Василий Аксенов

Глоб-Футурум

Столкновение со старым другом. Он въезжает мне «дипломатом» в бок, я едва ли не сбиваю с него очки. От неожиданности забываю, что я не дома, а на родине, и бормочу нелепое: «Бег ёр пардон!» Тут происходит радостное, взахлеб, узнавание. Ты? Ты? Я! Ну, я, конечно! Отвыкший за столько лет от московских лобызаний, в очередной раз балдею, видя летящие ко мне губы. Лобызаемся, да не просто в щеку, а как-то почти по-брежневски, едва ли не взасос. Что угодно можно подцепить при таких лобызаниях, от флюса до СПИДа.

«Ну, что у тебя?!» – скорее восклицательно, чем вопросительно произносит друг после поцелуя.

С ответом можно не торопиться. Смотрю, пытаюсь понять, кто такой. Беспорядочное полысение, пегие от массированного поседения усы и баки выдают в нем принадлежность к нашему поколению: шестидесятник. Широченный, однако, пиджак с подкатанными рукавами и плиссированная мотня штанов роднят его с новой коммерческой молодежью. Шея друга тоже производит двойственное впечатление: прорезанная продольными и поперечными морщинами, снабженная уже наметившимся старческим мешочком, она в то же время украшена золотыми болтающимися медальонами. Ясно, что, несмотря на множество прожитых лет, вечно юная погоня за счастьем продолжается. Может быть, я узнал бы его по глазам, однако они прикрыты дымчатым пластиком в великолепной раме, штучка долларов на триста, не менее.

С этими узнаваниями сущий грех. После многолетнего отсутствия и вся-то родина не очень отчетливо фокусируется, что уж говорить об отдельных лицах. Не далее как вчера в Доме кино я совершил по меньшей мере четыре faux pas. Напрочь не узнал хорошего режиссера, с которым когда-то и водки немало выпили и даже сфантазировали несбывшийся фильм. Потом полчаса самым задушевным образом беседовал с гадом. Потом с писателем одним толковал о его книге, имея в виду совсем другую книгу другого автора. И, наконец, встретил милую, полноватую и напрочь незнакомую даму, которая назвала меня по имени и напомнила, как я совсем еще мальчишкой заходил к ней «с Геркой». Зацепившись за этого Герку, я стал осторожно задавать о нем, так сказать, «наводящие вопросы». Она смотрела на меня грустным взором и, кажется, не понимала, что я ее не узнаю. Пусть тридцать три года прошло, пусть Заокеанье, но все-таки нельзя ж ее не узнать. Я это понимал и делал вид, что только лишь Герку я вот что-то не припомню, а уж она-то сама входит в нечто незабываемое. «Да как же ты не помнишь Герку? Ведь он был тогда моим мужем», – вымолвила она. И едва только она успела это произнести, как я увидел абрис ее истинного лица, проступивший сквозь морщины, отеки, разросшиеся родинки и мрак подглазий, словно солнце сквозь декабрьские хмари. Самая романтическая девушка нашего поколения, воплощение молодого дурмана, за которую когда-то поднимались и опустошались стаканы с горящим спиртом! Прекрасно вспомнилась сцена: полдюжины парней глотают синее пламя за Веру Меркурьеву, звезду новой волны, всего нового, новой походки, новой пробежки, новых поворотов головы. Вера! Я взял ее руки в свои и несколько раз поцеловал косточки, обтянутые кожей с россыпью пигментации. В лице ее появилась тень прежней, джиокондовской улыбки. А что же Герка? Ах, Герка, да ведь он же давно умер, разве ты не знаешь? Какой исчерпывающий ответ! Можно спросить «от чего?» и получить ответ «да все от нее же, от русской болезни», но это необязательно. Обязательны ли узнавания?

Мой новый «старый» друг начал открывать «дипломат». Сейчас вытащит свой журнал и предложит вступить в редколлегию, подумал я. Уж не менее пятнадцати предложений я получил за неделю на родине. «Сигизмунд», «Беатрисса», «XYZ», «Quo vadis», «Верхний этаж», каких только журнальных названий не промелькнуло. Мучаясь со всеми узнаваниями и предложениями, я однажды подумал, что все эти друзья, возможно, и меня не совсем узнают или не узнают совсем, хоть и шумно выражают узнавание. После тринадцатилетнего отсутствия мой «image, so to speak» благодаря передачам «вражьих голосов», гэбэшной «дезухе», сплетням и обрывкам работ вылепился в какую-то неведомую мне абракадабру. Вся эта лажа побуждает к действию так называемую «ложную память». Узнавая меня, многие на самом деле узнают лишь какой-то фантом своего воображения.

Итак, он распахнул своего полированного крокодила, и оттуда посыпалось много всего, но только не литературные журналы: каталоги выставок, программы каких-то шоу, проспекты ресторанов и гостиниц, буклеты собачьего питомника, образцы каких-то брелоков, авторучки, оловянные солдатики русской службы, часы с браслетами, открытки с видами грязевого курорта…

«Ну, вот видишь, зря время не теряем! – почти истерически вскричал он. – Творчески жив, богат, полон идей!» Он снял очки и на мгновение застыл, глядя, как мне показалось, с затаенным отчаянием: ну, узнай, узнай!

