Уильям Боннер, Эддисон Уиггин

Судный день американских финансов: мягкая депрессия XXI в.

УДК338.124.4(100):336

ББК 65.5-97 Б81

Перевод с английского: Научная редакция:

Б. С. Пинскер Ю. В. Кузнецов

Боннер У., Уиггин Э.

Б81 Судный день американских финансов: мягкая депрессия XXI в. / Уильям Боннер: Эддисон Уиггин; пер. с англ. Б. С. Пинскера; под ред. Ю. В. Кузнецова. - Челябинск: Социум, 2005. - xii + 402 с. (Сер.: Бум, крах и будущее. Вып. 3)

ISBN 5-90I901-34-7

Несмотря на название, навевающее образ очередного малосодержательного эмоционального памфлета, паразитирующего на проблемах американской и мировой экономики последних лет, книга не имеет ничего общего с легковесной сенсационностью. Это серьезный, глубокий и продуманный анализ экономической, политической и военной истории и, что особенно важно, поведения людей, начиная с Французской революции и до наших дней. В книге препарируется экономика Японии - начиная с 1980-х гг… прослежены действия Алана Гринспена - с 1987 г., и самое интересное - анализируются последствия неизбежного в самом ближайшем будущем события, обещающего стать переломным в новейшей истории. - снятия Америки с кредитной иглы. В центре внимания авторов - технологии, психология масс, демографичсские тенденции. Причем это не скучный научный трактат, а яркое публицистическое повествование, написанное с изрядной долей юмора.

В русское издание добавлены две статьи: Марк Скоузен «Кто предсказал Великую депрессию» и Алан Гринспен «Золото и экономическая свобода».

Спустя неделю после выхода в свет английского издания в октябре 2003 г. книга стала бестселлером в рейтингах Wall Street Journal Best Seller list (4-c место) и New York Times (8-е место) и в первый же день продаж вышла на 1-е место в интернет-магазине Barnеs amp;Nobеl.

Предисловие

Одни стремятся к тому, чтобы приобрести бейсбольную команду, другим нравится ухаживать за женщинами, а мне когда-то внушили, что молодому человеку пристало мечтать о том, чтобы «посмотреть мир».

Я дважды обогнул земной шар: сначала на мотоцикле, а потом - на «мерседесе». Видимо, я ненормальнее большинства людей.

По природе я - искатель приключений, но мне нравится странствовать не только из любви к новым впечатлениям, а потому что нет другого способа выяснить, что происходит в мире. Я не верю газетам, телевидению и правительственным сообщениям. Эти новости доступны каждому. А я люблю лично соприкасаться с реальностью.

Побывав на отдаленной границе, познакомившись с работой черного рынка, обменяв валюту и поболтав с хозяйкой местного борделя, вы больше узнаете о жизни общества, чем общаясь с чиновниками, экономистами МВФ и Мирового банка или… посмотрев новости по телевизору.

Пересекая в джунглях государственную границу, я на 25 - 30% удовлетворяю свою потребность в сведениях об интересующей меня стране. Я знакомлюсь с ее чиновничеством, ее инфраструктурой, коррупцией. Я получаю представление о состоянии экономики и статусе ее валюты. И я выясняю, стоит ли вкладывать в нее деньги.

Единственный альтернативный способ понять происходящее - это изучение истории. Когда я преподаю в университетах, молодые люди всегда задают вопрос: «Что нужно изучать, чтобы достичь успеха и познакомиться с миром?»

Я всегда даю один и тот же ответ: «Изучайте историю».

Этот ответ ставит их в тупик, и они с недоумением спрашивают: «Что вы имеете в виду? А как насчет экономики, маркетинга?»

«Если вы стремитесь к успеху, - неизменно отвечаю я, - нужно разобраться в истории. Вы увидите, что мир постоянно меняется. Вы узнаете, как возникло многое из того, что окружает нас. Можете мне не верить, но биржа возникла раньше, чем вы окончили школу. Биржи существуют уже многие столетия. Да и все остальные рынки - тоже. Все, что мы видим, бывало раньше и будет еще не раз».

Алан Гринспен как-то заявил, что никогда прежде не сталкивался с «мыльными пузырями». Но мне известно, что на протяжении его сознательной жизни, можно сказать, на его глазах, такое случалось не раз. К концу 1960-х годов надулся и лопнул фондовый рынок США. Вздувались и лопались пузыри на рынках нефти, золота. Это было в Кувейте. Это было в Японии. Была спекулятивная лихорадка на рынке недвижимости в Техасе. Так о чем же он говорит? Если он умудрился всего этого не заметить, мог бы прочитать - об этих и подобных историях очень много написано.

В данный момент Гринспен не замечает пузыря на потребительском рынке, который он сам же и раздувает. Он следует безумной идее, что, увеличивая потребление, страна может достичь процветания, хотя в истории такого не было ни разу.

В Америке тот, кто имеет работу, платит налоги. Если вы делаете сбережения, то платите налог с процентов по вкладу. Если вы купили акции, и после этого они выросли в цене, то вы платите налог с этого прироста капитала. А когда вы умрете, наследники уплатят налог с доставшегося им имущества. Если сумеете дожить до пенсии, то и с пенсии вам придется платить налог. Не забывайте, что вы уже заплатили налоги с заработанных вами денег, и, несмотря на это, их вновь и вновь облагают налогом.

Такая политика не побуждает к сбережениям или инвестициям. Она поощряет текущее потребление.

Напротив, в последние 30 - 40 лет пример экономического успеха дали страны, поощрявшие сбережения и инвестиции. Сингапур - один из самых поразительных городов мира. Сорок лет назад он представлял собой грязное захолустье. А сейчас по уровню богатства на душу населения это одна из богатейших стран мира.

Одной из причин экономического успеха было то, что диктатор Сингапура Ли Кван Ю настоял на том, чтобы люди делали сбережения и вкладывали в дело большую часть своего дохода. Многим диктаторам и политикам, заслуживающим нашего порицания, нечего предъявить миру в свое оправдание. Но Ли, как бы он ни ограничивал личную свободу, по крайней мере заставил своих людей делать сбережения и инвестировать.

Ход истории демонстрирует нам, что народы, умеющие делать сбережения и инвестировать, растут и процветают, а остальные - деградируют и гибнут.

Как показано в книге, которую вы держите в руках, проводимая Аланом Гринспеном и Федеральным резервом политика искусственно низкого процента и кредитной экспансии породила в конце 1990-х годов «мыльный пузырь» на американском фондовом рынке. Нынешняя политика Федерального резерва только ухудшает ситуацию, создавая вместо фондового пузыря точно такие же пузыри на потребительском и жилищном рынке.

И когда эти пузыри лопнут, последствия будут серьезнее, чем после биржевого краха, потому что ситуация на потребительском рынке и рынке жилья затрагивает буквально каждого. И когда американцы обнаружат, что стоимость их жилья перестала расти, а они по уши в долгах, они сильно обозлятся.

Об этом, разумеется, никто слышать не желает. Людям нравятся простые решения. Они хотят, чтобы покупаемые ими акции росли на 25% в год, потому что так было в предыдущем году, и потому что так обещают телевизионные комментаторы. Все приветствуют сокращение процентных ставок, потому что где-то слышали, что именно это обеспечит процветание экономики.

Сразу после выхода моей книги «Предприимчивый капиталист» (Adventure Capitalist) Билл Боннер написал мне, что «многое из того, о чем вы пишете содержится и в моей книге, за исключением рассказов о других странах».

Я, со своей стороны, готов заявить, что некоторые разделы моей книги могли бы быть написаны им, а отдельные главы в его книге - мною. Каждый из нас подошел к предмету со своей стороны… и мы пришли к одному и тому же. Исходя из того, что я видел в поездках по миру, я пытался показать, к чему приведет отсутствие государственной политики стимулирования сбережений и инвестиций, и к каким драматическим последствиям для мировой экономики в XXI в. приведут демографические изменения. Он пришел к тем же выводам на основе исторических и экономических исследований.

«Вы, несомненно, гений, - написал я ему в ответном письме. - Вы мыслите, как и я, а это значит, что нам обоим суждено обанкротиться одновременно».

Джим Роджерс

Введение

Какой логичной, понятной и приятной казалась жизнь в последние пять лет XX в.! Акции росли год за годом. Холодная война была выиграна. Наступила новая «информационная эпоха», которая сделала всё и всех намного эффективнее, а заодно и богаче. Мир стал хорошим местом для жизни, а американцы были его самыми счастливыми обитателями. Весь мир завидовал американскому потребительскому капитализму. США гарантировали всему роду человеческому мир и свободу, и когда им недоставало ума, доброты и дальновидности, они могли положиться на свой военный арсенал, достаточный, чтобы отправить на тот свет любого неприятеля. И поскольку казалось совершенно невероятным, что возможны какие-либо другие улучшения, люди верили, что и вправду настал провозглашенный Френсисом Фукуямой «конец истории».

Но, как заметила однажды Мэгги Тэтчер, «этот старый мир - он такой чудной!» Это можно истолковать как «забавный», но вероятнее, она имела в виду, что он странный. И в том, и в другом случае она права. Странность в том, что мир нас игнорирует; он редко делает то, чего людям хочется или на что они рассчитывают. Как правило, все происходит ровно наоборот.

Люди не всегда действуют как «следовало бы». Другие люди кажутся нам «неразумными», особенно когда мы не согласны с ними. Да мы и сами не всегда действуем логично и рационально. Нас несут мощные потоки эмоций… и порою мы тонем в них.

Эта книга написана для того, чтобы напомнить, что мир намного более забавен, чем мы себе это представляем. И чем больше размышляешь об этом, тем более чудным он кажется. При внимательном рассмотрении понимаешь, что противоречия, ирония и путаница вносят в мир не только занимательность, но и разочарования. Рассудительный человек мог бы всю жизнь поступать исключительно разумно, но до чего скучна была бы такая жизнь. К счастью, живые люди бывают рассудительными только в пустяках.

Люди действия презирают любого рода размышления, и правильно делают, потому что чем больше они думают, тем больше их действия оказываются стеснены сомнениями и размышлениями «задним числом». Чем больше человек думает, тем медленнее он действует. Мысль обнаруживает изъяны в его планах. Пытаясь предусмотреть все возможные ситуации, он обнаруживает все больше потенциальных исходов, все большее число всевозможных проблем… и все больше понимает, что его знания крайне скудны. Если он обдумывает что делать достаточно напряженно и долго, это его практически парализует… и он перестает быть «человеком действия».

- Продолжится ли рост акций?

- Не знаю, - отвечает думающий менеджер инвестиционного фонда.

- Можем ли мы выиграть войну?

- Это зависит от того, что понимать под «победой», - отвечает думающий генерал.

Эта книга написана в духе беспредельной скромности. Чем больше мы думаем, тем отчетливее понимаем, как малы наши знания. В сущности, большая удача, что мы успели закончить эту книгу прежде, чем наши знания стали бы равны нулю или еще меньше.

Откровенно говоря, наше чувство благоговения и удивления перед миром слишком сильно, чтобы мы могли претендовать на то, что можем понять его или предвидеть то, что будет с ним завтра. Самые привлекательные стороны жизни - любовь и деньги - слишком сложны для надежного предвидения. Но мы не можем устоять перед желанием попытаться угадать.

Возможно, мы не знаем, как работает мир, но нам хватает дерзости полагать, что понимаем, как он не может работать. Рынок акций, например, не является столь же простым механизмом как банкомат, в котором достаточно набрать нужный код, чтобы в любой момент получить свои деньги. Инвестиционные рынки, напротив, сложны как сама жизнь, зачастую капризны, а порой и абсурдны. Но это не означает, что они действуют совершенно случайным образом - самые неожиданные жизненные сюрпризы далеко не всегда бывают незаслуженными. Иллюзии не проходят бесследно. Рано или поздно приходит срок платить по всем счетам.

В этом смысле инвестиционные рынки представляют собой вовсе не механизм, а скорее институт высшего правосудия. Как мы увидим ниже, он вознаграждает праведность и карает грех.

Наш подход немного отличается от используемого в стандартных работах по экономике и в инвестиционных рекомендациях. По сути, это то самое, что издевательски называют «литературная экономика». Вы найдете здесь статистические сведения и факты, но самое важное - это сформулированные нами метафоры и принципы. Каждый адвокат знает, что вся суть в нюансах. При нормальном течении событий все факты будут забыты. Но вот метафоры останутся в памяти… и еще долго после того, как все факты изменятся, будут служить нам верой и правдой.

Что еще важнее, метафоры помогают нам понимать мир и то, как в нем все происходит. Как заметил недавно Норман Майлер, «в метафорах куда больше истины, чем в фактах». С метафорами есть лишь одна проблема: как бы они ни были свежи и остроумны при своем появлении, попадая в массовый оборот, они почти мгновенно изнашиваются и делаются ложными. Потому что в законченном виде истина всегда сложна вплоть до полной непостижимости - даже для величайших гениев человечества.

Мир всегда устроен не так, как думают люди. Это не значит, что все идеи о его устройстве заведомо ложны. Но конкретные идеи оказываются ложными, когда они делаются общим достоянием. Ведь только очень простые идеи могут объединять большие группы людей. Идеи, разделяемые всеми, почти всегда огрубляются настолько, что обращаются в полную ложь, и зачастую крайне опасную. Как только большое число людей начинает верить лжи, они подгоняют под нее собственное поведение и, тем самым, изменяют мир. И этот мир уже ничем не напоминает тот, в котором возникло первоначальное понимание. В скором времени реальный мир и представление человека о нем оказываются настолько несовпадающими, что приходится придумывать новую метафору, которая могла бы служить для объяснения и ориентации в потоке событий.

В силу этого авторы данной работы не могут не обратить внимание на коварную и захватывающую динамику… на диалектику души, где алчность и страх, вера и отчаяние борются друг с другом.

В случае финансовых рынков этот сценарий хорошо известен и неоднократно описан.

Те, кто конце 1990-х годов верил, что и без того безумно взвинченный курс акций будет расти и впредь, давали множество объяснений этой нелепой уверенности, хотя основу всех объяснений составляла простая идея - так устроен мир. Но после того, как инвесторы, поверившие в перспективу бесконечного роста, вбросили деньги на фондовый рынок, покупателей почти не осталось, а цены акций выросли настолько, что никакие прибыли и никакой рост не в состоянии был поддерживать этот курс.

В начале третьего тысячелетия, когда падение курса акций продолжалось уже три года подряд, инвесторы были глубоко разочарованы. «Как такое возможно? - спрашивали они себя. - Что, собственно, происходит?»

Сейчас, летом 2003 г., когда мы пишем эту книгу, мы еще не знаем ответ на эти вопросы. И даже ведущие экономисты затрудняются с ответом. Пол Самуэльсон, популяризатор экономических знаний для журнала Newsweek, признал, что он и его коллеги не в состоянии даже найти слова для описания этой «непостижимой экономической ситуации».

Столь же беспомощным оказался и Алан Гринспен. В конце лета 2002 г. этот самый знаменитый экономист мира прочел доклад в Джэксон-Хоул, шт. Вайоминг. Он сообщил, что не знал, что пошло не так. Он не распознал бы пузырь, даже если бы тот вздулся прямо перед ним; ему пришлось бы подождать - сказал он своим коллегам-экономистам, - когда пузырь лопнет и посмотреться в зеркало, чтобы найти синяки и ссадины - ведь определить пузырь можно лишь после того, как он лопнет.

Да и что бы изменилось в результате? Самый популярный чиновник Америки объяснил, что никакой разницы все равно нет: даже будь все известно заранее, он ничего не смог бы с этим поделать.

Но мы пишем эту книгу не для того, чтобы ворчать или жаловаться. Нами движет дух конструктивной критики или, по меньшей мере безобидного озорства. О том, что готовит нам будущее, мы знаем не больше, чем Алан Гринспен. Но мы предполагаем, что мир стоит на пороге очередного кризиса - грядет очередной день расплаты, так что вчерашние метафоры больше непригодны для понимания того, как устроен этот мир. В конце концов, финансовые рынки - это вовсе не банкоматы, которые грезятся инвесторам. Да и мир политики далеко не заслуживает такого доверия, как думают люди.

Читатели могут счесть необычной еще одну особенность этой книги. Мы приводим эпизоды из военной истории и истории рынков, как бы переходя из огненной купели в ледяную прорубь. Оба ряда эпизодов иллюстрируют сильное влияние групповой динамики; коллективные эмоции в обоих случаях развиваются по схожим сценариям. Читатели, однако, заметят, что политические кризисы обычно завершаются трагедией, в то время как рыночные - фарсом.

Читателей может удивить тот факт, что мы используем примеры из истории Европы. Мы не собираемся ни извиняться, ни оправдываться. Наш офис находится в Париже, и все вокруг напоминает о европейском прошлом. Как можно было пренебречь его уроками?

Наконец, мы не даем в нашей книге рекомендаций для инвесторов и не предлагаем своего варианта экономической теории. Вместо этого мы предлагаем только несколько простых идей, включая нашу «сделку десятилетия» (см. гл. 9), и надеемся, что все это пригодится читателям в ближайшие годы.

Читатели, желающие быть в курсе развития нашей «сделки десятилетия» или получать свежие комментарии по этому поводу, могут посетить наш сайт www.dailyreckoning.com и подписаться на ежедневный информационный бюллетень.

Позолоченная эпоха[1]

В нашем мире сложно не то, что он неразумен, и даже не то, что он ра зумен. Чаще всего беда в том, что он разумен - но не совсем. Жизнь - не бессмыслица, и все же логике она не по зубам. На вид она чуть-чуть логичнее и правильнее, чем на самом деле; разумность ее - видна, бессвязность - скрыта.

Г. К. Честертон

Как-то в конце 1990-х годов Гэри Уинник председатель стоившей на тот момент 47 млрд долл. корпорации Global Crossing (GC) - совершил необычный поступок. Он решил отложить хождения по художественным галереям с Дэвидом Рокфеллером, игру в гольф с Биллом Клинтоном и фланирование по пляжам Малибу, чтобы заняться изучением своего бизнеса: он купил видеокассету, в которой рассказывалось о прокладке кабелей по дну моря. Из этой кассеты Уинник узнал о прокладке кабелей все, что ему было нужно, потому что он понимал, каким бизнесом он на самом деле занимается, и это не имело ничего общего ни с кораблями, ни с оптическими волокнами. Уинник выполнял работу самой природы: он помогал дуракам избавиться от денег.

Предполагалось, что Уинник хорошо разбирался в этом бизнесе - трансокеанской оптоволоконной связи. Точно так же люди, дававшие ему деньги, были «лучшими профи» Уолл-стрит и считалось, что они способны управлять большими деньгами. В конце-то концов, если они не умели вложить деньги, чтобы получить приличный доход, чем они тогда занимались? И про тех, кто предоставлял деньги этим «лучшим профи», тоже все думали, что они знают, что делают. Как оказалось, никто из них ничего в этом не понимал.

Одна из величайших загадок жизни не в том, что дураки быстро расстаются со своими деньгами, а в том, что у них вообще заводятся деньги. Жизнь, заметим, суета сует, как сказал Екклезиаст. Одна ложь приходит на смену другой, как один автомобиль занимает место другого у парижского тротуара, где освободившееся место редко остается незанятым надолго.

Жизнь не только подражает искусству, но она, вдобавок, пытается еще и рабски следовать науке. В XX столетии инвесторы затвердили одну простую идею. Все на свете, решили они, работает как машина, в особенности экономика. Когда экономика росла слишком быстро, Алан Гринспен «притормаживал», поднимая ставку процента. Если экономический рост был слишком вялым, он «давал газу», понижая ставку процента. Все было очень просто. Казалось, что эта механистичная модель отлично описывает работу Федерального резерва. В последние 20 лет не было ни одного повода усомниться в ее пригодности. Она так долго работала без сбоев, что почти заслуживала признания в качестве образцовой.

В своей книге «Случайная прогулка по Уолл-стрит» (A Random Walk Dozen Wall Street) Бертон Малкиел популяризирует гипотезу эффективного рынка, согласно которой курс акций изменяется случайным образом. Лучшее решение, предлагает он, - это купить индекс и оставаться па рынке. Со временем рынок вырастет… а вы разбогатеете. Согласно этой идее, рынок - это благотворный механический инструмент, который просто равномерно наделяет богатством всех участников. И пока вы «присутствуете на рынке», все богатства капитализма будут плыть прямиком в ваш карман.

Но дело в том, что рынок совсем не таков, он только кажется механистичным. Рынок - это не имеющая жестких границ органическая система; овладение им - гуманитарная дисциплина, а не точная наука. Финансовые рынки отражают всю совокупность хозяйственной деятельности людей; это открытые хаотические системы. Для понимания такого рода системы лучшей метафорой является природ, частью которой эта система является, бесконечно сложная и не поддающаяся управлению в принципе. Рынкам не свойственны ни милосердие, ни снисходительность. Если рынки, как мы предположили ранее, и выполняют роль Бога, то это Бог Ветхого завета, а не Евангелия.

Но в конце 1990-х мы жили в изумительном мире. Он был полон богатств и украшений… солнце светило каждый день. Прогресс казался неизбежным и бесконечным, и считалось, что средства цифровой обработки информации - это ключ к всевозрастающему изобилию нужных человечеству ресурсов. Все казалось так просто: компьютеры и телекоммуникационные системы обеспечат нас растущим потоком информации, а это, в свою очередь, позволит производить товары быстрее и с меньшими затратами. Люди, которые до этого были подобны неандертальцам, обитающим в тесных пещерах, погрязшим во тьме и невежестве, теперь смогут выпрямиться во весь рост и каждый день делать маленький шаг к совершенству. Нам говорили, что люди уже не свернут с этого пути, как часто бывало в прошлом, потому что теперь это уже новая, более развитая порода, лучше адаптированная к Информационной эпохе. Нас заверяли, что это по-настоящему «Новая эпоха».

К началу XXI в. полстолетия прогресса и четверть столетия растущего фондового рынка создали расу гениев. Американцы были на вершине мира. Их армии были непобедимы. Их деньги принимали повсюду, как если бы они обладали действительной ценностью. Для США доллары были самым выгодным экспортным товаром чистый объем экспорта составлял 1,5 млрд долл. в день. И доллары приносили самую высокую прибыль. На печатание одного доллара расходуется меньше одного цента, а принимают его всегда по номиналу.

Но главным источником силы была американская экономика. Мир никогда не видел ничего подобного. За последнее десятилетие XX в. США вырвались далеко вперед. Многие поверили, что экономика США неудержима и что впереди ее ждет только успех. Они решили, что ведущее положение страны - не проявление цикличности, что это навечно. Страна достигла такого совершенства, что стало трудно даже представить себе какие-либо улучшения. По миру с неизменным триумфом следовали американская музыка, искусство, фильмы, демократия и американская модель рыночного капитализма.

«Америка - это единственная в мире жизнеспособная модель человеческого прогресса», - заявил в июне 2002 г. президент Джордж Буш-мл., выступая перед выпускниками военной академии Уэст-Пойнт. У Америки есть свои недостатки, примерно тогда же писал Томас Фридмен в New York Times, но «и на Солнце есть пятна».

Как ни странно, в этот золотой век кремниевых чипов и интернетовских доменов никто не мог объяснить, почему Информационная эпоха не пересекла Тихий океан, чтобы попасть в Японию. Никто не попытался даже задать этот вопрос. Таковы преимущества настоящего процветания: вопросы отпадают. Общества, подобно рынкам и отдельным людям, бесконечно сложны. Чем пристальнее вглядываешься, тем больше видишь. Когда все хорошо, люди рады не задавать вопросов и не вникать слишком глубоко. Они думают, что им известно, как устроен мир, и рады довольствоваться звучными лозунгами и простыми метафорами, которые всё объясняют.

Было обещано, что новая информационная технология подстегнет рост экономики и производительности труда. Мало кто усомнился в этом. Ведь все так просто - чем больше информации, тем лучше дела. В период растущего рынка вопросительные знаки были убраны в чулан, как зимняя одежда после Пасхи. Ее вновь достают только когда начинаются осенние холода.

Первые заморозки начались в конце сентября 2001 г. Nasdaq упал на 73%, а индекс Dow - на 32%. Рецессия началась в марте. Вначале объявили, что спад длился всего один квартал, но позднее подсчитали, что он продолжался до начала следующего года. Инвесторы, за неимением хрустального шара, всего этого знать не могли, но они уже вошли в полосу ненастья. При этом лишь очень немногие направились в чуланы за теплыми куртками и перчатками.

Мы, люди, понимаем все события только по аналогии. Когда старик Ной даже еще не приступал к строительству своего Ковчега, люди, пытались понять мир, экстраполируя известное в область неизвестного. Сравнение было их единственным инструментом для понимания происходящего. Когда-то про медведя могли сказать, что он бежит «быстро как лев» или, например, «как тень», потому что никто не умел точно измерить скорость движения. Когда долго не было дождей, сельские жители могли сказать, что «дело идет к Великой засухе», которая была несколько лет назад. Они не могли, разумеется, знать, что произойдет на самом деле, но по аналогии начинали запасать продукты питания. Сравнивая нечто, чего мы совсем не понимаем, с чем-то другим, о чем знаем чуть больше, мы начинаем думать, что понимаем и то и другое. Мы воображаем, например, что Алан Гринспен нажимает на рычаги и поворачивает ручки, как будто экономикой действительно можно управлять как машиной.

Но довольно странно, что в конце XX столетия аналогии с тем, что было раньше, или с тем, что происходит па другом берегу Тихого океана, как-то перестали замечаться. Все стало иным. Не только перестали действовать прежние правила и накопленный опыт, но вдобавок и сами аналогии вышли из моды. Новая Эпоха - «цифровая» эпоха. Господствовала уверенность, что скоро почти все, представляющее интерес, будет переведено в «цифру» и человечество день ото дня будет становиться все более информированным, богатым и нравственно совершенным. Так оно и было… пока погода не переменилась.

Гуру Новой эпохи

В истории Новой эпохи будет отмечено, что Роберт Меткалф и Гордон Мур, подобно Моисею и Аарону, вывели своих последователен из теснин Ветхой экономики и привели в землю фондовых опционов и кофе латте. Меткалф и Мур сформулировали законы, но которым в 1990-е годы жили обитатели Кремниевой долины.

Меткалф описал хорошо известное явление: по мере расширения системы или коллектива каждый его элемент делается более ценным. Это легко понять на примере телефонной сети. Когда в мае 1877 г. была основана Bell Telephone Company, ее продукция была практически бесполезна. Абоненты не могли никому позвонить, потому что ни у кого не было телефонов. Но всего 3 года спустя в стране их было уже 80 тыс.

Отсюда возникла идея, что компания может пойти на то, чтобы вложить большие деньги в продажу телефонных аппаратов и прокладку новых линий, потому что со временем это принесет прибыль. Кроме того, важно, чтобы люди устанавливали телефоны компании Bell, а не ее конкурентов. В конечном итоге наиболее привлекательными, а потому и прибыльными будут услуги компании с наибольшим числом клиентов.

Эта идея была положена в основу бизнес-планов тысяч интернет-проектов: не нужно заботиться о прибыли, главное это доля рынка. Мало кто заметил ошибку в этой схеме. Телефонная сеть - это квазимонополия. Есть смысл вложить большие деньги в ее создание, потому что потом она долгое время будет обеспечивать компании монопольно высокую прибыль. Bell Telephone и ее осколки до сих пор занимаются своим делом. Но Amazon.com, Globe.com, Webvan.com и тысячи других интернет-проектов не только никогда не получат монопольных позиций на рынке, но даже и не приблизятся к ним.

Мур, со своей стороны, сформулировал другой закон: вычислительная мощность персональных компьютеров будет удваиваться каждые 18 месяцев, что мы и наблюдаем до сих пор. Эти поразительные темпы роста ввели в заблуждение интернет-инвесторов: если вычислительные мощности растут по экспоненте, значит, заключили они, такими же темпами должен расти интернет-бизнес и, соответственно, акции компании. Закон Мура приложим только к быстродействию компьютеров. Однако правительственные эксперты по ошибке решили, что это эквивалентно росту национального богатства, выражаемого показателем валового внутреннего продукта (ВВП). Как мы увидим далее, это, в свою очередь, привело к искажению других показателей, таких, как производительность труда и уровень инфляции.

Если Мур и Меткалф были ветхозаветными пророками Новой эры, то Джордж Гилдер был ее мессией. Каждая революция нуждается в своих интеллектуалах, зачинщиках, исполнителях и жертвах. Гилдер был одновременно всем этим, и сверх того - на треть визионером, на треть глупцом, а на треть - вообще непонятно кем. Он был спичрайтером у Ромни, Рокфеллера и Никсона, написал несколько популярных книг, в том числе «Богатство и бедность» (Wealth and Poverty) и «Дух предприимчивости» (Spirit of Enterprise). Рональд Рейган, как свидетельствует статистика, цитировал его чаще, чем любого другого автора. Его книга «Микрокосм» (Microcosm) завела его в дебри новой технологии и предпринимательского духа дальше, чем ступал кто-либо еще. С этого момента можно говорить, что его занесло совсем уж не туда.

Статьи Гилдера в журнале Forbes ASAP были не просто трудны для чтения, они были буквально невразумительны. Но это не беда. Он был гений, и во многом был прав. Его статьи служили руководством для многих прозорливейших инвесторов нашего времени, так что этот «бледный, нервный янки» превратился, как сказано в одной статье, в полубога или «Иоанна Крестителя цифровой эпохи». Но его восторг но поводу возможностей Интернета дошел до таких высот, что все это стало отдавать легким безумием.

Предостережением могло послужить замечание самого Гилдера: «Меня не интересует цена»[2]. Это очень плохо. Потому что цена важна, и со временем инвесторы это поняли. Технология может быть эффектной, владеющая ею компания может быть замечательной; но покупка ее акций может быть хорошим вложением только по разумной цене.

Под несчастливой звездой

«Прислушивайтесь к технологии» - учил мессию Новой эпохи профессор физики Карвер Мид, преподаватель Гилдера в Калифорнийском технологическом институте. Прислушиваясь к ней, Гилдер уверился, что, если раскроет уши пошире, сможет услышать чуть ли не голос Космоса. Ему показалось, что он услышал: «Покупай Global Crossing]»

Судя по газетным статьям, Гилдер совсем не интересовался акциями. Но этот Одиссей Телекосмоса не догадался залепить уши воском или привязать себя к мачте. Поэтому сирены Global Crossing легко завладели его вниманием и… свели с ума. Нигде это не проявляется столь наглядно, как в его книге «Телекосмос» (Telecosm), где он провозглашает возникновение повой экономики, «основанной на новом звездном скоплении, излучающем неописуемое сияние, - на рассредоточенной неприкрытой реальности, горящей прометеевым огнем». Мы и сегодня не в силах понять, что означает эта фраза. Можно сколько угодно болтать о том, как Global Crossing помогла принести «новую эпоху веры и духовности» с ее «грандиозной накопленной мощью, истиной и превосходством современной науки и богатства». Но когда прибыль делается отрицательной, инвестор должен быть полным дураком, чтобы вкладывать деньги в это дело. Несмотря на это, даже в июне 2001 г. Гилдер продолжал славить Global Crossing, и отзывался об ее акциях, как о «самых надежных в Телекосмосе»[3].

Ах, да, мы же забыли - Гилдера «не интересует цена».

Владыка полосы пропускания

Прежде чем по чистой случайности заняться оптоволоконными сетями, Гэри Уинник торговал облигациями в Drexel Burnham. Он понял богатые возможности этого бизнеса, когда в 1997 г. организовал для AT amp;T финансирование подводного кабеля. На прокладку своего первого кабеля он потратил 14 месяцев, и дело оказалось крайне прибыльным.

Вот так и возник простой бизнес-план для Global Crossing - собрать денег и проложить оптоволоконный кабель! По первым оценкам, стоимость проекта составляла примерно 2,7 млрд долл. Вскоре в Гамильтон (Бермудские острова) со скоростью света начали поступать деньги. В августе 1998 г. был публично размещен первый выпуск акций по цене 9,50 долл. за штуку. Спустя восемь месяцев курс подскочил до 60 долл., что обеспечило компании рыночную капитализацию в 54 млрд долл. Принадлежавший Уиннику пакет акций компании вырос до 4,7 млрд долл. У него возникла мечта создать сеть подводных кабелей, которая свяжет континенты и будет обслуживать такие гигантские телекоммуникационные компании, как Deutsche Telekom и AT amp;T.

Спустя три года, в ноябре 2001 г., Global Crossing «привела инвесторов в шок и ярость» - им сообщили, что убытки составили 3,35 млрд долл., в шесть с лишним раз больше, чем за аналогичный период предыдущего года. Эти убытки включали 2 млрд долл. потерь от списания доли в капитале другой злосчастной компании «позолоченного века», Exodus Communications, которая уже попала под защиту американского закона о банкротстве. В середине ноября курс акций Global Crossing составил всего 1,24 долл. - больше чем 9 ноября (38 центов), но меньше чем в июне (13,30 долл.), когда Джордж Гилдер еще верил, что это надежнейшее вложение. Через полтора года инвесторы потеряли на акциях этой компании примерно 52,9 млрд долл.

Но Гилдер, загипнотизированный иллюзиями Новой эпохи, не сдавался. «Если бы вы купили Global Crossing в 1998 г., - писал он всего лишь несколькими месяцами раньше (в июне 2001 г.), - вы бы получили один кабель длиной 5000 миль. Сегодня вы покупаете сеть протяженностью 102 000 миль. Если бы вы купили Global Crossing в 1998 г., вы бы получили 400 млн долл. дохода. Сегодня вы получаете более 5 млрд долл. продаж и более 1 млрд долл. скорректированного притока наличности, растущего на 40% в год. Если бы вы купили Global Crossing в 1998 г., вы бы получили статичный трансатлантический режим STM-1. Сегодня вы покупаете IP магистраль с трафиком, растущим на 450% в год, плюс 20%-ную долю в Exodus Communica tion (ключевой узел «всемирной паутины», крупнейший поставщик услуг веб-хостинга, способный обрабатывать, запоминать и обслуживать квинтильоны бит информации), которая почти удвоила годовую выручку по показателям квартала, окончившегося в марте. Если бы вы купили Global Crossing в 1998 г., вы бы получили мечту о глобальной сети из стекла и света. Сегодня вы получаете саму эту сеть»[4].

«Если бы вы купили Global Crossing в 1998 г., - мог бы возразить циник, - вы бы потеряли 98% своих денег» (рис. 1.1).

Рис. 1.1. Прометеев огонь новой эпохи. Global Crossing была любимой компанией Джорджа Гилдера. К несчастью для инвесторов, Гилдера «не интересовала цена». В январе 2002 г. Global Crossing объявила о банкротстве. Основатель компании Гэри Уинник успел до своей отставки с поста генерального директора заработать 700 млн долл. В его заявлении по поводу отставки значилось: «Я глубоко сожалею, что столь много достойных людей, связанных с Global Crossing , также понесли значительные финансовые потери».

Оказалось, что как объект инвестиций мечта лучше, чем сеть. Когда Global Crossing привлекала все больше и больше денег и наращивала протяженность своей кабельной сети, она приближала наступление своего судного дня. Вместо гилдеровских «квинтильонов» бит прибыльного контента, кабельные компании захлебнулись в избыточных мощностях: их финансовое положение оказалось столь ужасным, что исключало всякую надежду на спасение. Пока Гилдер созерцал звезды Телекосмоса, сообразительные инсайдеры из телекоммуникационной отрасли взглянули с небес на землю и увидели надвигающийся потоп.

Позопоченняя эпоха

Таким образом, в ноябре 2001 г. инвесторы уже не были прежними щедрыми и благородными простаками, которые в разгар бума новых технологий безотказно ссужали деньги Global Crossing и другим вундеркиндам. В конечном итоге кредиторы оценили облигации Global Crossing в унизительные 18 центов за доллар. Ее банковские долги, взятые под реальные активы, продавались по 67 центов за доллар. Привилегированных акций котировались на уровне 177% доходности, хотя неясно, принесли они кому-либо хоть какой-то доход или нет.

Пропускная способность казалась хорошим капиталовложением, пока ее было мало, а денег у инвесторов - много. Но вскоре денег у инвесторов стало меньше, а оптоволоконных кабелей - слишком много. Цепы на передачу информации резко снизились, поскольку, по оценкам экспертов, для удовлетворения спроса оказалось достаточно использовать менее 10% кабелей. И несмотря на избыток мощностей, Global Crossing продолжала тратить по 500 млн долл. ежеквартально на расширение кабельной сети, т.е. действовала в точности как пьяный гуляка, открывающий все новые бутылки.

Неудивительно, что 28 января 2002 г. Global Crossing объявила о банкротстве, а се кредиторы потеряли почти 4 млрд долл.

Поразительно, что многие по-прежнему сохраняли веру: например, 9 июня 2002 г. в журнале Fortune была опубликована статья, выражавшая сожаление о банкротстве компании, имевшей «приличные шансы на выживание».

Кто виноват? Уинник, предприимчиво набиравший кредиты, или простаки, дававшие ему деньги? Они могли бы ограничиться предоставлением 2,7 млрд долл., и тогда, возможно, компания до сих продолжала бы свой бизнес. Но вместо этого они продолжали набивать ему карманы огромными суммами, пока он не набрал 20 млрд долл. К тому времени компания уже фактически дышала на ладан, поскольку ее долгосрочные долговые обязательства выросли до 7,6 млрд долл. (общая сумма долговых обязательств составила 14 млрд долл.), так что она была просто не в состоянии платить проценты по долгу.

Но что случилось с привлеченными Уинником 20 млрд долл.? Деньги он тратил - покупал другие переоцененные телекоммуникационные компании, давал возможность Уолл-стрит получать жирные комиссионные за привлечение дополнительных денег в его компанию. С 1998 по 2002 г. крупнейшие фирмы Уолл-стрит заработали более 13 млрд долл. на размещении акций и облигаций телекоммуникационных компаний.

Работал гигантский финансовый балаган. Джек Грабмен, аналитик инвестиционного банка Salomon Brothers, расхваливал акции. Инвесторы платили за них больше, чем они стоили. Уинник покупал все новые телекоммуникационные компании, и тоже по завышенной цене. Все делали деньги.

Но все это было пустой суетой. На самом деле нельзя по-настоящему разбогатеть, если покупать то, что тебе не нужно и не по карману, да еще переплачивать. При этом деньги просто ходят по кругу, быстро исчезая па глазах изумленной публики. Сектор телекоммуникаций проложил намного больше оптоволоконных кабелей, чем было нужно мировому рынку. А когда пузырь наконец лопнул, оказалось, что одна только Global Crossing проделала в карманах инвесторов дыру в 54 млрд долл.

Но не все деньги исчезли. К тому моменту, когда Global Crossing объявила о банкротстве, Уинник сумел продать принадлежавших ему акций па 735 млн долл. и еще 15,8 млн долл. получил от компании но разным другим статьям. Должно быть, он чувствовал себя очень ловким малым. Он сделал то, что и намеревался: в 2000 и 2002 г. он продал принадлежавших ему и его семье акций па 600 млн долл., хотя в это самое время компания Global Crossing изнемогала под тяжестью долгов, падающих цен и отраслевого кризиса. В мае 2002 г. Уинник продал 10 млн акций по 12 долл. за штуку. Когда в конце года курс акций компании упал ниже 2 центов за штуку, журнал Forbes мрачно поздравил его с «правильным выбором времени».

По наблюдению Мэй Уэст, есть некоторые вещи, избыток которых не причиняет человеку никакого вреда. Но чрезмерное количество денег - это явная и неотвратимая угроза для человека, а порой и для экономики в целом. Телекоммуникации были не первой и уж, конечно, не последней из отраслей, разрушенных избытком денег.

Возвращение Моисея

Майкл Малоун, редактор Forbes ASAP и автор нескольких книг о бизнесе и новой экономике, разбогател в Кремниевой долине по чистой случайности. Он получил пакет учредительских акций как от Тома Сибела, основателя и гендиректора Siebel Systems Inc., в соавторстве с которым он написал книгу «Виртуальная продажа» (Virtual Selling), так и от Пьера Омидьяра, основателя eBay. Он совершенно не представлял, сколько стоят эти акции, и был поражен, когда стал богачом. Но веры у него не было, а потому при первой возможности он избавился от акций.

Причина в том, что «пузырь» новой экономики не казался ему достаточно реальным. «Большинство из нас интуитивно чувствуют, что этим в одночасье возникшим новым интернет-компаниям не суждено выжить и добиться процветания», - писал он. Кроме того, он предсказал, что, когда придет «судный день», инвесторы потеряют свои деньги, пенсионные накопления испарятся, а рынок акций образумится и котировки новых компаний вернутся с заоблачных высот на землю.

К концу 1990-х годов к тому же мнению пришли Меткалф и Мур. Было такое впечатление, как будто они вернулись в Долину и обнаружили, что их соплеменники обратили эпоху Интернета в абсурдную пародию. Вместо того, чтобы использовать возможности кремниевых микросхем для раскрутки новых реальных предприятий и создания истинного богатства, они нашли инвесторов, безрассудно поклоняющихся фальшивому идолу предпринимательства - первичному размещению акций (IPO).

Меткалф сам рассказывал о том, как он раздражен «мыльным пузырем» на фондовом рынке: «Там происходит какая-то чепуха, которую я так и не смог понять», объясняет он. Он считал этот «пузырь» деформацией и выразил опасение о возможном схлопывании «пузыря». Он писал о своей обеспокоенности тем, что предприниматели одержимы идеей IPO: «Я часто задаю [предпринимателям] вопрос: "Так чем будет заниматься ваша компания?" В наши дни ответ обычно состоит из трех букв - I-P-О. Это большая ошибка, когда об этом говорят в первых пяти предложениях, объясняющих суть нового бизнеса. Если вы думаете прежде всего о будущем размещении акций на рынке, цель выбрана неверно… Люди думают, что IPO это важное событие. Для меня это второстепенная финансовая процедура. А для них это самое главное в жизни»[5].

Наступит ли Судный день? «[Венчурные капиталисты] зашли на рынок на уровне цокольного этажа, - продолжает Меткалф, - и соскочат довольно быстро. [Но]… эти несчастные придурки с открытых рынков. Они раскатали губы на прибыли, но не получат ничего. Их ждет полный крах»[6].

Но было уже слишком поздно. В то время принято было считать, что Малоун, Меткалф и Мур уже отстали от жизни.

Цифровик «понимает»

Летом 2000 г. Эд Ярдени разделил людей Новой эпохи на два типа: «лагерь передовых» и «толпу ретроградов»[7]. Согласно Ярдени, первые верят, что цифровая технологическая революция трансформировала нашу экономику в Новую экономику, вторые же относятся к разговорам о Новой экономике как к рекламной шумихе, а к технологической революции - как к «пузырю» фондового рынка. Эту идею развил главный экономист Deutsche Bank Алекс Браун, который сделал вывод: «Первая группа понимает, а вторая - нет». Вот так охваченные бредом безумцы взяли за моду говорить о своих единомышленниках, что те «понимают», а про всех остальных, что это им недоступно.

Обычно выражение «понимать» описывает позицию настолько передовую и бесспорную, что нет никакой нужды (да и бесполезно) пытаться обосновать се ссылками на логику или опыт. Мужчинам, критически воспринимавшим крайние утверждения радикального феминизма, например, возражали, что они просто не способны этого понять. Точно так же любая попытка белого возразить черным расистам, утверждающим, скажем, что Клеопатра была черной, встречается презрительным возражением, что «ты просто не понимаешь».

Неизвестно, что он считал - число шишек на голове, число писем, получаемых но электронной почте, или электоральные предпочтения, - но Ярдени умудрился выделить новый подвид в роде человеческом «цифровиков» (digital man): «Первая группа состоит из цифровиков, которые верят, что вековые тренды Новой экономики вытесняют деловые циклы Старой экономики. Вторая группа состоит преимущественно из личностей аналогового типа, которые верят, что колебания изначально встроены в наши мозги и коллективное поведение»[8].

До этого Ярдени был известен главным образом как человек, сделавший респектабельной истерию по поводу «проблемы 2000 года». Он предсказал, что компьютерные сбои, вызванные 2000 годом, приведут к рецессии. Все его предсказания оказались неверны. Мало того, что появление «00» в обозначении года не имело выраженных экономических последствий, но к тому же и результатом всеобщих страхов оказался не рецессия, а бум. Огромные профилактические расходы па корректировку компьютерных программ (спасибо чародеям из Бюро статистики труда) обернулись гигантским ростом производительности. Вот, поди, Ярдени изумился: всего два нуля в григорианском календаре, и БУ-У-УМ! Крупнейшая экономика мира рванула вперед.

Но комментаторы посчитали уместным позабыть о фиаско Ярдеии с «проблемой 2000 года». «Новая экономика, - писал в Mew Yorker Дэвид Денби, по-видимому, создает Нового человека, который, подобно самой экономике, переживает головокружительные изменения в том, как он живет, трудится, покупает и взаимодействует с другими людьми»[9].

Вот так они и жили новая раса людей где-то среди пас. Мы знали о них только то, что они «поняли» и что они «цифровики». Мы знали кое-что о их местонахождении таких было явно очень много на Уолл-стрит и очень мало в Японии! «Информация стремится к свободе», говорили они. «Скорость меняет значение информации». «Мы стремимся к вездесущности». Впрочем, то, что они говорили, было не очень важно; они были молоды, исполнены воодушевления и популярны. И они «врубились», они «поняли».

Кто-то однажды сказал, что большие деньги можно заработать только на тех, кто тупее вас. Цифровики очень быстро это поняли… и им очень повезло - рынок для них был огромным. Подобно напористым пронырам, умудряющимся впаривать современное искусство крупным корпорациям, они умели себя подать. Все от гендиректоров крупнейших корпораций до таксистов - были рады вкладывать деньги по их рекомендациям. Майкл Вольф описал в Forbes ASAP, как абсурдные претензии технологов Новой эры воспринимались безмозглыми ничтожествами корпоративной Америки:

Как бы я ни стыдился этого, мне хотелось бы дать почувствовать огромную радость, которую испытываешь на встрече с почтенными бизнесменами, представляющими многомиллиардные активы и многомиллионные потоки прибыли, и не только вызывать у них бурные аплодисменты - потому что я понял, а они - ист, по и иметь возможность унижать их, важничать перед ними, обращаться с ними, как со школьниками. С помощью таких приемов сотни миллиардов долларов переходили из рук в руки.

Но почему не могли «понять» этого люди с большими деньгами? Очень просто, здесь нечего было понимать. Цифровики не обладали настоящими знаниями. Ничего, кроме претензий на знание - выспренные, пустые идеи, которые в конечном счете не значили ничего. В самом деле, они владели технологией, но на что она способна или что может означать - об этом они знали не больше любого другого. Л может, и меньше, потому что у них не было никакого практического опыта. И даже создаваемые ими технологии зачастую оказывались неэффективными либо быстро устаревали из-за появления еще более новых технологий, о потенциале и смысле которых все знали еще меньше.

Каждая революция требует Нового человека, который приходит… или уходит вместе с ней. Французская революция породила «гражданина» sans culotte (без штанов), горевшего желанием повесить священников, из рук которых он прежде принимал причастие, и отправить на эшафот аристократов, землю которых он прежде возделывал. Русская революция также породила Нового человека, - нового советского человека, который не только мог выполнять работу, для которой раньше требовалось 14 обычных людей, но при этом еще был выше любых эмоциональных и телесных потребностей. Троцкий пророчил, что он сможет «подчинить контролю разума даже полуосознаваемые и совершенно бессознательные функции своего организма: дыхание, кровообращение, пищеварение и размножение».

И теперь предполагалось, что «понимающие» получат глубокое, внутреннее знание еще только рождающейся невыразимой истины, совершенно недоступной для всех остальных. В результате предполагалось, что цифровики - раса мутантов, homo supersapiens (человек сверхразумный) - сможет не просто унаследовать этот мир, но и взять его вопреки протестам законных владельцев. Но ни одна из известных истории пород «новых людей» - ни во Франции, ни в России, ни где бы то ни было - не сумела избавиться от слабости и греховности, которые являются наследственным достоянием человечества. И даже если бы нашелся «новый человек» для «новой экономики», он, несомненно, был бы таким же, как «ветхий человек»: «алчным, одержимым и невежественным»[10] (именно эти слова использовал Дэвид Денби для характеристики окружавших его «новых людей»).

Из всех «понявших» мало кто понял это столь же хорошо, как Джордж Гилдер.

Роль Гилдера в Информационной революции 1990-х заключалась в том, что он обосновал мечты масс. Подобно Марксу, Энгельсу и Ленину, он помог убедить люмпенинвесториат в том, что можно разбогатеть не работая: нужно только поддерживать технологии, в которых не принадлежащие им деньги. Чем еще были разговоры о гигабитах фотонов, летящих по стеклянным волокнам, и пульсирующем мультиплексировании, как не ответом информационной революции на марксистскую болтовню о диалектическом материализме? Для среднего инвестора все это было сверхъестественным и непостижимым. Но к чему вопросы, если на этом можно разбогатеть?

А тем, кто задавал вопросы, - будь это реакционные буржуазные элементы в России в 1917 г. или реакционные консервативные инвесторы типа Уоррена Баффетта в 1999 г., - ответ был один: вы не понимаете. Ущербность, о которой идет речь, не была чисто интеллектуальной, потому что никто еще не обвинил Баффетта в тупости. Дело было серьезнее. Новая эра требовала инвесторов, которые понимали ее сердцем, спинным мозгом и нутром, которые не нуждались в вопросах или объяснениях. Нужны были инвесторы, понявшие что к чему.

Подобно советскому человеку, который мог работать задаром, Новый человек цифровой эпохи мог инвестировать без всякого запаха прибыли. Каким образом акции Global Crossing могли стоить но 60 долл. за штуку? Такой вопрос даже не приходил ему в голову. Он был в состоянии думать только о «новом звездном скоплении, излучающем неописуемое сияние». Как мог он тщательно исследовать обоснованность цены Amazon.com по 200 долл. за акцию, когда в его глазах горел «прометеев огонь»?

Безумцы богатеют

Информационная революция имела и свои маленькие ячейки, возбужденно трудившиеся над улучшением этого мира.

«Это все реально», - рассказывала нам в начале 2000 г. за ланчем одна дама. Прежде она была трейдером на товарных рынках. Но цены на биржевые товары падали уже так давно, что возникло ощущение, что нет смысла заниматься этим и дальше. Реальные активы вышли из моды, мир настоятельно требовал нематериального. «Никого больше не интересуют товары», - объясняла она. Поэтому наша знакомая бросила товарные рынки и последовала за деньгам: теперь она работала консультантом по публичному размещению акций, а ее клиентами были «доткомы». «Они работают по 24 часа в сутки семь дней в неделю, - говорила она. - Они думают, что строят совершенно новый мир».

Одним из ведущих предпринимателей Позолоченной эпохи был Майкл Сэйлор, основатель MicroStrategy. Сэйлор, несомненно, выделялся на фоне остальных безумных мессий этого времени как самый богатый и, пожалуй, самый безумный. Сэйлор устраивал спектакль для миллионов и помог бессчетному числу глупцов расстаться с деньгами.

«Мы очистим эту планету от невежества», - провозглашал Сейстовый поход во имя разума»[11]; он хотел сделать информацию свободной и подвижной как вода. Он собирался написать на эту тему большой труд под заглавием «Интеллект» {Intelligence).

Мы знаем, на кого ставить в соревновании между невежеством и тупостью, с одной стороны, и умом и информацией, с другой. В бизнесе и мире развлечений определенный уровень безумия зачастую является преимуществом, но здесь дело зашло слишком далеко. Очистить планету от невежества? Подобную чушь мог нести только фигляр или шарлатан. Сэйлор явно был либо тем, либо другим, а может, и тем и другим сразу.

Каждое свое публичное выступление он превращал в спектакль: «Полагаю, моя программа получит такое распространение, станет настолько незаменимой, что если она перестанет работать, возникнут уличные беспорядки»[12], - сообщил он в интервью для журнала New Yorker. А ведь его компания занималась всего лишь разработкой компьютерной программы, помогающей предпринимателям вести статистику продаж. Эта программа позволяла, например, компании Mac-Donald's оценивать, насколько больше (или меньше) бигмаков продаст зимой в пятницу чикагское отделение по сравнению с нью-йоркским.

У Сэйлора были и другие, менее заметные пороки: финансовые отчеты его компании содержали множество неточностей.

Фондовый рынок сходил с ума по таким компаниям, как Micro-Strategy. Первичное размещение ее акций состоялось 11 июня 1998 г. Два года спустя курс акций достиг 333 долл. В тот день Сэйлор заработал 1,3 млрд долл., а за предыдущую неделю - еще 4,5 млрд долл., так что его личное состояние выросло до 13,6 млрд долл. На тот момент MicroStrategy с объемом продаж всего 200 млн долл. и балансовой прибылью за 1999 г. 12,6 млн долл. стоила больше, чем корпорация DuPont. Сэйлор оказался самым богатым человеком в Вашингтоне, богаче даже основателя Oracle Ларри Эллисона. 333 долл. за акцию MicroStrategy - цепа столь же безумная, как и сам гендиректор компании.

Пока мы в наших ежедневных заметках, публикуемых на сайте www.dailyreckoning.com, высмеивали MicroStrategy, курс ее акций и ее недалекого директора, вся остальная финансовая пресса всячески его превозносила. Едва ли можно найти хоть один обзор, авторы которого упустили возможность сказать что-нибудь лестное в адрес этой компании. В английском языке есть тысячи бранных слов, но до 20 марта 2000 г. всевозможные щелкоперы, аналитики и телевизионные дикторы не нашли пи одного для Майкла Сэйлора.

Потом настало 20 марта 2000 г. В этот день финансовые журналисты открыли свои словари, и Майкл Сэйлор оказался в центре внимания. Под давлением Комиссии по ценным бумагам и биржам он был вынужден признать, что MicroStrategy в предыдущие два года подтасовывала бухгалтерскую отчетность. Вместо прибыли в 12,6 млн долл. за 1999 г. компании пришлось показать убытки в размере от 34 млн до 40 млн долл. Объем продаж также оказался ниже отчетного. Никогда прежде человеку не случалось за столь короткий срок потерять столько денег: за шесть часов его состояние похудело на 6,1 млрд долл.

С этого дня жизнь Сэйлора переменилась. Прежде инвесторы и финансовые издания его превозносили, а теперь поносили последними словами. Инвесторы потеряли 11 млрд долл. Некоторые из них обозлились. Другие были близки к самоубийству. «Никогда не думал, что могу так погореть», - написал один инвестор на доске объявлений Yahoo/MicroStrategy… после чего сообщил, что намерен покончить с собой.

До 20 марта 2000 г. Майкл Сэйлор не мог ошибаться, после этой даты он стал одной сплошной ошибкой. Самый характерный факт: журнал Fortune присвоил ему номер один в «Клубе потерявших миллиарды» - общая сумма потерь составила 13 млрд долл.

Но для мужчины тяжелое поражение полезнее, чем легкий успех. Судя по всему, к концу 2001 г. Сэйлор стал лучше, чем за пару лет до того. По сообщению Washington Post, он начал топить свою досаду в вине[13]. В трезвом состоянии он занимался бизнесом. Курс его акций все еще был завышенным, но при цене 3,36 долл. они были куда ближе к реальной стоимости, чем прежде.

Остался ли он визионером? Он стал «старше и мудрее» - был ответ.

Эксцессы пузыря «доткомов» хорошо задокументированы в прессе тех лет. Даже в 2001 г. экономисты и аналитики признавали, что весь этот сектор вышел из-под контроля. Они, разумеется, не могли знать, что Сэйлор фальсифицировал отчетность. Нельзя ставить им в вину и то, что они не представляли, с какой скоростью будут исчезать со сцены компании этого сектора, и сколь значительным будет его сжатие. Кто мог предсказать все это? Но большинство тех, кто не видел причин не покупать акции MicroStrategy в декабре 1999 г. по 110 долл. за штуку, теперь заявляют, что всегда знали о пузыре на рынке технологических акций. Легко менять курс, когда ветер подул с другой стороны.

Мы припомнили эксцессы этой эпохи не только для того, чтобы поворчать или позлорадствовать, но чтобы показать, как этот мир работает. За миражом пузыря погнались далеко не худшие головы Америки. Это не было ни извращением природы человека, ни каким-то отклонением в человеческой истории. Такого рода вещи случаются время от времени. Люди начинают верить, что прежние правила и прежний опыт больше не действительны.

Мир «мыльных пузырей», мир иллюзорной экономики состоит из виртуальных компаний, имеющих мнимую выручку и мнимую прибыль. Компании, не заработавшие ни цента прибыли и не имевшие никаких перспектив на ее получение, оценивались в миллиарды долларов. К концу 2001 г. самые слабые из них уже рухнули, а лучшие - начали съеживаться и возвращаться к исходному состоянию. Многие из интернет-предпринимателей стали таксистами или официантами. Некоторые махинаторы и ловкачи этой эпохи стали объектом охоты со стороны амбициозных прокуроров и попали за решетку. Некоторые занялись недвижимостью. Многие интеллектуалы, направлявшие и обосновывавшие информационную революцию, восхвалявшие ее, а зачастую и получавшие от нее прибыль, по-прежнему остались на свободе, хотя стали беднее и скромнее.

Течет река…

Летом 2000 г. в книжные магазины поступил «Гарри Поттер и Кубок огня». Это был такой хит, что скоро во многих магазинах книга была раскуплена. Родители ринулись за ней в Интернет, и прежде всего на сайт самой знаменитой компании Amazon.com, которая выжала из этой ситуации максимум возможного - компания заполучила 63 550 новых клиентов.

Но даже самая популярная книга сезона принесла компании одни убытки. На продаже «Гарри Поттера» компания потеряла 5 млн долл., или 78,68 долл. на одну книгу (в три с лишним раза больше ее розничной цены). Представитель компании тут же заявил, что об убытках можно не беспокоиться, потому что все будет покрыто за счет доходов от новых клиентов. Но каким образом? Продав следующий том Гарри Потера вчетверо дороже, чем она стоит в Barnes amp;Nobles? И какой, спрашиваем мы, может быть цена несущих убытки интернет-компаний? Но лето 2000 г. все еще было не подходящим временем для вопросов. Это было по-прежнему время слепой веры.

В конечном итоге цена акций определяется величиной потока доходов, который обещает принести компания, даже если она ведет бизнес в Интернете. Но компания Amazon, великая река интернет-грез, не приносила никакого потока прибыли. Даже тоненькой струйки. Более того, в отчете McKinsey amp;Company отмечается, что лучший способ оценить стоимость интернет-компаний заключается в возврате к базовому методу оценки дисконтированного потока наличности. Однако несуществующий поток наличности трудно дисконтировать.

Но именно отсутствие доходов сделало Amazon.com и многие другие интернет-компании столь привлекательными. Не имея фактов, инвесторы могли дать волю воображению. Они имели возможность нафантазировать какой угодно денежный поток. Аналитики могли вообразить любые ценовые ориентиры, какие им больше подходят. Ни одна другая компания не дразнила воображение больше, чем Ama zon.com. Широким потоком она растеклась по всему ландшафту интернет-мании. От тающих ледников высоко в Андах технологических инноваций и спекулятивного воображения… к мрачным глубинам Позолоченной эпохи с абсурдными претензиями «Манифеста пути» {The Cluetrain Manifesto)… к малярийным джунглям конкуренции и созидательного разрушения… к мнимым преимуществам первопроходцев и гедонистическим измерителям уровня цен… к мифам о Новом человеке, Новой экономике, Новой метрике и Новой эпохе… и прямиком в дельту полинявшей мечты, где вся эта разрекламированная чушь в конце концов осела в виде ила…

Amazon.com просочилась сквозь все это.

И никогда за все это время, заполненное абсурдом, бессмыслицей и софистикой, никто не мог сколь-нибудь определенно сказать, сколько же стоит компания. На месте сальдо прибылей и убытков, на основе которого можно было бы определить примерную стоимость компании, у Amazon.com смердела выгребная яма.

Если взять финансовую сторону дела, в первые три месяца 2000 г. продажи Amazon могли составить 574 млн долл., но при этом ее чистые убытки равнялись 308 млн долл., а операционные убытки - 198 млн долл. Кроме того, если по сравнению с соответствующим периодом предыдущего года объем продаж удвоился, то сумма операционных убытков увеличилась почти вчетверо. Компания кичилась 1 млрд долл. в наличных деньгах и ценных бумагах, но при этом у нее было 2 млрд долл. долга, накопленный дефицит на сумму более 1 млрд долл. и всего лишь 25,6 млн долл. собственного капитала.

Не имея прибыли, опираясь на которую можно было бы установить разумную цену компании, годами использовались всевозможные хитрые подходы для обоснования непомерно высокой цены. Помните «глазные яблоки»? Визуальные порталы когда-то использовали их для определения цены интернет-акций. Использовался показатель «липкости» - на какое время глазные яблоки замирали при взгляде на сайт. Другим распространенным подходом было определение цены пропорционально темпам роста продаж. Но, в конце концов, конфедерация болванов, выдававших себя за группу фондовых аналитиков, вернулась-таки к основам. Они начали оценивать интернет-компании так же, как издатели оценивают подписчиков по величине потенциальной ценности клиентов (Customer Lifetime Value).

Действительно, издательства и интернет-компании действуют одинаково: тратят деньги для привлечения клиентов. Затем подсчитывают ожидаемую величину дохода (от продаж, рекламы, возобновления подписки), приносимого каждым клиентом. Стоимость компании можно определить, умножив чистый доход от каждого клиента за весь период отношений с ним на число клиентов. В то время у Amazon было почти 15 млн клиентов. Но сколько стоил каждый из них?

В феврале 2000 г. Джеми Киггену, аналитику из Donaldson, Lufkin amp; Jenrette, пригрезилось число 1905 долл. Хотелось бы узнать, каким образом в отрасли, знаменитой свирепостью конкуренции и ничтожной прибыльностью (настолько ничтожной, что у Amazon этот показатель составлял минус 39%, т.е. на каждой продаже компания теряла деньги), так вот, каким образом компания могла бы получать почти 2000 долл. с клиента? Это нереально. Совершенно абсурдная идея. Тем не менее, исходя из этой величины инвесторы получили курс 140 долл. за акцию Amazon.com. Другой аналитик, Эрик фон дер Портен из Leeward Investments (калифорнийский страховой фонд), использовал модель Киггена и вычислил, что потенциальная ценность каждого клиента равна всего 26 долл. Умножив эту величину на число клиентов, получим капитализированную стоимость компании 440 млн долл., а цена одной акции получается 1,25 долл.[14]

«Человек года»

Основатель Amazon.com Джефф Безос мог бы возразить, что модель Киггена неверна и что рано было оценивать стоимость компании, потому что пока еще не предпринято даже попытки сделать ее прибыльной. Как он объяснил в интервью журналу Playboy, «мы - магазин клиентов»[15]. Он не имел в виду, что его компания торговала клиентами. Он хотел сказать, что компания заботится исключительно о клиентах, а не о прибыли и даже не о продукции. Это еще одна причудливая претензия эпохи Интернета - на первом плане для этих компаний стоял клиент. Какой хлеб ел Джефф Безос? Каким воздухом он дышал? Должны ли мы все благоговеть перед ним и другими представителями расы цифровиков, которые «поняли» и больше не нуждались в прибыли? Или это зрелище должно было повергнуть пас в ужас?

Ему было 35, когда в январе 2001 г. журнал Time назвал его «человеком года». Дела шли хорошо, и Time заливался соловьем: «Джеффри Престон Безос… присмотрелся к лабиринту подключенных друг к другу компьютеров, известному как Всемирная паутина, и осознал, что перед ним сияющее будущее розничной торговли… Всякий раз, когда в нашей экономике происходит очередной сейсмический сдвиг, находятся люди, чувствующие вибрации намного раньше, чем все остальные, - распалялся Time, - вибрации настолько сильные, что требовали немедленного действия, действия, которое может показаться опрометчивым и даже бестолковым». Ну, да. Крайне бестолковым.

На этой большой реке-с-которой-нет-возврата объем продаж может расти и дальше. Но прибыль? В IV квартале 2000 г. убытки Ama zon составили 545 млн долл., на 222 млн долл. больше, чем за тот же период предыдущего года. Суммарные убытки компании выросли почти до 3 млрд долл. Для журнала Time эти убытки являлись «знаком Новой экономической теории торговли через Интернет» и «идеи, что на новом мировом рынке выигрывает тот, у кого больше информации».

«Это революция, - восклицал Time. - Она отменяет старую экономическую теорию, она устраняет старые компании, она отменяет старые правила»[16].

Единственное, с чем действительно покончила река-с-которой-нет-возврата, - это деньги инвесторов. Утверждалось, что это самый большой виртуальный магазин «на планете». В списке его клиентов были зарегистрированы 23 млн человек, и Джефф Безос уверял, что их число будет расти и впредь - на 50% в год в ближайшие десять лет. Это означало, что к 2010 г. число клиентов должно было составить более 1,3 млрд человек. Объем продаж, соответственно, должен был достичь 100 млрд долл. Это был бы самый большой виртуальный магазин во всей нашей чертовой галактике!

Но представьте себе, что вы никогда не слышали ни об Ama zon.com ни о Новой экономике. Вообразите, что к вам явился Джеф Безос и предложил свою компанию за 14 млрд долл. Ее выручка составляет 2,1 млрд долл. Стоимость активов неизвестна. Сумма задолженности - миллиарды долларов. И объем убытков - более 1 млрд долл. в год. Как бы вы отреагировали? Вы бы заплатили 14 млрд долл. за привилегию ежегодно терять более 1 млрд долл.? Вас бы привлекла такая сделка? В лучшие дни Новой эпохи многим эта возможность нравилась. Большинство из них со временем очень жалели об этом.

Революция одних делает богачами, других - разоряет. В октябре 2001 г. стало ясно, кто оказался жертвой, - все, кто поверил в Ama zon.com и в Информационную революцию.

Безос, конечно, был среди жертв. В 2001 г. Гретхен Моргенсон в New York Times увенчала его «Венком мимолетной славы» «за одно из самых быстрых падений в новейшей истории»[17]. Она увидела печальную иронию в том, что всего через год после того, как Time назвал его человеком года, ему пришлось столкнуться со взбешенными акционерами.

К концу 2000 г. курс акций Amazon упал со 113 (в декабре 1999 г.) до 7 или 9 долл. за акцию. Острая булавка проткнула пузырь интернет-бума и все, кто «понял», получили по заслугам. Настал их судный день.

Ребята из Cisco

Из всех компаний, способных воспользоваться новыми преимуществами, созданными Информационной эпохой, самые выгодные позиции были у Cisco. Ни к одной другой компании инвесторы не относились с таким доверием. Даже после того, как индекс Nasdaq в целом рухнул, Джон Чэмберс, гендиректор Cisco, пообещал инвесторам, что, насколько видит глаз, темпы роста годовых продаж будут находиться в пределах 30 - 50%.

Но глаз видел не очень далеко. Он видел лишь то, что хотел видеть. Ни м-р Гринспен, самый знаменитый макроэкономист мира, ни Cisco Systems, еще недавно одна из самых завидных корпораций Уолл-стрит, не понимали, что же происходит на самом деле.

Постепенно становилось ясно, что взлет Уолл-стрит обеспечен не ростом производительности и не информационными технологиями Новой эпохи, а бумом капиталовложений. В конце 1990-х годов компании всего мира считали необходимым закупать информационные технологии, чтобы соответствовать требованиям Новой эпохи. Извращенная логика надувавшегося технологического пузыря подсказывала, что, если тратить достаточно много и быстро, их акции будут расти.

Но рано или поздно каждая компания обзавелась достаточным количеством собственных маршрутизаторов и мультиплексоров, иногда с большим запасом. Между 2000 и 2001 г. расходы компаний на закупку нового оборудования упали. А непроданное оборудование накапливалось на складах.

Тем временем продажи компании Cisco начали падать, хотя аналитики и предсказывали его ежегодный рост на 30% в ближайшие 10 лет. В действительности, в 2001 г. сбыт упал на 25% по сравнению с предыдущим годом. Все было как с автодилером в период падения спроса: у Cisco был завал новых и бывших в употреблении моделей, которые нужно было как-то сбыть с рук.

«Cisco Systems Capital, - оповещал клиентов вебсайт компании, - предлагает подновленное оборудование с тем же самым гарантийным сроком, что и новое… но по более низким ценам». Сайт wwvv.usedrouter.com обещал скидки от 20 до 70%. «Я могу купить оборудование за 10% цены, - сообщал постоянный клиент. - Предлагаются машины, выпушенные менее года назад, но с полной гарантией».

В начале 2000 г. рыночная капитализация Cisco достигла пика - полтриллиона долларов. Это соответствует 4000 долл. на каждую американскую семью, или 75 долл. на каждого жителя Земли. При этом курс акций Cisco в 190 раз превышал показатель прибыли на акцию. Согласно стандартным методам анализа, это означает, что компания должна была расти со скоростью 190% в год. Действительные темны роста, однако, были в 3,5 раза ниже. Ситуация не могла сохраняться долго просто по математическим соображениям - чем больше темпы роста, тем быстрее исчерпываются рыночные возможности.

История Cisco хорошо известна. В 1984 г. Сэнди Лернер и Лен Бозак объединили усилия для решения одной задачи. Им нужно было обеспечить совместимость компьютеров школы бизнеса и инженерного факультета Стэнфордского университета. Они создали маршрутизаторы, на скорую руку подработали кое-какие программы и решили проблему. Благодаря этому студенты школы бизнеса получили возможность посылать скабрезные анекдоты студентам инженерного факультета с помощью компьютера. Прошло совсем немного времени, и в двери Лернера и Бозака начали стучаться другие владельцы компьютеров, нуждавшиеся в коммуникационном оборудовании. Тогда они создали у себя дома мастерские, где сами собирали эти устройства, а источником капитала служили их кредитные карточки.

К 1990 г. Cisco стала заметным игроком в Кремниевой долине. Лернер и Бозак заключили договор с группой венчурных капиталистов, которые сначала сделали компанию публичной, а потом избавились от отцов-основателей. В начале 1990-х годов Бозак и Лернер разошлись. У них не осталось компании, которую они основали.

Брак основателей оказался неудачным, но компания преуспела, и стало понятно, что нужно предложить рынку что-то еще кроме маршрутизаторов. Поэтому в середине 1990-х годов Cisco начала скупать компании, производившие цифровое коммуникационное оборудование. В 1993 г. Cisco приобрела одну компанию, в 1994 г. - три, в 1995 г. - четыре, а в 1996 г. - семь, в том числе стоившую 4 млрд долл. компанию StrataCom (крупнейшая на тот момент покупка в истории Кремниевой долины). В 1997 г. Cisco купила еще б компаний, в 1998 г. 9, в 1999 г. - 18 и в 2000 г. 10. Всего было куплено 58 компаний.

Ребята из Cisco явно наслаждались процессом скупки компаний. Идея была крайне простой. Клиенты больше не нуждались в маршрутизаторах. Они искали решение своих коммуникационных проблем. А поскольку любую проблему можно решить разными способами, Cisco стремилась предлагать как можно более разнообразную продукцию. Иными словами, Cisco не была компанией, поставляющей маршрутизаторы. Она представляла собой канал продажи цифровых коммуникаций. Купив небольшую компанию, выпускающую полезное, но малоизвестное устройство, она направляла его клиентам под своим брендом. Продажи при этом могли буквально за ночь подскочить почти от нуля до небес. Например, благодаря покупке одной компании, которая к моменту ее покупки имела объем продаж 10 млн долл., Cisco заполучила технологию, которая через очень короткий срок стала приносить по 1 млрд долл. в год.

Идея, конечно, замечательная, но если покупать по две компании в месяц, маловероятно, что все они дадут столь же поразительный прирост доходов. Большинство из них на деле оказались совершенно никчемными. Выяснилось, что финансовые показатели очень сильно зависят от методов учета.

Кроме того, цены компаний в результате активной скупки поднялись до абсурдно высокого уровня. За ArrowPoint было заплачено 5,7 млрд долл. - непомерно много за компанию с отрицательной балансовой стоимостью, не имевшую ни цента прибыли и с объемом продаж всего лишь 40 млн долл. в год. Но что за дело до этого было ребятам из Cisco? Капитал компании не имел отношения к реальным деньгам; это были «сертификаты Cisco», новая валюта, предоставляемая замороченными инвесторами.

На рынке за акцию Cisco давали 63 долл. но при этом инвесторы не получали дивидендов, а прибыль компании составляла всего лишь 38 центов на акцию. Даже если бы прибыль продолжала расти темпами 1999 г., через пять лет прибыль на акцию составила бы всего 3,74 долл. Если бы и курс акций продолжил рост с прежним темпом, то через пять лет компания стоила бы 5 трлн долл. - половину ВВП США.

Что еще важнее, процесс созидательного разрушения, который принес столько выгод самой Cisco, вряд ли остановился бы в тот момент, когда компания стала бы, наконец, прибыльной (если бы когда-нибудь она этого добилась). В конце концов, постоянно существует угроза появления новых технологий. Всегда где-то разрабатывается более новая технология, и всегда новые Лернер и Бозак ждут своего момента славы и богатства.

Айкен из Старой экономики

Помимо Cisco была еще General Motors. Карл Айкен, знаменитый в 1980-е годы корпоративный налетчик, опять попал в заголовки новостей в конце столетия в связи с попыткой заставить General Motors продать свою долю в компании Hughes Electronics, чтобы «увеличить богатство акционеров».

Продажи GM были больше, чем у любой другой компании мира - 177 млрд долл. При этом ее прибыль составляла всего б млрд долл. (3% от объема продаж). Но проблемы GM не ограничивались низкой рентабельностью. Доля рынка компании сокращалась, а ее профсоюзы были готовы к бунту.

Но у GM были свои козыри. Даже в сентябре 2000 г. 6 млрд долл. были большими деньгами. Кроме того, у компании было 10 млрд долл. наличных. В ее пенсионном фонде было на 9 млрд долл. больше, чем требовалось по закону. И к тому же она владела пакетом акций Hughes, стоившим 15 млрд долл. Идея Айкена была проста: купить достаточно большой пакет акций GM и заставить ее продать свой пакет акций Hughes.

В тот момент вся компания GM стоила примерно 36 млрд долл., в десять с лишним раз меньше, чем Cisco. Представьте, что вы лично могли бы купить эту компанию. За 36 млрд долл. вы бы получили компанию, имеющую 10 млрд долл. наличными. Это означает, что реально вы бы заплатили за нее только 26 млрд долл. А кроме того, вы могли бы за 15 млрд долл. продать пакет акций Hughes, так что вся компания обошлась бы вам всего в 11 млрд долл.

Вы получили бы крупнейшую корпорацию мира (производит легковые и грузовые автомобили и еще много всего другого), а плюс к этому и стоящий где-нибудь в гараже Corvette 1966 г. выпуска, на котором вы смогли бы объезжать свои владения. Заводы, недвижимость, гигантский парк оборудования… все это стало бы вашим.

А кроме того, вы бы получали еще б млрд долл. годовой прибыли. Если использовать стандартные термины инвестиционного анализа, для производственных активов крупнейшей в мире компании коэффициент Р/Е (цена акции к прибыли на акцию) составлял всего 1,83. С точки зрения владельца, вы бы вернули деньги, вложенные в покупку компании, примерно за 20 месяцев, а после этого ежегодно получали бы 6 млрд долл. прибыли. Либо за те же деньги вы могли бы купить 10% акций Cisco.

Если бы вы руководствовались лозунгами и идиотскими идеями финансовой прессы, вы бы не стали покупать GM. Это ведь компания «старой экономики». Она считалась поблекшей, неспособной к развитию. Владеть GM? В этом не было никакого шика.

Но Карл Айкен не гнался за шиком. Он получил в Принстонском университете докторскую степень по философии. В своей докторской диссертации он доказывал, что коллективное мышление непродуктивно: «В основе знания лежит только наблюдение. Рассказывая мне о чем-либо, вы должны соотнести это с чем-то, поддающимся наблюдению».

Джордж Гилдер, разумеется, не интересовался GM. Его интересовала GC (Global Crossing), и он не мог иметь большой пакет ее акций, когда их продавали по 60 долл., т.е. в 33 раза больше, чем объем продаж в расчете на одну акцию. Должно быть, он был просто вне себя от радости, когда в октябре 2001 г. у него появилась возможность купить себе сколько угодно этих акций по 50 центов за штуку. К тому времени инвесторы уже потеряли на этих акциях 99,9% вложенных денег, но это был еще не конец. Те, кто сохранил их при курсе 50 центов, потеряли еще 96% оставшихся денег, когда к концу следующего года их цена упала до 2 центов за штуку. Но не исключено, что когда-нибудь чаяния Информационной эпохи станут реальностью. И тогда неожиданно, поздно ночью, когда все разумные люди уже спят, а бодрствуют только изобретатели, террористы и подростки, по лежащим во тьме мировым оптоволоконным сетям вдруг побегут световые сигналы. И может быть, тогда акции Global Crossing взлетят до… 3 центов.

Мечтатели и прожектеры

Можете смеяться, но Гилдер, мессия Новой эпохи, все еще витал в облаках, и кто может его упрекнуть в этом? В конце концов, он не сделал ничего дурного. Как и в любой революции, настоящие беды творит небольшая группа кадровых циничных контрабандистов, которые идут вслед за своим мессией. Кто бросит камень в Гилдера (или, скажем, в Маркса) за эксцессы, допущенные его последователями?

Одним из таких практичных циников был Джек Грабмен. Он впаривал инвесторам акции, которые затем лопались. На этом траффике он сколотил неплохое состояние; в качестве аналитика телекоммуникационного сектора он зарабатывал в Salomon Smith Barney пo 20 млн долл. в год. В отличие от Гилдера он был достаточно неглуп, чтобы верить в свое дело; для него это просто была возможность избавить глупцов от лишних денег. Он не покупал акции телекоммуникационных компаний, он их продавал.

Согласно газетным сообщениям, Грабмен тесно сотрудничал с председателем Global Crossing Гэри Уинником, возможно, он консультировал его в выборе акций. Деньги - это было единственное, что их объединяло. Бывший служащий Global Crossing описывает Уинника и его дружков как «самую большую группу алчных хищников эпохи баснословных излишеств»[18].

Подобно Грабмену, Уинник делал деньги на Global Crossing, и точно так же он не покупал, а продавал акции. Когда сектор телекоммуникаций начал рушиться, он сумел ускользнуть с 730 млн долл. прежде, чем бомба взорвалась. Другим инвесторам повезло меньше: они потеряли 2,5 трлн долл. Грабмен каким-то образом забыл их предупредить, что пора избавляться от акций. Вместо этого даже весной 2001 г. он писал об «исторической возможности купить по неотразимой цене активы мирового класса, такие, как Global Crossing, которые превращаются в производственный бизнес мирового уровня». В тот день акции Global Crossing продавались по 7,68 долл. Если считать эту цену неотразимой, что же, позднее они стали абсолютно неотразимыми! Увы, после того, как компания объявила о банкротстве, Грабмен, имевший в Манхеттене полностью выплаченный особняк стоимостью 6 млн долл., просто «перестал освещать» положение на рынке акций.

Для Гилдера все это было не очень важно. Нет-нет, его действительно не в чем обвинить. Потому что он все еще вглядывается в звезды, размышляет о гигабайтах и отделывается небрежными отписками, когда перед его домом возникают кредиторы, интересуясь, за сколько его можно продать.

Но задавался ли он вопросом, почему все так вышло? Ведь он прислушивался к технологиям, и когда началась Информационная революция, он уже слышал голоса. Он убедил себя, что в лучшем мире все могло бы кончиться иначе. В конце концов, он честно нес околесицу перед огромными толпами… неплохо зарабатывая на этом: в 1997 г. 350 человек заплатили по 4000 долл. каждый за присутствие на его конференции, посвященной Телекосмосу; а за каждое выступление, которое слушали тысячи людей, он получал по 50 тыс. долл. Кроме того, в 1999 г. рекомендованный им перечень акций высокотехнологичных компаний принес 247% дохода, а к концу 2000 г. у его информационного бюллетеня было 70 тыс. подписчиков, плативших за подписку 295 долл. в год. В самый разгар бума информационных технологий одно его слово могло за день поднять курс акций на 50%.

Но потом удача отвернулась от мессии Новой эпохи. Высокотехнологические компании рушились, и люди вдруг потеряли интерес к его конференциям и к его бюллетеням, потому что их перестало заботить, сколько бит можно уместить на одной кремниевой пластинке. Что еще хуже, в январе 2002 г. пришло сообщение, что его любимая корпорация, которая, как он считал, «изменит мировую экономику», объявила о банкротстве. Гилдер задумался о превратностях судьбы: «Какое-то время дела идут сказочно хорошо, а потом вдруг наступает момент, когда ты не можешь выплатить последний миллион долларов своим партнерам, а на твой дом, оказывается, наложен арест… В течение нескольких лет подряд я лучше всех в мире угадывал растущие акции. Но в последний год, молено сказать… я был худшим в этом деле»[19]. Бедняга Джордж, такой богатый, когда все идет, как он предвидит, и полный банкрот, когда направление переменилось.

Но, по крайней мерс, к его чести (хотя не к его выгоде) гуру вложил свои деньги в то, во что верил. Он морочил голову не только инвесторам, но и себе. Он вложился во всё - в Global Crossing, в Новую эпоху, в свой издательский бизнес.

Продолжая страдать от галлюцинаций Новой эпохи, он продолжал верить в чудеса новых технологий даже после краха Nasdaq.

Позднее он выразил веру в могущество своего «телекосмоса», провозгласив, что тот «преобразует мировую экономику и все существующие политические и культурные системы» и в состоянии резко повысить производительность: «Его способность передавать любое количество информации кому угодно и куда угодно по самой ничтожной цене высвободит невообразимый пока потенциал производительности»[20].

В голове Гилдера крутилась еще более сумасбродная идея: оцифрованная информация каким-то образом может сделать всех жителей Земли богаче. Впрочем, он мыслил целиком в духе своего времени, когда гражданское общество Америки было проникнуто духом энергичного оптимизма.

Ценность информации

Cogito ergo sum («Я мыслю, следовательно, я существую») написал Рене Декарт, самый знаменитый французский философ. Высказывание вообще говоря абсурдное. Если бы Декарт помыслил, что он бурундук, он и в самом деле стал бы им? Можно потратить целую жизнь на изучение работ Декарта, но их изъян лежит прямо на поверхности: доказательство существования дано только через темное стекло разума, так что вещи всегда есть то, что ты о них думаешь. И мы, люди, не можем получить знание о них никаким иным образом. Но эгоцентричное утверждение Декарта это прямое приглашение ко всяким бедам, потому что оно льстит нашей самоуверенности и склоняет к самоубийственным поступкам.

К концу XX в. американцы преисполнились уверенности, что мир к ним благосклонен. Они, подобно Декарту, поверили, что стоит им счесть что-либо правильным, и они смогут измыслить, как это реализовать. Информационная революция шла столь же бойко, как пиво на вечеринке, и обещала не менее пьянящие последствия. По-настоящему удивительным этот мир стал после того, как капитализм американского образца одержал победу над конкурентами! В конце концов, каждый, кому хватает ума, чтобы покупать и держать акции, может разбогатеть (по крайней мере, они так думали). Разумеется, проблем не избежать, но не таких, чтобы их нельзя было продумать и найти решение.

В ходе буйной фазы великого рынка «быков» 1982 - 2000 гг. было принято считать, что многие важные вещи удастся оцифровать. Информацию саму по себе, и прежде всего оцифрованную, считали более важным ресурсом, чем нефть и пахотная земля. Ожидалось, что новые информационные технологии помогут решить ряд насущных проблем: покончить с болезнями, поднять уровень благосостояния, устранить деловые циклы и навсегда избавиться от войн. Теперь каждый должен получить доступ к самой последней информации о лечении болезней, и каждый сможет использовать Интернет, чтобы проникнуть в тайны обогащения, которые прежде строго охранялись могущественными элитами.

Бумы, крахи и рынки «медведей», как известно, возникают по причине недостатка информации. Предприниматели, как правило, производят слишком много всего. В хорошие времена они берут взаймы слишком много денег и производят слишком много товаров. А потом именно из-за того, что рынки затоварены, а долги слишком велики, наступают плохие времена. Информация устранит эти проблемы, потому что предприятия смогут строить планы на основании более точных и своевременных данных. А когда исчезнут спады деловой активности, не будет и падения доходов, исчезнут причины для рынка «медведей». А войны? Разве война не является следствием неспособности договориться? Теперь, когда люди могут подключаться к Интернету и общаться посредством этого единственного, огромного, нового, свободного рынка - разве войны не станут достоянием прошлого? Ведь теперь весь мир получит доступ к бесспорно наилучшей американской модели свободных выборов и свободной экономики. Можно не сомневаться, что все народы сложат оружие, засядут за компьютеры и займутся самым серьезным делом на свете - деланием денег!

Воображение у людей разгулялось. В своих фантазиях они рисовали себе, как крошечные нолики и единицы непрестанно маршируют вперед в условиях вечного мира, постоянно растущего процветания и неуклонно увеличивающегося удовлетворения. Именно этого всегда хотели люди; нет сомнений, что новейшие информационные технологии помогут им достичь желаемого.

Были, разумеется, и теоретические проблемы. А что если взять самый мощный компьютер, загрузить в него самые полные базы данных, да и поставить его перед самым умным афинянином времен Платона? Ну и какая бы ему была от этого польза? Понял бы он, что оказалось перед ним? А вообразите Наполеона, изнывающего от сомнений в своем шатре? Можете сообщить ему цену на зерно в Нью-Йорке или число атомов в кубическом сантиметре коньяка, что за польза ему от этого? С таким же успехом можно было бы доставить ему тюбик с солнцезащитным кремом. Вне контекста любая информация бесполезна.

Информация бесполезна не только тогда, когда она не нужна или вырвана из контекста, но и когда ее слишком много, потому что в этом случае приходится ее сортировать, направлять по другому адресу или выбрасывать. Есть такая поговорка: анализ парализует. В любой конкретной ситуации можно собрать бесконечный объем информации, относящийся к ней. Любые сведения могут оказаться полезными и важными. Но время ограничено.

Наполеон отлично знал, что не может ждать, пока к нему стекутся все сведения. Он не мог себе позволить заниматься взвешиванием каждой крупицы информации, чтобы выявить оптимальное решение. Подобно любому генералу, да и любому человеку вообще, он был вынужден действовать на основе неполной информации, пытаясь угадать, что па самом деле необходимо знать, и надеясь на то, что он это знает. Каждая крупица информации сверх того, что было ему действительно необходимо, представляла собой издержки, и, потенциально, очень высокие. Потому что каждая крупица дополнительной информации означала задержку; ему приходилось оценивать достоверность и значимость этой информации, принимать решение - использовать ее или проигнорировать.

Граффити в Интернете

Военная история дает много примеров решающей роли достоверности и полноты информации. В середине Второй мировой войны союзники нарядили труп в форму офицера британской армии. В офицерскую сумку они положили планы нападения на гитлеровские армии в Европе. Целью всей затеи было обмануть Гитлера относительно намерений союзников. Затем тело бросили в море с таким расчетом, чтобы его прибило к берегу, где его найдут немцы. Кроме того, Гитлер был уверен, что располагает в Англии сетью шпионов, которые смогут вовремя его предупредить о вторжении в Европу. Но почти все эти шпионы были раскрыты и теперь, работая на англичан, скармливали нацистскому руководству ложную информацию. Таким образом, получаемая Гитлером информация была хуже, чем полное ее отсутствие. Она была недостоверна. Чем больше было информации, тем хуже становилось положение немцев.

Солженицын рассказывает, как во время Первой мировой войны говорящие на немецком языке офицеры русской армии, пруссаки по происхождению, составляли приказы и диспозиции сражений на немецком. Эти документы нередко попадали в руки немцев, которые легко их прочитывали, зато в русских частях, для которых они были предназначены, их часто не могли прочесть. (У Солженицына есть рассказ о том, как незашифрованные радиограммы нередко перехватывались немцами и, естественно, легко прочитывались.) У нас в ходе Гражданской войны планы генерала Ли попали к янки из-за того, что офицер-южанин завернул в черновики сигары, а те попали в руки северян.

У военных подразделение, занимающееся сбором информации и отделением фактов от вымыслов, называется «интеллектуальной (разведывательной) службой» (intelligence units). Просеивание информации это трудная работа, и чем больше объем информации, в том числе ложной, тем труднее выбрать полезные сведения. Сегодня Интернет, задуманный как средство общения, распространяет почти бесконечное число фактов и вымыслов. Отделить одно от другого - это нелегкая задача («интеллектуальная» в военном смысле).

В Интернете информация бесплатна, но она нередко оказывается разорительно дорогой. Стоило возникнуть Интернету, как мошенники приспособились использовать его для обмана инвесторов. Типична схема, использованная студентами Джорджтаунской юридической школы, которые покупали акции малоизвестной компании, а затем через Интернет распускали ложные слухи для увеличения курса акций. Сделать это было легче, чем обмануть вермахт. Достаточно только объявить о каких-то сногсшибательных новостях, новых контрактах, слухах о слиянии, о новой технологии, да о чем угодно. Главное - возбудить интерес, заставить людей говорить о компании. После чего якобы разумные «инвесторы», основываясь на рекомендациях людей, которых они не знали, опираясь на информацию, пришедшую из неизвестного источника, достоверность которой они не могли проверить, спешили купить акции, о которых они не имели совершенно никакого представления.

Адвокат, защищавший в суде одного из этих Джорджтаунских манипуляторов, упирал на то, что с помощью Интернета никого нельзя обмануть, потому что ведь сообщения в Интернете - это всего лишь граффити, лишенные информационного содержания и представляющие собой акт искусства. Адвокат настаивал, что его клиент использовал Интернет, как авторы граффити используют стены общественных зданий, или, вернее, как собака использует ствол дерева. Можно говорить о загрязнении среды, даже о вандализме, но никакой серьезный человек не может отнестись к этому как к серьезной информации. Но здесь дрянная жизнь имитирует дрянное искусство. Организация искусственных подъемов и падений акций при помощи Интернета оказывается делом весьма эффективным. Художникам интернет-граффити хватало нескольких часов, чтобы с прибылью продать свои акции.

Информация может быть дешевой, но знание стоит дорого. Чтобы научиться чему-либо, нужно время. Чтобы овладеть мастерством, может понадобиться вся жизнь, даже если речь идет о таких элементарных умениях, как искусство столяра или садовника. А Интернет не делает нашу жизнь длиннее. Напротив, он сделал время еще более дефицитным. Герберт Саймон, лауреат Нобелевской премии по экономике за 1978 г., объясняет это следующим образом: «В мире, где самым дефицитным ресурсом является внимание, информация может оказаться непозволительной роскошью, поскольку способна, отвлекая от более важного, привлекать внимание к тому, что менее важно»[21].

Интернет-инвесторы воспринимают каждую цифру так, как будто она имеет ценность. На деле, очень немногие из них действительно важны. Многие же не только ничего не стоят, но имеют существенную отрицательную ценность, поскольку лишают мудрости и знания того, кто их воспринимает всерьез.

К концу XX столетия Америка страдала от избытка информации. По словам одного комментатора, «американцы сегодня буквально тонут в информации… мы барахтаемся в безбрежном океане данных, поставляемых через Интернет, круглосуточные новостные телеканалы, электронную почту, голосовую почту, факсы, пейджеры, сотовые телефоны, а также ноток газет, журналов, книг, ну, и так далее».

Он считает «избыток информации» серьезной помехой для эффективного труда, поскольку средний работник более половины рабочего времени тратит на обработку документов. Между тем за 1980-е годы расход бумаги на одного занятого утроился (до 1800 фунтов в год), а объем «третьестепенной корреспонденции» увеличивался в 13 раз быстрее, чем рост населения. Сегодня средний служащий ежедневно тратит часы на чтение электронных писем и составление ответов, и это без учета факсов, телефонных звонков и пр. Первоначально электронная почта была истинным благом, но сегодня это настоящее проклятие для тех, кто ежедневно получает огромный объем посланий «Для сведения» и т.п.[22]

В 1997 г. писатель Дэвид Шенк отметил, что «избыток информации порождает стрессы и ложные мнения». Шенк приходит к выводу, что постоянный переизбыток данных просто «ослабляет наше внимание» и «делает нас невосприимчивыми ко всему, что не сбивает с ног и не хватает за горло».

Две любовницы не обязательно лучше, чем одна. Двойной обед не всегда лучше обычного. Предполагалось, что с информацией дело обстоит иначе. Чем ее больше, тем человек богаче и умнее. Но в 2001 г. люди как будто не стали обладать более блестящим умом, чем до наступления Информационной эпохи. Большинство фильмов не лучше тех, что снимались в 1950-1960-е годы; искусство стало более гротескным; редакционные колонки в Herald Tribune как обычно абсурдны; а решения инвесторов кажутся все более нелепыми. Более того, рынки ведут себя весьма причудливо, поскольку в то время, как все толковали о преимуществах Информационной эпохи, наибольшую выгоду, увы и ах, получили, похоже, самые невежественные.

Надежный совет

Подтверждением является разговор, услышанный как-то ночью в восьмом вагоне экспресса Eurostar.

Мы ехали из Лондона в Париж и читали Алана Абельсона в Bar ron's, когда в вагон вошли двое мужчин и сели недалеко от нас. Неброская одежда. Около 45 лет. Американцы. Такой тип людей обычно руководит магазинами электроники. Их можно встретить с друзьями на матчах Суперкубка. Один из них достал из кармана швейцарский армейский нож, размером с бензопилу, и открыл им коробочку. Извлек из нее новые часы и надел их - жуткая штука, что-то вроде летающей тарелки, приземлившейся к нему на руку. Вскоре к ним присоединился третий мужчина, слишком туго подпоясанный ремнем.

- Ого! - вскрикнул один, просматривая курсы акций в USA Today, - ты смотри-ка… я купил эту компанию месяц назад. Теперь она подскочила до 47.

- У меня есть друг, который кое-что о ней знает. Они собираются объявить о слиянии или что-то в этом роде. Курс должен подняться до 70 или 75.

- А что за компания? - спросил тот, что слишком туго затянулся ремнем.

- e-Plus, кажись. Там, наверное, дефис: e-Plus. Биржевой код акций PLUS.

- А чем она занимается?

- Не знаю… компьютеры или что-то в этом роде. Но на этих акциях я уже срубил 1700 долл.

- А мне почему не рассказал? Не люблю упускать такие куски. Как, ты сказал, ее обозначают?

- P-L-U-S.

Он тут же (мы ничего не придумываем) достает мобильный телефон.

- Ленни? Привет, я звоню из Франции. - Заметьте, мы пока еще на территории Англии, - Ну да, я в поезде. Хорошо меня слышишь? Слушай, я хочу, чтобы ты взял для меня акции. Называются e-Plus… Нет, я не знаю, чем они занимаются… какие-то технологии. - Повернувшись к приятелю. - Он говорит, что никогда о них не слышал. - Потом опять в телефонную трубку. - Ладно… слушай, мой приятель говорит, что они собираются заявить о чем-то или что-то такое… Купи мне 20 акций. Цена должна быть в районе 47 долл. Они будут расти до 75 долл. Ладно… Нет, я во Франции… так что до следующей недели чек прислать не смогу. Только 20 акций, хорошо?

Оскар Уайльд жаловался на людей, которые знают «всему цену, но ничего не ценят». В наш век информации эти ребята были невежественны во всем, кроме цен. Показатели компании, ее планы, положение в отрасли, руководство, прошлые достижения и амбиции - обо всем этом они знали столько же, как о технологии изготовления колбасы или правилах регистрации избирателей в отдаленной галактике.

