Артур Кларк

РАМА II

1. РАМА ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Огромный, питаемый энергией ядерных взрывов импульсный радиолокатор «Экскалибур» не работал уже почти полвека. Его проектировали и сооружали в лихорадочной спешке, сопровождавшей прохождение Рамы через Солнечную систему. О вводе локатора в эксплуатацию пресса сообщила в 2132 году. Земля построила «Экскалибур», чтобы иметь возможность заранее обнаруживать новых гостей; гигантские сооружения, подобные Раме, локатор мог обнаружить среди ближайших звезд, давая Земле годы на подготовку к встрече… задолго до того как гость сумеет повлиять на земные дела.

Решение о постройке «Экскалибура» было принято еще до того, как Рама прошел перигелий. Но первый гость из космоса обогнул Солнце и вновь отправился к звездам, а целая армия ученых приступила к обработке информации, привезенной на Землю побывавшей на Раме экспедицией.

И все единодушно решили, что Раму можно считать разумным роботом, не проявившим никакого интереса к Солнечной системе и ее обитателям. Многочисленные тайны, с которыми пришлось столкнуться исследователям в официальных материалах, так и не нашли объяснения; тем не менее эксперты сумели убедить себя в том, что постигли один из основных принципов, заложенных в конструкцию Рамы. Главные системы и подсистемы, которые предстали перед взором земных исследователей внутри космического гостя, были троекратно сдублированы. Поэтому земляне решили — инопланетяне все создают «тройками», а поскольку и весь огромный космический остров можно считать машиной, общее мнение склонилось к тому, что за первым гостем последуют еще два.

Но просторы пространства оставались пустыми, и новые гости не спешили посетить Солнечную систему. Шли годы. Перед жителями Земли вставали новые, куда более насущные проблемы. И интерес к создателям Рамы, неведомым существам, задумавшим и изготовившим темно-серый цилиндр длиной в пятьдесят километров, стал слабеть по мере того как событие уходило в историю. Многие ученые все еще продолжали интересоваться Рамой, но большинство представителей человеческого рода вынуждено было обратиться к другим вопросам. В начале 2140-х годов мир охватил жестокий экономический кризис.

На обслуживание «Экскалибура» денег более не осталось. Редкие научные открытия не оправдывали огромных расходов, необходимых для обеспечения его безопасного функционирования. Громадный импульсный ядерный локатор полностью обезлюдел.

Через сорок пять лет потребовалось тридцать три месяца, чтобы вновь привести «Экскалибур» в рабочее состояние. Локатор восстанавливался в научных целях. В годы кризиса радарная техника процветала и обогатилась новыми методами интерпретации данных, существенно повысивших ценность наблюдений «Экскалибура». Но когда локатор снова обратился к далеким небесам, на Земле уже никто не ожидал появления нового Рамы.

Впервые заметив странное пятнышко на экране, руководитель смены наблюдателей на станции «Экскалибур» даже не стал информировать свое начальство. Он принял его за наведенную ошибку, затесавшуюся при обработке данных. Но пятно появлялось еще несколько раз, тогда он уделил ему больше внимания и вызвал научного руководителя «Экскалибура». Проанализировав данные, тот решил, что замечена долгопериодическая комета. Только через два месяца какой-то дипломник доказал, что этот сигнал порождается гладким телом длиной не менее сорока километров.

Так в 2197 году мир узнал, что из внешнего космоса к внутренним планетам Солнечной системы мчится второй внеземной космический аппарат. Международное космическое агентство (МКА) потратило все что имело и организовало экспедицию, которая должна была перехватить пришельца внутри орбиты Венеры к концу февраля 2200 года. Вновь человечество повернулось лицом к звездам, и глубокие философские проблемы, поднятые во время появления первого Рамы, опять привлекли к себе внимание землян. Новый гость подлетал все ближе и ближе, и обращенные к нему сенсорные устройства подтвердили, что космический аппарат подобен предшественнику, по крайней мере внешне. Рама вернулся. Человечеству снова предстояла встреча с судьбой.

2. ИСПЫТАНИЯ И ТРЕНИРОВКИ

Странное металлическое создание двигалось вверх по стене, уже вползая под козырек. Оно походило на кожистого броненосца, членистое тело которого покрывала тонкая оболочка, вздымавшаяся бугорками в середине трех секций, — там скрывалась электронная аппаратура. В двух метрах от стены висел геликоптер. Из носовой части тянулась длинная гибкая рука с захватом на конце, клешня его как раз только что сомкнулась, едва не захватив корпус странного создания.

— Черт побери, — ругнулся Янош Табори, — ну что можно сделать, пока посудина так болтается в воздухе? Операции при максимальном выдвижении руки даже в идеальных условиях трудно выполнять, — он поглядел на пилота.

— А почему нельзя было сделать так, чтобы эта фантастическая машина еще и сама точно выдерживала свое положение в пространстве?

— Сдвиньте геликоптер ближе к стене, — приказал доктор Дэвид Браун.

Хиро Яманака невозмутимо поглядел на Брауна и ввел команду с пульта управления. Перед ним вспыхнул красный экран, на котором проступили буквы: «КОМАНДА ОШИБОЧНАЯ. ДОПУСК НЕ ПРИЕМЛЕМ». Яманака ничего не сказал. Геликоптер продолжал висеть в том же месте.

— От кончиков лопастей до стенки осталось сантиметров пятьдесят, самое большее семьдесят пять, — вслух размышлял Браун. — Еще две-три минуты, и биот окажется в безопасности под навесом. Переходим на ручное управление и ловим его. Табори, на этот раз промаха не должно быть. Выполняйте.

Какое-то мгновение Хиро Яманака с сомнением глядел на лысеющего ученого, сквозь очки смотревшего на него справа. Потом пилот обернулся, набрал на пульте другую команду и перевел большой черный переключатель в левое положение. На экране мгновенно появилась надпись: «РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ. АВТОМАТИЧЕСКАЯ ЗАЩИТА ОТКЛЮЧЕНА». Яманака осторожно сдвинул геликоптер ближе к стене.

Инженер Табори был готов к действиям. Его рука уже была в сенсорной перчатке, и клешня на конце длинной искусственной руки открывалась и закрывалась. Рука вновь протянулась и захват сомкнулся вокруг членистого тела. Контуры обратной связи от перчатки дали знать Табори, что дичь поймана.

— Готово! — восторженно воскликнул он, начиная неторопливо подтягивать добычу к борту геликоптера.

Внезапный порыв ветра качнул геликоптер налево, и рука с биотом ударилась о стенку. Табори ощутил, как слабеет захват.

— Скорей выпрямляйте, — крикнул он, продолжая убирать руку.

Яманака пытался предотвратить крен аппарата и чуть опустил вниз его носовую часть. Скрежет лопастей о стенку болезненно отозвался в ушах всех троих членов экипажа.

Японец-пилот торопливо нажал на аварийную кнопку, и геликоптер вновь перешел на автоматический режим. Через долю секунды зазвенел сигнал тревоги и на пульте вспыхнул красный экран: «ОПАСНЫЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ. ВЫСОКАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ КРУШЕНИЯ. КАТАПУЛЬТИРОВАНИЕ ЭКИПАЖА». Яманака не колебался. Через какое-то мгновение он уже вылетал через открытую кабину, его парашют сразу же развернулся. Табори и Браун последовали за ним. Как только венгр-инженер извлек руку из специальной перчатки, клешня снаружи разжалась, и механический броненосец свалился вниз. Через сотню метров достигнув ровной поверхности, он разлетелся на кусочки.

Лишившийся пилота геликоптер, раскачиваясь в воздухе, опускался к равнине. И несмотря на включенный автопилот, кстати, прекрасно справившийся с управлением, он тяжело ударился о землю посадочными опорами и завалился на бок. Неподалеку от места вынужденной посадки аппарата крупный мужчина в коричневом военном мундире, украшенном галунами, выскочил из открытой кабинки лифта. Он только что спустился из центра управления и, не скрывая возбуждения, резко зашагал к ожидавшему вездеходу. Следом за ним торопилась худощавая блондинка в летном комбинезоне МКА, с обоих ее плеч свисали камеры. Это был генерал Валерий Борзов, руководитель экспедиции «Ньютон».

— Есть раненые? — спросил он у сидевшего в вездеходе электронщика экспедиции Ричарда Уэйкфилда.

— Янош сильно ударился плечом при катапультировании. Но Николь уже радировала — ни ран, ни переломов, одни только синяки.

Генерал Борзов уселся на переднее сиденье вездехода рядом с Уэйкфилдом, расположившимся за пультом управления. Блондинка — тележурналистка Франческа Сабатини — закончила съемку и направилась к задней дверце вездехода. Борзов подал ей знак рукой.

— Снимите лучше де Жарден и Табори, — проговорил он, указывая в сторону плоской равнины. — Уилсон, наверное, уже там.

Машина с Борзовым и Уэйкфилдом направилась в противоположную сторону. Примерно через четыре сотни метров они подъехали к Дэвиду Брауну, хилой личности лет пятидесяти, одетой в новый летный комбинезон. Он был занят делом — складывал парашют и убирал его в сумку. Выйдя из вездехода, Борзов подошел к американскому ученому.

— С вами все в порядке, доктор Браун? — спросил генерал, явно намереваясь поскорее покончить с формальностями.

Браун молча кивнул.

— В таком случае, — спокойным тоном продолжал генерал Борзов, — быть может, вы объясните мне, о чем думали, приказывая Яманаке перейти на ручное управление? Об этом лучше переговорить здесь, вдали от всех.

Доктор Дэвид Браун безмолвствовал.

— Или вы не видели предупреждающие транспаранты? Неужели вам даже в голову не пришло, что такой маневр не безопасен для экипажа?

Браун искоса метнул на Борзова угрюмый и злобный взгляд. Когда он наконец открыл рот, голос его подрагивал, выдавая волнение.

— Я счел целесообразным подвести геликоптер поближе к стене. Мы еще имели небольшой зазор — иначе биот можно было упустить. В конце концов, наша цель — доставить домой…

— Не нужно рассказывать мне, в чем состоит наша задача. Не забудьте, я сам помогал формулировать ее. Но я обязан снова напомнить вам, что во все времена в первую очередь надлежит обеспечивать безопасность экипажа. В особенности здесь, на тренажере… Должен сказать, что я крайне изумлен этой вашей безумной выходкой. Геликоптер поврежден, Табори травмирован, ваше счастье, что все живы.

Дэвид Браун больше не обращал внимания на генерала Борзова. Он отвернулся в сторону, закрывая прозрачную парашютную сумку. Судя по постановке плеч и ярости, с которой он исполнял это дело, было ясно — космонавт разгневан.

Борзов вернулся к вездеходу. Подождав несколько секунд, он предложил доктору Брауну довезти его до базы. Не говоря ни слова, американец отрицательно качнул головой, забросил сумку на плечи и отправился в сторону геликоптера — к подъемнику.

3. СОВЕЩАНИЕ ЭКИПАЖА

Янош Табори сидел возле конференц-зала на стуле, взятом из аудитории, при свете переносной, но мощной лампы.

— Расстояние до модели биота было предельным для механической руки, — объяснял он перед крошечной камерой, которую держала в руках Франческа Сабатини. — Я дважды пытался поймать его, и оба раза безуспешно. Тогда доктор Браун решил перевести геликоптер на ручное управление, чтобы немного приблизить его к стене…

Тут дверь в конференц-зал распахнулась, и в ней появилась приветливая рыжеволосая физиономия.

— Мы уже заждались вас, — дружелюбно проговорил генерал О'Тул. — Борзов, по-моему, уж теряет терпение.

Франческа выключила свет и опустила видеокамеру в карман летнего комбинезона.

— Ну что же, мой венгерский герой, — усмехнулась она, — отложим беседу. Всем известно, что наш вождь не любит ждать. — Она подошла к стулу и, обняв за плечи невысокого мужчину, прикоснулась к его повязке. — Мы все действительно очень рады, что все обошлось.

Симпатичный чернокожий мужчина — ему было немногим больше сорока — во время интервью старался не попадать в кадр и набирал что-то на плоском прямоугольном пульте площадью около квадратного фута. Следом за Яношем и Франческой он отправился в конференц-зал.

— Мне хотелось бы на этой неделе обратиться к новым проектным концепциям, использованным в телеуправлении рукой с помощью перчатки, — шепнул Реджи Уилсон, опускаясь рядом с Табори. — Многие читатели находят эту техническую чепуху потрясающе интересной.

— Ну наконец-то! Какое счастье, что и вы трое сочли возможным присоединиться к нам, — саркастически загудел Борзов из другой половины зала. — Я уже было решил, что для вас собрание экипажа — досадное недоразумение, отрывающее от более важных дел… конечно, куда важнее поговорить о собственных неудачах или очередную умную статейку тиснуть, — тут он указал на Реджи Уилсона, которого изобличал плоский пульт, лежавший перед ним на столе. — Знаете что, Уилсон, едва ли вы мне поверите, но в первую очередь вы — член экипажа, а потом уже журналист. Способны вы хотя бы на время отложить эту проклятую штуковину и просто послушать меня? Мне много нужно сказать, и я не хочу, чтобы это осталось в записи!

Уилсон убрал пульт, спрятав его в чемоданчик. Борзов встал и принялся ходить по комнате, разговаривая на ходу. Стол в конференц-зале был овальным — в самой широкой части около двух метров шириной. Вокруг него располагалось двенадцать рабочих мест, каждое с клавиатурой компьютера и экраном, слегка углубленным в поверхность стола, — при необходимости его можно было прикрыть полированной крышкой, сливавшейся с деревянной поверхностью стола. Как и всегда, оба других военных участника экспедиции, адмирал европейского флота Отто Хейльман — герой операции по ликвидации Каракасского кризиса, проведенной Советом Объединенных Правительств (СОП), и генерал американских ВВС Майкл Райан О'Тул сидели по обе стороны от Борзова около узкой оконечности овала. Остальные девять членов экипажа «Ньютона» обычно занимали разные места: это факт всегда беспокоил любителя внешних проявлений порядка адмирала Хейльмана и в меньшей степени — его начальника Борзова.

Временами «непрофессионалы» — те, кто не был космонавтом, — группировались у противоположного конца стола, оставляя «космическим кадетам» — так называли выпускников Космической академии — буферную зону в середине. После почти года пристального внимания прессы публика разделила экипаж «Ньютона» на три подгруппы: непрофессионалы (к ним относились двое ученых и двое журналистов), военная тройка и пятеро специалистов, которые во время полета должны были выполнять самые квалифицированные работы.

Но в этот день обе невоенные группы перемешались. Японец Сигеру Такагиси — ученый-универсал, считавшийся в мире крупнейшим знатоком всего, что касалось экспедиции на первого Раму, автор «Атласа Рамы», рекомендованного к изучению другим членам экипажа, — сидел в середине овала между советским пилотом Ириной Тургеневой и британским космонавтом, инженером-электронщиком Ричардом Уэйкфилдом. Напротив них располагались офицер службы жизнеобеспечения Николь де Жарден, смуглая, изящная, как статуэтка, женщина смешанного франко-африканского происхождения, великолепный пилот Яманака, склонный к некоторой автоматичности действий, и наделенная сногсшибательной внешностью синьора Сабатини. Оставшиеся три места на «южной» оконечности овала, обращенные к огромным картам и диаграммам Рамы на противоположной стене, занимали американский журналист Уилсон, словоохотливый Табори — космонавт из советского Будапешта и доктор Дэвид Браун. Последний казался весьма сосредоточенным и озабоченным: к началу совещания стол перед ним был уже завален бумагами.

— Просто непостижимо, — говорил Борзов, целеустремленно вышагивая вокруг стола, — как любой из вас, пусть на миг, может забыть, что является участником самой важной из экспедиций человечества. Но по итогам последних работ на тренажере должен признать, что относительно некоторых из вас у меня начинают возникать сомнения.

— Кое-кто полагает, что новый Рама будет копией предыдущего, — продолжил Борзов, — и не проявит интереса к тем ничтожным созданиям, которые явятся исследовать его. Согласен, он может иметь ту же форму и размер — это подтверждают и результаты проводившихся в последние три года локаторных измерений. Но даже если нас ожидает еще один мертвый корабль, многие тысячи лет назад построенный чужаками, предстоящее дело окажется самым важным в жизни каждого. Я считаю, что оно потребует от всех огромного напряжения сил.

Советский генерал умолк, чтобы собраться с мыслями. Янош Табори решил задать вопрос, но Борзов жестом остановил его, вновь приступив к прерванному монологу.

— Действия экипажа на последних тренировках были просто отвратительными. Некоторые из вас проявили себя выдающимися… — вы знаете кем, — кое-кто действовал так, словно не имел ни малейшего представления о том, что нам предстоит. Я убежден, иные из вас даже не читают инструкций перед тренировками. Конечно, эти бумаги подчас могут показаться скучными, но десять месяцев назад приступая к подготовке, все вы были согласны изучить методики и исполнять их требования в соответствии с интересами экспедиции. В том числе и те из вас, кто не имеет летного опыта.

Борзов остановился перед одной из больших карт на стене, в нижнем углу которой была вставка — вид на так называемый «Нью-Йорк», комплекс загадочных сооружений, обнаруженный внутри первого внеземного корабля. Высокие тонкие здания, похожие на небоскребы Манхаттана, жались друг к другу на островке посреди Цилиндрического моря, — частично этот район был картографирован во время первой встречи цивилизаций.

— Через шесть недель мы окажемся на загадочном космическом корабле и там, возможно, обнаружим подобный город. Все человечество увидит в нас своих представителей. Так что любые наши приготовления могут быть недостаточными. Никто не может заранее предвидеть, с чем нам придется столкнуться. И все плановые операции вы должны выполнять автоматически, выучить их назубок, чтобы руки давали свободу мозгу, чтобы он мог адекватно реагировать на любые условия, в которых мы можем оказаться.

Командир занял свое место во главе стола.

— Сегодняшние тренировки закончились едва ли не полной катастрофой. Мы могли разом потерять троих обученных членов экипажа и самый дорогой в истории техники геликоптер. И я хочу еще раз всем напомнить об основных целях нашей экспедиции, какими их видят Международное космическое агентство и Совет Объединенных Правительств. В первую очередь мы должны обеспечить безопасность экипажа — это главное. Вторая наша задача состоит в определении и исследовании опасности, которую может представлять Рама для Земли и ее населения. — Теперь Борзов глядел прямо на Брауна, отвечавшего командиру неподвижным, словно окаменевшим взглядом. — Только после того как будут выполнены эти основные требования, а корабль Рама будет признан безвредным, можно приступать к поимке биотов!

— Хотелось бы напомнить генералу Борзову, — немедленно звонким голосом возразил Дэвид Браун, — не все из нас согласны с тем, что цели можно слепо расставлять по ранжиру. Трудно переоценить значение биотов, интерес к ним со стороны научного сообщества Земли. Я неоднократно говорил об этом и на собраниях космонавтов, и во время моих частых выступлений в теленовостях. Вот если этот второй Рама окажется во всем подобен первому и будет полностью игнорировать наше присутствие, а мы при этом проявим нерасторопность и не сумеем захватить ни одного биота, прежде чем нам придется оставить корабль, — тогда и получится, что абсолютно уникальный шанс, вновь предоставившийся науке, принесен в жертву трусости политиканов всего мира.

Борзов собрался ответить, но доктор Браун, вскочив, возбужденно замахал руками.

— Нет, нет, выслушайте меня до конца. Сейчас вы обвиняли именно меня в проявленной сегодня некомпетентности, и я имею право возразить вам, — он взял со стола компьютерную распечатку и махнул ей перед собой. — Вот задания на сегодняшнюю тренировку, сформулированные и отпечатанные вашими инженерами. Позвольте мне, генерал, освежить вашу память на случай, если вы кое-что позабыли. К примеру, базовое условие N1: экспедиция близится к завершению, твердо установлены пассивность Рамы II и отсутствие угрозы для планеты Земля. Базовое условие N2: во время экспедиции биоты наблюдаются спорадически, но никогда в группах.

По телодвижениям остальных членов экипажа Дэвид Браун мог видеть, что выступление его пока имеет успех. Переведя дыхание, он продолжил:

— Исходя из обоих базовых условий, я решил, что в данной тренировке отрабатываются действия, когда для поимки биота останется последняя возможность, и думал только о том, какое значение для земной науки будет иметь несколько образцов этих созданий — ведь во всей истории человечества достоверный контакт с внеземными существами был только однажды, в 2130 году, когда космонавты Земли высадились на Раму. Но долгосрочный научный эффект первой встречи оказался куда меньшим, чем это было возможно. Да, мы располагаем результатами всех измерений и наблюдений первой экспедиции, в том числе и подробной информацией о вскрытии паукообразного биота, выполненном доктором Лаурой Эрнст. Но с собой на Землю космонавты привезли только один артефакт, небольшую часть биомеханического цветка, чьи физические характеристики необратимо изменились, прежде чем удалось постичь его тайны. Среди сувениров, оставшихся от первой экспедиции, нет ничего, что хотя бы отдаленно напоминало его: их пепельницы, стаканы, даже транзисторный приемник, которыми пользовался экипаж, ничего не скажут нам об уровне техники раман. И вот нам предоставлен еще один шанс.

Доктор Браун поднял глаза к овальному потолку над головой. Голос его набирал силу.

— Если нам удастся обнаружить и доставить на Землю два-три типа биотов, а также открыть секреты этих созданий, то наша экспедиция, без всякого сомнения, окажется самым значительным событием всех времен. Только постигнув основы техники раман, мы сможем осуществить истинный контакт.

Даже на лице Борзова отразилось произведенное речью Брауна впечатление. Красноречие то и дело позволяло американцу обращать поражение в победу. Советский генерал немедленно изменил тактику.

— И все же, — спокойным тоном проговорил Борзов, едва наметилась пауза в риторике Брауна, — не следует забывать, что мы имеем дело с человеческими жизнями и ничто не может оправдать нарушения правил безопасности, — он глянул через стол на других членов экипажа. — Я тоже хочу доставить биоты с Рамы на Землю — не меньше, чем все вы, — продолжил он, — но должен признаться: ничем не подкрепленное мнение, что второй аппарат будет в точности подобен первому, не выдерживает никакой критики. Какие результаты первого соприкосновения с раманами позволяют нам надеяться на отсутствие враждебности с их стороны? Мы даже не представляем себе их облик. Опасно слишком рано приступить к захвату биота.

— Так или иначе, командир, никто не может заранее знать, какая точка зрения окажется справедливой, — проговорил Ричард Уэйкфилд, сидевший за столом посредине между Борзовым и Брауном. — Но даже если мы убедимся, что этот аппарат идентичен первому, у нас нет никаких оснований делать предположения относительно того, что может случиться, если мы решимся на захват биота. Хорошо, допустим, что прав доктор Браун, и оба корабля представляют собой чрезвычайно сложные и умные роботы, созданные миллионы лет назад теперь уже исчезнувшей расой на другой оконечности Галактики. Как можно определить, какого рода программы использованы в биотах для предупреждения опасности? Что, если биоты некоторым непонятным нам образом включены в основные подсистемы корабля? Естественно, подобные механизмы должны быть запрограммированы на самооборону. Очевидно, что любые наши действия, способные показаться враждебными, могут вызвать реакцию, в корне меняющую весь характер функционирования корабля. Хочу всем напомнить — даже в систему управления автоматической посадочной ступени, разбившейся в 2012 году о поверхность этанового моря на Титане, были заложены совершенно разные стратегии действий в зависимости от того, что…

— Стоп! — с дружелюбной улыбкой перебил его Янош Табори. — Всякие тайны и секреты начального этапа исследований Солнечной системы автоматическими аппаратами не имеют отношения к сегодняшней траурной церемонии. — Он глянул на Борзова. — Шкипер, плечо болит, в пузе пусто, на душе после утреннего потрясения кошки скребут. Все эти речи прекрасны, но если они сейчас не закончатся чем-нибудь конкретным, значит наше заседание не достигло цели, и мы уже можем считать себя свободными, чтобы иметь возможность, так сказать, получше уложить чемоданы.

Адмирал Хейльман склонился вперед.

— Космонавт Табори, нашими собраниями руководит генерал Борзов. И ему решать…

Советский командир махнул рукой в сторону Хейльмана.

— Не надо, Отто. По-моему, Янош прав. Сегодня и так выпал трудный день, к тому же он последний из семнадцати весьма загруженных занятиями дней. После отдыха и разговор пойдет легче.

Борзов встал.

— Объявляем перерыв. После обеда в аэропорт пойдут автобусы. — Экипаж начал подниматься. — Во время короткого отдыха, — заметил он, подводя итоги, — пусть каждый из вас подумает, на какой стадии подготовки находится. У нас осталось только две недели работы на имитаторах тренировочного центра — скоро новогодние праздники. Сразу после них начнется интенсивная подготовка к запуску. И следующая серия тренировок станет последним шансом все поправить. Я надеюсь, что каждый из вас возвратится полностью подготовленным к дальнейшей работе, глубоко пересмотрев свое представление о целях экспедиции.

4. ВЕЛИКИЙ ХАОС

Вторжение первого корабля раман в сердцевину Солнечной системы в начале 2130 года отразилось на всей истории рода человеческого. Когда капитан Нортон вернулся со своим экипажем после встречи с Рамой I, повседневная жизнь землян не претерпела никаких изменений. Но теперь было ясно, что во Вселенной существует — или существовал — разум, намного превосходящий возможности человека, заставляющий переосмыслить самое место человечества во Вселенной. Теперь человечество знало: порожденные великими звездными катаклизмами в другой части небес неведомые химические соединения, усложняясь, породили жизнь и сознание — пусть и за другое время. Кто же они, эти рамане? Зачем создавали огромный и сложный космический аппарат… чтобы просто пропылить по разбитым дорогам нашего звездного захолустья и умчаться восвояси? Так что в беседах и пересудах, как и в публичных выступлениях, рамане занимали первое место в течение многих месяцев.

Одни терпеливо, другие с нетерпением принялись ожидать появления во Вселенной новых признаков существования раман и прождали… чуть более года. Радиотелескопы на всех длинах волн глядели вслед удалявшемуся кораблю — не удастся ли уловить нечто новенькое. Ничего не было обнаружено. Тихо было в небесах, и рамане отправились в обратный путь столь же быстро и необъяснимо, как и появились.

«Экскалибур» тогда уже действовал, но, когда начальные исследования неба ничего нового не принесли, отношение человечества к первому контакту с Рамой заметно переменилось. Встреча с ним как-то вдруг сделалась историческим событием, случившимся и завершенным. Тон газетных и журнальных статей, еще недавно начинавшихся с фраз вроде «…когда рамане вернутся…» сменился на «…если когда-нибудь нам удастся вновь повстречаться с таинственными существами, построившими огромный корабль, обнаруженный в 2130 году…» И событие, еще недавно казавшееся угрозой для всей планеты, враждебное и чуждое для грядущих судеб людей, быстро превратилось в исторический курьез. Можно было вновь позабыть о фундаментальных вопросах, связанных с ожидаемым возвращением раман или же с грядущей участью человеческой расы во Вселенной, населенной разумными существами. Человечество вновь расслабилось — ненадолго. А потом забилось в таком припадке нарциссизма, перед которым все прежние стадии самолюбования рода людского показались невинными шалостями.

Прилив безграничной инициативы в глобальном масштабе понять было несложно. После встречи с Рамой I нечто существенное произошло с человеческой психикой. Еще недавно гордое человечество видело себя величественным и одиноким… еще бы — единственный настоящий ум во Вселенной. Человек сам сумеет обеспечить будущность своих потомков до самых отдаленных времен… Это представление положено в основу едва ли не каждого жизнеспособного философского течения. Существуют рамане или существовали — независимо от времени глагола философская мысль приходила к одному выводу — факт их бытия меняет все. Человечество не оригинально, быть может, ничем не выделяется среди прочих. Конечно, прошло немало времени, прежде чем преобладавшая ранее антропоцентрическая точка зрения вдребезги была разбита доказательством существования Других. Поэтому нетрудно понять, почему тогда многие люди вдруг обратились к самоудовлетворению. Так советовали поступать литераторы прежних времен… Например, едва не пять столетий назад Роберт Херрик уверял девиц не терять времени понапрасну… стихотворение начиналось со слов: «Кто ценит свежесть нежных роз, тот рвет их на рассвете…» [1] Ничем не сдерживаемый взрыв неоправданного потребления и жадности в глобальном масштабе продлился почти два года. Лихорадочное желание всех и каждого попользоваться всем, что только способен изобрести человеческий ум, тяжким бременем легло на ослабевшую экономическую инфраструктуру, которая и так уже сдала к началу 2130 года, когда Рама ворвался во внутренние области Солнечной системы. В 2130-е и 2131-е годы грозящий срыв был предотвращен объединенными усилиями правительств и финансовых организаций, хотя главные причины экономических трудностей остались, конечно, без внимания. С наступлением 2132 года начался новый подъем, мир разом вступил в период быстрого роста. Объем производимой продукции увеличивался, биржи процветали, и доверие потребителей вместе со степенью занятости достигло рекордной отметки. Наступил период беспрецедентного процветания, на короткое время уровень жизни почти всего человечества резко повысился.

К концу 2133 года кое-кому из самых опытных знатоков человеческой истории стало понятно, что «Раманский бум» грозит землянам бедой. Над блаженным урчанием толп, целыми миллионами пополнявших благополучные средний и высший классы, возвысились тревожные выкрики, сулившие грядущую экономическую катастрофу. Требований немедленно сбалансировать бюджеты и сократить кредиты на всех экономических уровнях не слышал никто. Напротив, усердствующие правительства отдавали массам все больше и больше власти, попадавшей в руки тех, кто успел забыть слова «подожди», «потише» и «нет».

Спад не общемировом рынке начался в январе 2134 года, немедленно послышались предупреждения о приближающемся кризисе. Но большинству людей, населявших Землю и горсточку ее колоний в Солнечной системе, возможность грядущего краха казалась немыслимой. В конце концов, в мировой экономике прирост наблюдался уже девять лет, причем в последние годы со скоростью, не имевшей прецедента в последние два столетия. Государственные лидеры уверяли, что сумели наконец обнаружить механизмы, противодействующие спадам в циклах капиталистического производства. И человечество верило им — до мая 2134 года.

Уже в первые три месяца нового года уровень производства начал снижаться, сперва понемногу, потом довольно резко. Впрочем, многие из сохранивших суеверный трепет перед кометами, властвовавший над человечеством уже не менее двух тысяч лет, немедленно связали этот спад с новым возвращением кометы Галлея. Начиная с марта она сделалась куда более яркой, чем того ожидали ученые. Шли недели, ученые всего мира с пылом спорили, стараясь понять, почему яркость кометы не соответствует их предсказаниям. В конце марта она проскочила перигелий и к середине апреля появилась на вечернем небе с хвостом на полнебосвода.

Земные же дела определял в основном начинающийся экономический кризис. Первого мая 2134 года три самых крупных международных банка объявили себя неплатежеспособными из-за недостаточности вкладов. Через два дня паника уже охватила весь мир. Свыше миллиона домашних терминалов обслуживали перемещение индивидуальных вложений. Нагрузка на глобальную систему связи достигла невероятного уровня. Обслуживающие ее машины работали за пределами мощности и проектных требований. Следуя очередности поступлений, данные опаздывали сперва на минуты, потом на часы, что еще более усиливало панику.

К концу недели во всей неразберихе прояснились две вещи: во-первых, половина ценных бумаг в мире потеряла всякую стоимость, а во-вторых, многие крупные и малые вкладчики в полной мере израсходовали свои средства и остались практически без единого пенни. Из памяти машин, отслеживавших банковские счета, с которых автоматически снимались деньги для покрытия непредвиденных расходов, понеслись сигналы тревоги… едва не в двадцати процентах домов всего мира!

На деле же все обстояло еще хуже. Только малая доля перечислений могла пробиться к компьютерам: объем информации, передаваемой всем мыслимым адресатам, превышал любые заранее предусмотренные уровни. Выражаясь языком электронщиков, глобальная финансовая система «зависла». Так что миллионы и миллионы не столь значимых отправлений откладывались информационной сетью, пропускавшей без помех только важнейшие сообщения.

В общем, все задержки и запаздывание информации привели к тому, что суммы, значившиеся на банковских счетах, были неверными… часами, даже днями вкладчики не могли учесть возрастающие потери. И когда разом поняли это, немедленно и единодушно кинулись тратить все, что оставалось еще на счетах, прежде чем компьютеры успеют произвести пересчеты. К тому времени правительства и финансовые учреждения сумели полностью осознать, что происходит, попытались пресечь бурную деятельность, но опоздали. Потрясенная в своих основах, система рухнула. Причины случившегося удалось установить, сверяя и сопоставляя дублирующие контрольные файлы, хранившиеся примерно в сотне разбросанных по всему миру мест.

Около трех недель электронная система финансового управления, ведающая всеми перемещениями денег, оставалась полностью недоступной. Никто не знал, сколько денег у него осталось. Наличность давно уже считалась ненужной, разве только у какого-нибудь эксцентрика или коллекционера могло хватить в доме денег, чтобы накупить провизии на неделю. Люди начали выменивать необходимое. Дружеские связи и знакомства помогли многим выжить. Но это было только начало болезни. Всякий раз, когда Международная контрольная организация, следившая за действием глобальной финансовой системы, объявляла о ее включении и молила людей прибегать к услугам терминалов лишь «в случае крайней необходимости», на ее просьбы никто не обращал внимания, и запросы заполняли систему потоком, вновь рушившим ее собственной тяжестью.

Через пару недель ученые мира пришли к общему мнению относительно причин усиления яркости кометы Галлея. Но лишь спустя четыре месяца люди смогли вновь положиться на информацию, предоставляемую глобальной системой связи. Долгий хаос обошелся обществу в неизмеримую сумму. И когда электронные машины возобновили нормальную экономическую деятельность, финансовый мир уже начал валиться в пропасть, дна которой он не мог достичь и через двенадцать лет. Только через пятьдесят лет общий объем производства планеты вернулся к уровню, достигнутому перед крахом 2134 года.

5. ПОСЛЕ КРАХА

Все сходятся на одном: Великий хаос глубочайшим образом изменил все стороны жизни земной цивилизации. Катализатором относительно быстрого коллапса существовавшей доселе инфраструктуры послужил крах рыночной системы, разрушившей все мировые финансы. Однако одни эти события не могли повергнуть мир в такую продолжительную депрессию. Но действие всех властей после краха вполне заслуживало названия «комедии ошибок», если бы в результате их экономических головотяпств человечество не потеряло столько жизней. Бездарные политические вожди сперва отрицали крах, игнорировали даже само наличие экономических трудностей, а потом одновременно разразились последовательным рядом недальновидных и некомпетентных мер, после чего им оставалось только заламывать руки на публике, тогда как кризис ширился и углублялся. К этому времени многое — связь, торговля, перевозки, в том числе и космические, поддержание мира и стабильности денежного обращения, обмен информацией и защита окружающей среды, если ограничиться самыми важными пунктами, — производилось на международной, порой и межпланетной, основе, учитывая космические колонии, и большая часть соглашений, на которых базировалась деятельность межпланетных институтов, содержала пункты, позволявшие отдельным нациям после небольшого срока оставить организацию, если ее деятельность начинала противоречить интересам страны. Короче, каждая нация из участвовавших в международной организации обладала правом в одностороннем порядке покинуть ее в случае недовольства действиями остальных участников.

Годы, непосредственно предшествовавшие появлению первого Рамы в начале 2130 года, были временем экстраординарной стабильности и процветания. После того как мир оправился от последствий катастрофического столкновения с кометой — это случилось в Италии близ Падуи в 2077 году, — целых полстолетия длилась стадия умеренного роста. За исключением нескольких относительно краткосрочных и не слишком серьезных экономических спадов, все это время условия жизни во многих странах медленно улучшались. Временами случались местные войны и гражданские беспорядки… чаще в слаборазвитых странах, но совместными усилиями глобальные миротворческие силы непреклонно сдерживали их, не позволяя слишком разбушеваться страстям. Правда, серьезных кризисов, способных послужить настоящим испытанием новых наднациональных механизмов, не происходило.

Однако после завершения полета к Раме I начались быстрые преобразования основных правительственных аппаратов. Во-первых, спешные траты на «Экскалибур» и прочие связанные с Рамой крупные проекты отвлекли средства от уже начатых программ. Во-вторых, начиная с 2132 года громкие и постоянные требования урезать налоги, предоставить больше средств личности как таковой еще более затруднили финансирование. К концу 2133 большинство новых международных организаций растеряли свой персонал, а вместе с ним и эффективность. Так что крах общемирового рынка произошел уже в среде усомнившихся в нем — население потеряло веру в эффективность всей сети международных организаций. Финансовый хаос продолжался, и отдельным странам становилось все проще прекратить выплату взносов тем самым глобальным фондам и организациям, что были способны справиться с несчастьем, правильно применив имеющиеся средства. В первую очередь причиной этому послужила близорукость политических деятелей.

Ужасы Великого хаоса отражены в тысячах исторических текстов. В первые два года на финансовом небе ракетами взрывались обанкротившиеся частные фирмы и корпорации; безработица отодвигала финансовые трудности на второй план — число бездомных и голодающих все увеличивалось. К зиме 2136–2137 годов в общественных парках больших городов возникли городки из лачуг и палаток, муниципалитеты в отчаянии изыскивали средства, чтобы обеспечить их минимумом удобств. Принятые меры должны были уменьшить предположительно временные трудности, обусловленные появлением орд безработных и голодных личностей. Но экономика не собиралась поправляться, жалкие палаточные городки не исчезали. Напротив, они стали как бы городской достопримечательностью, раковые опухоли постепенно превратились в самостоятельные миры, а занятия и интересы их населения были существенно иными, чем в городах, помогавших изгоям. Время шло, и палаточные лагеря сделались очагами отчаяния, бурлящими словно котлы в сердце породивших их городов, вечно грозившими взрывом разнести в клочья то самое, что делало еще возможным их собственное существование. Но пусть и в тревогах, под дамокловым мечом городской анархии, мир проскрипел небывало жестокую зиму 2137–2138 годов, более или менее сохранив основу ткани современной цивилизации.

В начале 2138 года в Италии происходили удивительные события. Вершились они вокруг Микеля Балатрези, еще юного новициата францисканского ордена, который позднее прославился во всем мире под именем св. Микеля Сиенского. В личности св. Микеля, временно приостановившего распад общества, ярко слились гениальность, высокая духовная одаренность, политическое искусство, дар полиглота-оратора, наделенного несомненной харизмой, безошибочно знавшего время и цели. Он как-то вдруг появился на мировой арене в Тоскане, словно бы вынырнул из ниоткуда с вдохновенной религиозной проповедью, успокаивая умы и умиротворяя сердца перепуганных, лишившихся гражданских прав жителей мира. Число его последователей стремительно возрастало, не считаясь с границами стран. Непреклонно требуя от властей обращаться к коллективному способу решения всех проблем, возникающих перед человечеством, он сделался потенциальной угрозой почти для всех мировых политиков. Когда в июне 2138 года он принял мученическую кончину при жутких обстоятельствах, отягчающих вину его губителей, исчезла последняя искра надежды, дарованная человечеству. Цивилизованный мир, который уже многие месяцы удерживала от распада одна только надежда, буквально раскололся.

Последующие четыре года (2138–2142) несли горе живущим. Бесконечной была их литания о бедствиях рода человеческого. Голод, болезни и беззакония бушевали повсюду. Мелкие войны и пустяковые революции трудно было и пересчитать. Полный развал всех институтов современной цивилизации превратил в невероятную фантасмагорию жизнь всех людей, кроме привилегированной горстки, укрывавшейся в комфортабельных и надежных убежищах. Все пошло навыворот, воцарился хаос. Попытки выбраться из него, предпринимавшиеся добропорядочными гражданами, не удавались, поскольку предлагаемые ими решения носили локальный характер, в то время как проблемы человечества имели глобальный масштаб.

Великий хаос простер свою лапу и в космос, к колониям человечества, и разом положил конец славной эре в истории исследований пространства. Экономические невзгоды терзали планету-мать, и разбросанные по Солнечной системе ее колонии, не способные существовать без постоянных денежных вливаний, поддержки оборудованием и кадрами, быстро превратились в заброшенных падчериц Земли. Половина жителей всех колоний возвратилась на Землю в 2140 году; условия жизни на планетах Солнечной системы ухудшились настолько, что, хотя на родной планете приходилось заново привыкать к земному тяготению и повсеместной жуткой бедности, жители колоний предпочитали подобные трудности почти верной гибели, ожидавшей их дома. Процессы иммиграции усилились к 2141 и 2142 годам, когда в колониях начались поломки искусственных экосистем, вызванные катастрофической нехваткой запасных частей для целой армии роботов, поддерживавших жизнь в новых поселениях.

Так что в 2143 году только на Марсе и Луне оставалось по горсточке твердокаменных колонистов. Сообщение между Землей и колониями сделалось неравномерным и хаотичным. Денег не хватало даже на регулярные радиопереговоры с ними. Организация Объединенных Планет прекратила свое существование еще два года назад. Исчез всечеловеческий форум, открытый для проблем рода людского. Совет Объединенных Правительств будет создан только через пять лет. И две умирающие колонии отчаянно и тщетно сопротивлялись подступающей смерти.

В следующем, 2144 году был совершен последний известный пилотируемый космический полет той поры — спасательный рейс, предпринятый экипажем во главе с мексиканкой Бенитой Гарсиа. На чуть ли не самодельном аппарате, собранном из всякого старья, мисс Гарсия вместе с экипажем из троих мужчин сумела подняться на геосинхронную орбиту, к неисправному лайнеру «Джеймс Мартин» — последнему еще работоспособному межпланетному кораблю, — и спасти двадцать четыре человека из сотни детей и женщин, отправленных с Марса. С тех пор любой историк космических перелетов считает спасение пассажиров с борта «Джеймса Мартина» вехой, отмечающей окончание эры. Шесть месяцев спустя были оставлены и обе последние еще живые тогда колонии; почти сорок лет ни один землянин не поднимался на орбиту.

К 2145 году всеми силами сопротивлявшийся мир вновь осознал значимость международных организаций, сочтенных ненужными еще в начале Великого хаоса. Талантливейшие представители рода человеческого, обдумав политическую ситуацию добродетельного начала столетия, начали понимать, что сколько-нибудь цивилизованную жизнь можно будет восстановить лишь коллективными усилиями международных организаций. Совместные титанические усилия на первых порах привели к весьма умеренному успеху, вновь вселившему оптимизм в людские сердца. Начинался процесс обновления. Медленно, очень медленно элементы человеческой цивилизации возвращались на свои прежние места.

Прошло еще два года, и признаки выздоровления наконец показала и экономическая статистика. К 2147 году общемировой валовый продукт сократился до 7 % уровня шестилетней давности. Безработица в развитых странах достигала 35 %. В странах, не столь передовых или вовсе неразвитых, безработные и трудящиеся с частичной занятостью составляли подчас до 90 % населения. По оценкам лишь в жутком 2142 году, когда сильнейшая засуха принесла в тропические районы мира прежние заболевания, от голода скончалось не менее сотни миллионов людей. Астрономическая смертность, вызванная множеством причин, и исчезающе малая рождаемость привели к тому, что за десятилетие, завершающееся 2150 годом, население Земли сократилось на один миллиард.

Великий хаос навсегда оставил глубокий след на психике переживших его. Шли годы. Дети, рожденные уже после хаоса, взрослели, рядом с родителями, осторожными к фобии. В 2160-х и даже 2170-х годах молодежи вольностей не позволяли. Жуткий отпечаток, оставленный хаосом на юных годах старшего поколения, не рубцевался, заставлял взрослых настаивать на родительской строгости в воспитании. Они твердо знали: жизнь — это не прогулка в парке с аттракционами. Скорее напротив — дело смертельно опасное, и только твердые идеалы, власть над собой и настойчивость в продвижении к достойной цели могут подарить успех.

Итак, к 2170-м годам в обществе воцарился дух, далекий от laissez-faire [2] пятидесятилетней давности. Многие из старинных и стабильных общественных институтов, например национальное государство как таковое, римско-католическая церковь и Британская монархия, пережили ренессанс за время полувекового междуцарствия. Их процветание было обусловлено проявленной приспособляемостью — именно они и сумели сразу возглавить перестройку, последовавшую за Великим хаосом.

К концу 2170-х, когда видимость стабильности вновь посетила планету, возродился интерес и к космосу. Воссозданное Международное космическое агентство — один из многочисленных административных придатков Совета Объединенных Правительств — отправило в космос новое поколение наблюдательных спутников и спутников связи. Поначалу к деятельности за пределами атмосферы правительства относились с большой осторожностью, и годовой бюджет МКА был весьма невелик. Активность в космосе проявляли только развитые страны. Но после первых успешных пилотируемых полетов на 2190-е годы запланировали уже целый ряд космических мероприятий. Чтобы укомплектовать экипажи кораблей обученными специалистами, в 2188 году открыли новую Космическую академию, и через четыре года из нее вышли первые выпускники.

До 2196 года, в течение двадцати лет, предшествовавших открытию второго корабля раман, на Земле наблюдался устойчивый невысокий, но вполне предсказуемый рост. С точки зрения технологии, в том году человечество никуда не сдвинулось с уровня, достигнутого семьдесят лет назад, перед первой встречей с внеземной цивилизацией. К моменту второго визита гостей извне опыт космических перелетов оказался в значительной мере утерян; впрочем, в кое-каких жизненно важных отраслях, скажем в медицине и обработке информации, в последнем десятилетии XXII века человеческое общество обнаружило явное превосходство над достижениями родителей в 2130 году. Прошлый и нынешний корабли раман летели к дому схожих, но все-таки неодинаковых цивилизаций, и самое главное: поколения, жившие в 2196 году, особенно те, кто постарше, — а они-то и определяли политику, — пережили и помнили самые болезненные годы Великого хаоса. Они прекрасно знали, что такое страх. И его могучая сила определила намерения тех, кто организовывал экспедицию человечества на Раму II.

6. LA SIGNORA САБАТИНИ

— Итак, вы как раз работали над докторской диссертацией по физике в SMU [3], когда ваш муж сделал свое нашумевшее предсказание вспышки сверхновой 2191 года?

Элейн Браун сидела в большом и мягком кресле в собственной гостиной. Облаченная в абсолютно не женственный строгий коричневый костюм и блузку с высоким стоячим воротничком, она выглядела скованной и озабоченной, как будто не могла дождаться окончания интервью.

— Шел уже второй год аспирантуры, Дэвид был моим руководителем, — осторожно проговорила она, вопросительно поглядывая на мужа. Тот был в другой половине комнаты, за камерами. — Дэвид очень внимательно относился к своим выпускникам. Все знали об этом. Выбирая SMU для диссертационной работы, я это учитывала.

Франческа Сабатини выглядела великолепно. Длинные светлые волосы свободно ниспадали на плечи. Дорогую шелковую блузку украшал просто королевской синевы бант, завязанный вокруг шеи. Брюки были того же цвета, что и бант. Она сидела в кресле рядом с Элейн. Между ними на невысоком столике стояли две чашки кофе.

— Доктор Браун, кажется, уже был тогда женат? Я хочу сказать, когда он стал вашим руководителем.

Элейн заметно покраснела, не успев дослушать вопрос Франчески. Итальянка по-прежнему невинно улыбалась, словно бы в ее словах не было никакого подвоха. Миссис Браун помедлила, вздохнула и неуверенным голосом начала.

— Да-да, помнится, во время нашего знакомства он был еще официально женат, но развод оформили прежде, чем я завершила диссертацию. — Тут она вновь умолкла и лицо ее просветлело. — Он тогда подарил мне обручальное кольцо — сразу как только я закончила работу.

Франческа Сабатини пристально разглядывала предмет своего интервью. «После этих слов я могла бы разделать тебя под орех, — быстро пронеслось в ее голове. — И всего какой-нибудь парой вопросов. Но это не в моих интересах».

— Хорошо, заканчиваем, — проговорила она. — Дайте еще общий план, и можно убирать оборудование в автобус.

Старший оператор подошел к роботокамере N1, запрограммированной на показ Франчески крупным планом, ввел три команды с миниатюрного пульта, расположенного сбоку на корпусе камеры. Тем временем — Элейн поднялась со своего места — камера N2 на треногой опоре автоматически поползла назад, на ходу втягивая линзы объектива. Второй оператор махнул миссис Браун, чтобы она оставалась на месте, пока он отключит вторую камеру.

Режиссер быстро набрал команды автоматического управления, чтобы воспроизвести пять последних минут интервью. Изображения, заснятые всеми камерами, одновременно появились на экране; в центре его находилось изображение журналистки и Элейн, по бокам крупные планы обеих женщин. Франческа была истинным мастером своего дела. После беглого просмотра она сразу поняла, что весь материал для этого отрывка своего выступления у нее есть. Вот вам Элейн, жена доктора Дэвида Брауна… молода, интеллигентна, честна и открыта, отнюдь не наслаждается обращенным к ней всеобщим вниманием. Все это и запечатлела видеолента.

Пока Франческа вместе со своими помощниками согласовывала все детали дальнейших действий и договаривалась, чтобы аннотированное интервью занесли ей к утру до отлета, прямо в отель Далласского транспортного комплекса, Элейн Браун вернулась в гостиную, следуя за обычным роботом-сервировщиком, нагруженным двумя сортами сыра, несколькими бутылками вина и массой бокалов. Франческа успела заметить, как на мгновение нахмурился Дэвид Браун, когда Элейн объявила о начале маленькой вечеринки по поводу окончания интервью. Все обступили робота и вино. Дэвид извинился и вышел из гостиной в длинный коридор, соединявший расположенные в тыльной части дома спальни с гостиными, находившимися спереди. Франческа последовала за ним.

— Извини, Дэвид, — проговорила она. Тот, не скрывая нетерпения, обернулся. — Не забывай, что у нас с тобой остались кое-какие неоконченные дела. Я обещала дать ответ Шмидту и Хагенесту, как только вернусь в Европу. Им не терпится приступить к делу.

— Я не забыл. Просто хотел убедиться, что твой дружок Реджи закончил интервьюировать моих детей, — он вздохнул. — Подчас так тоскуешь по прежней неизвестности!

Франческа подошла поближе к нему.

— Не верю тебе ни на йоту, — она не сводила с него глаз. — Я знаю, почему ты сегодня нервничаешь: не можешь проконтролировать, что скажут нам с Реджи твои дети и жена. А для тебя ведь нет ничего важнее, чем руководить всеми.

Доктор Браун уже начал было отвечать, но тут по коридору от дальней спальни донесся визг: «Мамуля!». Через какую-то секунду мальчишка шести или семи лет промчался мимо Дэвида и Франчески, аккуратно угодив в объятия матери, как раз показавшейся в выходящей в коридор двери. От удара вино выплеснулось из бокала Элейн, она автоматически слизнула капли с пальцев, продолжая утешать сына:

— Что случилось, Джастин? — спросила она.

— Этот черный дядя сломал мою собачку, — взвизгивал Джастин между рыданиями. — Он ударил по кнопке, и теперь она не включается.

Малыш показывал вдоль коридора. К ним приближался Реджи Уилсон вместе с худенькой девочкой — подростком, высокой и очень серьезной.

— Папа, — начала девочка, глазами требуя помощи у Дэвида Брауна. — Мы с мистером Уилсоном говорили о моей коллекции булавок и шпилек, как вдруг прикатил этот проклятый пес-робот и укусил его в ногу. А сперва еще написал ему на ботинки. Это Джастин запрограммировал его на такие проказы.

— Врет она, — завопил мальчишка, забыв про рыдания. — Она просто не любит Уолли и никогда его не любила.

Одной рукой Элейн Браун обнимала за плечи зашедшегося в крике сына, другой удерживала ножку бокала. Сцена явно не производила на нее особого впечатления, хотя на лице мужа заметно было явное недовольство. Проглотив разом остатки вина, она поставила бокал на оказавшуюся под рукой полку с книгами.

— Ну-ну, Джастин, — проговорила она, озираясь уже с некоторым смущением. — Успокойся и скажи маме, что случилось.

— Этот гадкий дядя не любит меня. И я его тоже. Уолли понял это и начал кусаться, он всегда меня защищает.

Тогда возмутилась и девочка, Анжела.

— Я чувствовала, что непременно случится что-нибудь подобное. Когда мистер Уилсон стал разговаривать со мной, Джастин все входил в мою комнату, перебивал нас, носил мистеру Уилсону свои игрушки, разные трофеи и даже одежду. Мистеру Уилсону пришлось наконец прикрикнуть. И тут Уолли словно взбесился, и мистеру Уилсону пришлось обороняться.

— Она лжет, мама. Она лгунья. Скажи ей, чтобы прекратила…

Доктор Дэвид Браун сердитым тоном перебил его и, заглушая весь шум, громко крикнул:

— Элейн! Убери… этого… отсюда. — И, повернувшись к дочери, пока жена вытаскивала упиравшегося мальчишку, проговорил, уже не сдерживая ярости. — Анжела, я же велел тебе не драться сегодня с Джастином, что бы он ни натворил.

Девочка так и отшатнулась. Глаза ее налились слезами. Она начала что-то говорить, но Реджи Уилсон загородил ее от отца.

— Прошу прощения, доктор Браун, — вмешался он, — но Анжела ни в чем не виновата. Ее рассказ в общем точен. Она…

— Послушайте, Уилсон, — резко ответил Браун, — если вы не против, позвольте мне самому управиться с собственными детьми. — Он умолк на мгновение, чтобы успокоиться. — Мне ужасно неловко за этот скандал, — продолжил он негромко, — но все будет улажено за пару минут. — Он взглянул на дочь неласково и холодно. — Возвращайся в свою комнату. Я поговорю с тобой позже. Позвони матери и скажи ей: я хочу, чтобы она забрала тебя перед обедом.

Франческа Сабатини с нескрываемым интересом наблюдала за развитием всей сцены. Она подметила раздражение Дэвида Брауна, неуверенность Элейн. «Великолепно, — подумала Франческа. — Все складывается лучше, чем можно было ожидать. Он не будет сопротивляться».

Обтекаемый серебристый поезд несся по сельским краям Северного Техаса со скоростью двух с половиной сотен километров в час. За какие-то минуты пути огни Далласского транспортного комплекса (ДТК) замаячили на горизонте. ДТК раскинулся широко — почти на двадцать пять квадратных километров. Это был сразу и аэропорт, и железнодорожный вокзал, и небольшой город. Построенный в 2185 году, чтобы облегчить пересадку с дальних авиационных рейсов на поезда скоростной железной дороги, он, как и другие транспортные центры мира, быстро превратился в город. Более тысячи человек, по большей части работавших в ДТК и не желавших жить далеко от места работы, населяли апартаменты, кольцом охватывавшие транспортный центр к югу от главного вокзала. Сам же вокзал располагал четырьмя большими отелями, семнадцатью ресторанами и более чем сотней различных магазинов, в том числе шикарными — модные товары от Донателли.

— Тогда мне было девятнадцать, — говорил Франческе молодой человек, пока поезд подкатывал к станции, — я рос под родительской опекой. И за те десять недель узнал из вашего сериала о любви и сексе больше, чем за всю прежнюю жизнь. Хочу поблагодарить вас за эту программу.

Франческа грациозно внимала комплиментам. Она привыкла к тому, что ее узнают повсюду. Когда поезд остановился и Франческа оказалась на перроне, она прощально улыбнулась молодому человеку. Реджи Уилсон предложил ей поднести камеру до народовоза, что должен был довезти их до отеля.

— А тебе это никогда не мешает? — поинтересовался он. Франческа вопросительно глянула. — Ну все это внимание, вся эта известность? — добавил он, поясняя.

— Нет, — отвечала она, — конечно, нет. — Она улыбнулась самой себе. «Шесть месяцев мы близки, а он все не понимает меня. Как же поглощен собой Реджи, что даже представить не может, насколько честолюбивыми бывают женщины».

— Я знал, что оба твоих сериала чрезвычайно популярны, — говорил Реджи, — еще до нашего знакомства на тренировках. Но я даже вообразить себе не мог, что нельзя будет заскочить в ресторан или еще куда, чтобы тут же не нарваться на очередного из твоих почитателей.

Народовоз оставил вокзал, повернул к торговому центру. Реджи продолжал болтать. Неподалеку от путей на другой стороне площади возле театра клубилась небольшая толпа. Афиша снаружи гласила, что дают американскую пьесу «В любую погоду» драматурга Линци Олсена.

— А ты ее видела? — всуе тарахтел Реджи. — Я посмотрел фильм, когда он только вышел лет пять назад, — ответа ее он не ждал. — С участием Хелен Каудилл и Джереми Темпла. Еще прежде чем пьеса сделалась известной по-настоящему. Странная такая история об одной паре, которой пришлось разделить комнату в гостинице во время метели в Чикаго. Оба — семейные люди. Познакомились и тут же влюбились, только поведав друг другу о неисполнившихся надеждах. Жутковато даже, на мой взгляд.

Франческа не слушала. Только что на остановке в торговом центре перед ними сел юноша, напомнивший ей кузена Роберто. Смуглый, черноволосый, с тонкими чертами лица. «Когда же я в последний раз видела Роберто, — гадала она про себя. — Года три прошло, должно быть. Там, в Позитано, он был с женой Марией». Франческа вздохнула, припоминая прежние дни. Она еще помнила себя девчонкой, со смехом носившейся по улицам Орвието. Тогда ей было лет девять или десять, невинное неиспорченное дитя. Роберто было четырнадцать. Они играли в футбол на piazza [4] перед Il Duomo [5].

Ей нравилось дразнить кузена — такого мягкого, такого невозмутимого. Роберто… только-то и хорошего было в детстве, что ты, Роберто.

Народовоз остановился перед гостиницей. Реджи глядел на нее остановившимся взглядом. Интуитивно Франческа поняла: он только что спросил ее о чем-то.

— Ну как? — услышала она его голос, пока спускалась на землю.

— Извини, дорогой. Я опять задремала среди белого дня. Что ты сказал?

— Не знал, что я настолько скучен, — без тени улыбки отвечал Реджи. И подчеркнуто повернулся, чтобы убедиться в том, что она слушает. — Так где же мы отобедаем? Я бы предпочел китайский ресторан, может быть каджанский [6].

Перспектива обедать с Реджи в данный момент Франческу не вдохновляла.

— Я очень устала сегодня. Пожалуй, лучше поем в комнате, а потом еще немного поработаю. — Обиду на его лице нетрудно было предвидеть. Привстав на цыпочки, она легонько поцеловала его в губы. — Кстати, можешь зайти в мою комнату около десяти — выпьем на ночь.

Оказавшись в своем номере, Франческа первым делом включила компьютер и проверила, нет ли каких вестей. Писем оказалось четыре. В меню на экране значился отправитель, время получения, длительность послания и степень его срочности. Разработка системы срочностных приоритетов (ССП) явилась нововведением «Интернэшнл коммуникейшнс Инк», одной из трех уцелевших коммуникационных компаний, распустившихся пышным цветом после массовых слияний в середине столетия. Пользователь ССП по утрам определял программу работ на день и назначал степень важности сообщений, которыми можно прерывать его дела. На сегодня Франческа задала приоритет первой степени — острой необходимости; послание с этим грифом передали бы прямо на терминал в доме Дэвида Брауна. Интервью с Дэвидом и его семьей следовало завершить за один день, и она не желала никаких помех.

Одно трехминутное сообщение было второй категории — от Карло Бьянки. Хмурясь, Франческа набрала на клавиатуре нужные коды и включила видеомонитор. На экране появился приятной наружности итальянец средних лет в лыжном костюме, сидевший на кушетке, позади которой в очаге пылали дрова. Buon giorno, cara [7], приветствовал он ее. Коротко охватив движением видеокамеры гостиную его новой виллы в Кортина-д'Ампеццо, синьор Бьянки приступил прямо к делу. Почему она отказывается появиться в рекламе его летней спортивной одежды? Его компания и так предлагает за это немыслимые деньги, обещает даже перестроить рекламную политику с упором на космос. Рекламные ролики начнут показывать лишь после завершения экспедиции «Ньютон», поэтому конфликт с МКА просто невозможен. Хорошо, да, хорошо, соглашался Карло; в прошлом у них бывали кое-какие расхождения — так ведь это было много лет назад. Ответа он ждал через неделю.

«Черт бы побрал тебя, Карло», — размышляла Франческа, удивляясь глубине собственной неприязни. Во всем мире лишь несколько человек могли вывести Франческу из себя, одним из них и был Карло Бьянки. Набрав несколько команд, она записала послание в Лондон своему агенту Дарреллу Боумену: «Привет, Даррелл. Это Франческа, я говорю из Далласа. Передай этому хорьку Бьянки, что его рекламой я не стану мараться и за десять миллионов марок. Кстати, поскольку сейчас его основным конкурентом является Донателли, можешь встретиться с кем-нибудь из руководителей их рекламы, например с Габриелью, — я познакомилась с ней когда-то в Милане, — и намекни, что я охотно сделаю что-нибудь для них сразу после завершения экспедиции. В мае или апреле. — Она на мгновение примолкла. — Все. Завтра вечером буду в Риме. Передай привет Хетер».

Самое длинное послание Франческа получила от своего мужа Альберто. Этому высокому седеющему адвокату уже перевалило за шестьдесят. Альберто возглавлял Итальянское отделение германской фирмы «Шмидт и Хагенест», информационного конгломерата, владевшего, кроме всего прочего, более чем одной третью газет и журналов Европы, а также всеми основными телекомпаниями Германии и Италии. На экране Альберто, одетый в роскошный черный костюм, попивал бренди в самом сердце их дома. Тон был теплый и дружеский, но скорее отцовский. Он сказал Франческе, что ее длинное интервью с адмиралом Отто Хейльманом прошло по всем телеэкранам Европы, и, как всегда, ему понравились все ее комментарии и вопросы; правда, получилось, что Отто выглядит эгоманом. «Неудивительно, — думала Франческа, слушая слова мужа, — адмирал и есть отпетый эгоист. Но иногда может быть полезен… мне».

Альберто передал ей добрые вести о ком-то из его детей (у Франчески оказалось трое приемных деток, и все были старше нее), а напоследок сообщил, что скучает и ждет назавтра домой. «Я тоже скучаю без тебя, — размышляла Франческа, прежде чем браться за ответ. — Жить с тобой так уютно. Ты даешь мне и свободу, и безопасность».

Четыре часа спустя Франческа стояла на балконе и курила сигарету под прохладным небом декабрьского Техаса. Она туго запахнулась в толстый халат. Такие выдавались всем гостям отеля. «Ну это не Калифорния, — думала она, затягиваясь поглубже. — Во всяком случае, в Техасе курить можно… хотя бы на балконах. А эти ханжи-калифорнийцы, того гляди, введут уголовную ответственность за курение, если только сумеют».

Франческа подошла к ограде балкона, чтобы лучше видеть сверхзвуковой лайнер, с запада заходивший на посадку в аэропорт. Ей представилось, что она уже в самолете: завтра пора домой — в Рим. Она подумала, что неторопливо спускающийся самолет наверняка прилетел из Токио, сделавшегося подлинной экономической столицей мира еще перед Великим хаосом. Мгновенно сраженная недостатком сырья в тощие годы середины столетия, промышленность Японии вновь зацвела, едва мир вернулся к свободному рынку. Франческа поглядела на посадочное поле, затем на звездное небо над головой. Вновь затянулась, провожая взглядом тающий завиток дыма.

«Итак, Франческа, — размышляла она, — близится твой истинный шанс. Тебя ждет бессмертие… Ну по крайней мере пока не забудут всех членов экипажа „Ньютона“. Тут мысль ее обратилась к экспедиции и мгновенно соорудила несколько вариантов воображаемого обличья невероятных созданий, способных построить пару гигантских космических кораблей и направить их в Солнечную систему. Потом — быстро вернулась к реальному миру, к контрактам, которые Дэвид Браун подписал как раз перед тем, как Франческа оставила его дом. „Теперь мы партнеры, высокочтимый доктор Браун. Завершается первая часть моего плана. Если я не ошиблась, в ваших глазах сегодня мерцал огонек интереса“. Закончив обсуждение контрактов и получив нужные подписи, Франческа простилась с Дэвидом небрежным поцелуем. Тогда они оставались вдвоем в его кабинете. Она уловила в ответном его поцелуе удвоенный пыл.

Докуренную сигарету Франческа ткнула в пепельницу и вернулась в своей номер. Приоткрыв дверь, она услышала храп. Огромная постель была в беспорядке, поперек ее на спине покоился обнаженный Реджи Уилсон, возмущая своим мерным храпом тишину номера. „Друг ты мой, — безмолвно усмехнулась она, — и для жизни, и для любви ты оснащен великолепно. Но ни то, ни другое нельзя назвать атлетическим состязанием. И ты стал бы куда интереснее, проявись в тебе нечто утонченное, даже просто капля изящества“.

7. ПРОГРАММА ПУБЛИЧНЫХ ВЫСТУПЛЕНИЙ

В предутренних сумерках высоко над болотами парил одинокий орел. Дуновение морского ветра понесло его вдоль берега океана на север. Далеко внизу, под крыльями птицы, сменяли друг друга светло-бурые и белые пески побережья, островки, устья рек, бухточки уходили к западному горизонту, однообразие лугов и болот нарушал только комплекс разбросанных зданий, соединенных мощеными дорогами. Семьдесят пять лет назад космодром Кеннеди считался просто одним из дюжины вокзалов Земли, где путешественники могли пересесть прямо со скоростного поезда или аэроплана на челнок-шаттл, поднимавший их на одну из низкоорбитальных космических станций. Но Великий хаос оставил от процветавшего космодрома лишь обглоданные кости, разбросанные на равнине как напоминание о расцвете ушедшей культуры. Его порталы и соединительные переходы на долгие годы были предоставлены траве, водоплавающей птице, аллигаторам и всяческим насекомым Центральной Флориды.

В 2160-х годах после двадцати лет полного бездействия космодром начал постепенно возвращаться к жизни. Первым ожил аэропорт, а потом возродился и транспортный центр, обслуживавший Атлантическое побережье Флориды. Когда к середине 2170-х годов речь зашла о возобновлении космических полетов, вполне естественно было вспомнить про пусковые площадки космодрома Кеннеди. И к декабрю 2199 года более половины прежних его сооружений вновь стали обслуживать медленно крепнущее сообщение между Землей и космосом.

Из окна своего временного кабинета Валерий Борзов следил за великолепным орлом, плавно скользившим к гнезду на одном из редких высоких деревьев, разбросанных среди корпусов. Борзов любил птиц. Их полет завораживал его еще с детских лет, проведенных в Китае. Генерал Борзов частенько видел один и тот же сон — как блаженствует в небе далекой планеты, между стаями невиданных пернатых созданий. Он до сих пор помнил, как спрашивал у отца, обнаружила ли экспедиция на первого Раму летающие биоты, и как был разочарован его ответом.

Услыхав рев мотора большого автомобиля, генерал Борзов выглянул в обращенное на юг окно. Прямо напротив из ворот нового испытательного цеха выползал двигательный блок на громадной платформе со множеством осей, один из тех двух, что послужат двум кораблям экспедиции „Ньютон“. После ремонта его пришлось вернуть на отладку из-за неполадок в ионной системе. Сегодня блок погрузят в грузовой шаттл, который доставит его к месту сборки на „Низкоорбитальную станцию-2“, где блок пристыкуют к хвостовой части корабля… к Рождеству можно будет начать комплексные испытания всех его систем. Оба космических корабля экспедиции проходили сейчас отладочные испытания на этой станции. Космонавты же с помощью сдублированного оборудования проводили тренировки на „Низкоорбитальной станции-3“. На летные системы они будут допущены только за неделю до полета.

Перед южной стороной здания затормозил электробус, из которого появилась горстка людей. Среди пассажиров оказалась блондинка в полосатой желто-черной блузке с длинными рукавами и черных шелковых брюках. С непринужденной грацией она сразу же направилась ко входу в здание. Даже издали генерал Борзов не мог сдержать восхищения. Удивляться не приходилось — до того как стать тележурналисткой, Франческа преуспевала в качестве фотомодели. Что же ей нужно, подумал он, почему она так настаивала на личной встрече сегодня, пораньше — перед медицинским обследованием.

Минуту спустя она уже появилась в дверях его кабинета.

— Доброе утро, синьора Сабатини, — поздоровался он.

— Зачем такие формальности, генерал? — отвечала она со смехом. — Из всего экипажа лишь вы и оба японца до сих пор отказываетесь звать меня Франческой, — она заметила, что Борзов как-то странно глядит на нее, и перевела взгляд на одежду — вдруг что-то не так. — В чем дело? — после недолгих колебаний спросила она.

— А… должно быть, это блузка виновата, — вздрогнув, ответил Борзов. — В какой-то момент мне почудилось, что передо мной тигр, уже готовый наброситься на меня, словно на беззаботную антилопу или газель. Старею, должно быть. Или воображение фокусничает. — Он пригласил Франческу сесть.

— Кое-кто из моих знакомых уже говорил мне, что я похожа на кошку. Но на тигрицу… — Франческа уселась в кресло рядом со столом и кокетливо мяукнула. — Я всего лишь безобидная киса.

— Не верю и не поверю, — усмехнулся Борзов. — Вас, Франческа, можно описывать целой кучей прилагательных. Но уж „безобидная“ среди них не значится. — Тон его сразу сделался деловым. — Чем я могу вам помочь? Вы говорили, что хотите обсудить нечто важное и безотлагательное.

Франческа извлекла большой лист бумаги из своего мягкого портфеля и вручила его генералу.

— Вот программа пресс-службы проекта. Я только вчера согласовала ее с отделом информации и телевещательными компаниями. Прошу вас учесть, что из подробных интервью со всеми космонавтами состоялось только пять. На этот месяц было намечено еще четыре. Но когда вы добавили три дня упражнений на тренажере, то вычеркнули время, выделенное на интервью с Уэйкфилдом и Тургеневой.

На миг она умолкла, чтобы проверить, слушает ли генерал.

— На следующей неделе в воскресенье мы еще можем перехватить Такагиси, О'Тулов можно будет проинтервьюировать в сочельник. Но Ирина и Ричард дружно утверждают, что у них для этого нет времени. Кроме того, напомню о старой проблеме — и вы, и Николь не включены в расписание…

— Значит, вы назначили мне встречу в 7:30 только для того, чтобы обсудить ваши журналистские проблемы, — прервал ее Борзов, тоном давая понять свое скептическое отношение к ним.

— И эти тоже, — невозмутимо отвечала Франческа, не обращая внимания на кислый тон. — Опросы свидетельствуют, что из всех участников экспедиции, — проговорила она, — публика испытывает наибольший интерес к вам, Николь де Жарден и Дэвиду Брауну. Но пока я не могу уговорить вас назначить мне дату своего интервью, а мадам де Жарден заявляет, что вообще не собирается давать его. Телекомпании недовольны. До начала экспедиции я могу не успеть познакомить публику со всеми членами экипажа. Мне нужна ваша помощь.

Франческа поглядела на генерала Борзова.

— Прошу вас отложить эти дополнительные тренировки, назначить мне дату интервью и поговорить о том же с Николь.

Генерал хмурился. Требования Франчески рассердили и раздосадовали его. Он уже собирался заявить, что интервью членов экипажа с представителями прессы не принадлежат к числу первостепенных задач экспедиции, но что-то остановило его. Шестое чувство и долгий опыт общения с людьми советовали не торопиться, говорили — всего, что кроется за словами Франчески, он еще не услышал. Генерал переменил тему разговора.

— Кстати, должен вам сказать, что начинаю испытывать растущее беспокойство по поводу этой роскошной новогодней вечеринки, которую задумали для нас ваши друзья из итальянского бизнеса и правительства. Я помню, в начале нашей подготовки мы согласились участвовать всей группой в этом социальном мероприятии. Но я представления не имел, что оно будет объявлено вечеринкой столетия — так, кажется, было написано в одном из американских журналов. Вы же знаете всю эту публику, нельзя ли как-то отыграть в обратную сторону?

— Гала-вечер — это еще один пункт в моей повестке дня, — отвечала Франческа, осторожно не замечая вопроса. — Здесь мне тоже нужна ваша поддержка. Четверо космонавтов „Ньютона“ объявили, что не собираются присутствовать на ней, и еще двое или трое сомневаются в том, что сумеют присутствовать. А ведь в марте все были согласны. Такагиси и Яманака желают отметить праздник в Японии в семейном кругу, а Ричард Уэйкфилд решил вдруг поплавать с аквалангом в море у Каймановых островов. И эта француженка тоже — просто говорит, что не собирается быть, не давая никаких объяснений.

Борзов не сумел подавить смешка.

— Что же это у вас такие трудности с Николь де Жарден? Мне-то казалось, что женщина с женщиной всегда договорится.

— Она полностью не согласна с ролью прессы в нашей экспедиции. И уже несколько раз говорила мне об этом. Она очень упряма в том, что касается ее личных дел. — Франческа пожала плечами. — Но публика от нее без ума. Мало того, что она врач, лингвист и олимпийская чемпионка, так еще и дочь известного писателя и мать четырнадцатилетней девочки… хотя ни дня не была замужем…

Валерий Борзов глядел на часы.

— Только для информации, — заметил он. — Сколько еще пунктов значится в вашей повестке дня, так вы ее называете? Мы должны быть в аудитории через десять минут, — и он улыбнулся Франческе. — Я ощущаю потребность напомнить вам, что мадам де Жарден изменила свое мнение и согласилась, чтобы вы снимали сегодняшнее совещание.

Франческа несколько секунд разглядывала генерала Борзова. „Ну теперь, кажется, готов, — подумала она. — И если я не ошиблась в нем, поймет моментально“. Достав из портфеля небольшой кубик, она положила его на стол.

Командир экспедиции „Ньютон“ казался озадаченным. Взял кубик в руки.

— Эту штуку продал нам один независимый журналист, — серьезным тоном проговорила Франческа, — он уверял, что других копий не существует.

Она подождала, пока Борзов вставлял кубик в настольный компьютер. Уже начало увиденного заставило генерала побледнеть. Пятнадцать секунд не мигая, он следил за дикими речами своей дочери, Наташи.

— Я бы хотела, чтобы этот материал избежал внимания прессы, — мягко добавила Франческа.

— И какой же длины запись? — невозмутимым тоном поинтересовался генерал Борзов.

— Чуть меньше получаса, — ответила она, — всю видела только я.

Генерал Борзов вздохнул. Этой самой минуты жена его Петра опасалась с той поры, как стало известно, что он объявлен командиром „Ньютона“. Директор клиники в Свердловске уверял его, что не пропустит к дочери ни одного репортера. И вот перед ним видеозапись тридцатиминутного интервью с ней. Петра была бы сражена.

Он поглядел в окно, пытаясь представить себе возможные последствия, если публике станет известно, что у его дочери острая шизофрения. Меня ждет легкий скандал, заключил он, но экспедиции ничего серьезного не угрожает… Генерал Борзов посмотрел на Франческу. Сделки он ненавидел. И далеко не был уверен, что не сама Франческа устроила это интервью с Наташей. Тем не менее…

Борзов расслабился и заставил себя улыбнуться.

— Должно быть, мне следовало бы поблагодарить вас, впрочем, почему-то это мне кажется неуместным, — он ненадолго умолк. — Предполагаю, что вы рассчитываете на благодарность.

„Пока неплохо“, — подумала Франческа. Пока — она знала это — лучше было молчать.

— Хорошо, — проговорил генерал после затянувшегося молчания. — Дополнительные тренировки мы отменим. Тем более, что остальные тоже возражают, — он покрутил кубик с записью в руках. — Мы с Петрой постараемся прибыть в Рим пораньше — однажды вы это предлагали — специально для вашего интервью. Завтра я напомню всем космонавтам о новогодней вечеринке и скажу, что все должны на ней присутствовать. Но ни я, ни кто-то другой не в силах обязать Николь де Жарден говорить с вами о чем-нибудь, кроме работы. — Он резко поднялся. — Ну а теперь время отправляться на биометрию.

Франческа, привстав, чмокнула его в щеку.

— Благодарю вас, Валерий.

8. БИОМЕТРИЯ

Когда Франческа и генерал Борзов вошли в зал, медицинский инструктаж уже начался. Присутствовали и другие космонавты, а также двадцать пять или тридцать ученых и инженеров, участвовавших в подготовке экспедиции. Четыре газетных репортера и телеоператоры довершали компанию. Перед небольшой аудиторией, как всегда, в облегающем летном комбинезоне стояла Николь де Жарден с лазерной указкой в руках. Рядом с ней находился высокий японец в синем костюме. Он внимательно выслушивал вопросы от аудитории. Николь прервала его, чтобы обратиться к новоприбывшим.

— Сумимасен, Хакамацу-сан [8]. Позвольте мне представить нашего командира, генерала Валерия Борзова из Советского Союза, а также итальянскую журналистку Франческу Сабатини.

Она обернулась к опоздавшим.

— Добрий утра, — произнесла Николь, глядя на генерала и ограничившись быстрым кивком в сторону Франчески в знак приветствия. — Перед нами достопочтенный доктор Тосиро Хакамацу, он проектировал и разрабатывал биометрическую систему, которую мы будем использовать в полете, в том числе и крошечные зонды, что будут введены в наши тела.

Генерал Борзов протянул руку.

— Рад видеть вас, Хакамацу-сан. Мадам де Жарден очень живо известила нас о вашей выдающейся работе.

— Благодарю вас, — отвечал японец, пожимая руку Борзову и кланяясь. — Для меня это честь — принимать участие в подготовке вашей экспедиции.

Франческа и генерал Борзов заняли два свободных места в первых рядах аудитории, и мероприятие началось уже в официальном порядке. Николь направила свою указку в сторону пульта сбоку небольшого помоста, и перед аудиторией возникло полное голографическое изображение сердечно-сосудистой системы мужчины, где вены были обозначены синим цветом, а артерии — красным. Крошечные белые стрелки внутри обозначали направление течения крови и его скорость.

— Отдел систем жизнеобеспечения МКА на прошлой неделе одобрил новые зонды Хакамацу. Они будут следить за нашим здоровьем, — говорила Николь. — МКА медлило до последней минуты, чтобы можно было правильно интерпретировать результаты испытаний на надежность — эти зонды испытывались в широком диапазоне запредельных ситуаций. Но даже в таких условиях организмы испытуемых не обнаружили никаких признаков отторжения. Нам повезло, что мы сможем воспользоваться этой системой: и мне, офицеру службы жизнеобеспечения, и вам самим. Во время экспедиции вам не придется подвергаться обычному инъекционному сканированию, как это делалось прежде. Новые зонды вводятся только один раз, самое большее два, за время стодневного перелета. Их не требуется заменять другими.

— А проблемы долгосрочного отторжения не исследовались? — вопрос одного из медиков нарушил ход мыслей Николь.

— Подробности я расскажу вам сегодня вечером, — ответила она. — А пока хочу упомянуть только, что, поскольку процесс отторжения определяется четырьмя-пятью ключевыми параметрами, в том числе кислотностью, зонды покрыты химикатами, адаптирующимися к среде в месте имплантации. Другими словами, когда зонд прибывает к месту назначения, он, не нарушая тканей, анализирует биохимическую обстановку, после чего выделяет тонкое покрытие, совместимое с ней, и таким образом избегает отторжения. Но я забежала вперед, — Николь повернулась лицом к схеме кровообращения в человеческом организме. — Все пробы будут введены через левую руку, зонды сами собой, повинуясь заложенной в них программе, разойдутся по тридцати двум позициям в теле. Там они погрузятся в ткани организма.

Пока она говорила, внутренности голографической модели ожили, и собравшиеся могли увидеть, как тридцать два мигающих огонька из левой руки поплыли по сосудам в глубь тела. Четыре зонда отправились в мозг, еще три — в сердце, четыре — в главные железы эндокринной системы, а оставшиеся — в самые разнообразные места и органы: от глаз до пальцев на руках и ногах.

Каждый зонд содержит набор микроскопических датчиков, измеряющих разнообразные параметры жизнедеятельности организма, а также элементарную систему обработки данных, накапливающую и передающую записанную информацию после получения команды от сканера. На практике я рассчитываю сканировать вас каждый день и собирать всю накопленную информацию, но встроенные запоминающие устройства позволяют зондам в случае необходимости накапливать информацию за четыре дня. — Николь умолкла и поглядела на аудиторию. — Есть еще вопросы? — спросила она.

— Да, — ответил Ричард Уэйкфилд из первого ряда. — Я понимаю, каким образом эта система накапливает триллионы битов информации. А как обрабатываются или считываются данные, позволяющие вам делать вывод о том, что наблюдаются какие-то сбои?

— Ричард, вы проницательны до невозможности, — улыбнулась Николь, — это и будет темой моих дальнейших пояснений, — она подняла в руке тонкий плоский предмет с клавиатурой на нем. — Перед вами стандартный программируемый сканер, позволяющий снимать записанную информацию самым различным образом. Можно запросить полностью все записи с любого канала или со всех сразу, можно установить заранее, что передается лишь критическая информация…

Заметив растерянность на некоторых лицах, Николь остановилась.

— Наверное, будет лучше, если я вернусь назад и повторю эту часть. Все измерения, произведенные каждым датчиком, укладываются в определенный ожидаемый диапазон значений, конечно, он изменяется от личности к личности… еще более широким спектром значений определяются допустимые уровни. Если результаты данного измерения только слегка выходят за пределы допустимых значений, они записываются в предупреждающий файл, помеченный идентификатором тревоги. И я имею возможность с помощью этого сканера считывать лишь критические значения параметров. Если кто-нибудь из космонавтов чувствует себя хорошо, я могу ограничиться проверкой — производился ли ввод информации в предупреждающий файл.

— Но если результаты измерений выходят за пределы допуска, — вставил свое слово Янош Табори, — тогда случается вот что. В зонде включается аварийный передатчик и гудит во всю… бипп, бипп… так что врач подпрыгивает с испугу. Я сам слышал. Было такое во время короткого опыта… оказалось, он был с запредельными параметрами. Я чуть не умер со страху. — Янош был вторым офицером жизнеобеспечения экспедиции. Ответом ему был общий смех. Изображенный им крошка Янош, испугавшийся комариного писка, действительно оказался комичным.

— Ни одна система не работает сама по себе, — продолжила Николь, — наши датчики будут работать правильно только в том случае, если заданы значения параметров, определяющие опасный и потенциально опасный интервалы. Вам, конечно, понятно, что датчики следует должным образом калибровать. Мы очень тщательно изучили все ваши медицинские характеристики и ввели начальные значения параметров на мониторы. Теперь важно получить реальные результаты, выданные настоящими зондами, находящимися в ваших телах. Их установка и является целью сегодняшнего обследования. Сейчас мы введем эти зонды всему экипажу и начнем контролировать состояние вашего организма в течение четырех оставшихся генеральных репетиций, начинающихся со вторника. Если потребуется, перед запуском скорректируем пороговые значения.

Откровенно говоря, ни одному из космонавтов не хотелось иметь в своем теле целый набор крошечных медицинских станций. Все успели привыкнуть к обычным зондам, помещаемым в тело, чтобы получить определенные сведения, например, о количестве бляшек холестерина, перекрывающих артерии. Но такие зонды всегда были временными. Перспектива же постоянного электронного вторжения в организм вселяла по меньшей мере известные опасения. И генерал Майкл О'Тул задал те два вопроса, что более всего беспокоили экипаж.

— Николь, — начал он в своей откровенной манере, — не могли бы вы пояснить нам, чем обеспечивается правильное размещение зондов? И второй вопрос, более важный, на мой взгляд: что произойдет, если один из них откажет?

— Конечно, Майкл, — приветливо отозвалась она. — Помните, эти штуки будут находиться и внутри моего организма, поэтому те же вопросы интересны мне самой.

Николь де Жарден было за тридцать. Медная блестящая кожа, темные миндалевидные глаза, роскошная грива цвета воронова крыла. Несомненную уверенность в себе, источаемую этой женщиной, несложно было даже принять за надменность.

— Сегодня мы оставим клинику лишь после того, как убедимся, что все датчики очутились в нужных местах. Основываясь на самых последних сведениях, можно не сомневаться, что у одного-двух из нас какой-нибудь датчик непременно окажется не там, где надо. Но это нетрудно обнаружить с помощью лабораторного оборудования и в случае необходимости датчик переведут в соответствующее место. Ну а что касается неисправностей, здесь имеется несколько уровней защиты. Во-первых, каждый зонд автоматически проверяет зарядку собственных батарей двадцать раз в день. Любой неисправный блок сразу же отключается программой управления зондом. Во-вторых, дважды в сутки проводится исчерпывающее испытание функционирования всех подсистем зонда. Отказ при таких испытаниях в числе прочих причин приводит к химическому саморастворению зонда, продукты его растворения нетоксичны и поглощаются телом. Можете не сомневаться: все возможные варианты неисправностей уже были исследованы экспериментально в этом году.

Закончив вводную часть, Николь стоя обратилась к коллегам:

— Есть вопросы? — и, немного поколебавшись, проговорила. — Тогда мне требуется доброволец. Кто первый подойдет сюда к роботу-медсестре для введения проб? Весь причитающийся мне комплект введен и опробован еще на прошлой неделе. Кто будет следующим?

Франческа немедленно поднялась.

— Хорошо, начинаем с la bella signora [9] Сабатини, — отозвалась Николь. Она махнула телеоператорам. — Переведите камеры на контрольный экран. Когда эти электронные жучки начнут разбегаться по всем сосудам, картинка будет — залюбуешься.

9. МЕРЦАТЕЛЬНАЯ АРИТМИЯ

За иллюминаторами стемнело, и Николь едва различала внизу сибирские снега. Тайга и зима проплывали под ней… в пятидесяти тысячах футов. Сверхзвуковой самолет начинал замедлять свой полет, принимая курс на юг — к Владивостоку и Японским островам. Николь зевнула. После трехчасового сна трудно будет провести на ногах целый день. В Японию они прибывают утром, в десять часов, но дома в Бовуа, в долине Луары неподалеку от Тура, дочь ее, Женевьева, будет спать и спать, и только через четыре часа будильник поднимет ее в семь утра.

В спинке кресла перед глазами Николь включился видеомонитор, напоминая, что до приземления в транспортном центре Кансай осталось всего пятнадцать минут. Очаровательная молодая японка напомнила желающим, что следует поторопиться с заказами гостиниц и транспорта. Николь включила систему связи, встроенную в ее кресло, — вперед выдвинулась тонкая прямоугольная панель с небольшой клавиатурой и маленьким дисплеем. Меньше чем за минуту она оплатила проезд в Киото и троллейбус до отеля. Деньги снимались с универсальной кредитной карточки, для этого ей нужно было только точно назвать свой код — девичье имя матери, Анави Тиассо. Когда она закончила, из одного торца пульта выдвинулся небольшой листок бумаги с напечатанным текстом — номерами поезда и троллейбуса, временем прибытия и отбытия. В отеле она окажется в 11:14 по японскому времени.

Пока самолет заходил на посадку, Николь обдумывала причины, вдруг побудившие ее отправиться за треть пути вокруг света. Всего лишь двадцать четыре часа назад она собиралась провести сегодняшний день дома и после бумажной работы заняться языком с Женевьевой. Начинались праздничные каникулы, и, если не брать во внимание дурацкую вечеринку в Риме в последний день года, Николь могла считать себя свободной до 8 января, когда ей следовало явиться на „Низкоорбитальную станцию-3“. Но прошлым утром, сидя дома в своем кабинете, она, как всегда, просматривала результаты биометрии, полученные во время последней серии испытаний, и обнаружила кое-что любопытное. Она проверяла давление и параметры сердцебиений у Ричарда Уэйкфилда во время изменения тяготения и установила ничем не объяснимое, на ее взгляд, резкое увеличение частоты пульса. Для сравнения Николь решила воспользоваться параметрами кровообращения доктора Такагиси, учитывая, что они с Ричардом были заняты одним и тем же делом.

Но обнаруженное в записях сердечной деятельности Такагиси удивило ее куда больше. Диастолическое расширение сердца профессора из Японии выявило едва ли не патологические аномалии. Но зонд не выдавал предупреждений. Что случилось? Неужели система Хакамацу способна давать сбои?

После часа упорной работы обнаружились новые странности. Во время последних тренировок перебои в сердце Такагиси начинались дважды. Нарушения имели спорадический и нерегулярный характер. Слишком долгая диастола, свидетельствующая о неправильной работе клапана при заполнении сердца кровью, наблюдалась иногда с интервалом в тридцать восемь часов. Но четыре раза ей встретились отклонения, все-таки указывающие на определенные нарушения функций.

Однако Николь смутили не перебои, а то обстоятельство, что система датчиков за все это время ни разу не выдала сигнала тревоги при наличии явных нарушений функции сердца. Пришлось внимательно пролистать всю медицинскую карточку Такагиси, в особенности ее кардиологический раздел. В бумагах японца сведений о подобных аномалиях не значилось, оставалось предполагать ошибку измерений, не связанную с чисто медицинскими проблемами.

„Значит, если бы система работала как положено, рассуждала она, появление долгой диастолы мгновенно бы вывело сигнал за допустимые рамки, тогда включился бы сигнал тревоги. Но этого не было. Ни в первый раз, ни в последующие. Неужели произошел множественный отказ? Если так, то почему датчики по-прежнему продолжают выдерживать ежедневные проверки?“

Сперва Николь хотела позвонить кому-нибудь из своих ассистентов по службе жизнеобеспечения, чтобы обсудить с ними обнаруженную аномалию, но, поскольку в МКА праздновали Новый год, решила позвонить прямо в Японию доктору Хакамацу. Результаты разговора обескуражили ее. Он без обиняков заявил ей, что наблюдаемый феномен имеет место в организме пациента и никакая комбинация неисправностей в зонде не могла бы выдать столь странные результаты.

— Но почему же ничего не записано в предупреждающий файл? — спросила она у японского инженера-электронщика.

— Потому что не были превышены ожидаемые значения, — отвечал он уверенным тоном. — По каким-то причинам датчики именно этого космонавта были установлены на чрезмерно широкий допустимый диапазон. Вы изучали его историю болезни?

Но когда Николь упомянула, что необъяснимые данные получены зондами, расположенными в теле его соотечественника, космонавта-исследователя Такагиси, обычно сдержанный инженер буквально закричал в трубку:

— Отлично, — выпалил он. — Немедленно все выясню: отыщу доктора Такагиси в Университете Киото и извещу вас о том, что узнаю.

Часа через три на видеоэкране Николь появилась унылая физиономия доктора Сигеру Такагиси.

— Мадам де Жарден, — начал он крайне вежливо, — мне известно, что вы разговаривали с моим коллегой Хакамацу-сан о результатах моих биометрических измерений во время последних тренировок. Не объясните ли вы в порядке любезности еще один раз, что там обнаружилось?

Николь немедленно все высказала своему коллеге, ничего не скрывая, однако заметила, что считает источником ошибки неисправность датчика.

За объяснениями Николь последовало долгое молчание. Наконец японский ученый заговорил вновь, теперь явно встревоженным тоном:

— Хакамацу-сан только что посетил меня в Университете Киото и проверил установленные в моем теле датчики. Он подтвердил, что неисправностей не обнаружено. — Такагиси умолк, погрузившись в себя. — Мне бы хотелось попросить вас еще об одной любезности. Это для меня исключительно важно. Не могли бы вы безотлагательно посетить меня в Японии? Я бы хотел переговорить с вами лично и объяснить некоторые причины обнаруженной вами аритмии.

Николь не могла не видеть честных и открытых глаз Такагиси. Взгляд его явно молил о помощи. И ничего более не уточняя, она согласилась. Место на ночной рейс из Парижа в Осаку было зарезервировано уже через несколько минут.

— В ходе великой войны с Америкой нас не бомбили ни разу, — говорил Такагиси, широким движением руки показывая на город внизу, — он почти не пострадал во время беспорядков 2141 года. Сознаюсь, в данном случае мое мнение окажется несомненно предвзятым, но для меня Киото — самый прекрасный город на свете.

— Многие из моих соотечественников такого же мнения о Париже, — отвечала Николь, кутаясь в пальто. Было прохладно и сыро. Казалось, вот-вот пойдет снег. Она все ждала, когда ее коллега обратится непосредственно к делу. Не затем же летела она за пять тысяч миль, чтобы посмотреть город, хотя храм Киомицу, укрывшийся среди деревьев на вершине холма, действительно представлял великолепное зрелище — с этим спорить не приходилось.

— Выпьем чаю, — пригласил ее Такагиси. Он подвел Николь к одному из чайных домиков, окружавших снаружи буддийский храм. „Ну, — сказала себе Николь, пряча зевок, — сейчас он мне все и выложит“. Такагиси встречал ее в гостинице, он предложил ей перекусить и вздремнуть. А потом к трем часам заехал за ней и повез прямо к храму.

Он разлил крепкий японский чай по чашкам, дождался пока Николь пригубит. Горячая жидкость грела рот, терпкий вкус даже показался приятным.

— Мадам, — начал Такагиси, — без сомнения, вы удивляетесь, почему я просил вас с такой срочностью отправиться в Японию. Видите ли… — говорил он медленно, но веско. — Всю жизнь я мечтал о прилете нового Рамы. И во время учебы в университете, и в течение долгих лет исследовательской работы я грезил одним — о прилете раман. И мартовским утром 2197 года, когда Аластер Мур позвонил мне, чтобы сообщить, что на последних изображениях, полученных „Экскалибуром“, виден новый внеземной гость, я едва не зарыдал от счастья. Когда я выяснил, что МКА пошлет на космический корабль экспедицию, то сразу решил — буду участвовать в ней.

Японский ученый пригубил из чашки, поглядел налево — за аккуратно постриженные зеленые деревья на обступившие город склоны.

— Когда я был мальчиком, — продолжал он, тщательно подобранные слова его английской речи были едва слышны, — я взбирался… ясными ночами я поднимался на эти холмы и глядел на небо, разыскивая взглядом звезду, что могла бы породить разум, создавший ни с чем не сравнимую гигантскую машину. Однажды мы поднялись сюда с отцом и, обнявшись, в ночном холодке глядели на небо, а он рассказывал мне о том, что творилось в его деревне, когда подлетал первый Рама за двенадцать лет до моего рождения. В ту ночь я поверил, — он повернулся к Николь, и она заметила истинную страстность в его глазах, — и все еще продолжаю верить, что для визита из космоса были причины… не мог так просто прилететь этот огромный корабль. Надеясь отыскать ключ, я изучил все материалы первой экспедиции, но окончательных доказательств не обнаружил, их не могло быть. Я предложил несколько гипотез по этому поводу, не имея свидетельств в пользу любой из них.

Такагиси снова умолк, приложившись к чашке. Николь была удивлена и потрясена глубиной его чувств, она терпеливо сидела и молчала, ожидая продолжения.

— Я знал, что у меня неплохие шансы попасть в космонавты, не только из-за публикаций, в том числе и „Атласа“, но и потому, что один из моих ближайших сотрудников, Хисанори Акита, представлял Японию в Отборочном комитете. Когда число претендентов-ученых сократилось до восьми и я был среди них, Акита-сан намекнул мне, что конкурируют в основном двое — Дэвид Браун и я. Помните, до тех пор никаких врачебных осмотров не проводилось.

„Правильно, — вспоминала Николь, — когда число кандидатов на участие в полете уменьшилось до сорока восьми, всех нас отвезли в Гейдельберг — на медицинское обследование. Германские врачи настаивали, что каждый из кандидатов должен удовлетворять абсолютно всем медицинским критериям. Первую группу испытуемых составили выпускники Академии, и пятеро из двадцати провалились. В том числе и Ален Бламон“.

— Когда из-за тривиальных шумов в сердце исключили вашего соотечественника Бламона, успевшего уже принять участие чуть ли не в полдюжине важных полетов МКА, и Отборочный комитет поддержал докторов, отвергнув его апелляцию… я запаниковал. — Японский физик обратил гордый взгляд на Николь, требуя от нее понимания. — Я испугался, что из-за крохотного физического недостатка, никогда прежде не мешавшего мне жить, потеряю самую главную возможность, предоставленную мне жизнью. — Он умолк, чтобы точно подобрать слова. — Я понимаю, что поступил позорно и бесчестно, но тогда я сумел убедить себя в собственной правоте. И чтобы горстка узколобых лекарей, представляющих себе здоровье только в виде набора чисел, не смогла преградить мне пути к разрешению важнейшей тайны в истории человечества, я принял собственные меры.

Остальное доктор Такагиси рассказывал без прежнего воодушевления и возбужденности. Исчезла страстность, с которой он говорил о тайне раман, ровно звучали слова. Он объяснил, как уговорил семейного врача подделать историю болезни и прописать ему лекарство, предотвращающее возможность появления мерцательной аритмии во время двухдневного обследования в Гейдельберге. Несмотря на некоторый риск, связанный с побочными эффектами применения лекарства, все сошло с рук. Такагиси прошел строгий отбор и наряду с доктором Дэвидом Брауном был включен в состав экспедиции как ученый. С тех пор он про медиков и думать забыл, пока три месяца назад Николь не известила космонавтов, что намерена рекомендовать для использования во время полета зондовый комплекс Хакамацу, заменив им обычные еженедельные обследования.

— Видите ли, — морща лоб, пояснил Такагиси, — при прежней системе медицинского контроля я мог бы просто раз в неделю принимать это лекарство, и ни вы, ни любой другой офицер службы жизнеобеспечения не смог бы ничего заметить. Но систему постоянных датчиков не одурачишь, а пользоваться этим лекарством ежедневно слишком опасно.

„Значит, вы сумели уладить дело с Хакамацу, и с его явного или косвенного ведома на ваш датчик были введены нужные предельные значения, что перекрывают имеющиеся у вас отклонения. Вы оба положились на то, что вся записываемая информация не потребуется никому. — Ей стало ясно, зачем Такагиси с такой срочностью вызвал ее в Японию. — Итак, вы хотите, чтобы я сохранила все это в тайне“.

— Ватакуси но дорио ва, вакаримас [10], — мягко ответила Николь, переходя на японский, чтобы выразить сочувствие взволнованному коллеге. — Разделяю ваше беспокойство всем этим. Можете не объяснять, как вам удалось справиться с зондами Хакамацу. — Она умолкла, и лицо японца расслабилось. — Но если я правильно поняла, вы хотите, чтобы и я участвовала в этом обмане. Это невозможно. Я не имею права оставить ваше состояние без внимания, если не сумею убедиться в том, что этот „крохотный физический недостаток“, как вы говорите, не представляет серьезной опасности для здоровья. Иначе, я буду вынуждена…

— Мадам де Жарден, — перебил ее Такагиси, — я с предельным уважением отношусь к вашим моральным принципам. И никогда, повторяю, никогда не осмелюсь просить вас умолчать об этом, если только вы не согласитесь со мной, что проблемы здесь нет. — Он молча глядел на нее несколько секунд. — Когда вчера вечером Хакамацу позвонил мне, — продолжил он с прежним спокойствием, — я сперва подумал, что придется созвать пресс-конференцию и публично отказаться от участия в экспедиции. Но, представляя себе все, что мне придется говорить, я не мог не видеть умственным взором профессора Брауна. Он — блестящий ученый, хорошо разбирается во многих вопросах, и все же мне кажется, что доктор Браун слишком уж уверен в собственной непогрешимости. Меня скорее всего заменят профессором Вольфгангом Хайнрихом из Бонна. Он успел опубликовать о Раме множество интересных статей, но, подобно Брауну, видит в небесных визитах случайные события, абсолютно не имеющие связи с нами и нашей планетой. — На его лице снова появилось выражение сосредоточенности и увлеченности. — Я не могу сейчас оставить дело на них и не вижу выбора. Оба, и Браун, и Хайнрих, могут упустить возможность найти ключ ко всей проблеме.

За спиной Такагиси, по тропе, уводившей к главному деревянному зданию храма, торопливо шагали трое буддистских монахов. Невзирая на холод, они были облачены в обычные черные одеяния, ноги в открытых сандалиях словно бы не ощущали осенней непогоды. Японский ученый предложил Николь провести остаток дня в кабинете его личного врача, где ей будут предоставлены все подлинные, не исправленные материалы о его здоровье, начиная с самого детства. Или же, если она согласна, добавил он, всю информацию ей предоставят записанной в кубическом блоке, чтобы она могла обратиться к ней дома, во Франции.

Внимательно слушавшая Такагиси в течение почти часа, Николь на мгновение обратила свое внимание на трех монахов, решительным шагом поднимавшихся вверх по лестнице. „Их глаза так чисты, — думала она, — их жизнь лишена противоречий. Цельность ума — скорее достоинство. И если им обладаешь, легче отвечать на вопросы“. На миг она позавидовала монахам с их упорядоченным образом жизни. Подумала, как легко, должно быть, они справились бы с проблемой, которой одарил ее доктор Такагиси. „И все-таки он не из космических кадетов, — продолжала она размышлять. — Его роль в экспедиции не является жизненно важной. В чем-то он прав. Врачи слишком строго взялись за членов экипажа. Зря дисквалифицировали Алена, и будет позорно, если…“

— Дайдзебу [11], — сказала Николь, прежде чем Такагиси договорил. — Немедленно отправимся к вашему врачу, и если я не увижу такого, что могло бы смутить меня, возьму все материалы домой, чтобы проглядеть за каникулы. — Лицо Такагиси просветлело. — Но еще раз хочу вас предупредить: если в вашей истории болезни найдутся сомнительные места или если я пойму, что вы скрываете кое-что от меня, то потребую вашего немедленного исключения из экипажа.

— Спасибо, очень большое спасибо, — отвечал Такагиси, вставая и кланяясь женщине-космонавту, — очень большое спасибо, — повторил он.

10. КОСМОНАВТ И ПАПА РИМСКИЙ

Генералу О'Тулу так и не удалось поспать за один прием более двух часов. Возбуждение и перелет из дальнего часового пояса заставили его ум бодрствовать. Всю ночь он изучал очаровательный буколический пейзаж на стенке рядом с кроватью и дважды пересчитал всех животных. К несчастью, закончив подсчет, он не сумел вызвать даже тени сна.

О'Тул глубоко вздохнул, надеясь все-таки расслабиться. „Откуда это волнение? — спросил он себя. — Это же просто человек, такой же, как и прочие жители Земли. Но и не совсем“. Генерал выпрямился в кресле и улыбнулся. Было десять часов утра, он сидел в малой приемной, ожидая аудиенции у Викария Христова, папы Иоанна Павла V.

С самого детства Майкл О'Тул мечтал, что однажды сделается первым папой, родившимся в Соединенных Штатах, „Папа Майкл“, мысленно обращался он к себе самому во время долгих воскресных дней, проведенных за чтением катехизиса. Твердя про себя фразы из урока, запоминая их, он представлял себе, как лет через пятьдесят в тиаре и сутане с папским кольцом на руке будет служить мессу в огромных соборах и на площадях мира. Он будет вдохновлять бедных, потерявших надежду и попранных. И сумеет доказать каждому — только Господь сможет сделать людей лучше.

