Бабий Алексей

Козульский вариант

Алексей Бабий

КОЗУЛЬСКИЙ ВАРИАНТ

(о книге С. Залыгина «Южноамериканскии вариант»)

1. Первый круг понимания

Сюжет романа прост, проще пареной репы.

Бабенка «на пределе», на пороге климакса, захотела «чего-нибудь такого». В качестве компенсации за долгую и нудно-беспорочную супружескую жизнь. Пока еще можно. И, чтобы, дай бог не опоздать. «Что-нибудь такое» она получила очень даже удачно: все началось, продолжалось и завершилось вполне прилично, без месткомов, парткома, нарсудов и анонимок. И мужик попался хороший, и закруглил он все это дело очень вовремя и аккуратно, без кровопролитий. А когда все кончилось, бабенка помучилась, конечно, а потом успокоилась. А что помучилась, так это ей же и лучше: все же разнообразие!

И вся любовь.

И непонятно, что тут автор расписывал на 220 страниц. Золя - тот хоть бы интим расписал в цвете и деталях; или, положим, Бальзак: женщины такого возраста - вообще его специализация.

А тут?

Все чего-то рассуждают; в постели и то ведут глубокомысленные беседы. Об абразивах и личном КПД.

Интеллигенция российская. Тьфу!

2. Второй круг понимания

Все дело в рассуждениях.

Ирина эта самая, Викторовна, бабенка эта, без рассуждения ни на шаг. Вот рассуждает она, рассуждает, и приходит к выходу, что жизнь, собственно кончается. Точнее, она-то (не жизнь, а Ирина Викторовна), еще вполне, еще в форме и формах, никто ее со счетов не сбрасывает, наоборот — глаз кладут десятками, но сама себе она поставила рубеж: сорок пять. После сорока пяти она уже не женщина, и ничего произойти с ней не может.

Итак, рубеж — сорок пять, возраст сорок пять минус эн, а эн уже меньше двух! Жизнь прожита, а где она, жизнь? Все откладывалась, все тратилась по мелочам и повседневным обязанностям. Эн было велико, и новую жизнь можно было отложить до лучших времен, а сейчас — нужно ребенка устроить в садик, добыть модные босоножки, прическу сделать, ну и так далее.

И вот он, конец — рядом!

Если бы человек знал, что он умрет через два года: жил бы он так, как живет? А Ирина Викторовна считает, что в сорок пять она умрет как женщина. Поэтому нужно срочно состояться, реализоваться, то есть как минимум — полюбить! Ну и неплохо, если взаимно. Ну и, понятно, не собственного мужа: это мы уже проходили.

Ах, интеллигенция российская!

«Инстинкт, когда он половой, не заменишь головой» — вставляет тут техник и по совместительству — круглый дурак, Мишель-Анатоль. Но если очень хочется, то — можно! И Ирина Викторовна заменяет. Объект она уже присмотрела, осталось только влюбиться.

Самое интересное, что ведь и в самом деле влюбляется! А дальше все развивается классически, включая нахальное вторжение Ирины Викторовны в бордовый «Москвич»; но заметим: одна Ирина Викторовна все это проделывает, а вторая — регистрирует, анализирует, а то так и пытается сдать первую в милицию! Первая уже втрескалась по уши, а вторая «отметила, что не замечает в себе того чувства, которое можно было назвать чувством любви или хотя бы чувством увлечения (…), ничего, только напряжение».

Первая уже почти что в бордовом «Москвиче», а вторая еще возмущается реальностью Никандрова: «какое он имеет отношение к тому, что „все произошло“?» Она, эта вторая… а ее столько, что первой места-то не остается!

Так вот, значит, о чем роман на самом деле: о трагедии современной интеллигентки, голова у которой на столько вытеснила прочее, что женщины, собственно, не осталось, несмотря на всю внешнюю привлекательность и женственность. И женщина эта страдает, а от чего? От того, что «вместо чувств, естественных и определенных, ей досаждают мысли, рассуждения и бесконечные ассоциации, которые теснят ее самое, ее жизнь, ее готовность к жизни, снедают жалкий остаток женской судьбы».

Недаром Ирине Викторовне так хочется в курную избу, в бабы: не будь образования, думает она, а будь десяток сынков и дочек — не было бы ей дела ни до НИИ-9 с его отделом информации и библиографии, ни до того, какой у нее муж. Тут и до Никандрова никогда не возникло бы дела!

Естественности ей хочется! И этот ее рывок на пределе, на подходе к сорока пяти — это рывок к естественности, из заалгоритмизованной неживой жизни. Любовь нужна — чтобы упала, как снег на голову, захватила и утащила.

Прогноз погоды, однако, неутешителен. Снегопады не ожидаются. «А как же — от судьбы дождешься! Судьба требует, чтобы любовь и та была создана твоими руками!»