И тут я его узнал. Этот парень в конце шестидесятых написал какой-то крепкий рассказ. Москва о нем говорила не менее недели. Ну, точно, он был напечатан в «Новом мире». Или в «Дружбе народов». Этого парня, то есть вот этого потно-парфюмерного старика, тогда почти признали в «кругах». Он был мастером анекдотов, дружил с лучшими девушками той поры, мог многое достать. Рассказ вскоре был забыт, но от него всегда ждали чего-то нового. В конце семидесятых он, кажется, сел; то ли к диссидентам его подверстали, то ли «слямзил малость» по книжному или по киношному делу. Вот что еще вспомнилось: он был любовником Томы Яновичуте, исключительного сопрано. Вот если бы только еще его имя припомнить! Что-то смутное вдруг всплывает из глубин. Вроде бы как-то раз, пьяный, он орал: «Мы от Рюрика свой род ведем!» От Рюрика или от Рериха? Какая-то тут, в общем, присутствовала аристократия. Имя не вспоминалось.

«Слушай, ты должен ко мне приехать! Увидишь весь концерн!»

Вот я ему сейчас свою университетскую карточку дам, а он мне в ответ свою, вот имя и обнаружится. Я порыскал в карманах, но карточки не нашел. Он тоже в этот момент рыскал в карманах.

«А что за концерн?» – осторожно спросил я.

«Как, ты не слышал о моем концерне?! – изумленно вскричал он. – Да о нем „Нью-Йорк таймс“ писала!»

«Ну, прости, значит, я пропустил».

«Да о нем все американские газеты писали!»

«Да ведь не каждый же день».

«Что не каждый день?»

«Да я газеты-то мало читаю».

«Короче, старик, приезжай!»

Мы так долго друг друга шутливо называли «старик», что не заметили, как юмор этого обращения испарился. Теперь уж впору, шутки ради, называть друг друга «юнец».

«В общем, я за тобой машину пришлю. Увидишь, что мы тут творчески живы и на широкую ногу, между прочим. Ну, давай свой адрес!»

«Да зачем?»

«Да я за тобой машину пришлю!»

Я дал свой адрес, и мы расстались. Между прочим, подумал я, и он ведь меня ни разу не назвал по имени. Может быть, и он меня, несмотря на телевизионную известность, не совсем вспомнил? Может быть, думает сейчас: вот этот, который на телевизоре-то, который то ли уехал, то ли его уехали, писатель-то из нашего поколения, ну, известнейший-то, Максимов-то, ну, Войнович, что ли, в общем Олег-то, как его звать?

Вернувшись домой, я все значки, брелоки и жетоны, все проспекты и буклетки того концерна «Глоб-Футурум» забросил в ящик стола и начисто забыл об этой встрече. Ближе к вечеру, однако, в дверях раздался резкий звонок, и в квартиру была впущена малоприятная личность мужского пола, евразийской этнической принадлежности и несколько шакальего вида.

«Я за вами, – сказала личность. – Собирайтесь!»

«Это как же понять?» – удивился я. Хоть власть тут нынче и не совсем красная, а все-таки, как видим, и старая гэбуха функционирует. У этого, впрочем, гэбушная основа была сильно затемнена явной принадлежностью к так называемым нынешним «структурам»: бобрик волос, темные очки, «треник» из шелка-сырца и поверх здоровенная кожаная куртка, все вместе – униформа дельцов из малых и средних бизнесов. Новая революция тоже приходит в кожаных куртках, правда, несколько иного покроя, чем те, о которых Илья Сельвинский писал: «Большаки, кожаные куртяки, энергично фукцируйте!»

Отдернув какую-то из молний, вошедший извлек мятую бумаженцию, которую разве что на палец накрутить.

«Вы вот такой-то Василий Павлович или еще какой? Меня Влад Гагачи за вами послал».

Гангстерское звучание имени меня, признаться, поразило.

«Кто вас послал?»

«Хозяин мой, Влад Гагачи. Мое дело маленькое».

Тут, наконец, меня осенило. Да это тот самый утренний друг из концерна «Глоб-Футурум», как и обещал, прислал за мной машину! И вот вам, извольте, имя появляется, как из триллера, если не из триппера, – Влад Гагачи! Клянусь крышами Китай-города и Солянки, я никогда не знал человека с таким именем, если только это не Володька Гагачий, переделанный на мафиозный манер. Нет уж, увольте, никогда я не поеду с таким шакальего вида шофером к человеку по имени Влад Гагачи!

Через десять минут мы уже ехали по бульварам. Рессорам новенького фургона «Тойота» не страшны были московские колдобины. Струился кондиционированный воздух. Приглушенно ухала колотушка радиомузыки, станция «Европа-Плюс», жокеи которой практикуют такую скороговорку, что невозможно понять их языковую принадлежность, не говоря уже о смысле сообщений. Машина все еще попахивала западным коммерческим совершенством, и только лишь одна деталь напоминала о вечно подванивающем развале Москвы – грубо сколоченный ящик с надписью «Лопаты», стоящий на задней платформе.