В молодости Майкла О'Тула интересовали все науки, но в особенности его увлекали три темы: религия, история и физика. Они так и не переставали занимать его гибкий ум, который легко перекидывал мостики между всеми тремя достаточно различающимися дисциплинами. И его вовсе не смущало, что эпистемологии [12] религии и физики как бы устремлены в противоположные стороны. Майкл О'Тул знал, какие жизненные вопросы можно решать с помощью физики, а какие — исключительно обращаясь к Богу.

Так все три его любимых предмета сливались в один — в науку о Творении Господнем. Ведь в Нем одном начало всего — религии, физики и истории. Но как все это происходило? Что делал Господь в миг Творения, как Судия хотя бы… восемнадцать миллиардов лет назад? Кто, как не Он, мог дать исходный толчок невероятной силы катаклизму, названному людьми Большим взрывом, породившему из энергии всю материю во Вселенной? Разве не по Его замыслу первозданные атомы водорода слились в гигантские газовые облака, из которых, балансируя в полях тяготения, возникли звезды, в свой черед ставшие колыбелью для основных химических кирпичиков, из которых сложено здание жизни?

„Да, даже на миг я не переставал изумляться величию трудов Предвечного, — размышлял про себя О'Тул, ожидая аудиенции у папы. — Как же все было? Как я пришел к этому?“ Он вспомнил вопросы, которыми подростком докучал священникам. „Наверное, клириком я не сделался только потому, что это ограничило бы мне свободный доступ к научной информации. Все-таки церковь в отличие от меня с куда большей ревностью относилась к разногласиям между Господом и эйнштейнами“.

Вчера вечером, когда О'Тул возвратился в свой номер после дня, заполненного обычной туристической программой, в гостинице его уже дожидался священник-американец из государственного департамента Ватикана. Представившись, священник принялся извиняться за то, что оставил без ответа письмо, отосланное в ноябре генералом из Бостона. „Скорому ходу“ процесса весьма содействовало бы, как выразился священник, если бы генерал подчеркнул в письме, что он и есть тот самый О'Тул, космонавт и участник экспедиции „Ньютон“. Тем не менее, продолжал священник, в расписание приемов папы были внесены изменения и Святой Отец будет рад видеть О'Тула завтра утром.

Едва дверь в кабинет папы распахнулась, американский генерал, повинуясь инстинкту, подскочил. В приемную вошел тот же священник, что посетил его вчера вечером, и с весьма озабоченным выражением на лице быстро потряс руку О'Тула. Оба они через дверной проем могли видеть, что внутри кабинета облаченный в белую сутану папа заканчивает разговор с кем-то из своих сотрудников. Закончив беседу, Иоанн Павел V с приятной улыбкой на лице вышел в приемную и протянул руку О'Тулу. Автоматически опустившись на одно колено, космонавт приложился к папскому кольцу.

— Святой Отец, — пробормотал он, удивляясь тяжелым ударам сердца, — благодарю вас за согласие встретиться со мной. Для меня это поистине великая честь.

— И для меня тоже, — с легким акцентом ответил папа по-английски. — Я с огромным вниманием следил за вашими трудами, за усилиями всей экспедиции.

Он жестом позвал за собой О'Тула, и американский генерал направился следом за главой католической церкви в огромный кабинет с высоким потолком. У одной из стен располагался громадный черного дерева стол, над которым висел портрет Иоанна Павла IV во весь рост, портрет человека, ставшего папой в самые темные дни Великого хаоса и одарившего церковь и весь мир двадцатью годами энергичной и вдохновенной пастырской власти. Богато одаренный Господом венесуэлец, тонкий поэт и вполне самостоятельный историк, за двадцать лет (2139–2158) доказал миру, какой положительной силой является церковь, тем более во времена, когда рушатся все общественные институты, не способные более даровать покой встревоженным массам.

Папа опустился на кушетку и пригласил О'Тула сесть рядом с ним. Американский священник покинул комнату. Прямо перед О'Тулом и папой оказались высокие окна, выходящие на балкон футах в двадцати над Ватиканскими садами. Вдали О'Тул видел здания музеев Ватикана, где он и провел предыдущий день.

— В своем письме вы сообщили, — начал Святой Отец без всяких памятных записок, — что хотели бы обсудить со мной некоторые теологические аспекты. Полагаю, они каким-то образом связаны с вашей миссией?

О'Тул глядел на семидесятилетнего испанца, являвшегося духовным главой чуть ли не миллиарда католиков. Оливковая кожа, резкие черты лица, густые, некогда черные волосы сильно поседели. Его мягкие карие глаза были чисты. „Интересно, что папа не теряет попусту ни секунды“, — подумал О'Тул, припоминая статью в католическом журнале — один из кардиналов, возглавлявших администрацию Ватикана, превозносил Иоанна Павла V за эффективность правления.

— Да, Святой Отец, — ответил О'Тул, — как вам известно, я собираюсь отбыть в экспедицию, имеющую важнейшее значение для всего человечества. Но у меня, как у католика, назрел целый ряд вопросов, которые мне хотелось бы обсудить с вами, — генерал на мгновение умолк. — Конечно, я не ожидаю, что вы сможете дать на все исчерпывающий ответ. Но, быть может, вы, человек огромной мудрости, хотя бы направите меня по верному пути.

Папа кивнул, ожидая продолжения слов О'Тула. Космонавт глубоко вздохнул.

— Меня волнует вопрос об Искуплении, точнее, он лишь часть большего вопроса: как согласовать существование раман с нашей верой?

Чело папы нахмурилось, и О'Тул понял, что не совсем понятно излагает вопрос.

— Мне вовсе не сложно представить, — пояснил генерал, — что Господь создал и раман. Но можно ли думать, что и рамане следовали тем же путем в своем духовном развитии, а поэтому, подобно человечеству, в некоторый момент своей истории были искуплены… и если так, значит Бог-Отец посылал Господа Иисуса, в каком-то раманском, быть может, обличье, чтобы и их спасти от собственных грехов? Тогда выходит, что мы, люди, просто являем эволюционную парадигму, раз за разом повторяющуюся во всей Вселенной…

Папа широко улыбнулся.

— Боже мой, генерал, — сказал он с усмешкой, — вы разом одолели колоссальную интеллектуальную территорию. Вам должно быть известно, что и у меня нет готовых ответов на столь глубокие вопросы. После прилета первого Рамы богословы анализировали их в течение семидесяти лет, а сейчас они даже удвоили свои усилия в связи с появлением нового космического корабля.

— Но что вы думаете об этом, Ваше Святейшество, — настаивал О'Тул. — Неужели и создания, способные соорудить два невероятно огромных космических аппарата, тоже совершили первородный грех, тоже нуждались в Спасителе? Уникален ли факт пребывания Христа на Земле, или же сошествие Его к нам — просто глава в книге невероятной толщины, где есть место для всех разумных созданий, не оставляющей сомнений только в одном: без Спасителя нет и не может быть Искупления?

— Трудный вопрос, — после секундного раздумья отвечал Святой Отец, — временами существование любой формы разума в какой бы то ни было части Вселенной кажется мне непостижимым. И стоит лишь предположить, что эти существа не похожи на нас, как возникающие в моем сознании образы сразу же полностью уводят мою мысль от теологических проблем, которые вы только что подняли. — Он умолк, недолго подумал. — Но в основном мне все-таки кажется, что и рамане получили строгие уроки в начале своего бытия, что Бог-Отец и их не сотворил совершенными и в какой-то миг их истории вынужден был послать им Господа нашего Иисуса…

Папа умолк и внимательно поглядел на О'Тула.

— Да, — продолжил он, — Господа Иисуса. Вы спрашивали меня о моем собственном мнении. Я не могу не считать Иисуса Христа истинным Спасителем и единственным Сыном Господним. Только Он, и никто другой, мог сойти к раманам, пусть и в ином обличье.

На этих словах лицо О'Тула просветлело.

— Полностью согласен с вами, Святой Отец, — возбужденно проговорил он.

— Значит и разум во Вселенной един, ведь повсюду он прошел одним и тем же духовным путем. В той совершенной реальности и мы, и рамане, и все прочие — братья, потому что были искуплены Спасителем. В конце концов, мы состоим из тех же химических соединений. А это значит, что небеса предназначены не для одних людей, но для всех существ во Вселенной, тех, кто принял Благую Весть от Господа.

— Мне понятен подобный вывод из ваших уст, — отвечал Иоанн Павел. — Но такая точка зрения не является общепринятой. Даже внутри нашей церкви уживаются различные воззрения на раман.

— Вы имеете в виду тех, кто опирается на речения св. Микеля Сиенского?

Папа кивнул.

— Лично я, — проговорил генерал О'Тул, — нахожу их узкую антропоцентрическую интерпретацию проповедей св. Микеля о раманах слишком уж ограниченной. Его слова о том, что внеземной космический аппарат может предвещать Второе пришествие Христа, подобно Илии и даже Исайе, не означали того, что рамане лишь выполняют роль в нашей истории, не имея права на собственное существование. Св. Микель просто предложил один из возможных вариантов объяснения такого события с духовной точки зрения.

Понтифик снова улыбнулся.

— Могу вам признаться, что сам потратил на подобные размышления немало энергии и времени. Моя предварительная информация о вас оказалась верной только отчасти. Ваша преданность Богу, Его церкви и своей семье были отражены в вашем досье, но вот о живом интересе к теологическим вопросам там не оказалось ни слова.

— Я полагаю, что эта экспедиция является самым главным делом всей моей жизни. Хочу верить и надеяться, что сумею должным образом послужить Богу и людям. Поэтому я пытаюсь подготовиться ко всем возможным поворотам событий, в том числе и к тому, что рамане не обладают духовным компонентом личности. Подобный вариант событий может повлиять на мои действия во время экспедиции.

О'Тул несколько помедлил, прежде чем продолжить.

— Кстати, Ваше Святейшество, может быть, ваши исследователи уже сумели сделать выводы относительно духовной природы раман по результатам первой высадки?

Иоанн Павел V качнул головой.

— Увы. Правда, один из самых ревностных архиепископов, чье рвение в вопросах веры зачастую опережает разум, настаивает, что структурная организация первого корабля раман — вы знаете все это, симметрия и геометрический облик, даже троекратное дублирование всех систем — позволяет предположить, что перед нами храм.

— Удивительно! — промолвил генерал О'Тул. — Такое мне и в голову не приходило. Дэвид Браун будет потрясен, — генерал расхохотался. — Видите ли, доктор Браун настаивает, — пояснил он, — что мы, бедные и невежественные создания, не способны даже понять предназначение такого корабля, раз технологические возможности его создателей настолько опередили наши умственные. По его словам, о религии раман не может быть и речи. Он полагает, что такие предрассудки, словно всяческие мумбо-юмбо, они забыли за зоны до того, как овладели искусством сооружения сказочных космических кораблей.

— Доктор Браун ведь атеист, не так ли? — спросил папа.

О'Тул кивнул.

— Отпетый. По его мнению, религиозный образ мышления свидетельствует о нарушении функций мозга. А всякого, кто не разделяет его точки зрения, считает абсолютным идиотом.

— А остальные члены экипажа? Неужели и они поддерживают экстремизм доктора Брауна?

— В экипаже он самый ярко выраженный атеист, опасаюсь, правда, что Уэйкфилд, Табори и Тургенева в основном разделяют его точку зрения. Но пусть это может показаться странным, интуиция подсказывает мне, что сердце командира Борзова недалеко от веры. Среди переживших хаос такое нередко. Во всяком случае мы с Валерием всегда с обоюдным удовольствием разговариваем на религиозные темы.

Генерал О'Тул ненадолго умолк, чтобы, собравшись с мыслями, завершить духовную характеристику экипажа „Ньютона“.

— Обе женщины из Западной Европы, француженка де Жарден и итальянка Сабатини, номинально являются католичками, хотя за верующих их не примешь даже при самом пылком воображении. Адмирал Хейльман — лютеранин… на Пасху и Рождество. Такагиси занимается медитацией и изучением дзэн [13]. О других двоих ничего определенного сказать не могу.

Понтифик встал и подошел к окну.

— Где-то там, в небесах, мчится странное и удивительное космическое судно, созданное существами, живущими на другой звезде. Мы посылаем дюжину людей на встречу с ним, — он обернулся к генералу О'Тулу. — Этот корабль может оказаться посланцем Божьим и лишь вы способны распознать это.

О'Тул не отвечал. Папа вновь поглядел в окно, помолчав с минуту.

— Нет, сын мой, — наконец негромко проговорил он, скорее обращаясь к себе самому, чем к О'Тулу. — Я не могу ответить на ваши вопросы. Ответы на них знает Господь. Молитесь Ему, чтобы, когда настанет час. Он даровал вам знание. — Папа повернулся лицом к генералу. — Хочу сказать, что восхищен вашим интересом к столь важным вопросам. Я уверен, что Бог не случайно выбрал именно вас для этой экспедиции.

Генерал О'Тул понял, что аудиенция заканчивается.

— Святой Отец, благодарю вас за согласие встретиться и побеседовать. Я весьма глубоко тронут подобной честью.

Иоанн Павел V улыбнулся и подошел к гостю. Обняв генерала за плечи на европейский манер, он проводил гостя к выходу из кабинета.

11. СВ.МИКЕЛЬ СИЕНСКИЙ

Выход со станции подземки приходился прямо напротив входа в Интернациональный парк Мира. Когда эскалатор поднял генерала О'Тула наверх под лучи послеполуденного солнца, купол усыпальницы оказался справа — не более чем в двух сотнях ярдов. Слева, в другом конце парка, за комплексом административных зданий виднелись верхние этажи древнего римского Колизея.

Американский генерал энергично направился к парку и сразу же свернул по мощеной аллее к усыпальнице. Он миновал небольшой и очаровательный монумент-фонтан „Дети мира“, остановился на миг, чтобы разглядеть, словно живые, скульптурные фигурки детей, играющих в прохладной воде. О'Тул был полон ожидания. „Немыслимый день, — думал он. — Сперва аудиенция у папы. А теперь еще посещение усыпальницы св. Микеля“.

Когда в 2188 году, через пятьдесят лет после смерти и, что, быть может, важнее, через три года после избрания Иоанна Павла V новым папой, св. Микель был канонизирован, все согласились, что для поклонения новому святому лучшего места, чем Интернациональный парк Мира, придумать нельзя. Огромный парк тянулся от площади Венеции до Колизея, окружая редкие руины римского Форума, случайно уцелевшие в ядерной катастрофе. Выбор места для гробницы представлял собой весьма тонкое дело. Мемориал Пяти Мучеников, сооруженный в честь отважных мужчин и женщин, посвятивших себя восстановлению порядка в Риме в месяцы, непосредственно последовавшие за катастрофой, привлекал посетителей уже многие годы. И общее мнение гласило, что святилище в честь Микеля Сиенского не должно затмить величественного открытого мраморного пятигранника, занимавшего юго-восточный уголок парка с 2155 года.

После многих споров было решено, что гробница св. Микеля займет противоположный северо-западный уголок парка и своим основанием точно ляжет на эпицентр взрыва, случившегося всего в десяти футах от места, где стояла колонна Траяна, прежде чем адский жар огненного шара за какой-то миг превратил ее в пар. Первый этаж святилища был предназначен для медитации и молитв. Двенадцать альковов-капелл примыкало к центральному нефу: шесть из них были украшены скульптурами и произведениями искусства, отвечавшими римско-католическому канону, другие шесть были отданы прочим главным религиям мира. Эта эклектическая мешанина на первом этаже создавала известный уют многим паломникам, не принадлежащим к католической церкви, но чтившим память святого.

Генерал О'Тул не стал уделять много времени первому этажу. Преклонив колена, он помолился в капелле св. Петра. Мельком глянул на знаменитое деревянное изображение Будды в нише около входа, но, подобно многим туристам, с нетерпением предвкушал зрелище, ожидавшее его на втором этаже. Как только генерал вышел из кабины лифта, величие и дивная красота фресок мгновенно поразили его. Прямо перед ним оказался портрет в натуральную величину очаровательной восемнадцатилетней девицы с распущенными светлыми волосами. Преклонив колена в старом Сиенском соборе, она оставляла в корзине на холодном полу закутанного в одеяло кучерявого мальчишку. Это случилось в рождественский сочельник 2115 года. Такова была первая ночь жизни Микеля Сиенского, ей и было посвящено первое из двенадцати панно, что окружали гробницу, повествуя о жизни святого.

Генерал О'Тул подошел к небольшому киоску у подъемника и купил 45-минутную аудиокассету, предназначенную для туристов. Квадрат со стороной десять сантиметров свободно умещался в кармане пальто. Взяв один из разовых приемников, он вставил его в ухо. Выбрав текст на английском, нажал на кнопку „Введение“ и услышал женский голос с британским акцентом, пояснявший паломнику то, что он мог видеть своими глазами.

— Высота каждой фрески составляет шесть метров, — говорил голос… Генерал тем временем вглядывался в лицо младенца Микеля на первом панно. — Освещение в зале представляет собой комбинацию естественного внешнего света, проходящего через снабженные светофильтрами люки, и искусственных источников, размещенных в куполе. Освещенность контролируется автоматическими датчиками, смешивающими искусственный и естественный свет в нужной пропорции, так что фрески всегда освещены наилучшим образом. Двенадцать панно второго этажа соответствуют двенадцати альковам первого. Фрески в соответствии с хронологией жизни святого расположены по часовой стрелке. Таким образом, последняя фреска, представляющая церемонию канонизации св. Микеля в Риме в 2198 году, расположена по правую сторону от изображения первого дня его жизни, того, что было в Сиенском кафедральном соборе за семьдесят два года до канонизации. Фрески задумывались и создавались группой из четырех художников, в том числе и мастером Фэн И из Китая, в 2190 году без всякого приглашения прибывшего в Рим. Несмотря на то что за пределами Китая о мастерстве его ничего не было известно, трое других художников, Роза да Силва из Португалии, мексиканец Фернандо Лопес и Ханс Рейхвейн из Швейцарии немедленно пригласили его участвовать в росписи — настолько великолепные эскизы привез он с собой.

Внимая лирическому щебету кассеты, О'Тул обходил округлый зал. В последний день 2199 года на втором этаже усыпальницы св. Микеля находилось более двух сотен человек, в том числе и три туристические группы. Американский космонавт медленно продвигался вдоль периметра, останавливаясь перед каждым панно и прислушиваясь к голосу, доносящемуся из кассеты.

На фресках были изображены основные моменты жизни св. Микеля. Второе, третье, четвертое и пятое панно были посвящены дням его юности, когда он был новициатом в францисканском монастыре в Сиене; скитаниям по всему миру в годы Великого хаоса; началу активной проповеди после возвращения в Италию, и тому, как Микель на церковные средства насыщал голодных и привечал бездомных. На шестом панно неутомимый святой был изображен в телестудии, сооруженной на средства японского почитателя. На этой фреске владевший восемью языками Микель провозглашал принесенную им весть о нераздельном единстве всего человечества и требовал, чтобы богатые не забывали о неудачниках.

На седьмой фреске Фэн И изобразил столкновение в Риме между Микелем и дряхлым, уже умирающим папой. Шедевр был построен на контрастах. Блистательно манипулируя цветом и освещенностью, художник изобразил полного сил, трепещущего от их избытка молодого, еще не оцененного миром мужа перед усталым прелатом, мечтающим об одном — окончить свои дни в покое и мире. На лице Микеля читались два различных чувства: покорность слову папы и разочарование — церковь в то время больше заботилась о порядке и внешности, чем о внутренней сути.

— Папа сослал Микеля в монастырь в Тоскану, — продолжал аудиогид. — Там-то и случилось окончательное его преображение. На восьмом панно было представлено явление Господа св. Микелю в уединении его. По словам святого, Господь дважды обратился к нему — первый раз из грозового облака в самый разгар бушевания стихий, и позже — когда по небу пролегла великолепная радуга. В ту долгую неистовую грозу, покрывая раскаты грома. Господь рек с неба новый „Закон Бытия“, который Микель открыл миру на утренней пасхальной службе на берегу озера Больсена. Во время второго явления Господь объявил святому, что слово Его достигнет концов радуги и что Он пошлет верным знак во время пасхальной мессы. Самое знаменитое чудо в жизни Микеля, которое по телевизору видело больше миллиарда людей, изображено на девятом панно. Св. Микель на фреске служит пасхальную мессу перед толпами, собравшимися на берегу Больсена. Сильный весенний дождь поливает собравшихся, многие из них уже облачены в знакомые всем голубые одеяния, популярные среди его последователей. Дождь льет, но на св. Микеля, на пюпитр перед ним не падает ни капли. Солнечный луч, прорезая дождевые облака, осеняет лицо молодого святого, объявляющему миру Новый закон, дарованный Господом. И тогда из чисто религиозного лидера…

Выключив кассету, генерал О'Тул направился к десятому и одиннадцатому панно. Оставшаяся часть повествования была ему хорошо известна. После той мессы на св. Микеля обрушилась масса бедствий. Жизнь его разом переменилась. За какие-то две недели у него отобрали почти все лицензии на передачи по кабельному телевидению. Пресса была полна россказней о коррупции и разврате среди молодых последователей св. Микеля, число которых только в западном мире перевалило за сотни тысяч человек. Его попытались убить, попытку эту предотвратили сотрудники. Пресса безосновательно обвинила св. Микеля в том, что он объявил себя новым Христом.

„Так сильные мира сего стали бояться тебя. Все убоялись. Ты со своими основами бытия был страшен для них… они так и не поняли, что ты имел в виду под итогом эволюции“. О'Тул стоял перед десятой фреской. Эту сцену он знал наизусть. И почти каждый образованный человек на Земле узнал бы ее сразу же. Телевизионную запись последних секунд перед взрывом бомбы, подложенной террористом, ежегодно показывали 28 июня, в первый день праздника св. Петра и св. Павла, в память того дня, когда тела Микеля Балатрези и миллиона его последователей были испепелены в кошмарное летнее утро 2138 года.

„Ты звал их в Рим — присоединиться к тебе: показать миру, что значит единство. И они пришли“. На десятом панно Микель в голубом одеянии стоял на верхних ступенях монумента Виктора Эммануила возле площади Венеции. Шла уже середина литургии. Все вокруг, начиная от переполненного римского Форума, занимала толпа, заполняя набитую до отказа Виа деи Фори Империали, уходившую к Колизею. Все были в голубом. А еще там были лица. Возвышенные, устремленные, по большей части молодые, взглядами своими пытавшиеся среди монументов древнего города узреть юношу, осмелившегося объявить, что знает путь. Божий путь, из пучин отчаяния и безнадежности, затопивших весь мир.

Майкл Райан О'Тул, пятидесятисемилетний католик из Соединенных Штатов, пал на колени и зарыдал, как рыдали перед одиннадцатой фреской тысячи бывавших здесь до него. На ней было изображено то же место, что и на предыдущей, но всего через час после того, как 75-килотонная бомба, упрятанная в грузовик радиообеспечения, взорвалась возле колонны Траяна, вознося в небо над городом свой чудовищный гриб. Все что было в двухстах метрах от эпицентра исчезло. Не стало ни Микеля, ни площади Венеции, ни огромного монумента Виктора Эммануила. В центре фрески ничего не было… просто дыра… а по краям ее, там, где кое-что уцелело, размещались сцены мук и ужаса, способные вдребезги разнести внутренний покой самой уравновешенной личности.

„Боже мой, Боже мой, — твердил генерал О'Тул сквозь слезы. — Помоги мне понять весть, заключенную в жизни св. Микеля. Помоги понять, какую посильную мне малость могу я внести в то, что Ты замыслил для нас. Направь меня, чтобы перед романами я представлял Тебя“.

12. РАМАНЕ И РИМЛЯНЕ

— Ну и как тебе? — Николь де Жарден встала и медленно повернулась перед камерой. На ней было облегающее белое платье, сшитое из недавно придуманной тянутой ткани. Подол платья прикрывал колени, а на длинных рукавах темнела черная полоса, которая, огибая локти, спускалась от плеч к запястьям. Широкий, угольно-черный пояс гармонировал и с цветом этой полосы, и с волосами Николь, и с черными туфлями на высоких каблуках. Ее волосы на затылке были скреплены гребнем и ниспадали на спину чуть ниже плеч. Из драгоценностей на ней был только золотой браслет с тремя рядами бриллиантов, который она носила на левом запястье.

— Маман, вы сегодня прекрасны, — отвечала с экрана дочь Женевьева. — Я еще не видела тебя такой нарядной и с распущенными волосами. Наверное, с твоим вечным свитером случилось нечто печальное. — Четырнадцатилетняя девочка ухмыльнулась. — Так когда же начинается вечеринка?

— В девять тридцать, — отвечала Николь. — Роскошно, но поздно. Скорее всего кушать подадут еще через час после начала. Так что придется перед выходом что-нибудь съесть в отеле, чтобы не умереть с голоду.

— Маман, не забудьте про обещание. На прошлой неделе в „Aujourd'hui“ [14] писали, что мой любимый певец Жюльен Леклерк сделается великим. Обязательно скажи ему, что твоя дочь восхищается им.

Николь улыбнулась дочери.

— Хорошо, дорогая, но только ради тебя. Думаю, он поймет это превратно. По слухам, месье Леклерк полагает, что все женщины мира должны обожать его. — На миг она умолкла. — А где дедушка? Ты говорила, что он вот-вот подойдет.

— Я уже здесь, — морщинистое доброе лицо отца Николь появилось на экране возле внучки. — Заканчивал главу романа о Пьере Абеляре. Не ожидал, что ты так рано позвонишь. — Пьеру де Жардену было шестьдесят шесть. После ранней смерти жены удача и благосостояние уже много лет не покидали писателя, посвятившего себя историческим романам. — Выглядишь просто сногсшибательно! — объявил он, разглядев свою дочь в вечернем платье. — Это платье ты купила в Риме?

— Ну, папа, — ответила Николь, поворачиваясь, чтобы отец мог все оценить. — Я купила его три года назад для свадьбы Франсуазы. С тех пор так и не выдалось случая надеть его. Не слишком ли скромное, как по-твоему?

— Ни в коей мере. По-моему, верх совершенства и экстравагантности. Если все осталось как прежде на тех больших fete [15], которые мне доводилось посещать, все женщины будут в самых роскошных и дорогих одеяниях и драгоценностях. Так что в своем „скромном“ черно-белом платье ты будешь выделяться среди прочих. В особенности с такой прической. Ты просто неотразима.

— Спасибо. Конечно, ты не объективен, но мне всегда приятно слышать твои комплименты. — Николь глядела на дочь и отца, единственных, кто был близок ей все последние семь лет. — Как ни странно, но я нервничаю. Наверное, я не буду так волноваться в тот день, когда мы приблизимся к Раме. На подобных приемах мне всегда не по себе, а сегодня иду с нелегким предчувствием. Ты помнишь, папа, как в детстве мне было худо за день до того, как умерла наша собака?

Лицо отца сделалось серьезным.

— Тогда тебе лучше все-таки остаться в отеле. Твои предчувствия слишком часто оправдывались. Помню, ты мне говорила, что матери плохо еще за два дня до того, как мы получили это известие…

— Сегодня ощущение не столь сильное, — перебила его Николь. — К тому же чем я могла бы отговориться? Все ждут меня, в особенности пресса, если верить Франческе Сабатини. Она все еще злится на меня — я так и не дала ей интервью.

— Значит, необходимо идти. Тогда попытайся развлечься. На один вечер забудь твою вечную серьезность.

— И не забудь поприветствовать Жюльена Леклерка, — напомнила еще раз Женевьева.

— В полночь мне будет так не хватать вас обоих, — ответила Николь. — С 2194 года я впервые встречаю Новый год без вас. — На миг она умолкла, припоминая семейные праздники. — Будьте умниками, я вас очень люблю.

— И я тоже люблю вас, маман, — пискнула Женевьева, Пьер же помахал на прощанье рукой.

Выключив видеотелефон, Николь глянула на часы. Было восемь, оставался еще час до назначенной встречи с водителем в фойе. Она подошла к терминалу компьютера, чтобы заказать какую-нибудь снедь. Несколькими командами она затребовала тарелку минестроне [16] и бутылочку минеральной воды. Экран компьютера велел ожидать доставки заказа через шестнадцать-девятнадцать минут.

„Я действительно сегодня словно струна“, — размышляла Николь, перелистывая журнал „Италия“ и дожидаясь еды. В номере было интервью с Франческой Сабатини. Занимало оно десять полных полос с не менее чем двадцатью фотографиями la bella signora. Интервьюер рассуждал о весьма удачных передачах Франчески — о любви и наркотиках; когда он коснулся вопроса о всяких дурманах, то не преминул заметить, что во время всей беседы Франческа дымила как паровоз.

Николь быстро пробежала глазами статью, отмечая на ходу, что личность Франчески оказалась куда более многогранной, чем ей представлялось. „Но каковы ее побуждения? — размышляла Николь. — Чего добивается эта журналистка?“ В довершение всего интервьюер поинтересовался мнением Франчески о других женщинах из экипажа „Ньютона“. На вопрос коллеги-журналиста она ответила: „Мне кажется, что я и есть единственная женщина во всей экспедиции, — Николь внимательно дочитала остальное. — Русская Ирина Тургенева ведет себя словно мужчина, а наша принцесса, французская африканка Николь де Жарден явно решила подавить в себе все проявления женственности… и видеть это грустно — ведь она очаровательна“.

Наглые рассуждения Франчески лишь слегка задели Николь. Скорее она удивилась и на миг ощутила желание посрамить журналистку своей красотой, но тут же осадила в себе детский порыв. „В удобный момент поддену, — решила Николь с улыбкой. — Вот разошлась. Может быть, спросить ее: не потому ли она считает себя женственной, что совращает женатых мужчин?“

Дорога до виллы Адриана, расположенной на окраине Рима возле курортного городка Тиволи, заняла сорок минут, прошедших в полном молчании. Вторым пассажиром в автомобиле Николь оказался Хиро Яманака, самый неразговорчивый из космонавтов. Два месяца назад в телеинтервью с Яманакой негодующая Франческа Сабатини минут десять с трудом выжимала из него ответы в два и три слова и наконец рявкнула в сердцах, не андроид ли он.

— Что? — переспросил Хиро Яманака.

— Не андроид ли вы? — с шаловливой улыбкой повторила свой вопрос Франческа.

— Нет, — невозмутимо отвечал японский пилот с абсолютно безмятежным выражением лица, крупным планом показанного на экране.

Когда автомобиль свернул с главной дороги на короткое в милю ответвление к вилле Адриана, ехать стало трудно. Машина еле-еле ползла не только из-за множества съезжавшихся автомобилей, но и потому, что сотни зевак и папарацци [17], выстроившихся по обе стороны узкой однорядной дороги, перегородили ее.

Когда автомобиль наконец вынырнул на асфальтовый круг, Николь вздохнула с облегчением. Снаружи, за черненым окном, ватага фотографов и репортеров уже была готова наброситься на всякого, кто бы ни появился из автомобиля. Дверь автоматически распахнулась, и она медленно выбралась наружу, кутаясь в черное замшевое пальто и стараясь не зацепить его каблуками.

— Кто это? — услыхала она чей-то вопрос.

— Эй, Франко, скорее… тут космонавт де Жарден.

Послышались аплодисменты, замигали вспышки. Благородного вида итальянский джентльмен шагнул вперед и взял Николь за руку. Вокруг толкались люди, несколько микрофонов торчали прямо перед ее лицом; похоже было, что она разом слышит сотню вопросов на четырех или пяти языках.

— Почему вы отказались давать персональное интервью?

— Пожалуйста, распахните пальто, чтобы видно было ваше платье!

— Пользуетесь ли вы как врач уважением среди остальных космонавтов?

— Остановитесь на мгновение. Пожалуйста, улыбнитесь!

— Какого мнения вы о Франческе Сабатини?

Николь молчала, пока сотрудники службы безопасности оттесняли толпу и вели ее к крытому электрокару. Вмещающая четырех пассажиров машина медленно поползла в гору, оставив толпу позади. Приятная итальянка двадцати с небольшим лет на английском рассказывала Николь и Хиро Яманаке об окружающем. Адриан, правивший Римской империей между 117 и 138 годами от Рождества Христова, построил эту огромнейшую виллу, по ее словам, только для собственного увеселения. Перемешав при этом все архитектурные стили, с которыми ему довелось познакомиться во время путешествий по далеким провинциям, император, создатель виллы, разместил свой шедевр на трех сотнях акров равнины у подножия Тибуртинских холмов.

Праздник явно начинался с самого начала дороги, шедшей вдоль разнообразных древних строений. Ярко освещенные руины лишь отдаленно напоминали прежнее великолепие — крыш по большей части не было, статуй тоже. Но к тому времени, когда электрокар обогнул руины Канопуса, монумента, сооруженного возле четырехугольного пруда в египетском стиле, — это было пятнадцатое или шестнадцатое здание комплекса… Николь уже потеряла им счет — в голове ее начало формироваться представление о колоссальной протяженности виллы.

„Этот человек умер более двух тысячелетий назад, — думала Николь, вспоминая исторические подробности. — Он принадлежал к числу умнейших людей из всех, что жили когда-либо на Земле. Солдат, администратор, лингвист… — С улыбкой она вспомнила про Антиноя. — Одинокий — всю свою жизнь, в которой была одна только недолгая, испепеляющая страсть, окончившаяся трагедией“.

Машина остановилась в конце короткой пешеходной дорожки. Девушка-гид закончила монолог: „В честь великого Pax Romana, долгого мира, установленного Римской империей тысячелетия назад, правительство Италии с помощью щедрых дотаций от фирм, названия которых выбиты на пьедестале статуи справа от вас, в 2189 году решило воссоздать точную копию Морского театра Адриана. Эта реконструкция проводилась так, чтобы любой посетитель виллы мог увидеть театр, каким он был при жизни императора. Строительство закончено в 2193 году, и с тех пор здание неоднократно использовалось для правительственных приемов“.

Гостей встречали официально одетые расторопные итальянцы, одинаково высокие и красивые. Они провожали прибывших дальше — к Залу Философа и через него — к Морскому театру. У входа агенты безопасности бегло проверяли прибывших, далее гости могли разгуливать где и как вздумается.

Здание заворожило Николь. Оно было круглым, около сорока метров диаметром. Водяное кольцо отделяло внутренний остров, на котором располагался большой дом с пятью комнатами и большим двором, переходящим в портик с желобчатыми колоннами. Крыши над водой и внутренней частью портика не было, и открытое небо создавало в театре восхитительное ощущение свободы. Вокруг дома толпились, беседовали и выпивали гости, повсюду раскатывали самые совершенные роботы-официанты, развозя на больших подносах шампанское, вино и прочие горячительные напитки. За двумя небольшими мостиками, связывавшими остров и дом с портиком, маячило около дюжины людей в белом, завершавших приготовления к обеду.

Издалека завидев Николь, навстречу ей уже торопилась полная блондинка с подвыпившим мужем. Николь изготовилась к нападению, пригубив черносмородинного коктейля с шампанским, который за несколько минут до того вручил ей странно навязчивый робот.

— О, мадам де Жарден, — помахал ей рукой поспешно приближавшийся мужчина. — Мы должны поговорить с вами. Моя жена принадлежит к числу самых преданных ваших поклонниц, — остановившись возле Николь, он сделал знак жене и крикнул: — Сюда Цецилия. Вот она.

Глубоко вздохнув, Николь изобразила приятную улыбку. „Началось. Ничто не переменилось“, — подумала она.

„Неужели, — размышляла Николь, — и мне перепадет минута покоя?“ Она сидела одна у маленького стола в углу, намеренно повернувшись к двери спиной. Этот зал прятался в тыльной части дома, располагавшегося на островке посреди Морского театра. Николь доела угощение, запила его несколькими глотками вина.

Она вздохнула, безуспешно пытаясь припомнить хотя бы половину из тех людей, с кем ей пришлось переговорить за последний час. Ее, словно призовое фото, передавали от восхищенного гостя к не менее восхищенному. Ее обнимали, целовали, охлопывали, жали, с ней флиртовали — и мужчины, и женщины, — даже делали предложения: богатый шведский кораблестроитель пригласил ее в свой „замок“ в окрестностях Гетеборга. Кажется, она никому так и не сказала ни слова. Мускулы ее лица ныли от вежливой улыбки, а голова кружилась от самых разнообразных коктейлей.

— Раз я еще жив и дышу, — услыхала она позади себя знакомый голос, — значит, могу быть уверен, что дама в белом может оказаться лишь снежной королевой Николь де Жарден. — Николь обернулась — к ней, пошатываясь, приближался Ричард Уэйкфилд. Он споткнулся о стол, попытался удержаться, схватившись за спинку кресла, и едва не свалился к ней на колени.

— Простите, — ухмыльнулся он, все-таки сумев устроиться возле нее. — Увы, перебрал джина с тоником. — Ричард отхлебнул из большого бокала, чудесным образом не расплескавшегося в его руке. — А теперь, — проговорил он, подмигнув, — вздремну, пока не началось представление с дельфинами, если вы не против, конечно.

Николь рассмеялась — голова Ричарда весьма выразительно стукнулась о стол, и он застыл в притворном беспамятстве. Она игриво нагнулась вперед и притронулась к его веку.

— Если вы не против, друг мой, постарайтесь вырубиться лишь после того, как расскажете мне, что это будет за представление.

Ричард распрямился с усилием и сделал круглые глаза.

— Вы хотите сказать мне, что не знаете о нем? В самом деле не знаете… и это вы-то, женщина, которой заранее известны все программы и методики? Не верю.

Николь допила вино.

— Серьезно, Уэйкфилд. О чем вы говорите?

Приоткрыв одно из небольших окошек, Ричард выставил в него руку, указывая ею на кольцо воды, окружавшее дом.

— Великий доктор Луиджи Бардолини уже здесь со всеми своими мудрыми дельфинами. Минут через пятнадцать Франческа объявит его. — И, отрешенно глянув на Николь, он отрывисто выкрикнул: — Доктор Бардолини намерен доказать — сегодня же и безотлагательно, — что его дельфины способны сдать вступительные экзамены в любой университет.

Отодвинувшись назад, Николь с опаской посмотрела на коллегу. „Действительно пьян, — подумала она. — Может, и ему здесь так же не по себе, как и мне“.

Ричард внимательно глядел в окно.

— Ну чем здесь не зоопарк? — проговорила Николь после долгого молчания.

— Где они нашли…

— Ах, вот оно что, — вдруг перебил ее Уэйкфилд, с ликованием стукнув по столу. — Потому-то и мне это место показалось знакомым, едва мы здесь появились. — Он поглядел на Николь, почти поверившую уже, что Ричард не в себе. — Разве вы не видите, что вокруг нас — Рама в миниатюре. — Он подскочил в кресле, не в силах сдержать радости, вызванной внезапным откровением. — Вода вокруг дома — Цилиндрическое море, портики обозначают Центральную равнину, а мы с вами, очаровательная леди, сидим в городе Нью-Йорке.

Николь начала понимать Ричарда Уэйкфилда, но не в силах была угнаться за полетом его мысли.

— О чем говорит сходство в обличье? — громко рассуждал он. — А говорит оно о том, что архитекторы, проектировавшие на Земле этот театр, руководствовались теми же общими принципами, что и создатели корабля раман. Что здесь — родство природы? Родство культур? Нечто совершенно иное.

Он умолк, заметив обращенный к себе взгляд Николь.

— Математика, — сказал он с ударением. Удивление на ее лице подсказало Уэйкфилду, что Николь не понимает его. — Математика, — повторил он с внезапно просиявшим лицом. — В ней ключ. Рамане не могут быть похожи на людей, их эволюция происходила в мире, не имеющем с Землей ничего общего, но математика римлян должна быть им понятна.

Лицо его источало радость.

— Ха, — вскричал он, так что Николь чуть не подпрыгнула. Уэйкфилд был явно доволен собой. — Рамане и римляне. Вот вам и весь смысл сегодняшней вечеринки. А где-то между теми и другими — уровень развития современного Homo sapiens.

Пока Ричард наслаждался собственным остроумием, Николь качала головой.

— Разве вы не поняли меня, прекрасная леди? — осведомился он, предлагая ей руку, чтобы поднять с сиденья. — Тогда, наверное, лучше нам с вами отправляться на дельфинье представление, а по пути я расскажу вам о раманах наверху и римлянах вокруг нас, и прочих там „делах: о башмаках и сургуче, капусте, королях, и почему, как щи в котле, кипит вода в морях“ [18].

13. С НОВЫМ ГОДОМ

Когда все покончили с едой и блюда унесли, Франческа Сабатини с микрофоном в руке объявилась в самом центре двора и в течение десяти минут благодарила всех спонсоров гала-представления. А потом представила доктора Луиджи Бардолини, заметив, что методы, позволившие ему научиться дельфиньей речи, могут оказаться полезными и при разговоре с внеземлянами.

Ричард Уэйкфилд пропал, когда Франческа только собиралась заговорить. Он решил отыскать комнату для отдыха, а заодно новую дозу спиртного. Его сопровождали две пышные актрисы-итальянки, от всей души смехом отвечавшие на его шутки. На прощанье он помахал Николь рукой и подмигнул, указывая ей на обеих женщин, словно их присутствие объясняло его поступок.

„Повезло тебе, Ричард, — улыбалась про себя Николь. — Пусть один из нас, социальных неудачников, повеселится“. Она смотрела, как Франческа изящно переходит через мостик, чтобы отодвинуть толпу от воды, — Бардолини и его дельфинов было плохо видно. Франческа была в облегающем черном платье с открытым плечом, спереди по нему разлетались звезды. Пояс был перевязан золотистым шарфом. Длинные светлые волосы были расчесаны и сколоты на затылке.

„Ну это место для тебя“, — думала Николь, искренне восхищаясь непринужденностью итальянки в этой толпе. Доктор Бардолини начал первое отделение своего дельфиньего шоу, и внимание Николь обратилось к водяному кольцу. Луиджи Бардолини принадлежал к числу тех противоречивых персон, чьи работы в науке отличаются блеском, но все же не настолько оригинальны, как полагают сами их авторы. Действительно, Бардолини изобрел уникальный способ общения с дельфинами, выделил и определил звуки, соответствующие тридцати или сорока глаголам в объемистом багаже издаваемых дельфинами звуков. Но оба его дельфина, хотя он неоднократно утверждал обратное, конечно же, не могли сдавать никаких вступительных экзаменов. Увы, ученое сообщество XXII века сошлось на том, что когда головоломную или заумную теорию нельзя подтвердить и тем более когда в ней усматривался забавный оттенок, то и прочие открытия того же автора, какими бы весомыми они ни казались, были дискредитированы. Этот подход укрепил в науке эндемический консерватизм, явление не слишком здоровое.

В отличие от большинства ученых Бардолини прекрасно держался перед камерой. Представление завершилось соревнованием его самых знаменитых дельфинов, Эмилио и Эмилии, с двумя гидами виллы, выбранными по жребию для этого аттракциона. Сравнительный тест на интеллект был построен невероятно просто. На четырех электронных экранах — одна пара в воде, другая под открытым небом — были показаны таблицы из девяти квадратов в три ряда. Последний квадрат в правом нижнем углу оставался пустым, восемь остальных были заполнены разнообразными картинками и фигурками. Соревнующиеся, дельфины и люди, должны были, проглядев ряды и столбцы, подставить в пробел нужную фигурку из восьми, предложенных на втором экране. На решение каждой задачи предоставлялась минута. У дельфинов в воде и у людей на суше была клавиатура с восемью кнопками; нажимая их пальцем или носом, можно было зафиксировать свой выбор.

Первые несколько задач не составили сложностей ни для людей, ни для дельфинов. В левом углу первой матрицы был один белый круг, во втором столбце первого ряда их было два, а в третьем — три. Первый элемент второго ряда был тоже круг, но закрашенный наполовину, а последний начинался уже с полностью черного круга. Решить эти задачи было очень легко. Конечно, в свободном углу должны оказаться три черных круга.

Потом были предложены задачи посложнее. В каждом последовательном случае добавлялись новые сложности. Люди сделали первую ошибку в восьмой таблице, дельфины — в девятой. Всего доктор Бардолини предложил соревнующимся шестнадцать задач, в последней из них комбинировалось уже десять меняющихся элементов, так что определить их правильную комбинацию было достаточно сложно. В итоге оказалась ничья, 12:12. Обе соревнующиеся пары поклонились, сорвав аплодисменты.

Представление показалось Николь захватывающим. Она не испытывала особого доверия к словам доктора Бардолини, уверявшего, что состязание ведется честно и без подготовки, но это было не столь важно. Ее заинтересовал сам принцип, положенный в основу соревнования: умение манипулировать знаками и выявлять тенденции и в самом деле определяет уровень интеллекта. „Чем еще можно измерить этот синтез? — думала она. — В детях и во взрослых“.

Николь тоже попыталась участвовать в опыте наравне с соревнующимися людьми и дельфинами и правильно решила первые тринадцать задач, в четырнадцатой из-за невнимательности допустила элементарную ошибку, а пятнадцатую решила правильно — как раз к тому моменту, когда прозвенел звонок, извещая об окончании отведенного на решение времени. К шестнадцатой ей даже не было понятно как приступать. „Ну а вы, рамане? — думала она, глядя как возвратившаяся к микрофону Франческа представляет Жюльена Леклерка, зазнобу Женевьевы. — Сумели бы вы дать правильные ответы на все шестнадцать вопросов за одну десятую долю предложенного времени? Или за сотую? — Судорожно глотнув, она осознала весь диапазон возможностей. — А если за одну миллионную?“

„Я и не жил, пока не встретил тебя, я не любил, пока не видел тебя…“ Ласковая мелодия со старой записи напомнила Николь события пятнадцатилетней давности… она танцевала тогда с другим и еще верила, что любовь способна преобразить мир. Неправильно истолковав движения ее тела, Жюльен Леклерк поближе привлек ее к себе. Николь решила не сопротивляться. Она ощущала усталость, и если не стараться себя обмануть, было недурно впервые за последние несколько лет оказаться в объятиях мужчины.

Свое обещание Женевьеве она выполнила. Когда месье Леклерк закончил свое недолгое выступление, Николь подошла к французскому певцу и передала ему письмецо дочери. Как она и предполагала, тот истолковал ее поступок вполне определенным образом. Они проговорили до тех пор, пока Франческа не объявила, что официальные увеселения закончились и будут продолжены только после полуночи, а пока гости вольны есть, пить и плясать под записи. Жюльен предложил свою руку Николь и отвел ее к портику, где они и танцевали теперь.

Жюльену было чуть больше тридцати, но этот симпатичный и приятный мужчина не нравился Николь. Она считала, что он слишком самовлюблен, все время толковал о себе самом и не позволял перевести беседу на другие темы. Кроме голоса у несомненно одаренного певца не было иных заметных достоинств. „Но, — рассудила Николь, подмечая на себе взгляды прочих гостей, — танцор он неплохой: лучше танцевать, чем глядеть на танцующих“.

Когда музыка смолкла, к ним подошла Франческа.

— Рада за тебя, Николь, — проговорила она с вполне натуральной улыбкой, — просто счастлива видеть тебя развлекающейся. — Она протянула вперед небольшой поднос с дюжиной темных шоколадных шариков, покрытых легкой белой глазурью. — Фантастически вкусно. Я заказала их специально для экипажа „Ньютона“.

Николь взяла одну из шоколадок и отправила в рот. Вкус оказался восхитительным.

— Позволь попросить тебя кое о чем, — продолжила Франческа после некоторой паузы. — Я так и не сумела получить у тебя интервью, а наша почта свидетельствует, что миллионы людей хотели бы узнать о тебе побольше. Не могла бы ты сейчас зайти в нашу студию и уделить мне десять-пятнадцать минут перед наступлением Нового года?

Николь внимательно посмотрела на Франческу. Внутренний голос предупреждал о чем-то, но разум не хотел слышать сигнала тревоги.

— А я не против, — отвечал за нее Жюльен Леклерк, пока обе женщины глядели друг на друга. — Пресса вечно кличет вас „загадочной космической дамой“, „снежной королевой“. Докажите всем, что вы нормальная, здоровая женщина, я это уже ощутил сегодня.

„Почему бы и нет? — наконец решилась Николь, забывая про внутренний голос. — Во всяком случае здесь можно обойтись без папА и Женевьевы“.

И они отправились к временной студии. На другой стороне портика Николь заметила Такагиси. Прислонившись к колонне, он беседовал с тремя японскими бизнесменами в строгих деловых костюмах.

— Минуточку, — попросила Николь у спутников, — я скоро вернусь.

— Таносии син-нэн, Такагиси-сан [19], — приветствовала его Николь. Японский ученый вздрогнул и повернулся к ней с улыбкой. Он представил Николь своим собеседникам, и все поклонами выразили уважение красивой и многого добившейся даме. Такагиси начал вежливую беседу.

— О гэнки дэсу ка? [20] — спросил он.

— Окагэсама дэ [21], — ответила Николь и, склоняясь к уху японского космонавта, зашептала: — В моем распоряжении только минута. Я хотела сказать вам, что, тщательно исследовав все материалы, пришла к тому же выводу, что и ваш личный врач. О подобной аномалии сердца необязательно извещать медицинскую комиссию.

Выражение на лице доктора Такагиси было такое, словно он сию секунду узнал, что его жена разрешилась от бремени здоровым мальчишкой. Он начал говорить что-то приятное Николь, но потом вспомнил, что окружен соотечественниками.

— Домо арригато годзаимас [22], — ответил он уходящей Николь, теплым взглядом выражая всю глубину своих чувств.

Танцующим шагом впорхнув в студию между Франческой и Жюльеном Леклерком, Николь чувствовала себя просто изумительно. Она охотно позировала фотографам, пока синьора Сабатини не известила ее, что камеры подготовлены к интервью. Николь пригубила черносмородинного коктейля с шампанским, не переставая переговариваться с Жюльеном. Наконец она уселась возле Франчески под осветительными лампами. „Как это здорово, — вспомнила Николь короткий разговор с Такагиси, — что я имела возможность помочь этому блестящему ученому“.

Первый вопрос Франчески оказался достаточно невинным. Она спросила Николь, не опасается ли та приближающегося старта в космос.

— Конечно, — ответила Николь и живо описала тренировки, которыми занимался экипаж „Ньютона“, готовясь к полету. Разговор шел на английском. Вопросы следовали один за другим. Николь рассказала, какой видит свою роль в экспедиции, что надеется обнаружить на Раме II („Не представляю, знаю только, что все наши открытия окажутся чрезвычайно интересными“) и как попала в Космическую академию. Через пять минут Николь почувствовала себя раскованно и расслабилась; ей показалось, что они с Франческой попали в тон.

Потом журналистка задала три личных вопроса: об отце, о матери Николь и племени сенуфо в Республике Берег Слоновой Кости [23], третий — об их жизни с Женевьевой. Особых усилий ответ не потребовал. Но к последнему вопросу Франчески Николь оказалась совершенно неподготовленной.

— Фотографии Женевьевы говорят, что ее кожа светлее вашей, — произнесла Франческа тем же тоном и в той же манере, в которой задавала все предыдущие вопросы. — Цвет кожи вашей дочери позволяет предполагать, что ее отец был белым. Кто он?

Николь ощутила учащенное биение сердца. И время словно остановилось. Внезапный поток эмоций вдруг охватил ее, она боялась, что вот-вот заплачет. В памяти всплыло зеркало и ясное отражение в нем двух сплетенных в пылу страсти тел. Николь тяжело вздохнула. Она поглядела вниз, пытаясь вновь почувствовать спокойствие.

„Глупая женщина, — укоряла она себя, сопротивляясь смешанному чувству гнева, боли и воспоминаний о прежней любви, волной нахлынувшему на нее. — Думать надо было“. Снова подступили слезы, и она попыталась успокоиться. Посмотрела на осветительные лампы и на Франческу. Золотые блестки на платье итальянки сами собой сложились в рисунок… или это лишь показалось Николь: голова кошки с горящими глазами и острыми зубами, проглядывающими из чуть приоткрытой пасти.

Наконец, когда, наверное, уже миновала целая вечность, Николь почувствовала, что владеет собой. Она сердито поглядела на Франческу.

— Non voglio parlare di quello, — спокойно отвечала Николь по-итальянски. — Abbiamo terminato questa intervista [24]. — Она встала и, почувствовав, что коленки трясутся, вновь села. Пленка в камерах еще крутилась. Николь глубоко вздохнула. Потом поднялась и вышла из импровизированной студии.

Ей хотелось бежать, бежать отсюда подальше, чтобы только оказаться наедине с собой. Но это было невозможно… немыслимо. Жюльен сразу сграбастал ее и, грозя пальцем Франческе, проговорил:

— Ну и сука!

Николь окружали люди. И все они говорили одновременно. Ей пришлось напрячь смятенные слух и зрение.

Вдали Николь расслышала полузнакомый мотив, но, только когда мелодия повторилась несколько раз, осознала, что это „Шотландская застольная“. Жюльен обнимал ее за плечи и страстно пел. За ними следовало еще человек с двадцать, подхватывавших припев. Механически Николь пропела последнюю строчку и попыталась удержать равновесие. К ее губам вдруг припал влажный жадный рот, и деловитый язык попытался разжать ее зубы и забраться внутрь. Жюльен лихорадочно целовал ее, фотографы вокруг с упоением щелкали, шум был невероятный. Голова Николь закружилась, она почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. С трудом, отчаянно сопротивляясь, она наконец высвободилась из крепких объятий Жюльена.

Пошатнувшись, Николь отступила назад, столкнувшись с Реджи Уилсоном. Он отбросил ее в сторону, чтобы скорее добраться до другой пары, вкушавшей новогодний поцелуй во вспышках фотографов. Николь без всякого интереса смотрела ему вслед, словно вдруг оказалась в театре марионеток или в каком-то сне. Реджи растащил целующихся и уже занес руку, чтобы ударить мужчину. Франческа Сабатини остановила его, пока смущенный Дэвид Браун приходил в себя после ее объятий.

— Руки прочь, негодяй, — вопил Реджи, все еще угрожая американскому ученому. — Думаешь, я не знал, чем вы тут занимаетесь?

Николь не верила своим глазам. Все это не имело никакого смысла. Буквально через какие-то секунды комната заполнилась агентами службы безопасности.

Николь среди многих ускользнула из комнаты, пока в ней восстанавливали порядок. Выходя из студии, она прошла мимо Элейн Браун, сидевшей в портике прислонясь спиной к колонне. Николь уже случалось встречаться с Элейн в Далласе, они тогда понравились друг другу. Николь летала туда, чтобы переговорить с врачом Дэвида Брауна о его аллергии. Теперь же заметно пьяная Элейн не была настроена на разговор.

— А ты — дерьмо, — услыхала Николь ее бормотанье. — Зачем только я показала тебе результаты до публикации. Все было бы тогда иначе.

Николь оставила вечеринку, как только нашла транспорт до Рима. Трудно даже представить такое, но Франческа пыталась проводить ее до лимузина, словно ничего не случилось. Николь коротко и резко отклонила все ее услуги и вышла одна.

Когда она возвращалась в гостиницу, пошел снег. Сконцентрировав свое внимание на кружащих хлопьях, Николь скоро сумела в достаточной степени очистить рассудок и припомнить события недавнего вечера. В одном она была совершенно уверена. В предложенном ей шоколадном шарике было замешано нечто сильное и необычное. Николь никогда еще не была так близка к полной потере власти над собой. „Наверное, она дала конфету и Уилсону, — думала Николь. — Так еще можно объяснить эту бурю страстей. Но почему? — вновь спросила она себя. — Чего хотела добиться итальянка?“

Оказавшись в номере, она быстро приготовилась ко сну. Как только Николь собралась выключить свет, раздался легкий стук в дверь. Она прислушалась, но в течение нескольких секунд не было слышно ни звука. Николь уже решила, что это слух подвел ее, когда стук повторился. Запахнувшись в гостиничный халат, она осторожно приблизилась к запертой двери.

— Кто там? — спросила громко, но не слишком уверенно. — Назовитесь.

Она услышала легкое царапанье, и в щель под дверью вполз сложенный листок бумаги. Все еще с опаской, встревоженная Николь подобрала листок и развернула. Там алфавитом сенуфо, племени ее матери, написаны были три слова: Роната. Омэ. Здесь. Среди сенуфо Николь звали Ронатой.

От волнения и испуга Николь распахнула дверь, даже не проверив на мониторе, кто стоит за ней. Футах в десяти от двери стоял древний старик с морщинистым лицом, разрисованным зелеными и белыми горизонтальными полосами. На нем было длинное зеленое одеяние племени, похожее на балахон, золотые завитушки и узоры которого вроде бы не складывались в осмысленный рисунок.

— Омэ! — проговорила Николь, ощущая, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Что ты здесь делаешь? — спросила она на сенуфо.

Чернокожий старик молчал. В правой руке он держал камень и небольшой фиал. Немного помедлив, он направился прямо в комнату. С каждым его шагом Николь отступала назад. Глаза старика словно приковывали к себе ее взгляд. Когда оба оказались посреди ее номера, старик, стоя в трех или четырех футах от Николь, поднял глаза к потолку и заговорил нараспев. Это был ритуальный напев сенуфо, благословляющий, дарующий удачу. Шаманы племени веками отгоняли этим напевом злых духов.

Закончив речитатив, древний Омэ вновь поглядел на свою правнучку и очень медленно заговорил:

— Роната, — начал он, — Омэ знает, когда близка беда. В хрониках племени написано, что трехсотлетний старик оградит от злых демонов женщину, не имеющую друга. Но Омэ не сможет более охранять Ронату, когда она оставит королевство Минове. Вот, — сказал он, беря ее за руку и вкладывая в ладонь фиал и камень. — Пусть Роната не разлучается с ними.

Николь опустила глаза на камень — гладкий полированный овал около восьми дюймов длиной и четырех дюймов шириной. На молочно-белой поверхности камня змеились странные бурые линии. Маленький зеленый фиал величиной был с дорожный флакончик духов.

— Вода из озера Мудрости может помочь Ронате, — проговорил Омэ. — Роната сама узнает время пить.

Склонив голову набок, он снова дотошно повторил все заклинания, на этот раз с зажмуренными глазами. Николь, озадаченная и молчаливая, стояла возле него, сжимая камень и фиал в правой руке. Закончив пение, Омэ выкрикнул три слова, которых Николь не поняла, а потом резко повернулся и направился к двери. Вздрогнув, она бросилась следом за ним в коридор, чтобы увидеть, как за дверьми лифта исчезло зеленое пятно.

14. ПРОЩАЙ, ГЕНРИ

Николь с Женевьевой шагали под руку вверх по склону. Шел легкий снежок.

— А ты видела физиономию этого америкашки, когда я объяснила ему, кто ты? — рассмеялась Женевьева.

Подойдя к отелю, Николь переложила на другое плечо лыжи и палки. Guten Abend [25], проговорил ковылявший мимо старичок, как две капли воды похожий на Санта-Клауса.

— Знаешь, о таком не нужно сразу говорить людям, — отвечала Николь с легким укором. — Иногда лучше оставаться неузнанной.

Небольшой навес возле входа в отель был предназначен для лыж. Николь с Женевьевой остановились возле него, чтобы убрать снаряжение в шкаф. Сменив лыжные ботинки на мягкие снежные шлепанцы, они повернули назад в сгущающийся сумрак. Мать и дочь постояли рядом, поглядели с горы на деревню Давос.

— Знаешь, — заметила Николь, — когда мы сегодня катили вниз по этой задней лыжне к Клостерсу, в какой-то миг я даже поверить не могла, что скоро, менее чем через две недели, окажусь там, — она махнула в сторону неба, — где меня ждет встреча с таинственным космическим кораблем чужаков. Иногда человеческий разум не в силах представить правду.

— Ну а если это всего только сон, — легко проговорила дочь.

Николь улыбнулась. Ей нравилось в Женевьеве это чувство игры. Когда дневные труды и хлопоты начинали утомлять, она всегда могла положиться на легкую натуру дочери, умевшую развеселить ее. Все они трое из Бовуа в жизни воистину сливались в троицу: каждый не мог представить своей жизни без двух других. Николь даже не хотела думать, как трехмесячная разлука может повлиять на гармонию их взаимоотношений.

— А тебя не волнует, что меня так долго не будет дома? — спросила Николь у Женевьевы, входя в гостиную. Возле ревущего огня в центре комнаты сидели с дюжину человек. Не предупредительный, но расторопный официант-швейцарец подавал горячее питье усталым лыжникам. Роботов в отеле „Моросани“ не терпели ни для каких надобностей.

— Знаешь, по-моему, все будет не так, — жизнерадостно отозвалась дочка.

— В конце концов я сумею почти каждый вечер разговаривать с тобой по видеотелефону. А запаздывание сигналов только делает разговор забавным и занимательным. — Они миновали старомодный стол регистратора. — К тому же, — добавила Женевьева, — все время твоего полета я буду в школе в центре внимания. И тему для классной работы мне уже утвердили — создать психологический портрет раман по нашим с тобой разговорам.

Николь улыбнулась и качнула головой, оптимизм Женевьевы всегда заражал ее. Право же, стыдно…

— О, мадам де Жарден, — прервал ее мысли некий голос. Управляющий отелем делал ей знаки от стола. Николь обернулась. — Для вас есть послание, — продолжал управляющий. — Мне было нелепо передать его вам в руки.

Он вручил ей маленький простой конверт. Открыв его, Николь успела заметить лишь крошечную часть герба на визитной карточке. Сердце ее отчаянно забилось, и Николь вновь закрыла конверт.

— Что это, мама? — поинтересовалась Женевьева. — Что-нибудь особенное, раз в собственные руки? Сейчас никто так не поступает.

Николь попыталась скрыть свои чувства от дочери.

— Просто секретный материал, касающийся моей работы, — соврала она. — Курьер допустил грубую ошибку, конверт нельзя было оставлять у герра Граффа. Следовало сразу же отдать мне.

— Новые конфиденциальные материалы о здоровье членов экипажа? — спросила Женевьева. Ей уже приходилось беседовать с матерью о деликатной роли офицера службы жизнеобеспечения в космической экспедиции.

Николь кивнула.

— Дорогая, — обратилась она к дочери, — сбегай, пожалуйста, наверх к дедушке и скажи ему, что я сию минуту приду. Обед в семь тридцать. А я тем временем прочту это сообщение и посмотрю, нужен ли ответ.

Поцеловав Женевьеву, Николь проследила за ней, пока девочка не оказалась в лифте, а потом вышла обратно на улицу под легкий снежок. Стоя под уличным фонарем, она холодными пальцами открыла конверт. Пальцы тряслись. „Дурак, — думала она, — беззаботный дурак. Дождалась, написал. Что, если девочка заметила герб?“

Он выглядел точно так же, как и пятнадцать с половиной лет назад, в то утро, когда Даррен Хиггинс вручал ей в помещении прессы на олимпийском стадионе приглашение на обед. Сила собственных чувств удивила Николь. Наконец успокоившись, она прочла то, что было написано под гербом: „Извини, что обращаюсь в последний момент. Должен увидеть тебя завтра. Ровно в полдень. Хижина для обогрева N8 на Вейсфлухйох. Приходи одна. Генри“.

На следующее утро Николь оказалась в голове очереди к кабинке канатной дороги, поднимавшей лыжников на вершину Вейсфлухйох. В вагончик из полированного пластика она поднялась среди первых двадцати человек и, отвернувшись к окну, стала дожидаться, пока закроются двери. „За эти пятнадцать лет я видела его лишь однажды, — думала она, — и все-таки…“

Вагончик поднимался в горы, и Николь надвинула очки на глаза. Утро было ослепительным, почти как в январе семь лет назад в Бовуа, когда отец позвал ее из виллы. Небывалое дело — тогда за ночь выпал глубокий снег, и после долгих уговоров она согласилась оставить Женевьеву дома поиграть в снежки. В то время Николь работала в Туре в госпитале и ждала извещения о приеме в Космическую академию.

Она как раз учила семилетнюю дочку лепить снежную бабу, когда Пьер второй раз позвал их:

— Николь, Женевьева, я нашел в нашей почте совсем необычное письмо, — начал он, — должно быть, пришло вечером.

Николь и Женевьева в лыжных костюмах побежали к дому, а Пьер тем временем вывел весь текст послания на настенный видеоэкран.

— Невероятно, — сказал Пьер, — выходит, что все мы приглашены на коронацию в Англию, а потом и на неофициальный прием. Весьма неожиданно.

— Ой, гранд-папа, — взволнованно проговорила Женевьева. — Я хочу в Англию. Мы едем, да? И я увижу настоящего короля и королеву?

— Сейчас королевы еще нет, дорогая, — ответил дедушка, — если ты не имеешь в виду королеву-мать. Король еще не женился.

Николь перечитала приглашение несколько раз, но ничего не сказала. Когда Женевьева успокоилась и выбежала из комнаты, отец обнял Николь.

— Я хочу поехать, — тихо проговорила она.

— Ты уверена? — спросил он, отодвигаясь и разглядывая ее проницательным взором.

— Да, — уверенно подтвердила она.

„Генри еще не видел Женевьевы до того вечера, — вспоминала Николь, глядя на часы, а потом на лыжное снаряжение — ей предстояло спуститься с вершины. — Отец вел себя просто изумительно. Он сделал так, что в Бовуа меня больше не увидели, и о том, что у меня ребенок, узнали, когда Женевьеве исполнился год. А Генри про нее и не заподозрил до того вечера в Букингемском дворце“.

Николь словно видела себя стоящей в цепочке гостей на прием. Король запаздывал, Женевьева капризничала. Наконец Генри оказался перед ней.

— Достопочтенный Пьер де Жарден из Бовуа, Франция, с дочерью Николь и внучкой Женевьевой.

— Так, значит, это Женевьева, — проговорил король.

На мгновение он пригнулся, взял девочку за подбородок. Она подняла личико, и король увидел в ее чертах нечто знакомое. Генри вопросительно поглядел на Николь. Та ограничилась улыбкой. Впереди уже выкликали имена следующих гостей. Король прошел дальше.

„И тогда ты послал в гостиницу Даррена, — спускаясь с невысокого склона, вспоминала Николь, собираясь к прыжку… и во время недолгого полета потом. — Он гудел и охал, наконец спросил, не приду ли я на чай“. Николь резко затормозила рантами лыж. „Скажите Генри, что я не приду“, — ответила она семь лет назад Даррену.

Возле небольшого шале на опушке леса Николь появилась в две минуты первого. Сняла лыжи, воткнула их в снег и направилась к двери, не обращая внимания на таблички, предупредительно извещавшие „EINTRITT VERBOTTEN“ [26]. Из ниоткуда вынырнули двое коренастых мужчин, один из них прямо-таки появился из снега между Николь и дверью хижины. „Все правильно, — услыхала она знакомый голос, — мы ждем ее“. Охрана исчезла еще быстрее, чем появилась, и Николь увидела в дверях шале Даррена, улыбавшегося как и тогда.

— Привет, Николь, — дружески проговорил он. Постарел. Возле висков появилась седина, в короткой рыжей бороде с перцем мешалась соль. — Как поживаешь?

— Отлично, Даррен, — ответила она, чувствуя, что начинает нервничать, невзирая на все собственные назидания. Пришлось напомнить себе, что с тех пор она поумнела, достигла определенного положения в обществе в меру своих возможностей и, конечно, вправе испытывать такую же уверенность в себе, как и ждущий ее король. В шале Николь вступила уверенным шагом.

Внутри было тепло. Генри стоял спиной к маленькому очагу. Даррен затворил за ней дверь, оставляя их вдвоем. Николь автоматически развязала шарф, расстегнула парку. Сняла снегозащитные очки. Двадцать, может быть, тридцать секунд, не говоря ни слова, они глядели друг на друга, не пытаясь перевести в слова воспоминания о двух жгучих, исполненных наслаждения и страсти, незабываемых днях, что они подарили друг другу пятнадцать лет назад.

— Привет, Николь, — наконец проговорил король, голос его был нежным и мягким.

— Привет, Генри, — ответила она. Он хотел было обойти кушетку, подойти к ней, возможно, и прикоснуться, но гордым движением плеч она остановила короля. Тот предложил ей сесть. Николь качнула головой.

— Я предпочла бы постоять, если ты не против. — Она подождала еще несколько секунд. Взгляды их вновь встретились. Николь влекло к королю, что бы там ни подсказывал разум. — Генри, — наконец выпалила она, — почему ты вызвал меня сюда? У тебя ко мне, наверное, что-нибудь важное? Король Англии не станет попусту тратить время в хижине на склоне швейцарской горы.

Генри направился в угол комнаты.

— Я привез тебе подарок к тридцатишестилетию, — сказал он, нагибаясь спиной к Николь.

Николь рассмеялась. Скованность начинала оставлять ее.

— Это будет завтра, — проговорила она, — ты ошибся на день. Но с чего…

Он протянул ей компьютерный кубик.

— Это самый ценный подарок, который я сумел для тебя подыскать, и, поверь, он обошелся королевской казне в изрядное количество марок [27].

Она вопросительно глядела на короля.

— Ваша экспедиция меня уже давно беспокоит, и я даже не сразу понял почему. Но четыре месяца назад, играя с принцем Чарлзом и принцессой Элеонорой, я вдруг понял, что именно тревожит меня. Интуиция подсказывает мне, что вас ждут неприятности. И я знаю, это звучит глупо, особенно в моих устах, но волнуют меня не рамане. Скорее всего окажется прав этот ваш мегаломан Браун: в нас, землянах, для них нет ничего интересного. Тебе придется провести сотню дней в небольшом корабле с одиннадцатью…

Король понял, что Николь не слушает его.

— Возьми, — сказал он, — этот куб. Агенты моей разведки составили полные и исчерпывающие досье на каждого из дюжины членов экипажа „Ньютона“, в том числе и на тебя. — Николь нахмурилась. — Эта информация, по большей части отсутствующая в досье МКА, подтверждает мою личную убежденность, что экипаж „Ньютона“ укомплектован людьми с неустойчивой психикой. Я не знал, что делать с…

— Это не твое дело, — вспылила Николь, а вторжение Генри в сферу ее профессиональной деятельности рассердило ее. — Зачем ты лезешь не…

— Ну-ка тихо, — прикрикнул король. — Уверяю тебя, я руководствуюсь вполне благими побуждениями. Кстати, — добавил он, — возможно, вся эта информация тебе и не потребуется, но мне все-таки кажется, кое-что обязательно будет полезным. Возьми. И выброси, если захочешь. Ты — офицер службы жизнеобеспечения. Можешь использовать эти данные, как тебе заблагорассудится.

Свидание не сложилось, Генри видел это. И подойдя к креслу перед очагом, уселся в него лицом к огню. Спиной к Николь.

— Побереги себя, Николь, — буркнул он.

Подумав, она убрала куб внутрь парки и подошла к нему со спины.

— Спасибо, Генри, — рука Николь упала на его плечо. Король не повернулся, а только поднял вверх руку и очень медленно прикрыл своей ладонью ее пальцы. Так они пробыли почти минуту.

— Некоторые факты, однако, ускользнули даже от моих агентов, — проговорил он негромко. — И один из них весьма интересует меня…

Громко трещали дрова, но Николь слышала только стук своего сердца. Один голос внутри нее кричал: „Говори ему, говори же!“ Но другой голос, исполненный мудрости, велел молчать…

Николь медленно высвободила руку. Король повернулся к ней. Она улыбнулась ему и направилась к двери. Застегнула парку, завязала шарф.

— Прощай, Генри.

15. ВСТРЕЧА

Состыковавшись, оба космических корабля экспедиции „Ньютон“ развернулись так, что Рама заполнил все обзорное окно в центре управления. Чужой звездолет был невероятно огромен: длинный геометрически правильный цилиндр с тускло-серой поверхностью. Николь молча стояла рядом с Валерием Борзовым. Для каждого из них первая встреча с освещенным солнцем гигантским кораблем была незабываемым зрелищем.

— Какие-нибудь различия обнаружили? — наконец спросила Николь.

— Нет еще, — ответил командир Борзов. — Похоже, их собирали на одном заводе. — Все вновь притихли.

— Неплохо хотя бы одним глазком поглядеть на сборочный цех, — проговорила Николь.

Валерий Борзов кивнул. Небольшой космический аппарат бесшумно, словно летучая мышь или колибри, мелькнул возле иллюминатора и исчез в тускло-сером пятне Рамы.

— Зонды внешнего наблюдения сейчас определяют степень сходства. Каждый из них снабжен опорным набором изображений Рамы I. Все отклонения обнаружат и зарегистрируют в течение трех часов.

— А если существенных отличий не будет?

— Будем действовать в соответствии с планом, — ответил с улыбкой генерал Борзов. — Причаливаем, открываем Раму, запускаем внутренние зонды, — он поглядел на часы. — Продолжим через двадцать два часа, если офицер службы жизнеобеспечения заверит меня в готовности экипажа.

— Экипаж в отличной форме. Я только что проверила данные, полученные во время крейсерского перелета. Все в норме, просто на диво. Кроме кратковременных и понятных гормональных отклонений у всех трех женщин за сорок дней никаких заметных аномалий не обнаружено.

— Значит, физически мы готовы к высадке, — задумчиво произнес командир.

— А как насчет психологической готовности? Вас не беспокоит недавняя общая раздражительность? Или ее можно объяснить только напряженностью и волнением?

Николь молчала недолго.

— Согласна, четыре дня после стыковки обоих кораблей экипаж находился в нервном состоянии. Конечно, о сложных взаимоотношениях Уилсона и Брауна мы знали еще до начала полета. Пока Реджи летел на вашем корабле про эти сложности можно было забыть, но теперь, когда оба аппарата состыкованы и весь экипаж снова вместе, эта парочка норовит вцепиться друг другу в горло при первой же возможности. В особенности, если рядом Франческа.

— Я дважды пытался переговорить с Уилсоном за время раздельного полета, — недовольным голосом проговорил Борзов. — Он даже не хотел слушать меня. Его явно что-то очень сильно раздосадовало.

Генерал Борзов подошел к пульту управления и начал перебирать клавиши. На одном из мониторов появилась и исчезла информация.

— Здесь все дело в Сабатини, — продолжал он. — За время полета у Уилсона было мало работы, но, если судить по журналу, он невероятно много времени потратил на разговоры с ней. И вечно был в плохом настроении. Даже О'Тулу нагрубил. — Генерал Борзов повернулся и внимательно поглядел на Николь. — Я хочу узнать от вас, как от офицера службы жизнеобеспечения, какие еще вы имеете официальные рекомендации относительно совместимости экипажа и прочих психологических вопросов?

Николь не ожидала этого. Когда генерал Борзов предложил ей провести итоговую проверку состояния здоровья членов экипажа, она как-то не подумала, что от нее потребуются сведения и об их психическом состоянии.

— Вы хотите иметь профессиональное заключение психолога? — спросила она.

— Конечно. Я хочу иметь отчет по форме А5401, характеризующей физическую и психологическую готовность членов экипажа. В методике четко сказано, что руководитель экспедиции перед каждой высадкой обязан иметь информацию об экипаже и требовать ее от офицера жизнеобеспечения.

— Но во время тренировок вас интересовало только физическое здоровье.

Борзов улыбнулся.

— Если вам требуется время на подготовку отчета, мадам де Жарден, я могу и повременить.

— Нет-нет, — произнесла Николь, немного подумав. — Свое мнение я могу высказать немедленно, а поближе к вечеру представить его в официальном виде. — Прежде чем продолжить, она помедлила еще несколько секунд. — Уилсона с Брауном я не стала бы объединять ни для каких работ, в особенности во время первой вылазки. Кроме того, я возражаю, впрочем, без особой в данном случае настойчивости, против объединения Франчески в одной группе с кем-либо из них. Других сомнений в совместимости экипажа у меня нет.

— Хорошо, очень хорошо, — командир широко улыбнулся. — Одобряю… и не только потому, что ваш отчет не противоречит моему собственному мнению. Вы понимаете, все эти вопросы достаточно деликатные. — Борзов резко сменил тему. — А теперь могу ли я узнать ваше мнение по совершенно иному делу?

— Что же вас интересует?

— Утром ко мне явилась Франческа и предложила провести завтра вечеринку. Она говорит, что экипаж нервничает и нуждается в разрядке перед первой вылазкой на Раму. Вы с ней согласны?

Николь помедлила.

— Идея неплохая, — ответила она, — напряженность достаточно заметна… А какого рода мероприятие вы наметили?

— Обычный совместный обед, здесь в центре управления… немного вина и водки, потом какие-нибудь развлечения, — Борзов улыбнулся и положил руку на плечо Николь. — Меня интересует ваше профессиональное мнение, точка зрения офицера жизнеобеспечения.

— Ну конечно, — рассмеялась Николь. — Генерал, — добавила она, — если вы решили, что экипажу необходимо повеселиться, я не могу возражать…

Николь закончила отчет и по линии связи, соединяющей корабли, перевела файл на компьютер в военном аппарате Борзова. Она была крайне осторожна в выборе слов и причину конфликта усмотрела в „межличностных отношениях“, а не в поведенческой патологии. С точки зрения Николь, все было как на ладони: Уилсона с Брауном ссорила ревность, древнее и примитивное зеленоглазое чудище.

Она понимала, что Уилсона с Брауном лучше не посылать на Раму в составе одной группы, и ругала себя за то, что сама не подняла этот вопрос перед Борзовым: все-таки и наблюдение за психическим состоянием экипажа входит в ее обязанности. Но как-то не могла представить себя в роли психиатра на корабле. „Должно быть, я избегаю подобных вопросов, потому что здесь критерии субъективны, — думала она. — Нет еще таких датчиков, что могли бы изменить душевное состояние“.

Николь спустилась в общий зал жилого помещения корабля. Она не отрывала от пола сразу обеих ног — невесомость уже сделалась привычной. Было приятно, что создавшие „Ньютон“ инженеры так хорошо потрудились, сумев свести к минимуму различия между обычными земными условиями и космическим бытом. Это упрощало труд космонавта, и экипаж мог беспрепятственно отдаваться своим основным обязанностям.

Комната Николь находилась в конце коридора. На корабле у каждого из космонавтов было собственное помещение, добытое после жарких баталий экипажа и инженеров; последние настаивали на парных каютах, полагая, что в таком случае помещения корабля будут использоваться более эффективно. Но отспоренные каютки оказались тесными и небольшими. Восемь кают были размещены на большом корабле, звавшемся среди экипажа „научным“. Еще четыре крохотные спальни располагались на „военном“ аппарате. На обоих кораблях имелись залы для упражнений и кают-компании с удобной мебелью и различными развлекательными устройствами, не помещавшимися в спальнях.

Проходя мимо комнаты Яноша Табори к тренировочному залу, она услышала характерный смешок венгра. Дверь, как всегда, была распахнута настежь.

— И ты думал, что я разменяю ладьи и оставлю твоих слонов распоряжаться на середине доски? Нет, Сигеру, пусть я не мастер, но все-таки способен учиться на своих ошибках. А за это ты уже наказывал меня в одной из предыдущих партий.

Табори и Такагиси после ужина, как обычно, были заняты шахматной партией. Каждый „вечер“ (экипаж держался привычных 24-часовых суток по гринвичскому среднеевропейскому времени) час перед сном оба они отдавали игре. Такагиси обладал квалификацией мастера, а еще — мягким сердцем и стремился подбодрить Табори. Так что почти в каждой партии, заработав верное преимущество, он позволял ему исчезнуть.

Николь заглянула внутрь.

— Входите, красавица, — ухмыльнулся ей Янош. — Поглядите, как я побью нашего азиатского друга в псевдоумственном поединке. — Николь начала уже объяснять, что идет в тренировочный зал, когда между ее ногами в комнату Табори прошмыгнуло странное существо размером с крупную крысу. Она невольно вздрогнула, а игрушка — наверное, так — направилась прямо к мужчинам.

Эй, черный дрозд, эй, черный хвост,

Оранжевый носок,

И сладкозвучный певчий дрозд,

И крошка королек.[28]

Запел робот, подкатываясь к Яношу. Опустившись на колени, Николь принялась разглядывать забавного незнакомца. На человеческом тельце сидела ослиная голова. Робот пел. Табори и Такагиси, оставив игру, дружно хохотали… Николь замерла в изумлении.

— Ну же, — проговорил Янош. — Скажите ему, что любите его. Как это сделала прекрасная королева Титания…

Николь передернула плечами. Маленький робот на мгновение смолк. Янош настаивал, и Николь пробормотала „Я люблю тебя“, обращаясь к 20-сантиметровому роботу.

Миниатюрный Основа повернулся к Николь.

— Думается, для этого у вас, мистрис, мало ума, но, честно говоря, любовь и рассудок в наши дни уживаются редко.

Николь была потрясена. Она уже протянула руку, чтобы подобрать крошечную куколку, но остановилась, услышав другой голос:

— Боже, насколько глупы эти смертные. Где же этот актеришка, превращенный мной в осла? Где же ты, Основа?

В комнату вступил робот в одеждах эльфа. Увидев Николь, он подпрыгнул над полом и несколько секунд парил в воздухе на уровне ее глаз, отчаянно трепеща крылышками.

— Я — Пэк, прекрасная дева, — объявил он, — мы еще не встречались. — Робот опустился на пол и умолк. Николь потеряла дар речи.

— Что же это… — начала она наконец.

— Ш-ш-ш… — Янош требовал от нее молчания. Он показал на Пэка. Основа прикорнул в уголке возле кровати Яноша. Пэк уже отыскал его и посыпал лежащего тонким порошком из крохотного мешочка. На глазах троих людей голова Основы начала преображаться. Конечно, Николь видела, как перемещаются небольшие пластмассовые и металлические детальки, образующие голову осла, но метаморфоза просто завораживала. Пэк отскочил в сторону, когда Основа пробудился уже с человеческой головой и завел речь:

— Ну и чудной же сон мне приснился. Такой сон, что не хватит ума человеческого объяснить его. Ослом будет тот, кто станет рассказывать этот сон.

— Браво, браво, — воскликнул Янош, как только робот умолк.

— Омедето [29], — добавил Такагиси.

Опустившись в единственное свободное кресло, Николь поглядела на своих коллег.

— Только подумать, — проговорила она, качая головой. — Я-то говорила командиру, что оба вы в здравом уме, — она помолчала две-три секунды. — Может быть, кто-нибудь объяснит мне, что происходит?

— Это все Уэйкфилд, — ответил Янош. — Невероятно талантливый человек и в отличие от многих гениев еще и очень умный. А кроме того, пылкий поклонник Шекспира. У него целая семейка этих игрушек, только, по-моему, кроме Пэка никто не летает, а кроме Основы никто не меняет личину.

— Пэк тоже не летает, — сказал Ричард Уэйкфилд, появляясь у двери. — Он едва способен висеть в воздухе, и то недолго. — Уэйкфилд казался смущенным. — Я не предполагал, что вы здесь, — обратился он к Николь. — Случается, устраиваю каверзу этим бойцам во время сражения.

— Да, — согласился Янош, пока Николь оставалась безмолвной. — Однажды вечером я только что сдался Сигеру, когда мы услышали шум за дверью. И буквально через секунду сюда ввалились Тибальт и Меркуцио, перебраниваясь и звеня шпагами.

— Это ваше хобби? — спросила Николь, движением руки показав на роботов.

— Миледи, — вмешался Янош прежде, чем Уэйкфилд успел ответить. — Никогда, никогда не называйте страсть хобби. Шахматы для нашего уважаемого японского коллеги тоже вовсе не хобби. А этот молодой человек, уроженец Стратфорд-он-Эйвона, родного города барда, создает своих роботов далеко не для развлечения.

Николь поглядела на Ричарда. Она пыталась представить себе, какое умение и какие познания необходимы, чтобы создать столь сложных роботов. Не говоря уже о таланте… и страсти.

— Потрясающие игрушки, — сказала она Уэйкфилду.

На комплимент он ответил улыбкой. Извинившись, Николь направилась к двери. Пэк скользнул мимо нее и загородил ей путь.

Спите, спите сладким сном, Я тайком своим цветком Исцелю тебя, влюбленный…

Николь со смехом переступила через крохотного „духа“ и помахала друзьям, прощаясь с ними на ночь.

В тренировочном зале Николь пробыла дольше, чем предполагала. Обычно тридцати минут на велотренажере или бегущей дорожке вполне хватало, чтобы расслабиться перед сном. Но сегодня, когда цель их путешествия уже совсем рядом, ей пришлось потрудиться, чтобы снять возбуждение. Частично она нервничала и потому, что рекомендовала разводить Уилсона с Брауном во всех важных работах экспедиции.

„Не поторопилась ли я? — вновь переспрашивала она себя. — Или это генерал Борзов сумел так воздействовать на мое мнение?“ Своей профессиональной репутацией Николь гордилась и всегда перепроверяла важные решения. Заканчивая упражнения, она успела убедить себя в том, что правильно поступила. Усталое тело само теперь намекало, что не против поспать.

Когда она вернулась к жилым помещениям, повсюду, кроме коридора, было уже темно. Поворачивая к себе в комнату, она бросила взгляд в гостиную — в сторону кладовки, где хранились медикаменты. „Странно, — подумала она, напрягая зрение в полумраке. — Неужели я забыла запереть дверь?“

Николь пересекла гостиную. Дверь в кладовую действительно была распахнута настежь. Включив автоматический замок, она уже хотела захлопнуть дверцу, когда услыхала шорох в темной комнате. Потянувшись, Николь включила свет. И, к своему удивлению, обнаружила там Франческу Сабатини, устроившуюся в уголке за компьютером. На экране перед ней высвечивалась информация, в руке она держала небольшую бутылочку.

— Привет, Николь, — невозмутимо бросила Франческа, словно бы ей и полагалось сидеть во мраке за компьютером в комнате, где хранятся медикаменты.

По кодам заголовков Николь заметила, что Франческа интересуется средствами прекращения беременности, имеющимися на космическом корабле.

— Что это? — спросила Николь, указывая на видеомонитор.

В голосе ее чувствовалось раздражение. Всем космонавтам было известно, что вход в помещение, где находились медикаменты, разрешен лишь офицерам службы жизнеобеспечения.

Франческа не ответила, и Николь рассердилась.

— Как ты вошла сюда? — гневно потребовала она объяснений.

Считанные сантиметры разделяли обеих женщин в маленькой нише, где был установлен компьютер. Внезапно потянувшись, Николь выхватила пузырек из рук Франчески. И пока она читала ярлычок, Франческа протиснулась через узкое место и направилась к двери. К тому времени Николь обнаружила, что держит в руках абортивную жидкость, и торопливо направилась следом за Франческой.

— Может быть, ты все-таки объяснишь свои действия? — спросила Николь.

— Отдай мне, пожалуйста, пузырек, — наконец проговорила Франческа.

— Не могу, — ответила Николь, качнув головой. — Это очень сильное лекарство с серьезными побочными эффектами. Что ты намеревалась делать? На что ты надеялась — выкрасть лекарство так, чтобы я не заметила? Но исчезновение обнаружилось бы при первой же проверке.

Обе женщины несколько секунд смотрели друг на друга.

— Послушай, Николь, — выдавив улыбку, наконец проговорила Франческа, — все очень просто. Я по своему расписанию только что обнаружила, что нахожусь на самой ранней стадии беременности. Я хочу избавиться от эмбриона. Это мое личное дело, и я никого не собираюсь извещать о случившемся.

— Ты не можешь быть беременной, — быстро возразила Николь, — биометрия не показывала этого.

— Ему всего четыре или пять дней. Но я уверена. Я чувствую перемены в собственном теле. И по месячным все совпадает.

— Ты же знаешь, как это делается, — после некоторого колебания проговорила Николь. — Все действительно могло быть очень просто, если пользоваться твоими словами, обратись ты сразу ко мне. Тогда я наверняка замяла бы дело… как ты и хочешь. Но теперь ты ставишь меня перед дилеммой…

— Прекратишь ты свои бюрократические лекции или нет, — резко перебила ее Франческа. — Ваши чертовы правила меня не интересуют. Мужик сделал мне ребенка, а я не хочу его. Так что, даешь мне бутылочку или придется искать иные пути?

Николь была в ярости.

— Ты меня потрясаешь. Думаешь, я дам тебе бутылочку и привет… Уйду и все забуду, и никаких вопросов? Сама ты можешь плевать на свою жизнь и здоровье, но я не имею права этого делать. Я должна сначала исследовать тебя, определить возраст эмбриона и лишь после этого могу прописать лекарство. К тому же я обязана напомнить тебе про моральные и психологические факторы…

Франческа отвечала громким хохотом.

— Избави меня от нравоучений, Николь, от смехотворной мещанской морали вашего захолустного Бовуа. Уважаю тебя как мать-одиночку. Но со мной дело обстоит совершенно иначе. Отец этого ребенка специально перестал принимать таблетки, решив, что беременность восстановит мои чувства к нему. Это он сделал напрасно. Мне ни к чему его ребенок. Нужны ли тебе еще какие-нибудь…

— Довольно, — перебила ее Николь, презрительно кривя рот. — Подробности твоей личной жизни меня не интересуют. Я сужу лишь о том, что будет лучше для тебя и экспедиции. — Она смолкла. — В любом случае я настаиваю на проведении положенного обследования, в том числе внутритазовой интроскопии. Если ты откажешься, я не дам согласия на аборт. И, конечно, буду вынуждена дать подробный отчет…

Франческа расхохоталась.

— Не надо мне угрожать, я не настолько глупа. Если тебе так хочется вставить мне между ног свои инструменты, действуй, приглашаю тебя. Сделаем и готово. Чтобы к моменту высадки во мне не осталось никаких эмбрионов.

За последовавший час Николь и Франческа едва обменялись дюжиной слов. Вдвоем они направились в крошечный лазарет, где с помощью инструментов Николь проверила наличие эмбриона и его размер. Еще она определила чувствительность организма Франчески к абортивной жидкости. Плоду было около пяти дней. „Чей же он?“ — размышляла Николь, рассматривая на экране увеличенное изображение крошечного пузырька, утопающего в стенке матки. Микроскоп на конце зонда ничем не выдавал, что это скопление клеток — живое существо. „Уже сейчас живое и разумное. И весь будущий облик уже закодирован в генах“.

Николь распечатала на принтере для Франчески все ожидаемые последствия приема лекарства. Плод будет отторгнут и выброшен из организма в течение двадцати четырех часов. Возможны кое-какие легкие отклонения от нормальной менструации, которая должна начаться немедленно.

Франческа выпила жидкость без колебаний. Пока она одевалась, Николь вспоминала, как сама узнала о своей беременности. „Мне ни разу даже в голову не пришло такое… и не потому, что отцом моего ребенка был принц. Нет. Я думала только о своей ответственности… и любви к будущему ребенку“.

— Вижу о чем ты думаешь, — сказала Франческа, прежде чем покинуть лазарет. Она стояла возле двери. — Советую не тратить времени понапрасну. У тебя довольно и собственных проблем.

Николь не ответила.

— Значит, назавтра маленького паршивца не будет, — холодно проговорила Франческа с усталостью и гневом в глазах. — Отлично. Миру не нужен еще один мулат. — Реакции Николь Франческа не стала дожидаться.

16. РАМА, ЯРОСТНО ГОРЯЩИЙ

Посадка возле входного тамбура Рамы прошла гладко, без всяких неприятностей. Следуя опыту капитана Нортона, генерал Борзов, как это уже было семьдесят лет назад, приказал Яманаке и Тургеневой вести „Ньютон“ к стометровому диску, расположенному на оси вращения гигантского цилиндра. Низкие решетчатые конструкции соединили космический корабль землян с неторопливо вращающимся гигантом. И за какие-то десять минут „Ньютон“ оказался прочно прикрепленным к поверхности Рамы.

Огромный диск, как было известно, прикрывал воздушный шлюз. Чтобы отыскать утопленный в поверхность штурвал, Уэйкфилд и Табори отправились с „Ньютона“ в устройствах для свободного передвижения в космосе. Это колесо, позволявшее вручную управлять воздушным шлюзом, оказалось именно там, где они и ожидали его увидеть. Надежды людей оправдались: колесо легко повернулось, открывая отверстие во внешней оболочке Рамы. Поскольку отличий в конструкции Рамы II не было обнаружено, оба космонавта продолжили входные операции.

Четыре часа спустя, порядком посуетившись в тоннелях и коридорах, растянувшихся на полкилометра и соединявших внутренние полости космического корабля чужаков с воздушным шлюзом, космонавты открыли все три дублирующие друг друга двери. За это время они развернули транспортную систему, которая переправит людей и оборудование с „Ньютона“ внутрь Рамы. Земные инженеры спроектировали ее, пользуясь параллельными желобками, которые рамане врезали в стенки внешних тоннелей многие века назад.

После короткого перерыва к Уэйкфилду и Табори присоединился Яманака, и уже втроем они собрали во внутреннем конце тоннеля станцию радиорелейной связи „Альфа“. Расположение и облик ее антенн были подобраны так, что в случае идентичности второго корабля раман первому космонавты получали возможность пользоваться двусторонней связью повсюду — от лестниц до северной половины Центральной равнины. Полный план развертывания системы связи предусматривал еще одну релейную станцию, „Бета“, возле Цилиндрического моря; совместно обе они должны были обеспечить надежную связь в северной части цилиндра вплоть до острова Нью-Йорк.

Браун и Такагиси сразу же заняли свои места в центре управления, как только была подтверждена работоспособность станции „Альфа“. Шел предпусковой отсчет перед запуском внутренних зондов. Нервный и взволнованный Такагиси заканчивал предполетные проверки летательного аппарата. Браун же, завершая приготовления к отправке второго зонда, казался спокойным и деловитым. Франческа Сабатини сидела перед экранами мониторов, чтобы без опоздания переключить для передачи на Землю самые интересные изображения.

Последовательностью действий руководил сам генерал Борзов. Прежде чем отдать команду, он сделал театральную паузу. Потом зонды мгновенно исчезли в черной темноте внутри Рамы. Через какие-то секунды в центре управления ярко вспыхнул первый экран, передававший изображение с зонда Дэвида Брауна, — сработала первая вспышка. Когда яркость снизилась до приемлемого уровня, стали видны очертания первого широкоугольного снимка. Для начала намечалось получить панораму северной части цилиндра, включая всю территорию чаши вплоть до Цилиндрического моря, занимающего середину искусственного мира. Резкое изображение, застывшее на экране, потрясало. Одно дело читать о Раме, заниматься на тренажерах, имитирующих отдельные его части, другое — находиться возле орбиты Венеры на этом сверхгигантском корабле и впервые заглядывать в его недра…

Изумление людей постепенно проходило, потому что панорама оказалась знакомой. От краев напоминающей кратер чаши, в центре которой они вышли из тоннелей, начинались террасы и плавные склоны, опускавшиеся к цилиндрической части внутренней поверхности корабля. Эту чашу на три части разделяли широкие трапы, напоминавшие железнодорожные колеи; каждый из них заканчивался широким лестничным маршем более чем в тридцать тысяч ступеней. Все три переходящих в лестницы трапа напоминали ребра огромного зонтика, по ним можно было спуститься с плоского дна кратера на просторную Центральную равнину, по всей внутренней поверхности обегавшую вращающийся цилиндр.

Большую часть снимка занимала северная половина Центральной равнины. Огромное пространство за пределами „городов“ распадалось на прямоугольные поля неправильной формы. В широкоугольном снимке оказались три города — три скопления высоких стройных объектов, отдаленно напоминавших дома Земли; они были связаны чем-то вроде шоссе, разбегавшихся вдоль краев полей. Экипаж немедленно признал в них Париж, Рим и Лондон: эти имена дали участники экспедиции на первого Раму. Не менее сильное впечатление производили длинные прямые ложбины или долины на Центральной равнине. Три длинные ложбины в десять километров длиной и сотню метров шириной были равноудалены друг от друга. Во время первой встречи с Рамой они были источником света, озарившего здешний мирок после того как растаяли льды Цилиндрического моря.

На краю изображения странное море полосой воды огибало огромный цилиндр. Как и следовало ожидать, оно пока оставалось замерзшим, посреди него высился весь в небоскребах таинственный остров, названный первооткрывателями Нью-Йорком. Небоскребы Нью-Йорка были видны у самого края снимка, громадные башни ждали исследователя.

Экипаж в полном составе почти с минуту молча рассматривал небоскребы.

— Отлично, все как прежде, — начал доктор Дэвид Браун радостным тоном.

— Эй, вы, неверующие, — гордо завопил он, так чтобы слышали все, — видите, этот Рама в точности такой же, как первый. — Видеокамера Франчески повернулась, чтобы запечатлеть восторг Брауна. Члены экипажа в безмолвии не отводили глаз от экрана.

Тем временем зонд Такагиси передавал снимки местности возле тоннеля в обычном формате. Их выводили на экраны поменьше по всему центру управления. Этими изображениями воспользуются для уточнения конфигураций транспортной системы и системы связи, которые будут размещены внутри Рамы. Начиналась работа экспедиции: тысячи снимков, полученных с обоих летающих зондов, будут сопоставляться с изображениями, снятыми семьдесят лет назад на Раме I. Сопоставление изображения будет производиться численно с помощью компьютеров, а значит, автоматически; в них обязательно найдутся и различия, для объяснения которых потребуется человеческий разум. Даже если оба корабля идентичны, одни только различия в степени освещенности при съемке создадут свои проблемы.

Когда через два часа последний из зондов возвратился на радиорелейную станцию, фотографическое сравнение уже дало первые результаты. В масштабе до сотни метров заметных различий в конструкции Рамы II и более раннего космического аппарата не было обнаружено. При таком разрешении значительные несовпадения наблюдались лишь в Цилиндрическом море — прямолинейный алгоритм численного сравнения не позволял однозначно учесть отражательную способность льда. День оказался долгим, но увлекательным. Борзов объявил, что состав группы, намеченной для первой вылазки, будет вывешен через час, а „специальный обед“ — подан в центре управления еще часом позже.

— Вы не посмеете, — кричал разъяренный Дэвид Браун, без стука ворвавшись в каюту командира с листом, на котором были отпечатаны фамилии назначенных в первую вылазку.

— О чем это вы говорите? — спросил генерал Борзов. Грубые выходки Брауна порядком надоели ему.

— Здесь какая-то ошибка, — по-прежнему орал Браун. — Неужели вы рассчитываете, что я останусь на „Ньютоне“ во время первой вылазки? — Реакции генерала Борзова не последовало и американский ученый изменил тактику. — Я хочу, чтобы вы поняли, — я с этим не согласен. Управлению МКА такое тоже не придется по нраву.

Борзов встал, оставаясь за столом.

— Закройте дверь, Браун, — спокойно ответил он. Дэвид Браун хлопнул скользящей дверью. — А теперь выслушайте. Меня совершенно не волнует, кого вы там знаете. Этой экспедицией командую я. И если вы станете и дальше вести себя как примадонна, постараюсь, чтобы вы никогда не ступили ногой на поверхность Рамы.

Браун попритих.

— Я требую объяснений, — не скрывая враждебности, объявил он. — Я старший ученый-специалист экспедиции и отвечаю за информацию о ней в прессе. Чем же вы можете объяснить, что оставляете меня на борту „Ньютона“, отправляя внутрь Рамы девятерых космонавтов?

— Я не собираюсь искать оправданий своим действиям, — в этот миг Борзов испытывал удовлетворение от того, что наглый американец подчинен ему. — Но могу пояснить вам, почему доктор Браун не включен в состав первой партии. Наша вылазка имеет две цели: мы должны разместить транспортную систему и систему связи, а также завершить подробный осмотр внутренней части Рамы II, чтобы доказать его идентичность первому аппарату…

— Но летающие зонды уже выполнили эту задачу, — перебил его Браун.

— Такагиси так не считает, — возразил Борзов. — Он говорит, что…

— Дерьмо этот ваш Такагиси. Он будет ныть, пока не докажет, что каждый квадратный сантиметр Рамы II неотличим от Рамы I. Вы же видели результаты, полученные зондами. Неужели у вас остаются сомнения…

Дэвид Браун смолк, не договорив. Генерал Борзов, холодно глядя ему в глаза, барабанил пальцами по столу.

— Быть может, вы наконец разрешите мне закончить? — сказал Борзов и подождал еще несколько секунд. — Независимо от вашего мнения, — продолжил командир, — доктор Такагиси считается на Земле главным специалистом по Раме. Не вздумайте утверждать, что вы знакомы с обликом корабля лучше японца. Все пятеро космических кадетов нужны мне для технических работ. Идут оба журналиста… не только потому, что они не могут дублировать работу друг друга: дело в том, что сейчас внимание всего мира приковано к нам. Наконец, я считаю, что для успешного руководства экспедицией мне следует хотя бы раз войти внутрь Рамы, и намерен сделать это не откладывая. И поскольку методиками предусмотрено, что на начальном этапе экспедиции вне Рамы должно оставаться не менее трех членов экипажа, нетрудно сосчитать, кто…

— Вы не обманете меня, — вновь перебил его настырный Браун. — Я-то понимаю истинные причины вашего выбора. Да, командир, вы состряпали логичное объяснение, почему меня нет в первой группе. Но по-настоящему дело не в этом. Вы мне завидуете, Борзов. Не можете пережить, что весь мир считает подлинным руководителем экспедиции меня, а не вас.

Командир секунд пятнадцать молча глядел на Брауна.

— Знаете, Браун, — наконец проговорил он, — мне жаль вас. Вы и в самом деле человек одаренный, но ваше мнение о себе куда как превосходит ваш талант. И не будь вы таким… — на этот раз сам Борзов умолк, не договорив фразы. Он поглядел в сторону. — Кстати, поскольку я знаю, что вы сейчас броситесь в свою комнату докучать жалобами кому-либо в МКА, имейте в виду: в отчете службы жизнеобеспечения рекомендовано избегать вашего сотрудничества с Уилсоном из-за той враждебности, которую вы старательно проявляете друг к другу.

Глаза Брауна сузились.

— Значит, вы хотите сказать, что Николь де Жарден в официальной бумаге выделила Уилсона и меня.

Борзов кивнул.

— Ну и сука, — пробормотал Браун.

— Вечно кто-то да виноват, только не доктор Браун, — улыбнулся Борзов своему оппоненту.

Дэвид Браун повернулся и направился к выходу.

Генерал Борзов приказал откупорить к банкету несколько бесценных бутылок вина. Командир был в великолепном настроении. Франческа придумала отличную вещь. Космонавты сдвигали столы в центре управления и крепили их к полу, ощущая явное взаимное расположение.

Доктор Дэвид Браун на банкет не явился. Он оставался в своей каюте, а остальные одиннадцать членов экипажа пировали, насыщаясь домашней курятиной и отварным дикорастущим рисом. Франческа неловко заметила, что Брауну не по себе, но, когда Янош Табори шутливо вызвался проверить здоровье американского ученого, поспешно добавила, что доктор Браун хотел побыть в одиночестве. Янош и Ричард Уэйкфилд, перехватив несколько бокалов вина, болтали с Франческой, тем временем на другом конце стола шла оживленная беседа между Реджи Уилсоном и генералом О'Тулом о близящемся бейсбольном сезоне. Николь сидела между генералом Борзовым и адмиралом Хейльманом и внимала воспоминаниям обоих миротворцев о временах, последовавших за Великим хаосом.

