться спокойно.

— Если бы вы знали, какие у нас на Полтавщине гуси, — не слыша его, продолжал гнуть свою линию Батюк. — Что это за чудо…

— Ну и что в них такого особенного? — Лепехин готов был поговорить о чем угодно, даже на тему, вызывающую обильное слюноотделение, только бы отвлечься от суровых реалий.

— Особенного, говоришь? О-о-о — это же слоны, а не гуси.

— А ты их видал когда — слонов-то?

— А как же, — уверенно кивнул Батюк, словно бы слоны входили в число тех домашних животных, которые паслись на полтавских полях. — К нам цирк приезжал, в Полтаву, значит. А я аккурат тогда на рынке был. Продавал сливы. Продал, кума встретил. Ну, мы с ним на радостях по чарке опрокинули, в корчме посидели. А тут он — цирк. Вот тогда-то я на слонов и посмотрел.

— Так что, гуси твои побольше слонов будут? — ехидно встрял в разговор Глазьев.

— Ну, ежели рядом поставить, то слон все-таки побольше гуся окажется, — с серьезным видом проговорил Батюк. — Так ведь на это и объяснение есть: у гуся ноги всего две, а слон на четырех передвигается. Насколько больше съесть-то можно, когда на четырех способнее? А если бы не это — непременно мои бы гуси слонов обогнали. Это уж как пить дать.

— Ха-ха-ха! — захохотали солдаты.

Для немцев, стоящих внизу и с оружием в руках, происходившее наверху казалось странным. Еще бы — окруженные со всех сторон люди, находящиеся в безвыходном положении, находят в себе силы смеяться. Не спятили ли они там все от страха?

— Гуся готовить — дело, не требующее спешки, — продолжал говорить Батюк. — Даже если гусь молодой да жирный, к этому делу надо подходить ответственно. Аккуратно ощипать, а потом жарить, поливая его своим же жиром, чтобы мясо стало мягким и сочным. Огонь должен быть не большим, а так — в меру.

— Эх, Батюк, доведешь ты нас своими рассказами до того, что сбросим мы тебя на немецкие штыки…

Летние дни августа всегда хороши, даже если ты сидишь в это время на вражеской каланче.

— Я все думаю и удивляюсь, — говорила Ольга, положив голову на плечо Голицыну.

— И о чем же таком серьезном может размышлять столь прекрасное создание, пусть даже пребывающее в образе прапорщика? — лукаво усмехнулся поручик.

Шутливым разговором и напускной веселостью он хотел хоть ненадолго отвлечь девушку от невеселых дум.

— Я думаю о том, какая же это гадина, — кивнула Сеченова на связанного Корфа, лежащего неподалеку.

— У каждого своя судьба, — философски изрек Голицын.

— Ведь раньше, если почитать старинные легенды, были оборотни, превращавшиеся из человека в вампира или зверя. Скрывая свою истинную личину, они находились на службе у сил зла. А вот смотришь, Сережа, на него и понимаешь, что этот оборотень ничем им не уступает.

— Кстати, Оля, в этих краях есть интереснейшие легенды, — вспомнил поручик рассказанную ему одним стариком историю. — Здешние оборотни называются волколаки. Для того чтобы превратиться в волколака, нужно прочитать определенное заклинание и перекувырнуться через двенадцать ножей, вбитых остриями вверх в осиновый пень.

— Он прекрасно обходится и без заклинаний! — с негодованием взглянула Сеченова на предателя.

— Глядите, ваше благородие! — раздался взволнованный голос Ярцева. — Глядите, что делается!

Все вскочили со своих мест. С каланчи все происходящее было видно как на ладони. Невероятные события продолжались. Вцепившись в перила, Голицын, Сеченова и солдаты наблюдали панику среди немногочисленных немцев, оставшихся в городке. Основные силы были стянуты на другом участке фронта для наступления, так что противостоять тому, что вдруг появилось в городе, не было никакой возможности. По улице двигался жуткий металлический сундук на гусеничных траках.

— Танк! — прошептал Батюк. — Вот он, значит, каков в действии.