То, чем они занимались, не было инвестированием. Для них это была забава. Они вели себя, как бабуины на приеме в Букингемском дворце. Разбрасывали еду. Смеялись. Играли. Богатели. Никакого представления о правилах. Ни малейших познаний в истории. Полное неведение относительно рисков. Для них инвестирование было игрой. И благодаря полному невежеству они выигрывали.

Была ли компания е-Plus прибыльной? Действительно ли она занималась серьезным бизнесом? Не обременяйте себя сбором сведений о ней. Скорее всего, это была пустышка. Если бы вы навели справки, сразу бы поняли, что это не для вас. Чем больше вы б о ней узнали, тем меньше горели бы желанием покупать ее акции. А не купив их, вы не стали бы богаче.

Для такого рода игры с акциями лучше не иметь информации, и уж подавно лучше не иметь знаний, а тем более - мудрости, представляющей собой дистиллят знаний. Для такого рода спекуляций лучше быть практически невежественным. И при этом - совершенно безответственным.

Лозунгом Новой эпохи была формула «Информация = Богатство». Считалось, что информация является капиталом эпохи. Из этой формулы следовало, что «Невежество = Бедность». Но инвестиционный рынок конца 1990-х годов доказал, что верно как раз обратное: именно определенного рода невежество обеспечивало внушительную прибыль на рынке акций. «Невежество = Богатство», а в то же время «Информация = Богатство», откуда можно считать доказанным то, о чем мы уже догадались: «Информация = Невежество».

Захлебываясь фактами, ослепленные деталями, с головой заваленные бесконечными сведениями и парализованные бесконечным анализом, мы тупеем благодаря информации.

А возможно, что и беднеем. Информационная инфляция обесценивает каждый отдельный факт, делает его столь же ничего не стоящим, как немецкая марка в начале 1920-х годов. Эта инфляция, как и любая другая, съедает наше богатство. И подобно деньгам в период инфляции, обесцениваются информация, знания, мудрость и рассудительность, накапливавшиеся за долгие годы и руководящие нашими инвестиционными решениями.

Притягательность толпы

Избыток информации оглупляет еще одним занятным образом. Люди делаются невосприимчивы к наблюдаемым ими деталям и нюансам.

Обработка информации требует времени и усилий. Чем больше вы этим занимаетесь, тем охотнее будете прибегать к упрощенным решениям. Популярные интерпретации - это замена внимательного наблюдения и размышления. Иными словами, вместо того, чтобы самостоятельно разбираться в проблемах, люди начинают все чаще обращаться к коллективному мышлению. Поскольку с избыточной информацией совладать невозможно, место индивидуального мышления занимают расхожие мнения. Например, не имея сил самостоятельно разобраться в данных, поставляемых Уолл-стрит, люди вынуждены использовать обзоры, предоставляемые CNBC или Loins Rukeyser.

Информационная эпоха претендовала на то, что появление кремниевых микросхем и Всемирной паутины внезапно раскрыло ценность информации. На самом-то деле на протяжении последних 200 лет количество доступной людям информации постепенно увеличивалось благодаря появлению новых технологий и новых материалов: телеграфа, телефона, телетайпа, радио, телевидения, факса, французской информационной сети Minitel/Teletel и дешевого высокопроизводительного типографского оборудования. В XX в. человек располагал намного большим количеством всевозможной информации, чем в XVIII в.

Можно ли считать простым совпадением, что массовое мышление появилось одновременно с массовыми средствами информации… или что массовое мышление порождает и свои собственные последствия?

2

Прогресс, способность к совершенствованию и конец истории

Mundus vult decipi, ergo decipiatur.

Мир хочет быть одураченным, так будем его дурачить.

Латинская пословица

Летом 1989 г. Фрэнсис Фукуяма опубликовал в National Interest наделавшее много шума эссе «Конец истории?» { The End of History ?). Документ совершенно замечательный, потому что редко кому удавалось сделать столько ошибок в столь коротком тексте. Фукуяма рассматривает всю историю как движение к демократии и капитализму. Он был уверен, что крушение коммунизма означает торжество этих принципов, а значит - история умерла.

Фукуяме победа либерального потребительского капитализма представлялась настолько полной и окончательной, что он не мог даже представить сколько-нибудь серьезные угрозы существованию этой системы. «То, чему мы, судя по всему, является свидетелями, это не конец холодной войны, - писал он, - а конец истории как таковой, т.е. конец идеологической эволюции человечества, и универсализация западной либеральной демократии как конечной формы организации общества».

Одни, должно быть, подумали, что он шутит, но другие восприняли его всерьез. Ведь идея, что вся история представляла собой движение к демократической форме правления и к торжеству западных материалистических ценностей, представлялась неопровержимой. Демократический консьюмеризм получил такое широкое признание, что перестал замечаться как особая идея. Интеллектуалы еще могут спорить о ней и обсуждать детали, но для большинства жителей развитых стран, (и для многих в развивающихся) американская модель демократического правления и капиталистической экономики перестала восприниматься как идея или идеал - в ней стали видеть естественный и непреложный порядок вещей. К концу XX в. это стало таким же непременным фактом, как рост курса акций и процветания. Люди говорили себе, что они живут, бесспорно, в лучшем из возможных миров и что сюда их привела сама история. Теперь история должна остановиться, потому что разве мы не достигли конечного пункта развития? Более того, страны Запада и Япония уже пребывают за пределами истории, потому что, согласно Фукуяме, никакая политическая или экономическая эволюция здесь уже невозможна.

Мыслитель сделал вывод, что конец истории будет «очень печальным временем». Он описывает жизнь в постисторическом мире: «Борьба за признание, готовность рискнуть собственной жизнью во имя совершенно абстрактной цели, мировая идеологическая борьба, которая требовала проявления отваги, мужества, воображения и идеализма, будут заменены экономическим расчетом, бесконечным решением технических проблем, заботой об окружающей среде и удовлетворением утонченных потребительских запросов. В постисторический период не будет ни искусства, ни философии, а только нескончаемый уход за музеем истории человечества».

Было ли это шуткой или нет, но в любом случае трудно удержаться от смеха. В 1989 г. этот простак наивно вообразил, что мир уже достиг такого совершенства, что бессмысленно хлопотать о том, чтобы сделать жизнь лучше - все и так лучше некуда! Но прошло чуть более десяти лет, и история внезапно ожила. Лопнули два гигантских финансовых пузыря, а Америка испытала самую ужасную террористическую атаку в своей истории.

Фукуяма может утешиться. На рынках, так же, как и в политике и на войне, люди время от времени слегка сходят с ума. В истории полно примеров войн, революций, бумов, кризисов, пузырей. Именно растущее участие масс, которое он счел фактором остановки истории, является главным источником ее энергии. Историю не делают изолированные люди. Для этого они сбиваются в толпу. Чем больше и сплоченнее толпы и чем крепче их вера в то, что им удалось достичь некоего совершенства, тем больше их влияние на историю. Толпы кидаются от одного популярного мифа к другому. Демократический потребительский капитализм вряд ли является концом процесса, это просто последняя мода.

В этой главе мы будем глазеть на историю, как толпа на вскрытие трупа. Нам любопытно посмотреть, как устроен лежащий на столе человек… и очень хочется знать, что будут делать его наследники.

Кто творит историю

История не сообщает нам, что чувствовали 5000 или около того норманнов в 1066 г., когда перед ними возникло побережье Англии; мы не знаем, что они ели па завтрак, и как обходились без них и тот день их жены и дочери. История не донесла до нас, как крестьяне в Тонкарвилле заговаривали теленка, у которого голова росла не в ту сторону, или сердечные слова, сказанные священником старухе во дворе церкви. Мы даже не знаем о том, как купец заметил, что его торговля оскудела с уходом рыцарей, и как он сумел поправить дела, перебравшись в Париж, чтобы сбывать ткани, привозимые из Голландии.

Вместо этого история привлекает наше внимание исключительно к событиям в самой Англии, где небольшой отряд воинов высадился на берег для боя. Их предприятие казалось совершенно безнадежным. Каким образом столь малая армия может надеяться, что хотя бы избежит уничтожения, не говоря уж о покорении целого народа? Но это и есть история… повесть о подобных примечательных военных кампаниях, о битвах, революциях, восстаниях, народных движениях, обо всем, что предположительно способствовало прогрессу человечества, обо всех якобы «хороших вещах». Потому что где бы мы были без всего этого? Никто не знает. А что если бы норманны остались дома? Что если бы они предпочли возделывать свои тюля, повышать урожай злаков, строить красивые здания и ласкать своих жен и детей? Стал бы мир от этого хуже? Неизвестно.

Однако на рынках, как и в политике, историю делают не портной, булочник или капиталист, занимающиеся каждый своим делом. Историю делают толпы портных, булочников и капиталистов, принявшихся за что-то, что далеко выходит за пределы понимания каждого из них, и что обычно является делом абсурдным и зачастую фатальным.

События XX в. были добрее к американцам, чем к их европейским кузенам. Американцы участвовали в главных войнах столетия, но их потери были существенно меньше, чем у других воюющих держав. В Первую мировую войну Франция потеряла почти 6 млн человек, США - 116 516. Во Второй мировой войне США потеряли 405 399 человек, а СССР - более 21 млн (включая жертвы среди гражданского населения). Ни один американский город не был разрушен. Не было значительных жертв среди мирного населения. Американская промышленность не была разрушена, как промышленность Германии и Японии, а, напротив, в конце войны была более мощной, чем в начале.

Таким образом, не разум сформировал веру американцев в прогресс, а… опыт. После столь длительного периода явного прогресса (прерванного лишь несколькими кварталами отрицательного экономического роста во время Великой депрессии) американцы к концу XX столетия уверовали, что прогресс - это в порядке вещей, и что достигнутый ими уровень технологического и организационного совершенства делает прогресс более быстрым, чем когда-либо в прошлом. И даже более того: многие из них думали, что временные заминки и краткие периоды регресса, испытанные страной после Второй мировой войны, преодолены и больше не повторятся. Мыслящие американцы объясняли это гигантское продвижение вперед не милостью Божьей и не благосклонностью природы, а собственной одаренностью.

К тому времени, когда достигли зрелости самые старшие бэби-бумеры[23] (конец 1990-х годов), прогресс начал казаться чем-то простым, логичным и даже неизбежным. Американцы начали чувствовать себя господами экономического цикла, технологий, планеты.

Мифы прогресса

В 1959 г. в колхозе близ Львова Ярослав Чиж установил рекорд: за 5 часов 36 минут он разделал борова, превратив его в 100 кг мяса - все равно что пробежать милю за 4 минуты. Может показаться, что это не так уж быстро, но в Америке на ту же работу тратили на час больше.

Эпоха коммунизма началась сразу после изобретения телеграфа, и он оставался влиятельным после того, как повсеместными стали радио, телефон и телевизор. Но, как мы увидим, информация не защищает от преувеличений и мифов. Г-н Чиж, например, не был одинок в своей вере, что может так замечательно повысить производительность. На самом деле, согласно одному из коммунистических мифов, рост производительности должен был быть быстрым и непрерывным. Эта идея не основывалась па каком-либо опыте. Она вытекала из теории.

Подобно интернет-инвесторам, отцы-основатели коммунизма верили, что новая эпоха уже наступила. 17 марта 1883 г., выступая на похоронах Маркса на Хайгейтском кладбище, Энгельс почтил его титулом «Дарвина» экономической истории. Подобно тому, как Дарвин открыл ключевые законы эволюции природного мира, сказал Энгельс, Маркс открыл законы, направляющие ход экономической и политической истории. Эти законы, вроде закона «прибавочной стоимости», на который опиралась марксистская критика капитализма, были совсем не законами, а просто, по характеристике Пола Джонсона[24], претенциозными obiter dictum [25]. Но они послужили основой многих мифов, населявших сказочный мир коммунистического общества.

Миф детерминизма, например, означал, что все уже было предрешено в соответствии с описанными Марксом принципами. Миф прогресса, в соответствии с которым жизненные условия должны были улучшаться год от года, был опровергнут практикой коммунистического строительства. Миф марксистской новой эпохи утверждал, что весь мир будет воссоздан заново, причем не Богом и не природой, а волей человечества, следующего рациональным научным концепциям исторического детерминизма. Наконец, существовал еще миф о новом человеке. Марксистский новый человек, освобожденный от традиционных жестких ограничений, должен был стать совершенно другим существом. Например, его деятельность не будет связана мотивом прибыли. Ему не придется заботиться о накоплении богатства или о благосостоянии своей семьи, потому что все его материальные нужды будут обеспечены коллективным достоянием.

При всей иррациональности этих идей они были взяты на вооружение и с энтузиазмом поддерживались всевозможными деспотами и сумасшедшими XX столетия. О них не только бесконечно спорили в парижских кафе, но даже положили в основание совершенно надуманного мира.

Советские вожди, например, не видели причин (совершенно как интернет-инвесторы) для сохранения существовавших в прошлом ограничений темпов роста. Они думали, что при отсутствии частной собственности и частных предприятий можно будет не беспокоиться о циклических спадах.

Коммунистические проектировки роста стали показателями (иллюзорными) действительного роста: утверждали, что с 1913 по 1959 г. экономика СССР выросла в 36 раз. А в США за тот же период, например, она выросла только в 4 раза. Советские вожди предсказывали, что через 10 - 20 лет объем производства в СССР станет больше, чем в США.

Но даже такие темпы роста показались вялыми северокорейскому диктатору Ким Ир Сену. Если можно законом определять темпы экономического роста, рассудил он в 1969 г., чего ради ограничиваться 15%? В работе «О некоторых теоретических проблемах социалистической экономики» он провозгласил, что не существует факторов, способных замедлить темп роста социалистической экономики, а значит, можно поддерживать ежегодные темпы роста на уровне 30 - 40%. 30 лет спустя миллионы северокорейцев страдали от голода.

Киму следовало бы обратить внимание па то, как подходил к решению проблем сельского хозяйства его коллега по галлюцинациям, румынский лидер Чаушеску. Тот постановил, что его страна должна стать «лидером мирового сельского хозяйства». Он добился этого самым простым и прямолинейным образом: умножил на четыре урожайность с гектара. Согласно марксистскому мифу, колхозы должны были быть намного более производительными, чем старомодные частные хозяйства. Так что Чаушеску реализовал миф в духе самой мифологии - мифически.

Даже сами коммунистические лидеры были мифическими фигурами: г-н Джугашвили, не слишком одаренный семинарист и страстный поклонник Новой эпохи, стал «человеком из стали», Иосифом Сталиным. Ким Ир Сен сделал из себя некое божество и стал объектом поклонения для своего нищего народа.

Поражает то, с какой готовностью люди верили в подобные мифы. Американские экономисты подсчитали, что растущая экономика СССР уже составляет 50 - 60% от экономики США и продолжает расти. Несколько десятилетий СССР считался второй экономической державой мира. Но все это было ложью. Советский Союз и Северная Корея не богатели, а нищали. Производительность труда в них не росла, а падала.

Прогресс, обращенный вспять

В науке и технике ошибки способствуют росту знаний: технологии, подобно коэффициентам в актуарных таблицах, могут со временем складываться и накапливаться. Но в любви, финансах и во всем остальном люди снова и снова повторяют старые ошибки. Люди повторяют любые древние безумства, как только память о них порастает мхом забвения. Точно так же человечество использует технологии - ради прибыли, войны или даже для повышения уровня жизни - следуя глубинным циклам человеческого сердца, которое от самоуверенности алкоголика после первой рюмки сменяется падением в пучину страха и неуверенности, когда наступает время протрезвления.

«Прогресс» не есть нечто данное. Помимо циклов алчности и страха, уверенности и отчаяния существуют и другие события, не подвластные человеческим желаниям и возможностям. Когда в 476 г. рухнула Римская империя, никто в Европе не хотел стать беднее. Генетически население осталось прежним, люди не стали менее разумными, менее способными к развитию технологий, они ценили комфорт не меньше прежних поколений. И тем не менее технический и материальный прогресс остановился почти на тысячу лет. Как утверждают историки, вместо порядка, создававшего условия для труда и процветания, воцарились хаос и нищета. Кто хотел таких изменений? Почему люди допустили это? Почему они ничего не предпринимали, видя, как падает уровень жизни? Ведь, казалось бы, государственные чиновники могли выработать новую политику, чтобы восстановить порядок?

Точно так же, в 1914 г., с началом Первой мировой войны, мир, вопреки урокам войн XIX столетия, еще раз вступил на дорогу бедствий.

С военной точки зрения, война, по существу, была «выиграна» Францией в первой битве на Марне в сентябре 1914 г. Французы понесли поражение немецкой армии и заставили ее отступить па позиции, не слишком далеко отстоящие от тех, с которых она начала наступление. Подобно многим другим сражениям, битва на Марне, в которой погибло около 512 733 человек, только подчеркнула бессмысленность войны. Выигрыш, за который пришлось отдать столько жизней, был совершенно ничтожен.

Несмотря на это, «великая война» продолжалась еще четыре года. К 1916 г. бессмысленность этой бойни стала настолько очевидной, что французы были на грани мятежа. Солдаты по обе стороны фронта, не видя смысла в продолжении этого кровопролития, нередко договаривались друг с другом о прекращении огня. Старшим офицерам приходилось постоянно следить за тем, чтобы их солдаты не прекращали убивать друг друга. Когда обе стороны безнадежно завязли в окопной войне, где ни одна из них не имела ни решающих преимуществ, ни даже обоснованных военных целей, здравомыслящие люди могли бы решить, что с них довольно. Даже сегодня немногие способны предложить приемлемое объяснение того, почему народы ввязались в войну, чего они хотели достичь и почему не прекратили сражаться, когда стало ясно, что это провальная затея. Это была самая расточительная война в истории человечества, в которой более 31 млн человек были убиты, ранены или пропали без вести.

К тому же, в обычном смысле, это была не настоящая война, потому что ни одна из сторон не могла в ней ничего приобрести, да никто ничего и не приобрел.

Полет фантазии

Всего лишь за два десятилетия до этого, в начале XX в., царил дух оптимизма:

В начале XX в. род людской оповестили, что теперь люди смогут делать машины, летающие по воздуху. Неизмеримо расширились перспективы и горизонты человечества, и новые идеи появлялись с. невероятной скоростью.

Уинстон Черчилль

В самом начале нового столетия, 17 декабря 1903 г., братья Орвилл и Уилбур Райт продемонстрировали, что вожделенная мечта о путешествиях по воздуху стала реальностью. На ветреных лугах Северной Каролины впервые в истории самолет оторвался от земли и полетел.

К 1919 г. в конструировании и производстве самолетов и танков был достигнут значительный прогресс. Стало ли от этого положение человечества лучше или хуже, чем в 1914 г.? Вряд ли можно дать положительный ответ с учетом опустошения, произведенного Первой мировой войной. Перед авиацией открывались большие перспективы. Самолеты оказались очень полезны, но всего через пару десятилетий, во время Второй мировой войны, они послужили целям еще более яростного разрушения, бомбы сыпались на Лондон, был даже поврежден командный бункер Черчилля.

«Мы принимали почти за данность, что наука будет для нас и впредь источником всяческих благ, - объяснил Черчилль. По это не сопровождалось соответствующим ростом самого человека, будь то умственное или моральное возвышение. Его мозги не стали лучше, хотя работать им приходится напряженнее… Кодексы чести, морали и поведения, разделяемая сотнями миллионов страстная приверженность принципам свободы и правосудия для нас намного ценнее всего, что могут дать любые научные открытия». Человек настолько уверился в своей непогрешимости, заключает Черчилль, что «пока он лелеял иллюзию своей растущей власти над миром и ликовал по поводу новых уловок, он стал игрушкой, а теперь и жертвой всевозможных волнений и течений, вихрей и торнадо, по отношению к которым он оказался таким беспомощным, каким не бывал уже долгое время».

К концу Первой мировой войны погибло почти 8 млн человек, более 21 млн было ранено и почти 2 млн пропало без вести[26], по это было лишь начало. XX в. только начинался.

Резня в промышленных масштабах

До Французской революции и индустриализации войны носили более локальный характер. Армии отправлялись в поход на короткое время, обычно на летние месяцы, когда дороги были проходимы, а время уборки урожая еще не наступило. Они творили свои бесчинства и возвращались домой. Массовые войны были редки. В вооруженных конфликтах участвовали лишь те, чья жизнь и земли были под угрозой, например, со стороны восточных варваров. Чаще имели место локальные стычки, скажем, один монарх против другого, во главе сравнительно небольшого числа наемных солдат. В 1066 г. Вильгельм Завоеватель (до того известный как Вильгельм Ублюдок) завоевал Англию с отрядом примерно в 5000 человек.

В XX в. войны, наоборот, стали массовыми. Даже гражданские лица были призваны на военную службу, чтобы выполнять вспомогательные функции. Во время Второй мировой войны американских женщин призвали на предприятия авиационной промышленности, чтобы заменить ушедших в армию мужчин. Мобилизация охватывала все население, и эти войны оказались более дорогостоящими, в плане денег и человеческих жизней, чем любые войны в прежние времена, и это несмотря на то что единственной целью этих войн было разрушение.

Почему такие войны были характерны для XX в., но не для более ранних времен? Мы предлагаем два объяснения. Первое стандартно: никогда прежде не была возможна жестокость в таких масштабах. Чтобы вести войны с промышленным размахом, потребовалась поддержка промышленности, опирающейся на постоянно обновляющиеся технологии. Второе объяснение: никогда прежде столь большое число людей не могло одновременно разделять столь много дрянных идей. Благодаря развитию средств связи люди устремились к коллективистским идеям, как мошкара на пламя. Они начинали вторить всякой бессмыслице и делали свою жизнь жалкой посредством войн и мятежей, которые не улучшали их благосостояние, а всего лишь помогали отвлечься от личных проблем.

Интернет вовсе не был таким уж революционным явлением, как воображали пророки Новой эпохи. В последние 200 лет стоимость средств связи непрерывно падала - от телеграфа к телефону, радио, телевидению и любительской радиосвязи. В сочетании с дешевой прессой все это увеличивало доступность информации почти для каждого, но одновременно облегчалось возникновение огромных толп и финансовых пузырей. В начале XX в. железные дороги, телеграф и популярные газеты сделали возможными самые большие и дорогостоящие войны в человеческой истории, в которых участвовало больше людей, чем когда-либо прежде. К концу столетия Интернет и телевидение сделали возможными самые гигантские финансовые пузыри в истории, также отличавшиеся небывалым числом участников.

Исторические оптимисты

«В мире все еще много плохого, но жизнь постоянно улучшается. Так или иначе, со временем трудности преодолеваются через новые возможности», написал в 2001 г. Портер Степсберри в летнем выпуске своего бюллетеня[27]. Тем самым он обозначил свою принадлежность к большой группе исторических оптимистов, технофилов и Истинно верующих в свободный рынок, таких, как Джордж Гилдер, Пол О'Нил, Джеймс Глассмеп, Лоренс Кудлоу, Майкл Мэрфи и почти все остальные благонамеренные республиканцы и демократы Запада. Все они убеждены, что поступательное движение прогресса неизбежно и неостановимо.

«Большинство людей сегодня богаче, чем 100 лет назад»[28], пишет Степсберри. И сегодня они живут дольше. Это выглядит достаточно убедительным доказательством. Нет сомнений, что в будущем люди будут жить еще богаче и дольше, не так ли? Может, да, а может, и нет. Может быть, Господь шепнул на ухо Степсберри о Своих планах. А может, и нет.

В конце XIX в., как и в конце XX в., тоже казалось, что прогресс неизбежен. Люди ожидали, что прогресс охватит все стороны жизни. Мировая экономика процветала. Промышленная революция шпарила па полном газу, и ее дымный выхлоп разносился по всему миру. Из Парижа до Москвы уже можно было добраться со всеми удобствами на поезде. Лондонец мог выписывать свои ароматизированный чай прямо с Востока, а ковер - из Стамбула. Можно ли было усомниться, что это изобилие новых товаров, свободных рынков и просвещенного политического руководства - - будет длиться и впредь?

К концу XIX в. в странах Запада было искоренено рабство и вышло из употребления применение пыток (по крайней мере открытое). Belle Epoque[29] достигла апогея, и казалось, что личная безопасность повышается, манеры и искусства совершенствуются. Более того, в Европе уже почти 30 лет не было больших войн, и распространилось убеждение, что войны остались в прошлом, что в будущем им нет места.

Но всего через несколько лет началось движение вспять, наступила эпоха самых кровопролитных и варварских войн в истории. За 1914-1918 гг. Франция потеряла 20% молодых мужчин призывного возраста, а ведь столетие только начиналось! С 1914 по 1945 г. почти без передышки люди с невиданным размахом стреляли друг в друга, пытали, убивали, взрывали, травили газами и морили голодом себе подобных.

XX век оказался, по выражению Бжезинского, периодом «мегаубийств», жертвой которых стало почти 187 млн человек. К 1945 г. экономики почти всех крупных стран мира, кроме США, были разрушены. Япония, СССР и Германия лежали в руинах. Разрушения во Франции и Британии были незначительны, по их промышленность была переориентирована исключительно на военные нужды. Что еще хуже, обе страны оказались в руках социалистов и профсоюзов, которые настолько замедлили процесс восстановления народного хозяйства, что обе страны вскоре отстали от своих побежденных врагов - от Германии и Японии. Ни моральный, ни материальный прогресс нельзя считать гарантированным.

Резня в Нанкине

Как к этому ни относись, но миром до сих пор правят чувства: он полон греха и печали, бури и натиска, безумия и гостеприимства. История этого мира, по словам Вольтера, являет собой «собрание преступлений, глупостей и злоключений» человечества. В историю вошло то, что японская императорская армия сотворила 13 декабря 1937 г. За шесть недель сверхурочных дьявол перекрыл прежние рекорды чудовищности: 377 000 убитых.

Жертвы не были солдатами вермахта или Красной Армии. Это были мужчины, женщины и дети всех возрастов, партий и сословий. Демократы. Католики. Конфуцианцы. Каменщики… Все они сделали одинаковую ошибку - они оказались не в то время и не в том месте. Эти люди погибли не иод бомбами не разбирающих жертв воздушных налетов, как 60 000 погибших в Дрездене и 200 000 в Хиросиме и Нагасаки. Они не стали жертвами методической машины уничтожения, созданной нацистами и большевиками. Нет, их убивали поодиночке или небольшими группами, после пыток и унижений, заставив пройти через все страдания, которые смогли измыслить убийцы.

Бойня. Варварство. Зверство. Это трудно описать словами.

Когда римские легионы разрушили Карфаген, они отняли жизни примерно 150 000 человек. Тамерлан в 1398 г. убил в Дели 100 000 человек. В 1400 г. он строил в Сирин башни из черепов. Но происходившее тогда не было запечатлено на фото и кинопленке. Фотографии в книге Айрис Чань «Резня в Нанкине» {The Rape of Nanking) являются свидетельством против тех, кто верил в неизбежность нравственного прогресса[30]. Все это произошло через сто с лишним лет после публикации Декларации прав человека и гражданина. Прошло уже почти два тысячелетия после рождения Христа. Во всех главных религиях был провозглашен запрет на убийство. Конечно, жертвы должны были приветствовать убийство как избавление от мучений, подобно исполнению контракта «стоп-лосс» на «медвежьем» рынке[31].

Японское общество принадлежит к числу наиболее законопослушных и учтивых. Но и здесь время от времени случаются вспышки злодейства. Ни одна нация, ни один народ не защищены от этого.

Слезы папаши Траппа

Тот, кто верит в способность человека к совершенствованию, должен объяснить многое. Потому что никогда в прошлом люди не проявляли такой ущербности, как на памяти тех, кто читает эту книгу. Во время Второй мировой войны людей уничтожали в ходе систематически организованных широкомасштабных операций, требовавших тщательной организации и планирования, с участием огромного числа людей, каждый из которых в отдельности не должен был бы оказаться таким негодяем.

Ничто из этого не станет новостью и не удивит читателя. Поражает лишь то, что средний человек, когда ему задают этот вопрос, говорит о своей вере в нравственный и материальный прогресс. Возможно, средний человек прав. Сегодня на свете живет намного больше людей, чем тысячу лет назад. И вполне возможно, что подобно тому, как люди в среднем стали более чистоплотными и выше ростом, уровень общественной нравственности слегка повысился. Но не приходится сомневаться, что прогресс, подвержен стихийным потрясениям и что нужно быть всегда настороже.

«Польский город Билгорай, раннее утро 13 июля 1942 г.» Так начинается книга Кристофера Браунинга «Люди как люди» {Ordinary Men), рассказывающая о том, до чего может дойти обычный человек. В это утро немецкому 101-му батальону полицейского резерва предстояло выполнить необычное задание. Их командир, которого солдаты ласково именовали «папаша Трапп», был настолько потрясен предстоящим делом, что у него по щекам текли слезы, когда он стоял перед строем. Он сообщил своим людям, что им предстоит уничтожить все еврейское население города, и его голос дрожал. Крепких мужчин следовало отделить и отправить в трудовые лагеря. А всех остальных - женщин, детей, стариков - предстояло расстрелять.

Солдаты 101-го батальона не были ни безмозглыми юнцами, ни нацистскими фанатиками; это были уже немолодые семейные мужчины. Полицейские батальоны не подлежали отправке на фронт. Их комплектовали из взрослых мужчин и поручали охрану общественного порядка недалеко от родных мест.

Отдавая распоряжения, папаша Трапп сделал своим людям невероятное предложение: если кто-то из пожилых солдат не чувствует в себе сил, они могут не участвовать в этом задании. После чего Трапп прибегнул к помощи разума. Он напомнил себе и своим подчиненным о логике их миссии. Евреи представляют собой угрозу для немецкой армии. Они мародерствуют. Они поддерживают террористов!

Гитлер обещал создать на завоеванных восточных землях «рай земной». Он объяснил, что очень рад тому, что Сталин развязал террористическую войну против немецкой армии, что он использует партизан для враждебных действий в тылу. «Это оправдывает уничтожение всех, кто нам враждебен, - заявил фюрер. - Естественно, что нужно как можно быстрее усмирить эту огромную страну, и именно этого мы добиваемся, расстреливая каждого, кто посмел хотя бы косо посмотреть на нас».

Война ведется против большевизма, объясняли нацисты. Евреев следовало ликвидировать, потому что они были не только евреями, но и большевиками. Все это должно было служить оправданием для обычных людей, которые и занимались систематическими убийствами. Но не все шли на это. По крайней мере один человек отказался. Хайнц Бахманн, лейтенант из Гамбурга, заявил, что не намерен участвовать в убийстве женщин и детей. Его перевели в другую часть.

А Трапп сделал то, что считал своим долгом. Но он был потрясен и старался не присутствовать при казнях. Свидетели сообщают, что он рыдал как ребенок. Кто-то слышал, как он спрашивал сам себя, почему ему досталось это грязное задание. Другой слышал, как он сказал: «Если мы не искупим этого на земле… Господи, смилуйся над нами, немцами».

Успех чреват катастрофой

Читатели, привыкшие к экономической и финансовой литературе, могут счесть паши рассуждения о военной истории неуместными. Они не правы. Именно война с особой ясностью показывает нам, каких бед могут наделать люди. Даже самые «разумные» люди время от времени теряют рассудок - в делах любви и войны, на рынках и в хозяйственной жизни. Если им повезет, то они потерпят поражение и отступят еще до того, как успевают сильно навредить. Но истинный гений, ведущий за собой толпу, может в случае удачи дойти до настоящей катастрофы.

Мы, люди, склонны льстить себе. Одаренные разумом, мы склонны ставить себя выше животных. Но любая собака, лошадь, крыса и корова, видевшие, как идут на Москву Великая армия Наполеона и вермахт Гитлера, обладала, должно быть, большим здравым смыслом. Можно сказать, что даже полевая мышь была лучше запрограммирована, чем командующий полевой армией. Предвидели ли эти боязливые пушистые зверьки, стремглав прятавшиеся в норки при прохождении армий, что вскоре будут грызть обмороженные пальцы спящих солдат или обгладывать кости павших?

Свержение Людовика XVI означало для Европы наступление новой эпохи. Спасая свои жизни, французские аристократы разбежались по всей Европе и уговаривали монархов вмешаться во французские дела и восстановить их положение и собственность. Всеобщее беспокойство достигло лихорадочного уровня после того, как революционеры отрубили головы Людовику и его жене-австриячке Марии-Антуанетте. Опасаясь за собственные шеи, европейские аристократы решили действовать.

У Франции XVIII в. были определенные преимущества, которые легко оценит современный американский читатель. Рост валового внутреннего продукта (ВВП) во Франции был, по-видимому, самым быстрым в мире. Хотя в начале столетия Франция отставала от Англии, к концу 1700-х годов она опережала ее. Что еще важнее, население Франции быстро увеличивалось. Растущее производство давало возможность прокормить большее число маленьких Жан-Люков и Мари-Элен. Страна прямо кишела ими.

Но у Франции было и одно неявное преимущество: это была первая страна Европы, которая в полной мере использовала возможности народной демократии. Кто бы захотел умирать за монарха? Какую часть своих доходов вы отдали бы Людовику, Генриху пли Францу-Фердинанду?

У Франца II, австрийского императора (и племянника Марии-Антуанетты) была профессиональная армия. Солдаты шли на войну за деньги и из страха наказания. Таков был стиль дореволюционной эпохи. Подобно предшествовавшей ей американской революции, французская превратила подданных в граждан и в полной мере воспользовалась этим.

Всего лишь через несколько лет после революции, в 1796 г., корсиканец Наполеон Бонапарт, 26-летний артиллерист, был назначен командующим армии, вторгшейся в Италию. За несколько месяцев упорных боев он доказал, что является военным гением, и стал самым популярным человеком во Франции. В то время не составляли рейтингов популярности, но если бы кто-нибудь это сделал, то в последующие 19 лет Наполеон занимал бы в них самые высокие позиции.

Благодаря череде войн и сражений, равных и неравных брачных союзов «большие батальоны» Наполеона постепенно подмяли иод себя почти всю Европу. К 1812 г. весь континент, за исключением России и Великобритании, был у его ног. Франция наслаждалась процветанием. Она была самой большой страной Европы, гордившейся самой мощной армией на континенте, а ее новая форма правления была намного эффективнее в деле высасывания жизненных соков из оболваненного населения. В начале XIX в. Франция была единственной европейской сверхдержавой.

В этот момент ничто не могло остановить Наполеона. Он делал все, что хотел. Он назначил своего брата королем Испании. Но испанцы воспротивились и начали партизанскую войну против французских войск. Потом Наполеон напал на Россию. Только гениальный полководец способен совершить такой идиотский поступок. Амбиции заурядного человека были бы обузданы задолго до этого.

Барон де Марбо в своих мемуарах о наполеоновских войнах воспроизводит примечательную сцену:

Император хотел расспросить нескольких французских офицеров, бывавших в России и знавших ее географию и ресурсы. Среди них обнаружился подполковник де Понтон - один из офицеров, отправленных Наполеоном после Тильзитского мира на несколько лет в распоряжение русского царя Александра 1. Де Понтон был очень способным и скромным.

Приписанный к топографической службе Наполеона, он не отваживался по собственной инициативе заговорить о трудностях, с которыми столкнется армия в ходе войны в России. Но когда император задал ему вопрос, де Понтон, будучи человеком чести, преданным своей стране, решил, что должен сообщить главе государства всю правду, и, не опасаясь вызвать его неудовольствие, он описал все препятствия, которые возникнут на пути Наполеона. Главным были следующие: ненадежность Литвы [где должны были разместиться тыловые службы армии]; фанатичная стойкость защитников Москвы; недостаток припасов для солдат и фуража для лошадей; пустынность территорий, которые придется пересечь французским войскам; дороги, которые делаются непроходимыми для артиллерии после нескольких часов дождя. Он особенно подчеркнул суровость русской зимы и физическую невозможность вести военные действия после того, как выпадет снег, что нередко происходит в первые дни октября. Наконец, рискуя навлечь па себя гнев императора и погубить свое будущее, отважный подполковник де Понтон встал на колени и умолял Наполена - во имя благоденствия Франции и его собственной славы - не начинать этой опасной кампании, катастрофический исход которой он предвидел.

Император спокойно выслушал и, никак не отреагировав, отпустил подполковника де Понтон.

Через несколько недель Наполеон во главе более чем 300-тысячной армии начал поход на Москву, постепенно испытывая на собственной шкуре все трудности, о которых ему поведал де Понтон. Для Франции было бы громадной удачей, если бы русские в самом начале кампании сумели одержать решительную победу. Тогда армия смогла бы, смирив свою гордость, уйти за Неман, чтобы в безопасности зализывать раны. Но французы воевали настолько хорошо, что истребили сами себя практически полностью. Добравшись до Москвы, войска Наполеона сделали неприятное открытие: русская армия перешла к партизанской войне. Город горел. Французским солдатам негде было зимовать, и у них не было еды.

Великая армия Французской республики бежала, изнуряемая на каждом шагу погодой (морозы наступили неожиданно быстро и оказались слишком сильны) и русскими партизанами. Лишь малая часть французских солдат сумела выбраться из России живыми.

Вскоре многочисленные враги напали на Францию со всех сторон. Наполеон, герой итальянской кампании, потерпел поражение, а Франция была оккупирована иностранными войсками.

Война 1870 г. с Германией

Франция начала войну с Германией в августе 1870 г. Можно прочитать историю этой войны, но так и не узнать, чего ради ее затеяли. Но штандарты были расчехлены, на призывных пунктах толпился народ, а вскоре войска уже маршировали к Рейну.

Как написал об этой войне Алистер Хорн, во всей истории трудно найти «более драматичный пример того, что греки называли перипетия или поворот судьбы»[32].

Луи Наполеон был так уверен в своих силах, что войскам раздали карты только Германии, но не Франции. Увы, французской уверенности в успехе вскоре предстояло пережить рынок «медведей».

Франция должна была с вершин грандиозной гордости низвергнуться в пучину столь же грандиозного отчаяния.

После ряда незначительных сражений французы отступили, оставляя на поле боя тела убитых солдат. Армию оттеснили к Седану и окружили. По словам французского генерала Мак-Магона, французская армия попалась в «ночной горшок» и «скоро окажется в дерьме».

Потерпевший поражение император попал в плен, а Париж был осажден. К рождеству горожане уже страдали от голода. «Мы съели кота тети Рейнбур, - записала Берта Кавай 29 декабря. Мне стыдно, потому что это было такое милое животное!… У меня есть кусок собачатины, и я намерена сто замариновать и зажарить»[33].

Леон Гамбетта, один из лидеров Франции, улетел из города на воздушном шаре. И в конце концов французы пришли в чувство, махнули рукой и выбросили белый флаг.

Поражение - путь к успеху

Военный разгром принес ничуть не худшие результаты, чем возможная победа. Первые четыре десятилетия после поражения оказались лучшими в истории Франции. Страна процветала. Парод богател. Цены па недвижимость росли, а люди соперничали в строительстве экстравагантных и красивых домов. Рестораны и бистро были переполнены. Художники и актеры слетались в город, как навозные мухи на помойку. Париж обновлялся и перестраивался: была возведена Эйфелева башня, проложено метро, a Belle Epoque придала западной цивилизации невиданный блеск.

Однако после поражения Франции в 1871 г. ее военачальники изучали уроки войны и планировали восстановление утраченной славы. Франция проиграла войну, но от безумия исцелилась не полностью. Что было сделано не так? - задавали они вопрос. Пришли к выводу, что действовали слишком осторожно, что следовало наступать и атаковать со всей решительностью. Идею поддержал полковник де Гранмезон: «Во время наступления лучшая гарантия безрассудство, - бредил де Гранмезон. - Нужна чрезмерность, и даже этого может оказаться недостаточно…» Вскоре превосходную тактику возвели в ранг плохой стратегии.

Через 44 года после Седана французской армии представился случай испытать новую стратегию на деле. И в этот раз никто толком не понимал, почему была начата Первая мировая война и чего хотели достичь воюющие стороны. Все участники, казалось бы, действовали разумно, по крайней мере согласно представлениям времени. Штандарты развевались, и призывные пункты опять были забиты людьми. И вот в августе 1914 г. французы пошли в атаку в приграничном сражении.

Они атаковали с бездумным энтузиазмом обезумевших любовников. За две недели Франция потеряла 300 000 человек, в том числе каждого десятого офицера. В первые пять месяцев войны Франция потеряла столько же человек, сколько США за все годы Второй мировой войны. За первый год Франция потеряла столько же человек, сколько США в Первой и Второй мировых войнах. А впереди было еще три года войны. К ее концу Франция потеряла более 6 млн человек.

А ради чего? Никто не знает.

Разгром 1940 г.

Городок Бремо Блафф, шт. Виргиния, - настоящее сонное царство. Всего лишь точка па дороге; крошечный городок, в котором мало развлечений, а потому много времени для размышлений. Располагая избытком времени, Бевин Александер, обитатель Бремо Блафф и военный историк, размышлял о Второй мировой войне и о том, могла ли она пойти иначе.

В то время французская армия считалась сильнейшей в Европе. Но ее тактика устарела на 20 лет. В военном деле настала новая эпоха, но понимала это только горстка военных, главным образом в вермахте. Молено предположить, что если бы французы не оказались такими болванами, ход Второй мировой войны был бы совершенно иным. Атаки немцев встретили бы эффективное сопротивление, и баланс сил в Европе был бы восстановлен.

Но ошибки неизбежны и, похоже, происходят как раз в подходящее время, когда нужно нарушить баланс сил и восстановить его. Участники Второй мировой войны могли избежать ошибок не в большей степени, чем инвесторы Великого пузыря 1995 - 2000 гг.

Два поколения тому назад немцы атаковали там, где их не ждали… они действовали так, что французы никогда ни о чем подобном не задумывались. Танковые соединения иод руководством Хайнца Гудериана и Эриха Роммеля вспороли французскую оборону и пошли дальше, действуя совершенно самостоятельно, а не занимались поддержкой пехоты, как ожидали французы. Они двигались настолько быстро и появлялись так далеко от тех мест, где их ожидали, что группу Роммеля прозвали «дивизией-призраком». Французские и британские части не только не сумели дать эффективный отпор, они даже не представляли, как можно было противостоять этому наступлению. Они не знали, где находится враг, что он делает и даже зачем он это делает.

Французская армия развалилась за несколько недель. Солдаты бросали оружие и расходились по домам. Впавшее в панику правительство сочло свое положение безнадежным и капитулировало. Британские части, а также немногочисленные остатки французских соединений были сброшены в море в Дюнкерке.

В феврале следующего года уже вовсю шла битва за Британию, и ее исход был весьма неопределенным. В последний момент Черчилль сумел сплотить нацию и едва-едва смог предотвратить нападение. Роммель в Северной Африке готовил свой африканский корпус, к серии головокружительных побед. Войска Германии готовились к вторжению в Грецию и Югославию.

В 1941 г. карта мира превратилась в игорную доску - национальные армии отмобилизованы, выстроены в боевой порядок, наступают или отступают, все в соответствии с удачливостью и силой игроков.

На круги своя…

Жизнь - борьба. Соперничают как отдельные люди, так и группы -в спорте, в политике, в моде, в сексе, в бизнесе и в экономике. В 1940-е годы соперничество государств стало неистовым - очередной пик. Германия сделала одно. Россия - другое. Греция - третье, а Британия - что-то четвертое. На несколько лет всё и вся в Европе оказалось вовлеченным в эту игру. Человека могли призвать в рабочий батальон, послать на фронт либо загнать в вагон для перевозки скота и отправить в лагерь смерти. Политика сделалась борьбой без правил, а ставкой была жизнь.

За считанные месяцы Гитлер сколотил империю, покорив почти всю Европу. Германия оккупировала почти половину Франции и контролировала всю Европу от центра Франции па западе до Польши на востоке, от Норвегии на севере до побережья Греции и острова Крит в Средиземном морс (а также значительную часть Африки).

Но быстро растущие империи также быстро распадаются, как и рынки «быков». Империя Наполеона просуществовала всего 16 лет. Тысячелетний Рейх был уничтожен через четыре года после нападения Гитлера на СССР.

Природа любит баланс и симметрию. Чтобы убедиться, проведите мысленную линию через центр листа дерева, и вы увидите, что две его стороны одинаковы. Уровень моря один и тот же в Сан-Франциско и в Одессе, хотя они находятся на противоположных сторонах Земли.

Графики рыночных маний стремятся к симметрии. Острые восходящие пики на левой стороне графика зеркально отражаются отвесными провалами на его правой стороне. Длинным, плавно восходящим линиям слева обычно соответствуют столь же пологие склоны справа.

Эта тенденция к балансу и симметрии наблюдается и в политической жизни. Распад создававшейся столетиями Римской империи затянулся на столетия. Л вот Третий рейх, о котором пишет Бевин Александер в книге «Как Гитлер мог выиграть Вторую мировую войну» (How Hitler Could Have Won World War II), был создан за несколько лет и ровно с той же скоростью был разрушен (рис. 2.1).

Рис. 2.1. Империи, подобно рынкам, растут и рушатся

За что боролись - на то и напоролись

Инвесторы всегда получают не то, что хотят, а лишь то, что заслуживают. Быстрые прибыли быстро уходят. Богатство, накопленное в течение многих лет, остается надолго. В противном случае, все бы стремились к быстрым деньгам. И если бы это желание реализовалось, прибыль была бы съедена, как пышная зелень острова, на который высадилось стадо травоядных животных.

Военные авантюры Гитлера принесли Германии ряд быстрых приобретений. Но в конечном итоге немцы получили результат прямо противоположный тому, на который рассчитывали, но зато именно тот, который заслужили.

Александер объясняет это человеческими ошибками. Прежде всего Гитлер, имевший возможность добить британский экспедиционный корпус в Дюнкерке, дал ему уйти. Потом он упустил возможность уничтожить Королевские военно-воздушные силы, хотя вполне мог это сделать. ВВС Британии были почти уничтожены, когда Гитлер переключил свою авиацию на бомбежку центральных районов Лондона. В том, как Гитлер принял это решение, отразился его любительский подход к полководческому искусству. В ходе бомбежки авиационных заводов и аэродромов Британии несколько немецких бомбардировщиков сбились с курса и сбросили бомбы на Лондон. Британцы ответили рейдом па Берлин. Это привело фюрера в такую ярость, что он приказал бомбить Лондон до тех пор, пока британцы не запросят мира. Результат оказался прямо противоположным. Пока люфтваффе теряли самолеты в рейдах на Лондон, королевские ВВС сумели восстановить боеспособность. Бомбардировки Лондона укрепили готовность британцев биться до конца, а лондонцы настолько привыкли к воздушным тревогам, что потом вспоминали о них почти с удовольствием.

Затем, говорит Александер, Гитлер не использовал возможность напасть на британскую военную базу на Мальте, а вместо этого напал на Крит, не имевший большого стратегического значения. Он не обеспечил Роммелю минимальной поддержки, которая позволила бы тому перерезать Суэцкий канал и лишить британский флот доступа в восточное Средиземноморье.

Уничтожьте меня

Но его самой большой ошибкой было нападение на Россию. Как отмечают историки, по результатам вторжения Наполеона и еще более ранней попытки, предпринятой шведами, в Россию легко войти, а вот выбраться оттуда очень непросто.

Гитлер нарушил основные принципы военной стратегии. Когда после Перл-Харбора он объявил войну США, Германия оказалась в состоянии войны с тремя крупнейшими индустриальными державами планеты, а ее войска были разбросаны на тысячи миль. В довершение ко всему, он наделал таких чудовищных ошибок в ходе войны в России, что даже Красная армия сумела нанести ему поражение.

Но в начальный период войны немецкие войска действовали настолько хорошо, а Советская армия настолько плохо, что Жуков выглядел совершенно беспомощным. Казалось, что на Восточном фронте древние законы войны перестали действовать. Немцы всухую били противника, столь же непредусмотрительного и некомпетентного, как и сам Гитлер.

Но Гитлер ввязался в войну на истощение, которая могла кончиться только его поражением. На каждый танк, произведенный немецкой промышленностью, Советы строили четыре. Танки сходили со сборочных конвейеров Сталинградского тракторного и других подобных заводов и уже через несколько часов вступали в бой. Немецким танкам нужны были недели и месяцы, чтобы попасть на линию фронта, если они вообще туда попадали.

Наконец, ветер переменился и стало ясно, что кампания проиграна. Мало того, стало ясно, что Германия обречена. Остановить русских было невозможно. А Гитлер отказывался заключать мир. Когда его генералы сообщали ему обескураживающие новости с фронта, Гитлер смешал их, клеймя за отсутствие инициативы, пессимизм и «трусость». Он сместил даже Хайнца Гудериана, лучшего командующего танковыми армиями в вермахте.

Фюрер верил, что этим профессиональным солдатам недостает «пыла национал-социалистической убежденности». Но «пылом национал-социалистической убежденности» Т-34 не остановить, точно так же, как вера в Новую эпоху не смогла предотвратить воцарение рынка «медведей» на Nasdaq

В одной лодке

Мы играем с огнем. Мы играем с войной. И в какой-то момент огонь и война накрывают нас. До сих пор Америка наслаждалась возможностью наблюдать за всем издали. Она предлагала советы, щедро расточала… назидания… ободряла «простой народ» всего мира. Теперь Америка оказалась в одной лодке вместе со всем остальным миром. Теперь-то мы и посмотрим. Мы увидим, действительно ли Америка является военной, промышленной и общественной силой, как она воображает. Мы посмотрим, а существует ли «Америка» на самом деле. Потому что прошло время читать всем проповеди, набирая при этом заказы и захватывая рынки. Больше не приходится подбивать на героические поступки других. Теперь Америка должна воевать сама. И подвергать смертельному риску американцев. Все переменилось. Вот теперь мы посмотрим… Марсель Дит, письмо в коллаборационистскую газету L'Oeuvrе, 9 декабря 1941 г.

Г-н Дит был преисполнен скептицизма.

Когда японцы разбомбили Перл-Харбор, американцы поняли, что лишились «возможности наблюдать за всем издали». В отличие от патриотов 2001 г. они приготовились жертвовать, а не потакать своим слабостям. Они приготовились к лишениям и потерям. Они не помышляли о покупке нового «паккарда», а скорее были готовы поставить в гараж старый и ходить на работу пенисом. Не только бензин, но и почти все продавалось по карточкам. Биржевые котировки упали до невиданно низкого уровня, и акции продавались по цене, всего в шесть раз превышавшей прибыль на акцию.

Мир изменился: Америка оказалась в одной лодке с остальным миром. Люди постоянно делают глупости, а время от времени совершают безумные поступки. Порой импульс к саморазрушению оказывается настолько непреодолимым, что охватывает весь народ. Покупать акции в апогее рынка «быков», или но цене, в 50 раз превышающей прибыль па акцию, - это почти всегда глупость. Рост котировок, возможно, будет продолжаться еще какое-то время, и крах тогда наступит не сразу, но он неизбежен. Когда человек безумствует, ему повезет, если он врежется в бетонную стену до того, как наберет скорость. Вот почему успех на бирже и на войне порой бывает разрушительнее, чем неудачи.

Американские войска в Перл-Харборе стали свидетелем одного из самых безумных и нелепых деяний в истории. Японцы встали на путь завоеваний. Легкость побед в Китае и Индокитае вскружила им голову. Вдохновленные успехом, они возмечтали силой оружия подчинить себе всю Юго-Восточную Азию.

Может возникнуть вопрос: а в чем смысл завоеваний? Ответ прост: обеспечить себя жизненно важными ресурсами - нефтью, каучуком, металлами. Зачем японцам понадобилось такое количество сырьевых ресурсов? Чтобы иметь материальную базу для завоеваний!

Япония обделена природными ресурсами. Правда, она могла бы покупать сырье на открытом рынке. Но в политизированном мире XX столетия рынки казались ненадежными. Что если производители откажутся продавать? Идея сама по себе совершенно абсурдная. Отчего же не продавать, если это выгодно самим производителям? Собственно, единственная причина не продавать заключалась в попытке остановить японскую военную экспансию! Поэтому администрация Рузвельта в начале 1941 г. отрезала Японию от рынка стратегических материалов, прежде всего от нефти.

Что оставалось делать японцам? Почти десять лет они наслаждались военными успехами. Разве не оправдана была их вера в то, что их акции и дальше будут только расти? Но атака на Перл-Харбор была очень рискованным предприятием. Японцы знали, что им придется воевать со страной, несоизмеримо более богатой всеми ресурсами и населением. Адмирал Ямамото учился в Гарварде и год прожил в Вашингтоне в качестве военно-морского атташе. И он не был глуп - он понимал, что Япония не сможет долго противостоять США.

Насколько лучше было бы японцам, если бы их разгромили в Китае! Они смогли бы вернуться на свои острова, расторгнуть трехсторонний договор с Германией и Италией, а затем набирать заказы и захватывать чужие рынки - продавать танки, самолеты и корабли другим воюющим державам. Вместо этого длинная череда военных успехов привела их к колоссальной стратегической ошибке, а в итоге к полному крушению Японии и ее экономики.

До нападения на Перл-Харбор в Америке наблюдался глубокий раскол в отношении к войне. Большинство выступало против участия в войне. Всего за месяц до Перл-Харбора Конгресс единогласно принял закон о годичной воинской повинности. Японцы могли захватить любые голландские, британские или французские колонии на Дальнем Востоке, не нарываясь на войну с США. В итоге Япония выбрала наихудший из возможных курс действий. Она, судя по всему, сделала то единственное, что могло вовлечь Америку в войну в качестве активного и непреклонного участника.

Адмирал Ямамото почти сразу осознал свою ошибку: «Мы… разбудили в [спящем гиганте] чудовищную решительность». Тем временем Черчилль пришел в восторг: «Для меня было величайшей радостью узнать, что США на нашей стороне. В тот самый момент я понял, что США насмерть и но самое горло увязли в войне. Так что в итоге мы выиграли! Судьба Гитлера решена. Судьба Муссолини решена. Что касается японцев, они будут стерты в порошок»[34].

Двенадцать дней спустя, 11 декабря, фюрер объявил войну США, доказав тем самым, что он не менее безумен, чем его японские союзники. Он мог бы предоставить японцам самим расхлебывать последствия своих ошибок. Вместо этого державы Оси умудрились менее чем за две недели навлечь на себя гнев самой мощной экономической державы мира. Америка, защищенная двумя океанами, могла быстрее всех остальных производить джипы, танки, самолеты и продукты питания. Она могла выставить миллионы полностью экипированных солдат и сбросить на любую цель больше бомб, чем любая другая страна.

Но к 1941 г. державы Оси уже почти десятилетие пребывали на рынке «быков». А на рынке «быков» люди не способны к ясному мышлению. Их воображение притупляется. Они способны предвидеть лишь уже привычные события. Только в 1942 г., после Сталинградской битвы и сражения за остров Мидуэй, силы держав Оси пошил на спад. Тогда они вновь обрели способность мыслить, а их воображение очнулось от спячки. Но было уже поздно.

«Мир насквозь этичен» (All the world is moral), - написал Эмерсон. А также деньги и рынки, политика и война. И каждый грех влечет соответствующее наказание. На войне все грехи - смертные, а последствия трагичны. В рынках больше курьезного: грехи здесь комичны, а последствия зачастую - чистый фарс.

Умные деньги

В августе 1998 г. Билл Краскер, Джон Мериуэзер и только что получившие Нобелевскую премию по экономике Майрон Шоулз и Роберт Мертон были глубоко озабочены спрэдами по «свопам». Их компьютерные модели сообщали, что в течение одного торгового дня спрэд должен составлять один пункт или около того. Но в ту пятницу спрэды словно сорвались с цепи.

Это было плохой новостью для менеджеров хедж-фонда Long Term Capital Management {LTCM). Максимальная сумма, которую они могли потерять но различным открытым позициям, у них к тому моменту составляла почти 1 трлн долл. Большая часть этих позиций представляла собой пари на то, что в будущем цены постепенно вернутся к исторически средним значениям. Цены, отклонившиеся от исторически сложившихся средних значений, рассуждали гении из LTCM, рано или поздно вернутся к норме (рис. 2.2).

Рис. 2.2. Успех чреват катастрофой. На своем пике баланс Long Term Capital Man agement превышал 100 млрд долл. Но его задолженность по производным контрактам была чрезмерной - более 1,25 трлн долл.

Команда LTCM творила историю. Опьяненные успехом эти люди отрывались по полной. Они были самыми умными и ловкими на планете, и все знали об этом. Доказательством служила зарабатываемая ими прибыль - 40% в год с первого дня работы фонда. Business Week вославил их как новое «компьютерное поколение», а творцами их успеха были профессора[35]. Шоулз и Мертон разъезжали в самых дорогих и модных автомобилях. «Мертон выкрасил волосы в рыжий цвет, бросил жену и перебрался в шикарное жилье в Бостоне», - сообщает Роджер Ловенстейн в книге «Гений обанкротился» {When Genius Failed). Казалось, что у его ног лежали все деньги мира и сам мир.

Профессорская идея была сколь полезной, столь и очевидной: необычно дешевые - или необычно дорогие - инструменты представляют собой форму финансовой «потенциальной энергии». Рано или поздно их цены станут менее необычными.

Их ошибка была столь же очевидной: они думали, что мир разумнее, чем на самом деле, и полагали, что «сходимость к средним значениям» проявляется только на рынках. Цены облигаций могут сходиться к средней величине, но ровно то же самое происходит с репутацией профессоров и с деньгами их клиентов. Согласно идее «сходимости к среднему» все, как правило, возвращается к обычному уровню. Исключений крайне мало.

Профессора предполагали, что разрыв между ценами, скажем, долгосрочных и краткосрочных облигаций или между ценами итальянских и немецких облигаций изменяется случайно, как при бросании кости. Увеличится разрыв или сократится? Можно посмотреть па прошлую динамику, полагали они, и подсчитать вероятность. Если текущие цены не совпадали с наиболее вероятными, они называли такую ситуацию абсурдной и ставили на то, что в будущем цены будут менее абсурдными.

Может быть, и станут. Но, как однажды заметил Кейнс, рынок может находиться в иррациональном состоянии столь долго, что у инвестора или компании просто не хватит денег.

От шелкового кошелька к свиному уху

Платежеспособность стала большой проблемой для LTCM, потому что гении брали огромные кредиты. «Если у нас пет долгов, - пишет Ловенстейн, - вам не грозит разорение, и вам не приходится срочно продавать, а значит, и вопрос о «ликвидности» к вам не имеет отношения. Но фирма с большими долгами может быть вынуждена прибегнуть к распродаже, чтобы быстро накапливающиеся убытки не выдавили ее окончательно из бизнеса. Невозможно преувеличить опасность, создаваемую «финансовым плечом», которое всегда ведет к одному и тому же жестокому сценарию».

23 сентября 1998 г. Уильям Макдонаф, президент Федерального резервного банка Нью-Йорка, собрал совещание с участием руководителей крупнейших банков Америки и представителей ряда крупных иностранных банков. Это было крайне необычное предприятие. В сущности, оно было первым в своем роде. Но руководство Федерального резерва опасалось, что крах Long Term Capital Management может поставить банки на грань «системного риска», чего никогда прежде не случалось. LTCM знала, что должна сбавить обороты, но в условиях напряженного рынка сделать этого не могла. Несмотря па впечатляющий рост производных инструментов, денег на кредитном рынке не было. Так обычно и бывает, когда все одновременно хотят уйти с рынка.

«В сентябре 1998 г., - описывает Роджер Ловенстейн события, завершившиеся крахом Long Term Capital Management, - операторы остро ощутили растущий риск. Спрэд между "безопасными" казначейскими облигациями и менее безопасными корпоративными или иностранными облигациями нарастал. Многочисленные участники рынка облигаций одновременно пришли к одинаковому выводу. Спеша покинуть рынок… они создавали риск не только для себя, но и для всей мировой финансовой системы».

Ловенстейн объясняет, что случается, когда м-р Рынок начинает чудить: «Когда убытки растут, обремененные долгами инвесторы, такие, как Long Term, вынуждены продавать даже себе в убыток. Когда фирме приходится продавать па рынке, на котором нет покупателей, цепы падают до неправдоподобно низкого уровня. Вот лишь один пример: доходность облигаций News Corporation, которая недавно еще была на 110 пунктов выше доходности казначейских, теперь стала на 180 пунктов выше, хотя при этом перспективы компании не изменились ни на йоту. В долгосрочной перспективе такой разрыв в ценах может представляться абсурдным. Но долгосрочны!! подход это роскошь, которая не всегда доступна тем, кто обременен долгами: у них есть шанс так долго не протянуть».

Ловенстейн описывает то, что статистики именуют «тяжелый хвост». Колоколообразная кривая должна быть совершенной - совершенной в той же степени, в какой, по мнению Нобелевских лауреатов, совершенен сам рынок. Но рынок не совершенен ни в математическом, ни в логическом смысле. Он совершенен только в моральном смысле: каждый получает более или менее то, что заслуживает.

В крайних ситуациях цены ведут себя нелогично. Инвесторы пребывают в иррациональной эйфории, когда цены достигают максимума на одном конце кривой, и они же впадают в иррациональную панику, когда цены уходят на другой конец. Очень немногие акции, например, заслуживают того, чтобы их цена была чрезмерно низкой или высокой.

Да, такое обычно бывает с очень немногими акциями. Но в том мраке, куда уходят концы колоколообразной кривой, страх и алчность тревожат рынок, заставляя цены выписывать пируэты, предвидеть которые невозможно. Инвесторы покупают акции по абсурдно высоким ценам в высшей точке подъема и продают их по смехотворно низким цепам в низшей точке падения. «Хвосты» по обеим сторонам колоколообразной кривой вдруг поднимаются благодаря столь нелогичного поведению участников рынка. Но люди вольны верить во что вздумается. И время от времени они почти единодушно начинают верить в одно и то же. В середине 1990-х годов профессора получали Нобелевскую премию за демонстрацию того, насколько совершенны рынки и как можно выразить количественно соотношение «риск/доходность», как будто успех инвестиций можно вычислять по актуарным таблицам или бросая кости.

Когда вы бросаете кости, легко подсчитать вероятность того, что выпадет та или иная комбинация. И шансы всегда одинаковы. Вероятность того, что выпадут две единицы, одинакова, даже если эта комбинация выпадала уже сотню раз. И вероятность того, что она выпадет 101 раз, такая же, как в первый. У костей пет памяти. У инвесторов же, может быть, плохо с воображением, но память у них есть. И оценки вероятности будущих событий они всегда изменяют в соответствии с последними тенденциями. Период 1982-2000 гг., например, был отмечен настолько замечательной доходностью фондового рынка, что инвесторы начали ориентироваться па это.

Цепы являются функцией уверенности. Когда инвесторы уверены, цены растут. Когда нет - цены падают. Но уверенность также сходится к средней. Потребовалось 18 лет повышения курса акций, чтобы уверенность инвесторов в продолжение этого роста достигла пика. Потребуется несколько лет, чтобы сбить се к долгосрочному среднему значению. Хотя ни большинство инвесторов, ни большинство лауреатов Нобелевской премии не в силах вообразить этого, по шансы на то, что следующие 20 лет будут такими же, как предыдущие 20 лет, ничтожно малы. Когда инвесторы напуганы, объясняет Ловенстейн, капитал начинает перетекать из более рискованных активов в менее рискованные, и это никак не связано с их реальной ценностью. В трудных обстоятельствах никто не вложится в самые рискованные проекты.

Бегут, не научившись ходить

Руководство Long Term Capital Management было настолько уверено в своих компьютерных моделях и столь нацелено на выжимание всей возможной прибыли, что оказалось обладателем самых рискованных ставок в истории рынка. И это были не дешевые акции. Компания не могла просто сложить руки и ждать, когда рынок придет в чувство. Ведь LTCM владела производными контрактами и другими инструментами, не обладающими собственной ценностью и по которым не выплачиваются дивиденды. Более того, благодаря своей выдающейся репутации она смогла покупать свои контракты, почти не тратя наличных. В какой-то момент времени на каждые 100 долл. потенциальных убытков по деривативам компания имела только на 1 долл. «первичных» ценных бумаг. Стоило рыночной цене лишь па 1% измениться не в том направлении - и компания была бы сметена.

Летом 1998 г. рынок ежедневно двигался не в том направлении. На кредитных рынках цены ушли в «тяжелый хвост» колоколообразной кривой: все участники рынка стремились одновременно избавиться от одних и тех же позиций. И профессора не знали, что с этим поделать. Такого рода неустойчивости они не предусмотрели.

Компанию назвали Long Term Capital Management, но всего через четыре года после создания ее владельцы оказались перед стеной цен, которая, по их словам, может возникнуть лишь раз в миллиард лет. Их математические модели, утверждает Ловенстейн, показывали, что такое состояние рынка «настолько необычно, что вряд ли может иметь место за все время существования Вселенной или даже за несколько ее существований».

«Такого профессора не предусмотрели, - пишет Ловенстейн. В их моделях рынок отличается полной прогнозируемостью, чего никогда не бывает; они забыли об отличающих реальных операторов рынка инстинктах хищнического стяжательства и самосохранения. Они забыли о человеческом факторе».

Они были правы в том, что касается сходимости к средним значениям. Все, что выходит из пределов, со временем непременно возвращается в отмеренные границы. Но затем опять происходит выход из берегов, и хвосты тяжелеют. Иногда цены отклоняются от средних значений. Иногда они возвращаются к ним. При достаточно большом «финансовом рычаге» можно обанкротиться в обоих случаях. Умники из LTCM потеряли 4,5 млрд долл., значительную часть которых составляли их собственные деньги.

Банки также потеряли деньги. Они потеряли бы намного больше, если бы не пришли на выручку LTCM и… если бы центральный банк не спас всех, расширив кредит. Новые кредиты достались новым гениям, таким, как Enron. Когда весной 2001 г. все это эффектно вскрылось, Фрэнк Партной сообщил комитету Конгресса, что по сравнению с Enron компания LTCM была что-то вроде «пивного ларька»[36]. За один год Enron больше заработал на торговле производными ценными бумагами, чем LTCM за все время своего существования.

Федеральный резервный банк Нью-Йорка помог спасти мир от LTCM, но эта операция завершилась таким замечательным успехом, что подготовила инвесторов для компании Enron, и это обошлось им в 16 раз дороже.

Юдоль слез

К тому времени, когда большие рынки «быков» достигают пика, теория и практика приучают инвесторов к мысли, что акции продавать неразумно. Мало того, что последние двадцать лет курс акций полз вверх, но еще и Нобелевские лауреаты по экономике недавно доказали, что продавать акции - это всегда неразумно. Гипотеза эффективного рынка, впервые сформулированная в 1960 г. Юджином Фама, принадлежит к ряду поразительных теорий, достойных пера Фрейда или Маркса, одновременно отличающихся глубиной и полной абсурдностью.

Ее глубина проявляется в деталях, зато абсурдность лежит прямо на поверхности. Суть концепции в том, что рынки учитывают всю возможную информацию и предпочтения участников. В силу этого они совершенны: они отражают совокупное суждение всех участников рынка. Напротив, любой отдельный участник, скажем, отдельный инвестор, обладает лишь незначительной информацией. Он может думать, что цены вырастут или упадут, и соответственным образом «голосовать» своими деньгами. Но его суждение ущербно. Он может ошибиться, а рынок всегда нрав. Рынок не может ошибиться, так же как не может быть ошибочной воля избирателей. Демократия не знает более высокого авторитета, чем воля большинства. Точно так же рынки всегда назначают безошибочно верную иену. Ни рынки, ни демократия не доступны совершенствованию, потому что они и так совершенны. Похоже, что и здесь история прекратила течение свое.

Но когда толпа приходит к убеждению, что ее коснулась благодать Божия, ее уже ничто не остановит. И худшее из возможных событии это крупный успех на первых же шагах. Тогда пузырь будет раздуваться все больше и больше, пока не наткнется на булавку.

Стабильность порождает нестабильность

«Хотя все модели капитализма имеют изъяны, - пишет экономист Хаймен Мински, - не все изъяны одинаковы»[37].

Очевидный «изъян» капитализма заключается в том, что и капиталисты и пролетарии в равной степени являются людьми. Они не являются Цифровыми людьми, которые способны хладнокровно измерить риск и просчитать выгоду. Напротив, большинство важнейших решений - где жить, что делать и с кем жить - они принимают не умом, а сердцем.

К примеру, мужчина женится не после тщательного сопоставления всех плюсов и минусов как некий разумный механизм, а как тупое вьючное животное, следуя непостижимым для него инстинктам. Он направляется в церковь, как если бы шел на войну, т.е. ничего не соображая. Обычно люди идут к алтарю или на войну вовсе не в результате тщательных размышлений и вычислений. Нет, они руководствуются исключительно эмоциональными импульсами и рискуют жизнью и комфортом ради вещей, которые при спокойном рассмотрении оказываются чистым абсурдом. Захваченные очередным модным безумством, люди совершают удивительные поступки. Именно такова юдоль слез, в которой нам выпало жить.

Мински выдвинул гипотезу финансовой нестабильности, демонстрирующую внутреннюю нестабильность капитализма. С таким же успехом он мог бы доказывать, что пиво портится, если дать ему перебродить, или что не выспавшиеся дети бывают раздражительны. Подобно жизни и смерти капитализм есть природное явление, и он нестабилен как сама природа.

Но в работе Мински есть любопытная идея, которая могла бы оказаться полезной в конце 1990-х годов. В то время одним из заблуждений инвесторов была идея, что американский капитализм достиг стадии динамического равновесия и постоянно изобретает все новые и новые средства обогащения людей. Считалось, что бумы и кризисы стали достоянием прошлого по двум причинам: во-первых, совершенствование информационных систем позволяет компаниям избегать накопления избыточных запасов; во-вторых, наука управления центральным банком достигла нового уровня просвещенности, так что теперь нетрудно выяснить, в каком объеме кредитов нуждается экономика в тот или иной момент и, соответственно, обеспечить се необходимым.

При отсутствии нормальной фазы спада в деловом и кредитном цикле экономика кажется более стабильной, чем прежде. Но Мински отмечает, что в погоне за прибылью фирмы всегда пытаются достичь максимальной величины финансового рычага, т.е. привлечь как можно больше заемных средств при заданной величине активов. Он мог бы добавит!), что и потребители делают то же самое. Когда Homo sapiens не опасается рецессии и кредитных кризисов, он склонен злоупотреблять кредитом. «Стабильность ведет к дестабилизации», делает вывод Мински. Иными словами, пет ничего опаснее успеха.

Мински ссылается па Кейнсову концепцию «денежной вуали» между реальными активами и действительным владельцем богатств. Активы часто бывают заложены в ипотеке, обременены долгами и т.п. По мерс усложнения финансовой жизни эта денежная вуаль делается толще и мешает понять, кто на самом деле богат, а кто нет. Например, Когда растут цены на жилье, возникает впечатление, что выгоду извлекает домовладелец. Но сегодня домовладельцам принадлежит намного меньшая часть стоимости их домов, чем несколько лет назад.

Fannie May (Федеральная национальная ипотечная ассоциация), банки и другие посредники владеют большими долями в заложенной недвижимости. В последние годы Fannie May носила денежную вуаль, линкую, как бумага для мух. У злополучных домовладельцев вряд ли есть хоть малейший шанс. Они почти мгновенно прилипают. Теперь они безнадежно приклеены и деться им некуда.

Вместо того, чтобы помогать людям стать богаче, американские финансовые посредники - прежде всего Уолл-стрит и Fannie May - делают все, чтобы они стали беднее.

«Гипотеза о финансовой нестабильности, - объясняет Мински, -это теория того, как долг влияет на поведение системы, и как долг обретает законную силу. В отличие от ортодоксальной количественной теории денег гипотеза о финансовой нестабильности всерьез воспринимает банки как учреждения, стремящиеся к максимальной прибыли. Для получения прибыли банки осуществляют финансовые операции, а банкиры, подобно всем предпринимателям в капиталистической экономике, отлично знают, что инновации гарантируют прибыль. Таким образом, банкиры (точнее говоря, все финансовые посредники), независимо от того, являются они брокерами или дилерами, есть торговцы долгами, которые стремятся к инновациям как в активах, которые приобретают, так и в обязательствах, которыми торгуют».

Порочный круг кредита

В понимании Мински капитализм по природе своей нестабилен, а источником стабилизации должно быть государство. Грубо говоря, такова позиция Демократической партии. Согласно более ортодоксальной точке зрения, капитализм по природе своей стабилен, а источником дестабилизации является государство. Традиционно к этой позиции близка Республиканская партия. Но в 1990-е годы даже республиканцы начали ценить стабилизирующее влияние Алана Гринспена. А к концу 2001 г. под давлением избирателен и республиканцы и демократы начали требовать «новой политики» для борьбы с рынком «медведей» и спасения страны от дефляции.

В предыдущие 15 лет слуга общества Алан Гринспен оказывал стабилизирующее влияние на мировые рынки. Когда рынки нуждались в кредите, он его предоставлял. Как мы увидим далее в этой книге, именно так он отреагировал, когда лопнул пузырь Long Term Capital Management. И на кризис азиатских экономик. А потом был дефолт в России. А потом «проблема 2000 г.» И, наконец, случился крах Nasdaq и Dow.

Каждую очередную угрозу Гринспен встречал одинаково - предлагая рынку дополнительный кредит. Каждый раз казалось, что его вмешательство стабилизирует рынок. И каждый раз финансовые пoсредники находили очередной новаторский способ нарастить толщину денежной вуали между активами и их бенефициарными владельцами. В конце концов в своем рвении Гринспен добился таких успехов, что вызвал крупнейшее экономическое бедствие в истории.

«Время от времени, развивает Мински свою гипотезу о финансовой нестабильности, - капиталистическая экономика переживает инфляцию или кредитную дефляцию, которые опасны возможностью выхода из-под контроля. В такого рода процессах реакция экономической системы на экономические изменения усиливает эти изменения инфляция ускоряет инфляцию, а сжатие кредита ускоряет сжатие кредита. Истории известны случаи, когда вмешательство государства, направленное на купирование разрушительных тенденций, оказывалось неэффективным. В частности, после продолжительных периодов благоденствия капиталистическая экономика склонна к переходу от финансовой структуры, находящейся под влиянием хеджевых [консервативных] финансовых организаций, к структуре, в которой большую роль играют финансовые пирамиды и финансовые спекулянты».

Как мы увидим в следующих главах, в ходе японского бума 1980-х годов банки использовали пирамиды для финансирования привилегированных корпоративных клиентов. Прошло больше десяти лет с тех пор, как рынок достиг максимума, но эти кредиты все еще висят у них на балансе, угрожая раздавить сами банки. Десятилетие спустя, во время американского бума роль финансовых пирамид выполняли организации потребительского кредита, прежде всего Fannie May и компании, выпускающие кредитные карточки.

3

Джон Ло и родословная пагубной идеи

Все уже было сказано, но поскольку никто не слушает, нам приходится возвращаться и начинать все заново.

Андрэ Жид

В сотне шагов от двери нашего парижского офиса начинается рю Кенкампуа.

Если бы вам пришлось, прогуливаясь, спуститься по рю де Ломбэр, которая упирается в нее с юга, вы могли бы запросто не заметить улицу Кенкампуа. Потому что это просто замощенная булыжником аллея, всего через пять кварталов к северу незаметно переходящая в рю Буше. Как на многих других улочках в старой части города, она всегда уныла, здесь часто можно встретить скучающих лоточников и всяких сомнительных типов. Чтобы лишний раз убедиться в существовании исторических тайн, можете пройтись по этой улочке из конца в конец, и вы не заметите ничего особенного. Только мемориальная доска на углу с рю Ломбэр сообщит вам, что именно на рю Кенкампуа разворачивались события одного из самых фантастических эпизодов в истории экономики, давшего толчок к возникновению современных центральных банков.

Именно здесь, на рю Кенкампуа, Джон Ло учредил первый Ban que Generate и проверил «новую» теорию обогащения страны с помощью бумажных денег. Испещренная граффити мемориальная доска сообщает до удивления мало. Мельком упомянув о Джоне Ло и его Миссисипской компании, она куда подробнее сообщает о неодобрительной реплике регента Франции, брошенной им своему осужденному за убийство кузену, графу д'Орну: «Если бы во мне была дурная кровь, я бы выпустил ее из себя!» Тем самым регент сообщил кузену, что не намерен спасать его от смертной казни.

Убийство на рю Кенкампуа

История графа д'Орна иллюстрирует иррациональность того, что случилось в мае 1720 г., в разгар спекулятивного ажиотажа, созданного вокруг акций учрежденной Джоном Ло Компании Индий. В разгар спекулятивной лихорадки улица Кенкампуа была запружена толпой торговцев акциями, спекулянтов и карманных воров, неистово стремившихся нажиться на этом помешательстве. По ночам туда нередко посылали солдат для расчистки улиц, потому что спекулянты даже ночью отказывались уходить оттуда. Именно здесь в ясный полдень граф д'Орн подбил сообщников ограбить брокера. Эпизод воспроизведен в книге Чарльза Маккея «Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы»:

Граф д'Орн, младший брат принца д'Орна и родственник благородных семей д'Арамбур, Де Линь и Де Монморанси, был распущенным молодым человеком, чрезвычайно сумасбродным и столь же беспринципным. Сговорившись с двумя другими, столь же безрассудными, как и он, молодыми людьми - Миллем из Пьемонта и неким Дестамном, фламандцем, - он разработал план ограбления одного очень богатого брокера, о котором, к несчастью для него, было известно, что он носит с собой крупные суммы денег. Граф сделал вид, что хочет купить у него некоторое количество акций Компании Индий, для чего назначил ему встречу в кабаре, иначе говоря, в низкопробном трактире. Ничего не подозревающий брокер вовремя появился в условленном месте, где его ждали граф д'Орн и двое его сообщников…

После крайне непродолжительного разговора граф д'Орн внезапно набросился на свою жертву и трижды ударил беднягу кинжалом в грудь. Мужчина тяжело упал на землю, и, пока граф обшаривал его портфель, в котором находились облигации Миссисипской компании и Компании Индий на сумму в 100 тысяч ливров, пьемонтец Милль снова и снова вонзал кинжал в несчастного брокера, чтобы убить его наверняка. Но брокер не сдался без борьбы, и на его крики о помощи сбежались посетители кабаре. Другой убийца, Летамп, стоявший на шухере на лестнице, выпрыгнул в окно и сбежал, а Милль и граф д'Орн были схвачены на месте.

Преступление прогремело на всю Францию, причем публику ужаснуло не столько само убийство, сколько благородное происхождение преступников. Глядя из исторического далека, можно задать вопрос, о чем, собственно говоря, думал граф, человек благородного происхождения и высокого общественного положения? Возможно, он полагал, что поступает разумно: у брокера были облигации, которыми хотели завладеть д'Орн и его сообщники. Отчего же их не взять?

Достаточно сказать, что граф получил то, что заслужил, хотя и не то, о чем мечтал. Именно благодаря личному вмешательству самого Джона Ло д'Орн был приговорен к колесованию, которым наказывали только людей низшего знания и которое оставляло пятно на репутации семьи. Колесо было популярным инструментом казни во Франции и Германии того времени. Приговоренного несколько раз переезжали тяжелым кованым колесом, ломая ему кости, а затем привязывали к этому колесу и выставляли на всеобщее обозрение. Если человек не умирал слишком долго, и зрители начинали скучать, палач ударами в грудь ускорял смерть.

Но граф д'Орн - это лишь один из примеров безумств, сопровождавших деятельность Джона Ло и его Миссисипской компании, безумств, в которых участвовали убийцы, прожектеры, короли и политики. Сегодня мы дивимся этим событиям так же, как глазеем па разбитые в дорожной аварии автомобили, и не только потому, что мыльный пузырь Компании Индий стал знаменитым примером маний, регулярно повторяющихся в финансовом мире, но и потому, что это первый зафиксированный в истории флирт «современного» государства с бумажными деньгами.

Мираж Миссисипи

История знает множество видов денег: морские раковины, коровы, пиво, соль, медные браслеты, лошади, цыплята, янтарь, кораллы, сушеная рыба, меха, табак, зерно, сахар, игральные карты, гвозди, рис, рабы и даже бумага. Но с античных времен в Западной Европе роль денег играли драгоценные металлы: греки использовали серебро, а римляне, после завоевания Этрурии, - золото.

Первый в человеческой истории эксперимент с бумажными деньгами был проведен в Китае в 910 г., но через несколько столетий, столкнувшись с инфляцией, от этой затеи отказались. Европу с этой идеей познакомил Джон Ло, но ни ему и никому другому не удалось избавиться от главного порока бумажных денег - центральный банк имеет возможность печатать их в неограниченных количествах. Из этой истории также следует, что лихорадочный спрос на не получающие прибыли «доткомы», интернет-компании в США в 1999 - 2000 гг., при всей его нелепости, был не первым и, уж конечно, не последним случаем массового неразумного поведения. «Люди, как хорошо было сказано, мыслят стадом, - замечает Маккей, - вы узнаете, что стадом же они сходят с ума, а в сознание приходят медленно и поодиночке». Бумажные деньги всего лишь раздувают пламя.

В начале XVIII в. Миссисипская компания стала предметом мании из-за веры в «будущую прибыльность» территории Луизианы, расположенной в самом сердце Американского континента. Беда была в том, что никто не знал, что такое Луизиана и откуда возьмутся будущие доходы. Территория была открыта и объявлена французским владением только в 1682 г., меньше чем за 40 лет до описываемых событий. Если кто из французских инвесторов и задавался подобными вопросами, то бывал совершенно удовлетворен ответом: Луизиана - это большой остров у побережья Америки, который включает устье реки по названию Миссисипи, либо близок к нему.

Когда пузырь уже готов был лопнуть, Ло в попытке поддержать энтузиазм публики приказал собрать всех парижских нищих, головорезов и бродяг. Их вооружили лопатами и кирками и прогнали по улицам Парижа и далее еще 534 км на запад до Ла-Рошели. Ла-Рошель был портом, из которого отправлялись корабли до Нового Орлеана, этого Парижа Нового Света, который был основан как штаб-квартира учрежденной Ло торговой компании, и должен был приманивать работников для богатых полей Луизианы. Парижский сброд, вооруженный лопатами и прочими горняцкими принадлежностями, предположительно направлялся для добычи золота, открытия месторождений которого все напряженно ждали.

Но наша история начинается задолго до этого грандиозного фиаско. Она начинается… в голове Джона Ло.

Благородный игрок с прошлым

В судьбе Джона Ло убийство не раз играло важную роль. В 1694 г., за 26 лет до того, как граф д'Орн устроил охоту на улице Кенкампуа, Джон Ло сам совершил убийство. В дуэли па площади Блумсбери в Лондоне Ло смертельно ранил человека по имени Эдвард Бо Уилсон. Ло был пойман, судим и приговорен к смертной казни, но сумел бежать. Следующие 20 лет он провел в разъездах по Европе, зарабатывал на жизнь в игорных салонах и приобрел репутацию опасного игрока. Жизнеописание Джона Ло похоже на роман: убийство, секс, политические интриги, богатство, власть… отчаяние.

В биографии Джона Ло[38] профессор дублинского Тринити-колледжа Антуан Мэрфи высказывает предположение, что оставшийся в истории Ло - распутник, бабник и беглый преступник - может представлять собой хорошо продуманную легенду, открывавшую доступ к игорным столам европейского высшего общества.

Согласно Мэрфи, существует несколько версий убийства. В самой ранней «официальной» версии говорится, что Ло убил на дуэли Бо Уилсона, защищая честь миссис Лоуренс, которая была любовницей обоих. Ло был арестован и приговорен к смерти, но сумел сбежать, героически перепрыгнув через тюремную стену и повредив при этом колено. Потом какие-то друзья быстро переправили его в Амстердам, и при этом в London Gazette было опубликовано следующее объявление о розыске:

Офицер Джон Ло, шотландец, 26 лет, очень высокий (ростом более шести футов), смуглый, худощавый мужчина, хорошо сложен, на лице крупные оспины, длинноносый, речь громкая, с шотландским акцентом.

Любопытно, что по этому описанию узнать Ло было бы нелегко. Согласно более поздней версии, имя миссис Лоуренс появилось только чтобы скрыть имя действительной героини скандала, миссис Элизабет Вильерс, которая была любовницей не только Бо Уильсона, но и короля Вильгельма III. Есть предположение, что Ло заплатили за то, чтобы он избавил Элизабет Вильерс от чрезмерно любознательного любовника. Мэрфи приводит еще одну версию, согласно которой Бо Уильсон был гомосексуалистом и Ло получил задание прикончить его, дабы скрыть «связь» с «лицом благородных кровей», возможно, даже с королем.

Поскольку авторы этой книги сами не были свидетелями преступления и не знакомы с участниками, мы не можем судить, какая из версий верна. Мэрфи утверждает, что даже самое тщательное изучение официальных документов не позволяет выявить истину, но есть достаточные основания подозревать, что арест Ло и его последующее «бегство» - не более чем инсценировка. Это предположение объясняет, среди всего прочего, почему в ориентировке на розыск беглого преступника внешность Ло была описана столь приблизительно. Как бы то ни было, остаток дней Ло прожил с клеймом убийцы и без права на возвращение в Англию.

После бегства Ло нашел прибежище в Амстердаме. До того, как три года спустя опять объявиться в Эдинбурге, он, как сообщают, утренние часы отдавал изучению финансов и торговли, а вечерние проводил в игорных домах за игрой и развлечениями в обществе местной знати. В этот период он начал закладывать интеллектуальный фундамент для того, что можно назвать прототипом современного центрального банка. У него были природный талант к вычислениям, склонность рисковать и глубокий интерес к природе вещей… и особенно денег.

Равнинные шотландцы возвращаются домой

Ло родился в 1671 г. в Эдинбурге в семье ювелира. В то время ювелиры исполняли роль местных банкиров. Они чеканили монеты, предоставляли ссуды, оказывали простые банковские услуги и принимали на хранение вклады. Расписки, которые они выдавали вкладчикам, стали первой формой бумажных денег на Британских островах. Благодаря тому, что Ло рос в доме ювелира, он хорошо разбирался в банковском деле и, как говорили, имел дар к работе с цифрами - еще одна черта, оказавшаяся впоследствии полезной за игорным столом.

В 1703 г. Ло воспользовался тем, что английские смертные приговоры были недействительны к северу от границы Шотландии, и вернулся в родной город. Здесь, в возрасте 32 лет, он стал участником дебатов о создании «Земельного банка».

В то время Шотландия только-только приходила в себя после провала Дарьенской экспедиции. Речь идет о попытке основать шотландскую колонию на Панамском перешейке, которая поглотила значительную часть имевшихся в стране свободных денег. Причиной Дарьенской затеи был исторический конфликт между Англией и Шотландией. Во времена дуэли Ло на площади Блумсбэри лондонская Ост-Индская компания имела монополию па торговлю с восточными странами - великое благо для акционеров и заноза в сердце конкурентов. В 1695 г. шотландский парламент попытался разрушить монополию англичан, для чего была создана «Шотландская компания торговли с Африкой и Индиями» (Company of Scotland Trading to Africa and the Indies). Хотя фирма была учреждена в Эдинбурге, члены ее совета директоров и большинство основных акционеров были англичанами и жили в Лондоне. Боясь лишиться монополии, директора английской Ост-Индской компании развернули агитацию и сумели убедить вначале палату лордов, потом короля Вильгельма, а затем и палату общин в необходимости законодательно запретить англичанам владеть акциями Шотландской торговой компании. Предприятие тут же лишилось английского капитала.

Шотландская Ост-Индская компания стала делом национальной чести и… национального бедствия. Для начала, просто из отвращения ко всему английскому, в Шотландии с большим успехом провели сбор средств в уставный фонд компании. Удалось собрать 400 тыс. ф. ст., или, по тогдашним оценкам, половину всех имевшихся в стране денег.

План действий компании был прямолинеен и бесхитростен. Было решено построить на континенте три корабля и на них переправить 1200 колонистов на клочок земли, сегодня находящийся на границе Панамы и Колумбии. Здесь колонистам предстояло проложить торговый путь на берег Тихого океана. Берег, на котором высадились колонисты, был известен в то время как Дарьенский залив, отчего все это дело вошло в историю как Дарьенская экспедиция.

Колонисты прибыли на место 3 ноября 1698 г. Они быстро наладили дружеские отношения и заключили письменные договоры с местными индейцами, но находившиеся рядом испанские поселения отнеслись к новым соседям неодобрительно. По королевскому декрету, англичане, проживавшие в Северной Америке и на острове Ямайка, были обязаны воздерживаться от торговли с шотландцами или оказания им помощи. В феврале следующего года испанцы разгромили небольшой отряд шотландских поселенцев и захватили один из их кораблей, что предопределило неудачу всего предприятия. Дизентерия, лихорадка, внутренние раздоры и дезертирство довершили поражение.

Через восемь коротких трудных месяцев колонисты погрузились па оставшиеся корабли и направились домой. В Шотландию вернулось менее 700 колонистов. Шотландская Ост-Индская компания была закрыта, а с нею исчезла почти половина свободных денег всей страны.

Бумажные деньги

Оказавшись через несколько лет опять в Эдинбурге и обнаружив там дефицит звонкой монеты, Джон Ло начал проталкивать идею, что только бумажные деньги помогут Шотландии оправиться от провала Дарьенской экспедиции и добиться процветания.

Во время разъездов по странам Европы Ло изучал их банковские системы и пришел к убеждению, что бумажные деньги, благодаря своей компактности (и доступности), гораздо более пригодны для обслуживания международной торговли, чем традиционные золотые и серебряные монеты. В «Эссе о Земельном банке» (Essay on a Land Bank), опубликованном в 1704 г., Ло наметил главные черты системы: банк должен выпускать бумажные банкноты, обеспеченные совокупностью принадлежащих государству земель и ни в коем случае не превосходящие их по стоимости, что и оправдывало название «земельный банк». Владельцы банкнот могли взамен них получить равной стоимости участки земли в удобное для обеих сторон время. «Было непонятно, - заметил Джон Гэлбрейт по поводу земельного банка, созданного в то время в Голландии, - каким образом владельцы банкнот смогут обменивать их на землю».

С точки зрения Ло, задачей земельного банка было освободить государство от необходимости обеспечивать экономику достаточным количеством золота и серебра и, что было, пожалуй, важнее, дать государству возможность управлять объемом находящихся в обращении денег. Предложение Ло о создании земельного банка было принято на рассмотрение парламентом Шотландии, хотя оно было не единственным из обсуждавшихся в стране проектов. Проект вызвал дискуссии в парламенте, но в итоге был отклонен. Критики издевательски назвали его «песчаным банком», имея в виду по аналогии с популярными в то время морскими метафорами, что он посадит корабль государства на мель (игра слов: sand bank - песчаная отмель. - Перев.). Оппозиция усомнилась в том, что создание бумажно-денежного кредита - это разумная и приемлемая политика для страны, находящейся после провала Дарьенской экспедиции в тяжелом положении.

Во втором эссе, «Соображения о деньгах и торговле» (Money and Trade Considered, 1705), Ло развил свои идеи о полезности бумажных денег. «Что важно в отношении "звонкой монеты", - писал он, - это не сколько их есть у кого-то,…а как они используются». Предвосхищая концепцию современных экономистов о «скорости обращения денег», Ло полагал, что приносить пользу деньги могут только переходя из рук в руки. Ло верил, что, расходуя деньги, страна может стать богатой.

Во время дебатов о земельном банке англичанин д-р Чемберлен обвинил Ло в плагиате. Бывший личный врач Карла II Чемберлен сам восемью годами ранее учредил земельный банк в Лондоне. Чтобы не вступать в распрю с имевшим влиятельные связи д-ром Чемберленом, Ло переключился на идею, хорошо знакомую современным читателям: правительству не обязательно гарантировать бумажные деньги своими земельными владениями, достаточно того, что оно просто гарантирует их покупательную способность. Правительство, например, может гарантировать погашение банкнот из будущих налоговых сборов. Таким образом, из первоначальной идеи Ло - бумажные деньги, на 100% обеспеченные принадлежащей государству землей - возникла идея неразменных денег, которая лежит в основе денежных систем всех современных государств.

Потерпев неудачу с проектом денежной реформы и получив отказ английского суда в помиловании за убийство Бо Уилсона, Ло вернулся на континент, а точнее, в игорные салоны Европы. Следующие 14 лет он провел в игорных домах Брюсселя, Женевы, Генуи и Венеции. Дважды - один раз в Неаполе, а другой раз в Генуе - его высылали из города за дурное влияние на молодежь.

Путешествуя по игорным салонам Европы, Ло завел любовницу, двоих детей и сколотил небольшое состояние. Мастер вычисления шансов, Ло быстро понял, что если станет банковать при игре в basset, то сможет выигрывать почти все деньги. Действуя соответствующим образом, Ло довел свое состояние до 1,6 млн ливров. Установившаяся репутация повесы, игрока и бабника обеспечила ему известность в европейских столицах и аудиенцию у герцога Орлеанского Филиппа II. Именно эта встреча - Ло, игрока и джентльмена с прошлым, и герцога, который и сам был повесой и игроком, а также обладал беспримерными политическими амбициями, - стала начальной точкой одной из самых бесславных финансовых спекуляций.

Хотя, по общему мнению, Филипп II с первой же встречи увлекся Ло и его идеями, он пока не имел возможностей дать им ход. Многообещающие предложения Ло, разумеется, достигли ушей Короля-Солнца, но были с порога отвергнуты, и не потому, что не заинтересовали его, а просто потому, что Ло не был католиком.

Улыбка фортуны

Вскоре фортуна улыбнулась Ло. В 1715 г. умер Людовик XIV, оставив самую большую и мощную державу Европы своему наследнику Людовику XV, которому было всего 7 лет. Поскольку новый король по малолетству править не мог, в соответствии с обычаем его дядя - герцог Орлеанский Филипп II - получил в управление королевскую казну. Филипп II стал регентом Франции.

Финансы королевства находились в катастрофическом состоянии. После многих лет войны и строительства роскошных дворцов, вроде Версаля, французская казна была обременена долгом в 3000 млн ливров. Налоговые сборы составляли всего 145 млн ливров в год, а государственные расходы, без учета процентных платежей, составляли 142 млн ливров. Если предположить, подобно Ларсу Тведу в его книге «Экономические циклы» (Business Cycles), что по этому долгу государство должно было платить 4% годовых, сумма процентных платежей составит 120 млн ливров. А поскольку профицит государственного бюджета составлял всего 145-142 = 3 млн ливров, образовывался дефицит в размере 117 млн ливров.

Министры финансов того времени имели в арсенале несколько трюков: объявление о банкротстве государства (не слишком удачная идея для нового правительства), повышение налогов, «порча» монеты (перечеканка обращающихся монет на новые, с более низким содержанием драгоценного металла), продажа монопольных привилегий на торговлю с колониями или конфискация состояний коррумпированных государственных служащих.

Новый регент решил прибегнуть к «порче денег» и конфискации. За следующий год он сумел с помощью экономии, конфискаций и инфляции увеличить доходы казны на 150 млн ливров - всего лишь 6% от суммы государственного долга. Филипп II объявил, что ищет ловкого финансиста, который смог бы не допустить банкротства государства и спасти Францию. На призыв откликнулся Джон Ло. Игрок и джентльмен, лелеявший причудливую идею о «бумажных» деньгах, довольно богатый и достигший 44-летнего возраста, получил наконец-то шанс сыграть в игру с немыслимо высокими ставками, шанс заняться созданием самих денег.