Когда с едой было покончено, Франческа с извинениями поднялась и на несколько минут исчезла вместе с доктором Такагиси. Когда же они возвратились, итальянка попросила всех повернуться к большому экрану. Выключили свет, и на экране появился Рама, видимый снаружи. Только перед ними был отнюдь не привычный серый цилиндр. На этот раз изображение было ярко раскрашено с помощью подпрограмм преобразования изображения. Черный цилиндр был покрыт золотисто-желтыми полосами и напоминал какую-то физиономию. В мгновенно воцарившейся в комнате тишине Франческа начала:

Тигр, о тигр, светло горящий В глубине полночной чащи, Кем задуман огневой Соразмерный образ твой.

По спине Николь де Жарден пробежал холодок, Франческа начала следующую строфу:

В небесах или глубинах Тлел огонь очей звериных…

„В конце концов весь вопрос в том, — думала Николь, — кто создал этот гигантский корабль? Кто… и знать это куда важнее для нашей судьбы, чем знать, почему он создан“.

Что за горн пред ним пылал?

Что за млат тебя ковал?

Кто впервые сжал клещами Гневный мозг, метавший пламя?

Сидевший напротив генерал О'Тул тоже был заворожен чтением Франчески. Ум его вновь сражался с той же фундаментальной проблемой, что смущала его с того дня, когда он впервые приступил к подготовке экспедиции. „Боже мой, — удивлялся он. — Какое место эти рамане занимают в Твоей вселенной? Создал ли Ты их прежде, чем нас? Тогда они в известном смысле наши кузены? Зачем Ты послал их сюда? Зачем сделал это сейчас?“

А когда весь купол звездный

Оросился влагой слезной,

Улыбнулся ль, — наконец,

Делу рук своих Творец?[30]

Когда Франческа закончила чтение стиха, воцарилось недолгое молчание, за которым последовал взрыв аплодисментов. Она любезно выразила признательность доктору Такагиси за участие в обработке изображения. Японец ответил смиренным поклоном. Потом поднялся Янош Табори.

— Я хочу от имени всего экипажа поблагодарить вас, Сигеру, и вас, Франческа, за оригинальное и наводящее на размышления представление, — сказал он, улыбаясь. — И оно едва не заставило меня относиться „менее серьезно“ к тому, что ожидает нас завтра.

— Говоря об этом… — произнес генерал Борзов, поднимая взгляд от недавно откупоренной бутылки украинской водки, к которой уже успел приложиться. — Настало время тостов — есть такая старинная русская традиция. Я прихватил с собой всего лишь пару бутылок этого напитка, гордости нашей, и обе хочу разделить с вами, друзья мои и коллеги, по особому поводу.

Он передал обе бутылки в руки генерала О'Тула, американец с помощью разливателя жидкости ловко распределил водку по маленьким чашечкам с крышкой.

— Как известно Ирине Тургеневой, — продолжал командир, — на дне каждой бутылки настоящей украинской водки всегда есть червячок. Говорят, что тот, кто проглотит этого червячка вместе с напитком, целые сутки будет наделен повышенной активностью в известной области. Адмирал Хейльман пометил дно двух чашек инфракрасным крестом. Те двое, у кого окажутся меченые чашки, съедят по пропитанному водкой червячку.

— Ух, пронесло, — проговорил Янош секундой спустя, передавая Николь инфракрасный сканер. Он первым успел убедиться, что креста на дне его чашки нет. — Такое соревнование не худо и проиграть.

Крест обнаружился на дне чашки Николь. Значит, она попала в число двоих счастливцев, получивших возможность съесть украинского червяка. Николь невольно задумалась: „А нужно ли это мне? — И утвердительно ответила на этот вопрос, заметив живое нетерпение на лице командира. — Ну, во всяком случае, не умру. А все паразиты в нем наверняка убиты спиртом“.

Вторая чашка с крестом оказалась в руках самого генерала Борзова. Генерал улыбнулся, выплеснул одного из крохотных червячков в собственную чашку, другую — Николь и поднял свой импровизированный бокал над столом.

— Давайте выпьем за успех экспедиции, — сказал он. — Для каждого из нас ближайшие дни и недели станут величайшим приключением в жизни. По сути дела, мы являемся послами землян перед лицом чуждой культуры. Да не посрамит каждый из нас чести рода человеческого.

Сняв крышку со своей чашки и стараясь не взболтнуть содержимое, он выпил его одним глотком. Вместе с червячком. Николь тоже не стала разжевывать, впрочем, отметив, что мерзкий клубень, который ей пришлось съесть во время обряда поро в Республике Берег Слоновой Кости, был все-таки хуже на вкус.

После еще нескольких коротких тостов огни в комнате начали тускнеть.

— А теперь, — объявил с широким жестом Борзов, — наши гости из Стратфорда, гордость „Ньютона“ — Ричард Уэйкфилд с труппой гениальных роботов.

В комнате стало темно, лишь на полу слева от стола светилось пятно, освещенное с потолка лампой. Посреди него находился макет старинного замка. Облаченный в женское платье робот, двадцати сантиметров роста, расхаживал по одной из комнат. Эта дама читала письмо. Сделав несколько шагов, она уронила руки по бокам и начала:

Да, Гламис ты, и Кавдор ты и станешь Тем, что тебе предсказано. И все ж Боюсь я, что тебе, кто от природы Молочной незлобивостью вспоен, Кратчайший путь не выбрать… к величью…

— Эту даму я знаю, — ухмыльнулся Янош Николь, — встречались где-то.

— Ш-ш-ш, — произнесла Николь.

Точность движений леди Макбет заворожила ее. „А Уэйкфилд действительно гений, — думала она. — Как это он умудряется так точно выполнять подобные вещи?“ Особенно ее удивил диапазон выражений на лице робота.

Когда Николь пригляделась, крошечная сцена поплыла в ее голове. Она вдруг забыла, что перед ней роботы. Вошел вестник и объявил леди Макбет, что ее муж уже неподалеку от замка и что король Дункан проведет там ночь. Николь видела, как исказилось лицо леди Макбет, когда посыльный вышел.

Ко мне, о духи смерти!

Измените Мой пол.

Меня от головы до пят

Злодейством напитайте.

Кровь мою

Сгустите.[31]

„Боже, — думала Николь, мигая глазами, чтобы убедиться в том, что они не лгут. — Она преображается?“ Так и было. И со словами „Измените мой пол“ обличье робота начало меняться, приобретая мужеподобные черты. Выпуклости грудей и ягодиц, даже мягкость лица… все исчезло. Дальше леди Макбет изображал какой-то андрогин.

Очарованная Николь кружила в потоке фантазий, порожденных собственным воображением и алкоголем. Новое лицо робота кого-то смутно напоминало. Заметив шевеление справа, она обернулась к Реджи Уилсону, жарко говорившему с Франческой. Николь переводила глаза с Франчески на леди Макбет и обратно. „Да, — заметила она про себя. — Лицо новой леди Макбет напоминает Франческу“.

Страх и предчувствие чего-то непоправимого вдруг обрушились на Николь, повергая ее в трепет. „Вот-вот произойдет нечто ужасное“, — говорил ее ум. Она несколько раз глубоко вздохнула и попыталась успокоиться, но странное чувство не проходило. На маленькой сцене хозяйка замка приветствовала короля Дункана. Слева Франческа потчевала генерала Борзова остатками вина. Николь не могла более бороться с паникой.

— В чем дело, Николь? — спросил Янош. Он чувствовал, что она расстроена.

— Ни в чем, — ответила Николь и, собрав все силы, поднялась на ноги. — Должно быть, еда не пошла мне впрок. Пойду-ка к себе.

— Но после обеда еще будет кино, — со смешком уговаривал Янош.

Николь выдавила улыбку. Венгр помог ей встать. Она услыхала, как леди Макбет костит мужа за недостаток храбрости, и новая волна суеверного страха накатила на нее. Подождав пока адреналин в крови рассосется, Николь извинилась и оставила кают-компанию. Медленно возвращалась она в свою комнату.

17. СМЕРТЬ СОЛДАТА

Николь снилось, что ей опять десять лет и она играет в лесу неподалеку от дома в парижском пригороде Шилли-Мазарин. И вдруг понимает, что ее мать умирает. А потом в ужасе бежит домой рассказать все отцу. Прямо на ее пути оказывается небольшая кошка, шипящая и скалящая зубы. Николь останавливается. Неожиданно в лесу раздается вопль, и она бежит по лесу, оставив тропу, и ветви царапают ее кожу. Кошка следом. Новый вопль! Проснувшись, она увидела над собой встревоженную физиономию Яноша Табори.

— Что-то случилось с генералом Борзовым, — проговорил Янош, — у него сильные боли.

Мгновенно выпрыгнув из постели, Николь запахнулась в халат, подхватила портативную аптечку и следом за Яношем направилась в коридор.

— Похоже на аппендицит, — заметил коллега-врач, пока они пересекали кают-компанию, — правда, я не совсем уверен.

Ирина Тургенева стояла на коленях возле командира и держала его за руку. Генерал был распростерт на кушетке. Лицо его побледнело, на лбу выступил пот.

— А вот и доктор де Жарден, — он ухитрился улыбнуться. Попытался сесть, дернулся от боли и опустился на спину. — Николь, — тихо пожаловался он, — адская боль. Ничего подобного со мной в жизни не было, даже когда ранили, было легче.

— И давно это началось? — спросила Николь, извлекая сканер и биомонитор, чтобы проверить все характеристики организма больного. Тем временем из-за правого плеча Николь показалась физиономия Франчески, снимающей доктора за установлением диагноза. Николь с досадой велела ей подвинуться назад.

— Минуты две или три назад, — с трудом проговорил генерал Борзов. — Я сидел в кресле, смотрел кино и, кажется, от души смеялся, и вдруг острая резкая боль — справа внизу живота. Словно что-то жжет меня изнутри.

Николь запрограммировала сканер на считывание всей рассеянной по организму информации с зондов Хакамацу за последние три минуты. По частоте пульса и секреции эндокринных желез она легко установила момент начала болевого приступа и запросила информацию со всех каналов.

— Янош, сходите в кладовую и принесите портативный диагност. — Она передала Табори карточку с кодом, открывающим дверь.

— Слегка лихорадит, значит организм сопротивляется инфекции, — заметила Николь, обращаясь к генералу Борзову. — Внутренние датчики подтверждают наличие острой боли.

Космонавт Табори вернулся с небольшим электронным устройством в виде коробочки. Достав из сканера маленький куб с данными, Николь вставила его в диагност. Секунд через тридцать небольшой экранчик засветился, на нем выступили слова „АППЕНДИЦИТ. ВЕРОЯТНОСТЬ 94 %“. Николь нажала на кнопку, проверяя возможные варианты. В остальных случаях диагност выдавал вероятность не более 2 %.

„Есть две возможности, — Николь торопилась с мыслями, генерал Борзов дернулся от боли. — Можно отослать все данные на Землю для постановки окончательного диагноза… — Она поглядела на часы и быстро прикинула, сколько времени потребуется сигналу на путешествие до Земли и обратно и сколько уйдет, чтобы собрать там консилиум после получения диагноза. — Можно и опоздать“.

— Что он говорит, доктор? — спросил генерал. Глаза его молили снять боль как можно быстрее.

— Наиболее вероятный диагноз — аппендицит, — ответила Николь.

— Черт побери, — выругался Борзов. Он поглядел на остальных. Здесь были все, кроме Уилсона и Такагиси, не ставших смотреть кино. — Но работы не будут прерваны. Первая и вторая вылазки пройдут без моего участия. — Очередной приступ боли искривил его лицо.

— Ну пока еще не все ясно. Нужны дополнительные данные. — Николь вновь сняла показания, но теперь с поправкой на две минуты, проведенные ею в общей каюте. И на этот раз диагноз „АППЕНДИЦИТ. ВЕРОЯТНОСТЬ 92 %“. Как и положено, она собиралась проверить альтернативные диагнозы, но сильная рука командира остановила ее.

— Если все сделать быстро, пока в моем организме не оказалось много отравы, эту несложную операцию может осуществить и робот-хирург?

Николь кивнула.

— А если мы затратим время на диагностическое подтверждение с Земли… ох… мое тело может получить более серьезные повреждения?

„Будто читает мои мысли“, — сперва подумала Николь, но затем сообразила, что генерал просто досконально следует методике действий экипажа „Ньютона“.

— Значит, пациент уже делает предложение доктору? — спросила она, не сумев скрыть улыбку, невзирая на страдания Борзова.

— Я еще не настолько самонадеян, — ответил Борзов, чуть шевельнув веком, как бы подмигивая.

Николь глядела на экран монитора. На нем светились те же слова „АППЕНДИЦИТ. ВЕРОЯТНОСТЬ 92 %“.

— Можете ли вы что-нибудь добавить? — спросила она у Яноша Табори.

— Только то, что мне приходилось видеть аппендицит на практике в Будапеште, — ответил невысокий венгр. — И симптомы полностью совпадают.

— Хорошо, готовьте „Рохира“ к операции. Адмирал Хейльман, не доставите ли вы с космонавтом Яманакой генерала Борзова в госпиталь? — Николь повернулась к Франческе. — Я понимаю, что это сенсация, и допущу вас в операционную, только если вы обещаете выполнить три условия: пройдете такую же дезинфицирующую обработку, как и хирурги; во время операции простоите со своей камерой у стенки; будете повиноваться любым моим приказам.

— Весьма любезно с вашей стороны, — кивнула Франческа. — Благодарю вас.

Когда Борзов вместе с Хейльманом и Яманакой покинули общую каюту, в ней остались Ирина Тургенева и генерал О'Тул.

— Знаете, волнуюсь, как Ирина, — с обычной своей искренностью обращаясь к Николь, проговорил американец. — Можем ли мы хоть чем-то помочь?

— Во время операции Янош будет ассистировать мне. Но пара рук может пригодиться в качестве стратегического резерва.

— Это как раз для меня, — ответил О'Тул, — приходилось в порядке благотворительности работать в госпиталях.

— Отлично. А теперь идемте готовиться.

„Рохир“, переносный робот-хирург, находившийся на „Ньютоне“ именно для подобных нужд, с точки зрения медицинского совершенства по классу уступал полностью автономным операционным лучших госпиталей Земли, но и его не без оснований можно было считать техническим чудом. Это сложное устройство, упакованное в небольшой чемоданчик, весило всего четыре килограмма. Требования к мощности питания тоже были невелики. Но прибегать к его услугам можно было более чем в сотне случаев.

Янош Табори распаковал „Рохира“. Вид чемоданчика не больно-то впечатлял. Все необходимые конечности и соединения были сложены для длительного хранения. Проверив наличие инструкции к роботу-хирургу, Янош прикрепил его сбоку к кровати, на которой уже находился генерал Борзов. Боль слегка отпустила его. Но нетерпеливый командир торопил всех.

Янош ввел кодовое обозначение операции. „Рохир“ автоматически расправил конечности, в том числе удивительную руку-скальпель с четырьмя пальцами — именно той самой конфигурации, что предназначена для удаления аппендицита. В это время в комнате, подняв руки в перчатках, появилась Николь, облаченная в белый халат хирурга.

— Вы проверили программное обеспечение? — спросила она у Яноша.

Тот отрицательно качнул головой.

— Пока вы умываетесь, я закончу предоперационные тесты, — сказала ему Николь, давая знаком разрешение Франческе и О'Тулу войти в операционную. — Лучше не стало? — обратилась она к Борзову.

— Не слишком, — пробормотал он.

— Пока я дала вам легкое успокоительное. Перед началом операции „Рохир“ введет полную дозу анестезии.

Переодеваясь, Николь освежила в памяти все подробности. Эту операцию она знала наизусть, ею пользовались в качестве теста при отработке хирургических процедур. Николь ввела информацию об организме Борзова в „Рохир“, проверила электронные цепи, несущие информацию о пациенте во время операции, провела автоиспытания всех программ. В качестве итоговой проверки она тщательно настроила пару крошечных стереокамер, действовавших совместно с хирургической рукой.

Янош вернулся в комнату, Николь с пульта управления робота-хирурга быстро распечатала две копии описания последовательности операции. Одну взяла сама, другую передала Яношу.

— Ну все готовы? — спросила она, глядя на генерала. Командир „Ньютона“ утвердительно — вверх-вниз — качнул головой. Николь включила „Рохир“.

Одна из четырех конечностей руки „Рохира“ впрыснула анестетик в тело пациента, и за какую-то минуту сознание оставило генерала. Камера Франчески фиксировала каждый этап исторической операции — по ходу дела она что-то нашептывала в сверхчувствительный микрофон. Рука „Рохира“ со скальпелем, руководствуясь картинкой, полученной с помощью пары глаз, сделала надрезы, необходимые для вскрытия нужного органа. Никакой живой хирург не смог бы сделать все так быстро и точно. Вооруженный целой батареей датчиков, каждую секунду проверяющий сотни параметров, „Рохир“ отогнул все ткани покрова и обнажил аппендикс за какие-то две минуты. Автоматической последовательностью операции был предусмотрен тридцатисекундный перерыв для осмотра, прежде чем робот-хирург приступит к удалению органа.

Николь нагнулась к пациенту, чтобы разглядеть открытый отросток. Он не был ни воспаленным, ни распухшим.

— Янош, посмотри, быстро, — сказала она, одним глазом приглядывая за цифровым датчиком, отсчитывающим время визуального осмотра. — Совершенно нормальный аппендикс.

Янош наклонился с другой стороны операционного стола. „Боже, — думала Николь, — неужели мы удаляем здоровый…“ На цифровом датчике времени значилось 00:08.

— Выключай хирурга, — крикнула она, — прекращаем операцию, — и одновременно с Яношем потянулась к пульту управления.

И в этот самый миг весь космический корабль землян дернулся куда-то вбок. Николь отбросило назад, к стене. Янош упал вперед, ударившись головой об операционный стол. Пальцы его руки скользнули по клавишам пульта управления и потом опустились на пол. Генерала О'Тула швырнуло вместе с Франческой к дальней стене. Раздавшийся в комнате писк зонда Хакамацу свидетельствовал, что кто-то из экипажа в опасности. Николь, коротко глянув, убедилась, что с Франческой и генералом О'Тулом все в порядке и, с трудом превозмогая действующий на всех крутящий момент, попыталась добраться до операционного стола. С огромным усилием тянулась она вперед, подтягиваясь за закрепленные ножки стола. И когда добралась до него, поднялась, пытаясь сохранить равновесие.

Едва голова Николь появилась над операционным столом, кровь брызнула ей в лицо. Не веря своим глазам, она глядела на тело Борзова. Разрез был теперь полон крови, и рука-скальпель „Рохира“ уходила в рану и резала… отчаянно сигналил набор зондов в теле Борзова, хотя Николь перед операцией задала допуски побольше.

Волна страха и дурноты охватила Николь, осознавшую, что робот ни на минуту не оставлял хирургической деятельности. Крепко вцепившись в край стола, чтобы не поддаться огромной силе, она сумела дотянуться до пульта управления и выключить питание хирурга. Скальпель поднялся из кровавой лужицы на теле и лег возле опоры. Николь попробовала остановить сильнейшее кровотечение.

Через тридцать секунд неожиданная сила исчезла, словно ее и не было. Генерал О'Тул поднялся на ноги и рванулся к уже не скрывавшей отчаяния Николь. Скальпель натворил слишком много. Командир истекал кровью перед ее глазами.

— Нет-нет. О Боже! — воскликнул О'Тул, глядя на истерзанное тело друга. Датчики настойчиво звенели. Теперь звуки доносились не только с операционного стола. Франческа очнулась как раз вовремя, чтобы запечатлеть последние десять секунд жизни Валерия Борзова.

Эта ночь всему экипажу „Ньютона“ показалась чересчур долгой. За два часа, последовавших сразу за неудачной операцией. Рама трижды проводил коррекцию орбиты: каждая из них, подобно первой, длилась одну-две минуты. Земля в конце концов подтвердила, что маневры изменили ориентацию, скорость вращения и орбиту космического корабля чужаков. Цели ночных маневров определить не смогли и там. Земля ограничилась сообщением, что „коррекции“ изменили наклонение и линию апсид орбиты Рамы. Однако энергетически траектория не изменилась. Рама оставался на гиперболической орбите, разомкнутой относительно Солнца.

Внезапная смерть генерала Борзова ошеломила всех и на „Ньютоне“, и на Земле. Пресса всех стран превозносила покойного, а начальники и сотрудники вспоминали многочисленные свершения, связанные с его именем. Смерть Борзова, как было объявлено, произошла в результате несчастного случая, вызванного неожиданными маневрами Рамы, совпавшими с обычной аппендэктомией. Но уже через восемь часов после смерти генерала осведомленные люди повсюду задавали одни и те же вопросы. Почему Рама вдруг начал двигаться именно в это самое время? Почему не сработала защитная система „Рохира“, не сумевшая прервать операцию? Почему присутствовавшие при операции офицеры медицинской службы не смогли выключить аппарат, прежде чем оказалось слишком поздно.

И сама Николь де Жарден задавала себе те же вопросы. Она как раз закончила оформление всех документов, требующихся от врача, когда в космосе случается смерть, и поместила тело Борзова в вакуумный гроб, оставленный во вместительном трюме в задней части военного корабля. Потом быстро составила и записала отчет о случившемся; О'Тул, Сабатини и Табори проделали то же самое. Во всех отчетах обнаружилось одно-единственное существенное расхождение. Янош забыл упомянуть, что во время маневра раман тянулся к пульту управления. В этот момент умолчание показалось Николь несущественным.

Вынужденные телепереговоры с представителями МКА проходили даже болезненно. Основной мишенью резких и дурацких вопросов являлась Николь. Несколько раз она сохраняла спокойствие только собрав все свои силы. Николь ждала, что Франческа в своей телепередаче будет делать намеки на некомпетентность врачей „Ньютона“, но итальянская журналистка держалась непредубежденно и доброжелательно. Дав короткое интервью Франческе, где она в основном подчеркнула тот ужас, который испытала, увидев окровавленный разрез в теле Борзова, офицер службы жизнеобеспечения направилась в свою комнату, сославшись на желание отдохнуть или поспать. Но Николь не позволила себе этой роскоши. Снова и снова переживала она критические секунды операции. Могла ли она чем-нибудь изменить ее исход? И как объяснить тот факт, что „Рохир“ не остановился сам?

Николь и предположить не могла, что в защитные алгоритмы программ „Рохира“ может прокрасться ошибка — в таком случае они не прошли бы всей той интенсивной предстартовой проверки. Значит, или где-то была допущена ошибка, небрежность — они с Яношем в спешке могли пропустить какой-нибудь ключевой параметр, ведающий автоматикой хирурга, — или же причиной всему был несчастный случай уже после внезапного разворота Рамы. Бесплодные поиски разгадки и почти полное изнеможение заставили ее наконец уснуть. Но одна часть уравнения, с ее точки зрения, была яснее ясного — умер человек, и она несет ответственность за эту смерть.

18. ПОСМЕРТНАЯ

Как и следовало ожидать, день после смерти генерала Борзова был полон суеты. Представители МКА проводили расследование инцидента, и большая часть космонавтов подверглась новому длительному перекрестному опросу. От Николь требовали признания в нетрезвости. Некоторые вопросы были просто подлыми, и Николь, пытавшаяся сохранить силы, чтобы самостоятельно заняться расследованием событий, связанных с трагедией, дважды теряла терпение во время допроса.

— Ну знаете, — воскликнула она в первый раз. — Я уже четыре раза повторяла, что выпила две рюмки вина и рюмку водки за три часа до операции. Я бы не стала даже прикасаться к алкоголю, если бы знала, что мне предстоит операция. Я даже признала задним умом, что одному из двоих офицеров жизнеобеспечения следовало бы соблюдать полную трезвость. Все это — остроумие на лестничной клетке. И опять повторяю собственные слова. Ни на мои суждения, ни на физические действия во время операции алкоголь не оказал никакого воздействия.

Оказавшись вновь в своей комнате, Николь сосредоточилась на одной мысли: почему робот-хирург не прервал операцию, повинуясь внутренней защите от ошибок. В соответствии с инструкцией две отдельные сенсорные системы „Рохира“ должны были сигнализировать об ошибке его центральному процессору, а акселерометры — известить процессор о том, что гравитационные условия изменились вследствие появления чрезмерного бокового ускорения. Поступающее со стереокамер изображение также должно было отличаться от ожидаемого. Но по какой-то причине ни одному из датчиков не удалось прервать ход операции. Что же случилось?

Чтобы установить возможность существенной ошибки в программном обеспечении или в инструкции самого „Рохира“, Николь потратила почти пять часов. В загруженной программе и базе данных ошибок не оказалось; это она подтвердила путем эталонного сравнения кодов со стандартным вариантом, часто проверявшимся перед запуском. Ей удалось выделить сигналы стереосистемы и акселерометра, в какие-то секунды последовавшие за поворотом гигантского корабля. Все данные надлежащим образом поступили в центральный процессор и должны были привести к прекращению операции. Этого не случилось. Почему же? Оставался единственный вывод — после времени загрузки программ или в ходе аппендэктомии действиям компьютера помешали неправильные ручные команды.

Здесь Николь оказалась не в своем огороде. Познания в области программирования и системотехники позволяли ей убедиться, что программа загружена правильно. Но понять, когда и где ручные команды могли изменить ход действий „Рохира“, способен был только специалист, прекрасно владеющий машинным языком и умеющий выудить необходимое из миллиардов битов записанной об операции информации. Николь отложила свое расследование: нужно было отыскать какого-нибудь помощника. „Может быть, вообще отказаться от расследования?“ — спросил внутренний голос. — „Разве можно? — устыдил ее другой голос. — Следует понять причины смерти генерала Борзова“. Стремясь разгадать эту тайну в первую очередь, Николь надеялась убедиться, что смерть Борзова вызвана не ее собственной ошибкой.

Отвалившись от терминала, она рухнула на кровать. И уже лежа, вспомнила о том изумлении, которое испытала, увидев открытый аппендикс генерала. „Не было у него аппендицита“, — подумала Николь и поднялась, чтобы вновь усесться за терминал. Отыскала второй набор данных, по которым электронный прибор выдал свой диагноз, прежде чем она решилась на операцию. В этот раз она не стала уделять внимания первому диагнозу „АППЕНДИЦИТ. ВЕРОЯТНОСТЬ 92 %“ и сразу обратилась к остальным. Здесь вполне допустимым было „ОТРАВЛЕНИЕ“ с вероятностью 4 %. Николь попробовала ввести данные другим способом. Она запросила через статистическую программу вероятности прочих заболеваний в предположении, что это не аппендицит.

Через какие-то секунды на экране возникли результаты. Николь нахмурилась. Подсчеты показывали, что, если не было аппендицита, вероятность отравления составляла 62 %. Прежде чем Николь могла продолжить свои исследования, в дверь постучали.

— Входите, — проговорила она, не отрываясь от терминала. Обернувшись, Николь увидела в дверях Ирину Тургеневу. Пилот молчала.

— Меня просили позвать вас, — нерешительно сказала Ирина. Она была очень застенчива и держалась весьма скованно со всеми, кроме своих друзей из Восточной Европы — Табори и Борзова. — Весь экипаж собирается в общей каюте.

Николь сохранила в памяти компьютера все созданные ею временные файлы данных и присоединилась к поджидавшей в коридоре Ирине.

— Что там еще за собрание?

— Организационное, — ответила Ирина, ограничившись одним словом.

Когда обе женщины вступили в каюту, Реджи Уилсон и Дэвид Браун были заняты яростной перепалкой.

— По-вашему выходит, — саркастически настаивал доктор Браун, — что Рама преднамеренно совершил маневр в тот самый момент. А если так, не объясните ли вы, как этот неодушевленный металлический астероид узнал, когда именно будут делать операцию генералу Борзову? И если вы еще не изменили своего мнения, поясните, почему этот злокозненный космический корабль позволил нам высадиться на него, не предприняв никаких мер против нас?

Реджи Уилсон огляделся в поисках поддержки.

— Все это лишь внешне логично, Браун, — проговорил он с явным недовольством. — Вы всегда логичны и поверхностны. Только не мне одному это совпадение кажется зловещим. Например, Ирине Тургеневой. Именно ей первой пришли в голову эти мысли.

Доктор Браун заметил появление обеих женщин. В тоне его вопросов чувствовалось, что собранием заправляет он.

— Это так, Ирина? — спросил Дэвид Браун. — И вы тоже считаете, что Рама давал нам зловещий знак, коварно изменив курс во время операции?

Ирина и Хиро Яманака во время совещания экипажа разговаривали менее других. Под обращенным к ней общим взглядом Ирина нерешительно выдавила „нет“.

— Но вчера вы же сами говорили… — настаивал Уилсон.

— Довольно об этом, — повелительным тоном распорядился Дэвид Браун. — Я думаю, все мы сошлись в едином мнении — земные службы наблюдения за полетом тоже подтверждают это, — что маневр Рамы случаен и непредусмотрен.

— Он поглядел на разъяренного Реджи Уилсона. — У нас есть более важные вопросы. Я хотел бы попросить адмирала Хейльмана рассказать нам, что он выяснил в отношении наследования руководства.

Отто Хейльман прочел: „Согласно методике, экипаж „Ньютона“ в случае смерти или неспособности командующего офицера выполнять свои обязанности сперва должен завершить все действия в соответствии с ранее полученными указаниями. Однако, поскольку „все действия“ нами закончены, предполагается, что космонавты должны ожидать назначения с Земли нового командира“.

Дэвид Браун вновь бросился в разговор:

— Мы с адмиралом Хейльманом приступили к обсуждению ситуации около часа назад и быстро поняли, что у нас есть все причины для беспокойства. Представители МКА затеяли расследование по поводу смерти Борзова. Они там даже не подумали, что кто-то должен его замещать. Ну а стоит им только начать размышлять — решать будут не одну неделю. Вспомните, это те самые бюрократы, что так и не сумели назначить заместителя Борзова и в конце концов разрешили проблему с невиданной мудростью: просто объявили, что заместитель ему вовсе не нужен. — Браун подождал несколько секунд, чтобы остальные члены экипажа вдумались в его слова.

— Отто предлагает не дожидаться решения Земли, — продолжал доктор Браун. — По его мнению, мы должны создать собственную систему управления, приемлемую для всех нас, и отослать свои предложения в МКА. Адмирал Хейльман полагает, что они будут приняты, поскольку позволят Земле избежать долгих дебатов.

— Со своей идеей адмирал Хейльман и доктор Браун явились ко мне, — вступил Янош Табори, — и подчеркнули, как важно для нас приступить к работам внутри Рамы. И даже изложили некоторые вполне приемлемые основные моменты. Поскольку никто из нас не обладает опытом генерала Борзова, они предлагают, так сказать, двоевластие, и берутся возглавить это дело. Отто согласен заняться военными вопросами и техническим обеспечением космических кораблей, а доктор Браун — исследованиями Рамы.

— А что будет в случае расхождения мнений, в особенности если области их деятельности совпадут? — поинтересовался Ричард Уэйкфилд.

— В таком случае, — отозвался адмирал Хейльман, — вопрос будет решаться голосованием всех космонавтов.

— Ничего себе совпадение! — выкрикнул Реджи Уилсон. Он все еще сердился. Отложив пульт, на котором набирал какие-то заметки, он обратился ко всем космонавтам. — Брауна и Хейльмана ни с того ни с сего обеспокоило безначалие, и тут их немедленно осеняет идея — как разделить власть в экспедиции между собой. Неужели один я ощущаю запашок от этого предложения?

— Не надо, Реджи, — убежденно возразила Франческа Сабатини, опуская вниз камеру. — Все вполне логично. Доктор Браун является старшим ученым-специалистом экспедиции, адмирал Хейльман многие годы тесно сотрудничал с генералом Борзовым. Никому из нас не под силу руководить работами сразу по обоим направлениям. И разделить обязанности…

С Франческой Реджи Уилсон спорить не собирался. Тем не менее он перебил ее на полуслове.

— Я не согласен с этим предложением, — ответил он тоном ниже. — Думаю, нам необходим единый руководитель. И, исходя из собственного мнения об экипаже, могу предложить кандидатуру, против которой никто не будет возражать. Это генерал О'Тул, — он махнул рукой в сторону американца. — Если здесь еще действует демократия, я рекомендую его кандидатуру на пост нового начальника экспедиции.

Во всеобщем шуме Реджи опустился на место. Дэвид Браун попытался восстановить порядок.

— Прошу вас, прошу всех, — выкрикнул он, — давайте решать вопросы по одному. Так как же, будем выбирать себе командира или позволим МКА руководить нами? Если решаем мы, то можно и обсудить кандидатуры.

— Я не думал обо всем этом до начала собрания, — проговорил Ричард Уэйкфилд, — но я согласен: Землю следует исключить из контура. Они не знают, кто есть кто в экспедиции. И, что еще важнее, находятся не на космическом корабле, прилепившемся к инопланетному левиафану. Если будет допущена ошибка, то здесь, внутри орбиты Венеры, страдать придется лишь нам. Давайте решать сами.

Ясно было, что все, пожалуй кроме Уилсона, предпочитают самостоятельно определить организацию управления экспедицией, а затем уже ознакомить с ней МКА.

— Хорошо, — продолжил Отто Хейльман через несколько минут. — Будем выбирать наших лидеров. Одно предложение предполагало разделение руководства между мной и доктором Брауном. Реджи Уилсон предложил единоначалие в лице генерала О'Тула. Есть другие предложения? Кто-нибудь хочет высказаться?

В каюте воцарилось молчание.

— Простите, — проговорил генерал О'Тул, — мне хотелось бы высказать ряд соображений. — Американского генерала слушали все. Реджи Уилсон был прав. Несмотря на всем известную религиозность О'Тула, а может быть, и благодаря ей, — впрочем, своих взглядов генерал никому не навязывал, — он пользовался уважением всего экипажа. — Я полагаю, нам сейчас следует проявить осторожность и не растерять тот дух товарищества, который мы с таким трудом выработали за последний год. Выборы на соревновательной основе могут разделить нас. И результат их не столь важен, как может показаться. Кто бы номинально ни значился руководителем экспедиции, все равно каждый ее участник обязан выполнять те функции, которые входят в круг его обязанностей. И их мы будем выполнять в любой ситуации.

В каюте согласно кивали.

— Со своей стороны, — продолжал генерал О'Тул, — должен признаться, что почти ничего… во всяком случае, очень мало знаю о том, что предстоит нам делать внутри Рамы. Я учился управлять двумя кораблями „Ньютона“, принимать меры против возможной военной угрозы и исполнять на борту функции координатора и связиста. Я не обладаю квалификацией, необходимой для начальника экспедиции. — Реджи Уилсон попытался прервать его, но О'Тул продолжил без всякой паузы. — Мне бы хотелось рекомендовать всем план, предложенный Хейльманом и Брауном, и заняться нашим главным делом — а именно исследованием левиафана, приплывшего к нам от звезд.

Завершая собрание, два новых лидера проинформировали прочих космонавтов о том, что наметки сценария первой вылазки будут готовы к завтрашнему утру. Николь отправилась в свою комнату. По пути она остановилась возле двери Яноша Табори и постучала. Сперва ответа не было. Постучав второй раз, она услыхала голос Яноша:

— Кто там?

— Это я, Николь, — отозвалась она.

— Входи.

Табори лежал на спине с непривычным для него хмурым выражением на лице.

— В чем дело? — спросила Николь.

— Ни в чем. Просто голова болит.

— Принимал чего-нибудь? — осведомилась Николь.

— Нет. Не такая уж сильная боль, — Янош не улыбнулся. — Чем могу услужить? — спросил он неприязненным тоном.

Николь была озадачена. Она осторожно попробовала обратиться к интересующему ее вопросу.

— Видишь ли, я прочла твой отчет о смерти Валерия…

— Зачем тебе это понадобилось? — резко прервал ее Янош.

— Чтобы посмотреть, нет ли разночтении в нашем восприятии событий, — отозвалась Николь.

Ей было ясно, что Табори не желает касаться этой темы. Подождав несколько секунд, Николь заговорила снова:

— Извини, Янош. Вижу — попала не вовремя. Зайду в другой раз.

— Нет-нет, — ответил он. — Давай-ка немедленно покончим с этим делом.

„Странный способ постановки вопроса“, — подумала Николь, подбирая слова.

— Янош, в своем отчете ты нигде не упомянул, что успел дотянуться до пульта „Рохира“ перед началом маневра. Клянусь, что видела твои пальцы на клавиатуре, прежде чем отлетела к стене.

Николь умолкла. На лице космонавта Табори застыла ничего не выражающая маска. Словно бы он думал о чем-то далеком.

— Не помню, — наконец без всяких эмоций выговорил он, — может быть, ты и права. Этот удар затронул мою память.

„Стоп, — обратилась к себе Николь, глядя на коллегу. — Здесь ничего более не узнать“.

19. ОБРЯД ПОСВЯЩЕНИЯ

Женевьева вдруг разрыдалась.

— Мама, я тебя так люблю… все это совершенно невозможно.

Девочка поспешно исчезла из кадра, на ее месте возникло лицо отца Николь. Несколько секунд Пьер глядел вправо и, убедившись, что девочка не может его слышать, повернулся лицом к монитору.

— Последние сутки были для нее просто невыносимы. Сама ведь знаешь, ты — ее божок. В иностранной печати проскочили намеки, что это ты завалила операцию. А какой-то американский репортер и вовсе ляпнул, что ты делала операцию пьяной.

Он умолк. Тревога проступала и на лице отца.

— Мы-то с Женевьевой знаем, что все это вздорные измышления. Мы тебя любим, держись.

Экран потемнел. Николь уже звонила домой, и первый разговор с семьей подбодрил ее. Но последующий, когда отец с дочерью появились на экране с опозданием в двадцать пять минут, ясно показал, что случившееся на борту „Ньютона“ нарушило и спокойный ход жизни в Бовуа… Особенно расстраивалась Женевьева. Вспоминая генерала Борзова, она то и дело ударялась в слезы, — с ним она несколько раз встречалась, русский дядюшка всегда был очень приветлив с ней, — и едва смогла взять себя в руки, прежде чем вновь разреветься в конце разговора.

„Значит, и тебя я смутила, дочка“, — думала Николь, опускаясь на постель. Она потерла глаза. Николь ощущала крайнюю усталость. Медленно, не замечая глубин собственного уныния, она разделась ко сну. Ее ум одолевали сценки, которые могли происходить в школе в Люине, где главным действующим лицом была ее дочь. Поежившись, Николь представила себе, как подруги Женевьевы расспрашивают ее об операции и смерти Борзова. „Доченька, думала она, если бы ты знала, как я тебя люблю. Если бы только я могла избавить тебя от этой муки“. Николь хотелось бы обнять Женевьеву, утешить ее, окружить материнской лаской, прогоняющей от своего ребенка всяких демонов. Но это было немыслимо. Женевьева находилась в сотне миллионов километров от матери.

Николь лежала на спине. Глаза ее были закрыты, но уснуть она не могла. Ома ощущала глубочайшее одиночество, куда более острое, чем когда-либо в жизни. Николь понимала, что ждет от кого-нибудь знаков симпатии, ждет, чтобы кто-нибудь сказал ей, что ощущение собственной неполноценности выдумано ею и не отвечает действительности. Но никто не мог этого сделать. Отец с дочерью на Земле. А из двоих самых близких ей членов экипажа „Ньютона“ один был мертв, другой же вел себя довольно подозрительно.

„Неудачница я, — томилась Николь в своей постели, — провалила самое важное дело своей жизни“. Ей уже приходилось испытывать на себе, что такое неудача. Тогда ей было шестнадцать. Николь решила принять участие в конкурсе на роль Жанны д'Арк — огромном национальном мероприятии, затеянном по поводу 750-й годовщины гибели девы. В случае победы Николь получила бы право играть Жанну д'Арк в целой серии представлений, растянувшейся на два года. Она полностью отдалась состязанию, прочла о Жанне все, что могла, и проглядела все видеоматериалы. И по всем разделам конкурса Николь оказалась первой, кроме одного — внешнего сходства. И проиграла. Отец утешал ее тем, что французы еще не готовы воспринять свою героиню в облике темнокожей девушки.

„Но все-таки это не было неудачей, — говорила себе офицер службы жизнеобеспечения „Ньютона“. — В любом случае отец сумел утешить меня…“ Николь вспомнились похороны матери. Тогда ей было десять. Мать одна отправилась в Республику Берег Слоновой Кости, чтобы повидать прибывших из Америки родственников. Анави оказалась в Нидугу, когда на деревню обрушилась эпидемия лихорадки Хогана. Мучилась она недолго.

Пять дней спустя Анави сожгли с почестями, подобающими королеве сенуфо. Николь плакала, а Омэ заклинаниями пролагал душе матери путь по тому свету в Землю Приготовления, где она должна была отдохнуть перед новым воплощением на Земле. Когда пламя охватило костер и задымилось королевское одеяние матери, Николь ощутила всепоглощающее чувство потери. И одиночества. „Но в тот раз рядом со мной был отец. Он держал меня за руку, и мы оба следили, как огонь пожирал тело матери. Вместе это все-таки давалось легче. Во время поро я была куда более одинокой. И испуганной“.

Она еще помнила тот ужас и ту беспомощность, что наполняли ее семилетнее сердчишко в то весеннее утро в аэропорту Парижа. Отец ласково поглаживал ее.

— Милая моя, родная, — говорил он. — Я буду очень скучать без тебя. Возвращайся целой и невредимой.

— Зачем ты нас отправляешь, папа? — интересовалась она. — Почему ты не летишь с нами?

Он нагнулся к ней.

— Ты должна стать частью народа своей матери. Все дети сенуфо проходят обряд поро в семь лет.

Николь начала плакать.

— Но, папа, я не хочу. Я же француженка, не африканка. Мне не нравятся эти странные люди, эта жара, эти букашки…

Отец крепко взял в ладони ее голову.

— Надо ехать, Николь. Мы так решили с мамой.

Анави действительно не один раз обсуждала все это с Пьером. Николь всю свою жизнь провела во Франции. И о своей африканской стороне знала лишь то, что рассказывала ей мать и чему научилась во время долгих — месяца на два — наездов всего семейства в Республику Берег Слоновой Кости.

Пьеру нелегко было дать согласие… нелегко было отпустить свою дочь на поро. Примитивный обряд. Но Пьер знал, что поро является краеугольным камнем всей религиозной традиции сенуфо. Еще во время свадьбы с Анави он заверил Омэ, что все его дети вернутся в Нидугу для участия хотя бы в первой части этого обряда.

Труднее всего было для Пьера остаться во Франции. Но Анави права. В Нидугу он чужой. Он не имеет права участвовать в поро и ничего не поймет в происходящем. Его присутствие будет лишь отвлекать малышку. С болью в сердце он целовал жену и дочь перед посадкой на самолет, отправляющийся в Абиджан.

Анави была обеспокоена тем, как ее единственная дочка, ее детка, едва достигшая семи лет, пройдет обряд посвящения. И она учила Николь всему, что знала сама. Дитя имело дар к языкам и начатками речи сенуфо овладела достаточно быстро. Однако нельзя было даже сомневаться, что в сравнении с остальными детьми Николь окажется в невыгодном положении. Те всю свою жизнь провели в африканских деревнях и прекрасно знакомы с окрестностями. Чтобы девочка успела приспособиться, Анави привезла ее в Нидугу за неделю до срока.

В основу поро было положено представление о том, что жизнь есть последовательность фаз или циклов и переходы между ними следует отмечать соответствующим образом. Циклы длились по семь лет. И в жизни каждого сенуфо должно было состояться три поро — три метаморфозы требовались для того, чтобы ребенок племени мог сделаться взрослым. Несмотря на то что нашествие современных телекоммуникационных средств на деревни Республики Берег Слоновой Кости в XXI веке вытеснило многие из традиционных обрядов, поро остался непременной принадлежностью общества сенуфо. В XXII веке племенной образ жизни испытал истинное возрождение, в особенности после того как Великий хаос доказал большинству африканских лидеров, что опасно чрезмерно полагаться на европейский мир.

Как и положено, Анави с улыбкой встретила жрецов, явившихся забрать девочку на поро. Она не хотела, чтобы Николь ощутила ее страх и волнение. Тем не менее Николь видела, что мать обеспокоена.

— Маман, у тебя холодные и мокрые руки, — шепнула она, обнимая Анави на прощание. — Не беспокойся. Все будет хорошо.

И действительно, когда они уселись в тележки, только кофейная физиономия Николь среди целой дюжины девчоночьих угольно-черных мордашек казалась довольной и ожидающей развлечения, словно в увеселительном парке или зоосаде.

Тележек было четыре: в двух ехали девочки, в двух везли нечто неизвестное, прикрытое сверху. Подружка, с которой Николь была знакома уже четыре года, — одна из ее кузин по имени Лутува, — объяснила остальным, что в этих, последних, едут жрецы и везут с собой „приспособления для пыток“… После этого все долго молчали, наконец одна из девочек набралась смелости и спросила, что, собственно, Лутува имеет в виду.

— Мне это приснилось две ночи назад, — деловито проговорила Лутува. — Они будут жечь нам соски и совать палки во все дырки. И если мы не будем плакать, то не почувствуем никакой боли.

Последующий час пять девочек, ехавших вместе с Николь, в том числе и Лутува, не проронили ни слова.

К закату они заехали далеко на восток — мимо заброшенной микроволновой ретрансляционной станции — в места, ведомые лишь религиозным старейшинам племени. С полдюжины жрецов устроили временные укрытия и начали разводить костер. Когда стемнело, девочек, широким кругом сидевших возле костра, накормили и напоили. После ужина начались костюмированные пляски. Омэ комментировал четыре пляски в честь различных животных. Гремели тамбурины и грубые ксилофоны, монотонный ритм отбивали на тамтаме. К счастью, каждый важный момент рассказа Омэ подчеркивался трубным звуком костяного охотничьего рога.

Перед тем как девочек уложили спать, Омэ в огромной маске и головном уборе, явно выдающем в нем главного, вручил каждой из них по мешку из выделанной шкуры антилопы и приказал внимательно изучить его содержимое. Там была фляга с водой, немного сушеных фруктов и орехов, два ломтя местного хлеба, что-то режущее, немного веревки, две различные мази и клубень неизвестного ей растения.

— Дети, завтра вас увезут из лагеря, — сказал Омэ, — и оставят неподалеку отсюда. Все девочки будут иметь с собой лишь завернутые в шкуру антилопы дары. Каждая из вас должна суметь выжить и возвратиться сюда, когда на следующий день солнце поднимется высоко. В шкуру уложено все необходимое, кроме мудрости, отваги и любопытства. А клубень — вещь особая. Если мясистую плоть его съест робкий, он еще более устрашится, но отважному клубень может придать сверхъестественную силу и зрение.

20. БЛАГОСЛОВЕННЫЙ СОН

Маленькая девочка провела в одиночестве почти два часа, прежде чем осознала, что происходит. Омэ и один из младших жрецов оставили Николь возле небольшого пруда со стоялой водой, со всех сторон окруженного высокотравьем саванны. Напомнили, что вернутся за ней в середине следующего дня. И были таковы.

Сперва Николь действовала так, словно ее приняли в занимательную игру. Она взяла мешочек из антилопьей шкуры и внимательно обследовала его содержимое. Мысленно разделила еду на три части, сообразила, что будет есть на обед, ужин и завтрак. Пищи было отнюдь не в избытке, но Николь решила, что ей хватит. В то же время, взглядом измерив свой водяной запас во фляжке, она поняла, что влаги ей отпущена самая малость. Хорошо бы, на всякий случай, найти ручей с чистой проточной водой.

В качестве следующего этапа Николь составила в уме карту местности, где находилась. Особенное внимание она обратила на ориентиры, которые могут издалека указать ей местоположение этого затхлого пруда. Она была очень обстоятельной маленькой девочкой и частенько игрывала на пустовавшем лесистом участке возле дома в Шилли-Мазарин. В своей комнате Николь хранила составленные ею от руки карты леса, ее излюбленные укромные местечки были помечены звездочками и кружками.

Только наткнувшись на антилопу с четырьмя полосками на спине, щипавшую траву под жаркими лучами послеполуденного солнца, Николь впервые поняла, что и взаправду осталась одна. Первым ее желанием было отыскать мать, показать Анави увиденных ею прекрасных животных. „Но мамы здесь нет, — вспомнила тогда малышка, вглядываясь в далекий горизонт. — Я совсем одна“. И последнее слово пронзило ее ум чистым отчаянием. Она попыталась справиться с ним, поглядела вдаль, пытаясь отыскать какие-нибудь признаки цивилизации. Вокруг перекликались птицы, среди травы паслись животные, но ничто не указывало на существование людей. „Я совсем одна“, — вновь повторила Николь, и легкий холодок страха пробежал по спине.

Николь вспомнила, что собиралась отыскать источник чистой воды, и отправилась в сторону рощи высоких деревьев. Маленькая девочка не имела никакого представления о расстояниях, какими они кажутся в открытой саванне, хотя, наверное, через каждые тридцать минут она старательно останавливалась, чтобы убедиться, что еще может вернуться к своему пруду. Девочку начало уже удивлять, что далекая роща не становится ближе. Она шла и шла. Завечерело. Она устала и проголодалась. Остановилась попить воды. Вокруг жужжали мухи цеце, пытаясь ужалить ее в лицо. Николь достала обе мази, понюхала их. Той, что пахла похуже, намазала лицо и руки. Выбор оказался удачным: мухам этот запах, вероятно, тоже был неприятен, и они более не докучали Николь.

До деревьев она добралась за час до наступления темноты и с восхищением обнаружила, что наткнулась на маленький оазис посреди бескрайних просторов саванны. В центре рощи оказался ключ, вода с силой била из земли, образуя округлый водоем метров десять в диаметре. Лишняя вода переливалась через его край и ручейком убегала в саванну. Николь вспотела и устала от ходьбы. Вода в небольшом пруду манила. Не раздумывая, она стянула с себя платье — кроме штанишек, конечно, — и плюхнулась в воду.

Вода освежила ее усталое тельце и влила в нее силы. Опустив голову под воду и зажмурив глаза, она плыла вперед, представляя себе, что плавает в родном пригороде Парижа. Она старалась вообразить, что, как и обычно раз в неделю, пришла в бассейн, чтобы поплавать вместе с подругами. Воспоминание утешило ее. Наконец Николь перевернулась на спину и сделала несколько гребков. Она открыла глаза и поглядела вверх на деревья. Косые лучи заходящего солнца прорезали ветви и листья.

Семилетняя Николь встала на ноги и побрела к берегу, оглядываясь в поисках одежды. Она ее не увидела. Удивленная, она осмотрела край воды более внимательно, но снова ничего не обнаружила. В уме восстановила путь, которым пришла в рощу, и точно вспомнила, где оставила одежду и мешочек из антилопьей шкуры. Вышла из воды и осмотрела это место. „Конечно, здесь я ее и оставила, — решила она, — только куда все исчезло?“

Панический ужас трудно было унять. Он на мгновение овладел маленькой Николь. Глаза ее наполнились слезами, из горла вырвалось рыдание. Она закрыла глаза и заплакала, надеясь, что все вокруг — скверный сон и что через несколько секунд она проснется и увидит мать и отца. Но, когда открыла глаза, все оставалось на прежних местах. Голенькая, воспитанная по-европейски девчушка оказалась посреди дикой Африки без ничего… без еды, без воды… не имея даже надежды уцелеть до завтрашнего полудня. Тем более, что уже стемнело.

С огромным усилием Николь разом одолела испуг и слезы. Она решила еще раз поискать свою одежду. На том месте, где Николь оставила ее, обнаружились отпечатки свежих следов. Поскольку она даже представить себе не могла, что за зверь их оставил, пришлось понадеяться, что они принадлежат какой-нибудь мирной антилопе, из тех, кого она видела сегодня в саванне. „Если рассудить хорошенько, наверное, здесь самый лучший водопой в саванне. И они заинтересовались моими вещичками, а плеск и шум, который я подняла, напугали их“.

В наступившей темноте она пошла по следу вдоль маленькой тропки. После недолгого пути обнаружила возле нее мешок из антилопьей шкуры, вернее, то, что от него осталось, — одни клочья. Вся пища исчезла, фляжка с водой была почти пуста, а все прочее потерялось, кроме мазей и клубня. Николь допила оставшуюся во фляжке воду и вместе с клубнем взяла ее в правую руку. Липкие мази она бросила. И собиралась идти дальше, когда услышала звук — нечто среднее между бормотаньем и стоном. Источник звука был где-то неподалеку. Метрах в пятидесяти от Николь тропа уходила в саванну. Напрягая зрение, Николь заметила какое-то движение среди теней, но подробностей различить не могла. А потом вновь услышала урчание — на этот раз громче. Припав к земле, она на животе поползла вперед по тропе.

Метрах в пятнадцати оказался небольшой пригорок. И с его вершины маленькая Николь наконец увидела источник звука. Два львенка играли ее зеленым платьем. Их бдительная мать сидела неподалеку, внимательно вглядываясь в сумеречный простор саванны. В ужасе Николь осознала, что не гуляет по зоопарку, что все это происходит на самом деле и что львица находится только в двадцати метрах от нее. Дрожа от страха, она медленно и осторожно поползла вспять по тропинке, стараясь не привлечь к себе внимание зверя.

Оказавшись возле пруда, она справилась с желанием вскочить и очертя голову броситься в саванну. „Уж тогда-то львица точно заметит меня, — подумала девочка. — Где же провести ночь? Надо найти ямку среди деревьев, подальше от тропы, решила она. И лежать тихо. Тогда я, может быть, уцелею“. Сжимая в руках фляжку и корень, Николь бесшумно вернулась к ключу. Попила сама, наполнила флягу. Потом заползла в рощу и наткнулась на подходящую рытвину. И решив, что более безопасного места здесь не сыскать, утомленная уснула.

Проснулась она как-то вдруг, оттого что по ней ползали какие-то букашки. Она провела рукой по голому животу. Он был весь покрыт муравьями. Николь взвизгнула — и только тогда поняла, что натворила. Львица уже ломилась через кусты, разыскивая существо, издавшее этот звук. Девочка задрожала и прутиком стала сбрасывать муравьев. А потом она увидела, что львица глядит на нее горящими глазами из темноты. Николь едва не потеряла сознание и в страхе сумела припомнить, что говорил Омэ про клубень. Положив грязный корешок в рот, она принялась жевать. Хотя вкус был ужасным, заставила себя проглотить корешок.

Секундой спустя Николь уже бежала среди деревьев, а львица гналась за ней. Листья и ветви царапали грудь и лицо. Однажды Николь поскользнулась и упала. Добежав до воды, она не остановилась и продолжала бежать вперед, едва касаясь поверхности воды. Взмахнула руками. Это были не руки. Они превратились в крылья, белые крылья. Ноги ее больше не касались воды. Большой белой цаплей поднималась Николь в ночное небо. Повернув голову, поглядела на оставшуюся внизу удивленную львицу. И с радостным смехом сильнее замахала крыльями, поднимаясь вверх над деревьями. Под ней раскрывались бескрайние просторы саванны. Она уже могла видеть их на сотню километров.

Николь вернулась к затхлому пруду и, повернув на запад, заметила внизу костер. Она устремилась навстречу ему, будоража ночную тишину птичьим криком. Вздрогнув, проснулся Омэ и, увидев над собой большую птицу, отвечал ей тоже по-птичьи.

— Роната? — спрашивал его голос. Николь не ответила. Ей хотелось летать, подниматься… за облака.

По ту сторону оказались звезды и луна — ясные и яркие. Они манили ее. Николь поднималась все выше, и вот словно услыхала нежную музыку… далекий перезвон стеклянных колокольчиков. Она вновь захотела взмахнуть крыльями — они даже не шевельнулись: приняв форму крыла самолета, они несли ее ввысь, пронзая разреженный воздух. Потом где-то за спиной полыхнули ракеты. Николь серебристым космическим кораблем — изящным и легким — уносилась в небо, оставляя за собой Землю.

На орбите музыка сделалась громче. Торжественным звукам изумительной симфонии вторило величие огромной Земли под ней. Тут она услышала свое имя. Ее звали. Откуда? Кто может разыскивать ее здесь? Звук доносился из-за Луны. Она отвернулась от ночного светила и, обратившись лицом к глубинам пространства, вновь включила ракеты. Луна осталась позади, а за спиной — и Солнце. Скорость стремительно нарастала. Солнце становилось все меньше и меньше, превращаясь в крошечный огонек… и затем исчезло совсем. Вокруг воцарилась тьма. Задержав дыхание, она вынырнула на поверхность воды.

Львица, пригибаясь, расхаживала взад и вперед по берегу. Николь отчетливо видела, как переливаются могучие мышцы под шкурой, прочитала выражение на лице зверя. „Пожалуйста, оставь меня, — сказала Николь. — Я не причиню вреда ни тебе, ни твоим малышам“.

— Мне знаком твой запах, — ответила львица. — Мои дети играют с ним.

„Я тоже дитя, — продолжала Николь. — И я хочу вернуться к своей матери. Но я боюсь“.

— Выйди из воды, — сказала львица. — Я хочу видеть тебя. Непохоже, что ты и вправду такова, как говоришь.

Призвав всю свою храбрость, не отводя глаз от львицы, маленькая девочка медленно встала. Львица не шевельнулась. Когда вода опустилась до живота, Николь сложила перед собой руки и запела. Эту бесхитростную и мирную мелодию она помнила с первых мгновений своей жизни, когда отец или мать приходили пожелать ей спокойной ночи, целовали, клали назад в колыбель и выключали свет. Зверьки в коляске над ней качались и гремели, а женский голос напевал колыбельную Брамса:

— Ложись и спи… Да будет благословен твой сон.

Львица осела на пятки и приготовилась к прыжку. Под тихую песню девочка шла навстречу зверю. Только когда Николь вышла из воды и оказалась лишь в пяти метрах от львицы, та метнулась вбок и исчезла в кустах. Николь продолжала идти, песня утешала ее, давала покой и силу. Через несколько минут она уже оказалась на краю саванны, а к рассвету дошла до пруда, легла в траву и глубоко уснула. И когда солнце поднялось высоко, тут ее и нашли Омэ со жрецами сенуфо — почти раздетую и спящую.

Все это Николь помнила, как будто было вчера. „Почти тридцать лет миновало, — думала она, лежа без сна в своей кровати на „Ньютоне“. — А те уроки, которые я тогда получила, все еще не потеряли своего значения“. Николь вспоминала о семилетней девчушке, оказавшейся в совершенно чуждом ей мире и ухитрившейся выжить. „Так почему я сейчас жалею себя? — рассуждала она. — Тогда было труднее“.

Вновь пережитые детские воспоминания неожиданно возвратили ей силу. Уныние рассеялось. Ум снова работал, пытаясь наметить план действий, чтобы как-то объяснить случившееся во время той операции. Словом, было не до одиночества.

Николь поняла, что ей следует остаться на борту „Ньютона“ во время первой вылазки, если она хочет тщательно проанализировать все обстоятельства происшедшего с Борзовым. Она решила утром попросить об этом Брауна или Хейльмана.

Наконец утомленная женщина уснула. И исчезая в сумеречном мире, разделяющем сон и явь, Николь напевала про себя колыбельную Брамса.

21. КУБ ПАНДОРЫ

Дэвид Браун сидел за столом. Франческа склонилась над ним, что-то показывая на большой карте, разложенной перед обоими. Николь постучала в дверь командирского кабинета.

— Привет, Николь, — проговорила Франческа, открывая дверь. — Чем мы можем помочь тебе?

— Я пришла к доктору Брауну, — ответила Николь, — по поводу сегодняшнего распорядка работы.

— Входи, — пригласила Франческа.

Николь неторопливо вошла и уселась в одном из двух кресел возле стола. В другое опустилась Франческа. Николь поглядела на стены кабинета. Все уже переменилось… Исчезли фотографии жены и детей Борзова, его любимая картина, изображавшая Ленинград и одинокую птицу с распростертыми крыльями, скользящую над волнами Невы. Их сменили внушительной величины карты с крупными заголовками наверху: „Первая вылазка“, „Вторая вылазка“ и т. п. Карты занимали обе боковые доски для объявлений.

В кабинете генерала Борзова чувствовался уют и отпечаток личности. Эта же стерильная комната подавляла. На стене за своей спиной доктор Браун вывесил позолоченные копии двух своих самых престижных международных наград. И поднял повыше кресло, чтобы глядеть свысока на каждого, кто окажется в его кабинете.

— Я хочу переговорить с вами по личному делу, — сказала Николь и подождала несколько секунд, рассчитывая, что доктор Браун предложит Франческе оставить кабинет. Тот промолчал. Наконец, Николь с явным намеком поглядела в сторону Франчески.

— Она помогает мне в административных делах, — пояснил доктор Браун. — Я нахожу, что женская проницательность позволяет Франческе заметить отдельные моменты, ускользающие от меня самого.

Николь помолчала еще пятнадцать секунд. Она-то готовилась к разговору с Дэвидом Брауном и, конечно, не ожидала, что придется объясняться еще и с Франческой. „Может, уйти“, — мелькнула мимолетная мысль; с некоторым удивлением Николь подумала, что присутствие Франчески по-настоящему раздражает ее.

— Я прочла список группы для первой вылазки, — ровным официальным тоном начала Николь. — И хочу высказать свои соображения. В соответствии с объявленным распорядком мои обязанности там минимальны. Как мне кажется, у Ирины Тургеневой тоже слишком мало обязанностей для трехдневной вылазки. Я рекомендую передать все мои немедицинские обязанности Ирине и оставить меня на борту „Ньютона“ с адмиралом Хейльманом и генералом О'Тулом. Я буду внимательно следить за ходом работ и в случае возникновения каких-либо серьезных медицинских проблем могу быстро оказаться на месте. Со всеми прочими обязанностями по службе жизнеобеспечения справится и один Янош.

В помещении снова воцарилось молчание. Доктор Браун поглядел на Николь, потом на Франческу.

— Почему ты решила остаться на борту „Ньютона“? — поинтересовалась Франческа. — Я-то думала, ты просто горишь желанием попасть внутрь Рамы.

— Я же говорила, что пришла по личному делу. Я чувствую себя слишком усталой и еще не успокоилась после смерти Борзова; к тому же скопилась целая гора бумаг. Первая вылазка — дело простое. Лучше я как следует отдохну перед второй и подготовлюсь.

— Несколько неожиданное требование, — проговорил доктор Браун, — но обстоятельства позволяют согласиться на это. — Он снова глянул на Франческу. — Хотелось бы кое о чем попросить вас, Николь. Если вы не хотите идти внутрь Рамы, то, возможно, согласитесь время от времени подменять на связи генерала О'Тула? Тогда адмирал Хейльман может отправиться…

— Конечно, — ответила Николь, прежде чем Браун договорил.

— Хорошо. Значит, решено. Вносим изменения в состав первой группы. Вы остаетесь на „Ньютоне“. — Когда доктор Браун договорил, Николь не шевельнулась в своем кресле. — Что у вас еще? — нетерпеливо спросил он.

— В соответствии с методиками перед каждой вылазкой офицер службы жизнеобеспечения составляет меморандум о состоянии космонавта. Передать его адмиралу или…

— Давайте все мне, — перебил ее доктор Браун. — Персональными вопросами адмирал Хейльман не занимается, — американский ученый поглядел в глаза Николь. — Но сейчас можете не готовить нового отчета. Я прочел документ, составленный вами для генерала Борзова. Его вполне достаточно, — невозмутимый взгляд Брауна не мог обмануть Николь. „Значит знаешь, — думала она, — прочел мои слова об Уилсоне и тебе. Рассчитываешь, что я обнаружу смущение или вину. И не надейся. Мое мнение не изменится от того, что ты сейчас у руля“.

Собственное расследование Николь продолжала ночью. Подробное исследование биометрических данных Борзова показало: в крови генерала обнаружились — и в избытке — два весьма несвойственных организму химических вещества. Николь не могла даже представить, как эти соединения могли попасть в организм погибшего. Разве только генерал принимал тайком какие-то препараты… Вещества эти повышают чувствительность к боли. Медицинская энциклопедия свидетельствовала, что их применяют для определения болевой чувствительности у страдающих расстройствами нервной системы. Что, если их выработал организм самого генерала в результате сложной аллергической реакции?

Ну а как объяснить поведение Яноша? Почему он не признался в том, что тянулся к пульту управления? Почему после гибели Борзова он словно ушел в себя и поник? Полночь уже миновала, но она все еще разглядывала потолок своей крошечной спальни. „Экипаж сегодня уходит на Раму, я останусь здесь одна. Хорошо бы еще подождать, прежде чем приступить к делу“. Но больше ждать она не могла. Николь была не в состоянии выбросить из головы все переполнявшие ее вопросы. „Что, если уныние Яноша как-то связано с появлением наркотических веществ в крови Борзова? И смерть генерала не случайна?“

Николь вынула свой маленький чемоданчик из небольшого ящика. Она поторопилась открыть его, и содержимое рассыпалось в воздухе. Первым делом она подхватила семейные фотографии, плававшие над постелью. Потом собрала и прочие вещи, уложив их обратно. В руке Николь остался лишь кубик с данными, который Генри передал ей в Давосе.

Прежде чем вставить кубик в компьютер, Николь замерла в нерешительности. Наконец, глубоко вздохнув, ввела его в считывающее устройство. На мониторе немедленно высветилось восемнадцать разделов меню. Николь предлагалось двенадцать досье на каждого из космонавтов и шесть вариантов их статистической обработки. В первую очередь она обратилась к делу Яноша Табори. В досье числилось три субменю: „Информация о личности“, „Хронологическая таблица“ и „Психологическая характеристика“. По размерам файлов было видно, что максимум информации содержится в „Хронологической таблице“. Николь начала с „Информации о личности“, чтобы знать, о чем говорится в досье.

Краткая схема содержала мало нового. Сорокаоднолетний Янош был одинок. В свободное от службы в МКА время проживал в Будапеште в собственной квартире — в четырех кварталах от жилья своей дважды разведенной матери. Почетная инженерная степень была присвоена ему в 2183 году Венгерским университетом. Помимо привычных неизменных показателей вроде роста, веса, количества отпрысков в карте значилось еще два числа: КИ (коэффициент интеллекта) и КС (коэффициент социальности). У Табори КИ был равен +3,37, а КС — 64.

Возвратившись к главному меню, Николь запросила „Словарь“, чтобы освежить в памяти определения загадочных КИ и КС. Число КИ определялось общим уровнем развития интеллекта в юношеские годы, между двенадцатью и двадцатью годами; результаты опросов, проводившихся в каждом учебном заведении мира, создавали статистическую базу для оценки. В среднем КИ равнялся нулю. Личность, обладающая коэффициентом +1,00, по умственным способностям превосходит 90 % всего населения; +2,00–99 % людей, +3,00–99,9 % и т. д. Отрицательные значения КИ указывали на умственные способности ниже среднего уровня.

Коэффициент социальности определялся куда более прямолинейно. Его также вычисляли с помощью стандартных тестов, которым все учащиеся подвергались в возрасте от двенадцати до двадцати лет. Но интерпретировались они проще. Предельная величина КС равнялась 100. Лицо, обладавшее КС, близким к сотне, пользовалось всеобщей любовью и уважением, было способно влиться в любой коллектив, не ссорилось никогда ни с кем, не капризничало, на него можно было положиться во всем. Определение КС сопровождалось примечанием, гласящим, что тесты не во всех случаях могут точно охарактеризовать качества личности, и потому КС следует употреблять с большой осторожностью.

Николь велела себе обязательно проглядеть сравнительную таблицу КИ и КС для всех космонавтов. Она обратилась к „Хронологической таблице“ жизни Яноша Табори. И последующие шестьдесят минут удивленное выражение не сходило с ее лица. Конечно, как офицер службы жизнеобеспечения она изучала официальные досье, составленные МКА на каждого из членов экипажа. Но, если Генри подарил ей точную информацию о Яноше Табори — а подтвердить это или опровергнуть Николь не могла, — в официальных материалах повсюду зияли внушительные пробелы.

Николь уже знала, что Янош дважды был удостоен почетной стипендии Венгерского университета за отличные успехи, но не подозревала, что в течение двух лет он являлся президентом Будапештской ассоциации студентов-геев. Ей было известно, что в 2192 году Табори поступил в Космическую академию и окончил ее всего за три года — помогло знакомство с основными советскими техническими разработками. Оказалось же, что до этого он дважды пытался поступать в Академию и оба раза неудачно. В обоих случаях приемную комиссию возглавлял Валерий Борзов. В организациях геев Табори принимал активное участие до 2190 года, после чего на руководящие должности больше не возвращался. Этой информации в файлах МКА не было.

Николь была изумлена. Ее не слишком смущало то, что Янош был, а может, и остается геем. В вопросах сексуальной ориентации она считала себя свободной от предрассудков. Недоумение вселяло отсутствие в официальном досье подобной информации о гомосексуальных наклонностях Яноша и предыдущих контактах с генералом Борзовым.

Самые последние действия Яноша также неприятно удивили Николь. В соответствии с досье космонавт Табори заранее, еще до начала полета, в последние дни декабря подписал контракт с Шмидтом и Хагенестом — немецким издательским конгломератом. По завершении экспедиции „Ньютон“ он брал на себя функции консультанта по широкому кругу вопросов в рамках так называемого „проекта Брауна — Сабатини“. За подпись Табори получил аванс в размере трехсот тысяч марок. Три дня спустя его мать, уже более года ожидавшая нового искусственного имплантата, компенсировавшего повреждения мозга после болезни Альцгеймера, отправилась на неврологическую операцию в Баварский госпиталь в Мюнхене.

С уставшими, покрасневшими глазами Николь дочитывала объемистое досье доктора Дэвида Брауна. За часы, отданные его „Хронологической таблице“, она завела собственный субфайл, куда заносила интересовавшие ее подробности. Прежде чем вновь попытаться обратиться ко сну, Николь пробежала свой файл глазами:

Лето 2161. Браун в возрасте одиннадцати лет отправлен отцом в лагерь Лонгхорн вопреки энергичным возражениям матери. Типичный летний лагерь для детей из состоятельных семей в гористой части Техаса, культивировавший всякого рода атлетику, стрельбу, ремесла и походы. Мальчики по десять человек жили в бараках. Браун немедленно сделался крайне непопулярным. На пятый день соседи по домику поймали его возле душа и выкрасили гениталии в черный цвет. Браун отказался вставать с постели и лежал, пока мать не приехала за ним за две сотни миль и не забрала домой. После этого случая отец перестал обращать на сына какое-либо внимание.

Сентябрь 2166. Закончив с отличием старшие классы частной школы, Браун поступил в Принстон изучать физику. Пробыл в Нью-Джерси только восемь недель. Дипломную работу в SMU писал дома.

Июнь 2173. В Гарварде Брауну присуждена ученая степень доктора философии в области физики. Руководитель диссертационной работы Уилсон Браунвейл отозвался о нем так: „Честолюбивый и упорный студент“.

Июнь 2175. После защиты докторской диссертации Браун совместно с Брайаном Мерчисоном завершил в Кембридже исследование эволюции звезд.

Апрель 2180. Женился на Жаннетте Хадсон из Пасадены, шт. Калифорния. Мисс Хадсон была дипломницей в Станфорде, изучала астрономию. Единственный ребенок, дочь Анжела, родилась в декабре 2184 года.

Ноябрь 2181. Астрономический факультет Станфордского университета отказал Брауну в должности, поскольку двое из членов квалификационной комиссии утверждали, что он кое-где сфальсифицировал материалы, использованные им в ряде научных работ. Впрочем, справедливость их подозрений так и не была подтверждена.

Январь 2184. Назначен в первый комитет советников МКА. Подготовил подробный план наблюдений для новой обсерватории с большими телескопами, размещенной на обратной стороне Луны.

Май 2187. Браун выбран деканом факультета физики и астрономии SMU, Даллас, шт. Техас.

Февраль 2188. В Чикаго в фойе во время собрания AAAS [32] произошел кулачный поединок с Уэнделлом Томасом, профессором Принстонского университета. Томас утверждал, что Браун украл и опубликовал их совместные идеи.

Апрель 2190. Взбудоражил научный мир, представив исключительно интересные теоретические модели, описывающие взрыв сверхновых звезд, и предсказав взрыв такой звезды в ближних окрестностях Солнца в середине марта 2191 года. Это исследование было выполнено в соавторстве с аспиранткой Элейн Бернстайн, уроженкой Нью-Йорка. Сокурсники мисс Бернстайн утверждали, что ей-то и принадлежат все идеи. Точное и смелое предсказание вознесло Брауна к вершинам славы.

Июнь 2190. Браун развелся с женой, с которой до этого не жил уже восемнадцать месяцев. Они разошлись через три месяца после того, как Элейн Бернстайн приступила к диссертационной работе.

Декабрь 2190. Состоялась свадьба Брауна с мисс Бернстайн в Далласе.

Март 2191. Сверхновая-2191 осветила ночное небо Земли в соответствии с предсказаниями Брауна и др.

Июнь 2191. Браун подписал двухгодичный контракт на научные корреспонденции с Си-би-эс [33]. В 2194 году перескочил в UBC [34] и по рекомендации агента принят в Ай-эн-эн [35] в 2197 году.

Декабрь 2193. Браун награжден высшей медалью МКА за выдающиеся научные достижения.

Ноябрь 2199. Подписал эксклюзивный многомиллионный долгосрочный контракт с Шмидтом и Хагенестом на право использования всевозможных вариантов коммерческого применения результатов работы экспедиции „Ньютон“, в том числе книг, видео— и образовательных материалов. Партнер — Франческа Сабатини; консультанты — космонавты Табори и Хейльман. Выплаченные два миллиона марок размещены на секретном счете в Италии.

После короткого двухчасового сна ее поднял будильник. Николь выбралась из постели и, воспользовавшись выдвижным умывальником, умылась. Неторопливо вышла в коридор и направилась к кают-компании. В центре управления восседал Дэвид Браун в окружении четверых космических кадетов, возбужденно обсуждавших первые итоги.

— Итак, — говорил Ричард Уэйкфилд, — сейчас самое главное — установить на правый и левый трапы легкие индивидуальные кресельные лифты и тяжелый грузоподъемный лифт — до края Центральной равнины. Там же устанавливаем временный центр управления, собираем и испытываем три вездехода. На сегодня — подготавливаем лагерь на станции „Бета“ возле края Цилиндрического моря. Сборку и размещение обоих геликоптеров оставляем на завтра. Ледомобили и моторные лодки остаются на третий день.

— Точно, — отозвался доктор Браун. — Утром во время развертывания инфраструктуры с вами пойдет Франческа. Когда будут установлены и приведены в действие легкие лифты, мы с адмиралом Хейльманом присоединимся к вам, доктор Такагиси и мистер Уилсон тоже. Сегодня все ночуем внутри Рамы.

— Сколько у вас мощных импульсных фонарей? — спросил Янош Табори у Ирины Тургеневой.

— Двенадцать. Хватит на сегодня.

— И на завтра, — добавил доктор Такагиси. — Если мы заночуем там, эта ночь будет самой темной в жизни любого из вас. Ни звезд, ни луны… не будет даже рассеянного почвой звездного света, ничего — только сплошная тьма вокруг.

— А какая там температура? — поинтересовался Уэйкфилд.

— Заранее точно не скажешь, — ответил японский ученый. — Первые зонды несли на себе только камеры, но на выходе из тоннеля температура была такой же, как на Раме I. Если эти показания принять за основу, в обоих лагерях будет градусов на десять ниже нуля, — Такагиси ненадолго умолк. — Теперь потеплеет, — продолжал он. — Сейчас мы находимся внутри орбиты Венеры. Можно ожидать, что свет включится через восемь-девять дней, а потом со дна начнет таять Цилиндрическое море.

— Эй, — поддел его Дэвид Браун, — судя по всему, вы решили исправиться. Тон-то все-таки изменился.

— Вероятность того, что Земля оба раза встречалась с идентичными кораблями, возрастает с каждым фактом, подтверждающим сходство этого космического корабля и его предшественника, прилетевшего семьдесят лет назад. Пока, за исключением момента коррекции орбиты, оба корабля ничем не отличались.

Николь подошла к ним.

— Вот и комплект. Поглядите, кто к нам пожаловал: последний, пятый космический кадет, — с обычной усмешкой проговорил Янош Табори и, заметив ее опухшие веки, добавил. — Наш новый командир прав: судя по виду, вам не худо и отдохнуть.

— А я вот, — вмешался Ричард Уэйкфилд, — могу только сожалеть. Собирать вездеход мне придется с Яманакой, а не с мадам де Жарден. Николь-то говорить умеет. А мне, чтобы не заснуть снова, придется браться за Шекспира. — Он локтем ткнул в бок Яманаку. Японский пилот в ответ даже словно бы улыбнулся.

— Пришла пожелать вам удачи, — сказала Николь. — Я уверена, доктор Браун уже известил всех, что от меня сейчас толку мало. Устала. Ничего, ко второй вылазке приду в себя.

— Ну, — нетерпеливо бросила Франческа Сабатини, последний раз обводя помещение объективом и задерживая крупным планом на каждом лице. — Готовы наконец?

— Идем, — проговорил Уэйкфилд. И они отправились к воздушному шлюзу, находившемуся прямо перед „Ньютоном“.

22. ЗАРЯ

Ричард Уэйкфилд быстро опускался в почти полной темноте. Он уже миновал половину лестницы „Альфа“; здесь гравитация, порожденная центробежной силой вращения Рамы, возрастала до одной четверти земной. Свет из лобового фонаря освещал ближние окрестности. Он заканчивал сборку очередного пилона.

Ричард проверил запас воздуха — его оставалось менее половины. К этому времени ему следовало дальше углубиться в Раму, туда, где можно было дышать атмосферой корабля. Экипаж землян недооценил время, потребовавшееся на установку легких кресельных лифтов. Их конструкция была крайне проста, к тому же космонавты несколько раз проводили сборку на тренировках. Вверху трапов, где практически существовала невесомость, все шло куда быстрее. Но теперь установка каждого пилона давалась труднее — мешало все возраставшее тяготение.

На высоте в тысячу ступенек над Уэйкфилдом Янош Табори крепил анкерные тросы к металлическим перилам, шедшим вдоль лестницы. Почти четыре часа скучной и однообразной работы утомили его. Ричард вспомнил аргумент, которым технический директор отклонил их с Яношем предложение — предусмотреть автоматическое устройство для установки лифтов: „Робот для одноразовой операции не оправдает затрат на разработку и изготовление. Место роботов там, где действия повторяются“.

Янош глядел вниз, но различал лишь ближайший пилон в двухстах пятидесяти ступеньках от себя.

— А перекусить еще не время? — спросил он Уэйкфилда по переговорному устройству.

— Должно быть, — отозвался тот. — Но учти — мы отстаем от графика. Яманака с Тургеневой вышли на лестницу „Гамма“ только в 10:30. При такой скорости нам едва ли удастся сегодня закончить сборку легких лифтов и приступить к развертыванию лагеря.

— А мы с Хиро уже едим, — откликнулась Ирина с другой стороны чаши. — Мы проголодались. Причал и верхний двигатель установили полчаса назад. Сейчас мы уже у 12-го пилона.

— Хорошо потрудились, — похвалил Уэйкфилд. — Впрочем, обязан предупредить — вы пока еще в хорошем месте: на трапах и в верхней части лестницы работать гораздо легче, собирать подъемники в невесомости — одно удовольствие. А вот когда гравитация будет изменяться от пилона к пилону, дело пойдет иначе.

— Судя по лазерному дальномеру, Уэйкфилд находится точно в 8,13 километра от меня. — Услыхали все голос вмешавшегося в разговор Такагиси.

— Профессор, эти цифры мне ни черта не говорят, я не знаю, где вы находитесь.

— Я сейчас на карнизе, как раз рядом с нашей ретрансляционной станцией у подножия лестницы „Альфа“.

— Ох, Сигеру, когда на вашем востоке научатся идти в ногу со всем светом? „Ньютон“ находится наверху Рамы, а вы — сверху лестницы. Как можно надеяться понять друг друга, если мы не можем договориться даже о том, где верх, а где низ. Тут шахматы не помогут.

— Благодарю вас, Янош. Хорошо. Я — наверху лестницы „Альфа“. Кстати, что вы делаете? Расстояние между нами быстро увеличивается.

— Скольжу по поручню вниз к Ричарду, чтобы вместе поесть. В одиночестве рыба с чипсами мне в глотку не лезет.

— Я тоже спускаюсь, — отозвалась Франческа. — Только что закончила съемку превосходного примера действия кориолисовой силы с участием Хиро и Ирины. Специально для начинающих изучать физику. Буду у вас через пять минут.

— Эй-эй, синьора, — позвал ее Уэйкфилд, — а не хотите ли действительно поработать? Иначе мы с Яношем вам больше не позируем… Ну как, согласны на переговоры?

— Охотно помогу, но только после ленча, — ответила Франческа. — А сейчас для съемки не хватает света. Вы не посветите фонарями, чтобы я могла заснять ваше с Яношем пиршество на Лестнице Богов?

Уэйкфилд установил фонарик на вспышку с задержкой и отошел на восемьдесят ступеней к ближайшему карнизу. Космонавт Табори оказался в этой же точке за полминуты до того, как свет затопил ее. В двух километрах от них Франческа провела камерой вдоль трех маршей, остановила объектив на двух фигурках, скрестя ноги усевшихся на площадке. Издалека Янош и Ричард ничем не отличались от пары орлов в гнезде на отдаленной горной вершине.

Лифт „Альфа“ был собран и готов к испытанию.

— В честь окончания трудового дня вам предоставлено право открыть движение, — проговорил Ричард, — учитывая вашу любезную помощь. — Они стояли в самом низу — там, где тяготение уже было полным. Тридцать тысяч ступеней лестницы возносились над головой и исчезали в беспросветной тьме. На Центральной равнине уже работал сверхлегкий мотор и автономный переносный источник энергии для кресельного лифта. Космонавты на собственных спинах доставили блоки электрической и механической подсистем в разобранном виде; на сборку ушло меньше часа.

— Легкие кресла не присоединены к тросам, — поучал Уэйкфилд Франческу.

— Для присоединения кресел на каждом из них располагается специальный механизм, обхватывающий трос. Таким образом можно обойтись небольшим количеством сидений.

Франческа нерешительно уселась в пластиковое сооружение, первое в ряду подобных ему пластиковых корзинок, свисавших с бокового троса.

— А вы уверены, что подъем пройдет без приключений? — спросила она, вглядываясь во тьму.

— Конечно, — рассмеялся Ричард. — Все будет как на тренировках. Я поеду в следующем кресле, только через минуту — примерно в четырехстах метрах за тобой. На весь подъем снизу доверху уходит сорок минут. Средняя скорость — двадцать четыре километра в час.

— Я должна сидеть спокойно, — вспоминала Франческа, — ничего не делать, держаться руками и не забыть включить автономную дыхательную систему за двадцать минут до окончания подъема.

— Не забудь пристегнуться, — улыбнувшись, напомнил ей Уэйкфилд. — Если бы кабинка замедляла движение или останавливалась на самом верху, где ты не имеешь веса, инерция могла бы сбросить едущих позади прямо в пустоту Рамы. — Он улыбнулся. — Но подъемник неслучайно расположен на лестнице — в случае любой неисправности всегда несложно выбраться из корзины и самостоятельно добраться вверх по лестнице к ступице.

Ричард кивнул, и Янош Табори включил мотор. Кресло с Франческой устремилось вверх и скоро исчезло во тьме.

— Я перейду прямо на „Гамму“, как только передашь, что ты уже в пути, — сказал Яношу Ричард. — Второй подъемник мне собирать проще, общими усилиями сможем закончить к 19:00.

— Когда ты окажешься наверху, я уже подготовлю лагерь, — заметил Янош.

— Как ты думаешь, мы еще собираемся ночевать здесь?

— Особого смысла в этом нет, — сверху вступил в разговор Дэвид Браун. Они с Такагиси по очереди контролировали переговоры космонавтов. — Вездеходы пока не готовы, а мы надеялись уже завтра приступить к исследованиям.

— Если каждый из нас возьмется спустить вниз несколько узлов, — ответил Уэйкфилд, — мы с Яношем сумеем собрать один из вездеходов еще до сна. А второй скорее всего будет готов к завтрашнему полудню, если нам ничто не помешает.

— Вполне реальное предложение, — отозвался доктор Браун. — Только прежде посмотрим, что мы успеем сделать через три часа и насколько устанем.

Ричард вскарабкался в крошечное кресло и подождал, пока сработает автоматическое устройство, крепящее сиденье к тросу.

— Кстати, — проговорил он, начиная путь наверх, — спасибо тебе, Янош, за шутки. Без них мы, наверное, и не справились бы так быстро.

Табори улыбнулся и помахал другу. Глядя вверх с движущегося кресла, Ричард Уэйкфилд едва мог различить слабый огонек лобового фонаря Франчески. „Теперь она в ста этажах над моей головой, — подумал он. — Это всего лишь два с половиной процента расстояния отсюда до ступицы. Невероятно огромное помещение“.

Опустив руку в карман, он извлек переносную метеостанцию, которую попросил его взять с собой Такагиси. Профессор желал иметь точный профиль всех атмосферных параметров в чаше Северного полюса Рамы. В его моделях атмосферной циркуляции Рамы особую роль играли зависимости плотности и температуры воздуха, учитывающие удаление от входного шлюза.

Уэйкфилд следил за давлением, оно постепенно снижалось в ходе подъема начиная с 1,05 бара — почти как на Земле. Температура держалась равной -8 градусам по Цельсию. Ричард откинулся назад и закрыл глаза. Странное это дело — ехать в неустойчивой корзине в полной тьме. Он приглушил звук одного из каналов передатчика; переговаривались Тургенева с Яманакой, хотя обоим в общем сказать было нечего. Включил погромче шестую симфонию Бетховена.

Слушая музыку, Ричард не без удивления ощутил в сердце тоску по Земле, порожденную внутренним зрением при звуках мелодии… ручейки, зеленые поля и цветочки. И он вдруг словно потерялся — был не в силах даже восстановить невероятную цепь событий, приведших стратфордского мальчишку из родительского дома сперва в Космическую академию в Колорадо и наконец сюда на Раму… в эту шаткую корзинку, возносившую его вверх по Лестнице Богов.

„Нет, Просперо [36], — сказал он самому себе, — никакой маг не смог бы придумать подобного“. Он вспомнил, как впервые мальчиком смотрел „Бурю“ и как был испуган картинами мира, выходящими за пределы нашего понимания. Магии нет, уверял он себя тогда. „Есть только естественные явления, которым люди не знают еще объяснения. — Ричард улыбнулся. — Разве Просперо — маг? Он просто разочаровался в науке“.

Но уже миг спустя Ричард Уэйкфилд окаменел, потрясенный невиданным доселе зрелищем. Кресло, как и прежде, бесшумно скользило вверх, вдоль лестницы… но внутрь Рамы ворвался рассвет. В трех километрах под Ричардом врезанные в Центральную равнину длинные прямые долины, что тянулись от края чаши до Цилиндрического моря, вдруг взорвались светом. Шесть линейных солнц Рамы, по три в каждой половине цилиндра, тщательно и продуманно освещали чуждый мирок. Сперва Уэйкфилд ощутил головокружение, а вместе с ним и дурноту. Он висел в воздухе на тонком тросе, в тысячах метров над поверхностью. Уэйкфилд закрыл глаза и попытался привести в порядок собственные чувства. „Ты не можешь упасть“, — напомнил он себе.

— Ай-и-и! — услышал он вопль Яманаки.

Из последовавших слов японца Ричард понял, что, вздрогнув от внезапной вспышки света, Хиро сорвался с середины трапа „Гамма“. Он пролетел уже метров двадцать или тридцать, когда, ловко и небезуспешно извернувшись, сумел ухватиться за поручень.

— С вами все в порядке? — спросил Дэвид Браун.

— Кажется, — безжизненным голосом отвечал Яманака.

Когда этот краткий кризис завершился, все сразу заговорили.

— Чистая фантастика! — кричал доктор Такагиси. — Потрясающий уровень освещенности. И все это происходит до вскрытия моря. Вот и различие. Крупное различие!

— Подготовьте мне новый блок с пленкой, принесите прямо к лестнице, — проговорила Франческа. — Я почти все отсняла.

— Какая красота! Что за невероятная красота, — добавил генерал О'Тул. Оставаясь на „Ньютоне“, они с Николь де Жарден видели все на экране. Расположенная в ступице релейная станция транслировала на корабль все, что снимала Франческа.

Ричард Уэйкфилд не говорил. Он молчал и просто смотрел, завороженный видом открывшегося под ним мира. Внизу, у подножия лестницы, маячили еле различимый Янош Табори, агрегаты лифта, полузавершенный лагерь. Но уже одно расстояние до них открывало истинный размер чуждого мира. Охватывая взглядом сотни квадратных километров Центральной равнины, в каждом направлении он различал удивительные формы. Но и воображение его, и зрение не знали ничего равного Цилиндрическому морю и заостренным массивным сооружениям, находящимся против него в Южной чаше в пятидесяти километрах отсюда.

И по мере того как его глаза привыкали к свету, гигантский центральный шпиль в середине чаши словно становился все больше и больше. Первооткрыватели так и назвали его — Большой рог. „Неужели его высота и в самом деле восемь километров?“ — спросил Уэйкфилд у себя самого. Большой рог шестигранником окружали шесть шпилей пониже, невероятной величины висячие переходы связывали их между собой и со стенками Рамы. Эти переходы превосходили размером все сотворенное человеком на Земле, но и они терялись возле располагавшейся по центру громады, протянувшейся вдоль оси вращения цилиндра.

Спереди на полпути между висевшим у Северного полюса Уэйкфилдом и гигантским сооружением на юге по поперечнику весь цилиндрический мир охватывала голубовато-белая полоса. Присутствие здесь заледеневшего моря казалось землянам и немыслимым, и неуместным. Земной разум твердил: „Море не должно таять, иначе вся вода хлынет к оси цилиндра“. Но вращение Рамы удерживало в берегах странное море. И любой член экипажа „Ньютона“ лучше чем кто-либо на Земле знал, что на берегах этого моря он будет весить столько же, сколько и у какого-нибудь земного моря.

Посреди Цилиндрического моря на острове высился город — здешний Нью-Йорк. С точки зрения Ричарда, в свете искусственных вспышек небоскребы имели куда менее броский вид, чем теперь. Но в лучах собственного солнца Рамы было ясно, что этот город играет в корабле центральную роль. Из любой точки внутри Рамы глаза тянулись к нему — к этому овальному островку, своими сооружениями в единственном месте нарушавшему бледно-зеленую гладь Цилиндрического моря.

— Только поглядите на Нью-Йорк, — голос доктора Такагиси ворвался в переговорное устройство Ричарда. — Не меньше тысячи зданий, каждое высотой более двухсот метров. — Японец умолк на секунду. — Придется искать их там. Я уверен. Наша истинная цель — это Нью-Йорк.

Начальное возбуждение и возгласы сменились долгим молчанием, пока каждый из космонавтов навечно впечатывал залитый солнцем мир Рамы в собственное сознание. Ричард отчетливо видел Франческу в четырех сотнях метров от себя. Она уже была в ступице, а его кресло пересекло грань между лестницей и трапами.

— Услышав советы доктора Такагиси, мы с адмиралом Хейльманом переговорили, — нарушил молчание Дэвид Браун, — и не обнаружили явных причин менять наши планы на сегодняшнюю вылазку. Во всяком случае, на столь ранней стадии. Если не будет никаких неожиданностей, действуем дальше в соответствии с наметками Уэйкфилда. Заканчиваем сборку обоих лифтов, спускаем вниз части вездехода для последующей сборки и ночуем в лагере у основания лестницы, как и собирались.

— Меня не забудьте, — крикнул Янош в микрофон. — Только мне, бедному, ничего и не видно.

Отстегнув пояс, Ричард Уэйкфилд ступил на карниз. Он поглядел вниз, туда, где вся лестница исчезла из виду.

— Прием, космонавт Табори. Мы на станции „Альфа“, по вашему сигналу мы можем поднять вас сюда.

23. НАСТУПЛЕНИЕ НОЧИ

„…Учитывая систематические унижения, которым подвергал его невротический отец и эмоциональный шрам, оставленный юношеской женитьбой на британской актрисе Саре Тайдингс, космонавт Уэйкфилд представляет собой на диво уравновешенную личность. После шумного развода два года проходил курс терапии, завершившийся за год до его поступления в Космическую академию в 2192 году. Результаты его учебы в Академии превзошли все ожидания; профессора электротехнических и электронных дисциплин дружно утверждают, что ко времени выпуска Уэйкфилд обладал более глубокими познаниями, чем все преподаватели…“

„…За исключением осторожности в интимных вопросах — после развода не имел ни одной длительной эмоциональной связи с женщиной, — в характере Уэйкфилда не обнаруживается никаких антисоциальных наклонностей, свойственных угнетенным детям. Несмотря на то что в юности его КС был невелик, с возрастом Уэйкфилд сделался менее высокомерным и перестал стремиться то и дело ослеплять других собственным блеском. Ни в честности его, ни в твердости характера нельзя сомневаться. Только знания — не деньги, не власть — привлекают его…“

Николь дочитала психологическую характеристику Ричарда Уэйкфилда и потерла глаза. Было уже поздно. Когда экипаж внутри Рамы устроился на ночлег, она немедленно принялась за чтение досье. Менее чем через два часа люди впервые проснутся в этом странном мирке. Ее шестичасовое дежурство на связи кончилось уже тридцать минут назад. „Итак, из всей компании лишь трое вне подозрения, — думала Николь. — Эта четверка, заключившая незаконный контракт с прессой, скомпрометировала себя. Яманака и Тургенева — величины неизвестные. Уилсон едва сохраняет душевное равновесие, его устремления понятны. Значит, остаются О'Тул, Такагиси и Уэйкфилд“.

Николь, омыв лицо и руки, снова уселась за терминал. Она вышла из досье Уэйкфилда и вернулась к основному меню. Отыскала сравнительную статистику, выделила два окна по краям экрана. С левой стороны ей были представлены КИ экипажа, справа для сравнения приводились значения КС для всей дюжины космонавтов.

………….. КИ …………… КС

Уэйкфилд … +5,58

.. О'Тул ….. 86

Сабатини … +4,22..

Борзов …. 84

Браун …… +4,17..

Такагиси… 82

Такагиси … +4,02..

Уилсон …. 78

Табори ….. +3,37..

де Жарден. 71

Борзов ….. +3,28..

Хейльман… 68 де Жарден… +3,04..

Табори …. 64

О'Тул …… +2,92..

Яманака … 62

Тургенева… +2,87..

Тургенева. 60

Яманака …. +2,66..

Уэйкфилд… 58

Уилсон ….. +2,48..

Сабатини… 56

Николь уже успела мельком проглядеть досье, но она читала далеко не все. И некоторые цифры видела теперь впервые. Впечатлял высокий уровень интеллекта Франчески Сабатини. „Какая потеря, — немедленно решила Николь, — расходовать подобный потенциал столь банальным образом“.

Общий уровень интеллекта экипажа „Ньютона“ поражал. Все космонавты попадали в один процент самых одаренных людей планеты. Способности Николь можно было охарактеризовать как „одной из тысячи“, и она-то числилась в серединке. Исключительный показатель Уэйкфилда помещал его в категорию „супергениев“. Самой Николь еще никогда не приходилось встречаться с человеком, обладающим настолько высоким показателем.

Хотя познания в области психиатрии заставляли Николь скептически относиться к численному описанию свойств личности, ее заинтриговали и значения КС. Интуитивно она сама поместила бы О'Тула, Борзова и Такагиси во главу столбца. Все трое казались уверенными в себе, уравновешенными и внимательными к остальным. Удивило ее высокое значение КС у Уилсона. „Значит, был совершенно иным человеком, пока не связался с Франческой“. В голове мелькнуло: почему же ее собственный КС только 71; она сообразила, что в молодости была более замкнутой и эгоцентричной.

„Так как насчет Уэйкфилда?“ — спросила она себя, понимая, что только он способен помочь ей разобраться в произошедшем в программном блоке „Рохира“ во время трагической операции. Можно ли верить Ричарду? Можно ли довериться ему, не поделившись хотя бы частью собственных подозрении? Она снова подумала, что неплохо бы и вовсе оставить расследование. „Николь, — осаживала она себя, — а если и это конспиративное чтение окажется лишь пустой тратой времени?“

Но неясных вопросов оставалось столько, что расследование все-таки следовало продолжить. Она решила переговорить с Уэйкфилдом. Оказалось, что с файлами Николь может свободно оперировать, и она сразу же создала в королевском подарке новый, девятнадцатый файл, который назвала просто „НИКОЛЬ“. Обратившись к текстовому процессору, она записала коротенький меморандум:

„3-3-00. Убедилась, что ошибочное функционирование „Рохира“ в ходе операции Борзова вызвано ручной командой, отданной извне уже после загрузки программы и проверки функционирования. Обращаюсь за помощью к Уэйкфилду“.

Николь извлекла чистый кубик из ящичка, где лежало все необходимое для компьютера. Она скопировала на него и свой меморандум, и всю информацию, записанную на кубе, подаренном ей Генри. Переоделась для дежурства в летный костюм, поместив в карман дубликат кубика.

Генерал О'Тул подремывал в командно-контрольном комплексе (ККК) военного космического корабля, когда Николь явилась, чтобы сменить его. Хотя видеотерминалы в меньшем корабле не потрясали своим совершенством, как это было в научном, общая организация ККК в военном корабле была во многом удачнее, в особенности с точки зрения биоинженерии, и со всеми контрольными панелями легко мог справиться один космонавт.

О'Тул извинился за то, что задремал. Показал на три монитора: на них застыло изображение одного и того же объекта с разных сторон — временного лагеря, в котором все члены экипажа почивали у подножия лестницы „Альфа“.

— Последние пять часов бодрости не способствовали, — добавил он.

Николь улыбнулась.

— Вам не в чем извиняться передо мной, генерал. Я знаю, что вы отдежурили почти двадцать четыре часа.

Генерал О'Тул встал.

— После того как вы ушли, — он начал отчитываться, подводя итоги на одном из шести экранов перед собой, — они закончили обед и принялись собирать первый вездеход. Автоматическая программа навигации не прошла автотеста, но Уэйкфилд быстро выудил причину (сбой произошел в одной из подпрограмм) и все исправил. Табори сделал короткую пробную поездку на вездеходе, пока остальные готовились ко сну. Франческа завершила рабочий день коротким отчетом, переданным на Землю. — Он умолк на мгновение. — Не желаете ли посмотреть?

Николь кивнула. О'Тул включил крайний правый телемонитор, на котором немедленно крупным планом появилась Франческа на фоне лагеря. На кадре был виден подъемник и самый нижний участок тросов.

— Время спать настает, — нараспев начала она и поглядела вокруг. — Свет в этом удивительном мире включился вдруг, около девяти часов назад, и осветил перед нами во всем великолепии искусную работу наших звездных кузенов. — После краткого выступления шел монтаж фотоснимков и коротких видеосюжетов, снятых зондами или самой Франческой, смонтированных ею, так сказать, по маршруту, следуя которому экипаж намеревался исследовать „искусственный мирок“. Потом камера вновь обратилась к самой Франческе.

— Никому не известно, почему уже второй раз менее чем за столетие эти космические корабли вторгаются в наш крохотный уголок Галактики. Быть может, назначение этого великолепного сооружения не имеет объяснения, хотя бы отчасти понятного нам, примитивным человеческим существам. Но в таком просторном и целиком металлическом мире, возможно, где-то спрятан ключ к тайне, окутавшей создателей этого корабля. — Она улыбнулась и театрально вздохнула. — Ну а если это случится, тогда все мы, хотя бы на шаг, приблизимся к пониманию собственной сути… нашей сущности и нашего Бога.

Николь видела, что О'Тул явно был тронут речами Франчески. Невзирая на личную неприязнь, Николь не могла не понимать, насколько талантлива Франческа.

— Даже мне самому интересно, — восхищался О'Тул. — Ах, если бы у меня был ее дар слова.

Николь уселась за пульт и ввела свой код. В соответствии со всеми инструкциями, принимая вахту, она проверила оборудование.

— Хорошо, генерал, — проговорила она, поворачиваясь вместе с креслом. — Теперь, кажется, справлюсь.

О'Тул переминался сзади. Ему явно хотелось поговорить.

— Знаете, мы с синьорой Сабатини три ночи подряд беседовали о религии. Она говорила, что долго считала себя агностиком и наконец вновь обратилась к церкви. Она даже сказала, что это Рама снова сделал ее католичкой.

Последовало долгое молчание. По неизвестной причине Николь вспомнилась церковь XV века в старинной деревне Сент-Этьен-де-Шиньи в восьмистах метрах от Бовуа. Она вспомнила, как стояла рядом с отцом в церкви, был прекрасный весенний день и яркие цветные витражи завораживали ее.

— Это Бог создал цвета? — спросила Николь у отца.

— Некоторые так считают, — коротко ответил он.

— А что ты сам об этом думаешь, папа? — не отступала она…

— Должен признать, — басил генерал О'Тул, и Николь вынуждена была вернуться к настоящему, — что все наше путешествие духовно возвысило меня. Я чувствую, что стал ближе к Богу, чем прежде. Должно быть, безграничные просторы Вселенной уничижают тебя и делают… — он умолк. — Извините, — начал он, — я не задел…

— Нет, — ответила Николь, — ни в коей мере. Ваша религиозная уверенность укрепляет меня.

— Тем не менее надеюсь, что ничем не задел вас. Вера — вопрос весьма личный. — Он улыбнулся. — Но иногда трудно сдержать чувства: все-таки вы и синьора Сабатини тоже католики.

Когда О'Тул отправился из командно-контрольного комплекса, Николь пожелала ему крепкого сна. А потом достала из кармана дубликат кубика и вставила его в читающее устройство ККК. „Ну, — похвалила она себя, — теперь я по крайней мере сдублировала источники своей информации“. Ей представилась Франческа Сабатини, внемлющая философствованиям генерала О'Тула о религиозном значении Рамы. „Удивительная женщина, — думала Николь. — Что хочет, то и делает. И как это в ней уживаются полная аморальность и ханжество“.

В трепетном молчании доктор Сигеру Такагиси взирал на башни и сферы Нью-Йорка, находившиеся в четырех километрах от него. Чтобы повнимательнее рассмотреть очередную деталь примечательного комплекса этого чуждого сооружения, он то и дело подходил к телескопу, который сам же и установил над обрывом, спускающимся к Цилиндрическому морю.