И Ирина Викторовна создает! Однако приходит ли к естественности? Вроде да. Но сколько головы и даже невольного расчета в их любви! Все выверено - и мера чувства, и мера сближения, и мера откровенности. Ровно столько - ни больше, ни меньше. Передозируешь свое чувство — возникнут проблемы. Недодозируешь до нужного уровня — не будет теплоты, а тогда зачем все?

«Да» и «нет» не говорите, черно с белым не носите. Не навязывай себя партнеру, будь «хорошим парнем».

Вот так. Хотела стать женщиной — а выходит — «хороший парень». «Которому не важно, скажут ему что-то ласковое или похлопают по плечу. Который не обидится, если опоздать на свидание и, объяснив причину, спросит: „Лады?“».

А этого Ирине Викторовне и дома хватает. От того и бежала Ирина Викторовна. И к тому же прибежала. Но терпит Ирина Викторовна. Надо!

А когда все кончается точно по графику, что остается думающей женщине, искавшей естественности? Либо все же ее найти и пуститься во все тяжкие, либо придумать себе идеал, да и жить с ним!

И ох как хорошо живет Ирина Викторовна со своим идеалом на острове Жуан-Фернадес! Идеал-то, он идеальный! Он приходит только, когда нужен, деликатно удаляется, когда не нужен, он естественен во всех мыслях и поступках (а как иначе: за что боролись-то?), он откровенен вполне, он… ну, в общем, он идеал.

И не такой уж выдуманный идеал, самый, можно, сказать, настоящий. Был такой человек — встретился в дальневосточном экспрессе, был человек, ставший возможностью, альтернативой, антиподом Мансурова-Курильского, идеалом! И долго тешится этой мыслью Ирина Викторовна, лелеет и холит свой идеал, а он выкидывает такую подлую штуку: вдруг оказывается самым что ни на есть реальным, помирает как средней руки чиновник и вообще одного поля ягода с муженьком ее! Не было Идеала! Был еще один Мансуров-Курильский, и нечего выдумывать. И некуда деться! Все короли голые! И Никандров, оказывается, нормальный обыкновенный мужик.

Как я писал в одном своем школьном стихотворении:

И вообще, как погляжу,

Ты — рыжая, не золотая!

И зря я время провожу,

Когда лишь о тебе мечтаю!

Кошмар. Представления кончились. Сорок пять стукнуло. Ирина Викторовна умерла.

Как и предполагалось.

3. Третий круг понимания

А ведь дело то не только в голове.

И женщины в Ирине Викторовне еще много. Но она — женщина нерастраченная. Она все строит себя, строит, создает себя «из платьев, зимних и летних, из прически, из голоса, из выражения своих глаз, из своих форм, из своего замужества, из своего материнства, из своего стиля, из своей работы, из своего общения с людьми и окружающим ее миром, а что все-таки в результате получилось? Где итог? Или все это был сизифов труд? Не Мансуров же Курильский способен все это открыть, ему и голову не придет, что он чего-то в ней не знает!»

Хочется, ах, как хочется, чтобы тебя открыли!

Ведь на работе ты — милая женщина и чуткий руководитель, дома ты заботливая мать и исполнительная жена, а ведь все это не ты, ведь ни кто не выделит тебя целиком, единой и неповторимой, никто не спросит: «Чем живешь, Ирина Викторовна?»

И не дежурно спросит, а действительно это важно для него и интересно ему: чем ты живешь. И нет ему выхода — кто-то должен тебя для этого полюбить. Потому что, только полюбив, осознаешь в человеке вселенную. И совсем не обязательно это должна быть любовь мужчины к женщине или наоборот. Это должна быть любовь вообще, а то лишь частные случаи. Ведь любовь вообще — это и есть видение человека как вселенной, а пол тут его тут ни причем. А не любишь — видишь в человеке не уникального человека, а функциональное место. Все равно — на работе ли, дома ли — замени человека другим, с таким же, в целом, параметрами — и ничего для тебя не изменится. Вот что такое функциональное место.

Так вот — не оттого лишь Ирина Викторовна сделала рывок, что время подошло, а оттого, что надоело ей быть функциональным местом. Все, что думала, мечтала, все, что создала в себе и на себе — открыть кому-то!

И еще — надоели ей сплошные функциональные места вокруг нее. Хоть кто-то должен был ею открыт! Хоть кто-то должен перестать быть черным ящиком со входами и выходами — представьте себе жизнь среди черных ящиков!

Такая вот подоплека.

И что же — все так, открыла и открылась, и на жилплощади тетушки Марины каждый вторник и пятницу открывала и открывалась, а Никандров? Этот жук тоже открывается (а как иначе?), но держит при себе расчетливый НЗ нераскрытости. Ведь как можно любить человека, известного до последнего винтика — как можно любить Мансурова-Курильского, чьи мысли можно рассчитать на любое время вперед? И, если есть в человеке конечный запас, выберешь тот запас, и ничего не остается, кроме как разлюбить, а вечно можно любить то, что растет и движется!