По дороге у меня затеялся с шофером малоприятнейший разговор. Началось с того, что я полюбопытствовал: как его имя.

«Павел Корчагин», – коротко ответил человече.

«Ого!» – огокнул я.

«Что ого?» – хмуро покосился он.

«Знаменитое имя», – сказал я.

«Чем же оно такое знаменитое?»

«Что же, в школе не проходили, в комсомоле не состояли?»

«Я в партии состоял, – совсем уже мрачно проговорил он и добавил: – И сейчас в ней состою».

«В несуществующей партии?» – притворно удивился я.

Он посмотрел с нескрываемой враждой. В этот момент мы остановились на красный свет. Рядом с нами была желтая облупленная стена и на ней лозунг дегтем: «Сталин – наша слава боевая!» Он проследил мой взгляд и спросил с ухмылкой: «Еще вопросы есть?»

«Вопросов много, но не к вам, Павел Корчагин», – сказал я.

На следующем светофоре искоса в переулке через облупленную стену военной академии тянулся еще один дегтярный призыв: «Банду Эльцина – к стенке!» В том же переулке светилась вывеска коммерческого банка. Прошел трамвай в цветах «Кэмела», с синими верблюдами на борту. Шофер Корчагин то ли икнул, то ли отрыгнул: «Эх, какой народ-то раньше у нас был, цельности наблюдалось гораздо больше!» Я почему-то еще больше обозлился на этого водилу со зловещим именем и начал высказываться в том духе, что под цельностью он, очевидно, имеет в виду всеобщую склонность к стукачеству. Павел Корчагин поинтересовался, откуда я с такими взглядами приехал, уж не из Америки ли? Интересные взгляды вы там впитали, в Америке, господин Василий Павлович! Ну, мы приехали, «Глоб-Футурум» вас приветствует!

В начале переулка стояла колокольня XVIII века, в середине боярские палаты XVI века с примкнувшим к ним «русским модерном» начала XX века. Среди всеобщего московского полуразвала, искореженного ржавого металла и раскрошившегося кирпича, вспученного асфальта и потемневших от заброшенности ремонтных лесов переулок – звался он, кажется, Кисельномолочным – выглядел странно со своей умытостью и подкрашенностью. Замыкался он свеженьким дворцовым особняком XIX века с атлантами, державшими превосходный балкон. Вдоль обочин и прямо на тротуарах стояли «престижные» иномарки и «девятки».

Малоприятнейший разговор с водителем завершился довольно мирно. Спасибо за доставку, товарищ Павел Корчагин. Пожалуйста, пожалуйста, мистер, в прежние времена напомнил бы вам о тамбовском волке. Понимаю, понимаю, а о красной свинье у вас в ячейке сказочки не читали?

В вестибюле «Глоб-Футурума» стоял рекламный щит с надписью: «Наша философия – партнерство! Президент Влад Гагачи». Тут же был и портрет президента, выполненный в манере социалистического реализма почти голливудского стиля: цветущий детина с резко очерченным лицом. Едва я вошел, ко мне приблизились два субъекта того же типа, что и водила, только Павлу Корчагину было, как московское хамье иной раз выражается, «лет-под-сраку», а эти молодые. Они любезно обыскали меня с ног до головы металлоискателями, а потом показали на дворцовую лестницу, в начале которой с несколько иной любезностью показывал дорогу наверх бронзовый мавр.

Путника из стерильной Америки, даже если он имел удовольствие родиться в России, всегда поначалу поражают стойкие малоприятные запахи этой исторической страны. Вот даже и на шикарной дворцовой лестнице может показаться, что поднимаешься не в графские покои, а в солдатский сортир. Запахи эти, очевидно, будут самым последним феноменом прошлого, с которым расстанется возрождающаяся Россия. Народ в конце концов не выдержал коммунизма, но к запахам, видать, принюхался и просто их не замечает.

После лестницы я оказался все-таки не в сортире, а в зале для приемов, где повсюду висели большие фото Влада Гагачи: принимает фирмачей, поднимает бокал, разрезает ленточку, пестует щенка бультерьера, вручает Кубок славы и т. д. Во всех этих ипостасях он был совершенно чужд моему прошлому, и я клял себя за проклятое любопытство, затянувшее в «Глоб-Футурум». Однако ж не бежать же ж прочь! В конце концов, мне нынче нужны сюжеты для рассказов. Это для романа материал накапливается годами, в рассказе ритм другой. Совсем не обязательно что-то выискивать, но если жизнь тебе подкладывает рассказный материал, стыдно отказываться.

Пройдя дальше по анфиладам, я увидел двух секретарш и нескольких посетителей, сидящих вдоль стены. Открылась главная дверь, и из нее выскочил сам Влад Гагачи, потрясая животом и грудью с принтом супрематизма – известной агиткой Родченко. В этом виде я сразу опознал в нем Володьку Гагачина, с которым лет тридцать назад под вой пурги играл в канасту на утонувшей в снегах литфондовской даче.