— Понимаете, — наконец признался он космонавтам Уэйкфилду и Сабатини, — или отчеты первого экипажа о Нью-Йорке неточны, или перед нами совершенно другой корабль. — Ни Ричард, ни Франческа не отреагировали. Все внимание Уэйкфилда было уделено сборке ледомобиля, а Франческа, как водится, увлеченно снимала его труды.

— Похоже, город разделен на три одинаковых района, — продолжал доктор Такагиси, в основном обращаясь к себе самому. — Каждый из них в свой черед подразделяется на три части. Но все девять частей не совсем идентичны — в чем-то различаются.

— Вот так, — проговорил Ричард Уэйкфилд, вставая. — Готово. На целый день раньше срока. А сейчас я быстро проверю функционирование основных систем.

Франческа посмотрела на часы.

— Но уже на полчаса позже, чем предусматривалось скорректированным графиком. Мы еще не передумали прокатиться к Нью-Йорку до обеда?

Пожав плечами, Уэйкфилд поглядел на Такагиси. Франческа подошла к японцу.

— А что скажете вы, Сигеру? Может быть, все-таки сбегать — одна нога здесь, другая там, — чтобы показать всем людям крупным планом этот неземной Нью-Йорк?

— Согласен на все, дождаться не могу…

— Только если вернетесь в лагерь не позже 19:30, — вмешался Дэвид Браун. Вместе с адмиралом Хейльманом и Реджи Уилсоном он находился в геликоптере. — Сегодня придется серьезно продумать планы. Следует скорректировать программу завтрашних работ.

— Принял, — ответил Уэйкфилд. — Если оставить подъемник и если удастся без проблем спустить с лестницы ледомобиль, мы сумеем пересечь ледовую полосу минут за десять. Это оставляет нам бездну времени.

— Мы сегодня облетели почти все крупные детали рельефа Северного полуцилиндра, — заметил Браун. — Биотов нигде не видно. Города ничем не отличаются от тех, что были на Раме I. Словом, на Центральной равнине никаких сюрпризов не обнаружено. Лично я предлагаю назначить на завтра вылазку на таинственный юг.

— Нью-Йорк, — воскликнул Такагиси. — Только подробная рекогносцировка Нью-Йорка должна быть нашей завтрашней целью. — Браун не отвечал. Такагиси подошел к краю обрыва и поглядел на поверхность льда, начинавшегося в пятидесяти метрах под ним. Слева обрыв прорезала незаметная узкая лестница с невысокими ступенями. — А ледомобиль тяжелый? — спросил он.

— Не очень, — ответил Уэйкфилд, — объемистый только. Может быть, подождем, пока я установлю для него подъемник? В город же съездим завтра.

— Я могу помочь с переноской, — вмешалась Франческа. — Если нам не удастся сегодня увидеть Нью-Йорк, по крайней мере будет что сказать на вечернем совещании.

— Хорошо, — отвечал Уэйкфилд. — Для журналистки просто отлично. Я пойду первым, чтобы по возможности принять все на себя, за мной Франческа, доктор Такагиси замыкает. Следите за полозьями: у них острые кромки.

Спуск к ровной поверхности Цилиндрического моря прошел без приключений.

— Боже, — произнесла Франческа, пока они готовили ледомобиль. — Было совсем не тяжело. Зачем тогда нам подъемник?

— Может быть, придется поднимать или опускать груз или, упаси бог, защищаться на спуске или подъеме.

Уэйкфилд и Такагиси уселись в передней части ледомобиля, а неразлучная с видеокамерой Франческа расположилась за ними. При виде приближающегося Нью-Йорка Такагиси приходил во все большее возбуждение.

— Только посмотрите, — проговорил он, когда ледомобиль оказался примерно в полукилометре от берега. — Разве могут быть сомнения в том, что столица Рамы располагается здесь?

Тройка космонавтов приближалась к берегу, и потрясающие воображение сооружения на берегу заставили смолкнуть все разговоры. Сложные сооружения имели признаки высшего порядка, несли на себе отпечаток могучего разума своих творцов, но семьдесят лет назад первая экспедиция не обнаружила здесь жизни, как и в прочих частях Рамы. Чем же был этот огромный комплекс, разделенный на девять частей, — невероятно сложной машиной, как решили участники первой экспедиции, или длинным и узким островом — десять километров на три, — и в самом деле некогда служившим жильем давным-давно покинувшим его жителям?

Ледомобиль они оставили на льду замерзшего моря и краем льда прошли до лестницы, поднимавшейся на окружавшую город стену. Взволнованный Такагиси так и несся, шагов на двадцать опережая Уэйкфилда и Сабатини. Они поднимались все выше, и их взгляду постепенно открывалась большая часть города.

Ричард немедленно заинтересовался геометрическими формами сооружений. Среди привычных землянам стройных высоких небоскребов были разбросаны сферы и прямоугольники, иногда попадались и многогранники. Все они явно были размещены в каком-то порядке. „Да, — отмечал он, — потрясающе интересное переплетение форм — вот додекаэдр, а вот пентаэдр…“

Математические размышления нарушила наступившая тьма: Рама вдруг выключил свет.

24. ЗВУКИ ВО ТЬМЕ

Сперва Такагиси не видел абсолютно ничего, словно бы вдруг ослеп в окружившей его полной тьме. Он дважды моргнул и замер на месте. Мгновенное молчание на линии связи сменилось неразборчивым шумом — все космонавты разом заговорили. Пытаясь сохранить спокойствие и одолеть усиливающийся страх, Такагиси старался припомнить все, что было перед его глазами, когда погас свет.

Он стоял на стене над Нью-Йорком — в метре от опасного края. Как раз в последнюю секунду он повернулся налево и успел заметить лестницу, спускающуюся в город в двух сотнях метров от него. И тут все исчезло…

— Такагиси, — услыхал он голос Уэйкфилда, — с вами все в порядке?

Он невольно обернулся, чтобы ответить на вопрос, и неожиданно почувствовал, как вдруг ослабли колени. Оказалось, что в полной тьме он сразу потерял ориентацию. На сколько градусов он обернулся? И действительно ли стоял лицом к городу в момент наступления тьмы? Такагиси вновь попытался вспомнить последнее, что он видел. Над городом поднималась высокая стена метров на двадцать или тридцать. В исходе падения сомневаться не приходилось.

— Я здесь, — неуверенным голосом проговорил он, опускаясь на четвереньки. — Только слишком близко от края. — Металл холодил пальцы.

— Мы идем, — отозвалась Франческа, — я пытаюсь включить лампочку на видеокамере.

Такагиси уменьшил уровень громкости переговорного устройства и вслушался, чтобы не пропустить слов своих напарников. Через несколько секунд он заметил невдалеке слабый огонек.

Такагиси едва мог различить силуэты спутников.

— Где вы, Сигеру? — спросила Франческа. Лампочка на ее камере освещала лишь небольшое пространство вокруг.

— Сюда, вверх, — замахал он и только потом понял, что они не видят его.

— Требую полнейшей тишины, — из микрофона донесся громкий голос Дэвида Брауна, — пока я не выясню, что происходит. — Через несколько секунд все разговоры прекратились. — Франческа, что там делается у вас внизу?

— Дэвид, мы поднимаемся на стену вокруг Нью-Йорка, в сотне метров от места, где остался ледомобиль. Доктор Такагиси опередил нас, он уже на вершине стены. Используя лампочку на моей камере, пытаемся добраться до Такагиси.

— Янош, — спросил доктор Браун, — а где сейчас вы и второй вездеход?

— Примерно в трех километрах от лагеря. Фары прекрасно работают. Вернемся минут через десять.

— Возвращайтесь, будьте возле навигационного пульта. Мы останемся в воздухе, пока вы не подтвердите, что система самонаведения включена и внизу… Франческа, будь осторожной и немедленно возвращайся в лагерь… Сообщайте нам о себе каждые две минуты.

— Связь окончена, Дэвид, — проговорила Франческа, выключая микрофон. Она вновь позвала Такагиси. И хотя японец был всего лишь в тридцати метрах от них, они сумели его обнаружить только через минуту.

Такагиси с облегчением протянул руки к коллегам. Усевшись рядышком на стене, все трое слушали по передатчику возобновившуюся неразбериху. О'Тул и де Жарден подтвердили, что погас только свет: иных изменений внутри Рамы приборы не обнаружили. С полдюжины переносных исследовательских станций, уже размещенных в различных местах космического корабля, не зафиксировали никаких отклонений. Температура, скорость и направление ветра, показания сейсмографа и результаты спектрографического анализа оставались неизменными.

— Значит, свет выключили, — проговорил Уэйкфилд, — жутковато, конечно, но все-таки не очень страшно. Наверное…

— Ш-ш-ш, — вдруг произнес Такагиси. Протянув руку, он выключил свой передатчик, а затем и Ричарда. — Слышите шорох?

Как казалось Уэйкфилду, внезапное полное безмолвие вселяло не меньшую тревогу, чем наступление полной темноты несколько минут назад.

— Нет, — прошептал он через какие-то секунды. — Правда, у меня не слишком тонкий…

— Ш-ш-ш, — теперь уже включилась Франческа, — вы имеете в виду такой далекий резкий звук? — прошептала она.

— Да, — спокойным голосом, впрочем не без волнения, ответил Такагиси. — Словно что-то метет по металлу. Значит, движется.

Уэйкфилд прислушался вновь. Возможно, он что-то слышал. Может быть, ему только почудилось.

— Идемте, — сказал он спутникам. — Благоразумнее вернуться на ледомобиль.

— Подождите, — обратился Такагиси к поднявшемуся на ноги Ричарду, — кажется, от звуков вашего голоса все смолкло. — Он повернулся к Франческе.

— Выключите свет, — негромко сказал он. — Посидим немного в темноте, посмотрим, не возобновится ли шум.

Уэйкфилд опустился обратно рядом со спутниками. Когда лампочка на камере погасла, вокруг воцарилась кромешная тьма. Было слышно только их дыхание и ничего больше. Они подождали с минуту. И когда Уэйкфилд собирался уже настоять на том, чтобы отправиться в путь, со стороны Нью-Йорка послышался шум — как будто жесткая щетка терла по металлу, но к шороху примешивался и другой звук, словно кто-то подвывал тоненьким голоском. Звук постепенно усиливался, становясь еще более странным. Уэйкфилд почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.

— У вас есть звукозапись? — шепнул Такагиси Франческе. Шорох стих, едва он заговорил. Все трое еще несколько секунд подождали.

— Эй, там, эй, — по аварийному каналу связи загремел голос Дэвида Брауна. — С вами все в порядке? Немедленно отвечайте.

— Да, Дэвид, — откликнулась Франческа. — Мы на прежних местах. Только что слышали необычный звук, доносящийся со стороны Нью-Йорка.

— Теперь не время рассиживаться. Мы оказались в критической ситуации. Скорректированный вариант плана предусматривал, что Рама останется освещенным. Придется перестраиваться.

— Хорошо, — отозвался Уэйкфилд. — Немедленно уходим со стены. Если все сложится удачно, примерно через час будем в лагере.

Доктору Сигеру Такагиси не хотелось оставлять город, не выяснив причины возникновения странного звука. Но для вылазки в город — он прекрасно понимал это — время было неподходящее. Ледомобиль гнал по застывшей глади Цилиндрического моря, а японский ученый молча улыбался. Он был счастлив. Услышанный им звук не значился среди зафиксированных на первом Раме. Удачное начало.

Космонавты Табори и Уэйкфилд последними поднялись вверх по лестнице „Альфа“.

— А Браун чуть было не довел Такагиси до настоящего гнева, — заметил Ричард, помогая невысокому венгру выбраться из сиденья. Они спускались вдоль пандуса к самоходной тележке.

— Никогда не видел его таким сердитым, — ответил Янош. — Сигеру — истинный знаток Рамы и весьма горд своими познаниями. Браун же игнорировал его слова и не придал никакого значения этому звуку — по сути дела, проявил полное неуважение. Я не осуждаю Сигеру за вспышку.

Они уселись в тележку и включили двигатель. Темнота внутри Рамы оставалась позади, по освещенному коридору они приближались к „Ньютону“.

— Очень странный звук, — задумчиво проговорил Ричард. — У меня от него и впрямь мурашки по коже пошли. Не знаю, новый ли это звук или семьдесят лет назад его слышал Нортон со своим экипажем, но там, на стене, мое сердце ушло в пятки. Браун уделал даже Франческу. Она собиралась заснять короткое интервью с Сигеру для вечерней передачи. Браун отговорил ее, только, по-моему, так и не убедил в том, что эти странные звуки не новость. К счастью, ей было о чем говорить — о тех ощущениях, которые возникают, когда здесь гаснет свет.

Сойдя с тележки, оба мужчины направились к воздушному шлюзу.

— Ф-фу, — произнес Янош, — умотался же я. Очень уж трудные выдались денечки.

— Ага, — согласился Ричард, — я полагал, что мы еще ночи две проведем в лагере. А мы оказались здесь. Интересно, какими сюрпризами одарит нас завтрашний день.

Янош улыбнулся другу.

— Знаешь, что в этом смешнее всего? — спросил он и, не дожидаясь ответа Уэйкфилда, продолжил. — Брауну действительно кажется, что он командует экспедицией. Помнишь его реакцию на предложение Такагиси исследовать Нью-Йорк, невзирая на темноту? Ей богу, Браун считает, будто он сам решил прекратить первую вылазку и возвратиться на „Ньютон“.

Ричард вопросительно поглядел на Яноша.

— Конечно, Браун тут ни при чем, — продолжал тот. — Это Рама решил, что нам пора возвращаться, и он же будет решать, что последует дальше.

25. ДРУГ В БЕДЕ

Ему снилось, что он лежит на футон [37] в гостинице-райокан, построенной в XVII веке. Комната была очень большая — в девять татами. Слева за отодвинутой ширмой во дворике виднелись крошечные деревья миниатюрного сада и наманикюренный ручеек среди них. Он ждал прихода юной женщины.

— Такагиси-сан, вы не спите?

Он протянул руку к переговорному устройству.

— Алло! — в голосе японца чувствовалась слабость. — Кто это?

— Николь де Жарден, — ответил голос. — Прошу прощения за столь раннее вторжение, но мне необходимо срочно вас видеть.

— Через три минуты, — сказал Такагиси.

Ровно через три минуты в дверь его комнаты постучали. Поприветствовав его, Николь вошла в комнату. В ее руках был кубик с данными.

— Не возражаете? — спросила она, указывая на пульт компьютера. Такагиси покачал головой.

— Вчера у вас произошло с полдюжины крупных отклонений, — серьезным тоном проговорила Николь, указывая на зубчатую линию на экране, — в том числе два самых крупных из тех, что я видела в имеющихся у меня материалах о вас. — Она строго поглядела на него. — А вы гарантируете, что вместе с доктором предоставили мне полную информацию о вашем сердце?

Такагиси кивнул.

— Тогда у меня есть причины для беспокойства, — продолжила она. — Вчерашние отклонения позволяют заподозрить ухудшение вашего состояния. Может быть, в клапане открылась новая течь. Возможно, длительное пребывание в невесомости…

— Скорее, — возразил Такагиси с мягкой улыбкой, — я переволновался и излишнее выделение адреналина все испортило.

Николь глядела на японского ученого.

— Случается и такое, доктор Такагиси. Один из двух серьезных приступов произошел сразу после того, как погас свет. Наверное, тогда вы и услышали тот странный звук.

— А другой случайно не совпал со спором с доктором Брауном? Если так, то моя гипотеза справедлива.

Тронув несколько клавишей на пульте, космонавт де Жарден включила другую подпрограмму. Теперь данные были представлены на двух половинках экрана.

— Да, — согласилась она, — похоже на правду. Второй приступ случился за двадцать минут до того, как мы направились к выходу из Рамы. Вы как раз заканчивали этот спор, — она отодвинулась от экрана. — Но, даже если вы были просто взволнованы, хаотичный трепет вашего сердца беспокоит меня.

Несколько секунд они молча глядели друг на Друга.

— Что вы хотите этим сказать, доктор, — негромко проговорил Такагиси. — Неужели вы собираетесь уложить меня в постель на „Ньютоне“? Это сейчас-то, в самый важный момент моей профессиональной карьеры?

— Я действительно подумываю об этом, — без экивоков ответила Николь. — Ваше здоровье мне дороже вашей научной карьеры. Я уже потеряла одного члена экипажа. И не уверена, что смогу простить себе потерю другого.

Она заметила мольбу на лице своего коллеги.

— Конечно, я понимаю, насколько важны для вас эти вылазки внутрь Рамы. Мне и самой хотелось бы иметь основания, позволяющие пренебречь вчерашними фактами. — Николь присела на его постель, — но говорю вам как врач, не как коллега по „Ньютону“ — найти их весьма сложно.

Она услышала легкую поступь Такагиси и почувствовала на плече его руку.

— Я знаю, насколько трудными были для вас последние дни, — проговорил он. — Но это не ваша вина. Все мы знаем, что вы не могли предотвратить смерть генерала Борзова.

В глазах Такагиси Николь прочла понимание и дружелюбие. Она поблагодарила его взглядом.

— Я в долгу перед вами уже за то, что вы сделали для меня перед стартом, — продолжил он. — Я не стану возражать, если вы сочтете необходимым ограничить мою активность.

— Ну знаете ли, — возразила Николь, вставая, — это не так просто. Я уже целый час изучаю ночные показания датчиков. Поглядите сюда. Все последние десять часов ваше состояние почти идеальное. Нет даже признаков каких-нибудь аномалий. Их не было много недель. До вчерашнего дня. Сигеру, что с вами? У вас больное сердце или просто странное?

Такагиси в ответ улыбнулся.

— О том, что у меня странное сердце я слыхал от жены. Правда, я полагаю, что она имела в виду нечто другое.

Николь включила сканер и вывела текущие показания на монитор.

— Вот, смотрите. — Она покачала головой. — Идеально здоровое сердце. Ни один кардиолог на свете не станет оспаривать это, — она направилась к двери.

— Каков же ваш вердикт, док? — спросил Такагиси.

— Пока не решила, — ответила она. — Помогите мне. Случись еще один приступ в ближайшие несколько часов — и все будет совершенно ясно. До завтра, — она жестом простилась.

Выйдя из комнаты Такагиси, Николь почти сразу столкнулась с появившимся из собственной каюты Уэйкфилдом и решила безотлагательно переговорить с ним о работоспособности программ „Рохира“.

— Доброе утро, принцесса, — обратился он к ней. — Что-то вы поделываете здесь в столь ранний час? Нечто весьма увлекательное, надеюсь…

— По правде говоря, — ответила Николь в том же игривом тоне, — я шла, чтобы переговорить с вами. — Он остановился. — Найдется минутка?

— Для вас, мадам доктор, — сказал он с преувеличенной любезностью, — и двух не жалко. Но не более того. Учтите — я голоден. А когда меня вовремя не покормят, превращаюсь в кровожадного людоеда. — Николь усмехнулась. — Так что вас интересует? — непринужденно продолжил он.

— Не могли бы мы зайти в вашу комнату? — спросила она.

— Понял, все понял, — ответил он, изобразив пируэт и бросаясь к собственной двери. — Наконец-то сбываются самые безнадежные мечты. Умная и прекрасная женщина пришла, чтобы признаться в вечной…

Николь не могла не фыркнуть.

— Уэйкфилд, — осадила она его, — вы безнадежны. Ну способны ли вы пробыть хотя бы минуту серьезным? У меня к вам дело.

— Проклятье, — трагическим тоном вымолвил Ричард. — Дело. В таком случае я ограничиваю вас лишь упомянутыми двумя минутами. Дела только рождают во мне голод и… раздражительность.

Открыв дверь, Ричард Уэйкфилд пропустил Николь внутрь. Предложил ей кресло, стоявшее перед компьютером, сам сел позади нее на кровати. Николь повернулась к нему лицом. На полке над его постелью было расставлено с дюжину фигурок, подобных тем, которые она видела в комнате Табори и на последнем банкете Борзова.

— Позвольте представить вам кое-кого из моих домашних, — проговорил Ричард, заметив ее любопытство. — Вы уже знакомы с лордом и леди Макбет, с Пэком и Основой. А вот неразлучная парочка — Тибальт и Меркуцио из „Ромео и Джульетты“. Рядом с ними Отелло и Яго, а за ними принц Хэл [38], Фальстаф и чудесная мистрис Куикли. Крайний справа — мой самый близкий друг, мудрец и бард, для краткости МБ.

На глазах Николь Ричард нажал на кнопку в изголовье постели, и МБ полез вниз с полки по лесенке. Осторожно переступая все складки на покрывале, 20-сантиметровый робот остановился, приветствуя Николь.

— А как ваше имя, прекрасная леди? — спросил МБ.

— Меня зовут Николь де Жарден.

— Французские слова, — немедленно отозвался робот. — Но внешне вы не схожи с француженкой. Во всяком случае, не с Валуа, — робот поглядел на нее. — Скорее вы дитя Отелло и Дездемоны.

Николь была изумлена.

— Как это у вас получается? — спросила она.

— Позже объясню, — ответил Ричард, махнув рукой, и поинтересовался. — Какой из сонетов Шекспира вы любите больше всего? Если помните, назовите номер или прочтите строчку.

— Я наблюдал, как солнечный восход… — припомнила Николь.

— …Ласкает горы взором благосклонным, — продолжил робот.

Потом улыбку шлет лугам зеленым И золотит поверхность бледных вод.

Кроха-робот читал сонет, сопровождая его соответствующими мимикой и жестами. И вновь Николь была потрясена творческими способностями Ричарда Уэйкфилда. Припомнив памятные с университетских дней последние четыре строчки сонета, она закончила вместе с МБ:

Так солнышко мое взошло на час,

Меня дарами щедро осыпая,

Подкралась туча хмурая, слепая,

И нежный свет любви моей угас.[39]

Когда робот договорил последнюю строку, Николь, тронутая полузабытыми словами, невольно зааплодировала.

— И он может прочесть все сонеты до одного? — спросила она.

Ричард кивнул.

— И многие поэтические отрывки из трагедий. Но это не самый большой дар из тех, которыми он обладает. Стихи Шекспира занимают только часть его памяти. МБ — робот очень разумный; Он умеет поддерживать разговор лучше чем…

Ричард умолк не договорив.

— Извините, Николь, я увлекся — забыл про время. А вы ведь говорили, что у вас ко мне дело.

— Значит, вы сами и потратили предоставленные мне две минуты, — подмигнула ему Николь. — Ричард, а вы уверены, что не умрете с голоду, если придется уделить мне еще пять минут?

Николь быстро рассказала, что ей удалось выяснить, анализируя причины неправильных действий „Рохира“, и добавила, что, по ее мнению, алгоритмы защиты от внешнего вмешательства были отключены ручной командой. Призналась, что не может продвинуться дальше с анализом и просит у Ричарда помощи. Подозрений своих обсуждать не стала.

— Не дело — конфетка, — ответил он с улыбкой. — Только и работы — отыскать место в памяти, куда сбрасываются на хранение команды. Вообще на это требуется мало времени, если невелик объем, но, к сожалению, эти разделы памяти чаще организованы по неизвестной заранее логической схеме. Только я не понимаю, зачем вам эта детективная работа. Почему просто не спросить Яноша и остальных и узнать, кто ввел эти команды?

— В том-то и дело. Все дружно утверждают, что после загрузки и автоопробывания программы не прикасались к пульту „Рохира“. Когда Янош ударился головой, мне показалось, что пальцы его легли на клавиатуру. Но он не помнит, а я не уверена.

Ричард нахмурился.

— Просто невероятно, чтобы Янош мог одним прикосновением отключить систему защиты. Значит, программа составлена по-дурацки. — Он ненадолго задумался и продолжил. — Ну хорошо, не будем попусту размышлять. Вы пробудили во мне любопытство. Я займусь этим делом.

— Срочный сбор, срочный сбор, — услыхали они голос Отто Хейльмана из коммуникатора. — Всем немедленно собраться в научном центре на совещание. Есть новость. Внутри Рамы вновь зажегся свет.

Распахнув перед ней дверь, Ричард вышел следом за Николь в коридор.

— Спасибо за помощь, — сказала Николь. — Я очень рассчитываю на нее.

— Будете благодарить, если я чего-нибудь добьюсь, — улыбнулся в ответ Ричард. — Обещать я горазд… А что вы думаете о смысле этой игры со светом?

26. ВТОРАЯ ВЫЛАЗКА

Дэвид Браун разложил большой лист бумаги на столе, находившемся посреди центра управления. Франческа поделила его на поля в соответствии с часами суток и теперь деловито заполняла таблицу со слов доктора.

— Чертовы системы автоматического планирования слишком неуклюжи в подобных ситуациях… — говорил Браун, обращаясь к Яношу Табори и Ричарду Уэйкфилду. — Они годятся лишь в том случае, если последовательность действий соответствует определенной еще до полета стратегии.

Янош подошел к одному из мониторов.

— Быть может, вы сумеете воспользоваться компьютером лучше меня, — продолжал доктор Браун, — но, с моей точки зрения, куда проще довериться обычному карандашу и бумаге. — Янош вызвал программу, согласующую последовательность действий, и начал вводить какие-то данные.

— Подождите минуту, — вмешался Ричард Уэйкфилд. Янош оторвался от клавиатуры и обернулся к коллеге. — Зачем весь этот шум? Сейчас можно не планировать вторую вылазку во всех подробностях. Всем понятно, что главная цель — развернуть нашу базу. На это уйдет десять-двенадцать часов. Остальные работы можно осуществлять параллельно.

— Ричард прав, — добавила Франческа, — мы торопимся. Пусть космические кадеты немедленно отправляются внутрь Рамы, нужно закончить все работы. Тем временем мы сумеем проработать детали вылазки.

— Это нецелесообразно, — отозвался доктор Браун. — Только выпускники Академии способны оценить, сколько времени потребуется на разные инженерные работы. Без них мы не сможем построить достоверные временные графики.

— В таком случае пусть кто-то из нас останется, — проговорил Янош Табори и улыбнулся, — а в качестве рабочей силы можем прихватить с собой Хейльмана или О'Тула. Тогда ход работ не так уж замедлится.

Согласия достигли через полчаса. Николь вновь оставалась на борту „Ньютона“ по крайней мере до завершения работ по инфраструктуре и должна была представлять кадетов при планировании. Адмирал Хейльман с четырьмя другими профессиональными космонавтами отправлялся внутрь Рамы. Они должны были завершить три дела: собрать оставшиеся транспортные средства, разместить с дюжину переносных измерительных станций в северной части цилиндра, закончить лагерь и ретрансляционный комплекс „Бета“ на северном побережье Цилиндрического моря.

Ричард Уэйкфилд со своей небольшой бригадой как раз заново сопоставлял отдельные детали заданий для каждого, когда Реджи Уилсон, промолчавший почти все утро, вдруг буквально взвился с места.

— Все это коровье дерьмо, — завопил он, — я не верю ни единому слову из всей этой чуши, которой меня здесь потчуют.

Ричард остановился, Браун и Такагиси, приступившие уже к определению сценария вылазки, умолкли. Все глаза обратились к Реджи Уилсону.

— Четыре дня назад погиб человек, — бросил он, — убитый тем, кто или что управляет этим огромным кораблем. Но мы все же отправились внутрь. И там вдруг включается свет, а потом столь же неожиданно выключается. — Уилсон дикими глазами оглядел всех, кто еще находился в комнате. На лбу его выступил пот. — И что мы теперь делаем? А? Чем ответили мы на предупреждение, полученное от этих невероятно разумных существ? Невозмутимо усаживаемся обдумывать, как будем исследовать это колоссальное судно. Неужели никто ничего не понял? Мы внутри — лишние. Они хотят, чтобы мы убирались отсюда восвояси, на Землю.

После вспышки Уилсона все смущенно примолкли. Наконец, генерал О'Тул подошел к Уилсону.

— Реджи, — спокойно проговорил он, — все мы расстроены смертью генерала Борзова. Но никто из нас не видит никакой связи…

— Вы слепы, все вы слепы. Когда погас свет, я был в Воздухе, в этом проклятом геликоптере. Только что вокруг был летний день, и вдруг — надо же — темно, как в угольной яме. Клепаное совпадение, а? Свет им выключили?.. И никто еще не спросил: почему? Что с вами, люди? Или таким умникам нечего бояться?

Уилсон вещал еще несколько минут. Тема не изменилась. Рамане задумали убить Борзова. А включая и выключая свет, делали непонятные и зловещие намеки. Если экипаж не перестанет настаивать на продолжении исследований, одним Борзовым дело не ограничится.

Все это время генерал О'Тул стоял возле Реджи. Доктор Браун, Франческа и Николь торопливо переговорили в сторонке, и теперь Николь приблизилась к Уилсону.

— Реджи, — обратилась она по-дружески, перебивая его диатрибу [40], — почему бы вам с генералом О'Тулом не пройти ко мне? Мы сможем спокойно все обсудить, не отвлекая от дел остальных.

Реджи подозрительно поглядел на нее.

— О чем вы, доктор? Зачем мне идти к вам? Вы даже не были внутри, ничего не видели и не знаете. — Уилсон встал перед Уэйкфилдом. — Ричард, ты был там. Ты видел все. Ты представляешь, каким разумом и могуществом нужно обладать, чтобы создать столь огромный космический корабль и отправить его странствовать среди звезд. Что там говорить — мы ничто рядом с ними. Даже не муравьи. У нас не остается и шанса.

— Реджи, я согласен с тобой, — ответил Ричард Уэйкфилд после недолгих колебаний. — По крайней мере в части сравнения наших возможностей. Но ведь нет никаких свидетельств, что к нам относятся враждебно. Они даже не замечают, что мы исследуем их корабль. Напротив, одно то, что мы живы…

— Ой! — вдруг выкрикнула Ирина Тургенева. — Поглядите на монитор!

На огромном экране центра управления застыло изображение. Весь кадр занимало крабовидное создание. Ширина его низкого плоского тела была раза в два меньше длины. Перед телом располагались похожие на пару ножниц клешни. Целый ряд манипуляторов, жутко напоминавших крошечные человеческие головки, располагался перед каким-то отверстием в панцире. При более близком рассмотрении становилось ясно, что они наделяют „краба“ целым спектром возможностей. Тут были захваты, зонды, напильники и даже нечто похожее на сверло.

Глаза, если их можно было так назвать, укрывались защитными колпаками и, подобно перископам, возвышались над краем панциря. Глазные яблоки были или кристаллическими, или студенистыми; их ярко-синий цвет скрывал всякое выражение.

Из пояснения сбоку следовало, что снимок был сделан одним из зондов дальнего действия в пяти километрах к югу от Цилиндрического моря. Площадь в кадре, полученном телескопическим объективом, была равна шести квадратным метрам.

— Вот и компания, — проговорил Янош Табори. — Теперь мы в Раме не одиноки. — Остальные члены экипажа с изумлением глядели на экран.

Позже все члены экипажа согласились с тем, что изображение краба на экране никому не показалось бы настолько страшным, появись оно в другой миг. И хотя в поведении Реджи обнаруживались явные отклонения, в его словах было достаточно смысла: он имел право напомнить об опасностях, поджидающих экспедицию. Страх никогда не оставлял каждого участника экспедиции, каждый время от времени обращался мыслями к тревожному факту: действительно, рамане не обязаны были проявлять дружелюбие.

Но со страхом все в основном справлялись успешно. Опасность — часть их работы. Так на заре космонавтики экипажи американских шаттлов знали, что их корабль в каждом полете может разбиться или взорваться. Космонавты „Ньютона“ понимали, что участие в экспедиции сопряжено с не поддающимся контролю риском. Здорова; чувство самосохранения заставляло всех избегать сомнительных вопросов и обращаться к более спокойным и безопасным темам вроде распорядка на завтрашний день.

Выходка Реджи, совпавшая с появлением крабовидного биота на экране, послужила поводом для одного из редких серьезных разговоров на эту тему. О'Тул сразу же определил свою позицию. Хотя воображение генерала было потрясено раманами, он их не боялся. Господь выбрал его для этой экспедиции, и Ему же решать, какое из необыкновенных приключений явится для О'Тула последним. И что бы ни случилось — на все Божья воля.

Ричард Уэйкфилд сформулировал точку зрения, к которой присоединились еще несколько членов экипажа. Он полагал, что участие в полете на Раму бросило вызов его любопытству и личной сметке. Конечно, надо помнить и про неопределенность, но она помимо опасности несет и приятное волнение. Потрясающе интересные открытия и невероятная важность этого контакта с внеземлянами более чем оправдывали любой риск. Ричард не жаловался на трудности — он видел в экспедиции апофеоз своей жизни. Пусть не судьба дожить до ее окончания, пережитое оправдывает любой исход. Все равно короткая его жизнь на Земле прожита не зря.

Николь внимательно прислушивалась к дискуссии. Сама она в основном молчала, только ощущала, как кристаллизуется ее собственное мнение в общем тоне беседы. Она с удовольствием наблюдала за реакцией — словесной и не словесной — остальных космонавтов. Сигеру Такагиси явно был в лагере Уэйкфилда. Пока Ричард говорил об оказанной им чести и о волнении, которое они испытывают, участвуя в таком важном предприятии, японец энергично кивал головой. Притихший и, по-видимому, смущенный собственной тирадой, Реджи Уилсон прибавил немного — только ответил на обращенный к нему вопрос. Адмирал Хейльман с самого начала нервничал. Он то и дело напоминал всем о напрасной трате времени. Ко всеобщему удивлению, Дэвид Браун не внес новой струи в философскую дискуссию. Он ограничился короткими комментариями, несколько раз чуть было не пустился в пространные объяснения, но промолчал. И истинное его отношение к сущности Рамы так и осталось невыясненным.

Франческа Сабатини поначалу то сдерживала страсти, то задавала вопросы, требуя пояснений и направляя дискуссию в нужное русло. В самом конце она сделала несколько точных замечаний. Ее философские воззрения на суть экспедиции „Ньютона“ существенно отличались от предложенных О'Тулом и Уэйкфилдом.

— Я думаю, ты представляешь себе все чересчур сложно и умно, — заметила она после долгого панегирика, произнесенного Ричардом в честь познания. — Собираясь предложить свою кандидатуру, я не занималась глубинным самопознанием. К этому делу я подошла, как и ко всем прочим важным решениям в своей жизни. Сосчитала баланс риска и выигрыша. И решила, что возможный выигрыш с учетом всех факторов, включая славу, престиж, деньги и приключения, более чем перевешивает риск. Но в одном я полностью не согласна с Ричардом. Если я погибну сейчас, то не получу и малейшего удовлетворения. С моей точки зрения, компенсация ждет нас на Земле, а не здесь. И если я не смогу вернуться домой, то не получу ничего.

Мысли Франчески пробудили в Николь любопытство. Желание задать итальянской журналистке несколько вопросов она подавила, решив, что для них сейчас и не время, и не место. Когда разговор завершился, она все еще обдумывала слова Франчески. „Неужели жизнь настолько проста для нее? Неужели языком вознаграждения и риска можно описать всю ее суть? — ей вспомнилось, с каким спокойствием принимала Франческа абортивную жидкость.

— Где же принципы, ценности… чувства наконец?“ В итоге Николь вынуждена была признать, что Франческа остается для нее загадкой.

Николь внимательно следила за доктором Такагиси. Сегодня он держался куда лучше.

— Я принес распечатку „Стратегии вылазок“, доктор Браун, — говорил он, помахивая толстой стопкой бумаг, — чтобы напомнить всем о фундаментальных основах стратегии, выработанных более чем за год неспешных раздумий. Могу я зачитать кое-что из выводов?

— Не думаю, что это необходимо, — отозвался Дэвид Браун, — все мы знакомы с…

— А я нет, — возразил генерал О'Тул. — Мне хотелось бы выслушать. Адмирал Хейльман тоже просил меня уделить внимание этому вопросу и проинформировать его.

Доктор Браун махнул, чтобы Такагиси продолжал. Миниатюрный японский ученый доставал страницу из папки Брауна. Прекрасно зная, что сам Браун считал охоту на крабовидного биота истинной целью второй вылазки, Такагиси еще не оставил попытки убедить всех остальных, что главной целью должно быть научное исследование Нью-Йорка.

Реджи Уилсон принес извинения еще часом ранее и отправился вздремнуть в свою комнату. Остальные пять членов экипажа, оставшиеся на борту „Ньютона“, бОльшую часть времени потратили на безуспешные споры о том, что следует делать во второй вылазке. Поскольку Такагиси и Браун придерживались диаметрально противоположных мнений, консенсуса не предвиделось. Тем временем на большом экране сменялись кадры, показывавшие космических кадетов и адмирала Хейльмана за работой. В настоящий момент на экране были Табори и Тургенева в лагере возле Цилиндрического моря. Они только что окончили сборку моторной лодки и проверили электрические подсистемы.

„…Последовательность действий во время вылазок, — читал Такагиси, — должна быть тщательно спланирована в соответствии с документом „Цели и задачи экспедиции“ MKA-NT-0014. Основная цель первой вылазки — развертывание инженерной инфраструктуры и обследование внутренностей Рамы по крайней мере с поверхности. Особую важность представляет нахождение различий любых характеристик этого корабля и предыдущего. Целью вылазки N2 является картографирование внутренней поверхности Рамы, в особенности тех ее областей, которые остались неисследованными семьдесят лет назад, в том числе и комплексов сооружений, именуемых городами, а также любых различий, обнаруженных в ходе первой высадки. Во время второй вылазки следует избегать контактов с биотами, однако наличие и расположение биотов различных видов включаются в процесс картографирования как составная часть. Взаимодействия с биотами следует оставить до третьей вылазки. Только после тщательного длительного наблюдения допускаются попытки…“

— Достаточно, доктор Такагиси, — перебил его Дэвид Браун. — Мы все поняли. И к несчастью, этот выхолощенный документ был составлен за несколько месяцев до отлета. Никто не мог предусмотреть той ситуации, в которой мы оказались. Свет включается и выключается. А мы как раз засекли стаю из шести крабовидных биотов возле южного берега Цилиндрического моря.

— Я не согласен с вами, — почтительным тоном ответил японский ученый. — Вы сами утверждали, что непредвиденный характер изменения освещения нельзя рассматривать как фундаментальное отличие между обоими кораблями. Перед нами не какой-то совершенно новый Рама. Я считаю, что вылазки следует проводить в соответствии с первоначально намеченным планом.

— Значит, вы предлагаете всю вторую вылазку посвятить картографированию, в том числе и подробному исследованию Нью-Йорка?

— Совершенно верно, генерал О'Тул. Даже если считать что „странный звук“, который кроме меня слышали космонавты Уэйкфилд и Сабатини, нельзя отнести к разряду отличий, тщательное картографирование Нью-Йорка принадлежит к числу задач первостепенной важности. И его необходимо завершить именно сейчас. Температура на Центральной равнине уже поднялась до -5 градусов. Рама уносит нас все ближе и ближе к Солнцу. Космический корабль прогревается от оболочки внутрь. Я могу предсказать, что через три-четыре дня Цилиндрическое море начнет плавиться…

— Я и не думал утверждать, что исследования Нью-Йорка не предусмотрены программой, — перебил Дэвид Браун, — но с самого начала полагал, что именно биоты и являются истинной научной ценностью для экспедиции. Только поглядите на эти изумительные создания. — На экране по пустынной равнине маршировали шесть крабов. — Нам, может быть, и не представится больше возможности поймать одного из них. Зонды только что завершили обследование всего полуцилиндра и не обнаружили других биотов.

Экипаж, в том числе и Такагиси, внимательно глядел на экран. Отряд чужаков треугольником — самый крупный держался во главе — приближался к какой-то куче металлических обломков. Первый краб приблизился к ней, помедлил несколько секунд и принялся рубить клешнями все, что было навалено в этой куче. Два краба во втором ряду грузили металлические обломки на спины трех остальных. Новый материал прибавился к кучам, наросшим на панцирях трех крабов в последнем ряду.

— Вот вам и бригада мусорщиков, — провозгласила Франческа. Ей ответили дружным смехом.

— Поймите же, почему я хочу действовать быстрее, — продолжал Дэвид Браун. — Этот короткий фильм вот-вот увидят и на Земле. Целый миллиард наших собратьев, мужчин и женщин, будет смотреть его с тем же интересом и трепетом, что и вы сами. Представьте себе, какие лаборатории придется построить, чтобы изучить такое создание. Представьте себе, что мы сможем узнать…

— А почему вы считаете, что такого зверя можно поймать? — спросил генерал О'Тул. — На вид он достаточно грозный противник.

— Мы уверены, что эти создания, как бы ни были они похожи на живые существа, на самом деле являются роботами. Отсюда и название „биоты“, которое они получили в ходе первой экспедиции на Раму. В соответствии с отчетами Нортона и других космонавтов Рамы I каждый из биотов предназначен для выполнения особого вида работ. Они не обладают разумом в той мере, каким наделены мы сами. И потому мы должны их перехитрить… и поймать.

На огромном экране крупным планом появились острые ножницы клешней. Явно очень острые.

— Ну не знаю, — сказал О'Тул. — Лично я придерживаюсь мнения доктора Такагиси. Я тоже считаю, что лучше как следует понаблюдать за ними, прежде чем приступить к ловле.

— А я согласна, — возразила Франческа. — С точки зрения журналиста, ничего более захватывающего, чем поимка такого создания, не придумаешь. Вся Земля будет смотреть. Другого шанса может и не представится. — Она умолкла на миг. — МКА требует от нас какую-нибудь сенсацию. Смерть Борзова не смогла убедить налогоплательщиков, что их денежки тратятся с толком в космосе.

— Почему бы не заняться сразу обоими делами? — спросил О'Тул. Пусть одна группа обследует Нью-Йорк, а другая ловит краба.

— Так не пойдет, — ответила Николь. — Если цель вылазки — поймать биота, значит, все наши силы должны быть брошены только на это. Помните, ведь мы ограничены и во времени, и в рабочей силе.

— К несчастью, — с тщеславной улыбкой проговорил Дэвид Браун, — такой вопрос не относится к числу решаемых коллегиально. Раз согласие не достигнуто, придется решать мне… Итак, цель нашей следующей вылазки — ловля биота. Думаю, адмирал Хейльман возражать не будет. Если же он не согласен, то пусть решит голосование экипажа.

Собрание завершилось. Доктор Такагиси хотел предложить еще один аргумент — ведь биоты на первом Раме показались после вскрытия Цилиндрического моря, но его уже не стали слушать. Все успели устать.

Николь подошла к Такагиси и включила свой биосканер. Предупреждающих сигналов не было.

— Ровная дорога, — проговорила она с улыбкой.

Такагиси глядел на нее очень серьезно.

— Такая ошибка, — пожаловался он. — Надо было начинать с Нью-Йорка.

27. ПОЙМАЙ БИОТА

— Будьте очень осторожны, — сказал адмирал Хейльман Франческе. — Мне в дрожь бросает, когда вы так высовываетесь.

Синьора Сабатини перегнулась через край двери, зацепившись ногами за ножки сидения геликоптера. В ее правой руке была небольшая видеокамера. В трех-четырех метрах под ними, не обращая внимания на жужжащую над головой машину, деловито двигались вперед крабы, сохраняя походный порядок в три ряда, словно набор штырьков в детском бильярде.

— Поворачивайте к морю, — выкрикнула Франческа, обращаясь к Хиро Яманаке. — Они двигаются к краю воды и наверняка повернут обратно.

Геликоптер резко взял влево, пролетая над краем пятисотметрового обрыва, отделявшего южную половину Рамы от Цилиндрического моря. Здесь берег был в десять раз выше, чем на севере. Поглядев на замерзшую поверхность в полукилометре под собой, Дэвид Браун даже охнул.

— Франческа, это просто смешно, — проговорил он. — Чего ты добиваешься? Автоматическая камера в носу геликоптера снимет в точности то же самое.

— У этой камеры переменное фокусное расстояние, — пояснила она. — К тому же легкое подрагивание придает фильму большую достоверность.

Яманака вновь правил к берегу. Теперь биоты оказались прямо спереди — метрах в тридцати. Оказавшись в половине корпуса от края обрыва, первый биот помедлил какую-то долю секунды и резко повернул направо. Маневр завершился еще одним поворотом на девяносто градусов — биот развернулся в обратную сторону, остальные последовали примеру ведущего с военной точностью.

— Вовремя успели, — Франческа с довольным видом уселась на сиденье, — и во весь кадр. Кажется, я даже сумела снять, как блеснул голубой глаз вожака.

Биоты иноходью удалялись от края утеса с обычной для них скоростью — десять километров в час. За походной колонной оставались легкие вмятины в глинистой почве. Теперь они двигались параллельно пути, которым пришли к морю. Весь район сверху напоминал наполовину скошенное поле: с одной стороны четкие рядки следов, а там, где биоты еще не побывали, — ровная почва.

— Скучно становится, — проговорила Франческа, с игривым видом обнимая за шею Дэвида Брауна. — Может быть, развлечемся чем-нибудь другим.

— Пусть сделают еще один стежок. Схема движения очень простая, — щекочущее прикосновение пальцев Франчески он игнорировал, словно бы проверял в уме какой-то список, и наконец проговорил в коммуникатор:

— А как считаете вы, доктор Такагиси? Можем ли мы сейчас сделать еще что-нибудь?

В научном центре „Ньютона“ Такагиси следил за движением биотов на экране монитора.

— Очень важно, — отвечал он, — узнать побольше об их сенсорных способностях, прежде чем приступать к поимке. На шумы или далекие визуальные стимулы они не реагировали, похоже, биоты попросту не заметили нашего присутствия. Впрочем, я не сомневаюсь, что вы согласитесь со мной — информации для каких бы то ни было выводов у нас маловато. Вот если бы можно было подвергнуть их полному диапазону электромагнитных частот и прокалибровать реакцию, тогда мы получили бы известное представление…

— На это уйдут дни, — перебил его Браун, — а потом опять лови удачу. Кстати, не представляю, как эта информация может изменить наши планы.

— Подробное исследование биотов, — возразил Такагиси, — позволило бы нам надежнее спланировать операцию по их поимке. Новые факты могли бы даже заставить нас вообще отказаться…

— Едва ли, — коротко отреагировал Дэвид Браун. С его точки зрения, дискуссия была закрыта. — Эй, Табори, — крикнул он. — Как там у вас, ребята, обстоит дело с палатками?

— Почти закончили, — ответил венгр, — работы осталось самое большее на тридцать минут. А потом я готов прямо в койку.

— Нет, сперва перекусим, — возразила Франческа, — на пустой желудок плохо спится.

— И что же ты нам готовишь, прекрасная? — игривым тоном осведомился Табори.

— Osso buco alia Rama [41].

— Довольно, — сказал доктор Браун и, помедлив пару секунд, продолжил. — О'Тул, вы справитесь с „Ньютоном“ в одиночку? Хотя бы в течение ближайших двенадцати часов?

— Безусловно.

— Тогда пришлите вниз всех остальных. Встречаемся у лагеря, он будет уже готов. Перекусим, вздремнем. А затем приступим к составлению плана охоты на биота.

Не зная сомнений шесть крабовидных существ маршировали под геликоптером по пустынному грунту. Четверо людей следили, как они приближаются к четкой границе — здесь глина и гравий уступали место переплетению тонкой проволоки. Приблизившись к узкой тропинке, разделявшей оба района, крабы по дуге повернули обратно и параллельно своему прежнему следу направились к морю. Креня геликоптер, Яманака набирал высоту, уходя в сторону лагеря „Бета“, лежавшего в десяти километрах за Цилиндрическим морем.

„Они правы, — думала Николь, — одно дело видеть все это на мониторе, другое — в реальности“. Кресельный лифт опускал ее внутрь Рамы. Николь миновала уже половину пути, и во все стороны открывались головокружительные перспективы. Она вспомнила, что уже испытывала нечто похожее на плато Тонто в Национальном парке Большой Каньон. „Но там все было создано самой природой, к тому же за миллиард лет, — сказала она себе. — А Раму построили. Кто-то, а может быть, нечто“.

Кресло на миг остановилось. Внизу в километре под ней Сигеру Такагиси оставлял подъемник. Николь не видела его, но было слышно, как он переговаривается с Ричардом Уэйкфилдом.

— Поторопитесь там, — прозвучал голос Реджи Уилсона. — Мне совершенно не нравится сидеть посреди этой бездны.

Николь же было только приятно — удивительная сцена вокруг нее на мгновение замерла, и можно было в свое удовольствие разглядеть все подробности.

Еще одна остановка — высадился Уилсон. Наконец и кресло с Николь приблизилось к подножию лестницы „Альфа“. Завороженная, она удивлялась, как быстро обретает ясность ее зрение на последних трехстах метрах спуска. Нагромождение деталей превратилось в вездеход, троих человек, какое-то оборудование, небольшой палаточный лагерь. Еще через несколько секунд она уже видела лица тех троих, что стояли внизу. Вдруг вспомнился другой кресельный лифт — в Швейцарии, два месяца назад. Перед умственным взором возникло лицо Генри. Его сменила улыбающаяся физиономия Ричарда Уэйкфилда. Стоя внизу, он наставлял ее, как лучше выбираться из кресла.

— Лифт не останавливается, — говорил он, — только кресло здорово замедляет свой ход. Расстегните пояс и сходите, как с эскалатора.

Подхватив Николь за талию, Уэйкфилд спустил ее на землю. Такагиси и Уилсон уже находились на заднем сиденьи вездехода.

— Добро пожаловать на Раму, — приветствовал Уэйкфилд и проговорил в микрофон коммуникатора. — Табори, все в порядке. Все собрались и готовы. Переключаемся на ждущий режим.

— Поторопитесь, — подогнал его Янош. — Иначе съедим ваш ленч. Кстати, Ричард, прихвати с собой коробку „С“ с инструментами. Мы тут обсуждаем сети и клетки, возможно мне потребуются самые разнообразные инструменты.

— Принял, — ответил Уэйкфилд. Он рысцой добежал до лагеря и нырнул в единственную большую палатку. Когда Ричард вновь показался снаружи, в руках он держал довольно тяжелый на вид ящик.

— Ну и дерьмо, Табори, — ругнулся он в микрофон, — чего ты туда напихал?

В ответ раздался смешок.

— Все, что может понадобиться для ловли биота. И еще сверх того.

Отключив передатчик, Уэйкфилд поднялся в вездеход и сразу же повел его от лестницы в направлении Цилиндрического моря.

— Глупее этой ловли биотов я еще ничего не слыхал, — брюзжал Реджи Уилсон. — Кому-то из нас не поздоровится.

В вездеходе на минуту воцарилась тишина. Вдалеке, в пределах видимости, маячил здешний Лондон.

— Ну и как вам нравится быть дублером? — произнес Уилсон, ни к кому не обращаясь персонально.

После неловкого молчания ему ответил Такагиси.

— Простите, мистер Уилсон, — вежливо проговорил он, — не меня ли вы имеете в виду?

— Безусловно, — свои слова Уилсон подтвердил кивком. — Или вам еще никто не объяснил, что в нашей экспедиции вы ученый номер два? — После короткой паузы он продолжил. — Впрочем, вам нечему удивляться — на Земле я тоже не думал, что окажусь журналистом номер два.

— Реджи, мне кажется… — начала Николь.

— А вас, доктор, — перебил ее Уилсон, склоняясь вперед, — можно считать даже третьим номером. Я слышал, что говорили о вас наши славные вожди Браун и Хейльман. Им бы хотелось вообще оставить вас на „Ньютоне“. Но раз уж нам может понадобиться ваше искусство…

— Хватит, — вмешался Ричард Уэйкфилд, в голосе его слышалась угроза. — Можно вести себя повежливей? — Через несколько секунд он добавил тоном ниже. — Кстати, Уилсон, — проговорил Уэйкфилд. — Если я не ошибаюсь, вы поклонник автогонок. Не хотите поводить этот багги?

Предложение оказалось как нельзя более уместным. И несколько минут спустя Реджи Уилсон, сидя в водительском кресле рядом с Уэйкфилдом, с хохотом гнал вездеход по дуге. Космонавты де Жарден и Такагиси только подпрыгивали на заднем сиденьи.

Николь внимательно следила за Уилсоном. „Опять с ним что-то не так, — размышляла она. — Третий раз за последние два дня“. Николь пыталась вспомнить, когда же она в последний раз обследовала Уилсона. „Ни разу после смерти Борзова. Кадетов я осмотрела дважды… черт, — сказала она себе. — Размышления о Борзове заставили меня потерять осторожность“. И решила сразу же обследовать всех в лагере „Бета“.

— Кстати, мой добрый профессор, — проговорил Ричард Уэйкфилд после того, как, оставив пируэты, Уилсон по прямой погнал к лагерю. — У меня есть вопрос к вам, — он обернулся к японскому ученому. — Ну и как вы нашли наш „странный звук“ в архивах первой встречи? Или доктор Браун убедил вас, что с нами произошла коллективная галлюцинация?

Такагиси покачал головой.

— Я ведь сразу сказал, что это новый звук, — он поглядел вдаль за загадочные механические поля Центральной равнины. — Это другой Рама. Я это знаю. Квадратики на юге выложены совершенно иначе, они не доходят до берега Цилиндрического моря. И свет включился до того, как растаяло море. Выключался от тоже иначе — сразу, не тускнея, как о том свидетельствовали исследователи первого Рамы. Крабовидные биоты бродят стаями, а не поодиночке. — Он умолк, все еще глядя через поля. — Доктор Браун уверяет, что все эти различия тривиальны, но, по-моему, в них есть смысл. Возможно, — негромко проговорил Такагиси, — доктор Браун ошибается.

— А мне кажется, что он законченный сукин сын, — с горечью отозвался Уилсон, задавая предельную скорость. — Ну вот и лагерь „Бета“.

28. ЭКСТРАПОЛЯЦИЯ

Николь уже разделалась со своей порцией прессованной утки, восстановленной брокколи и картофельного пюре. Остальные космонавты все еще ели, и за длинным столом на время установилось спокойствие. На мониторе в уголке у входа отслеживалось положение крабов с помощью пятнышка, которое минут десять двигалось в одну сторону, потом поворачивало обратно.

— И что будет, когда они закончат этот участок? — поинтересовался Ричард Уэйкфилд. Он разглядывал компьютерную карту, приколотую к временной доске объявлений.

— Прошлый раз по одной из тропок между клетками они добрались до ямы, — отозвалась Франческа с другого края стола, — и высыпали в нее весь мусор. На этой новой территории они ничего не нашли, так что можно только гадать, чем все закончится на этот раз.

— Ну каково будет общее мнение? Наши биоты, конечно, местные мусорщики?

— Весьма похоже на то, — проговорил Дэвид Браун. — Одиночный краб, встреченный Джимми Пэком внутри первого Рамы, также показался ему мусорщиком.

— Мы льстим самим себе, — вмешался Сигеру Такагиси. Он дожевал последний кусок и проглотил. — Прежде сам доктор Браун утверждал, что нам, людям, не понять смысл происходящего на Раме. Наш разговор напоминает мне старинную индийскую поговорку о слепцах, ощупывавших слона. Ощупав по небольшому участку шкуры, все описывали его по-разному и ни один не был прав.

— Значит, вы считаете, что наши крабы работают не на местную санэпидемстанцию? — поинтересовался Янош Табори.

— Я не говорил этого, — возразил Такагиси. — Просто я предположил, что мы проявим самонадеянность, если так быстро решим, что уборка мусора является единственным делом этих шести существ. У нас явно не хватает данных.

— Иногда необходимо прибегать к экстраполяции, — раздражительным тоном отозвался доктор Браун, — даже дерзать, используя минимальный объем данных. Вы сами знаете, что наша новорожденная наука о Раме основывается скорее на сходстве, чем на уверенности.

— Прежде чем все мы увлечемся эзотерической [42] дискуссией о науке и ее методологии, — ухмыльнувшись, вмешался Янош, — хочу всем предложить поиграть. — Он поднялся. — Правда, первоначально идея принадлежала Ричарду, однако, как сделать из нее игру, придумал я сам. Дело в свете.

Янош быстро отпил воды из чашки.

— С момента нашего прибытия в Рамландию, — проговорил он официальным тоном, — произошло три изменения освещенности.

— Жми! Давай! — выкрикнул Уэйкфилд. Янош рассмеялся.

— Значит так, ребята, — продолжал невысокий венгр в более привычной для себя непринужденной манере. — Что-то приключилось со светом. То включается, то гаснет, то вспыхивает вновь. А что еще с ним будет? Предлагаю всем скинуться, скажем по двадцати марок. Пусть каждый сделает свои предположения о том, как далее будет меняться свет внутри Рамы. Выигрывает тот, кто окажется ближе всего к истине.

— А кто это определит? — сонным голосом отозвался Реджи Уилсон. За последний час он уже зевал несколько раз. — Все выдающиеся умы, собравшиеся за этим столом, не сумели еще понять целей Рамы. Но я готов утверждать, что освещение не будет следовать никаким схемам — свет будет включаться и выключаться наугад, чтобы нам было над чем поломать голову.

— Запишите и перешлем на корабль О'Тулу. Мы с Ричардом считаем, что лучшего судьи нам не найти. Когда все закончится, он сравнит факты и предсказания, и кто-то из нас выиграет обед на две персоны в ресторане.

Доктор Дэвид Браун отодвинул свой стул от стола.

— Табори, вы закончили со своей игрой? Если так, — ответа Браун не дожидался, — давайте уберем со стола и приступим к планам.

— Шкипер, — сказал Янош, — я просто хочу, чтобы люди расслабились. Напряженность…

Браун вышел из палатки, прежде чем Табори успел договорить.

— Что его тревожит? — спросил Ричард у Франчески.

— Я думаю, его беспокоит охота. У него сегодня с самого утра плохое настроение. Наверное, понимает всю ответственность.

— А я думаю, что он просто подонок, — ответил Уилсон. Он тоже встал из-за стола. — Я лично собираюсь вздремнуть.

Пока Уилсон шел к выходу из палатки, Николь вспомнила, что намеревалась проверить перед охотой биометрические показания всего экипажа. Дело несложное. Необходимо было сорок пять секунд простоять с включенным сканером рядом с каждым космонавтом, а потом считать показания с монитора. Если дело обходилось без предупреждающих сигналов, процедура не занимала много времени. Все оказалось в порядке, даже у Такагиси.

— Отлично, — Николь негромко похвалила коллегу.

Она вышла, чтобы найти Дэвида Брауна и Реджи Уилсона. Палатка доктора Брауна располагалась в дальнем конце лагеря. Как и все остальные личные помещения, она более всего напоминала тонкую шляпу, поставленную на пол. Все эти белые палатки высотой около двух с половиной метров и поперечником чуть меньше двух метров были изготовлены из чрезвычайно легких и эластичных материалов, обеспечивавших быструю сборку и обладавших значительной прочностью. Николь подумала про себя, что палатки похожи на типи американских индейцев.

В своей хижине доктор Браун сидел скрестив ноги перед монитором портативного компьютера. На экране шел текст главы о биотах из „Атласа Рамы“ доктора Такагиси.

— Простите, доктор Браун, — проговорила Николь, просовывая голову в дверь.

— Да, — ответил он, — что еще? — Браун и не пытался скрыть раздражения.

— Необходимо проверить показания биометрических датчиков. После первой вылазки я не делала этого.

Браун окинул ее сердитым взглядом. Николь не отступила. Пожав плечами, американец буркнул что-то под нос и повернулся спиной к монитору. Встав рядом с ним на колени, Николь включила сканер.

— В кладовой есть складные кресла, — заметила Николь, пока Браун опускался на землю, не обращая внимания на ее слова. „Почему он так груб со мной? — невольно удивилась Николь. — Из-за того отчета о нем и об Уилсоне? Нет, — ответила она сама себе. — Скорее всего я не выказываю должного почтения“.

На экране начали появляться данные. Она специально включила вводы предупреждающих сигналов.

— За последние семьдесят два часа, включая сегодняшний день, — невозмутимо проговорила она, — ваше давление часто превышало норму. Подобная картина обычно связывается с нервными стрессами.

Прекратив читать о биотах, доктор Браун повернулся к офицеру службы жизнеобеспечения. Он глядел на показания монитора, не видя их.

— На этом графике отмечена длительность и амплитуда всех запредельных отклонений за эти часы, — Николь указала на экран. — Ни одно из этих отклонений само по себе не является серьезным. Но общая картина вселяет определенное беспокойство.

— Да, я волнуюсь, — пробормотал он. Николь выдала на дисплей прочие данные, подтверждающие ее заключение. Многие из предупреждающих файлов оказались переполненными.

На мониторе вспыхивали огоньки.

— И что же может ждать меня в самом худшем случае? — осведомился Браун.

Николь поглядела на пациента.

— Удар с параличом или смерть, если состояние будет ухудшаться.

Он присвистнул.

— И что же мне делать?

— В первую очередь, — ответила Николь, — необходимо выспаться. Метаболические характеристики свидетельствуют, что после смерти генерала Борзова вам удалось проспать всего одиннадцать часов. Почему вы не сказали мне, что у вас проблемы со сном?

— Я решил, что это просто от перевозбуждения. Принимал снотворное каждый вечер, но без всякого эффекта.

Николь нахмурилась.

— Что-то не помню, чтобы я давала вам снотворное.

Доктор Браун улыбнулся.

— О, черт! — проговорил он. — Забыл предупредить вас. Однажды вечером я рассказал про свою бессонницу Франческе Сабатини и она дала мне таблетку. Я принял ее не раздумывая.

— Когда же это было? — спросила Николь. Она запросила из буферной памяти на монитор новую информацию.

— Не помню, — с некоторой неуверенностью ответил доктор Браун. — Кажется, это было…

— Вот и это место, — проговорила Николь, — вижу по химическому анализу. Третье марта — вторая ночь после смерти Борзова. В тот день, когда вас с Хейльманом выбрали исполнять обязанности командира. По этому пику в данных спектрометрии я могу судить, что вы приняли дозу медвила.

— Неужели биометрия показывает и это?

— Нет, — Николь улыбнулась. — Толкование не является однозначным. Как это вы сказали за ленчем? Иногда необходимо экстраполировать… И догадываться.

Их глаза на миг встретились. „Не страх ли он прячет?“ — подумала Николь, заметив, как поторопился доктор Браун опустить взгляд.

— Спасибо вам, доктор де Жарден, — отвечал тот сдержанно, — за ваше сообщение о моем давлении. Попытаюсь расслабиться и поспать. Приношу свои извинения за то, что принял пилюлю без разрешения. — И движением руки распрощался с ней.

Николь собиралась запротестовать, но передумала. „Все равно он не последует моему совету, — решила она, направляясь к жилью Уилсона. — К тому же давление было не столь уж высоким“. Она подумала о последних двух минутах их разговора, когда точно назвала тип снотворного и доктор Браун проявил признаки смятения. „Что-то тут не так. Чего я не знаю?“

Храп Реджи Уилсона она услышала еще издалека. После короткого обдумывания Николь решила проверить его после сна. А потом вернулась в свою палатку и быстро уснула.

— Николь, Николь де Жарден, — в ее сон вторгся голос, разбудивший ее. — Это я, Франческа. Мне необходимо кое-что сказать вам.

Николь медленно уселась. Франческа уже была в палатке. На лице итальянки играла самая дружелюбная улыбка, которую, по мнению Николь, журналистка приберегала исключительно для камеры.

— Несколько минут назад я поговорила с Дэвидом, — произнесла Франческа, приближаясь к кровати, — он сообщил мне о вашем разговоре. — Николь зевнула и спустила ноги на пол. Франческа тем временем не умолкала. — Меня, конечно, очень встревожило его повышенное давление — не беспокойтесь, мы с ним уже решили, что я обо всем умолчу, — но я в самом деле смущена: он так ничего и не сказал вам про мою таблетку, разумеется, мы должны были это сделать сразу же. — Франческа говорила слишком быстро. Николь только что спала, ей снился их дом в Бовуа… и вдруг исповедальное стаккато итальянской космонавтки.

— Подождите-ка, дайте проснуться, — жестко попросила Николь. Она потянулась мимо Франчески к переносному столику и налила в чашку воды. Медленно выпила.

— Итак, как я понимаю, — проговорила Николь, — вы будите меня лишь для того, чтобы сообщить о той таблетке, которую дали доктору Брауну? Словно я не знаю об этом…

— Да, — Франческа улыбнулась. — Вы правы. Но это не все. Я сообразила, что забыла сказать вам про Реджи.

Николь покачала головой.

— Что-то я не понимаю, Франческа. Вы говорите уже про Уилсона?

Помедлив секунду, Франческа согласилась.

— Да, его вы еще не проверяли?

Николь вновь качнула головой.

— Нет, он уже уснул, — она поглядела на часы. — Я хотела снять показания его датчиков до совещания. Через часок, наверное.

Франческа была взволнована.

— Хорошо, — начала она, — когда Дэвид сказал мне, что результаты биометрии свидетельствовали об использовании медвила, я подумала… — она остановилась, не договорив, словно пытаясь собраться с мыслями. Николь терпеливо ждала.

— Неделю назад Реджи начал жаловаться на головные боли, — наконец продолжила Франческа, — как раз после стыковки обоих кораблей экспедиции перед встречей с Рамой. Мы с ним близкие друзья, и он знал, что, работая над документальными сериями, я изучала всякие препараты и поэтому попросил у меня что-нибудь от головной боли. Сперва я отказалась, но он все приставал, и мне пришлось дать ему нубитрол.

Николь нахмурилась.

— Это слишком серьезное лекарство для простой головной боли. Некоторые доктора считают, что его можно назначать лишь в том случае, если не помогли все остальные средства…

— Так я ему и сказала, — ответила Франческа, — но он был непреклонен. Вы не знаете Реджи. Иногда с ним невозможно спорить.

— И сколько же вы ему дали?

— Восемь пилюль — всего двести миллиграмм.

— Стоит ли удивляться тому, что он так странно ведет себя, — Николь протянула руку к портативному компьютеру, стоявшему на краю стола. Она запросила свой медицинский справочник и прочла краткую статью о нубитроле.

— Здесь не все, — проговорила она. — Придется попросить О'Тула передать мне всю статью из медицинской энциклопедии. Если я не ошибаюсь, там утверждается, что нубитрол выводится из организма несколько недель.

— Не помню, — отвечала Франческа. Она глянула на монитор в руке Николь и быстро пробежала текст глазами. Николь чувствовала раздражение. Она хотела было хорошенько отчитать Франческу, но передумала. „Значит, ты накормила лекарствами и Дэвида, и Реджи“, — подумала она. Из памяти выскользнула рука Франчески, подносящая бокал вина генералу Борзову за несколько часов до его смерти. Странный холодок пробежал по спине Николь. Неужели интуиция ее не обманывает?

Повернувшись, Николь холодным взглядом поглядела прямо в глаза итальянке.

— Ну хорошо, вы исповедались мне, что послужили врачом и аптекарем Дэвиду и Реджи… больше вам сказать нечего?

— Что вы имеете в виду? — спросила Франческа.

— Другим членам экипажа вы ничего не давали?

И сердце Николь отчаянно забилось, когда Франческа, лишь чуточку побледнев и помедлив, ответила:

— Нет. Нет, конечно же нет.

29. ОХОТА

Геликоптер очень медленно опускал вездеход на грунт.

— Сколько еще осталось? — спросил по коммуникатору Янош Табори.

— Около десяти метров, — отозвался снизу Ричард Уэйкфилд. Он стоял в ста метрах к югу от края Цилиндрического моря. Над ним на двух тросах висел вездеход. — Осторожнее опускай. Там в шасси — тонкая электроника.

В соответствии с командой Хиро Яманаки геликоптер строго выдерживал положение и высоту, тем временем Янош с помощью электроники буквально по сантиметрам выпускал тросы.

— Контакт! — закричал Уэйкфилд. — По задним колесам. Спусти передок на метр.

Франческа Сабатини устремилась к вездеходу, чтобы запечатлеть его историческое приземление в Южном полуцилиндре Рамы. В пятидесяти метрах от утеса, рядом с палаткой, служившей временной базой, остальные космонавты готовились к началу охоты. Ирина Тургенева проверяла силок из тросов на втором геликоптере. Дэвид Браун, стоя в нескольких метрах от хижины, вел переговоры с адмиралом Хейльманом, находившимся в лагере „Бета“. Они обсуждали подробности плана охоты. Уилсон, де Жарден и Такагиси наблюдали за последними стадиями выгрузки вездехода.

— Теперь нам понятно, кто здесь на самом деле босс, — говорил Реджи Уилсон обоим своим компаньонам. Он ткнул пальцем в сторону доктора Брауна.

— Эта чертова охота более всего напоминает военную операцию, и что мы видим — командует наш главный ученый, а самый старший из офицеров обслуживает телефоны. — Он плюнул. — Христос, не слишком ли много у нас всякого оборудования? Два геликоптера, вездеход, клетки трех видов, не говоря уже о нескольких ящиках с электрическим и механическим дерьмом. У этих недоношенных крабов нет никакого шанса на спасение.

Доктор Такагиси поднес лазерный бинокль к глазам. Он быстро отыскал цель. В полукилометре к востоку крабы вновь приближались к краю утеса. В их движении ничего не изменилось.

— Неопределенность заставляет нас запасаться всем чем только можно, — спокойно отвечал Такагиси. — Никто не знает доподлинно, что произойдет.

— Хорошо бы свет не выключили, — усмехнулся Уилсон.

— Мы к этому готовы, — бросил Дэвид Браун, подошедший к троим космонавтам. — Панцири крабов сверху опрыснуты флуоресцирующим веществом, мы запаслись достаточным количеством осветительных вспышек. Вы жаловались, что совещание затянулось, а мы готовились самым доскональным образом. — Он бросил на соотечественника злобно-насмешливый взгляд. — Вот что, Уилсон, могли бы хоть постараться…

— Прием, прием, — прервал его голос Отто Хейльмана. — Новости. Горячие новости. Я только что получил от О'Тула сообщение: через двадцать минут Ай-эн-эн будет транслировать нашу передачу напрямую.

— Отлично, — откликнулся Браун. — Следует к этому времени окончить подготовку. Уэйкфилд в вездеходе отправился в ту сторону, — он поглядел на часы. — Крабы повернут через несколько секунд. Кстати, Отто, ты по-прежнему возражаешь против моего предложения заарканить головного биота?

— Да, Дэвид. Напрасный риск. Все, что нам известно о них, заставляет предполагать, что самым опасным является как раз первый. Зачем рисковать? Любой биот, особенно сохранивший работоспособность, на Земле окажется сокровищем. О предводителе можно будет подумать, когда мы уже заарканим одного.

— Приходится уступать большинству. Доктор Такагиси и Табори согласны с тобой. Генерал О'Тул тоже. Продолжаем план „В“. Целью захвата является биот номер четыре — крайний справа, если заходить с тыла.

Вездеход с Уэйкфилдом и Сабатини возвратился к палатке почти одновременно с геликоптером.

— Отлично, парни, — проговорил доктор Браун, пока Табори и Яманака спускались из кабины. — Янош, передохни. А потом проверь, готова ли Тургенева со своим силком. Поднимаетесь в воздух через пять минут. — Браун повернулся ко всем остальным. — Хорошо. Значит так. Уилсон, Такагиси и де Жарден вместе с Уэйкфилдом находятся в вездеходе. Франческа, мы с тобой и Хиро летим на втором геликоптере.

Николь уже направилась к вездеходу, когда на пути ее перехватила Франческа.

— Не приводилось иметь дело с такими? — в руках итальянской журналистки оказалась видеокамера размером с небольшую книгу.

— Когда-то, — ответила Николь, глядя на камеру Франчески, — одиннадцать или двенадцать лет назад. Я снимала одну из операций доктора Делона на мозге. Наверное…

— Видите ли, — перебила Франческа. — Мне нужна помощь. Жаль, что я не обговорила этого заранее, но как было знать… В общем мне необходима вторая камера на земле, в особенности если нас напрямую транслирует Ай-эн-эн. И только вы…

— А Реджи? Он же у нас второй журналист.

— Реджи не сможет, — быстро проговорила Франческа. Доктор Браун окликнул ее от геликоптера. — Ну как, Николь? Пожалуйста! Или попросить кого-нибудь другого?

„Почему бы и нет, — пробежало в голове Николь. — Пока ничего не случилось, мне нечего делать“.

— Хорошо, — ответила она.

— Миллион благодарностей. — Вручив камеру Николь, Франческа побежала к ждущему геликоптеру.

— Ну-ну, — проговорил Реджи Уилсон, заметив Николь с камерой в руках, приближающуюся к геликоптеру. — Значит, наш главный доктор нанялся к журналистке номер один. Деньжат обещала подкинуть?

— Реджи, не будьте таким мрачным. Почему не помочь другому, тем более что мне нечего делать.

Уэйкфилд включил двигатель вездехода и направился на восток — к биотам. Штаб-квартиру специально разместили в районе, уже „очищенном“ крабами: По утрамбованной почве вездеход двигался очень легко. Меньше чем через три минуты они оказались в сотне метров от биотов. Наверху над крабами кружили два геликоптера. Как коршуны над умирающим зверем, подумал Уилсон.

— И что вы собственно от меня хотите? — окликнула Николь Франческу через передатчик вездехода.

— Попытайтесь двигаться параллельно биотам, — ответила итальянка, — хотя бы какое-то время. Самым важным будет момент, когда Янош попытается заарканить биота.

— Мы все уже готовы, — объявил Табори через несколько секунд. — Только командуйте.

— Передача уже началась? — спросил Франческу Браун. Она кивнула. — Хорошо, — обратился он к Яношу. — Давайте.

С одного из геликоптеров опустился длинный трос с чем-то, напоминавшим перевернутую корзину на конце его.

— Янош попытается накрыть ею выбранный биот, — объяснил Уэйкфилд Николь. — Края зацепятся за панцирь, а потом геликоптер возьмет вверх и оторвет биота от земли. В лагере „Бета“ посадим его в клетку.

— Посмотрим, на что они похожи отсюда, — услышала Николь голос Франчески.

Вездеход теперь ехал бок о бок с биотами. Выскочив на землю, Николь трусила рядом с ними. Поначалу ей стало страшно. Почему-то она не ожидала, что вблизи крабы покажутся ей такими крупными и странными. Металлический блеск панцирей напоминал ей холодную облицовку новых парижских зданий. Николь бежала в двух метрах от биотов. Автоматика камеры сама фокусировала изображение и выбирала выдержку — снимать было несложно.

— Постарайтесь не оказаться перед ними, — предостерег ее доктор Такагиси. Беспокоился он напрасно. Николь не забыла, что сделали биоты с той грудой металла.

— Очень хорошие кадры, — голос Франчески звенел из приемника вездехода.

— Николь, попытайтесь догнать первый биот, а потом отставайте от него, проводя камерой вдоль ряда. — Она подождала, пока Николь перегнала биотов.

— Ух ты! Великолепно. Теперь ясно, зачем нам понадобилась олимпийская чемпионка.

С первых двух попыток Янош промазал. Но в третий раз корзина точно опустилась на спину краба номер четыре. Края сетки охватили панцирь. Николь начинала потеть. Она бежала уже четыре минуты.

А теперь, — обратилась к ней с геликоптера Франческа, — снимайте только краба, которого мы ловим. Приблизьтесь насколько это возможно.

Ближайший биот оказался уже в метре от Николь. Однажды она оступилась и холодок пробежал по ее спине. „Если я упаду перед ними, — пронеслось в ее голове, — из меня сделают рубленое мясо“. Когда Янош потянул за тросы, ее камера была наведена на правого краба в последнем ряду.

— Ну! — выкрикнул Янош.

Ловушка с запутавшимся биотом начала отрываться от почвы. Все случилось очень быстро. Попавшийся биот своими острыми клешнями перекусывал металлическую сетку. Остальные пятеро на мгновение остановились — быть может, всего на секунду — и немедленно все вместе набросились на сетку. Через пять секунд от нее остались одни обрывки.

Николь была потрясена. С колотящимся сердцем она продолжала снимать. Ведущий биот сидел на земле. Остальные пятеро окружили его плотным кольцом. Одной клешней каждый из них держался за центрального краба, другой за соседа справа. На изменение порядка ушло менее пяти секунд. Сомкнувшись, биоты застыли в неподвижности.

Первой заговорила Франческа.

— Немыслимо! — в восторге выкрикнула она. — Да у всех на Земле волосы дыбом встали!

Рядом с Николь оказался Ричард Уэйкфилд.

— Все в порядке? — спросил он.

— Кажется, — ответила Николь. Ее еще трясло. Они вдвоем глядели на биотов. Движения не было.

— Совещание устроили, — прокомментировал с вездехода Реджи Уилсон. — А счет-то теперь 7:0 в пользу биотов.

— Раз вы убеждены, что опасности нет, я согласен продолжать. Но должен признаться — я опасаюсь новой попытки. Эти штуковины явно переговариваются между собой. И, по-моему, они против того, чтобы их ловили.

— Отто, Отто, — ответил доктор Браун. — Мы просто переходим к модификации первоначальной методики. Конец линя должен прилипнуть к панцирю краба, а тонкие тросы плотно обмотают панцирь. Другие биоты просто не сумеют помочь клешнями. Между панцирем и тросами зазора не останется.

— Адмирал Хейльман, говорит доктор Такагиси, — в голосе японца чувствовалось определенное беспокойство. — Я считаю своим долгом высказать самые серьезные возражения против этой охоты. Мы уже убедились в том, что не понимаем сущности этих созданий. Как сказал Уэйкфилд, наши попытки поймать одного из них только побудили их к защитной реакции. Мы не представляем, во что она разовьется.

— Доктор Такагиси, мы все понимаем это, — вмешался Дэвид Браун, прежде чем Хейльман мог ответить. — Однако неопределенность — далеко не самый важный из всех факторов. Во-первых, теперь вся Земля ждет, продолжим ли мы охоту. Вы слышали, что говорил двадцать минут назад Жан-Клод Ревуар. Он ведь сказал: мы с вами уже сделали для космических исследований больше, чем все американские и советские космонавты XX столетия. Во-вторых, сейчас мы готовы к охоте. Отказаться от ее продолжения и вернуться вместе с оборудованием в лагерь „Бета“ — значит, попусту потратить бездну сил и времени. Наконец, явной опасности я не вижу. Почему вы так упорно предрекаете злосчастный исход? Мы же видели — биоты всего лишь перешли к самообороне.

— Профессор Браун, — выдающийся японский ученый в последний раз попытался воззвать к разуму американца, — прошу вас, оглядитесь. Попытайтесь представить себе возможности существ, создавших это удивительное космическое судно. Попытайтесь понять, что наши действия нетрудно принять за враждебные… Что, если так и решит распоряжающийся здесь разум? Ведь мы, представители всего человечества, можем скомпрометировать не только себя, но и весь род…

— Чепуха, — отозвался Дэвид Браун. — Как вам могла прийти в голову подобная чушь. — Он от всего сердца расхохотался. — Это же абсурдно. Все свидетельствует, что нынешний Рама во всем подобен своему предшественнику и функционирует не ведая о нашем существовании. Пусть какая-то кучка роботов встает в оборонительную позу — это не имеет никакого значения. — Он оглядел остальных. — По-моему, хватит слов, Отто. Если ты не возражаешь, приступаем к ловле биота.

За Цилиндрическим морем Хейльман в нерешительности помедлил. А потом космонавты услыхали его утвердительный ответ:

— Ну давай, Дэвид. Но избегай напрасного риска.

— Вы действительно считаете, что это опасно? — спросил Хиро Яманака у доктора Такагиси, пока Браун, Табори и Уэйкфилд объясняли новую тактику поимки биота. Японец-пилот пристально глядел в сторону массивных сооружений в южной чаше, впервые, быть может, подумав об уязвимости положения землян.

— Возможно, и нет, — ответил его соотечественник, — но это же просто безумие — идти на такой…

— Безумие — вот подходящее слово, — перебил его Реджи Уилсон. — Только мы с вами подняли голос против совершения этой дури. Но наши возражения представили как проявление глупости и трусости. Хорошо бы, если одна из этих поганых штуковин вызвала достопочтенного доктора Брауна на дуэль. Или еще лучше, если бы эти шпили разразились молниями.

Он указал в сторону огромных рогов, которые только что изучал Яманака. Голос Уилсона переменился, в нем ощущался страх.

— Мы влопались. Я чувствую это. Нас предупредили об опасности силы, которые мы не в состоянии понять. Но мы не обращаем внимания на предупреждения.

Отвернувшись от коллег, Николь поглядела на оживленную группу, занятую планированием в пятнадцати метрах от нее. Инженеры Уэйкфилд и Табори наслаждались вызовом их смекалке: они искали возможность перехитрить биотов. Николь думала, действительно ли Рама предупреждал их. Чепуха, повторила она про себя выражение Дэвида Брауна и невольно поежилась, вспомнив те несколько секунд, за которые крабы изрубили металлическую ловушку. „Я слишком волнуюсь. Уилсон тоже. Причин для беспокойства нет“.

Но когда она вновь повернулась с биноклем к жавшимся друг к другу в километре от нее крабам, то вновь ощутила явный страх. Шестеро крабов так и не шевельнулись за два часа. Они словно застыли. „Рама-Рама, что ты затеял?“ — в который раз спросила себя Николь. Следующий же вопрос, непроизвольно возникший в мозгу, удивил ее; подобная мысль ни разу еще не приходила ей в голову. „Сколько же нас вернется на Землю, чтобы поведать твою историю?“

Во время второй попытки Франческа захотела побыть на земле возле биотов. Как и в первый раз, Тургенева и Табори поднялись на первом геликоптере, несущем самое важное оборудование. Браун, Яманака и Уэйкфилд находились на втором. Доктор Браун взял с собой Уэйкфилда, чтобы не терять времени, консультируясь с ним; конечно, Франческа уговорила Ричарда поснимать, дополняя кадры автоматических камер на геликоптере.

Реджи Уилсон довез на вездеходе оставшихся внизу космонавтов до биотов.

— Шоферить — дело подходящее для меня, — сказал он, подъезжая к крабам, и затем обратился к далекому своду Рамы. — Слышите меня, ребята. Я — человек гибкий. Способен на многое. — Он глянул на расположившуюся рядом с ним на переднем сидении Франческу. — Кстати, миссис Сабатини, вы не хотите поблагодарить Николь за превосходную работу? Это ее великолепные съемки обеспечили успех последней передачи.

Франческа деловито проверяла видеоаппаратуру и сперва не обратила внимания на выпад Уилсона. Когда же он повторил его, она ответила не поднимая глаз.

— Могу ли я попросить мистера Уилсона не давать мне непрошеных советов, когда речь идет о моем деле?

— Было время, — произнес, ни к кому не обращаясь, Уилсон, — когда дела обстояли иначе. — Качнув головой, он поглядел на Франческу. По внешнему виду итальянки нельзя было понять, слушает ли она. — Тогда я еще верил в любовь, — произнес он громче, — тогда я еще не знал о предательстве, честолюбии и эгоизме.

Резко взяв влево, он остановил вездеход в сорока метрах к западу от биотов. Не говоря ни слова, Франческа выпрыгнула наружу. Через три секунды она уже что-то стрекотала Дэвиду Брауну и Ричарду Уэйкфилду о видеосъемке сцены ловли. Неизменно тактичный Такагиси поблагодарил Реджи Уилсона за мастерскую езду.

— Начинаем, — крикнул сверху Табори.

Ему удалось со второй попытки точно наметить раскачивающееся под геликоптером устройство для ловли. Оно представляло собой тяжелую сферу сантиметров двадцати в диаметре, на ее поверхности было около дюжины небольших отверстий или впадин. Сфера медленно опустилась в центр панциря одного из наружных биотов. Далее, повинуясь командам Яноша, из устройства выползли металлические пряди, свернутые внутри. Крабы не пошевелились, когда пряди опутали выбранный людьми биот.

— Ну как, инспектор? — окликнул Янош Ричарда Уэйкфилда, располагавшегося во втором геликоптере.

Ричард проверил взглядом странный аппарат. Толстый кабель крепился к якорному кольцу в задней части геликоптера. В пятнадцати метрах под ним находился металлический шар, исходившие из него тонкие проволоки охватывали верхнюю и нижнюю части панциря краба.

— Отлично, — проговорил Ричард, — остается один только вопрос. Кто сильнее — все они или геликоптер?

Дэвид Браун скомандовал Ирине Тургеневой поднимать добычу. Постепенно увеличив число оборотов ротора, она попыталась поднять машину. Крохотная слабина троса исчезла, но биоты не пошевелились.

— Или они очень тяжелые, или держатся за грунт, — сказал Ричард. — Придется рвануть.

Резкий рывок троса подбросил вверх весь строй биотов. С напряжением удерживал геликоптер их тяжесть в двух или трех метрах над грунтом. Первыми свалились два краба, не соприкасавшиеся с пойманным, буквально через несколько секунд они упали друг на друга, застыв неподвижной кучей. Три прочих продержались подольше — прошло секунд десять, прежде чем клешни их разжались и крабы упали на землю. Под всеобщие радостные крики и поздравления геликоптер поднялся повыше.

Франческа снимала сцену ловли метров с десяти. Когда последние три биота, в том числе и вожак, отпустили пойманного и упали на грунт Рамы, она откинулась, чтобы показать, как геликоптер с добычей отправляется к берегам Цилиндрического моря. Через две-три секунды она осознала, что все кричат ей.

Упав на землю, вожак и два его компаньона, несмотря на легкие повреждения, начали шевелиться буквально сразу после падения. И пока Франческа снимала геликоптер, вожак ощутил ее присутствие и направился к ней. Два других следовали в шаге за ним.

Они были уже только в четырех метрах от нее, когда Франческа наконец поняла, что сама теперь сделалась дичью. Она повернулась и припустилась бежать.

— В сторону, — кричал в коммуникатор Уэйкфилд, — они ходят лишь по прямой.

Франческа петляла, но биоты не прекращали погони. Исходный выброс адреналина позволил ей увеличить расстояние между собой и крабами до десяти метров. Но журналистка начинала уже уставать, не знающие жалости биоты настигали ее. Франческа поскользнулась, едва не упав. И когда вновь побежала, головной биот был уже в трех метрах.

Реджи Уилсон бросился к вездеходу, как только заметил, что биоты преследуют Франческу. Оказавшись за рулем, он на всей скорости бросился к ней. Сперва он намеревался подобрать ее и увезти, но теперь крабы были слишком близко, и Реджи решил сбоку врезаться в их походный порядок. Легкая машина со скрежетом протаранила биотов. План Реджи удался. Столкновение отбросило крабов в сторону. Франческа оказалась в безопасности.

Но биоты не замерли на месте… куда там. Один из преследователей потерял ногу, клешня вожака была слегка повреждена, но через какие-то секунды все они приступили к разбитой машине. Сперва принялись клешнями рубить вездеход на части, превращая их в еще более мелкие обломки с помощью разного рода устройств.

Столкновение на какой-то миг ошеломило Реджи. Инопланетные крабы оказались тяжелее, чем он предполагал. И машина получила серьезные повреждения. Осознав, что биоты сохранили активность, он попробовал выпрыгнуть из вездехода, но не сумел — погнувшийся приборный щиток придавил ему ноги.

Ужас его продлился не более десяти секунд. Никто и ничем не мог помочь ему. Жуткие вопли Реджи Уилсона недолго оглашали просторы Рамы, пока биоты рубили его тело на части, как очередную деталь вездехода. Все совершилось быстро и организованно. Последние секунды его жизни снимали Франческа и автоматические камеры геликоптера. Изображение напрямую транслировалось на телеэкраны Земли.

30. ПОСМЕРТНАЯ II

Николь неподвижно сидела в своем домике в лагере „Бета“. Искаженное ужасом лицо рассекаемого на куски Реджи Уилсона не могло исчезнуть из памяти. Она пыталась заставить себя думать о чем-нибудь другом. „Что же, что же теперь с нами будет?“

В Раме опять стало темно: три часа назад свет вдруг выключился, тридцати четырех секунд не дотянув до продолжительности прошлого раманского дня. В обычное время то же явление вызвало бы много шума и толков. Но не сейчас. Никто из космонавтов не хотел разговаривать. Жуткая смерть Уилсона придавила память слишком тяжелым грузом.

Обычное послеобеденное совещание отложили до утра. Дэвид Браун и адмирал Хейльман были заняты долгими объяснениями с официальными лицами МКА. Николь не принимала участия в переговорах с Землей, однако их содержание нетрудно было представить. Едва ли можно сомневаться: теперь экспедицию отзовут, этого могло потребовать и общественное мнение. В конце концов вся Земля увидела такую жуткую сцену…

Николь представила Женевьеву перед экраном телевизора, на котором биоты методично рубят в лапшу космонавта Уилсона. Она поежилась, а потом упрекнула себя за эгоизм. „Истинный ужас был в Лос-Анджелесе“.

С семьей Уилсона Николь дважды встречалась на вечеринках, когда экипаж только что был сформирован. В особенности ей запомнился мальчик. Его звали Рэнди. Ему было семь или восемь, большеглазый, чудесный мальчишка. Он любил спорт. Притащил Николь одну из своих драгоценностей — программку с Олимпиады-2184, сохранившуюся в почти идеальном состоянии, и попросил расписаться на странице, посвященной женскому тройному прыжку. Потом поблагодарил ее широкой улыбкой. В ответ она взъерошила ему волосы.

Представить себе, как Рэнди Уилсон видит на экране гибель отца, Николь не могла. В уголках глаз выступили слезы. „Что за кошмарный выпал для тебя год, малыш, — подумала она. — Какая карусель. Сперва радость — отец у тебя космонавт. А потом Франческа, весь этот дурацкий развод. И теперь эта жуткая трагедия“.

Николь было очень тоскливо, но взбудораженный ум не хотел спать. Она решила, что неплохо с кем-нибудь поговорить, и, подойдя к ближайшей хижине, негромко постучала в дверь.

— Кто там? — послышалось изнутри.

— Привет, Такагиси-сан. Это Николь. Можно войти?

Японец подошел к двери и открыл ее.

— Неожиданный сюрприз, — проговорил он. — Это визит профессионала?

— Нет, — ответила она, войдя внутрь. — Совершенно неофициальный. Уснуть не могу. И я подумала…

— Рад видеть вас в любое время, — сказал Такагиси с дружелюбной улыбкой. — Не нужно никаких причин, — несколько секунд он глядел на нее. — Меня глубоко потрясло сегодняшнее событие. Я чувствую свою ответственность. По-моему, я не все сделал, чтобы остановить…

— Не надо, Сигеру, не будьте смешным. Вашей вины нет. Вы хоть предупреждали. А я врач — и то ничего не сказала.

Глаза ее бродили по домику Такагиси. Возле кровати японца на полу на маленьком кусочке ткани Николь заметила забавную белую фигурку с черными отметинами. Подойдя поближе, она опустилась перед ней на колени.

— Что это? — спросила она.

Доктор Такагиси был несколько смущен. Подойдя к Николь, он поднял с пола крошечного толстого азиата. Зажав фигурку между указательным и большим пальцами, он проговорил:

— Это фигурка нэцкэ из приданого моей жены, она сделана из слоновой кости.

Он передал человечка Николь.

— Это царь богов. Пара его — столь же полная царица — сейчас стоит в Киото на столике возле постели моей жены. Многие люди собирали такие фигурки, когда жизни слонов как вида еще ничего не угрожало. В семье моей жены хранится великолепная коллекция.

Николь разглядывала покоившегося в руке человечка, благородно и ясно улыбавшегося с ладони. Ей представилась прекрасная Матико Такагиси, оставшаяся в Японии, и на миг она позавидовала им. „Имея за спиной такую опору, легче переносить и события, подобные гибели Уилсона“.

— Не присядете ли? — предложил Такагиси.

Николь опустилась на стоявший рядом с постелью ящик, и они минут двадцать проговорили. В основном о своих семейных традициях. Несколько раз всплывала дневная трагедия, однако о Раме и экспедиции „Ньютон“ старались не вспоминать. Обоим необходимы были эти утешительные воспоминания о земной повседневной жизни.

— А теперь, — проговорил Такагиси, допивая чай и ставя свою чашку на стол рядом с чашкой Николь, — у меня несколько неожиданная просьба к доктору де Жарден. Не могли бы вы принести сюда медицинское оборудование из вашего домика? Я бы хотел пройти сканирование.

Николь рассмеялась, но, заметив серьезное выражение на лице коллеги, умолкла. Когда через несколько минут она возвратилась со сканером, доктор Такагиси объяснил ей причины своей просьбы.

— Днем я дважды почувствовал в груди острую боль. Тогда все волновались, Уилсон как раз врезался в строй биотов, и я понял… — Предложение он не окончил. Николь, кивнув, включила свой прибор.

Три минуты оба они молчали. Николь проверила все угрожающие сигналы, просмотрела графики и диаграммы, описывающие сердечную деятельность японца, то и дело качая головой. Закончив, она грустно улыбнулась своему другу.

— У вас был легкий сердечный приступ, — сказала она Такагиси. — Может быть, два подряд. С тех пор сердечная деятельность не нормализовалась. — По лицу японца было видно, что новость не является для него неожиданной. — Мне очень жаль. У меня с собой есть кое-какие лекарства, и я их вам дам, но это лишь временные меры. Нам придется возвратиться на „Ньютон“, чтобы сделать все необходимое.

— Хорошо, — он слабо улыбнулся. — Если верны предсказания, через двенадцать часов в Раме снова станет светло. Тогда, я думаю, можно будет и отправиться.

— Возможно, — ответила она, — но сперва придется переговорить с Брауном и Хейльманом. Мне кажется, что нам лучше отправиться прямо с утра.

Потянувшись, он прикоснулся к ее руке.

— Спасибо, Николь.

Она отвернулась. Второй раз за этот час на глаза навернулись слезы. Оставив Такагиси, Николь направилась к домику доктора Брауна.

— Николь, это вы, — услышала она из темноты голос Ричарда Уэйкфилда. — А я был уверен, что вы спите. У меня есть для вас кое-какие новости.

— Привет, Ричард, — поздоровалась Николь, когда тот с фонариком в руках вынырнул из темноты.

— Я не мог уснуть, — пояснил он, — слишком много всякой пакости в голове. И решил поразмыслить над вашим делом. — Он улыбнулся. — Все оказалось куда проще, чем я предполагал. Не заглянете ли ко мне, поговорим?

Николь смутилась. Она уже обдумывала, что будет говорить Брауну и Хейльману о Такагиси.

— Или вы забыли, — напомнил Ричард, — всю эту историю с программным обеспечением „Рохира“ и ручными командами?

— Значит, вы работали над этим? — переспросила она. Прямо здесь?

— Конечно. Пришлось только попросить О'Тула передать сюда все данные. Пойдемте, я покажу.

Николь решила, что встреча с доктором Брауном может и подождать. Она шла рядом с Ричардом. По пути тот стукнул в стенку одной из хижин.

— Эй, Табори, угадай-ка, кого я нашел? — воскликнул он. — Нашу прекрасную докторшу и в самых густых потемках. Ты не хочешь к нам присоединиться? — И обратился к Николь. — Ему я кое-что уже объяснил, а в вашем домике было темно, и я решил, что вы уже спите.

Через минуту в двери появился Янош, приветствовавший Николь улыбкой.

— Отлично, Уэйкфилд, — ответил он, — только не затягивай, я и так засыпаю.

Когда они оказались в его хижине, британский инженер с явным удовольствием поведал, что случилось с роботом-хирургом при внезапном развороте „Ньютона“.

— Вы были правы, Николь, — проговорил он, — в „Рохир“ были введены ручные команды. Они действительно отключили защитные алгоритмы, и ни один из них не сработал во время маневра Рамы.

Улыбаясь, Уэйкфилд продолжил, убедившись, что Николь следит за его объяснением.

— По-видимому, когда Янош упал и ударил рукой по клавиатуре, он отдал три команды. Так по крайней мере решил „Рохир“, он принял последовательность из трех ручных команд. Естественно, получилась бессмыслица, но „Рохир“ не знал этого.

— Быть может, вы теперь представите, какие кошмары терзают душу того, кто создает программное обеспечение. Всех вариантов никто не может предвидеть. И программисты предусмотрели защиту от одной случайной команды — ну если кто-то неумышленно прикоснется к пульту во время операции, — но не от нескольких. Все ручные команды система считает экстренными. И, поскольку они обладают высоким приоритетом в программном обеспечении „Рохира“, принимаются к исполнению немедленно. Однако программа знает, что одиночная ручная команда может оказаться „плохой“, и способна отвергнуть ее и обратиться к следующему приоритету, в том числе и к защите от ошибок.

— Извините, — сказала Николь. — Я не поняла. Как это может программа отвергнуть одну плохую команду, а несколько пропустить? Я считала, что процессор оперирует с рядами.

Обернувшись к своему портативному компьютеру, Ричард по заметкам вывел на монитор ряды и колонки цифр.

— Вот операции, которые „Рохир“ выполнял после этих ручных команд.

— Они повторяются, — заметил Янош, — через семь операций.

— Правильно, — ответил Ричард. — Три раза „Рохир“ пытался исполнить первую ручную команду и каждый раз неудачно, потом он перешел к следующей команде, как это и предусмотрено программой…

— Но почему, — осведомился Табори, — он вернулся потом к первой команде?

— Потому что программисты не предусмотрели возможности поступления многократной ошибочной команды. Закончив обработку каждой команды, программа всякий раз спрашивает у себя — нет ли на буфере другой ручной команды. Если ее нет, программа отвергает первую команду и происходит прерывание. Если она есть, программа запоминает отвергнутую команду и считывает следующую. И если последовательно не прошли уже две команды, программа решает, что сломан процессор, и переключается на дублирующий и вновь пытается обработать те же ручные команды. Понимаете. Пусть одна…

Несколько секунд Николь слушала, как Ричард и Янош разговаривают о дублировании подсистем, буферных командах и очередности считывания. Ее знания в области защиты от неисправностей и дублирования были минимальны, поэтому участвовать в разговоре она не могла.

— Минуточку, — наконец вмешалась она. — Я опять сбилась. Помните, я все-таки не инженер. Может ли кто-нибудь изложить мне суть дела на обычном английском языке?

Уэйкфилд пустился в извинения.

— Простите, Николь, — проговорил он, — вы знаете как устроены программы с прерыванием? — Она кивнула. — А очередность приоритетов в такой системе вам знакома? Хорошо. Тогда объяснение будет несложным. Сигналы на прерывание от видеосистемы и акселерометра обладали меньшим приоритетом, чем ручные команды, непроизвольно созданные Яношем при падении. Программа зациклилась по контуру обработки ручных команд и не смогла услышать сигналы датчиков. Поэтому скальпель продолжал резать.

Николь почему-то ощутила разочарование. Объяснение оказалось достаточно простым, и ей вовсе не хотелось бы узнать, что виноват Янош или любой другой член экипажа. Но уж слишком простым было это объяснение. Оно не стоило потраченного ею времени и сил.

Сев на кушетку Ричарда, Николь проговорила:

— Вот и вся моя тайна?

Янош опустился возле нее.

— Николь, приободритесь, — сказал он. — Новость неплохая. Во всяком случае, мы не напутали в исходных данных, и все нашло достаточно логичное объяснение.

— Просто великолепное, — саркастически отозвалась Николь. — Но генерал Борзов тем не менее мертв. А теперь еще и Реджи Уилсон. — Николь припомнила возбужденное состояние американского журналиста в последние дни и свой разговор с Франческой. — Кстати, — не задумываясь, спросила она, — никто из вас не слышал, жаловался ли генерал Борзов на головную боль или на какие-нибудь другие неудобства? В особенности в день банкета?

Уэйкфилд покачал головой.

— Нет, — ответил Янош. — А почему вы спрашиваете?

— Дело в том, что я запросила у портативного диагноста возможный диагноз, основываясь на его биометрических показаниях, в том случае, если у него не было аппендицита. Наиболее вероятная причина — отравление. Вероятность — 62 %. Я подумала, что возможна аллергическая реакция на какой-нибудь медикамент.

— В самом деле? — Янош был явно задет. — А почему вы ничего не говорили мне об этом?

— Я собиралась… несколько раз. Но мне показалось, что вам неинтересно было меня слушать. Помните, я хотела зайти к вам в каюту на „Ньютоне“ через день после смерти Борзова? Как раз после собрания экипажа. По вашей реакции я решила, что лучше не ворошить…

— Боже, — Янош покачал головой, — насколько же мы, люди, не умеем общаться и понимать друг друга. У меня просто голова болела тогда, вот и все. Я и не предполагал, что вы расцените мою реакцию как нежелание говорить о смерти Валерия.

— Кстати, об общении, — произнесла Николь, устало поднимаясь с кушетки.

— Перед сном мне нужно переговорить еще с доктором Брауном и адмиралом Хейльманом. — Она поглядела на Уэйкфилда. — Большое спасибо за помощь, Ричард. Если бы могла, сказала бы, что теперь чувствую себя лучше.

Она подошла к Яношу.

— Извините, друг мой. Мне следовало бы провести расследование совместно с вами. Тогда оно наверняка закончилось бы быстрее.

— Отлично, — ответил тот. — Не будем вспоминать об этом, — он улыбнулся. — Пойдемте, провожу вас до дома.

Постучав в дверь домика, Николь услышала внутри громкий разговор. Дэвид Браун, Отто Хейльман и Франческа Сабатини спорили о том, как реагировать на последние директивы с Земли.

— Они переигрывают, — говорила Франческа. — Сами все поймут, как только появится время для размышлений. Это же не первая экспедиция, в которой погиб человек.

— Но нам же приказали возвращаться на „Ньютон“ как можно скорее, — протестовал адмирал Хейльман.

— Значит, завтра придется переговорить с ними еще раз, объяснить, почему мы собираемся сперва обследовать Нью-Йорк. Такагиси утверждает, что через день-другой море начнет таять, и нам все равно придется уходить. Кстати, Уэйкфилд, Такагиси и я что-то слыхали в ту ночь, хотя Дэвид и не верит мне.

— Не знаю, Франческа, — начал Дэвид Браун, когда услышал стук Николь. — Кто еще там? — резко спросил он.

— Космонавт де Жарден. У меня важная медицинская информация…

— Знаете, де Жарден, — торопливо перебил ее Браун, — мы сейчас очень заняты. Не может ли ваше дело подождать до утра?

„Хорошо, — подумала Николь. — Я-то до утра подожду“. Ей вовсе не хотелось торопиться извещать Дэвида Брауна о состоянии сердца Такагиси.

— Приняла, — ответила она громко.

Через какие-то секунды спор за ее спиной вновь разгорелся. Она медленно брела к своей хижине. „Уж завтра дело пойдет лучше“, — думала она, укладываясь на кушетке.

31. ВУНДЕРКИНД ИЗ ОРВИЕТО

— Спокойной ночи, Отто, — проговорил Дэвид Браун в спину германскому адмиралу, выходившему из его хижины. — До завтра, — доктор Браун зевнул и потянулся. Поглядел на часы. Оставалось еще чуть более восьми часов до того, как свет включится снова.