Поливая огнем из орудия и пулеметов, машина давила германцев, разбегавшихся во все стороны. Следом за ней из боковой улочки вылетели конники с поднятыми над головами клинками.

— А вот и корнет! — довольно произнес поручик, прижимая к себе Ольгу.

После того как германцев, бросавших оружие и разбегавшихся куда глаза глядят, стали рубить русские кавалеристы, ситуация стала неуправляемой. Все происходящее внизу живо комментировалось сидевшими на каланче и изнывавшими от того, что они сами ничем не могут помочь товарищам, людьми.

— Да что же это такое! — бесновался Глазьев. — Эх, мне бы сейчас в руки винтарь, да со штыком… Ну, я бы дел натворил!

— Пулемет, и крошить тевтонскую нечисть! — вторил ему Батюк. — Душа горит.

Однако на этом дело не закончилось. Глазам изумленных зрителей предстало наступление и победное вхождение русских частей в Ирстенбург. Благодаря «оголению территории» все было закончено в какой-то час. Оставшиеся в живых немцы сдались. Пленники что было сил кричали, пытаясь обратить на себя внимание. Наконец тяжелая металлическая дверь со скрипом отворилась.

— Ну, как у вас и что у вас? — послышался голос Булак-Балаховича. — Пора на свободу!

Глава 43

Вокзал небольшого города, пожалуй, никогда еще не переживал таких насыщенных событиями времен. Казалось, здесь и сейчас наступило настоящее вавилонское столпотворение. Не видевший до этого долгое время особых событий, городок стал перевалочным пунктом, базой для транспортов, эшелонов и двигающихся железнодорожными и иными путями грузов, людей и техники. Шум, гам, разговоры, смех, стук и лязг наполняли воздух. Погода в этот день была самой что ни на есть подходящей для романтических прогулок с прекрасной барышней где-нибудь в московском парке по узким, извилистым дорожкам и для объяснения в любви. Однако не всегда удается реализовать даже часть того, что тебе безумно хотелось бы совершить. Так было и сейчас.

На перроне у поезда, стоящего уже под парами, собралась компания офицеров, провожавших Ольгу Сеченову. Ее «военная карьера», неожиданно и так ярко начавшаяся, теперь была закончена, и, видимо, уже навсегда. После удачного решения всех проблем на ее деятельности в качестве прапорщика был поставлен жирный крест. Она, конечно, получила незабываемые впечатления, похвалы и порицания, но у любого дела есть финал. Барышня, несмотря на ее горячие протесты, была отправлена домой, в подмосковное имение. С одной стороны, Ольга была поначалу расстроена, даже всплакнула, но потом, поразмыслив, трезво оценила ситуацию и поняла, что в данном случае она сделала, нет — совершила все, что только могла, даже больше своих скромных возможностей. Да и в самом деле, кроме ее знаменитой предшественницы — героини Отечественной войны 1812 года Дуровой, на которую Ольга хотела равняться, таких примеров в истории было очень немного.

Провожали ее все офицеры из группы Голицына, участвовавшие в рейде по германским тылам — теперь она стала для них настоящим боевым товарищем.

Поручик выглядел просто великолепно — за мужество и геройство он получил офицерского «Георгия» и именное оружие. Булак-Балахович, офицеры и все «нижние чины» также не были обойдены наградами. Бурное и веселое прощание с шампанским на перроне было неожиданно нарушено.

— Господа! Господа! — перед компанией, которой так не хотелось расставаться, неожиданно возник странный персонаж. Высокий, тощий, с какими-то смешными усиками, одетый в офицерскую форму, но без погон. — Я премного извиняюсь за то, что побеспокоил вас в такой час, но прошу уделить мне внимание.

— Простите, с кем имею честь? — улыбнулся поручик.

— Извините — не представился. Военный корреспондент газеты «Полевой вестник» Александр Селиверстов, — произнес, широко улыбаясь, длинный. — Я думаю, вам попадались мои статьи.

— И что же вы от нас-то хотели, уважаемый? — поинтересовался Голицин.