«Ну вот, старик, ты и приехал, вот и молоток! – кричал он. – Сейчас я тебе все наше покажу, живое! Обалдеешь, если не зачерствел душой в своем Израиле!» Обнимая и подталкивая пузом, он загонял меня в свой кабинет.

«Может, ты сначала этих господ примешь?» – спросил я, показывая на просителей, которые встали при появлении президента.

Он отмахнулся:

«Никаких господ тут нет, это наш актив».

Черт побери, куда я попал, чем тут занимается сомнительный Володька, с которым я якобы играл в канасту, вот этот разлапистый старпер, что проходит вперед, сильно вертя ягодицами, открывая путь в свой огромный кабинет с экранами и кассетниками, со столом александровской эпохи, да вдобавок еще с гарнитуром итальянской кожаной мебели на много тыщ, среди которой озадачивают ящики под дегтярной надписью «лопаты», а?

«Тебе деньги нужны?» – спросил он.

«Нет», – сказал я.

«Хочешь, договор с тобой подпишу?»

«На что?»

«На что хочешь, ну, на инсталляцию?»

«Какую еще инсталляцию?»

«Выпить хочешь? Вермуту? Коньяку? Шампанского? Давай как когда-то, помнишь, ну, в ГДР-то, набросались у Михеля, а потом на лошадях-то, помнишь, поскакали, попадали, а?»

Он захохотал, весь затрясся, видимо, с живостью вспоминая какой-то совершенно неведомый мне эпизод, в какой-то там ГДР, что ли.

«А помнишь, Володька, как в канасту играли в Румпелынтильциене? – осторожно спросил я. – Помнишь, как ветер там выл, как джаз слушали, ну Хораса-то Силвера, или как его там?»

Он диковато на меня глянул, будто вдруг не узнал. Тут в кабинет с поспешностью, словно опаздывают на самолет, вкатили секретарша и члены актива два колесных столика с напитками и закусками. При окружающей роскоши странно было видеть несвежие кусочки булки с твердыми, как сургучные печати, нашлепками икры.

«Лидка, к роялю!» – скомандовал шеф, а сам углубился в переговоры сразу по трем телефонам, одновременно делая мне приглашающие жесты: выпивай, мол, закусывай! Лидка заиграла: «Он мне дорог с давних лет, и его милее нет, московских окон негасимый свет». Влад Гагачи напялил большую ковбойскую шляпу. «Пошли!» Выходя из кабинета, я заметил, что актив уже рубает нетронутые бутерброды, и Лидка, бросив клавиши, бросается к каталкам, явно опасаясь, что ничего не останется.

Засим началась головокружительная, как дурная пьянь, экскурсия по владениям Влада Гагачи. Похоже было на то, что за два года экономической свободы его концерн прибрал к рукам всю недвижимость в Кисельномолочном переулке. Мы шли через какие-то дворы, где иногда под навесами возникал скульптурный цех с бюстами последней императорской фамилии, или ремонт старинных кремлевских автомобилей, или пробегал выводок борзых. Потом мы спускались в подвалы, где посреди векового заброса и инфернальной вони вдруг обнаруживался дубильный цех или компьютерная свалка так называемого вычислительного центра, соединенного с туристическим бюро, продающим поездки на Гавайи и в Майами. По дороге мы обрастали спутниками, и вскоре за нами уже тянулась свита, в которой были хорошенькие девушки, похожие, как все нынешние хорошенькие девушки в Москве, на проституток, но не обязательно проститутки, и так называемые «новые русские» с налетом гангстеризма, но не обязательно гангстеры, и вполне совковое, в синих халатах с пятнами, ворье. Все эти люди старались на ходу поговорить с Владом Гагачи, склонить его к принятию каких-то решений, или отговорить от оных, или просто денег попросить.

Не принимая никаких решений, ни от чего не отказываясь и никому не давая денег, он всем показывал на меня. Узнаете? Сияйте, гады, вы все должны сиять, когда у нас такие гости! Только однажды в каком-то складе он приостановил свое поступательное движение, затащил за шкаф средних лет интеллигента, явно открестившегося от своего сословия, и стал настойчиво чего-то допытываться. Мне показалось, что он его спрашивает обо мне: ты должен что-нибудь знать об этом, скажи мне, гад, с чем его едят, а то получается лажа. Вот это словцо опять как-то приблизило ко мне президента. Все-таки в те времена мы все только и бубнили: лажа, лажа, лажа. Бывший интеллигент вышел из-за шкафа, пожимая дряблым плечом: ни хрена, мол, не помню.

