Светлана Демидова

Девушки выбирают героев

В подарок любимому Колпину, рабочему пригороду Санкт-Петербурга, в котором я прожила всю свою жизнь.

Все события являются вымышленными. Всякие совпадения случайны.

1979 год

– Каждый из вас должен что-нибудь написать на этой открытке, – сказал высокий красивый мальчик лет пятнадцати собравшимся вокруг него шестерым дворовым друзьям разного возраста и пола.

– А что именно? – спросила девочка, скорее всего, пятиклассница, с куцым хвостиком, завязанным так высоко на макушке, что скользкие прядки волос, распадаясь во все стороны, напоминали струи маленького фонтанчика. Девочке очень нравился этот красивый мальчик и хотелось написать на открытке что-то ему особенно приятное.

– Я же сказал «что-нибудь», то есть все равно что, – терпеливо объяснял он. – Только надо сделать так, чтобы никто не видел, что ты напишешь.

– Тогда я буду писать последней! – заявила девочка с хвостиком.

– Какая умная нашлась! – ядовито сказал мальчик с пухлыми розовыми щеками и светлой челкой, которая всегда стояла дыбом и не желала укладываться ни на какую сторону. Он каждое утро обильно смачивал свою непослушную челку водой, а потом прижимал ее ко лбу старой зимней кроличьей шапкой, но как только снимал ушанку, упрямые пряди немедленно приподнимались снова и торчали смешным птичьим хохолком. – Каждый захочет написать последним!

– Я первая сказала! – выкрикнула девочка, и глаза ее сразу наполнились слезами, поскольку она понимала, что пухлощекий мальчик ее запросто поборет, ведь он вдвое больше ее размерами и вчетверо сильнее.

– Не ссорьтесь, – по-взрослому устало произнес пятнадцатилетний красавец. – Все очень просто. Смотрите, я сейчас напишу что-нибудь в этом углу, а потом закрою строчки ну… хотя бы вот этой книжкой. – И он взял с полки сборник задач по химии. – Потом напишет следующий и так далее…

– Ага! А ты будешь стоять и читать, что мы пишем? Это неправильно! – сообразила умненькая пятиклассница.

– Даю честное слово, что читать не буду! Но, может быть, кто-нибудь здесь сомневается в моем честном слове?

Разумеется, в его честном слове никто не сомневался. А девочке, которая заподозрила его в том, что он собирается за всеми подглядывать, стало стыдно. Она втянула голову в плечи и постаралась прикинуться совсем маленькой и незаметной, но с хвостом-фонтанчиком сделать это было очень непросто.

Пятнадцатилетний командир, отвернувшись от друзей, что-то написал в уголке открытки, закрыл слова задачником и протянул ручку юной девушке примерно одного с ним возраста. У нее были чудесная пушистая коса, небрежно заброшенная набок, и маленький извилистый розовый шрамик на щеке, который не только не портил ее, а даже, наоборот, придавал ей некую загадочность. Пятиклассница с фонтанчиком на голове очень завидовала этому ее шрамику и мечтала завести себе точь-в-точь такой же, только не знала, как это сделать. Когда она прошлым летом падала с велосипеда, то специально постаралась задеть лицом какую-нибудь его острую часть и даже довольно-таки глубоко оцарапала щеку. Но царапина, к великому ее сожалению, к осени исчезла совершенно бесследно, не оставив после себя даже самой маленькой вмятинки.

Девушка с косой и шрамиком тоже что-то быстро написала, на всякий случай закрывшись ладошкой, и сдвинула учебник на свой текст.

После нее к открытке приложился мальчик с пухлыми щеками, потом смешная голенастая взлохмаченная девчонка неопределенного возраста, потом еще один мальчик лет двенадцати, тихий, интеллигентного вида, в очках. Пятикласснице, которая чуть не расплакалась зря, как раз и досталась последняя очередь. Она немножко подумала, покусала кончик ручки и тоже кое-что быстренько нацарапала.

Красивый паренек, в квартире которого все это происходило, быстро перевернул открытку на другую, ярко-голубую сторону, где была изображена красная восьмерка, бокастая и веселая, олицетворяющая собой международный праздник – Женский день. На самом деле на дворе уже вовсю буйно цвел май, и восьмерка на открытке не значила ровным счетом ничего.

Мальчик взял ножницы и, стараясь смотреть только на бокастую цифру, неровными кривыми линиями разрезал открытку на шесть частей. Потом он тщательно перетасовал в руке эти части, как тощенькую колоду карт, и выдал каждому из присутствующих по одному кусочку разрезанной открытки.

– Только чур сейчас не глядеть, что написано на обороте! – предупредил он. – Прочитаете потом, когда разойдетесь по домам.

Мальчики сразу засунули свои куски открытки в карманы брюк, девушка с косой убрала в нарядную белую сумочку, которую ей недавно подарили на день рождения. Девчушка неопределенного возраста положила обрезок в растоптанную туфельку, а пятиклассница все вертела в руках свой кусок и не знала, куда его пристроить. У нее не было ни карманов, ни сумочек, а туфли она снимать не хотела, потому что утром не смогла найти чистых гольфов и надела грязноватые и даже слегка продранные. На какой ноге была драная гольфина, она забыла, а потому решила не позориться и туфли не снимать.

Хозяин комнаты, заметив ее мучения, протянул ей журнал «Юность» и предложил положить кусок открытки между его страницами.

– Журнал потом принести? – с надеждой в голосе спросила пятиклассница.

– Не надо. Я его уже весь прочитал. Сдашь после в макулатуру, – безжалостно ответил он.

Все немного помолчали, а потом девушка со шрамом спросила:

– А что станем делать, если в двухтысячном году здесь ничего уже не будет?

– Как это не будет? – испугалась пятиклассница. – А куда все денется?

– Снесут.

– Что значит снесут?

– Ну, какая же ты бестолковая! Снесут – значит разрушат.

– А зачем? – забеспокоилась уже и девчушка неопределенного возраста. Она жила в этом доме с самого рождения, и, хотя сейчас переезжала с родителями на новую квартиру, ей все равно было его жаль.

– Разрушат, чтобы построить новый дом, более красивый и комфортабельный, – с достоинством старшей по возрасту объяснила ей девушка со шрамиком.

– Я думаю, что эти дома на нашей улице не снесут, – уверенно сказал красавец. – Их еще пленные немцы строили. Есть в них нечто такое… даже не знаю, что именно… Они придают нашему городу своеобразие. Когда их к праздникам красят, то со своими белыми лепными украшениями они очень даже хороши! А наш дом углом вообще как корабль! Еще и с башенкой!

– Зачем же тогда нас всех из него выселяют? – спросил пухлощекий мальчик, безуспешно пытаясь растопыренной пятерней уложить непокорную челку на подобающее ей место.

– Ты что, не слышал: в нашем доме собираются устроить гостиницу. Он же расположен рядом с вокзалом. Гостям города будет очень удобно до него добираться.

– Да какие гости у нашего городка? – усмехнулась девушка со шрамом. – Это ведь пригород! Да еще рабочий! Что у нас, кроме завода, есть интересного? Это не Петродворец, не Пушкин, не Гатчина, а так… какое-то жалкое Колпино… Одно название чего стоит!

– Ничего не жалкое! Колпица – это, между прочим, такая птица вроде журавля. Они раньше в наших местах водились! – возмутился хозяин квартиры и патриот родного города. – А наш Ижорский завод на всю страну знаменит! И в гостинице будут останавливаться командированные на него люди. Они обычно приезжают перенимать у нас опыт.

– Да через столько лет, если хотите знать, – вмешался малолетний интеллигент в очках, – здесь вместо этого немецкого дома построят гостиницу из сплошного стекла и мрамора!

– Даже если и так! Вокзал рядом все равно останется. Автобусное кольцо тоже останется. Мы это место ни с каким другим ни за что не перепутаем!

– Тогда уж, может, лучше на вокзале встретиться? – предложила все та же сообразительная пятиклассница.

– Нет, вокзал – это как-то не того… – поджал губы пухлощекий. – Давайте знаете где?! У памятника Ленину на привокзальной площади! Уж он-то точно никуда не денется!

– А что? Это идея! – подхватила уже почти совсем взрослая девушка со шрамом.

– Предлагаю первую скамейку справа, если стоять лицом к Ленину, – наконец взяла слово девчушка с куском открытки в растоптанной туфельке.

Все присутствующие обернулись с вопросительными лицами к своему пятнадцатилетнему предводителю.

Тот для вида немножко подумал и ответил всем на радость:

– Да, пожалуй, можно! Ленина, конечно же, не снесут!

Девушка с косой и шрамом заглянула ему в глаза и спросила:

– Только мне не нравится, что ты придумал встречаться в двухтысячном году. Мне тогда стукнет тридцать семь лет… Совсем старухой буду. Наверно, и смотреть-то будет противно. – При этих словах она перекинула пушистую косу с одного плеча на другое, и все сразу поняли, что она напрашивается на похвалу. Ясно же, что такие красавицы никогда не превращаются в старух. В старух превращаются другие, некрасивые и глупые, вроде Вальки по прозвищу Который Час.