5 мая 1716 г. был основан Banque Generate с начальным капиталом 6 млн ливров, которому с первых же шагов сопутствовал успех. Герцог объявил, что отныне все налоги должны уплачиваться банкнотами, эмитируемыми банком Ло. Впервые в современной истории правительство учредило бумажные деньги и объявило их узаконенным платежным средством.

Если ориентироваться на критерии агентства Moody's, рейтинг тогдашнего государственного долга Франции следовало бы существенно понизить. Billets d'etat - государственные облигации, выпущенные при Людовике XIV для оплаты его экстравагантных затей, являлись, по сути дела, мусорными облигациями. Выпущенные с номиналом 100 ливров, на открытом рынке эти billets d'etat ходили по курсу 21,50, из чего нужно заключить, что владельцы всерьез опасались объявления государства банкротом. С точки зрения правительства, государственных облигаций было выпущено на 3000 млн ливров под 4% годовых, так что на обслуживание долга приходилось тратить 120 млн ливров. С точки зрения инвесторов, как показал Тведе, суммарная стоимость обесценившихся облигаций составляла примерно 645 млн ливров, а годовой доход по ним - 18%, так что суммарный процентный доход по ним составлял 120 млн ливров. Высокий уровень процента отражал недоверие публики к этим облигациям.

Спасение королевских финансов

Перед Ло стояла задача скупить государственный долг по рыночной цене 21,50, но так, чтобы при этом не взлетели цены. Если бы инвесторы заподозрили, что правительство скупает государственные облигации и что Филипп II может спасти финансы королевства, они, несомненно, потребовали бы за свои billets d'etat больше, чем 21,50. Ло решил проблему, предложив акции банка в обмен исключительно на государственные облигации. Ларс Тведе сообщает, что обмен «долга на акции» сумел привлечь лишь небольшую часть из обращавшегося на рынке государственного долга в 2850 млн ливров. В обмен на акции банка удалось собрать облигации, стоившие 75% от 6 млн, т.е. на 4,5 млн ливров, - и близко несопоставимо с 3000 млн ливров долга.

Эдгар Фор, биограф Ло, выделяет в проекте Миссисипи две фазы: le plan sage (разумный план) и le plan fou (безумный план). Разумный план начался с трех блистательных движений, в полной мере демонстрирующих деловую хватку Ло. Первым делом Ло объявил, что его банкноты по предъявлении будут обмениваться в банке на звонкую монету по номиналу. А чтобы Филипп Орлеанский не поддался соблазну еще раз поиграть в «порчу» монет, он особо оговорил, что монеты будут той самой ценности, какой они были в момент эмиссии банкнот. Во-вторых, Ло объявил, что «заслуживает смерти» любой банкир, который выпустит банкноты на большую сумму, чем имеет металлических денег. Эти решения Ло зафиксировали прототип золотого стандарта, который впоследствии существовал в Британской империи, был введен Наполеоном во Франции и просуществовал в большинстве европейских стран до Первой мировой войны.

Эффект от такой постановки дела был мгновенным. Обеспеченные золотом банкноты продавали с премией против номинала. Инвесторы так доверяли банкнотам и так мало верили в облегченные монеты, что за 100-ливровую банкноту платили 101 ливров золотом. Подобное еще раз повторилось в последние два десятилетия XX в.: бумага стоила дороже золота! К 1717 г., всего через год, цена банкнот подскочила до 115. Спрос на новые деньги подстегнул торговлю и промышленность. Ло быстро расширял операции. Он открыл отделения своего банка в Лионе, Ла-Рошели, Туре, Амьене и Орлеане. Бумажные банкноты Banque Generale быстро стали предметом национальной одержимости.

После этого Ло осуществил третью часть своего плана по выкупу всего государственного долга Франции. Пожалуй, это была самая изобретательная часть «разумной фазы» плана Ло, но она же свидетельствовала о начале конца. Ло убедил Филиппа II наделить торговую компанию правом монопольной торговли на реке Миссисипи и в принадлежавшей Франции Луизиане. Акции новой компании он хотел предложить публике, но принимать в уплату только облигации государственного долга. Так начался знаменитый Миссисипский проект.

Новому предприятию Ло, получившему название Компания Индий, передали все владения конкурентов - Сенегальской компании, Китайской компании и французской Ост-Индской компании - и наделили исключительными правами вести торговлю между Францией и бассейном реки Миссисипи, в Луизиане, Китае, Восточной Индии и Южной Америке. Предприятие Ло получило также исключительное право в течение девяти лет чеканить королевскую монету; и еще ему была дарована монополия на торговлю табаком во всех землях, управляемых Францией. Ларс Тведе и в этом случае помогает нам увидеть эту ситуацию глазами инвесторов:

Было объявлено об очередном выпуске акций на сумму 25 млн ливров, так что общая стоимость акций компании должна была составить 125 млн ливров. Джон Ло объявил, что предполагает выплачивать по акциям дивиденды в размере 50 млн ливров, что соответствует 40%-ной доходности вложений. Но на деле предложение было еще более привлекательным. За акции нельзя было заплатить ни монетами, ни банкнотами, В уплату принимались только мусорные облигации Короля-Солнца. Если вы собирались вложить в акции 0,5 млн ливров, расчеты выглядели следующим образом:

Номинальная цена акций: 0,5 млн ливров

Ожидаемые годовые дивиденды: 0,2 млн ливров

Реальная стоимость billets d ' etat ,

которые нужно было отдать за

акции стоимостью 0,5 млн ливров: 0,1 млн ливров

Реальная доходность инвестиций (0,2x100/0,1) = 200%!

Можно было уверенно рассчитывать на доход в размере 200% годовых! 200%!

Надувание пузыря

Сразу после появления акций на рынке из всех слоев общества стали приходить заявки на их покупку. Заявок было настолько много, что весь персонал банка неделями занимался их сортировкой. На крошечную улицу Кепкампуа толпами стекались оптовые и розничные торговцы, герцоги, графы и маркизы и часами толкались там в надежде узнать, приняты ли их заявки. Когда, наконец, был объявлен окончательный список подписчиков, оказалось, что заявок в шесть раз больше, чем акций. Результат? Цена акций компании немедленно взлетела до небес.

Улица Кенкампуа в одну ночь превратилась в биржевую площадку на открытом воздухе. Арендная плата в домах на этой улице резко подскочила. Предприимчивые лавочники за бешеные деньги сдавали помещения не менее предприимчивым горожанам, в мгновение ока превратившимся в брокеров.

Примерно в то же самое время герцог стал замечать, что бумажные деньги действуют на людей как эликсир. Затея Ло перестала быть экспериментом; она обернулась оглушительным успехом. Как он и предсказывал в своем эссе за 15 лет до того, люди обрели невообразимое доверие к бумаге как платежному средству. Новые деньги активно переходили из рук в руки, торговля и ремесло процветали. Используя безупречную логику политиков всех времен и народов, Филипп II не мог не догадаться: люди поверили в бумажные деньги; банкноты дают правительству удобный инструмент для заимствований (хотя и старые долги были еще не выплачены); бумажные деньги принимают на рынке с премией, и они, похоже, вдохнули жизнь в замершую экономику Франции. Так почему бы не печатать побольше банкнот?

Герцог, прежде противившийся прямому участию правительства в операциях банка, теперь переименовал его в королевский - Banque Royale, наделил его монополией на аффинаж золота и серебра и к концу 1719 г. выпустил 1000 млн новых банкнот, увеличив тем самым денежную массу в 16 раз. Новые деньги в сочетании с лихорадочным спросом на акции Компании Индий имели тот же эффект, что брошенные в горящий камин петарды. Началось безумие. Цена акций на улице Кенкампуа доходила до десяти номиналов и выше.

Спекулянты неистово трудились, надеясь сколотить состояние на новых выпусках акций. Герцог и Ло любезно помогали им в этом. В стиле, достойном политики Федерального резерва в 2001 г., канцелярия регента в мае 1720 г. выпустила пять деклараций, разрешивших эмиссию еще 2696 млн новых банкнот. Денежная масса пухла как на дрожжах.

Возможно, покупатели акций Миссисипской компании имели те же планы, что и американцы поколения бэби-бума, которые в течение 1990-х годов стремились обеспечить себе благосостояние после выхода на пенсию. Они покупали акции новой компании на выпускаемую правительством резанную бумагу. В Луизиану не вкладывался новый капитал, и она не приносила никаких доходов. Но у толпы перед дверями банка Ло были свои идеи, своя логика и свои мечты.

Из воздуха

По всем признакам французская экономика выглядела совершенно оправившейся. Всего за четыре года страна позабыла о невзгодах и теперь лоснилась от довольства. Париж, центр процветания, бурлил. Со всей Европы сюда стекались всевозможные товары, предметы роскоши и искатели счастья. Население столицы увеличивалось. Цены росли. В моде была роскошь - шелка, кружева, бархат. Дорогую мебель и предметы искусства везли со всех сторон света, и покупали все это не только аристократы. Впервые в истории Франции процветание коснулось среднего класса. Казалось, что наступила новая эпоха: заработки ремесленников выросли вчетверо; безработица упала, повсюду возводились новые дома - каждый намеревался разбогатеть!

Цена акций, выпущенных в августе 1719 г., быстро выросла до 2830 ливров. Но к середине сентября их курс еще удвоился. К концу сентября курс слегка снизился, до 4800 ливров, но потом рост продолжился: 6463 ливров 26 октября, 7463 - 18 ноября и 8975 ливров днем позже! Рост продолжался до 8 января 1720 г., когда за одну акцию Компании Индий давали 10 100 ливров (рис. 3.1).

Рис. 3.1. Распространение богатства: деньги из «мыльного пузыря» расходятся по миру. Значительная часть денег, крутившихся в спекуляциях с акциями Миссисипской компании Джона Ло (вверху), перетекла в Лондон, чтобы спустя шесть месяцев поучаствовать в пузыре Южных морей (внизу). Эти же деньги способствовали росту цен на предметы роскоши и недвижимость во Франции, что через три столетия повторилось в Японии и США.

Покупая акции в кредит, самые простые люди сколачивали немыслимые состояния: лакей заработал 30 млн ливров, бродяга - 70 млн, лавочник - 127 млн. Аристократы придумали даже новое слово для такого рода людей. Они презрительно именовали их «миллионеры». Ричард Кантильон, 23-летний ирландский банкир, работавший в то время в Париже, получил кучу денег - чуть ли не 20% годовых налоговых доходов французской казны. Такие люди становились легендами. Распространение легенд подстегивало спекулятивную лихорадку. Заболевший спекулянт послал слугу продать 250 акций по 8000 ливров. К тому времени, когда тот добрался до рынка, цена поднялась до 10 тыс. ливров. Он продал акции, вернул хозяину его 4 млн ливров, а 500 тыс. оставил себе. После чего он упаковал вещи и был таков. Громадное состояние сделал и личный помощник самого Ло.

Ло превратился в самого уважаемого иностранца Франции. Для французов этот финансовый гений, вернувший стране процветание, был выше короля. Толпы обожателей боролись за возможность мельком увидеть своего идола, так что его карету постоянно эскортировали солдаты короля. Сен-Симон вспоминает: «Просители и ходатаи ломились в его двери, пытались проникнуть к Ло через окна, выходящие в сад, а некоторые вваливались в приемную через каминную трубу».

Женщины всех слоев общества плели интриги, чтобы привлечь его внимание. «Они так преследуют его, что он не имеет покоя ни днем, ни ночью, - писала герцогиня Орлеанская. - Герцогиня первая целовала ему руки, а уж если герцогиня целовала руки, какие части тела расцеловали бы простые женщины?»

Благодаря успеху своего «проекта» к 1720 г. Ло стал самым богатым человеком на Земле. Чтобы не видеть неистовства и увечий, сопровождавших торговлю па улице Кенкампуа, Ло купил целый квартал там, где сегодня находится модная Вандомская площадь. Он открыл офис в отеле Сюиссон и начал скупать замки по всей стране. К тому времени, как ему предложили покинуть Францию, он был владельцем уже дюжины замков. В апогее своего богатства и популярности Ло был владельцем центрального банка Франции и всей территории Луизианы, простиравшейся от Мексиканского залива до Великих озер, от Аппалачских гор до Скалистых гор Среднего Запада. Его компания имела монополию на торговлю с обеими Америками, Индией и Дальним Востоком. Этот простой шотландец незнатного происхождения получил титул герцога Арканзасского и стал первым американским герцогом.

Увы, все на свете подлежит коррекции, в том числе и репутация.

Конец иллюзии

Как заметил спустя сто лет Фредерик Бастиа, в экономике есть то, что видно, и то, что не видно. Зачастую важно именно то, что невидно. В глазах всего мира французы в целом и парижане в особенности богатели с невиданной скоростью. Герцог Орлеанский был совершенно уверен, что придуманные Ло бумажные деньги - это эликсир, необходимый стране, так что усердно их печатал. «А почему было их не печатать? - вопрошает Тведе. - Разве не было очевидно, что именно бумажные деньги дали стране процветание? Деньги были вроде смазки, нужной для экономического механизма, разве не так? Чем больше смазки, тем лучше все движется!»

К несчастью для Ло, сказочный успех его идей и популярность навлекли на него зависть немалого числа политических врагов. В начале 1720 г. известный аристократ принц де Конти захотел получить очередной выпуск акций Компании Индий, но Ло ему отказал. Реакция де Конти? Он собрал все имевшиеся у него банкноты Banque Royale, набил ими доверху две телеги и доставил в банк. «Получите, мсье, - так заявил он, по словам очевидцев, - ваши банкноты "с оплатой по предъявлении". Вам их предъявили? Ну, так давайте монеты».

Банку пришлось заплатить. Когда герцог узнал об этой выходке принца, он пришел в ярость и велел ему вернуть в банк две трети полученных монет. Но урон был уже нанесен. В фасаде доверия появилась первая трещина. Ричард Кантильон, понимавший, что банкноты ничем не обеспечены, продал все имевшиеся у него 20 млн ливров. Кантильон свернул свою банковскую деятельность и покинул Францию, чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Двое других активных участников парижского финансового рынка, Бурдон и Ла Ришардьер, начали обменивать свои банкноты на металлы небольшими порциями, чтобы не привлекать внимания. Они тайно скупали серебро и драгоценности и все это, в том числе и монеты, для сохранности отправляли в Амстердам и в Англию.

Прошло совсем немного времени и вот уже ошалевшие толпы люмпенинвесторов пытались вломиться в банк, чтобы обменять свои обесценивающиеся банкноты и акции фирмы Ло, Миссисипской компании. Средние инвесторы начали тезаврировать золотые монеты, складывая их под матрасы или тайно вывозя из страны. Экспоненциальный рост денежной массы остановился и повернул вспять.

Рассчитывая с помощью указов восстановить доверие, прекратить тезаврирование металлических денег и остановить их утечку за границу, герцог совершил ряд роковых ошибок. Он издал указ, что стоимость банкнот на 5% выше, чем равных по номиналу монет. Это не сработало, и он повторил тот же ход - объявил, что банкноты ценнее монет на 10%. Потом, в феврале 1720 г., он вообще запретил гражданам Франции использовать золотые монеты, а позднее довел до их сведения, что всякий, у кого будет найдено более 500 ливров в золоте или серебре, заслуживает конфискации и штрафа.

В конце концов, герцог запустил печатный станок на полную мощность. Как уже отмечалось, с февраля по май того года было напечатано банкнот на сумму 1500 млн ливров. Денежная масса выросла почти до 3000 млн ливров. Наконец, Ло приказал собрать парижских «мятежников» и, прогнав их для наглядности по улицам столицы, отправить в Новый Свет за золотом. Однако когда в темных переулках стали появляться те же грязные рожи, доверие горожан было окончательно подорвано, а вскоре и вовсе сошло на нет.

Под конец ничто уже не могло спасти ни акции компании, ни обесценившиеся банкноты Banque Royale. В 1720 г. Миссисипская компания рухнула, разорив тысячи французских граждан среднего и высшего классов и подорвав устойчивость валюты. Еще за месяц до этого со стороны Франция казалась самой богатой, многолюдной и уверенной страной Европы. Теперь она была банкротом. Психика французов, от обитателей королевского двора до самых низов общества, была травмирована самой идеей акционерной компании. До последнего времени они даже избегали термина banque, предпочитая называть свои банки кредитными обществами - Credit National, Credit Lyonnais, Cause D'Epargne.

Зеркало глупости

Ло, затмивший на время самого короля, был вынужден жить в Пале-Рояле под охраной королевских гвардейцев. Однажды толпа, заметив его экипаж, вместо того, чтобы любоваться былым кумиром, набросилась на карету и разнесла ее в щепки. К счастью для Ло, его там не оказалось. Позднее Филипп II дал ему разрешение покинуть Францию, и он уехал - покрытый позором и задолжав 6,7 млн ливров.

К моменту его смерти в Венеции в 1729 г. Ло, человек «холодного расчета и ослепительно новаторских идей», превратился, по мнению наблюдателей, в «тень самого себя… запуганный немолодой человек с выраженным тиком»[39]. Но Ло, старавшийся все всегда предусмотреть, сумел еще раз удивить французских и английских агентов, посланных для описи его имущества. В этой описи, сделанной в 1729 г., значатся 81 ящик с картинами, скульптурами, музыкальными инструментами и мебелью. Среди 481 картины были оригиналы величайших мастеров. На первой странице описи, рассказывает Мэрфи, перечислены 22 картины, в том числе по одной Тициана, Рафаэля, четыре Тинторетто и одна Паоло Веронезе. «На других листах переписи появляются и другие великие имена, - пишет Мэрфи, - в том числе Гольбейна, Микелапджело, Пуссена, Леонардо да Винчи, а также три Рубенса!»

Неудивительно, что после краха Миссисипского проекта Джои Ло стал мишенью такого числа сатирических гравюр, что в 1720 г. их собрали в отдельный том и опубликовали под названием «Великое зеркало глупости» (The Great Mirror of Folly). На одной знаменитой гравюре - фронтиспис для небольшой пьесы о маниях - изображен Ло и толпа продающих акции на улице Кенкампуа. Карикатурно изображенный Ло пожирает золотые и серебряные монеты, которые скармливает ему герцог Орлеанский; переваренные монеты выходят из него в виде бумаг, а неистовствующие инвесторы собирают эти банкноты.

Монтескье, основываясь на истории Ло, написал сатирическую аллегорию, в которой зло высмеивает идею, что золото и серебро - основы современной денежной системы - могут быть замещены чем-то столь легким и бестелесным, как банковский кредит. А Даниэль Дефо посмеялся над проектом Ло в красочных стихах[40]:

Дельцы объединились в тайный клан,

Навыпускали акций под завязку.

Над городом стоит молвы туман,

Долги растут, суля крутую встряску,

Деля пустое ничего на доли,

Народ сбивая в толпы поневоле.

{пер. Д. Цесельчука)

Историки экономики были, пожалуй, менее снисходительны. Карл Маркс предположил, что Джон Ло представлял собой «нечто среднее между жуликом и пророком». Альфред Маршалл отозвался о Ло как об «опрометчивом и неуравновешенном, но пленительном гении».

С другой стороны, в XX в. серьезные экономисты отнеслись к идеям Ло с уважением. «Я всегда считал, что Джона Ло нельзя отнести ни к какой категории, он сам по себе, - написал Йозеф Шумпетер в своем главном труде «История экономического анализа» {The History of Economic Analysis). - Он разработал экономическую часть своих проектов с блеском с глубиной, ставящих его в первый ряд монетарных теоретиков всех времен». Между тем Шилд Николсон полагает, что, несмотря на катастрофу, Джона Ло можно считать отличным финансистом; так же, как и Наполеон был великим воином, несмотря на Ватерлоо.

По стопам Ло: краткая история спекулятивных маний

Спекулятивные мании бывают незначительными, а бывают грандиозны. Почти за 300 лет, прошедших после Миссисипской мании, условия для такого рода эпизодов неоднократно менялись, но стремления, диалоги и драматическое напряжение остались в основном теми же.

«Сага о Миссисинском проекте [и о пузыре Южных морей] исторически актуальна, - пишет Марк Фабер, - потому что содержит все главные черты последующих маний: сомнительные личности, нравственная порочность, неоднозначные решения, создание денег и умножение рискованных займов, чтобы продлить спекулятивную оргию, катализатор, ведущий к началу краха, - обычно огласка какого-либо мошенничества, неспособность главного спекулянта найти деньги, чтобы погасить незначительное требование, известие о том, что у организаторов проекта нет денег, либо какие-либо неблагоприятные политические или экономические новости, после чего возникает паника, вместо алчности и эйфории воцаряются страх и желание спекулянтов любой ценой спасти шкуру»[41].

Время от времени, то в одном поколении, то в другом, обычные люди вдруг начинают верить, что присутствуют при рождении новой эры, которая всем принесет невообразимое богатство и процветание. На идею о новой эре наталкивают разные события, но обычно открытия определенного рода: например, золотых россыпей в Калифорнии в 1849 г. или в районе Сиднея и Мельбурна в 1851 г.; внедрение новых изобретений: каналов, железных дорог, автомобилей, радио, персональных компьютеров, Интернета и беспроводной связи; или даже открытие новых территорий, как это было в случае Индии, Южной Америки и территории Миссисипи. Каждое из этих событий открывало период спекуляций. Возможно, такой же эффект произведет открытие китайского рынка в XXI в.

Время от времени волны «иррациональной эйфории» охватывают все население и, подобно заразной болезни, перемещаются из страны в страну. Мгновенные богатства, сколоченные во Франции в начале 1720 г., всего через полгода уже оказались в Лондоне, где помогли раздуть пузырь Южных морей. Через несколько лет сюда же явился и Ричард Кантильон, написавший здесь первую из своих известных книг по экономической теории. Уже на нашей памяти, после краха в 1989 г. японского рынка и последовавшего в 1990-е годы снижения процентных ставок, деньги хлынули из Японии на американские рынки. В Японии деньги брались в долг почти иод нулевой процент, а затем на них покупались казначейские облигации США, приносившие 8,16%.

Менее масштабные, локальные мании регулярно повторялись на протяжении прошлого столетия, но вред от них был невелик. В США в 1961 г. беспричинно выросли акции кегельбанов, в 1978 г. вдруг возник острый спрос на акции игорных заведений, а в 1983 г. резко поднялись акции первых производителей персональных компьютеров, таких, как Commodore, Atari и Coleco (первоначально занималась производством наземных бассейнов). Аналогичным образом акции таких сомнительных компаний, как Presstek, Diana и Iomega поднялись до заоблачных высот в 1995 г. Но все эти мелкие пузыри подобны пограничным стычкам или переворотам в малых странах. Они не привлекают большого внимания и лопаются прежде, чем широкая публика о них услышит.

На нашей памяти имели место и более масштабные, но все-таки безвредные спекулятивные мании, охватывавшие отдельные сектора. Рэй Дево перечисляет четыре: в 1968 г. в Великом мусорном рынке участвовали всевозможные акции, имеющие отношение к технологиям, что напоминает безумие «доткомов» 1999 г.; мании возникали на рынках урана, воздушных перевозок и цветных телевизоров, но они не распространились на другие отрасли[42]. Когда эти пузыри лопались, ущерб несли только участвовавшие в них акции. Впрочем, здесь есть и определенное последействие - многие из акций, некогда котировавшихся слишком высоко, оказываются практически нереализуемыми после того, как пузырь лопнет. Их ликвидность пропадает, а вместо них в центре спроса оказываются акции фирм с большой капитализацией.

Но крупномасштабные мании, подобно большим войнам - другое дело. Когда прокалываются эти огромные пузыри - 1873 и 1929 гг. в США, 1989 г. в Японии, 1997 г. в развивающихся странах, последствия для экономики бывают очень серьезными, зачастую даже глобального характера. Обычно пузыри зарождаются в ситуации низкой инфляции, благодаря чему расширение кредита непосредственно затрагивает цены финансовых активов, а не потребительских благ. Инфляция потребительских цен была невелика в 1920-е годы, очень мала в Японии в 1980-е годы, была мала и снижалась в США в 1990-е годы.

Фабер объясняет:

Модель пузыря всегда включает «сдвиг», который открывает экстраординарные возможности получения прибыли, ведет к неумеренному расширению торговли в кредит, заимствований, к спекулятивным эксцессам, к разгулу мошенничества и обмана, после чего наступает кризис, когда достоянием гласности становится широкомасштабное жульничество, и, наконец, наступает развязка - разъяренная публика требует призвать виновных к ответу. В каждом случае избыточность кредита и денежное стимулирование экономики разжигали огонь иррациональной спекуляции и привлекали внимание публики, так что стремление разбогатеть охватывало все более широкие группы людей, не имевших ни малейшего понятия о предмете спекуляции.

Инвесторы всегда не против, когда их активы растут в цене, так что кредитная инфляция продолжается беспрепятственно - и даже поощряется, пока не достигает такого гротескного уровня, что даже «умные» деньги не могут не заметить этого и начинают искать пути отхода. Аналогичным образом большой бум всегда сопровождается неким ажиотажем в области технологий или бизнеса. В 1920-е люди верили, что причиной наблюдавшегося экономического бума были новые машины, радио и бытовая электротехника. В 1980-е люди верили в японские методы управления качеством и во всю систему организации хозяйства.

Как показал Хаймен Мински, бумы играют важную экономическую роль - они привлекают ресурсы в перспективные секторы хозяйства и ускоряют их развитие. Инвесторы не настолько безумны, чтобы вкладывать деньги в бум в период его начала; их безумие в том, что они вкладывают деньги под конец, когда цены уже становятся совершенно абсурдными.

Крах инвестиционной мании наступает, когда реальность начинает вызывать подозрения, прибыли всё никак не материализуются, а уверенность сменяется вначале трепетом, а потом… страхом. Большие крахи обычно сопровождаются быстрым сжатием денежной массы и кредита, потому что кредиторы теперь боятся ссужать деньги все менее надежным клиентам. В 1720 г., после краха Миссисипской компании, несмотря на энергичное противодействие Филиппа II, возникла сильная дефляция и денежная масса во Франции сильно уменьшилась. Самые смышленые инвесторы в буквальном смысле вывезли из страны золотые и серебряные монеты. Утратив доверие к бумажным деньгам, испуганные торговцы и коммерсанты активно занялись накоплением монет, которые они держали в погребах и в земляных схронах. И банковский кредит сжался. Результатом очередного указа, предписавшего использовать банкноты достоинством от 1000 до 10 000 ливров только для покупки государственных облигаций, акций Компании Индий и для внесения на банковские депозиты, стало дальнейшее сокращение денежной массы. Так была доказана ложность одного из главных положений теории Ло. Когда доверие утрачено, центральный банк не в состоянии управлять денежным хозяйством. Однако идея жива.

Джон Ло умер, покрытый позором, но идея центрального банка до сих пор в такой же моде, как подоходный налог. Первый современный центральный банк, отличавшийся достаточной устойчивостью, был основан спустя 100 лет после другой финансовой катастрофы - Французской революции. Вскоре по этому пути двинулись и другие европейские страны. Сильные централизованные государства, характерные для XIX-XX вв., стремились к полному контролю над денежным обращением. Центральные банки дали им желаемое. Но, по крайней мере, на время, они усвоили важный урок. Согласно Фердинанду Липсу из Lion Capital Group (Цюрих, Швейцария), утвердившийся в XIX в. золотой стандарт представлял собой «высочайшее достижение цивилизованного мира. Золотой стандарт не был плодом ни конференции по вопросам кредитно-денежной политики, ни результатом прозрения какого-то гения. Он возник из опыта столетий»[43].

Но постепенно мир забыл об опасностях бумажных денег. Мало-помалу экономисты, руководители центральных банков и политики признали приемлемость бумажных денег и принялись доказывать, что с их помощью они смогут обеспечить процветание, которого мать-природа нам не дает, т.е. развивают ту самую идею, которую однажды взялся реализовать Джон Ло (табл. 3.1).

4 Превращение в японцев

Я превращаюсь в японца. Думаю, что я превра щаюсь в японца. Я действительно так думаю.

The Vapors , 1980

• С 1971 по 1985 г. японский фондовый рынок вырос примерно на 500%.

• В Америке рынок «быков» начался на 10 лет позже, в 1981 г. С 1981 по 1995 г. фондовый рынок США вырос на 500%. В 1985 г. японский рынок просто-таки рванул вверх - за следующие пять лет он вырос в 3 раза.

• В 1995 г. американский рынок просто-таки рванул вверх - за следующие пять лет он вырос в 3 раза.

• В 1990 г. японский рынок сорвался в крутое пике. За следующие 18 месяцев он упал на 30%.

• В 2000 г. американский фондовый рынок сорвался в крутое пике. За следующие 18 месяцев он упал на 30% (рис. 4.1).

Рис. 4.1. Эхо фондового пузыря с отставанием на 10 лет. В 1985 г. японский фондовый рынок рванул - за следующие пять лет он вырос в 3 раза. То же самое произошло с американским фондовым рынком через десять лет.

Кажется сверхъестественным? Но на этом параллели не кончаются.

Возьмите уровень сбережений. В Японии в 1970 -1980-х годах фондовый рынок поднимался, а уровень сбережений упал на 10 процентных пунктов. В США произошло то же самое, только с отставанием на десять лет. Но здесь важно не то, что случилось, а мораль этой истории.

Недавно нам рассказали об одном пиротехнике-любителе. Уверенный в том, что дизельное топливо относительно трудно воспламеняется, и желая порисоваться перед коллегами, он поднес сигарету к вытекавшей из цистерны струе керосина. Никакого эффекта. Не успокоившись на этом, он повторил трюк, но на этот раз, видимо, поднес сигарету поближе. Он до сих пор лечится от страшных ожогов.

Книга написана в духе пытливого любопытства к подобного рода историям: нас изумляет, что люди бывают такими глупыми, но мы зачарованы зрелищем и были бы рады присутствовать еще при одном эксперименте.

Возможно, что вашингтонские экономические стратеги тоже не чужды любопытства. Раз уж они недавно проявили такую готовность одновременно открыть форсунки кредитно-денежных и фискальных стимулов, могли хотя бы полюбопытствовать, при каких условиях, экономика окажется охваченной огнем. Мы предлагаем посетить Японию.

В послевоенном мире не было другого примера того, как огромная экономика попадает в такой переплет. Япония - исключение. «Япония не такая, как все». Возможно, так оно и было. Все повторяли это. Но в чем эта особость?

Японцы не такие, как все

Менее чем за десятилетие японцы разительно переменились: в 1980-х мир считал их самым толковым и динамичным народом, но в 1990-х многие наблюдатели заподозрили, что они некомпетентны, неспособны проводить изменения или провести перестройку, в которой отчаянно нуждается их экономика.

Согласно распространенному мнению, причина их экономических бед в том, что они слишком бережливы и неохотно расстаются с деньгами. Японцы жили небедно, много путешествовали по миру, покупали предметы роскоши, но при этом сберегали в среднем 13% дохода, тогда как американцы - только 2%. При столь низких потребительских расходах казалось, что никакой растопки не хватит, чтобы разжечь огонь как следует; экономика страны оставалась сырой и холодной.

Руководителей Федерального резерва преследует страх, что американцы вдруг изменятся и станут жить по-японски. Вместо того, чтобы тратить все до цента, она начнут жить бережливо, и тогда жаркий огонь американской экономики в считанные недели угаснет. Благополучие американского фондового рынка и экономики в целом зависит от двух безрассудных привычек: от того, как американцы тратят свои деньги и как иностранцы инвестируют свои. Любое движение в сторону предусмотрительности, даже самое незначительное, может привести к падению продаж, прибылей, курсов акций, занятости и т.д. Короче говоря, если американцы начнут жить по-японски, американская экономика станет похожа на японскую.

Островное государство, Япония по обилию всякого рода эксцентричностей подобна цирку. У японцев есть слово для обозначения этого качества: Nihonjinvon, что означает «японскость». Они всегда считали себя людьми исключительными и, естественно, высшими существами. Иммиграция здесь строго ограничена. Японцы склонны не доверять чужакам, а порой и откровенно презирают их. Это не мешает им путешествовать по миру, но за границей они всегда держатся в группе - глазеют на гайдзинов[44].

Быть японцем означает не только ощущать свое превосходство, но и время от времени доказывать это в прямом соперничестве с иностранцами. В начале XX в. это соперничество приняло пагубную форму. Японцы попытались военным путем установить господство над странами Тихоокеанского бассейна. Кампания началась уж слишком хорошо. Воодушевленные этим вооруженные силы империи развивали успех, пока не столкнулись с превосходящей силой - США. Униженные японцы вернулись на свои острова и втайне начали готовить новую кампанию.

Представление японцев о самих себе крутится вокруг того, что французы называют единством, сплоченностью (solidarite), а сами японцы называют гармонией {та). Смысл идеи в том, что все граждане должны держаться вместе и в согласии трудиться для достижения общенациональной цели. Но если французы относятся к своим государственным институтам и к общим задачам с нескрываемым критицизмом, то японцы на этот счет помалкивают.

Если предположить, что коллективное мышление существует, то искать его надо в Японии. В 1930 -1940-х годах японцы стойко поддерживали императорские вооруженные силы, а в 1970-1980-х они с тем же упорством гнули спину на крупные промышленные объединения. Даже сегодня, когда в Японии вошла в моду эксцентричность, люди чудят как будто по обязанности. Взгляните, например, на стайку японских школьников у входа в Лувр - почти у каждого волосы выкрашены в оранжевый цвет.

Говорят, что японцы даже думают не так, как мы. «Сухую» логику, которая на Западе служит инструментом критического анализа, японцы называют «сырой», поскольку она способствует большему социальному сплочению. Даже личные чувства правоты и неправоты, стыда и вины, которые на Западе поддерживаются иудео-христианскими религиями, в Японии проявляются совершенно иначе. Люди чувствуют себя пристыженными, если не выполнили обязательств или подвели группу. Но если группа сбилась с пути, человек со спокойной совестью следует за нею.

В 1990-х годах и экономическая политика Японии была чуть ли не полной противоположностью американской. В то время как в США имел место экономический бум, на японской Мэйн-стрит было тихо, как на кладбище. У США был пугающе огромный, невиданный в истории дефицит платежного баланса, а у Японии был постоянный огромный профицит, составлявший чуть ли не 10% ВВП. При этом у Америки все было в полном порядке, а у Японии - из рук вон плохо.

Japan Inc.

К 2001 г. японский рынок уже более десяти лет пребывал в депрессии, и показатели экономического роста чаще всего были отрицательными. Японские дела так тронули бывшего министра финансов О'Нила, что он подошел к вопросу не с позиций руководителя центрального банка, а в духе чистого сочувствия: «Как нам помочь народу Японии повысить уровень жизни?» Проблема с подобными благородными чувствами состоит в том, что они игнорируют реальность. «Япония - крупнейший кредитор мира, - резко возразил главный экономист исследовательского центра компании Mitsubishi (по сообщению Washington Post), - и, таким образом, является самой богатой страной мира»[45].

Как такое возможно? Каким образом страна может целых десять лет страдать от стагнации, когда фондовый рынок потерял 65% стоимости, и при этом оставаться в числе первых? Как это получилось?

Даже после десяти лет депрессии Япония была во многих отношениях в лучшем экономическом положении, чем США. Продолжительность рабочей недели в Японии меньше. Налоги в Японии ниже. За свои налоги японцы получают больше от системы социального обеспечения. У них лучше здоровье и больше продолжительность жизни. В конце XX столетия в Японии продолжительность рабочей недели среднего промышленного рабочего была на 5 часов меньше, чем в Америке. В год средний американец работал на две недели больше, чем средний японец. Японское государство забирало в виде налогов 12% заработной платы среднего рабочего, а в Америке - этот показатель составлял 16%. Средний японский рабочий больше отдыхает за границей и покупает больше предметов роскоши, чем средний американский рабочий. Две трети продаваемой в мире высококачественной бытовой техники покупают японцы.

Более того, в Японии до сих пор на диво хорошо работает система предоставления социальных услуг. Медицина практически бесплатная. Общественный транспорт работает как часы. Поезда прибывают на станцию с опережением графика в среднем на 18 секунд. По замечанию партнера компании Accenture (бывшая Andersen Consult ing): «Средний уровень жизни и удовлетворенности здесь выше, чем в США»[46]. По продолжительности жизни японские женщины занимают первое место в мире, а японские мужчины уступают только шведам.

И несмотря на все эти преимущества, остается неопровержимым факт: в начале XXI в. дело выглядит так, будто Япония, гордившаяся в 1980-х годах, что является второй экономической державой мира, перестала существовать. Американские экономисты и американцы в целом убеждены, что японцы совершили какую-то невероятную ошибку. А как иначе объяснить их исчезновение с экономической карты мира? Американские экономисты не раз призывали японцев увеличить денежную массу. По их мнению, кредитно-денежная инфляция привела бы к успеху. Если понизить покупательную способность иены, японским потребителям пришлось бы больше тратить и меньше сберегать.

Но не помогла ни кредитно-денежная, ни фискальная политика. Теперь, говорят американские экономисты, щедро раздающие непрошеные советы, японцам нужно реформировать экономику. Им нужно набраться храбрости и взяться за трудные проблемы - предоставить беспощадному рынку решить проблему безнадежных долгов и нежизнеспособных предприятий, провести в случае необходимости перестройку целых отраслей и ввести на островах динамичный капитализм в американском стиле.

Капитализм по американскому образцу - это последнее, чего хотели бы японцы. После Второй мировой войны они создали совершенно иную модель капитализма. Она в корне отличается от свободного капитализма, о котором писал Маркс. Средства производства здесь принадлежат не богатым независимым капиталистам, а крупным коммерческим группам, которые работают на деньги больших банков. А их капитал, в свою очередь, формируется из сбережений простых японцев. Это общество, в котором капиталистические риски и выигрыши коллективизированы - в неповторимом японском стиле.

Невидимая рука

Американский капитализм покоится на идее, сформулированной в XVIII столетии Адамом Смитом: преследуя личные интересы, люди подчиняются «невидимой руке», которая направляет их к общественно полезным результатам. По мнению Смита, невидимая рука принадлежит Богу. Рынки и народные хозяйства представлялись естественными явлениями, сродни лесам или ульям. Они подчинялись законам, которые предписал им сам Бог. Смита часто называют первым крупным экономистом в мировой истории. Но сам он считал себя «моральным философом», поскольку главным образом его интересовали законы, посредством которых Бог управляет Вселенной.

Современные экономисты подходят к делу совершенно иначе. В том числе и японские экономисты. Не пытаясь найти законы, правящие миром, современные экономисты присвоили себе роль самого Господа - они пытаются предписать ему собственные законы. Не удовлетворяясь простым наблюдением, американские и японские экономисты вмешиваются в процесс, дергают за рычаги и жмут на кнопки, отчего гигантский механизм скрежещет и воет.

Вклад Японии в историю капитализма объясняется уникальностью обстоятельств его возникновения. В Японии, разгромленной во Второй мировой войне, капитализм был создан как надстройка над почти феодальной системой хозяйства. Но и к середине 1990-х годов японские экономисты, промышленники и государственные чиновники, рулившие экономикой, были не в состоянии даже представить себе невидимую руку. В их религии отсутствует Бог-отец, а их экономика только недавно перестала быть феодальной. Их общество это не множество разрозненных людей, преследующих каждый свои интересы, а скорее муравейник, в котором каждый крошечный работник точно знает свое место и хлопочет только о всеобщем благе. Это разновидность сотрудничества на основе сплоченного, централизованного постфеодального капитализма.

Подобно тому как рабы, привозившиеся в XVII в. на американские плантации, часто принимали фамилию своего хозяина, японские рабочие отождествляют себя с компанией, в которой они работают. Вкалывали они будь здоров (в годы бума типичный рабочий день длился с восьми утра до девяти вечера) и за очень небольшие деньги. Такой рабочий распевал гимн компании не только когда это требовалось, но и подвыпив. Компании относились к своим служащим не как к источнику прибыли, от которых нужно избавляться при первых признаках спада, но как к крепостным или семейным слугам. Рабочие имели гарантию пожизненной занятости. «Рис сплачивает», - говорят японцы. Даже пригоревший.

Крупные предприятия также считались бессмертными. Основу японской экономики составляет сеть крупных компаний, связанных между собой взаимным владением акций и совместными коммерческими и производственными проектами. Крайне редко небольшой начинающей компании удавалось бросить им вызов. Крупные компании редко сталкивались с конкуренцией внутри страны. Система больших компаний разрабатывала или заимствовала новые технологии и новую продукцию, оттачивала их трудом неутомимых тружеников и запускала в производство, а значительная часть товаров потом уходила на экспорт, зачастую в США.

Эта была странная модель капитализма - крупные компании даже не заботились о прибыли! Подобно американским «доткомам», они рассматривали стремление к прибыли как проявление близорукости, синдром «краткосрочного» мышления. Их интересовали только рост и доля рынка. В конце концов, они ведь трудились ради господства над миром!

В ожидании чуда…

В апреле 1949 г. посол Джозеф Додж установил курс японской валюты 360 иен за доллар. Иена была дешевой, достаточно дешевой, чтобы дать шанс экономике Японии. Она станет промышленной державой, изготовляющей более дешевые товары, чем ее конкуренты. Так начался 40-летний бум, превративший Японию во вторую крупнейшую экономику мира, создал крупнейший в мире фондовый рынок и самую дорогую в мире недвижимость.

Японцы были дисциплинированными работниками, неутомимыми подражателями и педантичными бизнесменами. Бросив все силы на достижение экономического роста, они добились впечатляющих результатов. Японские автомобильные компании, например, победили вопреки значительному неравенству шансов. Прежде в этой остро конкурентной, капиталоемкой отрасли почти безраздельно господствовали «Большая тройка?» - главные американские автомобилестроительные компании. Шансы создать серьезную конкуренцию Детройту казались настолько призрачными, что плановики из Министерства внешней торговли и промышленности Японии (МВТП) активно отговаривали компании Honda и Nissan от попыток в этом направлении.

Но автомобилестроители сделали рывок. Они проникли на американский рынок с малолитражными автомобилями, которые казались неопасными для американской «Большой тройки». Но пока Детройт, погрязший в самодовольстве, не удостаивал их своим вниманием, японцы отточили умение строить машины и технику сбыта. Можно сказать, что американцы даже не заметили, как автомобильный рынок США оказался в руках японцев.

В конце 1980-х годов студентам американских бизнес-школ пришлось освоить целый ряд новых терминов. Kaitzen - концепция непрерывного усовершенствования - была преподнесена им так, будто в самой идее было что-то новое. Скоро они узнали о zaitech, tokkin funds, keiretsu, baburu и всем остальном; в разговорах они роняли японские слова, как будто поливали еду соевым соусом. Они также научились без приступов тошноты есть сырую рыбу.

В Америке восхищенное отношение к японцам смешивалось со страхом, ненавистью и завистью. К середине 1980-х дело выглядело так, будто Япония может не только отнять работу у американских автомобилестроителей, но и занять место Америки как самой влиятельной экономики мира. Японские банки становились крупнейшими в мире. Японские промышленные компании доминировали уже в ряде отраслей и, казалось, что они смогут одержать верх в любой намеченной для захвата отрасли.

И более того, японцы начинали не только зарабатывать деньги, но и тратить их. Они скупали самые лакомые куски собственности по всему миру, включая голливудские студии в Калифорнии, здания Exxon и Rockefeller Center в Нью-Йорке. Во Франции японцы купили церковь с витражами эпохи Ренессанса и намеревались, разобрав по кирпичикам, вывезти ее в Японию и там собрать, что подтолкнуло французов принять запрет на экспорт национальных сокровищ!

Японские покупатели сидели в первых рядах на престижных аукционах в Лондоне, Париже и Нью-Йорке, где они по фантастическим ценам скупали знаменитые произведения искусств. Подобно американским магнатам десять лет спустя, японцы покупали произведения искусств, будто они и в самом деле любили их. Босс мафии, Сусуму Исии, например, в 1985 г. занялся акциями. За 1986-1987 гг. его портфель - с помощью влиятельных друзей из сферы политики и финансов - вырос на 5000%. Он истратил 7,5 млн долл. на покупку работ Ренуара, Шагала, Моне и др. А страховая компания Yasuda Fire and Marine Insurance выложила почти 40 млн долл. за «Подсолнухи» Ван Гога. Рю Сайто за 82,5 млн приобрел другую картину Ван Гога, «Портрет д-ра Гоше», а за пейзаж Ренуара «Мулен-де-ла-Галлет» было отдано 78 млн долл. Но всех переплюнул Юмити Морисита, потративший на картины французских художников конца XIX в. 300 млн долл. На вопрос, чем ему так нравятся французские импрессионисты, он ответил в духе американского коллекционера Денниса Козловски, занявшегося тем же самым десятилетие спустя: «Картины импрессионистов лучше подходят к современному дизайну».

…И чудо свершилось

В 1980-х бестселлер под названием «Япония как номер один»[47] отразил распространенное представление о будущем. Не было оснований сомневаться в будущем: организованный, целенаправленный японский капитализм казался неодолимым. Так, по крайней мере, думали сами японцы. Премьер-министр Ясухиро Накасонэ подгонял своих соотечественников, как если бы они шли маршем на Сингапур. «Избавьтесь от воспоминаний о позоре и вперед к славе»,- увещевал он.

Перед лицом желтой опасности американские пустобрехи призывали к реформам. «Экономический Перл-Харбор», - надрывался политик. Соединенным Штатам нужно централизованное планирование по японскому образцу, вопили критики. Американцы должны овладеть японскими методами управления, утверждали консультанты. Американским бизнесменам нужно заботиться о долгосрочных перспективах, подсказывали аналитики. Америка должна ввести импортные ограничения, добавляли протекционисты.

Американцев беспокоило не только то, что их доля рынка сокращалась в пользу Японии, но они начинали чувствовать себя проигравшими и в других отношениях. Если японцы, казалось, делали все как надо, считалось, что американцы делают много ошибок.

В 1980-е годы Япония восхищала мир, еще не видывавший столь успешной, динамичной, уверенной в себе экономики. Американские бизнесмены дрожали и ежились при мысли о японских конкурентах.

Именно в такой ситуации в сентябре 1985 г. в отеле Plaza встретились министры финансов сильнейших стран мира. Угрожая всевозможными торговыми санкциями и барьерами, министр финансов США продавил соглашение: они предпримут совместные усилия для понижения курса доллара, главным образом по отношению к иене. Министры, похоже, были согласны, что японские товары лучше американских, так пусть хоть выросшая иена сделает их более дорогими.

Если японское наступление па экономические интересы Америки было «Перл-Харбором», то соглашение, заключенное в отеле Plaza, было чем-то вроде битвы за остров Мидуэй. Японским притязаниям дали отпор. На мировых рынках японские товары неожиданно стали менее продаваемыми. В течение нескольких месяцев после возвращения министров домой курс иены вырос на 40%, что сделало японские товары почти вдвое более дорогими, чем они были летом. К началу следующего года рост ВВП снизился вдвое. Банк Японии должен был что-то предпринять. Что он мог сделать?

В Японии хорошо знали кейнсианство и монетаризм. Работа руководителя Центробанка была простой: когда экономика на спаде, нужно сделать доступ к деньгам более легким и дешевым. И Банк Японии сделал именно это: понизил процентные ставки. В 1986 г. официальная учетная ставка понижалась четыре раза - до 3%. В то время прибыли корпораций уже начали падать, так же как через десять лет это произошло в США. Но инвесторы в Japan Inc. все еще давили вверх. Снижение учетного процента подстегнуло курс акций, так что они внезапно стали предметом одержимости в каждом суши-баре.

В начале 1987 г. произошли два любопытных события. Национальная телефонная компании, Nippon Telephone and Telegraph (NTT), стала публичной, и министры финансов индустриальных стран опять съехались на встречу, на этот раз в парижском Лувре.

Что касается размещения акций NTT, достаточно сказать, что здесь наблюдались ярко выраженные признаки мыльного пузыря. Экономистам достаточно было заглянуть в отчеты или выглянуть в окно: спрос был настолько велик, что граждане толпились в очередях для заполнения заявок на покупку акций, которые предполагалось разыграть в лотерею. Все это очень напоминало события, происходившие на улице Кенкампуа за 300 лет до этого, когда акций просто не хватало на всех желающих. За два месяца в списке покупателей зарегистрировались примерно 10 млн человек. Частные инвесторы верили, что раз речь идет об акциях государственной компании, они защищены от неприятностей. Инвесторам казалось, будто они покупают клочок самой Японии. Государство, верили они, никогда не даст компании - или рынку - ввести народ в убыток. Поэтому они покупали акции NTT без малейшего сомнения.

Считалось, что японский фондовый рынок имеет ту же надежную защиту, которую позднее Алан Гринспен предложил американским инвесторам. В Америке ее называли «пут-опцион Гринспена», который мы подробно обсуждаем ниже. Люди думали, что председатель Федерального резерва имеет возможность в любой момент вдохнуть жизнь в котировки ценных бумаг - достаточно снизить ставку краткосрочного процента. Японцы, видимо, относились к делу с еще большей уверенностью. Они верили в систему; они думали, что Япония и ее коллективистский капитализм обречены на успех.

После обнародования результатов совещания в Лувре курс японских акций, и без того абсурдно высокий, стал еще абсурднее. В период между соглашением в отеле Plaza и Луврским соглашением курс доллара упал. Курс иены, составлявший в 1985 г. 259 иен за доллар, к концу 1987 г. вырос до 122 иен за доллар. Теперь опасность для США представлял не слишком дорогой, а в слишком дешевый доллар. Министры финансов опять согласились принять меры: на этот раз понизить курс своих валют, чтобы доллар смог приподняться. Японцы опять снизили процентные ставки - до рекордных в послевоенный период 2,5%.

Инвесторам это нравилось. Дешевая иена сделает японские компании еще более конкурентоспособными, рассуждали они, и толкали курс японских акций все выше и выше. Рыночная капитализация Nippon Telephone and Telegraph превысила 50 трлн иен - почти 376 млрд долл. Она одна стоила больше, чем фондовые рынки Западной Германии и Гонконга вместе взятые.

Акции Japan Air Lines торговались по цене, в 400 раз превышавшей годовую прибыль на акцию. Акции рыболовецких и лесопромышленных фирм шли по цене, в 319 раз превышающей прибыль на акцию. Коэффициент акций судостроительной промышленности составлял 176. Чем можно обосновать такие цены? Западные инвесторы, менее охваченные безумием, решили, что ничем. Они начали продавать. Но подобно тому, что случилось через десять лет в Америке, в Японии инвесторы, аналитики и экономисты задействовали воображение в попытке найти объяснение скандально высоких цен.

• Япония не такая, как все… здесь долгосрочная ориентация, говорили они.

• Япония - это технологии, указывали они.

• Западная привязанность к «сухим» показателям прибыли на одну акцию не работает в Японии, объясняли они.

• Япония - это ведущая экономика мира… самая новаторская… самая эффективная… самая динамичная… самое высокопроизводительное общество на Земле, продолжали они. Разумеется, к ее акциям нужен особый подход. Если добавить все нематериальные активы [главным образом, крайне переоцененную недвижимость] и подсчитать реальную прибыльность японских компаний, цифры будут выглядеть совсем иначе. (Да, еще хуже.)

• У японцев только один выход - инвестировать в акции…

• Это Новая эпоха…

В Японии были на практике опробованы почти все разновидности газов, которыми в 1998 - 2000 it. надували пузырь на Уолл-стрит. Почти любое объяснение делало свое дело или - ни одно из них. Даже землетрясение в Токио в середине 1989 г. подстегнуло настроенных на рост инвесторов умножить покупки.

Какой бы «сырой» логикой японцы ни оправдывали покупку дорогих акций и недвижимости, к концу десятилетия она окончательно раскисла. Люди скупали практически все и по любой цене, сколь угодно абсурдной.

Новая раса

Во второй половине 1980-х и в начале 1990-х годов по всей Японии цены на недвижимость росли настолько быстро, что обычные семьи были не в состоянии поспевать за ними. С марта 1986 по март 1990 г. индексы цен на земельные участки для коммерческого использования в шести главных городских агломерациях утроились. В 1987 г. рост цен на землю оказался настолько резким, что суммарный прирост ее стоимости превысил стоимость совокупного годового производства страны. Средние семьи с изумлением обнаружили, что их доход от роста цен на акции и недвижимость превышает доход от заработной платы. Чтобы купить крошечный невзрачный домик в пригородах Токио, людям приходилось брать ипотечный кредит на 100 лет. И это казалось почти разумным, учитывая склонность японцев к долгосрочному мышлению и неряшливую логику того периода. Когда пузырь достиг максимального размера, стоимость японской недвижимости в 4 раза превосходила стоимость всей недвижимости в США. Утверждалось, что императорский дворец и окружающий его парк стоят больше, чем вся Канада.

Откуда взялось это мнимое богатство? Как и в США через десять лет, уверенность японцев превратилась в порок. В конце 1980-х они насчитывали уже почти полстолетия роста и процветания. Случайность ли это? «Вряд ли, - говорили они себе, - это результат нашего упорного труда, самодисциплины, одаренности к занятиям коммерцией, промышленностью и финансами». Как и в Америке через десять лет, четыре десятилетия успеха превратили японцев в расу гениев!

Мнения формируются на рынках. И ни за одно мнение человек не держится с таким упорством, как за хорошее мнение о самом себе. Как и в США через десять лет, японцы пришли к убеждению, что они не только самые лучшие бизнесмены и инвесторы (ведь только они сумели разглядеть истинную ценность японских акций, не так ли?), но они сочли себя и более высоким биологическим видом. Они стали называть себя «новым видом людей», shinjinrui. Новым в них было то, что они, вроде бы, обладали пониманием того, как устроен мир, тогда как предыдущие поколения были лишены этого знания.

В отличие от своих отцов и дедов, которые на такое никогда не отваживались, shinjinrui легко тратили и занимали деньги, как будто завтра перестало существовать. Они выкладывали 300 долл. за порцию виски в ночном клубе или 1000 долл. за сумочку от Lois Vuitton. Они высоко ценили лейблы дорогих дизайнеров как способ продемонстрировать свою принадлежность к новой расе: Япония стала самым большим в мире рынком для предметов роскоши, и вдоль улиц торгового района Ginza выстроились магазины Hermes, Gianfranco Ferrе, Yves Saint Laurent и других дорогих фирм. И на самом деле shinjin rui любили потреблять, отдавались этому процессу с такой полнотой, что даже себя превращали в публичное зрелище. Но откуда же брались деньги? К 1987 г. прибыль компаний уже начала падать. Заработная плата росла умеренными темпами. Что же случилось?

Кутеж мирового класса в кредит

Владельцы акций и недвижимости, разумеется, наслаждались выгодами «богатства». Их доходы не увеличились, но, глядя на свои активы, они с удовлетворением отмечали их рост. Сокращение налогов также стимулировало увеличение расходов.

Но сильнейший толчок потребительской экономике Японии дал кредит. Экономисты в свое время не заметили, что японцы, известные несравненным умением сберегать, за годы бума стали чемпионами по жизни в кредит, так что задолженность выросла до 130% дохода. Как это всегда происходит с людьми, охваченными эйфорией финансовых пузырей, японцы пустились в разгул покупок в кредит. Число кредитных карточек на руках у населения утроилось. Японцы, обычно отличающиеся экономностью, вскоре оказались в долгах не хуже американцев. С 1985 по 1990 г. сумма банковских кредитов выросла на 724 млрд долл. За тот же период «небанковские» компании потребительского кредита увеличили выдачу займов на 700%.

Любой бухгалтер подтвердит вам, что на любой долг есть свой кредит. «На каждый бум есть свой спад», - добавим мы. И на каждый день безответственности есть свой судный день. В период созревания пузыря экономные японцы финансировали разгул мотовства: 95% кредитных средств было отечественного происхождения. Для остального мира весь этот период страна оставалась нетто-кредитором, и сумма ее зарубежных активов стабильно составляла 10% ВВП.

Все эти новые деньги и кредиты не могли не возыметь эффекта. На макроуровне ничто так не взбадривает экономику, как впрыскивание не заработанных денег. При нормальном развитии событий предприятия платят своим работникам, те оплачивают товары и услуги, и все деньги, за вычетом сбережений, возвращаются к предпринимателям. Таким образом, доходы от продаж расходуются на оплату труда. Но когда трудящиеся начинают тратить сбережения или кредиты, в кассы корпораций деньги сыплются, будто с небес. Поскольку для получения этих денег компаниям не приходится выплачивать дополнительную заработную плату, то - с макроэкономической точки зрения - большая часть этих новых поступлений ложится в прибыль. Производители внезапно обнаруживают, что их продажи и прибыль возросли, и воспринимают рост спроса как сигнал для расширения производства. Поэтому они строят новые заводы, нанимают новых работников и предлагают рынку новую продукцию. Но созданный кредитом новый спрос не может быть продолжительным. Люди берут в долг, но его придется отдавать - рано или поздно, так или иначе.

Например, если человек взял в долг миллион долларов, он сможет много чего купить. Его уровень жизни немедленно возрастет. Его увеличенные расходы могут внушить торговцам и промышленникам мысль, что нужно позаботиться о дополнительных товарах. Они тоже могут взять кредит, чтобы выгодно использовать неожиданно возникшие новые возможности. Рано или поздно окажется, что человек не может взять в долг еще один миллион долларов. Его даже попросят вернуть первый миллион. С этого момента все начинает рушиться. Человек не только больше не может тратить деньги, так как он уже привык, но теперь ему приходится урезать свои траты ниже исходного уровня, чтобы вернуть долг. Торговцы и производители, взявшие кредиты для удовлетворения нового спроса, обнаруживают, что их сбыт не только перестал расти, но упал ниже, чем до расширения бизнеса. Вся эта история может растянуться на десятилетия, но итог всегда один.

Проедатели сбережений, должники и прочие недовольные

Тот же эффект имеет место при расходовании сбережений на потребление. На макроэкономическом уровне «проедание сбережений» возникает само по себе и дает поразительно приятные результаты. Но проблема с проеданием сбережений в том, что оно не может длиться долго. Сбережения довольно скоро заканчиваются. После этого, нравится вам это или нет, приходится опять экономить и копить. Добродетель растрачивания больше, чем человек может себе позволить, превращается в порок бережливости: предприятиям по-прежнему приходится платить заработную плату, но объем продаж недостаточен.

Решающий момент, и порой безо всяких видимых причин, настает, когда должники и моты признают, что так дальше продолжаться не может. Уверенность, которая помогала им так беззаботно брать в долг и тратить, начинает слабеть. Вначале возникает беспокойство: а вдруг их расчеты не оправдаются? Они говорят себе: а что если, вопреки прогнозам, акции перестанут расти? Возникает тревога: а что если перестанут расти цены на недвижимость, а вдруг они, не дай бог, упадут? Люди начинают колебаться: «Может, стоит подождать с покупкой нового автомобиля… или более просторной квартиры?» Результатом этих колебаний становится снижение продаж, которое порождает тревогу и расстройство во всей системе. Компании нанимают меньше работников. Расходы на сверхурочные сокращаются. Проекты расширения производства вначале откладываются, а потом и вовсе отвергаются. Прибыли падают. Инвесторы отшатываются. Когда начинается падение продаж и капитализации активов, инвесторы начинают избавляться от акций и недвижимости по все более низким ценам. Воцаряется совсем иная атмосфера. Безграничная уверенность уступает место духу покорности, безысходности и даже паники. Наступает время платить по счетам.

В нижней точке цикла последствия сжатия кредита столь же мучительны, сколь приятны бывают удовольствия фазы подъема. Прежде доходы росли без соответствующего увеличения расходов на заработную плату, теперь доходы падают без компенсирующего роста сбережений. Обычно в ходе рецессий компании сокращают расходы на заработную плату. Потребителям, тем же работникам, приходится снижать траты. Продажи падают, но корпорациям хотя бы удалось для сохранения прибыльности уменьшить издержки. Но когда потребители начинают экономить и откладывать деньги или выплачивать долги, продажи и прибыль находятся в жалком состоянии. При том же самом доходе (или, с точки зрения предпринимателя, при тех же издержках на заработную плату) потребители тратят меньше денег. Результаты оказываются ужасными и могут стать лишь еще хуже, когда компании - для сохранения прибыльности - отвечают на падение продаж сокращением заработной платы. Вот тогда у потребителей и в самом деле оказывается меньше денег, и они еще в большей степени снижают свои расходы.

Третий закон Ньютона приложим не только к физике, но и к экономике. Каждое действие производит равное по силе противодействие. Пузырь, созданный ростом долгов и расходов, схлопывается и превращается в антипузырь усиленных сбережений, банкротств и списания безнадежных долгов. Именно это и произошло в Японии в январе 1990 г. после схлопывания пузыря.

Крах экономического миража

Обеспокоенный ростом цен на недвижимость, Банк Японии решил вмешаться. В конце мая 1989 г., впервые за девять лет, учетная ставка была увеличена с 2,5 до 3,25%. С января по июнь этого года процент по краткосрочным кредитам вырос на целый процентный пункт, что, вполне возможно, было также результатом ужесточения условий операций Банка Японии на открытом рынке.

11 октября 1989 г. учетная ставка поднялась до 3,75%, а ставка по краткосрочным кредитам продолжала расти и к концу года составила 6,25%, т.е. всего на 0,25% отличалась от ставки, существовавшей в США через десять лет как раз перед началом бума.

29 декабря 1989 г. индекс Nikkei Dow достиг пикового значения - 38 915 пунктов. За следующий 21 месяц он упал на 38,5%. Но все это время цены на недвижимость, регистрируемые Японским институтом недвижимости, продолжали расти. Лишь через два года, в 1991 г., цены на недвижимость достигли максимума - на 15% выше, чем в конце 1989 г. Но в некоторых районах рост цен был намного сильнее: в префектуре Тиба, например, цены на недвижимость выросли более чем на 90%.

Для сравнения: американский фондовый рынок достиг пика почти десять лет спустя - 31 декабря 1999 г. За следующие 33 месяца индекс S amp;P 500 упал на 45%, т.е. сильнее, чем в Японии. За тот же самый период цены на жилые дома в США выросли почти так же, как в Японии. Согласно индексу ипотечной ассоциации Fannie May, цены выросли - вот поразительно - на те же 15%.

По всем экономическим и финансовым показателям за 1989 г., положение Японии накануне падения фондовой биржи было очень хорошим. Инфляция была незначительной: индекс потребительских цен увеличивался на 3% в год (как и в Америке через десять лет). Безработица оставалась рекордно низкой. По всем внешним признакам дела обстояли лучше некуда: Япония сумела добиться немыслимого, по мнению большинства экономистов, результата - полная занятость при низкой инфляции, высокие темпы роста, значительный рост цен на акции и недвижимость и при всем при этом большой профицит торгового баланса. Кто мог усомниться, что японцы благословенны больше всех других народов? Или что они самые толковые?

Ставки растут, акции падают, а долги не возвращаются

В конце января 1990 г. индекс Nikkei 225 за три дня упал на 5%. Инвесторы проигнорировали это. В феврале индекс упал за три дня еще на 4,3%. Финансовые издания опять оставили это практически без внимания. Вяло отмечалось лишь, что курс акций падает «безо всяких видимых причин».

А тем временем процентные ставки росли. Доходность долгосрочных государственных облигаций поднялась до 7,3%. Коммерческие банки повысили процент для первоклассных заемщиков до 6,25%. 20 марта 1990 г. Банк Японии, все еще пытавшийся выпустить воздух из пузыря, поднял учетную ставку до 5%. Курс акций продолжал падать.

Вторжение Ирака в Кувейт 2 августа 1990 г. вызвало напряжение на мировых рынках. В ожидании роста цен на нефть индекс Nikkei 225 за один день упал на 11%. Банк Японии в очередной раз повысил учетную ставку - до 6%. Акции по-прежнему падали.

Цены на землю также начали слабеть. Хотя общее повышение цен на недвижимость продолжалось, в середине 1990 г. началось падение цен на земельные участки в самых дорогих городских районах. В 1990 г. стоимость недвижимости в шести крупнейших городах Японии сравнялась с величиной ее ВВП. К концу 1993 г. цены упали в 2 раза, т.е. стали меньше на половину ВВП. Банковское кредитование, расширявшееся в фазе бума и раздувания пузыря, поддерживалось ростом цен на недвижимость. Следующая фаза была очевидна и неизбежна - займы на триллионы иен перестали возвращаться.

Потерянное десятилетие

В следующие десять лет рост был крайне медленным или даже отрицательным. Прометеев огонь в глазах японцев угас. Компьютеры и Интернет - два родственных изобретения, которые, по словам Пола О'Нила, министра финансов США, резко повысили производительность экономики и открыли американцам новую «золотую эпоху процветания» - японцев ничем подобным не одарили.

Сжималась не только экономика Японии, но и ее население. Кроме того, население старело: в Японии доля населения старше 65 лет больше, чем в любой другой крупной стране. Одной из причин этого было снижение рождаемости ниже уровня 2,08 на одну женщину, т.е. ниже уровня воспроизводства населения. Средняя японка рожает за свою жизнь 1,34 ребенка. Поэтому население Японии одно из самых старых в мире - каждому пятому японцу больше 65 лет.

Но летом 1992 г., через 30 месяцев после начала экономического кризиса, вряд ли хоть кто-то верил, что вызывавшая зависть японская экономика попала в серьезный переплет.

В номере от 11 июля 1992 г. журнал Economist опубликовал обзор: «Как Япония переживет спад» {How Japan Will Survive Its Fall). Отметив рост потребительских расходов на 3,3% за I квартал 1992 г., в обзоре был сделан вывод: «Не следует путать спад в Японии с рецессией в западном стиле. Вот почему Японию ждет новое оживление» (рис. 4.2).

Рис. 4.2. Потерянное десятилетие. Вместо того, чтобы, как в прежние кризисы, пройти через быстрый и эффектный крах, японская экономика в 1990-е годы продолжала мучительно медленно избавляться от безнадежных долгов.

«Большая часть потерь от экономического спада легла па финансовый сектор и на владельцев недвижимости. Высокая занятость поддерживает уверенность потребителей, - объяснил Economist. - Много говорят о падении… производственных инвестиций. Но почти втрое большие потребительские расходы выросли в первом квартале этого года на 3,3%… Япония сможет избежать глубокого спада главным образом потому, что ее фискальная и денежная политика разумнее, чем в любой другой индустриальной стране. Это дает правительству больше средств для отражения глубокого спада».

«Богатство ускользает от нас»

Economist ошибся практически во всем. Японская экономика не дождалась оживления. Высокая занятость недолго поддерживала уверенность потребителей: потребительские расходы упали. А считавшаяся разумной и выверенной фискальная и денежная политика оказалась совершенно неадекватной.

1 июля 1991 г. Банк Японии сделал то, что делает любой центральный банк во время спада, - ослабил кредитно-денежную политику. Учетная ставка была снижена с 6 до 5,5%. Это было лишь начало серии снижения процентной ставки, повторенное в январе 2001 г. в Соединенных Штатах. К сентябрю 1993 г. учетная ставка упала до 1,75%, самого низкого уровня в истории банка. Однако рецессия продолжалась до конца 1993 г., и это оказался не предел понижения: в апреле 1995 г. Япония еще раз снизила учетную ставку на целый процентный пункт, доведя ее значение, по словам Financial Times, «практически до нуля».

Более того, номинальные темпы экономического роста, которые в период раздувания пузыря составляли около 7%, в начале 1990-х годов застыли на нуле. Прибыль в промышленности упала почти на 25% в 1991 г. и еще на 32% в 1992 г. Количество банкротств выросло, особенно в сфере финансов и недвижимости.

Банки, столь охотно раздававшие ссуды в период роста цен па недвижимость, неожиданно обнаружили, что кредитовать почти некого. Рейтинги банков упали. Резервы на списание кредитов выросли. В 1993 г. банки списали безнадежных долгов на 4,3 трлн иен, а в 1994 г. - на 5,7 трлн иен. Но до полного избавления от безнадежных долгов было еще далеко. Самый сильный удар японским банкам предстояло получить через десять лет. 22 января 2003 г. крупнейший японский банк Mizuho Holding объявил о 1950 млрд иен убытков и о 2000 млрд иен безнадежных долгов.

До 1994 г. в Японии продолжался рост потребительских цен. Много говорили о том, что кризис удастся преодолеть благодаря сохранению высокого уровня потребительских расходов, а также фискальной и кредитно-денежной политике правительства. Но в середине 1994 г. - ровно через четыре с половиной года после начала спада - потребительские цены начали падать. Впервые со времен Великой де прессии экономика развитой страны переживала дефляцию потребительских цен.

С падением цен Япония вошла в редкую и тревожную фазу своей финансовой истории. После Второй мировой войны в мире не происходило ничего подобного, а потому и лекарств от этого не было. «Богатство ускользает от нас»[48], - заявил в интервью журналу Time бывший заместитель министра финансов Эйсукэ Сакакибара осенью 2002 г., через десять лет после начала кризиса. Почему цены начали падать? Потому что потребители перестали покупать, объяснили экономисты. Почему же они перестали покупать? А потому что цены начали падать.

По всему архипелагу потребители сокращали расходы (если им вообще было еще что расходовать), банки отказывали предприятиям в кредитах, а предприятия снижали заработную плату и увольняли работников. Японцы начали делать покупки в магазинах подержанных товаров. Сообщали, что жители фешенебельных районов подбирают выброшенную на свалки мебель. Банки были настолько перегружены безнадежными долгами, что не имели ни желания, ни денег, чтобы помогать в раскрутке новых предпринимательских идей.

Центральный банк Японии и правительство пытались решить проблему привычными методами - печатали деньги и удешевляли кредит. Мало того, что центральный банк уменьшил учетную ставку почти до нуля и сильно понизил ссудный процент, но еще и государство начало программу общественных работ, ставшую мечтой производителей бетона во всем мире.

Алекс Керр оплакивает разрушение в своей книге «Псы и демоны: взлет и падение современной Японии» (Dogs and Demons: The Rise and Fall of Modern Japan)[49]:

Можно считать доказанным, что Япония превратилась в самую безобразную страну мира. Это утверждение может показаться поразительным и даже нелепым читателям, знакомым с: Японией по туристическим брошюрам, живописующим храмы Киото и гору Фудзи. Реальное положение дел знают те, кому выпала возможность здесь жить или путешествовать: исконные леса сведены, а вместо них насажены промышленные кедровники; реки запружены, а морские берега укреплены бетоном; холмы срыты, потому что нужен был гравий для строительства плотин и портов; горы покрыты сетью губительных для природы и ненужных дорог; сельская местность утопает в море промышленных отходов.

По всей стране люди работают над изменением ландшафта. Бригады строителей устраивают на крошечных ручьях мощные стремнины, где вода струится по бетонным плитам шириной в 10 м и более. Дорожники напрочь сносят динамитом вершины холмов. Инженеры отводят реки в бетонные желоба, так что исчезают не только берега, но и дно реки. Речное управление запрудило или изменило течение 110 из 113 крупных рек Японии. Тем временем Министерство строительства Японии планирует добавить к более чем 2800 существующим плотинам еще 500.

Японское правительство действует в точном соответствии с рекомендациями Кейнса - оно тратит деньги. В годы бума и «мыльного пузыря» фискальная политика правительства была консервативной, но в 1990-х оно устроило, по словам Алена Бута, вакханалию «оплачиваемого государством вандализма»[50], для чего в 2002 г. бюджетный дефицит был доведен до 5% ВВП. Начавшееся в 1990-е годы строительство дорог в никуда, бетонных набережных, мостов и плотин привело к тому, что в расчете на квадратную милю территории в Японии забетонирована в 30 раз большая поверхность, чем в Америке. Одержимость японцев бетоном дошла до абсурда: в 1996 г. корпорация Shumizu объявила о планах строительства отеля на Луне с использованием специально разработанной техники изготовления цемента на лунной поверхности!

И главное, эти бесполезные, надуманные проекты раздули государственный долг с 60 до 150% ВВП. К концу 1990-х годов долг японского правительства в 15 раз превышал налоговую базу или был почти вдвое больше предшествующего исторического рекорда - государственного долга Британии в межвоенный период.

Дело Оноуэ

Если на токийскую фондовую биржу и на рынок недвижимости «потерянное десятилетие» 1990-х годов принесло спад, то в сфере финансовых скандалов, в которые оказались втянутыми многие банки и брокерские фирмы островов, оно вызвало бум. Репутации рушились; состояния исчезали; некоторые кончали жизнь самоубийством… Обычное дело после большого «мыльного пузыря».

Одним из наиболее примечательных скандалов стало дело Нуи Оноуэ. Это было странное дело. Даже изучив несколько отчетов об этом деле, нормальный западный читатель в конце концов вообще перестанет что-либо понимать. Было ли настоящее имя этой дамы Нуи Оноуэ или Оноуэ Нуи? Репортеры, кажется, так и не пришли к единому мнению. Ходили слухи о ее связях с буракумин[51], с преступным миром и миром животных. В частности, внимание привлекла ее любимая керамическая жаба. В те годы, когда японский фондовый рынок был чуть ли не больше Нью-Йоркской фондовой биржи, мадам Нуи была крупнейшим частным игроком рынка акций. Промышленный банк Японии и его филиалы ссудили 61-летней незамужней женщине 240 млрд иен. Имея 3,1 млн акций, она была крупнейшим акционером Международного банка Японии. Кроме того, ей принадлежали 8 млн акций банка Dai-Ichi Kangyo, 2 млн акций банка Sumi tomo, б млн акций энергокомпании Tokyo Electric Power, 3 млн акций Fuji Heavy Industries и 3 млн акций корпорации Toshiba.

Хотя никто наверняка не знал источников ее сказочного богатства, эта женщина стала главой своего рода культа. Бизнесмены в синих костюмах появлялись в двух ее ресторанах в убогом районе Осаки и оставались там до утра. Чем они там занимались? Как писали репортеры, они присутствовали при причудливых полночных ритуалах, которые совершала мадам Нуи, прося божества о помощи. Считалось, что «темная повелительница из Осаки» связана не только с бураку мин, но и с миккио - экзотичным буддистским культом.

В августе 1991 г. женщину арестовали и обвинили в использовании мошенничества при получении ссуд. Позднее стало известно, что ее долги превышают 400 млрд иен и что ей грозят банкротство и тюрьма. Этот скверный скандал день ото дня разрастался, пока в него не был втянут ряд крупнейших банков страны, и поползли слухи, что к делу причастны влиятельные фигуры преступного мира. Позднее в том же году, 22 октября, вышел в отставку председатель Промышленного банка Японии Канэо Накамура.

Модные в 1980-е годы нелепости в 1990-х начали расползаться по швам. Поразительно, но руководители центрального банка, министры финансов и прочие мастера экономического цеха оказались не в состоянии залатать прорехи. Поначалу мало кто мог в это поверить - ткань казалась весьма прочной. Но в январе 1990 г. слабости стали очевидны. После этого более десяти лет японская экономика была охвачена дефляцией. Рост ВНП в 1992-1995 гг. составил менее 1% в год.

К концу десятилетия плоды 17-летнего роста фондового рынка были уничтожены. Летом 2001 г. индекс Nikkei упал до 10 977, т.е. впервые с 1984 г. стал меньше отметки 11 000. За 11 лет индекс Nik kei Dow упал с 40 000 до 11 000 и, таким образом, владельцы акций потеряли 75% своих средств. Безработица в Токио, когда-то близкая к нулю, выросла до 5%, почти до американского уровня. Совпали даже темпы роста ВВП в Японии и в США - меньше 1%. Но если для США это был низший показатель за восемь лет, то для Японии - средний показатель за восемь лет.

Если бы Алан Гринспен смог продемонстрировать приписываемые ему магические способности на другом конце мира, он бы предотвратил множество личных трагедий. В конце столетия так много японцев стало бросаться под колеса поездов, что железные дороги установили на станциях зеркала, чтобы самоубийцы «подумали» прежде, чем прыгать[52].

Очевидные параллели

За два года с декабря 1989 г. японский фондовый рынок упал на 40%. Но японская экономика при этом держалась неплохо. Рост ВВП стал отрицательным только в 1992 г. Капиталовложения резко сократились, но потребительские расходы были по-прежнему высокими. В течение двух лет после падения рынка акций цены на недвижимость продолжали расти. Параллели с тем, что произошло через десять лет в Америке, настолько очевидны, что можно воспроизвести события по тогдашним газетным заголовкам: «Американская экономика выглядит жутко похожей на японскую, какой она была после того как пузырь лопнул», - гласил подзаголовок в Economist в июне 2002 г. «В последние два года американская экономика во многих отношениях является точной копией японской сразу после того, как пузырь лопнул», - продолжал журнал[53].

В США, как и в Японии, никто не ждал спада, и мало кто заметил его начало. Даже когда в марте 2001 г., по оценкам Национального бюро экономических исследований, начался кризис, ведущие экономисты оспорили это. «В целом все свидетельствует о снижении темпов экономической активности, - заявил 22 февраля 2001 г. главный экономист Conference Board, - и ничто не предвещает рецессии»[54]. Официально рецессия началась через семь дней. Но тогда Федеральный резерв не обратил на это внимания.

«Перри из Федерального резерва говорит, что в США нет рецессии», - сообщило 5 апреля 2001 г. Bloomberg News, ссылаясь на утверждение Роберта Перри, президента Федерального резервного банка Сан-Франциско. «В США нет рецессии, Федеральный резерв должен сохранять бдительность», - добавил 4 апреля Майкл Москоу, президент Федерального резервного банка Чикаго.

«Мактир из Федерального резерва говорит, что в экономике США нет рецессии», - в тот же день согласился президент Федерального резервного банка Далласа. Ничто не подтверждается, не будучи прежде трижды опровергнутым.

«Не думаю, что сравнение уместно», - сказал министр финансов США Пол О'Нил в ноябре 2002 г. в связи с вопросом о Японии. «Их экономика не является открытой, - продолжил он. - Для нашей экономики настоящим благом является открытость и то, что мы впустили сюда конкурентов, иностранных поставщиков со всего мира…»

«Экономисты говорят, что в Америке вряд ли возможна дефляция по японскому образцу, - говорилось в ноябре 2001 г. в статье в Wall Street Journal, - потому что руководство США отреагировало на замедление экономического роста намного быстрее, чем японское».

Большинству американцев это было неинтересно, но немногих экономистов этот вопрос преследовал как нераскрытое убийство. Нам казалось, что американская экономика следует сценарию, написанному в Японии. Если не считать отдельных импровизаций и учесть значительные культурные различия, в Америке в 1995 - 2001 гг. сюжет развивался точно так же, как в Японии в 1985- 1991 гг.

Чем больше перемен, тем больше все остается по-старому

Фабула была той же («чем больше перемен, тем больше все остается по-старому») - горячечная новая эра наталкивается на ледяную реальность рынка. Предмет страсти был тот же - инвесторы валяли дурака, т.е. в погоне за финансовыми активами перли напролом, отбросив все представления о разуме и достоинстве. Первые два акта были одинаковы - рост напряжения на фондовой бирже и распродажа по дешевке, когда наступил критический момент.

Но теперь настало время третьего акта, поднимается занавес и… американская аудитория надеется на чудо. В отличие от одураченных японцев американские инвесторы и потребители истово верили, что их спасет быстрый и не безошибочно действующий герой - Алан Гринспен. Гринспен, сверкая мечом усекновения процента, срезал учетную ставку на 450 базисных пунктов (т.е. на 4,5%. - Перев.) за десять месяцев, тогда как японский центральный банк растянул этот «подвиг» на четыре года. Настроенные «по-бычьи» экономисты думали, что именно скорость окажется решающим фактором.

Большинство экономистов не имело представления, когда начнет расти японский рынок, потому что они прежде всего так и не поняли, почему его потянуло вниз. При этом они продолжали верить, что низкие процентные ставки спасут США. В апреле 1992 г., когда индекс Nikkei опустился аж до 17 000 (с 39 000 всего полтора года назад), дюжина ведущих прогнозистов дружно предсказывала, что Японию ждет экономический рост и подъем курса акций. Прошло 10 лет - и что мы имеем: индекс Nikkei так и колеблется на уровне 10 000, а японская экономика переживает четвертую рецессию за последние десять лет. При этом ставка краткосрочного кредита в Японии уже более пяти лет «практически равна нулю».

В США просвещенные чиновники действовали без промедления. Федеральный резерв урезал процентные ставки на 4,5 процентных пункта в первые же десять месяцев, тогда как японскому центральному банка, напомним, потребовалось для этого четыре с половиной года. Конгресс спешно утвердил расходование 100 млрд долл. для стимулирования экономики, а японский парламент действовал менее оперативно. Поможет ли делу такая быстрота реакции американского руководства? Можно ли избавиться от разбухших на дешевых кредитах избыточных мощностей с помощью впрыскивания в экономику дополнительного кредита, только еще дешевле и быстрее?

Японские инвесторы напрасно ждали перелома и подъема экономики. Попытки «реформирования и перестройки», когда японские корпорации стремились использовать американские программы повышения прибыльности - слияния, поглощения, сокращения расходов, несколько раз за период 1990 - 2000 гг. привлекали внимание инвесторов к японским акциям. Фирмы Уолл-стрит любят программы реструктуризации. В 1980-е годы они хорошо зарабатывали, помогая американским компаниям освоить практику Japan Inc. Теперь они пытаются заработать, помогая японским компаниям освоить американские модели.

Отсутствие воображения

Год за годом японские компании объявляли об очередных планах реструктуризации. И японское правительство объявляло об очередных реформах, в том числе о мерах фискального стимулирования. Бюджетное стимулирование было настолько масштабным, что государственный долг вырос на ИЗО млрд долл., так что отношение госдолга к ВВП выросло с 60% в 1992 г. до 100% с лишним в 1999 г.

Увы и ах, но усиленные стимулы давали все меньшую отдачу в виде экономического роста. В период 1996 - 2000 гг. дефицит бюджета вырос с 4,3 до 7,2% ВВП, а реальные темпы роста упали с 5,1 до 1,2%. Японские потребители упрямо не желали тратить деньги: они их накапливали и выплачивали долги. Они накапливали финансовые активы, а не дома на океанских побережьях.

В чем бы ни заключалась ошибка японцев (никто точно не знал, в чем), американцы были уверены, что сумеют не повторить ту же ошибку. В конце концов, американцы вовсе не фанатики сбережений. У них не было огромного профицита торгового баланса. Они готовят свое блюдо. У них во главе Федерального резерва «везучий Ал» Гринспен, а не какой-то нервный банкир, который перед лицом трудностей бросается под колеса электрички.

Случившееся с Японией было настолько беспрецедентным, что в конце 1990-х экономисты, как мы отметили выше, просто не могли поверить в это и совершенно не могли вообразить, что такое будет продолжаться. Но оно продолжалось. В то время, как Америка наслаждалась грандиозным бумом (и пузырем), японские экономика и фондовый рынок были вялыми и безжизненными.

«Правительство Японии предупреждает о предстоящем медленном росте и трудностях», - сообщал заголовок в Financial Times. Новости из Японии практически не изменились с той поры, как в 1991 г. Джордж Буш-ст. бросил упрек в адрес премьер-министра Миядзавы. С тех пор все новости были скверными.

Обозреватели, аналитики и экономисты, которые совсем недавно усердно объясняли, почему японцам еще долго будет принадлежать ведущая роль в мировой экономике, а потом - почему спад не может быть продолжительным, теперь принялись доказывать, что Япония не может рассчитывать на скорое оздоровление экономики. Проявляя поразительное отсутствие воображения, они подхватили знакомые аргументы, только раскручивали их теперь в обратном направлении. Японское правительство несовременно, менеджеры некомпетентны, а японские рабочие так и не поняли, что секрет здоровой экономики состоит в расходах и получении кредитов. Финансовые издания редко когда проявляли такое единодушие, как в конце 1990-х годов в связи с Японией. Каждый заголовок напоминал об экономической агонии страны. Вот типичные образцы: «Акции упали до еще более низкого уровня», «В Японии стремительно растет безработица» (до самого высокого уровня после окончания Второй мировой войны), «Объем производства в японской промышленности падает уже пятый месяц».

Все сравнения, разумеется, хромают. Каждая ситуация уникальна. Всякий день - новый. Но новизна ситуаций зачастую бывает менее поучительна, чем их схожесть, потому что ведь многое повторяется. В середине 1980-х годов в Японии царил энтузиазм по поводу микросхем памяти и автомобилей. В середине и конце 1990-х воображение американцев будоражили Интернет и телекосмос.

В Северной Америке телекоммуникационные компании истратили миллиарды долларов на прокладку миллионов миль оптоволоконных кабелей. В то время говорили: «Ты их проложи, а клиент сам придет». Но когда их проложили, для удовлетворения потребностей оказалось достаточно менее 3% имеющейся пропускной способности. А тут уж без разницы - Америка это или Япония, но избыточные мощности всегда приводят к падению цен и прибыли.

Другим несущественным различием между Японией и США была концентрация безнадежных долгов в японских банках, в то время как в Америке, как тогда считали, ничего подобного не было. Но если в Японии безнадежными были долги компаний, то в Америке новаторски настроенные кредиторы владели безнадежными потребительскими долгами, безнадежными закладными, ну и, разумеется, безнадежными долгами компаний.

В США задолженность корпораций действительно была намного меньше, чем в Японии (в Японии задолженность корпоративного сектора дошла до 225% ВВП, а в США, по данным Федерального резерва за 2002 г., лишь до 55%). Но из этого не следует, что здесь не было таких же - или еще больших - излишеств, которые может скорректировать только спад. Значительная часть выданных в США потребительских кредитов, например, сопоставима по качеству с безнадежными долгами, обескровившими японские банки. Но в отличие от Японии, где уровень личных сбережений никогда не падал ниже 12%, американцы в этом никогда не были сильны - в конце 1994 г., перед началом пузыря, уровень личных сбережений составлял 6,5%, а к концу 1990-х он сошел почти до нуля.

Коллективные галлюцинации

Хотя к концу бума американский бизнес был в сравнительно лучшей форме, чем японский, зато американские потребители были в худшей форме. А что будет, когда они больше не смогут оплачивать счета? Окажется ли американский капитализм более устойчив по отношению к зомбированным избирателям, чем был японский по отношению к зомбированным отраслям? Ответа мы не знаем, но думаем, что скоро он станет известен.

Японцам иллюзию богатства внушил немыслимый рост цен на недвижимость. В Соединенных Штатах рост цен на жилье был умеренным, если не считать таких районов, как Манхеттен и Кремнивая долина, где он был непомерным. Но американцам ту же иллюзию внушал ежедневный рост курса акций. В Америке больше людей владеют акциями, чем в Японии. К концу столетия акции составили 30% финансовых активов домохозяйств. В Японии пик этого показателя был достигнут в 1990 г. - 16,5%.

Параллели были очевидны для всех.

Однако пока в США дела шли хорошо - в конце 1990-х годов, американцы не обращали внимания на сходство. Если американская экономика выигрывала или казалось, что выигрывала, от каждого благоприятного предзнаменования и всех сложившихся преимуществ - от информационной и технологической революции до окончания холодной войны, то японская экономика оставалась столь же одинокой и вялой, как вышедший на пенсию налоговый инспектор. За считанные годы Япония, бывшая прежде кумиром всего мира, превратилась в объект открытого презрения. В 1989 г. американские бизнесмены, в буквальном смысле слова, выпрямляли волосы и красили их в черный цвет из раболепного желания походить на японские ролевые образцы. Спустя несколько лет они уже предлагали японцам рекомендации и чуть ли не оскорблялись, когда их отвергали.

Но важнейшее сходство между экономиками Америки и Японии лежало прямо на поверхности, и его никто не замечал: никогда прежде столь большое число людей не проявляло такого острого интереса к фондовому рынку и экономике. Никогда прежде рынки так не зависели от настроений и поведения толпы. И в Японии и в США на пике пузыря люди поверили, что в их экономике есть что-то столь исключительное, что обычные правила и ограничения больше не действительны.

Отбросив сдержанность, люди покупали акции по абсурдным ценам и считали это разумным, потом}' что верили, что через месяц цены станут еще более абсурдные. Подобным же образом они не видели причин для ограничения займов и расходов. А зачем? Ведь дела идут все лучше и лучше: в Японии в период бума и пузыря инвестиции почти удвоились и банки без счета кредитовали крупные отрасли. Вот и в Америке в период 1992 - 2000 гг. сумма инвестиций на душу населения удвоилась. «В обоих случаях, - комментирует гарвардский экономист Джеффри Фрэнкел, - люди решили, что устройство экономики стало радикально иным. Люди решили, что нашли эликсир вечной молодости»[55].

Какие еще зомби?

Проблема заключалась в том, что в последние годы «мыльного пузыря» прибыли начали сокращаться, так что предприятия не могли погасить долги. Когда активы (в форме акций и недвижимости), обеспечивающие кредит, дешевеют, страдает вся экономика. Все катится вниз - капиталовложения, занятость и потребительские расходы.

Общеизвестно, что в Америке доля корпоративных долгов в банковских кредитных портфелях не доходила до 60%, как в Японии. Главным источником средств для американских корпораций был рынок ценных бумаг, и оптимисты утверждали, что именно поэтому удастся намного быстрее восстановить равновесие. (Ликвидация одной лишь «Большой пятерки» - Enron, Worldcom, Quest, Tyco и Computer As sociates - уменьшила совокупную задолженность корпораций почти на полтриллиона долларов.)

В Японии стремление сохранить мечту было почти непреодолимым. Благодаря дешевому кредиту до сих пор живы компании, которым давно уже следовало бы исчезнуть[56]. На заемные деньги компании-«зомби» до сих пор покупают производственные ресурсы и выплачивают заработную плату. Компания Matsushita Electrical Industrial, например, в 2001 г. потеряла более 2 млрд долл. При этом она отказывается уволить хоть одного из 130 тыс. своих работников. Японским компаниям не так уж трудно оставаться на плаву: низкий процент и мягкая кредитная политики делают выживание простым и легким.

Японским компаниям не только было легко занимать деньги, для них это было почти обязательным. Правительство, банкиры, промышленники - все поддерживали друг друга, даже когда это, на первый взгляд, противоречило их собственным интересам. Через Банк Японии правительство обеспечивало экономику деньгами под ничтожный процент. Банкиры снабжали деньгами даже неплатежеспособных клиентов. Вот показательная история. Банк Shinsei, принадлежащий нью-йоркской компании Ripplewood Holdings, получил из регулирующего агентства распоряжение ссужать деньги клиентам, которые без этой поддержки могут обанкротиться. Компании брали кредиты даже когда в них не нуждались - важно вести себя как хороший партнер. Такие условия кредитования помогли остаться на плаву компаниям-вампирам. Пытаясь с помощью дешевых денег быстро покончить с рецессией, японские власти сделали ее почти вечной.

Между тем американские эксперты отрицают существование феномена «зомби» в экономике своей страны. «У нас просто нет времени на зомби», - объяснил один из них. В американской версии капиталистической легенды рынок быстро вгоняет осиновый кол в самое сердце умирающей компании и спасает интересующихся акциями горожан от жуткой опасности повстречать в ночи этого вурдалака.

Впрочем, согласно Майклу Левитту из Harch Capital, этот миф очень далек от реальности. «Экономику США преследуют компании-вампиры, - сообщил он в номере бюллетеня НСМ Market Letters от 15 октября 2002 г., - практически мертвые для своих кредиторов, по пугающе активные для конкурентов». Левитт отмечает, что компании WorldCom, William Communications и Global Crossing, уже подав прошение о банкротстве, продолжали «подъедать то, что должно было бы достаться их еще живым конкурентам».

Отрасль авиаперевозок США, к примеру, десятилетиями давала прибежище призракам. «Компании Eastern, Panam, Continental, Braniff и другие, - пишет Левитт, - умудрились выжить после банкротства (иногда не единожды), чтобы пировать за счет компаний American, UAL, U. S. Air и Northwest. Получив дозволение ходить по земле, эти обескровленные, но все еще живые компании-вампиры, восстав из банкротства, создают себе подобных тем, что искажают структуру издержек и конкурентное равновесие в своих отраслях».

Фиаско центральных банков - моралите

Так что же за проблемы терзали Японию? Разве у нее не было центрального банка? Уж что-что, но в японской экономике роль Банка Японии еще нейтральней, чем Федерального резерва в США. Так в чем была проблема с их центральным банком? Почему г-н Хаями или г-н Миэно не смогли совершить подвиг по спасению экономики, на который считают способным их американского коллегу, г-на Гринспена?

Есть много объяснений. Любой компетентный редактор полосы редакционных комментариев скажет вам, что японцы «не смогли перестроить» свою экономику. Возможно, у него есть точное определение этого выражения, хотя вряд ли. К перестройке обычно прибегают, когда не срабатывают привычные методы - кредитно-денежная и фискальная политика.

А в Японии они явно не сработали. Японские власти снижали процентные ставки, пока это не превратилось в даровую раздачу денег, и тратили их, пока не дошли до грани банкротства. Несмотря на эти усилия, коллективизм и энергия сотрудничества, бывшие источником успеха японской экономики, теперь мешают выправить положение. Миэно, Мацусита и Хаями[57] ничего не добились понижением процентных ставок. Собственно говоря, они, видимо, лишь оттянули наступление судного дня, превратили спад в то, что Пол Кругман называет «продолжительной, вялотекущей депрессией»[58].

Кругман продолжает: «Хотел бы я быть уверенным в том, что безрадостный опыт Японии не имеет отношения к США. Конечно, наши страны во многом очень разные. Но существует определенное сходство между тем, что случилось в Японии десять лет назад, и тем, что началось в экономике США всего несколько недель назад. Рассказ о японских событиях звучит так, будто это моралите, поставленное специально нам в поучение и назидание».

Разве это не в обычае Природы разыгрывать моралите специально для вразумления американских инвесторов и политиков? Разве она не предупреждала Цезаря о мартовских идах? И не она ли выпустила на улицы Нью-Йорка молодых людей в до блеска начищенных ботинках, чтобы раздавать подсказки о будущем курсе акций? Не она ли в полный голос поведала о катастрофических итогах похода Наполеона в Россию гитлеровским генералам, когда те пересекали Березину? Кто другой поместил фотографию Безоса на обложку Time, когда акции Amazon.com шли по 100 долл… и бил в колокола в самый разгар американского пузыря посредством восхитительно абсурдных высказываний тех, кто должен был бы разбираться в этих вопросах?

Впрочем, мир и не должен замечать эти слабые проблески будущего. Иначе история была бы столь же скучной и бессмысленной, как пленарные заседания Конгресса. Шалтай-Болтай никогда не спускается со стены тихо и спокойно - он падает!

На самом деле, американский спад может оказаться похуже японского: в отличие от японцев, профинансировавших бум своими личными сбережениями, разгул потребительских расходов в США оплачивали не американцы. Он был оплачен деньгами иностранцев. Иными словами, только доброта иностранцев, пожелавших вложить свои излишние доллары в экономику США, сделала возможным безрассудные траты американских потребителей.

Федеральный резерв встревожился

В Федеральном резерве работают тысячи экономистов. Они проводят исследования и пишут отчеты с таким, например, названием: «Нахождение числовых значений высокоагрегированных экономических моделей с использованием path-following-алгоритмов на примере виноделия». Возможно, эти статьи никто никогда не читает (даже их авторы), но та, что появилась на свет весной 2002 г., стала в своем роде бестселлером.

Работа «Предотвращение дефляции: уроки японского опыта 1990-х годов» была опубликована Федеральным резервом в июне 2002 г. Если бы ее опубликовали раньше, скажем, на два-два с половиной года, ее почти наверняка никто бы не заметил, как и все остальные публикации Федерального резерва. Потому что в то время вряд ли кто-нибудь поверил бы в полезность изучения японского опыта. Японцы, заброшенные на другой край планеты, казались безнадежно оторванными от реальности и неспособными что-либо сделать правильно. Америка же пи в чем не могла ошибиться. Но ведь чуть ли не главная прелесть этого старого шарика, на котором мы живем, в том, что он вертится.