Он стащил свой летный костюм, отпил воды. Франческа вошла в его хижину, едва он опустился на ложе.

— Дэвид, — объявила она, — у нас новые сложности, — и, подойдя поближе, коротко чмокнула его в щеку. — Я разговаривала с Яношем. Николь заподозрила, что Валерий получил препарат.

— Чтооо? — Браун взвился с кушетки. — Как она сумела? Ведь даже возможности не было…

— Очевидно, биометрия обнаружила какие-то свидетельства, и она ими воспользовалась. Сегодня Николь проговорилась об этом Яношу.

— Ты ничем не выдала себя, когда разговаривала с ним? Мы должны совершенно…

— Конечно, нет, — ответила Франческа. — Во всяком случае, Яношу ничего подобного и в голову не придет. Он-то — просто воплощенная невинность, по крайней мере в таких делах.

— Чертова баба. Лезет повсюду со своей проклятой биометрией. — Дэвид потер лицо руками. — Ну и денек. Сперва этот дурень Уилсон лезет в герои. Теперь еще эта… Я же говорил тебе, что надо стереть все данные об операции. Уничтожить основные файлы совсем не сложно. И тогда ничто не…

— Результаты биометрии останутся, — возразила Франческа, — а в них и содержится главное свидетельство против нас. Чтобы обнаружить все это по данным об операции, нужно быть не иначе как гением.

Она села и прижала голову доктора Брауна к груди.

— Наша серьезная ошибка заключалась не в том, что мы не уничтожили файлы — такое могло лишь вызвать подозрения в МКА. Мы ошиблись в оценке Николь де Жарден.

Высвободившись из ее объятий, доктор Браун поднялся.

— Черт побери, Франческа, во всем виновата ты. Зачем я только позволил тебе втравить меня в это дело. Я же с самого начала знал…

— С самого начала знал, — резко перебила Франческа своего соучастника, — что ты, доктор Дэвид Браун, не участвуешь в первой вылазке внутрь Рамы. Ты знал, что и твои будущие миллионы, и слава лидера экспедиции будут поставлены под сомнение, если ты останешься на борту „Ньютона“. — Перестав ходить, Браун замер перед Франческой. — С самого начала ты знал, — продолжала она уже более мягким тоном, — что и я была заинтересована в твоем участии в первой вылазке. И что ты можешь рассчитывать на мою поддержку.

Взяв Брауна за руки, она потянула его к кушетке.

— Садись, Дэвид. Мы вновь и вновь возвращаемся к одному и тому же. Генерала Борзова убили не мы. Мы с тобой только дали ему препарат, вызвавший симптомы аппендицита. Но решились на это мы вместе. И если бы Рама не начал этот маневр и если бы не подвел робот-хирург, наш план сработал бы превосходно. Борзов сейчас поправлялся бы после аппендэктомии на борту „Ньютона“, а мы с тобой распоряжались бы экспедицией внутри „Рамы“.

Выдернув свои руки из ее ладоней, Браун принялся их тереть.

— Я… я замарался, — проговорил он. — Прежде я ничего подобного не делал. То есть нравится это нам с тобой или нет, отчасти мы виноваты в гибели Борзова. И в смерти Уилсона, пожалуй, тоже. Нам могут предъявить обвинение, — он вновь покачал головой, на его лице появилась отрешенность.

— Я же ученый. Что же стряслось со мной? Как я вляпался во все это?

— Избавь меня от этих претензий на добродетель, — резким тоном проговорила Франческа. — И нечего себя обманывать. Или это не ты тот самый мужчина, что похитил важнейшее астрономическое открытие десятилетия у своей выпускницы, а потом еще женился на ней, чтобы навсегда заткнуть рот? Так что невинности ты лишился давным-давно.

— Ну это неправда, — возмутился доктор Браун. — В прочих вещах я был честен, кроме…

— Кроме тех случаев, которые сулили тебе выгоду. Просто куча дерьма! — Франческа вскочила и сама уже принялась расхаживать по домику. — Все вы, мужчины, ханжи. Просто удивляешься тем объяснениям, которыми вы поддерживаете в себе представления о собственном благородстве. Вы никогда не признаетесь в том, каковыми являетесь и чего добиваетесь. Женщины честнее относятся к себе. Мы знаем наши амбиции, желания, основные потребности… собственные слабости тоже. И принимаем себя такими, какими являемся, а не какими хотели бы видеть.

Вернувшись к кушетке, Франческа вновь взяла руки Дэвида Брауна в свои.

— Милый мой, — откровенно сказала она, — мы с тобой родственные души. Наш союз построен на самой прочной основе — на взаимном эгоизме. Нас обоих влечет одно и то же — слава и могущество.

— Жутко слушать.

— Тем не менее это так, даже если ты не хочешь признаваться себе в этом. Дэвид, милый, разве ты не понимаешь, что испытываешь нерешительность потому, что не можешь сознаться в своей истинной сути? Погляди на меня. Я всегда точно знаю, чего хочу, и никогда не колеблюсь, когда приходится что-то решать. Поступаю автоматически.

Американский физик долго молчал, сидя рядом с Франческой. Наконец он повернулся и положил голову ей на плечо.

— Сперва Борзов, теперь Уилсон, — вздохнул он. — Меня словно выпороли. Хорошо бы всего этого не было.

— Дэвид, сдаваться поздно, — Франческа погладила его по голове. — Мы зашли чересчур далеко и главный приз уже перед нами.

Потянувшись, Франческа начала расстегивать рубашку на нем.

— День был долгий и трудный, — проговорила она успокоительным тоном, — давай попытаемся забыть об этом. — Дэвид Браун закрыл глаза, она поглаживала его по лицу и плечам.

Потом Франческа надолго припала к его губам и вдруг отодвинулась.

— Знаешь что, пока мы вместе, можно черпать силу друг в друге. — Начиная неторопливо раздеваться, она стала перед Дэвидом, заставляя его открыть глаза.

— Поспеши, — нетерпеливо произнес он, — я уже…

— Не волнуйся, — ответила Франческа, лениво спуская с себя трусы, — со мной у тебя никаких проблем не было. — Франческа вновь улыбнулась, раздвигая его колени и прижимая голову к грудям. — Не забывай об этом, — проговорила она, потянув с него шорты свободной рукой. — Я тебе не Элейн.

Франческа разглядывала уснувшего возле нее Дэвида Брауна. Напряженность и беспокойство, еще несколько минут назад не исчезавшие с его лица, сменились спокойной мальчишеской улыбкой. „Как примитивны мужчины, — размышляла Франческа, — оргазм моментально успокаивает их. Хотелось бы, чтобы так было с нами, женщинами“.

Она соскользнула с узкой кушетки и оделась. Франческа старалась не побеспокоить спящего друга. „У нас с тобой все-таки остается проблема, — сказала она себе, закончив с одеванием, — и решать ее нужно безотлагательно. Куда более трудная, ведь придется иметь дело с женщиной“.

Франческа вышла наружу — во тьму недр Рамы. Возле склада на другом конце лагеря светились огоньки, но в остальном лагерь „Бета“ был погружен во мрак. Все спали. Включив свой небольшой фонарик, она пошла к югу — в сторону Цилиндрического моря.

„Что же вам нужно, мадам Николь де Жарден? — размышляла она. — Где ваша слабость, где мне искать вашу ахиллесову пяту?“ Несколько минут Франческа старательно перебирала в памяти все что знала о Николь, тщетно пытаясь обнаружить какой-нибудь дефект личности или характера, за который можно было бы зацепиться. „Деньги? Нет. Секс тоже, во всяком случае, я ее не заинтересую. — Она усмехнулась про себя. — Дэвид тоже. Николь не скрывает неприязни к нему“.

„А как насчет шантажа?“ — спросила себя Франческа, оказавшись возле берега моря. Ей вспомнилась реакция Николь на вопрос об отце Женевьевы. „Пригодилось бы, — подумала она, — знай я только ответ… но я его не знаю“.

Франческа была озадачена: ей не удалось придумать способ скомпрометировать Николь де Жарден. Огоньки лагеря уже были едва заметны во мраке. Франческа выключила фонарик и очень осторожно опустилась на край утеса, спустив ноги вниз.

Оказавшись в такой позе над льдами Цилиндрического моря, Франческа вдруг вспомнила свое детство в Орвието. В одиннадцать лет, невзирая на все предупреждения, доносившиеся со всех сторон, не по годам развитая девочка решила начать курить сигареты. Каждый день после школы она спускалась из своего городка на окружавшую его равнину — на бережок любимого ручейка. И там дымила в тишине, как бы выражая этим личный протест, придумывая себе сказочный мир — с замками, принцами… где-нибудь в миллионах километров от матери и отчима.

Воспоминания о юности пробудили в Франческе желание покурить. В экспедиции она принимала никотиновые пилюли, удовлетворявшие лишь потребность привыкшего к наркотику тела. Усмехнувшись про себя, Франческа потянулась к одному из карманов летного комбинезона. Там в специальном футляре она хранила три сигареты — на „крайний случай“.

Выкурить сигаретку внутри внеземного звездолета, пожалуй, будет поступком еще более дерзким, чем курение в одиннадцать лет. Откинув голову назад, она выпустила из легких в воздух Рамы струю табачного дыма. Франческе хотелось кричать от восторга: поступок позволил ей ощутить собственную свободу. И угроза, которую представляла для нее Николь де Жарден, вдруг показалась не столь существенной.

Попыхивая сигареткой, Франческа вспоминала жгучее одиночество девчонки, бродившей по склонам старого Орвието. И тот ужасный секрет, который навеки спрятала в своем сердце. Об отчиме Франческа не говорила никому, тем более матери, да и теперь вспоминала нечасто. Но здесь, над Цилиндрическим морем, ту детскую боль она ощутила очень остро.

„Все началось сразу после моего одиннадцатого дня рождения, — подумала она, вновь погружаясь в воспоминания восемнадцатилетней давности. — Сперва я даже не поняла, чего добивается этот сукин сын. — Она снова глубоко затянулась. — Даже после того, как начал мне ни с того ни с сего подарки таскать“.

Он был директором ее новой школы. В своем первом же тесте Франческа обнаружила редкие знания по истории Орвието. Она выходила за всякие рамки — чудо и только. До той поры отчим не замечал ее. Восемнадцать месяцев назад они с матерью поженились и немедленно завели близнецов. Франческа была лишним ртом и докукой — просто предметом в приданом матери.

„Несколько месяцев он старался быть со мной особенно ласковым, а потом мать отправилась ненадолго погостить у тети Карлы“. Потоком хлынули мучительные воспоминания: запах вина в дыхании отчима, его потное тело и свои слезы — когда он оставил ее комнату.

Кошмар продлился около года. Отчим овладевал ею, когда матери не было дома. А потом однажды вечером, пока он одевался, повернувшись к ней спиной, Франческа врезала ему по затылку алюминиевой бейсбольной битой. Окровавленный и потерявший сознание отчим свалился на пол. Она выволокла его в гостиную и бросила.

„Он больше не посмел прикоснуться ко мне, — вспоминала Франческа, вминая сигарету в грунт Рамы. — Мы жили в одном доме как незнакомцы. С тех пор я стала проводить бОльшую часть своего времени с Роберто и его друзьями. Я ждала своего часа. И когда пришел Карло, я не упустила его“.

Летом 2184 года Франческе исполнилось четырнадцать. Большую часть лета она провела, слоняясь вокруг центральной площади Орвието. Ее кузен Роберто как раз получил диплом экскурсовода по кафедральному собору. Старинный Il Duomo, главная достопримечательность города, строился этапами начиная с XIV века. Этот храм был художественным и архитектурным шедевром. Фрески Луки Синьорелли [43] в его капелле Сан-Брицио были провозглашены самым прекрасным примером стенной живописи XV века за пределами Ватиканского музея.

Сделаться официальным экскурсоводом по Il Duomo было непросто, в особенности в девятнадцать лет. Франческа гордилась Роберто. И иногда сопровождала его, правда заранее дав обещание не затруднять кузена заковыристыми вопросами.

И вот августовским вечером, как раз после ленча, на площадь возле Il Duomo выкатил изящный лимузин; шофер потребовал в туристическом бюро экскурсовода. Джентльмен в лимузине не делал предварительного заказа, и под рукой оказался один Роберто. Франческа с немалым любопытством разглядывала невысокого симпатичного мужчину, или заканчивавшего третий десяток, или уже разменявшего четвертый. Уже целое столетие автомобили в верхнюю часть Орвието пропускали только по специальному разрешению. Значит, этот мужчина — личность незаурядная.

Как и всегда, Роберто начал экскурсию с рельефов работы Лоренцо Майтани [44] на наружном портале храма. Любопытствуя, Франческа держалась в сторонке и курила, тем временем кузен рассказывал о причудливых изваяниях демонов в подножии колонн.

— Перед вами одно из самых ранних изображений ада, — говорил Роберто, указывая на поистине дантовы фигуры. — XIV век… Концепция ада, порожденная буквальным истолкованием Библии.

— Ха! — вдруг встряла Франческа. Бросив сигарету на брусчатую мостовую, она подошла к Роберто и пригожему незнакомцу. — Концепция ада в мужском понимании. Посмотрите, у многих демонов заметны груди, и по большей части изображенные грехи имеют половую природу. Мужчины всегда полагали, что сотворены совершенными, и только женщины научили их греху.

Незнакомец был удивлен шпанистого вида девицей, пускающей дым изо рта. Но тут же отметил природную красоту и сметливость. Кто она?

— Это моя кузина Франческа, — ответил взволнованный ее неожиданным вмешательством Роберто.

— Карло Бьянки, — сказал мужчина, протягивая руку. Ладонь была влажной. Заглянув ему в лицо, Франческа заметила интерес. Она ощущала, как колотится в груди сердце.

— Слушая Роберто, — застенчиво проговорила она, — вы получите только официальную информацию. Смачные кусочки он опускает.

— А вы, юная леди…

— Франческа, — сказала она.

— Значит, Франческа. У вас есть особенная информация?

Франческа ответила самой обворожительной улыбкой.

— Я много читала, — пояснила она, — и все знаю о мастерах, создававших собор, в частности о живописце Луке Синьорелли. — Она помедлила и затем продолжила. — А знаете ли вы, что Микеланджело приезжал сюда изучать фрески Синьорелли, прежде чем приступил к росписи Сикстинской капеллы.

— Нет, не слыхал, — Карло от всей души расхохотался. Он был заинтересован. — А теперь узнал. Пойдем с нами. Будешь добавлять то, что пропустил кузен Роберто.

Ей нравилось, как он глядит на нее. С восхищением, как на прекрасную картину или драгоценное ожерелье — ничего не пропуская бесстыжими глазами в ее фигуре. Его легкий смешок только подстегивал Франческу. И ее комментарии сделались еще более дерзкими и непристойными.

— Видите эту бедняжку у демона на спине? — спросила она, пока гость разглядывал гениальные фрески Синьорелли внутри капеллы Сан-Брицио. — Она вроде бы едет на нем, так? Знаете, кто она? И лицо, и тело принадлежат подружке Синьорелли. Пока он день за днем вкалывал здесь, она соскучилась и решила позабавиться с парочкой герцогов. Словом, обделала Луку с головы до ног. Вот он и отомстил ей — обрек вечно ездить на бесе.

Отсмеявшись, Карло спросил Франческу, справедливо ли было наказывать женщину.

— Конечно, нет, — ответила четырнадцатилеточка. — Вот вам еще один пример мужского шовинизма XV века. Мужчина мог вставить кому угодно, и его назвали бы мужественным, а когда женщина хотела удовлетворить свои…

— Франческа! — перебил ее Роберто. — Это уж слишком. Твоя мать убила бы тебя, если бы слышала, что ты здесь говоришь.

— Причем тут мать. Я говорю о двойном стандарте, существующем и поныне. Поглядите на…

Карло Бьянки не мог поверить своему счастью. Этот богатый модельер из Милана, добившийся к тридцати годам международной известности по случаю, из чистой прихоти нанял машину до Рима вместо того, чтобы воспользоваться, как обычно, скорым поездом. Его сестра Моника вечно твердила ему о дивном Il Duomo в Орвието. Остановиться он решил буквально в последнюю секунду. И тут — вот это да! — такой лакомый кусочек.

После экскурсии он пригласил Франческу в ресторан. Но у входа в самый шикарный ресторан Орвието юная женщина замялась. И Карло понял причину. Они пошли в магазин, он купил ей дорогое платье, туфли к нему и все прочее. Карло был изумлен ее красотой. В четырнадцать-то лет!

Франческе еще не приводилось пить по-настоящему хорошее вино. И она пила его словно воду, а при каждом новом блюде едва не повизгивала от удовольствия. Карло был очарован женщиной-ребенком. И тем, как сигаретка торчала у нее из уголка рта. Такая неиспорченная, такая неотесанная.

С едой они покончили, когда уже стемнело. Франческа дошла с ним до лимузина на площади перед Il Duomo. Пока они спускались по темному переулку, она пригнулась и игриво прикусила мочку его уха. Притянув ее к себе, он был немедленно вознагражден взрывным поцелуем. Напряжение в чреслах одолевало его.

Франческу тоже. Она, ни секунды не колеблясь, приняла предложение Карло проехаться на автомобиле. И когда лимузин подкатил к предместьям Орвието, она уже сидела на нем. Через полчаса, после того как они закончили заниматься любовью второй раз, Карло понял, что не в силах расстаться с этой невозможной девицей. Он спросил Франческу, не проводит ли она его до Рима.

— Andiamo! [45] — ответила та с улыбкой.

„А потом мы отправились в Рим и на Капри, — вспоминала Франческа. — Провели неделю в Париже. В Милане мне пришлось жить с Моникой и Луиджи. Для вида — внешнее впечатление весьма заботит мужчин“.

Долгие размышления Франчески нарушили померещившиеся вдалеке шаги. Она осторожно поднялась и прислушалась. Кроме собственного дыхания ничего не было слышно. Потом звук снова донесся до нее — слева. Слух свидетельствовал: кто-то идет по льду. Накатил страх — воображению представились жуткие твари, крадущиеся по льду к лагерю. Она вновь прислушалась, но ничего не услышала.

Франческа направилась к лагерю. „Карло, — сказала она себе, — если я и любила мужчину, то только тебя. Даже когда ты начал делить меня со своими друзьями“. Проснулась давняя, позабытая уже боль. Франческа с гневом противилась ей. „Но ты начал бить меня. И тогда все погибло. Ты и в самом деле оказался сукиным сыном“.

И Франческа решительно отодвинула воспоминания в сторонку. „Так на чем же я остановилась, — думала она, подходя к своему домику. — Ах, да. На Николь де Жарден. Что именно она уже успела узнать? И что с ней делать?“

32. ИССЛЕДОВАТЕЛЬ НЬЮ-ЙОРКА

Тоненький звонок наручных часов вывел доктора Такагиси из глубочайшего сна. Некоторое время он даже не мог осознать, где находится. Сев на кушетке, японец потер глаза. И наконец понял, что находится внутри Рамы и что будильник должен был поднять его через пять часов сна.

Он оделся в темноте. Потом взял большую сумку и несколько секунд шарил внутри нее. Удовлетворившись содержанием, перебросил ремень через плечо и направился к выходу из хижины. Осторожно выглянул — света в других домиках не было. Такагиси вздохнул и на цыпочках вышел наружу.

Ведущий специалист Земли, первый знаток Рамы шел в сторону Цилиндрического моря. Добравшись до берега, спустился на лед по лестнице, прорезавшей 50-метровый обрыв. Став на нижнюю ступеньку, еще упрятанную в толще утеса, достал из сумки специальные шипы и прикрепил к подошве ботинок. Прежде чем сойти на лед, ученый установил индивидуальное навигационное устройство на нужное направление.

Оказавшись в двух сотнях метров от берега, Такагиси потянулся в карман за портативным датчиком. С коротким стуком прибор упал на лед. Через несколько секунд Такагиси подобрал его. Датчик показывал, что температура вокруг -2 градуса Цельсия, а тихий ветерок дует над морем со скоростью восемь километров в час.

Такагиси глубоко вздохнул и изумился — странный и невероятно знакомый запах. Озадаченный, он вздохнул снова, теперь уже желая лишь ощутить природу этого запаха. Сомнений не оставалось — пахло сигаретным дымом! Он торопливо выключил фонарь и застыл на месте. Его ум лихорадочно искал объяснения. Из всех космонавтов курила только Франческа Сабатини. Неужели она следовала за ним из лагеря? Что, если она заметила огонек, когда он проверял погодные условия?

Он прислушался, но ничего не услышал в окружавшей его тьме. Но все-таки ждал. И когда через несколько минут после этого сигаретный дымок исчез, доктор Такагиси возобновил свой путь через льды, останавливаясь каждые четыре-пять шагов, чтобы убедиться, что за ним никто не увязался. Наконец он убедился, что Франческа не идет следом. Однако осторожный Такагиси включил свой фонарик лишь тогда, когда отошел от берега на километр и уже стал беспокоиться — не сбился ли с дороги.

Чтобы перебраться к острову Нью-Йорк посреди моря, ему потребовалось сорок пять минут. Оказавшись в ста метрах от берега, японский ученый извлек из сумки другой фонарь, посильнее, и включил его. Мощный луч выхватил призрачные силуэты небоскребов. Мурашки забегали по спине японца. Наконец-то он здесь! Наконец можно приступить к поиску ответов на вопросы, не подчиняясь ничьим произвольным суждениям.

Доктор Такагиси в точности знал, куда ему нужно в Нью-Йорке. Каждый из трех секторов города раман был поделен на три дольки — словно пирог на ломти. В центре каждого из трех основных районов находилось ядро — главная площадь, вокруг которой и группировались строения и улицы. Еще мальчишкой в Киото, перечитав все, что удалось обнаружить об экспедиции на первого Раму, Такагиси мечтал постоять в центре одной из этих неведомых, чужих площадей, поглядеть задрав голову на здания, сооруженные существами с иной звезды. Такагиси был уверен: именно Нью-Йорк скрывает все главные секреты Рамы, на этих трех площадях и следует искать ключи к загадочному предназначению межзвездного корабля.

Карта Нью-Йорка, доставленная на Землю первой экспедицией, была выгравирована в памяти Такагиси едва ли не столь же отчетливо, как и карта родного Киото. Но космонавты-предшественники не могли уделить Нью-Йорку много времени. Из девяти его частей они смогли подробно картографировать лишь одну и, воспользовавшись общими достаточно неполными наблюдениями, решили, что все районы города идентичны.

По мере того как Такагиси все больше и больше углублялся в зловещий покой одного из центральных районов, начали проявляться известные отличия между этим сегментом Рамы и местом, исследованным экипажем Нортона, — в примыкающем ломте. Общее расположение улиц в обоих случаях повторялось, однако по мере приближения к площади Такагиси понял, что мелкие улочки направлены чуть иначе, не так, как свидетельствовали первооткрыватели. Научная жилка в душе Такагиси то и дело заставляла его останавливаться, чтобы занести все различия в портативный компьютер.

Японец уже входил в область, непосредственно примыкающую к площади, улицы от нее разбегались концентрическими кругами. Миновав три поперечные улицы, он оказался перед огромным зеркальным октаэдром высотой в сотню метров. Лучи от сильного фонаря играли на его поверхности, отражаясь в окружающих зданиях. Такагиси медленно обошел октаэдр, разыскивая вход, но ничего не нашел.

По другую сторону восьмигранного сооружения в центре площади располагался широкий круг, где не было высоких сооружений. Сигеру Такагиси направился вдоль его периметра, внимательно изучая окружающие здания. Никаких новых представлений о предназначении сооружений ему не удалось получить. Временами оборачиваясь к центру площади, он также не видел на ней ничего необычного. Тем не менее он ввел в свой компьютер расположение многочисленных низких, ничем не примечательных металлических ящиков, разделявших площадь на отделения.

Вновь оказавшись перед октаэдром, доктор Такагиси сунул руку в сумку и извлек из нее тонкую гексагональную плату, плотно прикрытую электроникой. Свою научную аппаратуру он разместил на площади в трех или четырех метрах от октаэдра, а потом затратил десять минут, проверяя радиоаппаратом исправность всех приборов. По окончании этой работы японский ученый быстро оставил площадь и направился к Цилиндрическому морю.

Такагиси находился как раз на середине второй поперечной улицы, когда до его ушей с площади донесся короткий, но громкий хлопок. Он обернулся и застыл на месте. Через несколько секунд японец услышал другой звук. Его Такагиси помнил с первой вылазки: шорох металлических щеток и утопающий в нем тонкий посвист. Он посветил фонарем в сторону площади. Звук прекратился. Такагиси выключил фонарь, по-прежнему стоя посреди улицы.

Через несколько минут шорох послышался вновь. Такагиси, крадучись, миновал в обратном направлении обе поперечные улицы и начал обходить октаэдр, двигаясь в направлении шума. Когда он уже поворачивал к выходу с площади, в сумке зазвенел звонок. Когда Такагиси выключил сигнал, свидетельствовавший, что оставленное им на площади оборудование уже вышло из строя, в Нью-Йорке воцарился полный покой. И доктор Такагиси снова стал ждать, но на этот раз звук не повторился. Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, он призвал всю свою храбрость. Однако любопытство каким-то образом пересилило страх, и Такагиси вернулся к площади, чтобы проверить, что случилось с его приборами. Его удивило исчезновение гексагональной платы… Куда она могла подеваться? Кто или что — причина исчезновения?

Такагиси понимал, что близок к чрезвычайно важному открытию. А еще ему было страшно. Еле преодолевая желание спастись бегством, он обвел края площади лучом фонаря, надеясь найти объяснение внезапного исчезновения научной станции. Луч высветил металлическую пластинку метрах в тридцати или сорока ближе к центру площади. Инстинктивно Такагиси понял, что свет отражается от его приборов. Он поспешил к ним.

Встав на колени, японец разглядывал электронную схему. Видимых повреждений не было, и он уже вытащил свой радиоаппарат, чтобы по одному проверить отдельные узлы, когда заметил нечто вроде куска толстого каната около пятнадцати сантиметров в диаметре на краю освещенного круга. Подобрав фонарь, Такагиси подошел ближе к загадочному объекту. Покрытый черными и золотыми полосами, он тянулся метров на двенадцать в сторону странного вида металлического сооружения примерно трех метров высотой. Такагиси ощупал объект. Сверху он оказался мягким, даже пушистым. Но когда японец попытался прикоснуться снизу, объект шевельнулся. Такагиси мгновенно выронил странный предмет и только глазами следил, как тот медленно уползает к укрытию; его движение сопровождалось шорохом металлических щеток.

Доктор Такагиси мог уже слышать биение собственного сердца. И вновь нахлынуло желание бежать… Он вспомнил свои первые медитации в колледже — в саду наставника дзэн. Он не будет бояться. Такагиси велел своим ногам идти к укрытию.

Черно-золотая веревка исчезла, на всей площади воцарилось безмолвие. Такагиси приближался к металлическому навесу, посвечивая фонарем в то самое место, где исчез странный канат. Обойдя угол, он осветил фонариком внутреннюю часть навеса — и не смог поверить своим глазам: в лучах света извивался огромный ком переплетенных черно-золотых щупалец.

Тонкий визг вдруг словно взорвался в ушах. Глянув через левое плечо, доктор Такагиси застыл как громом пораженный. Глаза его выкатились, и вопль потонул в усиливавшемся шуме. Три щупальца ползли, чтобы схватить его. Тогда стенки сердца не выдержали, и он рухнул уже мертвым прямо на протянувшиеся конечности удивительного существа.

33. ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК

— Адмирал Хейльман?

— Да, генерал О'Тул?

— Вы один?

— Безусловно. Я только что проснулся — несколько минут назад. До встречи с доктором Брауном осталось более часа. Почему вы звоните так рано?

— Пока вы спали, я получил кодированное сообщение особой важности из военного командования Совета Объединенных Правительств (СОП). Речь идет о плане „Троица“. Их интересует положение дел.

— Что именно интересует вас, генерал?

— Переговорная линия надежна, адмирал? Вы отключили автоматическую запись?

— Отключаю.

— Они задали нам два вопроса. Сообщил ли перед смертью Борзов кому-нибудь свой код? Знает ли о „Троице“ еще кто-нибудь из экипажа?

— Вы знаете ответ на оба вопроса.

— Я хотел убедиться, что вы ничего не сообщили доктору Брауну. Они настаивали, чтобы я переговорил с вами, прежде чем кодировать ответ. Как вы полагаете, с чего бы все это?

— Не знаю, Майкл. Наверное, там, на Земле, уже начинают нервничать. Смерть Уилсона ужаснула всех.

— Меня, во всяком случае. Но не настолько, чтобы вспомнить о „Троице“. Не проведала ли Земля о чем-то таком, чего мы не знаем?

— Может быть, скоро узнаем. Все официальные лица МКА настаивают на эвакуации экспедиции с Рамы при первой же возможности. Им не по вкусу пришлось даже то, что мы дали людям несколько часов на отдых. На этот раз, мне кажется, они не передумают.

— Адмирал, вы помните нашу совместную беседу с Борзовым во время полета об условиях, в которых следует активировать „Троицу“?

— Помню немного. А что такое?

— Вы все еще не согласны с проявленной им настойчивостью в том, что мы должны знать причины для задействования плана „Троица“? Тогда-то вы утверждали, что, если опасность грозит всей Земле, вам не обязательно досконально разбираться в причинах.

— Боюсь, я чего-то не понимаю, генерал. Почему вы задаете мне эти вопросы?

— С вашего позволения, Отто, я бы хотел запросить в этой шифровке у военного командования СОП причины их запроса о состоянии „Троицы“. Если мы в опасности, это следует знать.

— Майкл, можете запросить дополнительную информацию, но, держу пари, подобный запрос является чисто рутинным.

Янош Табори проснулся, когда внутри Рамы было еще темно. Натягивая летный комбинезон, он в уме составлял последовательность действий, которые следовало бы предпринять, чтобы доставить захваченного краба на „Ньютон“. Если приказ оставить Раму будет подтвержден, отправляться придется сразу же едва рассветет. Обратившись к методике эвакуации, записанной в его компьютере, Янош дополнил ее несколькими новыми данными, касающимися биота.

Он проверил часы: до рассвета оставалось только пятнадцать минут, если, конечно, в Раме действительно поддерживался правильный суточный цикл. Янош усмехнулся. Рама уже подарил людям столько сюрпризов — нельзя было надеяться, что свет будет включаться строго по графику. Но, если такое случится, Яношу хотелось бы видеть здешний „восход“. А завтрак может пока подождать.

В сотне метров от его хижины в прозрачной клетке застыл пойманный краб, в этом положении он оставался с предыдущего дня, когда его оторвали от спутников. Посветив фонариком сквозь прочную прозрачную стенку, Янош убедился, что биот ночью не пошевелился. Установив это, он направился из лагеря „Бета“ в сторону моря.

Ожидая вспышки света, он обнаружил, что возвратился мыслями к тому, чем закончился вчера их разговор с Николь. Что-то крылось за предложенным ею объяснением возможной причины приступа болей у генерала Борзова в ту ночь, когда он умер. Янош ясно помнил здоровый аппендикс; значит, нельзя было сомневаться в том, что первый диагноз оказался неверным. Но почему же Николь не переговорила с ним о возможном отравлении? Тем более, если она пыталась разобраться с причинами несчастья… Янош пришел к неизбежному выводу: или доктор де Жарден усомнилась в его способностях, или почему-то заподозрила, что это он мог дать Борзову какой-то препарат, не посоветовавшись с ней. В любом случае следовало узнать, что именно она о нем думает. В душу закралось странное чувство вины… Что, если Николь каким-то образом узнала о проекте Шмидта — Хагенеста и подозревает всю четверку?

И в первый раз Янош понял, что приступ у Борзова скорее всего не был вызван естественными причинами. Он вспомнил ту их бурную сходку, когда четверка собралась через два часа после того, как Дэвид Браун узнал, что не участвует в первой вылазке. „Отто, тебе нужно поговорить с ним, — сказал недовольный Браун адмиралу Хейльману. — Его следует переубедить“.

Отто Хейльман выразил мнение, что едва ли генерал Борзов пересмотрит состав намеченной им группы. „Тогда, — отвечал Браун раздраженным тоном, — все мы можем распрощаться с премиями по контракту“.

Во время той встречи Франческа Сабатини держалась спокойно и не проявляла волнения. Уходя, Янош слышал, что Браун добрался и до нее. „Почему ты сидишь так спокойно? — говорил он. — Ты потеряешь столько же, сколько и все мы. Или у тебя есть какой-то план?“

Ответную улыбку Франчески Янош видел лишь мельком, однако отметил про себя странно уверенное выражение на ее лице. И пока космонавт Табори дожидался рассвета на Раме, подобная улыбка перекочевала на его собственное лицо. При познаниях Франчески во всяких лекарствах она вполне могла дать генералу Борзову средство, способное вызвать симптомы аппендицита. Но неужели она способна дойти до такой… низости, только чтобы увеличить их заработок после полета?

И вновь внутренность Рамы залил свет, как и всегда, предоставляя зрению настоящий пир. Янош медленно поворачивался во все стороны, приглядывался к обеим чашам, замыкавшим колоссальное сооружение, и уже при ярком свете решил переговорить с Франческой, как только появится возможность.

Как ни странно, первой этот вопрос задала Ирина Тургенева. Космонавты почти закончили завтрак. Доктор Браун и адмирал Хейльман уже оставили стол ради очередных неотложных переговоров с руководством МКА.

— А где доктор Такагиси? — невинно спросила она. — Никогда бы не подумала, что он способен опаздывать.

— Наверное, заспался и будильника не услышал, — ответил Янош Табори, отодвигая от стола свой складной стул. — Я схожу за ним.

Через минуту он возвратился и в недоумении пожал плечами.

— Его там нет. Наверное, вышел пройтись.

Сердце Николь де Жарден упало. Оставив недоеденным завтрак, она резко поднялась.

— Надо бы поискать его, — сказала она, не скрывая беспокойства, — иначе он не успеет собраться.

Возбуждение Николь заметили и другие космонавты.

— Что такое, — добродушно проговорил Ричард Уэйкфилд. — Один из наших ученых поутру решил прогуляться и вы, доктор, сразу запаниковали. — Он включил радио. — Доброе утро, Такагиси. Вы меня слышите. Это Уэйкфилд. Будьте добры, скажите нам, что все в порядке и мы спокойно закончим завтрак.

Наступило долгое молчание. Каждый член экипажа знал, что иметь при себе передатчик следовало в любой ситуации. Если приспичило, можешь отключить его, но слушать обязан в любое время.

— Такагиси-сан, — строгим тоном продолжила за Уэйкфилдом Николь. — С вами все в порядке? Отвечайте, пожалуйста. — Во время последовавшего молчания внутренности Николь стянулись в тугой комок. С ее другом случилось нечто ужасное.

— Я уже дважды повторил это, доктор Максвелл, — возбужденным тоном говорил Дэвид Браун. — Часть экипажа эвакуировать бессмысленно. Искать Такагиси лучше всем вместе. И как только мы его обнаружим, сразу же со всей поспешностью оставим Раму. Отвечая на ваш последний вопрос, могу добавить: — Нет, это не выдумка экипажа, чтобы уклониться от эвакуации.

Обернувшись к генералу Хейльману, он вручил ему микрофон.

— Черт побери, Отто, — буркнул Браун. — Теперь твоя очередь разговаривать с этим тупым бюрократом. Он думает, что, сидя в сотне миллионов километров отсюда, будет лучше командовать экспедицией, чем мы.

— Доктор Максвелл, говорит адмирал Хейльман. Я полностью согласен с доктором Брауном. В любом случае не будем тратить времени на споры при таком запаздывании сигнала. Мы продолжаем выполнение намеченного плана. Космонавт Табори останется со мной в лагере „Бета“, чтобы запаковать все тяжелое оборудование, в том числе и биота. Я координирую поиски. Браун, Сабатини и де Жарден по льду отправляются в Нью-Йорк, скорее всего профессор мог уйти именно туда. Уэйкфилд, Тургенева и Яманака будут искать его с геликоптеров. — Он помедлил. — Не торопитесь с ответом. Мы приступаем к поискам, не дожидаясь вашего мнения.

Николь паковала ранец с медикаментами и корила себя — как она не догадалась, что Такагиси решит совершить прощальный визит в Нью-Йорк. „Новая твоя ошибка, — ругала себя Николь. — Теперь остается лишь подготовить все необходимое, что может потребоваться, когда его найдут“.

Она назубок помнила все, что положено иметь с собой, но тем не менее решила сэкономить на воде и еде, чтобы прихватить то, что может понадобиться больному или раненому Такагиси. Искать японского ученого ей придется в компании этой парочки. Подобная перспектива не радовала Николь, однако ей и в голову не пришло, что такие спутники могли подобраться вполне преднамеренно. Об интересе Такагиси к Нью-Йорку знали все. А раз так — неудивительно, что именно Браун и Сабатини сопутствуют ей в главной области поисков.

Уже перед тем как выйти, Николь заметила у входа Ричарда Уэйкфилда.

— Можно войти? — спросил он.

— Конечно, — ответила Николь.

Он вошел внутрь, обнаружив необычную для него неуверенность… пожалуй, даже смущение.

— В чем дело? — спросила Николь, нарушив неловкое молчание.

Уэйкфилд улыбнулся.

— Ну, — проговорил он кротким тоном, — несколько минут назад мне пришла в голову неплохая мысль. Может быть, вам она покажется глупостью или детством… — Николь заметила какой-то предмет в правой руке Уэйкфилда. — Я кое-что принес вам, — продолжил он. — Талисман на счастье. Мне подумалось, что будет лучше, если в Нью-Йорке с вами окажется спутник.

И космонавт Уэйкфилд разжал ладонь, на ней оказалась фигурка принца Хэла.

— Можете мне говорить что угодно о мужестве, решимости и всем прочем, однако иногда важна и чуточка удачи.

Николь вдруг растрогалась. Взяв небольшую фигурку из руки Уэйкфилда, она с восхищением стала разглядывать ее.

— А нет ли у принца каких-нибудь особенных талантов, о которых мне следует знать? — спросила она с улыбкой.

— О, да, — просиял Ричард. — Он любит проводить вечера в трактирах за шутливой беседой с толстыми рыцарями и всякой недостопочтенной публикой. Или воевать со всякими там взбунтовавшимися графами и герцогами. А еще — ухаживать за прекрасными француженками-принцессами.

Николь слегка порозовела.

— Что нужно сделать, если мне будет одиноко и я захочу, чтобы принц развлек меня?

Подойдя к Николь, Ричард показал ей на крошечную клавиатуру чуть повыше одного места фигурки.

— Он исполняет много команд, — проговорил Ричард, вручая ей тонкий стерженек длиной с булавку. — Подходит к любой клавише. Нажимайте „Р“ для разговора или „Д“ для действия, тогда он покажет все свои штучки.

Опустив крошечного принца и стерженек в карман летного комбинезона, Николь поблагодарила Уэйкфилда:

— Спасибо, Ричард. Очень мило с вашей стороны.

Уэйкфилд обрадовался.

— Ничего, вы же понимаете — это пустяк. Просто нас преследуют неудачи, и мне хотелось бы…

— Еще раз спасибо, Ричард, — перебила его Николь. — Спасибо за заботу.

— Из домика они вышли вместе.

34. СТРАННЫЕ КОМПАНЬОНЫ

Дэвид Браун относился к числу теоретиков, не знавших и не любивших техники. Опубликованные его работы по большей части касались умозрительных вопросов — подробности и формализм эмпирической науки отталкивали его. Эмпирики имели дело с машинами… и, что хуже, с инженерами. С точки зрения Брауна, их можно было считать дипломированными плотниками и водопроводчиками. Правда, приходилось мириться с их существованием: должен же кто-то подтверждать его теории экспериментом.

Когда Николь невинно принялась задавать Брауну самые простые вопросы об устройстве ледомобиля, Франческа не могла сдержать смешка.

— Он и представления не имеет, — ответила итальянская журналистка, — ему это вообще не интересно. Не знаю, поверите ли, но этот мужчина даже не умеет водить электрокар. Я видела, как он тридцать минут глядел на простейшего кухонного робота, так и не сумев вычислить, что с ним следует делать. И умер бы с голоду, если бы ему некому было помочь.

— Не может быть, Франческа, — произнесла Николь, усаживаясь следом за итальянкой на переднее сиденье ледомобиля. — Не настолько он у нас плох. Все-таки пользоваться бытовыми компьютерами, передатчиками, системой обработки видеоинформации на „Ньютоне“ надо уметь. Вы преувеличиваете.

Разговор шел легкий и безобидный. Плюхнувшись на заднее сиденье, доктор Дэвид Браун тяжело вздохнул.

— Неужели у двух столь исключительных дам не нашлось более интересной темы для разговора? А если нет, может быть, вы объясните мне, почему этот японский лунатик рванул из лагеря прямо посреди ночи?

— Как утверждает раболепный прихвостень Максвелла, этот ничтожный Миллс, на Земле многие считают, что наш добрый доктор похищен раманами.

— Франческа, не надо, давай серьезно. Почему доктор Такагиси решил вдруг проявить инициативу?

— У меня есть идея, — медленно проговорила Николь. — Принятая последовательность исследований раздражала его. Вы же знаете, как пылко он верит в особое предназначение Нью-Йорка. После инцидента с Уилсоном… ну он решил, что нам прикажут уходить на „Ньютон“, и к тому времени, когда — и если — мы вернемся. Цилиндрическое море растает и до Нью-Йорка будет труднее добраться.

Природная честность побуждала Николь рассказать Брауну и Сабатини о возникших проблемах с сердцем Такагиси. Но интуиция советовала не доверять таким компаньонам.

— Он не из той породы, чтобы бросаться сломя голову, — говорил доктор Браун, — возможно, он что-то увидел или услышал.

— А может быть, просто голова болела или уснуть не мог, — предположила Франческа. — Вот и Реджи Уилсон бродил по ночам, когда голова его беспокоила.

Дэвид Браун склонился вперед.

— Кстати, — обратился он к Николь. — Франческа сказала мне, что, по вашему мнению, на обычную нестабильность поведения Уилсона наложился пароксизм, вызванный действием пилюль от головной боли. Конечно, вы разбираетесь в лекарствах. Я был удивлен тем, как быстро и точно вы определили тип снотворного, которое я принял.

— Кстати, о таблетках, — добавила Франческа после короткой паузы. — Янош Табори упоминал о вашем с ним разговоре по поводу смерти Борзова. Может быть, я не правильно его поняла, но он говорил о воздействии какого-то препарата.

Они ехали вперед по льду. Разговор велся в ровном, даже непринужденном тоне. Оснований для подозрений у Николь не было. „Тем не менее, — решила Николь, обдумывая слова Франчески, — что-то уж очень легко у них получается, чуть ли не отработано“. Она повернулась к Дэвиду Брауну. Николь подозревала, что Франческу так просто не возьмешь, однако, возможно, ей удастся понять по выражению лица Брауна, не заранее ли заготовили они свои вопросы. Он слегка поежился под ее прямым взглядом.

— Мы с космонавтом Табори говорили о генерале Борзове и стали гадать, что могло вызвать такую боль, — вежливо произнесла Николь. — В конце концов его аппендикс был в полном порядке, значит, причину следует искать в другом месте. И в ходе беседы я сказала Яношу, что возможной причиной могла быть аномальная реакция на препарат. Я не могу ничего утверждать.

Доктор Браун с явным облегчением тут же переменил тему. Однако слова Николь не удовлетворили Франческу. „Если я не ошибаюсь, у нашей журналистки остались вопросы, — размышляла Николь. — Но она не собирается их задавать“. Поглядывая на Франческу, Николь видела, что итальянка даже не слушает доносящийся из-за спины монолог Дэвида Брауна. Пока тот разглагольствовал о реакции Земли на гибель Уилсона, Франческа погрузилась в глубокое раздумье.

Когда Браун покончил со своими комментариями, наступила недолгая тишина. Николь глядела на мили льда вокруг них, на внушительные обрывы по краям Цилиндрического моря, на небоскребы Нью-Йорка перед собой… Впечатляющий мир. На миг ей стало стыдно за собственное недоверие к Франческе и доктору Брауну. „Просто позор, — решила она, — что мы, люди, никогда не в состоянии тянуть в одну и ту же сторону. Даже перед лицом бесконечности“.

— Не могу понять, как вам это удалось, — вдруг нарушила молчание Франческа. Она обратилась к Николь. — За все это время никто ничего не заподозрил. А ведь не надо быть гением, чтобы вычислить, когда это случилось.

Доктор Браун недоуменно спросил:

— О чем это вы?

— О нашей знаменитой героине службы жизнеобеспечения. А вам разве не любопытно узнать, как это она сумела утаить от публики имя отца своей дочери?

— Синьора Сабатини, — немедленно ответила по-итальянски Николь, — я уже говорила вам, что это не ваше дело. Я не потерплю никаких вторжений в мою личную жизнь…

— Я только хочу вам напомнить, Николь, — быстро перебила ее Франческа тоже по-итальянски, — что у вас есть секреты, которые вы стремитесь сохранить в тайне.

Дэвид Браун безучастно глядел на женщин. Он не понял ни слова из последней перепалки и был озадачен внезапно возникшей напряженностью.

— Итак, Дэвид, — покровительственным тоном проговорила Франческа, — вы, кажется, рассказывали нам о настроениях на Земле. Как вы считаете, нам прикажут возвращаться? Или ограничатся прекращением одной только вылазки?

— На конец недели назначено специальное заседание исполнительного комитета СОП, — ответил он, помедлив. — Доктор Максвелл полагает, что нам прикажут прекратить работы.

— Обычная чрезмерная реакция группы правительственных чиновников, всегда стремившихся лишь к тому, чтобы свести к минимуму риск. Впервые в истории специально подготовленная экспедиция исследует внутренности сооруженного инопланетным разумом корабля. А эти политики на Земле ведут себя так, будто ничего необыкновенного не происходит. Они просто не способны понять это. Удивительно.

Николь де Жарден более не слушала разговор Франчески с доктором Брауном, обдумывая предыдущую стычку. „Очевидно, она считает, что я располагаю доказательствами отравления Борзова, — решила Николь. — Зачем иначе ей было угрожать мне“.

Когда они добрались до края льда, Франческа потратила десять минут, чтобы установить роботокамеру и звукозаписывающую аппаратуру, которые должны были запечатлеть, как они втроем готовились углубиться в „инопланетный город“ для поиска пропавшего коллеги. Жалобы Николь на напрасную трату времени доктор Браун оставил без внимания. Однако свое несогласие она постаралась запечатлеть, отказавшись принимать участие в съемке. Пока Франческа завершала приготовления, Николь поднялась по ближайшей лестнице и принялась разглядывать город небоскребов. Позади где-то внизу Николь слышала, как Франческа описывает драматичность момента миллионам зрителей на Земле.

— Сейчас я стою на окраине таинственного островного города, именуемого Нью-Йорком. Возле этого места доктор Такагиси, космонавт Уэйкфилд и я слышали в начале текущей недели странные звуки. У нас есть основания подозревать, что именно сюда мог направиться профессор, исчезнувший прошлой ночью из лагеря „Бета“, ради неведомых исследований, задуманных им в одиночку и без разрешения… Что случилось с профессором? Почему он не отвечает на радиовызовы? Вчера мы видели жуткую трагедию… Журналист Реджи Уилсон, пытаясь спасти вашего репортера, застрял в вездеходе и не смог избежать могучих клешней крабовидных биотов. Неужели и наш специалист по Раме встретил подобную судьбу? Или, может быть, внеземляне, зоны назад соорудившие этот великолепный космический корабль, снабдили его хитроумными ловушками, чтобы устранять или уничтожать непрошеных гостей? Мы не можем этого знать. Но мы…

Стоя наверху, Николь пыталась не обращать внимания на Франческу, старалась понять, в каком направлении мог уйти Такагиси. Она проглядела карты, заложенные в карманный компьютер. „Наверняка он пошел к геометрическому центру города, — решила она. — Такагиси был уверен, что в его геометрии кроется свой смысл“.

35. В ЯМЕ

Лишь двадцать минут шли они через головоломный лабиринт улиц, но безнадежно заблудились бы без индивидуальных навигационных устройств. Плана поисков не было: они просто наугад перемещались по улицам. Каждые три-четыре минуты адмирал Хейльман обращался с чем-нибудь к доктору Брауну, и поисковая партия вынуждена была искать место, где слышимость оказалась бы лучше.

— При такой скорости, — заметила Николь, вновь услыхав доносящийся из коммуникатора слабый голос Отто Хейльмана, — наши поиски затянутся навеки. Доктор Браун, может быть, вы останетесь на месте, а мы с Франческой…

— Прием, прием, — голос Отто донесся отчетливее, когда Дэвид Браун зашел между двумя высокими зданиями. — Вы приняли последнюю передачу?

— Боюсь, что нет, Отто, — ответил Дэвид Браун, — повторите, пожалуйста.

— Яманака, Тургенева и Уэйкфилд обследовали нижнюю треть Северного полуцилиндра. Никаких следов Такагиси. Едва ли он ушел на север, разве что направился к одному из городов. В таком случае, может быть, где-нибудь обнаружатся его следы. Вероятнее всего, вы на верном пути. Тем временем у нас здесь начались события. Пойманный краб зашевелился две минуты назад. Он пытается выбраться, но только сумел поцарапать поверхность клетки своими инструментами. Возвращаю в лагерь „Бета“ геликоптер Яманаки, чтобы помочь Табори. Будет здесь через минуту… Погодите… Срочное сообщение от Уэйкфилда… Включаю.

Едва слышный голос Ричарда Уэйкфилда, хотя и с явным британским акцентом, донесся до тройки в Нью-Йорк.

— Пауки, — завопил он в ответ на вопрос адмирала Хейльмана. — Помните паукообразного биота, вскрытого Лаурой Эрнст? Мы видим шестерых возле края южного обрыва. Сейчас все они рядом с временной хижиной, которую мы соорудили там. И кто-то починил двух мертвых крабов, теперь братцы нашего пленника топают к Южному полюсу…

— Снимайте! — крикнула Франческа в микрофон. — Вы снимаете их?

— Что, что? Простите, не расслышал.

— Франческа хочет знать, снимаете ли вы, — пояснил адмирал Хейльман.

— Конечно, родная, — отвечал Ричард Уэйкфилд. — И автоматической видеокамерой геликоптера, и ручной камерой, которой вы меня наделили с утра… щелкаем без перерыва. Удивительные пауки, никогда не видел таких быстрых движений… Кстати, как там насчет следов нашего японского профессора?

— Ничего нет, — отозвался из Нью-Йорка Дэвид Браун. — В этом лабиринте быстро не найдешь. Похоже, мы ищем иголку в стоге сена.

Хейльман подтвердил прежнее задание Уэйкфилду и Тургеневой — продолжать поиски японца. Ричард сказал, что тогда придется вернуться в лагерь „Бета“ и заправиться.

— А что у вас, Дэвид? — спросил Хейльман. — Вы не хотели бы вернуться в лагерь, все-таки и этих сукиных детей на Земле следует держать в курсе дела? Пусть космонавты Сабатини и де Жарден вдвоем продолжают поиски доктора Такагиси. В случае необходимости можно прислать вам замену на геликоптере.

— Не знаю, Отто, я еще не… — Франческа щелкнула выключателем на передатчике Брауна. Он гневно глянул на нее, но тут же смягчился.

— Надо поговорить об этом, — твердо сказала она. — Передай Хейльману, что сам вызовешь его через пару минут.

Николь была ошарашена их последующим разговором. Ни Франческу Сабатини, ни доктора Брауна судьба доктора Такагиси ничуть не волновала. Франческа настаивала на своем немедленном возвращении в лагерь, чтобы иметь возможность зафиксировать все обнаруженные сюжеты. Доктора Брауна беспокоило то, что он оказался вне „основного“ поля деятельности экспедиции.

Каждый из них считал свои доводы для возвращения более вескими. Что, если им обоим оставить Нью-Йорк? Нет, тогда космонавт де Жарден останется здесь одна. А может быть, она отправится вместе с ними, и к поискам Такагиси можно будет приступить через несколько часов, когда обстановка нормализуется.

Наконец Николь взорвалась.

— Я еще никогда, никогда не видела, — кричала она, — столь эгоистичных… — она не сумела подобрать существительное. — Один из ваших коллег исчез, почти наверняка нуждается в помощи. Он, может быть, ранен или умирает, а вы тут спорите из-за вздорных претензий. Слушать тошно.

Помедлив, чтобы не задохнуться от возмущения, все еще пылая гневом, она продолжила:

— Я не собираюсь возвращаться в лагерь „Бета“ и плевать хотела на любые приказы. Я останусь здесь и закончу поиск. У меня другие ценности. Для меня жизнь человека куда важнее вашего имиджа, статуса и вашего дурацкого контракта с прессой.

Дэвид Браун дважды моргнул, словно получил пощечину. Франческа улыбнулась.

— Ну-ну, — проговорила она, — отшельница-то наша, докторша милая, знает больше, чем мы могли предположить. — Глянув на Дэвида, потом на Николь, она продолжила. — Дорогая, простите. Нам нужно обсудить кое-что наедине.

Франческа с Брауном отошли метров на двадцать к подножию высокого небоскреба и начали взволнованно перешептываться. Николь отвернулась. Она корила себя: не следовало поддаваться гневу и в особенности выдавать, что знает об их контракте со Шмидтом и Хагенестом. „Сочтут, что это Янош проговорился, — решила она. — В конце концов мы с ним дружили“.

Пока доктор Браун радировал адмиралу Хейльману, Франческа подошла к Николь.

— Дэвид вызвал геликоптер к ледомобилю. Он уверен, что сам сумеет добраться до него. Я останусь с вами, будем искать Такагиси. Во всяком случае, я хорошо сниму Нью-Йорк.

Голос Франчески не обнаруживал никаких эмоций. Николь не могла понять ее настроения.

— Вот еще что, — добавила Франческа. — Я обещала Дэвиду, что мы закончим поиски и будем готовы вернуться в лагерь не позднее чем через четыре часа.

В течение первого часа поисков женщины не разговаривали. Франческа предоставила Николь право выбирать дорогу. Каждые пятнадцать минут они останавливались и радировали в лагерь „Бета“, чтобы уточнить свое положение.

— Сейчас вы находитесь в двух километрах к югу и в четырех к востоку от ледомобиля, — сообщил им Ричард Уэйкфилд, когда они остановились перекусить. Ему доверили следить за их перемещениями. — Сейчас вы находитесь к востоку от центральной площади.

Сперва они отправились к центральной площади, поскольку Николь считала, что Такагиси мог направиться именно туда. Они обнаружили открытое округлое пространство с множеством невысоких сооружений, однако следов профессора там не оказалось. Потом Франческа и Николь посетили еще две площади, старательно прочесали вдоль две центральные дольки пирога. И ничего не нашли. Николь призналась, что не знает, как быть дальше.

— Удивительное место, — отозвалась Франческа, приступая к еде. Они сидели на квадратном металлическом ящике примерно в метр высотой. — Мои съемки едва ли могут показать эту атмосферу… покой, высоту… что-то совершенно чуждое нам.

— Без ваших снимков многое здесь даже не удастся описать словами. Эти многогранники, например. В каждом ломте найдется один, а самый крупный всегда располагается возле площади. Интересно, зачем они нужны? Почему располагаются именно там, а не в другом месте?

Эмоциональное неприятие, разделявшее обеих женщин, ничем не проявляло себя. Они немного поболтали о том, что заметили по дороге через Нью-Йорк. Особенно заинтересовала Франческу решетчатая структура, соединявшая два высоких небоскреба в центральной части города.

— Зачем только может понадобиться такая сетка? В ней же тысяч двадцать ячеек, и высотой она метров в пятьдесят.

— Смешно даже пытаться понять все это, — отмахнулась Николь и, покончив с едой, поглядела на свою спутницу. — Ну, готова?

— Не совсем, — ответила Франческа. Собрав остатки еды, она положила их в карман для мусора на летном комбинезоне. — Нам с вами нужно уладить еще одно дело.

Николь бросила на нее вопросительный взгляд.

— По-моему, можно снять маски и честно поглядеть друг другу в глаза, — с обманчивым дружелюбием проговорила Франческа. — Если ты заподозрила, что я дала Борзову какое-то средство в день его смерти, то почему бы прямо не спросить меня об этом?

Николь несколько секунд разглядывала противницу.

— Ну и как, давала? — спросила она наконец.

— Значит, ты так считаешь, — тихо ответила Франческа. — И зачем мне было это делать, как по-твоему?

— Опять — игра на другом уровне, — помедлив, проговорила Николь. — Ты не собираешься доказывать. Просто хочешь выяснить, что я знаю. Но твои признания мне не нужны. Мне помогут наука и техника. В конце концов правда обязательно выяснится.

— Сомневаюсь, — непринужденно ответила Франческа, спрыгивая с ящика. — Правда всегда избегает тех, кто ее разыскивает, — она улыбнулась. — Пойдем искать профессора.

На западной стороне центральной площади женщины обнаружили еще одно уникальное сооружение. Издали оно напоминало огромный амбар. Черный гребень крыши метров на сорок высился над землей, сооружение тянулось более чем на сотню метров. Но этот амбар имел две странные особенности. Во-первых, оба его конца были открыты. Во-вторых, хотя снаружи амбар казался темным, изнутри стены его были прозрачны. Чередуясь, Франческа и Николь проверили, не имеют ли они дело с оптическим обманом. Действительно, из амбара можно было смотреть во все стороны — только не вниз. Более того, зеркальные поверхности ближайших небоскребов были размещены так, чтобы все прилегающие улицы просматривались изнутри амбара.

— Фантастика! — воскликнула Франческа, снимая Николь, остававшуюся по другую сторону стены.

— Доктор Такагиси говорил мне, — огибая угол, произнесла Николь, — что Нью-Йорк обязательно должен иметь назначение. Не знаю, как остальные части Рамы, но столько сил и времени нельзя просто так потратить без каких-либо причин.

— В ваших словах слышится вера, — прокомментировала Франческа. Николь невозмутимо поглядела на итальянку. „Подкалывает, — сказала себе Николь. — Мои мысли ее не интересуют. Мало ли что можно думать“.

— Эй, поглядите-ка, — после короткого молчания окликнула ее Франческа. Она зашла внутрь амбара и показывала себе под ноги. Николь стала возле нее. Прямо перед Франческой в полу была прорезана узкая прямоугольная яма. Она была около пяти метров длиной, метра полтора шириной и уходила вглубь, должно быть, метров на восемь. Большая часть ее дна находилась в тени. Лишенные каких-либо углублений, ее стенки отвесно уходили вниз.

— А вот еще одна. А там другая… — Всего ям оказалось девять. Все они были одинаковы и располагались в южной половине амбара. В северной ее половине из поверхности выступало девять небольших явно осмысленно размещенных сфер. Николь поняла, что жаждет пояснений, инструкции, способной растолковать предназначение этих объектов. Она ощутила возбуждение.

Пройдя через весь амбар, они услышали слабый тревожный сигнал одного из коммуникаторов.

— Наверное, доктора Такагиси нашли, — проговорила Николь, пока они обе торопились к выходу из амбара. Как только они выступили из-под его крыши, сделавшийся громким сигнал обрушился на барабанные перепонки.

— Хорошо, хорошо, — передала Николь. — Что случилось? Мы слышим вас.

— Мы вызываем вас уже две минуты, — услышала она голос Ричарда Уэйкфилда. — Какого черта вы там запропастились? Сигнал тревоги я использовал из-за его громкости.

— Мы были внутри этого удивительного сооружения, — ответила Франческа из-за спины Николь. — Какой-то сюрреалистический мир… окна, прозрачные в одном направлении, странные отражения…

— Превосходно, — перебил ее Ричард. — Только у нас нет времени на болтовню. Вот что, дамы, отправляйтесь немедленно к ближайшему от вас участку берега Цилиндрического моря. Геликоптер подберет вас через десять минут. Мы бы залетели и прямо в Нью-Йорк, если бы там было где сесть.

— Почему? — спросила Николь. — Что за внезапная спешка?

— Вам виден Южный полюс с того места, где вы находитесь?

— Нет, вокруг чересчур много высоких зданий.

— Вокруг Малых рогов началось нечто странное. Огромные молнии бьют с одного на другой. Весьма впечатляющее зрелище. — После небольшой паузы Ричард произнес: — Немедленно покидайте Нью-Йорк.

— О'кей, — ответила Николь. — Идем.

Выключив передатчик, она обернулась к Франческе.

— А вы слышали, как прибавил громкости сигнал тревоги, когда мы вышли из амбара? — Николь помедлила несколько секунд. — Значит, материал стен и крыши этого сооружения не пропускает радиосигналы. — Лицо ее просветлело.

— Так вот что случилось с Такагиси: может быть, он в амбаре или в чем-то похожем на него.

Франческе это было не интересно.

— Ну и что? — ответила она, в последний раз снимая панораму амбара. — Теперь это неважно. Придется поторопиться, чтобы не опоздать к геликоптеру.

— А что, если он в одной из этих ям, — взволновалась Николь. — Конечно, такое могло случиться. Он пришел сюда в темноте и мог упасть… Подождите, — обратилась она к Франческе, — одну минутку.

Бросившись внутрь амбара, Николь согнулась возле одной из ям. Оперевшись о ее край ладонью, она посветила фонариком вниз. Там что-то было! Николь прождала несколько секунд, чтобы привыкли глаза. Но в этой яме оказалась куча какой-то ткани. Она быстро перешла к следующей.

— Доктор Такагиси! — выкрикнула она. — Вы здесь, Сигеру? — продолжила Николь по-японски.

— Пошли! — позвала ее Франческа от края. — Пошли, Ричард не шутил.

Тень внутри четвертой ямы не позволила Николь увидеть ее дно даже при свете фонарика. На дне явно что-то было, но что именно? Она легла на живот и чуть свесилась в яму, пытаясь убедить себя в том, что бесформенная куча под ней — не тело ее японского друга.

Свет внутри Рамы замигал. Оптический эффект внутри амбара оказался просто потрясающим. И дезориентирующим. Николь оглянулась, чтобы выяснить, что происходит, и потеряла равновесие. Ее тело поехало вниз.

— Франческа! — выкрикнула она, упираясь руками в противоположную стенку. — Франческа, помоги!

Она прождала минуту и решила, что космонавт Сабатини, должно быть, уже вышла из амбара. Руки быстро уставали — только ступни и ноги еще покоились на полу амбара. Голова оказалась у стенки — в сантиметрах восьмидесяти ниже пола. Тело уже висело в воздухе, удерживаемое от падения одними руками.

Свет вспыхивал и гас. Николь задрала голову посмотреть, не сумеет ли она рукой дотянуться до края ямы, опираясь другой. Безнадежно. Голова ее слишком свесилась вниз. Она подождала еще несколько секунд, руки уставали и отчаяние усиливалось. Наконец Николь решилась выпрямиться и одновременно ухватиться за край ямы. Она почти преуспела. Но когда тело пошло вниз, руки уже не могли остановить падение. Ноги последовали за телом, и Николь ударилась головой о стенку. Потеряв сознание, она упала на дно ямы.

36. КУРС НА СОУДАРЕНИЕ

Когда свет внутри Рамы вдруг замигал, Франческа испугалась. Она даже бросилась обратно в амбар. Тут была хоть крыша над головой. „Что случилось?“ — думала она. Отраженные зеркальными стенами, огни били в глаза, вызывали головокружение. Франческа зажмурилась.

Услыхав зов Николь, Франческа сразу бросилась на помощь, но споткнулась и упала, ударив колено. Поднявшись, Франческа увидела в торопливо мигающем свете, что Николь находится в опасном положении. Видны были только ее пятки. Замерев, Франческа помедлила. В голове неслись мысли. Она прекрасно помнила эти ямы, их глубину. „Если Николь упадет, то разобьется, — подумала Франческа, — может быть, погибнет“. Вспомнились гладкие стенки. „Оттуда не вылезти“.

Пульсирующий свет делал окружающее воистину неземным. На глазах Франчески тело Николь поднялось над ямой, руки взметнулись к ее краю. Когда следующая вспышка осветила ноги Николь, положение их изменилось, затем они быстро исчезли из виду. Крика Франческа не слышала.

Она вовремя остановила себя и чуть не поспешила к яме, чтобы посмотреть вниз. „Нет, — сказала себе Франческа, оставаясь среди невысоких сфер. — Не надо смотреть. Если случайно она сохранила сознание, то увидит меня. Тогда выбора не останется“.

Франческа успела оценить перспективы, возникающие после падения Николь. По прежним разговорам она была уверена: Николь приложит все силы, чтобы доказать, что генерал Борзов в последний день своей жизни принял вызывающий боль препарат. Николь даже была способна определить, какой именно, и, поскольку медикамент относился к числу редких, могла также проследить, как он попал к Франческе. Конечно, это мало вероятно, но все-таки возможно.

Сама-то Франческа прекрасно помнила, как два года назад по специальному разрешению в больничной аптеке в Копенгагене покупала диметилдексил среди прочих лекарств. В то время считали, что незначительные дозы этого наркотического препарата способны вызвать легкую эйфорию у пациента, находящегося под серьезным стрессом. На следующий год в какой-то шведской статье о здравоохранении она прочла, что внушительная доза диметилдексила создает острую боль, похожую на аппендицит.

И Франческа отправилась от амбара на север, ее гибкий ум анализировал все возможности. Как всегда, она взвешивала риск и выгоду. Теперь, раз уж она бросила Николь в яме, нужно было решать, сообщать ли о падении Николь вообще. Тогда ее кто-нибудь спросит: а почему ты ее бросила? Скажут: нужно было сообщить о ее падении и стоять над ямой, дожидаясь помощи.

„Я испугалась, запаниковала, когда замерцали огни. И Ричард так настаивал на том, чтобы мы скорее уходили оттуда. Я решила, что лучше сообщить обо всем в геликоптере“. Можно поверить такому? Едва ли. Но держаться правды все-таки проще. „Значит, придется слегка исказить истину“, — размышляла Франческа, минуя октаэдр возле центральной площади. Она поняла, что чересчур уклонилась к востоку, извлекла индивидуальное навигационное устройство и изменила направление. Огни Рамы продолжали мигать.

„Так что же мне остается? Уэйкфилд разговаривал с нами, когда мы были возле амбара, он знает, что мы там. Спасатели, конечно, обнаружат ее. Или же…“ — Франческа вновь подумала о том, что Николь может обвинить ее в отравлении генерала Борзова. Начнется скандал, грязное расследование, в конце концов возможно и уголовное дело с обвинительным приговором. В лучшем случае репутация Франчески будет подмочена и дальнейшая карьера окажется под вопросом. Компрометирующие факты были известны лишь ее соучастнику, доктору Дэвиду Брауну. А ему терять еще больше, чем ей.

„Итак, — думала Франческа, — остается только придумать правдоподобную историю, которая уменьшит шансы Николь на спасение и не бросит на меня тень, если француженку все же найдут. Дело нелегкое“.

Она приближалась к берегу Цилиндрического моря. Навигационное устройство свидетельствовало, что до него оставалось только шестьсот метров. Черт побери, выругалась Франческа, весьма тщательно обдумав ситуацию. „У меня просто нет безопасного варианта. Приходится выбирать: или-или. И в обоих случаях я иду на значительный риск“.

Перестав двигаться на север, Франческа расхаживала неподалеку от берега возле двух небоскребов. Почва под ее ногами вдруг дрогнула. Все вокруг ходило ходуном. Она опустилась на колени, чтобы не упасть. По радио до нее донесся еле слышный голос Яноша Табори.

— Эй, все в порядке, не пугайтесь. Похоже, гигант совершает маневр. Так вот о чем он предупреждал нас… Кстати, Николь, где вы с Франческой? Хиро и Ричард собираются подниматься на геликоптере.

— Я — рядом с берегом, — ответила Франческа, — в двух минутах ходьбы. Николь вернулась, чтобы что-то проверить.

— Принял, — отозвался Янош. — Николь, где вы? Отвечайте, космонавт де Жарден.

Приемник молчал.

— Янош, вы же помните, — вмешалась Франческа, — здесь связь местами затруднена. Николь знает, где встречать геликоптер. Не сомневаюсь, она вот-вот вернется, — журналистка помедлила. — А где остальные? Все в порядке?

— Браун и Хейльман беседуют с Землей. Руководители МКА в полной панике, они настаивают на том, чтобы мы покинули Раму еще до начала маневра.

— Мы садимся, — проговорил Ричард Уэйкфилд. — Геликоптер будет у вас через несколько минут.

„Все. Выбор сделан“, — сказала себе Франческа, прежде чем Ричард успел договорить. Она чувствовала странную легкость и начала повторять свой рассказ: „Мы были возле большого октаэдра на центральной площади, когда Николь заметила справа пропущенную нами улочку. До нее нужно было добираться каким-то узким проулком. Она предупредила, что связь на неопределенное время исчезнет. Я к тому времени устала — мы с ней шли очень быстро. И она сказала, чтобы я отправилась к геликоптеру…“

— И с тех пор вы ее не видели? — перебил ее Ричард Уэйкфилд. Франческа покачала головой. Ричард стоял на льду, неподалеку от нее. Лед под ногами содрогался — долгий маневр еще не закончился. Свет перестал мерцать, как только заработали двигатели Рамы.

Пилот Яманака сидел в открытой кабине геликоптера. Ричард проверил часы.

— Мы уже пять минут как приземлились. С ней, наверное, что-то случилось. — Он огляделся. — Может быть, она вышла в другое место.

Ричард и Франческа взобрались в геликоптер и Яманака поднял машину в воздух. Они дважды пролетели вдоль берега, сделали несколько кругов над неподвижным ледомобилем.

— Давай в Нью-Йорк, — скомандовал Уэйкфилд. — Может быть, сумеем заметить ее.

Сверху улицы не были видны. Геликоптеру приходилось держаться над самыми высокими небоскребами. Тени на узких улочках то и дело обманывали глаза. Один раз Ричарду померещилось на улицах что-то движущееся — оказалось, это оптический обман.

— Николь, Николь, где вы? Черт возьми, куда вы подевались?

— Уэйкфилд, — раздался в кабине звонкий голос Дэвида Брауна. — Я жду вас троих немедленно в лагере „Бета“. Необходимо посовещаться. — Услышав его, Ричард удивился. После того как они улетели из лагеря, связь поддерживал Янош.

— Зачем такая спешка, босс? — ответил Уэйкфилд. — Мы еще не подобрали Николь де Жарден. Она может в любую минуту выйти из Нью-Йорка.

— Все подробности вы узнаете здесь. Нам предстоит сложное решение. Не сомневаюсь, что де Жарден вызовет нас по радио, когда окажется на берегу.

Чтобы пересечь замерзшее море, им понадобилось немного времени. Яманака приземлил геликоптер возле лагеря „Бета“, и все три космонавта спустились на трясущийся грунт. Остальные четверо членов экипажа уже ожидали их.

— Невероятно долгий маневр, — Ричард с улыбкой приблизился к окружающим. — Будем надеяться, рамане знают, что делают.

— Возможно, — угрюмо отозвался доктор Браун, — по крайней мере Земля так считает. — Он внимательно поглядел на часы. В соответствии с мнением службы слежения мы можем ожидать, что этот маневр продлится еще примерно девятнадцать минут с точностью до нескольких секунд.

— Как они сумели узнать? — поинтересовался Уэйкфилд. — Или, пока мы здесь возились, рамане сели на Землю и предъявили маршрутный лист?

Никто не рассмеялся.

— Если корабль будет выдерживать эту ориентацию и ускорение, — ответил Янош с необычной для него серьезностью, — через десять минут он ляжет на курс соударения.

— Соударения с чем? — спросила Франческа.

Быстро пересчитав в уме, Ричард Уэйкфилд сообразил.

— С Землей? — высказал он догадку. Янош кивнул.

— Боже! — воскликнула Франческа.

— Именно Боже, — отозвался Дэвид Браун. — Теперь этот корабль представляет угрозу для безопасности Земли. В настоящий момент идет заседание исполнительного комитета СОП, на котором будут взвешены все обстоятельства. Нам в самых крепких выражениях велели покинуть Раму сразу же после завершения маневра. Мы должны взять с собой лишь личные вещи и пойманного биота. Мы должны…

— А как насчет Такагиси? И де Жарден? — спросил Уэйкфилд.

— Им мы оставляем ледомобиль — там, где он сейчас находится, и вездеход в лагере „Бета“. Ими нетрудно воспользоваться. Будем поддерживать радиосвязь с внутренней частью Рамы из „Ньютона“, — доктор Браун поглядел прямо на Ричарда. — Если Рама действительно лег на курс соударения с Землей, наши с вами жизни более не имеют значения. Вот-вот изменится весь ход истории.

— Но что, если ошиблась служба слежения? И направление движения Рамы лишь временно совпало с опасной траекторией? Возможно…

— Едва ли. Помните серию коротких маневров, приведшую к смерти Борзова? Они изменили орбиту Рамы таким образом, чтобы он легко мог перейти на траекторию соударения, предприняв длительную коррекцию именно сейчас. На Земле это выяснили тридцать шесть часов назад. И утром до рассвета радировали О'Тулу, чтобы мы были готовы. Я не хотел вас тревожить, пока вы искали Такагиси.

— Теперь понятно, почему они так настаивают, чтобы мы выметались отсюда, — заметил Янош.

— Только отчасти, — продолжал доктор Браун. — На Земле к Раме и раманам теперь относятся совершенно иначе. Руководство МКА и лидеры исполнительного комитета СОП убеждены в их враждебности к людям. — Он помедлил несколько секунд, словно бы проверяя себя. — Сам я считаю, что они поддались эмоциям, но у меня нет никаких фактов, позволяющих переубедить их. Лично я никакой враждебности не усматриваю, разве что отсутствие интереса и пренебрежение к невероятно отсталому виду. Но телепередача о гибели Уилсона многому навредила. Ведь земляне не могут оказаться с нами, не могут оценить величие этого места. Они только нутром реагируют на жуткое…

— Если вы считаете, что у раман нет враждебных намерений, — вмешалась Франческа, — то чем объяснить этот маневр? Случайным такое совпадение быть не может. Оно или они решили направить свой корабль к Земле. Неудивительно, что человечество взволновалось. Помните, первый Рама не обнаружил никакой реакции на гостей. А тут столь драматическое решение. Рамане „говорят“, что знают…

— Тише-тише, — заметил Ричард. — Не следует слишком поспешно переходить к выводам. У нас есть еще двенадцать минут, можно подумать, прежде чем нажать на сигнал тревоги.

— Хорошо, космонавт Уэйкфилд, — проговорила Франческа и, вспомнив, что является репортером, включила видеокамеру. — Кстати, — для записи — как вы полагаете, что означает этот маневр, если в конечном счете корабль ляжет на курс соударения с Землей?

Заговорил Ричард очень серьезным тоном:

— Земляне! — с драматическими нотками произнес он. — Если Рама и в самом деле изменил свой курс, чтобы посетить нашу планету, не следует видеть в этом непременно враждебный поступок. Пока ничто, я повторяю, ничто здесь — все космонавты „Ньютона“ согласятся со мной — не дает оснований предполагать, что существа, создавшие этот корабль, желают зла человечеству. Конечно, всех нас смутила гибель космонавта Уилсона, однако в его смерти повинны несколько роботов, и не следует рассматривать ее как часть зловещего плана. Этот великолепный космический корабль представляется мне единой машиной, столь же сложной, как и живое существо. Он обладает чрезвычайно тонким интеллектом и запрограммирован на долгий срок существования. Он не выказывает ни вражды, ни дружбы. Возможно, он способен обнаруживать планеты, прослеживать, откуда прибывают на него космические визитеры. И изменение орбиты Рамы в направлении Земли может быть не чем иным, как стандартной реакцией на действие существ, способных перемещаться в космосе. Они приближаются к Земле, чтобы побольше узнать о нас.

— Отличная философия, — криво усмехнулся Янош, — но шаткая.

Уэйкфилд нервно рассмеялся.

— Космонавт Тургенева, — сказала Франческа, переводя камеру на женщину-пилота. — А вы согласны с коллегой? После гибели генерала Борзова вы открыто утверждали, имея в виду раман, что нам, возможно, грозят смертью некие „внешние силы“. Что вы думаете об этом теперь?

Обычно неразговорчивая Тургенева глядела в камеру грустными выпуклыми глазами.

— Да, я согласна с ним. Считаю, что космонавт Уэйкфилд блестящий инженер. Но он не ответил на несколько трудных вопросов. Почему Рама предпринял маневры именно во время операции Борзова? Почему биоты искрошили Уилсона? Куда исчез профессор Такагиси? — Ирина Тургенева помедлила, чтобы справиться с чувствами. — Мы не найдем Николь де Жарден. Возможно, Рама действительно всего лишь машина, но мы, космонавты, уже видели, какой опасной она может оказаться. И если эта машина направляется к Земле, участь моей семьи, друзей, человечества пугает меня. Мы не знаем, на что она способна. И у нас не хватит сил остановить ее.

Через несколько минут Франческа Сабатини опустила свою автоматическую камеру на грунт, повернув ее в сторону застывшего моря. Она включила камеру точно за пятнадцать секунд до времени предполагаемого завершения маневра.

— На ваших экранах изображение дергается, — произнесла она профессиональным тоном, — грунт Рамы трясется под нами уже сорок семь минут с самого начала маневра. В соответствии с предсказаниями службы слежения коррекция вот-вот прекратится, если Рама действительно направляется по чреватой столкновением траектории к Земле. Конечно, их расчеты основываются на известных предположениях о намерениях Рамы…

Сбившись, Франческа невольно вздохнула.

— Почва больше не трясется. Маневр закончен. Итак, Рама летит к Земле, грозя соударением.

37. ПОКИНУТАЯ

Очнувшись в первый раз, Николь ощутила головокружение, мысли бессвязно путались, голова болела, спина и ноги тоже. Что с ней произошло? Николь едва сумела нащупать фляжку с водой и попить. „Наверное, сотрясение мозга“, — подумала Николь, засыпая.

Когда она снова проснулась, уже стемнело. Но заволакивающий ум туман рассеялся. Она знала теперь, где находится. Николь вспомнила, как искала Такагиси и угодила в яму, вспомнила, как кричала, звала Франческу… и долгое жуткое падение. Она немедленно сняла с пояса коммуникатор.

— Эй там, на „Ньютоне“, — проговорила она, медленно поднимаясь. — Это космонавт де Жарден. Я упала в яму и ударилась головой, так сказать, временно потеряла трудоспособность. Сабатини знает, где меня искать…

Умолкнув, Николь принялась ждать. Ответа не было. Она повернула ручку громкости, но расслышала лишь странные помехи. „Уже темно, — подумала она, — а тогда прошло только два часа после рассвета… не более“. Николь знала, что светлые периоды внутри Рамы длились около тридцати часов. Неужели она так долго пробыла без сознания? Или же Рама вновь выкинул какую-нибудь неожиданную штуку? Она поглядела на наручные часы, показывавшие время с начала второй вылазки, и быстро провела вычисления. „Я пробыла здесь тридцать два часа. Почему же никто не пришел?“

Мысли Николь вернулись к последней минуте перед падением. Они переговорили с Уэйкфилдом, она бросилась проверять ямы. Ричард обычно контролировал положение при двухсторонней радиосвязи, Франческа же знала точно…

Может быть, что-то случилось со всем экипажем? Если нет, почему она еще здесь? С улыбкой Николь попыталась прогнать страх. „Конечно, — рассудила она, — меня обнаружили, но я была без сознания, и поэтому…“ Другой голос в голове произнес, что подобная мысль беспочвенна. Если бы ее нашли, то извлекли бы из ямы в любом случае.

Она невольно поежилась от страха… что, если ее никогда не найдут. Николь заставила себя переключиться на другие темы и принялась изучать физические повреждения, полученные при падении. Осторожно ощупала череп. На нем оказалось несколько шишек: самая большая на затылке. „Наверное, именно тут я и заработала сотрясение“. Но трещин не было, а легкие ссадины перестали кровоточить несколько часов назад.

Она проверила руки, ноги, спину. Синяков не перечесть, однако, на диво, все кости были целы. Острые боли в верхней части спины свидетельствовали, что она либо ушибла позвоночник, либо защемила какие-то нервы. Прочее вылечить будет легко. Когда обнаружилось, что тело ее более или менее уцелело, дух сразу взыграл. Николь принялась обследовать свои владения. Она упала внутрь глубокой и узкой прямоугольной ямы. Шесть шагов вдоль, полтора — поперек. Фонариком и рукой она определила глубину ямы: метров восемь с половиной.

В пустой яме лишь в одном углу были свалены горкой куски металла от пяти до пятнадцати сантиметров длиной. Николь внимательно разглядела их, посвечивая фонариком, — около сотни кусков разного вида: прямые и длинные, кривые, сочлененные. Они напомнили Николь железный лом с металлообрабатывающего завода.

Стенки ямы оказались отвесными. На ощупь Николь решила, что материал их представляет нечто среднее между металлом и камнем. Они были холодными… очень холодными. Никаких трещин, складок, за которые можно было бы уцепиться, поставить ногу, ничто не позволяло надеяться, что отсюда можно вылезти. Она попыталась порезать поверхность своими медицинскими инструментами и не смогла оставить даже царапины.

Разочарованная Николь отправилась к куче. Надо было посмотреть, нельзя ли приспособить куски металла в качестве какой-нибудь опоры, чтобы подняться до места, откуда уже можно вылезти наверх самостоятельно. Ничего вдохновляющего. Металлические куски оказались короткими и тонкими. Объем кучи свидетельствовал, что опереться на нее никак не удастся.

Слегка перекусив, Николь еще более приуныла. Она вспомнила, что, прихватив с собой лишнее медицинское оборудование для Такагиси, мало взяла пищи и воды. Даже если экономить, воды хватит на день, а пищи — не более чем на тридцать шесть часов.

Она посветила фонариком в крышу амбара. Луч отразился от крыши. Этот вид напомнил ей о событиях, предшествовавших падению. Николь вспомнила, насколько громче сделался сигнал тревоги, едва они вышли из амбара. „Отлично, — подумала она в отчаянии, — сюда радиоволны пройти не могут. Неудивительно, что меня не слышат“.

Николь заснула — ничего другого не оставалось. Восемь часов спустя ее пробудил кошмар. С отцом и дочерью она сидела в очаровательном провинциальном ресторанчике где-то во Франции. Был великолепный весенний день. Николь разглядывала цветы в садике возле ресторана. Пришел официант, поставил перед Женевьевой тарелку тушеных в масле и травах улиток, подал Пьеру целую горку цыплятины с грибами и винным соусом. Потом улыбнулся и ушел. До Николь вдруг дошло, что для нее ничего не осталось…

Ей не приходилось еще по-настоящему голодать. Даже во время поро, когда львята утащили ее еду, Николь не пришлось ощутить голода во всей его тяжести. Перед тем как заснуть, она сказала себе, что будет экономить еду, но тогда голод еще не мучил ее. Теперь же дрожащими руками она полезла в пакет с едой и едва не съела все сразу. Завернула скудные остатки, сунула в какой-то карман и спрятала лицо в ладонях. Потом разрешила себе поплакать — впервые после падения, подумать, что смерть от голода — злая смерть. Попыталась представить, как будет терять силы и наконец умрет. Постепенно ли будет слабеть она, ощущая ужас неотвратимости? „Пусть же смерть придет сразу“, — проговорила Николь, оставив всякую надежду. Во тьме светились только цифры на ее часах, отсчитывавших последние, самые драгоценные минуты ее жизни.

Прошло несколько часов. Николь слабела и приходила во все большее отчаяние. Она сидела в углу ямы, склонив голову. И когда была уже готова полностью сдаться и смириться с неизбежностью смерти, внутри нее ожил иной голос — уверенный, оптимистичный, — отказавший ей в праве на поражение. Он говорил: каждая минута жизни бесценна, бесценна и изумительна… Нет чуда во всем мироздании превыше, чем просто осознавать себя. Николь вздохнула, медленно и глубоко, открыла глаза. „Если я умру здесь, сказала она себе, так по крайней мере с elan“ [46]. Она решила, что в оставшееся время постарается припомнить все значительные события своей тридцатишестилетней жизни.

Надежда на то, что ее спасут, еще не оставила Николь. Но она была практичной женщиной, и логика подсказывала, что жизни ей отведено скорее всего не более нескольких часов. Неторопливо блуждая в глубинах памяти, Николь поплакала, не сдерживая себя, проливая прежние слезы счастья, сладкие и жгучие, отдавая себе отчет в том, что в последний раз, быть может, погружается в воспоминания.

Она наугад блуждала в них — заново переживала, не обобщала, не взвешивала, не сопоставляла. Просто переживала в том порядке, в каком приходили к ней события, преобразуя их и обогащая нынешним опытом.

Особое место в памяти занимала мать. Та умерла, когда Николь было только десять, и теперь вспоминалась королевой или богиней. Анави Тиассо действительно была по-королевски прекрасна — угольно-черная африканка с немыслимой статью. Воспоминания о ней были озарены мягким, ласковым светом. Она вспомнила, как в гостиной их дома в Шилли-Мазарин мать жестом подзывала ее к себе на колени. Вечером перед сном Анави всегда читала дочери какую-нибудь книгу, чаще всего это были сказки о принцах, замках, прекрасных и счастливых людях, преодолевающих любые преграды. Сочный и мягкий голос матери… Потом она пела Николь колыбельную и веки ее тяжелели и тяжелели.

Воскресные дни в ее детстве всегда были особенными. Весной они отправлялись в парк и играли на просторных травянистых лужайках. Мать учила Николь бегать. Кроха никогда не видела, чтобы кто-нибудь бежал по этим лугам с той же грацией, что и ее мать, бывшая в молодости спринтером международного класса.

Конечно, во всех подробностях помнила Николь и совместную поездку в Республику Берег Слоновой Кости — на поро. Тогда в Нидугу перед церемонией мать просиживала рядом с ней Долгие ночи. Долгие тревожные ночи, пока девочка боролась со страхами. И каждый день, спокойно и терпеливо, отвечала на все вопросы дочери и старательно напоминала, что много-много девочек без особых трудностей прошли этот обряд.

Самые нежные воспоминания об этом путешествии оживили в памяти гостиничную комнату в Абиджане в ночь перед их отлетом в Париж. О поро они с матерью переговорили только потом, часов через тридцать после того, как Николь вместе с другими девочками прошла весь обряд. Анави еще даже не похвалила ее. Правда, Омэ и деревенские старейшины намекнули Николь, что в ней есть нечто исключительное, однако для всякой семилетней девочки похвала матери куда важнее. И перед обедом Николь набралась храбрости.

— Я все сделала правильно, мама, — робко спросила малышка, — ну там, на поро?

Анави залилась слезами.

— Правильно! Правильно! — и, обняв длинными гибкими руками дочку, подняла ее над полом. — Родная ты моя, — сказала мать, высоко подняв девочку над головой, — я едва не лопаюсь от гордости. — Николь упала ей на грудь, и они обнимались, смеялись и плакали… целых пятнадцать минут.

Николь распростерлась на спине на дне ямы, вызванные воспоминаниями слезы стекали из уголков глаз прямо в уши. Целый час она думала о дочери, начиная от самых родов переживала все основные события жизни Женевьевы. Вспоминала их совместную поездку в Америку на каникулы три года назад… Женевьеве тогда еще не было одиннадцати. Как близки они были друг другу, особенно в тот день, когда сходили по Южно-Кайбабской тропе в Большой Каньон. Николь с Женевьевой останавливались возле каждого придорожного знака, изучая следы, оставленные двумя миллиардами лет на поверхности Земли. Перекусили, разглядывая с вершины иссохшее плато Тонто. В ту ночь мать и дочь постелили себе рядышком возле могучей реки Колорадо. Говорили, делились мечтами и всю ночь держались за руки.

„Я бы не поехала тогда, если бы не ты, — перешла Николь к мыслям об отце. — Только ты понимал, как мне это нужно“. Отец Николь, Пьер де Жарден, был ее другом, наперсником, наставником… и самой надежной опорой. Он был рядом с момента рождения и в любой важный момент ее жизни. Именно о нем она тосковала, лежа в яме внутри инопланетного корабля. С ним и только с ним хотела она говорить… последний раз в жизни.

Воспоминания об отце не сохранили каких-нибудь особенно ярких событий, хотя в мыслях Николь Пьер де Жарден присутствовал в каждом событии ее жизни. Не все они были счастливыми. Она забыть не могла, как вместе с ним молча давилась слезами в саванне невдалеке от Нидугу, пока догорал погребальный костер Анави. Николь помнила его руки на своих плечах, когда она безутешно рыдала, в пятнадцать лет проиграв в национальном конкурсе на роль Жанны д'Арк.

Так и жили они парой в Бовуа, поселившись там через год после смерти матери, до того как Николь окончила третий курс Турского университета. Это была идиллия. Прикатив на велосипеде из школы, Николь бродила по окружавшим их виллу лесам. Тем временем Пьер писал в кабинете свои романы. Вечерами Маргарита звонила в колокольчик, приглашая их к обеду, прежде чем отправиться на своем велосипеде в Люин — к мужу и детям.

Летом Николь с отцом путешествовали по Европе, посещали средневековые города и замки — места действия его исторических романов. Об Алиеноре Аквитанской и ее муже Генрихе Плантагенете Николь знала больше, чем о любом из действующих политических деятелей Франции и Западной Европы. Когда в 2181 году Пьер завоевал премию имени Мэри Рено за исторический роман, он взял ее в Париж на церемонию вручения награды. В сшитой на нее портным белой юбке и подобранной с помощью отца блузке, она сидела в первом ряду и слушала, как оратор расписывал аудитории достоинства ее отца.

Николь до сих пор еще помнила отрывки из благодарственной речи отца. Закончил он так: „Меня часто спрашивают, обладаю ли я какой-то особенной мудростью, которой хотел бы поделиться с последующими поколениями. — Тут он посмотрел прямо на нее. — И своей бесценной дочери Николь, и всем молодым людям мира я могу сказать лишь одну простую вещь. В своей жизни я нашел только две ценности: знания и любовь. Ничто, кроме них, — ни слава, ни власть, ни достижения — сами по себе не имеют столь непреходящего значения. Но, когда жизнь кончается, тот, кто знал, тот, кто любил, может сказать — я был счастлив“.

„И я была счастлива, — говорила себе Николь, и слезы струились по лицу.

— Ты дал мне счастье. И ни разу не подвел меня. Даже в самый трудный момент“. Тут память Николь, как и следовало ожидать, обратилась к лету 2184 года, когда ее жизнь так понеслась вперед, что она едва успевала за нею. За какие-то шесть недель Николь завоевала золотую олимпийскую медаль, завершила недолгий, но бурный роман с принцем Уэльским и вернулась во Францию, чтобы сообщить отцу о своей беременности.

Основные события тех дней Николь помнила так, словно они случились только вчера. Никогда в жизни она не ощущала такого счастья и ликования, как в тот момент, когда стояла на верхней ступени пьедестала почета в Лос-Анджелесе с золотой медалью на груди. Сотня тысяч людей восторженно ликовала. Это был ее день. С неделю мировая пресса носилась с ней. Она появлялась на первых страницах газет, о ней упоминали в каждом важном спортивном обзоре.

А по окончании последнего интервью в телестудии возле олимпийского стадиона ей представился молодой англичанин. Он назвался Дарреном Хиггинсом и вручил ей конверт, в котором оказалось приглашение отобедать не с кем иным, как с принцем Уэльским, человеком, которому предстояло стать Генрихом XI, королем Великобритании.

„Это было чудо, — вспоминала Николь тот обед, забыв на время о своем отчаянном положении. — Генри был просто очаровательным. И два дня прошли, как сказка“. Но проснувшись через тридцать девять часов в спальне принца в Уэствуде, она обнаружила, что сказка окончилась. Ее принц, еще вчера внимательный и пылкий, хмурился и явно сердился. И пока неопытная Николь тщетно пыталась понять, что же случилось, до нее постепенно дошло, что полету фантазии настал конец. „Знаменитость дня, — вспоминала она, — я нужна была ему лишь ради легкой победы. Но постоянных отношений не заслуживала“.

Последних слов принца, сказанных ей в Лос-Анджелесе, Николь не могла забыть. Она поспешно собиралась, а он кружил возле нее, не понимая причин расстройства. Она не отвечала на его вопросы и уклонялась от объятий. „А чего ты хотела? — наконец спросил он с явным недоумением. — Николь, нужно трезво смотреть на вещи. Должна же ты понимать, что британский народ никогда не примет темнокожую королеву“.

Николь сбежала, прежде чем Генри увидел ее слезы. „Так вот, дорогая моя Женевьева, — сказала себе Николь на дне ямы, — из Лос-Анджелеса я уехала с двумя новыми сокровищами — золотой олимпийской медалью и еще не родившейся девочкой“. Ее мысли быстро пробежали последующие недели, тревогу, тоску… наконец она набралась храбрости переговорить с отцом.

— Я… я не знаю, что теперь делать, — говорила она, смущаясь в то сентябрьское утро в гостиной их виллы. — Я знаю, что ужасно разочаровала тебя — и сама разочаровалась в себе, — но хочу спросить, можно мне пока остаться здесь и попытаться…

— Конечно, Николь, — отвечал отец. Он молча плакал, слезы на его лице Николь видела впервые после смерти матери. — Мы все сделаем так, как надо, — проговорил он, прижимая ее к себе.

„Мне так повезло, — вспоминала Николь. — Он все понимал. И не подвел меня. И ничего не спрашивал, когда я объяснила ему, что отцом ребенка является Генри и что я не хочу, чтобы об этом кто-нибудь знал, в том числе сам ребенок и Генри. Он пообещал мне хранить тайну и сохранил“.

Внезапно вспыхнул свет, и Николь поднялась, чтобы заново обозреть свою тюрьму. Только середина ямы была освещена целиком. Оба края терялись в тени. Невзирая на ее положение, она ощущала неожиданную легкость и бодрость.

Николь поглядела на крышу амбара — в неописуемые небеса Рамы. Она уже подумывала об этом и, повинуясь внезапному импульсу, опустилась на колени посреди своей ямы, чтобы помолиться впервые за двадцать лет. „Боже, я знаю, что опоздала, но спасибо Тебе за мать, за отца и за дочь. Спасибо за все чудеса этой жизни. — Николь поглядела на потолок, она улыбалась, глаза ее блестели. — А теперь прошу Тебя, помоги мне“.

38. ГОСТИ

Крошечный робот выехал на свет и обнажил меч.

Английская армия пришла под Гарфлер.

Что ж, снова кинемся, друзья, в пролом,

Иль трупами своих всю брешь завалим!

В дни мира украшают человека

Смирение и тихий скромный нрав.

Когда ж нагрянет ураган войны,

Должны вы подражать повадке тигра…[47]

Так уговаривал своих солдат Генрих V, новый король Англии. Николь улыбалась, слушая. Почти целый час Уэйкфилдов принц Хэл повествовал о юношеских беспутствах, о битвах против Хотспера и прочих мятежников, о своем восшествии на английский престол. Николь лишь однажды — годы назад — читала трилогию о Генрихе IV, Генрихе V и Генрихе VI, однако этот исторический период знала хорошо в связи со своим вечным интересом к Жанне д'Арк.

— Шекспир сделал из тебя совершенно другого человека, — проговорила она, чтобы нажать стерженьком в прорезь „Выкл“. — Ты, конечно, был воин, с этим никто не спорит, но и хладнокровный, и бессердечный завоеватель. Нормандия истекала кровью под твоим игом. Ты едва не погубил Францию.

Николь нервно рассмеялась. „Готова, — подумала она, — разговариваю с бесчувственным керамическим принцем-роботом ростом в двадцать сантиметров“. Она вспомнила то безнадежное состояние, в котором пребывала час назад, пытаясь придумать способ спасения. Время уходило безвозвратно — ощущение это усилилось после предпоследнего глотка воды. „Ладно, — решила она, вновь поворачиваясь к принцу Хэлу. — Уж лучше слушать его, чем жалеть себя“.

— Ну что вы еще умеете, мой маленький принц? — спросила Николь. — Что будет, если я вставлю эту булавку в прорезь „Р“.

Робот ожил, сделал несколько шагов и приблизился к ее левой ноге. После долгого молчания он заговорил, но не актерским голосом, как во время предыдущих сценок, а с британскими интонациями Ричарда Уэйкфилда.

— „Р“ — значит разговор, мой друг, и мой репертуар весьма обширен. Однако я буду молчать, пока ты не заговоришь.

Николь рассмеялась.

— Отлично, принц Хэл, — сказала она, подумав, — расскажите о Жанне д'Арк.

Помедлив, робот нахмурился.

— Это была колдунья, моя милая леди, за это ее и сожгли в Руане через десять лет после моей смерти. В годы моего правления был покорен весь север Франции. А ведьма-француженка, объявившая себя Божьей посланницей…

Николь вздрогнула и отвлеклась — над ними пронеслась тень. Над крышей амбара, кажется, что-то промелькнуло. Сердце ее забилось.

— Здесь. Я здесь! — изо всех сил закричала она; под ногами принц Хэл бубнил о том, как печально сказался успех Жанны д'Арк на судьбе его завоеваний во Франции. — Истинно по-английски, — проговорила Николь, вновь вставляя стерженек в прорезь.

И вдруг густая тень закрыла всю яму. Николь поглядела наверх и сердце ее ушло в пятки. Прямо над ямой било крыльями огромное птицеподобное существо. Николь отшатнулась и непроизвольно вскрикнула. Опустив шею в яму, существо разразилось последовательностью звуков — хриплых, но слегка музыкальных. Николь застыла без движения. Существо снова повторило почти те же звуки, потом попыталось — безуспешно, поскольку мешали крылья, — проникнуть в глубь узкой ямы.

Оцепенение от ужаса уступило место обычному страху, и Николь разглядывала огромное летающее создание. Его лицо, на котором два голубых глаза были окружены бурыми кругами, скорее напомнило ей птеродактиля, которого Николь видела в Национальном музее естествознания в Париже. Длинный клюв загибался книзу. Во рту не было зубов, а две лапы — по обоим бокам тела — были снабжены пятью острыми когтями.

Николь подумала, что масса подобного создания должна достигать сотни килограммов. Все его тело, за исключением физиономии и клюва, когтей и кончиков крыльев, было покрыто плотным черным пушком, скорее напоминавшим вельвет. Когда птицеподобное существо сообразило, что не может проникнуть внутрь, оно издало два отрывистых звука, взмыло вверх и исчезло. Николь не шевельнулась и через минуту после его исчезновения. А потом села и попыталась собраться с мыслями. Выделившийся при испуге адреналин все еще курсировал в теле. Она попыталась рационально обдумать увиденное. Сперва решила, что это просто биот — подвижное создание, подобное тем, которые уже случалось обнаруживать на Раме. „А если это биот, то весьма совершенный“. Она представила себе другие виденные ею биоты: крабов из Южной полусферы, разнообразные создания, запечатленные первой экспедицией на Раму. И не могла убедить себя в том, что видела биота — что-то было в глазах птицы.

Вдалеке захлопали крылья, и тело Николь напряглось. Она забилась в темный угол — свет опять перекрыло огромное тело. Нет, их теперь оказалось двое, второе существо было значительно больше. Зависнув над ямой, новая птица опустила внутрь голову и уставилась на Николь голубыми глазами. Существо испустило звук — более громкий и не такой музыкальный — и, скосив голову, поглядело на своего компаньона. Пока они, треща, переговаривались, Николь успела заметить, что тело второго ее гостя покрыто чем-то вроде линолеума, но во всем прочем, за исключением размера, он был в точности подобен первому. Наконец новая птица спустилась пониже, и, что-то бормоча, обе они уселись на краю ямы. Потом минуту-другую разглядывали Николь и после коротких переговоров исчезли.

Перенесенный страх сказался на Николь: она ощутила крайнее утомление. И буквально через несколько минут после отбытия летающего гостя свернулась в уголке ямы и крепко заснула. Проспала она несколько часов. Ее разбудил громкий треск, прогремевший в амбаре ружейным выстрелом. Она мгновенно проснулась, но неожиданный звук не повторился. Тело напомнило ей о голоде и жажде. Николь извлекла остатки еды. „Может быть, разделить эти крохи надвое? — подумала она. — Или же съесть все сразу и будь что будет?“

Глубоко вздохнув, Николь решила доесть и допить все остатки. Она понадеялась, что тогда сумеет на время забыть о еде. Николь ошиблась. Когда она вытягивала из фляжки последние капли воды, в памяти назойливо возникал графин с родниковой водой, которую в Бовуа всегда держали на столе.

Когда Николь доела, вдали что-то громко хрустнуло. Она прислушалась, но вновь наступило молчание. Ее ум одолевали мысли о спасении, она разрабатывала всевозможные проекты, в которых не последнее место отводилось птицам. Она ругала себя за то, что не посмела заговорить с ними. Николь усмехнулась. „Конечно, они могут съесть меня. Но кто сказал, что лучше умереть с голоду, чем быть съеденным?“

Николь была уверена, что крылатые существа вернутся. Быть может, ее уверенность объяснялась безнадежностью ситуации, но тем не менее она начала строить планы: что следует ей предпринять, если они вернутся? Она представила себе, как поздоровается, потом протянет пустую ладонь и войдет в центр ямы, прямо под машущее крыльями существо. Потом жестами попытается объяснить свое положение: сперва будет показывать то на себя, то на яму, чтобы они поняли, что она не может выбраться, и махать рукой в знак того, что ей нужна помощь.

Дважды прозвучавший треск возвратил Николь к реальности. После короткой паузы треск послышался вновь. Поискав в разделе „Среда“ введенного в компьютер „Атласа Рамы“, она удовлетворенно усмехнулась, укоряя себя за то, что сразу не догадалась. Трещал ломающийся лед — Цилиндрическое море уже подтаяло с дна. Рама еще находился внутри орбиты Венеры, хотя последний маневр, о чем Николь не знала, направил его от Солнца, но тепла звезды уже хватило, чтобы растопить воду.

„Атлас“ предупреждал о свирепых бурях, ураганах, порождаемых температурным перепадом во время плавления моря. Николь подошла к центру ямы.

— Эй вы, птицы, или кто угодно, — закричала она, — летите сюда, достаньте меня отсюда, пока еще есть возможность спастись.

Но птицы не возвращались, и десять часов без сна она провела в углу. Тем временем треск снаружи усиливался и, достигнув максимума, начал слабеть. А потом задул ветер. Легкий бриз превратился в бурю к тому моменту, когда утих треск льда. Николь совсем упала духом. И когда засыпала, напомнила себе, что бодрствовать ей осталось еще один-два раза.