— Мне необходимо сделать репортаж о ваших подвигах, господин поручик, и о ваших невероятных приключениях, госпожа Сеченова, — корреспондент говорил на удивление быстро, и без привычки человеку иногда трудно было понять все, что тот успевал произнести за столь короткий промежуток времени. — Позвольте, Ольга Александровна, в знак восхищения поцеловать ручку от имени всех российских мужчин!

— О каких еще подвигах и приключениях вы говорите? — насмешливо прищурился Голицын. — Впервые слышу. Вы, наверное, с кем-то нас перепутали.

— Ну-ну, не стоит скромничать! — воскликнул писака, напоминавший журавля. — Мне уже все известно.

— Но откуда?

— Ведь я же журналист, — гордо ответил Селиверстов. — Специфика моей работы — первым узнавать самое важное и об этом писать.

— Право, по-моему, вам лучше побывать на передовой, — отмахивался Голицын от назойливого, как пиявка, журналиста. — Вот там, смею вас заверить, господин…

— …Селиверстов.

— Да-да. Там — просто безграничное поле для вашей деятельности. Там все герои, кого ни возьми.

— Побываю! — замахал руками корреспондент. — Обязательно побываю на передовой. Но пока мне бы хотелось поговорить с вами.

— К сожалению, на это у нас нет времени, — начал сердиться поручик.

— Нет-нет, я вас так не отпущу! Для начала я хотел бы сфотографировать вас вместе.

Голицын и Ольга переглянулись, заметив, как за спиной корреспондента Несмеянов и Кочнев делали какие-то знаки.

— Ну, что же с вами делать, — развел руками поручик, — снимайте, так и быть.

Вспышка фотографического аппарата, ослепившая влюбленную пару, ознаменовала конец общению с назойливым журналистом, поскольку офицеры почти насильно увели корреспондента в станционный буфет.

— Давайте выпьем, господин Селиверстов, — широко улыбаясь, сказал Кочнев.

— Что вы, я не пью, — замахал руками журналист. — У меня же работа. Я еще не поговорил с…

— Вы, и не пьете? — воззрился хорунжий на багровый нос журналиста, говоривший совсем о другом. — Никогда в это не поверю. Ну, за успех русского оружия, думаю, отказаться вы никак не сможете. А потом мы вам расскажем несколько занимательнейших историй о русских героях.

— Хорошо, за это выпью. Но только вместе с вами. Хотя я не понимаю, как можно пить из таких рюмок…

— О чем разговор — почту за честь. До дна, до дна! — взревел хорунжий, глядя, как корреспондент пытается уклониться от полного опустошения налитой до краев очень вместительной рюмки. — Отлично, господин Селиверстов. Теперь закусите.

Пьянка тут же продолжилась. Последовал следующий тост — за единение военных и журналистов, затем — еще.

Четвертая выпитая рюмка оказала на непривычного к такому темпу корреспондента мощнейшее воздействие. Буквально через минуту его тонкие ноги подогнулись, полностью отказавшись служить своему хозяину. Но этим дело не закончилось. Работника пера заставили опустошить «еще одну рюмочку», после чего он окончательно сошел с дистанции. Ни о каком репортаже, понятно, речи быть не могло. Теперь обеспокоенность у офицеров вызвало лишь то, как бы талантливый писатель, превратившийся в бесчувственное бревно, не забыл и не растерял весь свой инвентарь: толстую сумку, доверху набитую всякой всячиной, два фотографических аппарата и прочие вещи. Совершенно счастливого господина Селиверстова загрузили в питерский поезд, аккуратно уложив на полку.

Ольга и Голицын, остававшиеся в это время одни, уже прощались. Впрочем, слово «одни» было весьма относительным. Повсюду ходили, бегали, сидели десятки людей, отправлявшиеся кто на фронт, кто в тыл. Однако теперь влюбленные не замечали никого.

— Тебе пора! — поручик поцеловал у вагона Ольгу. — Даст бог, скоро свидимся!

— Я тоже в это верю! — всхлипнула Ольга. — Я люблю тебя… Обещай мне, что будешь носить ладанку! Она уже дважды спасла тебе жизнь и спасет еще раз!

Поезд уходил на восток. Ольга с подножки глядела на поручика, махавшего ей рукой. Вскоре вокзал скрылся в тумане.