Пока США наслаждались солнечным бумом, таким ярким, что он сбил с пути истинного целое поколение, в Японии стояла 12-летняя ночь с ее рынком «медведей», рецессиями, банкротствами и дефляцией. Казалось невозможным, чтобы мрачная японская комедия могла однажды быть поставлена в Северной Америке. Но вот… когда индекс Dow опустился ниже отметки 8000 пунктов, WorldCom всплыла кверху брюхом, а безработица выросла… и все это как-то вдруг, неожиданно, то, по словам аналитика рынка облигаций из Credit Swiss First Boston, «все говорят о публикации Федерального резерва, посвященной дефляции. Вы вдруг замечаете множество людей, толкующих о Японии, и начинаете сопоставлять»[59].

В конце 2002 г. Алан Гринспен все еще был героем. А Ясуси Миэно[60], напротив, стал даже не злодеем, а хуже - просто никем. Теперь он стал всего лишь еще одним руководителем центрального банка, тем, кому не повезло расположиться в главном кресле Банка Японии и обнаружить, что он председательствует в эпоху упадка второй по значению экономики мира, крупнейшего в ее истории. К Гринспену относились как к одному из тех, кто «спас мир» после кризиса 1998 г. А к Миэно - как к тому, кто почти разрушил его; по крайней мере, таково было содержание исследовательского отчета Федерального резерва, и это мнение разделяли многие американские экономисты.

Федеральный резерв был напуган. Падение цен стало для Японии постоянным явлением: островитяне жили в условиях падающих цен с 1996 г. В номинальных ценах Япония в 2002 г. была такой же, как в 1995 г. Поэтому в конце 2002 г. Федеральный резерв запустил PR-проект, чтобы убедить мир в невозможности дефляции в США: Федеральный резерв скорее разрушит денежную систему, чем допустит стабилизацию цен.

Дефляция в Америке «маловероятна», заявил Москоу, один из управляющих Федерального резерва. Риск этого «крайне мал», добавил другой управляющий Бенджамин Бернанке. «Чрезвычайно отдаленная перспектива», - дал свою оценку председатель Совета управляющих Алан Гринспен.

Затем Бернанке, похоже, пригрозил мировой финансовой системе: «У нас есть технология под названием печатный станок».

Несмотря на заверения в том, что дефляция не составляет проблемы, в конце 2002 г. Гринспен должен был бы потерять сон из-за мыслей о «превращении в японцев». Ведущие издания активно разрабатывали эту идею, а штатные экономисты Федерального резерва предлагали решения. Гринспен должен был задаться вопросом: что случилось с Миэно? Риск дефляции оказался не «чрезвычайно отдаленным», а, напротив, чрезвычайно близким. Уже 60 лет рост цен не был таким медленным, как сегодня, а цены на промышленные товары явно падали. Цены продолжали расти только на услуги и энергию. Управляющие Федерального резерва не могли об этом не знать и потому не могли оставаться равнодушными, напротив, постепенно их охватывал испуг.

К концу 2002 г. из Японии стали приходить все более скверные новости. Все экономические показатели говорили об одном: даже после 12-летнего спада ВВП Японии в текущих ценах во II квартале 2001 г. упал на 10% в годовом исчислении, и это при том, что ключевая ставка процента равнялась лишь 0,001%.

Замедленный, мягкий спад

Кристофер Вуд в своей книге 1992 г. «Экономика «мыльного пузыря» (The Bubble Economy) говорит о сходстве между Японией и Америкой, но сегодня аналогия должна бы быть обратной:

Как и в Америке, в Японии есть своеобразная проблема морального риска. Подавляющее большинство тех, кто работает в японской торговле и финансах, включая большинство иностранцев, до сих пор привержено идее, что Japan Inc . никогда не даст обанкротиться своим финансовым учреждениям, что все кредиты будут погашены, а все депозиты - в полной безопасности. [Как и в Америке с ее системой федерального страхования, эта вера в системные гарантии для всех видов кредитного риска усиливала раздувание спекулятивного пузыря. | Это же увеличивает риск большого разочарования или чего-то более худшего, если это широко разделяемое убеждение будет подорвано. Потому что в обществе, основанном на всеобщем согласии, чем дольше игнорируется реальность, тем больше потенциал панической реакции, когда все вдруг осознают происходящее. Вероятность экстремального результата нельзя исключить полностью, потому что в последние годы уровень спекуляций был настолько экстремален, что последствия мягкими мерами не поправить.

Вуд был одновременно и прав, и не прав. Депозиты не были в полной безопасности. Финансовым учреждениям в конце концов позволили обанкротиться. Не все кредиты оказались надежными. Но Япония не впала в панику. В ее системе коллективного капитализма каждый имеет такую долю во всем, что никто не пожелал высвободить силы созидательного разрушения. Банки, правительство, рабочие, средства массовой информации - все те, кто неустанным трудом созидал Japan Inc., теперь выступают за предотвращение быстрого исправления ошибок. Благодаря их усилиям Япония пребывает в состоянии замедленного, долгого спада, начавшегося в январе 1990 г. и продолжающегося поныне.

«Во всем, что создал Бог, есть некий изъян, - объясняет Эмерсон в эссе «Воздаяние» ( Compensation ). - Может показаться, всегда наличествует эта мстительность, настигающая не подозревающих о ней, даже в вольной поэзии, в которой воображение попыталось устроить необузданный праздник и отринуть прочь древние законы - этот ответный удар, эту отдачу после выстрела, свидетельствующие, что закон неотвратим, что в природе ничто не даром, что все имеет цену».

Судный день неотвратим; он может длиться 24 часа или 24 года. «Большим рынкам "медведей" нужно время, - говорит Джереми Грэнтам о финансовых рынках США. - В 1929 г. у нас начался 17-летний рынок "медведей", который сменился 20-летним рынком "быков", за которым в 1965 г. последовал 17-летний рынок "медведей", а потом 18-летний рынок "быков". Можно ли поверить в то, что сегодня нас ждет одногодичный рынок "медведей"? Выглядит не слишком симметрично. Коррекция займет многие годы».

Японские акции вернулись к уровню 1984 г. - через 17 лет. В Америке пузырь начал надуваться в 1995 г.

Если Соединенным Штатам суждено повторить опыт Японии, курс акций вернется к уровню 1995 г., когда индекс Dow был ниже 4000, в 2012 г., т.е. почти в тот самый момент, когда поколение бэби-бумеров будет особенно нуждаться в деньгах.

Природа в своей мудрости и Господь в своем милосердии всегда дают людям то, что те заслуживают, а не то, чего они ждут. Любовь моя, добро пожаловать в Хиросиму.

5 Сказочная судьба Алана Гринспена

Нам известно, что золото, которое дьявол дает своим избранникам, после его ухода превращается в экскременты.

Зигмунд Фрейд

7 июля 2001 г. Федеральный резерв открыл в Чикаго музей. В репортажах рассказывалось об экспозиции, содержащей описание экономических проблем и предлагающей посетителям угадать, что должен делать Федеральный резерв: поднять ставки, понизить их или воздержаться от вмешательства? После чего посетителю объясняли, что сделал в реальной ситуации Алан Гринспен. В массовом сознании искусство управления центральным банком воспринимается как наука. Ответ всегда может быть либо верен, либо ошибочен. Считается, что ответ председателя Федерального резерва Алана Гринспена всегда верен. В наше циничное время он остался одним из немногих, в ком почти никто не сомневается. Он был управляющим самой успешной из известных истории регулируемых денежных систем, самым знаменитым руководителем центрального банка со времен Джона Ло и лучшим государственным служащим со времен Понтия Пилата.

Алан Гринспен родился б марта 1926 г., когда центральный банк США уже прочно встал на ноги. Но Федеральный резерв, как называют этот банк, еще не был тогда той величественной цитаделью, в которую он превратился к концу столетия. Центральный банк в то время был еще незрелым учреждением, неуклюжим, как всякий подросток, и столь же неуверенным в себе. Председатели Федерального резерва еще не были знаменитостями.

Федеральный резерв был создан почти втайне, для выполнения функций центрального банка Америки. Его не назвали «центральным банком», потому что это было бы чересчур. Тогда Америка была более свободной страной, чем сегодня, и штаты все еще делали попытки сохранить остатки своей независимости. Для Конгресса образца 1913 г. центральный банк - это было слишком. Поэтому политики, вряд ли понимавшие, что они делают, проголосовали за создание Федерального резерва, а в результате получили центральный банк.

Прощай, золото

К моменту создания Федерального резерва США являлись частью валютной системы, утвердившейся в 1880 г.: «полноценного» международного золотого стандарта, при котором национальные валюты свободно обменивались на золото. Но закон о Федеральном резерве открыто поставил перед новой организацией задачу: «обеспечить эластичность денег». Полное название закона звучит следующим образом: «Закон о создании Федеральных резервных банков для обеспечения эластичности денег, для налаживания системы переучета векселей, для организации более эффективного надзора за банковским делом в США и для иных целей». Возможно, что законодателей особенно прельстили «иные цели»: немного даровых денег перед выборами никак не помешают.

Полноценный золотой стандарт, вместе с хорошими манерами и архитектурой, пал в окопах Первой мировой войны. Под давлением военных расходов Британия не выдержала, и система рассыпалась. «Закон приняли не раньше, чем перестали существовать условия, в прежнее время принимавшиеся как данность, - пишут Милтон Фрид-мен и Анна Шварц в «Истории денежного обращения в США». - Еще прежде, чем Федеральная резервная система начала функционировать, разразилась Первая мировая война. Воюющие стороны очень скоро отказались от золотого стандарта, и поток золота направился в США в качестве платы за снабжение союзников».

Фридмен и Шварц дают описание системы, служителем которой через 72 года стал Алан Гринспен: «Место квазиавтоматической дисциплины золотого стандарта неизбежно заняли произвольные решения группы людей».

Создание Федерального резерва представляло собой разрыв с традициями предыдущего столетия, когда все держалось на золоте. Люди XIX столетия не забывали уроков XVIII столетия: Миссисип-ский проект Джона Ло, пузырь Южных морей, пузырь Ост-Индской компании, ассигнаты Французской революции, а также различные «мыльные пузыри» с недвижимостью и каналами в Британии. Они не доверяли бумажным деньгам, настаивали на золотом обеспечении и почти целое столетие наслаждались финансовой стабильностью.

Первая мировая война не окончательно вывела золото из игры. В межвоенные годы возникла система золотовалютного стандарта, при котором бумажные деньги все еще были привязаны к цене золота. Но время от времени связи эти слабели и рвались. Межвоенный стандарт существовал до конца Второй мировой войны, когда его сменила Бреттон-Вудская система, в которой уже не отдельные граждане, а только правительства сохраняли право обменивать свои бумажные деньги на золото. Им достаточно было просто обратиться в «золотое окно» центрального банка и потребовать золото вместо имевшихся у них бумажных денег.

Бреттон-Вудское соглашение было аннулировано 15 августа 1971 г., когда Ричард Никсон заметил, что очередь к «золотому окну» все растет и растет. Иностранцы окончательно утратили доверие к доллару и хотели только золота. Показалось, что для решения проблемы проще всего оказалось закрыть золотое окно и, таким образом, расстаться с Бреттон-Вудской системой.

Все было, разумеется, не так просто. Лишившись возможности обменивать свои бумажные доллары на золото, иностранцы начали продавать их на открытом рынке, так что курс пошел вниз. Дешевые доллары сделали импорт более дорогим. Когда владельцы долларов, американцы и иностранцы, бросились избавляться от быстро обесценивающихся денег, инфляция потребительских цен в США ускорилась. Потери коснулись всех, кто имел сбережения или получал постоянный доход в долларах.

Это был грабеж, но кто это заметил? Большинство людей не беспокоятся о том, чтобы думать, и не думают о том, чтобы обеспокоиться. С тех пор, как в июле 1896 г. Уильям Дженнингс Брайан произнес знаменитую речь «Золотой крест», американцы ни разу не выходили на улицы из-за денежных проблем. Брайан сожалел о том, что «твердые деньги» (или деньги, обеспеченные золотом) не открывают перед фермерами и рабочими легких путей избавления от долгов. Бедолагам приходится их выплачивать!

Денежная система, установившаяся после краха Бреттон-Вудского режима, понравилась бы Брайану, потому что там не осталось и следа золота. Начиная с 1971 г. и до наших дней правительства были вольны обесценивать деньги, как им заблагорассудится. Это была международная система управляемых валют, в которой обеспеченность золотом была мало того, что не нужна, но еще и активно преследовалась Международным валютным фондом, потому что она-де снижала способность государств гибко реагировать на возникающие экономические проблемы.

Но на протяжении тысячелетий золото проявило себя как надежная основа денежных систем: золотые византийские монеты, например, не выходили из обращения в течение восьми столетий - их ценность оставалась стабильной, в то время как короли и империи появлялись и уходили в небытие. Причины выбора золота очевидны: его редкость, ковкость, легкость в перемещении. Земля отдает свое золото понемногу и неохотно, тогда как бумагу вывозят с заводов грузовиками, и она легко вспыхивает, сгорая так же быстро, как нажитое состояние. Каждая унция золота, добытая со времен Креза, полностью сохранила свою ценность и полезность до того самого дня, когда родился Алан Гринспен.

Бумажные деньги, напротив, служат недолго. Коллекционеры могли бы увешать все стены образцами вышедших из обращения бумажных денег. Рано или поздно любые бумажные деньги выходят из обращения. В истории нет примеров обратного. Но когда родился Алан Гринспен, золото все еще было важным элементом денежной системы. В тот день унцию золота можно было купить за 20,63 долл. Двенадцатью годами ранее ту же унцию можно было купить менее чем за 19 долл., и такой была цена золота на протяжении почти 200 лет. Доллар так долго был привязан к золоту, что вряд ли был смысл справляться о цене. И в 1926 г., через 13 лет после создания Федерального резерва, которому было вменено в обязанность поддерживать курс доллара, можно ли было усомниться в том, что доллар останется сильным?

Гринбеки Линкольна

Первое появление центрального банка в Америке пришлось на 1860-е годы. До Гражданской войны люди могли выбирать, какими банкнотами пользоваться. В Америке свободно ходили монеты Британии и других суверенных государств, и каждый был волен ими пользоваться.

В то время в стране не было государственного банка. Закон признавал только одно средство платежа - золотые и серебряные монеты. Денежная масса страны состояла большей частью из банкнот, обеспеченных звонкой монетой. Хождение бумажных денег, таким образом, регулировалось законами конкуренции.

Но к 1862 г. правительство Линкольна подсчитало расходы на убийство южан, и получилось больше, чем соглашались дать банкиры северян. И без того зажатый в тиски финансовых проблем, Линкольн решил пойти знакомым путем. В начале 1862 г. был принят закон об узаконенном платежном средстве, разрешивший федеральному правительству выпускать бумажные деньги. Гринбеки Линкольна не имели другого обеспечения, кроме обещаний правительства. Новые деньги выпускались непосредственно правительством и являлись узаконенным платежным средством по всем обязательствам, кроме таможенных пошлин и процентов по казначейским облигациям.

Недовольный законом сенатор Чарльз Сампер размышлял, действительно ли было необходимо «запятнать наше достоинство [неразменными бумажными деньгами] - обесчестить себя явным отказом от выплаты долгов?… Горько - очень горько - думать, что такую страну, такую сильную, такую богатую и столь горячо любимую заставят принять эту морально сомнительную политику»[61].

Гринбеки Линкольна до сих пор с нами. Только считанные единицы экономистов, конспирологов и эксцентричных комментаторов с подозрением относятся к этим деньгам и к тем, кто ими управляет. Иными словами, они имеют репутацию, какая бывает только у живых героев войны и мертвых рок-звезд. Но всё, чем можно управлять, обречено стать жертвой плохого управления… но крайней мере, такова наша гипотеза.

Нам трудно это представить, но когда-то у денег не было централизованного управления. Специалисты по истории экономики - приверженцы веры в неумолимую поступь прогресса - описывают период до Гражданской войны как время частых кризисов, нестабильности и банковских крахов. Поэтому введенная Линкольном централизация денежного хозяйства и даже его необеспеченные бумажные деньги многим представляются улучшением.

Но некоторые историки считают, что в предыдущий период - в эпоху Джэксона - у Соединенных Штатов была такая стабильная денежная система, какой впоследствии у них никогда не было. «Разговоры о разгуле жульничества, неплатежей и спекуляций "диких банков" крайне преувеличены, - пишет Генри Роджерс Хаммел в книге «Освобождение рабов, порабощение свободных» (Emancipating Slaves, Enslaving Free Men). - Если пересчитать суммарные потери владельцев банкнот за весь период, предшествовавший Гражданской войне, во всех штатах, принявших законы о свободе банковского дела, они будут меньше потерь одного года при 2%-ной инфляции в пересчете на масштабы хозяйства 1860-х годов»[62].

Денежные власти 1863 г. очень быстро приобрели плохие привычки. В их распоряжении были печатные станки. В северных штатах объем денег в обращении быстро удвоился. Уже к следующему году курс гринбеков упал до 35 центов золотом. Пытаясь защититься, люди избавлялись от бумажных денег и накапливали золотые и серебряные монеты. Очень скоро частная чеканка монет была объявлена незаконной. А Конгресс попытался «запретить торговые договоры с обязательством оплаты в золоте». Однако в те дни гринбеки не пользовались таким всеобщим доверием, как сегодня. Правительство Линкольна было вынуждено отступить: иностранные государства настаивали на золотом обеспечении денег.

В конце XIX в. созданный Линкольном аппарат централизованного управления деньгами был по большей части демонтирован. Но опасные идеи не удержать под спудом. В 1913 г. была создана Федеральная резервная система, после того как банковская паника 1907 г. убедила банкиров, что банковский картель можно обрядить в мантию филантропии, и они протащили эту идею через Конгресс[63].

Первоначально Федеральный резерв представляла собой преимущественно децентрализованную резервную систему с 12 окружными банками. Однако с вступлением США в Первую мировую войну все изменилось. Федеральный резерв был главным финансистом этой войны и накопил огромный пакет краткосрочных государственных облигаций. Не желая после окончания войны расставаться с ролью главного финансиста, Федеральный резерв продолжил политику инфляции денег и стал центральным игроком короткой и глубокой рецессии 1920-1921 гг. В 1920-е годы Федеральный резерв, направляемый Бенджамином Стронгом, тогдашним главой Федерального резервного банка Нью-Йорка, буквально «шел на всё» (по выражению Уильяма Андерсона) в попытке поддержать британский фунт. «Идти на всё» - это привычный стиль Федерального резерва.

От декаданса к депрессии

В тот самый год, когда родился Алан Гринспен, Ирвинг Фишер опубликовал известную статью «Статистическая связь между безработицей и изменениями цен» (А Statistical Relationship between Unemployment and Price Changes). В статье было описано то, что позднее стало известно как кривая Филлипса: функция, демонстрирующая, что умеренная инфляция не так уж плоха, поскольку, судя по всему, стимулирует занятость. К тому времени управляющие Федерального резерва уже разгадали ключевую формулу операций центрального банка в XX в.: для разогрева экономики нужно снижать процентные ставки, для охлаждения - повышать. Все верили, что пока инфляция не вышла из-под контроля низкие процентные ставки будут стимулировать здоровый бум.

Через год после рождения Гринспена в истории Федерального резерва случилось поразительное событие, задавшее тон на следующие три четверти столетия.

В июле 1927 г. Огден Миллс, министр финансов США, организовал совещание у себя дома на Лонг-Айленде. Он пригласил самых влиятельных людей в денежном мире той эпохи - руководителей центральных банков Англии, Франции, США и Германии. Присутствовали Бенджамин Стронг из Федерального резерва, Монтегю Норман из Банка Англии и Яльмар Хорас Грили Шахт из Рейхсбанка. Эмиль Моро, глава Банка Франции, ненавидел переезды почти так же сильно, как руководителей центрального банка Англии. Поэтому он прислал в качестве представителя своего подчиненного, Шарля Риста.

Речь шла о золоте. Точнее говоря, проблема заключалась в утечке золота из Англии, причиной чего был установленный Норманом чрезмерно высокий курс фунта стерлингов. После Первой мировой войны Банк Англии установил завышенный курс фунта, чем вызвал наступление экономического кризиса в Британии. Было предложено всем вместе расширить кредит. Стронг был близким другом Нормана; Шахт и Норман также были в дружеских отношениях. Помехой, как и 44 года спустя, был только француз. Франция пригрозила предъявить к погашению имевшиеся у нее фунты и тем самым опустошить английский золотой запас.

Чтобы снять давление с фунта, Стронг решил снизить процентные ставки в США и сделать американское золото доступным для Франции. При этом он жизнерадостно сообщил Ристу, что намерен предложить «стопку виски фондовому рынку»[64]. Впоследствии в 1931 г. Адольф Миллер из Совета управляющих Федерального резерва, давая показания перед сенатским комитетом по банкам, сообщил, что этот эпизод представлял собой «самую большую и смелую операцию из всех, когда-либо предпринимавшихся Федеральным резервом, и, по моему мнению, привел к одной из самых дорогостоящих ошибок, когда-либо совершенных им или любой другой банковской системой в последние 75 лет». Экономист из банка J. P. Mor gan вскоре после совещания на Лонг-Айленд заметил: «Монти и Бен посеяли ветер. Полагаю, мы пожнем бурю… Нас ждет мировой кредитный кризис».

Кредитный кризис наступил, но только через два года после вздувания долга. С конца 1924 г. фондовый рынок уже почти удвоился. После конференции на Лонг-Айленде Уолл-стрит за вторую половину 1928 г. подрос еще на 50%. За три месяца перед августом 1929 г. он раздулся еще на 25%.

Были созданы новые кредитные инструменты, такие, как продажа в кредит, так что все больше и больше людей могли участвовать в процветании. Джон Рэскоб, директор General Motors и председатель демократической партии, писал: «Каждый должен быть богатым»[65].

В 1929 г., как и в 1999 г., многие верили, что новые технологии - радио, телефон, автомобиль, электрическая техника - открывают новую эру богатства.

Федеральный резерв, снизивший процентную ставку, чтобы помочь Англии, был напуган чрезмерным разбуханием кредита и «иррациональной эйфорией» фондового рынка. В 1925 г. учетная ставка, которую коммерческие банки платили за деньги, предоставляемые Федеральным резервом, составляла всего 3%. К 1928 г. ее в несколько приемов повысили до 5%. Но мания продолжалась. Наконец, в августе 1929 г., Федеральный резерв поднял ставку до 6%, и пузырь лопнул (рис. 5.1).

Рис. 5.1. Большие рынки «медведей» - длятся долго… и обходятся недешево. Акции теряют привлекательность для инвесторов на следующие лет десять или больше (см. вверху). Японские акции через 17 лет вернулись к уровню 1984 г. Если в США все будет, как в Японии, можно ожидать, что акции вернутся к отметке индекса Dow ниже 4000 к 2017 г., как раз когда самое многочисленное поколение будет сильнее всего нуждаться в деньгах (внизу).

Когда начался спад, всю вину возложили на повышение учетной ставки. Но реальная доходность заемных средств была настолько велика, что вряд ли это повышение учетного процента имело хоть какой-то эффект. Если за три месяца II квартала 1929 г. на фондовом рынке можно было получить 25% прибыли, увеличение цены денег на 1% не могло ничему помешать. В США широким потоком лились деньги из Европы, чтобы воспользоваться ростом курса акций. Повышение ставки на 1 процентный пункт не могло изменить баланс и снизить привлекательность американского рынка.

Но потом в один миг баланс превратился из положительного в отрицательный. Акции рухнули. Компании разорялись. Цены падали. К 1931 г. оптовые цены были на 24% ниже, чем в 1929 г., а вскоре они упали еще на 10%. К 1931 г. 15% занятых потеряло работу, а через два года число безработных выросло до 25%. Разорилось более 10 ООО банков. Тогда банки были чем-то вроде нынешних взаимных фондов или портфелей акций. Страхования вкладов не существовало. Потери были реальными. Богатство просто исчезло.

Напуганные ненадежностью банков и утратившие доверие к акциям люди бросились за золотом. Кладовые банков пустели. Люди предпочитали хранить наличные или золото у себя дома. Для финансовой системы, зависящей от состояния банков и их готовности предоставлять кредиты, это стало проблемой. Люди изымали деньги из банков, те разорялись, и это усиливало недоверие вкладчиков к банкам.

Разорение банков стало настолько острой проблемой, что президент Гувер попытался уговорить людей не изымать вклады. Он послал опытного оратора полковника Фрэнка Нокса в поездку по стране, чтобы тот объяснил публике пагубность тезаврирования наличных и золота[66].

По мере разорения банков денежная масса сжималась. В результате ценность денег повышалась (цены падали). В США еще действовал золотой стандарт, поэтому цена золота соответственно выросла. Но вскоре новаторски настроенные экономисты во главе с британцем Джоном Мейнардом Кейнсом сочли, что для приведения экономики в движение нужно увеличить количество денег и кредита. Казалось, что этому мешает золото.

Инвесторы, напуганные перспективой девальвации доллара (по отношению к золоту), начали уводить капиталы за границу или превращать их в золото. В феврале 1933 г. случился набег на американское золото - 160 млн долл. покинуло подвалы Казначейства. Еще 160 млн долл. были изъяты в первые четыре дня марта. Коммерческие банки также теряли золото: в первые 10 дней февраля инвесторы сняли со счетов более 80 млн долл., а за первые четыре дня марта - еще 200 млн долл.

Одним из инвесторов был Артур Дьюинг, профессор Гарвардской школы бизнеса. Он был настолько встревожен, что явился на Гарвардскую площадь в офис компании Harvard Trust и потребовал свои сбережения золотыми монетами. «Когда люди, толпившиеся в банке, сообщили стоявшим на улице о том, что сделал Дьюинг, - рассказывает Питер Бернштейн в своей книге «Власть золота» (The Power of Gold), - толпа желающих последовать примеру знаменитого профессора начала штурмовать двери банка». Дьюинг подвергся критике за «непатриотичный поступок» и вскоре был вынужден уйти из университета.

Президент Франклин Рузвельт вступил в должность в самый разгар золотой лихорадки. 8 марта Рузвельт в ходе своей первой пресс-конференции заверил страну, что золотой стандарт сохранится. 9 марта он протолкнул через Конгресс Чрезвычайный закон о банках, наделивший его властью регулировать или запрещать золотое обращение.

Меньше, чем через месяц, он заменил увещевания Гувера прямым принуждением - лидер свободного мира поставил владение золотом вне закона. Спустя два месяца Рузвельт объявил незаконными все контракты, в том числе и обязательства правительства США, которые предусматривали оплату золотом.

Когда что-либо оказывается настолько популярным, что правительство объявляет его незаконным, это хорошее вложение денег. В период от инаугурации Рузвельта в марте 1933 г. до января 1934 г. рыночный спрос, подтвержденный правительственным указом, способствовал увеличению цены золота на 69%. После величайшего финансового кризиса в истории Америки покупательная способность золота выросла почти на 100%.

«Это конец западной цивилизации», - объявил Льюис Дуглас, директор бюджетного управления. И в определенном смысле так оно и было[67].

Одной из жертв краха был отец Алана Гринспена. Он потерял деньги, развелся с матерью Алана и практически исчез из жизни семьи, но когда мальчику исполнилось восемь лет, отец вернулся. Он подарил сыну свою книгу с оптимистическим названием «Впереди подъем» (Recovery Ahead). Книга Герберта Гринспена, как и его экономические прогнозы, оказалась не слишком хорошей. Как свидетельствует история XX в., Алан пошел много дальше. Он не превзошел отца как писатель или предсказатель. Когда Алан вырос, в нем открылись два таланта, достойных самого Джона Ло: он ловко оперировал цифрами и умел внушать доверие высокопоставленным лицам.

Самая рациональная женщина в мире

«Мыслю - следовательно, существую», - сказал Рене Декарт. А поскольку все, к чему я стремлюсь, это лишь мои мысли, могла бы добавить Айн Рэнд, я определю, что для меня имеет смысл исходя из собственного «разумного эгоизма».

Айн Рэнд занимает особое место в истории философии. В конце 1950-х, на протяжении 1960-х и даже 1970-х годов тысячи интеллигентных, но заучившихся молодых людей штудировали ее книги «Источник» (The Fountainhead) и «Атлант расправил плечи» (Atlas Shrugged), полагая их вместилищем глубокой мудрости. Согласно Рэнд, вместо того, чтобы прислушиваться к родителям, священникам, политикам, полицейским, соседям, возлюбленным, друзьям и учителям, они должны использовать силу «разума» для постижения собственного этического кодекса.

«Объективизм» Рэнд превозносил прежде всего интеллектуальные способности. Он мало что оставлял инстинкту и вовсе сбрасывал со счетов истины откровения, традиции и опыта. Поэтому он отлично подошел для пытливых, критично настроенных, но практически не затронутых опытом юношеских умов. Для молодых, не знавших ничего лучшего, это была бодрящая доктрина. Они внезапно уверились, что вольны делать что угодно и идти куда глаза глядят, поскольку ограничение одно - мощь собственных мозгов.

В нью-йоркской квартире Айн Рэнд собирался Коллектив, живший интеллектуальной болтовней. Кодекс поведения этой группы, ставившей свободу превыше всего, был довольно любопытен: каждого, позволившего себе не согласиться с Рэнд, немедленно изгоняли. Экономист Мюррей Ротбард, например, был объявлен персона нон-грата после того, как разошелся с Рэнд по вопросу о роли государства. Анархист Рот-бард считал государство вовсе ненужным. Рэнд верила, что правительство должно заниматься только вопросами обороны, правосудия и охраны порядка. Впоследствии была изгнана Эдит Эфрон после того, как Рэнд случайно услышала ее критическое высказывание о себе.

Неудивительно, что как только Коллектив избавился от еретиков и неверующих, в нем остались только повторявшие одно и то же свободомыслящие. А почему бы нет? Они верили, что находятся в обществе «самой рациональной из когда-либо живших женщин». Эти протолибертарианцы ставили выше всего чистый разум; по крайней мере, так они воображали. Как могли они противостоять своей напитанной разумом богине?

Таким был пьянящий мир либертарианства в духе Айн Рэнд, когда в 1950-х в Коллектив влился Алан Гринспен. Вскоре он стал, по словам Эфрон, «любимцем» Рэнд[68]. Наблюдатели говорили, что между Аланом и Айн возникли особые отношения. В небольшой группе поклонников свободы Алану позволяли больше свободы, чем большинству других.

Свободные от оков обычаев и традиций члены Коллектива могли иметь любые идеи, сколь угодно абсурдные. Рэнд, к примеру, ненавидела растительность на лице и не доверяла курящим. Низкорослая еврейка из России, она обожала высоких блондинов как воплощение образа героев; они были такими мужчинами, какими «могут и должны быть» все мужчины. За одного из таких, Фрэнка О'Коннора, она вышла замуж, встретив его на киностудии через неделю после ее приезда в Голливуд. Другой, Натаниел Бранден, бывший на 25 лет младше нее, стал - с ведома и согласия Фрэнка - ее любовником. В мире разумного эгоизма люди могли убедить себя почти в чем угодно, даже в приемлемости прелюбодеяния. Но напряжение от необходимости так интенсивно думать, подорвало психику многих из них, включая О'Коннора, да и жену Брандена.

Почему Бранден не должен спать с женщиной, которая ему нравится? Ведь Рэнд уже написала апологию «Добродетель эгоизма» (Virtue of Selfishness).

«Человек - животное рациональное», - сказала она. Это означает, что он, в отличие от кролика или козла, способен рассуждать. Рационально мыслящий человек способен понять, что принесет ему счастье, и подчинить свои причуды голосу разума, верила Рэнд. Это заставило многих читателей задаваться вопросом, встретила ли она такого человека хоть однажды.

Но разум не гарантирует от абсурда. Даже самые толковые люди легко становятся жертвой иллюзий и охотно сбиваются с пути. В погоне за собственным счастьем они равно способны покупать акции высокотехнологичных компаний по цене, в 200 раз превышающей прибыль на акцию, либо присоединяться к зловещим кампаниям по радикальному улучшению этого мира.

Последователи идеи «разумного эгоизма» были способны ввязаться почти в любую вредную затею, не утруждая себя мыслями о нравственной стороне дела.

В 1970-х Алан Гринспен нашел то, что ему было нужно. Он оставил карьеру джазового музыканта в группе Генри Джерома и занялся, по примеру отца, экономическим прогнозированием. Сколь бы хороши ни были его прогнозы, но его способность обхаживать высокопоставленных людей оказалась, видимо, лучше. 4 сентября 1974 г. атеист Гринспен положил руку на Талмуд. После чего либертарианец Гринспен присягнул служить правительству США в качестве председателя Экономического совета при президенте. На церемонии присутствовали Айн Рэнд и Роза Гринспен, мать Алана. Обе им гордились.

Не считает ли она, спросил репортер у Рэнд, что Гринспен переметнулся во вражеский стан?

«Алан мой ученик, - ответила она. - Он - мой человек в Вашингтоне»[69].

Кто-то поинтересовался, станет ли ее человек менять Вашингтон в соответствии с ее идеалами свободного рынка? Самая рациональная из живших когда-либо женщин допустила, что на это потребуется время.

В ходе официального утверждения Гринспен не скрывал своих убеждений, откровенно высказав то, во что верит. Как либертарианец он считает, что государство должно заниматься только самыми насущными задачами. Как консервативный экономист он также полагает, что дефицит государственного бюджета на 80 - 90% отвечает за текущую инфляцию.

Он также высказал свое отношение к золоту.

Золото и экономическая свобода

«Почти истерическое неприятие золотого стандарта является тем пунктом, который объединяет государственников всех мастей», - писал он. Выражая свои идеи в информационном бюллетене Objectivist, издании, основанном Рэнд, будущий самый знаменитый руководитель центрального банка всех времен продолжил: «Они явно чувствуют (возможно, даже более тонко и отчетливо, чем самые убежденные защитники Iaissez faire - политики невмешательства государства), что золото и экономическая свобода неразделимы, что золотой стандарт является инструментом политики невмешательства и что каждое из этих понятий подразумевает другое»[70].

В 1960-х годах любимой темой Гринспена была тема, вынесенная с заголовок одной из его самых известных статей - «Золото и экономическая свобода»:

Деньги - это общий знаменатель всех экономических операций. Именно этот товар выступает в роли средства обмена и является универсально приемлемым для всех участников рыночной экономики в качестве оплаты за их товары или услуги, ввиду чего может использоваться как стандарт рыночной ценности и как средство сохранения ценности, т.е. как средство накопления.

Наличие подобного товара является предварительным условием существования экономики, основанной на разделении труда. Если бы люди не располагали неким товаром с объективной ценностью, который был бы столь же общепризнан в качестве денег, им пришлось бы заниматься примитивным натуральным обменом (бартером) или вести натуральное хозяйство на самодостаточных фермах, т.е. отказаться от неоценимых преимуществ специализации. Если бы у людей не было средства сохранения ценности, т.е. сбережения, то невозможными оказались бы ни долгосрочное планирование, ни обмен [71] .

Потом, после подробного рассказа о том, как работают деньги, Гринспен дает объективистам вывод, который тем хочется услышать:

При отсутствии золотого стандарта отсутствуют и способы защиты сбережений от конфискации путем инфляции. Отсутствует безопасное средство сохранения ценности. Если бы оно существовало, государству пришлось бы объявить владение им незаконным, как это произошло с золотом. Если каждый, к примеру, решит конвертировать все свои банковские вклады в серебро, медь или любой иной товар, после чего откажется в качестве оплаты за товары принимать чеки, то банковские вклады утратят свою покупательную способность, а созданный государством банковский кредит потеряет всякую ценность в качестве требований на товары. Финансовая политика государства благосостояния требует, чтобы у владельцев богатства отсутствовали какие бы то ни было способы защитить себя.

В этом и состоит главная подоплека всех атак на золото со стороны сторонников государства благосостояния. Дефицитное финансирование государственных расходов - это лишь способ конфискации богатства. Золото является препятствием для этого бесчестного процесса. Оно стоит на защите прав собственности. Тот, кто это осознает, сможет без особого труда понять причины резкой неприязни «государственников» по отношению к золотому стандарту [72] .

Политики, оценивавшие пригодность Гринспена к занятию предложенной должности, встревожились, услышав о его приверженности золотому стандарту. «Без согласия не бывает успеха», - любят говорить в Вашингтоне. У них возникло опасение, что Гринспен может оказаться идеологически негибким, неспособным подняться над выстроенным Рэнд черно-белым миром.

«Меня очень сильно беспокоит тот факт, что вы сторонник свободного предпринимательства и не верите в антитрестовское регулирование, не верите в защиту потребителей, не верите в прогрессивную шкалу подоходного налога, - высказался сенатор Проксмайер. - Последний еще как-то совместим с позицией laissez-faire, но вы, кажется, противник многих социальных программ, которые нам удалось реализовать».

Проксмайер мог не беспокоиться. Алан Гринспен был готов сменить декорации.

Искушение Алана

Это был смутный период в экономической истории США. Алан Гринспен занял пост примерно через 60 дней после того, как в результате Уотергейтского скандала Никсона на посту президента сменил Джеральд Форд, и курсы акций стояли на самом низком уровне со времени Великой депрессии. Индекс Dow находился на отметке 770, а к началу октября опустился ниже 600. В выпуске Barron's от 7 октября 1974 г. был приведен перечень прибыльных американских компаний, курс акций которых меньше чем в 3 раза превышал прибыль на акцию. «Средний курс этих акций примерно равен 15 долл., - объяснялось в статье, - тогда как средняя за 1974 г. прибыль на акцию составила почти 6,60 долл., т.е. коэффициент Р/Е примерно равен 2/3».

Когда Гринспен появился в Вашингтоне, инвесторы не хотели иметь дела с акциями. Двадцать пять лет спустя они не вынесли бы, если бы их не допустили к ним. За прошедшую четверть века - сами читатели тому свидетели - правительство США не стало соответствовать требованиям учения Айн Рэнд. А вот Гринспен переменил свои взгляды. Обсыпанный перхотью либертарианец стал достопочтенным руководителем самого могущественного в мире центрального банка. Человек, бывший в 1966 г. энтузиастом золотого стандарта, преобразился в куратора самой регулируемой валюты в мире.

В день, когда Гринспен принял присягу и стал председателем Экономического совета при президенте, золото стоило 154 долл. За следующие шесть лет его цена резко выросла - до 850 долл. за унцию в январе 1980 г.

Федеральный резерв - это просто соглашение между несколькими банками, которые зарабатывают на том, что к своей выгоде контролируют деньги и кредит. Они не очень заинтересованы в жесткой неизменности покупательной способности доллара, но и его быстрое обесценивание им невыгодно. В общем, они предпочитают, чтобы доллар медленно дрейфовал к собственной гибели. При 3%-ной инфляции, например, доллар теряет половину стоимости ровно за 14 лет. Но многие полагают, что 3% это не только приемлемый, но и желательный уровень - умеренную инфляцию считают полезной для экономики. Такова мудрость кривой Филлипса.

Но в конце 1970-х годов инфляция в США была почти двузначной (в 1978 г. инфляция, измеряемая индексом потребительских цен, составляла 9%). 1 ноября 1978 г. Федеральный резерв повысил учетную ставку ровно на 1 процентный пункт. Это было самым резким увеличением ставки процента за 45-летний период, но инфляцию это не подавило. Избиратели взвыли. Политики зашлись в негодовании. Экономисты принялись бранить правительство. Когда в 1979 г. во главе Федерального резерва встал Пол Волкер, он понимал, что нужно что-то делать. Он повысил учетную ставку еще на 1 процентный пункт, доведя ее до 12%. Кроме того, Федеральный резерв перенес акцент на резервы, введя отчисления в фонд обязательных резервов для обеспечения управляемых пассивов.

15 февраля 1980 г. Федеральный резерв повысил учетную ставку еще на 1 процентный пункт - до 13%. А 14 марта были повышены нормативы обязательного резервирования, и теперь их распространили на банки, не являющиеся членами Федеральной резервной системы. Наконец, была объявлена программа добровольного ограничения кредита - от банков ждали сокращения кредитования, особенно кредитования спекулятивных операций.

Усилия по ограничению кредита дали желаемый эффект: инфляция начала падать и этот процесс растянулся на следующие 22 года.

Денежная политика Волкера оказалась столь болезненной, что курс акций рухнул. Рабочие места начали сокращаться. Спекулянты разорились. Доходность долгосрочных облигаций поднялась до 15%. А на ступеньках Капитолия собралась толпа и сожгла портрет Волкера.

Но программа Волкера оказалась успешной. Следующие два десятилетия высокие процентные ставки снижались более или менее равномерно, параллельно с темпом инфляции. То же самое и с золотом: с 850 долл. 19 января 1980 г. его цена упала до рекордно низкой отметки - 253 долл. за унцию в июле 1999 г. В конце 1970-х годов, когда цена золота была максимальной, одна унция стоила столько же, сколько все 30 акций, составляющих индекс Dow. Неудивительно, что комедийная актриса Бет Мидлер выразила желание получить гонорар в золотых монетах Южно-Африканской Республики, а не в долларах США[73].

В январе 1980 г. - в первые два торговых дня года - золото отреагировало однозначно: цена унции выросла на 110 долл., до 634 долл. Рост был настолько стремительным, что руководители центральных банков задумались - не стоит ли вернуть золоту роль фундамента мировой финансовой системы? Уильям Миллер, министр финансов США, объявил, что США больше не будут выставлять свое золото на. «В данный момент, - сообщил он прессе, - ситуация кажется неподходящей»[74]. Через 30 минут цена золота выросла на 30 долл., до 715 долл. за унцию. Еще через день оно поднялось до 760 долл. Наконец, 21 января золото достигло рекордной цены 850 долл. за унцию.

В течение 12 лет перед январем 1980 г. цена золота росла в среднем на 30% в год. Средний темп инфляции в этот период составлял всего 7,5%. В этот 12-летний период доходность золота была выше, чем доходность акций за любой 12-летний период в истории. И, в конце концов, в золото было вложено больше денег, чем в весь фондовый рынок США. К 1980 г. многие инвесторы уверились, что единственные настоящие деньги - это золото и что так будет всегда. «Золото несокрушимо», - говорили они. «Золото - это навсегда», вторил хор. «Помните золотое правило, - наставляли они. - Правит тот, у кого золото!»

Поэтому они покупали золото, а потом 20 лет сожалели об этом.

В следующие два десятилетия пути золота и индекса Dow решительно разошлись. К концу столетия они перестали замечать друг друга: к концу столетия, 31 декабря 2001 г., индекс Dow поднялся до 10 787, а цена унции золота опустилась ниже 273 долл.

В 1974 г., когда Алан Гринспен появился в Вашингтоне, индекс Dow был на отметке всего 785 пунктов. Алан, пожалуй, не успел еще найти дверь в умывальник, как фондовый рынок начал эпический марш к славе. 9 декабря 1974 г. индекс Dow достиг низшей точки - 570 пунктов, а средний коэффициент Р/Е (отношение цены акции к прибыли на акцию) был равен всего лишь 7,3.

Маэстро

Айн Рэнд умерла от рака легких в 1982 г., как раз в день рождения Алана Гринспена (у богов есть хотя бы чувство иронии!). К тому времени Гринспен был уже далеко от нее. Она презирала централизованное планирование, а ее ученика ждала слава самого успешного мастера централизованного планирования. Только через четыре года после смерти Рэнд Гринспен был назначен руководителем Федерального резерва. Но уже задолго до этого бывший энтузиаст золотого стандарта превратился в страстного поклонника регулируемых денег. И он великолепно справлялся со своим делом.

«Алан, это всё твое», - Боб Вудворд, автор книги «Маэстро: Федеральный резерв при Гринспене и американский бум» (Maestro: Greenspan's Fed and the American Boom)[75], цитирует Джералда Kopригана. Дело было 20 октября 1987 г. 11 недель назад Гринспен был поставлен во главе Федерального резерва, и индекс Dow как раз упал на 508 пунктов.

«Черт подери, это всё твое. Всё на твоих плечах», - продолжил Корриган.

В своей книге Вудворд описывает события так, как рассказывал бы суслик об увиденном им ограблении банка. Он замечает каждую деталь, но, кажется, не имеет ни малейшего представления о том, что происходит. Но Гринспен точно знал, что делает: настоящий воспитанник Рэнд, Гринспен никогда не позволял оттеснить свои интересы на задний план. Он туго знал свое дело.

«Федеральный резерв в соответствии со своей ролью центрального банка страны подтвердил сегодня свою готовность предоставить ликвидные средства для поддержки экономической и финансовой системы», - сообщил Гринспен прессе. Похоже, он предложил всем забыть о золотом стандарте: он позаботится, чтобы у каждого было достаточно бумажных денег и электронного кредита. И он сдержал обещание.

И впоследствии, при каждом очередном кризисе (война в Заливе и рецессия 1993 г., азиатский валютный кризис, российский дефолт, крах LTCM, проблема 2000 года и, наконец, Великий рынок «медведей», начавшийся в 2000 г.) ведомый твердой рукой Гринспена Федеральный резерв реагировал всегда одинаково: предоставляя рынкам все больше денег, все больше кредита. От цифр перехватывает дыхание. С тех пор, как председатель Гринспен взял под контроль деньги страны, денежная масса (измеряемая агрегатом МЗ) выросла на 4,5 трлн долл., т.е. Гринспен удвоил количество денег, напечатанных до него всеми предшествовавшими руководителями Федерального резерва (рис. 5.2).

Рис. 5.2. «Денежное ускорение» при Гринспене. Через 16 лет после того, как Никсон закрыл «золотое окно», Алан Гринспен, питомец Айн Рэнд и бывший энтузиаст золотого стандарта, санкционировал эмиссию большего количества бумажных денег, чем все его предшественники на посту председателя Федерального резерва вместе взятые.

«Он помогает вдохнуть новую жизнь в видение Америки как сильной, самой лучшей и несокрушимой», - заливается Вудворд. Но это было жаркое дыхание почти неограниченного кредита, вскружившего Америке голову.

Все эти деньги и кредит спровоцировали самый большой финансовый бум в мировой истории. Волкер сломал хребет инфляции и теперь Федеральный резерв мог ослаблять денежную политику почти как ему заблагорассудится. Когда растут цены на акции и недвижимость, как это было в Америке в конце 1920-х и в Японии в 1980-х годах, никому не приходит в голову жаловаться. Только инфляция потребительских цен вызывает крики недовольства и слухи о смене руководства центрального банка. Цены инвестиционных активов могут подняться до самого безумного уровня; никто не станет сжигать портреты руководителя Федерального резерва. Никто не станет искать ему преемника.

Иррациональная эйфория

«Как определить момент, когда иррациональная эйфория чрезмерно задирает стоимость активов, которые затем подвергаются неожиданному и длительному сжатию, как это было в Японии в прошлом десятилетии?» - вопрошал председатель Федерального резерва, когда еще был простым смертным. Сказано это было на официальном обеде в Американском институте предпринимательства в декабре 1996 г.

«С позиций руководства центрального банка, - продолжил Гринспен, - можно не тревожиться, если последствия финансового краха не угрожают реальному сектору, не затрагивают объемы производства, занятости и стабильность цен. Но нельзя недооценивать или проявлять благодушное легкомыслие в вопросе сложных взаимосвязей финансовых рынков и экономики. В силу этого оценка изменений общего экономического баланса и, в особенности, цен финансовых активов должна быть непременной частью разработки кредитно-денежной политики».

В 1996 г. была еще жива память о рынке «медведей» 1973-1974 гг. и о крахе 1987 г. Гринспен произнес свою речь вечером 5 декабря. Утром б декабря рынки отреагировали. В Токио инвесторы запаниковали, и индекс Nikkei Dow упал за день на 3% - самое большое падение за год. В Гонконге рынок просел почти на 3%, во Франкфурте - на 4%, в Лондоне - на 2%. Но когда солнце взошло над Нью-Йорком, где лучше знали своего председателя Федерального резерва, инвесторы решили не реагировать. В первые полчаса торгов был небольшой откат, но потом рынок начал отыгрывать и больше не отступал. К весне 2000 г. индекс Dow вырос почти в два раза по сравнению с тем уровнем, который когда-то так тревожил председателя Федерального резерва.

Маэстро высказал озабоченность, когда Dow дошел до отметки 6437, но впоследствии безмятежно наблюдал, как индекс поднялся до 11 722. В 1996 г. политики обеих партий потребовали продолжения банкета. Акции росли, и все были счастливы. Меньше всего хотелось, чтобы Федеральный резерв все испортил. И Алан Гринспен поверил - или сказал, что поверил, - в Новую эпоху и во все, что ей сопутствует, в том числе в свою способность управлять экономикой.

На Уолл-стрит есть выражение для характеристики менеджеров фондов, склонных оценивать будущее исходя из интересов своих портфелей. «Это говорит их баланс», - говорят старожилы. Если у менеджера на руках большой портфель коротких позиций, он уверен, что рынок упадет; тот, кто вложился в природные ресурсы, назавтра ожидает в своем секторе рынок «быков»; а тот, кто поставил на высокие технологии, почти заведомо скажет, что на Уолл-стрит можно заработать только на акциях технологических компаний.

После своего высказывания об иррацинальной эйфории Гринспен неожиданно очнулся и осознал, в каком бизнесе он работает. Чем бы он не занимался помимо этого, главное состоит в том, он - ведущий пиар-менеджер американского потребительского капитализма, американской экономики, доллара и финансовых рынков.

Уже в 1996 г. цены акций были чрезмерно высоки. Но рост цен продолжался, и никто - ни политики, ни брокеры, ни инвесторы - не хотел, чтобы это кончилось. Глава Федерального резерва мгновенно осознал, что личный успех Алану Гринспену принесут не объективные комментарии об уровне цен на акции, а политика дальнейшего повышения этих цен. Чем выше взлетал курс, тем сильнее люди верили, что главный человек в центральном банке знает, что делает. «Баланс» Гринспена состоял не из коротких позиций, а из длинных.

Появившись спустя несколько недель перед Конгрессом, глава Федерального резерва ясно понимал свою ошибку.

Джим Баннинг, сенатор-республиканец из штата Кентукки, должно быть, думал, что имеет прямую связь с богами рынка. Каким-то образом он знал, что курс акций не чрезмерен. Позиция Гринспена, сказал он, «ошибочна», и добавил, что «она может представлять большую угрозу для экономики, чем любая инфляция».

Фил Грэмм, еще один республиканец из Техаса, был умереннее. Но и у него было свое мнение, и оно также расходилось с позицией председателя Федерального резерва. «Я бы предположил, - рискнул он, - что цены акций не только не завышены, но, может быть, еще недостаточно высоки».

Тогда Баннинг выложил все напрямую: «Если у нас процентные ставки для первоклассных заемщиков будут двузначными, мы просто остановим экономику. Я бы не хотел, чтобы это случилось, когда вы за это отвечаете, и уж конечно я не хочу сам нести за это ответственность»[76].

Гринспен тут же все понял. «Я тоже так считаю», - ответил он.

Председатель быстро усвоил урок. Отбросив былой скептицизм по отношению к Новой экономике, он заговорил языком «баланса»: «За 50 лет занятий экономикой я никогда не видел ее в лучшем состоянии»[77], - сообщил он Биллу Клинтону в мае 1998 г.

«Сегодня наблюдаем, - сказал он в декабре того года, - большое число ключевых технологий, среди которых есть даже зрелые, создающих значительные новые возможности для создания ценности. Новые технологии радикально понизили издержки предоставления и получения кредитов компаниям, расположенным по разные стороны традиционных границ между странами»[78], - добавил он.

Даже в середине 2001 г., когда участники фондового рынка уже потеряли триллионы долларов, и в США началась рецессия, председатель все еще высказывался подобно уолл-стритскому аналитику Эбби Джозефу Коэну: «По моему мнению, пока еще достаточно свидетельств того, что для широкого спектра инновационных технологий, обеспечивших значительный рост производительности, имеет место только инвестиционная пауза… Умеренность и краткость спада свидетельствуют о заметном повышении эластичности и гибкости экономики», - добавил он, когда стало казаться, что рецессия уже позади.

Мы верим в Гринспена

В конце 2000 г. инвесторы все еще надеялись на акции. Не то чтобы они отрицали факт убытков, причем существенных. В торговой системе Nasdaq игроки потеряли уже 1 трлн долл. Такие компании, как Theglobe.com, Career Builder, Webvan и Audible.Inc уже почти вылетели из бизнеса. Инвесторы все еще горели энтузиазмом, но при этом считали, что сейчас они стали намного разумнее, чем год назад.

Но одно дело, что брюхом вверх всплывают слегка чокнутые «доткомы». Совсем другое дело индекс Dow. «Никаких шансов, - говорили инвесторы, - что Алан Гринспен допустит серьезный рынок «медведей» или настоящую рецессию». В конце концов, разве мы не заключили сделку с центральным банком? Американцы позволяют банкирам получать роскошные прибыли, лимузины и залы заседаний… они даже согласны на постепенное разрушение национальной валюты. Но в ответ Федеральный резерв должен управлять экономикой таким образом, чтобы люди могли не опасаться серьезного спада. Вот почему в Америке так низок уровень сбережений. Нет смысла сберегать на черный день - он никогда не наступит.

«По существу, - пишет в Upside Пол Кругман, - капитализм и его экономисты заключили сделку с народом; пусть отныне будут свободные рынки, потому что теперь мы знаем достаточно, чтобы не допустить повторения Великой депрессии»[79].

Так и получилось, что целый свет терпеливо внимал Алану Гринспену. Подразумевалось, что этот capo di tutti capi (босс боссов) центральных банков должен был спасти не только американских инвесторов, но и весь мир. Каждый человек в мире знал, что США - это «двигатель роста» и что американцы лучшие на свете потребители, которые всегда готовы купить то, что им не нужно, на деньги, которых у них нет. И хотя Nasdaq пострадала, было широко известно, что у Гринспена есть все, чтобы американский рог изобилия не иссякал.

В 2000 г. инвесторы покупали акции из индекса Dow, потому что верили: Гринспен не даст ценам упасть. Он не позволит этого, потому что когда цены акций падают, люди чувствуют себя беднее, а бедные покупают меньше, что опасно для всей мировой экономики.

Пут-опцион Гринспена

Не вызывает сомнений, что он действительно желал предотвратить падение курса акций. Почти все согласны, что у него была и возможность для этого, так называемый «пут-опцион Гринспена».

Опцион «пут» позволяет владельцу продать товар по заранее оговоренной цене, т.е. всучить его другой стороне. На падающем рынке опцион «пут» позволяет получать прибыль, заставляя других покупать по цене выше рыночной.

Пут-опцион Гринспена заключался в контроле над краткосрочными процентными ставками. Почти все, в том числе руководство центральных банков, были уверены, что понижение процента ведет к повышению спроса на деньги, а это в свою очередь стимулирует потребительские расходы и инвестиции в производство, и по сути дела вынуждает инвесторов покупать акции. «Мы верим в Гринспена»[80], - кричала обложка журнала Fortune в конце 2000 г. Понижение ставок еще и не началось, но одного знания, что Федеральный резерв будет их снижать, уже было достаточно.

Подобно мужчине, переодевшемуся в женское платье, у Гринспена было все нужное, кроме самого существенного. К концу 2000 г. на девяти гигантских телекоммуникационных компаниях висело около 25,6 млрд долл. долгов, и руководитель Федерального резерва никаким образом не мог сделать так, чтобы обязательства этих компаний стоили столько, сколько люди заплатили за акции. У него не было возможности восполнить сберегательные счета потребителей. Он был не в состоянии вернуть компании Enron платежеспособность, не мог избавиться от избыточных мощностей или отменить потери инвесторов.

В самый разгар бума у Гринспена была не только негодная теория, но и негодная информация. Информационная эпоха сделала доступной огромный объем информации для всех, в том числе для руководителей центральных банков, но чем больше информации, тем больше шансов, что люди выберут отвечающие их целям ложные сведения.

Миф производительности

В III и IV кварталах 1999 г. появилась очень обнадеживающая информация о производительности труда. Бюро статистики труда зафиксировало рост производительности на 5% в III квартале и на 6,4% - в IV. Отчасти такого рода оценками обосновывается и объясняется исторический переход денег из старых отраслей в новые. Утверждали, что Старая экономика растет вяло, тогда как новая благодаря невероятному росту производительности, который сделали возможным информационные технологии, рвется вперед со все увеличивающейся скоростью. Определение «невероятное» было очень популярным. Когда показатели производительности были проанализированы, они стали выглядеть гораздо менее достоверными, если вообще не фальшивыми.

Чтобы увидеть ситуацию в перспективе, нужно помнить, что в США с 1945 по 1962 г. производительность труда увеличивалась со средними темпами 3,1% в год. Потом рост замедлился. С 1965 по 1972 г. производительность труда увеличивалась всего на 2 - 2,5% в год. Затем рост замедлился до 0,3%… и вплоть до 1995 г. производительность росла примерно на 1% в год.

Как сформулировал Курт Рихебехер, «после трех лет почти полной стагнации между 1992 и 1995 г. рост производительности неожиданно ускорился [в последнем квартале 1995 г.]. Что было причиной этого?»[81]

А причиной было то, что Бюро статистики труда изменило методику расчета производительности. Оно начало учитывать так называемый «гедонистический» индекс цен, который отражает не только цену компьютерного оборудования, но и его вычислительные возможности. На поверхностный взгляд, в этом есть некий смысл. Если в этом году на доллар можно купить вдвое больше вычислительных возможностей, чем в прошлом, можно решить, что цена единицы вычислительных возможностей упала вдвое.

В III квартале 1995 г. показатели производительности труда были впервые рассчитаны по новой методике. Результаты сказочно преобразили 2,4 млрд долл. расходов на покупку компьютеров в 14 млрд долл. произведенной ценности, что мигом подняло ВВП на 20%, понизило инфляцию и повысило производительность одного часа рабочего времени.

Поскольку на информационные технологии тратилось все больше денег, а производительность компьютеров следовала закону Мура, т.е. удваивалась каждые 18 месяцев, показатели ВВП и производительности труда стали выглядеть, как человеческое лицо с чрезмерным числом подтяжек - гротескно и неузнаваемо. Но только в последнем квартале 1999 г. эта гедонистическая методика представила показатели производительности в предельно льстивом свете. Из-за угрозы отказа компьютеров при наступлении 2000 г. во второй половине 1999 г. расходы на информационное оборудование резко увеличились. Новая методика Бюро статистики труда раздула экономический результат этих расходов до такой степени, что мир должен был изумиться: целых б%! Новая эпоха приносила плоды!

Итоги IV квартала были ошеломительными. Невероятными. Позднее они были пересмотрены и стали еще более невероятными - 6,9%.

Только вот беда - показатели эти не имели отношения к действительности. Они были чистым жульничеством, как и Новая эпоха, которая сделала их возможными. Рост вычислительной производительности и рост экономики - не одно и то же. И возможность приписать большую величину вычислительной мощности к каждому отработанному часу - это не то же самое, что увеличить производительность труда. Так же, как миллионы строчек кода и миллионы миль оптоволоконных кабелей, вычислительная мощность стоит ровно тех денег, какие люди готовы за нее платить. И измеряется эта стоимость не расчетами по гедонистическим методикам, а долларами и центами расходов.

Все это относилось не только к финансовым показателям страны, по и к финансовым показателям отдельных компаний. Чтобы польстить слуху инвесторов, компании соответственным образом препарировали свои отчеты. При этом они делали как раз то, чего больше всего боялся Алан Гринспен - подтасовывали балансы, чтобы Уолл - стрит понравились показатели роста и прибыли. Забавно, что в ходе якобы величайшего экономического бума в истории финансовое положение многих крупных компаний ухудшилось.

По ошибочным причинам

Но к 2000 г. Алан Гринспен перестал воспринимать реальность: он сам поддался иррациональной эйфории. Как говорят на Уолл-стрит, рынки делают мнения. Мнение председателя Федерального резерва оказалось под влиянием рынка «быков» на фондовой бирже. Бенджамин Грэм писал о рынке «быков» 1949-1966 гг.: «Он создал на Уолл-стрит естественное удовлетворение превосходными достижениями, вызвав к жизни алогичную и опасную уверенность, что и в будущем перед обыкновенными акциями открываются столь же изумительные перспективы».

По словам Уоррена Баффета, акции растут как по верным, так и по ошибочным причинам. В 1982 г. акции были дешевыми; за следующие 14 лет индекс Dow вырос на 550%. И когда Гринспен предостерегающе высказался об иррациональной эйфории, акции уже не были дешевыми. Но в то время об этом уже никто не думал. Гигантский «голосующий механизм» Уолл-стрит, о котором говорил Бенджамин Грэм, создает голоса в пользу акций по технологии «скорей-скорей» и действует по принципу «всегда пожалуйста». Акции растут, и у людей крепнет вера, что так будет всегда.

«Гринспен никогда не допустит экономического спада», - говорили аналитики. «Федеральный резерв непременно вмешается, чтобы не допустить по-настоящему скверного рынка "медведей"», - говорили инвесторы. Владение акциями уже давно перестало быть рискованным делом, говорили они. Похоже, во все это верил даже Алан Гринспен. А если в это верил председатель Федерального резерва, кто может усомниться в том, что все так и будет? Чем сильнее было доверие, тем неистовее был энтузиазм публики.

«В 1990-е годы случилось то, - полагает Роберт Шиллер, автор книги «Иррациональная эйфория» (Irrational Exuberance), - что люди действительно поверили в наступление новой эпохи и охотно шли на такой риск, какого никогда не допустил бы разумный человек… люди не считали, что нужно делать сбережения на будущее. Они тратили все до гроша, потому что решили, что будущее гарантировано»[82].

Но риск, как и деньги, объявляется там, где его не ждали. Чем более непогрешимым казался Алан Гринспен, тем более «чрезмерно высокими» становились цены активов. Маэстро предупредил об умеренном варианте иррациональной эйфории, но сам раскручивал ее же с куда большим размахом.

В начале декабря 2000 г. заголовок во французском финансовом журнале La Tribune гласил: «Гринспен притормозил крах Уолл-стрит». Он и в самом деле вроде бы сделал это. По крайней мере, в тот момент.

Но кроме этого он не сделал ничего. Да и что он мог сделать? Понизить краткосрочный процент? А какой был бы толк? Зачем было частным людям и предприятиям брать дополнительные кредиты, если они и так увязли в долгах?

Пожалуй, понижение стоимости кредита облегчило бы проблему задолженности не в большей степени, чем понижение цен на виски помогло бы в борьбе с пьянством. В обоих случаях проблема не в цене эликсира, а в том, как его используют.

Мусорные облигации и плохие ставки

В конце 1990-х каждая неожиданно возникшая дурацкая идея могла заявиться в кредитный кабак и набраться до положения риз. Привлекались, тратились и исчезали триллионы долларов капитала. Оставались только долговые расписки, акции, банковские кредиты и облигации. Качество этих долговых инструментов быстро падало.

К 2000 г. рынок мусорных облигаций был в самом унылом состоянии, по крайней мере с начала 1990-х. В этот год средний взаимный фонд, специализирующийся на мусорных облигациях потерял 11%, чего не было ни разу за все десятилетие. Так называемые ТМТ-компании (телекоммуникационные, медийные и технологические) оказались наихудшими должниками на рынке мусорных облигаций. Они занимали громадные деньги для строительства многообещающих коммуникационных сетей. Компания IGG Communications Inc., например, набрала 2 млрд долл. долга к тому времени, когда в ноябре 2000 г. подала заявление о банкротстве.

Поскольку цены на мусорные облигации падали, стоимость кредита для должников увеличивалась, и не только для ТМТ-компаний. Облигации J. С. Penny приносили 18% дохода. Облигации Tenneco Automative приносили 21,3%, а облигации золотодобывающей компании Ashanti давали 27% дохода. Все эти компании испытывали трудности. Но именно так все и бывает после кредитного загула: компании оказались в тяжелом положении, потому что набрали слишком большие кредиты и тратили их слишком беззаботно. По той же самой причине в трудной ситуации оказались и потребители.

Когда кредит слишком дешев, люди расходуют его легкомысленно. Как итог - проблемы. Но, может быть, это трудности такого рода, которые можно преодолеть с помощью еще более дешевого кредита? В 2000 г. экономика США близилась к концу одного из самых разухабистых кредитных загулов в истории. Остались головная боль и сожаления, от которых было не отвертеться и которые не забыть. Менялся дух времени. Сладкие мечты сменились ночными кошмарами. Место венчурных фондов занимали фонды-стервятники[83]. А вместо наивных любителей приходили реалистичные, не идущие на компромиссы инвесторы и опытные специалисты. Цель этих серьезных инвесторов теперь состояла не в выборочной, а в сплошной зачистке рынка. Более того, инвесторы, привыкшие верить, что все возможно, и принимавшие за правду любой фантастический бизнес-план, главу и стих[84], теперь не верили ничему и принимали только ссылки на главы 7 и 11 [закона о банкротстве].

В то время по Интернету ходило много печальных историй, и одна из них из Филадельфии была об Уоррене «Пите» Массере - одном из самых агрессивных уолл-стритских дельцов периода интернет-мании.

Массер не был глупцом. 73-летний инвестор создал один из самых успешных в стране инкубаторов для компаний, разрабатывающих новые технологии, и имел большие пакеты в таких звездах интернетовского мира, как ICG, VerticalNet и U. S. Interactive. Свое положение он создал не за одну ночь. Он начал заниматься этим бизнесом десятилетия назад и хорошо его знал. «Из всех знатоков этого бизнеса, - пишет Хауард Бутчер IV, инвестор, длительное время скептически относившийся к Интернету, - он ведь превосходный мастер по раскрутке компаний. Можно было быть уверенным, что он успеет вовремя все сбросить и получить выращенные деньги, вместо того, чтобы остаться с долгами»[85].

Но Массер рискнул, как делают все, занимающиеся раскруткой акций (возможно, даже Алан Гринспен), и проиграл. Он поверил собственной рекламе. И это его погубило. Ему пришлось продать 80% своих акций, чтобы покрыть старомодный гарантийный депозит (mar gin call). Акции, которые за пару месяцев до этого стоили 738 млн долл., удалось продать меньше чем за 100 млн долл. С Массером было покончено, хотя мировые финансовые издания продолжали сообщать, что Гринспен спешит на выручку.

Акционеры тоже верили, что Гринспен пока еще придерживает свой пут-опцион, который защитит их от убытков. Но была ли у него такая возможность? Можно ли было изменить политику Федерального резерва таким образом, чтобы спасти Массеров всего мира? Или их инвестиции были такими самоубийственными, такими безнадежными, что крах был неизбежен? В финансовом мире есть умные деньги, есть тупые деньги, а есть настолько слабоумные, что просто взывают об эвтаназии.

Компания Pets.com решила добраться до каждого покупателя собачьих консервов и потратила 179 долл. на одного потенциального клиента. Ну, и что тут можно сделать, когда компания всплыла брюхом вверх? Какие изменения в кредитной политике могли бы вернуть ей потраченные миллионы? Точно так же компания TheStreet.com за первые девять месяцев 2000 г. потеряла 37 млн долл., или почти по 400 долл. на каждого клиента. TheStreet.com объявила о закрытии отделения в Великобритании и 20%-ном сокращении персонала. Возможно, она когда-нибудь найдет прибыльную модель. Но каким образом снижение учетной ставки может вернуть инвесторам 37 млн долл.? И как пониженные процентные ставки способны вернуть компании AOL/Time Warner потерянные в 2002 г. 100 млрд долл.?

Понижение процентных ставок Федеральным резервом не может чудесным образом сделать заемщиков кредитоспособными. Никто не собирался давать взаймы компаниям TheStreet или Amazon или другим проблемным компаниям только потому, что Федеральный резерв снизил ставки. Потому что если человек занимает больше, чем может себе позволить, и тратит деньги не на производственные инвестиции, а на красивую жизнь, то при самом низком проценте вы не захотите ссудить ему еще денег. Прежде всего ему нужно привести в порядок свои финансовые дела, и никакие дополнительные кредиты ему в этом не помогут.

Согласно Джорджу Соросу, чтобы заработать, нужно определить рыночную тенденцию, опирающуюся на ложные предпосылки, и играть против нее. В 2001 г. Уолл-стрит исходила из предположения, что слуга общества, Алан Гринспен, сможет то, чего никто никогда прежде сделать не мог - помешает ценам акций вернуться к исторически средним значениям.

Надежду на его успех обосновывали самыми разными соображениями. Одно время указывали на «чудо роста производительности», но потом стало ясно, что рост производительности сходится к исторически среднему значению. Много говорилось о «высоких темпах роста ВВП», но потом и этот рост замедлился. Было много надежд на «информационные технологии», но они еще должны были материализоваться в виде роста экономики и производительности труда. А как насчет «выросших прибылей корпораций»? Увы, и это исчезло в сточных канавах Уолл-стрит, потому что прибыли корпораций оказались таким же обманом, как и все остальное, включая мифические «безграничный рост» и «совершенные системы управления запасами». Устояла лишь одна соломинка - идея, что Алан Гринспен держит под контролем доллар и экономику США.

Однако в истории Федерального резерва трудно найти основания для доверия, которое люди питали к нему. Главной задачей банка была защита доллара и банковской системы. Однако с момента создания Федерального резерва в 1913 г. неплатежеспособность банков стала более частым явлением, чем прежде - 10 ООО банков рухнули только за время Великой депрессии. А в целом за 87 лет деятельности Федерального резерва доллар превратился из твердой валюты в нечто, по консистенции напоминающее заварной крем.

О пользе таинственности

Еще летом 1999 г. Гринспен выступал в Конгрессе по поводу способности Федерального резерва видеть то, что происходит за поворотом: «Тот факт, что используемые нами в Федеральном резерве лучшие в мире эконометрические модели, давали неверные результаты 14 кварталов подряд, вовсе не означает, что и в 15-й раз они ошибутся»[86].

Запись показывает, что, произнося эту фразу, он не захихикал и не улыбнулся. А и в самом деле, если Федеральный резерв не в силах предвидеть надвигающиеся экономические события, как он может избегать столкновений? Можно быть уверенным, что никак.

И тем не менее пут-опцион Гринспена обещал инвесторам беспроигрышные ставки. Если все пойдет действительно нехорошо, гидролог Гринспен откроет шлюзы, как в случае с практически пересохшей Long Term Capital Management и с кризисом азиатских валют, который угрожал мировым финансовым рынкам. Благодаря контролю Федерального резерва над ирригационным механизмом, как выражаются на Уолл-стрит, «все зазеленело».

К концу 2000 г. индекс Nasdaq съежился наполовину. Самое время исполнить опцион, открыть шлюзы и напоить овощи, не так ли? Но было важно не делать поспешных движений. Следовало опасаться больших «моральных рисков». Если у инвесторов исчезнет страх прогореть, они пустятся в еще более рискованные предприятия. К тому же Гринспен понимал пользу от сохранения таинственности. Если его реакции будут известны наперед, рынок учтет это. Он оказался в западне: пока люди верят в пут-опцион Гринспена, они готовы платить за акции все более нелепые цены. А почему бы нет? В конце концов, из существования пут-опциона следует, что деньги не пропадут. А вот если председатель Федерального резерва отречется от своего пут-опциона, рынок акций рухнет со всеми неприятными последствиями, которых он хотел избежать.

Федеральный резерв утверждал, что его кредитно-денежная политика никогда не «ставила целью воздействовать на фондовый рынок». Это, пожалуй, верно, но лишь отчасти. Когда курс акций начал расти, люди почувствовали себя более богатыми и стали беспечнее тратить деньги. Рынок акций создал богатство (опционы на акции и портфели акций), которое конкурировало за товары и услуги мировой экономики с печатным станком министерства финансов. Теперь, когда фондовый рынок начал разрушать богатство, Гринспен никак не мог оставаться в стороне. В конце концов, ему придется понизить процентные ставки, и… все знают об этом.

В окружении пузырей

По сообщениям прессы, Алан Гринспен завел привычку по утрам как минимум час отмокать в горячей ванне. Погрузившись в мыльную пену, великий человек, должно быть, размышляет о множестве вещей, в том числе и о своей прелюбопытной карьере. Сейчас, через 200 лет после создания первого современного центрального банка, маэстро, должно быть, обдумывает свои достижения как раз в подходящей ситуации - в окружении созданных мыльных пузырей.

Благодаря главным образом ему доллары США стали самыми почитаемыми бумажными деньгами мира. Или так ему казалось. Именно он столь долгие годы удерживал инфляцию под контролем. Именно он гак хорошо управлял американской экономикой, что долларовые активы США стали предметом зависти всего мира.

Но успех Гринспена был еще грандиознее, чем может вообразить большинство смертных. Разве не он был первым человеком в истории, под руководством которого в течение двух десятилетий бумажные деньги переигрывали золото? В 1980 г. унция золота стоила 850 долл., через 22 года за ту же унцию давали 280 долл. Гринспен, который из поклонника золота стал энтузиастом бумажных денег, должен был светиться от удовольствия.

В 2001 г. в Нью-Йорке на собрании нумизматов Гринспен напомнил об успехе центрального банка в контроле над инфляцией. Он предположил, что это вселяет веру в будущее управляемых денег (в противоположность тем, что обеспечены золотом или другими материальными активами). Он был скромен.

Коллекционеры монет лучше других способны оценить масштаб его достижений. Подобно Джону Ло, который в 1719 г. сумел на короткое время добиться такого же эффекта, Алан Гринспен, маэстро, сделал так, что ценность бумажных денег превысила ценность подлинных денег.

Гринспен превозносил деньги как «одно из величайших изобретений человечества». Но именно неразменные деньги - бумажные деньги, эмитируемые государством и не имеющие обеспечения драгоценными металлами - оказались настоящим прорывом. Бумажные деньги, подобно показателю ориентировочной будущей прибыли, могут быть такими, как пожелает государство. Полезный инструмент самообмана и надувательства, бумажные деньги способны в одночасье стать ненужной бумагой.

В этом Гринспен также отдавал себе отчет. Именно это делает его достижения такими… гм, почти неправдоподобными. В руках любого дурака настоящие деньги, скажем, золотые монеты, всегда чегонибудь да стоят. Вот для того, чтобы бумагу сделать ценнее золота требуется настоящий талант.

В связи с этим Гринспен пошутил, что если бумажные деньги когда-нибудь исчезнут, нам придется использовать для обмена морские раковины или рогатый скот.

«В этом маловероятном случае, я уверен, - улыбнулся он, - "учетное окно" Федерального резервного банка Нью-Йорка всегда будет располагать достаточным запасом рогатого скота, хе-хе…»[87]

Когда наступил январь 2001 г., экономисты, должно быть, изнывали от ожидания. Возьмется ли теперь Федеральный резерв, обесценивший валюту, которую должен был оберегать, за спасение всей экономики? В законе о деятельности Федерального резерва нет ни единого упоминания о «курице в каждой кастрюле». Нет там и рассуждений ни о «защите комиссионных Уолл-стрит», ни о «спасении разоряющихся предприятий», ни о «стимулировании покупательской активности потребителей», ни о «помощи американцам в деле дальнейшего влезания в долги», ни о «поддуве сдувающихся пузырей». Но именно всем этим Федеральный резерв теперь намеревался заняться.

Пут-опцион Гринспена сыграл

До Кейнса и Фридмена экономисты верили в ньютоновскую модель экономики. Ожидалось, что за бумом должна идти почти равная и противоположно направленная реакция. Чем больше людей заносило в одной части цикла, т.е. чем больше они набирали долгов и неразумно тратили, тем больше им приходится страдать в ходе последующего спада. Экономическая теория и моральная философия пребывали в гармонии, являясь элементами самой гуманитарной из наук - исследования того, что реально делают люди. Великую депрессию рассматривали как неизбежное эхо бума 1920-х годов, усиленное правительственным вмешательством в действие корректирующего рыночного механизма.

Но в своей книге «История денежного обращения в США» (Monetary History of the United States [1963]) Милтон Фридмен и Анна Якобсон Шварц дали новое истолкование Великой депрессии. Они предложили политикам и инвесторам надежду на воскрешение без распятия, на праздник пасхи без великого поста, на обжорство без ожирения, на бум без спада.

«Крах экономики США в период 1929 - 1933 гг. никоим образом не был неизбежным следствием того, что происходило во время бума, - пишут Фридмен и Шварц. - Это был результат политики, проводившейся в эти годы. В эти годы была возможна политика, которая смогла бы остановить кредитно-денежную катастрофу. Хотя [Федеральная] Резервная система утверждала, что проводит политику дешевых денег, на деле это была чрезвычайно жесткая политика».

«Денежные власти могли бы не допустить сжатия денежной массы, - продолжают они, - на самом деле, они могли бы добиться почти любого желаемого увеличения денежной массы».

Гринспен был намерен не повторить этой ошибки. Он последовал совету Фридмена и до предела использовал кредитно-денежное стимулирование. Но что, если Фридмен не прав? Что если не существует политики, позволяющей добиваться любых желаемых результатов? Что если крахи и депрессии - это не чисто денежный феномен, а рыночные и экономические (и человеческие!) события? Что если не банковский кризис является причиной рыночных убытков, а наоборот?

Понижение учетной ставки Федеральным резервом - ставки, под которую Федеральный резерв кредитует банки -члены Федеральной резервной системы, в свою очередь позволяет этим банкам предоставлять более дешевые кредиты своим клиентам. Но в ситуации дефляционного спада, когда люди теряют работу, цены акций и других финансовых инструментов падают, объем продаж и прибыли сокращается, остаются еще невыплаченными значительные долги. Понижение цены денег может возыметь некоторое действие, но совсем не обязательно всегда приводит к желаемому результату.

Если бы только Алан Гринспен действительно управлял неким гигантским механизмом! Он мог бы повернуть рукоятку или нажать на рычаг - и машина все сделала бы как надо. Но Гринспен жмет на рычаг, а машина идет в неожиданном направлении.

Работа рынков похожа на сюжетную канву популярных романов, которые непременно включают один-два иронических поворота. Невозможно представить себе бестселлер, где бы герой получал в точности то, что желает. (Попробуйте представить, что Скарлетт вышла замуж за Эшли Уилкиса и они до конца романа живут в довольстве и радости? Маргарет Митчелл сумела бы продать несколько экземпляров такого романа друзьям и родственникам, на чем бы ее успех и окончился.) Да и мы не захотели бы жить в подобном мире, скучном и серьезном, как стихи Майи Анжелу.

Гринспен Максимус

«Умеренность и краткосрочность спада свидетельствуют о заметном повышении упругости и гибкости экономики», - сообщил Алан Гринспен на слушаниях комитета Конгресса в июле 2002 г.

«Фундаментальные факторы, - продолжил он (рост фондового рынка возобновился), - вполне созрели для возвращения к устойчивому здоровому росту: проблемы с запасами и средствами производства в основном разрешены; инфляция невысока и, скорее всего, такой и останется; рост производительности был замечательно большим, что создает поддержку для расходов предприятий и домохозяйств, а также может облегчить давление издержек и цен».

И в этот раз Гринспен произнес все это без тени улыбки. Насколько нам известно, пальцы он также не скрестил. Он сказал то, что сказал, как будто имел в виду именно это, как будто сам верил в это. Вот его слушатели, да, они в это поверили. Когда телекамеры показывали политиков, у них был напряженно-торжественный вид. Они задавали глупые вопросы, подготовленные рьяными помощниками. Они смеялись над собственными тупыми шутками. Они даже не подозревали о том, как глупо и напыщенно все это выглядело.

Спектакль был поставлен как будто специально для показа по телевидению в прайм-тайм с целью убедить народ-акционер в том, что все угрозы - это не более чем временное «падение доверия» со стороны изворотливых инвесторов, и как только горстка негодяев окажется за решеткой, весь этот омерзительный эпизод будет забыт. В зале не нашлось грубияна, который бы указал, что именно высокопоставленный выступающий, сам Алан Гринспен, несет значительную долю ответственности за пузырь и его последствия. И никто не поинтересовался, каким образом глава центрального банка может исправить собственную ошибку.

Подобные слушания проводились в Вашингтоне после краха 1929 г.

В то время еще не знали кондиционирования воздуха. Трудно найти столь важный вопрос, чтобы ради него потеть летом в столице. Но когда жара спала, политики поддали жару во имя избравших их простаков. Оказалось, что Алберт Уиггинс, глава банка Chase National, сыграл на понижение собственных акций и нажил миллионы. Сэм Инсулл руководил WorldCom 1920-х годов - компанией Common wealth Edison - компанией коммунальных услуг стоимостью 3 млрд долл., аудитором которой выступал Артур Андерсен. Когда копы занялись его делом, Инсулл сбежал из страны. А бедолага Ричард Уитни, прежде возглавлявший Нью-Йоркскую фондовую биржу, промотал 30 млн долл. из пенсионного фонда биржи, за что и сел в тюрьму.

70 лет спустя, напротив, Гринспена на слушаниях Конгресса все еще встречали как героя. Политики - и люмпенинвесторы - все еще рассчитывали, что он спасет привычный им мир.

Люди ждали от Алана Гринспена многого, пожалуй, даже слишком многого. Они рассчитывали на его безупречную меткость. Но за первые 11 попыток ему не удалось установить процентные ставки на том единственном уровне, который мог бы оживить фондовый рынок.

Проведенные Гринспеном сокращения процентных ставок были во всех отношениях обречены на провал. Опытных заемщиков они привели в сомнение, тогда как неопытные еще глубже влезли в долги. Они породили всплеск инфляции там, где никто не ждал - в сфере недвижимости.

Предполагается, что спад снижает потребительские расходы и повышает уровень сбережений. Но во время спада 2001 г. этого не было. Потребители набирали кредиты и тратили больше, чем прежде, без малейшей тени сомнения в том, что и завтра небо будет ясным. Гринспен поведал Конгрессу, что это безрассудное поведение является «важнейшим стабилизатором всей экономики»[88]. При этих словах никто даже не улыбнулся. Но уже к середине 2002 г. потребители попали в положение столь же беспомощное и безнадежное, как центральный банк. Пол Касриел, экономист из Northern Trust, отметил, что впервые с окончания Второй мировой войны средняя чистая стоимость имущества американцев уменьшилась. В конце 1990-х годов она увеличивалась примерно на 3700 долл. в год. Но за первые два года нового столетия она снизилась почти на 1000 долл. Фондовый рынок уничтожил от 5 трлн до 7 трлн долл. Только цены на недвижимость остались не затронутыми общей тенденцией к понижению[89].

Последний оплот

Потребитель остался последним оплотом экономики США. Гринспен был вынужден сделать все возможное, чтобы он устоял - даже мертвый. Теперь председатель Федерального резерва уже не ограничивался завлечением богатых инвесторов в безнадежные авантюры. Снизив краткосрочный процент на 475 базисных пунктов и уговорив миллионы наивных потребителей покупать новые внедорожники или рефинансировать закладные на дома, как если бы от этого зависела судьба страны, он заманил их еще глубже в долги. Сами потребители брали кредиты на покупку автомобилей и новые закладные на дома, и лишь немногие начали понимать, что этим оказывают себе дурную услугу. Тем временем и сам Гринспен стал все меньше походить на спасителя мира и все больше на амбициозного проходимца, каким он и был в действительности.

В стане кредиторов жизнь била ключом, но заемщики увязли по уши и едва удерживались на плаву в этом бурлящем водовороте. К концу 2002 г. доля просроченных закладных достигла рекордного за 30 лет уровня, число банкротств выросло, а прибыли фирм падали.

А что Алан Гринспен? От комедии к трагедии… от поэзии к скверной зауми… Гринспен дошел до полного фарса 30 августа 2002 г., когда председатель Федерального резерва выступил на симпозиуме, организованным Федеральным резервом в Джэксон-Хоул, шт. Вайоминг.

Шестью годами ранее он сказал, что инвесторы фондового рынка демонстрируют «иррациональную эйфорию». Теперь он утверждал, что не будет ничего плохого, даже если индекс Dow поднимется еще на 100 пунктов. Казалось, он клянется в том, что не заметит пузырь, даже если тот лопнет у него под носом: ему придется взглянуть в зеркало, чтобы убедиться в последствиях.

А если бы он и разглядел раздувающийся пузырь, продолжил председатель Федерального резерва, то все равно не нашел бы булавку. Сотни экономистов Федерального резерва оказались беспомощными «против сил, с которыми никто из нас лично не сталкивался… за исключением недавних событий в Японии, только исторические сочинения и пыльные архивы дают ключ к выбору адекватной политики».

Гринспен - единственный оставшийся при должности триумвир, входивший в избранный журналом Time «Комитет по спасению мира»[90], Цезарь мира центральных банков- держался из последних сил.

Ученые мужи уже поджидали его с золотыми кинжалами в руках. От Пола Кругмана в New York Times до Абельсона в Barron's, они усиливали нападки и переходили от критики к непрекрытому презрению.

Маэстро дал стране именно то, чего та просила: он подпоясался и выдул пузырь, какого мир еще не видывал.

14 ноября 2000 г. биограф Гринспена Боб Вудворд выпустил книжку «Маэстро» (Maestro). Ни до ни после репутация Гринспена не стояла так высоко. В этот самый день унцию золота, бывшего в обратной зависимости от репутации Гринспена, продавали за 264 долл. Кто знал, что цена золота вот-вот пойдет в рост? Сначала в феврале 2001 г., а потом в апреле цена золота упала ниже 260 долл., а потом резко пошла вверх.

Золото вступило в фазу подъема, а репутация Гринспена, напротив, - в фазу упадка. Мало того, что он способствовал раздуванию пузыря и вовремя его не проколол, но еще, когда тот начал сдуваться сам по себе, он увеличил подачу воздуха.

Всего через несколько дней после его выступления в Вайоминге в 2002 г. цена золота выросла до 320 долл. К концу года она преодолела отметку 330 долл.

На фотографиях в летних номерах газет и журналов видно, что титан Центробанка выглядит немного усталым. Видно, даже часового отмокания в мыльных пузырях теперь недостаточно. Бессмыслица лишает сил. На этих фотографиях председатель Федерального резерва поддерживает голову рукой, как будто боится ее уронить.

Протоколы прежних заседаний Комитета по операциям на открымтом рынке дают картину поразительно уверенного в себе и энергичного председателя Федерального резерва. В сентябре 1996 г., например, Гринспен заявил своим коллегам по центральному банку: «Я признаю, что на фондовом рынке существует "мыльный пузырь"». Затем, в связи с предложением повысить гарантийные депозиты, чтобы сбить волну спекуляций: «Я ручаюсь, что если вам нужно избавиться от пузыря, каким бы он ни был, это сработает».

Куда девались все его прозрения? Что стало с прежним Аланом Гринспеном? Это был явно не Волкер; прежний председатель Федерального резерва был сделан из более закаленного материала и был готов идти наперекор толпе. Гринспен же прогибался.

Глава Федерального резерва заново перекроил себя в угоду собственному честолюбию. Разве преданный Айн Рэнд сторонник золотого стандарта не преобразился в величайшего из всех известных миру манипулятора бумажными деньгами? Разве этот человек, написавший однажды, что золото - это единственная честная разновидность денег, не предал уже как собственные убеждения, так и валюту своей страны?

Кто может знать действительные мысли Гринспена? Быть может, это пышная мыльная пена его утренних ванн подсказала ему идею, что «чудо роста производительности» преобразовало национальный рынок капитала.

Возможно, наблюдая за мыльными пузырями в своей теплой, расслабляющей ванне, он невольно убедил себя, что нет никакой нужды увеличивать гарантийные депозиты или предостеречь инвесторов об опасности чрезмерно вздувшегося рынка, или попытаться самому проткнуть этот пузырь.

Эпилог

Какой приговор история вынесет Алану Гринспену? Кому-нибудь есть до этого дело? Объединившись в коллектив, люди, даже зная все последствия, склонны принимать свинью за балерину. Они вполне могут сделать из главы Федерального резерва как героя, так и злодея.

«По моему мнению, Гринспен, вне всякого сомнения, достиг большего, чем любой другой председатель Федерального резерва»[91], - сказал в конце 2002 г. лауреат Нобелевской премии Милтон Фридмен. Вряд ли это случайная оценка, ведь именно Фридмен заложил интеллектуальный фундамент проводившейся Гринспеном политики легкого кредита.

Есть, разумеется, и другие оценки. «О м-ре Гринспсне в истории останется недобрая память как о буфетчике, которому поручили ответственность за экономику Новой эпохи, а он породил пузырь»[92], - полагает Пол Маккалли, финансовый менеджер в Pacific Investment Management Company. Гринспен, говорят его очернители, продолжал подливать, когда инвесторы и потребители уже крепко перебрали. Разве он не должен нести хоть часть ответственности за последовавший крах?

Не имея возможности подслушать завтрашние новости, мы не знаем ни того, что случится с экономикой или фондовым рынком, ни того, во что это превратит «класс работников слова». Мы воспроизвели здесь сказочную карьеру Гринспена не в осуждение ему, а просто из желания показать, какими бывают люди. Они в высшей степени наделены способностью воспринимать разумные идеи и убедительно доказывать все, что им выгодно. Сегодня их разум говорит им что-то одно, что кажется неопровержимым, а назавтра совершенно противоположное мнение покажется им столь же или даже более убедительным.

Что еще поразительнее, они могут придерживаться какой-то идеи и даже любить ее, но при этом делать нечто совершенно с ней несовместимое. Единственный либертарианец в нашем Конгрессе, Рон Пол из Техаса, однажды призвал Гринспена к ответу. Вручив ему экземпляр эссе «Золото и экономическая свобода», которое Гринспен написал для издававшегося Рэнд информационного бюллетеня Objectivist, смысл которого был в том, что деньги, не обеспеченные золотом, - это своего рода обман публики, Пол задал вопрос: «Вы не хотели бы добавить сюда опровержение?» - «Нет, - ответил человек, создавший больше ничем не обеспеченных денег, чем любой другой банкир в истории мира, - я недавно перечел эту статью и не изменю здесь ни одного слова».

6 Эпоха толпы

Половина населения больше не читает газет; понятно, что это более разумная половина.

Гор Видал

Все события происходят на границе [margin]. Пограничная личность не является последовательно доброй или злой, толковой или тупой, «быком» или «медведем»… но поддается влияниям. Налей ему выпивки в день выборов и он проголосует за что угодно. Начини его подходящего сорта демагогией, собери в толпу и он линчует саму мать Терезу.

XX в. будет эпохой толпы, предсказал Гюстав Лебон в изданной в 1896 г. книге «Психология толп» (Psychologic des Foules). Толпы уже подчинили себе почти все западные правительства. Монархи и императоры еще пребывали в своих дворцах, но повсюду власть переходила к народным собраниям. Современные коммуникации предоставили для этого средства. Благодаря дешевым газетам, железным дорогам и телеграфу определенные идеи почти одновременно охватывали целую страну. Толпа, которая раньше была ограничена размером городского пространства, стала общенародной и даже международной. Вскоре огромные толпы заинтересуются политикой… и возжелают богатства.

Толпа усиливает любые человеческие эмоции. Люди, в нормальном состоянии вполне разумные, из тех, что ездят всегда по правой стороне дороги, способные освоить управление домашней аудиосистемой, умеющие без труда найти самую низкую цену в супермаркете, превращаются в безумных маньяков, стоит им собраться в толпу. Что касается рынков, там страхи и алчность легко выходят на волю. Цена поднимается настолько, что ни один человек, будучи в здравом уме, сам по себе не стал бы ее платить или опускается так, что даже самый разумный человек не в силах удержаться от покупки. Но что это значит? Здравый смысл улетучивается. На последних этапах рынка «быков», как и в начале любой войны, толпа необычайно смелеет. С другой стороны, на последних этапах войны или рынка «медведей» люди теряют всякую надежду: они впадают в отчаяние и ищут только безопасности. Разум не просто засыпает… он падает на землю без сознания.

Безумство толпы

Профессор Джозеф Лоуренс из Принстонского университета уверенно заявил: «Консенсус миллионов людей, суждения которых определяют цены на фондовом рынке, гарантирует нам, что акции не переоценены».

«Кто же тогда те люди, - продолжает он, - обладающие столь универсальной мудростью, которые берут на себя право налагать вето на суждения этого разумного множества?»[93]

Мало сомнений в том, что именно думает это разумное множество. Они назначили на акции цены, в 20… 30… 40 раз превышающие прибыль на акцию. Кто может усомниться в суждении такого множества людей?

Сложные и даже элегантные идеи, становясь достоянием больших групп людей, превращаются в месиво бродящей патоки, в набор пустых призывов и рекламных посулов. Время от времени м-р Джон К. Публика берет это варево и пьет его огромными глотками, как алкоголик с похмелья. И эта хмельная субстанция практически мгновенно ударяет ему в голову. Профессор Лоуренс сохранил для нас свое мнение. Он выбрал неудачное время для высказывания - лето 1929 г. Он верно понял, о чем именно думала толпа в тот момент, но спустя несколько месяцев она думала уже совершенно иначе.

«То, что эти непомерные прибыли должны были обернуться еще более колоссальными убытками, - написали Грэм и Додд в обзоре краха 1929 г. и его последствий, - то, что были созданы, а потом отвергнуты новые теории, то, что безмерный оптимизм должен был смениться глубочайшим отчаянием, все это строго соответствует вековой традиции»[94].

Традиции не возникают за срок жизни одного поколения. Их ценность в том, что они возникают мало-помалу, оттачиваемые стужей и зноем. Прочность и полезность они получают в результате того, что многие поколения людей дробят их, перемалывают и придают форму.

В результате эпохи Просвещения люди пришли к мысли, что традиции не важны. Они уверились, что при наличии достаточной информации и времени на обдумывание можно рационально найти свой подход к кому и чему угодно. Но есть одна проблема. Знание стоит сил и времени. Подобно разнице между прибылью реальной и возможной, превращение данных или информации в знание требует сил и времени. Чем важнее знание, тем больше сил и времени оно требует. Мудрость накапливается десятилетиями. Могут потребоваться столетия, чтобы прийти к простым правилам и принципам, таким, как «возлюби ближнего» или «покупай дешево, продавай дорого».

Мудрость и традиция

В начале 1920-х годов вековая традиция предписывала инвесторам остерегаться акций - они были опасными. В 1921 г. огромное число инвесторов сочло, что 1 долл. прибыли корпорации стоит не более 5 долл. цены акции. Но в конце 1920-х случилось нечто такое, что изменило взгляды тех, кто покупает акции. Ведь 1920-е - это была «новая эпоха», появилось столько разных новинок: автомобили, бытовая электротехника, радио к т.п. К 1929 г. легкомысленные инвесторы были готовы платить по 33 долл. за каждый доллар прибыли и все еще полагали, что это выгодно. Потом, разумеется, наступил крах.

К концу того года инвесторы спрашивали себя: «С чего я решил, что General Motors стоит так дорого?» М-р Джон К. Публика никогда не умел мыслить - ни тогда, ни теперь.

Группы людей не умеют ни мыслить, ни действовать, как это делают отдельные люди. Отдельный человек может быть безумен, но группы людей бывают много безумнее. Они не только действуют иначе, они и мыслят не так: их мышление отличается тупостью, а часто бывает идиотическим или бредовым. Гюстав Лебон пишет:

Толпа мыслит образами, и вызванный в ее воображении образ в свою очередь вызывает другие, не имеющие никакой логической связи с первым… Рассудок указывает нам на те несообразности, которые заключаются в этих образах, но толпа их не видит и примешивает к действительному событию то, что создано ее искажающим воображением.