Вдруг, на задах каких-то Урусовских палат, мы вошли в большой ангар, сродни киносъемочному павильону. В глубине под сильными лампами разминался балет в вязаных чулках. Лохматый режиссер, увидев вошедшую толпу, захлопал в ладоши. Балерины стали стаскивать чулки. Гитаристы тронули струны в районе промежности, все зарокотало. Почти невыносимо несло потом со сцены и обратно. Девица в бикини и с кошачьим хвостом понесла по рядам шампанское. В зале вспыхивали улыбки, демонстрирующие то отменный многотысячный фарфор, то дефицит зубного протезирования. Множество бород. Обилие внизрастущих волос заметно отличает творческие круги Москвы от таковых на Западе. В общем, я оказался на самой настоящей тусовке. Содрогаюсь, но не могу не произнести этого отвратительного слова. Начав в конце прошлого десятилетия возвращаться на родину, я оказался в странных отношениях с возникшим без меня жаргоном. Когда-то я ведь и сам считался жаргонным засорителем ВМПС, а вот сейчас, когда новые выражения и словечки вошли в обиход, все время ловлю себя на неловкости, даже брезгливости, и несколько содрогаюсь, когда приходится употреблять, когда без этого не обойтись.

Шла генеральная репетиция супершоу «Шаг в сторону – расстрел на месте», главным спонсором которого выступал концерн «Глоб-Футурум». Попутно действовал какой-то аукцион. Фрукт в цилиндре с портретом Ленина на фронтальной части нес что-то скороговоркой, молотил молотом, подсвистывал серпом. Непонятно было, чем торгуют: кассетами, щенками, бюстами, балеринами. Супершоу возникало в результате синтеза искусств: тут вам и кино, и миманс, концептуальная инсталляция под истерическую мелодекламацию, смехачество и трюкачество, болото невидимых миру слез, пузыри земли, акты половые, подпольные и надпольные, шутовское фехтование под лекцию «Об оксюмороне русского плюрализма», спасение мира красотою и, наконец, финальная акция сострадания в контексте всего человечества – освобождение из оков маленькой кинетической скульптурки, тик-так.

В самом разгаре кто-то ткнулся мне в плечо мокрым пятаком лица. Оказывается, сам главный спонсор закемарился, завалился, зубульонился в обе ноздри. Возраст сказывается, черт возьми. Даже самые нахрапистые из нашего поколения таких «глоб-футурумов» уже не тянут.

Тут, как бы для того, чтобы и меня испытать на прочность, на колени мне уселась девушка с кошачьим хвостом. Вся кожа у нее пропахла прокисшим шампанским. Ну что, папочка, узнаешь свою киску? Нейлоновый хвост на сгибе руки, незабываемая картина комсомольской молодости.

Супершоу внезапно кончилось, и Влад Гагачи тут же вскочил принимать поздравления, сама бодрость, сама самодостаточность!

«Деньги будут, будут! – кричал он в микрофоны. – Успокойте инвесторов, деньги будут! Как откуда, с Запада, конечно! Кто гарант? Вот гарант!»

Он обнял меня, дохнул чем-то хорошо переваренным. Вспышки, вспышки, фотооппортьюнити! Да тут, оказывается, ведущая пресса присутствует!

«Руки прочь, какой я тебе гарант?!»

Сильно повиснув, он шептал мне в ухо:

«Ну что тебе, трудно сказать, да?! Ну скажи, что гарант, и сразу тебя отпущу! Ну, старик, ну, не подводи!»

Вот оно что, тут, оказывается, какая-то подлая ноздревщина по мою душу разыгрывается! Какая-то гнуснейшая к тому же чичиковщина тут в ходу! Какой-то гадючий гагачизм процветает! Я пытался отодрать от себя навалившегося президента и прилипшую киску. Где здесь иностранная пресса?! «Вашингтон пост», выручай!

Выходящие из ангара аплодировали, думая, что наша возня – это всего лишь продолжение тусовки. Наконец отодрался, соединился с толпой. Краем глаза заметил, что Влад Гагачи сует хныкающей киске несколько замусоленных «штук», то есть тысяч.

Толпа уходила под землю и двигалась там в неизвестном направлении. Такое явление уже однажды наблюдалось на шекспировском спектакле одного такого Штайна, что ли, в Западном Берлине, только здесь было круче. Вместо штайновских скелетов в этом тоннеле очаровывали знаки разрухи, распада, гнили, ржавчины, свалявшейся за семьдесят лет пыли, беспредельного искорёжа, окаменелости человеческих истоков. Дуло кислятиной. В полумраке с потолка и с труб свисали клочья то ли асбестовых прокладок, то ли летучих мышей. Все это завершилось, наконец, сводчатым входом в главный дворец, где сияли люстры, хрустел паркет, кружился вальс. Публика устремлялась в два угла зала, в одном – выпивон, в другом – закусон; все на халяву!

Мне не удалось достичь ни того, ни другого. Ребята с видеокамерой загнали меня в угол и потребовали мнения по поводу супершоу. Ничего связного я сказать не мог. Не успел я отделаться от репортеров, как ко мне с поцелуями устремилась пара потрепанных шестидесятников. В мое время он был дантистом, она – театральным критиком. Не исключено, что теперь они поменялись специальностями. Это не важно, главное – было что вспомнить! Вместо воспоминаний, однако, последовал ухмыльчивый вопрос:

«Тебя-то что сюда занесло, Бога ради?»

«То же самое я могу спросить у вас, ребята», – сказал я.

«Ну, знаешь ли, мы работаем на это чудовище. Я тут состою в художественном совете. А я обихаживаю его вставные челюсти. Жить-то надо!»