– Ну, это понятно, почему мне хочется встретиться в двухтысячном, – улыбнулся красавец. – Новое же тысячелетие начнется! Все, наверно, будет как-то необычно и здорово! И мы станем совсем-совсем другими! А кто желает встретиться раньше – никто же им не мешает! Новыми адресами мы обменялись. Приходите ко мне на новую квартиру! Я буду только рад! – И он с особым значением посмотрел на девушку с косой.

Она потупила длинные ресницы и даже слегка покраснела.

Пятиклассница, скручивая в руках журнал «Юность», подумала при этом, что ни в какую не придет к нему в гости до двухтысячного года. Она уже подсчитала, что в двухтысячном ей будет тридцать два. Это, конечно, тоже многовато, но получше все-таки, чем тридцать семь. Еще посмотрим, кто окажется красивей! Вот ее собственной родной тете Маргарите уже тридцать четыре, а она такая красавица, что глаз не оторвать! А Зинаиде – соседке по коммунальной квартире, из которой они наконец выезжают, – всего тридцать шесть, так на нее же смотреть невозможно. Нос фиолетовый, глаза заплывшие, а на голове вместо волос вообще мох какой-то растет!

– А почему тогда не в новогоднюю ночь? – опять спросила девушка с косой.

– Боюсь, потеряемся! В ночь двухтысячного наверняка весь город на улицу высыплет. Так что лучше, как договорились, – в мой день рождения, четырнадцатого февраля! Будет сразу три повода для праздника: мое тридцатишестилетие, новый век и наша встреча!

Когда все уже собрались расходиться по домам, пятнадцатилетний красавец крикнул:

– Не забудьте только свои части открыток! Мы наверняка так изменимся, что только по этим кусочкам и сможем узнать друг друга. Вот увидите, как интересно будет их сложить и прочитать, о чем мы думали много-много лет назад!

Войдя в свой подъезд, пятиклассница мгновенно взлетела на второй этаж и вытряхнула на подоконник из журнала свой кусочек открытки. Ей достались прищуренные глаза веселой красной восьмерки. Это хорошо. Самый красивый мальчик из их дома как раз начинал писать сверху. Сейчас она узнает, что он там сочинил. Жаль, что обрезано косо. Могло не все поместиться.

Девочка с трепетом перевернула кусок открытки. На другой его стороне было написано: «Я тебя всегда…», – а рядом, уже другим почерком и слегка наискосок, два слова: «…точно никто…»

Про первую часть все понятно. Конечно же, это предназначено девочке со шрамиком. Наверняка что-то вроде: «Я тебя всегда буду любить!» Обидно, конечно, но, как говорится в русских народных сказках, делать нечего. Пятиклассница печально шмыгнула носиком и задумалась о других словах, которые прочла. Что означает «точно никто»? Ни за что не догадаешься. Вроде бы второй писала красавица с чудесным шрамиком, а может, и нет. Почему-то это вылетело у пятиклассницы из головы. А почерка друзей девочка не знала. Они все учились в разных классах. Дружили во дворе. Почему они сбились такой странной разновозрастной компанией, теперь уж и не вспомнишь. Как-то само собой получилось. Конечно, иногда старшие отбивались от младших, что вполне объяснимо. Но все шестеро обожали играть в самые что ни на есть детские игры типа пряток, казаков-разбойников, в штандер, ромбы и «Море волнуется раз, море волнуется два…»

Пятиклашка полистала журнал «Юность» и аккуратно отщипнула от одной из его страниц нарисованную девушку с волосами в виде тонких веточек с овальными листочками. Потом она сползла с подоконника, сбегала домой, вытащила из портфеля сиреневую фольгу, которую ей подарила месяц назад соседка по парте Олька, голубоватое стекло от разбитой молочной бутылки и галопом понеслась на привокзальную площадь, где на гранитном цоколе стоял знакомый до последней складки развевающегося пиджака Владимир Ильич Ленин.

Девочка осмотрелась вокруг, не заметила ничего опасного и тихонько забралась в самую глубь кустов, которые сейчас только-только начинали расцветать мелкими розовыми цветочками. Вместо них летом повиснут оранжевые прозрачные гроздья ягод. Все ребята во дворе называли их волчьими и никогда не ели.

Пятиклассница плюхнулась на газон прямо на колени и, как кошка лапками, быстро-быстро заработала обеими руками. Она вырыла под особо толстым стволиком куста приличную по глубине ямку и аккуратно расстелила на ее дне сиреневую фольгу. На фольгу в самом центре положила рисованный портрет девушки с листиками на голове из журнала «Юность». Чтобы не так противно выделялись рваные края портрета, девочка сорвала с куста несколько кисточек розовых цветочных бутончиков и красиво укрыла ими переход от листа к фольге. Потом протерла подолом платья выпуклое стекло от молочной бутылки и закрыла им все уложенное в ямку. Фольга, конечно, сразу же несколько смялась, а лицо девушки на портрете смешно исказилось, но, в общем, все равно получилось очень красиво. Пятиклассница зарыла свой «секрет», тщательно утрамбовала землю, засыпала сухой, похожей на пыль землей газона, на котором пока лишь кое-где кустилась свежая травка, и поднялась на ноги. Так, теперь надо запомнить место… Впрочем, это легко. «Секрет» находится как раз напротив Ленина, с другой стороны были двери столовой, а до конца линии кустов ровно три шага.

Наши дни

Игоря разбудил будильник. Он прихлопнул его рукой и опять уткнулся в подушку. Нет, пожалуй, рисковать не стоит. Он уже два раза так просыпал. Парень привстал, взял со стола очки с очень толстыми стеклами, в такой же толстой отвратительной оправе, водрузил это сооружение на нос и посмотрел на часы. 07.15. Пора вставать.

В трусах и футболке он прошлепал в ванную, по пути кивнув матери и отцу, которые уже завтракали на кухне. В ванной Игорь глянул на себя в зеркало и гадливо поморщился. Ну и рожа! На носу просто два телескопа!

– Отчего такое кислое лицо? – спросил отец, когда сын шлепнулся на табуретку в кухне.

– Спать охота, – пробурчал Игорь и с мрачным видом откусил кусок бутерброда, заботливо положенного ему на тарелку матерью.

– Так можно и День влюбленных проспать, – прощебетала она и нежно поцеловала мужа в щеку.

– Какая пошлость, – еще мрачнее буркнул сын. – Восьмого марта им мало!

– «Им» – это кому? – с усмешкой спросил отец.

– Всем нашим! Рос-си-я-нам! Ничего сами придумать не могут! Европейцы хреновы! Праздновали бы, к примеру, какой-нибудь день Ивана Купалы! Так нет! Монаха Валентина им подавай! Католики православные!

– Да-а-а… Нынче мы здорово не в духе, – констатировал отец. – Явно не с той ноги встали. – Повернув улыбающееся лицо к жене, он обратился к ней: – Ну а я, дорогая моя, как самый типичный «хренов европеец», тебя очень люблю и поздравляю с днем только что всуе упомянутого монаха! Пока лишь словесно! Но вечером… – Он склонился к уху жены и, лукаво поглядывая на сына, довольно громко прошептал: – Ты получишь вещественные доказательства моей преданности. В общем, с тебя – курица-гриль!

* * *

Мать Игоря, Евгения Яковлевна Краевская, или попросту Женя, проводив мужа на работу, а сына в школу, где он учился в выпускном классе, задумалась. Что же подарить Сергею на Валентинов день? Она точно знала, что вечерним «вещественным доказательством его преданности» станет традиционный горшочек с гиацинтом. С тех пор, как в России вдруг стали праздновать День влюбленных, муж непременно приносил ей в подарок гиацинт. К его чести надо сказать, что каждый раз гиацинты были разного цвета: в прошлом году, например, цветок был нежно-розовым, а в позапрошлом – белым. В этом году, скорее всего, он будет лиловым или фиолетовым, потому что гиацинтов других цветов Женя никогда не видела.

Вообще-то к цветам она относилась неплохо, а ко Дню влюбленных – примерно так же, как сын. Праздник казался ей искусственным и ненатуральным, уместным скорее в кукольном мире Барби или в мультяшном Диснейленде. Все эти шоколадные сердца, надувные шарики на палочках, мягкие зверюшки с надписью на пузе «I love you» почему-то ее раздражали. Но Сергею нравилось праздновать этот кукольный день, и Женя не противилась. Она уже который год брала на четырнадцатое февраля отгул и готовилась к вечернему ужину с такой же тщательностью, как в День защитника Отечества или в дни рождения мужа и сына.

Надо сказать, что сама Женя не отличалась особой изобретательностью по части подарков. В позапрошлом году она подарила мужу туалетную воду, а в прошлом – набор для бритья. Так и не придумав, что подарить Сергею на этот раз, Женя решила, что разберется с этим вопросом прямо у магазинных прилавков.