Прежде чем изображение св. Георгия было замечено всеми на стенах Иерусалима и на всех окнах, его увидел сначала только один из присутствующих, и путем внушения и заразы чудо, указанное им, было тотчас же принято на веру всеми остальными.

Таков всегда механизм всех коллективных галлюцинаций, о которых часто говорится в истории и достоверность которых подтверждается тысячами человек…[95]

Когда в игре участвуют толпы людей, не знающих правил, будь то военное сражение, потребление теленовостей или внимание предвыборным речам политиков - граница между фактом и вымыслом исчезает. Для толпы этого различия не существует. Если кто-то скажет толпе, что нам грозит нашествие марсиан или что деятельность Международного валютного фонда причиняет им ущерб, ни у одного человека в толпе не окажется личного опыта или знаний, чтобы опровергнуть это утверждение. По существу, толпа ни в чем не может быть уверена; ее знания имеют совершенно иную природу, чем знания индивидуума. Группа воспринимает события или факты только самым примитивным и элементарным образом. Личный опыт членов группы бесконечно разнообразный и полный нюансов - практически не учитывается.

Например, поколение, прошедшее через Великую депрессию или мировую войну, скорее всего помнит об этих событиях, но каждый смотрит на него со своей колокольни, видя только небольшой фрагмент общего знания. Человек мог благополучно пройти через 1930-е годы, ни разу не заподозрив, что является участником чего-то огромного. Но когда ему расскажут, что он пережил Великую депрессию, его личные воспоминания заиграют по-новому и будут осознаны как часть коллективного опыта.

Массовые коммуникации

Возникшие в результате технологического прогресса массовые коммуникации позволяют все большему числу людей чувствовать и действовать так, будто они физически находятся рядом. Благодаря практически мгновенному распространению идей и информации человек, смотрящий программу CNN в Дубьюке (шт. Айова), оказывается в прямом и немедленном контакте с событиями, происходящими по всему миру. Телевидение, радио, газеты, журналы - все это способствует формированию массового сознания и ведет к тому, что все более или менее одновременно думают примерно одно и то же.

В 1990-х годах, например, телевидение начало более подробно освещать деятельность Уолл-стрит, что в огромной степени усилило вовлеченность людей и дало им более подробные знания о фондовом рынке. Инвестор получил возможность, не покидая своей конторы или спальни, переживать волнение от происходящего так, будто он сам присутствует в торговом зале.

Великое достижение Интернета в том, что он позволил людям непосредственно воспринимать настроения толпы и немедленно на них реагировать. В середине 1990-х тысячи людей пришли к убеждению, что можно разбогатеть, устанавливая и ликвидируя в тот же день позиции на рынке акций со своих домашних или служебных компьютеров. Круглосуточно доступные в Интернете чаты дают каждому, где бы он физически ни находился, возможность участвовать в эмоционально возбуждающей демагогии. Человек может выразить возмущение скандалом с Моникой Левински или с компанией Enron, да просто с чем угодно… и чувствовать себя патриотом, прогуливающимся в саду Тюильри во времена Французской революции. Он может быть частью толпы, не покидая дома!

Много говорили, что Интернет, открывающий доступ к громадным объемам информации, сделает людей более толковыми. Но на деле случилось иное: люди в большей степени настраиваются па мышление толпы, потому что их собственные мысли вытесняются непрерывным шумом всемирной паутины.

Человек сам по себе может относиться к Интернету хорошо или плохо. Но, будучи подключенным, он склонен забывать о собственном понимании дела, а его новое мнение формируется бурными коллективными переживаниями по поводу электронной информации. Стоит однажды подпасть под влияние группового мышления, и будет трудно противостоять даже самым абсурдным коллективным идеям.

За пределами Ницше

Ницше различал два вида знания. Есть вещи, которые вы сами наблюдали и знаете но личному опыту, и это знание он называет Erfah rung, а мы «личным знанием». Есть также абстракции, которые, как вам кажется, вы знаете, - то, о чем пишут в газетах и обсуждают в редакционных колонках, - которые он называл wissen, а мы «общее понятие».

Но Ницше упустил, что есть не только два разных вида знания, но и два разных вида рассуждения.

Первый это когда вы рассуждаете о вещах вам известных. Увидев, к примеру, что кто-то слишком высоко забрался на дерево и ветка обломилась, вы можете по аналогии заключить, что в подобной ситуации и вы, пожалуй, свалитесь с дерева. Следуя Ницше, мы назовем такого рода мышление schwer uberlegen. Оно представляет собой обоснованные выводы из личного опыта или наблюдения.

Но, размышляя о войне с терроризмом или о ближайших выборах, вы используете совершенно иной мыслительный процесс. Вы думаете не о том, что вам лично известно, а о том, чего не можете знать и объяснить. Такого рода мышление мы называем lumpen denken. Открыв, к примеру, любую газету, вы с большой вероятностью наткнетесь там на что-то вроде статьи Збигнева Бжезинского в International Herald Tribune под заголовком «Америке пора вмешаться». Вы немедленно попадаете совсем в иной мир.

Мы решительно не согласны с Бжезинским. Америка не может ни во что вмешиваться, потому что любая страна - это лишь абстракция. Американский солдат может кого-то застрелить, американский самолет может сбросить бомбу, но сама Америка это нечто слишком большое. Что бы там «Америка» ни делала, это будет деянием лишь ничтожного процента населения, а большинство американцев никакой роли играть не будут, часть из них попытается протестовать, а довольно многие далее не узнают о происходящем[96].

В чем заключались интересы всех участников? Как можно узнать об этом? Вы даже приблизительно не можете этого знать. Но это не останавливает Бжезинского.

«В конечном итоге, 4,8 млн израильских евреев не в состоянии постоянно держать в подчинении 4,5 млн палестинцев (1,2 млн которых являются второсортными гражданами Израиля), - неистовствует он, - тогда как продолжение всего этого угрожает сохранению израильской демократии и чувства морального самоуважения…

В этих обстоятельствах Америка не может и дальше игнорировать мировое общественное мнение…»[97]

Лично у нас нет своего мнения о ситуации на Ближнем Востоке. Мы - американцы, но то, что происходит между Израилем и Палестиной, нас интересует не больше, чем развитие отношений между Зимбабве и ЮАР. Мы взяли высказывание Бжезинского как случайный пример lumpen denken у человека, который сделал карьеру на этом. Самое внимательное чтение не помогает понять - прав или ошибается бывший помощник президента по вопросам национальной безопасности, потому что нет надежного основания для какого-либо определенного мнения. Нет фактов, которые не опровергались бы другими фактами, и нет выводов, которым бы не противоречили тс же самые факты и обстоятельства. Цицерон написал о пользе общего знания и lumpen dunken, что это то же самое, как «войти в темную комнату с не зажженным факелом».

Бжезинский излагает свои соображения так, будто в них есть логика, как если бы они являлись результатом некоего анализа. Но за ними не стоит железная логика. Нет даже картонной логики. Его «логика» - это всего лишь слова и необоснованные мнения. При этом такого рода общими местами полны газетные передовицы, интернет-чаты, предвыборные речи политиков, радио- и телевизионные передачи и даже разговоры в кафе.

Беззастенчивый lumpen dunken

«Мировая экономика в опасном состоянии, объясняет профессор Джеффри Гартен, еще один автор редакционной колонки в Interna tional Herald Tribune в январе 2003 г. Объем торговли и промышленных инвестиций падает, заводы производят больше, чем могут продать, многим регионам угрожает дефляция. Германия и Япония пребывают в стагнации. Большие развивающиеся рынки, от Бразилии до Индонезии, переживают серьезные трудности. Чтобы придать мировой экономике импульс к дальнейшему движению, Вашингтон должен сплотить своих экономических партнеров - группу из семи государств, включающую Канаду, Японию и четыре европейских страны»[98].

Какой поразительный мир порождает lumpen dunken! Возникла проблема? Просто соберите группу присяжных политиков. Гартен думает, что они в состоянии договориться - между собой об изменении всей мировой экономики.

США уже сделали все, что могли, говорит он. Процентные ставки были снижены. Страна «уже имеет большой бюджетный дефицит», отмечает он с одобрением. Л что эти европейцы? Придется, думает он, подтолкнуть их к тому, чтобы они также понизили процентные ставки и увеличили расходы. И, да, конечно, мы можем также «побудить Японию реструктурировать банковские долги, душащие экономику».

Ого, им придется это сделать. Но, минутку, если вы собираетесь привести в порядок мировую экономику, зачем ограничиваться этим?

Не забывайте, говорит он, нам придется осуществить восстановление Ирака. На это может потребоваться 1,2 трлн долл., и это «не включая расходов на осуществление планов администрации по распространению рыночных и демократических институтов в странах Залива». За 1,2 трлн долл. можно рассчитывать па реконструкцию, проведенную с голливудским размахом. Эта сумма соответствует 49 896 долл. на каждого иракца, что в 19 раз превышает величину среднего годового дохода в этой стране. Откуда возьмутся деньги? Гартен и здесь рад помочь: «Администрация Буша должна работать с Конгрессом, чтобы запланировать выделение нужных средств, а Митчелл Даниэле, директор Административно-бюджетного управления, этому противится». Мы не знакомы с Даниэлсом, но рады обнаружить, что он, в отличие от Гартена, не безумен.

«Мы вступаем в десятилетие политической и военной напряженности, - читаем мы, как будто бы он в силах предвидеть будущее, и важной частью американского ответа должно стать государственное строительство». А почему бы и нет? Решив проблемы мировой экономики, политические рабочие лошадки способны, даже не вспотев, построить одно- два государства.

Беда в том, что люди серьезно воспринимают такого рода lumpen dunken. Им кажется, что раз они разбираются в мелочах, то могут понять и большие проблемы, а значит, в состоянии управляться с мировыми вопросами не хуже, чем с газонокосилкой.

Абстракции как общеизвестное знание

Толпы могут «знать». Но понимание толп - это абстрактные общие понятия, а не личный опыт. Специфическим характером этого абстрактного знания является его предельная упрощенность, что делает его легкоусвояемым толпой.

Выступление перед толпой эрудированного, хорошо знающего предмет человека может оставить ее равнодушной. Зато настоящий демагог способен сформулировать несколько примитивных идей, которые быстро обеспечат ему популярность и политическое влияние. Читатели, до сих пор не понимавшие, почему все политики производят впечатление людей недалеких, теперь знают это таково требование профессии. Дело в том, что человечество в массе своей не способно ни понять сложную или неоднозначную мысль, ни запомнить ее.

Вот почему история, которую способна помнить толпа, - это всегда ее самая примитивная и грубая версия. История, как и все остальное, делается доступной для массового сознания только после сведения к наименьшему общему знаменателю, в конечном итоге к простому мифу. Возьмите простейший «факт»: Франция и другие союзные державы одержали победу в Первой мировой войне, а Германия потерпела поражение. Об этом знает каждый школьник. В терминологии Ницше это wissen, или общее место. Никто лично этого не видел и не переживал, так что это просто абстракция, но ее тем не менее считают истиной.

Но если сказать француженке, сыновья которой погибли на этой войне, а муж вернулся инвалидом, что она должна праздновать победу, она посмотрит на вас как на идиота. Франция лишилась трети капитала. Миллионы людей погибли. Половина страны лежала в руинах. Что же это за победа?

А, ну да, Франция ведь вернула Эльзас и Лотарингию! И кто от этого выиграл? Стала ли новая женушка уцелевшего в боях лотарингца милее, чем была его прежняя фрау? Стала ли кислая капуста вкуснее, сменив название с немецкого sauerkraut на французское choucroute? Стало ли хмельнее вино, перестав быть weiss wien и став vin blanc? Вряд ли. Они по-прежнему пахали землю, как и до войны. И спустя многие годы они порой находили в земле неразорвавшиеся снаряды Первой мировой, и не раз бывало, что те взрывались от прикосновения плуга.

А кто жил лучше в послевоенные годы, победители или побежденные? Только не победители. В 1930-е годы Франция, Британия и Америка все еще пытались выкарабкаться из спада, тогда как Германия переживала экономический подъем. В то время как союзники казались уставшими, вымотанными и потерявшими ориентиры, Германия вошла в период поразительной стойкости, гордости и энергии.

Стала ли Франция более защищенной после того, как она установила контроль над правым берегом Рейна? Вовсе нет. Германия быстро восстановила вооруженные силы и, как показали последующие события, уже в 1934 г. представляла собой более опасную силу, чем 20 годами ранее.

Если Франция победила, то в чем был ее выигрыш? Можно с равной основательностью утверждать как то, что Франция победила, так и то, что Франция потерпела поражение.

Факт есть факт, но…

Что же это за удивительное знание, дорогой читатель? Процесс lum pen dunken говорит нам, что истиной является «факт», по и прямо противоположное также является истиной. А какого рода мыслительный процесс здесь возможен? Какого рода рассуждение может одновременно привести к двум выводам, отличающимся между собой как день и ночь?

Именно это отличает мыслительный процесс толпы от индивидуального мышления. Толпа способна поверить почти во что угодно. Потому ее знания столь же шатки и ненадежны, как логика ее рассуждений. Индивидуум обладает знанием куда более прямым и непосредственным. Мужчина знает, что будет, если слишком долго держать в пальцах горящую спичку или если обидеть жену; и это знание почти никогда его не подводит.

Но даже для индивидуума процесс умозаключений действует не столь надежно, как принято думать. Мы, люди, склонны льстить себе. Мы верим в свою разумность, и почти так оно и есть. Мы так успешно используем разум по отношению к тому, что находится рядом, что не можем удержаться от использования его по отношению к вещам далеким и неизвестным. Мы пытаемся объяснять происходящие рядом события, называя их «причины», а потом пускаемся в экстраполяции, пытаясь логично предугадать будущие результаты этих причин.

В отличие от мухи цеце или кенгуру человек способен сложить 2 плюс 2. Если человек всерьез занят делом и это дело имеет для него смысл, скорее всего он получит 4. Но когда он с той же самой способностью мыслить влезает в чужие дела, пытается, например, установить мир па Ближнем Востоке или получить выгоду от бума на Уолл-стрит из фактов образуется каша, а все уравнение обращается в чистую бессмыслицу.

Получается, что разум - наша главная сила. Увы, по это и наша главная тщеславная претензия. Простая констатация факта, такая, скажем, как «Я - лжец», немедленно ставит нас в тупик. Если это утверждение истинно, оно противоречит себе. А если оно ложно, ну…

Даже в математике, самом рациональном из всех занятий, не все так ясно, как представляется. Бертран Рассел в книге «Принципы математики» (Principia Mathematica) попытался сформулировать логические основы всей математики. В 1931 г. Курт Гёдель, блистательный математик, указал на неустранимые противоречия в построениях Рассела. Рассел, который всю жизнь занимался всякими сомнительными проектами, спустя много лет вспоминал: «Я понял, разумеется, что работа Гёделя имеет принципиальное значение, но меня она озадачила. Я испытал радость оттого, что больше не работаю с математической логикой»[99].

Гёдель, один из самых одаренных математиков мира, умер в 1978 г. Он не впускал сиделок в свою комнату, потому что боялся быть отравленным. Его нашли по-детски свернувшимся в клубочек. Он умер от голода.

Бедняга Курт. Он обладал только силой разума. Картезианская логика придала его трудам интеллектуальный блеск, но она же запятнала его смерть: он думал, что люди пытаются его отравить; следовательно, они пытались.

Ошибаются даже профессионалы

Проблема с этим глупым старым шариком, на которым живем, как мы пытались показать в этой книге, состоит в том, что жизнь бесконечно сложна. Чем пристальнее всматриваешься, тем больше видишь. Что кажется простым издали - скажем, воспитание подростка или гуманизация политического режима в Южной Африке - при ближайшем рассмотрении оказывается пугающе сложным. Мир бесконечен, а значит, непознаваем. И на каждом крошечном клочке этого мира есть свой несчастный дурак с револьвером во рту и ожидающий его особый закоулок ада.

«Никто ничего не знает», - говорят в Голливуде, отдавая дань сложности киноиндустрии. Студия может истратить 100 млн долл. на блокбастер, и все дело кончится пшиком. А фильм какого-нибудь юнца с бюджетом в 20 ООО долл. может оказаться настоящим хитом. Ветераны знают, что никакой жизненный опыт здесь не дает гарантии. Даже профессионалы порой ошибаются в оценках того, какие фильмы привлекут массового зрителя.

Но подойдите к простому человеку с улицы, и у него, почти наверное, окажется собственное мнение. Возможно, он прослышал о том, что некая голливудская компания готовит к выпуску блокбастер, и уже купил ее акции. Он не читал сценария, не встречался с актерами и за всю жизнь не заработал ни гроша в киноиндустрии, даже не работал кассиром в кинотеатре. Но он что-то там такое узнал из газет или телевизора и составил собственное мнение.

У людей есть мнения по любому поводу, особенно о вещах, о которых они вовсе ничего не знают. Избиратели Балтимора в 1980-е годы не знали, как заставить свой муниципалитет вовремя вывозить мусор и латать выбоины на дорогах. И хотя считанные единицы горожан бывали в Южной Африке и почти никто из них не знал языка и не смог бы даже перечислить составляющие ее основные этнические группы, в городе создалось мнение о необходимости изменить политическое устройство этой страны.

В то же время чем больше человек знал о ситуации в Южной Африке, тем осторожнее он об этом высказывался. Когда знающего человека просили прокомментировать положение, он предварял свой ответ замечанием: «Я не знаю…»

Благодаря системе коммуникаций Информационной эпохи люди день ото дня делаются все невежественнее. Густой бурьян группового мышления и общих мест вытесняет малочисленные ростки настоящей мудрости и правды. Коллективная бессловесность распространяется подобно kudzu [100]. Скоро не останется ничего другого; мы не будем знать ничего вообще.

Власть толпы

«Любовь к дальним - это неприязнь к ближним», - пишет Эмерсон. Мужчина не замечает собственной жены, но горит желанием улучшить жизнь женщин Судана. Или его тревожит бедственное санитарное состояние в Дели, но он постоянно забывает выносить мусор из дома.

Групповое мышление популярно своей простотой и безответственностью. Отношение к общественным вопросам воспитывают окружающие, его поддерживают средства массовой информации, и оно укрепляется регулярными повторениями. Зато в своей частной жизни мужчина чувствует себя уязвимым, изолированным и даже покинутым. Мужчина не в состоянии добиться даже того, чтобы его дети убирали в своих комнатах, а жена не ломала семейный бюджет. Кто осудит его за желание учить разуму других?

Массы людей идут воевать не ради богатства, не для того, чтобы жить лучше и дольше, а во имя абстрактных принципов, которые мало кто способен объяснить или обосновать. Жизненное пространство… Сохранение Союза… Изгнание неверных со Святой земли… Распространить демократию по всему миру… Теория домино… едва ли дело здесь в ура-патриотизме. Но чтобы массы поняли и включились в разрушительное движение, лозунги должны быть простыми и яркими.

Современное государство возникло в результате Французской и Американской революций, а до этого в войнах участвовало сравнительно немного людей. Войны были преимущественно локальными, велись в сухое и теплое время года, хотя поведение воюющих по отношению к противнику и всем встречным бывало омерзительным.

Но в 1793 г., после того, как Конвент упразднил монархию, Франция оказалась в осаде. По всем границам стояли иностранные армии, и во многих из них было полно эмигрировавших французских аристократов, горевших желанием свергнуть революционное правительство и восстановить монархию. Оказавшись в осаде, Конвент для защиты la pairie (отечества) ввел всеобщую воинскую повинность - lewie en masse. Многие из офицеров (среди них и герой Американской революции Лафайет) перешли на сторону врага, предоставив тем самым возможность для быстрого служебного роста молодым офицерам скромного происхождения. Именно благодаря этому Наполеон Бонапарт получил под свое командование итальянскую армию и мгновенно превратился в величайшего народного героя.

Мало кто усомнится в военном гении Бонапарта. Но его победы стали возможными не только благодаря таланту полководца, но и в силу демографической ситуации во Франции и всеобщей мобилизации. Как мы увидим в следующей главе, в XVIII в. во Франции произошел взрыв рождаемости. Именно напор беспокойной молодежи привел к гибели французской монархии. Именно это обстоятельство позволило Наполеону формировать свои «большие батальоны», вести военные действия в тысячах милях от Франции и быстро замещать павших солдат новобранцами.

Долгий медленный ход истории

В 1806 г. Георг Фридрих Гегель впервые объявил о конце истории. В разгроме прусских войск армией Наполеона при Йене он увидел ту же окончательную победу, которая явилась Фукуяме летом 1989 г. - триумф идеалов Французской революции. Оба они, Гегель и Фукуяма, считали, что участие масс в управлении государством ведет к непрерывному миру и процветанию. История пришла к завершению.

Но история не окончилась ни в 1806 г., ни в 1989 г. Напротив, в 1806 г. только начиналась «история» в том смысле, как мы ее понимаем сегодня. Никогда прежде столь большие массы людей не действовали, к восторгу историков, как единое целое. По мере поступательного движения XIX в. все большие массы людей благодаря росту представительной демократии и парламентаризма вовлекались в политику. Демократизация западного мира не создавала препятствий для исторического развития. Напротив, она расчищала и мостила путь для самого историчного столетия мировой истории. Именно в XX в. мир до предела насытился политикой, демократией и, далеко нe случайно, войнами. Впервые почти все европейские державы располагали армиями граждан-солдат, которые опирались на всю совокупность ресурсов основательно коллективизированных обществ. Благодаря современным коммуникациям железным дорогам, телеграфной и телефонной связи, газетам и телевидению - толпы, размер которых прежде ограничивался молвой и слухом, перехлестнули через временные пояса. Как мы уже видели, целые страны были захлестнуты эмоциями толпы и бросились в авантюры, которые в былые дни даже последний деревенский болван счел бы безнадежными.

Фукуяма заблуждался как относительно истории, так и экономики и демократии. Он подхватил популярную идею, что гибель коммунизма знаменует полное поражение идей Маркса.

«Столетие, в начале своем исполненное уверенности в конечном торжестве западной либеральной демократии, к своему концу завершило цикл и вернулось к тому, с чего оно началось, - пишет он, - и не к "концу идеологии" или к конвергенции между капитализмом и социализмом, как предсказывалось прежде, а к полной победе экономического и политического либерализма». Он отмечает, что национал-социализм был уничтожен в ходе Второй мировой войны. Союз Советских Социалистических Республик распался в начале 1990-х.

Полузадушенный «капитализм»

Падение коммунизма вряд ли явилось концом этого развития. Коммунизм был столь же безнадежным предприятием, как и любое другое, но он представлял собой лишь часть охватившего два последних столетия процесса нарастания коллективизма; он выступал лишь как особая форма коллективистской организации общества.

Прежде всего, в коммунистической системе средства производства принадлежали народу, а продукция распределялась в ходе политического процесса. В современных демократиях собственность находится в частных руках, но, по капризу народных собраний, плоды экономической деятельности перераспределяются в пользу опекаемых групп. Права собственности принадлежат частным лицам, но их возможность распоряжаться своей собственностью ограничена. Частным собственникам диктуют, кого они могут нанимать, на каких условиях, сколько платить и т.п. Им предписывают, как обращаться с растениями и животными, обитающими в их собственных владениях, а в своей деятельности им постоянно приходится сверяться с правилами зонирования и строительными нормами и правилами.

Сами владельцы, которых рынок капитала все в большей степени демократизирует, собирают налоги со своих работников, а также выполняют полицейские и социальные функции, скажем, запрещают курить на территории компании.

Было время, когда американская демократия подчеркивала важность защиты прав и свобод граждан от государства. Но к концу XX в. все это осталось в далеком прошлом. К моменту падения Берлинской стены американская демократия стала в значительной степени соответствовать европейской традиции, в которой воля отдельного человека подчинена групповым интересам, выявляемым в ходе выборов. Большинство присвоило себе королевскую власть, права которой сделались еще более священными. Король, по крайней мере, получал свою власть от Бога и обычно боялся своего господина. Но кого бояться большинству? Большинство непогрешимо, потому что нет более высокого авторитета. Своей властью оно не обязано никому, кроме толпы.

Действительно ли столь велико различие между поразительной американской системой образца 1989 или 1999 г. и тем, что ей предшествовало?

Демократический миф

Ум толпы вмещает только самые простые идеи, идеи настолько умаленные и примитивизированные, что они мало чем отличаются от мифа. Это происходит одинаково в условиях как демократии, так и коммунизма.

Существенно то, что демократия, так же, как коммунизм и фашизм, открывает возможности для борьбы за власть и присвоение ее плодов. Императоры и короли могли принимать решения в соответствии со своим разумом и честью. В зависимости от обстоятельств они с тем или иным успехом проводили свои решения или принуждали к этому. Но участие масс изменило природу политики и управления государством, сделало политику более тираничной, чем когда-либо прежде, и, что особенно занятно, менее доступной изменениям.

Американцы страдают от необычной тирании. У нас нет слов для описания бессмысленной диктатуры большинства и шелковых ценен, которыми мы сами себя опутали. Почти 200 лет назад Алексис де Токвиль распознал эту тенденцию. «Думаю, - писал он, - что виды угнетения, грозящие демократическим народам, отличны от всего, что видел мир до сих пор»[101].

В империях и королевствах, замечает Токвиль, правитель обладал абсолютной властью, нередко причудливой и опасной. Но армии короля не могли быть повсюду одновременно. А его служители были малочисленны. В условиях подобным образом организованного правления большинство людей мало соприкасалось с властями. Налоги были невысоки, ограничения и нормы сравнительно малочисленны. Служители всякого рода инспекций обычно пребывали в страхе перед толпой. Власть короля могла быть ужасной, но руки у него были короткие.

В демократическом государстве все иначе. Народ пригласили участвовать в управлении, и это превратило людей в бесплатных агентов правительства, в конечном итоге в собственных угнетателей.

Токвиль предсказывал:

После того, как все граждане поочередно пройдут через крепкие объятия правителя и он вылепит из них то, что ему необходимо, он простирает свои могучие длани на общество в целом. Он покрывает его сетью мелких, витиеватых, единообразных законов, которые метают наиболее оригинальным умам и крепким душам вознестись над толпой. Он не сокрушает волю людей, но размягчает ее, сгибает и направляет; он редко понуждает к действию, но постоянно сопротивляется тому, чтобы кто-то действовал по своей инициативе… он не тиранит, но мешает, подавляет, нервирует, гасит, оглупляет… народ… Тем самым их дух постепенно подрывается… постепенно утрачивается способность самостоятельно мыслить, чувствовать и действовать. Потеряв свободу, люди утешают себя тем соображением, что сами выбрали себе опекунов.

Каждые два и четыре года американцы празднуют свою демократическую свободу - бредут к урнам для голосования, а затем возвращаются к себе, чтобы выполнять то, что им велят.

Регулируемая «свобода»

В средневековом обществе считалось, что жизненная позиция человека определяется Богом. Короли были королями потому, что так захотел Бог, но и крестьянская доля была результатом Божьего промысла. Человек мог стараться изо всех сил или жить, не напрягаясь, но его обязанности и привилегии были четко определены, и здесь от него ничего не зависело.

Современное общество, в особенности демократическое, обещает каждому, что он сам сможет выбрать свою роль. Теперь не Бог устанавливает законы, а сами люди через законодательные собрания, членов которых они выбирают народным голосованием.

По мере того, как в XIX -XX вв. все новые группы населения получали право голоса, они становились частью этой системы. Теоретики вообразили такое общество, в котором все достоинства и недостатки предлагаемых законов обсуждаются широко и гласно, а после трезвого учета всех обстоятельств каждый избиратель подает свой голос. На практике в разных формах демократии действуют где лучше, где хуже - механизмы коллективного принятия решений, смягчаемые привычками и особенностями населения.

Однако свобода сочинять любые законы была явным приглашением к неприятностям. По наблюдению Герберта Спенсера, расширение видимых свобод вскоре оборачивается ограничением действительной свободы.

Вот что он пишет об английском парламенте XIX в.:

Законодательство пошло по тому пути, который я указал. Диктаторские меры, быстро увеличиваясь, постоянно стремились к тому, чтобы ограничить личную свободу, и притом двумя способами: ежегодно издавалось множество постановлений, налагающих стеснения на граждан там, где их действия прежде были совершенно свободны, и вынуждающих их совершать такие действия, которые они могли прежде совершать или не совершать по желанию. В то же время общественные повинности, все более и более тяжелые, особенно имеющие местный характер, ограничили еще более свободу граждан, сократив ту часть их прибыли, которую они могут тратить по своему усмотрению, и увеличив ту часть, которая от них отнимается, для нужд общественных деятелей [102] .

Как повелось в Англии в XIX в., так оно и шло в США в XX в. Все больше и больше законов, принимаемых демократическими законодателями, вело к ограничению свободы. Но при этом они вели к сплочению все большего числа людей, которых объединяло стремление иметь долю в доходах друг друга, а также в экономике в делом.

В самой основе демократии есть ложь - можно мошенничать, убивать и красть до тех пор, пока вы в состоянии заручиться 51% голосов зарегистрированных избирателей. Люди с радостью голосуют за право пользования банковскими счетами других и при этом чувствуют свое моральное превосходство. Потому что они всегда действуют во имя некоей благородной наглости, что бы ни являлось конкретной целью - защита окружающей среды, помощь бедным или торжество свободы во всем мире!

Общее мнение таково: «Пока законодатели совещаются, никакая собственность или свобода не могут считаться защищенными». Законодатели постепенно наложили лапу почти на все отрасли предпринимательства. Вопреки утверждениям Фукуямы, в Америке, как и в других развитых странах к концу XX столетия, от трети до половины валового внутреннего продукта (ВВП) перераспределялось силой политической власти.

Благородная наглость

Со времен Французской революции западный мир развивался главным образом в направлении большего голосования и меньшей свободы. «Дайте мне свободу или дайте смерть», - воскликнул Патрик Генри в то время, когда государственное регулирование еще практически не существовало, а подоходный налог был меньше 3%. О чем, интересно, он думал?

Возможно, он говорил о праве людей решать, кто будет хозяйничать и распоряжаться. Муссолини сформулировал эту идею лучше, чем Патрик. «Фашизм, - объяснил он, - это свобода. Поскольку реально существует только одна свобода, свобода государства и индивидуума в этом государстве. Таким образом, для фашиста все - только в государстве, и никакие общественные или церковные организации не могут существовать и тем более иметь смысл вне государства. Фашизм… этот синтез и единство всех ценностей, истолковывает, развивает и дает силу всей жизни народа».

Коллективную свободу люди осуществляют посредством голосования. В этом, собственно, и заключается вся демократия. Вначале в Америке и в других странах правом голоса обладали очень немногие - только владеющие землей мужчины. В 1898 г. Новая Зеландия первой предоставила право голоса женщинам. С тех пор все новые и новые категории населения получали право приходить к урнам для голосования.

В начале XX в. полагали, что голосование ключ к миру, процветанию и свободе. Даже сегодня большинство людей верит в это, несмотря на целое столетие доказательств обратного. В Первую мировую войну в основных воюющих державах все взрослые мужчины уже получили право голоса. Это принесло им куда как много блага! После войны существовала всеобщая уверенность, что распространение демократии предотвратит будущие войны. Через десять с небольшим лет после заключения перемирия народ Германии выбрал своим руководителем Гитлера, а итальянцы вручили верховную власть Муссолини.

Читатели, рассчитывающие получить финансовые советы, могут счесть эту критику демократии неуместной. Но мы лишь стремимся показать, как устроен мир. Человек не склонен к уединению, он - стадное животное. Люди мыслят и творят историю в коллективах, а не в одиночестве. Демократия усиливает влияние коллективного мышления в политике точно так же, как фондовый рынок создает условия для коллективного мышления в сфере финансов. Нет уверенности, что и то и другое сделают мир лучше, но они по-своему его меняют. А их совместное влияние делает мир более опасным.

Демократия не делает людей богаче. Одним из внушительных примеров экономического успеха в послевоенное время является Гонконг, жители которого никогда не имели никакого права голоса. Более того, когда все жители западных стран получили право голоса, рост экономики не ускорился, а замедлился.

Свободнее ли те, кто живет в условиях демократии? Можно ли их назвать более миролюбивыми? Делает ли демократия людей более богатыми? Более счастливыми? Ничто не свидетельствует в пользу этого.

«Целые библиотеки написаны по этому вопросу [что такое демократия], пишет Люсьен Бойа в книге «Демократический миф» (The Myth of Democracy). - Дело в том, что демократию не удается охарактеризовать простой недвусмысленной формулировкой. Она представляет собой нечто движущееся, многостороннее и противоречивое. Это не «вещь» и даже не «идея»; это мифология».

Король Франции Людовик XVI не был демократом, отмечает Бойа. Он был «абсолютным монархом». Его считали почти богоподобным, власть которого, как принято было говорить, не ограничена волей народа. В такой системе один человек - один голос. Людовик и был этим человеком; он имел право голоса. И при всем том, что мог сделать Людовик? Он мог вступить в войну. Но он был вынужден изворачиваться в поисках денег на войну. Он мог попросить их у банкиров. Он мог пойти на увеличение налогов, но это как повезет.

Людовик ничего не мог сделать один без поддержки огромного множества людей самого разного звания и положения. По сути, он был связан по рукам и по ногам похуже баптистского священника. Он мог столкнуться с сопротивлением собственных чиновников, церкви, банкиров или горожан. Его могло привести в уныние даже насмешливое замечание любовницы.

Людовик мог издать указ. Но кто стал бы проводить его в жизнь?

Он мог объявить войну, но кто бы пошел воевать?

Тогда говорили, что Людовик всемогущ. Но если вся власть была в его руках, у простых граждан не должно было быть никакой. Однако, по сравнению с избираемыми сегодня Жоржами и Жаками, Людовик обладал ненамного большей властью, чем американский избиратель. И в конечном итоге Людовик, как позднее царь Николай II, не только не смог предотвратить революцию, но даже не сумел сохранить собственную жизнь.

Когда революционеры разнесли двери Бастилии, считавшейся символом королевского угнетения, они открыли для себя частичку истины. Бастилия была почти пуста. Людовик почти никого не мог упрятать за решетку. Абсолютные монархи исчезли с липа земли не потому, что обладали чрезмерной властью, а потому что власть их была слишком мала.

Земля свободы

Сегодня - хвала демократии! граждане Страны свободы и других западных демократий платят в 5-10 раз более высокие налоги, чем подданные абсолютных монархов, и подчиняются правилам и нормам, которых Людовик не смог бы и вообразить.

Сегодня американские тюрьмы переполнены, а президент может вступить в войну почти с кем угодно. При этом ни Фукуяма, ни общественное сознание не в состоянии даже понять, что случилось, а уж тем более - что делать.

Никогда эксплицитно не формулируемая перспектива, которую обещает современное общество потребительской демократии, заключается в том, что граждане обретут счастье в этой жизни благодаря услугам здравоохранения и охраны порядка, а современный капитализм обеспечит производство и распределение богатства. Согласно Фукуяме, род людской, склонный рационально обдумывать и принимать решения, выбрал западную демократическо-капиталистнческую систему точно таким же образом, как заказывают выпивку в магазине, доставляющем покупки на дом.

Называется ли общественное устройство коммунизмом или либеральной демократией, людям обещается одно и то же: участники процесса воображают, что система даст им что-то такое, чего они не смогут добыть в частном порядке. Поскольку власть большинства несравненно больше власти короля, граждане и ожидают от нее куда больше, чем подданные рассчитывали получить от абсолютного монарха. Они даже не в силах представить причину, по которой главное обещание могло бы оказаться невыполненным.

«Толпа не только импульсивна и изменчива, - объясняет Гюстав Лебон. - Как и дикарь, она не допускает, чтобы что-нибудь становилось между ее желанием и реализацией этого желания. Толпа тем менее способна допустить это, что численность создаст в ней чувство непреодолимого могущества. Для индивида в толпе понятия о невозможности не существует»[103].

Время для всех начинаний

На войне, как и в любви, нужно немного безрассудства. Участвуя в лихой кавалерийской атаке, последние, кого вы хотели бы иметь рядом, это группа непрошеных советчиков. В такой ситуации рядом вам нужны настоящие мужчины, мысли которых просты и незатейливы, как кувалда.

Когда такие люди рядом, вы можете надеяться на успех - взломать боевые порядки противника и сокрушить его. Но стоит хоть чуть-чуть усомниться в успехе и допустить нерешительность и ваша песенка спета.

Ни бог войны, ни бог любви не прощают полумер. «Отвага, - наставлял Дантон французских генералов в 1792 г., - нам нужна отвага, больше отваги и ничего кроме отваги».

Солдат, политик, футбольный болельщик - все они отличаются повышенной восприимчивостью к мышлению толпы. Понаблюдайте за болельщиками на стадионе; они криками и аплодисментами подбадривают свою команду, как будто таким образом можно повлиять на исход игры. Сама идея сочувствия победившей команде представляет собой примитивную форму группового мышления. Собственно, это никакое не мышление, а просто неразумное чувство, охватывающее всех членов группы и понуждающее их подчинить свои идеи и стремления воле большинства. Ободряемые теплом и дыханием окружающих. люди совершают поразительные поступки.

Футбольный матч лишь на короткое время захватывает чувства людей, и болельщики понимают, что это только игра. Вовлеченность безмерно усиливается, когда речь идет о более глубоких и более абстрактных притязаниях, таких, как всеобщее богатство или господство, причем в масштабе не футбольного поля, а целого мира. Важно понимать, что при этом людьми движут не рациональные соображения, а примитивные, эгоистичные чувства, зачастую представляющие собой лишь зачаточные, не выражаемые словами стремления. Разумными аргументами их не остановить. Лебон пишет:

Несмотря на весь свой прогресс, философия до сих пор не дала еще толпе никаких идеалов, которые могли бы прельстить ее; но так как толпе нужны иллюзии но что бы то ни стало, то она инстинктивно, как бабочка, летящая на свет, направляется к тем, кто ей их доставляет. Главным фактором эволюции народов никогда не была истина, но всегда заблуждение. И если социализм так могуществен в настоящее время, то лишь потому, что он представляет единственную уцелевшую иллюзию. Несмотря на все научные демонстрации, он продолжает все-таки расти, и социальная иллюзия царит в настоящее время над всеми обломками прошлого, и ей принадлежит будущее. Толпа никогда не стремилась к правде; она отворачивается от очевидности, не нравящейся ей, и предпочитает поклоняться заблуждению, если только заблуждение это прельщает ее. Кто умеет вводить толпу в заблуждение, тот легко становится ее повелителем; кто же стремится образумить ее, тот всегда бывает ее жертвой[104].

Но здесь есть нюансы. Дух толпы, сплачивающий армию или футбольных фанатов, полезен для их задач. Без него кавалерия рассеется и не выполнит боевой задачи. Возможно, именно ради этого природа заложила в нас стадное чувство, которое, подобно патриотизму, имеет свою задачу.

Если стадное мышление может быть важным для определенных видов соперничества, то в других оно не просто лишнее, а вредное. «Когда все думают одно и то же, на деле никто не думает», говорят па Уолл-стрит. Рынки отличаются от поля битвы тем, что стадное поведение редко идет на пользу. Когда все в надежде разбогатеть покупают одни и те же акции, обогатятся продавцы, а не покупатели. Акции быстро поднимутся в цене до уровня, при котором разумный покупатель покинет торги. Вскоре выяснится, что владельцы акций крупно за них переплатили. А кому их можно продать? Все покупатели уже затарились.

Скорее на выход

В экономической теории эта проблема известна как перенесение свойств частного на целое. Если вкратце, то, что проходит в случае одного человека, не годится для группы. Возьмем ту же кавалерийскую атаку: приближаясь к вражеским позициям, отдельный всадник может в какой-то момент осадить коня и предоставить своим товарищам мчаться на нули и штыки. Вполне возможно, что благодаря этому всадник увеличит свои шансы выжить. Но если так поступят все бойцы, они почти заведомо проиграют бой, а многие, застывшие в нерешительности перед врагом, будут застрелены.

Этот парадокс мы постоянно встречаем в экономике и в других сферах жизни. Владельцу предприятия может оказаться выгодным сократить персонал, снизить расходы и повысить прибыльность. Но если все владельцы предприятий одновременно проведут сокращения, потребительские расходы упадут. Предприятия вскоре обнаружат, что продажи и прибыли падают.

Чарльз Киндлбергер подметил явление, часто возникающее на трибунах стадионов. Кто хочет видеть поле получше, встает. Но когда встают все, всякое преимущество исчезает. Иногда удается сбыть с рук акции по завышенной цене и получить хорошую прибыль. Но если это одновременно попытаются сделать все владельцы акций, цена рухнет. И тогда вместо прибыли инвесторы получат убытки.

То, во что верит огромное число граждан коллективистских систем, настолько инфицировано стадным мышлением, что практически перестало быть истиной. Они могут верить, к примеру, что король обладает «божественным правом» распоряжаться их жизнью или что такое право есть у парламентского большинства. Они могут верить в свое расовое превосходство, в свою «особую судьбу» или в то, что падающие кости домино могут сбить с ног. В политике ложь, бессмыслица и глупость живут своей жизнью, и это чаще всего бывает отвратительно, иногда это печалит, а порой - даже веселит. Но на рынках итог всегда один: ошалевшие от лжи участники впадают в ошибку перенесения свойств частного на целое, подобно запаниковавшим зрителям, которые ломятся к выходу. Они могут верить, что разбогатеют, покупая акции, но ведь богатство относительно. Мало кому это удается. Если сравнить с тем, как жили люди в прошлые века, почти все американские инвесторы уже богаты. Но для них имеет значение только сравнение с другими инвесторами, со своими друзьями и соседями. Могут ли все быть богаче своих друзей и соседей? С той же вероятностью уровень интеллектуального развития всех детей может оказаться выше среднего.

В конце 2002 г., например, американцы, принадлежащие к поколениям послевоенного бума рождаемости, поверили, что если продать свои дома но хорошей цене, можно уйти на покой. Но кому продать? Первый может продать удачно. А что случится с ценами на недвижимость, когда все 78 млн американцев этих поколений одновременно решат продавать?

Чем больше новичков выходят на рынки, тем больше стоящие на кону капиталы и тем больше тех, кто не понимает того, что делает. Цены растут, и это сбивает с толку даже опытных инвесторов, которые должны бы понимать рынок. Так создаются условия для печального финала. В конечном итоге исповедуемый толпою миф обманывает ее, потому что его осуществление немыслимо или физически невозможно.

Лебон об «общем веровании»

Для любого общества важно то, что Лебон называет «общим верованием», т.е. большой миф, цементирующий общество. Марксизм-ленинизм, например, даже будучи навязанным убеждением, в течение семи десятилетий цементировал СССР. Уже в 1960-х годах люди начали понимать, что эта идея завела их в тупик, но потом они еще 30 лет держались за нее, потому что ее нечем было заменить.

В период полного господства общей идеи люди даже не осознают ее, как таковую. Она представляется самоочевидной и бесспорной. После падения Римской империи жители Европы были убеждены, что это Бог так решил, а им предначертал оставить все, как получилось. Возможно, он так решил. Но в результате Французской революции общее убеждение вдруг переменилось.

К концу XVIII столетия общая вера в преимущества массового демократического потребительства сложилась еще не полностью. Люди все еще относились к этому убеждению как к идее, от которой можно будет избавиться, если она не подойдет. Как говорит нам Постав Лебон, в период с 1790 по 1820 г. объединявшая французов идея трижды резко менялась. Вначале они перешли от веры в предустановленную Богом монархию к идее революционных преобразований; потом революционеры уничтожили друг друга, а выжившие уверовали в империю Наполеона; после того, как победоносные союзники упекли Наполеона на остров св. Елены, французы вернулись к обветшавшей монархической идее.

Потребовалось еще целое столетие, чтобы общий идеал демократического потребительства достиг зрелости.

Американское столетие

Сидни Смит, живший в пору расцвета Викторианской эпохи, недоумевал: чего ради кто бы то ни было может пойти на американскую пьесу или музыку? Именно он назвал всю страну «экспериментом в вульгарности». Возможно, так оно и было. Возможно, так оно и есть до сих пор. Но это не помешало американцам делать деньги. Скорее, это как-то воодушевило их.

Парижская газета Figaro издается уже долгое время. В первом номере за 2000 г. она целиком перепечатала первую страницу номера за 1900 г., в котором была статья о сенаторе Эндрюсе Кларке. Вашингтонский корреспондент Figaro сообщал, что сенатор Кларк богаче всех остальных сенаторов США, даже богаче, чем следующие за ним восемь богатейших сенаторов вместе взятых. Статья рассказывает, что вначале он имел только упряжку волов. Он пригнал их на медный рудник, Verde Mine, где и нажил богатство. К концу столетия он владел банками, железными дорогами, каучуковыми плантациями и бог весть чем еще.

Был ли он вульгарен? Вне всяких сомнений, он был вульгарен, как автобусная остановка. Но в Нью-Йорке у него была коллекция шедевров «современной французской школы», которая, скорее всего, украшает сегодня стены какого-нибудь публичного музея. Газета мечтательно вопрошала: неужели нельзя заманить «этого удивительного дельца» в Париж? Против чего «наши художники и бедняки не имели бы оснований возражать».

Пока американские интеллектуалы обхаживали своих английских и европейских кузин, деятельные американские дельцы строили рестораны быстрого питания McDonald's. И снимали фильмы, которые расходились по всему миру. И поставляли на рынок музыку, которую теперь слушают (и порой не знают, как от нее укрыться) жители самых отдаленных и заброшенных уголков земли.

Демократический потребительский капитализм

Джозеф Конрад в романе «Ностромо» (Nostromo, 1904) описывает именно это свойство американского бизнеса, когда его герой, Холройд, говорит: «Мы будем управлять делами этого мира, нравится это ему или нет»[105]. Именно так все и получилось в XX в. Как и предсказывал Генри Люк, он оказался американским веком.

«Мы не должны забывать значение XX столетия, или… триумфа свободы», - объявил президент Клинтон. В 1900 г. именно свобода была в США в изобилии, и это дало возможность таким людям, как сенаторы Кларк и Холройд, прославиться на деловом поприще. Свобода дала им возможность разбогатеть и быть вульгарными одновременно. Чем богаче они были, тем больше вульгарности могли себе позволить.

Более 100 лет американский потребительский капитализм не знает соперников. По всему миру разбросаны золотые арки McDonald's и магазины из сети GAP Stores, но стоящая за этим общая идея стала столь же невидимой, как феодальный порядок в зените Средневековья. Восток, запад, север и юг, куда бы ни взглянули вы в конце XX в., вы не сможете увидеть ни ее, ни ничто иное, потому что этой общее идее нечего противопоставить. Похоже, что настал провозглашенный Фукуямой «конец истории». «Триумф Запада, западной идеи очевиден прежде всего потому, что у западного либерализма не осталось никаких жизнеспособных альтернатив», - пишет он в знаменитом эссе.

В конце XX столетня все предполагали, что Америка - се культура, бизнес и фондовый рынок - будет доминировать и в будущем веке. Почти каждая редакционная статья поминала «американский триумф». Почти каждый автор редакционных статей был в ужасе от McDonald's и высокомерно пренебрежителен по отношению к вульгарности американского среднего класса, но при этом гордился возможностью восседать рядом с ними во главе мира. Потребители, инвесторы и политики все еще верили, что Америке хватит конкурентоспособности и на XXI столетие. Они утверждали, что экономика США отличается большей свободой, гибкостью и новаторством, чем экономика других стран.

К счастью, иностранцы также верили в это. Они по-прежнему принимали доллары как предпочтительную валюту, хотя доллар - самый успешный экспортный товар Америки - с каждой новой напечатанной банкнотой понемногу терял ценность. Даже Куба, которая все еще цепляется за политику, как Папа Римский за крест, принимает доллар как узаконенное платежное средство. По долларов было выпущено слишком много. Никто об этом не говорил, потому что миф стал непобедимым. Альтернативных мнений не было. Казалось, никто не замечает, что Америка уже давно перестала быть страной с высоким уровнем инвестиций и быстрыми темпами роста, где люди имели полную свободу разбогатеть или разориться, и превратилась в страну с высоким уровнем государственного регулирования и высокими потребительскими расходами, где люди рассчитывают получать хоть что-нибудь за так и голосуют только за это.

Придет революция

Сидя недавно в кафе в центре Латинского квартала в Париже и прислушиваясь к разговорам за соседними столиками, авторы этой книги ни разу не слышали упоминания идей и имен Маркса, Ленина, Фрейда, Фуко или Сартра. Они прочно забыты.

30 лет назад на этом углу кипели такие политические страсти, что революционеры той поры разворачивали брусчатку и строили баррикады. «Придет революция, - говорили они друг другу, - все будет иначе». Тогда кафе и рестораны были переполнены, как и сегодня, но не туристами. Здесь было полно идейных борцов - молодых людей с сальными волосами, которые много курили, пили и до первых петухов ссорились из-за толкований марксизма. Команданте Че был не на их майках, а в мозгах и на языке.

Возможно, 213 лет назад все выглядело примерно также. Французская революция явилась «источником всех современных коммунистических, анархистских и социалистических концепций»[106], - писал князь Петр Кропоткин.

В конце XVIII столетия Франция занимала почти такое же передовое положение, как Америка в конце XX в. Это была самая большая страна Европы, с самой мощной экономикой и армией. (Десятилетием ранее именно вмешательство Франции позволило американским колониям освободиться от господства Британии.) Франция могла даже поучать другие страны о преимуществах свободного предпринимательства!

Но успех не проходит безнаказанным. Тюрго и физиократы применили свои принципы laissez faire в экономике и получили большой эффект. Тем самым они затронули близкие к престолу могущественные группы, которые стремились защитить свои привилегии и рыночные позиции, что-то вроде сталелитейных заводов Западной Виргинии и канзасских фермеров в президентство Буша. В 1776 г., в тот самый год, когда началась американская война за независимость, а Адам Смит опубликовал свое сочинение «О богатстве народов», Тюрго был отстранен от должности.

«Смещение этого великого человека, - писал Вольтер, - поразило меня… Начиная с этого рокового дня, я ни к чему не стремлюсь… и терпеливо жду, когда кто-нибудь придет перерезать нам горло»[107].

Прошло совсем немного лет и он пришел. 14 июля 1789 г. парижская толпа взяла штурмом старую крепость Бастилию. Здесь бунтовщики освободили «двух глупцов, четверых фальшивомонетчиков и буяна»[108], отметил современник. Тюремной страже пообещали свободу в случае сдачи, но, когда они сложили оружие, толпа разорвала их на куски и вскоре уже шла маршем по Парижу, неся на пиках их головы, торсы и другие части тела.

В течение следующих 25 лет Францию сотрясло и бросало от одного коллективного безумия к другому. Из тюрьмы выпустили маркиза де Сада, а отправили за решетку тысячи достойных людей. Место золота и серебра заняли бумажные деньги. Каждый гражданин должен был иметь с собой удостоверение личности, которое называлось «свидетельство о гражданской благонадежности». Почти на все требовались разрешения. А поездки по стране строго контролировались.

Бунт против традиции

Каждая революция - будь то Новая эпоха на Уолл-стрит или новая эпоха в Париже - представляет собой бунт против традиции. Церкви были разграблены. Местные диалекты, школы и местная юрисдикция были запрещены. Даже прежние формы обращения людей друг к другу были отменены, так что единственным законным обращением ко всем стало «гражданин».

Кончилось тем, что у французов кончилось терпение. В критический момент в Париж явился Наполеон Бонапарт и восстановил порядок, отдававший «дымом картечи».

Но сегодня в Латинском квартале говорят только о революциях в технологиях и в моде. На всех углах полно лесбиянок, но, обрыскав весь город, вы найдете всего горстку битых молью коммунистов, окончательно выживших из ума еще 30 лет назад. Полно маек с портретом Че. Но кого, кроме кучки штатных реликтов 1960-х, волнует то, что он говорил? Республиканцев теперь тоже нет. Да и чем программа Буша отличается от программ Клинтона, Ширака, Блэра или Людовика XVI? У всех одна политика - налоги, расходы и максимально возможный объем государственного регулирования.

Что же собой представляет этот странный перекресток, на который мы вышли? Правительства крупнейших держав сошлись на некоем нечестивом социализме, но где сами социалисты? Мало кто из политиков признается в приверженности этой идее, которую они все исповедуют. А что нужно самим избирателям?

«Мы пережили рейгановскую революцию… преимущественно риторическую… - пишет экономист Гэри Норт. После Рейгана мы пережили контрреволюцию Буша-ст.- Клинтона. При нынешней администрации мы хлебаем всё то же, только еще больше: больше контроля за частной жизнью, больше государственных расходов, больше размеры дефицита федерального бюджета»[109].

«Победа Рейгана не привела к уменьшению государства, продолжает Норт. - Мы не увидим более низких налогов, сокращения государственного вмешательства в экономику, сокращения бюджетного дефицита, выплаты государственного долга, улучшения школ, повышения безопасности в городах и урезания расходов на социальное страхование…»

Революция, начавшаяся в Париже более 200 лет назад, продолжается; но в середине 1990-х внимание толпы переключилось с трагедии на фарс, т.е. с политики на экономику, с войны на торговую конкуренцию, с идеологии на потребительство.

Долгая, медленная, приятная депрессия наших дней

Экономист Пол Кругман предлагает следующее объяснение странных событий последних 12 лет: «Мир стал уязвим для нынешних мучений не потому, что не была реформирована экономическая политика, а именно вследствие реформ. По всему миру страны отреагировали на депрессию возвратом к режиму, имеющему многие достоинства свободно-рыночного капитализма, существовавшего до депрессии. Однако вернув многие достоинства старомодного капитализма, мы вернули и некоторые его пороки, и прежде всего нестабильность и длительные экономические спады».

По мысли Кругмана, после Великой депрессии был заключен социальный договор, по которому избиратели согласились терпеть капитализм, но только при наличии страховых гарантий и регулирования, защищающих всех и каждого. Он представляет дело так, будто эти ограничения дали стабильное процветание 1950-х, 1960-х и 1970-х годов, когда все население получало долю в экономическом росте.

«Америка, в которой я вырос, Америка 1950-1960-х гг., продолжает он, - была страной среднего класса… Да, разумеется, были еще и богачи, - признает он, - но [слава Богу] их было немного. Казалось, что в далеком прошлом остались дни, когда плутократы представляли собой силу, с которой американскому обществу приходилось считаться».

Статья Кругмана была опубликована в газете New York Times, так что он обращался к благодарной аудитории. Статья наполнена завистью и опасениями, что богатые могут вернуться. Жалованье 100 генеральных директоров крупнейших компаний выросло с 1,3 млн долл. в 1970 г. (в долларах 1998 г.) до 37,5 млн долл. в 2000 г. Этих сверхбогатых американцев не хватит, чтобы заполнить вакансии отдела зонирования в среднем городе, но Кругмана это приводит в такое негодование, что он упускает самое важное: триумф американского свободно-рыночного капитализма, который славят консерваторы и оплакивает Кругман, был чистой бутафорией. К концу XX в. настоящие капиталисты почти исчезли с лица земли. Капитализм - это ругательство, изобретенное Марксом для обозначения системы, в которой богатые владеют средствами производства и эксплуатируют массы. Описанная Марксом система никогда в действительности не существовала в том виде, как он ее вообразил, хотя случайный наблюдатель со стружкой на плечах мог иметь соблазн видеть его именно в таком свете.

Экономическая теория Маркса была не менее фантастична, чем его философия истории. Но, по крайней мерс, одно из его предсказаний сбылось, хотя и не совсем так, как он представлял себе. Когда шампанское было выпито и наступило новое тысячелетие, марксистское видение сбылось по меньшей мере с той же полнотой, что и видение Смита и Тюрго - средства производства принадлежали сотрудникам предприятий. (Занятно, что в 2002 г. экономически самой свободной территорией мира был Гонконг, город, находящийся иод прямым контролем все еще коммунистического Китая. А самой быстрорастущей, а во многих отношениях и самой свободной экономикой мира был сам Китай.)

Коллективизированные риски

И в Америке, и в Японии свободный, в духе laissez faire, капитализм XIX столетия уступил место координации и коллективизму капитализма XX столетия, для которого характерно обширное участие государства и народных масс, не способных отличить бухгалтерский баланс от ночного горшка. Очень богатые руководители компаний, которые так раздражают Кругмана, - это всего лишь наемные служащие, а не настоящие капиталисты. Фантастические размеры их жалованья свидетельствуют не о победе, а о поражении неукротимого капитализма. Настоящие капиталисты никогда бы не допустили, чтобы эти огромные суммы доставались наемным управляющим.

Если сегодня и существуют еще настоящие капиталисты, они, должно быть, спят. Потому что они позволили своим управляющим практически украсть их бизнес и обрушить инвестиции. За 1990-е годы задолженность корпораций выросла па 382% - на 30% больше, чем ВВП. И эти заемные деньги не были использованы па совершенствование производства, что могло бы повысить доход капиталистов. Значительная часть этих денег была растрачена па слияния, поглощения и скупку собственных акций. Эти маневры были затеяны не для обогащения действительных капиталистов, а всего лишь для вздувания курса акций, что должно было произвести впечатление на новый класс граждан-акционеров, на люмпенинвесторов.

И точно так же, какой же капиталист допустил бы столь щедрые опционы на акции, которые раздавались служащим в апогее бума, как индюшки в День благодарения?

Современные корпорации принадлежат мелким акционерам, а не крупным, зачастую через совместное владение пенсионными фондами, взаимными инвестиционными фондами и т.п. У мелких собственников нет ни вкуса, ни силы, ни стимулов, чтобы противостоять непомерным аппетитам руководящей верхушки корпораций. В конце 1990-х даже топ-менеджеры компаний с быстро сокращающимися доходами, стоящих перед лицом неизбежного банкротства, оплачивались, как звезды американского футбола. Возможно, они наделены необычными талантами, а может, и нет. Но сам тот факт, что им платят так много и что их лица появляются на обложках журналов, заставляет трепетать мелких акционеров и производит впечатление на аналитиков. Огромпая толпа инвесторов хватает акции этих прославленных менеджеров, даже не раздумывая и не пытаясь серьезно исследовать положение компаний.

Теперь покупатели акций действуют, как избиратели.

Массовый капитализм породил массовые иллюзии - и новую акционерную арифметику. Для Уоррена Баффета был бы смысл возражать против опционов на акции и бдительно ограничивать жалованье высших менеджеров: значительная часть денег, истраченных на чрезмерно щедрое вознаграждение служащих, могла бы достаться этому крупному акционеру. Но мелкому акционеру бдительность и участие могут принести каких-то два-три цента. Стоят ли они дополнительных хлопот?

Сделка века

Кругман считает, что после Великой депрессии 1930-х годов была заключена принципиально важная сделка. Капитализм останется основой экономики Запада, но во избежание будущих катастроф он смирится с контролем со стороны государства. В известном смысле, так оно и было. После того, как администрация Рузвельта разобралась с американским капитализмом, он стал иным. Но это было всего лишь проявлением общего движения в сторону массового капитализма, управляемого государством исходя из собственных целей. Акционерная собственность становилась все более распыленной. К концу века в Америке численности акционеров было достаточно для того, чтобы выбрать президента. Если в начале XX в. акциями владели лишь 5% семей, то к его концу - уже 56%.

Подобно любой другой большой группе людей, лишенных доступа к фактам или прямому участию в бизнесе, акционеры теперь подвержены вспышкам эмоций не хуже, чем избиратели или толпа линчевателей. Располагая только абстрактным знанием бизнеса, они представляют собой удобный объект для манипулирования через финансовую прессу и склонны поддаваться любым абсурдным поветриям.

Первое движение массового капитализма возникло в Америке в 1920-х годах. В 1900 г. владение акциями было редким делом. Тогда на всю страну было всего 4000 фондовых брокеров. За следующие 30 лет число лиц этой профессии увеличилось более чем на 500%. Акции стали настолько популярными, что даже у мальчишек-чистильщиков обуви было свое мнение о них. Индекс Dow скакнул с отметки 120 пунктов в самом начале 1925 г. до пикового 381 пункта в 1929 г.

После того, как пузырь лопнул, Америка испытала первый припадок массовой депрессии. В отличие от прежних спадов, которые болезненно затрагивали преимущественно богатых капиталистов, в этот раз пострадал весь народ. Каждый четвертый потерял работу. За 1931 и 1932 гг. объявили о неплатежеспособности более 5000 банков. На фондовом рынке хозяйничали «медведи», и только в 1954 г. индекс Dow вернулся к максимальному уровню 1929 г.

Тогда впервые в истории избиратели потребовали от правительства «сделать что-нибудь». Администрация Рузвельта выполнила требование. Следуя последней моде на макроэкономику, она выдвинула программу денежного и фискального стимулирования. Никогда прежде правительство не предпринимало такого энергичного вмешательства в экономику. И никогда прежде экономика не демонстрировала такой невосприимчивости. Вместо того, чтобы быстро выздороветь, как это было после паники 1873 г. или спада 1907 г., страна увязла в болоте рецессии, банкротств и вялого роста. И она не могла выкарабкаться из него целое десятилетие. И тогда потребовалась самая большая война в мировой истории, чтобы вызволить бедолагу.

«Слишком мало и слишком поздно», - таков был вердикт ведущих экономистов. Правительство сделало попытку в верном направлении, но недостаточно быстро и сильно.

Нация акционеров: к добру… или к худу

Согласно другому, немодному истолкованию, именно усилия государства вытащить экономику из болота усугубили ситуацию, поскольку мучительная перестройка затянулась на долгие годы и стоила больших издержек.

В любом случае для капитализма это была Новая эпоха. Потому что теперь государство, зачастую действовавшее через бюрократов из Федерального резерва, взяло на себя труд по сглаживанию острых краев капитализма. Оно создало систему социального страхования, которая помогала людям, потерявшим работу; оно проводило фискальную и кредитно-денежную политику с таким расчетом, чтобы сгладить болезненность циклического спада. С тех пор бюджетный дефицит превратился в инструмент экономической политики и перестал быть лишь удобным паллиативом трусливых политиков, которые боятся повышать налоги для финансирования своих программ. С тех нор уже не рынок определял величину процентных ставок но соотношению между предложением сбережений и спросом на них. Вместо этого величину процента, по крайней мере краткосрочного, устанавливает центральный банк - на благо народного хозяйства.

Но Кругман полагает, что в 1980-х годах попытка неоконсерваторов провести дерегулирование привела к восстановлению дикого капитализма дорузвельтовского периода. И для него возврат к политике, проводившейся до Великой депрессии, стал объяснением депрессивного состояния экономики, что позволило ему понять ситуацию в Японии в 1990-х и в США в начале 2000-х.

Тому, кто способен увидеть связь между поверхностным дерегулированием, проведенным в Америке в 1980-х годах, и японской болезнью 1990-х или текущим спадом в Америке, не стоит утруждать себя чтением этой книги. Японцы обратились к капитализму после войны. Но японский капитализм никогда не был похож на дикий капитализм, созданный воображением Кругмана. Главная функция - распоряжение капиталом - никогда не осуществлялась вольными капиталистами. Основные решения о капиталовложениях принимали банковские объединения, союзы крупных корпораций и правительство.

И даже в США реформы рейгановского периода не могли повлиять на природу капитализма конца XX в. Не была потревожена ни единая ниточка в огромной государственной сети социального страхования. Государственные расходы выросли по всем измерениям - как процент личного дохода, в номинальных и в реальных долларах. Движение в сторону массового потребительского капитализма ускорилось. Если в 1989 г. акциями владели только 23% семей, то к концу столетия ровно половина американских семей являлась псевдокапиталистами. Из них почти половина держала большую часть семейного состояния в акциях публичных компаний.

Америка стала страной акционеров, и каждый из них был озабочен курсом акций так же, как японцы десятью годами ранее. Риск стал коллективным, так что вряд ли хоть кто-то чувствовал себя защищенным от спада.

Экономисты всех толков умудрились не заметить, что к концу XX столетия государство стало партнером управляемой, сторонящейся риска капиталистической системы. На протяжении этого столетня правительства всех развитых стран увеличивали свою долю в ВВП. Если в 1900 г. государственные расходы в США составляли 8,2% ВВП, то к концу столетия - уже около 30%. Налоги выросли пропорционально. В начале XX столетия в США еще не было федерального подоходного налога. Он появился только через десять лет. Но в начале федеральным подоходным налогом облагались только богатые граждане. Консервативные политики выступали против этого налога, предупреждая, что со временем он может вырасти до 10%. Но это опасение казалось настолько нелепым, что, несмотря на их возражения, соответствующая поправка к конституции была принята. К концу столетия в США средняя ставка федерального подоходного налога достигла 13,2%, а максимальная - 39,6% (данные за 2001 г.). Поскольку одновременно увеличивались всевозможные налоги, для среднего американца совокупное налоговое бремя было намного выше - от 30 до 40%. Если взять все страны, входящие в ОЭСР, в 2000 г. максимальная ставка личного подоходного налога составляла в среднем 47%, а налога на доходы корпораций - 34%.

Это дает политикам и руководителям центральных банков дополнительный стимул заботиться об экономике и рынках. Не только избиратели требуют от государства «сделать что-нибудь» для дальнейшего процветания, но и доходы государственного бюджета напрямую зависят от состояния экономики. Для граждан государство перестало быть второстепенными издержками, став важной статьей расходов. Более того, в настоящее время это крупнейшая статья расходов. И для экономики в целом государство перестало быть мелким паразитом, нет, теперь это самый крупный кровосос.

Экономисты из рейгановской администрации понимали, что жизнь паразитов зависит от здоровья хозяина. Чем сильнее экономика хозяина, рассуждали они, тем больше вырастет паразит. Гениальность идеи сторонника экономики предложения Артура Лафера, который, по слухам, нарисовал свою знаменитую кривую на ресторанной салфетке, заключалась в том, что, понизив предельные ставки налога, можно увеличить доходы государства. В первый срок своего президентства Рейган использовал эту идею и снизил предельную ставку налога с 70 до 50%. Результат был таким же, как за 20 лет до того, когда сокращение налогов провел Кеннеди, - государственные доходы выросли, а экономическая активность оживилась.

Короче говоря, демократическое государство перестало быть зрителем и даже беспристрастным рефери. Оно превратилось в крупнейшего участника якобы свободной экономики западного мира. Оно стало крупнейшим транжиром в потребительской экономике. Оно же является крупнейшим заемщиком. Оно контролирует денежное обращение и кредит. Оно превратилось в сторожевого пса рынков капитала; никто больше не наблюдает за этим рынком так пристально и одновременно не получает от него столь значительной выгоды. Что же удивительного, что Джордж Буш-мл. поспешил «сделать что-нибудь» для защиты своих доходов?

7 Трудная математика демографии

Демография - это судьба.

Огюст Конт

Экономистов классической школы - Смита, Рикардо, Мальтуса, Милля, Маршалла и других - живо интересовала роль молодых и стариков в создании богатства. Поскольку их время характеризовалось высокими уровнями рождаемости и роста населения, было важно определить, каким образом демографический рост изменяет уровни заработной платы, сбережений и объема производства; каким классам это на пользу, и можно ли в долгосрочной перспективе считать высокую численность населения благом.

Спустя два столетия Питер Петерсон в книге «Сумерки» (Gray Dawn) предупреждает, что для нас стал актуален иной вопрос: что происходит с богатством народов, когда население стареет и сокращается? В этой главе мы рассмотрим последствия демографического сдвига, и не потому, что это единственная важная тенденция, а потому, что ею склонны пренебрегать.

Большие демографические сдвиги

Историк Джек Эндрю Голдстоун в своей книге «Революция и бунт в начале современного мира» (Revolution and Rebellion in the Early

Modern World) доказывает, что великие европейские революции Английская и Французская имеют нечто общее с великими азиатскими бунтами, которые разрушили Оттоманскую империю и отстранили от власти правящие династии Японии и Китая. Все эти кризисы возникали, когда политические, экономические и социальные институты сталкивались с одновременным давлением роста населения и сокращением доступных ресурсов.

В начале 1700-х годов по всей Европе начала снижаться смертность от эпидемических болезнен и голода, тогда как уровень рождаемости остался прежним, что привело к росту численности населения. Значительное превышение рождаемости над смертностью на протяжении значительной части начала Нового времени породило демографический бум. Демограф Майкл Андерсон пишет, что в 1750-1850 гг., за 100 лет, население Европы удвоилось. «Эпоха демократических революций» в конце 1700-х, включая Французскую, совпала с повышением доли молодежи в населении.

Большое, молодое и буйное сельское население было главным фактором социальной напряженности во Франции накануне и во время революции. В течение XVIII в. население Франции выросло на 8-10 млн человек, тогда как за предыдущие 100 лет оно увеличилось всего на 1 млн. Примерно в 1772 г. аббат Твери начал первую основательную перепись населения Франции. По его данным, численность населения составляла 26 млн человек.

Считается, что к 1789 г., в канун революции, численность подданных Людовика XVI достигла 30 млн человек более 20% всего населения Европы, не считая России. Согласно исследованию, опубликованному Университетом Джорджа Мэйсона, эти числа должны были сыграть свою роль. Есть основания предположить, что они изменили политическую и экономическую ситуацию во Франции. И, можем мы добавить, стоили Людовику трона и головы.

Точно так же население России удвоилось в период с 1850 г. до начала Первой мировой войны. С 1855 по 1913 г. население Российской империи выросло с 73 млн до примерно 168 млн человек[110]. Существовавший порядок не смог обеспечить пищей и кровом такое множество людей. В сельской местности главной проблемой была нехватка земли. Быстрый рост населения привел к тому, что средний размер земельного надела уменьшился примерно с 5 га в 1861 г. до менее 3 га в 1900 г.

На Западе избыток сельского населения поглотила промышленность, но Россия смогла разместить на заводах и фабриках лишь 1/3 прироста населения. Нарастало понимание, что, если ничего не делать, деревня взорвется. У крестьян было простое решение проблемы - конфисковать все дворянские земли.

В статье, представленной на Европейской демографической конференции 2001 г., русский историк Лев Протасов выдвинул предположение, что в период, предшествовавший русской революции, демографические факторы сыграли важную роль в подогревании массового недовольства. Любопытно, что поразительно большое число радикалов, спровоцировавших наступление революции, родилось в 1880 г. «Поколение 1880-х, - говорит Протасов, - выдвинуло почти 60% радикалов и доминировало в левых фракциях: 62% социалистов-революционеров, 58% большевиков, 63% «народных» социалистов и А7% меньшевиков. Появление значительного числа молодых радикалов в начале XX в. было замечено историками».

Крестьяне пекли детишек как блины, отчего деревни были перенаселены и «перегреты». Благодаря достижениям медицины, санитарии и улучшению питания детская и младенческая смертность падали. «В России политические катаклизмы 1905 и 1917 гг. были «подготовлены» не только экономическими и политическими причинами, заключает Протасов, - но и действием законов природы. Демографический взрыв последних десятилетий XIX в. не только обострил проблемы модернизации, но и ускорил маргинализацию общества и создал избыточный «человеческий материал» для авангарда будущих творцов революции».

В прошлом взрывной рост населения был источником проблем. Но сегодня население сокращается. Результат может быть столь же разрушительным: поскольку во всех развитых странах пенсии выплачивают за счет налогов, собираемых с молодых работников, сокращение и старение население превратятся в проблему как раз тогда, когда западные общества будут особенно нуждаться в молодежи.

Старение Запада

12 октября 1999 г. было зафиксировано рождение шестимиллиардного гражданина Земли.

После того, как в 1970-х годах была опубликована работа Пола Эрлиха «Демографическая бомба» (Population Bomb), многие были охвачены неомальтузианским страхом перед перенаселенностью. Но в последние годы благодаря таким книгам, как «Сумерки» и «Демографическая катастрофа» (Agequake) метафора сменилась. Сегодня западный мир стареет. В настоящее время на Земле живет почти половина из когда-либо живших людей старше 65 лет[111].

На протяжении большей части истории человечества люди старше 65 лет составляли 2 - 3% населения. Когда жили Хаммурапи, Юлий Цезарь и даже Томас Джефферсон, замечает Петерсон, шансы встретить человека старше 65 лет были невысоки - 1 из 40. Сегодня эти шансы, примерно, 1 из 7, а еще через несколько десятилетий каждый четвертый (а в Италии, скажем, даже каждый третий) будет старше этого возраста. По данным Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), к 2030 г. в развитых странах число граждан старше 65 лет увеличится на 89 млн человек, а число людей рабочего возраста снизится на 34 млн.

В 1960 г. на каждого пенсионера старше 65 лет приходилось 7 граждан трудоспособного возраста. К 2030 г., но прогнозам ОЭСР, всего 2,5 работника будут на свои налоги содержать одного пенсионера.

Помимо этого демографического сдвига, граждане развитых стран стали раньше выходить на пенсию, в силу чего быстро сокращается численность налогоплательщиков, на деньги которых живут пенсионеры. В странах Западной Европы, отличающихся превосходными системами социального обеспечения, это уменьшение поразительно. Во Франции, в Германии и в Италии продолжают работать менее 5% тех, кто достиг 65 лет. К 2050 г., по прогнозам МВФ, во всех этих странах каждый пенсионер сможет рассчитывать па поддержку лишь одного налогоплательщика (в Италии еще меньше).

Д-р Гэри Норт полагает, что мы живем «в раю дураков»[112]. Во всех развитых странах, включая Японию, пенсионная система и система медицинского страхования финансируются «с колес». При этом во всех западных странах уровень рождаемости меньше 2,1 на семью. Математика простая. Число работников, вливающихся в экономику, недостаточно для финансирования пенсионных систем.

И опять в борьбе между мифом и реальностью массы предпочли миф, что они смогут выйти на пенсию и жить за чей-то счет. В финансовых пирамидах больше всего выигрывают те, кто первыми вступает в игру. Они платили немного, жили дольше обычного и вытянули из системы больше, чем им полагалось. Тем, кто войдет в эту систему позднее, придется хуже. С ростом продолжительности жизни и уменьшением пенсионного возраста финансовое бремя, которое придется нести населению трудоспособного возраста, станет непереносимым.

Молодежь и исламский фундаментализм

Старение западного населения создаст, среди прочего, и политические трудности. Объявленная 13 сентября 2001 г. война с терроризмом обещает быть дорогой хотя бы потому, что готовых воевать потенциальных террористов очень много. Население Запада составляет сокращающееся меньшинство мирового населения: в 1900 г. оно составляло до 30% человечества; в 1993 г. его доля упала до 13, а к 2025 г., если все пойдет, как до сих пор, составит всего 10%. При этом численность мусульманского мира растет и он молодеет.

За последние 100 лет доля мусульман в мировом населении сильно выросла и будет расти до тех пор, пока соотношение между численностью западного мира и мусульманского не станет обратной той, что была в 1900 г. В 1980 г. мусульмане составляли 18% мирового населения, а в 2000-м - около 20%. К 2025 г. их численность составит примерно 30% мирового населения.

Сэмюел Хантингтон в своей работе «Столкновение цивилизаций» (Clash of Civilizations) считает эти демографические изменения главным фактором исламской воинственности в конце XX в. «Рост населения в мусульманских странах, - говорит он, - и прежде всего увеличение численности тех, кому от 15 до 24 лет, обеспечивает рекрутов для фундаментализма, терроризма, восстаний и миграции… рост населения угрожает правительствам мусульманских стран и немусульманским обществам»[113].

Бурление мусульманского мира началось в 1970 -1980-х годах, когда резко увеличилась доля молодых людей в возрасте от 15 до 24 лет. За эти десятилетия во многих мусульманских странах эта возрастная когорта составила более 20% населения[114]. Мусульманская молодежь - это готовый источник участников религиозных организации и политических движений[115]. Например, иранская революция 1979 г. пришлась на пик численности молодежи в Иране[116].

«В предстоящие годы население мусульманских стран будет непропорционально молодым, - объясняет Хантингтон, - при этом будет наличествовать выраженный демографический клин из подростков и тех, кому за двадцать»[117]. Что это значит для пас?

Хантингтон полагает, что в западном мире самую точную аналогию этому клину молодых мусульман дает протестантская Реформация.

Есть ирония в том, что подъем фундаменталистского движения в мусульманском мире и протестантская Реформация возникли в ответ на «стагнацию и коррупцию существовавших институтов», говорит Хантингтон. В обоих случаях лозунгом был «возврат к более чистой и взыскательной форме религии; проповедь слова Божия, порядок и дисциплина; призыв к набирающим силу, динамичным членам третьего класса». Оба движения отвергали существовавший экономический и политический порядок своего времени; что касается угрозы последнему, то увеличение расходов на оборону вряд ли поможет западному миру.

«Протестантская Реформация, - пишет Хантингтон, это пример одного из самых известных молодежных движений в истории». Хантингтон цитирует Джека Голдстоуна и продолжает: «Заметное увеличение доли молодежи в населении западных стран совпадает с эпохой демократических революций последних десятилетий XVIII в.

В XIX в. успешная индустриализация и эмиграция ослабили политическое давление молодежи в странах Европы. Доля молодежи опять выросла в 1920-х годах, что обеспечило рекрутов для фашистского и других экстремистских движений. Спустя четыре десятилетня наступивший после окончания Второй мировой войны рост рождаемости проявился в демонстрациях 1960-х».

Коль уж молодежь является источником брожения и революционизирует общество, что происходит, когда население стареет? Прямо противоположное.

Старости обычно сопутствуют опасливость и угасание желаний. В старости люди хотят от жизни меньшего, чем в молодые годы. Исчезает желание производить впечатление на друзей, родственников и супругов. Вместо того, чтобы тратить деньги на ненужное, люди начинают опасаться, что не смогут купить действительно необходимое. В этом нет ничего странного: так люди реагируют на то, что у них уже нет прежних возможностей. Мужчина под 50 еще может рискнуть все начать заново. Но когда сильно за 60, у него уже нет па это ни энергии, ни желания. Он ничего не выкидывает, все хранит - старую одежду, деньги, всякие баночки и коробки, потому что опасается, что, когда потребуется, ничего не достанешь. Таков стиль поведения пожилых. Л как выглядит стареющее общество? Достаточно заглянуть через океан - в Японию.

Заходящее солнце и влияние пожилых людей

Япония - это «модель грядущей опасности», потому что она стареет очень быстро[118].

В начале 1980-х годов Япония представляла собой самое молодое общество развитого мира. Но к 2005 г. она уже будет страной с самым старым населением. В Японии на каждого оболтуса до 15 лет приходится 105 стариков (в данном случае - старше 64 лет)[119]. Маркетологи по всей земле уже осознали происходящее. Они взялись за изучение Японии, чтобы понять, что происходит со стареющими потребителями. В Японии угасают такие отрасли и занятия, как педиатрия, производство игрушек и образование, зато процветают уход за немощными, туристические туры для пожилых, домашние животные и предметы религиозного культа.

Японские газеты бьют тревогу по поводу «страшного падения рождаемости» и «демографической катастрофы». К 2010 г. Япония станет первой из развитых стран, где коэффициент зависимости пожилых (число работающих на одного пенсионера) опустится ниже 3. Поскольку сегодня в Японии только 14,3% населения моложе 15 лет, то к 2050 г., согласно расчетам, население страны уменьшится со 127 млн до 100 млн человек. Это не догадки, а строгая экстраполяция существующих тенденций.

Почему в Японии эти тенденции выражены настолько сильнее, чем в остальных развитых странах? В отличие от США и Европы Япония после окончания Второй мировой войны пережила не бум, а сильнейший спад рождаемости. В начале 1960-х годов уровень рождаемости стал вдвое ниже, чем 20 годами ранее. Сегодня число незамужних японок в возрасте 25 - 29 лет вдвое больше, чем в 1950 г., и уровень рождаемости, естественно, продолжает падать.

К тому же продолжительность жизни в Японии выше, чем в других странах. В 1998 г. Япония стала первой страной, в которой средняя ожидаемая продолжительность жизни достигла 80 лет. В 1950 г. японец, доживший до 65, мог рассчитывать, что проживет в среднем еще 12 лет. Сегодня он может рассчитывать еще на 19 лет! А если он доживет до 80? У него есть шанс отпраздновать 89-летие.

Если так пойдет и дальше, к 2015 г. ровно 25% населения будет старше 65 лет. К 2050 г. более 42% японцев будут старше 60, а 15% - старше 80 лет. Д-р Сёитиро Тойота, председатель Совета директоров корпорации Toyota Motor, пошутил по поводу этих цифр, что через 800 лет японцы вымрут. В докладе министерства здравоохранения и благосостояния отмечается, что «согласно расчетам, население Японии составит… около 500 человек в 3000 г. и 1 человек - в 3500 г.»

К чему приводит старение общества? Анализируя отчет Бюро переписи населения США[120], Ягуй Вэй подметил очевидную закономерность: «Способности каждого отдельного члена общества, как вы их ни измеряйте, обычно увеличиваются по мере взросления, затем, в определенном возрасте, достигают предела, а потом уменьшаются по мере старения. Эта закономерность верпа относительно физической силы, сексуальной потенции и способности зарабатывать деньги».

В конце 2002 г. Фонд экономических исследований им. Коули при Йельском университете опубликовал исследование, в котором со поставил демографические тенденции и поведение инвесторов. Оно подтверждает выводы Вея: пожилые люди живут смирно, расходуют меньше, выплачивают долги и копят деньги. Нет сомнения, что этот фактор содействовал обвалу индекса Nikkei в 1989 г. и способствовал углублению кризиса японской экономики в последующие 12 лет.

Японское потребительское общество формировалось в 1970-е годы, когда активное большинство достигало среднего возраста. Во второй половине 1980-х оно пережило фондовый бум, и как раз в этот период самый крупный сегмент населения достиг возраста максимальных расходов - от 45 до 54 лет. Вскоре разразился кризис как раз когда г-н и г-жа Иокогама начали готовиться к выходу на пенсию. В период фондового пузыря индекс цеп на акции вырос более чем на 1000%. Но к концу десятилетия рынок рухнул и потерял 1/3 стоимости.

«В 1990-е годы главной проблемой Японии было отсутствие инвестиционных возможностей, которые могли бы поглотить сбережения населения, - пишет Пол Уоллес. - Японцы усердно делали сбережения на старость. Но из-за падения рождаемости численность лиц трудового возраста начинает падать. Это означает сужение инвестиционных возможностей, потому что чем меньше работников, тем меньше потребность в капитале»[121]. Демография была «коренной причиной» японского экономического кризиса 1990-х годов.

В Японии бум рождаемости начался в 1945 г. и окончился в 1950 г. 45 лет спустя японский фондовый рынок обвалился. С тех пор японский фондовый рынок и экономика в целом сползают назад, потому что поколение бэби-бумеров теперь копит деньги на старость. Сходная демографическая динамика пугающим образом налагается на бум и спад в экономике США в конце 1990-х годов. Когда в 1950 г. в Японии период высокой рождаемости закончился, в Америке он только начинался: в США пик рождаемости пришелся на период 1955 - 1960 гг., с десятилетним отставанием от Японии.

Старики дома

Граждане США также стареют и живут дольше. По прогнозом Бюро переписи, к 2040 г. численность группы 65- 74-летних вырастет на 80%, а людей старше 80 станет больше на 240%. В 1900 г., указывает Питер Петерсон, число американцев старше 85 лет было всего 374 000. В 2000 г. их было уже почти 4 млн, а к 2040 г. - станет больше 13 млн (и ваши авторы надеются быть в их числе). К 2040 г. число американцев старше 80 лет увеличится в три с лишним раза и превзойдет число детей школьного возраста.

Ягуй Вей подметил, что самый высокий средний доход у возрастной группы 45 -54-летних, а второе место - у группы 35 -44-летних. «Если вы являетесь человеком среднего возраста, - пишет Вей, - ваш доход, вероятно, будет расти до 46 лет. В этот период вы начнете задумываться о выходе на пенсию и все большую часть своего чистого дохода будете перечислять па пенсионный и сберегательный счет. После 46 лет ваш доход, вероятно, начнет снижаться, а соответственно и количество денег, которые можно направить на сбережения» (рис. 7.1).

Рис. 7.1. Демографические корни краха? В возрасте от 45 до 54 лет обычно сохраняется достигнутое ранее пиковое значение «доходов и расходов» (вверху слева). В Японии пик рождаемости был достигнут примерно в 1951 г. (справа). В США рождаемость достигла максимума в 1961 г. (вверху справа). Соответствующие рыночные бумы имели место спустя 40 лет.

Если в 46 лет, как считает Гарри Дент[122], расходы и инвестиции достигают пика, тогда именно в 2000 г. рынок должен был достичь высшей точки. М-р Дент полагает, что возможен бум около 2008 г., но расчеты не подтверждают эту идею. На 1954 г. пришлась, примерно, середина периода бэби-бума, а 1954 + 46 = 2000, - год, на который пришелся пик биржевых котировок. Когда человек этого поколения достигает 55 - 59 лет, он, подобно своим соседям, начинает продавать акции, купленные к пенсии. Он будет тратить чуть меньше, а сберегать - чуть больше.

Японский опыт показывает, что старение населения развитых стран может создать такие же проблемы для «существующих политических и экономических структур», как любые молодежные революции прошлого. Представьте себе миллионы людей, готовящихся к выходу на непеню. Они больше не берут кредиты для покупки более просторных домов. Они больше не покупают больших автомобилей для выезда семьей на отдых. У них уже есть вся экономящая время и создающая удобства бытовая техника, какая им нужна. И они уже не покупают акций с расчетом на «отдаленное будущее».

Они купили эти акции 10-15 лет назад, и для них «отдаленное будущее» уже наступило.

Законодатели мод

С 1946 по 1964 г. на свет появилось 78 млн американцев самый масштабный бум рождаемости в американской истории. В этот период родилось самое многочисленное поколение, составившее к середине 1980-х ровно треть всего населения Америки. Присутствие бэби-бумеров отразилось на всем, начиная с 1,2 млрд банок детского питания, проданных в 1953 г., до эмитированных в 2002 г. 150 млн кредитных карточек.

Много было написано о численности и влиянии этого поколения. Мы добавим такой штрих: в истории толп не было столь огромной, отдающей отчет в своем существовании, группы людей, чем эти 79 млн человек, родившихся после Второй мировой войны. Мир еще не видел одновременного взросления столь большой группы населения. Благодаря современным системам коммуникаций, прежде всего телевидению, дети бума, бэби-бумеры, могли поддерживать связь между собой на всем континенте от побережья до побережья. Они смотрели друг на друга в телепередачах «Клуб Микки Мауса», «Предоставь это бобру» или «Американская эстрада Дика Кларка». Часами напролет телевидение не только учило их как танцевать, но и какую музыку слушать, как одеваться, как говорить и что думать. Мир никогда не видел ничего подобного.

Множество раз было рассказано, как эта огромная людская масса вошла в американское общество и изменила его лицо. Но мало кто из исследователей действительно понимал, в какой степени - невиданной в истории человечества - бэби-бумеры были подвержены безумствам толпы. Они подхватывали каждую приглянувшуюся идею и доводили ее до абсурда… распространяли… вульгаризировали… и впитывали се как любимую песенку. Революционную юность сменила буржуазность среднего возраста. Когда это небывалая масса увлеклась фондовым рынком, поколение бэби-бума породило небывалый фондовый бум. А дальше речь пойдет вот о чем: теперь бэби-бумеры, судя но всему, спровоцируют небывалый экономический кризис.

«"Я - студент! Не сгибать, не крутить, не мять!" - гласила надпись на плакатах пикетчиков, собиравшихся в 1964 г. в университетском городке в Беркли», пишут Уильям Штраус и Нейл Хоув в своей книге «Четвертый поворот» (The Fourth Turning). Спустя несколько десятилетий многие из демонстрантов будут работать на фирмы Кремниевой долины, но тогда они смеялись над тем, как якобы с ними обходился университет - как с «компьютерной перфокартой».

Если Алан Гринспен и битники предыдущего поколения выражали свой протест на мирных поэтических сборищах, бэби-бумеры выплескивали свое недовольство на площадях. Кем и чем они были недовольны? Это было трудно понять всем, и прежде всего самим детям бума. «Протестующие хиппи в мегафон выкрикивали свои "безоговорочные требования", не заботясь о слушателях», - говорят Штраус и Хоув.

«Настройся, заторчи, отключись!» - напевали они.

Работавшая на турбонаддуве экономика 1960-х обеспечивала работой каждого желающего; риск остаться за бортом был равен нулю. «Большинство мятежных студентов, - говорят Штраус и Хоув, - отлично понимали, что как только им заблагорассудится, они смогут мгновенно вернуться в лоно Американской мечты. Не было особого смысла заботиться о завтрашнем дне». Популярная тогда песня уговаривала детей бума, что «…ля-ля-ля, этот день твой. Не заботься о завтра…» Длинноволосые, в разукрашенных лозунгами и картинками футболках и в рваных джинсах, эти бунтари намеренно противопоставляли себя высокоупорядоченному обществу «людей в серых фланелевых костюмах». В фильме «Выпускник» (The Graduate), получившем в 1967 г. «Оскара», Кэтрин Росс, увидевшая возможность деловой карьеры, слышит пронзительный внутренний вопль: «Остановись!» Бэби-бумеры остановились, на время.

Они протестовали против войны во Вьетнаме как аморальной, пока не отменили воинскую повинность. Многие не выносили терпеливого ожидания, отдавая предпочтение мгновенному удовлетворению желаний, и впадали в раздражение и ярость, если не получали желаемого немедленно. Любой опыт - любви, наркотиков, рок-н-ролла они превозносили как собственное изобретение.

Один пожилой сенатор отозвался о бэби-бумерах как о критиканах, не умеющих радоваться, не восприимчивых к нюансам и не способных к компромиссу. Они восхваляли личное совершенство, но, как это ни странно, находили его только в себе. С точки зрения демографа Уильяма Данна, их воплощением был президент Клинтон: «…склонен потакать своим желаниям и совершенно убежден в собственном превосходстве и превосходстве своего поколения».

Однако не прошло и десяти лет, как бэби-бумеры в первый раз за свою жизнь столкнулись с невозможностью сбежать от реальности и укрыться в машине мечтаний: в начале 1970-х годов возник первый с 1929 г. рынок «медведей».

В 1973 г. арабское нефтяное эмбарго больно ударило по экономике - начался спад и стало трудно найти приемлемую работу. «Поскольку экономика скукожилась, - пишут Штраус и Хоув, - многие представители поколения бэби-бума нашли новые причины того, почему зарабатывать деньги ниже их достоинства. "Я не строил планов, потому что обнаружил, что никакие планы ничего не стоят", заявил к радости окружающих студент Дартмутского университета в прощальной речи перед сокурсниками». Действительно, «очень мало что воплощалось в дела», - говорит о юных радикалах своего поколения музыкальный антрепренер Бил Грэм. Как поют «Битлз», они были счастливы «сказать» о жажде революции. Но когда доходило до дела, бэби-бумеры, как правило, предпочитали спеть: «Разве не знаешь, что меня можно не считать?». Их юность прошла как вспышка раздражения.

Расцвет потребительского общества

В 1980-х пришла пора семейной жизни, среднего возраста и любви к вещам, которых они прежде сторонились. «Пришло время нормальной жизни, - вспоминает Тодд Гитлин. - Вместо марихуаны - белое вино, вместо коммун хиппи - лето на Кейп-Код». Снупи и Вудсток умоляли: «Будь нашим, это стоит того!» Поколение бэби-бумеров «не могло навсегда застрять в состоянии постоянного воодушевления», говорят Штраус и Хоув. Короче говоря, бэби-бумеры переключились па потребление и карьеру.

25 марта 1984 г. New York Times провозгласила текущий год «годом яппи». Яппи[123] начали жениться и заводить детей. Это стало клевым занятием. «Откладывать удовольствие неожиданно вошло в моду», - заметил в середине десятилетия Wall Street Journal.

Была, однако, одна проблема. Поколение, которое просто благодаря своей поразительной многочисленности сумело всему навязать свой стиль, столкнулось с тем, что его численность работает против него. В 1980-е годы огромный приток бэби-бумеров на рынок рабочей силы привел к падению заработной платы. «Америка, затопленная причудами, диетами и шутками о распродаже минеральной воды «Перье», впала, по выражению Newsweek, в "состояние трансцендентального приобретательства"». Но поколение бэби-бумеров, впервые в экономической истории Америки, не сумело обеспечить себе жизненный уровень своих родителей, не говоря уж о том, чтобы превзойти его.

В 1980-х бэби-бумеры достигали среднего возраста, и, в принципе, пришла пора делать сбережения на старость. Вместо этого они наращивали долги. Учитывая ситуацию с доходами, привлекательность кредитов была неотразима. American Express расхваливала себя: «Членство предусматривает привилегии». И бэби-бумеры были рады стараться. По данным Федерального резерва, к 1999 г. более 42% бэби-бумеров имели среднюю задолженность по кредитным карточкам 11 616 долл. (рис. 7.2).

Рис 7.2. «Ля-ля-ля, живи сегодняшним днем». На протяжении всех 1990-х годов уровень сбережений в экономике США неуклонно падал (вверху). Быстро нараставшая задолженность по кредитным карточкам (внизу) подпитывала потребительские расходы. К концу десятилетия на средней семье висело более 8000 долл. долга по кредитным карточкам

Накапливание долгов стало массовым процессом. И бэби-бумеры продолжали беззаботно тратить уже в 1990-е, навешивая на себя долги по кредитным карточкам и ипотекам. Средний бэби-бумер не делал сбережения, а тратил. Эти безрассудные расходы - умноженные на миллионы потребителей - дали изумительный эффект: вся экономика была буквально наводнена кредитом, внедорожниками и торговыми прилавками. За время жизни поколения бэби-бума фокус экономики постепенно переместился с производства па потребление. К концу 1990-х это приняло гротескные формы: в 1997 - 2001 гг. па каждый доллар прироста ВВП приходилось 4,8 доллара новых долгов и кредитов.

Что нужно для создания богатства? Время. Труд. Воображение. Мастерство. Воздержание. Нужно не тратить каждый появившийся грош, а немного сберегать для вложения в капитал в новое оборудование, например, чтобы можно было увеличить потенциал создания нового богатства. Но тут было поколение, которому не привили традицию упорного труда. Они не обладали терпением, необходимым для сбережения или инвестирования.

Несмотря на это, благодаря исторически беспримерной кредитной экспансии экономика США переживала беспрецедентный бум. Правда, это был странный бум. Людям удавалось поддерживать уровень жизни и тешиться иллюзией финансового процветания, но только… за счет наращивания долгов и более напряженного труда.

Американцы перепутали накопление капитала с прибылью от повышения курса акций. Созерцание собственных портфелей акций давало им ощущение богатства. Но при этом уровень задолженности был беспрецедентно высок. Подобно японцам в 1989 г., американцы, уверенные в своем превосходстве над миром, вздули цены акций на абсурдную высоту. Но, в отличие от японцев, они позволили себе стать крупнейшими должниками в мировой истории и теперь должны больше денег большему числу людей, чем любая другая страна.

Действительно ли они были так богаты, как им казалось? В имеющихся цифрах легко запутаться и они вводят в заблуждение, но если в них все-таки разобраться, то и без того роскошный особняк превращается в Версальский дворец.

Такую попытку предпринял Пол Кругман в статье, появившейся в New York Times 20 октября 2002 г. «За последние 30 лет, - пишет он, заработная плата большинства людей увеличилась лишь незначительно. Среднегодовая заработная плата американцев, выраженная в долларах 1998 г. (т.е. с учетом инфляции), выросла с 35 522 долл. в 1970 г. до 35 864 долл. в 1999 г. Рост на 10% за 29 лет не слишком много».