«Послушайте, друзья, вы не можете напомнить мне его настоящее имя?»

«Тихо, тихо, это его самая болезненная тема».

В этот момент я обнаружил, что мы окружены значительным числом негативов положительного героя: знакомые лица сверстников в обрамлении незнакомых седых ореолов. Иногда рядом возникали знакомые носы с подвешенными к ним незнакомыми подбородками. Заплывшие чужие глаза вдруг подсвечивались снизу неожиданно вспыхнувшей знакомой улыбкой.

Хуже всего дело обстояло с именами. Быть может, язык мой просто отвык артикулировать московские имена и тем самым позаботился о забвении? Иногда я пытался окольными путями подобраться к прошлому. Задавал, скажем, вопрос о каком-нибудь К.: а как там К., ты его часто видишь? Ответ нередко хоть что-то да прояснял, даже если и звучал в тоне оскорбленной добродетели: с какой стати мне его видеть? Размежевание с каким-нибудь К. или М. могло звучать по-разному, разные накалы горечи или презрения могли воссоздать некоторые смутные картины. Если бы я полгода походил по тусовкам, то неизбежно вспомнил бы всех, а может быть, и больше, чем было, несмотря на потери. Что касается потерь, то нередко в ответ на вопрос о ком-нибудь ухало: умер! Хоть и не было на самом деле ничего ухающего в этом слове, оно все равно звучало с колоссальной падающей реверберацией.

Между тем в центре зала играл оркестрик и танцевали длинноногие девушки-мутанты. Ох, классная тусовка, вздохнул кто-то на ходу от переизбытка чувств. Из толпы молодых ко мне то и дело поворачивалось знакомое большеглазое лицо. Его мне хотя бы не надо было вспоминать: слишком молодо для моих воспоминаний.

Очередное объятие. Крепыш-писатель. Ну как, читал ты «Закладную»? Этот сразу вспоминается по одной лишь фразе. «Закладная» – это его новая повесть, или поэма, или проблемная статья, о которой, разумеется, гудит вся столица. Быстро и крепко взяв меня под руку и не задавая другу, которого не видел тринадцать лет, никаких вопросов, он рассказывает о своих достижениях, о колоссальном внимании Запада, о творческих планах, рассказывает как бы даже и не мне, а самому себе, все преувеличивает, даже собственные гонорары, похоже, вздувает по меньшей мере вдвое, холерик эдакий! Не забывает при этом пить пиво и отдирать от зубов прилипшую паюсную.

Потеряв уже надежду пробиться к буфету, я оглядывал зал, как бы отсюда свалить. Иногда я видел шляпу своего гостеприимного хозяина, она проплывала над головами, как Колумб в Саргассовом море. Иногда Влад Гагачи вдруг открывался весь, в кругу молодых «тусовщиков», усталый и благостный, щедрейший патрон искусств под недремлющим оком своего телевидения. Через мгновение его закрывали собеседники: то толстобедренная тетка в мини-юбке, с орденом Орла на бретельке, щекастая, в рыжих космах, миллионерша в стиле маркитантки, то какой-нибудь денди, ни дать ни взять Дэн Разер, Си-би-эс-ньюс, если не он сам, то казак в черкеске с орденами Ленина и Георгиевскими крестами, весь уже оплывший от столичного блуда.

Вдруг начались речи. Откуда-то явились важные лица, даже и с депутатскими значками. Поздравления Владу Гагачи и всему концерну «Глоб-Футурум». Супершоу «Шаг в сторону – расстрел на месте», безусловно, свидетельствует о том, что наиболее передовые наши коммерсанты отличаются широтой взглядов на процесс возрождения России. Нам у Запада не занимать-брать, сами потянем!

Много было языковых безобразий, в частности, постоянно употреблялся незнакомый мне оборот «столько много». Все, впрочем, переводилось на безупречный английский. Мужлан сменял мужлана, как вдруг к микрофону козой подскочила небольшая, но большеглазая девушка. Влад Гагачи неожиданно постарел, открыл было дряблый рот, но потом ощетинился усами и снова помолодел.

«Я, конечно, хочу поздравить президента господина Гагачи от имени коллектива нашего концерна! – визгливо выкрикнула большеглазая, большеротая плебейка в платье от Ива Сен-Лорана. – Мы, в частности, много вносим передового в технику обслуживания клиентов! В „Бизнес-клубе“ Кривоколенного переулка устанавливаем пузырящиеся ванны, а это не так просто, товарищи! Чего вы смеетесь? Сервис – нелегкая отрасль возрождения, чтоб вы знали, и многие девушки работают не только за баксы, но и отдают себя полностью общему делу, чтоб создавалось хорошее настроение! А вот тут мне разрешите критику внести, как нас партия учила в застойные годы детства. Почему предпочтение отдается тем, которые по лопатному делу? Ассигнования плачевные, а ведь хочется создать что-нибудь основное! Даже господин Влад Гагачи при своем солидном опыте целиком погрузился в лопатное снабжение…» Она на мгновение застопорила поток речи, но только лишь для того, чтобы облизать свой мартышкин рот. Этого мгновения, впрочем, было достаточно, чтобы понять жутчайшую скандальность выступления. Промелькнули дикие взгляды многих гостей и распухшая от ошеломления личность патрона. Девица сразу же понеслась дальше: «Я уж не знаю, что это за лопаты такие волшебные, из золота, что ли, их делают на подземном комбинате? – хихикнула, как бы призывая к юмору; в ответ только паркет хрустнул. – Однако вам, Влад Гагачи, не к лицу целиком в лопатное дело погружаться, на это вам многие в концерне укажут, особенно товарищи постарше, которые всегда хорошо о вашей деятельности отзываются, когда вас еще не так звали…»