Над Нью-Йорком свирепствовал ураган, ветер мел по городу. Николь безжизненно скрючилась в углу. Наверху выл ветер. Она вспомнила, как пережидала буран в хижине, катаясь на лыжах в Колорадо. Попыталась представить себе, как это приятно кататься на лыжах, но более не могла. Голод и утомление ослабили и ее воображение. Николь сидела неподвижно, в пустой голове лишь изредка появлялась мысль — каково-то будет умирать.

Она не помнила, как заснула, но и как проснулась тоже. Снова стемнело. Она обессилела. Разум говорил, что в яму что-то упало. Из своего угла Николь перебралась к наваленной куче металла. Включать фонарик не стала. И вдруг наткнулась на что-то ногой, вздрогнула и принялась ощупывать предмет руками. Он оказался большим — крупнее баскетбольного мяча. Овальный предмет был гладок на ощупь.

Николь оживилась, нащупала в комбинезоне фонарик и посветила. Белый предмет был похож на яйцо. Она стала его исследовать, надавила, поверхность подалась под рукой. „Можно ли съесть?“ — спросил разум, голод прогнал все мысли о возможных неприятных последствиях.

Николь извлекла нож, принялась резать. Лихорадочно отхватила ломоть, засунула в рот. Безвкусный. Она выплюнула его и разрыдалась. Гневно ткнула непонятный предмет, он откатился в сторону. Ей послышался какой-то звук. Николь потянулась и вновь толкнула его. „Ага, = сказала она себе. — Действительно, плеск“.

Резать ножом корку было очень трудно. Через несколько минут Николь извлекла свое медицинское оборудование и приступила к предмету с энергоскальпелем. Оболочка шара — чем бы он ни являлся — состояла из трех отдельных и различимых слоев. Внешний слой был прочнее покрышки футбольного мяча, его трудно было прорезать. Второй представлял собой мягкую влажную небесно-голубую субстанцию, на взгляд схожую с мякотью дыни. Внутри, в сердцевине, оказалось несколько кварт зеленоватой жидкости. Дрожа от нетерпения, Николь запустила руку в разрез и зачерпнула жидкость. Она отдавала каким-то лекарством, но освежала. Николь сделала два лихорадочных глотка, и только тут напомнили о себе годы ее медицинских занятий.

Преодолевая желание пить, Николь опустила в жидкость зонд масс-спектрометра, чтобы определить ее состав. Она так торопилась, что неправильно проанализировала первый образец, и все пришлось повторить. Когда результаты анализа проступили на крошечном переносном модульном мониторе, годном для всех приборов, Николь зарыдала от счастья. В жидкости не было ядов. Напротив, она содержала белки и минеральные вещества в комбинациях, полезных для ее тела.

— Здорово, здорово! — выкрикнула Николь. Она вскочила и едва не потеряла сознание. Затем уже осторожно опустилась на колени и принялась утолять голод. Пила жидкость, ела влажную мякоть, пока не насытилась. А потом уснула.

Пробудившись, Николь первым делом заинтересовалась свойствами этой „манно-дыни“. Она любила поесть и знала об этом — когда-то давно. Сейчас ее заботило, как подольше протянуть на одной манно-дыне, пока ей не удастся — не важно, каким образом — добиться помощи от птиц.

Николь тщательно измерила дыню. Ее вес первоначально составлял около десяти килограммов, теперь оставалось только восемь. Осмотр показал, что несъедобная шкурка весила почти два килограмма, значит, на ее долю приходится шесть килограммов питательных веществ, равно распределенных между жидкостью и небесно-голубой мякотью. „Посмотрим, — подумала она, — в трех килограммах жидкости…“

Мысли Николь нарушил вспыхнувший свет.

„Да, — сказала она себе, глянув на часы, — вовремя, как и положено“. Потом перевела взгляд с часов на яйцеобразный объект, впервые представший перед ней в свете. Она узнала его мгновенно. „Боже мой! — подумала Николь, проведя пальцем по бурым прожилкам на молочно-белой поверхности. — Как я могла забыть“. Она сунула руку в карман комбинезона и извлекла отполированный камень, который Омэ дал ей в Риме на Новый год. Поглядела на него, потом на овальный предмет на дне ямы. „Боже мой!“ — повторила Николь про себя.

Она опустила камень в карман и достала маленький зеленый фиал.

— Роната поймет, когда пить, — услыхала она голос своего прадеда. Усевшись в уголке, Николь одним глотком осушила флакончик.

39. ВОДЫ МУДРОСТИ

Перед Николь все сразу же поплыло. На миг она прикрыла глаза, а когда их снова открыла, ее ослепила буря ярких красок, геометрическими узорами скользящих мимо нее, словно бы она летела вперед. Далеко-далеко, прямо перед ней появилось черное пятно на фоне ярких, перетекающих друг в друга оранжевых и желтых силуэтов. Черная точка росла, и все свое внимание Николь уделила ей. Тьма накатила и целиком охватила ее. Она увидела мужчину — старого негра, бегущего по африканской саванне ясной звездной ночью. Когда он повернулся к скалистой гряде и стал подниматься, обратив вверх лицо, Николь заметила: старик был похож на Омэ, но странным образом и на ее мать.

С удивительной резвостью он несся вверх по скальному откосу. Потом силуэт его застыл на вершине, а руки простерлись к небу, к лунному серпику над горизонтом. До Николь донесся рев ракетного двигателя. Она увидела крошечный космический аппарат, опускающийся на поверхность Луны. Двое мужчин в скафандрах выбросили из люка лестницу. Она услыхала голос Нила Армстронга: „Маленький шаг человека — огромный прыжок человечества.“

Следом за Армстронгом ступил на лунную поверхность Олдрин, и оба они показали направо. Неподалеку на лунной скале стоял старый негр. Он улыбался, поблескивая белыми зубами.

Его лицо словно приближалось к Николь, лунный ландшафт позади начал рассеиваться. Он затянул какой-то распев на языке сенуфо, но сперва Николь ничего не могла разобрать, а потом вдруг поняла — он обращается к ней, и ей сделалось понятным каждое слово.

— Я один из твоих далеких предков. Мальчишкой я сосредоточенно размышлял в тот самый день, когда люди высадились на Луну. Я жаждал — и в полной мере испил из озера Мудрости. Тогда я улетел на Луну и говорил с астронавтами, а потом побывал в иных мирах. Я встретил Великих. Они сказали мне, что ты понесешь к небу сказ о Минове.

И голова старика вдруг начала распухать, зубы его сделались длинными, хищными, узкие глаза пожелтели. Он превратился в тигра и прыгнул, метя ей в горло. Ощутив эти зубы на своей шее, Николь вскрикнула. Она приготовилась умереть. Но тигр вдруг обмяк — в боку его оказалась стрела. Заслышав движение, Николь поглядела наверх. Ее мать в великолепном алом одеянии с золотым луком в руке грациозно бежала по воздуху к повисшей поодаль позолоченной колеснице.

— Мама… подожди… — отчаянно закричала Николь.

Та обернулась.

— Тебя совратили, — сказала мать, — впредь будь осторожнее. Только три раза могу я спасти тебя. Бойся чего не видишь, но знаешь. — Поднявшись в колесницу, Анави взяла поводья. — Тебе еще не пора умирать. Я люблю тебя, Николь. — Крылатые красные кони забирали все выше и выше, наконец исчезли из виду.

Перед ее взором вновь предстали цветные узоры. До слуха Николь донеслась музыка… сперва издали, потом все ближе и ближе. Словно бы пели хрустальные колокольчики. Прекрасные, неземные, навсегда западающие в память. Послышались громкие аплодисменты — Николь сидела на концерте возле отца. Какой-то длинноволосый — с космами едва не до пола — восточный человек с застывшим на лице выражением восторга стоял рядом с тремя странного вида музыкальными инструментами. Звуки еще окружали Николь, слезы щипали глаза.

— Пойдем, — проговорил отец, — пора. — И превратился в воробья прямо на глазах у Николь. Потом улыбнулся ей. Она затрепетала собственными воробьиными крылышками. Они взлетели, оставив концертный зал. Звуки музыки таяли вдалеке. Воздух несся навстречу. Николь видела под собой во всем великолепии долину Луары, внизу мелькнула их вилла в Бовуа. Как хотелось бы домой, но отец ее в воробьином обличье приземлился в Шиноне ниже по течению Луары. Два воробья опустились на дерево возле замка.

Под ними на декабрьском холодке Генрих Плантагенет и Алиенора Аквитанская спорили о том, кому быть наследником английского престола. Приблизившись к дереву, Алиенора заметила воробьев.

— Ой ты, привет, Николь. Я и не знала, что ты здесь. — Протянув руку, королева Алиенора погладила воробьиное брюшко. Нежное прикосновение повергло Николь в восторг. — Помни, Николь, — проговорила королева, — судьба важнее всякой любви. Можно перенести все что угодно, когда знаешь, что тебе это суждено.

Николь ощутила запах костра, ей показалось, что ее ждут где-то еще. Они с отцом вспорхнули, полетели на север в сторону Нормандии. Запах дыма становился все гуще и гуще. Кто-то звал на помощь, и они торопливо махали крылышками.

Николь с отцом оказалась в Руане. Простая девушка со слезами на глазах поглядела на них. Пламя лизало ее ноги — в воздухе уже пахло горелой плотью. Она с молитвой поднимала свой взгляд, священник держал над ее головой самодельный крест.

— Будь благословен, Господи, — проговорила она, слезы текли по щекам.

— Жанна, мы спасем тебя, — выкликнула Николь, и они с отцом опустились посреди заполненной народом площади. Отвязали Жанну, и та обняла их. Вдруг пламя охватило их всех и все вокруг почернело. В следующий миг Николь снова летела, но уже в виде огромной белой цапли. Она была одна, в Раме — и летела над Нью-Йорком. Повернула, чтобы избежать столкновения с местной птицей, недоуменно поглядевшей на нее.

Нью-Йорк она видела с немыслимыми подробностями, словно бы ее глаза небывалыми объективами обрели способность воспринимать любой диапазон спектра. В четырех местах что-то шевелилось. Рядом с амбаром биот-многоножка медленно продвигался к южной оконечности сооружения. Около каждой из трех центральных площадей почва испускала тепло, цветными картинками отпечатывавшееся на ее инфракрасном зрении. Обогнув амбар, Николь благополучно приземлилась в собственной яме.

40. ПРИГЛАШЕНИЕ ОТ ЧУЖАКОВ

„Надо приготовиться к спасению“, — сказала себе Николь. Она наполнила свою флягу зеленоватой жидкостью из середины манно-дыни. Осторожно отделив влажную мякоть и наполнив кусочками контейнеры для пищи, Николь уселась в своем привычном углу.

„Ну и ну! — думала она, вспоминая необычное воображаемое странствие, в которое направило ее содержимое фиала. — Что может все это значить?“ Николь вспомнила то, что привиделось ей в детстве, во время праздника поро, и короткий разговор об этом три года спустя, когда Николь прибыла в Нидуту на похороны матери.

— Где ты побывала, Роната? — спросил ее однажды вечером Омэ. Старик оставался вдвоем с девочкой.

Она сразу же поняла, о чем речь.

— Я стала большой белой птицей и летала в великую пустоту за Солнцем и Луной.

— А-а, — отвечал он. — Омэ так и думал.

Почему же ты тогда не поинтересовалась у него, что с тобой произошло? — спросила взрослая ученая женщина прежнюю десятилетку. „Тогда можно было бы что-то понять“. Но Николь уяснила, что напрасно пытаться понять смысл видения и его место в области, не поддающейся дедуктивному методу, создавшему все могущество современной науки. Она подумала о матери, о том, какой прекрасной казалась она в этих алых развевающихся одеждах. Анави спасла ее от тигра. „Спасибо, мама, — подумала Николь. — Жаль, что мы так недолго поговорили“.

Странный звук, подобный топоту нескольких дюжин босых детских ног по линолеуму, приближался к ней. Николь некогда было удивляться. Через какие-то секунды голова и антенны многоножки появились на краю ямы, и, не замедляя движения, биот принялся опускаться по противоположной от Николь стенке.

Биот длиной около четырех метров непринужденно спускался вниз, шестьдесят ног его прочно прилегали к поверхности с помощью присосок. Надев ранец, Николь стала дожидаться возможности. Появление биота не так уж удивило ее. После того что видела Николь в своем странном полете, она была уверена — ее спасут.

Биот-многоножка состоял из пятнадцати членистых сегментов с четырьмя ногами каждый, на голове на манер насекомого торчали всякие жвала и щупала: два из них были подлиннее и напоминали антенны. Куча металлического лома в другой части ямы явно состояла из запасных частей к биоту. На глазах Николь многоножка сменила четыре ноги, панцирь одного из сегментов и два узловатых выступа по бокам головы. На все ушло не более пяти минут. Когда с делом было покончено, биот вновь отправился вверх по стене.

Николь ухватилась за спину многоножки, когда три четверти тела биота уже направились вверх. Ее вес явно оказался излишним: потеряв опору, биот свалился вместе с Николь обратно в яму. И немедленно попытался вновь одолеть подъем. На этот раз Николь дождалась, когда многоножка целиком вползет на отвесную стену, в надежде, что дополнительные сегменты помогут биоту усилить хватку. Бесполезно — биот упал на дно ямы вместе с Николь.

Во время второго падения многоножка основательно повредила одну из передних ног и поэтому перед третьей попыткой приступила к ее починке. Тем временем Николь извлекла из медицинской сумки самую прочную нить для шва и, сложив ее в восемь раз, обвязала вокруг трех задних сегментов биота, а на конце шнура сделала петлю. Надев на руки перчатки и подложив пояс, чтобы не порезаться, Николь обвязала шнуром себя.

„Ужасно, — думала Николь, представляя себе возможные варианты исхода. — Если нить не выдержит, я упаду — едва ли мне так повезет во второй раз“.

Многоножка принялась взбираться на стену. Распрямившись во всю длину, биот ощутил вес Николь. На этот раз он не упал. Он с трудом пробирался вверх. Николь жалась к поверхности, словно бы поднимаясь на скалу, и обеими руками не выпускала шнур. Когда голова многоножки уже достигла края ямы, Николь еще оставалась на половине подъема. Сегмент за сегментом выбирался из ямы, подъем продолжался. Однако через несколько минут передвижение вверх ощутимо замедлилось, а потом и прекратилось, когда на стенке осталось всего четыре сегмента. Николь могла бы дотянуться до последнего сегмента, если бы протянула вверх руку. На стенке оставался лишь метр биота, но тем не менее создание явно застряло. Слишком тяжелой оказалась Николь для сочленений последних сегментов.

Мрачно стало на душе Николь, болтавшейся в шести метрах от дна ямы. Итак, думала она, не выпуская шнура и упираясь ногами в стенку. „У меня остаются три возможности — или нить разорвется, или биот сорвется, или я так и застряну на этом самом месте“.

Николь взвесила альтернативы. Оставалась только одна — правда, рискованная — перспектива: следовало по шнуру подняться до последнего сегмента, перелезть по нему на многоножку и, цепляясь за ее ноги, постараться выкарабкаться из ямы.

Глянув вниз, Николь вспомнила падение. „Лучше сперва подождать, вдруг эта машина стронется с места“. Прошла минута. Другая. Николь глубоко вздохнула, перехватила шнур повыше и оттолкнулась от стенки, потом перехватила шнур другой рукой. Она оказалась как раз под последним сегментом. Протянув руку, Николь ухватилась за одну из ног, но едва она попыталась перенести на нее свой вес, конечность оторвалась от стенки.

„Вот тебе и раз“, — после мгновенного испуга подумала она. И, повиснув под биотом, принялась внимательно разглядывать многоножку. Части панциря каждого сегмента заходили одна за другую. „Если бы дотянуться… — Николь вспомнила, как уже дважды пыталась оседлать биота. — Не выдержали присоски… Может быть, теперь, когда верхняя его часть снаружи, он выдержит мой вес“.

Николь понимала, что, перебравшись на спину биота, не сумеет уже обезопасить себя от падения. Чтобы проверить, она подтянулась повыше и ухватилась рукой за выступающую деталь. Рука легла прочно. Оставалось понять, выдержит ли этот выступ ее вес. Николь попыталась опробовать его прочность, придерживаясь другой рукой за шнур. Пока ничего.

Ухватившись за выступ на панцире заднего сегмента, Николь осторожно подтянулась вверх, ослабив хватку за самодельный шнур. Придерживая ногами тело многоножки, она потянулась к следующему выступу. Ноги заднего сегмента отскочили от стенки, но многоножка держалась.

Перебираясь с сегмента на сегмент, Николь дважды повторила процесс. В последний раз она ощутила короткий испуг — многоножка, дернувшись, отступила на несколько сантиметров к краю ямы. Не дыша, она дождалась, пока биот остановится, и начала перелезать на сегмент, находившийся уже снаружи. Она еще ползла, когда биот снова пошел. Покатившись с него, Николь завопила:

— Аллилуйя!

Стоя на окружавшей Нью-Йорк стене, Николь разглядывала бурлящие воды Цилиндрического моря и удивлялась, почему никто не отвечает на ее просьбы о помощи. Автоконтроль на приемопередатчике свидетельствовал, что с ним все в порядке, однако три попытки связаться с остальными членами экипажа не привели к успеху. Николь знала о связи все, что положено знать космонавту. Ответа не было — значит сейчас в шести-восьми километрах вокруг никого нет и релейная станция „Бета“ не работает. „В противном случае, они услышали бы мой сигнал, даже находясь на „Ньютоне“.

Она попыталась уверить себя, что экипаж, конечно, на корабле, готовится к новой вылазке, а станцию „Бета“ скорее всего разрушило ураганом. Однако беспокойство оставалось: все-таки после начала таяния льда прошло сорок пять часов, а в яму она попала целых девяносто часов назад. Почему же никто не хватился ее?

Николь искала в небе геликоптер. Теперь там появились облака — этого они и ожидали. Таяние Цилиндрического моря изменило погоду внутри Рамы. Стало теплее. Поглядев на свой термометр, Николь заметила, что чувства ее не подвели — было четыре градуса выше нуля.

„Вероятнее всего, — мысли Николь снова обратились к ее коллегам, — они скоро вернутся. Надо держаться поближе к стене, чтобы меня заметили“. Николь не стала тратить время на обдумывание других, не столь вероятных стратегий. Подумала недолго, что на корабле могло случиться серьезное несчастье, и теперь искать ее некому. „Но тем не менее, — сказала она себе, — мне придется действовать именно так. Они непременно появятся“.

Чтобы скоротать время, Николь взяла образец воды и исследовала его. Органических ядов, обнаруженных первой экспедицией, было очень мало. „Может, их было много, пока я сидела в яме, а сейчас все выпали в осадок“. Так или иначе в воде их практически не оказалось. Николь отметила про себя, что в случае необходимости сильный пловец может переплыть это море без лодки. Потом вспомнила об акулообразных биотах и прочих обитателях моря, о которых сообщал еще Нортон, и решимости разом поубавилось.

Несколько часов Николь расхаживала около моря. А когда присела перекусить манно-дыней, обдумывая средства извлечь из ямы остатки дыни, если ее не спасут через семьдесят два часа, услышала какой-то крик, доносившийся из Нью-Йорка. Первая ее мысль была о докторе Такагиси.

Николь вновь воспользовалась передатчиком. Ничего. Снова поглядела на небо, разыскивая геликоптер. И все еще спорила с собой — оставлять или не оставлять свой обзорный пункт на стене, когда услышала новый крик. На этот раз она точнее определила место, откуда он доносился. Заметив положение ближайшей лестницы, она направилась на юг — прямо в центр Нью-Йорка.

Николь еще не скорректировала в своем компьютере карту Нью-Йорка, поэтому, миновав кольцевые улицы вокруг площади, остановилась возле октаэдра и ввела сведения обо всех своих открытиях, в том числе и об амбаре с его ямами, а также все прочие подробности, какие только сумела припомнить. Едва закончив, она принялась восхищаться красотой прихотливого восьмигранного сооружения, как услышала еще один крик. Теперь он скорее напоминал визг — звук был бы весьма странным для Такагиси.

Она побежала через площадь, стараясь по памяти придерживаться направления на звук. Когда она приблизилась к сооружениям на противоположной стороне площади, звук повторился. На этот раз она расслышала и ответ. Узнала и голоса, похожие на звуки, которые издавали крылатые создания, посетившие ее в яме. Осторожным шагом направилась Николь в сторону звуков. Они доносились оттуда, где были решетчатые петли, привлекшие к себе внимание Франчески Сабатини.

Менее чем через две минуты Николь стояла уже между двумя небоскребами, соединявшимися понизу частой сеткой, метров на пятьдесят поднимавшейся в воздух. В метрах двадцати над землей в ловушке корчилось вельветовое тело птицы. И лапы ее, и крылья запутались в пружинистой сетке. Заметив Николь, птица вскрикнула. Вторая — та, что была покрупнее, — кружила возле вершин зданий и тут же нырнула вниз.

Николь прижалась к фасаду, когда огромная птица опустилась возле нее. Она что-то сердито бормотала, словно бы ругала Николь, но не нападала. Потом послышался голос вельветовой птицы, и после короткого разговора огромное линолеумовое создание отлетело на карниз метрах в двадцати от Николь.

Успокоившись, но и приглядывая краем глаза за птицей побольше, Николь подошла к сетке и принялась разглядывать ее. Разыскивая Такагиси, она не могла уделить ей достаточно времени, так что теперь Николь впервые получила такую возможность. Сетка была сделана из упругих на ощупь канатов сантиметров четырех толщиной. В ней были тысячи пересечений, и в каждом находился узел. Они оказались чуть липкими, но все-таки не настолько, чтобы Николь могла предположить, что эта сетка предназначена для ловли летучих созданий.

Пока она разглядывала низ сетки, оставшаяся на воле птица, пролетев над головой Николь, опустилась возле пленницы. Осторожно, чтобы не запутаться, она подергала когтями канаты — потянула и повертела не без труда. Потом линолеумовая птица переместилась к запутавшейся, без успеха попыталась разорвать или развязать узлы, удерживающие ее товарку. Затем отступила назад и поглядела на Николь.

„Что она делает? — спросила себя Николь. — По-моему, она пытается объяснить мне…“ Николь не пошевелилась, и птица повторила все действия заново. На этот раз Николь могла быть уверена, что ее просят помочь высвободить попавшуюся. Она улыбнулась и махнула рукой. Оставаясь у подножия сетки, Николь связала несколько прядей, потом вновь развязала их… обе птицы разразились одобрительными воплями. Она повторила операцию дважды, а затем показала на себя и вельветовое существо.

Последовали торопливые, громкие, отчасти даже музыкальные переговоры, и птица покрупнее возвратилась на свой карниз. Николь поглядела на вельветовое создание — веревки удерживали его в трех местах, попытки освободиться только еще больше запутывали. Николь решила, что птицу подхватил вчера сильный порыв ветра и бросил на сетку. Удар, должно быть, растянул ячеи, а когда они сократились, огромная птица оказалась в ловушке.

Влезть было несложно. Сетка была надежно присоединена к обоим зданиям и тяжелая веревка не очень раскачивалась. Но двадцать метров — это не мало, больше чем шестиэтажный дом на Земле, и, оказавшись возле птицы, Николь невольно держалась с опаской.

Еще тяжело дыша после подъема, она повернулась к птице, чтобы убедиться, не пропустила ли чего в этой странной беседе. Инопланетная птица лишь внимательно следила за ней голубыми глазами.

Одно из крыльев запуталось возле головы существа. Николь начала освобождать крыло, зацепившись ногами за сетку, чтобы не упасть. Работа продвигалась медленно. На Николь вдруг повеяло дыханием могучего существа. „Знакомый запах, — отметила Николь и в мгновение поняла, что так пахнет манно-дыня. — Значит, и ты ее ешь. А откуда они берутся?“ Николь пожалела, что не в состоянии понять речь этих странных и удивительных существ.

Она еще боролась с первым узлом. Он оказался очень тугим. Николь боялась, что, потянув сильнее, причинит птице боль. Дотянувшись до ранца, она извлекла энергоскальпель.

Сразу же, вскрикивая и бормоча, рядом оказалась вторая птица, перепугав Николь почти до смерти. Она не позволяла Николь продолжать, пока, отодвинувшись в сторонку, та не показала, как инструмент режет упругий трос.

Скальпель помог быстро закончить операции по спасению. Вельветовая птица поднялась в воздух, оглашая окрестность радостными музыкальными криками. Партнерша присоединилась к ней, выражая в криках не меньшую радость. И парочкой волнистых попугайчиков они принялись играть над головой Николь. Потом исчезли, и Николь медленно опустилась на землю.

Она была довольна собой. Собиралась вернуться на стену и ожидать вот-вот уже готовых явиться спасителей. И она побрела на север, напевая народную песенку о Луаре, которую помнила с детства.

Через несколько минут Николь вновь оказалась в компании. Точнее, у нее появился проводник. Как только она сворачивала не туда, летевшая над головой вельветовая птица поднимала немыслимый шум. Он прекращался лишь тогда, когда Николь сворачивала в нужную сторону. „Куда это меня ведут?“ — подумала она.

На площади метрах в сорока от октаэдра птица опустилась на ничем не выделяющийся участок металлической мостовой. Несколько раз поскребла когтями и взмыла вверх. В сторону поползла крышка и птица исчезла внизу. Потом появилась и снова исчезла. Вновь вынырнув, что-то проговорила, обращаясь к Николь, и начала опускаться.

„Понимаю, — подумала та. — Кажется, меня приглашают в свой дом. Надеюсь, не в качестве обеда“.

41. ДРУГ ПОЗНАЕТСЯ В БЕДЕ

Николь не знала, чего ожидать. Но отверстие в мостовой обошла кругом без тени страха. Ею двигало любопытство. На миг промелькнуло беспокойство — как бы явившиеся спасители не застали ее под землей, и Николь постаралась убедить себя в том, что они обязательно вернутся.

Прямоугольная крышка оказалась большой — метров десять в длину и шесть в ширину. Когда птица поняла, что Николь следует за ней, она спустилась вниз и уселась ждать на третьем карнизе. Опустившись на корточки возле отверстия, Николь заглянула в глубины. Вблизи посвечивали огоньки, они уходили вниз. Николь не могла точно определить глубину коридора — очевидно, более двадцати-тридцати метров.

Бескрылому человеку было сложно спускаться вниз. Отвесный коридор попросту представлял собой большую дыру с широкими карнизами по краям. Все они были одного размера — метров пять в длину и один в ширину — и отстояли друг от друга примерно на три метра. Николь старалась быть осторожнее.

Свет сюда поступал сверху — из отверстия в мостовой и редких фонариков, размещенных через каждые четыре карниза. Они были окружены какой-то прозрачной и непрочной на взгляд оболочкой. В каждом фонарике горел огонек на жидкости.

Вельветовый приятель Николь терпеливо дожидался ее во время спуска, оставаясь всегда в трех карнизах под ней. И Николь казалось, что, если она сорвется, огромная птица подхватит ее. Впрочем, эту гипотезу проверять не хотелось. Ее разум лихорадочно торопился. Николь уже поняла, что птицеподобные создания не являются биотами. А это значило, что перед ней инопланетяне. „Но создателями Рамы, — решила Николь, — они быть не могут. Слишком уж примитивны их технические достижения“.

Николь вспомнила бедных и отсталых майя, обнаруженных в Мексике конкистадорами. Испанцам казалось немыслимым, чтобы предки этих невежественных и бедных людей могли воздвигнуть храмы и города. „Что, если и здесь произошло нечто подобное? — подумала Николь. — Что, если искусные мастера, создатели этого корабля, выродились в примитивных птиц?“

Когда Николь опустилась метров на двадцать, до слуха ее донесся шум бегущей воды. Шум усилился, когда она спустилась на карниз, являвшийся полом уходящего вглубь горизонтального коридора. Он продолжался и по другую сторону отвесной шахты.

Крылатый ее проводник, как обычно, оставался в трех карнизах под ней. Николь показала на тоннель за своей спиной. Птица взлетела, а потом опустилась, зависая над каждым из уровней под Николь и давая понять, что ей надлежит опускаться.

Но Николь не хотела сдаваться. Она вынула фляжку, поднесла ко рту, показала, что пьет. И снова указала в сторону темного тоннеля. Птица трепетала крыльями над ней, явно раздумывая, что делать, и наконец исчезла во тьме, пролетев над головой Николь. Секунд через сорок Николь заметила во мраке огонек: приближаясь, он увеличивался в размерах. Птица вернулась с большим факелом в когтях.

Примерно пятнадцать метров Николь следовала за птицей. Они оказались в комнате по левую руку. Там была большая цистерна с водой, лившейся в нее из трубки, уходящей в стену. Достав масс-спектрометр, Николь проверила состав: чистая Н2О, прочих примесей не более одной части на миллион. Постаравшись не забыть про манеры, Николь сложила руки чашечкой и напилась из струи. Вкус был непередаваемо восхитительным. Покончив с питьем, Николь направилась дальше в глубь тоннеля. Птица впала в неистовство, она взлетала и опускалась, что-то треща. Тогда Николь изменила направление и вернулась к отвесной шахте. Возобновив спуск, она заметила, что вокруг потемнело, и подняла голову: оказалось, выход на поверхность Нью-Йорка закрылся. „Надеюсь, это не значит, что меня отсюда не выпустят“, — подумала она.

Еще в двадцати метрах ниже параллельно поверхности разбегалась новая пара темных тоннелей. Тут, на втором уровне, вельветовая птица свернула в глубь одного из них и с факелом в когтях провела Николь метров на двести. Следуя за птицей, она вступила в большую круглую комнату с высоким потолком. С помощью своего факела птица засветила несколько расположенных по периметру масляных ламп. А потом исчезла — почти на час. Николь терпеливо ждала. Поначалу она оглядывала темную комнату, похожую на грот или пещеру. Никаких орнаментов или украшений в ней не было. Николь задумалась — как дать понять птицам, что ей пора уходить.

Вельветовый ее приятель вернулся с четырьмя спутниками. Николь слышала взмах крыльев и непрекращающуюся трескотню в коридоре. Первым влетел спутник (или спутница) ее птицы — Николь представляла их себе парой — с двумя новыми линолеумовыми птицами. Приземлившись, они неловким шагом приблизились к Николь, чтобы как следует рассмотреть. А потом уселись в противоположной части комнаты, и внутрь влетело новое вельветовое создание, на сей раз коричневое, с небольшой манно-дыней в когтях.

Дыню положили перед Николь. Все птицы внимательно глядели на нее. Николь аккуратно вырезала осьмушку своим скальпелем, отпила из середины глоток зеленоватой жидкости, а остальное отнесла хозяевам. С одобрительными криками, явно относящимися к точности разреза, они передавали дыню друг другу.

Николь смотрела, как они едят. Птицы аккуратно делили дыню между собой, ничего не теряя. Обе вельветовые птицы на удивление точно и проворно орудовали своими когтями, не оставляя никаких остатков и не пачкаясь. Более крупные птицы показались Николь слегка неуклюжими, они ели наподобие земных животных. Как и сама Николь, птицы не ели жесткую оболочку манно-дыни.

Когда с едой было покончено, молчавшие все это время птицы собрались в кружок. Коричневая птица что-то пропела и кружок рассыпался. Птицы приблизились к Николь, чтобы взглянуть на прощание, и улетели.

Николь сидела и ждала, что еще будет. Птицы оставили лампы в столовой или, быть может, пиршественном зале, но в коридоре стоял непроглядный мрак. Они явно считали, что она должна оставаться здесь, во всяком случае, какое-то время. Николь давно уже не спала и после еды ощущала приятную сытость. „Ладно, — сказала она себе после внутреннего спора, свертываясь калачиком на полу, — вздремнуть — только на пользу“.

Во сне кто-то издалека окликал ее по имени. Ей приходилось напрягать слух, чтобы услышать голос. Вздрогнув, Николь проснулась и попыталась вспомнить, где находится. Она старательно прислушалась, но ничего не расслышала. Посмотрев на часы, поняла, что проспала четыре часа. „Надо выходить, — подумала Николь. — Скоро стемнеет и я не хочу расстаться с надеждой на спасение“.

Она вышла в коридор и включила свой фонарик. Менее чем за минуту Николь добралась до отвесной шахты и начала перелезать с карниза на карниз. Как раз под тем уровнем, где на спуске она пила воду, Николь услыхала над головой странный шум. Она остановилась, чтобы отдышаться. Потом чуть высунулась с карниза и посветила фонариком вверх. На выдававшейся внутрь шахты части первого уровня взад и вперед двигалось нечто огромное.

Николь осторожно поднялась на карниз под загадочным объектом. Чем бы он там ни был, но каждые пять секунд полностью перекрывал всю ступеньку, не пропуская наверх Николь. Она просто не могла за пять секунд подтянуться вверх и добраться до следующего карниза.

Став на самом краю карниза, Николь внимательно прислушивалась к звукам над головой. Когда самодвижущаяся штуковина направилась в обратную сторону, Николь выставила голову над краем. Объект перемещался на гусеницах и сзади напоминал танк. Ей пришлось торопиться: оказавшись в коридоре, танк развернулся, уже собираясь вернуться назад.

„Несомненно, — мысленно проговорила Николь, оставаясь на своем карнизе, — этот танк здесь — нечто вроде часового“. Интересно, оснащен ли он какими-нибудь датчиками — правда, танк ничем не показывал, что услышал ее. Впрочем, Николь решила не проверять этого. „Какой из него часовой, если он не способен хотя бы увидеть пришельца“.

Николь медленно опустилась по выступам к так называемой столовой. Она ощущала разочарование и казнила себя за то, что столь поспешно направилась в обиталище птиц. Но птицам незачем держать ее в заточении. В конце концов ее пригласили сюда после того, как она спасла жизнь одной из них.

Появление танка озадачивало, оно полностью не соответствовало тому, что окружало ее здесь. Зачем он? Откуда взялся? „Все чудесатее и чудесатее“, — решила Николь.

Вновь опустившись на второй горизонтальный уровень, Николь подумала, нельзя ли выбраться отсюда иным путем. На другом конце шахты расположены такие же карнизы. Если перепрыгнуть…

Прежде чем серьезно рассмотреть этот план, Николь решила определить, не охраняется ли и противоположный коридор первого уровня. С того места, где она теперь находилась, этого нельзя было понять, и, ругая себя за глупость, Николь вновь полезла вверх, чтобы посмотреть в коридор напротив. К счастью, он оказался пустым.

Вновь возвратившись вниз, Николь ощутила изрядную усталость. Она поглядела на ту сторону шахты, на огоньки в ее глубине. Если она упадет, то, безусловно, погибнет. У Николь был отличный глазомер. Она определила, что края ее карниза и противоположного разделяло около четырех метров. „Четыре метра, „думала она, — ну четыре с половиной, не более. Учитывая запас с обеих сторон, нужно прыгнуть на пять метров. В летном комбинезоне и с ранцем“.

Николь вспомнила воскресный день в Бовуа четыре года назад. Женевьеве тогда было десять. Они с ней смотрели телепередачу с Олимпийских игр 2196 года.

— А ты еще можешь прыгнуть в длину, мама? — спросила девочка, кое-как осознав, что ее мать — олимпийская чемпионка.

Пьер уговорил Николь взять с собой Женевьеву на легкоатлетическую площадку возле ее школы в Люине. В тройном прыжке она сбивалась с ноги, но, согревшись и попрактиковавшись, Николь сумела в одиночном прыжке улететь на шесть с половиной метров. На Женевьеву это достижение не произвело особенного впечатления.

— Мама, — сказала ей дочка, пока они крутили педали велосипеда, возвращаясь домой по зеленой сельской местности. — Старшая сестра Даниелы прыгает почти так же далеко, а ведь она только учится в университете.

Воспоминания о Женевьеве пробудили в Николь глубокую грусть. Ей так хотелось услышать ее голос, помочь дочери управиться с волосами, поплавать с ней на лодке в их небольшом собственном пруду. „Никогда мы не умеем ценить свое счастье, — думала она, — пока счастье это рядом с нами“.

И Николь направилась назад — в тоннель, где ее оставили птицы. Она не рискнет. Прыгать слишком опасно. Если поскользнешься…

— Николь де Жарден, какого черта вы прячетесь? — она замерла, услыхав этот далекий слабый крик. Или ей показалось? — Николь, — вновь услыхала она. Несомненно, это был голос Ричарда Уэйкфилда. Николь бросилась назад к шахте и принялась было кричать. „Нет, — подумала она, — тогда я разбужу их. На все уйдет не более пяти минут. Я прыгну…“

Адреналин бушевал в крови Николь. Отмерив разбег, она с запасом перемахнула провал и с головокружительной скоростью взлетела наверх. Когда Николь была уже почти у поверхности, Уэйкфилд снова окликнул ее.

— Я здесь, Ричард. Под тобой, — крикнула она, — под мостовой площади. — Оказавшись на верхнем карнизе, Николь принялась толкать крышку. Она не поддавалась. — Дерьмо! — выкрикнула Николь. Озадаченный Ричард топтался где-то неподалеку. — Ричард, иди сюда. Ты слышишь меня? Постучи по земле!

Ричард принялся колотить по мостовой. Оба они кричали. Шум поднялся оглушительный. Внизу захлопали крылья, проснувшиеся птицы закричали и забормотали.

— Помогите мне, — закричала Николь приближавшимся птицам. — Там мой друг.

Ричард все еще барабанил. Рядом с Николь оказались обе знакомые ей птицы. Они метались вокруг, хлопали крыльями, перекрикивались с пятью остальными, остававшимися внизу. У них явно шел какой-то спор — черная вельветовая птица дважды испускала жуткий вопль, вытянув шею к своим товаркам.

И вдруг крышка поехала в сторону. Чтобы не упасть, Ричард опустился на четвереньки. Заглянув в отверстие, он увидел Николь и двух гигантских птиц, одна из которых пролетела мимо него, пока Николь выкарабкивалась наверх.

— Ну и дьявол! — выкрикнул он, глазами провожая ее полет.

Николь ликовала. Она кинулась обнимать Ричарда.

— Как я рада, как я рада видеть тебя.

С улыбкой он обнял ее.

— Если бы я знал, что ты так меня встретишь, то поторопился бы.

42. ДВА ИССЛЕДОВАТЕЛЯ

— Подожди-ка, постараюсь понять. Значит, ты здесь один? И нам не на чем пересечь Цилиндрическое море?

Ричард кивнул. Для Николь это было чересчур. Еще пять минут назад она ликовала. Наконец это испытание закончилось, она уже представляла, как возвращается на Землю, к отцу и дочери. А теперь он говорит ей…

Она торопливо отбежала к стенке одного из сооружений и припала к ней лбом. Слезы текли по ее щекам, она не скрывала разочарования. Ричард остановился неподалеку.

— Прости, — сказал он.

— Ты не виноват, — ответила Николь, взяв себя в руки. — Мне просто в голову не приходило, что я могу увидеть кого-нибудь из экипажа и не обрести спасения… — она умолкла. Зачем расстраивать еще и Ричарда. Николь шагнула к нему с деланной улыбкой.

— Обычно я не столь эмоциональна. К тому же я перебила тебя на половине рассказа. — Ты говорил, как биоты-акулы погнались за лодкой, твоей моторкой, и что заметил их уже посреди моря.

— Примерно так, — ее разочарование передалось и Ричарду. Он нервно хохотнул. — А ты помнишь, на одной из тренировок нас ругали, что мы сперва не использовали моторку в автоматическом режиме — просто, чтобы проверить, не нарушим ли мы таким образом экологическое равновесие? Тогда я посмеялся над ними. А теперь… не знаю. На суденышки с „Ньютона“ эти акулы не обращали никакого внимания, однако на мою моторку словно набросились.

Ричард и Николь сидели на одном из серых металлических ящиков, усеивавших площадку.

— Один раз я сумел увильнуть, — продолжил Ричард, — но мне чрезвычайно повезло. И когда другого выхода уже не оставалось, я просто выпрыгнул из лодки и поплыл. К моему счастью, их интересовала в основном лодка. Потом я увидел этих акул, когда уже оказался в сотне метров от берега.

— И сколько же времени ты находишься на Раме? — спросила Николь.

— Около семнадцати часов. „Ньютон“ я оставил через два часа после восхода. К сожалению, я затратил слишком много времени, пытаясь починить релейную станцию „Бета“. Это оказалось невозможным.

Николь потрогала его комбинезон.

— Если бы не волосы, и не скажешь, что ты побывал в воде.

Ричард рассмеялся.

— Да, чудеса ткачества. Ты не поверишь, когда я сменил термокостюм, комбинезон был уже почти сух. И мне пришлось даже напомнить себе, что я все-таки провел двадцать минут в холодной воде. — Он поглядел на свою спутницу, она медленно приходила в себя. — Не могу не удивиться, космонавт де Жарден, почему вы до сих пор не поинтересовались, как я узнал, где искать вас?

Достав сканер, Николь сняла показания биометрических датчиков в теле Ричарда. Несмотря на вынужденное купание, все показания были в норме. И она не сразу поняла смысл его вопроса.

— Значит ты знал, где искать меня? — спросила она, подняв брови, — а я решила, что ты случайно наткнулся…

— Ну же, сударыня. Нью-Йорк невелик, но ведь не настолько. Эти стены огораживают двадцать пять квадратных километров. И на радио положиться нельзя. — Он ухмыльнулся. — Сейчас прикину: если бы я останавливался на каждом квадратном метре, чтобы выкрикнуть твое имя, мне пришлось бы сделать это двадцать пять миллионов раз. Отведем на это десять секунд, включая сюда время, чтобы прислушаться и перейти к следующему квадратному метру. Значит, в минуту я мог бы шесть раз позвать тебя. Тогда на все потребовалось бы четыре миллиона минут, то есть чуть более шестидесяти тысяч часов, или двадцать пять сотен земных дней…

— Ладно, ладно, — перебила его Николь. Она наконец заулыбалась. — Ну и как ты узнал, где я?

Ричард встал.

— Не позволите ли? — с драматическим выражением на лице он протянул руку к нагрудному карману летного комбинезона Николь.

— Пожалуйста, — ответила она, — хотя что там может быть?

Запустив руку в карман, Ричард извлек из него принца Хэла.

— Он и привел меня к вам. Принц мой, вы человек добрый, а я уже решил было, что вы меня подвели.

Николь не понимала, о чем говорит Ричард.

— В принца Хэла и Фальстафа встроены скоординированные навигационные радиомаяки, — пояснил он, — они испускают пятнадцать импульсов в секунду. Если Фальстаф находится у меня в хижине в лагере „Бета“, а в лагере „Альфа“ установлен аналогичный приемопередатчик, то ваше положение я могу определить триангуляцией. Я в точности знал, где вы находитесь, во всяком случае, в координатах х, у. Простой алгоритм слежения не позволял контролировать ваши экскурсии в третьей координате.

— Так вот как может инженер назвать мое пребывание в обиталище птиц, — Николь снова улыбнулась, — экскурсией в третью координату?

— И так тоже можно.

Николь покачала головой.

— Не знаю, что и думать, Уэйкфилд. Если вы все время знали, где я нахожусь, то какого черта прождали так долго…

— Потому что мы потеряли вас, точнее, считали, что потеряли, а я только потом нашел вас… когда вернулся за Фальстафом.

— Или же я за эту неделю невероятно поглупела, или же подобное объяснение для меня крайне нелестно…

Тут уже рассмеялся Ричард.

— Позвольте мне изложить события уже в большем порядке, — он помедлил, чтобы заново все припомнить. — Еще в июне меня возмутило решение группы технического обеспечения отказаться от использования навигационных маяков, дублирующих индивидуальные локаторы. Я пытался возражать, указал, что возможны такие аварийные или экстренные ситуации, когда в обычной голосовой связи отношение громкости сигнала к шуму может сделаться близким к пороговому. И на всякий случай установил маяки на трех роботах…

Ричард Уэйкфилд говорил, а Николь разглядывала его. Она уже успела забыть, что это человек не только удивительный, но и забавный. Нечего было сомневаться — если задавать правильные вопросы, Ричард может целый час проговорить только о маяках.

— …а потом Фальстаф потерял сигнал. Меня там не было, я собирался вместе с Хиро Яманакой залететь за вами на геликоптере. Фальстаф снабжен маленьким магнитофоном и записывает все показания. Мы не встретили вас, я воспроизвел все данные и обнаружил, что сигнал внезапно исчез. Потом появился, буквально на миг, пока мы переговаривались по радио, но через несколько секунд после завершения разговора исчез совсем. Можно было считать, что отказал передатчик. Я думал тогда, что все дело в принце Хэле. И когда Франческа сказала, что до самой площади шла вместе с вами, я уже не сомневался, что принц Хэл…

Слушавшая до сих пор вполуха, Николь мгновенно насторожилась, услыхав имя Франчески.

— Стойте, — перебила его Николь, сопровождая слова жестом руки. — Что она вам сказала?

— Что вы с ней вместе вышли из амбара и потом вы отошли в сторону поискать Такагиси.

— Да это же дерьмо коровье.

— Что? — переспросил Ричард.

— Это ложь. Абсолютная ложь. Я упала в ту яму, о которой вам говорила, когда Франческа была рядом, или не более чем через минуту после того, как она вышла из амбара. И с тех пор мы с ней не виделись.

Ричард помедлил.

— Теперь понятно, почему Фальстаф потерял вас. Значит, вы все время оставались в амбаре и сигнал был блокирован. — Пришел и его черед удивиться. — Но зачем Франческе придумывать такие россказни?

„Хотелось бы знать, — сказала себе Николь. — Значит, она действительно отравила Борзова. Иначе, зачем ей…“

— А между вами ничего не было? — спросил Ричард. — Мне всегда казалось, что…

— Взаимная ревность, — перебила его Николь. — У нас с ней ничего общего — световые годы.

— Говорите, говорите, — усмехнулся Ричард. — Уже почти год я излучаю сигналы: услышьте меня, умница, очаровательная, неотразимая женщина. И все же ни разу я не добился от вас ничего, кроме вежливого врачебного интереса. А Франческа замечает все — даже если ты просто глянешь в ее сторону.

— Есть другие, более фундаментальные различия, — ответила Николь, не без удовольствия отметив, что свой мужской интерес к ней Ричард наконец облек в слова.

После короткой паузы Николь поглядела на часы.

— Но я не собираюсь тратить время на разговоры о Франческе Сабатини, — продолжила она. — Через час снова стемнеет, а нам еще нужно разработать план, как спастись с острова. Следует подумать о том, где добыть пищу, воду, а также о прочих неназываемых потребностях, которые делают заточение в тесной яме малопривлекательным.

— У меня с собой переносный домик — если потребуется.

— Отлично, — ответила Николь, — вспомним, если пойдет дождь. — Она потянулась к ранцу за манно-дыней, но не стала доставать пакет с едой. — Кстати, — спросила она Ричарда, — вы не прихватили с собой человеческой еды?

Домик пригодился, когда они собрались поспать. Они решили расставить его на центральной площади. „Чем ближе к птицам, тем безопаснее“, — подумала Николь. В известной мере, она с ними подружилась и могла надеяться на помощь в случае необходимости. Кроме того, пищу здесь можно было найти только у них. У Ричарда с Николь оставалось еды на двоих лишь на пару раманских дней.

Николь не возражала против того, чтобы спать с Ричардом под одной крышей. Он галантно выразил готовность расположиться снаружи, но в хижине свободно можно было разместить два матраса. Они лежали в полуметре друг от друга и беседовали. Николь во всех подробностях описала, что делала в одиночестве, опустив только рассказ о видении и фиале. Все это было для нее слишком личным, чтобы делиться с кем-нибудь еще. Ее рассказ крайне заинтересовал Ричарда, в особенности все, что относилось к птицам.

— Интересно, — сказал он, подпирая голову согнутой в локте рукой, — как могли они попасть сюда. Судя по вашим словам, если забыть о танке-часовом, они по развитию едва ли окажутся выше доисторического человека. Неплохо было бы выведать их секрет.

— Впрочем, не следует полностью исключать, что на самом деле это биоты, — продолжал он, едва сдерживая энтузиазм. — Биологически они, быть может, и не слишком интересны, однако в качестве искусственного разума… это было бы то, что нужно. — Он сел на своем матрасе. — Только подумайте, что может означать все это. Надо искать ответ. Вы же лингвист, постарайтесь по возможности договориться с ними.

Николь сделалось смешно.

— Ричард, — спросила она, — а вам не приходило в голову, что, если нас не спасут, наша беседа будет представлять лишь академический интерес?

— Случалось парочку раз, — рассмеялся Ричард. — Этот поганец Хейльман перед тем, как я уже собрался возвращаться внутрь Рамы, отвел меня в сторонку и сообщил, что мой поступок „нарушает все принятые процедуры“. Он обещал, что никто и ни при каких обстоятельствах не станет искать меня.

— Так почему же вы вернулись?

— Я еще не вполне уверен, — медленно проговорил он. — Я хотел взять Фальстафа, проверить: вдруг по какой-то немыслимой случайности он получил сигнал с вашего маяка. Но были, кажется, и другие причины. В этой экспедиции политика важнее науки. Я понял, что бюрократы на Земле намереваются приостановить ее — „по соображениям безопасности“ и что экипаж больше не пустят на Раму. Политические дискуссии продлятся еще день или два… и мне хотелось в последний раз поглядеть на самое изумительное зрелище в моей жизни.

Николь помедлила.

— Вы не побоялись так поступить, — негромко отозвалась она. — И даже сейчас не обнаруживаете признаков страха. А вас не пугает, что вы, возможно, умрете на Раме?

— Слегка. Но лучше ярко умереть, чем вести пресную жизнь. — Он вновь подпер голову локтем. — Три года я ждал экспедиции и с самого начала понимал, что вполне способен оказаться среди избранных. Кроме роботов и Шекспира в моей жизни нет ничего — одна только работа. Ни семьи, ни друзей, не о ком…

Голос его стих.

— Умереть мне не страшно — не более чем возвращаться. Во всяком случае, Ричард Уэйкфилд, член экипажа „Ньютона“, сыграет свою роль до конца. — Он хотел продолжать, но умолк. Откинувшись на спину, Ричард закрыл глаза.

43. ЭКЗОБИОПСИХОЛОГИЯ

Поняв, что Николь проснулась, Ричард приветливо произнес:

— У нас есть еще одна причина не оставлять надежды, я забыл упомянуть ее вчера вечером.

Николь всегда просыпалась очень медленно. Даже в детстве. Она любила понежиться, посмаковать последние сны, прежде чем обратиться лицом к грубой реальности. И Пьер, и Женевьева знали, что до утреннего кофе с ней лучше не говорить о серьезном… Моргая, она смотрела на Ричарда, освещавшего фонариком пол между ними.

— Этот космический корабль теперь направляется к Земле, — проговорил он. — Даже если „Ньютон“ улетит, не дождавшись нас, рано или поздно нас подберет другой земной корабль.

— Что-что? — спросила Николь, садясь и потирая глаза.

— Во вчерашнем волнении я забыл одну очень важную вещь. Предпринятый Рамой маневр — вы тогда, очевидно, лежали без сознания в яме — направил его к Земле, прямо лоб в лоб. Поэтому и потребовалось эвакуировать экспедицию.

Ричард заметил, что Николь смотрит на него, как на лишившегося рассудка.

— По отношению к Солнцу этот корабль находится на гиперболической траектории, — пояснил он, — просто теперь он летит прямо к Земле. Столкновение произойдет через двадцать три дня.

— Ричард, — проговорила Николь, тоскуя по чашке крепкого кофе. — Я не люблю по утрам никаких шуток. И если вы потрудились над этой выдумкой…

— Нет-нет, — перебил он ее. — Это серьезно. Я ничего не придумал, поверьте.

Достав свой карманный термометр, Николь проверила его показания.

— Тогда, мой гениальный инженер, объясните, пожалуйста, почему температура продолжает возрастать? Разве не следовало бы ей падать, если мы уже удаляемся от Солнца?

— Николь, вы же умница, — Ричард покачал головой. — Тепловой поток от Солнца очень медленно проникает от оболочки внутрь Рамы. Коэффициент теплопроводности здесь невелик. Думаю, что температура будет возрастать еще две недели.

Николь достаточно хорошо помнила термодинамику, чтобы сообразить, что он прав. Еще слишком рано, чтобы температура начала изменяться. Она попросила воды у Ричарда. „Что случилось? — думала она. — Почему Рама летит прямо на нашу планету?“

Ричард словно читал ее мысли.

— Вы должны были слышать эти дурацкие разговоры о том, почему Рама изменил свою траекторию и что будет потом. Они же семь часов разговаривали об этом. В МКА работает один тип, кажется, канадец, специалист по экзобиопсихологии. Каково, а? И этот дурак в самом деле участвовал в совещании, предлагал свои объяснения изменению траектории Рамы. — Ричард затряс головой. — Все бюрократы одинаковы. Толковым людям они лишь мешают работать, только и заняты тем, чтобы раздуть до критического предела количество безмозглых бумагомарак.

— Ну и к какому выводу они пришли в конце концов?

— Подавляющая часть нормальных людей заключила, что Рама выйдет на орбиту вокруг Земли и будет проводить пассивные измерения. Но они оказались в меньшинстве. Похоже, разум и логика взяли отпуск. Даже Дэвид Браун, который, на мой взгляд, после возвращения на „Ньютон“ вел себя весьма странно, заявил, что Рама наверняка предпримет враждебные действия. И пояснил еще, что враждебными по сути своей они могут и не быть: просто пытаясь исследовать Землю, Рама может предпринять действия, воспринимаемые нами как враждебные. — Возбужденный Ричард вскочил. — Вообще вы слыхали когда бы то ни было подобную чушь? И доктор Браун еще оказался среди самых умеренных ораторов. Опросили всех членов консультативного бюро МКА — какой, дескать, ход развития событий они считают наиболее вероятным. И как, по-вашему, поступили все эти полномочные представители? Вы, конечно, полагаете, что каждый из них ответил просто: „Я считаю наиболее вероятным вариант „А“, прямое соударение, сопровождающееся огромными разрушениями и изменением климата“ или „я предпочитаю вариант „С“, выход на околоземную орбиту с враждебными намерениями“? Черт побери, нет! Каждый из них разразился целой лекцией. А этот, не от мира сего, доктор Александер, который забросал вас вопросами на открытом совещании по биометрии в ноябре, целых пятнадцать минут потратил на то, чтобы растолковать, каким образом существование Рамы выявило дефекты в организации МКА. Как будто это дерьмо кого-то интересовало, — сев, Ричард прижал руки к щекам. — Трудно было даже представить, что такое возможно.

Николь теперь совсем проснулась.

— Судя по вашему раздражению, — заметила она, — ваше мнение разошлось с общим?

Ричард кивнул.

— Почти три четверти участвовавших в совещании, то есть все космонавты, старшие специалисты и чиновники МКА, были убеждены, что предпринятый Рамой маневр каким-то образом причинит вред Земле. И едва не все сходились в одном. Раз первый Рама не обратил внимание на нас, а второй направился к Земле, значит, эти корабли устроены по-разному. Я согласен с этим выводом. Но не могу понять, откуда же следует, что он предпримет враждебные действия. Я считаю, что действия раман в неменьшей степени могут быть вызваны любопытством или даже желанием облагодетельствовать нас. — Британский инженер помедлил. — Как утверждала Франческа, проведенные на Земле опросы свидетельствуют, что около 90 процентов простых людей в панике. Умоляют политиков что-нибудь предпринять.

Ричард открыл дверцу домика и вышел на темную площадь, посветил фонариком в сторону октаэдра.

— На втором заседании через восемнадцать часов решили, что внутрь Рамы никто больше не пойдет. Технически я не нарушил этого распоряжения, поскольку удалился, не дожидаясь официального обнародования. Было понятно, что приказ вот-вот последует.

— Пока политики Земли размышляют, как им поступить с космическим кораблем величиной с целый астероид, — проговорила Николь, — перед нами обоими стоит задача куда более легкая. Нам следует пересечь Цилиндрическое море, — она деланно улыбнулась. — Может, осмотримся за беседой?

Ричард посветил фонариком дно ямы. Манно-дыню было прекрасно видно, однако детали сливались в серую кучу.

— Значит, там лежат запасные части к многоножке?

Николь кивнула. Они стояли рядом над ямой, около самого края.

— Даже при дневном свете края ямы теряются в тени. Я хотела убедиться, что там внизу — не Такагиси.

— Хотелось бы видеть, как эта многоножка себя чинит, — поднявшись, Ричард подошел к стене амбара и постучал. — Этот материал заинтересует любого материаловеда. Экранирует радиоволны в обоих направлениях, а свет только в одном. — Он повернулся к Николь. — Дайте ваш скальпель. Посмотрим, не удастся ли отрезать кусочек.

Николь думала, не спуститься ли кому-нибудь из них в яму за остатками дыни. Это было несложно, шнур из шовной нити должен был выдержать. Наконец она извлекла скальпель и подошла к Уэйкфилду.

— Не уверена, что это следует делать, — проговорила она, не решаясь притронуться скальпелем к стене. — Во-первых, можно повредить скальпель, а он наверняка нам еще пригодится. Ну а во-вторых, знаете — это могут счесть за вандализм.

— Вандализм? — подчеркнуто переспросил Ричард, странными глазами поглядев на Николь. — Любопытный пример гомоцентризма, — пожав плечами, он направился к торцу амбара. — Не обращайте внимания. Наверное, вы правы насчет скальпеля.

Ричард ввел кое-какие данные в карманный компьютер и глядел на маленький монитор, когда Николь стала рядом с ним.

— Значит, вы с Франческой именно здесь и стояли? — Николь подтвердила.

— А потом вернулись к амбару, чтобы заглянуть в одну из ям?

— Мы об этом уже говорили. Почему вы снова интересуетесь?

— Мне кажется, Франческа видела, как вы упали, и преднамеренно скормила нам басенку о том, как вы отправились искать японского ученого. Она хотела, чтобы вас не нашли.

Николь в темноте поглядела на Ричарда.

— Я-то в этом не сомневаюсь, — неторопливо ответила она. — Но почему вы так решили?

— Только это объяснение имеет какой-то смысл. У нас с ней случилась стычка, я как раз собирался выходить сюда. Она явилась ко мне в комнату и под предлогом интервью попыталась выведать у меня, зачем я возвращаюсь на Раму. Когда я сказал ей о Фальстафе и навигационном радиомаяке, она выключила камеру. Потом в весьма взволнованном состоянии задала мне целую кучу технических вопросов. А уже уходя, сказала, что теперь убедилась — никому из нас не следовало вступать внутрь Рамы. Мне показалось, она хотела попросить меня не возвращаться. Понимаю: ей не хотелось, чтобы я нашел вас. Как выяснилось, она бросила вас в яме. — Ричард помедлил. — Но я не могу постичь, зачем она это сделала?

— Помните ту ночь, когда вы объяснили мне причины отказа „Рохира“? — проговорила Николь после минутной нерешительности. — Я тогда спросила вас с Яношем о генерале Борзове…

Они возвращались к центральной площади, к собственному домику, и Николь за пятнадцать минут рассказала Ричарду все, что знает о заговоре. Поведала ему о контракте с прессой, о препаратах, которые Франческа давала Дэвиду Брауну и Реджи Уилсону, а также о собственных взаимоотношениях с действующими лицами. О кубике с данными она умолчала. Ричард согласился, что доказательства достаточно убедительны.

— Значит, вы полагаете, что она оставила вас в яме, опасаясь разоблачения?

Николь кивнула.

Ричард присвистнул.

— Теперь все понятно. Когда я вернулся на „Ньютон“, мне стало ясно, что всем заправляет Франческа, а Браун и Хейльман только исполняют ее приказания. — Он обнял Николь за плечи. — Такого врага, как эта женщина, не пожелаешь никому. У нее явно отсутствуют какие-либо нравственные устои.

44. ДРУГОЕ ЛОГОВО

У Ричарда и Николь нашлись заботы более важные, чем Франческа. Возвратившись на центральную площадь, они обнаружили, что их домик исчез. Постучали птицам, но ответа не получили. Опасность их положения стала еще яснее.

Ричард приумолк и погрустнел. Он извинился перед Николь, пояснив, что, когда волнуется, всегда старается держаться в одиночестве. Несколько часов он возился с компьютером и лишь изредка задавал Николь вопросы по географии Нью-Йорка.

Опустившись на свой матрас, Николь начала уже подумывать — не пересечь ли им вплавь Цилиндрическое море. Особо хорошей пловчихой она себя не считала. Во время тренировок на один километр у нее уходило пятнадцать минут. Но это в бассейне. А тут придется проплыть целых пять километров в холодной, неспокойной воде, может быть, даже в сопровождении таких милых созданий, как биоты-акулы.

Размышления ее нарушил толстячок двадцати сантиметров ростом.

— Выпьем, что ли, милашка? — спросил ее Фальстаф. Николь повернулась, чтобы разглядеть робота вблизи. Тот поднял огромную кружку и припал к ней, проливая жидкость на бороду. — А если ты не хочешь пить, — проговорил он с тяжелым британским акцентом, запустив руку в гульфик, — может быть, тогда сэр Джон поучит тебя кое-чему промеж простыней. — Крошечное создание смотрело на нее плотоядным взглядом. Грубятина, конечно, но забавно…

Николь рассмеялась. Фальстаф тоже.

— Это не я остроумен, — объявил он, — все мужчины таковы.

— Знаете, Ричард, — обратилась Николь к Уэйкфилду, наблюдавшему за ней с расстояния в несколько метров, — когда вам надоест профессия астронавта, вы сможете нажить миллионы на детских игрушках.

Ричард подошел к ней и поднял Фальстафа. Поблагодарил Николь за комплимент.

— Насколько я понимаю, нам остается три варианта, — проговорил он очень серьезным тоном. — Просто переплыть море, поискать в Нью-Йорке чего-нибудь более подходящего, чтобы соорудить лодку, или ждать, что за нами придут. Во всех случаях, на мой взгляд, наши шансы невелики.

— Что вы предлагаете?

— Компромиссный вариант. Когда рассветет, давайте поищем в ключевых районах города, в особенности возле площадей: вдруг найдется материал, подходящий для лодки. Отведем на исследование раманский день, может быть, два. Если ничто не изменится, поплывем. На спасательный отряд я совершенно не рассчитываю.

— Я тоже. Но сперва мне хотелось бы сделать другое. Пищи у нас маловато, если не сказать сильнее. По-моему, сначала нужно извлечь остатки манно-дыни, а потом приступим к исследованию. Так мы будем по крайней мере на какое-то время застрахованы от неожиданностей.

Ричард согласился, что, пожалуй, правильнее всего начинать именно с пищи. Но он был против предложения Николь вновь воспользоваться хирургической ниткой.

— Вам просто повезло, — объяснил он, — что шнур не порвался и не прорезал насквозь повязку, хотя уже начал, как это было с перчатками.

— Что вы предлагаете взамен? — спросила Николь.

— Наиболее подходит материал сетки, — ответил Ричард. — Ничего лучшего мы не найдем, если только сумеем без особых усилий раздобыть подходящий кусок. Потом я спущусь в яму, чтобы ты…

— Нет, — улыбнувшись, перебила его Николь. — При всем уважении к тебе, Ричард, сейчас не время для мужественных безрассудств. Воспользоваться этими материалами — отличная идея. Но ты слишком тяжел. Случись что, я не сумею поднять тебя наверх, — она похлопала его по плечу. — Не обижайся, но, по-моему, из нас двоих я, пожалуй, буду покрепче.

Ричард отреагировал на укол.

— А как же традиции? Это мужчина должен совершать все поступки, требующие силы и ловкости. Или ты забыла детские комиксы?

Николь от всей души рассмеялась.

— Да, дорогой мой, но ты ведь не Папай, а я не Олив Ойл [48].

— Ох, не уверен, переживу ли такое, — проговорил он, с пылом качая головой. — Узнать в тридцать четыре года, что я не Папай… Надо же — какой удар. — Он легонько обнял Николь. — А как ты полагаешь, не поспать ли нам до рассвета?

Спать они не могли. Просто лежали на ковриках под открытым небом Рамы и каждый думал о своем. Николь услышала, как повернулся Ричард.

— Ты тоже не спишь? — спросила она шепотом.

— Да, — ответил он. — Считал героев Шекспира, но без успеха: за сотню перевалил.

Подперев голову рукой, Николь повернулась к своему спутнику.

— Скажи мне, Ричард, почему ты увлекся Шекспиром? Да, я знаю, что ты вырос в Стратфорде, но я не могу понять, каким образом такой инженер, как ты, знаток компьютеров, программ и разных устройств, мог так увлечься драматургией.

— Мой терапевт назвал это „эскапистским устремлением“, — произнес через несколько секунд Ричард. — Он сказал, что я придумал собственный мир, поскольку реальный мир и его обитатели мне не подходят. Не сам, конечно — просто проник в созданную гением удивительную вселенную.

— Шекспиру я поклонялся, как Богу, — чуть помедлив, продолжал Ричард. — Когда мне было лет девять или десять, я любил бывать в парке у Эйвона — в том, что рядом с театрами, где стоят изваяния Гамлета, Фальстафа, леди Макбет и принца Хэла, — и целыми днями сочинял продолжения пьес о моих любимых героях. Так я оттягивал миг возвращения домой. Я боялся быть с отцом… трудно было предположить, что может прийти ему в голову… Но зачем тебе это слушать, — Ричард вдруг остановился, — у каждого с детства остались неприятные воспоминания. Поговорим о чем-нибудь другом.

— Поговорим о наших чувствах, — к собственному удивлению, ответила Николь и негромко продолжила. — Я это редко делаю.

Ричард повернулся и поглядел в ее сторону. Медленно протянул руку. Она мягко прикоснулась к ней ладонью.

— Мой отец работал в железнодорожной компании „Бритиш рейл“. Он был очень умный человек, но с людьми не умел обходиться и не смог найти работу по специальности, окончив университет в Сассексе. Времена еще были тяжелыми. Экономика еле-еле начинала оправляться после Великого хаоса… Когда моя мать сказала ему, что беременна, отец ощутил ответственность и принялся искать надежное, безопасное место. Он всегда отлично проходил тестирование, а правительство заставляло все национальные транспортные монополии, в том числе и железнодорожные, комплектовать штаты по результатам тестов. Так мой отец сделался диспетчером в Стратфорде. Он ненавидел свою работу. Скучную, однообразную, не представляющую интереса для человека с ученой степенью. Мать рассказывала мне, что, когда я был совсем маленьким, отец пытался перейти куда-нибудь в другое место, но всегда проваливал собеседование. Когда я стал старше, он оставил эти попытки. Просто сидел дома, жаловался на судьбу. И пил. А потом добивался, чтобы и все вокруг него становились несчастными.

Наступило долгое молчание. Ричард с усилием изгонял демонов, прилетевших из детства. Николь пожала его руку.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже, — отозвался Ричард с болью в голосе. — Тогда я был только мальчишкой, одаренным невероятной любовью к жизни и способностью удивляться. Вот прихожу я из школы домой… радостный, что-то узнал или случилось нечто особенное, а отец лишь ругается. Однажды, когда мне было только восемь, я рано пришел из школы и начал с ним ссориться. Был его выходной день и, как всегда, отец пил. Мать ходила по магазинам. Не помню уж, в чем было дело, но я просто сказал ему, что он неправ — речь шла о каком-то пустяке. И пока я спорил, он вдруг изо всех сил ударил меня в нос. Я свалился возле стены, из носа хлестала кровь. И с тех пор до четырнадцати лет, когда почувствовал, что уже в состоянии себя защитить, я не приходил домой, если он был там один — без матери.

Николь попыталась представить себе взрослого мужчину, способного разбить лицо собственному сыну. „Каким же человеком нужно для этого быть?“

— подумала она.

— Я всегда был очень застенчив, — говорил Ричард, — и успел убедить себя в том, что унаследовал от отца неумение общаться с людьми, поэтому приятелей у меня было немного. Но интерес к общению с людьми оставался. — Он поглядел на Николь и умолк, вспоминая. — Так персонажи Шекспира сделались моими друзьями. Каждый день в парке я читал его пьесы и погружался в воображаемый мир. Даже запомнил наизусть целые сцены. И по дороге домой разговаривал с Ромео, Ариэлем или другими персонажами английского барда.

Окончание истории Ричарда Николь было несложно додумать. „Так и вижу тебя подросткам. Одиноким, неуклюжим, угрюмым. Увлечение Шекспиром позволяло снять боль, и театры были неподалеку: всех своих друзей ты видел на сцене“.

Повинуясь порыву, Николь потянулась и губами прикоснулась к щеке Ричарда.

— Спасибо за доверие, — проговорила она.

К сетке они отправились уже при дневном свете. Николь с удивлением обнаружила, что все разрезы, сделанные ею, когда она выпутывала птицу, оказались залеченными. Сетка стала такой же, как прежде.

— Конечно, какие-нибудь биоты-ремонтники починили, — прокомментировал Ричард, уже не испытывавший заметного удивления после прочих чудес.

Отрезав несколько длинных кусков веревки, они направились к амбару. По пути Ричард опробовал упругость материала. Он обнаружил, что его можно растянуть примерно на 15 %; потом шнур всегда сокращался до первоначального размера, иногда это происходило медленно. Время сокращения значительно различалось в зависимости от длины растянутого куска. Ричард как раз приступил к изучению внутреннего строения шнура, когда они достигли амбара.

Николь времени не теряла. Одним концом она привязала упругий канат к чему-то вроде пенька и полезла вниз. Ричард должен был следить за тем, чтобы ничего не случилось, и при необходимости оказать помощь. Вновь попав на дно ямы, Николь невольно поежилась, вспоминая, какой беспомощной пленницей была здесь всего несколько дней назад. Но быстро обратившись к делу, она сымпровизировала из медицинских инструментов рукоятку, которую воткнула в кожуру манно-дыни и другим концом закрепила за ранец. Потом решительно, без всяких приключений, поднялась наверх.

— Ну как, — улыбнулась она, передавая дыню Ричарду, — продолжаем выполнять план „А“?

— Понял, прием. Теперь-то мы знаем, что послужит нам пищей — на десять раз хватит.

— На девять, — усмехнулась Николь. — Позволю себе скорректировать оценку: я уже видела, как ты ешь.

От амбара Николь и Ричард торопливо направились к западной площади. Они накрест пересекли открытое место, прочесали все узкие улочки неподалеку, но так и не нашли ничего, что могло бы послужить им в качестве лодки. Ричард натолкнулся на биота-многоножку, в самый разгар их поисков появившуюся на площади и направившуюся через нее. Ричард сделал все, чтобы многоножка остановилась, даже ложился перед ней. Но без успеха. И Николь уже хохотала, когда, не скрывая разочарования, Ричард возвратился к ней.

— Совершенно бесполезная тварь, — жаловался он. — На черта она задумана? Ничего не несет, датчиков нет — я их не видел. Бегает себе и все тут.

— Технические достижения развитого внеземного общества, — напомнила она Ричарду одну из любимых его цитат, — нам покажутся истинным волшебством.

— Но эта поганая многоножка вполне материальна, — ответил Уэйкфилд, слегка раздосадованный насмешкой. — Она только чертовски глупа.

— А что бы ты сделал, если бы она остановилась? — спросила Николь.

— Как что… обследовал бы ее, конечно. А что еще можно с ней сделать?

— Мне кажется, нам лучше сконцентрировать свою энергию на других вопросах, — заметила она. — Едва ли эта многоножка поможет нам спастись с острова.

— Вот что, — чуть резковатым тоном возразил Ричард. — Я уже понял — мы не тем заняты. Здесь искать нечего. Наверное, биоты все систематически подбирают. Надо поискать под землей — в логове птиц, например. Подземную полость легко обнаружить с помощью мультиспектрального радара.

Вторую шахту они обнаружили не скоро, хотя та оказалась не более чем в двух сотнях метров от центра западной площади. Сперва Ричард и Николь слишком уж ограничивали место поисков. Впрочем, через час они успели убедиться, что под площадью пустот нет. Перенеся поиски на узкие улочки и переулки неподалеку, на концентрические широкие авеню, обнаружили в конце тупика, окруженного с трех сторон высокими зданиями, новую крышку. Она ничем не была замаскирована. Размер и форма крышки оказались такими же, как и в логове птиц: прямоугольник длиной десять метров и шириной — шесть.

45. НИККИ

— Ты полагаешь, что и люк над шахтой с птицами открывается подобным же образом? — спросила Николь после того, как Ричард очень внимательно обыскал окрестности и обнаружил на стене одного из домов плоскую пластину, казавшуюся там совершенно не к месту. Он изо всех сил надавил на нее, и крышка шахты открылась.

— Наверное. Можно сходить и проверить.

— Значит, здесь не слишком безопасно, — решила Николь. Оба они вернулись назад и, став на колени, принялись разглядывать внутренности ямы. Прямо под ними вниз уходил теряющийся во тьме крутой пандус. Глубже десяти метров ничего не было видно.

— Напоминает старинную автостоянку, — заметил Ричард. — Как в те времена, когда у всех были автомобили. — Он шагнул на пандус. — Похоже на бетон.

Николь смотрела, как он медленно опускался. Когда голова Ричарда оказалась на уровне мостовой, он повернулся к ней.

— Пошли, — включенный фонарик в его руке уже освещал внизу небольшую площадку.

— Ричард, — окликнула его сверху Николь. — По-моему, это надо обсудить. Я не хочу застрять…

— Ах-ха! — воскликнул Ричард, едва его нога прикоснулась к площадке. Внизу вспыхнули фонари, освещая новый этап спуска. — Здесь пандус перегибается и уходит ниже. Похоже, что и дальше так будет.

— Ричард, — уже с тревогой произнесла Николь, — ты не остановишься на минуту? Давай сперва обсудим дальнейшие действия.

Через несколько секунд из отверстия показалось улыбающееся лицо Ричарда. Космонавты приступили к обсуждению. Николь настаивала на том, что останется наверху, даже если Ричард желает продолжить свои исследования. Так, во всяком случае, можно будет не застрять в этой дыре, утверждала она.

Пока она говорила, Ричард изучал окрестности, стоя на первой площадке. Стены подземелья были выполнены из того же материала, что и в логове птиц. Маленькие светящиеся полоски, чуть напоминающие обычные земные флуоресцентные лампы, со стен освещали дорогу вглубь.

— Отодвинься на секунду, пожалуйста! — крикнул Ричард, перебивая ее на слове. — Дальше! — вновь услыхала она его голос. Николь отошла к стене одного из домов.

— Достаточно? — проговорила она и тут заметила, что крышка тронулась с места. Николь рванулась вперед, попробовала остановить ее, но эта задача была ей не по силам. — Ричард! — выкрикнула она в закрывающуюся щель.

Николь забарабанила кулаками по крышке, вспомнив собственные чувства, когда она оказалась запертой в логове птиц. Потом вновь бросилась к стене дома и нажала на пластину. Ничего не произошло. Прошла целая минута. Николь уже волновалась. Она побежала к люку, окликнула своего коллегу.

— Здесь я — прямо под крышкой, — голос Ричарда принес Николь невыразимое облегчение. — Я нашел такую же пластину возле первой площадки и уже нажал ее. Она или закрывает дверь, или открывает ее, но, наверное, в нее встроен механизм задержки. Дай мне несколько минут и не пытайся открыть крышку. Кстати, не стой возле нее.

Николь ждала, отступив назад. Ричард оказался прав. Через несколько минут крышка открылась, и он вышел наверх, самодовольно ухмыляясь.

— Вот и все, незачем было волноваться. Я ведь говорил… Итак, что у нас на ленч?

Они спускались по пандусу. Николь услыхала знакомый звук бегущей воды. В крохотной комнатке метрах в двадцати от площадки обнаружилась цистерна и трубка над ней, во всем похожие на те, что оставались в птичьем логове. Ричард и Николь наполнили фляжки восхитительной чистой водой.

Горизонтальных тоннелей, уводящих в обе стороны, здесь не было; видно было только, как метров на пять спускается вниз новый наклонный ход. Луч фонарика Ричарда бродил по темной стене возле комнаты с водой.

— Смотри-ка, Николь, — сказал он, подметив некоторое изменение в облике материала. — Видишь — перегибается к другой стене.

Она проследила взглядом за световым пятном, описавшим на стене длинную дугу.

— Похоже, этот коридор был сооружен в два этапа.

— Совершенно верно, — ответил он. — Наверное, сперва и здесь были горизонтальные тоннели, только потом их перекрыли. — Дальше они спускались уже не говоря ни слова. Наклонные спуски сменяли друг друга. Как только Николь и Ричард добирались до новой площадки, освещался следующий марш.

Они уже были метрах в пятидесяти под поверхностью, когда рядом открылось большое пространство, и каменный спуск привел их в огромную каверну. Пол округлого помещения имел в поперечнике около двадцати пяти метров. По окружности каверны чернели входы четырех тоннелей метров пять высотой, размещенных равномерно — через девяносто градусов.

— Раз, два, три, четыре, пять, вышел… — начал Ричард.

— Пусть будет четыре, — сказала Николь, направляясь ко входу одного из тоннелей. Когда она оказалась совсем рядом, впереди вспыхнули огни, осветившие ближний участок тоннеля.

Теперь уже Ричард проявил нерешительность. Он с опаской поглядел в сторону тоннеля, о чем-то запросил компьютер.

— А тебе не кажется, что тоннель слегка забирает направо? Там, где кончается освещенный участок.

Николь кивнула. Через плечо Ричарда она посмотрела, чем он занят.

— Делаю карту, — ответил он на ее вопрос. — У Тезея была нить, у Ганса и Гретель — хлеб. Мы их посрамим. Разве компьютер — это не чудо?

Она улыбнулась.

— И как по-твоему, — спросила Николь, вступая в тоннель. — Кто нас там ждет: минотавр или ведьма около пряничного домика?

„Только бы повезло“, — думала Николь. Страх ее только усиливался по мере того, как они все дальше заходили в тоннель. Она вспомнила тот жуткий момент, который пережила в яме, когда над ней впервые повисла огромная птица, выставив когти и клюв в ее сторону. По спине пробежал ледяной холодок. „Опять это чувство, — сказала она себе, — вот-вот случится нечто страшное“.

Николь остановилась.

— Ричард, мне это совершенно не нравится. Надо поворачивать…

Этот звук они услышали одновременно, определенно он донесся сзади. Словно бы жесткие щетки скребли металл.

Они прижались друг к другу.

— Тот же звук, — прошептал Ричард. — Я слышал его в ту первую ночь на Раме со стены Нью-Йорка.

Тоннель позади них слегка загибался налево. Когда они оглянулись, оказалось, что свет, насколько это было видно, повсюду выключен. Но тут звук повторился — и вдалеке засветились огоньки: возле входа в их тоннель находилось нечто неизвестное.

Николь молнией рванулась вперед и следующие две сотни метров покрыла секунд за тридцать, невзирая на ранец и летный комбинезон. Остановилась и дождалась Ричарда. Звук не повторился. И новые лампы в дальнем конце тоннеля больше не вспыхивали.

— Прости, — проговорила Николь, когда Ричард наконец приблизился к ней.

— Я просто струсила. Наверное, потому, что чересчур много времени провела в этой неведомо откуда взявшейся стране чудес.

— Боже мой, — Ричард неодобрительно хмурился. — Я еще не видел, чтобы человек носился с такой скоростью. — Хмурая гримаса превратилась в улыбку.

— Не расстраивайся, Никки. У меня тоже сердце в пятки ушло. Только я, наоборот, словно приклеился к месту.

Глубоко и ровно дыша, Николь поглядела на Ричарда.

— Как ты меня назвал? — с легкой воинственностью спросила она.

— Никки, — отозвался он. — Я подумал, что пора дать тебе особенное имя. Или тебе не понравилось?

Николь секунд на десять лишилась дара речи. Она была за миллионы километров отсюда… в прошлом. Пятнадцать лет назад в Лос-Анджелесе в гостиничном номере. Ее тело волна за волной окатывало наслаждение. „Это было удивительно, Никки, просто восхитительно“, — проговорил принц несколько минут спустя. В ту ночь, пятнадцать лет назад, она запретила Генри звать себя Никки; имя это скорее подходило пышной статистке, даже уличной девке.

Ричард прищелкнул пальцами перед ее носом.

— Эй, там, кто-нибудь есть еще дома?

Николь улыбнулась.

— Хорошо, Ричард, — ответила она. — Никки звучит просто великолепно, в особенности если ты не будешь чересчур увлекаться этим именем.

Они медленно брели вдоль тоннеля.

— И где же это ты только что побывала? — спросил Ричард.

„Тебе никогда не узнать этого, — думала Николь. — Каждый из нас складывается из всего пережитого. Это молодым нечего вспоминать. А все остальные вынуждены жить, не забывая о прошлом. — Она продела свою руку под локоть Ричарду. — И знать, когда нельзя говорить об этом вслух“.

Тоннель казался им бесконечным. Ричард и Николь уже почти решили поворачивать, когда справа показалось темное пятно входа. Не колеблясь, они вошли внутрь, немедленно включился свет. Внутри комнаты, на большой стене слева от них, висело двадцать пять плоских прямоугольных предметов — пять рядов в пять столбцов. Противоположная стена оказалась пустой. Через какие-то секунды из-под потолка послышался тонкий писк. Космонавты напряглись, но неприятных неожиданностей не последовало. Можно было расслабиться.

Взявшись за руки, они прошли к противоположному концу узкой длинной комнаты. Висящие на стене объекты оказались фотографиями, в основном снятыми внутри Рамы. На нескольких снимках был запечатлен огромный октаэдр возле центральной площади. Прочие фотографии примерно поровну изображали виды Нью-Йорка и широкоугольные панорамы, снятые внутри гигантского космического аппарата.

Особенно заинтересовали Ричарда три снимка. Стройные обтекаемые лодки бороздили поверхность Цилиндрического моря; на одной из фотографий огромная волна готова была обрушиться на суденышко.

— Они-то нам и нужны, — взволнованным голосом проговорил Ричард. — Если мы сумеем их разыскать, все неприятности окажутся позади.

Писк над головой продолжался, почти не меняясь. Только когда пятно света от фонаря перемещалось на новую картинку, звук на мгновение прерывался. Николь с Ричардом казалось, что они как бы в музее или на экскурсии, однако никакой уверенности, конечно, у них не могло быть.

Николь села на пол, привалившись к стене.

— Все это меня уже не просто беспокоит, — проговорила она, — я едва держу себя в руках.

Ричард опустился возле нее.

— И я тоже. А ведь я только-что очутился в Нью-Йорке. Представляю, насколько ты сыта всем этим.

Они недолго помолчали.

— Знаешь, что смущает меня более всего, — сказала Николь, пытаясь хоть как-то выразить свою беспомощность. — То, насколько мало осознавала я собственное невежество. До нашего путешествия мне казалось, что я достаточно хорошо понимаю границы между собственными познаниями и знаниями всего человечества. А здесь ошеломляет другое — как же мало известно людям из того, что они могли бы узнать. Подумать только, все познания рода человеческого, все, что знали люди и что забыли, просто крохотная точка в Галактической Энциклопедии…

— Это действительно пугает, — взволнованно перебил ее Ричард, — но и будоражит в свой черед… Иногда в библиотеке или книжном магазине меня вдруг начинает волновать, как же много я не знаю. И меня охватывает могучее желание прочесть все эти книги одну за одной. А теперь, когда представляешь себя в истинной библиотеке, в которой содержатся знания всех людей Вселенной… просто голова кругом идет.

Повернувшись, Николь похлопала его по ноге.

— Ладно, Ричард, — усмехнулась она, — признали, как невероятно глупы мы, и будет. Каковы наши планы? По-моему, мы уже прошли по тоннелю не менее километра. Куда мы пойдем дальше?

— Предлагаю еще пятнадцать минут идти в ту же сторону. Насколько я представляю, каждый тоннель куда-нибудь да ведет. Ну а если ничего не найдем — тогда поворачиваем.

Он помог Николь подняться и обнял ее за плечи.

— Все просто отлично, Никки, — сказал он, подмигнув. — Еще поллиги [49] вперед.

Нахмурившись, Николь помотала головой.

— Два раза в день слышать это имя я еще могу, — проговорила она, протягивая Ричарду руку.

46. БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ ХРАБРОСТИ

Огромная округлая шахта под ними уходила во тьму, освещены были только метров пять ее верхней части. Из стены торчали металлические шипы по метру длиной, разделенные таким же расстоянием.

— Так вот куда привели нас тоннели, — пробормотал Ричард себе под нос. Эта колоссальная цилиндрическая шахта явно с трудом вписывалась в его представление о Раме. Они с Николь дважды обошли ее по периметру. Потом даже вернулись на несколько сотен метров по близлежащему тоннелю; легкий изгиб последнего позволял заключить, что приведет он в ту же каверну, из которой они начали путь.

— Хорошо, — наконец проговорил Ричард, пожимая плечами. — Придется. — И правой ногой проверил прочность шипа. Тот выдержал, и Ричард спустил ногу к нижнему шипу, встал на него. — Очень удобно. Спускаться будет легко.

— Ричард Уэйкфилд, — Николь поглядела на него от края отверстия, — вы пытаетесь сказать мне, что решили спуститься в эту бездну? Вы ждете, что я последую за вами?

— Ничего я от тебя не жду. Просто, по-моему, поворачивать бессмысленно. Какой у нас выбор? Возвратиться назад к шахте с наклонными ходами… к выходу? Зачем? Чтобы проверить, ищут ли нас? Ты видела фотографии лодок. Может быть, они обнаружатся здесь в глубине. Может быть, даже найдется какая-нибудь потайная река, которая под землей впадает в цилиндрическое море.

— Не исключено, — отозвалась Николь, торопливо последовавшая за Ричардом после того как по мере продвижения его вниз начали включаться огни, — что одна из тварей, издающих тот странный шум, как раз и дожидается внизу.

— Проверим, — ответил Ричард. — Эй, там! К вам спускаются два гуманоида. — Он взмахнул рукой и на миг потерял равновесие.

— Не паясничай, — проговорила Николь, спускаясь к нему. Она помедлила, чтобы перевести дыхание и оглядеться. Ее ноги стояли на двух шипах, за еще два она держалась руками. „Я, наверное, сошла с ума, — подумала она. — Стоит лишь оглядеться, сразу представишь себе какую-нибудь жуткую смерть: не одну, так другую. — Ричард спустился еще на пару шипов. — Поглядите-ка на него. Неужели он не знает страха? Или попросту безрассуден? Словно бы все это забава“.

Третий ряд огней осветил под ними сетку у противоположной стены. Растянутая на шипах, она странным образом напоминала объект, обнаруженный ими между двумя небоскребами в Нью-Йорке. Ричард торопливо обогнул цилиндр, чтобы разглядеть сетку.

— Подойди-ка сюда, — крикнул он Николь. — Тот же чертов материал.

Сетка соединялась с усеянной небольшими болтами частью стены. По настоянию Ричарда Николь вырезала кусок и вручила ему. Уэйкфилд растянул его, проверил, как тот восстанавливает свою прежнюю форму. Потом поглядел на внутреннюю структуру.

— Определенно такой же материал, — хмурясь, проговорил он. — Но, черт побери, что это означает?

Стоя возле Ричарда, Николь праздно посвечивала фонариком в глубины. Она уже собиралась предложить ему подниматься и отправляться далее относительно привычным путем, когда вдруг заметила пол метрах в двадцати под ними.

— Хочу сделать тебе предложение, — сказала она. — Изучай пока свой обрывок, а я спущусь пониже. Кажется, мы добрались до дна этого странного цилиндра. Если нет — уходим отсюда.

— Хорошо, — рассеянно проговорил Ричард, разглядывая поверхность шнура с помощью микроскопа, извлеченного им из ранца.

Николь ловко спустилась.

— Спускайся лучше сюда, — крикнула она Ричарду. — Тут еще два тоннеля, большой и поменьше, а в центре еще одна дыра… — он едва ли не мгновенно оказался с ней рядом. Ричард начал спускаться сразу, как только включившиеся огни осветили пол.

Теперь Ричард и Николь очутились на карнизе, окружавшем по дну шипастый цилиндр. Далее вниз уходила новая шахта, поменьше, тоже усеянная шипами. Слева и справа в скалу или металл, составлявший основу конструкции огромного подземного мира, были врезаны темные арки тоннелей. Левый был высотой метров пять или шесть. Напротив него — в ста восьмидесяти градусах — в шахту открывался крошечный тоннель, всего лишь в полметра.

Из обоих тоннелей на половину карниза выбегали две узкие параллельные полоски, сделанные из неизвестного материала. В том тоннеле, что был поменьше, они располагались совсем рядом, в другом — шли подальше. Став на колени, Ричард принялся разглядывать полосы, выходящие из большого тоннеля. Тут до него и донесся далекий шум.

— Слышишь? — обратился он к Николь, и оба они инстинктивно попятились.

Шум усиливался, теперь ему сопутствовало легкое подвывание — словно к ним что-то стремительно приближалось. И в самом деле: в дальнем конце прямого как стрела тоннеля вдруг вспыхнул свет. Ричард и Николь напряженно ожидали, но долго ждать объяснения им не пришлось. Прямо перед ними оказалось нечто вроде лишенного колес вагончика метро. Он застыл посреди карниза — как раз там, где заканчивались странные полоски.

Пока вагончик мчался навстречу, Ричард с Николь невольно попятились и оказались в опасной близости от края. Несколько секунд они молча стояли, разглядывая висевший перед ними обтекаемый экипаж. А потом переглянулись и одновременно расхохотались.

— Ну и ну! — взволнованно проговорила Николь. — Похоже, перебрались в новое измерение и сразу же попали на станцию подземки… Полный абсурд. Лезть вниз по утыканному шипами жерлу, чтобы попасть на станцию метро… Не знаю, как ты, Ричард, а с меня довольно. Уж лучше нормальные птицы и манно-дыня…

Ричард подошел к аппарату. Прямо перед ними распахнулась дверь в освещенную кабину. Сидений не было. В беспорядке расставленные тонкие трехметровые шесты поднимались от пола к потолку.

— Это чтобы ездить неподалеку, — объявил Ричард, засовывая голову внутрь, ноги его предусмотрительно оставались снаружи. — Сесть негде.

Николь подошла посмотреть.

— Значит, у них нет стариков и калек, и все магазины рядом с домом. — Она вновь рассмеялась, когда Ричард засунул голову поглубже в кабину, чтобы разглядеть стены и потолок. — Ты задумал глупость. Лезть туда — просто безумие. Отчаиваться пока рано, и у нас еще есть надежда.

— Наверное, ты права, — ответил Ричард. С видимым разочарованием он оставил вагончик. — Но что за удивительное… — Ричард умолк, не договорив. Он застыл, глядя напротив. Возле маленького тоннеля на середине кольца в воздухе висел точно такой же вагончик, что и перед ними, только раз в десять меньший. Николь проследила за его взглядом.

— Вот тебе и дорога для лилипутов, — объявила она. — Гиганты спускаются ниже, а нормальные существа пользуются этим вагоном. Очень просто.

Ричард торопливо обошел кольцо.

— Идеальное совпадение, — громко проговорил он, снимая ранец и опуская его на карниз. Он начал шарить в своих карманах.

— Что это ты ищешь? — полюбопытствовала Николь.

Ричард показал ей две невысокие фигурки, извлеченные им из ранца.

— Идеальное совпадение, — он не сдерживал волнения. — Можно послать принца Хэла и Фальстафа. Придется только потратить несколько минут, чтобы подправить программу.

Карманный компьютер уже стоял на карнизе возле обоих роботов. Ричард увлеченно занялся делом. Николь села между двумя шипами, привалившись к стенке спиной. Она поглядела на Ричарда. „Воистину редкий тип, — подумала она с восхищением, вспоминая проведенные вместе часы. — Гений без страха и упрека… сохранивший непосредственную детскую любознательность“.

Николь вдруг ощутила усталость. Глядя на Ричарда, улыбнулась — он был весь поглощен работой. Николь закрыла глаза…

— Прости, что так затянул, — говорил Ричард. — Я хотел кое-что добавить, пришлось пересоединить связи…

Дремота медленно оставляла Николь.

— Давно мы здесь? — зевая, спросила она.

— Чуть больше часа, — виноватым тоном ответил Ричард. — Но все уже готово. Можем сажать этих ребят в подземку.

Николь оглянулась.

— А оба вагончика все еще тут, — прокомментировала она.

— Я думаю, они работают как освещение: наверняка никуда не двинутся, пока мы с тобой на этой платформе.

Николь встала и потянулась.

— План таков, — проговорил Ричард. — У меня в руке пульт управления. И Хэл, и сэр Джон оснащены видеозвуковой аппаратурой, а также инфракрасными устройствами. Выводим любой из каналов на компьютеры, в случае необходимости отдаем новые команды.

— А через эти стены сигналы пройдут? — спросила Николь, вспоминая свое приключение внутри амбара.

— Если они далеко не уедут. Я учел в конструкции возможность значительного ослабления сигнала… Кстати, большой тоннель идет по прямой, можно надеяться, что и меньший тоже.

Ричард осторожно опустил роботов на карниз и скомандовал идти к вагончику. Как только роботы приблизились, открылись двери по обоим его бокам.

— Вспомяните меня у мистрис Куикли, — проговорил Фальстаф, поднимаясь наверх. — Дурочка она, это да, но зато какое сердце.

Николь удивленно поглядела на Ричарда.

— Я ничего не придумывал, — рассмеялся он. — Иногда они сами случайно попадают в точку.

Одну или две минуты роботы стояли внутри вагончика. Ричард поспешно проверил их сенсорную систему, еще раз откалибровал пульт. Наконец двери вагончика закрылись, и секунд через десять он рванулся в тоннель.

Ричард приказал Фальстафу стоять лицом вперед, но из окна видно было немного. При такой скорости ехали они на удивление долго. По расчетам Ричарда, вагончик остановился только через несколько километров.

Прежде чем приказать роботам выйти, Уэйкфилд чуточку помедлил. Он хотел убедиться, что они не выскочат на промежуточной остановке. Но беспокоиться было не о чем. Полученная с роботов видеоинформация свидетельствовала, что линия тут и кончалась.

Роботы обошли платформу, сфотографировали помещение. В нем были арки и колонны, но люди увидели просто продолговатый зал. Глядя на картинку, Ричард подумал, что потолок там высотой около двух метров. Он скомандовал Хэлу и Фальстафу, чтобы они направились в длинный коридор, под прямым углом выходивший к пути.

Коридор закончился перед новым тоннелем высотой всего лишь пять сантиметров. И пока роботы обследовали пол и обнаруженные на нем две тоненькие полоски, на станцию прибыл крошечный вагончик. Когда его дверцы открылись и кабина осветилась, Николь и Ричард могли заметить, что новый вагончик во всем, кроме размера, был идентичен тем двум, которые они уже видели.

Космонавты сидели рядышком на карнизе, с интересом разглядывая изображение на небольшом мониторе. Ричард велел Фальстафу снять принца Хэла возле вагончика.

— Кабинка не выше двух сантиметров, — сказал он Николь. — Кто же сможет ездить в ней? Муравьи?

Покачав головой, Николь ничего не ответила. Она вновь чувствовала изумление. Николь вспомнила, как впервые увидела Раму изнутри, когда транспорт доставил ее от шлюза к станции „Альфа“. „Даже в своих самых невероятных мечтах, — подумала она, вспоминая трепет, который вселила в нее немыслимая панорама, — я не могла и представить, что здесь наберется столько новых тайн. Первая экспедиция едва прикоснулась к поверхности…“

— Ричард, — произнесла Николь, оставив свои думы.

Он отдал команду роботам возвращаться и тогда лишь оторвался от экрана.

— Да? — спросил он.

— Какова толщина внешней оболочки Рамы?

— По-моему, метров четыреста, — с недоумением проговорил он. — Но это возле концов. Мы не можем измерить толщину оболочки. Экипаж Нортона сообщил, что глубина Цилиндрического моря сильно меняется — от сорока до ста пятидесяти метров. Значит, и толщина оболочки не может быть менее нескольких сотен метров.

Ричард бросил на монитор быстрый взгляд. Принц Хэл и Фальстаф уже почти добрались до станции подземки. Он скомандовал им остановиться, а потом повернулся к Николь.

— Почему ты спрашиваешь? Обычно праздные вопросы тебя не интересуют.

— Там, под нами, абсолютно неисследованный мир. Потребуется целая жизнь…

— Столько нам не дано, — усмехнулся в ответ Ричард, — но и целой жизни не хватит… Кстати, о толщине. Вспомни: в Южной полусфере уровень грунта на четыреста пятьдесят метров выше, чем в Северной. Значит, если это не обусловлено какими-то конструктивными различиями — а снаружи этого не заметишь, — на юге толщина оболочки окажется еще больше.

Ричард ждал, пока Николь что-нибудь скажет, но она молчала, и он вновь обратился к компьютеру, занявшись своими исследованиями.

Николь неспроста интересовалась толщиной оболочки. Она не могла отделаться от следующего видения: вот они опускаются на самое дно, в последний тоннель, открывают дверь — а там Солнце. „Могу вообразить, как удивилось бы разумное существо, — размышляла она, — обитающее в этих сумеречных лабиринтах, случайно совершив такое открытие, меняющее все представления его о Вселенной. Но как же нам возвратиться к лестницам?“

— Это еще что такое? — спросил Ричард.

Забыв про раздумья, Николь обратилась к монитору. Принц Хэл и Фальстаф вошли в большую комнату на противоположной оконечности станции и стояли перед какой-то сложной паутинной завесой. Внутри паутины инфракрасный прибор обнаружил теплую сферу. По просьбе Николь Ричард велел роботам обойти неизвестное помещение.

Зал оказался колоссальным. Он уходил дальше, чем могли показать видеокамеры роботов. Потолок поднимался метров на двадцать, стены разделяло не менее пятидесяти метров. По комнате было разбросано несколько подобных сферических объектов, затканных облаком паутины. Через весь зал, не доставая пяти метров до земли, с потолка свисал паутинный занавес, в сотне метров за ним смутно проступал другой.

Ричард и Николь обсудили, что делать дальше. Других выходов со станции подземки или из большого зала роботы не обнаружили. Панорама комнаты тоже не показала им ничего интересного, кроме сферы, окутанной паутиной. Николь сказала, что роботов пора возвращать. Но любопытство все-таки заставило Ричарда предпринять хотя бы поверхностное исследование сферических объектов.

Роботы сумели, хотя и не без труда, пробраться по паутинной сетке к сфере, расположенной в самом центре комнаты. Возле сферы температура среды возросла, значит, материал сохранял тепло. Когда роботы оказались рядом со сферой, внутренние датчики дали знать, что температура внутри автоматов уже стала выше допустимой.

Ричард торопливо орудовал у компьютера. Соответствующим образом оперируя роботами, он обнаружил, что сфера практически непроницаема и, вероятно, покрыта очень твердым и толстым слоем сплава металлов. Фальстаф несколько раз стукнул по ней: глухой звук свидетельствовал, что сфера скорее всего полна жидкости. Роботы уже выбирались из губчатой паутины, когда их аудиосистемы уловили звук щетки, скребущей по металлу.

Ричард попытался ускорить их движение. Хэл еще был способен на это, но перегревшемуся возле сферы Фальстафу контрольные подсистемы не позволяли ускорить шаг. Звук приближался.

Ричард разделил экран на две половины. Принц Хэл благополучно выпутался из паутины, спрыгнул на пол и направился к подземке, не дожидаясь спутника. Фальстаф же только неторопливо пробирался наружу. „Чего вы хотите от старого пьяницы“, — бормотал он, преодолевая новый барьер.

Шорох вдруг утих, камера Фальстафа показала длинный и тонкий объект с черными и золотыми полосками. Потом передаваемая им картинка потемнела, раздался звонок, предупреждающий о неизбежном отказе. На миг промелькнула еще одна картинка, переданная Фальстафом: как бы огромный глаз, студенистый, иссиня-черный. И тут все сигналы от робота, включая и телеметрию, внезапно прекратились.

Тем временем Хэл вступил в ожидавший вагончик. Через несколько секунд он покинул станцию, но зловещий звук уже слышался вновь. Вагончик возвращался к космонавтам, и Ричард с Николь облегченно вздохнули.

Однако через несколько секунд аудиосистема робота донесла до них звон стекла. Ричард велел принцу Хэлу развернуться на звук, и камера показала черное с золотом щупальце. Сверху через разбитое окно оно тянулось к роботу. Смысл увиденного немедленно дошел до обоих. Тварь эта ехала к ним на вагончике! Она приближалась!

Николь молнией взлетела по острым выступам. Ричард потратил несколько драгоценных секунд, бросая в ранец компьютер и прочие приборы. Предсмертный сигнал, посланный приборами принца Хэла, он услыхал на половине пути наверх. Ричард обернулся как раз в тот момент, когда вагон подземки выехал из тоннеля.

От увиденного зрелища кровь застыла в его жилах. На крыше вагончика располагалась темная тварь с приплюснутым туловищем — во все стороны разбегались полосатые щупальца. Разбив четыре окна, четырьмя конечностями она тянулась к роботу… Потом поспешно соскочила с вагончика и одним из восьми щупальцев зацепилась за нижние выступы. Ричард не стал более ждать. Он буквально взлетел наверх и бросился следом за Николь, чей быстрый топот раздавался далеко впереди.

На бегу Ричард отметил, что тоннель слегка загибается влево, и напомнил себе, что, хотя это и не тот ход, которым они явились сюда, он обязательно приведет их к уводящим наверх пандусам. Через несколько сотен метров Ричард остановился, чтобы прислушаться. Звуков погони не было. Он дважды глубоко вздохнул и вновь пустился бежать, когда до ушей его донесся отчаянный вопль. Николь! „Ах ты“, — думал он, бросаясь вперед.

47. ПРОГРЕССИВНЫЕ ТЕСТЫ

— Ни разу, — говорила Николь Ричарду, — ни разу в жизни не доводилось мне так пугаться. — Космонавты сидели спиной к стене одного из небоскребов, окружавших западную площадь. Оба они тяжело дышали, утомленные отчаянным бегством. Николь жадно припала к воде.

— Я только начала расслабляться, — продолжала она, — слышала вдалеке твои шаги и решила дождаться тебя в музее. Я и не сообразила, что сейчас мы в „другом“ тоннеле. Конечно, я могла все сразу понять, отверстие-то было с другой стороны, но я просто не способна была логически мыслить… Во всяком случае, как только я там оказалась, свет зажегся, и он предстал передо мной — метрах в трех, не более. Я думала — у меня сердце остановится…

Ричард вспомнил, как в тоннеле Николь, рыдая, бросилась в его объятия.

— Там Такагиси… чучело его… словно тигра или оленя… — в три приема вырвалось у нее. И когда она пришла в себя, в боковой проход космонавты вошли вдвоем. Там, прямо напротив входа, Ричард с ужасом увидел своего коллегу по „Ньютону“, космонавта Сигеру Такагиси. Облаченный в летный комбинезон, он выглядел так, каким они в последний раз видели его в лагере „Бета“. На лице, застыла приятная улыбка, руки были вытянуты по бокам.