Ирина Викторовна движется, но открывается с неразумной скоростью. И Никандров это понимает, и закругляет вовремя это дело. Поскольку все-таки Ирина Викторовна для него функциональное место. Да-да, функциональное место более высокого порядка, с наименованием «отдушина». Функциональное место, и не обязательно Ирине Викторовне его занимать. Правда, она оптимальный кандидат — по формам, и по содержанию, да и, в конце концов, кто к кому в бордовый «Москвич» влез?

А Ирина-то Викторовна, для нее-то Никандров — не функциональное место? Да, но функциональное место еще более сложной структуры: «Она ведь прежде искала не столько кого-то, сколько чего-то и что-то, какую-то иную жизнь, какие-то иные представления и понятия. Другое дело, что все это можно было найти только через кого-то».

4. Четвертый круг понимания

Вот ведь какое дело: в общем-то, ни при чем то, что Ирина Викторовна на пороге климакса, хотя и об этом роман; ни при чем и даже то, что она хочет открыть и открыться — хотя и об этом роман в значительной степени; ни при чем и то, что она вообще женщина, и любовь тут не при чем, а главное, что хочет вырваться из своего обобщенного функционального места, найти себя как-то! В чем же она, Ирина Викторовна? (и мы с вами — в чем?) Где же она, Ирина Викторовна? (и мы с вами — где?)

На работе?

«Она так много думала о работе, потому что работа то и дело заменяла ее самое».

А может быть, дома?

«И семьи в начальном ее виде не стало тоже, вместо семьи была теперь домашняя работа (…), причем казеннее, чем в НИИ-9».

И там, и там, при всем различии обстановки — один и тот же производственный аппарат, в котором зарабатываешь поощрения и наказания, прогуливаешь на одном производстве ради другого, то наоборот; производишь продукцию, планируешь, финансируешь, приказываешь, исполняешь, решаешь проблемы. Правильно учит марксизм-ленинизм: производство отчуждает человека от самого себя. Ты сам для себя — функциональное место. От тебя осталась одна оболочка, руки-ноги и прочее, оболочка, которая функционирует согласно заданному алгоритму; и, есть в тебе тебя хоть маленько, это будет тебя мучить; мучить и терзать. Вот этим и отличалась всегда интеллигенция российская!

Так вот. Рывок Ирины Викторовны — этот рывок к самой себе, судорожная попытка вернуться к своему содержанию. А чем же отличается человек от функционального места? Способностью и возможностью выбирать.

«По существу, она не собиралась ничего менять и сейчас, но без ощущения этой возможности, и собственной способности к этому, без надежды на случай, который окажется ничем иным как такой возможностью, временами становилось так грустно, будто не живешь, а доживаешь кем-то назначенную тебя жизнь».

И выбор — это не тот жесткий «IF», который тешит нас иллюзией выбора: ехать на работу на «тройке» или подождать «сорокпятку»?

А этот выбор…

Вот тут я задумался, а Ирина Викторовна — нет. И об этой ошибке, в сущности, весь роман. Ибо Ирина Викторовна, правильно поняв, что нужно ВЫБИРАТЬ, и правильно решив выбирать и изменять, изменить решила — внешнюю среду. Вне себя ищет себя Ирина Викторовна! Всю жизнь она пытается выйти из круга. Не так все в жизни! А почему не так? Не те люди вокруг. Все обычно и нудно. Где-то есть своя жизнь.

Вот она едет на Курилы к Мансурову: чтобы вырваться из круга.

Вышла. Куда?

В другой круг, горше прежнего!

Да, не с тем связала судьбу. Надо выйти из этого круга.

Вышла. Куда?

В другой круг, пусть приятнее, но такой же жесткий!

Нет, все-таки, нужно было ехать в Южную Америку. С ним — с ЮАВ, не было бы круга. Он-то не такой! И вот вроде выходит Ирина Викторовна из круга. Не наяву, так в мечтаниях. Не с реальным, так с полупридуманным.

Так ведь и тут круг! И, как курильский вариант обернулся Мансуровым-Курильским, так и южноамериканский вариант обернулся бы Викентьевским-Аргентинским!

Нету никакой Южной Америки!

Козулька есть. Миндерла есть. Южной Америки нет!

Так что же теперь? Некуда выйти? Везде тот же круг?

Так кончается роман, в этаком глубоком пессимизме. А выход-то есть. И выбор есть. Да только надо выбирать не окружение. Себя надо выбирать. И круг-то, он один, и весь, как есть, внутри тебя проходит! А себя не только в Южную Америку привезешь с собой, но и в созвездие Южного Креста.

Да вы ведь мне все равно не поверите. Ведь это уже христианство, а религия — опиум для народа. Так что я молчу. И — выбираю…

А все-таки — видел кто нибудь из вас пареную репу? Я — нет. И не ел ее не разу. И потому судить о ее простоте не берусь!

1983

Content

Бабий Алексей Козульский вариант

Алексей Бабий КОЗУЛЬСКИЙ ВАРИАНТ

1. Первый круг понимания

2. Второй круг понимания

3. Третий круг понимания

4. Четвертый круг понимания