«Средний доход на одного члена семьи вырос с 1979 по 1997 г. на 218%, - продолжает Кругман. - Но медиана семенного дохода доход семьи в середине нормального распределения, который лучше характеризует благосостояние типичной американской семьи, выросла только на 10%. А доходы нижних 20% семей даже немного снизились… Медиана семейного дохода увеличивалась всего па 0,5% в год, и насколько можно судить по не вполне надежным данным, почти весь этот прирост был получен благодаря тому, что жены работали дольше, а их реальная заработная плата почти или совсем не увеличивалась».

«Липовый» бум

Что же это за бум? Как вышло, что наиболее динамичное и самое технологически развитое капиталистическое общество не поделилось благосостоянием с теми, кто смазывает его колеса и оттаскивает отходы па свалки? Здесь, наверное, что-то кроется, верно? Верно.

Кругман сопоставляет хаотический капитализм свободного предпринимательства Америки начала третьего тысячелетия с квазисоциалистической Швецией, которую Великий бум Новой эпохи почти не затронул:

Средняя ожидаемая продолжительность жизни в Швеции на три года выше, чем в США. Детская смертность вполовину ниже, чем в США, функциональная неграмотность встречается реже, а отпуска у шведов длиннее, чем у американцев, так что за год они отрабатывают меньше часов. Уровень жизни средней шведской семьи примерно такой же, как у аналогичной американской: в Швеции более высокая заработная плата, а высокие налоги компенсируются бесплатностью системы здравоохранения и более высоким в целом качеством коммунальных услуг. Уровень жизни бедных слоев в Швеции выше, чем в США. В Швеции семья с детьми, которая по уровню дохода относится к низшим 10%, т.е. беднее 90% населения, имеет доход на 60% выше, чем аналогичная семья в США. В Швеции очень мало людей крайне бедных, которых в США немало. Вот только один показатель: в 1994 г. только 6% шведов жили меньше, чем на 11 долл. в день, а в США таких было 14%.

Из этих выкладок можно сделать много разных выводов. Кругман, как правило, выбирает самые абсурдные. Но приводимые им факты поучительны: большой американский бум это видимость.

В результате многие бэби-бумеры обнаружили, что ни карьерные возможности, ни жалованье никак не соответствуют их бредовым мечтам. Реальная почасовая заработная плата перестала расти в 1970-х и с тех пор положение не улучшилось. «Что касается повышения денежного дохода, - пишет экономист Гэри Норт, - поминально он увеличился. Но что касается реальной заработной платы, с 1973 по 2000 г. здесь мало что изменилось.»

В 1947 - 1973 гг., на которые пришелся пик доходов и расходов родителей бэби-бумеров, происходил постепенный рост производительности труда и семейных доходов. Но в период 1973-1993 гг., окрещенный журналистами «десятилетиями алчности», рост семенного дохода был нулевым. Многие жены пошли работать, чтобы сохранить жизненный уровень. Непредвиденным последствием этого явилось падение реальной заработной платы мужчин. Как видно из табл. 7.1, в 1979 г. мужчина в среднем зарабатывал 677 долл. в не/юлю. В 2000 г., через 21 год, его недельный заработок был на 33 долл. меньше. За тот же самый 20-летний период средняя недельная заработная плата женщин выросла всего на 47 долл. Но их доход так и остался ниже, чем у мужчин.

«Суммарное число часов, затрачиваемых американской семьей на работу, выросло, - объясняет Норт, - но ее доход не увеличивается», как показывает табл. 7.1. В течение всего 21-летнего периода самые богатые семьи продолжали, как группа, работать больше, чем другие, но все остальные группы стали работать намного больше. При этом семейный доход не увеличился. «Разделяемого всеми экономистами объяснения этого снижения среднедушевых доходов не существует, - говорит Норт, - но нижеследующие графики представляют собой самую обескураживающую статистику, относящуюся к новейшей экономической истории» (табл. 7.1 и рис. 7.3).

Рис. 7.3. Десятилетие алчности. В 1980-1990-х годах средний семейный доход перестал расти. Реальная заработная плата мужчин уменьшилась (вверху). А средней семье пришлось работать больше часов в неделю (внизу).

Мы предлагаем свое объяснение: поколение бэби-бумеров верило в несколько иные вещи, чем их родители. Мало-помалу, подчиняясь скорее эмоциям толпы, чем индивидуальной логике, они приняли кредо Каталога Всей Земли: «Мы как боги и можем жить так же»[124]. Эти боги создали экономику по своему образу и подобию. Здоровая экономика нуждается в воздержании, расчетливости, бережливости, терпении, дисциплине, т.е. именно в том, чего никогда не было у бэби-бумеров. Они были самоуверенны, непредусмотрительны, безрассудны, требовали немедленного результата и потакали своим желаниям, и экономика очень быстро пришла в соответствие с особенностями их личности.

Увядающий и вырождающийся капитализм

Полнее всего, и с самыми катастрофическими результатами, эти черты проявились в деятельности американских корпораций. Вместо того, чтобы инвестировать в новые заводы и оборудование, способные в будущем приносить прибыль, американские корпорации сокращали издержки и ради увеличения прибыли шли на всякого рода финансовые и бухгалтерские финты. Компании, подобно новым самоуверенным американцам, глубоко залезли в долги, нередко шли на скупку собственных акций но скандально завышенным ценам, и все ради иллюзии роста прибыли.

Предоставлявшиеся Федеральным резервом «липовые» кредиты стимулировали потребление и необоснованные инвестиционные решения, а ведь то и другое ведет к проеданию реальных сбережений, необходимых для будущего экономического роста. В сочетании со стагнацией доходов, падением сбережений и прибыли это означало, что ресурсы, необходимые для экономического роста и развития, в ходе бума сократились, и в конце 1999 г., возможно, их было меньше, чем в начале бума.

Экономист Курт Рихебэхер отмечает, что совершенно очевидным результатом потребительского разгула, который все предпочитают игнорировать, является рост доли потребления в ВВП[125]. В конце 1970-х годов в экономике США расходы на потребление составляли 62% ВВП. К концу 1980-х этот показатель вырос на 4 процентных пункта - до 66%, и еще на столько же он вырос к концу 1990-х годов. Но к концу 2001 г. прирост потребления стал поглощать более 90% роста ВВП (рис. 7.4).

Рис. 7.4 Расцвет общества потребления. Бэби-бумеры перекроили экономику по своему образу и подобию. Прежде страна отличалась сравнительно высокими уровнями сбережений, инвестиций и прибыли, но постепенно экономика перестала производить то, что нужно для перспективного развития, и стала давать бэби-бумерам то, что они желали получить немедленно.

Возросшее потребление неизбежно вызнало еще один малоприятный эффект. Бэби-бумеры превратили унаследованную от своих родителей экономику со сравнительно высоким уровнем сбережений, инвестиций и прибыли в экономику с низким уровнем сбережений и инвестиций, ориентированную на текущее потребление, что привело к структурным изменениям. На месте экономики, способной производить то, в чем бэби-бумеры нуждались в долгосрочной перспективе, возникла другая - удовлетворяющая ближайшие потребности. Когда долгосрочные инвестиции уступают приоритет задачам немедленного потребления, экономика не в состоянии производить достаточные прибыль и доходы, которые бы позволили среднему американцу выйти на пенсию. Да, бум раздул стоимость их портфелей, по 79 млн акционеров не смогут, уйдя на покой, жить па доход от этого бумажного капитала. Как только они начнут распродавать акции, вроде бы имеющийся прирост капитала испарится.

Чтобы уйти на пенсию, им нужны прибыли корпораций, рост курса акций и доход. А для всего этого нужна экономика с высокими уровнями сбережений и инвестиций.

Почему же обвалились прибыли корпораций, почему не растут личные доходы и почему американцам приходится работать все больше и больше только для того, чтобы сохранить привычный уровень жизни? Потому что ничего нельзя получить задаром - вот наш ответ.

Когда нет сбережений, не может быть реальных капиталовложений, потому что нечего инвестировать. Их место занимают фантомные инвестиции, оплачиваемые «липовым» кредитом. Без вложения реального капитала в приносящее прибыль новое оборудование, в новые заводы и машины, не возникают рабочие места, создающие высокую добавленную стоимость. Заработная плата не может расти, потому что компании не производят товары и услуги в большем объеме и лучшего качества. Люди вынуждены больше работать и залезать в долги, по мере того как растут в цене принадлежащие им акции и недвижимость. Так создается иллюзия финансового процветания. Вообразив себя богатыми, они склонны еще глубже влезать в долги и тратить еще больше, а это делает уровень потребления непосильным для экономики. Кончается тем, что потребители доживают до пенсионного возраста и обнаруживают, что им не хватает денег.

Что остается делать? Возвращаться на работу!

«Все возвращаются на работу», - оповестила 20 июля 2002 г. статья в журнале Time. «Эрозия пенсионных выплат, рост продолжительности жизни и обвал на фондовом рынке означают только одно: большинству из нас придется работать и на восьмом десятке». Хорошо хоть то, что американцам было не привыкать. Начиная с 1982 г. годовой фонд рабочего времени в США постоянно увеличивался. Теперь американцы приготовились к тому, чтобы умереть на рабочем месте.

Выше курс

Зрелый возраст бэби-бумеров совпал с рынком «быков», и опыт не научил их осторожности. Целое поколение инвесторов привыкло к мысли, что они открыли нечто столь же приятное, как секс, и непреложное, как закон тяготения. Они решили, что им открылось то, до чего не дошли предки: акции всегда растут в цене. Новая метафора была, как не замеченный стариками дар небес.

Джеймс Глассмен в книге «Доу, 36 ООО» (Dow, 36 ООО) оповестил мир, что целых два столетия акции были недооценены. Инвесторы требовали от акций «премию за риск», т.е. требовали, чтобы акции, как более рискованное вложение, приносили больший доход, чем облигации. Теперь Глассмен огласил шокирующее открытие: в акциях риска ничуть не больше, а значит, и премия за риск неоправданна. Уберите премию за риск, немного перетряхните числа, и цепа акций окажется намного выше, скажем, 36 ООО пунктов. Почему бы нет?

Беда в том, что средний инвестор образца 2001 г. не держал в руках акций до того, как начался великий рынок «быков» 1982 - 2000 гг.

Большая иллюзия

Но в октябре 2001 г. средний бэби-бумер - ставший «инвестором» -глядя на кривые роста индекса Dow, не скорректированные с учетом инфляции, ничего этого не понимал. Он смотрел на график, как альпинист на вершину. Его взгляд скользил вправо и вверх, где взору открывался Эверест Великого рынка «быков» 1982 - 2000 гг. Ему казалось, что он не должен обращать внимания на овраги, реки, ручьи и пропасти, отделяющие его от цели. Важно туда добраться. А для этого нужно лишь отправиться в путь.

В 1990-е годы, подстегиваемый низкими процентными ставками и ориентацией общества на потребление, фондовый рынок США брал одну вершину за другой. Затем, следуя вековой закономерности подъемов и спадов, в конце периода процветания образовался пузырь. В 1982 - 1999 гг. индекс S amp;P 500 прибавлял по 19% в год, считая и дивиденды. В конце этого периода, в 1994 - 1999 гг., дела шли еще лучше. Индекс S amp;P 500 прибавлял по 20% в год. Бэби-бумеры ликовали.

Но это был всего лишь сон. Весной 2000 г. Ричард Рассел, используя так называемый «парад схода с вершин», начал фиксировать конец пузыря и начало долгого, трудного, сбивающего с толка рынка «медведей». «Ежедневный рост курса прекратился 3 октября 1997 г…Коэффициент рост/падение (A/D Ratio), показывающий соотношение между выросшими и упавшими в цене акциями, сошел с вершины 3 апреля 1998 г…акции транспортных компаний остановились 16 июня 1999 г…Индекс Нью-Йоркской фондовой биржи NYSE Composite достиг высшей точки месяцем позлее. Сам индекс Dow 14 января 2000 г. достиг рекордного значения 11 722,98. Пик индекса Nasdaq пришелся на 10 марта на отметке 5048,62. A S amp;P остановился 24 марта на отметке 1527»[126].

Пузырь лопнул. Рынок за рынком, сектор за сектором, акции за акциями - все достигали пика и начинали движение вспять. Но инвесторы все еще не могли представить себе ничего, кроме растущих акций. Подкрепляемые в этой иллюзии телевидением, книгами, журналами, приятелями и Интернетом, они уверились, что можно не опасаться попятного движения акций. Не то чтобы они поверили в защищенность биржи от спадов, но просто «акции уже так давно движутся только вверх». Джереми Сигел очень убедительно рассуждал па эту тему в своей книге «Акции па дальнюю перспективу» (Stocks for the Long Run).

Мало кто вспомнил, что в прошлом периоды падения акций затягивались на многие годы. М-р Курт Лелн из Сент-Пола, шт. Миннесота, попытался предупредить коллег-инвесторов. В письме в Barron's он объяснил, что в 1954 г. индекс Dow все еще был на 22% ниже, чем

25 годами ранее. А в 1982 г. Dow был на 22% ниже, чем в 1966 г. «Подозреваю, что если в следующем году индекс Dow упадет до отметки 8500, многие сегодняшние инвесторы сочтут это катастрофой, писал м-р Лелн. - Могу представить себе их реакцию, если история повторится, и Dow будет колебаться вокруг 8500 до 2025 г.»[127]

И действительно, 26 сентября 2001 г. Dow упал до отметки 8500, точнее, до 8567,39, а через год в тот же самый день до 7997,12. Но новые американские инвесторы не сочли это катастрофой. Настоящей катастрофой. «Успех» затянувшегося на 18 лет рынка «быков» стал их судьбой. Чем крепче была вера, что нужно покупать акции и не расставаться с ними, тем меньше было надежд сохранить деньги.

Средний бумер достиг «возраста покупки акций» в год, когда все хорошее казалось не только возможным, но и неизбежным. В разгар бума за истину принимали «купил, и держи», «не спорь с Федеральным резервом», «покупай на длительный срок». А почему бы не взять часть дохода и запустить деньги на рынок? Человек мог даже вообразить, как он еще молодым уходит на покой. Ему не нужно было заниматься утомительными расчетами, можно было играть не глядя. Обыкновенные акции приносили 18% в год. Если в 47 лет положить 100 000 долл. на пенсионный счет, то с учетом сложных процентов можно было бы в 59 уйти на покой, имея на счету ровно 1 млн долл.

Стоит представить, что тебе в руки плывет такое богатство, и нет причин ограничивать себя в расходах.

Но всего через несколько лет математика усложнилась. Больше не приходилось рассчитывать на 18, 15 или даже 12% годовых от вложений в акции. Уоррен Баффетт сказал, что в ближайшие 5 или 10 лет он предполагает получать всего 6 - 7% дохода по своим акциям. Билл Гросс из PIMCO сказал, что доход будет около 6%. Джереми Грэнтам сообщил в Barron's, что, скорее всего, доход будет 5%. А учитывая происходящий в США демографический сдвиг, даже эти оценки представляются завышенными.

Плохие времена

Всего три цифры перед концом света:

1. Средний возраст бумера на 1 января 2001 г. - 46 лет.

2. Средняя сумма на пенсионном счете - 50 ООО долл.

3. При 6% годовых на счету накопится сумма, достаточная, чтобы уйти на покой, через 63 года.

Хотя нет, есть еще одна важная цифра:

4. На счету Доверительного фонда системы социального страхования США - 0 долл.

Мы не верим в сложные методы количественного анализа. Мы не приглаживаем цифры, не выкручиваем, не раздуваем, не искажаем, чтобы придать им больше привлекательности. Мы просто берем их такими, как они есть, даже если они не радуют.

Используя приведенные выше цифры, можно создать не величественную перспективу, а всего лишь чудовищную футуристическую картину. Такую мог бы сотворить Гойя, пребывая в плохом настроении, или Андрэ Серано - в хорошем. Для всего западного мира сценарий одинаков: все больше и больше людей неотвратимо стареют. Как уже было сказано, законодателем мод является Япония. Японцы примерно на 10 лет старше населения большинства стран Запада. Так вот, нам интересно, что произойдет, когда состарится население США? Мы ищем ответ в Японии, и нам не нравится то, что мы видим. А потом мы вспоминаем еще более страшную подробность: средняя японская семья никогда не вкладывала много денег в акции и никогда не прекращала делать сбережения. В течение следующих 12 лет ситуация в США может оказаться куда более мрачной.

Мы спрашиваем себя: что случится, если большой американский бэби-бумер в ближайшие годы начнет вести себя, как маленький японец? Что если он сообразит, что не может ждать 49 лет, пока накопятся деньги на пенсионном счете? Что если он решит сократить расходы, выплатить долги и увеличить сбережения?

Что будет с прибылями корпораций, когда их товары перестанут продаваться? Что будет с потребительскими ценами, когда перестанут потреблять самые надежные в мире потребители? А что будет, если в ближайшие месяцы акции не коснутся дна, чтобы потом, как все ожидают, начать медленное восстановление со скоростью 5 - 7% в год? Что если нью-йоркский индекс Dow пойдет по следам своего кузена в далеком Токио и в 2012 г. дойдет до 2700? Короче говоря, что случится с мировой экономикой, когда постаревшие бэби-бумеры начнут себя вести в соответствии с возрастом?

Исследование, проведенное Cowles Foundation, намечает очень ясные перспективы: в силу только лишь демографических обстоятельств можно ожидать, что ближайшие 18 лет акции американских корпораций будут падать. А это значит, что потребители начнут делать сбережения. Значение этого исследования не в том, что оно сообщает нам нечто поразительное, напротив, важна очевидность его выводов. Все естественные процессы рано или поздно подвергаются корректировке, и в том числе это относится к бэби-бумерам и их акциям.

Исследование показывает наличие значительной корреляции между возрастом и величиной отношения цены акций к прибыли на акцию (Р/Е ratio). «Полученные нами результаты, - говорят в предисловии авторы исследования, - поддерживают точку зрения, согласно которой изменение возрастной структуры населения порождает значительные изменения в ценах фондового рынка, причем достаточно жестко связанные с основными параметрами». Обусловленность стиля инвестирования возрастом может объяснить феномен затянувшегося на 20 лет рынка «быков» и предвещает значительный спад в обозримом будущем. «Мы получили вариации значений коэффициентов Р/Е, близкие к наблюдаемым в США в последние 50 лет, объясняют авторы, - и согласующиеся с полученными в недавно опубликованной работе Кемпбелла и Шиллера (2001); из модели следует, что в следующие 20 лет можно ожидать значительного уменьшения значений коэффициентов Р/Е».

«Доход человека невелик в юности, значителен в зрелые годы и очень мал или просто нулевой в пенсионном возрасте», - объясняют они, и эти результаты подтверждаются выводами Гарри Дента и Ягуй Вея. Далее, согласно результатам исследования, демографическая структура - это важнейший фактор, определяющий долгосрочную динамику рынка, поскольку инвестиционное поведение во многом определяется возрастом. В отчете говорится, что в возрасте 20 - 39 лет люди ориентированы, главным образом, на потребление, от 40 до 59 лет - вкладывают деньги в акции, а выйдя на пенсию (60 лет и старше), скорее продают акции, чем покупают их. «Люди склонны жить в долг в молодости, вкладывать в акции и облигации в зрелом возрасте и проживать эти вложения на пенсии». Утверждается, что относиотносительная численность каждой из этих возрастных групп сильно влияет на рынок.

Как это связано с пониманием динамики фондового рынка в США в 1970-е годы и в последующие десятилетия? 1970- 1980-е годы были временем высокого потребления и расходов. Бэби-бумеры были молоды и жили так, как принято в этом возрасте. Курс акций поднимался с начала 1980-х до конца 1990-х, т.е. как раз в то время, когда бумеры достигли зрелого возраста. И вполне предсказуемо, точно так же, как это было в Японии, фондовый рынок достиг пика в 2000 г., когда отношение числа людей среднего возраста к молодым достигло максимума. Соответственно, объем продажи акций бумерами, приближающимися к пенсионному возрасту, будет превышать объем покупок вступающего в средний возраст следующего поколения. Исследование предсказывает, что хотя на рынке возможны периодические волны повышения курса, но в целом акции будут идти вниз до 2018 г.[128]

Бум на Уолл-стрит поддерживался слухами, что, готовясь к пенсии, миллионы бумеров закачивают миллиарды долларов в пенсионные счета 401 (к) и в другие инвестиционные программы. Предполагалось, что этот огромный поток денег, создавший, но выражению Гарри Дента, «величайший бум в истории», поднимет индекс Dow до отметки 36 000. Дент, конечно, сильно загнул, но это и в самом деле был величайший бум в истории.

Именно но этой причине за ним должен последовать величайший в истории крах.

Новая математика

По всем оценкам, курс Dow 11 722 был завышенным. Лауреат Нобелевской премии, экономист Джеймс Тобин для оценки того, насколько завышен курс, разработал коэффициент q.

Идея проста. Стоимость компании должна определяться издержками на ее замещение. В норме коэффициент q, в числителе которого рыночная цена компании, а в знаменателе - стоимость создания такой же, должен быть равен 1. Смизерс и Райт применили концепцию q ко всему рынку акций и обнаружили, что, если бы рынок последовал примеру рынка «медведей» 1973-1974 гг., он упал бы до 4000, а если в качестве образца взять спад, последовавший за 1929 г., он должен бы просесть ниже 2000.

К концу 2002 г. перед поколением бэби-бумеров открылась новая математика. Как отмечали Баффетт и многие другие, начиная с 1792 г. американский финансовый рынок пережил не менее восьми крупных рынков «медведей» средней продолжительностью 14 лет: 1802-1829 гг.; 1835-1842; 1847-1859; 1872-1877; 1881-1896; 1902-1921; 1929-1942; 1966-1982 гг.

В течение каждого из этих восьми «медвежьих» рынков инвесторы 14 лет подряд теряли в среднем по 6% процентов капитала в год. Если наступивший рынок «медведей» будет таким же, как предшествовавшие, цены будут падать еще десяток лет. А если он будет таким же, как спады 1802 и 1902 г., ознаменовавшие начало XVIII и XIX вв., то может затянуться на 20 лет.

Инвестору, который в 2000 г. в возрасте 35 лет купил акции по максимальной цене, придется дожидаться до 55 лет, когда их курс может восстановиться. Можно предположить, что инвестор, который еще носит свою бейсболку козырьком назад, дождется окончания спада. В отношении очень долгосрочного периода он может сказать себе: «Ничего, прорвемся!» Но инвестор, приближающийся к пенсионному возрасту, смотрит па свое финансовое состояние с большой тревогой. В большинстве случаев он обменяет мизерный доход от акций, если он вообще будет, на более гарантированные поступления от облигаций, закладных и арендной платы.

Люди не дураки, даже если это бэби-бумеры. Они знают, что нужно откладывать деньги на будущее. Так что, когда доход от акций исчезает, они стараются чем-то это компенсировать. Какое-то время, конечно, они будут надеяться, что рынок восстановится и акции опять будут приносить доход. Возможно, что рынок им подыграет - ненадолго. Но арифметика неумолима.

Социальное страхование… Не вполне

Первую государственную пенсионную систему создал в Германии в 1880 г. Отто фон Бисмарк. Через 50 лет, во время Великой депрессии, его примеру последовал Франклин Рузвельт. Никто не ожидал, что численность людей, выходящих на пенсию в 65 лет, может оказаться проблемой для пенсионных фондов. В 1935 г., например, средняя ожидаемая продолжительность жизни мужчин в США составляла 76,9 года. Рабочие, рассчитывавшие на пенсию, получали небольшие месячные выплаты и жили не настолько долго, чтобы опустошить пенсионные фонды.

В момент создания системы социального обеспечения типичный американец, выходя в 65 на пенсию, мог рассчитывать еще на 11,9 лет жизни. Но если сегодняшние официальные прогнозы верны, то к 2040 г. типичный 65-летний американец сможет рассчитывать на дополнительные 19,2 года. Если бы после 1935 г. пенсионный возраст индексировался в соответствии с растущей продолжительностью жизни, сегодняшнему работнику пришлось бы ждать полной пенсии до 73 лет, а завтра этот срок может еще отодвинуться[129].

В докладе под названием «Демография и доходность фондового рынка» Роберт Арнотт и Ани Касселлс доказывают, что причина кризиса не в системе социального обеспечения, а в демографии. «Когда общество стареет, - рассуждают Арнотт и Касселлс, - важнее всего соотношение между числом работающих и числом пенсионеров. Увы, старение непропорционально многочисленного поколения бэби-бума приведет к значительному уменьшению соотношения между числом работающих и числом пенсионеров, которое вызовет сильное напряжение в обществе и породит трения между поколениями».

В США, как и в других развитых странах, сумма необеспеченных деньгами пенсионных обязательств составляет от 100 до 250% ВВП. Этот «скрытый долг» намного превышает официальный государственный долг. В отличие от частного сектора, эти долги не списываются на издержки в течение 30 - 40 лет[130]. И стоит отметить, что в нормальных условиях в экономике не может быть такого огромного дефицита. Это - свидетельство кризиса.

Если не изменить существующую политику, то к 2030 г. расходы американской системы социального обеспечения вырастут с 4,2% ВВП до 6,6%, что потребует увеличить налог на фонд заработной платы на 57%. Если бы эти 2,4% ВВП начали выплачивать с 2001 г., ежегодная сумма выплат составила бы 235 млрд долл., т.е. больше, чем может дать повышение федерального подоходного налога на 25%[131]!

Яд пенсионных фондов

И как будто этого недостаточно - начавшееся в 2000 г. проседание фондового рынка делает частные пенсионные фонды все более уязвимыми. Частные пенсионные фонды попали в беду из-за того, что вкладывали деньги в акции с той же беспечностью, как и частные инвесторы. Например, Эрик Фрай из Apogee Research сообщает, что тракторостроительная компания Deere amp; Company предполагала получить в 2000/01 фискальном году 657 млн долл. дохода от вложений, сделанных ее пенсионным фондом. Вместо этого получились убытки в размере 1,4 млрд долл. С учетом этой двухмиллиардной разницы непрофинансированные пенсионные обязательства компании Deere составили более 3 млрд долл.

Точно так же, корпорация General Motors сообщила, что в 2002 г. активы ее американского пенсионного фонда сократились на 10%, в результате чего расходы корпорации на выплату пенсий после выплаты налогов могут вырасти на 1 млрд долл., или по 1,80 долл. на акцию. Агентство Standard amp; Poor's быстро понизило кредитный рейтинг GM, поскольку «значительные убытки по инвестиционному портфелю пенсионного фонда сильно увеличили и без того значительные непрофинансированные пенсионные обязательства GM».

В условиях рынка «быков» 1990-х годов несуразно большие доходы от вложений в акции создали «корзину» избыточной прибыли. Так или иначе, новаторски мыслящие финансовые директора американских корпораций позаботились, чтобы избыточные прибыли нашли отражение в отчете о доходах, чтобы приукрасить отчетные показатели прибыли, в том числе прибыли пенсионных фондов.

Увы, акциям свойственно не только расти, но и падать. Утвердившийся в последние пару лет рынок «медведей» резко положил конец практике инвестирования средств пенсионных фондов. Большинство корпоративных пенсионных фондов, некогда наслаждавшихся невиданным профицитом, сейчас страдает от недостатка денег. Согласно Дэвиду Сиону, аналитику бухгалтерской практики из CSFB, из 360 компаний, входящих в индекс S amp;P 500 и имеющих корпоративные пенсионные программы, к концу 2001 г. 240 страдали из-за дефицита средств.

В условиях рынка «медведей» корпорации не могут считать своей часть прибыли, получаемой их пенсионными фондами от вложений в ценные бумаги. Многим компаниям придется выделять деньги из прибыли на покрытие дефицита пенсионных фондов, поскольку закон разрешает лишь после этого осуществлять инвестиции, выплачивать долги, выкупать акции и вообще что-либо делать на благо инвесторов. Вот и в этом случае якобы капиталистические компании вынуждены сейчас работать па своих бывших рабочих, вышедших на пенсию, а не на акционеров.

К 2002 г. дефицит пенсионных фондов корпораций, входящих в индекс S amp;P 500, составил более 300 млрд долл. В долгосрочной перспективе прибыль корпораций будет расходоваться именно на пенсии, что приведет к дальнейшему снижению прибылей, дивидендов и цен на акции.

Бум медицинских услуг

А чтобы усилить сомнения и страхи выходящих на пенсию бэби-бумеров, можно добавить, что за следующие 40 лет расходы на здравоохранение вырастут в США на 7% ВВП - темп роста вдвое более высокий, чем в остальных развитых странах. Прогнозируется, что число «дряхлых», тех, кому за 80, резко вырастет к 2050 г., что сильно увеличит все виды расходов в сфере здравоохранения - на лечение, уход и пр.

По официальным прогнозам, к 2030 г. американское государство будет больше тратить на дома для престарелых, чем сегодня расходуется на всю систему социального страхования. «Хотя людей обоснованно тревожит состояние системы социального страхования, - говорит Виктор Фукс, экономист, изучавший систему здравоохранения, американской экономике угрожает по-настоящему ужасная горилла расходы на лечение и уход за пожилыми»[132]. Если сложить ожидаемые расходы на государственные программы медицинской помощи Medicaid и Medicare с расходами на систему социального страхования, сумма превысит 50% налогов на фонд заработной платы[133]. Толкачи, добивающиеся раздувания расходов па здравоохранение, и политическое давление в пользу увеличения пособий лицам, нуждающимся в продолжительном уходе, грозят резким увеличением государственных расходов в США.

Дополнительные неприятности

Никто не хочет стареть, ни люди, ни общество. Но об этом никого не спрашивают. Можно утверждать, что человек, как и вся экономика, может предотвратить естественное старение только совершив что-то неестественно скверное. Для победы над возрастом, например, можно взорвать себя, а центральный банк может избежать дефляции, разрушив собственную валюту; можно оттянуть возврат к коррекции долгов, побудив людей забираться в долги все глубже и глубже.

В долгосрочной перспективе система социального страхования непременно взорвется. Ведь она основана на лжи, что можно получить нечто за так, что можно взять из системы больше, чем вложил в нее. В отдельных случаях такое бывает, но в целом это невозможно. Иллюзия поддерживалась тем, что постоянно увеличивавшееся число работников содержало пенсионеров. По существу, именно надежда на это лежит в основе иллюзий поколения бэби-бумеров: они не только рассчитывают на то, что следующее поколение будет содержать их через систему социального страхования, но при этом еще мечтают с прибылью продать молодым свои дома и акции. Но рано или поздно следующее поколение скажет: «Баста!» Оно не будет достаточно богатым или многочисленным, чтобы дать бэби-бумерам то, на что они рассчитывают.

Американцы воображают, что в этом, как и во многих других отношениях, у них есть преимущество перед японцами. В отличие от Японии США все еще наделяют иммигрантов привилегией селиться в стране и заниматься своими делишками, чтобы прокормить стареющее туземное население.

Широко распространено представление, что иммиграция нам поможет. Но, по расчетам Арнотта и Касселлса, для поддержания системы потребуется 4 млн иммигрантов в год, т.е. ежегодный прирост населения на 1,5%. Для этого нужно, грубо говоря, удвоить сегодняшний поток иммиграции, что вряд ли возможно.

Старшим бэби-бумерам сейчас 56 лет. Им в спину дышат еще 80 млн американцев, из которых лишь немногие серьезно готовят финансовую базу пенсионной жизни: у 80% населения накоплены финансовые резервы лишь на 8 месяцев. «Население в возрасте 50 лет и старше не готово к выходу на покой», - сообщает отчет AARP Report. И число людей, не готовых к выходу на пенсию, увеличивается быстрее, чем идущие за ними возрастные группы. В 2000 г. старше 50 было примерно 78 млн американцев, или 28% населения. К 2020 г. их будет на 40 млн больше, и эта группа составит уже 36% населения.

Мы подозреваем, что, приближаясь к пенсионному возрасту, бэби-бумеры откроют для себя сбережения, подобно тому, как в молодые годы они открывали секс, наркотики и рок-н-ролл. Им может даже понравиться эта идея, а особенно мысль, что они первыми такое придумали. Возможно, что они даже реализуют эту идею с перехлестом (как и все, что они делали).

Бережливость даже в малых дозах может сильно отозваться на положении в экономике. Каждый процент изменения уровня сбережений дает изменение ВВП примерно на 0,6%. В работе, написанной для Американского института предпринимательства, Джон Мейкин подсчитал, что если бы бэби-бумеры не расходовали, а сберегали лишь треть от реального уровня 1990-х, т.е. 5%, ежегодные расходы снизились бы на 350 млрд долл. Соответственно, ВВП сократился бы на 3,5%, что надежно гарантировало бы экономический спад на многие годы вперед. Д-р Рихебэхер тоже сделал расчеты. Он обнаружил, что, если восстановить сбережения на уровне лишь половины того, что было после войны, Америка бы получила самую глубокую и сильную рецессию за весь послевоенный период (рис. 7.5).

Рис. 7.5. Америка в кризисе. В 1930-1940-х гг., когда Америка последний раз переживала крах фондового рынка и войну, уровень сбережений подскочил выше 25% (вверху); в тот же период государственные расходы составили почти половину ВВП (в середине), а дефицит государственного бюджета - почти 13% (внизу). Если бы сегодня уровень сбережений в США поднять до половины среднего послевоенного, это ввергло бы страну в «самую глубокую и сильную рецессию за весь послевоенный период».

8 Судный день: снятие Америки с кредитной иглы

Ни один человек никогда не гордился тем, что не было для него вредоносным.

Ралф Уолдо Эмерсон

К концу XX в. Америка так гордилась собой, что далее она могла лишь остывать. Но как? Давайте поразмыслим: мы видели, что человек - разумен, но не всегда и не до конца. По существу, самые важные решения он принимает, не очень-то задумываясь. Выбирая спутника жизни, карьеру и образ жизни, он руководствуется чувством, голосует не разумом, а сердцем.

И каким бы разумным он себя не считал, время от времени он дает волю чувству. На рынке, как и в политике, он нередко делает глупости, потому что его вдруг захлестнуло чувство - страх, жадность, беспричинное доверие, отвращение, жажда мести, дружелюбие… Но и рынки, и политическая жизнь еще в большей степени подвержены вспышкам безумия, потому что в них участвуют большие группы людей. А одно из важнейших достижений современных технологий в том, что они сделали толпы более многочисленными, чем когда-либо прежде.

У безумства толп есть две важных особенности. Во-первых, толпе доступно знание только в самой грубой и примитивной форме. А поскольку истина бесконечно сложна, идеи толпы почти всегда упрощены настолько, что является преимущественно ложью. Во-вторых, хотя толпу обуревают те же чувства, что и отдельного человека, индивидууму редко удается натворить много бед. Его ограничивают семья, друзья и физические возможности. Зато толпа способна так усилить эмоции и так исказить идеи, что все общество может оказаться в аду.

Уникальность ситуации, в которой находились американцы в начале XXI в., определила выбор ими конкретной дороги в ад. Полвека экономического роста и четверть века рынка «быков» породили у них веру в то, что не было истиной, и заставили хотеть того, чего нельзя получить. Никогда в истории стране не удавалось разбогатеть благодаря расходам… рынки ценных бумаг никогда не обогащали средних инвесторов, не избавлявшихся от однажды купленных акций… никогда бумажные, не обеспеченные золотом деньги не сохраняли своей покупательной способности в течение долгого времени.

Однако в конце 1990-х все это казалось не только возможными, но и неизбежным. Казалось, что все идет на пользу американцам. И вдруг в начале нового столетия все стало оборачиваться против них. Профицит федерального бюджета вдруг сменился невиданным в истории дефицитом, который к 2013 г. должен, по прогнозу, превысить 3 трлн долл.

В годы бума дефицит торгового баланса США был предметом гордости; благодаря ему миллиарды долларов попадали в руки иностранцев, которые потом вкладывали деньги в американскую экономику. Но к 2003 г. дефицит торгового баланса стал источником беспокойства, потому что доллар начал падать и иностранцы на глазах теряли готовность принимать его. В конце 1990-х американская экономика двигалась под давлением потребительского спроса, но к началу нового века люди настолько увязли в долгах, что потеряли уверенность в себе. Налогоплательщики едва справляются с непомерными расходами на поддержание военного превосходства.

Эти проблемы могли бы быть решены молодой и энергичной нацией… американцы же постарели, а их государственные и общественные институты обветшали. На повестке дня стоят структурные изменения, но особенности демократизированных рынков и вырождающегося коллективного руководства ослабляют шансы на успех. Американцы верят, что большинство не может заблуждаться. А большинство полагало, что имеет право на пенсионное обеспечение, которого оно не заработало, на государственные программы, которые оно не желает оплачивать, и на образ жизни, который ему не по карману. Большинство американцев ждет, что их лидеры «сделают что-то», чтобы гарантировать им то, на что они рассчитывали, а не то, что надвигается. Что же дальше?

В этой главе мы поговорим о будущем. Нет, мы не будем гадать о содержании завтрашних газет. В конце концов, о будущем мы знаем не больше, чем прогнозисты из Федерального резерва или из Dial-A-Psychic Hotline. Недавно в новостях сообщалось, что у Dial-A-Psychic дела идут настолько хорошо, что компании придется набирать людей для ответа на звонки. «Мы вас обучим», - говорилось в рекламном объявлении о найме персонала. Мы даже подумывали принять приглашение. Потому что как ни старались, так и не смогли самостоятельно овладеть ясновидением, а без этого остается только строить догадки.

Американцы не в силах отказаться от перспективы получить что-то за так. Это было бы слишком разумно… слишком практично… слишком скромно. При этом администрация имеет возможность урезать государственные расходы. Например, она могла бы отказаться от роли мирового жандарма и ограничиться только задачами обороны. Если сильно сократить госрасходы, правительство смогло бы сбалансировать бюджет и одновременно снизить налоги. Да и граждане, разумеется, могли бы ограничить свои расходы и начать сберегать процентов эдак по 10, как они делали в 1950-1960-е годы. Тогда дефицит торгового баланса исчезнет и появится возможность выплатить долги. Возможно, что и доллар можно было бы спасти. Пожалуй, курс пришлось бы немного понизить, но безжалостная политика «сильного доллара» (стоило бы, наверное, призвать на службу Пола Волкера, чтобы все в нее поверили) могла бы остановить падение.

Тогда после очень тяжелой рецессии, в ходе которой были бы существенно снижены курс акций и уровень жизни, американская экономика смогла бы оправиться и утвердиться на прочном фундаменте внутренних сбережений.

Но увы, все это маловероятно. Для этого нужно было бы опровергнуть все любимые идеи американцев и заставить признать, что они заблуждались. Кейнс научил их, что, когда в экономике начинается спад, правительство должно увеличивать госрасходы. Фридмен добавил, что власти могли бы предотвратить Великую депрессию, если бы печатали побольше долларов. Если граждане сократят расходы, твердят экономисты от Сиэтла до Бока Ратон, это приведет к катастрофе.

Люди неохотно расстаются с общими убеждениями, особенно с такими, как перспектива получить что-то за так. Как может их подвести американский потребительский капитализм, который столь долгое время являл собой образец эффективности? Это невозможно, говорят они сами себе. Чего ради соглашаться на снижение уровня жизни, если каждый знает, что мы богатеем день ото дня? Этого быть не может.

Предложить американцам отказаться от своей мечты - то же самое, что посоветовать Наполеону вернуть домой войска из Германии, Италии и Испании и отказаться от империи, или предложить среднему инвестору в конце 1999 г. избавиться от своих акций. Так в жизни не бывает. «Рынок "медведей" должен быть отработан до конца», - говорят ветераны Уолл-стрит. Люди должны следовать за трендом, пока он не приведет их к краху, говорим мы.

Кроме того, в начале 2003 г. американцы говорили себе, что если есть проблемы, то это чья-то вина: террористов, жадных генеральных директоров или ошибочной политики Федерального резерва. С системой все в порядке, уверяли они себя.

Именно поэтому после того, как в 2001 г. начался первый спад, американцы бросились за кредитами; по мере роста безработицы американцы брали все больше ипотечных кредитов, а продажи новых автомобилей достигли рекордного уровня. Именно поэтому в первый же год нового века, когда налоговые поступления начали падать, федеральное правительство США увеличило государственные расходы и, соответственно, бюджетный дефицит (очень сильно). И вот почему, несмотря на падение курса доллара, дефицит торгового баланса продолжал увеличиваться. В начале 2003 г. возникло впечатление, что вся страна - ее акции, ее валюта, ее военные и потребители - превратились в одержимых.

В настроении

Большинство экономистов скажет вам, что экономика зависит от изменений настроений в Федеральном резерве. Но бывает и так, что нечто происходит даже когда центральный банк Америки не очень этого хочет.

Когда управляющие Федерального резерва считают, что было бы хорошо, если б потребители и производители страны действовали пошустрее, они организуют «стопку виски», как выразился однажды глава Федерального резерва Норман Стронг. Напротив, когда им хочется, чтобы все попритихли, они забирают бутылку виски и вечеринка скоро заканчивается. После Второй мировой войны изменение настроений в Федеральном резерве, по всей видимости, соответствовало подъемам и спадам экономики. Коллега Алана Гринспена, Джон Тэйлор, на основании своих наблюдений сформулировал так называемое правило Тэйлора. Когда экономика перегрета и инфляция на подъеме, Федеральный резерв мгновенно поднимает ссудный процент. Когда экономика на спаде и инфляция мала, Федеральный резерв тут же снижает ставку по краткосрочным кредитам. Но бывает и так, что нечто происходит даже когда центральный банк Америки не очень этого хочет.

В первые годы XXI столетия рынок отказался сотрудничать, несмотря на предсказания близкого подъема, а также избыток денег и кредита. Чем бы ни болела американская экономика, ей, похоже, вовсе не хотелось виски. Впервые в послевоенный период не дала никаких результатов накачка экономики деньгами, причем в небывалых в истории Федерального резерва объемах.

В 2001 г. Федеральный резерв под управлением Гринспена делал все то, что мог и должен был делать, снижал процентные ставки. За один месяц ставку срезали на 25 базисных пунктов, за следующий - на 50. Вначале почти все экономисты и буквально каждый инвестор ожидали «мгновенного подъема». Но настоящего восстановления экономики не получилось. Безработица выросла, прибыли упали.

Потребители клюнули на приманку, предложенную Федеральным резервом: низкие процентные ставки. Задолженность продолжала расти. К середине 2001 г. задолженность частного сектора составила 280% ВВП - самый большой долг в истории экономики. В I квартале 2002 г. потребители набрали кредитов на 695 млрд долл. в годовом исчислении - абсолютный рекорд. При этом их доход вырос всего на 110 млрд долл. (также в годовом исчислении). И за 12 месяцев, закончившихся 1 апреля 2002 г., на каждый доллар прироста ВВП суммарный объем кредита увеличивался на 5,9 долл. К концу 2002 г. задолженность частного сектора составила 300% ВВП (рис. 8.1).

Рис. 8.1. «Возьмемся за руки, друзья, и купим внедорожник!» В ответ на крах фондового рынка и проявления неустойчивости экономики Федеральный резерв снизил ссудный процент решительнее, чем когда-либо прежде. Сокращение процента мало повлияло на прибыли корпораций, но потребителям это понравилось! Задолженность в проценте от ВВП взлетела до заоблачных высот.

«Возьмемся за руки, друзья, и купим внедорожник!»

«В феврале 2001 г. Управляющий Федерального резервного банка Далласа Роберт Мактир сказал Ричардсону из Торговой палаты штата Техас, что, если всем дружно взяться за руки и начать покупать внедорожники, все будет в порядке… причем лучше всего [покупать] Navigator».

После атаки террористов призывы к потребителям тратить больше стали звучать уже как патриотические лозунги, а не как экономический анализ. Бережливые и расчетливые вдруг стали выглядеть как враги государства, почти столь же зловредные, как Осама бен Ладен. «На Лонг-Айленде, - Los Angeles Times[134] судачит о человеке, живущем в 3961 км к востоку, - рабочий пекарни Карлос Гавириа сказал, что после краха фондового рынка он поприжал свои расходы. "Если достаточно народу сделает то же самое, - сказал он, - это составит кучу денег"».

«То, что происходит на Уолл-стрит… говорит мне, что сколько бы у меня ни было денег, я должен держаться за них, потому что неизвестно, что может случиться завтра, - сказал Гавириа репортеру Times. - Может быть, придерживая свои деньги, я влияю на всю экономику».

Это понял даже Роберт Мактир. Позднее в том же году он объяснил: «Когда в промышленности уже начался спад, страну ограждала от рецессии только готовность потребителей поглубже залезать в свой карман и покупать. Возросшее использование кредита подстегнуло эти расходы»[135].

«Они [американцы] делают нечто такое, что, с точки зрения отдельного потребителя, вероятно, является иррациональным, - сказал Мактир о явлении, которому помогли сформироваться он сам и другие управляющие Федерального резерва, - потому что всем им нужно больше сберегать: для выхода на пенсию, для оплаты обучения и т.п. Но если бы они все вдруг начали вести себя разумно, мы оказались бы в отчаянном положении. Мы счастливы, что они тратят. Хотелось бы, однако, чтобы при этом они не залезли уж в слишком большие долги»[136].

Чрезмерная уверенность

В конце 2001 г. индекс уверенности американских потребителей вместо того, чтобы упасть, поднялся до самого высокого за 10 лет значения. Почти все цены и статистические показатели говорили о поразительном отсутствии дурных предчувствий.

Даже война с терроризмом велась с изумительной уверенностью. Американские войска действовали без малейших колебаний. Самым поразительным в этой необычной «войне» было то, что войска не сомневались в ее оправданности. Вероятно, впервые после Второй мировой войны никто не усомнился в необходимости военного решения. Разумеется, число жертв среди американцев было минимальным. Почти не было случаев даже психического стресса. «За две недели сражения за Шах-е-Кох, - сообщила Washington Post, - был зафиксирован всего один незначительный случай психической травмы, намного меньше статистически возможного[137]», по словам военных специалистов.

Сходным образом тревожило и отсутствие вопросов или сомнений в экономике. В IV квартале 2001 г. потребители увеличили расходы на 6%, и это в то время, когда считалось, что экономика пошатнулась из-за рецессии и атаки террористов 11 сентября. «Никогда прежде во время рецессии потребители не швыряли деньгами так беззаботно», - заметил Стивен Роуч, главный экономист банка Morgan Stanley.

Потребители охотно влезают в долги, когда совершенно уверены, что из-за дополнительного долга не возникнет проблем. Только в 2000 г. они взяли ипотечных кредитов еще на 198 млрд долл. Общая сумма долга в 2002 г. составила 1,2 трлн долл. Несмотря на рецессию, была уверенность, что недостатка в рабочих местах не будет. Никто не боялся и роста процентных ставок. Какой там рост процента! Они, кажется, даже не думали об этом.

Инвесторов не очень тревожил чрезмерно высокий курс акций. Они больше опасались того, что будут жалеть, если курс вырастет, а они упустят свой шанс. Они подняли цены акций на невиданные доселе высоты, и маловероятно, что они доживут до следующего такого подъема. В конце 2001 г. индекс S amp;P продавался по цене, в 44 раза превышавшей прибыль. A Ned Davis Research подсчитала, что коэффициент Р/Е для акций средней компании Value Line достиг 20,3 - рекордный уровень.

Во всем мире уверенность американских инвесторов и потребителей восприняли как хороший знак. Все думали, что это предвещает хорошее будущее. Было и противоположное мнение - этот знак указывает на хорошее прошлое. Индекс уверенности - это запаздывающий показатель. Чем крепче уверенность, тем большая часть бума уже позади, и тем мрачнее то, что ждет впереди.

Почему инвесторы и потребители испытывали такую уверенность? У них было полно оснований для оптимизма. Индекс Dow уже два десятилетия шел только вверх (и лишь в последние два года слегка выровнялся). Почти столь же давно снижались инфляция и процентные ставки. СССР капитулировал. США остались не только единственной военной сверхдержавой, но, решительно во всех отношениях, единственной реальной силой. Еще никогда не было такого разрыва в военных расходах между США и остальным миром. Америка могла не опасаться особых угроз в военной и политической областях: война с рецессией и война с терроризмом шли с ничтожным числом жертв. Что же удивительного, что американцы взирали на прошлое с гордостью и ясной уверенностью?

Но будущее - это совсем другое дело. На рынке «быков» «акции карабкаются вверх по наиболее опасной стене», говорят ветераны, на этой до блеска отполированной скале самодовольства акциям почти не за что зацепиться. Нельзя сказать, что было много причин для беспокойства. Проблемы возникали, например, с дефицитом текущего платежного баланса и долларом. И если бы даже американцы сохраняли молчание, остальной мир рано или поздно начнет задавать вопросы. Доллар тогда упадет, а с ним и финансовые активы США.

Ну и, разумеется, главную проблему представляли сами акции, цены которых были настолько вздуты стараниями инвесторов, что не было ни малейших шансов, что они смогут оправдать ожидания. Резонно предположить, что рано или поздно разочарование вызовет отток инвестиций. Джереми Грэнтам сообщил в Barron's, что все спекулятивные пузыри подвергаются полной коррекции. Он предложил читателям привести хоть один пример обратного. Никто не откликнулся. Но американцев все это не тревожило. Они мчались вперед с полной уверенностью. Руки на руле, нога на педали газа, взгляд устремлен на дорогу!

В конце 2001 г. укрепить доверие потребителей было несложно. Потребители были готовы к этому. За предыдущие 20 лет они привыкли, что процентные ставки падают, и это помогает выплачивать кредиты. Инфляция мало-помалу размывает долг. Если не считать небольшой рецессии в начале 1990-х, в памяти инвесторов после 1982 г. сохранились только полная занятость и экономический рост.

Кто мог усомниться, что для любого желающего трудиться всегда найдется работа? Кто мог вообразить, что решительное снижение процентных ставок не сможет быстро оздоровить экономику? Кто мог подумать, что низкие процентные ставки не станут для потребителей манной небесной, позволяющей и дальше увеличивать расходы?

Проблема с потребителями была не в отсутствии уверенности, а в ее избытке. Собственный финансовый успех в сочетании с явными успехами Федерального резерва довели их уверенность до степени совершенного безрассудства. Это сделало их легкой добычей для изобретателей новаторских финансовых инструментов. Исполненные хитроумной изобретательности, они, как и предсказывал Мински, нашли новые и еще более удачные методы превращения уверенности потребителей в дополнительные кредиты. Автомобилестроители быстро предложили покупателям беспроцентный кредит. А продавцы ипотечных кредитов предоставляли клиентам ссуды в 100% (данные 2002 г.) оценочной стоимости жилья, при этом проценты выплачиваются в течение 15 лет, а время от времени даже допускаются пропуски платежей.

Прошло почти незамеченным, что строители домов нашли способ обойти типичное требование ипотечных кредитов, согласно которому заемщик должен самостоятельно оплатить хотя бы начальный взнос.

Казалось бы, совсем не имеющий денег заемщик - это чрезмерный кредитный риск. Но некоммерческие группы нашли лазейку в уставе Fannie Мае, Федеральной ипотечной ассоциации, позволяющую брать кредит для начального взноса, чтобы таким образом содействовать покупке домов малообеспеченными слоями населения. Строители скоро осознали, что могут сами финансировать тех, кто неспособен сделать начальный взнос и, соответственно, продавать больше домов бедным покупателям. К концу 2002 г. 20% новых закладных получали те, кто не в силах сделать начальный взнос.

А что касается акций, даже после 9 месяцев рецессии вместо того, чтобы просесть до кризисного уровня, когда за 8-12 долл. можно купить 1 долл. прибыли, за этот самый доллар прибыли приходилось выкладывать 40 долл. Цены были настолько высоки, что, как и предсказывало большинство аналитиков, в 2001 г. прибыль на акцию могла удвоиться, но и при этом коэффициент Р/Е остался бы на исторически беспрецедентно высоком уровне.

Что же это была за рецессия? Возможно, это была совершенная рецессия - столь же иллюзорная, как и предшествовавший ей бум. Напоминаем, что бум был построен на лжи: благодаря скоплению звезд Новой эпохи ночи никогда больше не будут темными. Теперь все будет только улучшаться, отныне и вовеки веков, аминь. Эти звезды сияли так ярко, что инвесторы, глядя на них, теряли разум - еще бы, ведь они собирались разбогатеть не работая! Поэтому они вздували цены акций и думали, что это растет их богатство. Все, что обещали звезды, сбывалось на глазах.

Опасный доллар

Сверхуверенность американских потребителей была особенно изумительна тем, что параллельно имело место еще большее доверие в других странах: иностранцы, похоже, восхищались американской экономикой даже больше самих американцев. Безо всякого внешнего принуждения европейцы и азиаты добровольно отсылали в Америку ценные товары, а в обмен получали полоски зеленой бумаги, называемые долларами. Никогда никакая чисто бумажная валюта не могла протянуть долго и сохранить свою покупательную способность больше, чем в течение нескольких лет, но иностранцы охотно принимали доллары. Финансовая история мира не знает более успешного предприятия, чем эмиссия долларов США.

С 1997 по 2001 г. объем принадлежавших иностранцам американских активов подскочил почти на 50% - с 6,2 трлн долл. в 1997 г. до 9,2 трлн долл. А суммарная стоимость американских активов за границей составила в 2001 г. 6,8 трлн долл. В начале XXI в. немыслимые 80% всех находившихся в обращении долларов были на руках у иностранцев.

Но зачем иностранцам эта зеленая бумага? При сбалансированности международной торговли они могли бы отправить эти доллары в США в уплату за американские товары. Но с годами Америка производила все меньше того, что хотели бы купить иностранцы. Дефицит торгового баланса США вырос с 29,5 млрд долл. в 1991 г. до 43,5 млрд долл. к концу I квартала 2003 г.

Не имея возможности сбалансировать торговый баланс за счет покупки достаточного объема американских товаров, иностранцы стали невольными владельцами сотен миллиардов долларов. Они могли продать свои доллары на открытом рынке, что привело бы к снижению курса доллара. Это обычный механизм уравновешивания торгового баланса. Подешевевший доллар сделал бы иностранные товары более дорогими для американцев, а американские - более дешевыми для зарубежных потребителей. Естественный результат - рост экспорта из США и снижение импорта из-за рубежа.

Но к весне 2003 г. этого не случилось. Вместо этого иностранцы взяли свои доллары и вложили их в американские активы. Они пустили избыточные доллары на покупку американских акций, облигаций, недвижимости и частных предприятий.

Это был акт беспримерного доверия. Потому что иностранцы брали на себя двойной риск. Мало того, что могли упасть цены на американские активы - акции, например, были на Уолл-стрит дороже, чем на большинстве зарубежных рынков, а среднее значение коэффициента «цена акции/прибыль на акцию» по данным агентства S amp;P составляло 27 в октябре 2001 г. Но ведь и сам доллар мог упасть.

Может, они этого не понимали. Может, не верили в это. Но по причине невежества или слепой веры иностранные владельцы американских активов держали в руках ручную гранату - с вырванной чекой. Доверие их было столь велико, что им было не страшно. Вместо того, чтобы сбрасывать долларовые активы, они их покупали. (Позднее им придется пожалеть об этом: за 12 месяцев, окончившихся 31 января 2003 г., европейские покупатели акций, входящих в индекс S amp;P, потеряли в переводе на евро 38% своих денег.)

Но летом 2002 г. иностранцы, пыхтя и потея, все еще с благодарностью принимали в уплату американские доллары - по 1,5 млрд долл. в день. На аргумент, что доллар обвалится, долларовые «быки» отвечали: доллар - не простая валюта, это теперь имперская валюта, главный бренд единственной оставшейся мировой сверх-сверхдержавы. В мире установилось сверхдоверие к американским деньгам и активам, в основе которого был сверхуспех целого ряда американских институтов - военной машины, Уолл-стрит, Федерального резерва, корпораций и «самой динамичной и гибкой экономики мира».

Это вам не прирученный, привычный спад

Напомним, ничто так не подводит, как успех. В конце 2002 г. иностранные инвесторы взглянули на гранату в своих руках и задумались: что случится, если другие иностранцы решат, что у них достаточно американских активов? Или еще хуже, что будет, если они вдруг решат, что у них слишком много этого добра?

Всем природным явлениям свойственна точная симметрия, а рынки - явление природное. Их никто не придумал. Ими никто не управляет. Их невозможно полностью понять или предсказать. У нас есть только интуиция… и опыт. Успех сменяется неудачей, потому что во всем и всегда торжествуют средние значения. Но вкусившие успеха инвесторы начинают думать, что он будет длиться бесконечно долго. Они начинают думать, что заслуживают сверхнормального успеха, потому что они умнее или удачливее либо потому что у них лучшая экономика, правительство или центральный банк.

Но природа в своей авторитарной бесхитростности идет своим путем, не обращая внимания на то, что думают люди: на смену теплому, солнечному лету приходят холодные, сумрачные зимние дни. Рано или поздно, так или иначе, но среднее значение, долгосрочная тенденция будет восстановлена. Люди не могут быть сверхуверенными вечно. Они не могут все время переть все выше и выше. Они не могут быть сверхоптимистичными все время. Они как-то должны находить баланс между хорошими и плохими днями, между страстью к приключениям и осмотрительностью, между своими инь и янь, так, чтобы получилась золотая середина, которую мы знаем как «реальную жизнь».

Экономисты очень давно подметили, что в ходе торговли присутствует естественный ритм. Хорошим примером является разведение свиней.

Когда цена на свинину растет, фермеры, разумно склонные оптимизировать прибыль, увеличивают производство. Но нужно время, чтобы свинья выросла. Примерно через 18 месяцев на рынок поступает новая свинина. Из-за усиленного притока мяса цены падают, так что фермеры решают снизить производство, и цены опять начинают расти.

Именно эту последовательность расширения и сжатия производства, умноженную масштабами большого народного хозяйства, имеют в виду экономисты, когда говорят о циклических бумах и спадах. Со времен Второй мировой войны Федеральный резерв управлял этими циклическими движениями вверх и вниз, пытаясь их контролировать и микшировать. При этом Федеральный резерв достиг такого успеха в управлении этими циклами, что показалось, будто она постигла науку управления центральным банком и теперь может избавиться от нижней части цикла.

Но бывают спады иного типа, имеющие не циклический, а «структурный» характер: они происходят, когда в структуре экономики обнаруживаются какие-то фундаментальные отклонения. Начиная с 1945 г. Америка пережила много подъемов и спадов. Все были циклическими. Все спады, не считая двух, были умышленными. Эти «плановые рецессии» были целенаправленно организованы Федеральным резервом, чтобы охладить экономику и сбить напор инфляции.

«Ни один из послевоенных подъемов не умер своей смертью; всех их прикончил Федеральный резерв» по крайней мере, таково было мнение Руди Дорнбуша, профессора Массачусетского технологического института. Первым исключением был спад 1973-1974 гг., когда роль Федерального резерва сыграло нефтяное эмбарго. Вторым - спад 2001 г.

Последний спад не был нормальным, прирученным послевоенным спадом. Он больше похож на структурную депрессию 1930-х годов, которой предшествовал огромный финансовый пузырь. Подобных примеров крайне мало. В послевоенной истории был еще только один случай структурного кризиса в экономически сильной стране - это Япония 1990-х годов. Японский истерический бум сменился очень длительным ложным оживлением, потом рынком «медведей» и еще одной глубокой рецессией. Есть основания предполагать, что наступивший в Америке после финансового кризиса спад будет напоминать японский, поскольку оба носят структурный характер и оба возникли в период расцвета массового капитализма в конце XX в.

Хотя структурные проблемы в каждом случае свои, последствия могут быть одинаковыми. Японцы думали, что экспорт может обеспечить им постоянный финансовый рост и процветание. Американцы думали достичь того же с помощью импорта. Благодаря массовому характеру процесса обе страны чрезмерно форсировали свои преимущества в период бума, а потом препятствовали неизбежной структурной корректировке.

«Это не традиционный экономический цикл, - объясняла летом 2002 г. статья в журнале Economist, - а схлопывание крупнейшего пузыря в американской истории. Никогда прежде цена акций не была так завышена. Никогда прежде акциями не владело так много людей. И никогда прежде все сектора экономики с таким смаком не вкладывали (точнее, избыточно вкладывали) деньги в новые технологии. Все это делает вероятным, что похмелье будет более долгим и затронет большее число людей, чем принято ожидать»[138].

Одной из причин столь долгого похмелья является размах предшествующей гулянки. Прежде мир не видел ничего подобного японскому или американскому пузырю. Крайняя многочисленность участников довела сопутствующие пузырю эксцессы до предела. Эти люди и организации были кровно заинтересованы в том, чтобы веселые деньки не кончались. Многие из них имели возможность влиять и на экономику в целом.

В США схлопывание биржевого пузыря почти немедленно сказалось на бюджетах всех уровней власти. Если за первые 11 месяцев фискального 2001 г. федеральный бюджет был сведен с профицитом 94 млрд долл., то 2002 г. дал дефицит 159 млрд долл., а на следующий год ожидался дефицит почти 500 млрд долл. Калифорния в на-чале 2003 г. объявила о дефиците, равном 1000 долл. на каждого проживающего в штате мужчину, женщину и ребенка; Нью-Йорк зафиксировал дефицит 10 млрд долл., а Техас - почти 12 млрд долл.

В Японии государственный бюджет пережил нечто подобное: вслед за снижением процентных ставок профицит 1991 г. в размере 2,9% ВВП сменился дефицитом 1996 г. в размере 4,3% ВВП. Как и в Америке десять лет спустя, японское правительство не могло бездействовать, глядя, как рушатся богатство и экономическое процветание ее граждан. Japan Inc. считалась несокрушимой. В то время было принято думать, что уникальные особенности японской экономики дают ей силы преодолеть любую заминку. И когда неприятности начались, японцам пришлось что-то делать для их преодоления. Они сделали то, что им настоятельно советовали экономисты, и ситуация стала еще более тяжелой.

Кейнс не сумел дать реального объяснения того, почему такие вещи случаются. Он приписывал их ослаблению «жизненной силы» у инвесторов и бизнесменов. В прошлом время от времени их бодрость подвергалась испытаниям, особенно в период до Великой депрессии. Обычно биржевая паника порождала смуту и резкое падение цен, капиталисты и спекулянты разорялись, и их клеймили позором, а затем деловая активность восстанавливалась. Циклы бум/крах были частью жизни, и пики экономической активности пришлись на 1887, 1893, 1896, 1900, 1903, 1907, 1910, 1914, 1916, 1920, 1923, 1927 и 1929 гг. Во всех этих циклах спад достигал низшей точки меньше чем через 16 месяцев после того, как бум достигал пика.

До 1916 г. правительство США не имело практически никаких возможностей для воздействия на макроэкономику. В довоенную эпоху налоги и государственные расходы были слишком малы: до Первой мировой войны они составляли менее 5,9% ВВП.

После 1915 г. они увеличились с менее 2% до более 10% ВВП в середине 1930-х годов, но по-настоящему начали расти после Второй мировой войны. Использование этих новых инструментов, объясняет Кристина Ромер, «усиление в послевоенный период государственного регулирования совокупным спросом позволило ослабить многие спады, а некоторые просто предотвратить. Таким образом, появление эффективного управления совокупным спросом после Второй мировой войны объясняет, почему циклы стали менее частыми и в целом менее глубокими»[139].

После проведенных Рузвельтом преобразований банковские паники - подобно полиомиелиту - практически исчезли. Исчезли причины для беспокойства - банки были теперь застрахованы! В самом деле, сильные банковские паники имели место в 1890, 1893, 1899, 1901, 1903 и 1907 гг., и ни одной после Второй мировой войны.

«Вряд ли деловые циклы будут доставлять нашим детям столько же беспокойств и волнений, как нашим отцам», - объявил Артур Бернс в 1959 г. в обращении к Американской экономической ассоциации.

Ромер обнаружила, что, хотя результаты несколько искажены необычно сильным экономическим ростом 1990-х годов, в послевоенный период средняя продолжительность экономического подъема на 65% больше, чем в довоенный период. «Главный итог, - делает она вывод, - в том, что после Второй мировой войны периоды экономического подъема стали более длительными, а это значит, что рецессии сегодня случаются реже, чем в прошлом».

До Великой депрессии общественность практически не требовала что-то сделать для прерывания естественной последовательности бумов и крахов. От крахов обычно страдали богатые люди, предприниматели и спекулянты… но кого это волнует? В политическом плане в конце XIX в. капиталисты были столь же непопулярны, как курильщики в конце XX в. Их было слишком мало даже для того, чтобы избрать члена муниципального совета.

Однако во время и после Великой депрессии центральный банк и правительство предприняли усилия для смягчения спадов, которые досаждали человечеству от сотворения мира, Кейнс придумал выход из положения. Цены не способны достаточно быстро приспособиться к ситуации, объявил он, потому что они «негибкие». Должно вмешаться государство, сказал он, и поддержать экономику за счет сокращения налогов и увеличения государственных расходов. Идея Кейнса проста: в хорошие годы государственный бюджет будет сводиться с профицитом, а в трудные - с дефицитом. Таким образом, можно сгладить подъемы и спада делового цикла.

Спустя годы Милтон Фридмен и Анна Шварц предложили собственную теорию. По их мнению, причина депрессий заключалась в недостаточной денежной массе. Великая депрессия возникла из-за разорения огромного числа банков, что неожиданно уменьшило денежную массу. Федеральный резерв должен был вмешаться и быстро восполнить нехватку денег. То, что он этого не сделал - крупнейшая политическая ошибка эпохи, утверждает дуэт монетаристов.

Монетаристы говорят, что спад можно остановить, если напечатать достаточно денег. Кейнсианцы утверждают, что для решения проблемы их нужно тратить. Инвесторы не в силах отличить один рецепт от другого, но уверены, что можно что-то сделать. Поскольку наш подход литературный и исторический, мы не станем детально критиковать эти рецепты. Вместо этого мы вернемся в Японию, и пусть факты говорят сами за себя.

Долгая, медленная депрессия в Японии

Первое масштабное испытание массового капитализма в период после Второй мировой войны показало, что все страховочные системы, налоги, регулирование, вмешательство центрального банка, фискальная политика и иллюзия безопасности только замедлили процесс того, что Шумпетер назвал «созидательным разрушением». Ликвидация неудачных инвестиций, ошибочно вложенного капитала, увязших в долгах предпринимателей и потребителей в конце XX в. происходила намного медленнее, чем в прежние времена, потому что этому пытались помешать весьма влиятельные организации. Вместо того, к примеру, чтобы дать японским банкам разориться, в 1998 г. был создан экстренный фонд с капиталом 514 млрд долл., и почти половина этой суммы была предназначена правительству для выкупа акций предприятий, попавших в затруднительное положение. То есть вместо того, чтобы ликвидировать слабейшие банки, их национализировали. Кроме того, японское правительство создало фонд для предоставления кредитных гарантий компаниям-зомби (несущим убытки и балансирующим на грани банкротства) и внесло в его капитал 20 трлн иен. Economist сухо заметил, что «деньги, выделяемые по этой программе, нередко достаются некредитоспособным компаниям, которые в противном случае немедленно бы обанкротились».

Мы уже говорили о предпринятых японским правительством программах. За три года, с 1992 по 1995 г., в рамках шести программ оно израсходовало 65,5 трлн иен. Плюс к этому в 1994 г. были сокращены налоги. В 1998 г. налоги были еще раз сокращены на 2 трлн иен. Позднее в тот же год была объявлена еще одна программа расходов, на этот раз на 16,7 трлн иен. А еще позднее, в ноябре 1998 г., была добавлена фискальная программа на 23,9 трлн иен. Через год, в ноябре 1999 г., была торжественно открыта еще одна программа расходов на 18 трлн иен, а в следующем году в нее влили еще 11 трлн иен. В общем, в рамках 10 различных программ Япония израсходовала более 100 трлн иен.

Что же получила Япония за эти деньги?

Самым очевидным результатом стал огромный дефицит государственного бюджета, больший, чем в любой другой стране «Большой семерки». За 11 лет Япония перешла от бюджетного профицита объемом примерно в 3% ВВП (1991 г.) к бюджетному дефициту объемом почти 10% ВВП в 2002 г., доведя государственный долг до поражающих воображение 150% ВВП. Но Япония хотя бы могла это выдержать - внутренние сбережения были очень велики.

Но Япония получила и кое-что еще - отсрочку восстановления экономики.

Среди экономистов господствует идея, что дополнительные государственные расходы в период спада - вещь нужная. Опровергать эту идею придется нам.

Настоящее богатство и бедность

Как было бы хорошо, если б люди могли решать свои финансовые проблемы, расходуя много денег, верно? Кто бы отказался от возможности купить новый автомобиль только чтобы уладить дело с превышением расходов по счету… или провести отпуск в Европе, чтобы решить проблему с перерасходом по кредитке? Ох, если бы только мир был устроен именно так!

Но интуиция подсказывает, что мир не таков. Из ничего получается ничто: ноль плюс ноль даст ноль. Мы знаем, что в частной жизни расходы не делают нас богаче. К процветанию ведет не расточительность, а осмотрительность и бережливость. Каким образом это может быть иначе для экономики в целом?

Как объясняет Адам Смит в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (М.: Наука, 1993, с. 476):

Капиталы возрастают в результате бережливости и уменьшаются вследствие мотовства и разгильдяйства.

Все, что какое-либо лицо сберегает из своего дохода, оно добавляет к своему капиталу; оно или затрачивает это сбережение на содержание добавочного количества производительных работников, или дает возможность сделать это кому-нибудь другому, ссужая ему это сбережение под проценты, то есть за долю прибыли. Подобно тому, как капитал отдельного лица может увеличиваться только тем, что оно сберегает из своего годового дохода или выручки, так и капитал всего общества, который слагается из индивидуальных капиталов его членов, может быть увеличен только таким же путем.

Бережливость, а не трудолюбие является непосредственной причиной возрастания капитала. Правда, трудолюбие доставляет то, что накопляет бережливость.

Но мы ведь имеем дело со сказочными химерами коллективного сознания; то, что, как нам известно, не будет работать в нашей частной жизни, умноженное в миллионы раз, вдруг делается возможным.

Человек, конечно же, может повысить свой уровень жизни, по крайней мере, на короткий срок. Он может одолжить миллион долларов и истратить его. Отличный новый автомобиль, дом на морском берегу, новейшая видеосистема. Да, и еще можно с блеском прокатиться по миру. Уровень его жизни вырастет как по волшебству. Люди, не знающие о том, как он разбогател, станут спрашивать у него совета в финансовых делах!

Вот если бы только не нужно было возвращать деньги! Не нужно быть экономистом, чтобы понять, что будет, когда наступит час расплаты. Придется не только отдать все новые приобретения, но потом еще и урезать расходы ниже того, что он тратил до получения кредита.

В случае отдельного человека понятно, что кредит и расходы не дают устойчивого богатства. Но в случае всей экономики это кажется почти возможным. К тому же, если в это верят «миллионы, это должно быть истиной!

Представим себе человека на необитаемом тропическом острове. Ему нечего надеть. Если все свое время он будет тратить на поиски еды, его положение не улучшится - он так и будет жить дикарем до самой смерти. Но если получится урывать немного времени от забот о ежедневном пропитании, он сможет преуспеть. Например, можно будет по часу в день отдавать на строительство хижины, устроить огород или усовершенствовать охотничье снаряжение. Мало-помалу он сможет серьезно улучшить свою жизнь, потому что каждое скромное улучшение будет высвобождать еще немного времени для дальнейшего прогресса. Закончив строительство жилища, можно плотнее заняться огородом, и это обеспечит пропитание с меньшими затратами времени. А более надежные рыболовные крючки позволят меньше тратить времени на лов рыбы.

Но если просто рыть ямы, чтобы опять их засыпать, или бесцельно собирать камни в кучу, каким образом он сможет улучшить свою жизнь? Или, представьте, что на этом острове оказались два человека, ведущие войну друг против друга. Вместо возделывания папайи, они строят катапульты, чтобы забрасывать камнями огород соседа и тем самым лишить его урожая. Нет сомнения, что они будут постоянно заняты, и каждый будет представлять немалую военную угрозу; но нелепо предполагать, что война принесет им процветание.

Очевидно, что для материального прогресса необходимы два элемента: сбережения и их использование для каких-нибудь полезных целей. Экономисты классической школы знали о важности этих вещей и думали о том, как стимулировать сбережения и повышать прибыльность. Но современное экономическое мышление уделяет этому мало внимания.

Вместо этого современные экономисты увлеклись всякими фантазиями. Они воображают, что можно с помощью закона «стимулировать спрос» и что деньги, взятые из ничего, так же хороши, как настоящие.

Но вернемся на наш остров. Проходит время, и на берег выкидывает третьего. Трое островитян решают ввести специализацию, поделить между собой обязанности так, чтобы каждый действовал с наибольшей эффективностью и продуктивностью. Один собирает кокосы. Другой ловит рыбу. Третий выращивает бананы. Рыбак и собиратель кокосов обмениваются добычей. Но как быть с тем, кто выращивает бананы? Потребуются годы, прежде чем пальмы начнут плодоносить. Как ему выжить?

Двое других понимают, что он занимается стоящим делом, и предвкушают возможность полакомиться бананами. Они решают снабжать его кокосами и рыбой с тем, чтобы он со временем расплатился с ними бананами. Чтобы закрепить сделку, владелец банановой плантации выпускает «деньги» на сумму всего будущего урожая. Всем понятно, что эти маленькие раковины можно будет со временем поменять на бананы, так что двое других начинают копить богатство и чувствуют себя богаче всякий раз, когда получают очередную раковину.

Но что если банановый плантатор решит удвоить объем денег? Какой в этом смысл? Рыбак и сборщик кокосов могут решить, что богатеют, но ведь количество бананов от этого не увеличится.

Кроме того, многие современные экономисты, похоже, думают, что могут создать больше рыбы, кокосов и бананов, если только в критический момент запустят в обращение больше денег. Идея очень простая: дополнительные деньги создают у людей ощущение, что можно истратить больше. Они увеличат потребление, а это подтолкнет предпринимателей производить больше.

Старые экономисты знали, что это слишком просто, чтобы быть истиной. «Поощрение простого потребления не приносит выгоду коммерции, - писал Жан-Батист Сэй в 1803 г., - потому что трудности лежат в обеспечении возможностей, а не в стимулировании желания потреблять; и мы видели, что только производство создает эти возможности. Таким образом, хорошее правительство стремится стимулировать производство, плохое правительство поощряет потребление»[140].

Прославление порочности

Толпа желает слышать ложь, а не истину; она не способна воспринимать мир как нечто бесконечно сложное, парадоксальное, исполненное нюансов и неопределенности. Толпа принижает истину до такой степени, что она перестает быть похожей сама на себя.

Истина, что цены акций могут расти очень долго, превращается в ложь, что так будет всегда.

Истина, что потребительские расходы могут подстегнуть экономику, превращается в ложь, что здоровая экономика нуждается только в потребительских расходах.

Истина, что потребительский кредит стимулирует производство, превращается в ложь, что кредит может заменить сбережения.

Истина, что Федеральный резерв способен в определенных ситуациях манипулировать экономикой, превращается в ложь, что Федеральный резерв может контролировать экономику в течение длительных периодов.

Из метафоры, уподобляющей экономику гигантской машине, делают ложный вывод, что экономические процессы механистичны и могут быть описаны инструментами статистики.

Из того факта, что иностранцы охотно принимают американские доллары в уплату за товары и услуги, делают ложный вывод, что так будет всегда.

А из бесспорного наблюдения, что американская экономика - с ее упором на кредит, потребительские расходы и опорой фондового рынка на люмпенинвесторов - добилась значительного успеха в 1990-е годы, возникла фантазия, что это и есть конец истории.

Взятые вместе, перемешанные и упрощенные, эти идеи породили настроение, полностью противоречащее мудрости прежних поколений и реалиям экономической жизни. Здесь мы вернемся к Адаму Смиту[141]:

Расточитель приносит вред следующим образом. Не ограничивая свои расходы своим доходом, он посягает на свой капитал. Подобно человеку, обращающему доходы какого-либо благочестивого учреждения на нечестивые цели, он оплачивает праздность из того фонда, который бережливость его дедов как бы благословила на содержание трудолюбия. Уменьшая фонд, предназначенный на применение производительного труда, он неизменно уменьшает, насколько это зависит от него, качество труда, прибавляющего ценности объекту, которому он посвящается, а следовательно, и годовому продукту земли и труда всей страны - действительному богатству и доходу ее жителей. Если расточительность одних не уравновешивается бережливостью других, то поведение всякого расточителя, который кормит тунеядца хлебом трудолюбца, ведет не только к его собственному обнищанию, но и к обеднению страны.

Каждый неразумный и неудачный проект в области сельского хозяйства, горного дела, рыболовства, торговли или промышленности ведет точно так же к уменьшению фонда, предназначенного на содержание производительного труда. Каждый такой проект, хотя капитал потребляется при этом только производительными элементами, всегда сопровождается некоторым уменьшением производительного фонда общества, так как эти производительные элементы, ввиду неправильного использования их, не воспроизводят полностью ценность потребляемого ими.

Доля потребительских расходов в экономике возрастала в последние четыре десятилетия XX в. Так не могло продолжаться вечно. Да и задолженность потребителей не может увеличиваться беспредельно. И текущий дефицит торгового баланса нельзя растянуть до края Вселенной. Иногда чем-то приходится жертвовать. Рано или поздно должен был наступить конец привычного нам мира. Это всего лишь вопрос времени.

США всегда были обществом с высоким уровнем потребительских расходов и кредита. Эти свойства были усилены рейгановскими рецептами экономики предложения, так что ориентация на потребление стала чрезмерной. Чистая доля сбережений, в 1980-х годах превышавшая 6% ВВП, упала до всего лишь 2%, что стало причиной самого низкого за весь послевоенный период уровня чистых производственных инвестиций. В 1990-е годы положение в этой сфере еще ухудшилось. Личные сбережения продолжали падать и в I квартале 2002 г. стали меньше 1%. Сбережения корпораций (нераспределенная прибыль) достигли пика в 1997 и к 2001 г. обвалились примерно на 75%. Суммарные сбережения частного сектора снизились с 5% ВВП в первой половине 1990-х годов до менее 0,5% к концу 1990-х.

При этом, вплоть до марта 2000 г., пока росли цены акций, американцы думали, что они богатеют, а потому тратили больше денег. Но возможно ли такое? Разве могут люди разбогатеть, если они будут не сберегать, а тратить?

В своей частной жизни все отлично знали, что нельзя ничего «получить за так», но, когда дело касалось государственной политики, они об этом забывали. Получить что-нибудь за так было главным желанием публики и политиков. Невысказанное обещание современной демократии как раз и заключается в том, что избиратели могут получить от системы то, что они не заработали; невысказанное обещание массового капитализма заключалось в том, что обычный человек может разбогатеть, вкладывая деньги в обыкновенные акции; а базирующийся на кредите стиль потребления завлекал потребителей посулом, что жить не по средствам можно до бесконечности.

Потешные деньги

Гринспен в Федеральном резерве и Буш-мл. в Белом доме отреагировали быстрее японцев, но в том же направлении. Гринспен начал сокращать процентные ставки в январе 2001 г. Фискальную политику пустили в ход чуть позже - администрация Буша-мл. объявила о рассчитанном на 10 лет проекте стимулирования на сумму 675 млрд долл. Над всей этой кухней плавал запах суши, но, похоже, этого никто не заметил или не придали значения. Если американские потребители ужмутся в расходах, как это сделали японцы, никакое стимулирование не добьется ничего, кроме проедания ценных сбережений.

Когда уровень сбережений падает, остается меньше денег для инвестиций. При прочих равных, снижение уровня сбережений ведет к росту процентных ставок, потому что становится меньше денег для предоставления кредита. Более высокие процентные ставки подавляют экономическую активность, потому что меньшее число проектов может одолеть слишком высокий барьер. Если новое производство может приносить 10% прибыли, а стоимость денег на строительство - 11%, проект положат на полку. При 2% барьер окажется достаточно низким, чтобы сделать этот проект привлекательным, потому что уже после возмещения стоимости кредита останется 8% прибыли.

Все это достаточно просто. Только участвовать должны реальные сбережения, а использовать их нужно прибыльным образом. Человек не может дать взаймы то, чего у него нет. Для двух человек на острове это предельно ясно. Но в угаре коллективного мышления дополнительный кредит центрального банка выглядит совсем как настоящий.

И в Японии, и в Америке в ходе раздувания финансовых пузырей уровень сбережений снизился, но и процентные ставки упали. Процентные ставки должны были бы увеличиться, потому что, но крайней мере в годы бума, число желающих получить кредит выросло, а объем доступных денег уменьшился. Откуда же возникли дополнительные средства, вызвавшие понижение процентных ставок? Экономисты даже не задавались этим вопросом. Потому что их давно перестало интересовать, как работают сбережения и откуда они приходят. Они знают только, что центральный банк может предоставить любые кредиты, создавая сбережения «из ничего».

Что представляют собой эти странные деньги, которые центральный банк извлекает из воздуха? Они выглядят как настоящие. Можете взять любую новую банкноту Федерального резерва и изучить на свет - она неотличима от всех других, печатаемых нашим центральным банком. Можете отнести ее в банк и положить на счет. Можете отнести ее в продмаг или к галантерейщику. Ее даже можно взять собой в европейское турне. Во всем мире эти новые деньги принимали как настоящие доллары.

Но что на самом деле происходило, когда центральный банк вливал в экономику дополнительный кредит в то самое время, когда уровень сбережений падал? Каким образом можно предложить рынку дополнительные сбережения, когда настоящие сбережения оскудевают?

И опять, современные экономисты не снисходили до того, чтобы задать этот вопрос или ответить на него. Они полагали, что одна банкнота Федерального резерва не хуже другой. Деньги есть деньги. «Липовые» сбережения ничем не хуже настоящих. Но здесь-то собака и зарыта. Рост производства обеспечивают не «липовые» сбережения, а только настоящие. Ведь, в конце-то концов, в экономике никаких других и нет. Подобно человеку на необитаемом острове, 100 млн человек не могут мановением руки увеличить свой фонд свободного времени или капитала. Цементные заводы производят столько цемента, сколько производят. Количество кирпичей на поддонах ограничено. Нефтепроводы и нефтехранилища вмещают ограниченное количество энергоресурсов, и не больше. Можно, конечно, увеличить их вместимость, но для этого нужно вложить реальные ресурсы!

Ни Федеральный резерв, ни Банк Японии не в состоянии увеличить продолжительность суток. Можно законом увеличить количество часов или минут, но от этого Земля не станет медленнее крутиться вокруг своей оси. Точно так же, ни один центральный банк не может увеличить - ни указами, ни хитростью - объем реальных сбережений. Они могут только фокусничать - создавать новый кредит и печатать новые банкноты, которые в глазах всего мира выглядят как настоящие.

На вопрос, как избежать такого же спада и застоя, как в Японии, Милтон Фридмен отвечает: «Просто печатайте деньги»[142].

«Не спрашивайте, откуда придут деньги, - добавляет Пол Кругман. - Просто их можно и нужно создать… ситуация дает отличную возможность достичь спасительного расширения денежной базы»[143].

С этими новыми кредитами только одна беда - за ними не стоит никаких ресурсов: ни времени, ни дополнительных материалов, вообще ничего. Бизнесмены, инвесторы и потребители доверчиво принимают эти фальшивые банкноты только потому, что никто не умеет их распознавать. Потребитель думал, что у него стало больше денег - разве его дом не поднялся в цене? Разве его акции не растут день ото дня? Он тратил деньги, не задавая лишних вопросов. Бизнесмен принимал рост расходов за увеличение реального спроса, а не за кратковременный обман, каким он и являлся. Чтобы удовлетворить новый спрос, он нанимал новых рабочих и расширял производство. А инвестор думал, что перед ним бум. Горя желанием участвовать, он вздувал цены акций и недвижимости и полагал, что еще живым попал в рай.

Все это замечательно, пока длится. Но бум этот построен на обмане и не может продолжаться вечно. Плохо, конечно, что он может длиться так долго, что это покажется вечностью. И чем успешнее центральный банк поддерживает этот бум, тем больше будет замешательство и беспорядок, когда все кончится. Чтобы удержать бум, центральный банк предоставляет все больше кредитов под все более низкий процент. Процентные ставки снижаются, побуждая расточительную публику еще глубже залезать в долги. После того, как начиная с марта 2000 г. в США начал рушиться рынок акций, заимствования для расширения бизнеса, преобразования частных компаний в публичные, слияний, поглощений и для игры на бирже постепенно сошли на нет. Но объем выданных кредитов на покупку недвижимости - особенно для погашения старых закладных - резко вырос.

Рост цен на недвижимость, уменьшение ежемесячных взносов и рефинансирование без наличных денег внушили домовладельцам чувство, будто они процветают. Но даже несмотря на рост цен, они становились беднее.

Поразительно, но чистая стоимость имущества большинства американских семей снизилась в период величайшего бума в истории страны. В исследовании, опубликованном Мичиганским университетом в феврале 2000 г., установлено, что «чистая стоимость имущества семей, возглавляемых американцами моложе 60 лет, реально уменьшилась…» за последние 10 лет.

Стоимость имущества, принадлежащего семьям пожилых американцев, выросла, потому что именно эти люди владели большей частью акций и недвижимости. Если в 1990-х что-то изменилось, то это был рост курса акций и цен на недвижимость. Но в следующие три года цены упали, и это задело людей старше 60 больше, чем остальных.

В любом случае американцы заработали на биржевом буме меньше, чем они думают[144]. Джон Богл, основатель группы Vanguard, в конце 2002 г. в интервью для журнала Fortune объяснил, что частая перетасовка портфелей инвестиционных фондов и высокие комиссионные уменьшили среднюю доходность вложений в период величайшего биржевого бума в истории - с 1984 по 2001 г. - всего лишь до 4,2% в год. И это в период, когда индекс S amp;P поднимался на 14,5% в год. По его оценке, если включить итоги 2002 г., средняя доходность вложений в инвестиционные фонды составит менее 3% в год, т.е. будет ниже уровня инфляции!

Если бы американцы попытались быть повнимательнее, они бы заметили, что экономика не сделала их столь богатыми, как им думалось. И это не было циклической или второстепенной проблемой: это была структурная особенность зрелого, коллективного капитализма - последствие полувекового роста потребления. Вместо того, чтобы делать сбережения и вкладывать их в прибыльные новые проекты, американцы предпочли жить не по средствам. Теперь настал их судный день.

Экономический тупик

В начале 1960-х в Америке уже проявлялись опасные свойства экономики, движущим началом которой выступает кредит. Доля прибыли в ВВП начала снижаться, а дефицит торгового баланса стал расти. Прибыль до уплаты налогов, которая в 1963 г. составляла более 9% ВВП, к концу века упала до менее 3%. Почему? Потому что были недостаточны производственные капиталовложения, которые могли бы реально увеличить прибыль для инвесторов или обеспечить рост заработной платы работников. Это частично объясняет, почему за последние 30 лет заработная плата промышленных рабочих не изменилась и почему увеличение дохода среднего американца было минимальным. Проблема заключается в глубинных свойствах потребительской экономики. Жизнь не по средствам ведет не к экономическому совершенству, а в тупик, что предсказывали моральные философы, но просмотрели экономисты.

Но разве в конце 1990-х не происходило значительного роста инвестиций? Было принято думать, что значительные суммы вкладывались в новые предприятия и новые технологии. Так оно и было. Вот только особое направление этих инвестиций было продиктовано массовым американским капитализмом. Вместо того, чтобы вкладывать деньги в производственные проекты, которые смогли бы потом длительное время давать реальную прибыль, компании вовлеклись в финансовые схемы, чтобы, получив краткосрочную прибыль, привлечь внимание люмпенинвесторов. Идеальный счет прибылей и убытков во второй половине последнего десятилетия XX в. гласил: «На пенни больше, чем прогнозировалось». Не имело значения, что там стоит за цифрами - туда никто и не заглядывал. Аналитики редко давали сигнал «продавать» и даже не подвергали сомнению требуемые законом пояснения к отчетам. Стратеги Уолл-стрит предвидели в будущем почти исключительно рост котировок. Экономисты заверяли инвесторов, что цена, назначенная рынком, - это и есть верная цена акций, идеальная, так сказать, цена. А поскольку все были заняты зарабатыванием денег, никто и не подвергал эту логику сомнению.

После того, как рухнули котировки Nasdaq и пыль улеглась, стало ясно, что в новые заводы и оборудование вкладывалось слишком мало денег. Если не считать инвестиций в поглощение компаний, в выкуп собственных акций, в первичное размещение акций на фондовом рынке, в слияния и т.п. Большая часть денег вкладывалась в технологические проекты, не способные принести ни гроша прибыли. Офисы пухли от юных программистов и дельцов, работающих над интернет-проектами. На бумаге в новые технологии инвестировались миллиарды, но все это было впустую.

В дополнение ко всему, Бюро статистики труда внедрило новую методику расчета показателей, которая исказила их так, что даже родная мать не узнала бы. Мы уже говорили выше, что в Бюро придумали измерять реальную производительность, а не номинальную. Но когда эту методику применили к информационным технологиям, благодаря которым происходило быстрое наращивание вычислительной мощности компьютеров, гедонистические методики создали впечатление о больших инвестициях.

Как раз вовремя

Инвестиции в заводы и оборудование истаивали, но у Новой эпохи была самонадеянная претензия, что она зависит от капитала меньше, чем традиционные отрасли. Предполагалось, что новая экономика будет производить богатство при минимальных вложениях капитала. Предприятия обнаружили, что система снабжения «как раз вовремя» сокращает потребность в оборотных средствах. При этом резко повышалась роль надежности поставок. Любая задержка приводит к немедленной остановке производства.

Точно так же и американские потребители обнаружили, что система «как раз вовремя» работает и в других областях. Не нужно иметь в бумажнике наличность, потому что на каждом углу банкоматы готовы снабдить тебя необходимой суммой. Денежные сбережения также не нужны, потому что значение имеет только движение средств. Какой смысл деньгам приносить ничтожный процент на банковском счете, когда они могут работать? Ведь их можно вложить в акции или получить радость от их расходования. Деньги всегда в наличии, потому что чеки поступают как раз вовремя, чтобы оплатить счета.

Кроме того, каждый понимал, что со временем сбережения теряют ценность. Лучше достать их из заначки и пустить в дело.

Казалось, что идея «как раз вовремя» приложима везде. Рабочих мест было море. Найти работу можно было в любой момент. То же самое с продуктами питания - зачем хранить их дома, если это делают для тебя супермаркеты? Даже поленницы вышли из моды в конце 1990-х. Всегда есть кто-то, кто поставит тебе дрова - или газ, электричество, масло - и сделает это как раз вовремя, когда тебе это понадобится.

В соответствии с мышлением «как раз вовремя» все внимание обращалось на планирование текущих затрат при полном невнимании к итоговому балансу. Казалось, пока на карточке хватает денег для оплаты счетов, людям безразлично, какая часть закладной по дому еще не выплачена или сколько долгов у них накопилось. Американцы, естественно, не делали сбережений - нужды не было. Уровень сбережений в стране падал, и это был не циклический, а структурный процесс. В 1982 г. уровень сбережений был довольно высок - 10,9%, но американцы клали в загашники все меньше и меньше, так что к концу 1990-х уровень сбережений стал меньше 3%.

В конце 2001 г. эта экономика, построенная на принципе «как раз вовремя», все еще считалась вершиной экономического творчества. Но шипы уже давали о себе знать. Доля задолженности потребителей в ВВП, не может расти бесконечно. И общество, не делающее сбережений, не может рассчитывать на экономическое развитие. Снижение уровня сбережений придало экономике США лоск роста и процветания. Но сколько это могло продолжаться? Американские предприятия, страдавшие от нехватки реальных капиталовложений и сравнительно высокой заработной платы, делались относительно менее прибыльными. Как они могли повышать заработную плату? А как потребители могут увеличивать расходы без роста заработной платы?

Американская экономика, некогда знаменитая темпами роста и прибыльностью, попала в зависимость от мифов и лжи, что сложившееся в последние полстолетия направление сохранится навечно и что американский потребитель (последняя надежда производителей всего мира) продолжит навешивать на себя долги безо всяких ограничений.

Когда в 2001 г. начался спад и возникла безработица, американцы задумались над вопросом: а в самом ли деле деньги будут здесь как раз вовремя, когда они мне понадобятся? Особенно встревожились бэби-бумеры: будет ли у них достаточно денег, когда придет пора уходить на покой? Поначалу эту новую озабоченность не замечали, а тем временем потребители начали откладывать чуть больше денег.

На фоне соблазнов купить новый автомобиль в кредит с нулевым процентом или новый дом с закладной на 100% его стоимости уровень сбережений начал понемногу расти (до 4% в последнем квартале 2002 г.). Американцы полстолетия навешивали на себя долги, а теперь начали медленный, долгий, мучительный процесс освобождения от кредитной зависимости. «Как раз вовремя» превращалось в «на всякий случай».

Империя выходит из берегов

В 1821 г., выступая с речью в День независимости, Джон Куинси Адамс сказал: «Америка не выйдет за пределы своих границ, чтобы уничтожать извергов. Она всем желает свободы и независимости. Она защищает только саму себя».

Но к концу следующего столетия Билл Клинтон заметил: «У нас явно есть средства для того… чтобы превратить миллиарды и миллиарды людей по всему миру в глобальный средний класс»[145]. Не было сказано, каким образом это может сделать крупнейший должник мира. Но толпа избирателей, подобно немытому люмпенинвесториату, вопросов не задавала. Через три года Америка по всему земному шару охотилась за извергами. Абсурдности затеи никто просто не заметил.

В самом начале XXI в. общее убеждение, что американский путь - это в своем роде окончательный выбор всего мира, было слегка изменено, и это не было уж совсем неожиданно. Об этом просигналило использование слова «Отечество» (Homeland) после атаки на нью-йоркские башни-близнецы. Америка неожиданно вышла из границ; империя проявила готовность расширяться. Природа не терпит ни пустоты, ни монополизма. Достигнув мирового господства, американские политики принялись искать булавку.

«Мы должны добиваться этого», - заявил участник конференции в Лас-Вегасе, организованной Фондом экономического образования весной 2002 г. Выражая, вполне возможно, мнение большинства, он потребовал: «США должны нанести превентивный удар в Ираке… Сирии… и даже в Китае!»

Логика была отменной. Эти страны могут попытаться нанести нам ущерб. У нас есть средства им помешать. Что может нам помешать? Мало что.

«Начиная с 1899 г., - объясняет Гэри Норт, - США постепенно заменили Европу в дорогостоящем, рискованном деле строительства империи. Наши авианосцы патрулируют мировой океан. Теперь мы стали главным объектом ненависти и мести. Люди не любят, когда ими помыкают иностранцы, будь то в Греции эпохи Афинского союза или в наши дни»[146].

К 431 г. до новой эры Афины превратились в империю, имевшую подвластные государства по всей Аттике. В тот год началась Первая Пелопонесская война между Афинами и ее союзниками и Спартой.

Перикл решил, что лучшее нападение - это хорошая защита. Он собрал афинян за городскими стенами, в надежде, что враг истощит свои силы в тщетных атаках. Но в осажденном городе разразилась эпидемия бубонной чумы и уничтожила четверть населения полиса, в том числе и Перикла. Племянник Перикла, Алкивиад, уговорил афинян попытать счастья в наступлении. Для нападения на Сиракузы, расположенный на Сицилии город, союзный с врагами Афин, был направлен огромный флот. Поход кончился полной катастрофой. Флот был уничтожен, а моряки и солдаты проданы в рабство. Почуяв перемены, греческие города-государства переметнулись от Афин на сторону Спарты. В 405 г. в битве при Эгоспотамах враги захватили остатки афинского флота. Вскоре после этого городские стены были срыты, а город попал в зависимость от Спарты.