Она быстро убрала со стола остатки завтрака и, включив радиоприемник, принялась за уборку. Очень скоро она разозлилась на радио, поскольку на всех диапазонах трещали только о Дне святого Валентина, будто больше и поговорить было не о чем. В эфир неслись банальные поздравления, слащавые стишки и слезливые песенки о любви. Женя уже собралась выключить приемник, когда вдруг услышала нечто интересное. Оказывается, в Японии День святого Валентина вообще мужской праздник. Женщины традиционно дарят мужчинам шоколад двух видов: «гири», то есть обязательный для всех и каждого, и «хонмей» – шоколад с преимуществами – подарок самому любимому мужчине. Жене очень понравилось это название – шоколад с преимуществами. Пожалуй, это как раз то, что ей надо. Сергей обожает сладкое, а шоколада сейчас очень большой выбор, так что она закатит ему такие преимущества – японки позавидуют!

Настроение у Жени резко улучшилось, и она довольно быстро закончила уборку. Вообще-то ей никогда не приходилось тратить на нее много времени, поскольку свой дом она любила и не запускала. Единственным захламленным местом сегодня, как и всегда, осталась комната Игоря, но против ее неустроенности она уже давно выработала стойкий иммунитет. После одной особо бурной перебранки по поводу развала и грязи в личных апартаментах сына Женя сказала себе: «Комната Игоря – его крепость» – и больше никогда в нее не лезла. Сын оценил материнскую жертву и, кроме своей комнаты, нигде ничего не разбрасывал.

Напевая привязавшуюся после прослушивания радио ненавистную слезливую старую песню «Яблони в цвету-у-у – како-о-е чу-у-удо, яблони в цвету-у-у – я не забу-уду…», Женя села за стол, вывалила перед собой косметику из нарядной косметички и придирчиво оглядела себя в настольное зеркало. В свои тридцать семь она выглядела очень хорошо. Так, по крайней мере, ей казалось. У нее было матовое смуглое лицо, которое почти не требовало тонального крема или пудры. Ресницы тоже можно не красить, такие они длинные и густые.

Игорь унаследовал Женины красивые карие глаза, только почему-то у него было такое плохое зрение, хоть плачь. Сыну всего семнадцать, а близорукость на одном глазу минус шесть, на другом – аж минус восемь. Конечно, в связи с этим можно не беспокоиться об армии, но о зрении они тревожатся постоянно. На лето уже назначена операция, которая, есть надежда, не позволит близорукости развиваться дальше, а пока Игорь изнасиловал их с Сергеем на линзы, хотя врач их не рекомендовал. Но сына можно понять: за стеклами сильных очков его красивые глаза плавают, как жалкие маленькие коричневые рыбки. Понятно же, ему хочется нравиться девушкам, но с такими очками…

Ладно, сегодня надо думать о хорошем. Все-таки какой-никакой, а праздник. Женя достала тушь и сделала ресницы еще более длинными, получив, как и было обещано на упаковке, эффект звездных глаз. На губах ей тоже удалось получить особый эффект – мокрого блеска. Женя свернула в узел длинные темные волосы, улыбнулась своему отражению в зеркале и отправилась в коридор одеваться для похода за курицей и прочими вкусностями к вечерним посиделкам с Сергеем. На сегодняшний вечер их приглашали к себе приятели, но они любили праздновать вдвоем. Им никогда не было скучно друг с другом, а в гостях они оба томились и считали минуты до того момента, когда прилично будет уйти домой.

* * *

Игорь шел по коридору школы с самым скептическим выражением лица, то и дело поправляя съезжающие на кончик носа тяжелые очки. Повсюду были развешаны воздушные шары, на стены налеплены красные и розовые сердечки и нарядные стенгазеты. Во всех углах шушукались празднично одетые девчонки. В руках у многих он увидел разного размера открытки все с теми же сердечками.

Он зашел в кабинет математики, где у них должен был состояться первый урок. Все стены тоже пестрили сердцами, а девчонки, в одиночку и скучившись, вовсю писали «валентинки». По пути к своему месту Игорь пожал руки нескольким парням и уселся наблюдать за всеобщим оживлением.

Через некоторое время в класс влетели Серега Степанов и Валерка Кравцов с весьма заговорщицкими лицами.

– Прошу минуточку внимания! – тоном заправского шоумена заявил Валерка. – Серега! Доставай!

Степанов вытащил из большого пакета старинный, слегка погнутый жестяной почтовый ящик, выкрашенный в отвратительный темно-зеленый цвет, а Валерка провозгласил:

– Это для «валентинок»!

Конец его немудреной фразы потонул в оглушительном девчоночьем визге.

– Не надо оваций! – остановил их жестом Остапа Бендера Кравцов. – Вот видите? – Он достал из кармана ключик, которым запирал нижнюю крышку ящика. – До конца дня никто ничего не сможет достать! А после физры – милости просим всех сюда за почтой!

– Это что же получится? Мы до конца уроков не получим ни одной «валентинки»? – расстроилась Таня Казакова. – Так неинтересно!

– Тебе, Танька, пару штук обязательно сунут прямо в белы ручки твои поклонники из одиннадцатого «Б»! Но и нашим не возбраняется запихивать девчонкам «валентинки» в сумки и тетрадки, и даже за шиворот, но почтовый ящик – это же супер! Это клево! Ни у кого в школе такого нет!

Он засунул зеленый ящик в книжную полку, потеснив учебники с геометрическими фигурами, и провозгласил:

– Ну!!! Однокласснички!! Кто размочит счет?

После непродолжительного молчания со своего места поднялась Кристина Кирьянова и первой опустила в прорезь ящика «валентинку».

– Yes! Начато! – хором крикнули Валерка с Серегой.

Все зааплодировали, а Серега, убрав с лица дурашливую улыбку, поторопил одноклассников:

– Прошу срочно заняться написанием любовных записок, ибо сегодня это, во-первых, санкционировано педагогами, а во-вторых, – он посмотрел на часы, – у вас на все про все девять минут до звонка. Остальные уроки у нас в других кабинетах. Не таскать же за собой ящик! Так что приступайте, уважаемые, приступайте!

В классе повисла сосредоточенная тишина, поскольку все занялись записками. Игорь с независимым лицом раскрыл тетрадь по алгебре, посмотрел на последний пример, поменял в одном месте минус на плюс, зачеркнул ответ и написал рядом другой. Потом осторожно скосил глаза на сидящую сбоку от него Кристину Кирьянову. Она, опустив голову к очередной «валентинке», улыбалась тому, о чем писала. Игорь скользнул взглядом по ее гладко зачесанным и завязанным в хвост на затылке волосам, по нежному профилю, остановил его на глубоком вырезе яркой кофточки и отвел глаза. Он покрутил в пальцах ручку, а потом прямо в тетради напротив домашней работы написал: «Ты мне нравишься», – затем зачеркнул это двумя жирными чертами и вывел чуть ниже: «Я тебя люблю». После снова зачеркнул написанное, раздраженно и зло, и опять повторил: «Ты мне нравишься». Еле двигая рукой, чтобы никто не видел, он, смяв тетрадный лист, оторвал от него свою записку, закрутил ее трубочкой, примял, чтобы не разворачивалась, и надписал сверху: «Кирьяновой К.».

* * *

А с Кирьяновой К. в это время разговаривала Таня Казакова.

– Ну и кому ты пишешь? – спросила она подругу.

– А то ты не знаешь! – ответила Кристина.

– Герману?

– Танька, отстань! Ты в курсе моих дел!

Казакова огляделась вокруг и наткнулась взглядом на Игоря, который тут же отвернулся к окну.

– А этот все смотрит и смотрит!

– Кто?

– Краевский. Он как-нибудь подожжет тебя своими бинокулярами. Это же не очки! Это натуральный гиперболоид инженера Гарина!

– Отнеси лучше «валентинки» в ящик, – попросила подругу Кристина, никак не прореагировав на «гиперболоид». – А то мне как-то неудобно второй раз.

– Да запросто! Только давай сначала над Краевским прикольнемся.

– Как?

– Напишем ему душераздирающее письмо про любовь.

– Зачем?

– Для юмора! Скучно ведь!

– У меня уже ни одной «валентинки» не осталось.

– У меня тоже, но тем лучше! Напишем ему на листке и закапаем слезами!

– Ты, что ли, будешь над письмом рыдать?

– Вон на окне лейка стоит!

– Знаешь, Танька, сама пиши, если тебе охота.

– Ну и напишу! Хоть посмеемся! – ответила Казакова и склонилась к тетрадке.

* * *

– Кристинка! Это опять тебе! – прочитал на записке Серега Степанов, а Кравцов бросил послание в целый ворох других, лежащих на столе перед Кирьяновой.

– А эта кому же… так неразборчиво написано… А! Игорек! Тебе! – Серега передал листок из тетради, сложенный квадратиком, Кравцову, а тот сунул его Краевскому.

Игорь вздрогнул, с опаской посмотрел на письмо и слегка дрожащими пальцами развернул его. Перед глазами оказался довольно большой текст, написанный гелиевой ручкой. Многие буквы расплылись, будто на лист попала вода. Прочитав первую строку, где речь шла о любви, Игорь, не читая дальше, уже без трепета раздраженно смял лист и сунул его в карман. Очень смешно! Думают, его так просто разыграть! Дурехи! Да не родилась еще та, которая сможет его одурачить!

* * *

– Похоже, он не прочитал, – констатировала Таня.

– Ты про что? – оторвалась от вороха записок Кристина.