* * *

Финал истории, как это часто и бывает, был различным для всех ее участников, но каждый получил по заслугам. В отличие от тех, кто действовал на стороне русских, судьбы двух захваченных в плен немцев сложились не так удачно.

Диркер, оказавшись в руках своих врагов, проявил присущую ему практичность и трезвость. Рассудив, что его карта бита, он счел за лучшее облегчить свою участь. Близкое знакомство с Карлом Диркером стало очень полезным для «принимающей стороны». Особенно это касалось российской разведки. Там искренне обрадовались тому, что такой высокий гость удостоил своим вниманием работников этой организации. Полковник оказался практически неисчерпаемым кладезем полезной информации, касающейся планов немецкого командования, и, что было особенно важным, прекрасно знал германских шпионов.

Барон Корф пошел по другому пути. Хотя, конечно, на путь предательства он ступил уже очень давно. Но сколько веревочке ни виться… Его карьера, как, собственно, и жизнь, закончилась там, на башне. Находясь в связанном состоянии на каланче, барон стал невольным свидетелем появления танка в качестве орудия русских, увидел своими глазами окончательное крушение всего и вся. Голицын поступил с ним весьма благородно. Освободив его от пут, он заявил следующее:

— Барон, хоть вы шулер, подлец и предатель, но я даю вам шанс умереть достойно. Все же вы офицер!

— Что вы хотите этим сказать? — заскулил предатель.

— Я думаю, вы прекрасно сами все понимаете, — сурово произнес поручик, и Корф дрожащей рукой взял пистолет с одним патроном.

Глядя на суровые лица солдат, совсем не склонных к излишнему гуманизму, барон совершил последний в своей жизни поступок. Выстрел, раздавшийся на пятидесятиметровой высоте, спугнул птицу, усевшуюся на флюгере с изображением средневекового рыцаря. Негодяй застрелился — перспектива предстать перед военно-полевым судом показалась ему еще худшей.

Глава 44

— Поручику Голицыну — ура! — раздался хор из десятков офицерских голосов.

— Ура! Ура! Ура! — прогремело в стенах полкового собрания. Вечер был в самом разгаре.

Столовая сверкала огнями. Несмотря на то что шла война и мероприятия такого рода не были, как в мирное время, пышными и торжественными, вечер, несомненно, удался на славу. Для банкета представился великолепный повод. Еще бы — геройское поведение поручика Голицына снова доказало, что лейб-гвардии гусарский Его Величества полк находится в числе первых на этой войне, которая, к удивлению многих, только разгоралась. Несмотря на успехи доблестного русского оружия, успевшего за такой короткий срок покрыть себя славой, впереди, похоже, предстояло еще немало славных дел. Впрочем, сегодня совсем не хотелось думать о том, что будет потом. Сегодня хотелось отметить одно из славных дел, занесенных в список полка.

Большой стол, стоявший в центре зала, выглядел великолепно. На белоснежной скатерти сверкали хрусталь и серебро. За столом, как это было принято издавна, сидели по чинам. Во главе стола — командир полка, потом — штаб-офицеры, командиры эскадронов и так далее. Все засиделись за столом, но расходиться не хотелось.

«Левый фланг» — корнеты и поручики, стоя, молодыми звонкими голосами запевали, обращаясь к старшим однополчанам:

Где гусары прежних лет?

Где гусары удалые,

Председатели бесед,

Собутыльники лихие?

Хрипловатыми голосами им отвечал «правый фланг»:

Здесь гусары прежних лет.

Здесь гусары удалые,

Председатели бесед,

Собутыльники лихие!

Вестовые внесли полковую серебряную чару, которую встретил уже общий хор голосов. Чара пошла вкруг стола. Из нее пили и седоусые старшие офицеры, и юные корнеты.