Мы припомнили этот эпизод Пелопонесских войн, потому что Афины были первой известной империей западного мира. С тех пор, как Америка стала превращаться в империю, пример Афин стал нам не безразличен. Точно так же может быть поучительным то, что происходило в начале XXI столетия в мировой торговле.

Когда поездом едешь из Вашингтона в Нью-Йорк, проезжая Трентон, шт. Нью-Джерси, видишь большой плакат (думаем, он и сейчас на месте): «Мир берет то, что делают в Трентоне». Этот текст был создан в другую эпоху американской истории, когда американская промышленность была сильна, а торговый баланс был положительным. Все это давно в прошлом. Теперь вещи создают все остальные страны, а в Трентоне, в Сакраменто и в каждом американском городке и на каждой ферме все это берут.

Было очевидно, что невозможно без конца двигаться в этом направлении. К 2002 г. американцы закупали 60% мирового экспорта. На американский импорт пришлось 60% прироста мировой торговли за предыдущие пять лет. Мало того, что потребители продолжали жить не по средствам, но и правительство сводило бюджет с дефицитом, который надо было финансировать. Чтобы заполнить эту дыру, потребовалось уже 80% всех сбережений мира. Возникает резонный вопрос: долго ли еще иностранцы согласятся финансировать американское потребление? Что будет, когда они откажутся от этого?

Иностранные авторы, прежде всего Эмманюэль Тодд в книге «После империи» (Apres L'Empire), уже указывают на финансовую дыру в американском бюджете как на разновидность «имперской дани». Вот только положение, указывает Тодд, ненадежное - иностранцы могут в любой момент отказаться платить.

Вся система обречена на крах. По мере роста постройка ослабла и стала уязвимой, задолженность потребителей выросла. Дефицит платежного баланса увеличился. Сбережения съежились. Производственные инвестиции - важнейший компонент экономического роста - усохли. И чем успешнее были попытки Алана Грииспена укрепить ситуацию, тем грандиознее будет структурный крах.

Каждый пузырь рано или поздно находит свою булавку. Будь это пузырь политической власти или пузырь на рынке хлопка, он будет пухнуть и расти, пока не подвернется нечто и выпустит из него воздух. Он может выйти с громовым хлопком или с вялым шипеньем. Иногда случается и то и другое. С началом XXI в. перед Америкой возникло два острых шипа: с одной стороны - вялый доллар, с другой - расходы на империю.

В начале 2002 г. International Herald Tribune сообщила, что стало хорошим тоном обозначать США как империю.

«Сегодня, - утверждается в статье, - Америка больше не супердержава и не превосходящая сила, а полноценная империя, в стиле Римской и Британской».

«Со времен Римской империи никакая другая страна не имела такого культурного, экономического, технологического и военного превосходства», - добавляет обозреватель Чарльз Краутхаммер.

Пол Кеннеди идет еще дальше, утверждая, что сегодня неравенство еще больше, чем в Римскую эпоху. «Римская империя подчинила себя более обширные территории, - замечает он, - но тогда существовала еще одна столь же могучая империя, Персия, и была еще более обширная, Китай»[147].

В 2002 г. Китай не являлся соперником в военной области. Просто еще одна страна, которую нужно держать под контролем.

Быть гражданином великой империи не так уж плохо. Большинство людей вздергивает подбородок при одной мысли об этом. Лезть в чужие дела - неплохое развлечение. Куда легче, чем спорить с женой или детьми, и шансы на успех много выше.

Ситуацию объясняет следующий отрывок из книги Роберта Kaплана «Политика воина: почему для лидерства нужен языческий стиль» (Warrior Politics: Why Leadership Demands a Pagan Ethos):

Наших будущих лидеров может ждать кое-что похуже, чем похвалы их стойкости, проницательному уму и способности обеспечить процветание отдаленных уголков мира, пребывающих под мягким имперским влиянием Америки. Чем успешнее будет наша внешняя политика, тем сильнее влияние Америки в мире. В силу этого представляется особенно вероятным, что будущие историки будут воспринимать США XXI в. как республику и, одновременно, как империю, при всем ее отличии от известных в истории Римской и других империй.

В конце концов, даже спустя 227 лет Америка продолжает расти. Скромная республика 1776 г. превратилась в мощнейшую державу 2002 г., имперские претензии которой можно больше не отрицать. То, что при этом ее граждане не станут более свободными, это понятно. Но будут ли они богаче в империи, чем в скромной республике? Будет ли их жизнь безопаснее? Будут ли они счастливее?

Если ответ положительный, жаль бедных швейцарцев. В своей гористой твердыне они могут управлять только собой; их глаза могут насладиться лишь зрелищем своих пастбищ, озер и горных вершин; и только их собственное усердие может дать им занятость и средства существования. А их жалкие вооруженные силы! Вообразите эту скуку… это томительное ожидание, что кто-нибудь нападет. Какую славу может дать такая оборона? А что уж говорить про заграничные авантюры!…

Но стало бы швейцарцам лучше жить, окажись у них своя империя?

Все исторические свидетельства подсказывают единственный ответ - нет. Если прошлое может чему-то учить, первые военные успехи неизбежно сменяются унизительными поражениями, и здравый смысл почтенных граждан вытесняется мегаломанией, которая оканчивается полной разрухой.

Но кого это заботит? Нам не дано знать будущее… или предписывать его. Поэтому мы берем свои полевые бинокли и готовимся посмотреть спектакль.

Для мира геополитики великая империя - это то же самое, что великий пузырь в мире экономики. Вначале он привлекателен, но всегда кончается катастрофой. Исключения нам не известны. Впрочем, между зарождением империи и ее гибелью бывает не только плохое.

«Есть трещина во всем, что создал Бог»[148], - сказал Эмерсон. Кто способен разглядеть трещину в несомненном триумфе Америки?

Американская модель прогресса в большой степени зависит от доброты (или наивности) чужестранцев: Америка печатает деньги - иностранцы производят товары. Иностранцы отсылают свои товары в США - американцы в ответ отправляют свои доллары. Дефект очевиден. Что случится, если иностранцы передумают? Кто тогда будет платить за то, чтобы американцы и впредь жили не по средствам? И кто тогда будет финансировать бюджетный дефицит США, который, по имеющимся оценкам, в ближайшие десять лет увеличит государственный долг еще на 5 трлн долл.?

Строительство и управление империей обходятся недешево, но она, по крайней мере, живет на самоокупаемости: расходы имперского центра оплачивают вассальные государства. Но в специфическом мире начала XXI в. уже покоренные и еще ждущие своей очереди государства слишком бедны, чтобы платить дань. Напротив, потребуется посылать им много денег и всяких материалов, чтобы не дать им вернуться в ряды перебежчиков и негодяев, досаждающих новой империи.

При этом сохраняются расходы на саму империю.

Первая панацея

В ноябре 2002 г., когда новый член Совета управляющих Федерального резерва Бенджамен Бернанке высказался об опасности дефляции по японскому образцу, он не столько предложил инфляцию, сколько пообещал ее[149]. Финансовая пресса, наконец, подняла вопрос о японском примере. Теперь руководителям Федерального резерва рутинно задавали вопрос: «Ладно, а как получилось, что японцы не сумели избежать дефляции? И как Федеральный резерв собирается достичь лучших результатов, чем японский центральный банк?»

Бернанке не стал дожидаться этого вопроса. Японцы смогли бы избежать приступа дефляции, если бы запланировали более высокую инфляцию, заявил он.

«Можете об этом не беспокоиться. Если даже мы дойдем до нулевых ставок [реальные ставки процента уже были ниже нуля]», - сказал управляющий Федерального резерва, у центрального банка будут и другие возможности. Печатать деньги, к примеру. «Вливание достаточного количества денег всегда останавливает дефляцию», - сказал Бернанке.

«В 1930-х, - продолжил он, - Рузвельт покончил с дефляцией, девальвировав доллар на 40% по отношению к золоту». Он мог бы добавить, что дефляция прекратилась после того, как самая ужасная в истории Америки депрессия заставила закрыться 10 000 банков и оставила без работы каждого четвертого.

Так ли уж утешительно знать, что Федеральный резерв может победить дефляцию, разрушив доллар и экономику? Бернанке продолжил: «Не существует никаких определенных пределов того, сколько [всех видов денег] мы можем в случае необходимости закачать в систему».

Технически это бесспорно, потому что Федеральный резерв всегда может послать флотилию вертолетов, чтобы перебросить 100-долларовые купюры на Уолл-стрит, но как вариант кредитно-денежной политики печатание денег имеет свои недостатки.

Деньги прежде всего должны быть ценными, для чего нужно, чтобы их количество было ограничено. Но эта проблема касается всех управляемых валют. Центральные банки всегда могут напечатать их сколько нужно, но они никогда не напечатают их слишком много, чтобы не разрушить иллюзию редкости денег.

«То, что США должны иностранным странам, они платят, по крайней мере частично, - заметил Шарль де Голль в 1965 г., ровно за 37 лет до Гринспена и Бернанке, - долларами, которые они просто печатают, когда это им нужно».

Де Голль был первым в очереди к «золотому окну» Федерального резерва, где он обменял свои доллары на золото и тем самым разрушил мировую валютную систему. После этого Никсон с грохотом закрыл золотое окно, и цена золота начала расти (на 30% в год в период с 1968 г. до января 1980 г., превзойдя доходность акций в любой 12-летний период в истории).

«Золотые жучки» пришли в такое возбуждение, что покупали даже когда золото поднялось до 800 долл., и потом 22 года жалели об этом. Но в 2002 г., когда цена золота осторожно пошла вверх, у «золотых жучков» было меньше денег и больше здравого смысла. Но хотя золотого окна уже нет, новые де Голли этого мира имеют возможность на открытом рынке обменять свои доллары на золото. Гринспен и Бернанке заставили их задуматься об этом.

Так что вообразите изумление всего мира, когда один из управляющих Федерального резерва, Бен Бернанке объявил, что Федеральный резерв обеспечит почти неограниченную эмиссию новых долларов, если сочтет, что это нужно для преодоления дефляции. Дэннис Гартман сказал, что выступление Бернанке было «самой важной речью о Федеральном резерве и кредитно-денежной политике после объяснения, прозвучавшего из отеля Plaza пятнадцать лет назад»[150].

Бернанке сообщил миру, в том числе иностранцам, владеющим американскими активами стоимостью 9 трлн долл., что Федеральный резерв не допустит повышения покупательной способности доллара. Каким образом? Инфлировав его настолько, насколько потребует ситуация. Он сказал, что практически «нет пределов» того, какую инфляцию сможет или захочет организовать Федеральный резерв, чтобы избежать дефляции.

Это было почти как в тот раз, когда руководитель центрального банка Германии д-р Рудольф Хавенштайн объявил в начале 1920-х, что Германия намерена обесценить дойчмарку, чтобы решить проблему репараций. С августа 1922 г. по ноябрь 1923 г. потребительские цены выросли на 10 в десятой степени, так что к концу ноября один доллар стоил 4,2 трлн марок. Теперь Бернанке предлагает сходный трюк, чтобы профинансировать имперские и потребительские амбиции Америки: США будут выколачивать дань с помощью инфлирования своей валюты.

За 60 дней после выступления Бернанке (21 ноября 2002 г.) доллар подешевел на 6,4% относительно евро и на 10,1% относительно золота.

Дайте войне шанс

Когда инфляционная программа не давала результатов, под рукой имелась война. В 2002 г. леса и пустыни так же кишат неразумными людьми, как и в год рождения императора Августа. Возможно, военная мощь США не сможет привлечь их разум и сердца, но уж засыпать их бомбами всегда возможно.

«Шоковая терапия убедительной войны поднимет фондовый рынок на пару тысяч пунктов»[151], - предсказал Лоуренс Кудлоу. Но прогнозы Кудлоу, как известно, не безупречны. В предкризисном 1999 г. он предсказал, что экономика «превзойдет все ожидания. Индекс Dow Jones Industrial Average дойдет до 15 ООО, потом до 30 ООО, потом до 50 ООО и выше».

Его прогноз оказался не совсем точным. Уолл-стрит и в самом деле всех изумил - трехлетним спадом. Но идея Кудлоу, что США могут выбомбить путь к процветанию, была довольно распространена в начале XXI в. Этого требовало все, во что верила публика. Массовому сознанию, иными словами сознанию толпы, не знакомы тонкие разграничения. Америка ведь была не просто великой державой, а величайшей из всех когда-либо существовавших. Казалось невообразимым, что стране недостает мощи дать своим гражданам желанный им потребительский рай. И если этого не удастся достичь с помощью фискальных программ и дешевых денег, что ж, война должна помочь.

«Учитывая ожидаемый рост прибылей корпораций и быструю победу в Ираке, думаю, что рынок поднимется за год на 5-10%», - высказал свое мнение участник организованного журналом Barron's круглого стола Скотт Блэк в начале 2003 г.

Нельзя было представить, что война не будет выиграна и что она не оздоровит экономику. Но возможно ли это? Мы уже говорили, что, беря в долг и соря деньгами, нельзя разбогатеть. Что же, можно разбогатеть, убивая людей? Мало кому пришел в голову этот вопрос.

Большинство американцев пребывало, вероятнее всего, как и всегда, в здравом рассудке, но напор народных эмоций в пользу того, чтобы быстро что-то предпринять, был настолько силен и возможности выбора казались настолько ограниченными, что необходимость войны даже не ставилась под сомнение. По существу, было соблазнительно испытать новое военное могущество Америки в качестве экспортного товара. Иностранцы профинансировали американское расточительство. Они профинансировали и американскую военную машину. Все как и должно быть, решили американцы - ведь США обеспечивают порядок в мире. Совершенно естественно, что все остальные платят за защиту. Логика рэкетира, разумеется, но великому множеству граждан - солдат великой Нации акционеров, идея показалась не хуже любой другой.

«Теперь мы сброд», - написал Эмерсон, на 150 лет опередив свое время.

9 Моральный риск

Мы не можем гарантировать успех, но мы можем его заслужить.

Джордж Вашингтон

В начале XX в. Альберт Эйнштейн перевернул мир своей теорией относительности. Неожиданно обнаружилось, что нет ничего абсолютного; все показалось сошедшим с рельс, шатким. Все относительно, сказали люди. Ничто не было абсолютно тем или этим, верным или ошибочным, там или здесь. А потом появился принцип неопределенности Гейзенберга, и даже для Эйнштейна это оказалось чересчур. Не только нет ничего абсолютного, сказал Гейзенберг, но даже если оно есть, вы не можете этого знать. Все в движении, указал он; вы можете вычислить или положение объекта, или его скорость, но не то и другое одновременно. И попытки установить бесполезны, они всего лишь меняют показания приборов.

«Бог не играет в кости», - протестовал Эйнштейн. После Эйнштейна и Гейзенберга мир начал походить на гигантскую игорную доску. Бросаешь кости и надеешься на лучшее. А что еще можно сделать?

Идея неопределенной, непознаваемой Вселенной не понравилась Эйнштейну; оставшуюся часть жизни он посвятил попыткам доказать, что это не так. Но Эйнштейн и Гейзенберг своей жизнью доказали верность принципа неопределенности. Пытаясь описать мир, они изменили его. «Набирает силу своего рода безумие…», - писал Стефан Цвейг о Германии 1930-х годов. Казалось, что целый народ слетел с катушек, поняв, что ничто не было таким, как они думали.

Сегодня мы повсюду слышим стук игральных костей. Люди готовят кости для очередного броска. Их интересует, каковы шансы на это… или на то.

Вероятность того, что огромный метеорит разрушит Манхэттен, полагаем мы, достаточно мала, не больше, чем шансы Бен Ладена получить Нобелевскую премию мира. Конечно, всякое может случиться, но некоторые вещи вероятнее других. Но, как предупреждает нас Гейзенберг, пытаясь точно вычислять, мы изменяем соотношение шансов.

Рынки отличаются своеобразной капризностью. Стоит людям увериться, что нечто непременно произойдет, шансы заработать на этом деньги тут же падают. В этом и заключается разница между гуманитарными и точными науками. Стоит людям понять, что случится нечто важное для рынка, вне зависимости от того, правильно они поняли или нет, это уже случилось. Когда люди вбивают себе в голову, что, покупая акции, можно разбогатеть, они вносят возмущение во Вселенную - они покупают акции и вздувают их цены. А уж тогда чем выше цены акций, тем больше людей верят в них и тем выше взлетает курс. Поскольку вечно так длиться не может, в какой-то момент цены достигают пика, и это происходит почти точно в тот момент, когда достигает максимума уверенность людей, что акции могут сделать их богатыми.

В США этот момент наступил где-то между концом 1999 г. и мартом 2000 г. Нами овладело своего рода безумие.

Почти все рыночные аналитики ошиблись в прогнозе на следующие три года; они были совершенно убеждены, что акции пойдут не вниз, а вверх, особенно в 2002 г., потому что акции «почти никогда не падают три года подряд». Абби Коэн, Эд Ярдени, Луис Рукейсер, Джеймс Глассмен, Джереми Сигел, Питер Линч - в 1990-х это были известные имена - продолжали верить, что цены пойдут вверх, если уж не в прошлом году или в этом, так непременно в следующем. Они совершенно не понимали, что их упрямая вера в повышение играет против них. Расхваливая год за годом растущий рынок, они помогли простым семьям увериться, что в долгосрочной перспективе вложения в акции надежно «защищены от дурака». Теперь дураки получили по заслугам, доказывая своим примером, что нет ничего обманчивее успеха.

В последнем квартале XX в. казалось, что на свете нет ничего эффективнее американского потребительского капитализма. Акции начали расти в 1975 г. и, с некоторыми перерывами, этот рост продолжался до марта 2000 г. К этому времени все сомнения были отброшены. Американцы стали прихожанами биржи.

«Верить, что акции опять стухнут, - писал в начале 2002 г. Джеймс Глассмен, бесстыжий автор книги «Доу, 36000» (Dow, 36000), - значит поверить, что они пойдут против сильного прилива, который не менял направления уже более 60 лет»[152].

Глассман, похоже, не знает, что приливы не бывают вечными. Вслед за приливом наступает равный по силе и противоположный по направлению отлив. Глассмен был похож на метеоролога, который никогда не выглядывает в окно. «Идет дождь, но вновь будет солнечно. Акции падают, но они всегда восстанавливаются на более высоком уровне», - писал он. Он забыл добавить, что потом опять пойдет дождь.

А если солнечная погода длится достаточно долго, люди перестают замечать облака на горизонте. Кто в ясные дни начала 2000 г. обратил внимание на то, что игра изменилась, что биржа совсем не похожа на ту, что мы помним с 1975 г., и что те редкие инвесторы, которые покупали акции в 1975 г., очень не похожи на мирных обывателей, вкладывающих деньги в акции в 2000 г.? Кто обратил внимание на замечание Баффета, что в 1975 г. люди покупали акции по разумным причинам, а в 2000 г. - по ошибочным?

Соблазненные примером Баффета, болтовней Рукейсера и мечтой получить что-то за так, в последней четверти XX в. миллионы новых инвесторов вышли на фондовый рынок. Вряд ли хоть один из них захватил зонтик.

Когда рынок рухнул, мелюзга промокла, но не запаниковала. Они все еще верили - по крайней мере до начала 2003 г. - в обещания американского потребительского капитализма и его гуру. Они верили объяснениям того, почему акции должны расти и дальше - вряд ли они могут падать четыре года подряд!

В прежние времена акции редко падали четыре года подряд, потому что через 36 месяцев они почти всегда достигали дна. Но в начале 2003 г. акции все еще продавались по ценам более типичным для пика, а не дна. Если судить по базовой прибыли, акции, образующие индекс S amp;P, продавались по ценам, в 40 раз превышающим прибыль. А журнал Barron's рассчитал исходя из отчетной прибыли за 2002 г., что показатель Р/Е для них был равен 28. В любом случае крайне дорого.

Если величину прибыли можно оценивать то так, то эдак, дивидендный доход однозначен: в конце 2002 г. дивидендный доход по акциям составлял лишь 1,82% их стоимости. Этот показатель важен отчасти потому, что дивиденды не лгут, и отчасти потому, что доход и прибыль лежали в фундаменте перспектив, обещавшихся фондовым рынком. Согласно популярному толкованию, акции столетиями росли в цене на 7% в год, превосходя все, что угодно - облигации, недвижимость, картины старых мастеров. Мало кто обратил внимание на то, что из этих семи процентов пять процентов образуются сложными процентами на доход от дивидендов, а не на повышение рыночных котировок. А с учетом этого получится, что акции приносили меньший доход, чем многие другие виды активов, в том числе облигации.

Дивиденды зависят от прибыли. Как уже отмечалось, прибыльность падала весь период существования потребительского капитализма, т.е. с 1960-х годов. Когда прибыльность падает, компаниям трудно поддерживать уровень дивидендов. За годы бума доля дивидендов в прибыли выросла с примерно 35% в 1981 г. до более 50% в 2001 г. А после 1997 г. прибыль упала так, как не падала со времен Великой депрессии. Какие разумные основания были у инвесторов ждать роста дивидендов? А когда дивиденды не растут, как можно рассчитывать на такой же доход, как хотя бы в предыдущие 100 лет, не говоря уже о доходе в последние 25 лет XX в.? Если доля дивидендов в прибыли составляет 1,82%, то для того, чтобы получать на пенсии доход 36 000 долл. в год, нужно вложить в акции 2 млн долл. При этом к концу 2002 г. средний бэби-бумер располагал для инвестирования всего 50 000 долл.

Простаки вряд ли даже задумывались об этом. И кто знает, может, им повезет. Возможно, акции пойдут вверх. Возможно, это вопрос чистого везения. Вообразите взрыв хохота, когда Эйнштейн прибыл на небеса и Господь объяснил ему: «Нет у меня никакого плана… Я просто бросаю эти чертовы кости!»

Господь, разумеется, волен делать, что пожелает. Мы не претендуем на знание его планов и методов.

Что же из этого следует? Экзистенциалисты учат, что как бы то ни было утром нужно вставать и принимать решения. А раз мы признали, что не можем наверняка знать, пойдут ли акции в предстоящем году вверх или вниз, что нам остается делать?

Мы пытаемся прикинуть… и сделать верный выбор. Мы пытаемся не ошибиться, но для этого нам не хватает проницательности. Единственное, что нам доступно, это уберечь себя от безумия, для чего мы следуем старым проверенным традициям - мудрости прежних поколений.

По нашим прикидкам, акции - это плохое вложение денег по самой простой причине: «Обычно надежное и прибыльное место для инвестирования находится там, где другие его не ищут»[153], - пишет Джеймс Грант. Все ищут на Уолл-стрит. Поэтому мы пойдем в другое место.

Банальная истина тут как тут: «Покупай дешево, продавай дорого», и этому разумному правилу стоит следовать. За последние 100 лет средняя цена акций была меньше 15-кратной величины прибыли на акцию (и прежде этот показатель был более достоверным). Сегодня, как ни считай, акции стоят вдвое дороже.

«Рынок "медведей" длится, пока не дойдет до дна - до реальной стоимости», - говорит знающий эксперт Ричард Расселл. Реальная стоимость акций в 8 - 10 раз больше прибыли на акцию, а не в 28 - 40 раз. Если предопределено, что когда-нибудь в будущем акции будут продаваться в 8 - 10 раз больше прибыли на акцию, зачем же покупать их сегодня?

Конечно, котировки акций могут подняться. Но мы не настолько проницательны, чтобы знать наверняка. Так что вместо того, чтобы бросать кости, доверимся старому правилу. И скрестим пальцы.

Школа «должного»

У авторов этой книги есть собственный подход к прогнозированию. Мы не пытаемся вычислить, что будет, потому что знать этого нам не дано. Поэтому мы ищем то, что должно произойти. Для прогнозирования мы полагаемся не на «будет», а только на «должно». «Люди получают то, что навлекают на себя», - говорим мы себе. На рынках обычно бывает именно так.

Рассудительный человек предполагает, что будет то, что должно случиться. Дурак должен быть избавлен от денег. Вор должен сидеть в тюрьме. Человек, жестоко обращавшийся с ребенком или обманувший друга, должен гореть в аду. Не от нас, конечно, зависит, всегда ли происходит то, что должно, но мы можем надеяться. Л есть ли лучший способ распорядиться собственной жизнью, чем понять, что должно случиться, а потом принимать решения так, будто все и в самом деле будет именно так? Рассмотрев все системы, секреты, формулы, графики, таблицы и модели, которыми руководствуются инвесторы, мы сочли самым стоящим следующее: предположите, что случится именно то, что должно, а потому покупай дешево, продавай дорого и не слишком тревожься о будущем.

Но что именно должно произойти? Увы, не всегда удается это понять…

«Всемогущий господь этого мира, - пишет Адам Смит в сочинении «Теория нравственных чувств» (Theory of Moral Sentiment), - в своей бесконечной мудрости счел правильным поместить между слабыми глазами человеческого разума и троном своей вечной справедливости своего рода мрак и непроницаемость… [которые]…делают впечатление от него слабым и тусклым в сравнении с тем, что можно ожидать от великолепия и величия столь могущественного предмета».

Если бы «долг» был личностью, он не был бы барменом или добросердечной проституткой. «Долг» - не то слово, с которым можно пуститься в загул субботним вечером или расслабиться дома на диване, потому что оно все время будет напоминать вам, что пора вынести мусор или починить дверь в гараже.

Если бы это было существительное на латыни, «долг» был бы женского рода, но напоминал бы скорее сварливую жену, чем покладистую любовницу. Потому что «долг» - вроде приговора - сурового и придирчивого. Даже звук его настораживает: оно звучит, как удар чем-то тяжелым по твоим самым слабым местам, оставляющий на долгие годы память о собственной слабости и беззащитности.

Долг - это не подружка на вечер и не деловой компаньон; это больше похоже на «я же тебе говорила» и пару таблеток аспирина утром в воскресенье. Это повесть о том, какой же ты дурак, и предупреждение о том, что случится, если ты не изменишься. Это напоминание о том, что «получаешь именно то, что заслужил».

Человек, позволяющий себе руководствоваться чувством долга, - это, по нашему мнению, и не человек совсем. Это олух и скучный обыватель, логичный, рассудительный и рациональный болван. Благодарение богу, большинство людей большей частью совсем не таковы. Они делают не то, что должны, а только то, что хотят. Направляемые инстинктами толпы или собственными желаниями, они регулярно предаются тупому шутовству. Они иначе не могут.

Разумеется, м-р Долг прав: они получают то, что заслуживают. Но порой оно того стоит.

Современные экономисты больше не верят в обязательность долга. Нравоучительность им не нравится, и они пытаются ее игнорировать. Для них экономика - это гигантская машина, не имеющая ни души, ни сердца, ни права, ни справедливости. Вся штука лишь в том, чтобы найти педаль газа.

За последние 200 лет профессия экономиста радикально преобразилась. Если бы Адам Смит сегодня заказал себе визитку, там стояло бы не «экономист», а «моральный философ». В работе рынка Смит видел действие «невидимой руки». Пытаясь понять, как она работает, он повсюду искал «должное». Смит мог бы сказать, что люди везде и всегда получают то, что заслуживают. А если нет… должны были бы получать!

Сегодня в экономической теории школа «должного» мало интересует студентов, а еще меньше - учителей. Большинство экономистов считает, что этот подход непосредственно граничит с шаманством. Но здесь, в нашем офисе на улице Делаверьери в Париже, пламя еще не угасло, еще мерцает.

«Называйте это объяснение рецессии теорией переинвестирования, или "ликвидационизма", а можете просто назвать ее "теорией похмелья", - так начинает свою критику школы "должного" Пол Кругман. - Суть идеи, что спады - это цена, которую мы платим за бумы, что страдания, испытываемые экономикой в ходе рецессии, - это необходимое наказание за эксцессы периода подъема…»[154]

«Предполагается, что серьезные экономические проблемы - это наказание за серьезные экономические грехи», - продолжил Кругман в июне 1998 г.[155]

Кругман детально развил критику этой концепции в декабре того же года. Он назвал ее «теорией похмелья», имея в виду самочувствие человека после пьянки. Теория похмелья, объясняет Кругман, - это «чудовищное заблуждение». «Рецессии не являются необходимым следствием бумов. С ними можно и нужно бороться, но только не мерами аскетизма, а методами щедрости - побуждая людей тратить не меньше, а больше»[156].

В каком же мире мы живем? Это мир, в котором можно излечить похмелье пьянством, а избавиться от долгов с помощью займов? Или это мир, в котором за глупость - личную и коллективную - нужно платить?

Может быть, этот мир представляет собой хорошо отлаженную машину, в которой подготовленному государственному служащему достаточно повернуть ручку или подтянуть болт, чтобы история пошла в нужном ему направлении? Или это все-таки бесконечно сложная природная система, склонная к ошибкам, как банда малолетних правонарушителей?

«Теория похмелья обладает извращенной привлекательностью - не потому, что предлагает легкий путь, а потому что не предлагает», - продолжил он в той же статье от декабря 1998 г. «При всей притягательности, ей необходимо дать отпор, потому что теория похмелья - чудовищное заблуждение», - заключил он.

В механистическом мире Кругмана нет места для «долга». Если технари из центрального банка после Великой депрессии 1930-х или в Японии 1990-х не смогли запустить свои машины, то не потому, что тут действовали какие-то невидимые руки или нужно было считаться с занудными моральными принципами, а потому что они не нажали нужную кнопку!

Кругман совершенно не в силах вообразить, что может не остаться ненажатых кнопок или что механики, играющие свою роль в нравственной драме, по необходимости нажимают не ту.

Триумф морального риска

Едва ли Кругман одинок. По мере того, как XX в. набирал обороты, массовые демократии и массовые рынки постепенно выдавили «Долг» из политической и экономической жизни. Когда в XIX веке человек разорялся, его друзья и родственники видели в этом результат личной вины и недостатка. Предполагалось, что он сделал что-то такое, чего не должно было делать. Он играл. Он пил. Он сорил деньгами. В общем, он совершил какую-то ошибку.

Но по мере коллективизации экономик риск неудачи был перенесен с отдельного человека на коллектив. В 1930-е годы банкротство уже не было следствием личного несовершенства; банкрот мог винить биржевой крах и Великую депрессию. Бедность перестала быть личной виной - виновато было общество, не сумевшее предоставить работу. А если инвестор терял деньги, то и это не было теперь результатом его вины и ошибки, потому что виноват Федеральный резерв или правительство. А кто виноват в том, что потребители тратят не считая? Возможно, это Федеральный резерв установил слишком низкие процентные ставки. В любом случае массы не признают личной вины и ошибки. Неудача стала коллективной и технической проблемой - механик нажал не ту кнопку. Понятие Долга исчезло.

В политике массы не знают более высокого авторитета, чем воля священного большинства. И не важно, какую гнусность или дурость они задумали. Каким образом большинство может ошибиться?

То же самое с рынками. Экономистам присуждались Нобелевские премии за доказательство того, что массовый рынок всегда прав. Гипотеза совершенного рынка продемонстрировала, что суждения миллионов инвесторов и потребителей всегда верны. Современная экономическая наука больше не занимается вопросом, что должен делать человек. Она предпочла статистический анализ.

«Далеко не беспочвенно предположение, что, если в обществе процветают статистики, свободе и индивидуализму угрожает кастрация, - пишет М. Д. Морони в книге «Факт из цифр» (Fact from Figures, 1952). - Исторически, статистика - это всего лишь "государственный счет", система, ориентированная на средние величины, и устраняющая индивидуальные различия. Ее использовали, да и сейчас используют, чтобы правители знали, насколько глубоко они могут забраться в карманы подданных».

Экономисты обвешали датчиками различные части великой машины, как если бы они занимались диагностикой автомобильного двигателя. В зависимости от информации они поднимают процентные ставки или рекомендуют открыть дроссель, чтобы впустить больше денег. Это, разумеется, абсурд. Разве совершенный рынок не установил уже ставки точно на нужном уровне?

Мы уже злорадно отметили, что современные экономисты хотя и убрали моральный долг из своих расчетов, но не смогли освободить рынок от морального риска. Массы люмпенинвесториата вряд ли могли это заметить. Но чем упрямее экономисты и инвесторы пренебрегали долгом, тем больше был риск.

В маленьком городишке Среднего Запада человек, прежде чем выкинуть какой-нибудь фортель, сто раз подумает о соседях. Если его заметят, скоро об этом будут знать все.

Но здесь, в Париже, моральный риск поджидает вас на каждом углу, за что мы и любим этот город. Здесь человек может влипнуть в историю и об этом долго никто не узнает. А если до приезда сюда он не ведал порока, здесь он его быстренько подцепит и будет лелеять всю оставшуюся жизнь.

После работы авторы этих строк могут посидеть в баре «Парадиз», пропустить винца, выкурить пару сигарет, а потом отправиться на злачную рю Сан-Дени и там за умеренную плату развлечься с какой-нибудь Брижиттой или Франсуазой. Будь мы более предприимчивы в вопросах порока, мы могли бы предаться азартным играм, биржевым спекуляциям и даже воровству. Для начала можно было бы обчищать карманы в метро и постепенно совершенствоваться в профессии: обобрать своих партнеров или инвесторов, а потом (чем черт не шутит) мы могли бы заняться и политикой.

Но у пороков свой особый ритм. Малые или большие, все они вначале приносят веселое возбуждение, а в конце - надрывают душу. За все приходится платить.

«Вселенная насквозь этична» (All universe is moral), - написал Эмерсон в начале XIX века. Сегодня, как кажется, никто в это не верит… кроме нас. И к тому же цикл одинаков для фондовых бумов, для империй и даже для жизни отдельного человека. То, что приятно щекочет в начале, печалит в конце.

«В чем бы ни была ваша слабость, - говорит Ричард Расселл, - рынок найдет ее».

Жадные инвесторы слишком тянут с продажей, и - теряют деньги. Другим страх мешает даже купить. Лень подводит тех, кто избегает самостоятельного анализа и, подчиняясь суждениям толпы, покупает самые популярные акции по абсурдно завышенным ценам.

«Мне следовало бы продать на пике», - говорит один. «Мне следовало бы купить, пока они были дешевы», - сетует другой. «Мне следовало бы заглянуть в балансовый отчет», - говорит третий. «Не нужно было мне открывать последнюю бутылку», - сожалеет четвертый.

Но современные экономисты действуют так, будто мораль не имеет значения, как будто не существует того, что «должно». Они представляют дело так, будто есть только причины и следствия. Нет, акции не могут быть слишком дорогими или слишком дешевыми: рынок совершенен. Не вина человека, что он купил акции по совершенной цене.

А цены и были бы идеальными, какими их считают экономисты, если бы люди тщательно взвешивали доступную информацию и оценивали шансы с хладнокровной точностью снайпера. Но в жизни люди редко взвешивают что-либо вдумчиво и серьезно, разве что мясо на шашлыки. Многие просто не замечают моральной опасности, которая им не по душе. А когда они участвуют в коллективных делах, таких, как политика, война, футбол или биржевой бум, они превращаются в окончательных болванов.

Экономисты воображают, что экономика действует, как своего рода машина, в которой разумные люди движутся вниз и вверх, как клапан фильтра. Никаких моральных опасностей быть не может, потому что машина не замечает ни воровства, ни коротких юбок.

Можете положить перед ней колоду карт или бутылку виски и уйти, а вернувшись через часок, обнаружите, что ничто не тронуто. Но человек-то не таков. Ему только дай возможность, и он быстро найдет дорогу в ад!

Бум, пузырь… что дальше?

Термин моральный риск имеет специальное и общее значение. «Идея проста, - объясняет Джеффри Такер в статье, опубликованной Институтом Мизеса в декабре 1998 г. - Если вы постоянно защищаете людей от последствий их собственных ошибок, ваша благотворительность будет учтена в будущих решениях тех, кого вы спасаете. В дальнейшем они будут делать еще больше ошибок. Принцип действителен на всех уровнях. Учитель, из сострадания завышающий оценки студентам, оказывает им дурную услугу. Он, по существу, поощряет небрежное отношение к занятиям. Он является источником морального риска»[157].

Новый, коллективизированный мир конца XX в. был полон добросердечных учителей и всепрощающих жен. Инвесторы слишком дорого платили за акции. Предприятия и потребители слишком много брали взаймы. И весь мир поверил в то, что не может быть истиной, - что доллар ценнее золота. Почти 20 лет кряду доллар шел вверх, а золото - вниз.

Золото должно пойти вверх. С момента вступления Алана Гринспена в должность и до конца 2002 г. денежная база почти утроилась. За последние пару лет пребывания м-ра Гринспена в должности процент по краткосрочным кредитам упал почти на 80%, составив лишь 1/5 уровня, действовавшего еще два года назад.

«Понижение ставок или насыщение рынка ликвидностью, когда обозначились проблемы, вместо того, чтобы поднять их при первых проявлениях неравновесия, - это в долгосрочной перспективе коварное средство, - признается в рабочем докладе Банка международных расчетов. - Подобные меры являются источником морального риска, который способен посеять в реальном секторе экономики семена нестабильности и дорогостоящих колебаний».

К началу 2003 г. на руках у иностранцев было порядка 9 трлн долл., а в обращении - втрое больше, чем в 1987 г. Никогда еще опасность не была столь велика и столь трудна для понимания.

В конце 1990-х даже Алан Гринспен отметил, что инвесторы впали в иррациональную эйфорию, но с тех пор иррациональная эйфория только усилилась. И вот, когда стала реальной угроза рецессии и возникновения рынка «медведей», иррациональные инвесторы уверены, что тот самый центральный банк, который не сумел предотвратить появления финансового пузыря, теперь помешает ему сдуться.

Увы, надежда оказалась тщетной - в результате падения акций с марта 2000 г. по январь 2003 г. фондовый рынок похудел на 7 трлн долл. Одновременно случилась еще одна примечательная вещь: тем дело и ограничилось.

«За 2000 - 2002 гг. спад на фондовом рынке не смог породить финансовый кризис, - писал Дэвид Хейл, председатель страхового фонда Prince Street Capital, в начале 2003 г. в журнале Barron's. - Начиная с марта 2002 г. потери на американском фондовом рынке были беспрецедентны. Они составили 90% ВВП, тогда как за два года после биржевого краха 1929 г. было потеряно только 60%. Но за два последних года в США разорились всего 11 банков, тогда как с 1989 по 1991 г. - 500, а в 1930-х банки разорялись тысячами».

И что поразительно: в экономике ничего особенного не происходило. Безработных стало больше, но не так много, как можно было бы ожидать. Потребительские займы и расходы не сократились, как следовало бы ожидать, а выросли. «В 2002 г. операции по рефинансированию закладных подскочили до 1,5 трлн долл., а предыдущий рекорд, установленный в 1998 г., был 750 млрд долл.», - повествует Хейл.

После мягкого экономического спада в 2001 г. - и после первых выстрелов в войне против терроризма - «трудно вообразить более благоприятный сценарий, чем 3%-ный рост экономики, действительно имевший место в прошлом году», - заключает Хейл.

Нас в этой ситуации тревожит как раз то, что восхищает м-ра Хейла - она логически необъяснима. За впечатляюще абсурдным бумом должен следовать не менее абсурдный спад.

Но ведь и японский пузырь не был полностью разрушен за первые пару лет. Экономисты до сих нор неохотно обращают взгляд в сторону Японии, потому что не могут объяснить ситуацию. Ни кредитно-денежные, ни финансовые стимулы не дали эффекта. Но если силой повернуть их в сторону Страны восходящего солнца, они увидят, что после мягкого спада фондовый рынок достиг пика в 1989 г. и продолжился рост ВВП на 2 - 3% в год. Так продолжалось несколько лет. Но потом экономика вошла в более продолжительный спад. В 2000 г. ВВП на душу населения вернулся к уровню 1993 г.

В обоих случаях - Японии и США - должна пройти коррекция, сопоставимая с предшествующим бумом. В Японии так в конце концов и случилось. Полагаем, что и в США все будет точно так же.

Нам говорят, что японский пример неприменим за пределами Японии, потому что японцы создали вариант капитализма, почти не узнаваемый для западного человека. Это была система взаимных холдингов, государственного вмешательства, блатного продвижения по службе и фондового рынка, который стал национальным аттракционом. В атмосфере финансового безумия конца 1980-х японские компании вообще перестали быть капиталистическими предприятиями, потому что они игнорировали капиталистов. Прибыль перестала иметь значение. Показатель величины активов на акцию стал иллюзорным. Казалось, что значение имели только рост, доля рынка и громогласные заявления для прессы.

Что же это за капитализм, если капиталисты не требуют дохода на вложенный капитал? Так ли он отличен от американской модели? В конце 1990-х американские предприятия, казалось, еще меньше считались со своими капиталистами, чем японские со своими. Когда в начале 2000 г. котировки акций достигли пика, шел уже третий год падения прибылей. И они продолжали резко снижаться в первые два года спада. Прибыли падали, многие крупные компании объявляли себя неплатежеспособными, а тем временем жалованье топ-менеджеров росло. Плюс к этому, менеджеры, еще более искажая картину реальных издержек, предоставляли опционы ключевым служащим.

Несмотря на трескотню об инвестировании в технологии Новой экономики, реальные капиталовложения в заводы, оборудования и во все-что-может-обеспечить-инвесторам-более-высокую-прибыль-в-будущем сократились. В конце 1990-х чистые капиталовложения упали до самого низкого за послевоенный период уровня.

Как уже отмечалось ранее, вместо того, чтобы сосредоточиться на производстве, руководители американских корпораций ударились в финансовые операции, поглощения и погоню за быстрой прибылью, и все ради того, чтобы попасть на первые страницы газет.

Можно было бы предположить, что капиталисты пребывали в отчаянии от всего этого. Но все это для них уже не имело значения, потому что капиталисты исчезли. Место старомодных капиталистов, вкладывавших деньги в то, что они знали и понимали, обоснованно рассчитывая на прибыль, заняли новые, коллективизированные люмпенинвесторы, расчеты которых были совершенно безосновательны. Простаки и недоумки ожидали невозможной доходности от акций, про которые они ничего не знали. Руководители корпораций могли как угодно распоряжаться средствами предприятий. Они назначали себе фантастическое жалованье и премии. Можно было платить безумные деньги за любые активы; можно было брать огромные кредиты, а потом гадать, как погасить долг. Можно было урезать дивиденды или вовсе их не платить; несчастные простаки ничего во всем этом не понимали.

В Японии, как и в США, люмпенннвссториат должен был бы сразу после краха фондового рынка бегом бежать от акций, собственных кредитов и расходов. Тогда рынок бы мгновенно рухнул, но потом сумел бы быстро оправиться. Но тут же вмешались правительство и центральный банк, создавшие такую мощную страховочную сетку, что трудно было найти клочок мостовой, чтобы упасть на него.

Конечно, мелкие инвесторы совершенно ничего не понимали в происходящем. Что же удивительного, что они опять все сделали не так: держались за акции и жизнь в кредит, сопротивляясь переменам, затягивая трудный период коррекции рынка и тем самым мешая оздоровлению экономики? В Японии аналитики измучились, ожидая перемен. А спад все длился, мягкий и затянутый, как если бы человек тонул в цистерне с пивом.

Печальный закат доллара

Установив, что должно было бы случиться с фондовым рынком и экономикой и что случилось в реальности, рассмотрим положение имперской валюты - американского доллара. Что должно с ним произойти? - спрашиваем мы себя. Чтобы облегчить задачу читателю, до всех рассуждений ответим на этот вопрос: он должен подешеветь.

Люмпенинвесториат, т.е. сброд мелких инвесторов, склонен верить во всякий вздор. В разгар великого бума они верили, что вложения в акции могут приносить 18% дохода, при том что понятия не имели, чем занимаются их компании и как ими управляют. Они верили, что руководители корпораций будут заботиться не о собственном обогащении, а о благосостоянии инвесторов. Они верили, что курс акций всегда идет только вверх, и что Алан Гринспен не допустит серьезного падения котировок. Они верили, что американская система коллективистского капитализма, открытые рынки и страховочная сетка - лучшее достижение человечества и что этому совершенству суждено оставаться вершиной мировых достижений если не вечно, то очень долго.

Они также верили, что американский доллар - это настоящие деньги и что он будет рушиться управляемым и упорядоченным образом. Небольшая инфляция, внушили им, - это здоровье экономики.

Из всего вранья, которому поверили новые инвесторы, самым провокационным был доллар.

В главе 8 мы уже говорили, что любая вещь, и прежде всего деньги, имеют некую ценность только в силу своей редкости. Если бы в мире были миллионы картин Моне и Рембрандта, их цена была бы ничтожной по сравнению с нынешней. В XIX в. деньги были обеспечены золотом. И это ограничивало количество денег, потому что запас золота всегда ограничен.

Привыкнув к тому, что бумажные деньги обеспечены золотом, люди почти не заметили момент, когда у денег исчезло всякое обеспечение. Правительства печатали и распределяли новые, управляемые деньги. Правительства обещали, что не будут печатать их слишком много, или было принято так считать.

Но если в 1948 - 1971 гг. (период существования Бреттон-Вудской системы) резервы центрального банка выросли всего на 55%, за следующие 30 лет рост составил более 2000%. Этот взрывной рост денежной массы и кредита может быть измерен расширением рынка облигаций. Если в 1970 г. объем мирового рынка облигаций составлял 776 млрд долл., то к концу столетия он вырос до 40 трлн долл. Но кто был против? Сначала на этих деньгах росли цены акций, а потом - недвижимость. Люди узнавали о цене проданного по соседству дома и чувствовали себя не беднее, а богаче, совсем как японцы за десять лет до этого.

Однако с тех пор, как в 1719 г. Джон Ло обкатал свою идею на практике, никто не сумел напечатать денег на триллионы и при этом не уронить валюту. Уже в 1990-х экономисты начали говорить, что «доллар должен упасть». В 2002 г. он и упал относительно других валют, прежде всего евро и золота, относительно которых он только в 2002 г. опустился на 20%.

Что должно произойти дальше? - опять спрашиваем мы.

Здесь нужно иметь в виду два осложняющих обстоятельства. Во-первых, как рассказано в предыдущих главах, кажущаяся сила доллара обманула не только американский люмпенинвесториат - иностранцы оказались еще худшими простофилями. Они всё не могли насытиться долларами.

Каким образом страна может сбалансировать счета, если она покупает у иностранцев больше, чем продает им? Нужно вернуть деньги в страну в качестве инвестиционных фондов и тем самым восстановить баланс. Иностранцы не пытались обменять доллары на свои отечественные деньги. Нет, они их использовали для покупки долларовых активов - американских акций, недвижимости, компаний. К концу 2002 г. сумма принадлежащих иностранцам долларовых активов выросла выше Гималаев. Теперь доллар падает, и акции также падают, и иностранцы должны бы разгрузить свои долларовые кладовые.

Если на рынок выплеснется лишь малый процент этих накоплений, доллар рухнет. В 2002 г. доллар обесценился относительно иностранных валют в среднем лишь на 10%. В 1980-х в более легкой ситуации он упал почти на 50%.

Другим осложняющим обстоятельством является то, что, помимо уже принадлежащих иностранцам долларовых активов на 9 трлн долл., текущий дефицит торгового баланса ежедневно увеличивается на 1,5 млрд долл. Сколь бы ни велика была военная мощь США, это подрывает успех страны как валютной сверхдержавы. Американцы ежедневно осуществляют с иностранцами сделки, по которым те поставляют ценные товары и услуги в обмен на листочки зеленой бумаги. У этих бумажек нет никакой внутренней стоимости, а те, кто поставлен их охранять, публично клянутся, что напечатают их сколько угодно, лишь бы не допустить повышения их покупательной способности!

«Есть трещина во всем, что создал Бог», - без устали напоминает нам Эмерсон. В данном случае трещину создает подрыв прибыльности американских компаний. Потребители, пришпориваемые Федеральным резервом, тратили деньги галопом. Они тратили деньги, которых у них не было. Но ведь прибыли американских компаний продолжали падать. Если брать их как долю ВВП, прибыли падали с начала 1960-х годов, и это не случайно, потому что именно тогда в экономике начала расти доля потребительских товаров и услуг, а дефицит торгового баланса начал увеличиваться.

Все происходившее впоследствии очень просто. Американцы тратили деньги, и те оседали в кассах иностранных компаний. Американские компании должны были дорого платить американским рабочим, но деньги доставались не им, а их иностранным конкурентам. В начале 2003 г. прибыль американских компаний была на рекордно низком уровне за послевоенный период. Но в этом направлении нельзя двигаться вечно. А как отметил Герберт Стейн, если что-то невозможно, его и не будет.

Опасности успеха

В декабре 2002 г. Алан Гринспен выступал в нью-йоркском экономическом клубе и в этот раз говорил как настоящий соратник Айн Рэнд, каким он был в 1963 г.:

Хотя вряд ли можно утверждать, что золотой стандарт дал период стабильности цен, но все-таки в 1929 г. цены, вообще говоря, не очень отличались от цен 1800 г. Но за два десятилетия после выхода из золотого стандарта в 1933 г. индекс потребительских цен в США почти удвоился. А за четыре десятилетия после этого цены выросли в 4 раза. Кредитно-денежная политика, освобожденная от ограничений, создаваемых обязательством внутреннего размена на золото, не смогла избежать чрезмерной эмиссии денег. Уже десять лет назад центральные банки, имея за плечами более полувека хронической инфляции, признали, что чисто бумажные деньги по своему существу подвержены злоупотреблениям.

Разумеется, м-р Гринспен сам проводил эту политику. Он мог бы добавить, что ни один центральный банк в истории не смог доказать противоположного. Все известные истории бумажные деньги были подвержены сначала «злоупотреблениям», а потом - разрушению. Нарисовав эту эпическую картину, глава центрального банка Гринспен вышел из зала - нагло и уверенно.

В каждом занятии есть свои риски. Хлебопек рискует обжечь пальцы, психиатр начинает нуждаться в том, чтобы кто-то занялся его собственной головой. Моральный риск, сопутствующий руководству центральным банком, хорошо известен. Имея полномочия создавать деньги из воздуха, руководитель Центробанка почти всегда заходит слишком далеко. А если кто-то и устоит, сменивший его банкир почти наверняка уступит соблазну.

Есть вещи, в которых лучше бы не достигать совершенства. Примерами этого являются управление центральным банком и воровство.

Чем успешнее справляется со своим делом руководитель центрального банка и чем больше люди верят в стабильность создаваемых им бумажных денег, тем рискованнее ситуация.

Отец Уоррена Баффета, конгрессмен от шт. Небраска, предупреждал в 1948 г.: «Болезнь бумажных денег до сих пор была приятной привычкой и добровольно от нее не откажутся, так же как любой наркоман не может без мучений отвыкнуть от своего зелья… Я не обнаружил ничего, что позволяло бы надеяться, что нашу рискованную затею с выпуском чисто бумажных денег ждет больший успех, чем подобные же эксперименты в других странах…»[158]

Во всех странах и во все времена повторялась одна и та же история. Бумажные деньги не работали - моральный риск оказывался слишком велик. Руководители центральных банков не в силах устоять. Когда их это устраивает, они чрезмерно усердствуют и печатают деньги быстрее, чем растет производство товаров и услуг, которые могут быть куплены за эти деньги.

Мы как-то взяли перечень канувших в небытие бумажных денег и были ошеломлены. Перед нами был длинный список мертвых валют в алфавитном порядке. Мы отложили его в сторону на номере 318, когда еще были на букве В.

Наряду с этой грустной историей управляемых валют есть история золота. Неважно, чье лицо украшает монету и что за текст там начертан; не имеет значения, когда она была отчеканена. Сегодня не имеющая государственного покровительства золотая монета стоит не меньше содержащегося в ней золота, и сегодня за нее можно получить примерно столько же товаров и услуг, как в день ее выхода на рынок.

Золота на нашей планете очень мало - 3,5 части на миллиард. Если бы Господь не поскупился, золота на Земле было бы много и стоило бы оно недорого. Его ценность именно в том, что Земля отдает его с крайней неохотой. Зато бумажные деньги можно печатать в неограниченном количестве. Когда печатный станок не успевает за потребностями центрального банка, граверы добавляют нолик, и темпы инфляции увеличиваются в 10 раз. В современном электронном мире человек больше не измеряет свое богатство пачками бумажных денег. Сегодня это всего лишь «информация». Теперь в случае нужды не нужно даже переналаживать печатный станок: электронные системы добавят нолики со скоростью света. А учитывая легкость изготовления бумажных денег, что ж удивительного, что старые бумажные деньги обесцениваются с такой скоростью?

Какое-то время казалось, что Бог благословил м-ра Гринспена. 20 лет кряду его бумажный доллар дорожал относительно золота, хотя должно было быть наоборот.

М-р Гринспен объясняет, как это получилось следующим образом:

Вредные последствия чрезмерного роста денежной массы для финансовой стабильности и экономической эффективности спровоцировали враждебную реакцию. Центральный банк в конце концов был принужден остановить избыточную эмиссию денег даже ценой временных экономических трудностей. К 1979 г. в США стала болезненно очевидна необходимость принятия радикальных мер. Федеральная резервная система под управлением Пола Волкера и при поддержке администраций Картера и Рейгана резко замедлила скорость эмиссии денег. Поначалу экономика впала в рецессию и инфляция отступила. Однако более важным было то, что, когда экономика оправилась и окрепла, были сохранены достижения антиинфляционной политики. К концу 1980-х инфляционный климат стал совершенно иным [159] .

При анализе опыта последних 20 лет, как правило, недооценивают того факта, что, несмотря на постоянное давление в пользу чрезмерной эмиссии денег, благоразумная кредитно-денежная политика может в течение длительного времени сдерживать силы инфляции.

До 2001 г. весь мир прославлял гений Гринспена. Центральный банк наконец-то заслужил признание. Но потом пузырь лопнул. У людей возник вопрос: как же это центральный банк допустил такое?

«Исторические факты свидетельствуют, что допустить развитие финансового пузыря - это самая большая ошибка, которую может сделать центральный банк, - пишут Эндрю Смизерс и Стивен Райт в изданной в 2000 г. книге «Оценивая Уолл-стрит» (Valuing Wall Street). - Примерно в последние пять лет Федеральный резерв сознательно допустил развитие величайшего в XX столетии финансового пузыря».

Когда фондовый рынок обвалился, политика м-ра Гринспена перестала выглядеть столь уж благоразумной. За время его пребывания во главе Федерального резерва денежная база утроилась, тогда как ВВП увеличился только на 50%. Было напечатано больше денег, чем при всех предыдущих председателях Федерального резерва, - примерно 6250 долл. на каждую добытую из земли унцию золота.

Все новые деньги, созданные Федеральным резервом под руководством Гринспена, имели обычный дефект всяких избыточных бумажных денег: они не были обеспечены материальными ресурсами. Хотя в магазинах и парикмахерских их принимали как настоящие, они не были отражением реального богатства. В магазине и в парикмахерской думали, что у них стало больше денег, но в действительности за этими бумажками ничего не стояло.

Эмиссия новых, облегченных денег имела тяжкие последствия. Они подвергали люмпенинвесториат моральному риску: больше не было нужды делать сбережения, потому что Федеральный резерв под руководством Гринспена всегда держал наготове новые деньги и под все более привлекательные проценты. Они вводили в заблуждение предпринимателей, которые верили, что имеют дело с реально возросшим спросом. Потребители тратили безоглядно и без колебаний. Но сколько можно тратить больше, чем зарабатываешь?

Последствия морального ущерба начинают сказываться. Потребитель погряз в долгах больше, чем когда-либо, и нуждается в дополнительном кредите, чтобы просто остаться на плаву. Власти штатов и федеральное правительство перешли от умеренного профицита к вопиющему дефициту бюджета. Откуда могут прийти деньги?

У американцев очень мало сбережений. Поэтому, как уже отмечалось ранее, деньги нужно импортировать из-за границы. Но к 2001 г. ежегодный дефицит текущего платежного баланса уже составлял 450 млрд долл. По оценке Стивена Роуча, потребность в инвестициях увеличит дефицит до 600 млрд долл. - по 2,5 млрд долл. на каждый рабочий день 2003 г. Возможно, иностранцы захотят профинансировать новый финансовый загул США. Но поскольку доллар падает, они могут и воздержаться.

Нам не дано знать, что случится, но мы можем сделать предположение: они не захотят сделать этого при том же курсе доллара.

Сделка десятилетия

Инвесторам не нужно принимать много решений. Исследования показали, что выигрыш или проигрыш зависят от выбора места. Конкретный выбор - на какие акции или облигации нужно ставить - дело сравнительно маловажное. Самое важное - правильно выбрать рынок и время.

В последние 30 лет инвестор мог бы благоденствовать, если бы принимал решение в первый день каждого десятилетия, а остальное время занимался бы чем угодно. Он мог бы принять три простых решения и превратить взятые в долг 10 000 долл. в 268 300 долл.

Только представьте, насколько краше стала бы его жизнь! Вместо того, чтобы часами прорабатывать финансовые публикации в Интернете, в газетах, журналах и т.п., он мог бы удить рыбу или читать классиков. Только вообразите, насколько лучше ему бы жилось без докуки газетных и телевизионных сообщений.

Ему достаточно было бы понять в начале 1970-х, что администрация Никсона, обрубив привязку доллара к золоту, практически гарантировала инфляцию и рост цен на золото. В 1970 г. золото стоило 36 долл. за унцию. Через десять лет та же унция продавалась за 615 долл. Безо всяких кредитов, акций, исследований рынка, головной боли и практически без всякого риска он получил бы 1708% прибыли. И за все десять лет ему не пришлось бы заплатить ни цента налогов на свои инвестиции.

Но 1 января 1980 г. все разительно переменилось. Наш инвестор должен был сообразить, что все кончается и что во главе Федерального резерва уже новый человек. Пол Волкер был человеком дела. Он способен - так или иначе - сбить напор инфляции и цены па золото. Было время его продать. Но куда вложить деньги?

Возможно, он и не заметил (такого рода вещи не рекламируются) но в начале 1980-х Japan Inc. была крайне энергична. В то время он мог этого не знать, но если бы он купил японские акции, его состояние опять бы преумножилось. Индекс Nikkei 225 вырос с отметки 5994 в конце января 1980 г. до 38 916 в конце 1989 г. - рост на 549%.

Было очень важно не заглядывать в финансовые разделы газет в последние годы 1980-х. Новости из Японии были настолько абсурдными, что американский инвестор захотел бы слишком рано избавиться от своих акций. Но если бы он тщательно продумал все факты в первый день 1990 г., то понял бы, что пора искать новый рынок.

В этот день он вернул бы деньги домой, в США, и вложил бы их в американские акции. При цене, в 12,4 раза превышающей прибыль на акцию, когда индекс Dow стоял на уровне 2586, американские активы были прекрасным вложением. Кроме того, здесь было 78 млн бэби-бумеров, готовых тратить и инвестировать, как никогда прежде, а также шеф Федерального резерва Алан Гринспен, готовый обеспечить их деньгами для этого. За следующие десять лет индекс Dow вырос до 11 041 пункта - еще на 426%.

К январю 2000 г. этот вариант тоже исчерпал себя. Какой будет сделка десятилетия на следующие десять лет? По причинам, изложенным в этой книге, мы думаем, что пора продавать Dow и покупать золото. За первые три года - 2000 - 2003 гг. - золото поднялось с 282 до 342 долл. Dow тем временем упал с отметки 11 522 пунктов на 7 января 2000 г. до 8740 три года спустя. Инвестор уже заработал 2683%. Стоит ли ему останавливаться? Не беремся сказать, но до 2010 г. тенденция уже определилась.

Как расслабиться и насладиться концом света

Привычный нам мир близится к гибели. Но какое нам дело до этого? Мы смеемся и радуемся жизни. Падение Римской империи растянулось на сотни лет. И все это время большинство людей даже не подозревало, что их мир близится к крушению. Большинство жило своей жизнью: растили урожай, пили вино, играли с детьми, - словом, все было так, будто империя вечна. Разумеется, римская чернь скорбела и негодовала, когда приходили очередные известия: варвары переправились через реку По и движутся на юг. Скоро они будут у ворот!

Но остальные жили обычной жизнью - череда бед и радостей, как если бы ничего не происходило. Да и что еще они могли бы делать, кроме как избегать насилия и радеть о собственных делах?

В период Великой депрессии многие благоденствовали. Если у вас была хорошо оплачиваемая работа, это была райская жизнь - никаких очередей, в любой ресторан можно идти, не заказывая предварительно столик. Никогда не было проще не отставать от соседей, потому что у соседей все было иначе. Чувство превосходства над другими приносит непередаваемое удовлетворение. Депрессия - лучшее время наслаждаться им!

Любое массовое движение может доставить радость, если ты не участник, а зритель. Насколько лучше было тем, кто махал руками вслед уходящей на погибель в Россию Великой армии, чем тем, кто маршировал в ее рядах. Возможно, вам удалось бы продать шапки-ушанки и варежки!

Точно также, насколько лучше участвовать в 1990-х в большом буме на Уолл-стрит, чем время от времени настраиваться на CNBS, чтобы послушать, какую ахинею несут их аналитики? А теперь, когда все кончено, насколько лучше любоваться этим с безопасного расстояния, стоя недалеко от выхода?

Мы призываем читателей с подозрением воспринимать газетные заголовки и мнения комментаторов. Сначала человек возбужден и в восторге, потому что ему сказали, что экономика вошла в Новую эпоху, а потом он как выжатый лимон, потому что за Новой эпохой следует Новая депрессия. И при этом его жизнь продолжается так же, как обычно. Его выпивка не стала ни хуже, ни лучше, его жена не стала ни безобразнее, ни краше, его работа столь же неинтересна или, напротив, увлекательна, как прежде.

Но мы не жалуемся.

По-прежнему, «мы слишком полны миром», как сказал Эмерсон:

Большинство людей завязало себе глаза тем или иным платком, и присоединилось к какому-нибудь групповому мнению. Из-за этого подчинения они фальшивы не в отдельных деталях, виновниках отдельных заблуждений, а фальшивы во всем. Все их истины не вполне истинны. Их два не совсем два, а их четыре не совсем четыре; так что каждое их слово огорчает нас, и мы не знаем, какие их слова настоящие. Между тем природа не медлит снабдить нас тюремной одеждой партии, к которой мы примкнули. В итоге мы носим лицо и фигуру одного фасона и постепенно усваиваем смиренное выражение осла…

Можно ли подобрать лучшее время, чтобы закрыть этот мир и стереть с липа эту глупую зелень, когда идет к концу мир, в котором мы жили не менее трех десятилетий, мир долларового стандарта?

Мы полагаем, что американский потребительский капитализм обречен. А если нет, то должен бы. Похоже, что тенденции, которые не могут длиться вечно, почти исчерпали себя. Потребители не могут еще глубже залезть в долги. Потребление не может оттягивать на себя еще больший процент ВВП. Производственным инвестициям и прибыли уже некуда падать. Иностранцы не будут финансировать чрезмерное потребление американцев до второго пришествия, по крайней мере не при нынешнем курсе доллара. А бумажные деньги не могут быть постоянно лучше, чем реальная вещь - золото.

Америке придется найти новую экономическую модель, потому что иссякла надежда с помощью трат и заимствований проторить путь к процветанию. Это не циклическое изменение, а структурное, и оно займет много времени. Структурные реформы, т.е. изменение способов функционирования экономики, не происходят вдруг и сразу. Механизм коллективистского капитализма противится любым переменам. Федеральный резерв пытается с помощью все более дешевых денег удержать на плаву старую модель. Правительство выдвигает имитирующие реальный спрос многомиллиардные программы государственных расходов. А бедный люмпенинвесториат - благослови, господи, их мелкие жадные души - никогда не откажется от мечты об американском потребительском капитализме; ее придется выдавливать из них.

Как заметил однажды Пол Волкер: «Когда-нибудь всё это придется привести в порядок». Почему же не насладиться этим?

ПРИЛОЖЕНИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Марк Скоузен Кто предсказал крах 1929 года?[160]

Предсказание - это лакмусовая бумажка для любого объяснения событий и связи между ними.

Харвуд [161]

Не только простое любопытство заставляет нас выяснять, кто сумел, а кто не сумел предсказать крах фондового рынка 1929 г. и последующую депрессию. Данный факт может многое сказать о силе и слабости экономических теорий, описывающих, как устроен мир. Подобное исследование помогло бы также сориентироваться среди множества модных финансовых теорий. Способность предсказать событие или новую тенденцию является решающим испытанием для любой гипотезы. Как утверждает Милтон Фридмен, «о теории следует судить по ее предсказательной силе… единственным конкретным тестом, позволяющим судить об обоснованности гипотезы, может быть сравнение ее предсказаний с реальностью»[162].

Изучая мнения экономистов, банкиров, брокеров, финансовых консультантов и политиков 1920-х годов, я пришел к выводу, что школы основного течения ортодоксальной экономической теории почти всюду ошибочно оценивали финансовые события, произошедшие в конце 1929 г., и последовавшую за ними экономическую катастрофу. Лишь горстка экономистов и финансовых обозревателей - ко многим из них истеблишмент относился, как к неортодоксальным чудакам - предсказывала мощные дефляционные воздействия, потрясшие основы экономического и политического мироустройства[163].

Значение кризиса

Вне всяких сомнений, крах фондового рынка в октябре 1929 г. был монументальным событием. Хотя в то время большинство политиков, ученых-экономистов и экспертов с Уолл-стрит считало обвал фондовых рынков изолированным событием, сегодня большинство историков убеждено, что это событие стало главной поворотной точкой, после которой началось падение мировой экономики в бездонную пропасть. Гэлбрейт пишет: «День Великого краха фондового рынка и спустя пятьдесят лет хранится в социальной памяти. И тому есть причины. С того дня жизнь миллионов людей уже стала иной»[164]. Дональд Хоппе, пишущий на темы инвестиций, соглашается: «Крах фондового рынка в октябре 1929 г. является одной из тех драматических вех, таких, как убийство Юлия Цезаря, высадка на берег Колумба или битва при Ватерлоо, которыми историки отмечают поворотные пункты истории человечества»[165].

Ирвинг Фишер и адвокаты «новой эры»

Вначале давайте рассмотрим оптимистические взгляды исторических фигур, которые столь потрясающе ошиблись относительно краха 1929 г. и последовавшего за ним экономического кризиса. Самый известный американский экономист профессор Йельского университета Ирвинг Фишер принадлежит к этой категории. Фишер имел репутацию выдающегося специалиста по денежной теории и являлся сторонником «количественной теории денег». Некоторые и сегодня провозглашают его одним из лучших американских экономистов[166]. Исходя из собственных теоретических произведений того времени The Nature of Capital and Income и The Purchasing Power of Money, Фишер был твердо убежден в долгосрочной нейтральности денег, означающей, что увеличение денежной массы приведет к пропорциональному повышению цен, не вызвав никаких долгосрочных отрицательных эффектов. Упоминая иногда «несоответствия» [maladjustments] и «переинвестирование», которые могут возникнуть в отдельных областях производства, Фишер рассматривал их как точки краткосрочного неравновесия, причиной которых являются преимущественно институциональные факторы (контракты, традиции, законодательные ограничения и т.д.), которые в конце концов сами собой рассосутся[167].

На протяжении всех 1920-х годов очевидна трагическая неспособность Фишера распознать надвигающуюся угрозу, неудивительная, впрочем, если учитывать, что он постоянно подчеркивал долгосрочную денежную стабильность. Он был главным адвокатом «новой эры» и оптимизма «ревущих двадцатых», одним из жизнерадостных апостолов нового дивного мира. В середине 1920-х годов он высказал предположение, что «так называемый деловой цикл» больше не имеет основы в экономической системе[168]. Он одобрял инфляционное расширение кредита Федеральным резервом в 1920-х годах до тех пор, пока цены остаются относительно стабильными, и глубоко верил в Федеральный резерв, ожидая, что он сможет стабилизировать экономику, если возникнет кризис.

Ценовая стабилизация была главной денежной целью Фишера. Он стал ведущим адвокатом движения за «стабильные деньги», организовав в мае 1931 г. Лигу за стабильные деньги, позже преобразованную в Ассоциацию стабильных денег. Другими заметными членами ассоциации стабилизации были экономисты Элвин Хансен, Артур Пигу, Ральф Хоутри, Кнут Виксель, Густав Кассель и Джон Мейнард Кейнс[169].

Идея состояла не в том, чтобы стабилизировать рост денежной массы, а в том, чтобы стабилизировать цены, в частности оптовые и розничные. Согласно Фишеру и другим сторонниками стабилизации цен, если розничные цены остаются стабильными, то все в порядке. Но если цены начинают снижаться, угрожая дефляцией, то Федеральный резерв должен вмешаться и расширить кредит. Фактически на протяжении 1920-х годов оптовые и розничные цены в США оставались удивительно стабильными и даже немного снизились. Поэтому монетаристы считали, что все обстоит прекрасно. Видимая ценовая стабильность притупила их бдительность. Они не увидели отрицательных последствий экспансионистской политики Федерального резерва во второй половине 1920-х годов и отмахнулись от таких предвестников экономической беды, как бум на рынке недвижимости во Флориде и эйфория фондового рынка[170].

Во второй половине 1920-х годов Фишер стал главным жрецом бу ма на фондовом рынке. Его излишний оптимизм носил как личный, так и идеологический характер - кроме того что он был профессором, он был также бизнесменом-миллионером и крупным инвестором на Уолл стрит.

Фишер считал бум на фондовом рынке отражением «новой эры» постоянного процветания в Америке. Он отрицал какую бы то ни было «спекулятивную оргию», несмотря на то, что Промышленный индекс Доу-Джонса со 103 пунктов в 1922 г. добрался до 381 пункта 3 сентября 1929 г. (абсолютный максимум за все время существования этого индекса), более чем утроившись за семь лет (рис. 1). Когда 5 сентября 1929 г. менее влиятельный финансовый консультант Роджер Бэбсон предупредил инвесторов о приближающемся крахе, Фишер опроверг Бэбсона, сказав: «Падение цен акций возможно, но ничто, что походило бы на крах, |нам не грозит]»[171].

В течение почти двух месяцев казалось, что Фишер прав. Хотя рынок не штурмовал новых высот, но и резкого падения не было. 15 октября, менее чем за две недели до краха, Фишер возвестил: «Я ожидаю, что через несколько недель уровень цен на бирже будет значительно выше, чем сегодня»[172]. На следующий день он сделал предсказание, которое стало бессмертным: «Биржевые цены достигли уровня, который похож на постоянно высокое плато»[173] В понедельник 21 октября 1929 г. он предположил, что «даже при сегодняшнем высоком уровне биржевых цен цены акций еще не достигли своей реальной ценности».

Любое падение биржевых цен «может исходить только от безумцев, пытающихся спекулировать на разнице курсов…»[174]. Наконец, 22 октября, за два дня до «черного вторника», Фишер заявил: «По-моему, появляющиеся предсказания о резком изменении курсов ценных бумаг, которое затронет общий уровень цен, не имеет под собой оснований»[175].

Но Фишер продолжал упорствовать и после неожиданного обвала биржевых цен в конце октября, и в декабре. К середине декабря он написал новую книгу The Stock Market Crash-And After, представлявшую собой самоуверенную попытку восстановить оптимизм нации. Он объяснял: «Я высказал свое мнение в сентябре, еще до паники, что рынок достиг высшей точки, что впоследствии подтвердилось. Я также сказал, что падение не будет представлять собой серьезный крах, в чем я ошибся. Я также предсказал, что новое плато биржевых цен переживет любое падение. Это оказалось верным»[176].

К сожалению, Фишер вновь оказался не прав. Несмотря на его веру в то, что программа Гувера сможет удержать курс акций, Промышленный индекс Доу-Джонса упал еще на 200 пунктов, прежде чем в 1932 г. достиг дна в районе 40 пунктов! Затянувшийся крах на Уолл-стрит практически уничтожил его собственный портфель ценных бумаг. В начале 1930-х годов в качестве мер борьбы с депрессией профессор Фишер предлагал рефляцию (восстановление уровня цен), девальвацию, отказ от золотого стандарта. Приветствуя в 1933 г. решение Франклина Делано Рузвельта действовать, он полагал, что дно уже достигнуто и ему все-таки удастся избежать банкротства[177].

Понятно, что денежная идеология и теория ценовой стабилизации Фишера в критический период мирового экономического кризиса доказали свою фатальную порочность. Его макроэкономическая картина скрывала основные финансовые факты, что должно поставить под вопрос здравость всей экономической системы. Например, неужели его не тревожил тот факт, что ставка процента по онкольным ссудам (the call rate on call margin) в 1929 г. достигла 15-20%, а учетная ставка оставалась равной 6%? Для любого закаленного спекулянта такая разница должна греметь набатным колоколом. Несомненно, он должен был чувствовать опасность. Однако, подобно многим финансовым консультантам, ослепленным своей любимой теорией, он не смог увидеть того, что сейчас кажется очевидным. Монетаристы, к числу которых принадлежал Фишер, считающие показателем инфляции товарные цены, а не кредитную политику Федерального резерва, обречены постоянно испытывать разочарование в своей способности предсказывать будущие экономические события.

Митчел и оптимизм «новой эры»

Фишер был не единственным ученым-экономистом, оказавшимся неспособным предсказать крах. Еще одним представителем сторонников тезиса о «новой эре» был Уэсли Митчел, бесспорный авторитет в области делового цикла в 1920-е годы. Митчел был не только профессором экономической теории в Колумбийском университете, но и директором Национального бюро экономических исследований в Нью-Йорке. Таким образом, он воплощал в себе дух сотрудничества ученых, деловых кругов и правительства. Он представлял собой классический пример экономиста со всеми его научными мандатами и объективным анализом, который должен был предвидеть надвигающийся кризис. Но не смог[178]. По иронии судьбы, всего за несколько месяцев до критического поворота событий в 1929 г., Митчел написал статью для доклада Национального бюро, которую историк Уильям Стоунмен назвал «определяющим документом умеренной экономической теории «новой эры»[179]. Статья Митчела представляла собой завершающий обзор экономики 1920-х годов, подготовленный для Президентской конференции по безработице во главе с Гербертом Гувером, состоявшей из видных деятелей в сфере финансов, науки, образования и профсоюзных лидеров. Доклад комитета задал тон исследования: «Ключом к пониманию экономического развития последних лет является ускорение, а не структурные изменения… Ситуация складывается благоприятно, энергия движения поразительна»[180].

Хотя сердце Митчела находилось во власти эйфории «новой эры», он воздержался от заявлений о том, что деловой цикл остался в прошлом, заметив, что «не все так хорошо». Он предвидел, что «темп вскоре замедлится», а признаки процветания будут «стираться»[181]. Тем не менее, выразив некоторые опасения по поводу очагов экономической и ценовой слабости в экономике, он одобрительно оценил высокий уровень заработной платы и потребления в стране. Поскольку свидетельства «нездорового бума» незначительны, маловероятно, что случится какой-либо «резкий рецидив». Он заметил лишь слабые признаки чрезмерного строительства и чрезмерной спекуляции[182].

Еще один голос в поддержку наступления «новой эры» в экономике США подало Гарвардское экономическое общество. Хотя их настроение было не особенно «бычьим», Гарвардское экономическое общество предсказало коррекцию на рынке, но «не деловую депрессию». После краха Экономическое общество заявило: «Мы считаем, что, несмотря на серьезность, резкое падение цен на акции окажется промежуточной коррекцией, а не предвестником деловой депрессии, за которой последует длительный период дальнейшей ликвидации»[183].

Ошибки Кейнса

Еще один хорошо известный экономист также проморгал в 1929 г. внезапный обвал рынков и экономический кризис. Р. Дж. Хоутри, ведущий британский монетарист и исследователь циклов, в 1926 г. был убежден, что если кредит будет находиться под контролем, то от «торгового цикла» можно будет избавиться навсегда[184].

Британский экономист Джон Мейнард Кейнс разделял оптимизм Фишера по поводу экспансионистской политики Федерального резерва. Его внимание было поглощено недомоганием британской экономики, начавшимся за несколько лет до начала депрессии в США. Кейнс правильно предсказал катастрофические результаты возвращения Британии к золотому стандарту в 1925 году по переоцененному обменному курсу фунта стерлингов. Но он не был столь же удачлив в прогнозах относительно экономики по ту сторону Атлантики. Он провозгласил управление долларом со стороны Федерального резерва в 1923-1928 гг. «триумфом» центрального банка[185]. Гигантский рост биржевых цен на Уолл-стрит не вызвал у него беспокойства. Более того, в 1927 г. он встречался со швейцарским банкиром Феликсом Зомари и выразил сильное желание купить акции. Когда Зомари проявил пессимизм по поводу будущих цен на ценные бумаги, Кейнс сделал предсказание: «В наше время крахов больше не будет»[186]. В конце 1928 г. Освальд Фолк, один из членов совета National Mutual Life Insurance Company, председателем которого был Кейнс, испугавшись «опасной инфляции» в США, предложил, чтобы компания ликвидировала большую часть своего американского портфеля. Но Кейнс написал две статьи, в которых не соглашался с Фолком. Во второй статье, датированной 1 сентября 1928 г. и озаглавленной «Есть ли инфляция в США?», он, проанализировав данные о стоимости жизни и коммерческом кредите, пришел к заключению, что «пока не видно ничего, что можно было бы назвать инфляцией». Ссылаясь на цены на недвижимость и ценные бумаги в США, Кейнс добавляет: «Я сделал вывод, что сегодня преждевременно утверждать о переинвестировании… Поэтому мой прогноз должен заключаться в том, что резкого (т.е. ниже недавнего нижнего уровня) падения акций не произойдет, если только рынок не будет омрачен деловой депрессией». Но вероятность этого низка, так как Совет Федерального резерва «будет делать все, что в его силах, чтобы избежать деловой депрессии»[187]. Однако, когда он в 1930 г. закончил написание «Трактата о деньгах», он признал, что был введен в заблуждение стабильными индексами цен в 1920-х годах и что в 1928 г. получила развитие «инфляция прибыли»[188].

Политическая ситуация в 1929 г.

В США администрации Кулиджа и Гувера также не смогли предвидеть беду. Когда Кулидж покидал свой пост в марте 1928 г., он продолжал излучать оптимизм «новой эры», называя американское процветание «абсолютно здоровым», а акции «дешевыми при текущих ценах»[189]. В отличие от Кулиджа и секретаря казначейства Эндрю Меллона, Герберт Гувер не испытывал особого энтузиазма по поводу политики дешевого кредита, проводимой Федеральным резервом, особенно из-за его стимулирующего влияния на фондовый рынок. Он выступал против Бенджамина Стронга, управляющего Федеральным резервным банком Нью-Йорка, который с 1924 г., посредством операций на открытом рынке поощрял низкие процентные ставки и легкий кредит в США в целях повышения внутренних цен и смягчения последствий завышения обменного курса британской валюты. Под руководством Стронга Резервный банк Нью-Йорка и Совет Федерального резерва постепенно снизили учетную ставку, т.е. ставку процента для банков - членов ФРС по займам у Центрального банка, с 6,5% в 1921 году до 4% и ниже к августу 1927 года (рис. 2). Только в конце 1928 г. Стронг все-таки с запозданием обеспокоился «ужасной спекуляцией», процветающей в США, но было уже поздно. Он умер и не смог изменить ход событий. К весне 1929 г. Совет Федерального резерва стала тревожить неустойчивость Уолл-стрит и выдача кредитов для покупки акций. Совет запретил банкам - членам ФРС выдавать кредиты для покупки акций и в конце концов повысил учетную ставку, а также прекратил чистые продажи государственных облигаций на открытом рынке. Последствия этой антиинфляционной политики стали ощущаться только к октябрю.

Несмотря на растущую озабоченность, публично Гувер продолжал делать широковещательные заявления о здоровье экономики. Спустя год в своих мемуарах Гувер написал, что его ввели в заблуждение члены Федерального резерва, говорившие ему: «Финансовой паники больше никогда не будет… Паника невозможна… немыслима»[190]. Вскоре неистовствующий фондовый рынок получил название «бычий рынок Гувера». Гувер не сделал ничего, чтобы его охладить, по крайней мере публично. Секретарь казначейства Меллон продолжал успокаивать страхи, что рынок растет слишком высоко и слишком быстро. «Нет причин для беспокойства. Прилив процветания будет продолжаться», - сказал он в сентябре 1928 г.[191]

На следующий день после «черного вторника», когда рынок упал на 100 пунктов, Гувер объявил нации: «Основа деловой жизни страны, которой являются производство и распространение товаров, покоятся на здоровом и процветающем фундаменте»[192]. Несколько месяцев спустя он оптимистично заявлял: «Все указывает на то, что худшие последствия краха исчезнут в течение 60 дней»[193]. К сожалению, Гувер витал в облаках.

Финансовые «быки»

Разумеется, существовала чрезвычайно большая группа банкиров, брокеров и финансовых аналитиков, которые не видели никакой угрозы Уолл-стрит даже за несколько недель до кризиса и вкладывались в рынок с безрассудной импульсивностью. В числе таких спекулянтов были братья Фишеры из Детройта, зерновой магнат Артур Каттен (известный как «великий бык») и Чарльз Митчелл, президент National City Bank of New York. He далее как 15 сентября 1929 г. он одобрительно говорил: «В настоящее время рынки в целом находятся в здоровом состоянии»[194].

Финансовые издания, такие, как Wall Street Journal и Barron's, опоздали с предсказанием обвала фондового рынка и часто принижали рыночных «медведей», таких, как Роджер Бэбсон. Уильям Гамильтон, редактор Wall Street Journal до конца 1929 г., являлся последователем теории Доу, основанной на техническом подходе к инвестициям (Чарльз Доу был одним из учредителей журнала). На основе работы Доу Гамильтон написал The Stock Market Barometer и утверждал, что, когда две кривые (промышленный и железнодорожный индексы) находятся выше равновесного «графика», это показывает, что рынок является «бычьим». Когда два графика падают ниже их среднего рыночного значения, это признак «медвежьего» рынка.

На протяжении всех 1920-х годов Гамильтон и Wall Street Journal демонстрировали оптимизм, когда линия тренда шла вверх. В октябре 1927 г. в разгар рынка «быков» Гамильтон в редакционной статье заявил, что, согласно теории Доу, «рынок всеми способами сигнализирует, что деловые перспективы благоприятны и, по-видимому, такое состояние дел будет продолжаться…»[195]. Wall Street Journal оставалась уверенной до самого краха, типичное поведение приверженцев технического анализа. Гамильтон разгромил предупреждение Бэбсона об обвале, прозвучавшее 5 сентября.

Но вдруг, 25 октября - на следующий день после «черного четверга» - Гамильтон в редакционной статье «Поворот тенденции» подал предупреждающий сигнал. Он опоздал на 52 дня и минус 80 пунктов от максимума, но рекомендовал продавать, прежде чем рынок упадет еще на 150 пунктов. Однако в начале ноября Гамильтон опять изменил отношение, особенно после того, как Джон Д. Рокфеллер, которому было уже за 80, смело заявил: «В экономической ситуации нет ничего, что оправдывало бы разрушение ценностей, имевшее место на прошлой неделе. Мои сыновья и я последние несколько дней покупали здоровые акции»[196]. Гамильтон разглагольствовал в Wall Street Journal. «Вновь светит солнце, и мы снова пишем, что некоторые хорошие акции дешевы. Мы говорим, что хорошие акции дешевы, потому что первым это сказал Джон Д. Рокфеллер. Только глупец будет бороться с оценкой Джона Ди»[197].

Сторонники фундаментального анализа, которые для предсказания будущего отдельных компаний полагались на прибыль и другую статистику, необязательно лучше справились с крахом фондового рынка, чем сторонники теории Доу и другие специалисты по техническому анализу. Не избежал неудачи и Бенджамин Грэм, автор библии Уолл-стрита Security Analysis. «Клиенты Грэма пострадали от Краха не меньше остальных. Но ему удалось сохранить их платежеспособность, и на протяжении следующих нескольких десятилетий он стабильно демонстрировал надежные результаты инвестирования»[198].

Одним из крупнейших апологетов фондового рынка и легкого кредита был Крапо Дюран, президент General Motors. Когда в феврале 1929 г. Федеральный резерв запретил банкам - членам ФРС выделять деньги фондовым брокерам на покупку акций в кредит, Дюран изо всех сил сопротивлялся этой мере и на секретной встрече в Вашингтоне пытался убедить Гувера и Федеральный резерв вернуться к политике легких денег. Когда они отказались, Дюран тайно вывел миллиарды долларов из акций General Motors и других ценных бумаг. У него получилось сделать это, не вызвав панику на рынке, потому что бывший член правления General Motors Джон Рэскоб, незадолго до этого ставший председателем Демократической партии, ездил по стране, рекламируя General Motors и фондовый рынок! В нашумевшем в августовском номере Ladies Ноте Journal за 1929 г., озаглавленном «Все должны быть богатыми», Рэскоб внушал, что, если человек инвестирует всего 15 долл. в неделю, он может накопить 80 тыс. долл. и более через 20 лет.

Однако в конечном итоге план Дюрана провалился. В целом избежав октябрьского краха, он преждевременно вернулся на рынок в 1930 г. и потерял все. К 1936 г. он объявил о банкротстве[199].

Последним главным действующим лицом в пьесе 1920-х годов под названием «не вижу ничего плохого» был Джон Муди, президент Moody's Investor Service и издатель Moody's Bond Ratings. Хотя его фирма в январе 1929 г. предлагала быть осторожным, к маю он предрекал беспрепятственное движение Америки к беспрецедентному будущему. «Уроки, преподнесенные грубыми финансовыми ошибками спекулятивного периода в развитии корпораций, продолжавшегося с 1898 г. до конца войны, включая дефляцию 1920-1921 гг., хорошо усвоены правительством и финансовыми кругами страны»[200]. По иронии судьбы, человеку, составлявшему рейтинги безопасности корпоративных и государственных облигаций, можно присвоить только самый низкий рейтинг за точность, особенно учитывая, что он был свидетелем паники 1907 г.! В отличие от него и Standard Statistic Company, и Weekly Business and Investment Letter Пура в конце 1929 г. были чрезвычайно осторожны[201].

Диссиденты: экономисты - сторонники «здоровых денег»

В 1920-х годах немного было экономистов, банкиров и финансовых аналитиков, которые действительно предсказали крах фондового рынка и экономическую депрессию.

Только одна группа американских экономистов - представители старомодной банковской школы «здоровых денег» - выражала серьезную обеспокоенность инфляционными двадцатыми. Двумя выдающимися экономистами, представлявшими традицию «твердых денег», были Бенджамин Андерсон, главный экономист Chase Manhattan Bank, и Паркер Уиллис, профессор банковского дела в Колумбийском университете и редактор Journal of Commerce. Оба экономиста критически относились к Фишеру и количественной теории денег. Они разделяли микроэкономический подход к экономическим событиям австрийской школы и делали упор на «реальные» искажения, вызываемой банковской кредитной экспансией, в особенности на фондовом рынке и в сфере недвижимости.

В качестве редактора The Chase Economic Bulletin Бенджамин Андерсон часто критиковал провоцируемую Федеральным резервом инфляцию 1920-х годов и политику стабилизации товарных цен, называя ее «неверной и опасной»[202]. Рост процентных ставок в конце 1920-х годов он связывал с более ранними усилиями Федерального резерва по поддержанию искусственно низких процентных ставок. В частности, в августе 1927 г., когда Федеральный резерв снизил учетную ставку до 3,5%, он сказал, что «мы подносим спичку к пороховой бочке» и «выпускаем на волю непредсказуемые психологические силы спекулятивной заразы»[203]. Андерсон подверг критике шведского экономиста Густава Касселя, предполагавшего, что в США в 1925-1927 гг. существовал недостаток кредита, так как товарные цены продолжали снижаться[204]. После разгрома октября 1929 г. Андерсон сказал, что причиной этой беды были «чрезмерно дешевые деньги и неограниченный банковский кредит, который можно было использовать для капитальных целей и спекуляций» в 1922-1928 гг. Что касается того, куда движется рынок, то он заявил: «Я не пророк… Я не знаю, что собирается делать фондовый рынок». Но он скептически относился к возможности депрессии. «Сегодня экономический кризис полностью устранен». Он допускал только мягкое торможение[205]. Подобно Андерсону Уиллис отвергал строгую количественную теорию денег. «Рост цен ни в коем случае нельзя во всех случаях отождествлять с инфляцией… Механизм инфляции не является единообразным»[206]. По Уиллису, инфляция порождается дисбалансом между производством и потреблением. «Инфляция помогает спекуляции путем создания неустойчивых спекулятивных условий»[207].

Прогнозы Мизеса и Хайека

В Европе единственной группой экономистов, предсказавших обвал рынка, были венские экономисты Людвиг фон Мизес и Фридрих фон Хайек. Именно предсказание ими приближающейся экономической катастрофы вызвало живой интерес к их экономическим теориям в начале 1930-х годов, особенно в Англии.

Когда Мизес в 1912 г. написал «Теорию денег и кредита», он работал экономистом в Австрийской торговой палате. Основываясь на денежной теории Кнута Внкселля, Мизес доказывал, что принудительное снижение процентных ставок центральными банками неизбежно создаст искусственный бум, особенно в отраслях, производящих капитальные блага; и этот бум не может продолжаться долго. Более того, золотой стандарт, пусть даже ослабленный центральными банками, в конце концов заставит отдельные страны отказаться от инфляционной политики и пройти через крах. Он критически относился к плану стабилизации с помощью индексов цен Фишера, который «никак не может улучшить социальные последствия изменений ценности денег»[208]. Крах неизбежен вне зависимости от того, растут цены или нет. Как Мизес позже объяснил в своем главном произведении «Человеческая деятельность», «крах явился необходимым следствием попыток понизить ставку процента посредством кредитной экспансии»[209].

Еще в 1924 году Мизес сказал свои коллегам, что приближается обвал. Депрессия будет всемирной, поскольку почти каждая страна имела золотой стандарт и центральный банк, проводивший инфляционную политику после великой войны. Фриц Махлуп вспоминает о «пророческом даре» Мизеса:

Будучи его ассистентом на семинаре в университете, который собирался каждую среду во второй половине дня, я обычно сопровождал его по дороге домой. По пути мы проходили через галерею банка Kreditansta.lt в Вене. С 1924 г. каждую среду во второй половине дня, когда мы шли по пешеходной галерее, он говорил: «Это будет большой крах [smash]». Напоминаю, это происходило с 1924 г. Однако, когда в 1931 г. в конце концов случился обвал, у меня все еще были акции Kreditanstalt, которые, конечно, потеряли всякую ценность [210] .

Но на этом история не заканчивается. Летом 1929 г. Мизесу предложили занять высокий пост в Credit Anstalt, который в то время был одним из крупнейших банков в Европе. Его будущая жена Маргит была в восторге и удивилась, когда он сказал, что решил не принимать это предложение. «Но почему?», - спросила она. Ответ ее шокировал: «Скоро произойдет великий крах [great crash], - сказал он, - и я не хочу, чтобы мое имя хоть как-то было с ним связано»[211]. От обвала на рынке США, случившегося через несколько месяцев, сильно пострадала межсдународная торговля, и в мае 1931 г. Credit Anstalt разорился. Это событие сильнее любого другого повлияло на продление депрессии в Европе.

Когда депрессия была в самом разгаре, Мизес прокомментировал свое предсказание во введении к английскому переводу своей книги «Теория денег и кредита»:

С 1926 по 1929 г. внимание мира было сконцентрировано главным образом на американском процветании. Как и в случаях всех предыдущих бумов, вызванных расширением кредита, стала преобладать точка зрения, что процветание будет продолжаться вечно, и на предупреждения экономистов никто не обращал внимание. Изменение хода событий в 1929 г. и последовавший жестокий кризис для экономистов не стали сюрпризом; они их предвидели, хотя и не могли предсказать точную дату [212] .

Ученик Мизеса Фридрих Хайек также ожидал экономический кризис, особенно в США. Его привязка ко времени оказалась немного точнее, чем Мизеса. В качестве директора Австрийского института экономических исследований Хайек в 1929 г. опубликовал несколько пессимистических статей в ежемесячном докладе института. В 1975 г. в одном из интервью Хайек рассказывал об этом предсказании:

Я был одним из немногих, кто предсказал что произойдет. В начале 1929 г., когда я сделал этот прогноз, я жил в Европе, которая переживала период депрессии. Я сказал, что у Европы не будет никаких надежд на выздоровление до тех пор, пока не упадут процентные ставки, а процентные ставки не упадут, пока не обрушится американский бум, что, вероятно, произойдет в течение следующих нескольких месяцев [213] .

Хайек следующим образом объяснял теоретические предпосылки прогноза, сделанного им в конце 1920-х годов:

Разумеется, ожидать этого меня заставляло мое теоретическое убеждение, что невозможно бесконечно поддерживать инфляционный бум. Такой бум создает всевозможные искусственные рабочие места, которые могут сохраняться в течение довольно долгого времени, но рано или поздно должны исчезнуть. Кроме того, когда в 1927 г. Федеральный резерв сделал попытку отсрочить крах с помощью кредитной экспансии, я убедится, что бум стал типично инфляционным.

Поэтому в начале 1929 г. налицо были все признаки того, что бум должен захлебнуться. К тому времени я знал, что американцы не могут продолжать кредитную экспансию бесконечно, и как только Федеральный резерв больше не захочет ее подпитывать еще большей инфляцией, все рухнет.

К тому же следует помнить, что в то время Федеральный резерв не только не желал, но и не мог продолжать экспансию, потому что золотой стандарт ограничивал масштабы экспансии. Поэтому в условиях золотого стандарта бум не может продолжаться очень долго [214] .

Австрийские экономисты смогли предсказать экономическую катастрофу, так как они смотрели дальше общих индексов цен и стабильных макроэкономических явлений, таких, как уровни заработной платы и потребительские расходы. Они концентрировали свое внимание на микрооснованиях экономики и на том, как искусственно низкие процентные ставки и кредитная экспансия поощряют развитие «опасного бума на фондовом рынке и рынке недвижимости»[215]. В отличие от ортодоксальных экономистов 1920-х годов австрийцы не рассматривали рынок недвижимости и фондовый рынок изолированно от остальной экономики. Как указывает Ротбард, и ценные бумаги, и недвижимость представляют собой права на капитал и являются интегральным отражением чрезмерного расширения капитальных отраслей во время инфляционного бума[216]. Следовательно, экономическая депрессия неизбежно будет включать снижение цен на недвижимость и ценные бумаги.

Как указывает Хайек, в 1920-х годах австрийские экономисты внимательно следили за показателями денежной массы в США. Они знали, что когда печатный станок замедлит свою работу или остановится, то финансового кризиса останется ждать недолго (рис. 3). Как пишет Ротбард:

Рис 3. Темпы роста совокупной денежной массы в США, 1921-1929

[217] .

Швейцарский банкир Феликс Зомари

Еще один малоизвестный австрийский экономист и швейцарский банкир Феликс Зомари был настроен пророчески пессимистично в преддверии депрессии. По свидетельству современников, Зомари пророчески предсказал крах фондового рынка, оставался мрачно настроен на протяжении всей депрессии и предсказал Вторую мировую войну как неизбежное следствие мирных договоров, заключенных после 1918 года[218]. Зомари вырос в Вене, изучал экономическую теорию у Бём-Баверка и по совместной учебе был знаком с Йозефом Шумпетером, Людвигом фон Мизесом и Отто Бауэром. Подобно Мизесу Зомари был сторонником свободного рынка и золотого стандарта и критиковал социализм и инфляционную политику государства. В 1901 г. он получил награду за написание статьи, отстаивающей неизбежность депрессий. «Как часто в моей последующей жизни я был вынужден защищать тезис о крупных депрессиях и их неизбежности, даже в социалистических государствах, где они просто принимают другую форму»[219].