– Да все про нашего инженера Гарина, про Краевского. Только открыл листок и сразу смял. Я за ним специально следила. Наверно, я все-таки переборщила со слезами. Понимаешь, из лейки неожиданно так полилось…

– Ну и наплевать! Что тебе за дело до этого Краевского?

– Если честно, мне нет до него никакого дела, но что я, зря надрывалась? Хотелось бы иметь результат! Ну да ладно… Наплевать! – Таня пошевелила рукой кучу записок, лежащих возле подруги, и спросила: – Ну, и кто тебе пишет?

– Да… – отмахнулась Кристина. – В основном чушь всякая без подписей; одна явно от Степанова, хотя тоже неподписанная, а три штуки – наверняка от девчонок, потому что злобные и ядовитые.

– А от Герки есть?

– Скорее всего, нет.

– Ну неужели среди этой кучи, – Таня опять пошевелила рукой записки, – нет ничего интересного?

– Представь, ничего! А у тебя?

– Тоже ничего стоящего. Две записки от Кравцова. Он хоть и не подписался и даже почерк пытался изменить, но я уже давно выучила, с какой дурацкой петлей он пишет «б». В общем, скукота! День влюбленных! Ждешь его, как не знаю чего, а толку?!

* * *

В начале двенадцатого Женя вышла из дома. Февральский день был по-весеннему ярким и солнечным, но зима, совершенно не собираясь сдаваться, дохнула молодой женщине в лицо морозно-дымчатым колючим воздухом. Женя зябко поежилась, подняла воротник дубленки, вышла из двора на Тверскую улицу и направилась к торговому дому «Ока», в котором можно было купить абсолютно все, начиная с продуктов и заканчивая мебелью.

Огромная зеркально застекленная двухэтажная «Ока» уже вовсю развернула свою торговлю. Зал был украшен гирляндами разноцветных шаров и обклеен по стенам самыми разнообразными сердцами из цветного картона, фольги и какого-то неизвестного Жене смешного пупырчатого материала. К ее неудовольствию, кроме гипертрофированно огромного числа сердец, торговый зал «Оки» был заполнен еще и большим количеством народа. Православные россияне действительно намеревались праздновать католический День святого Валентина со всей широтой своей славянской души.

К каждому прилавку пришлось постоять в очереди. Женя устала и распарилась в душном торговом зале, так что вынуждена была снять шерстяную вязаную шапку и засунуть ее в пакет рядом с курицей, но, в конце концов, все-таки купила все, что намеревалась. Оставались подарки. Надо было сделать наоборот: сначала купить подарки, а потом – продукты, но теперь уже поздно об этом сокрушаться. Сейчас она выберет Сергею какую-нибудь грандиозную плитку шоколада «с преимуществами» и потащится с кошелками на второй этаж, где продаются промтовары. Там она купит Игорю несколько пар хороших носков. Поскольку праздник он не признает, то это будет и подарок, и не подарок одновременно.

Довольная собственной сообразительностью, Женя встала в очередь в кондитерский отдел. Она присмотрела в витрине шоколадную плитку в виде летящей птицы, завернутую в голубовато-синюю фольгу, и поняла, что это именно то самое, что ей хотелось бы видеть. Сумки с продуктами оттягивали ей руки, по спине текла липкая струйка пота, а мозг работал как компьютер, рассчитывая время: сколько его понадобиться на курицу, салаты, душ и новый макияж. По всему выходило, что времени впритык.

От вожделенной шоколадной плитки в виде птицы Женю отделяла всего одна женщина, которая заказала килограмм зефира и полкило трюфелей, когда около прилавка возник мужчина в лоснящейся кожаной куртке и обратился непосредственно к Жене:

– Вы не позволите мне без сдачи купить вон тот вафельный торт?

Женя, которая чувствовала, как по лицу у нее расплываются остатки звездных глаз и мокрого блеска губ, набросилась на мужчину так, будто он хотел отнять у нее ее выстраданную в такой же очереди курицу:

– Без очереди, да? Какой прыткий! А совесть-то есть? Мне тоже нужна всего лишь плитка шоколада, а я, между прочим, без очереди не лезу!!

– Я тоже не лезу, – миролюбиво сказал мужчина. – Я просто спросил.

– И нечего спрашивать, – продолжала горячиться Женя. – Я ни за что вас не пущу! Может, кто сзади найдется пожалостливей, только не я. – И она гордо отвернулась от нахала, потому что впереди стоящая женщина уже засовывала в свою сумку зефир и трюфели.

Шоколадная птица оказалась такой блестящей и красивой, что счастливая Женя тут же забыла про нахала, который пытался пролезть без очереди, бережно засунула подарок в сумочку, висящую на плече, и поплелась на второй этаж за носками. Когда она уже спускалась назад по лестнице с тремя парами элегантных носков (Женя решила одну приложить к шоколаду «с преимуществом»), ей неожиданно вспомнился мужчина, которого она отчитала и не дала купить торт. Почему-то вдруг ей стало стыдно. И чего она на него вызверилась? Она сама совсем недавно так же просила разрешения у очереди купить без сдачи пачку чая, поскольку дома не было ни чаинки. И люди в очереди оказались хорошие. Добрые. Никто не кричал на нее, как она сегодня на мужчину, и все как один позволили купить ей чай.

Надо же, как легко испортить себе настроение! Тот незнакомец про злобную Женю, наверно, и думать уже забыл, потому что купил себе торт в другом, более приятном месте, а у нее теперь на душе осадок. Праздник ведь, а она разоралась, как базарная баба.

Женя пристроила свои сумки на конец прилавка с макаронными изделиями, вытащила из-под курицы изрядно помятую серую шапочку, встряхнула ее, надвинула на глаза, тяжело вздохнула и пошла к выходу из магазина. Черт возьми! Как на душе отвратительно! Поскорей бы забыть этот неприятный инцидент!

Женя вышла на улицу и зажмурилась от солнечного света. Нет! Решительно ничто ее не радует! Даже яркое солнце в феврале! Она подошла к лестнице крыльца и, ослепленная снежным блеском, сделала неверный шаг. Женя летела вниз по ступенькам торгового центра и думала о том, что так ей и надо. Она этим падением сейчас расплатится за свой грех с тортом, и дальше все пойдет хорошо. С надвинутой чуть ли не на пол-лица шапочкой она уже сидела на снегу и шарила вокруг себя в поисках самого важного, а именно: сумочки с деньгами, ключами от квартиры и с шоколадной птицей «с преимуществами», когда ей протянул руку мужчина.

– Не надо сидеть на снегу, – сказал он. – Встать можете? – И, не дожидаясь ответа, предложил: – Давайте попробуем! Обопритесь на меня!

«Есть же еще джентльмены в наше время», – подумала Женя, оперлась о предложенную руку и встала.

В правой коленке и в боку довольно сильно саднило, но сосредоточиться на этом она не смогла, потому что держалась за руку того самого мужчины, которому не позволила купить торт.

– Ну как? – участливо спросил он.

Женю окончательно парализовало, когда она наконец разглядела незнакомца при свете дня. Там, у прилавка, она толком и не смотрела ему в лицо. Она сразу раздражилась его «наглой» просьбой, уверенным голосом, слишком новой хрустящей курткой и сознательно отворачивалась от него. Теперь она четко видела, что это был ОН, тот самый, о котором она…

– Извини…те меня, – пролепетала Женя, поправляя шапочку, а заботливые прохожие уже подавали ей сумку, пакеты и рассыпавшиеся продукты.

– Что за ерунду вы говорите? – смущенно улыбнулся мужчина. – В чем вы передо мной провинились?

Женя поняла, что он не узнал в ней хамку из очереди, потому что у прилавка кондитерского отдела она стояла без шапки, а сейчас эта шапка самым отвратительным образом лезла ей на нос, сколько она ни пыталась ее поправить. Узел волос на затылке раскрутился, и держаться головному убору было не на чем.

– Я… я не позволила вам купить вафельный торт… да еще и без сдачи… простите… – жалобно продолжила Женя. – Не знаю, что на меня нашло. Там, – и она махнула рукой в сторону входа в торговый комплекс, – было так душно.

– Бросьте, – опять улыбнулся он. – Я все понимаю. К тому же торт я все-таки купил. – И он показал на коробку, выглядывающую из-за пазухи.

– Тетенька, возьмите, – раздался откуда-то снизу детский голосок.

Женя обернулась. Выскочившую из пакета курицу крепко держал за ногу мальчишка лет семи.

– Спасибо, – слабо улыбнулась ему Женя, перекинула все пакеты в одну руку, другой, освободившейся, схватила за скользкую ногу свой будущий праздничный ужин и опять подняла глаза на НЕГО.

– Идти-то можете? – спросил мужчина. – А то могу подвезти. Я на машине.

– Да я живу тут… недалеко…

– Ну и что! Все равно пойдемте к машине, подброшу! – И он, не дожидаясь ее согласия, взял в одну руку все пакеты, а другой, поддерживая Женю под локоток, повел ее к бежевому «BMW».

Так и держа за ногу курицу, Женя послушно шла за ним. Когда они уже уселись в салон машины и бедная битая птица была упакована подобающим образом, мужчина весело спросил:

– Ну! Вам куда?