— Ну и чертовщина, — моргая, проговорил Ричард, любопытство лишь чуточку перевешивало в нем ужас. Николь старалась не смотреть — чучело Такагиси казалось ей чересчур живым, даже если она и видела его второй раз.

В этом зале они провели не более минуты. Чудом инопланетной таксидермии можно было назвать и чучело птицы, свисавшее с потолка возле Такагиси. Рядом с японцем к стене была прислонена их с Николь палатка, пропавшая позавчера. На полу возле ног Такагиси лежала гексагональная плата из переносной научной станции „Ньютона“. Неподалеку располагалась полноразмерная модель биота-бульдозера. По всему полу были расставлены копии разнообразных биотов.

Ричард уже приступил к изучению этой коллекции, когда издалека донесся знакомый шорох. Больше времени они не тратили. Поспешное бегство по тоннелю и вверх по пандусам нарушила одна крохотная остановка — нужно было пополнить запасы воды.

— Доктор Такагиси был такой благородный, такой чувствительный человек, — говорила Ричарду Николь. — Он так был предан своей работе. Перед отлетом я побывала у него в Японии, он тогда рассказал мне, что всю жизнь мечтал исследовать нового Раму.

— Просто позор, что он умер такой жуткой смертью, — мрачно отозвался Ричард. — Можно не сомневаться, что тот октопаук или его друзья сразу же доставили профессора к таксидермисту. Времени они не теряли.

— Знаешь, а по-моему, они не убивали его. Возможно, я покажусь тебе безнадежно наивной, но я не заметила никаких признаков насильственной смерти в этом… этой статуе.

— Значит, просто до смерти перепугали? — саркастически возразил Ричард.

— Да, — твердо ответила Николь. — Я не могу исключить этого. — И она в пять минут объяснила Ричарду, как обстояло у профессора с сердцем.

— Удивляюсь тебе, Николь, — произнес Ричард, выслушав ее исповедь. — Я тебя представлял иной. Ты казалась мне прямолинейной, соблюдающей все правила. Даже в голову не приходило, что ты можешь нарушить их, а уж проявить подобное сочувствие…

— В данном случае я едва ли была права. Если бы я соблюдала букву, Такагиси благополучно гулял бы сейчас по Киото.

— Не познав самого главного в собственной жизни… Кстати, у нас есть еще один интересный вопрос, моя милая доктор. Ты, конечно, понимаешь, что, пока мы сидим здесь, ситуация меняется не в нашу пользу. И мы оба скорее всего умрем, больше не увидев никого из людей. Как ты к этому относишься? Как укладывается собственная смерть или смерть вообще в твою схему вещей?

Николь поглядела на Ричарда. Тон его вопроса несколько озадачил ее. Она безуспешно попыталась истолковать выражение на его лице.

— Я не боюсь, если ты про это, — осторожно пояснила она, — как врач я часто размышляла о смерти. И потом, мои мысли рано обратились к этой теме, ведь моя мать умерла, когда я была совсем еще девочкой.

Она помедлила.

— Лично я хотела бы увидеть, как вырастет Женевьева… сделаться бабушкой. Но сама по себе жизнь не так уж и важна. Она должна быть такой, чтобы стоило жить. А ради этого можно рискнуть… я не слишком углубилась в себя?

— Нет, — Ричард улыбнулся, — ход твоих мыслей мне нравится. Ты правильно сказала: жить можно, если жить стоит. А о самоубийстве ты никогда не подумывала? — вдруг спросил он.

— Нет, — ответила Николь, качая головой. — Никогда. Всегда было столько непрожитого. — „Спрашивает не без причины“, — решила она. — Ну а ты? — в свою очередь спросила Николь после недолгого молчания. — Ты не думал о самоубийстве во время всех отцовских издевательств?

— Как ни странно — нет. Его побои не смогли пробудить во мне отвращение к жизни. Нужно было еще столько узнать. К тому же я понимал, что когда-нибудь вырасту, стану самостоятельным, — помолчав, он продолжил. — Впрочем, было в моей жизни такое время, когда я всерьез подумывал о самоубийстве. И боль, и гнев были настолько сильны, что я едва смог перенести их.

Он умолк, погружаясь в воспоминания. Николь терпеливо ждала. Наконец она взяла его под руку.

— Хорошо, друг мой, — сказала она непринужденно, — когда-нибудь ты поведаешь мне обо всем. Мы оба не привыкли делиться своими тайнами. Научимся со временем. Но я хочу прямо сейчас рассказать тебе, почему уверена в том, что мы будем жить, и почему считаю, что нам следует поискать возле восточной площади.

Никому, даже отцу, не рассказывала Николь о своем путешествии во время поро. Но Ричарду она выложила все: не только то, что случилось с ней в возрасте семи лет, но и визит Омэ к ней в Рим, и пророчества сенуфо „о женщине без спутника“, которая распространит потомство свое „среди звезд“, и подробности видения, посетившего ее на дне ямы, после того как она осушила флакон.

Ричард безмолвствовал. Все эти материи были настолько чужды его математическому уму, что он не знал, как реагировать. Ричард с удивлением и не без трепета поглядел на Николь. Наконец, смущенный собственным молчанием, произнес:

— И не знаю, что сказать…

Николь прикоснулась пальцем к его губам.

— Не надо ничего говорить. Я все вижу по твоему лицу. Завтра поговорим, когда ты все это обдумаешь.

Зевнув, Николь поглядела на часы. Вытащив из мешка свой матрас, расстелила.

— Сил нет. Ничто так не утомляет, как перенесенный испуг. До встречи через четыре часа.

— Мы ищем здесь уже полтора часа, — нетерпеливо проговорил Ричард. — Погляди на карту. В пятистах метрах от центра площади уже не осталось места, на котором мы не побывали бы дважды.

— Значит, мы что-то делаем не так, — ответила Николь. — Мне привиделись тогда три источника тепла. — Ричард нахмурился. — Если ты предпочитаешь логические аргументы, пожалуйста: почему площадей три, а подземных лабиринтов всего лишь два? Сам ведь говорил, что рамане во всем следуют логике.

Они стояли перед додекаэдром, выходившим на восточную площадь.

— Интересно, — проворчал себе под нос Ричард. — На черта нужны им эти проклятые многогранники? В каждом секторе есть один, а самый большой обязательно рядом с площадью… Минуточку, — он перевел взгляд от двенадцати граней додекаэдра к противостоящему небоскребу. Торопливо оглядел площадь. — Неужели? — спросил себя и сам же ответил. — Нет, не может быть.

Ричард заметил на себе взгляд Николь.

— Есть идея, — взволнованно проговорил он, — правда, не исключено, что полностью притянутая за уши… Помнишь доктора Бардолини с его тестами прогрессирующей сложности… и с дельфинами? Что, если и здесь в Нью-Йорке рамане сознательно меняют схему каждого сектора, каждой части?.. Знаешь, эта мысль не безумнее твоих видений.

И, встав на колени, Ричард принялся колдовать над картами Нью-Йорка.

— Можно мне воспользоваться твоим компьютером? — спросил он у Николь несколько минут спустя. — Чтобы ускорить дело.

Несколько часов Ричард Уэйкфилд провел возле двух компьютеров. Что-то бормоча под нос, он пытался разрешить загадку Нью-Йорка. По настоянию Николь во время обеда он объяснил ей, что третий подземный ход сумеет обнаружить только в том случае, если точно определит геометрические закономерности размещения многогранников, трех площадей и небоскребов, обращенных к основным граням многогранников во всех девяти секторах. За два часа до наступления темноты Ричард поспешно рванулся в близлежащий сектор, чтобы зарегистрировать данные, еще не зафиксированные на компьютерных картах.

Он продолжал работать и после наступления темноты. Николь проспала первую часть 15-часовой ночи. Когда она проснулась через пять часов, Ричард все еще лихорадочно работал. Он даже не услышал, как Николь кашлянула. Она тихо поднялась и, положив ему руки на плечи, негромко проговорила:

— Ричард, тебе надо поспать.

— Но я уже почти закончил, — ответил он. Под глазами набрякли мешки. — Еще часок и, кажется, хватит.

Николь вернулась на свой матрас. Когда Ричард разбудил ее, он был исполнен энтузиазма.

— А знаешь, — сказал он, самодовольно ухмыляясь. — Оказалось, что существуют даже три решения, и каждое из них совместимо со всеми геометрическими закономерностями. — Ричард нетерпеливо принялся шагать взад и вперед. — Пойдем посмотрим, что ли, — умоляющим тоном произнес он, — иначе я не засну.

Все три намеченных Ричардом места достаточно далеко отстояли от площади. Первое было в километре, на обращенной к Северному полуцилиндру оконечности Нью-Йорка. Здесь Ричард и Николь ничего не нашли. А потом еще пятнадцать минут в темноте искали следующее — расположенное возле юго-восточного уголка города. Пройдя вдоль намеченной улицы, они обнаружили крышку именно там, где она должна была находиться по расчетам Ричарда.

— Аллилуйя! — завопил он, бросая спальный коврик возле нее. — Ура математике.

„И Омэ ура“, — думала Николь. Спать ей уже не хотелось, обследовать в одиночку новые места тоже… тем более в темноте. „Итак, что важнее, — спросила она себя, расположившись на матрасе, — интуиция или математика? Мы отыскиваем истину по модели? Или же сперва познаем истину, а потом объясняем ее с помощью математики?“

Оба они проснулись со светом.

— Дни становятся чуть короче, — проговорил Ричард, обращаясь к Николь.

— Но общая длительность светлого и темного времени остается постоянной — сорок шесть часов четыре минуты четырнадцать секунд.

— Сколько же еще лететь до Земли? — поинтересовалась Николь, укладывая матрас в чехол.

— Двадцать дней и четыре часа, — ответил Ричард, обратившись к компьютеру. — Ну а ты готова к новому приключению?

Она кивнула.

— Я полагаю, что ты знаешь также, где искать панель, открывающую эту крышку?

— Нет, — произнес он уверенным тоном, — но ее несложно будет отыскать. А когда мы найдем ее, то сразу же узнаем, как попасть в логово птиц. Все будет яснее ясного.

Десять минут спустя Ричард уже нажимал на металлическую пластину, и крышка третьего люка распахнулась. Они спускались по широкой лестнице, кое-где на ней были расположены площадки. На лестнице Ричард взял Николь за руку. Им приходилось посвечивать фонарями: здесь на стенах огни не зажигались.

Комната с водой оказалась на том же месте, как и в остальных подземных логовах. Из горизонтальных тоннелей обоих уровней не доносилось ни звука.

— Похоже, здесь никто не живет, — проговорил Ричард.

— Пока не живет, — согласилась Николь.

48. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЗЕМЛЯНЕ!

Ричард был озадачен. В первой же боковой комнате, отходящей от одного из верхних тоннелей, он обнаружил набор странных устройств, назначение которых успел понять менее чем за час. Он узнал, как регулировать освещение и температуру в каждом помещении их подземного обиталища. Но если это было настолько легко и если все подземные лабиринты были сконструированы одинаково, почему же птицы не пользовались освещением? И за завтраком Ричард выспрашивал у Николь, что она помнила о птичьем логове.

— Ты пропускаешь более важный вопрос, — проговорила Николь, откусив кусок манно-дыни. — Сами по себе птицы не представляют особого интереса. Главное в том, где искать раман? И зачем они построили под Нью-Йорком эти тоннели?

— Возможно, все они и есть рамане, — ответил Ричард. — Может быть, биоты, птицы и октопауки родом с одной планеты. И поначалу представляли собой одну счастливую семейку. Но шли годы, сменялись поколения и каждый вид развивался своим путем. Тогда они построили отдельные обиталища и…

— Эта гипотеза оставляет слишком много неясностей, — перебила его Николь. — Биоты вполне определенно являются машинами. Птицы — неизвестно. Октопауки скорее всего нет, хотя те, кто сумел соорудить этот корабль, могли создать и такой искусственный разум, возможностей которого мы просто не в силах представить. Однако интуиция подсказывает мне, что эти твари являются живыми существами.

— Люди, возможно, не могут отличить машину, созданную по-настоящему развитой расой, от живого существа.

— Согласна. Наверное, мы так и не сможем прийти к определенному выводу. Кстати, есть еще один вопрос, который я хотела бы обсудить с тобой.

— Какой?

— На Раме I существовали эти подземные лабиринты, жили птицы и октопауки? Если да, то почему экипаж Нортона не заметил их? А если нет, то почему они оказались именно на этом корабле, а не на первом?

Ричард помолчал несколько секунд.

— Вижу, к чему ты клонишь, — наконец проговорил он. — По общему мнению, Рамы были созданы миллионы лет назад неизвестными существами где-нибудь в далеком уголке Галактики, и они совершенно не заинтересованы тем, что происходит в ходе полета, и не следят за своими аппаратами. Но если они были созданы так давно, чем объяснить столь резкие различия в кораблях, построенных скорее всего одновременно?

— Мне все больше кажется, что прав был наш покойный коллега из Киото, — ответила Николь. — Возможно, во всем этом заложена некая разумная схема. Я не испытываю сомнений в точности наблюдений экипажа Нортона и считаю, что все различия между кораблями действительно существуют. Но стоит лишь признать, что оба корабля различаются, тут же возникает более сложный вопрос: почему?

Ричард уже покончил с едой и расхаживал по едва освещенному тоннелю.

— О чем-то похожем говорили, когда решали, прерывать ли деятельность экспедиции. Телесовещание, по сути дела, свелось к обсуждению одного вопроса: почему рамане выбрали курс к Земле? Раз Рама I этого не сделал, факт можно считать доказанным: корабли различаются. И это притом, что участники совещания ничего не знали о птицах и октопауках.

— Генералу Борзову такие птицы понравились бы, — добавила Николь после недолгого молчания. — Он полагал, что летать — самое милое занятие на свете, — она усмехнулась. — Однажды он признался мне, что всю жизнь мечтал воплотиться в птицу, если нам суждено перевоплощение после смерти.

— Хороший был человек, — Ричард на миг остановился. — Сомневаюсь, что мы ценили его в полной мере.

Николь уложила остатки манно-дыни в ранец и, подготовившись идти дальше, улыбнулась своему другу-перипатетику.

— Ричард, еще один вопрос?

Он кивнул.

— Как ты считаешь, мы уже встретились с раманами — теми, кто построил этот корабль? Или это их потомки?

Ричард энергично затряс головой.

— Нет, конечно, — ответил он, — скорее их создания. Или живые существа, населявшие родную планету раман. Главных действующих лиц мы еще не видели.

Они обнаружили Белую комнату слева от горизонтального тоннеля на втором уровне. К этому времени поиски уже едва не успели наскучить. Ричард и Николь прошли не один тоннель, заглянули в достаточное количество пустых комнат. Четыре раза им попадались устройства для регулирования света и температуры. Но пока они не достигли Белой комнаты, ничего интересного не заметили.

В комнате со стенами, выкрашенными чистой белой краской, они с удивлением обнаружили знакомые людям предметы: расческу, щетку, пустой футляр из-под губной помады, несколько монет, связку ключей и даже нечто похожее на старый приемопередатчик. В другой кучке оказались кольцо, наручные часы, тюбик с зубной пастой, пилочка для ногтей и небольшая клавиатура с латинскими буквами.

— Эй, гений, — взмахом руки Николь поманила к себе Ричарда. — Объясни мне все это, если сможешь.

Ричард поднял тюбик, отвернул колпачок и надавил. Поползла белая гусеница. Ричард прикоснулся к ней пальцем, лизнул.

— Тьфу, — проговорил он, сплевывая. — Возьми-ка свой масс-спектрометр.

Пока Николь с помощью сложных медицинских приборов исследовала состав пасты, Ричард перебирал другие предметы. В особенности заворожили его часы. Они шли на самом деле, показывали точное время, секунда в секунду, но от неизвестной точки отсчета.

— А ты была в космическом музее во Флориде? — спросил он у Николь.

— Нет, — рассеянно ответила она.

— У них целая выставка предметов, которыми пользовался экипаж Рамы. Эти часы точь-в-точь похожи на те, что в музее. Я это помню, поскольку купил там в киоске такие же.

Николь приблизилась к нему с недоумением на лице.

— Ричард, это не паста. Даже не представляю, что это такое. Удивительный спектр. Очень много сверхтяжелых молекул.

Несколько минут оба космонавта перебирали странные вещи, пытаясь осмыслить обнаруженное Николь.

— Можно быть уверенным только в одном, — проговорил Ричард, безуспешно пытавшийся открыть футляр приемопередатчика. — Все эти предметы вполне определенно связаны с людьми. Здесь их слишком много, чтобы можно было заподозрить случайное совпадение.

— Но как они сюда попали? — спросила Николь. Она пыталась воспользоваться щеткой, оказавшейся, увы, слишком мягкой для ее волос. Осмотрела предмет повнимательнее. — На самом деле это не щетка, — заключила она, — этот предмет похож на щетку, с виду и на ощупь тоже, но причесываться им нельзя.

Нагнувшись, она подобрала пилочку для ногтей.

— А этой штукой нельзя подпилить ни одного ногтя. — Ричард подошел посмотреть, о чем речь. Он все еще пытался справиться с рацией, потом с разочарованием выронил ее, принимая от Николь пилочку.

— Получается, что эти вещи просто похожи на человеческие? — сказал он, пробуя подпилить свой самый длинный ноготь. На нем не осталось даже следа прикосновения. Ричард вернул пилочку Николь. — Что же это такое? — задумчиво проговорил он.

— Помню сценку из одного научно-фантастического романа, который я читала студенткой, — произнесла Николь через несколько секунд. — Там внеземляне познакомились с человечеством по самым первым телепрограммам. И когда наконец состоялся контакт, они стали предлагать людям коробки с крупой, мыло, другие предметы, которые видели в телерекламах. С упаковкой все было в порядке, но содержимое или вовсе отсутствовало, или оказывалось совершенно не тем.

Ричард слушал Николь невнимательно. Он теребил ключи, оглядывал предметы.

— Хорошо, что же их объединяет? — спросил он скорее у себя самого.

Ответ обоим пришел в голову одновременно.

— Такие вещи принадлежали экипажу Нортона, — в унисон проговорили Ричард и Николь.

— Итак, оба Рамы способны сообщаться между собой, — сказал Ричард.

— Значит, эти предметы разложены здесь для того, чтобы мы поняли — за первым визитом людей на Раму внимательно следили.

— Побывавшие в лагерях Нортона биоты-пауки наверняка были снабжены видеооборудованием.

— Тогда все эти предметы изготовлены по картинкам, переданным с Рамы I.

После этих слов Николь оба умолкли, каждый следуя своим собственным мыслям.

— Но зачем нам они? Чего от нас добиваются? — Ричард встал и принялся расхаживать по комнате. Он вдруг расхохотался. — Вот будет интересно, — проговорил он, — если в конце концов прав окажется все-таки Дэвид Браун: рамане не заинтересованы в своих космических находках, а просто запрограммировали свои аппараты, чтобы те изображали интерес к гостям. Так сказать, тонкая лесть: из уважения изменить курс и заодно изготовить кучку простых предметов. Невероятная ирония. Очевидно, все незрелые виды безнадежно влюблены в себя, и гости раман непременно увлекутся попытками отыскать смысл, заключенный во всей этой куче мусора…

— Ну воспарил, — перебила его Николь. — Пока мы знаем лишь то, что этот космический корабль получал снимки с Рамы I и что рамане скопировали горстку повседневных вещиц, принадлежащих экипажу Нортона, и подсунули нам.

— Интересно, клавиатура столь же бесполезна, как и все остальное, — проговорил Ричард, подбирая ее с пола. Он набрал слово „Рама“. Ничего не случилось. Потом „Николь“, все осталось по-прежнему.

— Ты забыл, как работали старые модели? — улыбнулась Николь. Она взяла клавиатуру. — Сперва нужно было включить питание. — Она нажала на безымянную клавишу в правом верхнем углу. Часть противоположной стены поехала в сторону, открывая за собой черный метровый квадрат.

Клавиатура напоминала те, что входили в состав переносных компьютеров, использованных первой экспедицией на Раму. Она имела четыре ряда клавиш, по двенадцать в каждом, и кнопку питания в правом верхнем углу. Двадцать шесть латинских букв, десять арабских чисел и четыре арифметических знака занимали сорок клавиш. Восемь остальных были обозначены либо точками, либо геометрическими фигурами; кроме того, их можно было устанавливать в верхнее и нижнее положения. Ричард и Николь быстро поняли, что эти клавиши и позволяют управлять компьютером Рамы. Методом проб и ошибок им удалось выявить, что результат нажатия на любую кнопку определялся положением других семи клавиш, то есть каждая из них давала возможность выполнить 128 действий. Таким образом, вся клавиатура позволяла осуществлять 1024 команды.

Составление машинного словаря требовало времени. Ричард взялся за дело. С помощью их с Николь компьютеров он пытался понять смысл команд. Цель-то была проста — воспользоваться компьютером Рамы, как своим собственным. Определив смысл команды, он вводил ее в память переносных компьютеров, запоминавших расположение клавиш на компьютере раман и создаваемый им результат на черном экране.

Несмотря на весь интеллект и опыт Ричарда, работа оказалась нелегкой. Николь ничем не могла помочь ему. А поэтому дважды по его предложению выходила на поверхность в тот первый раманский день, что провели они в Белой комнате. Оба раза она долго бродила по Нью-Йорку и все пыталась отыскать в небе геликоптер. Во второй раз сходила к амбару, в котором упала в яму. С тех пор случилось так много, что жуткие воспоминания о времени, проведенном на дне, уже казались Николь какой-то древней историей.

Она часто думала о Борзове, Уилсоне и Такагиси. Оставляя Землю, все космонавты знали, что произойти может всякое. Их учили устранять неисправности, чинить сломанное оборудование. Но никто из них не предполагал, что в экспедицию придет смерть. „Если мы с Ричардом не сумеем выбраться из Нью-Йорка, — подумала Николь, — погибнет едва ли не половина экспедиции. Худшей ситуации не бывало со времени возобновления пилотируемых полетов“.

Она стояла снаружи амбара примерно там, где вместе с Франческой беседовала с Ричардом по коммуникатору. „Итак, Франческа, почему же ты соврала? — про себя проговорила Николь. — Решила, что с моим исчезновением улягутся все подозрения?“

В то последнее утро, проведенное в лагере „Бета“, прежде чем выйти на поиск Такагиси, Николь по радио скопировала всю информацию из памяти собственного портативного компьютера на настольный компьютер в своей каюте на „Ньютоне“. Тогда Николь хотела, на всякий случай, только очистить память машины. „Но теперь информация там, — напомнила она себе, — и любопытствующий детектив может все обнаружить — и про препараты, и про гипертонию у Дэвида, даже про аборт. И конечно, установленные Ричардом причины неисправности „Рохира“.

Во время прогулок Николь видела несколько биотов-многоножек; вдалеке, почти на пределе видимости, маячил бульдозер. Никаких птиц, никаких звуков, свидетельствующих о близости октопаука. „Наверное, они выходят лишь по ночам“, — решила она, отправляясь к Ричарду пообедать.

49. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

— Еда почти кончилась, — проговорила Николь. Они упаковали остатки манно-дыни и уложили их в ранец Ричарда.

— Знаю, — ответил он, — и я уже понял, как ты ее добудешь.

— Я? — спросила Николь. — А почему это должна делать я?

— Ну, по-первых, для такого дела достаточно одного человека. На эту мысль меня натолкнула работа с компьютерной графикой раман. Во-вторых, я не могу терять времени. По-моему, я вот-вот пойму, как работает этот компьютер. Существует около двухсот команд, которые я могу объяснить только одним способом, — они позволяют перейти на другой уровень, в иерархическое пространство высшего порядка.

За обедом Ричард успел объяснить Николь, что компьютер раман работает подобно его земным собратьям. Он мог хранить и выдавать данные, производить математические расчеты, строить графики, даже создавать новые языки.

— Но я даже не прикоснулся к его истинным возможностям. Сегодня-завтра я обязан с ним разобраться. У нас остается очень мало времени.

План, придуманный Ричардом, отличался обманчивой простотой. После долгой раманской ночи — Ричард спал не более трех часов — Николь отправилась к центральной площади исполнять его задумку. Основываясь на закономерностях прогрессирующей сложности, Ричард сообщил ей три места, где, по его мнению, следовало искать пластину, открывающую крышку в логово птиц. Будучи очень уверенным в себе, он даже не пожелал обсуждать, что ей делать, если пластины там не окажется. Но Николь эту пластину обнаружила без труда. Отодвинув крышку, она покричала вниз — в темноту. Ответа не было.

Она посветила фонариком. Танк-часовой был на посту, он сновал взад-вперед по тоннелю, уводящему к водяной комнате. Николь крикнула еще раз… Лучше все-таки не спускаться, даже до первого уровня. Хотя Ричард и уверял, что немедленно придет ей на помощь, Николь не испытывала ни малейшего желания снова застрять в подземелье с птицами.

Послышалось далекое бормотанье? Кажется, так. Николь взяла одну из монеток, подобранных ею в Белой комнате, и уронила ее в отвесную шахту. Монетка исчезла внизу, звякнула о карниз где-то рядом со вторым уровнем. На этот раз бормотанье оказалось громким. Минуя танк-часовой, к свету ее фонарика взмыла одна из птиц. И крышка начала закрываться… Николь пришлось отодвинуться.

Она обсудила случившееся с Ричардом. Подождав несколько минут, Николь нажала на пластину. И когда она снова крикнула в глубины птичьего подземелья, ей ответили немедленно. На сей раз знакомая Николь черно-вельветовая птица, не долетев до поверхности пяти метров, принялась что-то трещать. Николь поняла, что ей предлагают убираться восвояси. Но, прежде чем птица успела вернуться вниз, Николь извлекла из кармана монитор своего компьютера и пустила программу. На экране появились две манно-дыни. На глазах птицы они обрели цвет, а потом в узком разрезе появились структура и окраска внутренней части плода.

Чтобы лучше видеть, вельветовая птица поднялась к самой поверхности. Потом повернула голову вниз и что-то крикнула. Через несколько секунд другая знакомая Николь птица — явно супруг или супруга черно-вельветовой — взлетела вверх и уселась на самый край шахты. Николь второй раз повторила короткую демонстрацию. Птицы переговорили и исчезли в подземелье.

Шли минуты. Иногда до Николь доносилось бормотанье из нижних коридоров. Наконец ее друзья возвратились, в когтях каждой птицы было зажато по небольшой дыньке. Они опустились на площади неподалеку от входа. Николь отправилась к дыням, но птицы не выпускали их. Потом, как ей показалось, последовала целая лекция. Птицы бормотали и поодиночке, и вместе, часто поглядывая на нее и постукивая по кожуре дынь. Минут через пятнадцать, удовлетворившись произведенным впечатлением, птицы взлетели и, нырнув вниз, исчезли в своем логове.

„Кажется, мне намекнули, что дынь мало“, — думала Николь, направляясь к восточной площади. Дыни были тяжелыми, она несла их по одной в каждом ранце, которые прихватила с собой из Белой комнаты. „Или, чтобы я их больше не беспокоила. Но в любом случае нам больше не обрадуются“.

Она подумала, что Ричард встретит ее с радостью. Так и вышло: он ликовал, но не из-за Николь с двумя дынями. Он ухмылялся от уха до уха и что-то прятал в одной руке за спиной.

— А теперь смотри, что у меня есть, — сказал он, когда Николь разгрузила ранцы. Ричард протянул вперед руку, на раскрытой ладони оказался черный шар диаметром около десяти сантиметров.

— Я еще не представляю себе всей логики и сколько информации должен содержать запрос, но я установил фундаментальный принцип: по компьютеру можно заказывать и получать все нужное нам.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Николь, еще не вполне понимая причины энтузиазма, с которым Ричард относился к этому маленькому шару.

— Они сделали его для меня, — сказал он, передавая ей шар. — Ты не поняла? Где-то здесь у них есть фабрика, которая может все сделать для нас.

— Пусть тогда твои „они“ и делают для нас пищу, — проговорила Николь. С легкой досадой она отметила, что Ричард не поздравил ее с успехом, даже не поблагодарил за дыни. — Птицы нам ничего больше не дадут.

— Это не сложно, — ответил Ричард. — Как только мы освоим процесс выполнения заказа, можно будет заказывать рыбу, чипсы, бифштекс с картошкой, все что угодно, если, конечно, нам удастся однозначно описать свои потребности с помощью научных терминов.

Николь глядела на своего друга. Взъерошенный, небритый… мешки под глазами, с дикарской улыбкой — в этот миг он казался беглецом из сумасшедшего дома.

— Ричард, ради бога, не спеши так. Если ты уже отыскал своего св. Грааля, потрать хотя бы секунду на пояснения.

— Посмотри на экран, — с помощью клавиатуры Ричард нарисовал круг, стер его, изобразил квадрат. Потом менее чем за минуту нарисовал куб в трех измерениях. Закончив с графической частью, он перевел восемь клавиш в нужное положение и нажал клавишу с небольшим прямоугольным значком. На черном экране появились странные символы.

— Не волнуйся, — прокомментировал Ричард, — все нам понимать и не нужно. Они просят, чтобы мы определили размеры куба.

И Ричард ввел цепочку команд с помощью клавиш, обозначавших цифры и буквы.

— Ну а теперь, — он повернулся лицом к Николь, — если я ничего не напутал, минут через десять мы получим куб из такого же материала, как и этот шар.

Ожидая, они жевали новую дыню. Вкус ее не изменился. „Бифштекс с картошкой, в это трудно поверить“, — думала Николь, когда в полуметре от пола кусок стены расступился и в образовавшемся зазоре появился черный куб.

— Подожди, не бери его, — обратился Ричард к заинтересовавшейся Николь.

— Посмотри сюда! — он посветил фонариком в темноту за кубом. — Там за стенами пустота, — проговорил он, — но этот тоннель ведет к фабрикам, настолько совершенным, что нам и не понять этого. Представь себе! Они способны сделать по заказу любую вещь.

Николь начала понимать причины восторга Ричарда.

— Теперь мы в какой-то мере можем определить собственную судьбу, — продолжал он. — Если я сумею быстро понять код, мы сможем заказать еду, возможно, и все необходимое, чтобы построить лодку.

— Только без стучащего мотора, — съехидничала Николь.

— Обойдемся без мотора, — согласился Ричард и, доев дыню, вновь обратился к клавиатуре.

Николь уже начинала тревожиться: за целый раманский день Ричард совершил лишь одно открытие. После тридцати восьми часов труда — за все это время он проспал только восемь — Ричард научился получать новый материал. Теперь он умел изготовлять легкие черные предметы из материала, по плотности близкого к бальсовой древесине, и тяжелые черные предметы словно из дуба или сосны. Работа изматывала его. И он не мог или не хотел разделить ее с Николь.

„Что, если ему просто повезло? — говорила себе Николь, подымаясь по лестнице для утренней прогулки. — Что, если эта система умеет изготавливать только два вида черных предметов?“ Потеря времени не могла не беспокоить ее. До встречи с Землей оставалось только шестнадцать дней. И никаких перспектив на спасение. В уголке ее разума теснилась мысль: наверное, о них с Ричардом уже забыли.

Прошлым вечером она попыталась обсудить с Ричардом планы на будущее, но он был совсем измотан и ничем не отреагировал на высказанное ею беспокойство. Потом, обрисовав возможные варианты, спросила его, что им делать, но заметила, что он уснул. Когда Николь очнулась после недолгой дремоты, Ричард снова сидел перед компьютером и не хотел прерывать занятий ни ради завтрака, ни для разговора. Спотыкаясь о черные предметы, разбросанные по полу, Николь отправилась наружу — на утреннюю прогулку.

Ей было очень одиноко. Последние пятьдесят часов она провела практически в одиночестве, время тянулось медленно. Единственным удовольствием оставалось чтение. В ее компьютере было записано пять книг. Одной из них, конечно, была ее медицинская энциклопедия, но остальные четыре предназначались для отдыха. „Можно не сомневаться, у Ричарда свободный объем памяти заполнен Шекспиром“, — думала она, усаживаясь на стену, окружающую Нью-Йорк. Николь поглядела на Цилиндрическое море. Далеко за туманом и облаками она едва могла различить в бинокль Северную чашу, через которую они впервые вошли внутрь Рамы.

В компьютере было два романа ее отца. Николь предпочитала „Королеву всех времен“, повествование о юных годах Алиеноры Аквитанской, начинавшееся с отроческих лет, проведенных при дворе герцога в Пуатье. Далее речь шла о ее свадьбе — она вышла замуж за Людовика Капета [50]; потом были крестовый поход в Святую Землю и необычное в те времена обращение к папе Евгению III с просьбой расторгнуть брак. Заканчивалась книга разрывом с Людовиком Капетом и свадьбой с молодым и пылким Генрихом Плантагенетом.

Кроме того, в памяти ее компьютера был записан всеми признанный шедевр Пьера де Жардена, „Я, Ричард Львиное Сердце“, внутренний монолог героя, записанный им в дневнике в течение двух зимних недель… в конце XII века. Ричард и его воины, отправившиеся в новый крестовый поход под протекцией норманнского короля Сицилии, стояли в местечке близ Мессины. Там знаменитый король, воин и гомосексуалист, сын Алиеноры Аквитанской и Генриха Плантагенета, в порыве самоанализа описывал основные личные и исторические события собственной жизни.

Николь припомнила долгий разговор с Женевьевой после того, как прошлым летом дочь прочла „Я, Ричард“. История заворожила подростка, она удивила Николь весьма умными вопросами. Воспоминания о Женевьеве заставили Николь подумать о том, чем сейчас занята ее девочка в Бовуа. „Значит, тебе сказали, что я пропала, — горевала Николь. — Как там говорят военные — без вести?“

Перед умственным взором Николь вдруг словно предстала дочь, приехавшая из школы на велосипеде. „Есть новости?“ — наверное, каждый раз спрашивала Женевьева у деда, переступая порог виллы. Тот лишь отрицательно качал головой.

„Прошло уже две недели с тех пор, как мы виделись в последний раз. Дочка, дорогая, надеешься ли ты еще?“ Расстроенная Николь хотела заговорить с Женевьевой, не принимая реальности, словно не зная про миллионы километров, разделявшие их. Она поднялась, чтобы вернуться в Белую комнату, в смятении позабыв, что оттуда тоже нельзя позвонить Женевьеве.

Очнувшись через несколько секунд, Николь удивилась тому, как легко одурачил себя самого ее собственный разум. Покачав головой, она села возле стены, выходившей к Цилиндрическому морю. Тут в раздумье она провела около двух часов. Под конец, когда она собралась уже возвращаться в Белую комнату, мысли ее вернулись к Ричарду Уэйкфилду. „Увы, мой британский друг, — сказала себе Николь, — я открылась перед тобой, как ни перед кем иным, кроме Генри. Значит, таково мое счастье. Есть люди еще менее доверчивые, чем я сама“.

Охваченная грустью, Николь спустилась по лестнице на второй уровень, свернула в горизонтальный тоннель. Но едва она вошла в Белую комнату, грусть превратилась в удивление. Вскочивший с невысокого черного кресла Ричард дружески обнял ее за плечи. Он побрился и причесался, даже ногти почистил. На черном столе посреди комнаты стояла аккуратно разрезанная манно-дыня: по куску на черной тарелке перед креслом.

Отодвинув кресло Николь, Ричард пригласил ее сесть. Обойдя вокруг стола, он опустился в собственное кресло. Склонившись вперед, взял обе руки Николь.

— Извини, — проговорил он с усердием, — эти несколько дней я вел себя так скверно, поступал, как свинья. — Ричард продолжал с легкой нерешительностью, на его губах играла напряженная улыбка. — За эти часы я мог бы сказать тебе о многом. Но сейчас все позабыл… помню только, что хотел объяснить тебе, как дороги мне принц Хэл и Фальстаф. Они были для меня самыми близкими друзьями… И мне до“ сих пор трудно пережить их смерть. Мое горе безутешно.

Ричард отпил воды.

— Но более всего я жалею, что не сказал тебе, насколько ты великолепна… Умна, привлекательна, остроумна, чувствительна… Словом, я только мог мечтать найти эти качества в одной женщине. Но, невзирая на наше положение, я боялся сказать тебе об этом, наверное, так глубоко укоренился мой страх перед отказом.

В уголках глаз Ричарда показались слезы. Он дрожал. Николь поняла, каких усилий стоила ему откровенность.

— Ты тоже человек исключительный, — проговорила она.

50. НАДЕЖДЫ ВЕЧНЫЕ КЛЮЧИ

Ричард по-прежнему трудился над компьютером Рамы, но теперь он старался не засиживаться подолгу и по возможности подключал к делу Николь. Они гуляли вместе, болтали, как старые друзья. Развлекая Николь, Ричард представлял ей целые сцены из Шекспира. У него была удивительная память. Когда Ричард пытался в лицах изображать любовные сцены из „Ромео и Джульетты“ и переходил на фальцет, Николь взрывалась хохотом.

Как-то ночью они больше часа разговаривали об Омэ, о племени сенуфо и о видениях Николь.

— Понимаешь, мне сложно принять физическую реальность всего, о чем ты говорила, — пояснил Ричард причины своего любопытства, — но мне тем не менее чрезвычайно интересно. — Вообще он обнаружил глубокий интерес к символической стороне ее видений. Было ясно, что в этих мистических атрибутах он видит еще одну составную часть ее богатой личности.

Сперва они некоторое время спали в обнимку, потом занялись любовью. Когда это наконец произошло, все случилось неспешно и мягко, удивив обоих непринужденностью и удовлетворением. Несколько ночей спустя, когда, положив голову на грудь Ричарда, Николь покойно колебалась на грани бодрствования и сна, погруженный в глубокую думу Ричард произнес, стряхнув с нее сон:

— Несколько дней назад — тогда мы еще не были так близки — я говорил тебе, что подумывал о самоубийстве. Я побоялся рассказать тебе все. Хочешь?

Николь открыла глаза. Припав к нему, она положила подбородок на грудь Ричарду и ответила „Ага!“, а потом потянулась и поцеловала его в глаза, прежде чем он успел открыть рот.

— Ты, наверное, знаешь, что я женился на Саре Тайдингс, когда оба мы были еще очень молоды, — начал он. — Она тоже не была еще знаменита и только первый год работала в Королевском шекспировском театре. В Стратфорде ставили „Ромео и Джульетту“, „Как вам это понравится“ и „Цимбелина“. Сара играла Джульетту и Розалинду — совершенно фантастическим образом. Тогда ей было восемнадцать, она только что окончила школу. Я сразу же полюбил Сару, увидев ее в роли Джульетты. Каждый вечер я посылал ей розы в гримерную, растратил на билеты почти все мои сбережения. Мы дважды пообедали вместе, и я сделал предложение. Она согласилась, должно быть, от удивления, чем из любви. Лето закончилось, и я отправился работать в Кембридж. Мы жили в скромной квартирке, и она ездила в театр — в Лондон. Когда я мог, то сопровождал ее, но через несколько месяцев мои занятия потребовали больше времени.

Остановившись, Ричард поглядел на Николь. Она не шевельнулась. С улыбкой любви на губах Николь лежала, положив голову ему на грудь.

— Давай дальше, — негромко сказала она.

— Сара была такая возбудимая, ей нужны были волнения и разнообразие. Мирские хлопоты раздражали ее, скажем хождение по магазинам. Сделать заказ по телефону тоже было слишком большим трудом. Любое поползновение на методичность ей досаждало. Любовью следовало заниматься в разной позе под другую музыку, иначе ей это казалось преснятиной. Какое-то время у меня еще хватало изобретательности, чтобы удовлетворить ее. Мне, кроме того, приходилось вести все хозяйство, чтобы освободить ее от этой рутины. Но в сутках всего двадцать четыре часа. И в конце концов, невзирая на мои значительные способности, мои занятия стали страдать — так много сил я тратил, чтобы увеселить ее. После того как мы прожили год, Сара захотела снять квартиру в Лондоне — не возвращаться же поздно вечером после спектакля. К тому времени она и так уже раза два в неделю ночевала в Лондоне, якобы у подружек-актрис. Но популярность ее росла, деньги у нас были, я не мог возражать. Вскоре поползли сплетни. Я решил не обращать на них внимания, наверное, опасался, что она не станет их опровергать. А потом поздно ночью, когда я готовился к экзамену, мне позвонила женщина. Она была очень вежлива, но явно расстроена. Отрекомендовалась женой актера Хью Синклера и сообщила, что этот самый мистер Синклер, в то время блиставший вместе с Сарой в американской пьесе „В любую погоду“, крутит с моей женой. „Видите ли, — сказала она, — в данный момент он как раз находится в ее квартире“. Тут миссис Синклер разрыдалась и бросила трубку.

Потянувшись, Николь ласково погладила Ричарда по щеке.

— Во мне словно что-то взорвалось, — говорил он, вспоминая пережитую боль. — Меня охватили отчаяние и гнев, меня трясло. Я отправился на станцию и успел на один из последних поездов до Лондона. Из такси я бегом помчался к квартире Сары. Я не стучал. Просто взлетел по лестнице и застал обоих раздетыми — они спали. Схватив Сару, я швырнул ее в стенку. До сих пор помню, как она разбила зеркало головой. А потом набросился на него, бил, бил, пока не превратил его лицо в кровавую кашу. Это было ужасно…

Ричард умолк, его затрясло. Николь обняла его.

— Дорогой мой, не надо.

— Я был как животное, — беззвучно рыдал он. — Хуже родного отца. И я убил бы их, не вмешайся люди из соседней квартиры.

Оба они долго молчали. Наконец Ричард произнес уже спокойным и отстраненным голосом:

— На следующий день, после полицейского участка, репортеров, взаимных обвинений и перебранки с Сарой, я хотел покончить с собой. И я сделал бы это, будь у меня ружье. Я как раз обдумывал мрачные альтернативы — принять пилюли или вскрыть лезвием вены, может быть, прыгнуть с моста, — когда мне позвонил другой студент, с каким-то вопросом по теории относительности. И после пятнадцатиминутной беседы о мистере Эйнштейне самоубийство утратило для меня всякий смысл. Развод — естественно, безбрачие — вероятно. Но о смерти уже не могло быть и речи. От едва завязавшихся любовных шашней с физикой я не мог отказаться, — голос его постепенно умолк.

Вытерев свои слезы, Николь взяла Ричарда за руки, прижалась нагим телом к нему и поцеловала.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Сигнал будильника поведал Николь, что на Раме вновь наступил рассвет. „Еще десять дней, — мысленно прикинула она. — Пора поговорить серьезно“.

Сигнал разбудил и Ричарда. Улыбаясь, он повернулся к своей еще не открывшей глаза подруге.

— Дорогой мой, — произнесла Николь, — настало время…

— Морж сказал „поговорить о разных там делах“.

— Не надо, будем серьезны. Надо решить, что делать. Ясно, что спасать нас не будут.

— Не спорю, — ответил Ричард. Сев, он потянулся через коврик Николь за рубашкой. — Этого момента я опасался уже давно. Но, похоже, нам ничего более не остается, как только плыть через море.

— А из этого черного материала нельзя ли сделать лодку?

— Нет. Один слишком легок, другой чересчур тяжел. Конечно, мы могли бы соорудить нечто мореходное, если бы имели гвозди. Без парусов все равно нужно грести, так что лучше, наверное, плыть.

Встав, Ричард приблизился к черному квадрату на стене.

— Не складываются у нас дела, — он осторожно постучал по квадрату, — а я-то обещал не только лодку.

— „Что у людей, что у мышей — всем планам грош цена…“ — Странным поэтом был твой равви. Никогда не могла понять, что в нем находят люди.

Одевшись, Николь приступила к упражнениям на растяжение.

— Вот те раз, я совсем потеряла форму. Столько дней без физической нагрузки, — она улыбнулась лукаво поглядывавшему на нее Ричарду. — Это не считается, дурачок.

— Лично я считаю иначе, — ухмыльнулся он в ответ. — Это единственный вид упражнений, привлекавший меня. Как же я ненавидел в Академии все эти уик-энды, отведенные физическим тренировкам.

Ричард выложил на черный стол узкие дольки манно-дыни.

— Осталось еще на три раза, — проговорил он бесстрастным голосом. — Похоже, придется плыть прежде, чем стемнеет.

— А прямо с утра ты не хочешь? — спросила Николь.

— Нет. Что, если ты сходишь и выберешь место, где спускаться? Я вчера обнаружил нечто интересное. Ни пищей, ни лодкой оно нас не наделит, но, кажется, я наконец прорвался в структуру иного порядка.

После завтрака Николь простилась с Ричардом поцелуем и поднялась на поверхность. На рекогносцировку ушло немного времени. Ни одно место на берегу не давало им никаких преимуществ. Опасности предстоящего заплыва страшили Николь. „Не исключено, — подумала она, — что мы с Ричардом не доживем до наступления темноты“.

Она попыталась представить себе — каково это, попасть в зубы к биотам-акулам. Быстрой ли будет смерть? Или будешь тонуть, понимая, что осталась без ног? Николь поежилась. „Может, попросить еще одну дыню…“ Она знала, что бесполезно пытаться. Значит, придется плыть.

Николь повернулась к морю спиной. „Ну что ж, хотя бы последние дни прожиты счастливо, — решила она, не желая более размышлять над грядущей участью. — Он был мне превосходным спутником. Во всем“. На миг она позволила себе роскошь — вспомнила о разделенном с ним удовольствии. А потом улыбнулась и направилась к подземелью.

— Что это? — спросила Николь, как только на экране компьютера вспыхнуло новое изображение.

— Я еще не уверен. Пока знаю только, что сумел войти в какой-то длинный перечень. Помнишь тот самый набор команд, что вызывает строчки знаков, похожих на санскритские буквы? Я остановился в начале, изменил положение трех последних клавишей и снова нажал на этот — с двоеточием. И вдруг получил изображение. Оно меняется всякий раз, когда я нажимаю на клавишу с буквой или цифрой.

— А откуда ты знаешь, что видишь показания датчиков?

Ричард ввел новую команду, изображение изменилось.

— Иногда попадается кое-что знакомое. Вот погляди сюда. Похоже на лестницу „Бета“, если снимать ее с Центральной равнины.

Николь пригляделась.

— Возможно, — проговорила она, — но все-таки трудно сказать определенно.

Ричард вновь изменил картинку. Следующие три изображения оказались непонятными. На четвертом посреди кадра кверху сужался какой-то объект.

— Быть может, это один из Малых рогов, — заметил Ричард, — если смотреть на него с вершины Большого рога.

Но, невзирая на все усилия, Николь не могла представить себе вид, открывающийся с острия огромного шпиля в центре Южной полусферы. Ричард продолжал проглядывать изображения. Четким было, наверное, одно из пяти.

— Где-то должен быть заложен механизм фокусировки, — вслух подумал он.

Николь поняла, что он готов приступить к новой долгой работе. Она подошла к нему сзади и обняла.

— Что, если я тебя чуточку отвлеку, — сказала она, припадая к его губам.

— Ничего, — ответил он, опуская на пол клавиатуру. — Возможно, потом у меня прояснится в голове.

Николь виделся дивный сон. Она очутилась дома — в Бовуа. Держась за руки, они с Ричардом сидели на кушетке в гостиной, а ее отец и дочь расположились напротив — в мягких креслах…

Настойчивый голос Ричарда будил ее. Когда она открыла глаза, любовник склонился к ней, и в его голосе слышалось возбуждение.

— Только посмотри, дорогая, — он приподнимал ее рукой. — Чудно! Мы не одни.

Мгновенно сбросив сон, Николь поглядела в сторону черного квадрата, куда указывал Ричард.

— Не верю, — он буквально прыгал на месте. — Сомнений нет. Это военный корабль.

И только тогда Николь поняла, что видит Раму снаружи. Моргая, она слушала бессвязные объяснения Ричарда.

— Я нашел алгоритм изменения увеличения, и все кадры сделались четкими. Все то, что я тебе уже показывал, — это картинки с видеодатчиков, размещенных по всему Раме. И я, кажется, понял, как обрабатывать остальные показания датчиков.

Ричард ликовал. Он схватил Николь за руки и приподнял. Обнимал ее, целовал, как одержимый скакал по комнате.

Когда он чуточку приутих, Николь потратила едва не минуту, чтобы разглядеть изображение на черном экране. Без сомнения, это был военный корабль „Ньютона“, она могла даже прочесть надпись на корпусе.

— Значит, научный корабль улетел, — сказала она Ричарду.

— Да, — ответил он. — Я этого ожидал. — Но опасался, что они уведут оба корабля, и после заплыва через море мы обнаружим себя в западне — только в более просторной.

Этого боялась и сама Николь. Она улыбнулась Ричарду.

— Итак, все просто. Переплываем море. Идем к лифту. А наверху нас кто-нибудь ждет.

Николь собирала пожитки. Тем временем Ричард перебирал на экране новые изображения.

— Что ты делаешь, дорогой? — ласково спросила Николь. — Ты не забыл, мы собирались плыть?

— Я еще не прошел всех датчиков после того, как обнаружил способ регулировать увеличение. Хотелось бы увериться, что мы не пропускаем ничего существенно важного. Еще час — не более.

Николь оставила сборы и уселась перед экраном рядом с Ричардом. Кадры действительно были интересными. Попадались снимки наружной части корабля, но в основном перед ними проходили изображения „интерьера“ Рамы. Даже картинки из подземелий. Один великолепный снимок был снят как раз с потолка той комнаты, где окруженные губчатой паутиной, посреди сетчатых занавесей, покоились горячие сферы. Ричард и Николь внимательно разглядели картинку в надежде обнаружить черно-золотого октопаука, но ничто не шевельнулось.

Они почти заканчивали обзор, когда изображение нижней трети лестницы „Альфа“ ошеломило их. По ней спускались четыре человеческие фигуры в космических скафандрах. Пять секунд глядели они на спускавшихся и разразились радостными воплями.

— Идут! — крикнул Ричард, поднимая к потолку руки. — Мы спасены!

51. СПАСИТЕЛЬНАЯ УПРЯЖЬ

Ричард терял терпение. Уже целый час они с Николь стояли на стенах Нью-Йорка, ожидая появления геликоптера.

— Черт бы их побрал, — ворчал он, — где они там болтаются? От подножия лестницы „Альфа“ до лагеря „Бета“ всего пятнадцать минут езды вездеходом.

— Может быть, еще куда-нибудь заглянули, — подбадривающим тоном проговорила Николь.

— Это просто смешно, — отозвался Ричард, — но в первую очередь они должны были отправиться на станцию, а там — если не сумеют наладить связь — по крайней мере отыщут мою записку. Я написал, что на одной из моторок отправляюсь в Нью-Йорк.

— Наверное, они помнят, что на геликоптере в городе нигде не сядешь и, быть может, тоже поплыли на лодке.

— Даже не попытавшись разыскать нас с геликоптера? Едва ли, — обратившись к морю, Ричард принялся искать взглядом парус.

— Лодку! Лодку!!! Полцарства за лодку! — Николь рассмеялась, но Ричард сумел только изобразить нечто напоминающее улыбку. — На складе в лагере „Бета“ два человека соберут лодку менее чем за тридцать минут, — раздраженно бросил он. — Черт возьми, что их там держит?

В порыве раздражения Ричард включил передатчик.

— Эй вы, типы! Если кто-нибудь сейчас возле Цилиндрического моря — отзовитесь. И поживее сюда. Мы устали ждать вас на этой стене.

Ответа не было. Николь опустилась на стену.

— Что ты? — спросил Ричард.

— Мне кажется, хватит того, что ты достаточно волнуешься за нас обоих. И я уже устала махать руками. — Она поглядела за Цилиндрическое море и с тоской произнесла. — Куда проще было бы перелететь на ту сторону.

Наклонив к плечу голову, Ричард взглянул на нее.

— Великолепная идея, — проговорил он через несколько секунд, — почему она не пришла нам в голову раньше? — Тут же сел и принялся что-то вычислять на компьютере. — Трус умирает множество раз, — бормотал он, — но отважный лишь раз узнает вкус смерти.

Николь только оставалось глядеть, как ее друг отчаянно выстукивает на клавиатуре.

— Что это ты делаешь, милый? — спросила она, заглянув через плечо на экран компьютера.

— Три! — выкрикнул он, закончив подсчеты. — Хватит и трех, — Ричард поглядел на изумленную Николь. — А теперь я расскажу тебе о самом сумасбродном плане в истории межпланетных полетов.

— Давай, — улыбнулась она с некоторым сомнением.

— Сейчас мы свяжем для себя упряжь и птицы перенесут нас через Цилиндрическое море.

Николь несколько секунд просто глядела на Ричарда.

— Предположим, упряжь мы сумеем сделать, — без особого энтузиазма проговорила она, — но как уговорить на это птиц?

— Надо убедить их в том, что это нужно в их же собственных интересах, — отвечал Ричард. — Или же чем-то припугнуть… Не знаю, сама подумай, как это сделать.

Николь была настроена скептически.

— Во всяком случае, — продолжил Ричард, хватая ее за руку и потянув за собой со стены, — лучше так, чем стоять здесь, ожидая геликоптер или лодку.

Никаких признаков спасательного отряда не появилось и через пять часов. Ричард оставил Николь на стене, а сам вновь спустился в Белую комнату, чтобы проверить показания видеодатчиков. Вернулся он с новостями — похоже, те человеческие фигуры были замечены им возле лагеря „Бета“, — однако этот самый кадр все-таки был недостаточно четок. Как они решили, Николь каждые полчаса повторяла вызов по коммуникатору. Ответа не было.

— Ричард, — проговорила она, пока тот возился с графикой, — почему, как ты думаешь, они спускались по лестнице?

— Откуда мне знать? Или лифт сломался, или чинить некому.

„Странно, — размышляла Николь. — Что именно меня беспокоит во всем этом?.. С Ричардом рано делиться сомнениями: он не верит в интуицию. — Николь поглядела на часы. — Хорошо, что мы экономили дыню. Если не заявятся спасатели или не сработает этот дикий план, плыть можно будет лишь на следующий день“.

— Предварительный проект завершен, — с удовлетворением произнес Ричард. Жестом руки он пригласил к себе Николь. — Если ты одобряешь чертеж, я продолжу, прорабатывая детали.

На рисунке три большие птицы, тела которых охватывала веревочная петля, уголком летели над морем. Под ними на трех тросах в веревочной упряжи сидела примитивная человеческая фигурка.

— Ничего, — ответила Николь, не допуская даже мысли о том, что подобное действительно может осуществиться.

— Сама себе не верю, — проговорила Николь, еще раз отодвигая крышку с логова птицеподобных существ.

Первая попытка контакта, как она и предполагала, закончилась весьма холодным приемом. Во второй раз к птицам обратился Ричард.

— Слушайте меня, птицы, — рычал он свирепым тоном. — Я хочу переговорить с вами. Сейчас же. Жмите сюда на своих двоих. — Николь не могла не рассмеяться.

Ричард стал бросать в логово черные предметы.

— Надо же, — ухмыльнулся он. — Знал ведь, что эти поганые штуковины на что-то сгодятся.

Наконец на самом дне шахты как будто бы завозились. Та же пара птиц, которую Николь уже видела неоднократно, взмыла к выходу; при виде Ричарда и Николь птицы разразились негодующими криками. На протянутый Ричардом монитор они не обратили внимания и, накричавшись, нырнули вниз — мимо танка-часового. Крышка вновь закрылась.

— Бесполезно, Ричард, — ответила Николь, когда тот попросил ее вновь открыть крышку. — Даже друзья против нас. — Она помедлила, прежде чем нажать на пластину. — Что, если они вдруг нападут на нас?

— Не нападут, — жестом Ричард велел Николь открывать, — но, на всякий случай, держись подальше. Я сам разберусь с нашими пернатыми друзьями.

Едва крышка открылась в третий раз, в логове послышалось бормотанье. Ричард немедленно разразился воплями и принялся швырять вниз черные предметы. Один из них, угодив в танк-часовой, вызвал небольшой взрыв — вроде ружейного выстрела.

Изнутри вылетели обе знакомые птицы и принялись кричать на Ричарда. Еще три или четыре держались чуть сзади. Шум поднялся просто невероятный. Ричард не отступал. Он вопил и указывал на экран компьютера. Наконец он все-таки добился своего, и птицы обратили на него внимание.

Вся группа птиц разглядывала графическое изображение полета за море. Ричард взял в левую ладонь одну из упряжей и повторно запустил демонстрацию. Среди птиц завязался оглушительный разговор. Наконец Ричард ощутил, что проигрывает. И когда пара птиц нырнула вглубь, Ричард последовал за ними на первый карниз логова.

— Остановитесь, — кричал он изо всех сил.

Приятель черно-вельветовой птицы метнулся вперед, грозный клюв остановился в метре от лица Ричарда. Шум уже сделался абсолютно непереносимым. Ричард не сдавался и, несмотря на птичьи протесты, спустился на второй карниз. Теперь ему вряд ли удалось бы выскочить, если бы крышка начала закрываться. Он снова приподнял упряжь и указал на экран. Ответил ему хор хриплых воплей. И тут, покрывая все птичьи вопли, раздался пронзительный крик — словно сирена, возвещающая о пожарной тревоге в госпитале или школе. Птицы немедленно стихли. Они уселись на карнизы и принялись смотреть в сторону танка-часового.

В логове царила странная тишина. Несколько мгновений спустя Ричард услыхал взмах крыльев и в шахте показалась новая птица. Она медленно поднялась и повисла в воздухе перед Ричардом. Тело новой птицы было покрыто серым бархатом, она строго глядела проницательными серыми глазами, ее шею охватывали два ярко-вишневых кольца.

Изучив Ричарда, крылатое создание приземлилось на карнизе напротив него, на другой стороне шахты, и заговорило — отчетливо и чисто. После чего черно-вельветовая подлетела поближе и явно принялась объяснять причину шума. Время от времени обе птицы поглядывали на Ричарда. Наконец заподозрив, что их склоненные головы приглашают его повторить, Ричард вновь извлек компьютер и продемонстрировал схему полета и прихваченную с собой упряжь. Птица с вишневыми кольцами на горле подлетела поближе, чтобы все разглядеть.

Внезапное ее движение испугало Ричарда, чуть не сорвавшегося вниз. Несколько слов серо-бархатной предводительницы мгновенно остановили поднявшийся птичий, так сказать, хохот. Предводительница же застыла в явном раздумье. Наконец, поманив когтем Ричарда, она распростерла громадные крылья и взметнулась наружу — к свету.

Несколько секунд Ричард выжидал. Огромное создание поднялось в небо над логовом, и к нему присоединились два знакомых силуэта. Чуть погодя в отверстии появилась голова Николь.

— Идешь? — спросила она. — Не знаю, как это тебе удалось, но наши друзья готовы.

52. РЕЙС 302

Ричард туго охватил веревкой ягодицы и грудь Николь.

— Ноги будут болтаться, — пояснил он. — Сперва упругий материал будет растягиваться, и тебе может показаться, что ты падаешь.

— А если я буду задевать воду?

— Придется довериться птицам. По-моему, они достаточно разумны, особенно та с красными кольцами.

— Это их королева? — спросила Николь, оправляя упряжь.

— Наверное, что-то в этом роде, — ответил Ричард. — Она мне с самого начала показала, что будет лететь первой.

Ричард поднялся по крутому откосу вверх с тремя петлями в руках. Птицы сидели спокойно, разглядывая море. Когда Ричард закрепил придуманную им упряжь на задней части их тела — за крыльями, — птицы не выразили протеста. Затем он показал на экране, в каком порядке надо взлетать, и они молчаливо смотрели. Следовало одновременно оторваться от грунта, натянуть веревки над головой Николь, чтобы она поднялась прямо вверх, и потом уже пускаться в путь — за море.

Ричард проверил узлы и вернулся к Николь, находившейся в нижней части откоса. От воды ее отделяло только пять метров.

— Если птицы по какой-то причине не вернутся за мной, — проговорил Ричард, — не жди долго. Ты найдешь спасателей, соберете лодку и приплывете. Я буду ждать в Белой комнате. — Он глубоко вздохнул. — Ну, удачи, дорогая, — добавил Ричард, — помни, что я тебя люблю.

По ударам своего сердца Николь ощутила, что настал момент расставания. Она медленно поцеловала Ричарда в губы и шепнула ему на прощанье:

— И я тебя тоже.

Выпустив ее из объятий, Ричард махнул сидевшим наверху птицам. Серо-бархатная осторожно поднялась в воздух, товарки последовали за ней. Уголком зависли они над Николь. Тросы одновременно натянулись, и Николь поднялась в воздух. Упругий материал начал растягиваться, и Николь приблизилась к земле. Птицы взлетели повыше над водой… Когда птицы взяли еще выше, Николь уже казалось, что она игрушка йо-йо, поднимающаяся и опускающаяся на веревочке.

Удивительный был полет. Будучи еще у берега, она даже один раз задела воду — слегка. Николь едва успела испугаться, когда птицы подняли ее еще выше, — только ноги замочила. После того как упругий материал растянулся на всю длину, лететь было приятно. Николь сидела, держась за два из трех тросов, ноги болтались метрах в восьми над волнами.

Вдали от берегов море было спокойным. Посередине его Николь заметила в воде два темных силуэта, медленно скользивших под ней в ту же сторону, куда летели они. Николь не сомневалась в том, что видит биоты-акулы. Она успела даже заметить несколько биотов других разновидностей: один из них, длинный и тонкий, как угорь, выставился из воды, наблюдая за ее полетом. „Ну-ну, — подумала Николь, обозревая море сверху. — Хорошо, что я не плыву“.

Посадка сошла вполне удачно. Николь боялась, что птицы не сообразят, что ее нужно перенести через пятидесятиметровый обрыв на другой стороне моря. Тревожилась она напрасно. Приближаясь к обрыву, птицы плавно увеличили высоту и мягко опустили ее на грунт — в десяти метрах от края.

Огромные птицы опустились возле нее. Выкарабкавшись из упряжи, она подошла к ним. Поблагодарила насколько могла, попыталась даже погладить по голове, но все отстранились. Передохнув несколько минут, по сигналу вожака птицы направились через море обратно в Нью-Йорк.

Нахлынувшие чувства удивили саму Николь. Став на колени, она поцеловала землю. И только тут поняла, что на самом деле и не надеялась вырваться из Нью-Йорка. И за какой-то момент разом припомнила все, что пережила после роковой поездки на ледомобиле. „Это было целую жизнь назад, — решила она.

— Как все переменилось“.

Ричард отвязал упряжь от ведущей птицы, бросил ее на землю. Все три птицы были теперь свободны. Серо-бархатная повела головой, чтобы проверить, все ли закончил Ричард. Вишневые кольца на ее шее пламенели на дневном свету куда ярче. Ричард подумал: что значат эти кольца, зачем они… понимая, что им с Николь едва ли предстоит вновь увидеть эти внеземные создания.

Николь подошла к Ричарду: она кинулась обнимать его, едва он приземлился. Птицы смотрели, им явно было любопытно. „Они тоже гадают, кто мы такие“, — думала Николь. Лингвистической части ее натуры было интересно попробовать поговорить с внеземлянами… догадаться, как действует разум, такой далекий от всего земного.

— Интересно, как по ихнему „спасибо“ и „до свидания“, — проговорил Ричард.

— Хотелось бы знать, — ответила Николь, — было бы…

Она остановилась, наблюдая за предводительницей птичьей стаи. Она кликнула к себе своих спутниц, и все трое стояли теперь перед Ричардом и Николь. По сигналу расправив крылья, птицы образовали нечто вроде круга и, описав один полный оборот, вновь разошлись в линию, обратившись лицом к людям.

— Давай повторим, — проговорила Николь.

Они встали рядом и, распрямив руки, повернулись лицом к своим птицекрылым друзьям. Опустив руки на плечи Ричарду, Николь повела его по кругу. Следуя за ней, Ричард несколько неуклюже завершил движение, даже раз споткнулся. Николь представилась улыбка на лице птицы-предводительницы, когда, описав оборот, они с Ричардом остановились рядом.

Птицы взлетели сразу же. Они поднимались в небо все выше, наконец исчезли из виду… Они летели на юг, за море, к своему дому.

— Удачи вам, — негромко шепнула Николь им вслед.

В лагере „Бета“ спасательной команды не оказалось. Проехав тридцать минут на вездеходе вдоль берега Цилиндрического моря, Ричард и Николь не заметили даже следа людей.

— Дураки какие-то, — ругался Ричард. — Я оставил в лагере „Бета“ записку на видном месте. Неужели даже досюда сложно было дойти?

— До темноты осталось только три часа, — ответила Николь. — Возможно, они уже на „Ньютоне“.

— Ладно, тогда к чертям их всех, — буркнул Ричард. — Перекусим и к лифтам.

— А не отложить ли нам немного дыни? — спросила Николь несколько минут спустя, когда они уже приступили к еде. Ричард с удивлением поглядел на нее. — На всякий случай, — добавила Николь.

— На какой случай? — возразил Ричард. — Если мы не найдем здесь эту компанию идиотов-спасателей, то все равно до темноты будем уже снаружи. Помни, наверху лестницы нас ждет невесомость.

Николь улыбнулась.

— Кажется, я, как мне и положено, проявляю большую осторожность, — проговорила она, опуская в свой ранец несколько ломтей дыни.

Четыре фигуры в космических скафандрах они обнаружили, не доехав одной четверти всего расстояния до лестницы „Альфа“. Похоже, они шли из конгломерата сооружений, на Раме именовавшегося Парижем.

— Говорю тебе, идиоты, — сердился Ричард. — Даже не хватило ума снять скафандры. Должно быть, специальный отряд, прибывший за нами на запасном корабле экспедиции.

Он повернул к людским силуэтам, шагавшим по Центральной равнине. Оказавшись в сотне метров от отряда, Ричард и Николь закричали, но люди в скафандрах неторопливо шествовали на запад.

— Наверное, они нас не слышат, — предположила Николь. — У них еще и шлемы на головах…

Разочарованный Ричард, подъехав на пять метров к единой колонне, остановил вездеход и выпрыгнул наружу. Он бросился к предводителю.

— Эй, ребята, — завопил он. — Вот они мы, здесь позади вас. Только обернитесь…

И буквально похолодел, заметив отсутствующее выражение на лице предводителя. Он узнал его. Иисусе, это был Нортон! Ричард невольно вздрогнул, по спине пробежали мурашки. Он едва успел отскочить в сторону, пропуская небольшой отряд. Онемев, Ричард разглядывал лица: люди невозмутимо шествовали мимо. Все были членами первой экспедиции на Раму.

Николь оказалась рядом, когда последняя фигура уже прошествовала мимо.

— В чем дело? — спросила она. — Почему они не остановились? — Заметила побелевшее лицо Ричарда. — Дорогой мой, что с тобой?

— Это биоты, — пробормотал тот, — проклятые биоты с человеческой внешностью.

— Чтооо? — протянула Николь, не скрывая ужаса. Она бросилась к голове колонны, заглянула в лицо идущего впереди. Да, это был Нортон. Каждая черта лица, оттенок глаз, небольшие усы — все было на месте… лишь глаза были пусты.

Впрочем, теперь она успела заметить, что в движениях тела было кое-что неестественное. Шаг ничем не отличался от шага. Правда, спутники псевдо-Нортона шагали в несколько иной манере. „Ричард прав, — подумала Николь. — Это биоты-люди. Их изготовили здесь по изображениям, как пасту и щетку“. В душе вспыхнул страх. „Обойдемся и без спасателей, — успокоила она себя. — Военный корабль еще пристыкован к Раме“.

Открытие биотов-людей ошеломило Ричарда. Несколько минут он сидел в вездеходе, не желая трогаться с места, только все задавал Николь и себе самому вопросы, на которые у него не было ответа.

— Что же это такое? — повторял он. — Неужели все эти биоты изготовлены по образу разных живых существ, обретающихся в разных краях Вселенной? И почему их вообще изготавливают… зачем они раманам?

Прежде чем отправиться к лифту, Ричард настоял, чтобы они поподробнее отсняли шествие четырех биотов на видеоленту.

— Птицы, октопауки — все это великолепно, — говорил он, крупным планом снимая движения ног псевдо-Нортона, — но эта лента произведет фурор.

Николь напомнила ему, что до темноты осталось всего два часа, а им еще необходимо подняться наверх по Лестнице Богов. Удовлетворенный тем, что ему удалось запечатлеть для потомства удивительную процессию, Ричард уселся на место водителя и погнал к лестнице „Альфа“.

Можно было не проверять, работает лифт или нет: подъехав, они заметили, что тросы в движении. Выпрыгнув из вездехода, Ричард кинулся в будку-пультовую.

— К нам кто-то едет, — проговорил он, показывая на лифт.

— Что-то, наверное, — мрачно отозвалась Николь.

Пять минут показались им вечностью. Поначалу оба они молчали. Потом Ричард предложил сесть в вездеход, чтобы бежать в случае опасности.

Они вглядывались через бинокли, пытаясь разглядеть, кто спускается к ним с небес.

— Человек! — крикнула Николь.

— Генерал О'Тул! — подтвердил Ричард чуть позже.

Так и было. Вниз спускался Майкл Райан О'Тул, генерал ВВС США. Он был только в нескольких сотнях метров над Ричардом и Николь, но еще не видел их. Генерал усердно рассматривал в бинокль удивительный инопланетный ландшафт.

О'Тул уже собирался навсегда оставить Раму, когда, поднимаясь наверх, заметил в небе нечто похожее на трех огромных птиц, направляющихся на юг. Генерал решил вернуться, на случай если птицы покажутся вновь. И оказался совершенно не готовым к радостной встрече, ожидавшей его внизу.

53. ТРОИЦА

О'Тул последним распрощался с Ричардом Уэйкфилдом, когда тот вновь отправился внутрь Рамы. Генерал терпеливо дожидался, пока остальные космонавты закончат разговаривать с ним.

— Ты и в самом деле уверен, что хочешь этого? — убеждал Ричарда Янош Табори. — Тебе ведь известно, что Комитет с минуты на минуту может запретить нам выход на Раму.

— К тому времени, — ухмыльнулся Уэйкфилд, — я буду уже на пути в лагерь „Бета“ и технически не нарушу запрета.

— Что за дерьмо, — грубо вмешался адмирал Хейльман. — Экспедицией командуем мы с доктором Брауном. Мы же велели вам оставаться на „Ньютоне“.

— Я уже несколько раз повторил, что оставил внутри Рамы весьма ценные для меня личные вещи. К тому же вам прекрасно известно, что в ближайшие два дня мне просто нечего здесь делать. Как только будет принято решение, все намеченные исследования будут прекращены. Нам прикажут отстыковываться и брать курс на Землю.

— Еще раз напоминаю вам, — ответил Отто Хейльман, — что считаю ваш поступок нарушением субординации. И когда мы возвратимся на Землю, я буду настаивать на самой серьезной…

— Зря стараетесь, Отто, — беззлобно перебил его Ричард. Подрегулировав скафандр, он надел шлем. Франческа, как всегда, снимала. После своего приватного разговора с Ричардом, состоявшегося полчаса назад, она была весьма молчаливой, отстраненной, что ли.

Приблизившись к Ричарду, генерал О'Тул подал ему руку.

— Уэйкфилд, нам редко доводилось работать вместе, но я всегда восхищался вашими успехами. Удачи вам. Постарайтесь не рисковать понапрасну.

Теплая улыбка на лице генерала удивила Ричарда. Он полагал, что американский офицер будет стараться отговорить его.

— Генерал, Рама — это великолепное зрелище, — ответил Ричард, — словно сразу видишь Большой Каньон, Альпы и Пирамиды.

— Мы потеряли уже четверых членов экипажа, — напомнил ему О'Тул. — Мне бы хотелось увидеть вас снова — в целости и сохранности. Благослови вас Господь.

Попрощавшись за руку с генералом, Ричард надел шлем на голову и шагнул в воздушный шлюз. Адмирал Хейльман осудил поведение О'Тула, едва Уэйкфилд исчез.

— Майкл, вы меня разочаровали. Ваше теплое прощание с молодым человеком, по-моему, показало, что вы одобряете его поступок.

Обратившись лицом к германскому адмиралу, О'Тул проговорил:

— Отто, Уэйкфилд — человек отважный и убежденный. Его не страшат ни рамане, ни возможность предстать перед дисциплинарной комиссией МКА. Мне импонирует такая уверенность.

— Вздор, — ответил Хейльман. — Ваш Уэйкфилд — просто нахальный и вздорный школяр. Знаете, что он оставил внутри? Парочку своих дурацких роботов, персонажей Шекспира. Приказы ему, видите ли, не нравятся… а угодно поступать в соответствии со своими личными планами.

— Выходит, он поступает, как и все мы, — бросила Франческа. Все в комнате на мгновение притихли. Она негромко продолжила. — Ричард очень умен, возможно, у него есть причины возвращаться внутрь Рамы, о которых никто из нас даже не догадывается.

— Надеюсь, он вернется до темноты, как обещал, — отозвался Янош. — Гибели еще одного друга я уже не перенесу.

Космонавты вышли в коридор.

— А где доктор Браун? — поинтересовался у Франчески оказавшийся рядом с ней Янош.

— Он с Яманакой и Тургеневой. Рассматривают обязанности экипажа на обратном пути. При таком некомплекте потребуются дополнительные тренировки перед отлетом. — Франческа улыбнулась. — Он даже спросил меня, не соглашусь ли я исполнять обязанности дублера штурмана. Представляешь себе?

— Вполне, — ответил Янош. — По-моему, ты сейчас легко справишься с любой инженерной работой.

Позади них по коридору брели Хейльман и О'Тул. В холле, ведущем в каюты экипажа, О'Тул начал прощаться.

— Минуточку, — задержал его Хейльман. — Нам с тобой нужно еще переговорить кое о чем. Этот твой чертов Уэйкфилд заставил меня обо всем позабыть. Заглянем на часок ко мне в кабинет.

— Вот, — сказал Отто Хейльман, указывая на расшифрованную криптограмму на экране, — основное изменение в последовательности действий по плану „Троица“. Это не удивительно. Теперь, когда мы больше знаем о Раме, объекты следует разместить по-другому.

— Но мы не предполагали, что придется использовать все пять зарядов, — отозвался О'Тул. — Лишняя пара была предусмотрена на случай отказа. Столько мегатонн превратят Раму в пар.

— На это мы и рассчитываем, — откинувшись на спинку кресла, Хейльман улыбнулся. — Между нами, девочками, — проговорил он. — Там внизу на генеральный штаб оказывают внушительное давление. Похоже, что возможности Рамы недооценили с самого начала.

— Но почему им надо разместить два самых крупных заряда в транспортном проходе? Одной мегатонной бомбы хватит с избытком.

— А если она не взорвется по каким-то причинам? Лучше сдублировать. — Хейльман энергично склонился вперед. — Я думаю, что подобное изменение распорядка действий полностью обрисовывает стратегию. Два заряда в торце обеспечивают полное уничтожение корабля… после взрыва Рама не должен предпринимать новых маневров. Остальные три бомбы следует разместить внутри — в разных местах, — чтобы разрушения были максимальными. Кстати, необходимо, чтобы взрывы изменили траекторию Рамы и обломки его пролетели мимо Земли.

Генерал О'Тул мысленно представил, как огромный космический корабль гибнет под взрывами пяти ядерных бомб. Не слишком приятное зрелище. Пятнадцать лет назад в числе двадцати представителей генерального штаба СОП он летал в южную часть Тихого океана посмотреть на взрыв стокилотонной бомбы. Инженерные службы СОП сумели убедить политических лидеров и мировую прессу в том, что раз в двадцать лет следует проводить хотя бы одно испытание — просто чтобы убедиться, сработают ли старые заряды. Так совместно с прочими О'Тул добросовестно следил за всем происходящим, стараясь извлечь из него максимум информации о последствиях ядерного взрыва.

Генерал вспомнил вселяющий трепет огненный шар, вспыхнувший в мирном небе Южного полушария. И не расслышал вопроса адмирала Хейльмана.

— Извини, Отто, — проговорил он, — я что-то задумался.

— Сколько времени потребуется, чтобы получить одобрение на план „Троица“?

— Это ты про нас? — с недоверием спросил О'Тул.

— Конечно.

— Представить даже не могу, — торопливо отозвался генерал. — Мы запаслись этим оружием лишь для того, чтобы противодействовать открыто враждебным акциям раман. Базовый сценарий — неспровоцированное нападение на Землю, предпринятое инопланетным кораблем с помощью оружия, превосходящего все наши технологические возможности. Но сейчас ситуация совершенно другая.

Германский адмирал поглядел на американского коллегу.

— Никому и померещиться не могло, что Рама ляжет на курс, чреватый столкновением с Землей, — ответил Хейльман. — Если он не изменит своей траектории, то проделает в земной коре колоссальную дыру и поднимет такую пыль, что на несколько лет во всем мире наступит зима… Во всяком случае, так говорят ученые.

— Но это же нелепо, — возразил О'Тул. — Ты тоже слыхал все эти разговоры во время конференции. Никто, в ком есть хоть капля разума, не считает, что Рама и в самом деле столкнется с Землей.

— Соударение — это только одна из возможностей. А как бы ты сам поступил, если бы находился во главе генерального штаба? Уничтожение Рамы дает нам надежду на безопасность. Никто ничего не теряет.

В явном потрясении Майкл О'Тул извинился и отправился в свою комнату. Впервые за все время участия в экспедиции О'Тул подумал, что, возможно, вот-вот получит приказ воспользоваться своим кодом, чтобы привести оружие в действие. Никогда еще, даже на миг, не думал он, что бомбы в металлических контейнерах в кормовой части военного корабля могут послужить чем-то, кроме средства против страхов, одолевающих гражданских политиканов.

Садясь за терминал компьютера в своей комнате, озабоченный О'Тул припомнил слова Армандо Урбины, мексиканского борца за мир, выступавшего за полное уничтожение ядерного арсенала СОП. „Как показали нам Рим и Дамаск, — сказал сеньор Урбина, — если оружие существует, им можно воспользоваться. И только когда его не будет, мы сможем гарантировать, что ни один человек не падет жертвой ядерного уничтожения“.

Ричард Уэйкфилд не возвратился до наступления ночи. Станция радиорелейной связи в лагере „Бета“ была выведена из строя бурей. На „Ньютоне“ следили по телеметрии за вскрытием Цилиндрического моря и началом урагана, когда она перестала передавать сигналы, и уже на половине пути по Центральной равнине Ричард вышел из зоны слышимости. Последний его разговор с Яношем Табори, вызвавшимся посидеть на связи, был типичным для Уэйкфилда. Доносящийся из Рамы сигнал заметно ослабевал, и Янош с обычным легкомыслием поинтересовался, как поминать Ричарда перед „почитателями его“, если „Великий Галактический Упырь все же пожрет его душу“.

— Скажи им, что я погиб по глупости, потому что слишком полюбил Раму.

— Что это? — удивился Отто Хейльман. Адмирал пришел переговорить с Яношем о каких-то технических проблемах.

— Убил таки, — произнес Янош, без успеха пытаясь вновь обнаружить сигнал.

— Кого убил, кто убил… о чем вы?

— Пустяки, — ответил Янош, поворачиваясь вместе с креслом и взмывая в воздух. — Чем могу вам служить, герр адмирал?

По поводу опоздания Ричарда особой тревоги не проявили, пока после очередного рассвета на Раме не прошло несколько часов. Остававшиеся на „Ньютоне“ космонавты полагали, что весь вечер Уэйкфилд провел за каким-то делом („Наверное, чинил станцию „Бета“, — предположил Янош), потерял счет времени и решил не рисковать в одиночестве. Но, когда он не вернулся и утром, члены экипажа помрачнели.

— Не знаю, почему мы не хотим признать этого, — вдруг нарушила молчание за обедом Ирина Тургенева. — Уэйкфилд тоже не вернется. То, что погубило Такагиси и де Жарден, доберется и до него.

— Не смеши, Ирина, — с пылом возразил Янош.

— Да, — заметила она, — ты так говорил всякий раз. С самого начала, когда под ножом умер генерал Борзов. И когда якобы по несчастной случайности краб искрошил Уилсона. И когда пропала космонавт де Жарден…

— Совпадение, — воскликнул Янош, — не более чем совпадение!

— Янош, ты глуп! — крикнула Ирина. — Ты веришь всем и всему. Надо взорвать эту штуковину на мелкие части, пока не случилось…

— Тише, тише, прекратите, — громко вмешался Дэвид Браун, чтобы остановить ссору коллег из Восточной Европы.

— Не надо больше, — добавил генерал О'Тул. — Все и так нервничают. Ссориться нет никакой необходимости.

— Ну кто пойдет искать Ричарда? — не обращаясь ни к кому конкретно, спросил эмоциональный Янош.

— Надо быть безумцем… — начала возражать Ирина.

— Нет! — твердо вмешался адмирал Хейльман. — Я предупреждал его, что он предпринимает эту вылазку без официального разрешения, на свой страх и риск. К тому же доктор Браун и оба пилота полагают, что с оставшимися членами экипажа мы едва сумеем довести до Земли оба корабля, даже принимая в расчет Уэйкфилда. Рисковать больше нельзя.

За столом воцарилось долгое и скорбное молчание.

— Я хотел сказать всем, что обед закончен, — проговорил Дэвид Браун, поднимаясь со стула, — однако, мне кажется, что следует это сделать на оптимистической нотке. Час назад получен приказ. Мы отправляемся на Землю в день Н-14 [51], примерно через неделю. До тех пор отдыхаем, тренируемся перед полетом, обеспечиваем функционирование всех технических систем „Ньютона“.

Космонавты Тургенева, Сабатини и Яманака отвечали возгласами одобрения.

— Если мы больше не собираемся посещать Раму, — спросил Янош, — зачем так долго ждать? Трех-четырех дней на подготовку хватит с избытком.

— Насколько мне известно, — произнес доктор Браун, — у обоих наших военных коллег есть особое задание, на которое и уйдут три ближайших дня; мы тоже поможем. — Он поглядел на Отто Хейльмана. — Вы собираетесь давать пояснения?

Адмирал Хейльман поднялся.

— Сперва мне необходимо обсудить подробности с генералом О'Тулом, — с медью в голосе проговорил он. — Утром мы все объясним экипажу.

О'Тулу не нужно было видеть приказа, двадцать минут назад полученного Хейльманом. Он заранее знал его текст. В соответствии с назначенной процедурой в нем было только три слова: „Исполняйте план „Троица“.

54. ОДНАЖДЫ ГЕРОЙ

Майкл О'Тул не мог уснуть. Он крутился, вертелся, включал и выключал свою любимую музыку, напрасно твердил „Богородице Дево“ и „Отче наш“. Ничто не помогало. Нужно было отвлечься, позабыть об ответственности, даруя душе успокоение.

„ИСПОЛНЯЙТЕ ПЛАН „ТРОИЦА“ — именно в этих словах он видел истинные причины своего беспокойства. Что там бишь… С помощью системы дистанционного управления открыть контейнеры, извлечь из них заряды — размером с холодильник, — проверить подсистемы, поместить бомбы в специальную гондолу, доставить к входному шлюзу Рамы, переместить к грузовому лифту.

„Что еще?“ — думал он. Одна малость, которая не займет больше минуты, но тем не менее Самая важная. С помощью пары клавиатур, размещенной на боковой поверхности бомбы, они с адмиралом должны были ввести на каждый заряд определенный числовой код, без которого их нельзя было активировать. Иначе бомба навечно останется инертной.

Когда-то в военном штабе СОП в Амстердаме на дебаты по поводу включения ядерных зарядов в ограниченную весовую сводку „Ньютона“ потратили несколько недель. Потом проголосовали. Было решено снабдить корабли „Ньютона“ ядерными зарядами, однако, чтобы уменьшить общее беспокойство, следовало обеспечить самые тщательные меры безопасности на случай непредусмотренного срабатывания.

Чтобы избежать возмущения, на том же совещании договорились строго засекретить уже сам факт размещения на „Ньютоне“ ядерного оружия. О нем не знали даже гражданские члены экипажа.

До старта „Ньютона“ секретная рабочая группа по обеспечению безопасности „Троицы“ встречалась семь раз в четырех разных местах. Во избежание возможного воздействия электронных помех решили активацию ядерного оружия производить вручную. Таким путем добились того, чтобы никакой лунатик на Земле или ошалевший на „Ньютоне“ космонавт не мог с помощью простых электронных средств привести оружие в готовность. Возглавляющий штаб СОП, блестящий, но бесстрастный служака Кадзуо Норимото выразил свою озабоченность — отсутствие электронного управления заставляло в излишней мере полагаться на членов экипажа. Переубедили его следующим аргументом: куда надежнее полагаться на военный персонал „Ньютона“, чем опасаться, что какой-нибудь террорист или фанатик сумеет выяснить код активации. Но что, если запаникует уже один из военных? Как защитить систему от односторонних действий члена экипажа? Когда дискуссия завершилась, была принята простейшая мера безопасности — включить в состав экспедиции троих военных. Каждый из них будет знать собственный код активации. Чтобы привести ядерное устройство в рабочее состояние, достаточно вручную ввести две из трех длинных строчек цифр. Так можно защититься и от чересчур норовистого офицера, и от труса. Надежность, казалось, была обеспечена.

„Но нынешней ситуации все-таки не предусмотрели, — думал О'Тул, лежа в постели. — При любых опасных событиях, военных или гражданских, каждый из нас должен был назначить себе заместителя и передать ему код. Но кто мог подумать, что аппендэктомия — это опасно? Код Валерия умер вместе с ним. Итак, теперь для этого нужны мы оба: я и Отто“.

Перевернувшись на живот, О'Тул зарылся лицом в подушку. Теперь он уже отчетливо понимал, почему все еще не спит. „Бомбы нельзя будет использовать, если я не введу свой код“. Он вспомнил, как вместе с Борзовым и Хейльманом ужинал на военном корабле во время безмятежного приближения к Раме. „Все уравновешено и тщательно сбалансирование, — усмехнулся советский генерал, — нас и выбирали соответствующим образом. Отто нажмет на курок при первых же признаках опасности, а вы, Майкл, будете страдать из-за моральных аспектов. Стало быть, решать мне“.

„Но ты мертв, — ответил ему теперь О'Тул, — и мы получили приказ активировать бомбы“. Встав с постели, генерал подошел к столу. Как и всегда, когда предстояло принимать сложное решение, О'Тул извлек из кармана небольшой электронный блокнот и сделал две короткие записи: в пользу выполнения приказа о разрушении Рамы и против него. Строго логических причин возражать против приказа у него не было — огромный корабль скорее всего представлял собой безжизненную машину, трое его коллег почти наверняка погибли. Земле грозила глобальная катастрофа. И все же О'Тул колебался. Откровенно разрушительная враждебность подобного акта оскорбляла его чувства.

Он вернулся к постели и вновь улегся на спину. Боже, взмолился он, обратив взгляд к потолку. — „Как мне правильно поступить в этой ситуации? Яви свою волю, покажи мне истинный путь“.

Через тридцать секунд после звонка будильника в дверь Отто Хейльмана тихо постучали. Вошел генерал О'Тул. Американец был уже в повседневной одежде.

— Рановато ты, Майкл, — пробормотал адмирал, протягивая руку к утреннему кофе, который уже пять минут готовила автоматическая кофеварка.

— Я хотел бы переговорить с тобой, — приветливо произнес О'Тул и сделал любезную паузу, чтобы Хейльман взял кофе.

— Что у тебя? — спросил адмирал.

— Я хочу, чтобы ты отменил утреннее совещание.

— Почему? — ответил Хейльман. — Нам необходима кое-какая помощь от членов экипажа, мы вчера уже говорили об этом. Чем дольше будем тянуть с началом развертывания, тем позже придется улетать.

— Я еще не готов, — отозвался О'Тул.

Чело адмирала Хейльмана нахмурилось. Пригубив кофе, он долгим взглядом окинул своего компаньона.

— Понимаю, — невозмутимо произнес он. — И что же тебе потребуется, чтобы дозреть?

— Мне нужно поговорить с кем-нибудь. Например, с генералом Норимото. Я желаю знать причины, по которым мы хотим уничтожить Раму. Я не забыл, о чем мы с тобой разговаривали вчера, но я хочу слышать причины из уст отдавшего этот приказ.

— Офицер обязан исполнять приказы. И права задавать вопросы в уставе не предусмо…

— Отто, все это я понимаю, — перебил его О'Тул. — Но мы ведь не на поле боя. Я не отказываюсь выполнять приказ, просто я хочу убедиться… — Генерал умолк и отвернулся.

— В чем убедиться? — спросил Хейльман.

О'Тул глубоко вздохнул.

— В том, что я поступаю правильно.

Собрание экипажа „Ньютона“ отменили, договорились о телепереговорах с Норимото. В Амстердаме была уже глубокая ночь. Чтобы раскодировать шифровку и вручить начальнику штаба СОП, потребовалось известное время. В своей обычной манере генерал Норимото запросил несколько часов на подготовку, чтобы согласовать со штабом содержание своего ответа О'Тулу.

Генерал О'Тул и адмирал Хейльман уже сидели вдвоем в центре управления военного корабля, когда началась передача. Генерал Норимото был облачен в парадный мундир. Без улыбки он приветствовал офицеров „Ньютона“. Потом водрузил на нос очки и зачитал подготовленный текст:

— Генерал О'Тул, мы внимательно рассмотрели вопросы, пересланные вами во время последней связи. Все ваши вопросы были обсуждены на Земле, прежде чем мы приняли решение задействовать план „Троица“. В связи с чрезвычайными мерами, отраженными в рабочих протоколах МКА-СОП, офицеры „Ньютона“ временно находятся в распоряжении моего штаба, и в настоящее время я являюсь вашим прямым начальником. Переданное вам сообщение следует считать приказом. — На устах генерала Норимото промелькнула тень улыбки. — Тем не менее, — продолжал он читать, — в связи с важным значением действий, требуемых от вас в приказе, и обнаруженным вами явным беспокойством об их последствиях, мы подготовили три положения, которые должны помочь вам понять мотивы нашего решения. Во-первых, нам не известно, враждебен Рама или нет. Средств получения дополнительной информации по данному вопросу не существует. Во-вторых, Рама стремительно приближается к Земле. Он может или столкнуться с нашей родной планетой, или приступить к враждебным действиям, оказавшись возле нее, или облагодетельствовать нас неизвестным способом. В-третьих, исполнив план „Троица“, когда Рама будет находиться еще в десяти или более днях полета от Земли, мы гарантируем безопасность планеты независимо от намерений и будущих действий Рамы.

Генерал сделал самую короткую паузу.

— У меня все, — заключил он. — Приступайте к исполнению плана „Троица“.

Изображение исчезло с экрана.

— Ты удовлетворен? — спросил адмирал Хейльман.

— Наверное, да, — вздохнул О'Тул. — Ничего нового я не услышал, впрочем, едва ли на это можно было надеяться.

Адмирал Хейльман поглядел на часы.

— Мы потеряли почти целый день. Собираем экипаж после обеда?

— Не стоит, — возразил О'Тул. — Размышления измотали меня, ночью мне так и не удалось заснуть. Подождем лучше до утра.

— Хорошо, — помедлив, проговорил Хейльман. Он встал и положил руку на плечо О'Тула. — Приступаем сразу же после завтрака.

На утреннее собрание экипажа О'Тул не пришел. Он позвонил Хейльману и попросил провести обсуждение без него. Извинился под предлогом острого желудочного расстройства, сомневаясь, впрочем, что Хейльман поверит такой отговорке. Однако это было не существенно.

За ходом совещания О'Тул следил по телевизору, не вмешиваясь и не добавляя ничего. Наличие на „Ньютоне“ ядерного арсенала не слишком удивило космонавтов. Хейльман подробно объяснил, что необходимо делать, и заручился поддержкой Яманаки и Табори, как и предусматривал они с О'Тулом. Потом адмирал описал последовательность действий на ближайшие семьдесят два часа, в результате которой ядерные заряды должны были оказаться внутри Рамы. Итак, космонавтам оставалось трое суток на подготовку к отбытию.

— А когда взорвутся бомбы? — взволнованно поинтересовался Янош Табори, когда адмирал Хейльман закончил.

— Они установлены на взрыв через шестьдесят часов с момента нашего отбытия. В соответствии с аналитической моделью через двенадцать часов мы выйдем за радиус разлета осколков, но для обеспечения безопасности мы наметили, что заряды не могут взорваться раньше, чем мы удалимся на двадцать пять часов полета… Если наш отлет задержится, время взрыва можно будет изменить электронными средствами.

— Это вселяет надежды, — заметил Янош.

— Есть еще вопросы? — спросил Хейльман.

— Один, — проговорил Янош. — Не следует ли нам, оказавшись с этими штуковинами внутри Рамы, поинтересоваться участью пропавших друзей, вдруг они бродят…

— Времени у нас мало, космонавт Табори, — ответил Хейльман. — На одно только размещение зарядов внутри Рамы уйдет несколько часов. К несчастью, из-за задержек с началом исполнения приказа нам придется размещать заряды в темноте.

„Отлично, — думал О'Тул в своей комнате. — Хоть в этом нет моей вины“. В целом адмирал Хейльман великолепно провел собрание. „Спасибо ему… что ничего не сказал им о кодах. Наверное, полагает, что я справлюсь с собой. Возможно, он прав“.

О'Тул вздремнул и проснулся уже после ленча с чувством волчьего голода. В столовой не осталось никого, кроме Франчески Сабатини. Она допивала кофе. И изучала какие-то технические данные, пользуясь экраном своего компьютера.

— Ну как, Майкл, вам лучше? — спросила журналистка, увидев генерала.

Он кивнул.

— Что вы читаете? — поинтересовался О'Тул.

— Описание исполнительных программ, — ответила Франческа. — Дэвида очень тревожит, что без Уэйкфилда мы не сможем даже проверить, нормально ли функционирует программное обеспечение на „Ньютоне“. Я сейчас пытаюсь понять, как считывать распечатку автодиагностики.

— Фью, — присвистнул О'Тул. — Нелегкое дело для журналистки.

— Особых сложностей я не обнаружила, — рассмеялась Франческа. — Все очень логично. Я еще подумаю, не пойти ли теперь в инженеры.

Сделав себе сандвич и прихватив пакет молока, О'Тул присоединился к Франческе. Она положила ладонь на его предплечье.

— Кстати, о дальнейшей карьере… Вы, Майкл, еще не думали об этом?

Он вопросительно поглядел на нее.

— О чем вы?

— Друг мой, обычное дело у журналистов: мои обязанности противоречат чувствам.

О'Тул перестал жевать.

— Хейльман сказал вам?

Она кивнула.

— Майкл, я не дура. И рано или поздно все узнала бы самостоятельно. Это целая повесть. Наверное, самая значительная во всей нашей истории. Я уже вижу заголовок ночных новостей на экране: „Американский генерал отказывается выполнить приказ и разрушить Раму. Включайтесь в пять утра“.

Генерал перешел к обороне.

— Я не отказываюсь. План „Троица“ предусматривает установку кодов лишь после того, как заряды будут извлечены из контейнеров…

— …И подготовлены к размещению в гондолах, — закончила за него фразу Франческа. — До этого момента еще восемнадцать часов. Скорее всего завтра утром… Я намерена запечатлеть историческое событие. — Она встала. — Майкл, чтобы вы не удивлялись, ваш разговор с Норимото я нигде не упоминала, в свои мемуары я его, конечно, внесу, но они будут опубликованы не раньше чем через пять лет.

Повернувшись, Франческа поглядела прямо в глаза О'Тулу.

— За одну ночь вы можете превратиться из национального героя в ничтожество. Друг мой, я надеюсь, что к своему решению вы отнесетесь с очень большой осторожностью.

55. ГЛАС СВ.МИКЕЛЯ

Утро генерал О'Тул провел в комнате, наблюдая по телевизору, как Табори и Яманака проверяют ядерные заряды. Его освободили от участия в проверке по той же причине — предполагаемому расстройству желудка. Дело шло на удивление бесхитростно и прямолинейно, никто бы и не заподозрил, что эти люди намереваются уничтожить самое впечатляющее создание инженерной мысли, представшее перед глазами человечества.

Перед обедом О'Тул заказал разговор с женой. „Ньютон“ быстро приближался к Земле, и время запаздывания уже сократилось до трех минут. Снова стала возможной старомодная двусторонняя беседа. Он сердечно поговорил с Катлин о мирском. О'Тул уже подумывал поделиться с женой терзающей его моральной проблемой, но понял, что передачу с видеотелефона легко подслушать, и решил воздержаться. Оба порадовались скорой встрече.

Обедал генерал вместе со всеми. Янош впал в многословие и развлекал прочих россказнями о целом дне, проведенном им с „пульками“ — так он настойчиво именовал бомбы.

— Был такой момент, — говорил Янош Франческе, не перестававшей смеяться после начала повествования, — все пульки были закреплены на полу и стояли рядком, как фишки домино. Яманака едва не обделался со страху. Я толкнул их и они попадали во все стороны. То-то шуму было. Хиро уже решил, что они взорвутся.

— А вы не опасались повредить важные компоненты? — осведомился Дэвид Браун.

— Ни капли, — ответил Янош. — В руководствах, которыми снабдил меня Отто, сказано, что их не повредишь, даже если сбросишь с какой-нибудь башни. Кстати, — добавил он, — они ведь и не заряжены. Так, герр адмирал?

Хейльман кивнул, и Янош завел новую побасенку. Генерал О'Тул погрузился в раздумья, всеми силами стараясь не связывать металлические объекты с тем грибовидным облаком над Тихим океаном…

Его размышления нарушила Франческа.

— Майкл, вас срочно вызывают к телефону. Через пять минут вас соединят с президентом Босуэллом.

Разговор за столом умолк.

— Вот, — проговорил Янош с ухмылкой, — теперь понятно, генерал, что вы у нас за персона. „Молоток“ Босуэлл не станет разговаривать со всяким.

Вежливо откланявшись, О'Тул направился от стола в свою комнату. „Он знает, — думал О'Тул, ожидая звонка. — Не может не знать. Это же президент Соединенных Штатов“.

О'Тул всегда ценил бейсбол, и его любимой командой были „Бостонские красные гетры“. В разгар Великого хаоса в 2141 году бейсбольные команды разом обанкротились, но уже через четыре года новые владельцы наладили дело в лигах. В 2148 году, когда Майклу было шесть, отец взял его с собой на матч „Красных гетр“ и „Гаванского урагана“. Тогда эта любовь и запала в душу О'Тула.

Шерман Босуэлл, могучий левша, первый опорный игрок „Красных гетр“, выступал в команде с 2172 по 2187 год. Он пользовался огромной популярностью. Мальчишка с Миссури, естественная скромность и старомодная склонность к тяжелой работе выделяли его из числа прочих, как и 527 очков, заработанных им за шестнадцать лет в высшей лиге. В последний год бейсбольной карьеры его постигло страшное горе: катаясь на лодке, утонула жена, и непреклонное намерение Шермана в одиночку воспитывать детей повсюду воспринимали с одобрением.

Когда через три года он женился на Линде Блэк, очаровательной дочери губернатора Техаса, многие поняли, что Шерман подумывает о политической карьере. Вверх он взлетел с головокружительной быстротой: помощник губернатора, губернатор, претендент на место президента. В Белый дом он был избран абсолютным большинством в 2196 году; ожидалось, что на предстоящих выборах 2200 года он сокрушит соперника из Христианско-консервативной партии.

— Привет, генерал О'Тул, — поздоровался появившийся на экране человек в синем костюме. — Говорит Шерман Босуэлл, ваш президент.

Президент не пользовался шпаргалкой. Он сидел в простом кресле, склонившись вперед, опустив локти на бедра и соединив перед собой руки. Говорил он так, словно бы они с О'Тулом сидели в чьей-то гостиной.

— Я с огромным интересом следил за вашей экспедицией, и моя семья тоже, Линда и четверо ребятишек… с самого ее начала. Но особое волнение вызвали последние недели, когда трагедии дождем посыпались на вас и ваших отважных коллег. Боже, Боже… Разве можно было даже предположить, что могут существовать такие объекты, как Рама. Это поистине ошеломляющее… Во всяком случае, мне известно от нашего представителя в СОП, что вы получили приказ взорвать Раму. Конечно, я понимаю, что подобные решения легко не даются, что они ложатся тяжелым грузом на плечи людей вроде вас. Тем не менее я убежден, что такой поступок вполне оправдан. Да, сэр, я в этом уверен. Даже моя дочь Куртни — ей восемь — почти каждую ночь просыпается в страхе. Мы все следили за вами, когда вы ловили того самого краба… это было ужасно. А теперь Куртни знает — об этом телевидение широко оповещало, — что Рама летит прямо к Земле и ей страшно. Жутко. Она полагает, что все эти крабы расползутся по Земле и изрубят ее вместе с подружками, как журналиста Уилсона. Генерал, я говорю вам все это потому, что понимаю, перед каким важным решением вы оказались. И до меня дошли слухи, что вы испытываете нерешительность, вам жаль этот огромный корабль со всеми его чудесами. Генерал, я рассказал Куртни о вас и уверил ее, что вы с экипажем разнесете Раму в щепки еще задолго до приближения к Земле. Поэтому я и обратился к вам. Чтобы сообщить, что я полагаюсь на вас, и Куртни тоже.

До разговора с президентом генерал О'Тул считал, что следует воспользоваться случаем и выложить свои сомнения главе американского народа. Он даже надеялся, что сумеет задать вопрос „молотку“ Босуэллу: как назвать живое существо, если оно убивает, чтобы избежать риска?

Однако после почти идеального по форме выступления экс-бейсболиста О'Тулу нечего было сказать. Неужели он мог отказать? Все Куртни Босуэлл на всей планете рассчитывали на него.

Поспав часов пять, генерал О'Тул пробудился в три ночи. Он понимал, что ему предстоит совершить самый важный поступок в своей жизни. Ему казалось, что все его поступки, вера, карьера, даже семья — все готовило его к этому моменту. Господь доверил ему ответственнейшее решение. Но какие его действия окажутся угодными Богу? И со взмокшим лбом О'Тул преклонил колена перед висевшей над его столом картиной, на которой было изображено распятие Иисуса Христа.

„Боже милостивый, — говорил он, взаправду ломая руки, — близок мой час, а я еще не знаю Твоей воли. Мне проще исполнить приказ, оправдать всеобщее ожидание. Этого ли хочешь от меня Ты? Как мне узнать это?“

Закрыв глаза, О'Тул с пылом, еще не ведомым себе самому, молил, чтобы Господь наставил его. Вдруг припомнились молодые годы, когда летчик О'Тул служил во временных миротворческих силах в Гватемале. Проснувшись однажды утром, О'Тул обнаружил, что их затерявшийся в джунглях крохотный аэродром со всем гарнизоном окружен правыми террористами, собиравшимися поставить на колени еще неоперившееся демократическое правительство. Мятежникам нужны были самолеты. Взамен они обещали отпустить О'Тула вместе с его людьми.