Тут выключили микрофон и заслонили девушку дюжими спинами актива. Сильно заиграл оркестр. Среди публики задвигались ламбадно, однако синхрона не получалось. Критиканка внесла какой-то основной перекос в доселе гладко развивающееся мероприятие. Почтенные гости, я видел, поспешно покидали помещение. Президент необъяснимым образом исчез с поверхности, как будто и не стоял пять минут назад посреди восхищенной толпы.

Обо мне все забыли, я стал пробираться, осторожно нажал плечом какую-то тяжелую дверь и вдруг вместо выхода оказался в полутемном коридоре, заставленном как раз ящиками с надписями «Лопаты». На одном из них сидел Влад Гагачи и горько плакал. Бедный малый, подумал я, прошел такие советские перегрузки и не расплющился, а сейчас вот уже не тянет. Рынок – это уже не для нашего поколения.

«Ты не узнал меня, старик, – плакал он. – Горько, старик, видишь, плачу и рыдаю… Вовсе не из-за этой сикухи, из-за тебя! Если уж ты меня не опознал, то для чего все это?!»

Я положил ему руку на плечо по всем законам мелодрамы.

«Нет я узнал тебя Володька Гагачий как не узнать помню рассказ твой в „Новом мире“ классная проза в русле традиций но со свингом все говорили во так Гагачий тогда и Поженян тебя причислил к „солнечным пупам“ юнец я помню все юнец даже твою девчонку ох классное сопрано Томка Яновичуте вот видишь ничто не забыто никто не забыт юнец прекрасно помню ты входишь и с ходу пощечину влепляешь черносотенцу Ивану Грузному нашей молодости юнец у нас никто не отберет даже лопаты эти неадекватные».

По ходу моего монолога он бросил плакать и просветлел, даже как-то в романтическом ключе как бы куда-то устремился. При упоминании же «лопат этих неадекватных» вскочил в порыве гнева, отодрал доску от ящика, показал содержимое.

«Ну, что, из золота они, да, из золота?»

В ящике, плотно упакованные, лежали простецкие советские лопаты, годные как для выкапывания, так и для закапывания.

«Теперь ты видишь? – кричал он мне. – Видишь, юнец? – Меня поразило, как он немедленно освоил только что изобретенное поколенческое обращение. – Просто в Германии сейчас крезанулись на этих наших руссише лопатен, ну ты же знаешь гримасы буржуазии, юнец! А Савельева, идиотка, законов рынка не понимает!»

При имени «Савельева» что-то вдруг клюнуло и пролетело, как воробей. Влад Гагачи хотел было продолжать, да так и застыл с открытым ртом, потому что в коридор вдруг вошли структурные парни и стали с необъяснимой легкостью поднимать и уносить лопатные ящики. Президент, забыв обо мне, начал было распоряжаться, но на него никто не обращал внимания: все и так знали свое дело.

Тогда уж и я направился к выходу из вонючего палаццо. Ей-ей, есть дела поважнее. Мог бы, например, страниц полдюжины написать, вместо того чтобы болтаться среди сомнительных личностей. Уже на лестнице я был пойман мартышкиной лапкой.

«Ты что, не узнаешь?»

Ей-ей, мне только этого не хватает, объяснений с Савельевой.

«Милейшая, да как я могу вас узнать? Вам небось было лет семь, когда я покинул эту страну!»

Она с ехидством рассмеялась: как будто знала за мной неоплаченный должок.

«А Шуру Савельеву разве не помните, товарищ диссидент? Ну так я – точная копия своей мамаши!»

Она зашептала мне в ухо, нагнетая между нами тот же самый горячий воздушок, что исходил двадцать один год назад от ее мамаши, Шуры Савельевой:

«Выведи меня отсюда, мистер! Сделай вид, что ты меня снял. Они меня так не выпустят, заебут!»

Я взял ее под руку, как бы погашая часть долга. Она поволоклась за мной, притворно закатывая глаза и стуча кристиан-диоровскими каблуками. Повсюду царила суматоха с отъездами, да и с приездами: тусовка продолжалась. Никто нас не остановил, и мы спокойно вышли на крыльцо, под гнусный пачкающий каждой каплей дождь. Тут же подъехал, как будто специально дожидался на своей «Тойоте», Павел Корчагин. Меньше всего хотелось садиться именно к нему, однако не сядешь, значит, что-то потеряешь из «мужских качеств». Стыдясь своей смелости – или трусости? – я подсадил спутницу и сам влез. Весь этот вздор и в моем-то возрасте; позор малым формам художественной прозы!