Женя наконец вышла из ступора и вместо ответа спросила сама:

– Вы… вы Александр?

Он бросил руль, на который уже положил руки, повернул к ней все такое же веселое лицо и согласился:

– Александр!

– Вы… Саша Ермоленко, да?

Улыбка на лице мужчины из веселой превратилась в вопросительную.

– Да… я Ермоленко. И именно Саша. А вы откуда…

– А я Евгения, – перебила она его. – Женя Богданова! Вы меня разве не помните?

Мужчина покачал головой. Она видела, что он силится вспомнить, но это ему никак не удается.

– Я Женя Богданова с улицы Вокзальной, из дома с башенкой, из средней парадной… Ну вспомните, пожалуйста! «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три: на месте фигура замри!»

Ермоленко действительно замер, улыбка сползла с его лица, и он недоверчиво покачал головой.

– Женя? Женька Богданова? Н-не может быть!

– Ну почему же не может! Это я! – Она наконец сдернула с головы сползающую шапку, и тугие волны волос рассыпались по плечам. – У меня, наверно, вся косметика размазалась, – предположила она и повернула к себе зеркальце заднего обзора.

Но ничего не размазалось ни при падении с лестницы, ни в духоте торгового комплекса. Хорошую все-таки последнее время она покупает косметику. И эффект звездных глаз на месте, и даже сексапильный мокрый блеск для губ. Женя подняла все волосы кверху и добилась еще одного эффекта – эффекта детского хвостика-фонтанчика на макушке.

– Не может быть… – повторил Ермоленко. – Женька из двенадцатой квартиры!! Какая же ты… вы… ты…

– Ну конечно же, «ты»! – подсказала ему Женя.

– Ты… Какая же ты стала красавица, – выдохнул он. – Совершенно невозможно узнать.

– Что? Не ожидал, самый красивый мальчик нашего двора? – улыбаясь, спросила Женя, хотя сердце у нее билось весьма учащенно.

– Не ожидал, – повторил за ней самый красивый мальчик и еще раз окинул ее восхищенным взглядом.

Не о таком ли его взгляде мечтала она тогда, когда они, разъезжаясь из коммуналок в новые квартиры, договаривались встретиться в двухтысячном году? Она вспомнила себя на привокзальной площади, в кустах напротив памятника Ленину. Она сидела тогда на коленях на газоне и сооружала «секрет», главной деталью которого была картинка из журнала «Юность», который ОН ей подарил. Интересно, осталось ли хоть что-нибудь от этого «секрета»? Наверно, только фольга и бутылочное стекло…

Женя не пришла на привокзальную площадь в условленный день двухтысячного года, потому что и тогда, естественно, была уже замужем и даже не вспомнила о назначенной встрече… а ведь они планировали увидеться как раз четырнадцатого февраля… Надо же! У Ермоленко же сегодня день рождения!

– Саша! У тебя день рождения! – выкрикнула она и всплеснула руками.

– Да, – как-то не очень весело улыбнулся он. – Тогда мы не могли даже подумать, что он через много лет совпадет с днем какого-то монаха.

– Тоже не жалуешь этот праздник?

– Скорее не жалую. Праздную не его, а собственный день рождения.

– Ну… я тебя поздравляю, – смущенно проговорила Женя. – Не знаю, что тебе пожелать, потому что, в общем-то, тебя сегодняшнего я совсем не знаю.

– Да я все тот же, – рассеянно ответил он, и оба они на несколько минут задумались каждый о своем.

…О Саше Ермоленко из прошлого Женя думала довольно часто. Он очень нравился ей тогда, в детстве. Впрочем, он нравился абсолютно всем девчонкам их двора.

Переехав на новую квартиру и перейдя в другую школу, Женя всех мальчиков тогда сравнивала с Сашей, и всегда сравнение оказывалось в пользу Ермоленко. Женя вышла замуж за Сергея Краевского, когда поняла, что красивый мальчик Саша с улицы Вокзальной – несбыточная мечта детства. Фантом. Их городок был очень небольшим, но с того самого дня, как семья Богдановых съехала с Вокзальной, Женя больше ни разу не встретилась с Сашей ни на улице, ни в магазине, ни в каком-нибудь другом общественном месте. Поначалу она тайно от всех ездила на автобусе на улицу Машиностроителей, где получили квартиру родители Ермоленко. В кармане ее куртки всегда лежал смятый и истершийся листочек из тетради в клетку, где четким Сашиным почерком был написан адрес. Позвонить в квартиру Ермоленко Женя так и не посмела, хотя несколько раз поднималась пешком на их десятый этаж. На самой же улице Машиностроителей, возле домов или огромного универсама, она ни разу так и не наткнулась на Сашу, хотя специально подолгу там прогуливалась.

Однажды Женя подговорила свою подругу Ольку съездить с ней на улицу Машиностроителей. Ольке предлагалось позвонить в нужную квартиру и спросить Сашу. Когда он выйдет, она должна была, извинившись, сказать, что ищет не мальчика, а девочку Сашу. Женя при этом из-за трубы мусоропровода посмотрит, каким стал Ермоленко за прошедшее с их последней встречи время, и решит для себя, стоит ли продолжать по нему сохнуть или начать дружить с Аликом Петровым, который уже раз десять предлагал ей свою дружбу.

В квартире, означенной на Женином листочке, Ермоленко не проживали. На Олькин звонок в открывшуюся дверь высыпало целое семейство смуглых черноглазых армян, которые на разные голоса закричали, что у них есть Ашот, Зара, Тамила, Арно и другие, но никаких Саш обоего пола в наличии не имеется. Расстроенная Женя попыталась подружиться с Аликом Петровым, но вскоре поняла, что Ермоленко он ей заменить не сможет, и порвала с ним всякие отношения.

К выпускному классу Саша превратился для Жени Богдановой в одно из самых щемящих воспоминаний детства. У нее по-прежнему учащенно билось сердце, когда ей приходилось проходить мимо старого двора, но она уже понимала, что никогда не сможет вернуться в него девочкой в вечно спущенных гольфах и с хвостиком-фонтанчиком на макушке. Ермоленко не исчез из ее воспоминаний, но она стала относиться к детским страданиям по нему с такой же снисходительностью, как к своей мечте того же периода – стать капитаном дальнего плаванья. Она поступила в политехнический институт, тогда еще Ленинградский, встретила на своем курсе Сергея Краевского и в девятнадцать лет вышла за него замуж. Они родили Игоря и жили втроем душа в душу уже почти восемнадцать лет.

И вот теперь в салоне респектабельной иномарки перед Женей сидела мечта ее детства и отрочества – Саша Ермоленко. Он, как ни странно, за эти годы почти не изменился. Возмужал, конечно, но и только. У него и в пятнадцать лет был такой же ровный пробор на левой стороне головы, такая же зачесанная набок темная челка, белоснежная улыбка, и даже рубашки в то время он тоже носил только светлые. Именно это Женя ему и сказала:

– А ты не изменился. Я тебя узнала бы и у прилавка, если бы удосужилась посмотреть в лицо. Ну, как ты?

– В общем-то нормально, – очнувшись от своих дум, ответил Ермоленко, оглядывая, как ей показалось, жадными глазами ее лицо. – Работаю в Питере, на «Электросиле», начальник лаборатории. А ты?

– Да я тоже нормально, – пожала плечами Женя. – Как после Политеха распределилась на Ижорский завод, так там и работаю.

Они опять немного помолчали, потому что каждому хотелось задать вопрос о личной жизни. Первой рискнула Женя.

– Конечно, ты женат, – утвердительно произнесла она, – и наверняка на Люде Никольской, да?

Женя вспомнила девочку с пушистой косой и тонким шрамиком на щеке, которой в детстве всегда завидовала. Она чувствовала, что между Сашей и Людой были тогда какие-то особые отношения, к которым она как мелюзга не допускалась.

– На Люде… Нет, – слишком поспешно ответил Саша. – Мы, конечно, дружили с ней в детстве, да и после… Но ей не нравилось, что она старше меня. Что значит сейчас, в нашем возрасте, разница в какой-то год? Пустяки! А тогда эти триста шестьдесят пять дней, что нас разделяли, представлялись бездной. Ей представлялись… В общем, ничего не вышло у нас с Людой, да и после тоже…

Жене показалось, что Ермоленко сказал об этом с горечью, от которой у него все переворачивалось в груди, и он еле совладал с собой, чтобы не выплеснуть ее на неожиданно встреченную подругу детства.

– До сих пор переживаешь? – спросила Женя.

– Нет, – твердо ответил он, справившись с собой, и, опять улыбнувшись, сказал: – А женат я был, только на другой. И тоже неудачно. В общем, вспоминать об этом совершенно не хочется. Расскажи лучше о себе.

– Ну… Я замужем, у меня прекрасный сын, Игорь. В этом году заканчивает школу, – Женя говорила и говорила о том, как хорошо учится Игорь и какое большое будущее его ждет, о том, какой замечательный у нее муж и как прекрасно сегодня вечером они проведут время, но в голове билась только одна мысль: «Он был женат. Неудачно. Сейчас, скорее всего, холост… скорее всего, холост… холост…»

Нечаянно в поле зрения Жени попала приборная панель, на которой электронные часы показывали уже второй час дня. Она замолчала на полуслове, посмотрела на Сашу и расстроенным голосом сказала:

– Мне же некогда… У меня курица… И вообще, скоро сын из школы придет… Да и у тебя день рождения. Гости, наверно…

– Я все понял. Едем. Куда? – деловым голосом сказал Ермоленко.