Зомари использовал экономическую теорию «твердых денег» в своей деятельности в качестве швейцарского банкира, финансового консультанта и дипломата. В сентябре 1926 г. Зомари выступил с речью в Венском университете, предсказав, что экономический подъем и бум па фондовом рынке, которые пока находятся в начальной стадии, «должны закончиться банкротством правительств и крушением банков»[220].

Он отвергал повсеместно распространенный в то время среди экономистов основного течения взгляд, что товарные цепы стабильны и поэтому никакого инфляционного кризиса не может возникнуть. Хотя в ценах ценных бумаг инфляция была очевидна. В сентябре 1928 г. Зомари выступил перед группой экономистов и обратил внимание на несоответствие между ставками по займам и доходом по акциям, которое он рассматривал как «безошибочный симптом краха»[221]. Его речь была принята недоброжелательно. «Здесь среди моих знакомых были представители по меньше мере дюжины экономических теорий, но ни один из них не видел даже намека на близость величайшего краха, пережитого нашим поколением»[222].

Зомари рекомендовал продавать акции еще в 1926 г., тем самым упуская большую часть рынка «быков» па Уолл-стрит. Многие клиенты от него ушли. Летом 1929 г. он отметил:

«В течение трех лет я советовал не покупать акции, по многие клиенты не последовали этому совету; теперь наступил момент, когда нужно было как можно скорее избавляться от акций. Мои телефонные звонки спасли крупные суммы, а в некоторых случаях и все состояние клиентов» [223] .

После краха настроение Зомари оставалось мрачным. В ожидании банковской паники в Европе, выхода Британии из золотого стандарта и всемирной депрессии, в начале 1931 г. он отозвал все активы Blankart amp; Cie., швейцарского банка, которым руководил, с депозитов в банках Англии, Германии и Италии[224]. Но в июне 1932 г. у него появился осторожный оптимизм, и он опубликовал небольшой памфлет иод названием «Поворотный пункт?», где предположил, что мировая депрессия достигла нижней точки[225]. По общему мнению, почти до самой смерти Зомари проявлял поразительный дар предвидения. В лекции в Гарвардском университете он предупреждал, что политика дешевых денег, проводимая государством, скоро приведет к повой депресии и экономической катастрофе. На дворе стоял апрель 1956 г.[226]

Бэбсон и Кассандры на Уолл-стрит

Несколько заметных финансовых фигур в конце 1920-х годов начали испытывать тревогу по поводу фондового рынка и промышленного бума. Без сомнения, самым известным предсказателем судного дня был Роджер Бэбсон, инвестиционный консультант из Бостона, добившийся выдающихся успехов в политике, церковной деятельности, образовании и науке. Многие считали его мистическим чудаком, пытавшимся применить законы физики (ньютоновский закон действия и противодействия) к экономической теории и финансам. В действительности, одновременно использовавшиеся Бэбсоном тренды в «диаграммах Бэбсона» и деление делового цикла на четыре четких периода (улучшение, процветание, спад, депрессия) не отличаются от инструментов, которыми сегодня пользуются уважаемые специалисты но прогнозу биржевой конъюнктуры и аналитики делового цикла. Но в 1920-х годах использование подобного технического анализа только начиналось.

Однако фундаментальные предпосылки Бэбсона в целом были здравыми. Определив, в какой фазе делового цикла находится страна, он просматривал старые подшивки Commercial and Financial Chronicle, чтобы понять, чего следует ожидать. Он со здоровым недоверием относился к рыночному буму, который, как он знал, став свидетелем паники 1907 г. и краха на рынке недвижимости во Флориде в 1927 - 1928 гг., может быстро закончиться.

С сентября 1926 г. он стал играть на понижение на фондовом рынке. (Промышленный индекс Доу-Джонса находился в районе 160 пунктов и поднимется еще на 200 пунктов, прежде чем достигнет высшего значения!) Бэбсон признавал, что его самой серьезной ошибкой были преждевременные заявления. Его знаменитый призыв 5 сентября 1929 г., когда он преложил слушателям продавать акции и покупать золото, был не первым его предсказанием краха. В получившей широкую известность речи на Ежегодной национальной деловой конференции он заявил: «Я продолжаю повторять то, что я говорил в это время в прошлом и позапрошлом годах; а именно, что рано или поздно наступит крах, который затронет ведущие акции и вызовет падение Dow-Jones Barometer на 60 - 80 пунктов»[227].

В своей автобиографии Бэбсон признавал:

Хотя я выступил с очень пессимистичным обращением непосредственно перед крахом в сентябре 1929 г., я высказывал аналогичные предупреждения на протяжении 18 месяцев. Хотя изучение газетных подшивок показывает, что на протяжении Великой депрессии доверием пользовались почти исключительно только прогнозы Babson Organization, следует подчеркнуть, что мы считали, что крах наступит раньше, чем это произошло на самом деле. Точно также, мы считали, что рост начнется раньше его действительного начала в 1932 г. [228]

Бэбсон ожидал быстрого оживления деловой активности начиная с сентября 1930 г. - опять на несколько лет раньше, чем это случилось. Возможно он полагался на быстрое оживление после паники 1907 г. История не всегда повторяется!

Харвуд: еще один глас вопиющего в пустыне из Новой Англии

Другой житель Новой Англии Харвуд был еще одним гласом вопиющего в пустыне, предсказавшим ужасные последствия нездоровой денежной практики. В Грейт Бэррингтоне, штат Массачусетс, он основал Американский институт экономических исследований, независимую консультационную службу в области инвестиций и издания экономических и финансовых исследований. Харвуд был стойким сторонником золотого стандарта и считал, что банковская кредитная инфляция ведет к ошибочным инвестициям и финансовой неустойчивости.

Кроме того что он писал для собственных изданий, Харвуд регулярно писал для The Annalist, финансового и экономического еженедельника, издаваемого New York Times. Заметив рост чистого экспорта золота из США в 1927 г., он сделал вывод, что кредитная экспансия Федерального резерва скоро закончится. В марте 1928 г. он сравнил расширяющийся кредит с раздутым ботинком:

Возвращаясь к кредитному «ботинку», мы оказываемся в следующем положении: нога опухла; на пальцах множество «шишек»; Федеральный резерв затягивает «шнурки»; и существует высокая вероятность, что сам «ботинок» физически сожмется. Поэтому мы не должны удивляться ощущению сдавленности, которое возникнет в не столь отдаленном будущем [229] .

Спустя несколько лет Харвуд отметит, что статья появилась вовремя - цены облигаций достигли максимума в марте 1928 г. 25 января 1929 г. он написал в The Annalist, что банки «выдали слишком много кредитов» и теперь только Федеральный резерв может предотвратить крах. В следующей статье от 15 февраля он предупредил о «смертельных опасностях» спекуляции ценными бумагами. «В отсутствие внешних сдерживающих сил, ситуация похожа на знаменитую спекуляцию тюльпанами в Голландии или даже на злополучный бум на рынке земли во Флориде… Текущая спекуляция капитальными товарами, представителями которых являются ценные бумаги, и инфляция их цен намного опаснее спекуляции потребительскими товарами»[230]. Наконец, 2 августа 1929 г. Харвуд пришел к выводу, что «возможно, недалеко то время, когда страна осознает "холодным серым похмельным утром", что это была всего лишь еще одна попойка на заемные деньги»[231]. Более того, когда эпоха после 1929 г. оказалась в тисках дефляционных сил, Харвуд не ожидал быстрого возвращения к процветанию.

Джо Кеннеди - одинокий волк

Возможно, самым удачливым спекулянтом в 1929-1933 гг. был Джо Кеннеди. Казалось, у него был идеальный темперамент для спекулянта - «страсть к фактам, полное отсутствие сентиментальности, удивительное чувство момента»[232].

Согласно многим свидетельствам, Кеннеди оставался на рынке до конца 1928 г., когда он продал большую часть своих акций и опционов [класса RKO "А"] на несколько миллионов долларов. Зиму 1928-1929 г. он провел в своем втором доме в Палм-Бич во Флориде, который он купил но выгодной цене после обвала на местном рынке недвижимости. Кеннеди решил в 1929 г. не реинвестировать средства, а оставить наличные[233]. Летом 1929 г., после того, как он увидел, что двое мальчиков-чистильщиков обуви разговаривают о фондовом рынке, он утвердился в своем решении не возвращаться на рынок. «Тут же на месте он решил, что рынок, на котором могут играть все и который могут предсказывать чистильщики обуви, для него не является рынком»[234].

Говорят, что Кеннеди также играл на понижение[235] все время, пока рынок падал в начале 1930-х годов, и заработал больше миллиона долларов. Затем в начале 1933 года, шесть месяцев спустя после того, как рынок достиг дна, он стал играть на повышение[236].

История Джесси Ливермора

А как насчет Джесси Ливермора, короля спекулянтов и «великого медведя» Уолл-стрит? Он сделал себе имя, сыграв на понижение акций во время паники 1907 г. Но несмотря на репутацию вечного продавца, в 1920-е годы он часто покупал. В 1924 г. он иногда совершал быстрые операции на понижение и делал это все чаще по мере формирования рынка «быков». Зная, что в сентябре 1929 г. Бэбсон будет выступать с алармистской речью, Ливермор на этой во всех остальных отношениях скучной торговой сессии от души сыграл на понижение и неплохо «наварил», когда «обвал Бэбсона» заставил резко просесть рынок. В цитате, приведенной в New York Times 21 октября, он отметил фундаментальный дефект рынка: «То, что произошло… является неизбежным результатом биржевых спекуляций, сделавших цены на многие акции во много раз выше их действительной стоимости, определяющейся прибылью и чистым доходом на акцию… Если кто-нибудь возьмет на себя труд проанализировать цены… акций… то увидит, что они продаются по удивительно высоким ценам»[237]. В ответ на радужные перспективы, рисуемые профессором Фишером, Ливермор воскликнул: «Что может профессор знать о спекуляциях или фондовом рынке? Играл ли он когда-нибудь на разнице курсов на кредитные средства (on margin)? Вложил ли он хоть один цент в какой-нибудь из этих мыльных пузырей, про которые говорит, что они дешевые?»[238]

Если судить по публичным заявлениям, то Ливермора можно включить в число диссидентов рынка. К сожалению, во время краха он колебался, и не следовал своим собственным советам. По свидетельству его биографа Пола Сарноффа, в 1920-е годы Ливермор имел привычку играть на обеих сторонах рынка и в 1929-1930 гг. играл как на понижение, так и на повышение. Подводя итог, Сарнофф пишет: «Хотя Ливермор заработал миллионы, играя на понижение, на самом деле он потерял около 6 млн при игре на повышение! Невероятно, но потери Лнвермора практически сопоставимы с любым выигрышем, который он мог иметь»[239].

Два лица Бернарда Баруха

Легендарный Бернард Барух написал в своей автобиографии, что непосредственно перед крахом предупредил своих друзей, что он [всё] продает и им лучше последовать его примеру. Он добавляет: «Несколько раз в 1928 г. я продавал, чувствуя, что крах неминуем, но рынок продолжал расти»[240]. Говорят, что в 1930 г. он играл на понижение, чтобы компенсировать потери от тех акций, которые у него оставались, и для страховки купил золото.

Конечно, с виду Бернард Барух не пострадал от депрессии 1929-1933 гг. Он продолжал ездить за границу, поддерживать родственников, делать благотворительные и политические пожертвования. Но внешние признаки обманчивы, а автобиографиям редко можно доверять. На самом деле, хотя в 1924 г. Барух действительно начал работать на фондовом рынке с первого этажа, в 1929 г. со своего пентхау-са он спустился отнюдь не на лифте. Он попал в силки оптимизма «промышленного возрождения» 1920-х годов. В июне 1929 г. он предсказывал новую эру мира, понимания и международного сотрудничества[241]. Недавнее исследование его брокерских записей, налоговых деклараций и других финансовых документов привело к ревизии портрета гуру Уолл-стрит:

Тяжесть улик подкрепляет вывод о том, что он не продавал вовремя. Безоглядный оптимист промышленного возрождения, он недооценивал тяжести ситуации в течение многих месяцев после Краха и продавал акции с запозданием (с таким запозданием, что его налоговая декларация за 1929 г. показывает прибыль от торговли акциями: он все еще не зафиксировал убытки.) С другой стороны, он сумел не попасть в число «пылесосов». Он не увлекся игрой на разнице курсов на заемные средства (on margin) и не поддался соблазну активно покупать акции пока они не закончили падение. Перед девальвацией доллара ему хватило ума купить золото и акции рудников. Он не был Бернардом Барухом из легенды, но это единственный стандарт, которому он не соответствовал [242] .

Другие пессимистические прогнозы

Некоторые редакторы финансовых новостей достаточно рано осознали, что сумасшедшие спекуляции на Уолл-стрит в конце концов закончатся катастрофическим падением. Александр Дана Нойс, редактор отдела финансов New York Times, резко осуждал спекулятивную манию. 21 ноября 1928 г. в редакционной статье он заявил, что

…спекуляция на фондовом рынке достигла чрезвычайно опасной стадии… Недавнее поведение фондового рынка, в сочетании со вчерашними дикими крайностями, должно привлечь внимание к мнению, что такая ситуация не может долго продолжаться… [243]

В сентябре 1929 г. он сравнивал панику 1907 г. и ситуацию 1929 г., хотя выражал надежду, что созданная Федеральная резервная система стабилизирует ситуацию. После наступления краха Нойс предположил, что широкая публика была захвачена врасплох, потому что в

отличие от предыдущих паник в 1929 г. не было никаких предупредительных сигналов вроде банкротства крупных предприятий или банков. «Конец великой спекуляции наступил в тот момент, когда все общество казалось убедило себя в том, что конец никогда не наступит»[244].

Пол Варбург, известный нью-йоркский банкир и основатель Федеральной резервной системы, который до этого одобрял политику «легких денег», подверг критике «оргии безудержной спекуляции» в Commercial and Financial Chronicle от 9 марта 1929 г., указывая, что высокие цены на акции «совершенно не связаны с соответствующим увеличением производственных мощностей, собственности или способности зарабатывать прибыль». Он предсказал, что если финансовый разгул не прекратится, то дело кончится «общей депрессией, которая охватит всю страну»[245]

В целом Commercial and Financial Chronicle придерживалась трезвого взгляда на финансовую ситуацию, сложившуюся в конце 1920-х годов. В начале 1929 г. президент и редактор Джейкоб Сей-берт писал, что причиной «финансового кутежа» конца 1920-х годов является политика легкого кредита, проводимая Федеральным резервом[246]. Он писал, что предупреждение Федерального резерва о чрезмерной спекуляции с акциями в феврале 1929 г., было «совершенно правильным», но сделано слишком поздно, чтобы повлиять на ход событий[247]. Однако после краха, вину за который он возложил на Федеральный резерв, он чувствовал, что теперь экономическая ситуация «здоровая»[248].

Выводы: трудный случай для прогноза

Подобно государству, прогнозирование, возможно, является неизбежным злом. Чтобы получать устойчивые прибыли, и в бизнесе, и в инвестиционной деятельности, человек должен располагать точными ожиданиями того, что случится в будущем. В условиях делового цикла «подъем -крах» «ревущих двадцатых» и депрессии тридцатых правильное предсказание нужного момента имело решающее значение. Как пишет Бертран де Жувенель, «самым полезным является прогноз, который предупреждает людей о кризисе»[249]. Те, кто не замечал приближающейся катастрофы, пожинали плоды бума пока он длился, но были финансово уничтожены, когда неожиданно наступал крах. С другой стороны, горстка трезвых аналитиков, правильно предсказывавших кризис, в значительной степени избежали болезненных последствий и даже смогли извлечь из этого прибыль.

Но самым важным элементом искусства предвидения является точная привязка ко времени. Предсказание будущего события слишком рано или слишком поздно приносит мало пользы. Хорошим примером является Роджер Бэбсон. Предположим, инвестор последовал его совету и купил акции «голубых фишек» в 1924 г., когда Промышленный индекс Доу-Джонса находился «на первом этаже» в районе 100 пунктов. Если бы инвестор отреагировал на предупреждение Бэбсона о крахе, продав акции в конце 1927 г., когда Промышленный индекс Доу-Джонса добрался до 200 пунктов, то его инвестиции удвоились бы. Неплохой доход за три года. Но он упустил бы дальнейшие 180 пунктов роста с 1927 по конец 1929 г. Когда, наконец, произошел бы крах, его вера в Бэбсона возобновилась бы. Но тогда в сентябре 1930 г., после предсказания Бэбсоном «быстрого оживления деловой активности», инвестор снова купил бы акции, полагая, что это и есть момент перелома тенденции. Индекс Доу-Джонса к тому времени снизился до 200 пунктов - та же самая цена была, когда Бэбсон рекомендовал продавать в конце 1927 г.! К несчастью, индекс Доу-Джонса упал еще на 150 пунктов в течение последующих двух лет. Такого глубокого падения было бы достаточно, чтобы исчерпать любую прибыль, заработанную в 1920-х годах. Вывод: «слишком преждевременные - слишком запоздалые» советы Бэбсона обошлись гораздо дороже, чем ожидалось.

Мизес и внутренняя противоречивость прогнозов

Если бы консервативный инвестор еще в 1924 г. поверил в предсказание Мизесом о «большом крахе», он не принял бы участие ни в буме, ни в крахе (допустим, что он обладал достаточной силой воли, чтобы год за годом стоять в стороне от оптимистичных воплей)[250]. Несмотря на свой «пророческий дар», из всех экономистов австрийской школы Мизес был, без сомнения, самым откровенным противником эффективности прогнозирования. Конечно, Мизесу было известно о желании деловых людей и инвесторов знать точное время для действий. Хотя он знал о неизбежных последствиях инфляции, регулирования цен и других форм государственного вмешательства, он оставался непреклонным в том, что никто не может предсказать конкретную дату какого-либо события или наступления кризиса. «Экономист знает, что такой бум должен привести к депрессии. Но он не знает и не может знать, когда кризис случится… Не существует правил, в соответствии с которыми можно высчитать продолжительность бума или последующей депрессии»[251]. Мизес предупреждал деловых людей и инвесторов, что «количественной экономической теории не существует», и поэтому «прогнозы хода экономических событий нельзя рассматривать как научные». Он разоблачал использование «диаграмм и кривых», которые относятся к прошлому, а не будущему. «Если будущее представляло бы собой просто продолжение трендов, существовавших в прошлом, то оно не было бы неопределенным и не было бы никакой нужды в прогнозах»[252].

Мизес закончил свою статью глубоким выводом о том, что точное предсказание со стороны значительного большинства деловых людей и инвесторов априори невозможно и внутренне противоречиво! «Сам факт того, что люди поверят в предсказание краха, приведет к аннулированию предсказания: оно мгновенно вызовет крах». Точная информация о будущем экономическом потрясении может быть полезна для спекулянта только в единственном случае: если «он один ею располагает, а все остальные находятся во власти "бычьих" настроений»[253]. Бэбсон говорил практически то же самое: «Прогнозы имеют тенденцию наносить вред своей точности»[254]. Конечно, лишь в тех случаях, когда им следуют, - и разумеется, на прогнозы Бэбсона не обращали внимания до самого конца.

Глубокое замечание Мизеса объясняет, почему крах 1929 г. и последовавшее за ним экономическое сжатие были неожиданными почти для всех, особенно для правящих кругов. Только так называемые денежные «чудаки» и инвесторы, придерживавшиеся неортодоксальных взглядов - одинокое меньшинство - смогли эффективно предсказать крах. Короче говоря, теория прогнозирования Мизеса является крайне субъективной, основанной на ожиданиях публики относительно будущего. Во многих отношениях она удивительно похожа на «противоходный» стиль инвестирования, против господствующих ожиданий, хотя Мизес, без сомнения, отверг бы крайнюю форму концепции противохода, заключающуюся в том, что «большинство всегда ошибается»[255].

Классическое произведение Хамфри Нейлла The Art of Contrary Thinking очень близко воспроизводит мизесианскую концепцию. Вот некоторые примеры:

Когда все думают одинаково, то вероятнее всего все заблуждаются… Теория противохода является способом мышления… представляющим собой в большей степени противоядие от общепринятого прогнозирования, чем систему для прогнозирования. Одним словом, это инструмент мышления, а не магический кристалл [прорицателей]… Графики можно интерпретировать как угодно… не существует никакого известного метода привязки ко времени событий или трендов… более мудрым было бы сделать что-либо преждевременно, чем опоздать… «противоходное» мнение обычно опережает время… Привычка мыслить «противоходом» (против течения) дала бы результат, если б научила нас хотя бы развивать наши духовные способности и любить иногда оказываться в одиночестве… Именно поэтому опубликованные предсказания экономистов оказываются ошибочными, тогда как, если бы они держали их в секрете, предсказания могли бы сбываться с. чрезвычайной точностью… Нонконформиста… мало волнуют точные значения «минимумов» и «максимумов» - он не пытается точно измерить величину подъемов и спадов, потому что знает, что не существует надежной мерки [256] .

Мизес и Хайек смогли предсказать кризис 1929-1933 гг. за много лет до того, как он случился. Это заняло много времени, потому что люди не знали ни их предсказания, ни их экономической теории. Если бы общая масса и люди, формирующие мнения, были последователями Мизеса и Хайека, крах случился бы раньше - или не случился бы вовсе (так как Федеральный резерв раньше прекратил бы инфляцию и фондовый рынок никогда не поднялся бы до таких высот).

Но мало кто знал австрийцев или обращал внимание на предсказателей судного дня. Хайек понял, что обвал неминуем, как только Федеральный резерв прекратил инфляцию в конце 1928 г., и заявил об этом в малозаметной публикации - она не появилась на первой странице New York Times. Точно так же до самого конца не пользовались широкой известностью люди типа Бэбсона и Харвуда. После начала действия фундаментальных экономических факторов - таких, как прекращение роста денежной массы или повышение учетной ставки, время, которое понадобится для изменения тренда, часто определяется психологией людей: когда люди почувствуют изменения? Мизес писал: «Не наша задача исследовать эту проблему», но для спекулянта это является определяющим фактором[257]. Хамфри Нейлл подчеркивает: «Мне кажется, что долгая история экономического прогнозирования ясно демонстрирует, что "психология" и есть тот самый недостающий ключ»[258]. В наши дни «противоходное» инвестирование является модным психологическим инструментом прогнозирования, по его очень трудно применять на практике, с чем столкнулись многие его приверженцы. И разумеется, если все скажут, «теперь мы все мыслим "против течения"», это будет просто-напросто внутренне противоречиво. Как отмечает Нейлл, простую идею о том, что следует «покупать, когда все продают», или наоборот, легче высказать, чем осуществить - она работает только в моменты слишком высокого курса ценных бумаг из-за масштабных покупок или слишком низкого курса из-за масштабных продаж. «Публика нрава во время тенденции, но не права на обоих ее концах!»[259]

Тем не менее до тех пор пока те, кто понимает внутренне устройство экономики, остаются вне основного течения общественного мнения, рациональная программа точного прогнозирования осуществима. Ханек и Харвуд в конце 1920-х годов это показали. Они не отделывались общими фразами, а сосредоточили свое внимание на конкретных факторах рынка, указывающих па то, что достигнута высшая точка: чистый экспорт золота, прекращение денежной экспансии в конце 1928 г., повышение учетной ставки летом 1929 г. и бешеный интерес широких кругов населения к Уолл-стрит в конце 1929 г., отражавшийся в высоких ставках по онкольным ссудам [high call rate on margin loans). Разумеется, никто не в силах предсказать точную дату, но можно было сказать, что «в течение нескольких следующих месяцев» должно случиться что-то грандиозное. Как в случае с рождением ребенка, вы приблизительно знаете время, но не точно день или час.

С недавних пор, особенно после стравливания инфляционного пара в конце 1970-х годов, взгляды публики па денежные тенденции изменились. «Все мы теперь монетаристы!» - боевой клич наших дней. Кажется, что все следят за денежной массой - она стала новостью первых полос. В этом смысле, возможно, Мизес прав, и рынки быстрее реагируют на денежные изменения. Составители прогнозов должны ловить момент, когда перемены начинают носиться в воздухе и изменяются общие ожидания.

Было время, когда денежный взгляд на экономические события в целом игнорировался большей частью публики. Так, в 1920-х годах австрийским экономистам или приверженцам «здоровых денег» было относительно несложно предсказать катастрофическую депрессию тридцатых. Нетрудно было в эпоху инфляции и кейнсианства в 1960 - 1970-х годах горстке экономистов, придерживавшихся нетрадиционных взглядов на денежные проблемы, или сторонникам твердых денег предсказывать более высокие цены на золото и девальвацию доллара. Каковы перспективы краха калибра 1929 г. сейчас, когда книга, дающая такой прогноз, находится в списке бестселлеров New York Times? Финансовый консультант Джозеф Грэнвил пишет о «реинкарнации Роджера Бэбсона» в наше время[260]. Но что произойдет, если в ток-шоу по телевидению начнут выступать десятки Роджеров Бэбсонов, предсказывающих экономический апокалипсис в ближайшем будущем?

Мы еще не достигли той точки, когда экономисты говорят: «Теперь мы все "австрийцы"!», но нежданно-негаданно по всей стране появляется все больше и больше последователей Мизеса и Хайека. Однако я сомневаюсь, что кто-либо из них победит в каком-нибудь кейнсианском конкурсе красоты. Политические взгляды «австрийцев» и сторонников твердых денег никогда не будут популярны. Но это не значит, что их экономический анализ будет игнорироваться. Поэтому трудно предсказывать коллапс западной цивилизации в будущем. В данных обстоятельствах мы должны помнить гипотезу Мизеса, что события не происходят так, как мы ожидали. Если все прочитают алармистский трактат пофессора Батры «Депрессия 1990-го года» и последуют его совету, то «крах» вполне может наступить много раньше 1990 г., если прав Мизес[261]. Тогда мы можем согласиться со словами Ньютона: «Я могу рассчитать движение небесных тел, но не безумие людей»[262].

Алан Гринспен

Золото и экономическая свобода[263]

1966 г.

Почти истерическое неприятие золотого стандарта является тем пунктом, который объединяет государственников всех мастей. Они явно чувствуют (возможно, даже более тонко и отчетливо, чем многие самые убежденные защитники laissez faire - политики невмешательства государства в экономику), что золото и экономическая свобода неразделимы, что золотой стандарт является инструментом политики невмешательства и что каждое из этих понятий подразумевает другое.

Для того чтобы понять, на чем основан этот антагонизм, вначале необходимо уяснить специфическую роль золота в свободном обществе.

Деньги это общий знаменатель всех экономических операций. Именно этот товар выступает в роли средства обмена и является универсально приемлемым для всех участников рыночной экономики в качестве оплаты за их товары или услуги, ввиду чего может использоваться как стандарт рыночной ценности и как средство сохранения ценности, т.е. как средство сбережения.

Наличие подобного товара является предварительным условием существования экономики, основанной на разделении труда. Если бы люди не располагали неким товаром с объективной ценностью, который был бы столь же общепризнан в качестве денег, им пришлось бы заниматься примитивным натуральным обменом (бартером) или вести натуральное хозяйство на самодостаточных фермах, т.е. отказаться от неоценимых преимуществ специализации. Если бы у людей не было средства сохранения ценности, т.е. сбережения, то невозможными оказались бы ни долгосрочное планирование, ни обмен.

Средство обмена, которое принимается всеми субъектами экономики, определяется не произвольно. Во-первых, средство обмена должно иметь длительный срок службы. В первобытном обществе с ограниченным достатком пшеница могла являться достаточно долговечной, чтобы служить в качестве подобного средства - все обменные операции совершались в ходе сбора урожая или сразу после него, поскольку никаких излишков для храпения не оставалось. Но там, где соображения сохранения ценности приобретают важное значение, как это присуще более богатым и более цивилизованным обществам, средством обмена должен быть долговечный предмет торговли, как правило, металл. Предпочтение металлам обычно отдается потому, что они однородны и делимы: каждая единица соответствует любой другой, их можно отливать или штамповать в любом размере и количестве. Драгоценные камни, например, неоднородны и неделимы. Еще более важно, чтобы товар, выбранный в качестве посредника, являлся предметом роскоши. Стремление людей к предметам роскоши безгранично, поэтому на них всегда есть спрос и они всегда в цене. Пшеница является предметом роскоши лишь в цивилизациях со скудным достатком, но отнюдь не в процветающем обществе. Сигареты обычно не являются деньгами, но в послевоенной Европе, когда они считались предметом роскоши, они использовались в качестве денег. Термин «предмет роскоши» подразумевает редкость и высокую стоимость единицы товара. Соответственно такой товар будет достаточно компактным; так, например, стоимость унции золота равна стоимости полутонны чушкового чугуна.

На ранних этапах становления денежной экономики возможно использование одновременно нескольких средств обмена, так как вышеупомянутым условиям будет отвечать весьма широкий спектр товаров. Однако один из товаров постепенно вытеснит все остальные, поскольку будет приниматься в обмен более широким кругом людей. Предпочтения в отношении того, что считать средством сохранения ценности, будут смещаться в пользу товара, принимаемого в обмен более широким кругом людей, что еще больше расширит этот круг. В конечном итоге этот товар станет единственным средством обмена. Использование единого товара-посредника является весьма выгодным по тем же причинам, по которым денежная экономика предпочтительнее экономики бартерной: это позволяет осуществлять обмен в неизмеримо более широких масштабах.

Единым посредником в обменах могут быть золото, серебро, морские раковины, рогатый скот или табак - это зависит от конкретной ситуации и уровня развития данной экономики. Фактически в качестве средства обмена в разнос время использовалось практически всё. Даже в нынешнем веке в качестве международного средства обмена использовалось два основных товара - золото и серебро - причем золото постепенно начинало доминировать. Имея одновременно художественное и функциональное назначение и будучи сравнительно редким товаром, золото имеет значительные преимущества перед всеми остальными средствами обмена. С начала Первой мировой войны оно являлось фактически единственным международным валютным стандартом. Если бы все товары и услуги должны были оплачиваться золотом, то возникали бы трудности с осуществлением крупных платежей, а это привело бы к ограничению уровня разделения труда и специализации в обществе. В связи с этим логическим продолжением создания средства обмена являются появление и развитие банковской системы и кредитных инструментов (банкнот и депозитов), которые действуют как заместители золота, по при этом размениваются на золото.

Свободная банковская система, основанная на золоте, позволяет расширять кредит, выпуская банкноты (наличные деньги) и создавая депозиты в соответствии с производственными потребностями экономики. Частные владельцы золота получают стимул - в виде выплаты процентов - для помещения своего золота в банк на депозит (на который они могут выписывать чеки). При этом, поскольку весьма низка вероятность того, все вкладчики одновременно вдруг пожелают изъять все свое золото, банкиру требуется хранить лишь часть собранных депозитов в золоте в качестве резерва. Это позволяет ему давать в кредит больше, чем составляет сумма его золотых вкладов (т.е. в качестве обеспечения его депозитов он хранит не золото, а требования на золото). Тем не менее общая сумма кредита, которую он может предоставить, не является произвольной: он должен соизмерять эту сумму с резервами и с текущим состоянием своих инвестиций.

Когда банк выделяет деньги для финансирования продуктивных и прибыльных проектов, ссуды погашаются довольно быстро и банковский кредит продолжает быть общедоступным. Однако если предприятия, финансируемые банком, являются менее прибыльными и окупаются медленно, банкиры вскоре обнаруживают, что сумма задолженности по кредитам по отношению к их золотым резервам становится чрезмерной, и сокращают выдачу новых кредитов, - как правило, путем повышения процентных ставок. Это ведет к ограничению финансирования новых предприятий и требует от заемщиков с непогашенными ссудами повысить свою рентабельность, прежде чем они смогут получить кредит для дальнейшего расширения. Таким образом, при золотом стандарте свободная банковская система выступает гарантом экономической стабильности и сбалансированного роста. Когда золото принято в качестве средства обмена во всех или во многих странах, недеформированный международный золотой стандарт способствует разделению труда во всемирном масштабе и неограниченному расширению международной торговли. Даже несмотря на то, что в разных странах приняты различные единицы средства обмена (доллар, фунт, франк и т.д.), когда все они имеют выражение в золоте, экономики различных стран функционируют как единое целое - при условии отсутствия любых ограничений на перемещение товаров или капитала. Условия кредитования, процентные ставки и цены во всех странах формируются, как правило, по одной и той же модели. Например, если банки в какой-либо стране расширяют кредит слишком щедро, процентные ставки в этой стране должны пойти вниз, побуждая вкладчиков переводить свое золото в зарубежные банки, которые выплачивают более высокие проценты. Это незамедлительно повлечет за собой сокращение банковских резервов в стране с «легкими деньгами», что вызовет ужесточение условий кредитования и возврат к прежним, более высоким процентным ставкам.

Добиться полностью свободной банковской системы и последовательного золотого стандарта нигде еще не удавалось. Тем не менее перед Первой мировой войной банковская система США (и многих других стран) базировалась па золоте, и даже, несмотря на отдельные случаи государственного вмешательства, банковскую отрасль можно было назвать свободной, а не регулируемой. Периодически в результате слишком стремительной кредитной экспансии банки исчерпывали лимит своих золотых резервов, процентные ставки резко возрастали, дальнейшее кредитование прекращалось и экономика переживала период острой, но краткосрочной рецессии. (По сравнению с депрессиями 1920 и 1932 гг. эти более ранние экономические спады были поистине умеренными.) Именно ограниченные золотые резервы вели к прекращению несбалансированного роста деловой активности, не позволяя ему перерасти в катастрофу наподобие тех, что происходили после Первой мировой войны. Периоды коррекции были непродолжительными и в экономике быстро восстанавливался прочный фундамент для возобновления роста.

Но этот процесс лечения был ошибочно охарактеризован как болезнь: если недостаток банковских резервов ведет к спаду, как полагали сторонники государственного вмешательства, то почему бы не найти способ расширения банковских резервов, чтобы банки никогда не испытывали их нехватки! Если банки смогут ссужать деньги без всяких ограничений, как утверждалось тогда, то и никаких кризисов в экономике ждать не придется. Для этого в 1913 г. и была основана Федеральная резервная система. Она состояла из двенадцати региональных Федеральных резервных банков, номинально принадлежавших частным банкирам, но на деле их финансировало, контролировало и поддерживало государство. Проводимое этими банками расширение кредита подкреплялось на практике (хотя это не было оформлено юридически) правом налогообложения, принадлежащим федеральному правительству. Технически золотой стандарт сохранялся; частные лица no-прежнему были вправе владеть золотом, а золото продолжало использоваться в качестве банковских резервов. Однако теперь, помимо золота, в качестве законного средства для выплат по депозитам мог служить расширяемый Федеральными резервными банками кредит («бумажные резервы»).

Когда в 1927 г. США столкнулись с небольшим снижением деловой активности, Федеральный резерв увеличил объем бумажных резервов в стремлении предвосхитить любой возможный дефицит банковских резервов. Однако более губительные последствия имела попытка Федерального резерва оказать помощь Великобритании, чье золото утекало в США, поскольку Банк Англии отказался допустить рост процентных ставок, когда это диктовалось рыночными силами (это было неприемлемо с политической точки зрения). Аргументация властей была следующей: если Федеральный резерв подкачает в американские банки дополнительные бумажные резервы, процентные ставки в США упадут до уровня, сопоставимого с уровнем ставок в Великобритании; это должно помочь остановить утечку британского золота и избежать политических проблем, связанных с необходимостью повышения процентных ставок. Федеральный резерв достиг своей цели; утечка золота была пресечена, но попутно экономики многих стран мира были фактически разрушены. Избыточный кредит, который Федеральный резерв вкачал в экономику, просочился на фондовый рынок, спровоцировав невиданный биржевой бум. Руководители Федерального резерва запоздало попытались изъять избыточные резервы и в итоге все же сумели притормозить развитие бума. Но было уже слишком поздно: к 1929 г. биржевые диспропорции приняли настолько необратимый характер, что эта попытка лишь ускорила резкий спад и последующую деморализацию в деловых кругах. В результате американская экономика вошла в штопор. В Великобритании дела обстояли и того хуже. Там, вместо того, чтобы извлечь уроки из предыдущей безрассудной ошибки, в 1931 г. полностью отказались от золотого стандарта, тем самым уничтожив остатки доверия и спровоцировав целый ряд банковских крахов но всему миру. Мировая экономика вступила в полосу Великой депрессии 1930-х годов.

Этатисты утверждают, что именно золотой стандарт явился основной причиной кредитной катастрофы, положившей начало Великой депрессии. Если бы золотой стандарт отсутствовал, утверждают они, то отмена размена на золото в Британии в 1931 г. не повлекла бы за собой разорение банков по всему миру. (Ирония в том, что с 1913 г. у нас был установлен даже не золотой стандарт, а то, что можно определить как «смешанный золотой стандарт»; тем нe менее вся вина возлагается именно на золото.) Но оппозиция золотому стандарту в любой форме - со стороны растущего числа приверженцев «государства всеобщего благосостояния» была вызвана гораздо более проницательным соображением: появилось осознание того, что золотой стандарт несовместим с хроническим дефицитом бюджета (отличительным признаком такого типа государства). Если избавиться от научного жаргона и называть вещи своими именами, то государство всеобщего благосостояния - это механизм, через который государство конфискует богатства у продуктивных членов общества для поддержки самых различных программ социального обеспечения. В значительной степени эта конфискация осуществляется через налогообложение. По сторонники государства благосостояния довольно быстро поняли, что если они хотят сохранить политическую власть, размеры налогообложения потребуется ограничивать и в связи с этим им придется прибегать к программам обширного дефицитного финансирования, т.е. для финансирования крупномасштабных расходов на социальное обеспечение им потребуется занимать деньги посредством выпуска государственных облигаций.

В условиях золотого стандарта тот объем кредитования, который экономика способна обеспечить, определяется реальным основным капиталом экономики, поскольку любое кредитное обязательство в конечном счете является требованием па некоторое количество реального капитала. Однако государственные облигации не подкреплены материальными ценностями, за ними кроется лишь обещание правительства рассчитаться за счет будущих налоговых поступлений, поэтому их появление на финансовых рынках не проходит бесследно. Большое количество новых государственных облигаций может быть размещено лишь при условии постепенного увеличения процентных ставок. Таким образом, масштабы дефицитного финансирования государственных расходов в условиях золотого стандарта строго ограничены. Отмена золотого стандарта позволяет сторонникам государства благосостояния использовать банковскую систему как инструмент неограниченного расширения кредита. Они создают бумажные резервы в форме государственных облигаций, которые - через сложную последовательность шагов - принимаются банками взамен реальных активов и рассматриваются ими как подлинный депозит, т.е. как эквивалент того, чем некогда являлся золотой депозит. Владелец государственной облигации или банковского депозита, созданного с помощью бумажных резервов, убежден, что обладает законным правом требования на реальный капитал. Но на самом деле объем выпущенных требований теперь превышает сумму реального капитала. Закон спроса и предложения обмануть невозможно. Если объем денежной массы (требований) начинает превышать объем реального основного капитала в экономике, то цены неизбежно вырастут. Таким образом, сбережения, накопленные производительными членами общества, начинают обесцениваться в товарном выражении. Когда в учетных книгах экономики будут подведены итоги, то обнаружится, что эти потери в стоимости представлены товарами, приобретенными правительством в рамках программ социальной помощи на деньги, полученные от продажи государственных облигаций, обеспеченных за счет расширения банковского кредита.

При отсутствии золотого стандарта отсутствуют и способы защиты сбережений от конфискации путем инфляции. Отсутствует безопасное средство сохранения ценности. Если бы оно существовало, государству пришлось бы объявить владение им незаконным, как это произошло с золотом. Если каждый, к примеру, решит конвертировать все свои банковские вклады в серебро, медь или любой иной товар, после чего откажется в качестве оплаты за товары принимать чеки, то банковские вклады утратят свою покупательную способность, а созданный государством банковский кредит потеряет всякую ценность в качестве требований на товары. Финансовая политика государства благосостояния требует, чтобы у владельцев богатства отсутствовали какие бы то ни было способы защитить себя.

В этом и состоит главная подоплека всех атак на золото со стороны сторонников государства благосостояния. Дефицитное финансирование государственных расходов - это лишь способ конфискации богатства. Золото является препятствием для этого бесчестного процесса. Оно стоит на защите прав собственности. Тот, кто это осознает, сможет без особого труда понять причины резкой неприязни «государственников» по отношению к золотому стандарту.

Библиография

Ahearne, Alan, Joseph Gagnon, Jane Haltraaier, and Steve Kamin. Preventing Deflation: Lessons from Japan's Experience in the 1990s (Report-International Finance discussion papers no. 729). Washington, DC: Federal Reserve Board, June 2002.

Alexander, Bevin. How Hitler Could Have Won World War II New York: Three Rivers Press, 2001.

Arnott, Robert D. and Anne Casscells. "Demographics and Capital Markets Return." Financial Analysts Journal, vol. 59. no. 2 (March-April 2003).

Asher, David and Andrew Smithcrs. Japan's Key Challenges for the 21st Century (Report-SAIS Policy Forum Series Report). Washington, DC: March 1998.

"The Baby Boom Turns 50." LIFE (Special Issue), edited by Robert Friedman (June 1996).

Bernstein, Peter L. The Power of Gold: The History of an Obsession. New York: John Wiley amp; Sons, 2000.

Bloom, David E., A. K. Nandakumar, and Manjiri Bhavvalkar. The Demography of Aging in Japan and the United States (written for the American Academy of Arts and Sciences Aging and Health Symposium), March 2001. An earlier version of this paper was presented at the American Academy of Arts and Sciences, Cambridge, Massachusetts in September 2000, at a conference entitled Aging and Health: Environment, Work, and Behavior.

Boia, Lucien. "The Myth of Democracy." Les Belles Lеttres (April 19, 2002). Browning, Christopher. Ordinary Men. New York: Perennial, 1993.

Cargill, Thomas, Michael Hutchison, and Takatoshi Ito. The Political Economy of Japanese Monetary Policy. Cambridge, MA: MIT Press, 1997.

Chancellor, Edward. Devil Take the Hindmost: A History of Financial Speculation. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1999.

Mackay, Charles. Extraordinary Popular Delusions amp; the Madness of Crowds. London: Wordsworth Editions, Ltd., 1995.

Macunovich, Diane J. The Baby Boomers. New York: Macmillan Encyclopedia of Aging, 2002.

Malkiel, Burton. A Random Walk Down Wall Street. New York: W. W. Norton amp; Company, 2000.

Miller, Geoffrey P. The Role of a Central Bank in a Bubble Economy. Geoffrey P. Miller, Professor of Law and

Director, Center for the Study of Central Banks, New York University Law School, 1997.

Minsky, Hyman P. The Financial Instability Hypothesis (working paper no. 74, May 1992). The Jerome Levy Economics Institute of Bard College (prepared for Handbook of Radical Political Economy, edited by Philip Arestis and Malcolm Sawyer). Edward Elgar Publishing, 1993.

Moroney, M. J. Fact from Figures. New York: Viking Press, 1952.

Moss, Walter G. A History of Russia, vol. II. New York: McGraw-Hill, 1997.

Murphy, Antoin E. John Law: Economic Theorist and Policymaker. Oxford, England: Clarendon Press, 1997.

OECD Economic Survey of Japan, vol. 2002. Paris: Organisation for Economic Co-operation and Development, 2002.

Ogura, Seiritsu, Toshiaki Tachibanaki, and David Wise, eds. Aging Issues in the United States and Japan. Chicago: National Bureau of Economic Research Conference Report, University of Chicago Press, January 2001.

Okina, Kunio, Masaaki Shirakawa, and Shigenori Shiratsuka. The Asset Price Bubble and Monetary Policy: Japan's Experience in the Late 1980s and the Lesson (IMES discussion paper no. 2000-E-12). Tokyo: Bank of Japan, May 2000.

Parker, Thornton. What if Boomers Can't Retire? San Francisco: Berrett - Koehler Publishers, 2000.

"Perspective, 'False Charges?'" Inves tor's Business Daily (April 3, 1997).

Peterson, Peter G. Gray Damn. New York: Three Rivers Press, 2000.

Posen, Adam S. and Ryoichi Mikitani, eds. Japan's Financial Crisis and Its Parallels to U.S. Experience. Washington, DC: Institute for International Economics, 2000.

Powell, Benjamin. Explaining Japan's Recession. Auburn, AL: Mises Institute, December 3, 2002.

Rand, Ayn. The Fountamhcad. New York: Dutton/Plume, 2002.

Rand, Ayn. Atlas Shrugged. New York: Dutton/Plume, 1999. Rand, Ayn. Capitalism: The Unknowm Ideal. New York: NAL, 1986.

Schumpeter, Joseph. The History of Economic Analysis, rev. ed. Oxford Unt versity Press, 1996.

Seismic Shifts: The Economic Impact of Demographic Change. Boston: Federal Reserve Bank of Boston, 2001; following the Federal Reserve Bank of Boston's June 2001 conference of the same name. "Foreword" by Cathy E. Minehan (President and CEO of the FRBB) and "Overview" by Jane Sneddon Little and Robert K. Triest.

Shiller, Robert. Irrational Exuberance. New York: Broadway Books, 2001.

Siebеl, Thomas and Michael Malone. Virtual Selling. New York: Free Press, 1996.

Siegel, Jeremy J. Stocks for the Long Run. 3rd ed. New York: McGraw-Hill Trade, 2002.

Smith, Adam. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. First published 1776. More recent edition: Modern Library, 1994.

Smith, Adam. Theory of Moral Sentiments. First published 1759. More recent edition: Prometheus Books, 2000.

Smithers, Andrew and Stephen Wright. Valuing Wall Street: Protecting

Wealth in Turbulent Markets. New York: McGraw-Hill Trade, 2000.

Spencer, Herbert. The Man versus the State: With Six Essays on Government, Society, and Freedom. First published 1884. Indianapolis, IN: Liberty Fund, Inc., 1982.

Strathern, Paul. Dr. Strangclove's Game. London: Penguin Books Ltd., 2001.

Strauss, William and Neil Howe. The Fourth Turning. New York: Broadway Books, 1997.

"A Tale of Two Bellies." The Economist (August 22, 2002).

"Tales of Youth and Age." The Economist (December 21, 2000).

"Terrible Twins: America's Economy Looks Awfully Like Japan's After Its Bubble Burst." The Economist (June 13, 1992).

Tindall, George Brown. America: A Narrative History. 2nd ed. New York: W. W. Norton amp; Company, 1988.

Todd, Emmanuel. Apres l' Empire. Paris: Gallimard, 2002.

Tuccille, Jerome. Alan Shrugged. Hoboken, NJ: John Wiley amp; Sons, 2002.

Tvede, Lars. Business Cycles: The Business Cycle Problem from John Law to Chaos Theory. New York: Penguin, Harwood Academic, 1997.

Vogel, Ezra F. Japan as Number One: Lessons for America. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979.

Wallace, Paul. Agequake. London: Nicholas Brealy Publishing, 2001.

Wei, Ya-Gui. Demographic Reasons for Market Bubbles and Crashes -From Baby Boom to Market Bust. Retrieved March 17, 2001, from http://www.com werx.net/users/yawei/stock/a03l701.htm.

Weldon 5 Money Monitor (Financial Newsletter). (October 7, 2002; October 9, 2002).

Whitehead, Alfred N. and Bertrand Russell. Principia Mathematica. New York: Cambridge University Press, 1927.

Wood, Christopher. The Bubble Economy. London: Sidgwick and Jackson, 1992.

Woodward, Bob. Maestro: Greenspan's Fed and the American Boom. New York: Simon amp; Schuster, 2000.

Лебон Г. Психология народов и масс//Психология толпы. Социальные и политические механизмы воздействия на массы. М.: Эксмо, Terra Fantastica, 2003.

Конец

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

1/6/2009

1 Игра слов. Джордж Гилдер (George Gilder) один из главных идеологов интернет-бума конца 1990-х гг.; gilder (англ.) - позолотчик. - Прим. ред.

2 См. статью: Fred Barbash, "Market Guru Put Acolytes on Wild Ride," Washington Post (March 5, 2000): Н01.

3 Tom Brokaw, Examination of How and why big CEOs have made millions while investors lost everything, NBC News transcript (July 28, 2002).

4 George Gilder and Bret Swanson, "Metcalf's Exaflood," Shalom Equity Fund Newsletter (June 26, 2001). См.: http://www.imakenews.com/sha-lomequityfund/e_artic!e000030389.cfm.

5 Из интервью Роудза Фишбурна и Майкла Малоуна с Гордоном Муром и Бобом Меткалфом ("Laying Down the Law" //' Forbes ASAP (February 21, 2000). См.: http://www.forbes.com/asap/2000/0221/096.html).

6 Ibid.

7 Bill Bonner, "The Digital Man," Daily Reckoning (August 15, 2000). См.: http://www.dailyreckoning.com.

8 Ibid.

9 David Denby, "The Quarter of Living Dangerously: How Greed Becomes a Way of Life," New Yorker (April 24, 2000/May 1, 2000).

10 Ibid.

11 Mark Leibovich, "Microstrategy's CEO Sped to the Brink," Washington Post (January 6, 2002): A01.

12 Larissa MacFarquar, "A Beltway Billionaire and His Big Ideas," New Yorker (April 3, 2000): 34.

13 См. прим. 11.

14 Bill Bonner, «A River Runs Through it," Daily Reckoning (June 7, 2000). См.: http://w\wv. dailyreckoning.com.

15 "Playboy Interview: Jeff Bezos," Playboy, vol. 47, no. 2 (February 1, 2000): 59.

16 Joshua Cooper Ramo, "Jeffrey Preston Bezos; 1999 Person of the Year. The Fast-Moving Internet Economy has a Jungle of Competitors and Here's is the King," Time (December 27, 1999):50.

17 Gretchen Morgenson, "A Year Underachievers Everywhere Can Be Proud Of," New York Times, sec. 3 (December 31, 2000):I.

18 George Gilder, "The Coming Boom," American Spectator, vol. 34, no. 4 (Maу 2001): 45-52.

19 Bill Bonner, "End of the Gildered Age," Daily Reckoning (June 20, 2002). См.: http://www.dailyreckontng.com.

20 David Shenk, Data Smog: Surviving the Information Glut (San Francisco: Harper, 1998).

21 American Economic Review (May 1978).

22 См. прим. 20.

23 Бэби-бумеры ~ американцы, родившиеся с 1946 по 1964 г. За эти годы в США родилось 78 млн детей, которых делят на старших (1946- 1954) и младших (1955 - 1964) бэби-бумеров. - Прим. изд.

24 Paul Johnson, Intellectuals (New York: Harper Trade, 1992).

25 Сказанное мимоходом (лат.). - Прим. перев.

26 См.: http://www.firstworldwar.com, features/casualties.htm.

27 Porter Stansberry's Investment Advisory (Summer 2001).

28 Ibid.

29 Прекрасная эпоха (франц.). - Прим. ред.

30 В июле-августе 1937 г. японская армия вторглась в Северный и Центральный Китай. А в январе 1937 г. оккупанты устроили ужасную резню в городе Панкине, предавая мучительной смерти всех встречавшихся па их пути китайцев. В общей сложности было убито более 300000 мирных жителей. Прим. изд.

31 Стой-лосс - приказ о продаже ценных бумаг по наилучшему курсу (но не ниже курса, указанного клиентом). В случае неожиданного падения рынка ограничивает максимальные размеры убытков определенным значением и, таким образом, снижает риск разорения. - Прим. ред

32 Bill Bonner, "The Wild Charge," Daily Reckoning (September 28, 2001). См.: http://www.dailyreckoning.com.

33 Ibid.

34 Bill Bonner, "Pearl Bonner," Daily Reckoning (December 7, 2001). См. http://www.dailyreckoning.com.

35 Leah Nathans Spiro, "Dream Team," Business Week (August 29, 1994): 50.

36 Edmund Sanders, "Л Renewed Call to Redo Accounting," Los Angeles Times, pt. 3 (January 25, 2001): 1.

37 Charles J. Whalen, "Integrating Schumpeter and Keynes: flyman Minsky's Theory of Capitalist Development," Journal of Economic Issues, vol. 35, no. 4 (December 2001): 805-823.

38 Antoin E. Murphy, John Law: Economic Theorist and Policymaker (Oxford, England: Clarendon Press, 1997).

39 Paul Strathern, Dr. Stragelove's Game (London: Penguin Books, 2001).

40 Charles Mackay, "The Mississippi Scheme," Extraordinary Popular Delusions and the Madness of Crowds (London: Wordsworth Editions, Ltd,.

41 Marc Faber, Tomorrow's Cold (CLSA, 2002).

42 Bill Bonner, "Л Еrееr Place?" Daily Reckoning (May 31, 2001). См.: http: / /www.dailyreckoning.com.

43 Цит. по тексту лекции, прочитанной на конгрессе «Гуманизм на распутье», проходившем в Фелкирхе, Австрия, 30 августа - 1 сентября 2002 г. Ferdinand Lips, "Why Gold-Backed Currencies Help Prevent Wars".

44 То есть на иностранцев, букв.: чужаков.

45 Doug Struck, "U. S. Urgins Perplex Japanese; Talk of Raising Standard of Living Falls on Affluent Ears," Washington Post (February 7, 2001): A12.

46 Ibid.

47 Ezra Vogеl, Japan as Number One: Lessons for America (Cambridge, МЛ: Harvard University Press, 1979).

48 Frank Gibney Jr., "Time for Handball?" Time (February 18, 2002): 42.

49 Alex Kerr, Dogs and Demons: The Rise and Fall of Modern Japan (London: Penguin Books, 2001).

50 Ibid.

51 Японские неприкасаемые, низшая каста (эта).

52 В английском языке reflect - «отражаться в зеркале» и «размышлять», рефлексировать. - Прим. перев.

53 "Terrible Twins?" The Economist (June 15, 2002).

54 Peronet Despeignes and Abigail Rayner, "Data on Economy Ease Recession Fears," Financial Times (February 23, 2001).

55 David Leonhardt, "Japan and U.S.: Bubble, Bubble, Toil and Trouble," New York Times, sec.С (October 2, 2002): 1.

56 Bill Power, "We're Not Turning Japanese," Fortune (September 15, 2002).

57 Руководители центрального банка Японии в 1990-е годы.

58 Paul Krugman, "Fear Itself," New York Times, sec. 6 (September 30, 2001): 36.

59 Justin Lahart , " How Bad Could it Get ? Think Japan," CNN/Money.com (July 23, 2002).

60 26-й управляющий Банка Японии.

61 Bill Bonner, "Species by Decree," Daily Reckoning (July 16, 2001). См.: http: // www.dailyreckoning.com.

62 Jeffrey R. Hummel, Emancipating Slaves, Enslaving Free Man: A History of the American Civil War (Chicago: Open Court Publishing, 1996).

63 Подробнее см.: Ротбард M. История денежного обращения и банковского дела в США. Челябинск: Социум, 2004. С. 186 - 266.

64 Dan Atkinson and Graeme Beaton, "Greenspan's Move to Cur Tares Dampened by Speculative Market" Daily Mail (January 7, 2001).

65 Thomas Easton, "8 Investing Rules That Have Stood the Test of Time," Forbes (December 27, 1999): 174.

66 Нокса помнят как американского министра обороны в период Второй мировой войны и как автора фразы, обращенной к, послу Китая, в которой он выразил уверенность в исходе войны с Японией: «Не бойтесь, мы еще отделаем этих желтых ублюдков».

67 Julian Е. Zelizer, "The Forgotten Legacy of the New Deal: Fiscal Conservatism and the Roosvelt Administration, 1933-1938," Presidential Studies Quarterly, vol. 30, no.2 (June 1, 2000): 331.

68 R.W. Bradford, "Alan Greenspan - Cultist? The Fascinating Personal History of Mr. Pinstripe" (September 9, 1997). См.: http://www.theamericanenterprise.org/taeso97a.htm.

69 William Powers, "Ayn Rand was wrong: It Turns Out There Is an Afterlife after All," Washington Post (August 25, 1996): F01.

70 Thomas Calandra, "30 Years Later, Gold Solution for Dollar is Examined," for CBS Market Watch (August 17, 2001).

71 Гринспен А. Золото и экономическая свобода / / Маэстро бума. Уроки Японии. Челябинск: Социум, 2003. С. 3-4. (См. наст. изд., главу Алан Гринспен Золото и экономическая свобода)

72 См. наст. изд., окончание главы Алан Гринспен Золото и экономическая свобода.

73 David McWilliams, «Investors Own the Third World," Global News Wire (August 12, 2001).

74 Gregory Nokcs, "Miller Blames Gold Price Rise on Unsettled Conditions," Associated Press (January 15, 1980).

75 Bob Woodward, "In '87 Crash, All Eyes on Greenspan," Washington Post (November 13, 2000): A01.

76 John Cassidy, "The Fountainhead," New Yorker (April 24, 2000/May 1, 2000): 162.

77 Bob Woodward, "Behind the Boom," Washington Post (November 12, 2000): W08.

78 Richard W. Stevenson, "Inside the Head of the Fed," New York Times Sec. 3 (November 15, 198): 1.

79 Paul Krugman, "Uncharted Waters," Upside, vol. 13. No. 1 (January, 2001): 178-184.

80 Rob Norton, "In Greenspan We Trust," Fortune (March 18, 1996): 38.

81 Bill Bonner, "End of an Era," Daily Reckoning (May 5, 2000). См.: http://www.dailyreckoning.com.

82 Sharon Reier, "5 Years Later, Greenspan's 'Irrational Exuberance' Alert Rings True," International Herald Tribune (December 1, 2001): 13.

83 Взаимные инвестиционные фонды, которые вкладывают деньги в не пользующуюся спросом недвижимость в надежде на повышение спроса после реконструкции. - Прим. перев.

84 В смысле ссылки на Библию, на авторитет. - Прим. перев.

85 Joseph N. DiStefano, "Worst of Times for an Internet Apostle," Philadelphia Inquirer (December 6, 2000): A01.

86 David Hendricks, "Economist Says Looming War with Has Slowed Rebound," San Antonio Express News (December 12, 2002).

87 Thorn Calandra, "Defying Naysayers, Tiny Gold Stock Thrive," CBS MarketWatch (March 1, 2002).

88 "Hearing of the Senate Banking, Housing and Urban Affairs Committee," Federal News Service, Inc., Senator Paul Sarbanes chaired. (July 16, 2002).

89 Mike Glowes, "Monday Morning: Bad Time for Rise in Personal Saving Rate," Investment News (September 2, 2002): 2.

90 Наряду с главным экономистом Всемирного банка Ларри Саммерсом и министром финансов США Робертом Рубином, см. номер Time от 25 февраля 1999. - Прим. перев.

91 Brendan Murray and Craig Torres, "Not So Green for Greenspan," Pittsburgh Post-Gazette (October 27, 2002): D10

92 Ibid.

93 Bill Bonner, «Traditional Values,» Daily Reckoning (June 10, 2002). Cм.: http://www.dailyreckoning.com.

94 Ibid.

95 Лебон Г. Психология народов и масс. с. 174 - 175.

96 Bill Bonner, "Beyond Nietzche," Daily Reckoning (April 9, 2002). См.: http: / / www.dailyreckoning.com.

97 Zbigniew Brzezinski, "Moral Duty, National Interest," New York Times, sec. 4 (April 7, 2002): 15.

98 Jeffrey Е. Garten, "The World Economy Needs Help," International Herald Tribune (January 13, 2003): 8.

99 Alfred N. Whitehead and Bertrand Russell, Principia Mathematica (New York: Cambridge University Press, 1927).

100 Растение kudzu Chinese отличается способностью быстро размножаться корневыми отростками. - Прим. перев.

101 James Sloan Allen, "Newspeak: Orwell's Most Prophetic Idea," Christian Science Monitor (June 8, 1984): 23.

102 Лебон Г. Психология народов и масс, с. 313.

103 Лебон Г. Психология народов и масс, с. 171.

104 Лебон Г. Психология народов и масс, с. 234.

105 Joseph Conrad, Nostromo (Mineola, NY: Dover Publication, 2002).

106 Robert A. Peterson, "A Tale of Two Revolutions," Advocates For Self-Governments Freeman Archives (August 1989). См.: http://www.self-gov.org /freeman/8908pete/ html.

107 Ibid.

108 Robert A. Peterson, "A Tale of Two Revolutions".

109 Bil Bonner, "The Age of Chic," Daily Reckoning (June 27, 2002). См.: http: //www.dailyreckoning.com.

110 Walter Moss, Л History of Russia (New York: McGraw-Hill, 1997).

111 Peter G. Peterson, Gray Dawn (New York: Three Rivers Press, 2000), p. 28.

112 Bill Bonner, "The NEW New Economy," Daily Reckoning (June 26, 2001). См.: httj›://\vww.dailyreckoning.com.

113 Samuel P. Huntington, Clash of Civilizations (New York: Free Press, 2002).

114 Ibid.

115 Ibid.

116 Ibid.

117 Ibid.

118 См. прим. 111.

119 Investor's Business Daily, Aging Index chart.

120 Census Bureau Data, 1996.

121 Paul Wallace, Agequake (London: Nicholas Brealey, 2001).

122 Harry S. Dent Jr., The Roaring 2000s Investor (New York: Touchstone Books, 1999), p. 25. Автор считает, что сегодня для средней американской семьи пик расходов наступает в возрасте 46,5.

123 Yuppie, Young Urban Professionals - молодые городские профессионалы (англ.). - Прим. перев.

124 Whole Earth Catalog - система обмена опытом, инструментами и знаниями между общинами, пытавшимися вести «экологический» образ жизни на Западном побережье США в 1980-х годах. - Прим. перев.

125 Kurt Richebacher, "Letters to the Editor," The Financial Times (September 5, 2000): 16.

126 "Erdman's World: Growling Bears," CBC MarketWatch transcript (June 13, 2000).

127 Bill Bonner, "Disgraceful Wallowing in the Misery of Others: Enjoy It While You Can," Daily Reckoning (November 21, 2000). См.: http: // www.dailyreckoning.com.

128 Маук Хуберт в New York Times (December 1, 2002). Его статья основана на результатах исследования: John Geanokoplos, Michael Magill, and Martine Quinzii, Demography and the Long Run Predictability of the Stock Market (New Haven, CT: Yale University Press, 2002).

129 См. прим. 111 (р. 40).

130 См. прим. 111 (р. 73).

131 См. прим. 111 (р. 69-70).

132 См. прим. 111 (р. 85).

133 Ibid.

134 Warren Vieth, "Consumer Spending Spree May Be Ending," Los Angeles Times, pt. 3 (September 10, 2001): 1.

135 Sam Zuckerman, "People are Borrowing to Maintain Lifestyles," San Francisco Chronicle (June 3, 2001): E1.

136 Ibid.

137 Thomas Е. Ricks, "For U. S. Troops, It's Personal," Washington Post (March 24, 2002): A01.

138 "The Unfinished Recession," The Economist (September 28, 2002).

139 Christina Romer, "Changes in Business Cycles: Evidence and Explanations," Journal of Economic Perspectives, vol. 13, no. 2 (Spring 1999): 23-44.

140 Kurt Richebacher, "Bubble Aftermath," Doily Reckoning (November 13, 2002). См. также: http://www.dailyreckoning.com.

141 Смит А. Исследование о природе и причине богатства народов. М.: Наука, 1993. С. 478, 480-481.

142 "More Answers for Japan," Investor's Business Daily (September 11, 1998): A6.

143 Paul Krugman, «Japan Heads for the Edge,» Financial Times (January 20, 1999): 18.

144 Justin Fox, "Saint Jack on the Attack," Fortune (January 20, 2003): 112.

145 Из "Remarks by President Bill Clinton to the Council on Foreign Relations," White House Briefing in Federal News Service (September 14, 1998).

146 Bill Bonner, "Empire Strikes Out," Daily Reckoning (May 14, 2002). See also http://www.dailyreckoning.com.

147 Emily Eakin, "All Roads Lead to D.C.," New York Times, sec. 4 (March 31, 2002).

148 Ralph Waldo Emerson, "Compensation," from Essays: First Series (first published 1841).

149 Подробнее о выступлении Бернанке см. гл. 4.

150 John Mauldin, "What the Fed Believes," Daily Reckoning (December 3, 2002). See also http://www.dailyreckoning.com.

151 Larry Kudlow, "Taking Back the Market - by Force," National Review (June 26, 2000).

152 James К. Glassman, «Stocks Won't Fall Forever," Washington Post (January 6, 2002): H01.

153 Bill Bonner, "Great Expectations," Daily Reckoning (January 9, 2003). См. также: http://www.dailyreckoning.com.

154 Paul Krugman, "The Hangover Theory," Slate (December 4, 1998). См. также: http://slate.msn.com/?querytext=krugman+hangover+theory&id=3944 &action=fulltext.

155 Paul Krugman, "Setting Sun," Slate (June 11, 1998).

156 См. прим. 136.

157 Jeffry Tucker, "Mr. Moral Hazard," Free Market, vol. 16, no. 12 (December 1998). See also http://www.miscs.org/freemarket_detail.asp?control=48.

158 Bill Bonner, "The Perils of Success," Daily Reckoning (January 13, 2003). See also http://www.dailyreckoning.com.

159 Alan Greenspan, "Remarks by Chairman Alan Greenspan," (выступление на заседании Нью-Йоркского экономического клуба, 19 декабря 2002 г.). См. http" //www. federal reserve.gov / boarddocs / speeches / 2002/20021219/.

160 Печатается по: Экономический цикл: Анализ австрийской школы Челябинск: Социум, 2005. С. 172-215.

161 Harwood Е. С. Cause and Control of the Business Cycle. Great Barrington, Mass.: American Institute of Economic Research, 1957. P. 63.

162 Friedman M. "The Methodology of Positive Economics" // Essay in Positive Economics. Chicago: University of Chicago Press, 1953. P. 8- 9.

163 Любопытно, что не так давно три эконометриста из Гарвардского и Йельского университетов сделали попытку снять со своих предшествешиков тяжкий грех того, что они не предсказали Великую депрессию. Они заявили, что крах и депрессия были «непредсказуемыми». (См.: Dominguez К. М., Fair R. С, Shapiro М. D. "Forecasting the Depression: Harvard versus Yale". American Economic Review. September 1988.) Домингез с соавторами выяснили, что не только Harvard Economic Service и Ирвинг Фишер из Йельского университета не смогли предвидеть крах и депрессию, но и их собственные современные эконометрические модели также не могут предсказать события 1929-1933 гг. «Полученные нами результаты показывают, что людей, готовивших прогнозы в Гарвардском и Йельском университете, нельзя винить за то, что после Краха они оставались оптимистами. Их сохранявшийся оптимизм согласуется со сделанным нами на основе метода временных рядов выводе, что Великая депрессия была непредсказуемой» (р. 605). Однако правильным выводом из статьи Домингез будет не то, что депрессия была непредсказуемой, а то, что экономический истеблишмент использует неправильные модели! Гарвардский и Йельский университеты не «сыграли вничью» в соревновании прогнозов, как заявляют их апологеты; они оба проиграли. Короче говоря, их методология прогнозирования депрессий была и остается в корне порочной. Это трагедия, что ортодоксальные экономисты не нашли надежной теории депрессий и что изощренные модели, основанные на временных рядах, неспособны превзойти результаты Harvard Economic Service и Ирвинга Фишера. Нет нужды что-то говорить об ошибочной модели, демонстрирующей оптимизм перед лицом самого ужасного экономического катаклизма современности.

164 Galbraith J. К. The Great Crash, 1929. Boston: Houghton Mifflin, 1954/1979. P. xi; new edition.

165 Hoppe D. J. How to Invest in Gold Stocks and Avoid the Pitfalls. New Rochelle, N. Y.: Arlington House, 1972. P. 99. Другой финансовый специалист Джеймс Дайне утверждает, что фондовый рынок «дисконтирует» будущее, поэтому, когда люди говорят о «1929 годе», они имеют в виду не столько случившийся в этом году крах рынка, сколько Великую депрессию, которую барометр фондового рынка предсказывал на 1932 год» (Dines J. The Invisible Crash. New York: Random House, 1975. P. 23).

166 Марк Блауг называет Фишера «одним из величайших, если не самым великим, и, безусловно, самым ярким американским экономистом» (Who's Who in Economics. Mark Blaug, ed. 2nd ed. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1986. P. 273).

167 Fisher I. The Nature of Capital and Income. Augustus M. Kelley, 1906/1912/1965; The Purchasing Power of Money. 2th ed. New York: Augustus M. Kelley, 1911/1916/1922/1963. Pp. 184-185 и повсюду. Возможно, к подходу Фишера к денежным явлениям с точки зрения долгосрочного равновесия уместно применить замечание лорда Кейнса: «Экономисты ставят перед собой слишком легкую, слишком бессмысленную задачу, если в периоды бурь они только и могут сказать нам, что когда шторм закончится, океан снова будет спокоен» (Keynes J. М. A Tract on Monetary Reform. London: Macmillan, 1923. P. 80).

168 Fisher I. "Our Unstable Dollar and the So-called Business Cycle". Journal of American Statistical Association. June 20. 1925. Pp. 179-202.

169 Краткий рассказ о движении за ценовую стабилизацию можно найти в: Rothbard М. N. America's Great Depression. 4th ed. New York: Richardson & Synder, 1963/1983. Pp. 153-164.

170 Милтон Фридмен, самый известный сегодня монетарист, отрицает, что Федеральный резерв был двигателем инфляции в 1920-х годах или что 1920-е годы вообще были инфляционными. «К 1923 г. оптовые цены восстановили только 1/6 часть их падения в 1920 - 1921 годах. После этого и до 1929 г. они падали в среднем на 1% в год… Денежная масса также не увеличивалась, и даже немного снижалась на протяжении большей части периода подъема…» Его вывод: «Двадцатые годы никак не были инфляционными, скорее наоборот. И Резервная система, ни в коем случае не являясь двигателем инфляции, вероятно, препятствовала росту денежной массы точно так же, как это делали бы перемещения золота, если бы им позволили полностью реализовать свое влияние» (Friedman М., Schwartz A. J. A Monetary History of United States 1867-1960. Princeton: Princeton University Press. 1963. P. 298). Фридмен называет 1920-е годы периодом «наивысшего подъема» Федерального резерва и проводит резкое различие между общей экономикой и фондовым рынком и «мыльным пузырем» на рынке недвижимости (р. 291-292). Он никак не объясняет стремительный обвал фондового рынка. В центре его внимания - резкое сокращение денежной массы между 1929 и 1933 г. См.: ibid., р. 299-300.

Однако Анна Шварц в отдельной статье предполагает возможное нали-чие связи между рестриктивной денежной политикой, начавшейся в конце 1928 г., и крахом фондового рынка. Но она все же настаивает, что Фишер был прав, считая, что в 1929 г. ценные бумаги в целом не были переоценены. «Если бы сохранялся высокий уровень занятости и продолжался экономический рост, то цены фондового рынка можно было бы удержать» (Schwartz A. "Understanding 1929-1933" // Money in Historical Perspective. Chicago: University of Chicago Press, 1987. P. 130). Впервые опубликована в: The Great Depression Revisited. Karl Brunner, ed. Boston: Martinus Nijhoff, 1981. P. 5-48

В поддержку своего тезиса Шварц цитирует статью Джералда Серкина, профессора экономической теории Городского университета Нью-Йорка. Основываясь на с виду разумном для большинства акций отношении цены акции к чистой прибыли компании в расчете на одну акцию в 1929 г., Серкин делает вывод, что в целом биржевые цены в 1929 г. «едва ли рисуют картину "спекулятивной оргии"» (Sirkin G. "The Stock Market of 1929 Revisited: A Note" // Business History Review 49 no. 2 (Summer 1975). P. 223 -231). Это классический пример изменения ученого сознания вследствие изоляции в башне из слоновой кости.

Любому опытному фондовому аналитику известно, что отношение цены акции к чистой прибыли компании в расчете на одну акцию может быть весьма обманчивым индикатором спекулятивной деятельности. Дело в том, что по самой своей природе это отношение существенно недооценивает степень спекуляций на фондовом рынке, поскольку и цены, и прибыль во время бума имеют тенденцию к росту. Действительно, рост отношения Р/Е на рынке «быков» происходил в результате ожиданий роста прибылей. Но по разным причинам более высокие будущие прибыли оказались иллюзорными. Серкин не понимает, например, что с 1926 по 1929 г. промышленное производство выросло всего на 8,1%, товарные цены упали на 4,7%, а цены обыкновенных акций выросли на 93%! (См.: Boulton S. "Inflation and the Stock Market" // Willis H.P., Chapman J.M. The Economics of Inflation. New York: Columbia University Press, 1935. P. 311.) Согласно Standard Statistics Common Stock Average, с 1924 пo 1929 г. стоимость сильно диверсифицированного портфеля американских акций более чем утроилась. Как Серкин может считать такой рост цен акций «неспекулятивным», находится выше моего понимания. Когда цены акций долгое время растут быстрее, чем объем промышленного производства, «коррекция» фондового рынка неизбежна. Ясно, что политика легкого кредита, проводимая Федеральным резервом в 1920-е годы, прежде всего питала акции, недвижимость и другие капиталоемкие рынки, нежели другие области экономики, создавая дисбаланс, который вряд ли отражался в отношении цены акции к чистой прибыли в расчете на одну акцию. Таким образом «спекулятивная оргия» является подходящим описанием фондового рынка 1929 г.

171 New York Herald Tribune, 6 September 1929. О столкновении Бэбсона и Фишера см.: Patterson R.T. The Great Boom and Panic, 1921 - 1929. Chicago: Henry Regner, 1965. P. 89-90. Через несколько недель, 16 октября 1929 г. Фишер сказал: «Я не ожидал, что резкое падение на 50 или 60 пунктов ниже нынешнего уровня произойдет скоро, если вообще произойдет, как предсказывал мистер Бэбсон».

172 Thomas G., Morgan-Witts М. The Day the Bubble Burst. New York: Penguin Books, 1979. P. 324.

173 Angly E., compiler. Oh, Yeah? New York: Viking Press, 1931. P. 38. New York Times. 16 October 1929.

174 Thomas G., Morgan-Witts M. The Day the Bubble Burst. P. 343.

175 Patterson R. T. The Great Boom and Panic. P. 29.

176 Fisher I. The Stock Market Crash - And After. New York: Macmillan, 1930. Его введение датировано 15 декабря 1929 г.

177 Обзор карьеры Фишера см.: Fisher I. N. My Father Irving Fisher. New York: Comet Press. 1956. Особенно p. 242 -265.

178 Возможно, причина того, что Митчел не смог распознать приближающийся кризис, состояла в том, что он был эмпиристом, а не теоретическим экономистом. Как утверждает Стоунмен, «первоначально находясь под влиянием Веблена, Митчел вскоре перешел под знамена чисто эмпирического и количественного подхода к экономической теории» (Stoneman W. Е. А History of the Economic Analysis of the Great Depression in America. New York: Garland Publishing, 1979. P. 20). He имея теоретического фундамента, основываясь только на прошлых данных, практически невозможно сделать какие-либо выводы о будущем. Cf. Friedman М. "Wesley С. Mitchell as an Economic Theorist" // Journal of Political Economy, December 1950; Burns A.F., ed. Wesley Clair Mitchell, The Economic Scientist. New York: National Bureau of Economic Recearch, 1952. P. 237 - 252.

179 Stoneman W.E. A History of Economic Analyssis. P. 20.

180 "Report of the Committe". Recent Economic Changes in the United States. New York: McGraw-Hill, 1929. P. ix, xxii. Во введении Эдвин Гэй, профессор экономической истории из Гарвардского университета, заявляет: «Сила и стабильность нашей финансовой структуры, как государственной, так и коммерческой, связаны с современным ростом» (р. 11).

181 Mitchell W. С. "A Review". Recent Economic Changes in the United States. New York: McGraw-Hill, 1929. P. 909-910.

182 Ibid. Р. 890 - 894, 909 - 910. Еще одним экономистом, веригам в блестящие перспективы фондового рынка и экономики, был профессор Чарльз Дайс, заявлявший в своей книге «Новые уровни фондового рынка», что цены акций всего лишь «регистрируют происходящие потрясающие изменения». См.: Sobel R. Panic on Wall Street. New York: Macmillan, 1968. P. 368.

183 Allen F. L. Only Yesterday. New York: Harper & Row, 1931. P. 323. Однако не все в Гарварде были столь беспечны. Есть свидетельства, что декан Уоллас Донхэм и профессор инвестиционной деятельности банков Клинтон Биддл в начале октября 1929 г. посоветовали студентам уйти с рынка. См.: Shachtman Т. The Day America Crashed. New York: G. P. Putnam's, 1979. P. 98.

184 Hawtrey R. G. "The Trade Cycle" // Readings in Business Cycle Theory. Philadelphia: American Economic Association, 1944. P. 333 - 349. Впервые опубликована в 1926 г. в Dutch journal.

185 Его коллега Д. X. Робертсон соглашается в 1929 г., что «Федеральная резервная система США с 1922 г. добилась определенных успехов в реализации денежной политики, сознательно направленной на поддержание общего уровня цен на относительно стабильном уровне» (Robertson D.H. "The Trade Cycle" // Encyclopedia Britannica, 14th ed. 1929. P. 22:354).

186 Рассказ о разговоре между Кейнсом и Зомари см.: Somary F. The Raven of Zurich. London: C. Hurst, 1960/1986. P. 146-147.

187 Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes. V. 13. London: Macmillan, 1973. Pp. 52-59. См. также: Henssion С. H. John Maynard Keynes. New York: Macmillan, 1984. Pp. 238-239.

188 Keynes J. М. A Treatise on Money. V. 2. New York: Harcourt, Brace and Co., 1930. P. 190, see pp. 190-198. В 1929 году Кейнс потерял три четверти своего состояния. См.: Muggeridge D. "Keynes as an Investor" // The Collected Writings of John Maynard Keynes. V. 12. London: Macmillan, 1973.

189 Hoover II. Memoirs of Herbert Hoover: The Great Depression, 1929 - 1941. New York: Macmillan, 1952. P. 16.

190 Ibid., р. 7.

191 Galbraith J. К. The Great Crash, 1929. p. 15. Гэлбрейт оправдывает фальшивый энтузиазм правительственных заявлений как безвредный «ритуал, который, как считается в нашем обществе, имеет большое значение для оказания влияния на ход делового цикла. Считается, что торжественными заявлениями о том, что процветание будет продолжаться, можно на самом деле помочь продлить процветание» (р. 16). С другой стороны, если бы Гувер раньше высказался по поводу «мыльного пузыря Южных морей» на Уолл-стрит (фраза, сказанная Гувером в своих мемуарах, а не в 1929 г.), то, возможно, люди не бросались бы так неистово в пучину, как это происходило в конце 1929 г., только для того, чтобы быть финансово уничтоженными. Возможно, самое хорошее, что можно сказать о политических предсказаниях, это то, что, говоря словами де Жувенеля, «минимальной силой предвидения обладают люди… находящиеся у власти», (de Jouvenel В. The Art of Conjecture. New York: Basic Books, 1957. P. 151.)

192 Thomas G., Morgan-Witts M. The Day the Bubble Burst. P. 376.

193 Hoppe D. J. How to Invest in Gold Stocks. P. 100.

194 Brooks J. Once in Golconda. New York: Harper and Row, 1969. P. 112.

195 Editorial. Wall Street Journal. 3 October 1927.

196 New York Times. 31 October 1929. Цит. пo: Thomas G., Morgan-Witts M. The Day the Bubble Burst. P. 402.

197 "Broad Street Gossip". Wall Street Journal. 1 November 1929. P. 2.

198 Dreman D. The New Contrarian Investment Strategy. New York: Random House, 1982. P. 43.

199 Полное описание хитрых маневров Дюрана см. в: Thomas D.L. The Plunger and The Peacocks. New York: G. P. Putnam's, 1967. P. 189-192,

200 The Literary Digest. 26 May 1928.

201 Allen F. L. Only Yesterday. P. 322.

202 Anderson В. M. "Commodity Price Stabilization. A False Goal of Central Bank Policy" // The Chase Economic Bulletin 9, no. 3. 8 May 1929. P. 4. Размышления Андерсона об экономическом кризисе 1929-1933 гг. можно найти в его превосходной книге Economic and the Public Welfare: A Financial and Economic History of the United States, 1914-1946. Indianapolis, Ind.: Liberty Press, 1979. Особенно с. 144-150, 182-230.

203 Ibid., и "The Financial Situation" // The Chase Economic Bulletin 9, no. 6. 22 November 1929. P. 4.

204 См.: Cassel G. Post-War Monetary Stabilization. New York: Columbia University Press, 1928. Pp. 92 93.

205 Anderson B. "The Financial Situation". 11, no. 6. 22 November 1929. Pp. 4, 13-14.

206 Willis H. P. "Some Conclusions: The Nature and Effect, of Inflation" // Willis H. P., Chapman J. M. The Economics of Inflation. New York: Columbia University Press, 1935. P. 207-08.

207 Ibid., p. 216.

208 Mises L. von. The Theory of Money and Credit. 2nd ed. Irvington-on-Hudson, N.Y.: Foundation for Economic Education, 1971. P. 402.

209 Мизес. Л. фон. Человеческая деятельность. М.: Экономика, 2001. С. 800.

210 Machlup F. "Tribute to Mises". The Mont Pelerin Society, 13 September 1974. P. 12. Maxлуп также сказал, что Мизес еще в 1927 г. предсказывал, что в Центральной Европе приближается конец свободы, и предположил, что экономисты, выступающие за свободный рынок, будут вынуждены покинуть Европу. Угроза, исходящая от Гитлера в 1930-х годах, привела к тому, что к 1938 г., согласно Махлупу, «большинство из нас последовали совету учителя и воспользовались первым попавшимся шансом, чтобы вовремя покинуть родину» (р. 13).

211 Mises М. von. My Years with Ludwig von Mises. 2nd ed. Spring Mills, Penn.: Libertarian Press, 1984. P. 23.

212 Mises L. von. "Preface to English Edition". The Theory of Money and credit. И. E. Batson, trans. Indianapolis, Ind.: Liberty Fund, 1980. P. 14 - 15. Написано в июне 1934 г.

213 "Interview with Hayek". Gold and Silver Newsletter. Newport Beach, Calif.: Money International, June 1975. Доклад Хайека появился в Monatsbcrichtе des Osterreichischcn Institutes fur Konjunkturforschung (1929). Лайонел Роббинс упоминает предсказание Хайека о депрессии в Америке в предисловии к книге Хайека «Цены и производство» (Hayek F. Prices and Production. 1st ed. London: George Routledge & Sons, 1931. P. xii.)

214 "Interview with Hayek". Gold & Silver Newsletter. June 1975.

215 Rothbard M. N. "The New Deal and the International Monetary System" // The Great Depression and New Deal Monetary Policy. San Francisco: Cato Institute, 1980. P. 85. Статья Ротбарда впервые была опубликована в: Watershed of Empire: Essays on New Deal Foreign Policy. Liggio L. P., Martin J. J., eds. Colorado Springs: Ralph Myles, 1976.

216 Rothbard M. N. America's Great Depression. P. 75, 324 n. 24. Бенджамин Андерсон также подчеркивал спекулятивное помешательство в сфере акций и недвижимости. Он указывал, что рынок «быков» на рынке недвижимости существовал не только во Флориде, но и на Манхэттене и в других частях страны. Anderson В. Economics and the Public Welfare. P. 186-187, 204.

217 Ibid., p. 147.

218 Somari F. The Raven of Zurich: The Memoirs of Felix Somary. Sherman A. J., trans. New York: St. Martin's Press, 1986. P. 272 -292.

219 Ibid., p. 14.

220 Ibid., p. 281.

221 Ibid., p. 153.

222 Ibid.

223 Ibid., p. 157.

224 Ibid., p. 162.

225 Ibid., p. 166.

226 Ibid., p. 293-302.

227 New York Gerald Tribune. 6 September 1929. Бэбсону, известному как «мрачный Гас сообщества финансовых предсказателей», перестали доверять за то, что он слишком часто поднимал ложную тревогу. «Бебсон ошибался так долго, что мало кто принимал всерьез, так как он вещал из места находившегося за сотни миль от нервного центра Уолл-стрит» (Shachtman T. The Day America Crashed. New York: G. P. Putnam's, 1979. P. 99).

228 Babson R. W. Actions and Reations: An Autobiography of Roger Babson. 2nd ed. New York: Harper Collins, 1950. p. 1950. P. 267. См. также: Smith E.L. Yankee Genius: A Biography of Roger W. Babson. New York: Harper & Brothers, 1954. Pp. 262-270. Согласно Wall Street Journal (6 September 1929), Бэбсон предсказал крах фондового рынка еще 11 сентября 1926 г.

229 Harwood Е. С. "The Probable Consequences to Our Credit Structure of Continued Gold Exports". The Annalist. 23 March 1928. Резюме этой и других статей, написанных Харвудом, приведены в: Cause and Control of the Business Cycle. 5th ed. (Great Barrington, Mass.: American Institute for Economic Research, 1932/1957. P. 63-66).

230 Harwood E. C. "Speculation in Securities vs. Commodity Speculation". The Annalist. 15 February 1929.

231 Harwood Е. С. "Deterioration of the American Bank Portfolio". The Anallist. 2 August 1929.

232 Whalen R. J. The Founding Father: The Story of Joseph P. Kennedy. New York: New American Library, 1964. P. 66.

233 Ibid., p. 104, из интервью с Оскаром Хауссерманом, данном им в Бостоне 10 октября 1962 г.

234 Ibid., р. 105.

235 Продавал на срок ценные бумаги, которых нет в наличии. - Прим. перев.

236 Ibid., pp. 107, 132.

237 The New York Times. 21 October 1929. См. также: Shachtman Т. The Day America Crashed. P. 57.

238 Thomas G., Morgan-Witts M. The Day the Bubble Burst. P. 336. Разумеется, Фишер много вложил в рынок, он даже занимал деньги в банках, чтобы купить новый выпуск венчурных акций и увеличить свою долю в компании Ramington Rand, составлявших основу его портфеля. За долгий период рынка «медведей» акции Ramington упали с 28 долл. до 1 долл. Как заметил один житель Нью-Йорка: «Боже! Он же должен был знать все ответы - и наблюдал как прогорает!» (Цит. по: Fisher I. N. My Father Irving Fisher. P. 262-263).

239 Sarnoff P. Jesse Livermore, Speculator-King. Palisade Park, N. J.: Investor's Press, 1967. P. 90. Вопреки слухам, Ливермор не покончил с собой после краха фондового рынка. Он покончил самоубийством в 1940, а не в 1930 г.

240 Baruch В. М. My Own Story. New York: Henry Holt, 1957. P. 244.

241 Grant J. Bernard Baruch: The Adventures of a Wall Street Legend. New York: Simon & Schuster, 1983. P. 243 п., 223-253.

242 Ibid., р. 233-234.

243 New York Times. 21 November 1928. Цит. пo: Patterson R. Т. The Great Boom and Panic. P. 57-58.

244 Thomas D. L. The Plunger and the Peacocks. P. 194. Dun's Review & Modern Industry отражал атмосферу уверенности, царившую в деловых кругах в 1929 г.: «Не происходит ничего, что указывало бы на начало широкомасштабной рецессии» (5 октября 1929 г.).

245 Commercial and Financial Chronicle. 9 March 1929. p. 1444. Цит пo.: Patterson R. T. The Great Boom and Panic. P. 73. О решающей роли, которую Варбург сыграл в формировании политики легкого кредита и низких процентных ставок, проводимой Федеральным резервом, см.: Rothbard М. America's Great Depression. P. 117 - 120.

246 Commercial and Financial Chronicle. 9 March 1929. P. 1443.

247 Ibid. 30 March 1929. Pp. 1968-69.

248 Ibid. 26 October 1929. P. 2577.

249 Jouvenel В. de. The Art of Conjecture. P. 126.

250 Мизеса не интересовала инвестиционная деятельность. Он как-то сказал своей невесте: «Если тебе нужен состоятельный человек, не выходи за меня замуж. Зарабатывание денег меня не интересует. Я пишу о деньгах, но сам никогда не буду иметь много денег» (Mises М. von. My Years with Ludwig von Mises. P. 24).

251 Мизес. Человеческая деятельность. С. 816.

252 Mises L. von. "The Plight of Business Forecasting" // National Review, 4 April 1956. P. 18.

253 Ibid.

254 Babson R. W. Actions and Reactions. P. 267.

255 Критику «противоходного» инвестирования и других методов прогнозирования с мизесианской точки зрения см. в: Browne Н. Why the Best-Laid Investment Plans Usually Go Wrong. New York: William Morrow, 1987.

256 Neill Н. В. The Art of Contrary Thinking. 4th ed. Caldwell, Idaho: Caxton Printers, 1954/1980.

257 Mises L. von. "The Plight of Business Forecasting". P. 17.

258 Ncill H. B. The Art of Contrary Thinking. P. 98

259 Ibid. p. 44.

260 Granville J. The Warning: The Coming Great Crash in the Stock Market. New York: Freundlich Books, 1985. Pp. 304-310.

261 Batra R. The Great Depression of 1990. New York: Simon & Schuster, 1987. Батра, пессимистичный детерминист, нарушает все принципы прогно зирования - устанавливает конкретные даты, полагается на прошлые циклы для предсказания будущего (циклы, как признает Батра, не всегда повторяются) и т.д… Для того, чтобы избежать кризиса, он рекомендует, чтобы правительство установило налог на богатство и отменило произведенное Рейганом снижение предельных налоговых ставок. Действительно, такие меры вполне могут вызвать депрессию. Кстати, 19 октября 1987 г., всего через два дня после того, как эта книга была представлена на семинаре Мизеса в Нью-Йорке, действительно произошел крах фондового рынка.

262 Band R. Е. Contrary Investing. New York: McGrow Hill, 1985. P. 15.

263 Печатается по: Маэстро бума. Уроки Японии. Челябинск: Социум, 2003 (2-е изд. 2005). С. 3-11.

Content

Уильям Боннер, Эддисон Уиггин
Судный день американских финансов: мягкая депрессия XXI в.

Введение

Позолоченная эпоха

Гуру Новой эпохи

Под несчастливой звездой

Владыка полосы пропускания

Позопоченняя эпоха

Возвращение Моисея

Цифровик «понимает»

Безумцы богатеют

Течет река…

«Человек года»

Ребята из Cisco

Айкен из Старой экономики

Мечтатели и прожектеры

Ценность информации

Граффити в Интернете

Надежный совет

Притягательность толпы

2 Прогресс, способность к совершенствованию и конец истории

Кто творит историю

Мифы прогресса

Прогресс, обращенный вспять

Полет фантазии

Резня в промышленных масштабах

Исторические оптимисты

Резня в Нанкине

Слезы папаши Траппа

Успех чреват катастрофой

Война 1870 г. с Германией

Поражение - путь к успеху

Разгром 1940 г.

На круги своя…

За что боролись - на то и напоролись

Уничтожьте меня

В одной лодке

Умные деньги

От шелкового кошелька к свиному уху

Бегут, не научившись ходить

Юдоль слез

Стабильность порождает нестабильность

Порочный круг кредита

3 Джон Ло и родословная пагубной идеи

Убийство на рю Кенкампуа

Мираж Миссисипи

Благородный игрок с прошлым

Равнинные шотландцы возвращаются домой

Бумажные деньги

Улыбка фортуны

Спасение королевских финансов

Надувание пузыря

Из воздуха

Конец иллюзии

Зеркало глупости

По стопам Ло: краткая история спекулятивных маний

4 Превращение в японцев

Японцы не такие, как все

Japan Inc.

Невидимая рука

В ожидании чуда…

…И чудо свершилось

Новая раса

Кутеж мирового класса в кредит

Проедатели сбережений, должники и прочие недовольные

Крах экономического миража

Ставки растут, акции падают, а долги не возвращаются

Потерянное десятилетие

«Богатство ускользает от нас»

Дело Оноуэ

Очевидные параллели

Чем больше перемен, тем больше все остается по-старому

Отсутствие воображения

Коллективные галлюцинации

Какие еще зомби?

Фиаско центральных банков - моралите

Федеральный резерв встревожился

Замедленный, мягкий спад

5 Сказочная судьба Алана Гринспена

Прощай, золото

Гринбеки Линкольна

От декаданса к депрессии

Самая рациональная женщина в мире

Золото и экономическая свобода

Искушение Алана

Маэстро

Иррациональная эйфория

Мы верим в Гринспена

Пут-опцион Гринспена

Миф производительности

По ошибочным причинам

Мусорные облигации и плохие ставки

О пользе таинственности

В окружении пузырей

Пут-опцион Гринспена сыграл

Гринспен Максимус

Последний оплот

Эпилог

6 Эпоха толпы

Безумство толпы

Мудрость и традиция

Массовые коммуникации

За пределами Ницше

Беззастенчивый lumpen dunken

Абстракции как общеизвестное знание

Факт есть факт, но…

Ошибаются даже профессионалы

Власть толпы

Долгий медленный ход истории

Полузадушенный «капитализм»

Демократический миф

Регулируемая «свобода»

Благородная наглость

Земля свободы

Время для всех начинаний

Скорее на выход

Лебон об «общем веровании»

Американское столетие

Демократический потребительский капитализм

Придет революция

Бунт против традиции

Долгая, медленная, приятная депрессия наших дней

Коллективизированные риски

Сделка века

Нация акционеров: к добру… или к худу

7 Трудная математика демографии

Большие демографические сдвиги

Старение Запада

Молодежь и исламский фундаментализм

Заходящее солнце и влияние пожилых людей

Старики дома

Законодатели мод

Расцвет потребительского общества

«Липовый» бум

Увядающий и вырождающийся капитализм

Выше курс

Большая иллюзия

Плохие времена

Новая математика

Социальное страхование… Не вполне

Яд пенсионных фондов

Бум медицинских услуг

Дополнительные неприятности

8 Судный день: снятие Америки с кредитной иглы

В настроении

«Возьмемся за руки, друзья, и купим внедорожник!»

Чрезмерная уверенность

Опасный доллар

Это вам не прирученный, привычный спад

Долгая, медленная депрессия в Японии

Настоящее богатство и бедность

Прославление порочности

Потешные деньги

Экономический тупик

Как раз вовремя

Империя выходит из берегов

Первая панацея

Дайте войне шанс

9 Моральный риск

Школа «должного»

Триумф морального риска

Бум, пузырь… что дальше?

Печальный закат доллара

Опасности успеха

Сделка десятилетия

Как расслабиться и насладиться концом света

ПРИЛОЖЕНИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ Марк Скоузен Кто предсказал крах 1929 года?

Значение кризиса

Ирвинг Фишер и адвокаты «новой эры»

Митчел и оптимизм «новой эры»

Ошибки Кейнса

Политическая ситуация в 1929 г.

Финансовые «быки»

Диссиденты: экономисты - сторонники «здоровых денег»

Прогнозы Мизеса и Хайека

Швейцарский банкир Феликс Зомари

Бэбсон и Кассандры на Уолл-стрит

Харвуд: еще один глас вопиющего в пустыне из Новой Англии

Джо Кеннеди - одинокий волк

История Джесси Ливермора

Два лица Бернарда Баруха

Другие пессимистические прогнозы

Выводы: трудный случай для прогноза

Мизес и внутренняя противоречивость прогнозов

Алан Гринспен Золото и экономическая свобода 1966 г.

Библиография

Конец