Дав себе зарок молчать, я опять влез в чрезвычайно малоприятнейший разговор с водителем. На этот раз хотя бы политики не касались.

«Что же вы такую фемину-то сняли, Василий Павлович?» – спросил он.

«А чем вам не нравится эта фемина?» – вопросом, вместо молчания, на вопрос ответил я.

«Ну, не знаю, – с простодушным, как бы чисто пролетарским вздохом произнес он. – Моему идеалу женщины эта особа не соответствует».

В этом месте я все-таки удержался от наводящего вопроса, но он продолжал развивать свою мысль:

«У женщины должны быть широкие полные бедра, чтобы плодоносить, как ей предписано, если смотреть сквозь призму вещей».

Я тут подумал, что Савельева с ее темпераментом немедленно начнет «выступать» по поводу заявления героя революции, но она только лишь сидела с довольно идиотическим лицом да сжимала мне локоть, как бы желая удостовериться, что защитник все еще здесь.

«Вам куда?» – спросил я ее.

«А вам куда?» – спросила она.

«Давайте все сначала», – сказал я.

«Вот и везите», – сказала она.

«Да куда?»

«А куда хотите».

«Тойота» вдруг остановилась возле скопления ярко освещенных «комков» на углу Никольской и Лубянки. В ближайшем из них, похоже, проходила ночная пересменка. Веселый молодой парень, опоясанный плечевой кобурой с пистолетом да еще с дополнительной пушечкой на боку, принимал кассу.

«Вот ей сюда, госпоже Савельевой», – сказал Корчагин с гадской мордой.

В этом городе гадов он, быть может, главный гад. Два года назад у этого гадья вот здесь, казалось, вырвали жало, а теперь, похоже, новое отрастает. Подсадите Павку Корчагина на пустой пьедестал!

Девица, ни слова не говоря, оттолкнула мой локоть, выпрыгнула из фургона и побежала к палатке. Мы сразу отъехали.

«Сквозь призму природы, – сказал Корчагин, – эта плоскодонка не является идеалом женщины».

Оставшуюся часть дороги мы проехали молча. Корчагин сквозь зубы насвистывал что-то вроде «Из сотен тысяч батарей за слезы наших матерей». Выходя, я все-таки не удержался и сказал ему припасенную пакость:

«Через вашу призму, Корчагин, феминистки в Америке вас бы подвесили за одно место».

После этой любезности он сразу сунул руку себе под сиденье. Ну, что ты вынешь оттуда, монтировку или О.О.? Мое участие в этом рассказе завершилось без преувеличений. Он ничего не вынул из-под сиденья, кроме своей преступной руки. Эта рука захлопнула перед моим носом дверь, а потом резко врубила первую передачу. Несколько секунд я еще смотрел, как «Тойота» выезжает на мост через Яузу, где недавно на набережной появились метровые дегтярные буквы: «ЛЕНИН» и «СССР». Потом я повернулся и пошел к своему дому, этому символу вышеприведенной аббревиатуры.

Уйдя из рассказа, я перестал быть его персонажем, однако остался, согласитесь, его автором. Это обстоятельство дает мне возможность под занавес еще раз увидеть главного героя, Влада Гагачи, в его роскошном, хоть и с говенным запашком, кабинете. Полночи президент концерна «Глоб-Футурум» сидел за розовым роялем, тренькал одним пальцем что-то из времен нашей общей молодости, ну, предположим, «Бумажного солдатика», по которому шестидесятники опознавали друг друга, но вместо булатовского текста, мрачно, не в такт, пел свое: «Сволочь такая Аксенов, он так меня и не узнал! Какой я ему Володька, какой еще Гагачий, если я Павел Власов, сын матери моей, российской революции, и никаких рассказов я никогда не писал, и Грузного за его взгляды не обижал, сидел с ним десять лет за одним столом в КМО, а если и спал с Томкой Яновичуте, то кто с ней тогда не спал. Эх ты, автор гадский, ты даже не запомнил лица моего, а ведь я тебя допрашивал в штабе боевых комсомольских дружин, когда нам пришлось разогнать вашу вражескую провокацию на священной площади Красной в 1966-м. Ты совсем забыл, как я на тебя понимающе смотрел, а ведь такие вещи не забываются! Ты даже не знаешь, что нам тогда дали приказ вас поучить, а я тянул время, пока этот приказ не отменили. В этом смысле я, значит, сберег вашей компании не менее полдюжины ребер, а ты ничего не помнишь! Ты даже не представляешь себе моего дальнейшего тернистого пути, а еще называешься классик! Жопа, жопа ты такая, подменили тебя в Америке!» Ария эта была завершена атакой на клавиши двумя потными кулаками и одной совсем мокрой головой.

Что касается лопат, то они, действительно, были сделаны не из золота, но, мы должны заметить, и не из железа. Сделаны они были из редкого металла титана, и эта тема перекочевывает отсюда в другое сочинение.

Content

Василий Аксенов
Глоб-Футурум