– Да тут рядом, на Тверскую. Мы живем в «Авроре»…

– В «Авроре»? Что-то не соображу. Знаешь, я в Колпино вернулся недавно. Что за «Аврора»?

– Ну, так называют огромный дом на Тверской: три высотки, соединенные первым этажом, в котором аптека, книжный магазин, сберкасса, почта. Сообразил?

– А-а-а! Там еще магазин «Строитель»?

– Ну конечно!

– А что? Ваш дом чем-то и в самом деле напоминает крейсер! Русский народ всегда был меток на названия!

– Только наш подъезд со двора.

– Со двора так со двора! – улыбнулся Ермоленко, и машина наконец тронулась.

– Давай помогу донести твои сумки до квартиры, – предложил Саша, когда они доехали.

– Нет-нет, – испугалась она и отчаянно замотала головой.

– Понял, – опять сказал Ермоленко и хотел закрыть дверь машины, но Женя спросила:

– А ты приходил на привокзальную площадь в феврале двухтысячного?

– Приходил.

Женя потопталась возле машины и спросила опять:

– А еще кто-нибудь приходил?

– Да, – все так же односложно ответил Саша.

– А кто?

– Это долгая история, а тебе…

– Некогда… – подсказала Женя.

– И у тебя все хорошо!

– И у меня все хорошо…

– Правда хорошо? – переспросил он, словно заглядывая ей прямо в душу своими темно-серыми глазами.

– Правда… – вдруг севшим голосом ответила Женя и неожиданно для себя спросила: – А кусочек открытки с восьмеркой у тебя остался?

– Остался. А у тебя?

– А у меня нет! – выкрикнула она и скрылась в подъезде.

Александр Ермоленко стукнул кулаком по ни в чем не провинившемуся рулю своего новенького «BMW» и рванул в сторону улицы имени Ижорского Батальона, на которой сейчас жил. Езды было всего несколько минут, поэтому в квартиру он вошел, еще толком не очухавшись от взволновавшего его свидания. На его шее тут же повисла красивая пышноволосая женщина, на правой щеке которой был отчетливо виден маленький розовый шрамик. Он нисколько не портил ее, а скорее придавал определенный шарм.

* * *

Женя пулей влетела в кухню собственной квартиры и, запретив себе думать о Ермоленко, принялась разбирать покупки. От ее падения с лестницы торгового центра они почти не пострадали, кроме самой важной… Шоколадная птица в голубовато-синей фольге раскололась пополам. На месте скола беззащитно белели кусочки орехов и досадливо морщились темные изюмины. Женя уткнулась лицом в погубленный «хонмей» – «шоколад с преимуществами» и разрыдалась самым безутешным образом. Заменить этот подарок на другой она уже не успеет.

* * *

Вернувшись из школы, Игорь Краевский наскоро перекусил макаронами с колбасой, которые сунула ему мать, и уединился в своей комнате. Он достал из кармана джинсов смятое письмо, расправил его на столе, внимательно прочел с начала и до конца и скомкал его снова. Нет! Ерунда! Прикол! Не может быть, чтобы его кто-то полюбил, как написано в этом письме. Он снял очки, покрутил ими перед лицом, сморщился и вздрогнул от телефонного звонка. Ответом на «алло» Игоря было молчание. Он еще пару раз «поалёкал» в трубку, пожал плечами и бросил ее на рычаг. Телефон зазвонил опять. И опять из трубки доносились только какие-то невнятные шорохи, пощелкивания, и ничего больше. Игорь раздраженно бросил трубку на аппарат, выдернул шнур из розетки и уселся за уроки.

* * *

Несмотря на то что чересчур долго проболтала с Ермоленко, Женя успела и с курицей-гриль, которую так любил Сергей, и с салатом «оливье», без которого русские люди не могут отпраздновать даже День святого Валентина, и с прочими значительными и незначительными закусками. Она приняла душ, заново накрасила лицо и переоделась в недавно купленное к лету шифоновое платье темно-алого цвета, очень простого фасона, но с большим вкусом и шиком отделанное атласными шнурами.

Отравляло ей существование только одно – расколовшаяся пополам шоколадная птица. Сначала Женя хотела выбросить ее в мусоропровод, но потом подумала, что Сергей обидится, если останется без подарка вообще. Что такое какие-то жалкие носки, купленные в качестве приложения?! Они с Сергеем свято блюли традиции своей маленькой семьи. Жене казалось, что сегодня она и так уже что-то нарушила, хотя не могла точно сформулировать, что именно. Придется все-таки показать мужу птицу и рассказать, какой полет вместе с ней она совершила с лестницы. Интересно, а про встречу с Ермоленко стоит рассказывать? Конечно, надо. Она всегда и все рассказывала Сергею. Впрочем, как и он ей. Между ними никогда не было тайн, и не стоит их заводить. Жена, не привыкшая что-то скрывать от мужа, может нечаянно проговориться, и что тогда?

Она походила по кухне в новом нарядном платье, баюкая в руках несчастную шоколадную птицу. А собственно, почему она должна скрывать от мужа встречу с другом детства? Ермоленко же ей не кто иной, как самый настоящий друг детства. Они с ним просто жили в одном дворе, играли в казаков-разбойников и «Море волнуется раз…». Ничего такого в их встрече нет. Подумаешь, один-единственный раз подвез ее до дому! Женя уговаривала себя и понимала, что ни за что и никогда не расскажет Сергею о неожиданной встрече с Сашей Ермоленко.

Как Женя и предполагала, Сергей принес традиционный гиацинт, который сегодня ей почему-то хотелось назвать уже не традиционным, а дежурным. Конечно же, он был лилово-фиолетового цвета! Ну что это, в самом деле, за сюрприз, который никакой не сюрприз! Женя подавила в себе нарастающее раздражение, вспомнив про свой подарок, который был еще хуже. Она ждала в кухне, пока муж умоется и переоденется, вцепившись в обломки шоколадной птицы так крепко, что та начала подтаивать под ее пальцами.

Сергей вошел в кухню в новой рубашке стального цвета, которую Женя ему приготовила для сегодняшнего вечера, и сильно пахнущий американской туалетной водой «Tester». Вода была дорогущая, Женя подарила ее мужу в прошлом году на день рождения. Она вспомнила, как долго перебирала в магазине ароматы, пока не остановилась именно на этом. Сейчас этот запах показался ей приторным до головокружения.

– Ну! Дорогая моя и любимая жена! Еще раз поздравляю тебя с Днем влюбленных! – сказал Сергей, потирая руки в ожидании ее дежурного набора для бритья.

И Женя вдруг заплакала, уронив голову на стол между тарелками, а ломаная подтаявшая птица в этот момент противно оттягивала ей подол.

– Что? Женечка, что? – не на шутку испугался Сергей и подлетел к жене: – Что случилось?

Женя не знала точно, почему плачет, но, протянув ему шоколадные обломки в разодранной фольге, прогундосила:

– Вот смотри, что стало с моим подарком…

Сергей с таким уморительным выражением полного непонимания на лице разглядывал бывшую птицу, что рыдающая Женя не выдержала и фыркнула сквозь слезы. И после этого оказалось так просто рассказать мужу и про то, как она слушала по радио про японский «хонмей», и про то, как выбирала шоколад и как упала с лестницы «Оки». Она ничего не рассказала о Ермоленко, не потому что утаила, а потому что как бы отодвинула сегодняшнюю встречу с Сашей на задворки собственной памяти, туда, где покоились спущенные гольфы, хвостик-фонтанчик на макушке, «секреты» из фольги под бутылочным стеклом, мечты о капитанстве и дальних странствиях. Ничего о ее детской жизни Сергей не знал, и это не было преступлением против него, против их брака.

А потом, когда Женя вытерла слезы и наконец окончательно успокоилась, супруги Краевские крикнули на кухню Игоря, который презирал День влюбленных, но очень любил, как все русские, салат «оливье» и курицу-гриль, как отец. Они пили сладкое красное вино, которое принес Сергей, и даже позволили сыну выпить за их семейное счастье маленький стопарик. Игорь, глотнув вина, сказал: «Как вы можете пить такую дрянь!» – и ушел в свою комнату.

Женя сразу же разволновалась на предмет того, что раз это вино ему дрянь, то он наверняка вовсю уже пьет что-то другое ведрами, а они как дураки наливают ему в маленький наперсточек. Сергей не позволил ей немедленно бежать в комнату сына с разборкой, а усадил к себе на колени и закрыл ее возмущающийся рот поцелуем. И слегка опьяневшая от вина и вкусной еды, расслабившаяся под ласковыми руками мужа, мгновенно забравшимися ей под новое платье, Женя временно забыла о сыне. После длительного поцелуя Сергей потащил ее в спальню, и она не противилась ничему. Она помогла мужу снять с нее новое платье и колготки, а с крошечными трусиками и бюстгальтером он легко справился сам. Супруги спокойно отдались друг другу, потому что знали: сын ни за что не войдет к ним в спальню, если они уединились.