На обдумывание и молитву майору О'Тулу хватило пятнадцати минут. В последовавшей битве самолеты были уничтожены, погибла половина отряда. Однако глубоко символичное сопротивление его людей подбодрило молодое правительство не только этой страны, но и прочих центральноамериканских государств в пору, когда беднейшие страны мира отчаянно пытались преодолеть последствия разрухи. За свои подвиги в Гватемале О'Тул удостоился высшей военной награды СОП — ордена „За отличие“.

Спустя многие годы, на борту „Ньютона“, принимать решение оказалось сложнее. В Гватемале молодому майору не приходилось думать о моральной стороне своих действий. Другое дело — приказ о разрушении Рамы. С точки зрения О'Тула, космический корабль чужаков еще не предпринимал открыто враждебных действий. В довершение всего он прекрасно понимал, что выбор именно этого решения определялся только двумя факторами: боязнью того, что Рама действительно может совершить, и всплеском ксенофобии в обществе. Не впервые страхи общества никак не сочетались с моралью. Если бы только представлять себе истинные намерения Рамы, тогда…

Под картиной со сценой распятия Иисуса Христа на столе стояла небольшая статуэтка кучерявого и большеглазого молодого человека. После их свадьбы с Катлин эта фигурка св. Микеля Сиенского сопровождала О'Тула в каждой его поездке. Статуя навела генерала на мысль. Он выдвинул ящик стола и извлек из него электронную записную книжку. Включил питание и вызвал сборник проповедей св. Микеля.

Под словом „Рама“ генерал нашел несколько отсылок. Нужная ему была помечена жирной чертой. Это была знаменитая „Проповедь о Раме“, произнесенная св. Микелем перед пятью тысячами неофитов под открытым небом за три недели до катастрофы в Риме. О'Тул приступил к чтению:

„В качестве темы нашего сегодняшнего разговора я намереваюсь избрать слова сестры Джуди, предположившей на нашем совете, что внеземной космический корабль, названный Рамой, может оказаться первым провозвестником Второго пришествия Христа. Поймите, пока откровение не даровано мне; я не могу ни подтвердить этого, ни опровергнуть. Однако Господь и так дал нам понять, что вестники Его Второго пришествия должны оказаться совершенно необыкновенными, иначе люди их попросту не заметят. Что им один ангел или две трубы возглашающие. Вестники должны совершать такое, что обязательно привлечет к ним внимание. В ветхозаветных пророчествах, предсказывающих явление Господа Иисуса, есть намеки на знаки в небесах. Колесница пророка Илии была Рамой для своего времени. Говоря языком техники, устройство ее тогда столь же выходило за пределы разумения землян, как и Рама сегодня. В этом чувствуется определенная схема, симметрия, не противоречащая Божьей воле. Но явление первого корабля, первого Рамы, состоявшееся восемь лет назад, вселяет в меня известную надежду на то, что человечество осознает свои космические перспективы… первым я называю этого Раму потому, что уверен — за ним последуют другие. Слишком часто мы проявляем ограниченность, раздумывая о Боге и как следствие о собственной духовной сущности. Мы принадлежим Вселенной. Мы ее дети. И лишь случайно атомы наших тел обрели сознание именно на этой планете. Рама заставляет нас обратиться мыслью к Богу, осознать человечество как явление вселенского масштаба. В мудрости своей Господь избрал именно такого вестника. Я уже много раз говорил вам — человечество созрело для последнего преображения; оно готово уже осознать себя единым. И появление Рамы дает нам знак — пора изменить пути свои и приступить к последнему преображению“.

Опустив блокнот, генерал О'Тул потер глаза. Эту проповедь он читал перед аудиенцией у папы римского, но тогда она не показалась ему настолько важной, как сейчас. „Итак, кто же ты, Рама? — думал он. — Угроза для для жизни Куртни Босуэлл или вестник грядущего пришествия Христа?“

За час до завтрака генерал О'Тул еще не принял решения. Он просто не представлял, каким оно будет. Дело осложнял прямой и точный приказ старшего офицера. О'Тул прекрасно знал, что, принимая присягу, он обязывался не только исполнять приказы, но и защищать всех Куртни Босуэлл, живущих на этой планете. Разве у него есть какие-нибудь доказательства того, что полученный приказ аморален настолько, чтобы им можно было пренебречь?

Если Раму считать машиной, генерал О'Тул без особых колебаний решился бы уничтожить ее. В конце концов при этом рамане не погибнут. Но что там говорил Уэйкфилд? То, что этот корабль может обладать разумом, превосходящим не то что зверя — любое человеческое создание. А не может ли высокоразвитый искусственный интеллект занимать свое особое место среди тварей Божьих… быть может, и более высокое, чем у низших форм жизни?

Усталость начинала одолевать генерала. О'Тул уже не в силах был сопротивляться бесконечному напору не имеющих ответа вопросов. И, не ощущая особой уверенности, решил, оставив внутреннюю борьбу, подчиниться приказу.

Первым делом ему пришлось вспомнить свой опознавательный код, цепочку из 50 цифр от 0 до 9, известную лишь ему и процессорам в ядерных зарядах. Еще перед стартом с Земли О'Тул самолично записал ее в память каждого заряда. Цепочка была длинной — тем самым исключалась возможность ее определения с помощью электронного алгоритма. Каждому из офицеров экспедиции „Ньютон“ рекомендовали выбрать такие цифры, чтобы код нельзя было забыть, но в не слишком уж бесхитростной последовательности… например, любой сторонний диверсант мог бы без труда воспользоваться номерами домашних телефонов.

По сентиментальным причинам О'Тул решил использовать девять цифр: дату своего рождения, 29-3-42, и дату рождения жены, 7-2-46. Он прекрасно понимал, что любой шифровальщик немедленно проверит столь примитивные варианты, поэтому даты следовало скрыть посреди последовательности из пятидесяти цифр. Но как быть с остальными — их сорок одна? Число 41 интересовало его с той самой вечеринки с пивом и пиццей, состоявшейся в студенческие годы в Массачусетсом технологическом. Один из его тогдашних приятелей, блестящий молодой специалист по теории чисел, имя которого О'Тул давно позабыл, пьяным шепотом сообщил будущему генералу, что 41 — „число удивительное, это первое число в самой длинной последовательности квадратичных простых“.

О'Тулу так и не удалось в полной мере понять, что подразумевалось под термином „квадратичное простое“. Однако он понял, не без удивления, что в последовательности 41, 43, 47, 53, 61, 71, 83, 97 каждое следующее число получалось прибавлением двойки к разности предыдущих. Последовательность простых чисел заканчивалась на сорок первом члене, оказывавшемся уже не простым числом, а именно 41х41=1681. О'Тул лишь однажды в жизни поделился этими малоизвестными сведениями с Катлин по поводу ее сорок первого дня рождения и получил такой ответ, что впредь никогда более не упоминал об этом факте.

Однако для кода такая последовательность подходила, в особенности если ее слегка замаскировать. Чтобы получить свое пятидесятизначное число, О'Тул сперва записал последовательность из сорока одной цифры, каждая из которых образовывала сумму двух первых цифр в каждом числе последовательности „квадратичных простых“, начиная с 41. То есть его собственный ряд начинался с „5“ вместо 41, потом следовало „7“ вместо 43, „1“ вместо 47 (4+7=11, последняя цифра сокращалась), „8“ вместо 53 и так далее. Затем цифры, входящие в две даты рождения, О'Тул распределил в соответствии с возвратной последовательностью Фибоначчи (34, 21, 13, 8, 5, 3, 2, 1, 1), определив таким способом расположение девяти дополнительных цифр в последовательности из сорока одного члена.

Запомнить ее было довольно сложно, но генерал не намеревался заносить все на бумагу и брать с собой к месту активации зарядов. Если код будет записан, тогда им сможет воспользоваться любой без его на то воли: он уже не сможет изменить свое мнение. Запомнив последовательность, О'Тул уничтожил следы вычислений и направился в столовую завтракать с другими космонавтами.

— Франческа, вот тебе экземпляр кода, вот вам, Ирина, последний Хиро Яманаке. Извини, Янош, — улыбнулся адмирал Хейльман, — я уже расстрелял свой боезапас. Может быть, генерал О'Тул позволит тебе ввести собственный код в одну из бомб.

— Не беспокойтесь, адмирал, — сухо ответил Янош, — без некоторых привилегий я вполне могу обойтись.

Хейльман сделал целое зрелище из активации зарядов. Свое пятидесятизначное число он распечатал и с удовольствием объяснял остальным космонавтам, какое хитроумие сумел проявить при составлении кода. И с непривычной открытостью он вовлекал в этот процесс весь экипаж.

Франческе это нравилось. Все прекрасно смотрелось на телеэкране. О'Тул подумал, что она-то, наверное, и предложила Хейльману такой сценарий, но долго думать об этом генерал не стал. Его крайне удивляло собственное спокойствие. После долгого и мучительного поиска решения он намеревался свершить все бестрепетной рукой.

Вводя свой код, адмирал Хейльман напутал, признав свое волнение. Он сказал, что забыл в каком месте цепочки находится. Проектировщики предусмотрели такую возможность и рядом с числовой клавиатурой на боку бомбы установили две лампочки, красную и зеленую. После каждых десяти цифр один из огоньков загорался, указывая, правильно ли был введен отрезок кода. Группа обеспечения безопасности возражала; по ее мнению, подобное устройство облегчало разгадывание кода — цепочку из десяти цифр угадать легче, чем из пятидесяти. Но технические испытания перед запуском подтвердили необходимость поверочных сигналов.

И уже на втором десятке Хейльмана приветствовал красный огонек.

— Я что-то напутал, — проговорил он с явным смущением.

— Громче, — крикнула Франческа с места, откуда снимала. Ей удалось удачно выбрать точку, с которой одновременно были видны и бомбы, и гондолы для них.

— Я ошибся, — объявил адмирал Хейльман. — Этот шум отвлек меня. Теперь придется переждать тридцать секунд перед следующей попыткой.

Хейльман успешно ввел свой код. Второй заряд активировал Дэвид Браун — едва ли не со скукой, уж во всяком случае, он нажимал кнопки без какого бы то ни было энтузиазма. Механизм третьей бомбы взвела Ирина Тургенева, закончив процесс короткой и энергичной речью о том, что Рама должен быть уничтожен.

Ни Хиро Яманака, ни Франческа не проронили ни слова. Впрочем, Франческа удивила экипаж, набрав первые три десятка цифр по памяти. Учитывая, что с кодом Хейльмана она могла ознакомиться не более часа назад и с тех пор ни минуты не провела в одиночестве, это достижение вызвало уважение.

Наступил черед генерала О'Тула. Мирно улыбаясь, он шагнул к первой бомбе. Космонавты аплодировали, демонстрируя уважение к генералу и его внутренней борьбе. Он попросил всех не нарушать тишины, поскольку ему придется воспроизводить код по памяти. Потом О'Тул ввел первый десяток цифр.

Зеленый огонек остановил его. И вдруг в его голове словно вспыхнула одна из фресок второго этажа усыпальницы св. Микеля в Риме. Молодой человек в голубом одеянии, подняв глаза к небесам, стоял на ступенях памятника Виктору Эммануилу, и генерал О'Тул услышал голос, четкий и различимый. Он произнес одно только слово: „Нет“.

Генерал повернулся к космонавтам.

— Кто это говорил? — спросил он. Присутствующие качали головами, озадаченный О'Тул обернулся к бомбе и попытался вспомнить следующие десять цифр. Но это уже не удалось. Сердце колотилось, ум повторял: „Что это был за голос?“ И решимость исполнить свой долг испарилась.

Глубоко вздохнув, Майкл О'Тул повернулся и направился к выходу из огромного отсека. Когда он проходил мимо ошеломленных коллег, адмирал Хейльман завопил:

— Что вы делаете?

— Возвращаюсь в свою каюту, — ответил О'Тул, не меняя шага.

— Вы решили не активировать бомбы? — спросил позади доктор Браун.

— Нет, во всяком случае, пока.

56. ОТВЕТ НА МОЛИТВУ

Остаток дня О'Тул провел в своей каюте. Через часок после состоявшейся попытки О'Тула ввести код к нему заглянул Отто Хейльман. Поговорив о том о сем — в подобных разговорах адмирал бывал просто жуток, — он затронул интересовавший всех вопрос.

— Ты уже в состоянии продолжить активацию зарядов?

О'Тул качнул головой.

— Так мне казалось с утра, Отто, но… — Продолжать не было необходимости.

Хейльман поднялся из кресла.

— Я приказал Яманаке доставить две первые пульки в проходы внутри Рамы. К обеду они будут там, если ты передумаешь. Остальные на время оставим в трюме. — Несколько секунд он разглядывал коллегу. — Надеюсь, Майкл, что ты придешь в чувство пораньше. В штаб-квартире и так уже шум.

Когда через два часа явилась со своей камерой Франческа, из ее слов стало ясно, что, во всяком случае, среди экипажа полагают, что генерал сделался жертвой сильного нервного напряжения. О'Тулу не следует возражать и делать заявлений, экипаж этого не потерпит, поскольку тогда в сравнении их действия покажутся неприглядными. Нет, конечно нет, виноваты разгулявшиеся нервишки.

— Я запретила всем беспокоить вас, — сочувственно проговорила Франческа. Пока ее глаза обегали комнату, тележурналистка уже намечала в уме план интервью. — Сегодня сюда звонят не переставая, в особенности после того, как я передала на Землю утреннюю сцену. — Она подошла к столу, оглядывая находящиеся на нем предметы. — Это и есть Микель Сиенский? — спросила Франческа, взяв небольшую фигурку.

О'Тул выдавил улыбку.

— Да, — ответил он. — Надеюсь, персона на кресте вам более знакома.

— Знакома, достаточно знакома… Майкл, вы понимаете, что теперь будет? Мне хотелось бы в этом интервью представить вас в самом выгодном свете. Я не собираюсь особо жалеть вас, просто хочу, чтобы все волки внизу услыхали вашу часть повести…

— А им уже потребовалась моя шкура? — перебил ее О'Тул.

— О, да, — ответила она. — И ярость против вас будет усиливаться чем дольше вы протянете с активацией бомб.

— Но почему? — возмутился О'Тул. — Я же не совершил никакого преступления. Просто я на время задержал активацию оружия, разрушительная мощь которого превосходит…

— Это не важно, — возразила Франческа. — В их глазах вы не выполнили своей обязанности, не защитили людей, обитающих на планете Земля. Они испуганы. А весь этот внеземной хлам их не интересует. Им обещали, что Рама будет уничтожен, а теперь вы отказываетесь избавить их от кошмара.

— Кошмара, — пробормотал О'Тул. — И Босуэлл тоже…

— Вы что-то сказали о президенте Босуэлле? — осведомилась Франческа.

— Нет, ничего, — О'Тул отвернулся от ее прощупывающих глаз. — Ну что еще? — спросил он нетерпеливо.

— Я уже говорила, что хочу, чтобы вы выглядели как можно лучше. Причешитесь, наденьте выглаженный мундир, а не летный комбинезон. Я подгримирую ваше лицо, чтобы вы не показались на экране таким бледным. — Она повернулась к столу. — Семейные фото мы поставим поближе к Иисусу и Микелю. Продумайте, что вы будете говорить. Я, конечно, спрошу вас о причине утреннего отказа активировать бомбы.

Франческа подошла ближе и стала, положив ладонь на плечо О'Тулу.

— Начну я с того, что причина всему в излишнем нервном напряжении. Я не хочу, чтобы вы сами говорили это, однако вам не повредит, если вы продемонстрируете некоторую слабость. Так вас лучше поймут, в особенности в родной стране.

Пока Франческа завершала приготовления к интервью, генерал О'Тул наконец шевельнулся.

— А без этого нельзя обойтись? — спросил он, ощущая все большее беспокойство, пока журналистка орудовала в его комнате.

— Как вам угодно, если хотите сойти за Бенедикта Арнольда [52], — резко ответила она.

Перед обедом заглянул Янош Табори.

— Отлично вышло у вас это интервью с Франческой, — солгал он. — Во всяком случае, вы затронули ряд моральных аспектов, которые нам еще не приходили в голову.

— Какая глупость с моей стороны обращаться ко всей этой философской чуши, — раздраженно отмахнулся О'Тул. — Мне следовало бы воспользоваться советом Франчески и все валить на усталость.

— Ну, Майкл, — проговорил Янош, — сделанного не воротишь. Я пришел к вам не затем, чтобы обсуждать события минувшего дня. Не сомневаюсь, вы все пережили заново уже несколько раз. Я пришел узнать, не нужна ли вам моя помощь.

— Едва ли, Янош, — ответил О'Тул. — Однако я благодарен вам за предложение.

В разговоре наступила долгая пауза. Наконец Янош поднялся и побрел к двери.

— И что вы теперь будете делать? — спросил он, оказавшись возле выхода.

— Хотелось бы знать. Ничего не могу придумать.

Космический комплекс в составе Рамы и „Ньютона“ несся к Земле. С каждым новым днем яснее становилась опасность: огромный цилиндр двигался с гиперболической скоростью, катастрофа будет невероятной, если не состоится коррекция. Ориентировочная точка соударения лежала в штате Тамилнад на юге Индии, неподалеку от города Мадурай. Каждый вечер по телевизору выступали физики, разъясняя грядущие события. Об ударных волнах и выброшенном грунте рассуждали на вечеринках.

Пресса во всем винила Майкла О'Тула. Франческа не ошиблась. Гнев всего мира обрушился на американского генерала. Предлагали предать его военно-полевому суду прямо на „Ньютоне“ и расстрелять за невыполнение приказа. Забыта была долгая его жизнь, прежние заслуги и самоотверженность. Катлин О'Тул пришлось оставить семейные апартаменты в Бостоне и укрыться у приятельницы в Мейне.

Нерешительность изводила и самого генерала. Он понимал, что отказом активировать бомбы губит и собственную семью, и карьеру. Но каждый раз, когда ему удавалось убедить себя в необходимости подчиниться приказу, в ушах раздавалось все то же громкое и властное „Нет“.

Во время последнего интервью с Франческой — за день до того, как научный корабль отбыл к Земле, — генерал уже был на пределе. Франческа задавала крутые вопросы. Она спросила его, почему Рама еще не сделал коррекции, если внеземной корабль собирается выходить на орбиту. В ответ генерал взвился и принялся объяснять, что самым эффективным способом перехода на другую орбиту является аэродинамическое торможение в атмосфере. Она дала ему шанс обосновать свое утверждение, рассказать, как в этом случае следует ориентировать Раму на подлете к Земле. О'Тул ничего не ответил. Просто сидел, рассеянно глядя на нее.

Генерал выбрался из комнаты на прощальный обед в последний вечер перед отлетом Брауна, Сабатини, Табори и Тургеневой на Землю. Его присутствие испортило им трапезу. Ирина была нелюбезна, наговорила резкостей, даже отказалась сесть рядом. Дэвид Браун игнорировал его вообще и принялся пространно разглагольствовать о лаборатории, которую построят в Техасе для изучения пойманного биота. Лишь Франческа и Табори проявляли некоторое дружелюбие. Так что О'Тул сразу же после обеда направился к себе, ни с кем не простившись официально.

На следующее утро, менее чем через час после отлета научного корабля, О'Тул связался с адмиралом Хейльманом и попросил разрешения встретиться с ним.

— Значит, передумали наконец? — взволнованно проговорил немец, когда генерал вошел в его кабинет. — Хорошо. Еще не поздно. У нас осталось двенадцать дней. Бомбы можно будет взорвать даже через девять.

— Отто, я приближаюсь к решению, но еще не пришел к нему. Я все обдумал и хочу, во-первых, переговорить с папой Иоанном Павлом и, во-вторых, самому войти внутрь Рамы.

— Дерьмо, — отозвался Хейльман. — Опять сначала. Наверное, надо…

— Отто, вы не понимаете, — ответил американец, глядя на своего коллегу.

— Это правильно. Если во время моего разговора с папой или выхода на Раму случится нечто неожиданное, я введу код в ту же минуту, как только окажусь в коридоре.

— Вы в этом уверены? — спросил Хейльман.

— Даю слово.

В своей долгой и эмоциональной исповеди перед папой генерал О'Тул не скрывал ничего. Он прекрасно понимал, что все сказанное им записывается, но это больше не сдерживало его. Важно было одно: если он активирует бомбы, то лишь в полной внутренней убежденности.

Он нетерпеливо ожидал ответа. Наконец папа Иоанн Павел V появился на экране, он сидел в той же комнате, где после Рождества давал аудиенцию О'Тулу. В правой руке папы был маленький электронный блокнот, куда он время от времени поглядывал.

— Сын мой, я молился за вас, — начал папа на идеальном английском, — в особенности в эти последние дни вашего смятения. Я не могу сказать вам, что делать. Я не могу ответить на ваш главный вопрос. Остается лишь вместе надеяться, что Господь в своей премудрости даст недвусмысленный ответ на вашу молитву. Прочие ваши вопросы я могу прокомментировать в надежде, что мои замечания помогут вам… Не берусь утверждать, что услышанный вами голос действительно принадлежал св. Микелю и что вы имели по-настоящему духовный опыт. Могу лишь заверить, что в практике человечества существует некая область, именуемая духовной, которую нельзя объяснить в рамках рационального или научного подхода. Свет небесный ослепил Савла Тарсийского, чтобы обратить его в христианство и сделать его апостолом Павлом. Голос, который вы слышали, мог принадлежать и св. Микелю. Решать вам. Как мы с вами говорили три месяца назад, конечно. Бог создал и раман, кем бы они ни были. Но Он сотворил и бактерии, и вирусы, что вызывают страдания и смерть людей. И люди не смогут восславить своего Творца ни как вид, ни по отдельности, если погибнет человечество. Я сомневаюсь в том, что Господь ждет от нас уклонения от действий, когда опасность грозит уже самому существованию человечества. Куда сложнее другой вопрос: не является ли Рама провозвестником Второго пришествия Христа? Ряд священников нашей церкви соглашаются со св. Микелем, однако они находятся в явном меньшинстве. В основном церковь считает, что для такой роли эти корабли духовно стерильны. Конечно, мы видим настоящие чудеса техники, однако в них не ощущается той теплоты, любви… всего, что связано для нас с именем Христа-Спасителя. Поэтому религиозное предназначение Рамы кажется мне сомнительным. Но решение вам надлежит принять самостоятельно. Продолжайте молиться; я уверен, что вы понимаете необходимость этого, однако не ждите ярких проявлений Божьей воли. С каждым Он разговаривает по-разному, даже к одному и тому же человеку обращается всякий раз в иной форме. И помните об одном. Пока вы будете искать знак Божьей воли на Раме, многие земляне будут молиться за вас. Не сомневайтесь — Господь даст вам ответ; сумейте только заметить и правильно понять его.

Свое обращение Иоанн Павел завершил благословением и „Отче наш“. Автоматически опустившись на колени, генерал О'Тул повторял слова молитвы следом за духовным отцом. И когда экран погас, генерал обратился памятью к словам понтифика и почувствовал бодрость. „Значит, я на правильном пути, — сказал он себе. — Только не следует ждать небесных сил, сошедших во всем блеске“.

О'Тул оказался не готовым к такой мощной эмоциональной реакции на облик Рамы. Быть может, причиной этому был размер корабля, невероятно превосходящий все, что было построено человеком. Быть может, и долгое заточение на „Ньютоне“, и душевные переживания обострили впечатления О'Тула. Но каковы бы ни были причины, генерал с трепетом оглядывал величественное зрелище, опускаясь в глубь гигантского космического корабля.

Ни одна черта корабля не могла затмить прочих в мыслях О'Тула. Глаза его наполнялись слезами и горло перехватывало не однажды: когда он только начал спускаться на лифте и впервые увидел своими глазами Центральную равнину, длинные лучистые полосы на ней, приносящие свет внутрь Рамы; когда он стоял возле вездехода на берегу Цилиндрического моря и в бинокль разглядывал загадочные небоскребы Нью-Йорка; когда он не мог отвести глаз, как и все космонавты, побывавшие здесь до него, от огромных пиков и мостиков, украшавших Южную чашу. О'Тул ощущал трепет и восхищение, как на Земле, когда ему доводилось входить под своды старинных храмов Европы.

Всю раманскую ночь он провел в лагере „Бета“, воспользовавшись одним из домиков, оставленных космонавтами во время второй вылазки. О'Тул обнаружил написанную целых две недели назад записку Уэйкфилда. На миг он даже захотел собрать парусную лодку и заглянуть в Нью-Йорк. Но, осадив себя, О'Тул обратился к истинным целям своего визита.

Сперва пришлось признать, что все это великолепие, все здешнее величие не могли послужить аргументом в ходе его оценки. Увидел ли он здесь нечто, способное заставить его отказаться от выполнения приказа? На этот вопрос приходилось отвечать „Нет“, невзирая на все внутреннее сопротивление. И когда в гигантском цилиндре вновь вспыхнул свет, О'Тул был уже уверен, что активирует бомбы до нового наступления темноты на Раме.

И все-таки он медлил. Объехал на вездеходе весь берег, внимательно разглядывая Нью-Йорк и прочие объекты с самых выгодных точек, не упуская из виду пятисотметровый утес на противоположной стороне моря. Вновь оказавшись в лагере „Бета“, О'Тул решил подобрать кое-какие памятки, брошенные поспешно оставившим Раму экипажем. После урагана уцелело немногое, однако он сумел обнаружить всякую мелочь между ящиками с припасами.

Солидно вздремнув, О'Тул направил свой вездеход к подножию кресельного лифта. Отдавая себе отчет в том, что именно предстоит сделать ему наверху, генерал преклонил колена и помолился, прежде чем направиться вверх. И в самом начале пути, еще не более чем в полукилометре над Центральной равниной, О'Тул обернулся к просторам Рамы. „Скоро все это исчезнет, — думал он. — Испепеленное солнечным жаром, созданным человеком“. Его взгляд от равнины обратился к Нью-Йорку. Генерал О'Тул заметил в небе Рамы движущуюся черную точку.

Дрожащими руками подносил он бинокль к глазам. Поспешно подрегулировал увеличение, и точка разделилась на три части… три птицы (три!) уголком летели на юг. О'Тул отчаянно заморгал, но видение не исчезало. В небе Рамы действительно летели три птицы!

Счастье охватило О'Тула. С радостным криком он навел бинокль, следуя за птицами. Наконец они исчезли. Оставшиеся тридцать минут подъема до вершины лестницы „Альфа“ показались генералу вечностью.

Торопливо пересев в другое кресло, американский офицер направился внутрь Рамы. Он ужасно хотел еще раз увидеть этих птиц. „Вот бы снять их, — думал О'Тул, собираясь при необходимости съездить и на берег Цилиндрического моря. — Тогда бы я всем доказал, что в этом удивительном мире обитают и живые существа“.

В двух километрах над поверхностью равнины О'Тул принялся искать взглядом исчезнувших птиц. Лишь отчасти разочарованный тем, что не увидел их, опустив бинокль, готовясь спрыгнуть на землю, генерал буквально остолбенел, заметив у подножия лифта Ричарда Уэйкфилда и Николь де Жарден.

По очереди стиснув обоих в могучем объятии, со слезами счастья генерал О'Тул преклонил колена на почве Рамы.

— Боже милостивый, — начал он благодарственную молитву. — Боже милосердный…

57. ТРОЕ — ЭТО УЖЕ ОТРЯД

Трое космонавтов проговорили едва ли не с час. Когда Николь упомянула об ужасной встрече с мертвым Такагиси, О'Тул притих на мгновение, потом покачал головой.

— Здесь столько еще неясностей… — он поднял глаза вверх. — Неужели вы на самом деле злы? — свой вопрос он адресовал Раме, но, естественно, не ожидал ответа.

И Ричард, и Николь одобрили проявленную генералом отвагу — его отказ активировать оружие. Решение СОП уничтожить Раму ужаснуло их обоих.

— Это непростительный проступок: применить ядерное оружие против корабля инопланетян, — сказала Николь. — Я совершенно уверена, что он не враждебен нам. Не сомневаюсь — Рама лег на курс, направленный к Земле, чтобы сообщить нам нечто особенное.

Ричард сделал Николь легкий упрек, считая, что она более полагается на эмоции, чем на факты.

— Кстати, — добавила она, — в решении разрушить Раму есть серьезная логическая неувязка. Мы успели убедиться, что этот корабль общается со своим предшественником. У нас имеются все основания предполагать, что третий Рама может оказаться неподалеку, возможно он уже направляется сюда. Если весь этот флот потенциально враждебен Земле, нам все равно не спастись. Быть может, мы сумеем уничтожить второй корабль, но в результате этого придется иметь дело со следующим. И поскольку их технология намного превосходит нашу, целенаправленного нападения Земле не выдержать.

Генерал О'Тул с восхищением глядел на Николь.

— Великолепный аргумент, — проговорил он. — Как жаль, что вы не смогли участвовать в обсуждении с МКА. Нам и в голову не приходило…

— А почему бы нам не договорить все на „Ньютоне“? — вдруг обеспокоился Ричард. — Судя по моим часам, через тридцать минут стемнеет и никто из нас не успеет добраться до верха лифта. В темноте, по-моему, лучше передвигаться по возможности меньше.

Все три космонавта считали, что видят Раму в последний раз. Приближался миг, когда погаснет свет, и каждый из них внимательно разглядывал теряющийся вдали чудесный, нечеловеческий в своем великолепии ландшафт. Николь испытывала восторг. До того момента, когда она оказалась в подъемнике, Николь, по природе своей осторожная в надеждах, не позволяла себе помечтать о том, что ей суждено вновь обнять обожаемую Женевьеву. Теперь ей припомнились буколические виды Бовуа, и она уже начала представлять себе в подробностях встречу с дочерью и отцом. „Еще неделя, от силы дней десять“, — говорила себе Николь. И на вершине лестницы она едва сдерживала ликование.

На пути вверх Майкл О'Тул вновь обратился мыслью к своему решению активировать оружие. И когда вдруг, в точно известный момент, на Раме вновь воцарилась темнота, он уже решил, что следует все передать на Землю. Они немедленно обратятся к руководству МКА. Николь и Ричард расскажут обо всем, что видели, а Николь еще представит аргументы в пользу того, что разрушение Рамы явится „непростительной“ ошибкой. О'Тул был уверен — в этом случае решение об активации несомненно отменят.

Генерал включил фонарик как раз в тот момент, когда кресло его прибыло на самый верх лестницы. Он сошел — уже в невесомость — и остановился возле Николь. Они подождали Ричарда Уэйкфилда, а потом вышли по пандусу к проходу метрах в ста от лифта. Когда они уселись в нечто похожее на лодку и уже были готовы двинуться сквозь оболочку Рамы к „Ньютону“, луч фонарика Ричарда упал на объемистый металлический объект возле стенки.

— Это и есть бомба? — спросил он.

Ядерное устройство напоминало огромную пулю. „Забавно, — размышляла Николь, внутренне поеживаясь. — Оно могло бы иметь любую форму, но какое отклонение психики его создателей сказалось на выборе именно этой…“

— А что это за странное хитроумное приспособление там наверху? — поинтересовался Ричард у О'Тула.

Хмурясь, генерал поглядел на незнакомый предмет в самом центре освещенного пятна.

— Не знаю, — признался он. — Я такого не видел. — Он выбрался из транспорта. Ричард и Николь последовали за ним.

Приблизившись к бомбе, генерал О'Тул принялся изучать странное приспособление, оказавшееся над числовой клавиатурой. Уголками к поверхности устройства была прикреплена большая плоская пластина. Из-под нее, как показалось О'Тулу, выступали десять крохотных плунжеров. Наблюдение генерала подтвердилось чуть ли не через секунду, когда один из них выдвинулся, нажав на цифру „5“ на клавиатуре внизу; „5“ быстро сменила „7“, затем последовало еще восемь цифр, зажегся зеленый огонек, извещающий об успешном прохождении первых десяти цифр кода.

Через какие-то секунды аппарат вновь ввел еще десять цифр, снова вспыхнул зеленый огонек. О'Тул в ужасе замер. „Боже, — подумал он, — это же мой код! Они каким-то образом…“ Впрочем, он немного успокоился, когда после третьего десятка цифр зажегся красный огонек — набранные цифры коду не соответствовали.

— Очевидно, — некоторое время спустя ответил О'Тул на вопрос Ричарда, — они сляпали это приспособление, чтобы в мое отсутствие расшифровать код. Пока они узнали только два десятка цифр, но я уже испугался… — О'Тул умолк, побуждаемый к молчанию целой бурей чувств.

— Значит, они полагали, что вы не вернетесь, — деловым тоном произнесла Николь.

— Если это дело рук Хейльмана и Яманаки, — отозвался О'Тул, — едва ли можно вообще исключить возможность того, что такое устройство соорудили внеземляне… или даже биоты.

— Вряд ли, — возразил Ричард. — Слишком уж грубая работа.

— В любом случае, — проговорил О'Тул, извлекая инструменты из ранца, — рисковать я не собираюсь.

В другом конце прохода уже ближе к „Ньютону“ О'Тул, Уэйкфилд и де Жарден обнаружили вторую бомбу, оснащенную таким же приспособлением. Они проследили за одной из попыток определить код — неудачной, ошибка произошла на третьем десятке, — а потом обезвредили и эту машинку. Затем открыли шлюз и покинули Раму.

Внутри военного корабля их никто не приветствовал. Решив, что, наверное, и Хейльман, и Яманака спят, О'Тул прямиком направился к спальням. Ему хотелось наедине переговорить с адмиралом. Но ни того, ни другого на месте не оказалось. Достаточно скоро пришедшим удалось установить: их не было ни в бытовом, ни в рабочем отсеке военного корабля.

Поиски в грузовых отсеках в хвостовой части корабля тоже не принесли результата. Впрочем, тройка обнаружила, что отсутствует одна из капсул, предназначенных для полетов вне корабля. Это открытие потянуло за собой новый ряд вопросов. Зачем нужно было Хейльману и Яманаке использовать капсулу? Почему они нарушили непреложное правило, в соответствии с которым на борту „Ньютона“ должен оставаться хотя бы один член экипажа?

Озадаченные космонавты вернулись в центр управления, чтобы обсудить дальнейшие действия. Первым неприятные перспективы заподозрил О'Тул.

— Или черт их побрал, или эти октопауки, или еще какие-нибудь биоты… В конце концов войти на борт „Ньютона“ несложно, пока он не находится в режиме самозащиты.

Никто из них не хотел признаваться, о чем думает. Если некто — или нечто — захватил на корабле или убил двоих коллег, значит, это самое… может обретаться неподалеку, а следовательно, в опасности и они сами.

— А почему не обратиться к Земле и не сообщить, что мы живы? — нарушил молчание Ричард.

О'Тул улыбнулся.

— Отличная мысль, — шагнув к пульту управления, генерал включил его. На экране появилась таблица. — Странно, — прокомментировал он, — выходит, что в настоящее время мы не имеем связи с Землей. Работает только низкоскоростная телеметрия. Почему изменили конфигурацию системы данных?

Генерал набрал несколько простых команд, чтобы восстановить обычную многоканальную связь с Землей. По экрану монитора побежал перечень ошибок.

— Дьявол! — воскликнул Ричард. — Похоже, что видеосвязь скончалась. — Он обернулся к О'Тулу. — Генерал, это по вашей части. Как можно понять все это?

Генерал О'Тул отвечал с предельной серьезностью:

— Ричард, мне это не нравится. Столько ошибок мне приходилось видеть только один раз — в начале наших тренировок, когда какой-то тупица позабыл загрузить программу, обеспечивающую связь. Здесь крупный сбой в программах. Не могло же разом отказать столько систем, вероятность этого равна нулю.

Ричард предложил О'Тулу провести стандартную самопроверку всего комплекса программ. Во время проверки диагностический блок заявил о переполнении буферной памяти ошибками еще до того, как был считан один процент всей программы.

— Итак, дело в программном обеспечении, — объявил Ричард, проглядывая результаты диагностики. Он ввел ряд команд. — Придется потрудиться, чтобы выбраться из этого положения.

— Минуточку, — остановила его Николь. — Не следует ли нам подвести некоторые предварительные итоги, прежде чем обращаться к частным вопросам?

— Внимание обоих мужчин обратилось к ней. — Итак, на корабле отсутствуют Хейльман, Яманака и одна из капсул, — продолжила Николь, медленно обходя центр управления. — Кто-то пытался автоматически активировать обе бомбы, вынесенные в проход. Одновременно отказала система видеосвязи, прекрасно проработавшая не одну сотню дней, учитывая все предполетные тренировки… Превратилась в черт знает что. Кто-нибудь из вас может дать всему этому разумное объяснение?

Наступило долгое молчание.

— Вероятно, прав генерал О'Тул: на „Ньютон“ совершено нападение, — предположил Ричард. — Хейльман и Яманака бежали, чтобы спастись, а чужаки преднамеренно повредили программы.

Николь не была убеждена в этом.

— Ничто из виденного мною здесь не свидетельствует о том, что в „Ньютоне“ могли побывать какие-нибудь инопланетяне или даже биоты. И пока мы не получим свидетельств…

— Может быть, Хейльман и Яманака попытались определить код генерала, — изобретал на ходу Уэйкфилд, — потом испугались и…

— Тихо, тихо, — вдруг вскрикнула Николь. — С экраном что-то творится. — Мужчины обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть появившееся на экране лицо адмирала Отто Хейльмана.

— Приветствую вас, генерал О'Тул, — улыбнулся с экрана Хейльман. — Эту видеозапись вы сами включили замком шлюза „Ньютона“. Космонавт Яманака и я подготовили ее прежде, чем отправиться отсюда в капсуле за три часа до дня Н-9. Приказ об эвакуации мы получили через час после того, как вы отправились внутрь Рамы. Мы тянули как только могли, однако приходится выполнять инструкции. Вам приказано действовать просто и целенаправленно. Вы должны ввести свой код в обе бомбы, находящиеся в проходе, и в три остающиеся в трюме. Не позднее чем через восемь часов после этого вы должны покинуть Раму в оставшейся капсуле. Пусть вас не беспокоят электронные устройства, работающие на внешней оболочке бомб внутри Рамы. Штаб-квартира СОП приказала нам установить их, чтобы опробовать новые особо секретные методики дешифровки. Вы обнаружите, что их несложно отключить с помощью щипцов или кусачек. На капсуле установлены дополнительные двигатели, программное обеспечение должно увести вас в безопасное место, где вы встретитесь с буксиром МКА. Вам нужно лишь набрать точное время старта. Однако предупреждаю, что новые алгоритмы управления капсулой будут действенны, только если вы оставите „Ньютон“ до наступления дня Н-6. Потом, как мне сказали, в параметрах наведения накопятся большие ошибки и вас едва ли можно будет спасти.

После небольшой паузы Хейльман с экрана продолжил:

— Майкл, нельзя терять время. Активируйте оружие — и в капсулу. Мы нагрузили ее съестными припасами и всем прочим, что понадобится вам… Удачного возвращения. До встречи на Земле.

58. ВЫБОР ХОБСОНА

— Уверен, что Хейльман и Яманака проявили крайнюю осторожность, — пояснил Ричард Уэйкфилд. — Они отправились отсюда пораньше, чтобы прихватить побольше припасов. На этих легких капсулах важен каждый килограмм.

— Насколько важен? — спросила Николь.

— Неправильно рассчитав массу, легко промахнуться и проскочить мимо безопасной орбиты вокруг Земли неведомо куда, так что их никто потом не найдет.

— Значит ли это, — строгим тоном проговорил О'Тул, — что лишь один из нас может воспользоваться капсулой?

Ричард помедлил.

— Боюсь, что так. Все зависит от времени старта. Чтобы определить точно, придется провести ряд подсчетов. Но я лично не вижу причин, мешающих нам воспользоваться большим кораблем. В конце концов я же прошел обучение на дублера пилота… Конечно, возможности маневра будут ограничены, учитывая размеры корабля, но, если сбросить все лишнее, мы сможем справиться… Однако придется все просчитать.

Генерал О'Тул вместе с Ричардом поручили Николь проверить размещенные в капсуле припасы, определить, достаточно ли их, а потом оценить массу и упаковку, необходимые для жизнеобеспечения двоих или троих путешественников. Кроме того, Ричард, все еще не оставивший мысли лететь на Землю в военном корабле, попросил Николь по списку проверить, что и в каком количестве находится на „Ньютоне“ и что можно выбросить.

Пока О'Тул и Уэйкфилд трудились за компьютерами в центре управления, Николь в одиночку орудовала в огромном трюме. Сперва она весьма тщательно исследовала оставшуюся капсулу. Хотя эти капсулы были предназначены для перемещения в космическом пространстве, в случае необходимости ими можно было воспользоваться для спасения. За прочным лобовым иллюминатором могли разместиться два человека с недельным запасом на полках в крохотной кабине. „Но три? — спрашивала себя Николь. — Немыслимо. Третьему придется укладываться между полками. К тому же уменьшится объем необходимых припасов“. Николь на миг подумала, как это можно провести на крошечной полке семь или восемь дней. „Похуже, чем в той яме в Нью-Йорке“.

Она проглядела припасы, поспешно накиданные в капсулу Хейльманом и Яманакой. Еды по количеству и составу примерно хватало на неделю, медицинский набор оказался прискорбно скромным. Николь сделала кое-какие заметки, постаравшись не пропустить все, что было необходимо, с ее точки зрения, для экипажа из двух человек, оценила массу вместе с упаковкой. Затем направилась через трюм.

Тут ее внимание привлекли огромные пули, покоившиеся возле шлюза выброса капсул. Николь подошла к бомбам, провела рукой по полированной поверхности. „Так вот каково из себя это невероятно разрушительное оружие, — подумала она, — самое яркое достижение физики двадцатого столетия“.

„Что за грустная правда о нас, — размышляла Николь, минуя атомные бомбы. — К нам прибывает гость. Он не умеет говорить, но знает, где мы живем, и как только, обогнув уголок, сворачивает на нашу улицу, его безжалостно уничтожают“.

С чувством глубокой печали брела она к жилой части корабля. „Вечно ты ожидаешь слишком многого, — говорила себе Николь. — От себя. От тех, кого любишь. Даже от рода человеческого. А мы еще настолько незрелы“.

Прихлынувшая тошнота заставила Николь замереть. „Что это? — подумала она. — Бомбы вызвали у меня дурноту?“ Краешком памяти Николь припомнила, что так было и пятнадцать лет назад, на втором часу полета из Лос-Анджелеса в Париж. „Не может быть. Однако придется проверить…“

— Вот вторая причина, по которой мы не можем уместиться в одной капсуле. Николь, не надо унывать. Даже если бы пространство внутри капсулы могло вместить и наши тела, и необходимые припасы, топлива в ней хватит лишь на то, чтобы вывести нас на орбиту вокруг Солнца. Иными словами, шансы на спасение окажутся минимальными.

— Хорошо, — ответила Николь Ричарду, пытаясь приободриться, — тогда у нас остается другой вариант. Мы можем отправиться домой на большом корабле. По моим оценкам, можно сбросить более десяти тысяч килограммов…

— Боюсь, это ничего не значит, — перебил ее генерал О'Тул.

Николь поглядела на Ричарда.

— О чем это он?

Ричард Уэйкфилд поднялся и, подойдя к Николь, взял ее руки в свои.

— Они испортили и программу управления. Автоматические алгоритмы поиска многозначных чисел, которыми они воспользовались для дешифровки кода О'Тула, были наложены поверх комплексов подпрограмм видеосвязи и навигационных подпрограмм. Этот корабль более не может служить транспортным средством.

Отстраненным голосом, без привычной сдержанности, генерал О'Тул проговорил:

— Они начали, едва я оставил „Ньютон“. Ричард прочитал буферы команд и обнаружил, что дешифровочные программы были подсоединены не позже чем через два часа после моего ухода.

— Но зачем потребовалось выводить „Ньютон“ из строя? — спросила Николь.

— Неужели вы не поняли? — с чувством произнес О'Тул. — Произошла смена приоритетов. Для них главное было — взорвать бомбы. Жаль тратить время на путешествие радиосигналов к Земле и обратно. Поэтому они решили производить вычисления здесь — не теряя ни минуты.

— Чтобы воздать должное управлению полетом, — вмешался расхаживавший по комнате Ричард, — следует признать, что полностью загруженный военный корабль „Ньютона“ на деле способен к значительно меньшим изменениям орбиты, чем капсула на два человека с вспомогательным двигателем. С точки зрения МКА, ответственного за безопасность полета, приведение в неисправное состояние корабля ничуть не уменьшило риска.

— Но этого в любом случае не нужно было делать, — возразил генерал. — Проклятье! Почему они не могли дождаться моего возвращения?

Николь как подкошенная опустилась в ближайшее кресло. Голова ее кружилась, на миг ей стало плохо.

— В чем дело? — Ричард с тревогой приблизился к ней.

— Меня сегодня поташнивает. Кажется, я беременна. — Она улыбнулась изумленному Ричарду. — Бывает, что женщины беременеют и в течение девяноста дней после инъекции нейтрабриолата. Случается иногда. Я не думаю…

— Поздравляю, — с внезапным энтузиазмом перебил ее О'Тул. — Вот уж не думал, что вы двое решили создать семью.

— Я тоже, — ответил все еще потрясенный Ричард и, с пылом прижимая к себе Николь, повторил: — Я тоже.

— Более обсуждать нечего, — подчеркнуто обратился к Ричарду генерал О'Тул. — Даже если бы Николь не понесла вашего ребенка, я все равно настоял бы на этом: в капсуле должны лететь вы с ней. Я остаюсь здесь. Это единственное разумное решение. Во-первых, все мы знаем, что нас главным образом ограничивает масса, а я самый тяжелый. Во-вторых, я стар, вы молоды. Пилотировать капсулу умеете вы, я ни разу не побывал в ней. Кстати, — добавил он сухо, — на Земле меня ожидает военный трибунал за невыполнение приказа. — Чуть помедлив, О'Тул продолжил. — Что же касается вас, моя милая доктор, не мне говорить вам о том, что это будет необычный ребенок. Первое человеческое дитя, зачатое внутри космического корабля инопланетян. — Он встал и огляделся. — А теперь предлагаю откупорить бутылку вина и отпраздновать последний вечер, проведенный вместе.

Николь глядела, как О'Тул подплыл к буфету. Открыв его, генерал принялся шарить внутри.

— Майкл, мне лично достаточно фруктового сока, — сказала она, — во всяком случае, не больше одной рюмки вина.

— Конечно, — поспешно отозвался О'Тул. — Я на миг позабыл. Хочется как-то отпраздновать последний вечер. Я надеялся разделить… — генерал О'Тул остановил себя и доставил к столу сок и вино. Передал чашки Ричарду и Николь. — Я хотел, чтобы вы знали, — проговорил он, взяв себя в руки, — что лучшей пары, чем вы оба, я не могу себе представить. Желаю вам всяческих успехов, и особенно ребенку.

Трое космонавтов молча выпили.

— Итак, все, наверное, поняли? — произнес О'Тул едва слышным голосом. — Ракеты летят. Сколько у меня осталось, Ричард?

— Судя по записи слов адмирала Хейльмана, я думаю, что первая достигнет Рамы через Н-5 дней. Тогда капсула окажется вне поля разлета осколков корабля.

— Не понимаю, — сказала Николь, — о каких ракетах вы говорите?

Ричард склонился к ней.

— Мы с Майклом уверены, — серьезным тоном проговорил он, — что СОП приказал нанести по Раме ракетный удар. Они не были уверены, что генерал вернется на „Ньютон“ и введет свой код в бомбы. Автоматический алгоритм поиска в лучшем случае позволит добиться успеха не скоро. Только ракетный удар может гарантировать, что Рама не погубит нашу планету.

— Итак, у меня остается чуть более сорока восьми часов, чтобы привести в порядок свои взаимоотношения с Богом, — генерал О'Тул несколько секунд помедлил с ответом. — Я прожил сказочно интересную жизнь. Мне есть за что благодарить Его. И я без сожаления отдамся в руки Господни.

59. ВЕЩИЙ СОН

Николь протянула руки над головой, потом в стороны, слева ладонь ее нашла Ричарда, справа — одну из емкостей с водой, слегка выступающую со стеллажей за ее спиной.

— Тесновато будет, — проговорила она, устраиваясь на сиденье.

— Конечно, — отвлеченным тоном произнес Ричард. Его внимание было приковано к большому дисплею перед сиденьем пилота. Он ввел несколько команд и дожидался ответа. Получив его, Ричард нахмурился.

— Наверное, опять придется переложить припасы, — вздохнула Николь. Повернувшись в кресле, она поглядела на стеллажи. — Можно сократиться на четырнадцать килограммов, если наше спасение не задержится более чем на семь дней.

Ричард не реагировал.

— Проклятье, — пробормотал он, когда на экране появился рядок цифр.

— В чем дело? — спросила Николь.

— Что-то не получается, — ответил Ричард. — Навигационная программа была рассчитана на меньшую полезную нагрузку: если мы потеряем один из акселерометров, решение может не сойтись. — Николь терпеливо ждала, когда Ричард закончит объяснения. — А тогда, если у нас по пути начнется икота, придется останавливаться и перенастраивать программу.

— Но ты, кажется, говорил, что топлива с избытком хватит на обоих.

— Топлива-то хватит. Только в алгоритмах системы управления предусматривается, что в капсулу загружено не более ста килограммов. По существу, это один О'Тул с припасами.

Николь видела озабоченное выражение на лице Ричарда.

— Думаю, что все будет в порядке, — заверил он, — если не случится какой-нибудь неисправности. Однако эти капсулы ни разу не использовались в подобном режиме.

В лобовое окно они заметили О'Тула, приближающегося к ним через трюм. В руке он нес какой-то небольшой предмет. Это был МБ, один из крохотных роботов Ричарда.

— Я едва не забыл, что он у меня, — проговорил О'Тул, выслушав пылкую благодарность Ричарда. Широко улыбаясь, космонавт Уэйкфилд дитятей заскакал по трюму.

— А я уж и не думал, что снова увижу кого-нибудь из них, — выкрикнул Ричард от боковой стены, куда занесла его радость.

— Я как раз проходил мимо вашей комнаты, — откликнулся генерал О'Тул, — перед стартом научного корабля. Космонавт Табори упаковывал ваши вещи и попросил меня прихватить именно этого робота на случай, если…

— Спасибо… Спасибо и вам, и Яношу, — осторожно спустившись вниз, Ричард зафиксировал ноги на полу. — Майкл, этот у меня особенный, — проговорил он, поблескивая глазами. Потом включил МБ. — Знаешь ли ты какие-нибудь сонеты Шекспира?

— Есть один, его очень любит Катлин, только смогу ли я припомнить. По-моему, первая строчка „То время года видишь ты…“

То время года видишь ты во мне,

Когда из листьев редко где какой,

Дрожа, желтеет в веток голизне,

А птичий свист везде сменил покой.

Во мне ты видишь бледный край небес,

Где от заката памятка одна…[53]

Женственный голос МБ растревожил и Николь, и О'Тула. Эти слова явно вызвали сильный отклик в душе генерала, он был глубоко растроган: в уголках глаз выступили слезы. Взяв генерала за руку, Николь сочувственно пожала ее, пока МБ доканчивал сонет.

— Ты так ничего и не сказал Майклу о проблемах с пилотированием капсулы? — спросила Николь. Они с Ричардом лежали бок о бок в одной из крохотных спален на борту военного корабля.

— Нет, — тихо ответил Ричард. — Не хотелось волновать его. Он думает, что мы спасемся, и я не хочу разочаровывать его.

Протянув руку, Николь прикоснулась к Ричарду.

— Дорогой, мы можем остаться здесь… пусть тогда Майкл уцелеет.

Он повернулся к ней. Николь видела во тьме обращенные к ней глаза.

— Я думал об этом. Но генерал никогда не согласится… Я даже думал отправить тебя одну. Хочешь?

— Нет, — ответила Николь, недолго подумав. — Не очень. Лучше с тобой, если…

— Если что?

— Если действительно шансы такие неравные. Если один из нас может уцелеть, а двое почти обязательно погибнут, не так уж важно…

— Точно рассчитать вероятности я не могу… — перебил ее Ричард. — Но я не думаю, что наши шансы ухудшатся, если мы полетим вместе. Мои знания о капсуле и ее оснащении могут стоить лишнего веса. Но в любом случае в капсуле мы будем чувствовать себя в большей безопасности, чем здесь.

— А ты абсолютно убежден, что ракеты стартовали?

— Конечно. Совершенно очевидно. Держу пари, этот вариант начали готовить сразу, как только Рама изменил курс и направился к Земле.

Они вновь умолкли. Николь старалась уснуть, но безуспешно. Они решили передохнуть шесть часов перед отлетом, чтобы накопить немного сил, которые, несомненно, потребуются для утомительного путешествия. Николь никак не могла успокоиться. Ей все виделся генерал О'Тул, исчезающий в пламени огненного шара.

— Чудесный человек, — очень тихо проговорила Николь. Она не знала, спит ли Ричард.

— Безусловно, — так же тихо ответил Ричард. — Я завидую его внутренней силе. Просто не могу представить никого другого, кто столь охотно пожертвовал бы собственной жизнью, — он немного помедлил. — Наверное, это потому, что он так искренне верит в Бога. Для него смерть — не конец, а переход.

„Я тоже способна на это, — подумала Николь. — Я могла бы отдать свою жизнь за Женевьеву. Может быть, даже за Ричарда и этого нерожденного ребенка. Вероятно, для верующего О'Тула каждый человек — член его семьи“.

Тем временем Ричард боролся с собственными эмоциями. Не поддался ли он эгоизму, не настояв, чтобы Николь летела одна? Действительно ли его мастерство способно скомпенсировать дополнительный риск из-за превышения полетного веса? Он постарался все забыть и подумать о другом.

— А ты почти ничего не сказал мне о ребенке, — мягко проговорила Николь после очередного короткого молчания.

— Просто не было времени понять, как он… или она… укладывается во все происходящее, — ответил Ричард. — Не думай, что я такой невнимательный. Знаешь, я рад. Только хочется, чтобы нас спасли, прежде чем я начну представлять себя отцом. — Он перегнулся и поцеловал ее. — А теперь, дорогая, не считай меня грубияном, но я хочу попытаться уснуть. Не исключено, что другая такая возможность у нас появится не скоро…

— Конечно, — согласилась Николь. — Извини. — Ей представился младенец. „Интересно, будет он таким же умницей, как Ричард. А вдруг у ребенка будут и его длинные пальцы, и голубые глаза…“

Николь лежала свернувшись в клубок в уголке неярко освещенной комнаты. Во рту отдавало вкусом манно-дыни. Странное прикосновение к плечу пробудило ее. Подняв вверх глаза, она увидела склонившуюся над собой серо-бархатную птицу. Вишневые кольца вокруг шеи светились во мраке.

— Иди, — попросила птица. — Ты должна быть с нами.

Николь последовала за птицей и повернула направо от вертикального коридора. Возле стены располагались другие птицы. Все они внимательно смотрели на Николь, а потом отправились следом за ней.

Через некоторое время тоннель сделался большой комнатой. Лишь на дальней стене горел огонек, но в комнате было темно. В ней кто-то был, но Николь не могла видеть кто — временами неясный силуэт пересекал испускаемые огоньком лучи. Николь начала было говорить, но предводительница птиц прервала ее:

— Ш-ш-ш! Они скоро придут.

С противоположной стороны комнаты донесся шум — словно бы телега с деревянными колесами катила по грязной дороге. Шум приближался, птицы прижались к Николь. Через какое-то мгновение перед ними оказался огонь.

Над горящей телегой высился гроб. Николь охнула. В гробу лежало тело ее матери в царственном зеленом одеянии. Огонь осветил остальных. Ричард, улыбаясь, глядел на нее, держа за ручонку маленькую смуглую девочку годиков двух от роду. Встав на колени возле огня, генерал О'Тул возносил молитву, позади него видны были самые разнообразные биоты, в том числе два-три странных силуэта, похожие на октопауков.

Пламя пожрало гроб и стало лизать тело матери. Она медленно села. Когда Анави поглядела на Николь, лицо ее переменилось. На плечах Анави оказалась голова Омэ.

— Роната, — четко проговорил он. — Пророчества должны исполняться. Кровь сенуфо должна уходить — к звездам. Минове останется позади. Пусть Роната странствует с теми, кто пришел издалека. А теперь иди — спасай странных и детей Ронаты.

60. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РАМУ

„Неужели это делаю я сама“, — удивлялась Николь, перегружая последнюю партию припасов в грузовой лифт наверху лестницы „Альфа“. Внутри Рамы было темно. Луч ее фонарика освещал черную мглу.

Сон был настолько отчетлив, что сбитая с толку Николь не могла прийти в себя еще минут пять после того, как проснулась. Даже теперь, два часа спустя, закрывая глаза, Николь видела лицо Омэ и слышала голос волхва, произносящего эти слова. „Надеюсь, Ричард не проснется, — думала Николь. — Я исчезну. И он ничего не поймет“.

Она вернулась к самоходной тележке и проделала еще одно путешествие через оболочку Рамы. И тридцать минут обдумывала прощание, но теперь, когда этот момент наступил, Николь не решалась начать.

— Дорогой Майкл, драгоценный мой Ричард, этой ночью я видела сон… самый яркий во всей своей жизни. Мне явился старый вождь племени сенуфо по имени Омэ и объявил, что судьба моя связана с Рамой.

Миновав шлюз, Николь вошла в центр управления. Села перед камерой и прочистила глотку. „Просто смешно, — думала она, включая свет, — я обезумела, наверное“. Но излившаяся в видении мощь Омэ успокоила ее. И Николь немедля приступила к записи, закончив обращение следующими словами:

— Мне трудно объяснить в этом коротком послании все значение, которое имеют для меня Омэ и африканская половина моего существа. Майкл, Ричард расскажет вам некоторые истории сенуфо, когда вы будете возвращаться на Землю. Достаточно сказать одно — старый шаман никогда еще меня не обманывал. Я прекрасно знаю, что приснившиеся голоса нематериальны и скорее всего созданы моим собственным подсознанием, но тем не менее решила последовать указаниям Омэ. В силу своих способностей я намереваюсь вступить в контакт с Рамой и объяснить, что близятся ракеты с ядерным оружием. Не представляю, как приступить к этому, однако у меня будет время подумать, пока я буду собирать лодку, чтобы переплыть Цилиндрическое море. Ричард, я помню, что некоторые команды с клавиатуры ведут в высшую иерархию… Мне очень трудно прощаться с вами таким образом, я хорошо понимаю, что прощального объятия этим не заменить. Но если бы вы оба не спали, то наверняка не отпустили бы меня внутрь Рамы… Ричард, я люблю тебя, не сомневайся даже на миг. Я не знаю, как это может случиться, но мы с тобой, наверное, еще встретимся. Обещаю тебе, что если переживу роды, то всегда буду рассказывать нашему ребенку о том, какой умный, веселый и нежный был у него отец. У меня есть только одна просьба. Если кто-нибудь из вас благополучно доберется до дома, а я так и не попаду на Землю, объясните, пожалуйста, Женевьеве, что случилось со мной. Расскажите ей все с самого начала. И о сне, и о фиале, и о видении… о том, что произошло на празднике поро, когда я была девочкой. Передайте ей, что я любила ее всем сердцем.

Когда Николь завершила послание, по щекам ее текли слезы. Поднявшись, она перемотала ленту. Прокрутила на минуту вперед, чтобы убедиться, что запись удалась, и отправилась к шлюзу. „Боже, — подумала она, надевая шлем. — Я действительно делаю это“.

Спускаясь в нездешней тьме к равнине, Николь не раз пожалела о своем решении. И только высшее самообладание позволяло ей прогнать липкий страх. Усевшись на сиденье вездехода, она направилась к Цилиндрическому морю. По дороге Николь размышляла о том, как договориться с разумом, распоряжающимся на Раме. „Придется использовать картинки, — сказала она себе, — а где это будет возможно, обращаться к точному языку науки. Этому научил меня Ричард“.

Мысль о нем разбередила тревогу в ее сердце. „А вдруг он решит, что я его бросила? — разволновалась она. — И разве можно ожидать, что он подумает что-то еще?“

Николь припомнила свое уныние и одиночество в первые дни, когда она была беременна Женевьевой… ей не с кем было тогда поделиться своими чувствами. Ее задумчивость нарушил свет. День вернулся на Раму. Как и прежде, это зрелище вновь заворожило Николь. „Есть ли что-нибудь подобное ему во всей Вселенной?“

Добравшись до места, прежде бывшего лагерем „Бета“, она сразу же отыскала и принялась распаковывать парусную лодку, уложенную на дно большого транспортного контейнера. С лодкой все было в порядке. За сборкой мысли Николь то и дело возвращались к решению оставить „Ньютон“. Механические операции — это не ее специальность. Николь едва не впала в отчаяние, когда ей пришлось разбирать крепежный узел, на сборку которого она потратила десять минут. Это занятие напомнило ей о нескольких рождественских сочельниках в Бовуа, когда они с Пьером собирали купленные для Женевьевы игрушки. „Следовало бы принять закон, запрещающий торговать несобранными игрушками“, — буркнула себе под нос Николь, изучая руководство по сборке лодки, и усмехнулась.

Николь снесла корпус лодки вниз по ступеням и положила его возле воды. Основные узлы она собирала наверху утеса, где свет был ярче. Работа настолько увлекла ее, что она не услыхала шагов… И когда, стоя на коленях, повернулась на звук, то перепугалась почти насмерть.

Мгновение спустя она уже обнималась и целовалась с Ричардом.

— Сейчас придет и О'Тул, — произнес он, опускаясь рядом с Николь и приступая к сборке. — Сперва, когда я объяснил ему, что без тебя никуда не полечу, что без тебя мне незачем жить на Земле, он сказал, что мы оба свихнулись. Но потом мы переговорили, я объяснил, что мы, возможно, сумеем предупредить раман, и он решил провести последние часы с нами, а не дожидаться мучительной смерти в капсуле.

— Но мне ты, кажется, говорил, что один пассажир должен выбраться отсюда без всяких трудностей?

— Дело неясное. В систему управления заложены не программы, а сущий кошмар. Сразу видно, что их сляпали на скорую руку. Кто может быть уверен, что их хотя бы проверили? Да, у одного О'Тула шансов было бы больше, чем у нас двоих… Но не забывай, на Земле его ждут большие неприятности. Военный суд — это не шутка.

— Сомневаюсь, чтобы Майкл боялся военного суда. Может быть, он считает, что таким образом избавит свою семью…

Донесшийся издали крик нарушил их разговор. Генерал О'Тул махал им с приближающегося вездехода.

— Не понимаю, — сказала Николь. — Как он сумел так быстро добраться сюда? Ты же шел, так ведь?

Ричард расхохотался.

— Конечно. Просто я оставил маяк возле подъемника. И когда добрался до лагеря „Бета“, то обнаружил, что ты уже достала все детали лодки. Тогда я отослал вездеход в автоматическом режиме.

— Ты рисковал. А если бы я уже успела уплыть, пока ты шел пешком?

Ричард с края утеса глянул на корпус лодки вблизи воды.

— Ну ты управилась даже скорее, чем я ожидал, — с ехидцей в голосе проговорил он. — Действительно, уплыла бы через часок-другой.

И перехватил руку Николь возле своей щеки.

Среди троих генерал О'Тул был единственным сколько-нибудь опытным мореходом. Когда они достигли середины моря, он отправил Ричарда с веслом на корму, на случай если два биота-акулы, кружившие вокруг лодки, решатся атаковать.

— Не Марблхед и не Кейп, — произнес О'Тул, вглядываясь в небоскребы Нью-Йорка, — но вообще прогулка интересная.

Все время Ричард без успеха пытался убедить разнервничавшуюся Николь в том, что акулы едва ли их потревожат. — В конце концов, — говорил он, — еще в ходе первой экспедиции биоты не нападали на лодки. Наверное, со мной так случилось потому, что в проекте моторки оказалась какая-то особенность.

— Почему ты так уверен в этом? — спросила Николь, беспокойно поглядывая на серые тени в воде. — Зачем они увязались за нами, если не собираются нападать?

— Из любопытства, — ответил Ричард. Тем не менее он вцепился в борта, когда одна из теней внезапно метнулась к лодке. Акула проплыла под суденышком и присоединилась к товарке, курсировавшей с другой стороны. — Вот видишь, — проговорил он, разжав руки, — мы для них только развлечение.

Прежде чем подняться по ближайшей лестнице, они втащили лодку на берег. Генерал О'Тул еще не видел Нью-Йорк и поэтому проявлял весьма естественный интерес к увиденному. Ричард отправился вперед, чтобы скорее сесть за компьютер, а Николь тем временем провела с О'Тулом самую короткую экскурсию.

К тому моменту, когда Николь и генерал добрались до Белой комнаты, Ричард мог уже доложить о некоторых успехах.

— Моя гипотеза оказалась верной, — сообщил он своим спутникам. — Я уверен, что наконец обнаружил перечень всех датчиков. На борту корабля должен быть радар или что-то вроде того. Пока я пытаюсь его обнаружить, вы вдвоем можете набросать схемку, как предупредить Раму об опасности. Помните, она должна быть простой. До прибытия ракет остается скорее всего не более двадцати четырех часов.

„Двадцать четыре часа, — размышляла Николь. — Всего одни сутки“. Она поглядела на Ричарда, склонившегося над пультом, потом на генерала О'Тула, разглядывавшего сваленные в один из углов черные предметы. Мгновенная симпатия к обоим мужчинам сменилась острым приступом страха. Перед ней вновь предстала ждущая их участь. „Неужели завтра мы все погибнем?“ — спросила она себя.

61. КОСМИЧЕСКИЙ ОСТРОВ В ОПАСНОСТИ

— Нечему удивляться, — бесстрастно проговорил Ричард. Все трое сидели перед большим черным экраном. — Этого мы и ожидали.

— Но все-таки надеялись ошибиться, — вмешался О'Тул. — Иногда бывает просто ужасно ощущать собственную правоту.

— Ричард, а ты уверен, что эти пятнышки действительно соответствуют космическим объектам? — спросила Николь.

— Можно, конечно, и усомниться. Я знаю лишь то, что мы видим показания датчиков. Поглядите, я покажу вам, как переключать поля. — На экране возник цилиндр, явно изображавший Раму, его окружали концентрические окружности. После следующей пары команд изображение на экране сменилось. Цилиндр стал уменьшаться, наконец стянулся в точку. Концентрические окружности вокруг него тоже уменьшились в размере. Наконец, с правой стороны экрана появились точки — всего шестнадцать.

— Но откуда ты знаешь, что это боевые ракеты? — удивилась Николь, показывая на крохотные огоньки.

— Я этого не знаю. Мне известно лишь то, что эти объекты находятся на прямой между Землей и Рамой. Возможно, перед ними мирное посольство, только что-то не верится.

— Сколько еще осталось? — спросил О'Тул.

— Трудно сказать точно, — ответил после паузы Ричард. — По-моему, первая окажется здесь через восемнадцать или двадцать часов. Они разошлись шире, чем я мог предположить. Если мы проследим за ними с часок, можно будет точнее оценить время встречи.

Генерал О'Тул присвистнул и, помолчав несколько секунд, заговорил:

— Ричард, прежде чем мы попробуем разъяснить этому кораблю, что он вот-вот подвергнется ядерному нападению, можете ли вы ответить на один простой вопрос?

— Постараюсь.

— Почему вы считаете, что Рама способен защитить себя от приближающихся ракет, даже если мы сумеем предупредить его об опасности?

Последовало долгое молчание, наконец Ричард проговорил:

— А вы помните, Майкл, наш разговор о религии, когда мы летели с вами из Лондона в Токио?

— Это когда я читал Евсевия?

— Кажется. Вы тогда начали рассказывать мне о ранней истории Христианства… Тогда посреди разговора я вдруг спросил вас, почему вы верите в Бога. Вы помните свой ответ?

— Конечно. То же самое я сказал своему старшему сыну, когда в восемнадцать лет он объявил себя атеистом.

— Эти ваши слова сейчас полностью соответствуют моему чувству. Мы знаем, что для создания Рамы использовалась невероятно развитая технология. И его творцы, несомненно, предусмотрели и средства отражения атак неприятелей… Кто знает, быть может, этот огромный корабль обладает могучими двигателями — пусть мы еще не обнаружили их — и в состоянии свернуть в сторону. Держу пари…

— Минуточку, — вмешалась Николь. — Я с вами в Токио не летала. Ричард, ну как, Майкл ответил на твой вопрос?

Несколько секунд мужчины глядели друг на друга. Наконец генерал О'Тул произнес:

— Размышления и наблюдения привели меня к вере.

— Первая часть вашего плана проста, и я согласен с подходом, но пока еще не представляю, каким образом можно описать исход или как связать цепную ядерную реакцию с приближающимися ракетами.

— Мы с Майклом обдумаем это, пока ты займешься графическим воплощением первой части. Майкл утверждает, что достаточно хорошо помнит ядерную физику.

— Не забудьте, что следует обойтись по возможности меньшим количеством допущений. Необходимо, чтобы в любой части послания все было четко определено.

В этот момент О'Тула не было с ними. После двух часов напряженной работы генерал вышел в тоннель — минут за пять до этого разговора. Отсутствие генерала вдруг обеспокоило коллег.

— В ванную пошел, наверное, — сказал Ричард.

— А если заблудился? — проговорила Николь.

Отправившись ко входу в Белую комнату, Ричард крикнул в коридор.

— Эй, Майкл О'Тул! С вами все в порядке?

— Да, — раздался голос со стороны лестницы. — Не могли бы вы с Николь подойти ко мне на минутку?

— Что случилось? — спросил Ричард через несколько секунд, когда они с Николь присоединились к генералу у подножия лестницы.

— Кто построил все это? — О'Тул обратил глаза к высокому потолку над собой. — Зачем все это сделано?

— Неизвестно, — нетерпеливо ответил Ричард. — Не думаю, чтобы нам удалось понять это в ближайшие несколько минут или даже часов. Может быть, лучше поработаем…

— Выслушайте меня, — твердо перебил его О'Тул. — Я должен обсудить этот вопрос, прежде чем мы продолжим. — Ричард и Николь, примолкнув, слушали генерала. — Мы с вами сломя голову кинулись предупреждать тот разум, что управляет кораблем. Предположим, что мы сумеем это сделать, и Рама предпримет меры, чтобы защитить себя. Как узнать, правильно мы поступаем? Не предаем ли мы свой собственный род?

Генерал О'Тул обвел рукой просторную полость, в которой находился.

— Всему этому должны быть причины, здесь чувствуется неведомый нам грандиозный план. Зачем они оставили копии вещей первой экспедиции в Белой комнате? Почему рамане пригласили нас вступить с ними в контакт? Кто или что есть птицы и октопауки? — Он покачал головой, раздираемый всеми не имеющими ответа вопросами. — Да, я испытывал неуверенность, когда речь зашла о разрушении Рамы, но я в равной степени сомневаюсь, стоит ли нам посылать предупреждение. Что, если из-за предпринятых нами действий Рама избежит ядерной атаки, но уничтожит Землю?

— Майкл, это весьма маловероятная перспектива. Первый Рама проплыл через Солнечную систему…

— Минуточку, Николь, если ты не против, — мягко прервал ее Ричард. — Позволь мне попытаться ответить генералу.

Он подошел к О'Тулу и положил руку ему на плечо.

— Майкл, с самого начала нашего знакомства меня более всего потрясла в вас способность различать вопросы, на которые мы можем дать точный логичный и научный ответ, и вопросы, к которым сложно даже подступить. У нас нет никакой возможности постичь, что сейчас думает и делает Рама. Для этого нам не хватает данных. Это все равно как решать систему линейных уравнений, когда переменных больше, чем самих уравнений. В этом случае правильные решения образуют многочисленные гиперповерхности.

О'Тул улыбнулся и покачал головой. Ричард продолжил:

— Пока нам известно, что к Раме приближается целая армада ракет. Скорее всего они вооружены ядерными боеголовками. Зная все это, мы должны сделать выбор: предупреждать нам корабль или нет. — Достав свой небольшой компьютер, Ричард подошел к О'Тулу. — Всю проблему можно представить в виде матрицы 3х2. Предположим, что исходящую от Рамы угрозу можно классифицировать по трем степеням: корабль или совсем не опасен, или постоянно настроен враждебно, или нападает лишь в качестве ответной меры. Пусть эти три ситуации представляют собой ряды матрицы. Теперь рассмотрим интересующее нас решение. Мы можем или предупредить их, или не предупреждать вовсе. Отметим, что смысл имеет только состоявшееся предупреждение. Итак, в матрице два столбца — Рама предупрежден и не предупрежден.

О'Тул и Николь глядели через плечо Ричарда, набиравшего матрицу и воспроизводящего ее на мониторе.

— Если теперь проанализировать шесть событий, представленных отдельными элементами в матрице, и попытаться определить некоторые вероятности, можно получить информацию, способствующую принятию Правильного решения. Вы согласны со мной?

Генерал О'Тул кивнул, удивляясь тому, как быстро и точно Ричард упорядочил всю дилемму.

— Исход во втором ряду не зависит от того, предупреждаем мы их или нет, — предположила Николь. — Если Рама враждебно настроен против людей, то высший уровень технологии делает несущественным наличие или отсутствие предупреждения. Рано или поздно этот корабль или тот, который еще прилетит, истребит или погубит все человечество.

Убедившись, что О'Тул следит за разговором, Ричард медленно проговорил:

— Аналогично выходит, что если Рама нам не враждебен, то предупредить его будет разумно в любом случае. И так и этак Земля окажется вне опасности. А если мы сумеем известить раман, можно будет спасти это экстраординарное сооружение.

Генерал улыбнулся.

— Значит, единственная проблема, так сказать пунктик О'Тула, возникает, если Рама, первоначально не собиравшийся атаковать Землю, изменит свои намерения и обрушится на нее, узнав, что против него выпущены ракеты с ядерными зарядами.

— Именно, — согласился Ричард. — И тут я осмелюсь предположить, что наличие нашего предупреждения может смягчить ситуацию. В конце концов…

— Хорошо, хорошо, — ответил О'Тул. — Вижу, куда вы клоните. Если не считать наиболее вероятным беспокоящий меня случай, результаты всего анализа свидетельствуют, что раман лучше предупредить. — Генерал вдруг расхохотался. — Знаете, Ричард, я рад, что вы не работаете в штабе СОП; с такой логикой вы, конечно, убедили бы меня активировать бомбы…

— Едва ли, — проговорила Николь, — можно было справиться со столь острым приступом паранойи.

— Благодарю вас, — улыбнулся генерал, — я удовлетворен. Ваши аргументы оказались весьма убедительными. Беремся за работу.

Подгоняемая приближающейся угрозой, тройка без устали трудилась. Николь и Майкл О'Тул сформулировали схему предупреждения, состоящую из двух блоков. В первом пришлось определить все технические подробности. Туда поместили и всю космическую механику, в том числе описание орбиты Рамы при входе в Солнечную систему; полета двух кораблей „Ньютона“, состыковавшихся прежде, чем причалить к гиганту; маневра Рамы, изменившего траекторию; и, наконец, шестнадцати стартовавших с Земли ракет. Ричард преобразовывал схемы в точные графики: помогали часы, проведенные за клавиатурой перед черным экраном. Тем временем Николь и О'Тул пытались одолеть сложности, возникшие во второй части.

Трудно давался второй блок. В нем люди намеревались объяснить, что приближающиеся ракеты несут ядерные боеголовки, что взрывная сила бомб создается цепной реакцией и что при взрыве возникают ударные волны, распространяющиеся со сверхзвуковой скоростью, выделяется огромное количество тепла и происходит исключительно сильное радиоактивное излучение… А почему просто не указать количество реагирующего вещества? Они же знатоки в физике. Сосчитают все, что выделится.

Время уходило, все трое теряли силы. Под конец генерал О'Тул, по совету Николь, вздремнул, покорившись усталости. Биометрические датчики свидетельствовали, что его сердце в опасности. Даже Ричард проспал девяносто минут. Но Николь не могла позволить себе этой роскоши — отдыха. Она решила все-таки иллюстрировать картинками разрушительную мощь оружия.

Когда мужчины проснулись, Николь убедила их приложить ко второму блоку короткий раздел, демонстрирующий последствия взрыва мегатонной бомбы посреди леса или города на Земле. Конечно, чтобы такие картинки имели смысл, Ричарду пришлось расширить свой словарь, в котором он с математической точностью определил химические элементы и их обозначения, дополнив его мерами длины.

— Если они поймут все это, — ворчал Ричард, трудолюбиво размещая масштабные отметки возле рисунков домов и деревьев, — тогда придется считать их куда более умными, чем мы могли предположить вчера.

Наконец послание составили и записали. Потом проглядели все целиком, сделали кое-какие поправки.

— Среди тех команд, которые я так и не понял, — заметил Ричард, — есть пять таких, что, по-моему, могут связать нас с процессором более высокого уровня. Конечно, это всего лишь догадка, однако, как мне кажется, достаточно обоснованная. Я передам наше послание пять раз, каждый раз с новой командой из этой пятерки. Можно надеяться, что тем или иным путем наше предупреждение попадет в центральный компьютер.

Пока Ричард вводил команды, Николь с генералом О'Тулом направились на прогулку. Они поднялись по лестнице — побродить среди небоскребов Нью-Йорка.

— Значит, вы полагаете, что они хотели, чтобы мы вернулись на Раму… в Белую комнату?

— Да, — ответила Николь.

— Но зачем? — спросил генерал. — Если рамане хотели войти с нами в контакт, зачем это делать столь замысловатым путем? И почему они рискуют — ведь мы легко можем неправильно интерпретировать их намерения?

— Не знаю. Возможно, нас испытывают: пытаются понять, что мы из себя представляем.

— Боже, — произнес О'Тул, — это просто ужасно. Человечество может войти в число тех, кто встречает гостей ядерными бомбами.

— Именно, — ответила Николь.

Она показала О'Тулу амбар с ямами, сеть, из которой освободила птицу, ошеломляющие многогранники, входы в два других подземелья. Она очень устала, но понимала, что не сможет уснуть, пока все не выяснится.

— Идем назад? — спросил О'Тул после того как, выйдя на берег Цилиндрического моря, они убедились, что с лодкой ничего не случилось.

— Хорошо, — усталым голосом ответила Николь. Она проверила часы: до мгновения, когда первая ракета встретится с Рамой, оставалось ровно три часа восемнадцать минут.

62. ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

Николь говорила себе — еще пять или десять минут. Каждый из троих космонавтов сидел, углубившись в свой тайный мирок, — до подлета первой ракеты оставалось менее часа. Ричард торопливо переключал каналы в напрасных поисках свидетельства того, что Рама принимает какие-либо оборонительные меры.

— Дерьмо, — пробормотал он, вновь включая экран радара, на котором первая боеголовка подбиралась все ближе и ближе.

Потом Ричард подошел к сидящей в уголке Николь.

— Наверное, мы сплоховали, — проговорил он, — ничего не переменилось.

Николь потерла глаза.

— Жаль, что я так устала: последние пятьдесят минут жизни можно было бы провести за более интересным делом, — произнесла она с мрачной улыбкой. — Теперь понятно, как себя чувствуют приговоренные к смерти.

С другой стороны комнаты к ним приблизился генерал О'Тул. В левой его руке были зажаты два небольших черных шарика.

— Знаете, — сказал он, — я частенько подумывал о том, что буду делать в последние минуты перед смертью. Вот она передо мной, и мой ум обращается только к одному.

— К чему же? — спросила Николь.

— А вы оба крещеные? — с некоторой нерешительностью поинтересовался генерал.

— Чтооо? — с удивленной усмешкой протянул Ричард.

— Я так и думал, — проговорил О'Тул. — А вы, Николь?

— Нет, Майкл, — ответила она. — Мой отец католик скорее по привычке, чем по убеждениям.

— Отлично, — в голосе генерала чувствовалась настойчивость. — Я предлагаю крестить вас обоих.

— Здесь? Сейчас? — вопрошал ошеломленный Уэйкфилд. — Мои уши, должно быть, обманывают меня, Никки, или же этот джентльмен предлагает нам провести последний час своей жизни за обрядом крещения?

— На это не… — начал О'Тул.

— Почему бы и нет, Ричард? — Николь перебила О'Тула. — Разве у нас есть еще какое-нибудь дело? И это куда лучше, чем сидеть в унынии, ожидая пока испаришься в огне взрыва.

Ричард чуть не поперхнулся.

— А что, — вдруг зажегся энтузиазмом и он. — Я, Ричард Уэйкфилд, жизнь свою проведший атеистом, приму крещение на внеземном космическом корабле… а что, мне нравится!

— Вспомни-ка, что писал об этом Паскаль, — поддразнила его Николь.

— Ах это, — ответил Ричард. — Простая матрица, сформулированная одним из великих мыслителей мира. Бог или существует, или нет. Я верю в Него или нет. Единственный проигрышный вариант — если Бог есть, а я не верю в Него. Поэтому веровать следует, чтобы свести к минимуму риск. — Ричард усмехнулся. — Я согласился креститься, а не верить в Бога.

— Значит, ты согласен, — отозвалась Николь.

— Почему бы и нет? — передразнил Ричард, повторяя ее же слова. — А вдруг удастся избегнуть лимба, обиталища язычников и некрещеных детей. — Он ухмыльнулся, глядя на О'Тула. — Итак, генерал, мы в вашем распоряжении. Приступайте…

— МБ, не пропусти ни слова, — проговорил Ричард. — Наверное, из всех роботов лишь ты один находился в кармане человека, проходящего обряд крещения.

Николь локтем толкнула Ричарда в ребра. Терпеливый О'Тул переждал некоторое время и приступил к церемонии.

По настоянию Ричарда они покинули подземелье и вышли на площадь. Ричард хотел, „чтобы над головой было небо“, и остальные не возражали. Николь спустилась к Цилиндрическому морю и для крещения наполнила фляжку водой. О'Тул тем временем завершал приготовления. К церемонии генерал относился весьма серьезно, однако не обижался на легкомыслие Ричарда.

Николь и Ричард опустились на колени перед О'Тулом. Он окропил водой голову Ричарда и произнес:

— Ричард Колин Уэйкфилд, крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Когда О'Тул столь же бесхитростным образом окрестил и Николь, Ричард, поднявшись, ухмыльнулся.

— Как будто бы никакой разницы. Я не изменился… остался таким же, испуганным до соплей приближающейся смертью.

Генерал О'Тул не реагировал.

— Ричард, — сказал он мягко, — могу ли я попросить вас опуститься на колени? Мне бы хотелось произнести короткую молитву.

— Ну вот, — проговорил Ричард, — сперва крещение, потом молитва? — Николь поглядела на него, взглядом упрашивая не противиться. — Хорошо, — согласился он. — Раз надо, так надо.

— Господь Всемогущий, услышь нашу молитву, — уверенным голосом начал генерал, также вставший на колени. Глаза его были закрыты, ладони сведены перед собой. — Втроем собрались мы здесь в последний свой час, чтобы поклониться Тебе. Мы молим, чтобы Твоей волей Ты дал нам послужить Тебе, продолжив наши жизни. Но если нет на то воли Твоей, избави нас от тяжелой и страшной смерти. Если суждено нам умереть, молим Тебя принять нас в Царство Небесное. Аминь!

Чуть помедлив, О'Тул приступил к „Отче наш“. Но не успел он произнести „Отче наш, иже еси на небесех, Да святится имя Твое…“, как огни на огромном корабле вдруг погасли. Кончился очередной раманский день. Почтительно подождав, пока их друг закончит молитву, они извлекли свои фонари.

Николь поблагодарила генерала, обняла его за плечи.

— Хорошо, с этим закончено, — нервно проговорил Ричард. — Осталось двадцать семь минут и можно начинать отсчет. Крестились, помолились… что делать теперь? Как будем проводить остаток жизни, последние ее минуты? Споем? Спляшем? Поиграем во что-нибудь?

— Я лично останусь здесь, — торжественно произнес генерал О'Тул, — встречу смерть в уединении и молитве. Наверное, вы тоже хотите побыть вместе.

— Так как, Никки, — сказал Ричард. — Где мы подарим друг другу прощальный поцелуй? На берегу Цилиндрического моря или в Белой комнате?

Николь не спала уже тридцать два часа и чувствовала, что никаких сил у нее не осталось. Прижавшись к Ричарду, она закрыла глаза. И в этот миг тьму, в которую погрузился Рама, нарушили беспорядочные вспышки света.

— Что это? — тревожно спросил О'Тул.

— Это рога, — взволнованно ответил Ричард. — Пошли!

Добежав до южной оконечности острова, они принялись разглядывать огромные загадочные сооружения в Южной чаше. Огненные волокна змеились между парами меньших рогов, окружавших огромный монолит в центре. Желтые дуги словно бы шипели в воздухе. Середины их подрагивали, но концы оставались неподвижно присоединенными к двум Малым рогам. Дальний гром сопровождал величественное зрелище.

— Удивительно, — благоговейно проговорил О'Тул. — Чрезвычайно удивительно.

— Итак, Рама начал маневр. — Ричард не мог сдержать возбуждения. Он обнял Николь, потом О'Тула, чмокнул Николь в губы и с воплем пустился вдоль стены.

— Ричард! — окликнула его Николь. — Наверное, уже слишком поздно? Разве может Рама уклониться за такое малое время?

Ричард бегом вернулся к коллегам.

— Ты права, — выдохнул он. — К тому же проклятые ракеты оснащены системой наведения. — И он вновь бросился бежать, на этот раз назад к площади. — Надо проследить по радару.

Николь мельком взглянула на генерала О'Тула.

— Иду, — ответил тот. — Но я уже достаточно набегался за день. Хочу еще несколько секунд полюбоваться этим зрелищем. Идите без меня, если не хотите подождать.

Николь подождала генерала. Когда оба торопливо шагали к площади, О'Тул поблагодарил Николь за разрешение крестить ее.

— Глупости, — сказала она. — Это мне следует благодарить вас. — Николь притронулась к плечу генерала. „Не так важно само крещение, — думала она, — тебя беспокоила участь наших душ. А мы согласились, чтобы доказать свою симпатию. — Николь улыбнулась про себя. — По крайней мере я полагаю, что причины…“

Почва под ними отчаянно затряслась, и О'Тул остановился в мгновенном испуге.

— Так было и во время последнего маневра, — проговорила Николь, взяв за руку генерала, чтобы удержать и себя, и его на ногах. — Впрочем, большую часть маневра я пролежала на дне ямы и поэтому пропустила все событие.

— Значит, эти огни сопутствуют изменению орбиты?

— Вероятно. Потому-то Ричард и пришел в такой восторг.

Не успели они открыть крышку над подземельем, как снизу чертиком выскочил Ричард.

— Они это сделали! — воскликнул он. — Они это сделали!

Пока он переводил дыхание, Николь и О'Тул глядели на него.

— Снаружи они выставили что-то вроде сетки — я не знаю, что это такое. Она охватила весь корабль слоем толщиной шестьсот или восемьсот метров. — Ричард повернулся. — Скорее, — позвал он их за собой, перепрыгивая через три ступеньки.

Невзирая на утомление, волнение Ричарда произвело в Николь новый выброс адреналина. Следом за ним она запрыгала по ступенькам и бросилась в Белую комнату. Ричард стоял перед черным экраном, включая то внешний вид на опутанный слоем непонятного материала корабль, то полученное радаром изображение приближающихся ракет.

— Наверное, они поняли наше предупреждение, — проговорив эти слова, Ричард торжествующе подхватил Николь на руки и поцеловал. — Сработало, дорогая моя, — выкрикнул он, — спасибо тебе, спасибо тебе.

Николь тоже разволновалась. Однако она еще не была убеждена, что действия Рамы способны предотвратить разрушение корабля. Вошел генерал О'Тул. Ричард объяснил ему, что показывают обе картинки. До исхода оставалось всего девять минут. Сердце Николь лихорадочно билось. Почва под ногами сотрясалась: Рама продолжал маневр.

Ядерные ракеты явно оказались снабженными системой наведения: несмотря на то что Рама изменил траекторию, они приближались к нему по прямой. На радарной картинке было видно, что шестнадцать атакующих устройство широко разошлись в пространстве. Время их соударения с Рамой различалось в пределах почти целого часа.

Ричард лихорадочно суетился. Он метался по комнате; вынул из кармана МБ, поставил на пол и принялся что-то нашептывать, как лучшему другу. Понять его было трудно: начинал он с того, что сообщил МБ о грядущем взрыве, но уже буквально через несколько секунд рассказывал, сколь чудодейственным образом Рама намеревается уклониться от приближающихся ракет.

О'Тул пытался сохранять спокойствие, что было едва ли возможно, поскольку Ричард тасманийским дьяволом носился по комнате. Сперва генерал начал что-то говорить Ричарду, но счел за лучшее поискать тишины в коридоре.

В один из тех редких моментов, когда Ричард оставался в покое, Николь подошла к нему и взяла за руки.

— Расслабься, дорогой. Все равно мы ничего не можем сделать.

Ричард быстро поглядел на любовницу и подругу, а потом обнял ее, одарил буйным поцелуем и уселся на пол, потянув ее за собой.

— Я просто в панике, Николь, — проговорил он, сотрясаясь всем телом. — В самой настоящей панике. Терпеть не могу случаев, когда не в силах ничего сделать.

— И я боюсь, — мягко сказала она, — и Майкл тоже.

— Но по вашим поступкам этого незаметно. А я скачу вокруг, как Тигра из „Винни-Пуха“.

— Каждый встречает смерть по-своему, — произнесла Николь. — Но все боятся. Просто каждый реагирует не так, как другие.

Ричард медленно успокаивался. Он поглядел на большой экран, потом на свои часы.

— Три минуты до первого взрыва, — проговорил он.

Повернув к себе голову Ричарда, Николь нежно поцеловала его в губы.

— Ричард Уэйкфилд, я вас люблю.

— И я тоже, — ответил он.

Когда первая ракета коснулась края плотной сетки, опутавшей Раму, Николь и Ричард сидели на полу, взявшись за руки. Генерал О'Тул стоял позади них, в дверном проеме. Сетка подалась, принимая удар и пропуская ракету внутрь себя. Куски сетки сами собой опутывали ее, с невероятной быстротой образуя вокруг нее плотный кокон. Все случилось за долю секунды. Когда взорвалась ядерная боеголовка, оказавшаяся внутри кокона, ракета находилась в двух сотнях метров от оболочки Рамы. На экране сетка полетела во все стороны, но не сильно, а внутри Белой комнаты толчок был едва ощутим.

— Ух-ты! — первым отозвался Ричард. — Видели?

Вскочив, он бросился к экрану.

— Как быстро все произошло, — произнесла подошедшая к нему Николь.

После короткой благодарственной молитвы О'Тул присоединился к друзьям.

— И как по-вашему, им удалось это? — спросил он у Ричарда.

— Не имею представления. Понятно лишь одно: этот кокон как-то сдержал взрыв. Фантастический материал. — Ричард вновь переключил экран на радар.

— Давайте повнимательнее проследим за второй. Она вот-вот…

Ослепительно вспыхнув, экран померк. Менее чем через секунду сильный поперечный удар бросил их на пол. В Белой комнате погасли огни, пол перестал трястись.

— Все целы? — осведомился Ричард.

— Похоже, — отозвался О'Тул. — Я, правда, ударился о стенку спиной и локтем.

— Со мной все хорошо, — ответила Николь. — А что случилось?

— Эта взорвалась вне сетки… ударная волна.

— Не понимаю, — проговорил О'Тул, — бомба взорвалась в вакууме. Как могла образоваться ударная волна?

— Технически это не совсем ударная волна, — ответил Ричард, вставая. Свет вновь вспыхнул и почва под ногами начала сотрясаться. — Эй, ну как вам это! — перебил он себя самого. — Старая песня о дублировании всех подсистем на Раме. Тебе плохо? — спросил он Николь; та оступилась, попытавшись встать на ноги.

— Ударилась коленом. Ничего серьезного.

— Бомба уничтожила всю ракету, — проговорил Ричард, отвечая на вопрос О'Тула; тем временем он перебирал перечень датчиков в поисках дублирующих, — она частью испарила корпус или разломала его на мелкие куски. Газовое облако расширилось с огромной скоростью и породило ударную волну. Сетка ослабила его.

Николь вновь приблизилась к стене и уселась.

— Буду ждать следующего.

— Интересно, сколько же сотрясений может выдержать Рама? — осведомился Ричард.

Генерал О'Тул опустился рядом с Николь.

— Два долой, осталось еще четырнадцать, — сказал он. Космонавты улыбнулись друг другу. Во всяком случае, пока еще они живы.

Через несколько минут Ричард обнаружил дублирующие датчики.

— Угу! — проговорил он, изучая расположения огоньков на экране. — Если я не ошибаюсь, эта бомба взорвалась далеко от Рамы. Нам повезло. Следует надеяться, что следующая не взорвется прямо возле сетки.

Тройка проследила за тем, как две новые боеголовки были охвачены окутывающим Раму материалом. Ричард поднялся.

— Короткая передышка, — объявил он. — До следующего взрыва примерно три минуты, а потом на подлете сразу целых четыре.

Николь также поднялась на ноги. Генерал О'Тул держался за спину.

— Майкл, с вами в самом деле все в порядке? — спросила Николь. Тот кивнул, не отводя глаз от экрана. Ричард подошел к Николь, взял ее за руку. Постояв с минутку, они стали дожидаться новых сотрясений.

Долго ждать не пришлось. Секунд через двадцать их поразил новый боковой удар, более сильный, чем все прежние. Снова погас свет и пол перестал дрожать. Николь слышала в темноте затрудненное дыхание О'Тула.

— Майкл, вы ударились?

Немедленного ответа не последовало, и Николь поползла в его сторону. Это оказалось ошибкой. Когда третий могучий удар потряс корабль, ей не за что было уцепиться. И Николь просто бросило в стену — вперед головой.

Генерал О'Тул оставался возле Николь, пока Ричард поднялся в Нью-Йорк, чтобы посмотреть, как там город. Когда он вернулся, мужчины разговаривали негромко. Повреждений снаружи почти не было. Свет включился через тридцать минут после шестнадцатого удара, и пол снова завибрировал.

— Вот так, — напряженно улыбнулся Ричард. — Я же говорил, что все будет в порядке. Все важное рамане делают в трех экземплярах.

Николь провела без сознания едва ли не час. Наконец она ощутила под собой дрожащий пол, услышала разговор на противоположной стороне комнаты и очень медленно открыла глаза.

— В итоге, — услыхала она слова Ричарда, — наша гиперболическая скорость возросла. Поэтому орбиту Земли мы пересечем раньше, чем придет туда сама планета.

— А насколько близко от Земли пройдет Рама?

— Трудно сказать. Все зависит от момента окончания маневра. Если он прекратится прямо сейчас, мы пролетим в миллионе километров от Земли, в два раза дальше, чем находится от нее Луна.

Николь села и улыбнулась.

— С добрым утром, — бодро произнесла она.

Мужчины склонились над ней.

— Все в порядке, дорогая? — спросил Ричард.

— Кажется, — проговорила Николь, ощупывая шишку сбоку головы. — Наверное, какое-то время будет болеть голова. — Она поглядела на мужчин. — А как вы, Майкл? Я беспокоилась за вас как раз перед самым сильным ударом.

— Второй потряс меня, — ответил О'Тул, — но, к счастью, я был готов к третьему. Спина, кажется, уже прошла.

Ричард принялся объяснять ей, что показали датчики Рамы.

— Самый конец я слыхала. Значит, мы летим мимо Земли. — Ричард помог ей подняться на ноги. — Но куда?

Ричард пожал плечами.

— Наша нынешняя траектория не ведет ни к одной планете или астероиду. Гиперболическая скорость все еще нарастает. Если ничего не случится, мы покинем Солнечную систему.

— И станем межзвездными путешественниками, — спокойно произнесла Николь.

— Если только доживем, — добавил генерал.

— Что касается меня, — криво улыбнулся Ричард, — то я не собираюсь волноваться из-за будущего. По крайней мере пока. Предлагаю отпраздновать наше избавление от ядерной фаланги. Давайте поднимемся наверх и представим Майкла новым друзьям… октопаукам или птицам?

Николь покачала головой и улыбнулась.

— Уэйкфилд, ты неисправим. Мешать… Мешать соединенью двух сердец Я не намерен.

Вдруг вмешался МБ. Космонавты вздрогнули и, поглядев на крошечного робота, разразились хохотом.

…Может ли измена Любви безмерной положить конец?

Любовь не знает убыли и тлена.

Любовь — над бурей поднятый маяк,

Не меркнущий во мраке и тумане…[54]

Подобрав МБ, Ричард выключил его. Николь и Майкл все еще смеялись. Ричард по очереди обнял их.

— Не мог даже представить себе лучших спутников, — проговорил он, поднимая робота над головой, — куда бы мы ни летели.

Примечания

1

Р.Херрик „Совет девушкам“

2

не мешайте, дайте возможность действовать (франц.); здесь — политика невмешательства в дела личности

3

Юго-Восточный университет, шт. Массачусетс

4

площадь (итал.)

5

кафедральный собор (итал.)

6

каджанами — название уроженцев Аркадии, области штата Луизиана, французского происхождения

7

добрый день, дорогая (итал.)

8

извините, господин Хакамацу (яп.)

9

прекрасная госпожа (итал.)

10

я поняла вас, коллега (яп.)

11

все в порядке (яп.)

12

теория познания — раздел философии, изучающий источники, формы и методы научного познания, условия его истинности

13

буддийское течение, возникшее в Китае при сближении с даосизмом — одним из основных направлений древнекитайской философии

14

„Сегодня“ (франц.)

15

праздник, званый обед (франц.)

16

густой овощной суп с рисом, вермишелью, перловкой и др. на мясном бульоне

17

репортеры, газетчики (итал.)

18

Л.Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

19

с Новым годом, господин Такагиси (яп.)

20

Как вы поживаете? (яп.)

21

хорошо, благодарю вас (яп.)

22

очень большое спасибо (яп.)

23

официальное название — Республика Кот-д'Ивуар (франц.), государство в Западной Африке

24

я не хочу говорить об этом… интервью закончено (итал.)

25

добрый вечер (нем.)

26

вход воспрещен (нем.)

27

старинная английская монета

28

У.Шекспир. Сон в летнюю ночь

29

благодарю (яп.)

30

У.Блейк. Тигр

31

У.Шекспир. Макбет

32

Американская академия наук и искусств

33

„Коламбиа бродкастинг систем“ — американская радиовещательная компания

34

Университет Британской Колумбии

35

„Интернэшнл ньюс нетуоркс“

36

герой драмы У.Шекспира „Буря“

37

невысокий спальный помост (яп.)

38

Хэл (или Гарри) — принц Уэльский, впоследствии король Генрих V, в исторической хронике У.Шекспира „Генрих IV“.

39

У.Шекспир. XXXIII сонет

40

обличительная речь (греч.)

41

мозговая кость по-рамански (итал.)

42

тайный, предназначенный исключительно для посвященных (греч.)

43

итальянский художник (1445/50-1523)

44

итальянский скульптор и архитектор (умер в 1330 г.)

45

пошли! (итал.)

46

разбег, порыв, стремление (франц.); здесь — сопротивляясь

47

У.Шекспир. Генрих V

48

герои мультсериала

49

лига — единица длины в Великобритании и США, равная 3 милям

50

Людовик VII (между 1119 и 1121–1180) — французский король из династии Капетингов, один из предводителей 2-го крестового похода

51

за 14 дней до запланированного отбытия

52

Бенедикт Арнольд (1741–1801) — генерал времен Американской революции, продал британской армии военную информацию, тем самым запятнав репутацию храброго воина

53

У.Шекспир. Сонет LXXIII

54

У.Шекспир. Сонет CXVI

Content

Артур Кларк
РАМА II

1. РАМА ВОЗВРАЩАЕТСЯ

2. ИСПЫТАНИЯ И ТРЕНИРОВКИ

3. СОВЕЩАНИЕ ЭКИПАЖА

4. ВЕЛИКИЙ ХАОС

5. ПОСЛЕ КРАХА

6. LA SIGNORA САБАТИНИ

7. ПРОГРАММА ПУБЛИЧНЫХ ВЫСТУПЛЕНИЙ

8. БИОМЕТРИЯ

9. МЕРЦАТЕЛЬНАЯ АРИТМИЯ

10. КОСМОНАВТ И ПАПА РИМСКИЙ

11. СВ.МИКЕЛЬ СИЕНСКИЙ

12. РАМАНЕ И РИМЛЯНЕ

13. С НОВЫМ ГОДОМ

14. ПРОЩАЙ, ГЕНРИ

15. ВСТРЕЧА

16. РАМА, ЯРОСТНО ГОРЯЩИЙ

17. СМЕРТЬ СОЛДАТА

18. ПОСМЕРТНАЯ

19. ОБРЯД ПОСВЯЩЕНИЯ

20. БЛАГОСЛОВЕННЫЙ СОН

21. КУБ ПАНДОРЫ

22. ЗАРЯ

23. НАСТУПЛЕНИЕ НОЧИ

24. ЗВУКИ ВО ТЬМЕ

25. ДРУГ В БЕДЕ

26. ВТОРАЯ ВЫЛАЗКА

27. ПОЙМАЙ БИОТА

28. ЭКСТРАПОЛЯЦИЯ

29. ОХОТА

30. ПОСМЕРТНАЯ II

31. ВУНДЕРКИНД ИЗ ОРВИЕТО

32. ИССЛЕДОВАТЕЛЬ НЬЮ-ЙОРКА

33. ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК

34. СТРАННЫЕ КОМПАНЬОНЫ

35. В ЯМЕ

36. КУРС НА СОУДАРЕНИЕ

37. ПОКИНУТАЯ

38. ГОСТИ

39. ВОДЫ МУДРОСТИ

40. ПРИГЛАШЕНИЕ ОТ ЧУЖАКОВ

41. ДРУГ ПОЗНАЕТСЯ В БЕДЕ

42. ДВА ИССЛЕДОВАТЕЛЯ

43. ЭКЗОБИОПСИХОЛОГИЯ

44. ДРУГОЕ ЛОГОВО

45. НИККИ

46. БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ ХРАБРОСТИ

47. ПРОГРЕССИВНЫЕ ТЕСТЫ

48. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЗЕМЛЯНЕ!

49. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

50. НАДЕЖДЫ ВЕЧНЫЕ КЛЮЧИ

51. СПАСИТЕЛЬНАЯ УПРЯЖЬ

52. РЕЙС 302

53. ТРОИЦА

54. ОДНАЖДЫ ГЕРОЙ

55. ГЛАС СВ.МИКЕЛЯ

56. ОТВЕТ НА МОЛИТВУ

57. ТРОЕ — ЭТО УЖЕ ОТРЯД

58. ВЫБОР ХОБСОНА

59. ВЕЩИЙ СОН

60. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РАМУ

61. КОСМИЧЕСКИЙ ОСТРОВ В ОПАСНОСТИ

62. ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

Примечания