В довоенное время такие мероприятия, бывало, длились до рассвета. И случалось так, что с первыми лучами солнца раздавались звуки тревоги — командир полка сзывал свой полк на учение. Все разбегались по своим квартирам, денщики лили холодную воду на головы господ. Через короткое время полк уже был построен и дружно и весело отвечал на приветствие командира. Полковое учение могло длиться и весьма долго: командир полка знал, что делает, муштруя офицеров и больше гоняя тех, кто вчера перебрал. Так воспитывался молодой офицер в собрании, и воспитание было не в том, чтобы приучить молодежь к вину и к тому, чтобы научить пить не пьянея. Нет, учили тому, чтобы офицер оставался самим собой и не забывал, для чего он носит полковой мундир. Теперь война заменила учения, став главным контролером.

Через некоторое время командование полка удалилось, решив, что пора отдыхать, а уж «молодежь пускай веселится».

Голицын сидел в окружении друзей. Шампанское, жженка, водка лились рекой. За спиной висело то самое импровизированное знамя с каланчи, ставшее теперь талисманом эскадрона.

Поручик, перебирая гитарные струны, вдохновенно пел:

Ради бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами,

Всех наездников сзывай

С закрученными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих,

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих! —

звучала песня героя войны 1812 года Дениса Давыдова.

В столовой, самой большой комнате собрания, на стене висело полотно, изображавшее Бородинскую битву. Картина имела необычную историю. В год столетнего юбилея командованием было решено создать полотно с историческим сражением, в котором полк тогда принимал самое непосредственное участие. Картину заказали известному баталисту. Для исторической верности все формы, как русские, так и французские, были списаны с образцов, хранившихся в музеях. А чтобы не выдумывать лица, фигуры на переднем плане были списаны с офицеров и солдат полка, ездивших в мастерскую художника. Там они облачались в старые формы и позировали в группах и поодиночке. Поручик тогда опоздал к первым сеансам, и все стоячие фигуры были уже написаны. Поэтому его положили на пол и изобразили в качестве убитого француза под копытами серого коня.

— Господа! Предлагаю тост! — поднялся из-за стола ротмистр с льняными волосами. Свежий, еще не заживший шрам на щеке свидетельствовал о том, что он не так давно побывал в переделке. Глаза его блестели. — За то, чтобы мы все, повторяю, все собрались в полковом собрании через год! За то, чтобы каждый из нас помнил о том, кто мы. А мы — лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк!

— Ура! Ура! Ура! — словно залпом, грянули все присутствующие.

Поручик был весел, хотя и немногословен. Он больше слушал своих красноречивых боевых товарищей. Каждому хотелось чокнуться с героем. Каждый понимал, что после сегодняшнего веселья завтра может быть кровавый бой, в котором многие сложат головы.

— Поручик, вы только взгляните на это, — к столу подошел корнет Савицкий, держа в руках газету.

— И что же здесь интересного? — спросил Голицын, беря ее в руки.

— А вот увидите, — загадочно произнес Савицкий.

Отвлекшись от праздничного шума, царящего в собрании, поручик развернул газету под названием «Полевой вестник», что-то смутно ему напоминающим. На второй странице красовалось большое фото поручика с надписью: «Русский богатырь».

Скрывая улыбку, Голицын принялся читать. В очерке, написанном Александром Селиверстовым, ярко описывалась его поездка на передовую.

«…в окопах, полных свистящих пуль, под разрывами вражеских снарядов мне пришлось провести почти две недели. За это время я успел сжиться с солдатской братией и полюбить ее».

Далее рассказывалось о полных лишений буднях фронтового корреспондента, чудом уцелевшего среди «кромешного ада передовой».

— Это ж надо так заливать, — покачал головою Голицын. — Какое же надо иметь развитое воображение!

Но дочитать «строки, опаленные войной» ему не пришлось, поскольку в собрании появился адъютант из штаба.

— Господин поручик, вас вызывает его высокопревосходительство! — сообщил офицер. — Причем срочно.

— К сожалению, господа офицеры, вынужден вас покинуть, — встав с кресла, произнес Голицын. — Веселитесь без меня. Прошу вас, штабс-ротмистр, гитара одна оставаться не может, особенно в такой прекрасный вечер, — он протянул инструмент сидящему напротив офицеру. — А я вынужден удалиться. — С этими словами поручик, стряхнув с себя усталость и хмель, козырнул и вышел из зала.

Content

Сергей Зверев
Налейте бокалы, раздайте патроны!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44