Жене всегда было хорошо с мужем, но в этот вечер, в самый пиковый запредельный момент перед ее внутренним взором почему-то вдруг возникло лицо Саши Ермоленко, и не пятнадцатилетнего подростка, а того, с кем она сегодня сидела и болтала в машине. От неожиданности она вскрикнула. Сергей закрыл ей рот рукой и самым нежным тоном сказал:

– Вообще-то я балдею, когда ты кричишь в такие моменты, но совесть все-таки надо иметь! Сын-то дома!

Сергей еще раз жарко поцеловал Женю, поспешно оделся и опять бросился в кухню, к небольшому телевизору, подвешенному к стене напротив его любимого места за столом. Сегодня питерский «Зенит» играл с московским «Локомотивом». Пропустить такой матч Сергей Краевский, ярый болельщик «Зенита», не мог. Женя с неудовольствием отметила, что даже секс муж рассчитал по минутам, чтобы успеть к футбольному матчу. И это в День влюбленных, который он так чтит! Женя встала с измятой постели и неожиданно поймала свое отражение в зеркале туалетного столика. Что ж, она действительно еще вполне хороша в свои тридцать семь. Жаль, что ее, такую вот обнаженную и прекрасную, никогда не увидит Ермоленко.

* * *

Кристина Кирьянова готовилась к решительным действиям. День святого Валентина показал, что ждать милостей от судьбы не стоит. Герман Расторгуев приветливо улыбнулся ей пару раз, но дальше этого дело так и не пошло. Записки от него Кристина не получила. Что ж! Придется брать все в свои руки! Уж больно он ей нравится: высокий, стройный, с зеленоватыми глазами под пушистой светло-русой челкой.

Сама Кристина тоже была хороша. Тоненькая, длинноногая, с чистым классическим лицом, к которому идут любые прически: от гладко зачесанных волос с пучком на затылке до завитой в тугие кольца гривы, она нравилась практически всем парням в школе, и любой был бы рад, если бы она обратила на него свой взор. Совершенно не понятно, почему Герман медлит! Она ведь под собственной фамилией написала в «валентинке», что симпатизирует ему и не прочь встретиться с ним в неофициальной обстановке. Почему же он никак не среагировал? Кристина сделала глубокий вздох, чтобы успокоиться, и решила съездить в торговый центр «Ока», где еще на прошлой неделе присмотрела себе блестящие брючки для дискотек.

Очень довольная покупкой, она шла по второму этажу центра, когда вдруг у стойки с дисками увидела молодую пару, которая стояла обнявшись и разглядывала какой-то диск. Кристина моментально узнала Германа по пушистой светлой шевелюре. Прячась за спинами покупателей, она подошла поближе, чтобы рассмотреть девушку. И что же? Ничего особенного! Черненькая, простенькая. Но Герка смотрел на нее, как на Василису Прекрасную, и даже пару раз прикоснулся губами к ее весьма бледной щечке. Он был так увлечен своей Василисой, что даже не заметил Кристину, которая в обнимку со своими новыми брюками стояла в двух шагах от него. Уязвленная девушка выронила пакет с покупкой и бросилась вон из торгового центра.

Какой ужас! Что же делать? У него есть девчонка, с которой он так по-свойски целуется, а она, Кристина, практически призналась ему в любви в своей «валентинке». Как же он, наверно, смеялся!

Кристина металась по тротуару, не в силах сообразить, в какую сторону ей бежать. Потом заставила себя слегка успокоиться, тряхнула головой и очень быстро пошла куда глаза глядят. Надо что-то делать… Ведь если она сейчас остановится, то непременно умрет прямо посреди улицы. В движении – сила! Около своего дома она не задержалась. Нет! Только не домой! Там придется все время думать об увиденном! Может, лучше к Таньке? Но чем Танька ее утешит? Нет! Не надо к Таньке! Но куда пойти? Что же сделать, чтобы не так болело в груди? Что там Казакова ей все время талдычит про Краевского… Вот! Вот он выход! Кристина развернулась и побежала в обратную сторону.

Дверь квартиры ей открыл сам Игорь. При виде Кристины лицо его дрогнуло и медленно залилось румянцем. Он вопросительно смотрел на нее, натягивая вниз довольно короткую домашнюю майку с футбольным мячом на груди и переминаясь ногами в смешных стоптанных клетчатых тапочках. Кристину слегка передернуло и от этой маечки, и от клетчатых тапок, но она, решительно тряхнув головой, выпалила:

– Можно тебя на пару минут?

Игорь нелепо помялся, поправил свои вечно съезжающие очки и еле слышно ответил:

– С-сейчас переоденусь…

– Нет! Не надо! – Кристина схватила его за руку и вытащила на площадку, поскольку боялась, что, если он уйдет переодеваться, ей опять придется думать о Германе.

Она оглянулась по сторонам и потащила Игоря на верхнюю, последнюю перед чердаком, площадку. Она была очень грязной: заплеванной и засыпанной мусором. Из разверзнутого зева мусоропровода с оторванной крышкой тянуло гнилью. Под серым от пыли маленьким оконцем стоял замызганный пластиковый контейнер из-под мягкого масла с остатками отвратительной еды для кошек. Кристина прижала Игоря к исписанной маркерами и изрисованной мелом стене и, чуть не плача, спросила:

– Я ведь тебе нравлюсь, не так ли?

Игорь, совершенно сбитый с толку, испуганный и встревоженный, молчал. Кристине это не понравилось, и она, презрительно скривившись, опять спросила:

– Ты трус?

– Просто… неожиданно все как-то, – пробормотал Игорь.

– Так нравлюсь? Нравлюсь? – наступала на него Кристина. – Отвечай!!

– Нравишься, – решился наконец Игорь.

Губы у него подрагивали, крылья носа тоже дрожали.

Кристина подошла к нему совсем близко и сняла с него очки. Игорь зажмурился, потом открыл абсолютно беспомощные глаза, опушенные густыми длинными ресницами. Девушка невольно улыбнулась.

– За твоими бинокулярами совершенно не видно, какие у тебя глаза, – сказала она.

– Глаза как глаза, – буркнул Игорь.

– Не скажи… Красивые у тебя глаза…

Она бросила очки на пыльный подоконник, приподнялась на цыпочки, положила руки Игорю на плечи и поцеловала его в губы. Игорь окончательно впал в столбняк. Привалясь белой майкой к грязной стене, он стоял, не двигаясь, держа руки по швам.

– Да обними же меня, – сказала Кристина и, поскольку Краевский так и не сдвинулся с места, сама положила его руки себе на спину.

И только тогда Игорь наконец сообразил, что от него требуется. Он понял, что, если будет стоять истуканом, Кристина обидится и уйдет. Он обнял ее и поцеловал со всей наконец прорвавшейся страстью. Он целовал ее лицо: глаза, щеки, губы, – хрипло приговаривая, что давно любит ее, что не смел даже и мечтать о таком счастье. Кристина не отвечала ничего, но обнимала его не менее страстно, мстя Герману Расторгуеву за то, что он ею пренебрег. Ее руки скользнули под короткую маечку Игоря. Он вздрогнул, ответно нащупал спину девушки под расстегнутой курткой и понял, что не посмеет приподнять ее джемпер.

Они целовались долго. В подъезде хлопали двери, лязгали замки, натужно скрежетал лифт, раздавались то лай собаки, то людские голоса: плакал ребенок, бранились мужчина и женщина, а какой-то пьяный старик даже пропел: «Артиллеристы! Сталин дал приказ!» О ноги Кристины и Игоря терлась тощая, замурзанная кошка, очевидно, уже отужинавшая из своего контейнера из-под масла.

Когда на площадке с Игоревой квартирой хлопнула дверь, Кристина отскочила от Краевского и бросилась вниз. Вверх по лестнице к Игорю поднимался сосед в женских тапках с розовой опушкой, в мятой грязноватой футболке, растянутых трениках и с мусорным ведром в руках. Он посмотрел вслед убегающей девушке, прищелкнул языком, подмигнул юноше и сказал:

– Эх! Где мои семнадцать лет?! Хороша девка!

Он вывалил в мусоропровод ведро и, продолжая прищелкивать языком, начал спускаться вниз. Игорь, с совершенно ошалелым и счастливым лицом, так и стоял, привалившись плечом к стене. Возле его ног пристроилась кошка, которой только что из небрежно вываленного помойного ведра перепал весьма приличный огрызок плавленого сырка.

Следующим утром Игорь мигом вскочил с постели, как только услышал звонок будильника. Теперь валяться незачем! Теперь у него началась совершенно другая жизнь! Он счастливо улыбнулся, вспомнив Кристину и ее поцелуи. Надо же! Он любит и ответно любим! Это ли не счастье? Конечно, Кристина ему ничего не говорила о любви, но ведь и так все ясно. Разве можно ТАК целоваться без любви? Просто она девушка и стесняется сразу признаться в своих чувствах. Это все легко объяснимо!

Игорь с приязнью оглядел себя в зеркале ванной. А что? Он не так уж и плох… хотя… как он может это понять, если без очков ничего толком не видит! Он водрузил себе на нос уродливую оправу с тяжелым стеклом и досадливо сморщился. Черт знает что такое! Конечно, в очках он видит абсолютно все, но зато похож на персонаж американского мультика. Они любят рисовать уродов. Нет! Ну какова Кристина! Она не посмотрела на эти его жуткие диоптрии!

– Ма-а-ам! – гаркнул он из ванной.

– Что случилось? – в дверную щель тут же просунулось встревоженное лицо Жени.

– Мам! Когда наконец будут готовы линзы?

– Фу-у-у… – выдохнула Женя. – Чего разорался? Меня чуть кондратий не хватил! Ты же знаешь, что обещали. – Она пошевелила губами, подсчитывая дни в уме. – Недели через… теперь уже, пожалуй… Точно! Ровно через две недели!

– Неужели мне еще столько времени ходить эдаким уродцем?

– Знаешь, сынок, ты бы не очень на эти линзы рассчитывал. – Женя вздохнула и привалилась к стене ванной.

– Это еще почему? – вскинулся Игорь.

– Не все могут их носить. У некоторых глаза слезятся, краснеют, болят… Вот у нас в отделе Валерия Никитична…

– О-о-о-о!!! – взревел Игорь. – Только не надо примеров из жизни!

В своей комнате он перерыл все полки в шкафу и опять громко крикнул:

– Ма-а-ам! Где мой черный бадлон и серый джемпер?

– Бадлон – в стирке, а где джемпер – не знаю! – в ответ крикнула из кухни Женя. – У себя в шкафу поищи!

– Ну вот всегда так! – раздражился Игорь, хотя сердиться, в общем-то, было не на кого. Синтетический бадлон можно было и самому выстирать в две минуты.

Он постоял посреди комнаты в раздумье, потом отодвинул от стены диван и вытащил из-под него сильно мятый серый джемпер, сокрушенно покачал головой, затолкал джемпер обратно в щель и со злостью припечатал диваном к стене. Потом еще немного подумал, бросил взгляд на часы и присвистнул, поняв, что опаздывает. Он порылся в наваленных на кресле вещах, вытащил баллончик дезодоранта, попрыскал под мышками, потом, на всякий случай, пшикнул на ноги, после этого пару раз обрызгал себя всего, нацепил свои каждодневные черные джинсы, куртку от спортивного костюма и помчался в школу.

Зайдя в класс, он первым делом отыскал глазами Кристину и, глупо покраснев, улыбнулся ей. Кирьянова в ответ не только не покраснела, но и не улыбнулась. Она посмотрела как-то сквозь Игоря и сразу повернулась к своей подружке Таньке Казаковой.

Краевский не подумал ничего плохого. Мало ли что не улыбнулась! Может, она его проверяет: вдруг он теперь станет вести себя по отношению к ней собственнически? А может быть, ей не хочется, чтобы все было напоказ и все их обсуждали? Это он вполне одобряет. Никому не стоит лезть в их дела. Их отношения – это только их отношения!

За день Игорь еще несколько раз послал Кристине пламенные взгляды, но она реагировала на них так же, как утром: смотрела сквозь или мимо Игоря или отводила глаза. В гардеробе они неожиданно столкнулись лицом к лицу.

– Можно я тебя провожу? – шепнул Краевский.

Кристина, стрельнув глазами по сторонам, удостоверилась, что их никто не видит, и проговорила тоже шепотом, скороговоркой:

– Не провожай! Я сама зайду к тебе часа в четыре.

Дома все время до четырех часов Игорь не мог усидеть на месте, не мог ничем заниматься. Он то пытался делать уроки, то бросался к телевизору, то к зеркалу, то к музыкальному центру, а от него – снова к зеркалу. Около зеркала у него мгновенно портилось настроение, и в конце концов он решил к нему больше не подходить. Он стал читать детектив, но больше страницы осилить не смог. В 15.45 он был уже на таком взводе, что у него дергалось веко левого глаза. Он закрывал глаз, прижимал веко пальцами, но оно все равно дергалось.

В 16.10 наконец раздался долгожданный звонок. Игорь вздрогнул так, что с переносицы слетели очки. Он быстро поднял их с пола, положил на стол и решил не надевать. В своей квартире он уж как-нибудь сориентируется и без них, да и Кристину ни с кем не перепутает. С ужасом осознав, что он непозволительно долго медлит, Игорь бросился к дверям. На пороге стояла ОНА.

– Заходи, – отвратительно севшим голосом сказал Краевский.

Кристина отрицательно мотнула головой.

– Никого нет дома. Заходи, – повторил Игорь и деревянной рукой сделал приглашающий жест.

Девушка опять несогласно мотнула головой, схватила его за деревянную руку и опять потащила к мусоропроводу, к кошкам и их отвратительному контейнеру, в котором лежал кружок жутко позеленевшей колбасы.

Как только молодые люди оказались друг против друга, они начали целоваться, торопливо, страстно, до тех пор, пока не услышали, как лифт остановился на лестничной клетке, где находилась квартира Игоря. Одноклассники замерли. Через пару секунд на их площадку с мусоропроводом начала подниматься компания подростков самого гнусного уголовного вида с сигаретами в зубах и с бутылками пива наперевес. Кристина змеей выскользнула из объятий Краевского и, ловко прошмыгнув между парнями, заскочила в лифт, который так и стоял с открытыми дверцами. Растерянный Игорь начал медленно спускаться вниз. Без очков лиц парней он толком не видел. Один из них подставил ему ногу, и Краевский, споткнувшись, скатился вниз с последних трех ступенек. Вслед ему раздался богатырский смех молодых идиотов.

Хорошо, что падать пришлось не свысока. Игорь только прикусил губу и слегка разодрал ладонь о торчащую из перил арматуру.

* * *

А дальше для Игоря Краевского потянулся сплошной «день сурка». Утром он кое-как отсиживал уроки. В школе Кристина по-прежнему смотрела мимо него. После занятий он метался по квартире в ожидании Кирьяновой, а потом они до сумасшедшего сердцебиения целовались среди картофельных очисток и кошек, пожирающих отвратительную тухлятину. Через неделю Игорь начал тяготиться обществом кошек, которые после трапезы считали своим долгом обтереть грязные бока об их с Кристиной ноги. Краевского стало раздражать, что его любовь пахнет отбросами, вместо того чтобы благоухать цветами. Он несколько раз предлагал Кристине пойти прогуляться или хотя бы спуститься к ним в квартиру.

– Нет… не хочу… – шептала она между поцелуями. – Хочу, чтобы рядом никого не было. Только ты и я…

– Тут полно мерзких кошек и людей с помойными ведрами, – убеждал он ее тоже между поцелуями. – А дома у меня никого…

– Могут прийти родители.

– Они приходят после шести.

– А вдруг придут раньше?

– У меня своя комната.

– Они могут туда зайти…

– И что? Разве мы делаем что-нибудь плохое?

– Им это не понравится, поверь мне на слово.

И все шло тем же чередом: школа, метание по квартире в ожидании Кристины, а потом поцелуи с привкусом помойки. Однажды Игорь не выдержал:

– Кристина! Я не могу больше так! Ты красивая, нежная, а здесь такое гадкое место. Мы насквозь пропитались запахом кошек и тухлятины. Я не хочу, чтобы наша любовь пахла гнилью!

– Ты понимаешь… – между поцелуями шептала она. – Это же очень романтично, когда необычная обстановка… Так еще ни у кого не было…

– Знаешь, – отстранился от нее Игорь, – пожалуй, и мне тоже такого не надо. Я тебя люблю и не хочу, чтобы чудный запах твоей кожи, твоих волос мешался со стухшей кошачьей едой!

– То есть ты, – Кристина ткнула ему в грудь перламутровым ноготком, – от меня отказываешься?

– Нет! Ну что ты! Ну как ты могла такое подумать! – зачастил Игорь. – Я просто хочу, чтобы мы поменяли место встреч… на какое-нибудь другое. Ну что плохого в моем желании?

– Ладно, я подумаю, – холодно сказала Кристина и, как всегда, быстро сбежала с лестницы.

Вечером того же дня, когда Игорь вдвоем с отцом на кухне пили чай, сын спросил:

– Пап, что ты можешь сказать… о женщине, которая… любит устраивать свидания у помойки?

– Это ты про Тосю, что ли?

Тосей прозывалась соседка Краевских по площадке, жуткая опустившаяся алкоголичка, которая побиралась по помойным бакам, отыскивая там бутылки, жестянки из-под пива и вообще все, что можно хоть как-то приспособить к хозяйству.

– Нет, не про Тосю, – досадливо поморщился Игорь. – Про другую… про нормальную женщину, которая почему-то хочет встречаться только у помойки – и все! Что ты про такую скажешь?

– Скажу, что не очень-то она и нормальная. Лечиться ей надо. А что? – Сергей отставил стакан с недопитым чаем и уставился сыну в глаза: – Тебе какая-то идиотка назначила свидание у помойки?

Игорь затравленно помотал головой, подавился чаем, закашлялся и ушел в свою комнату.

– Чего это ты тут кричал про какую-то помойку? – спросила Женя, войдя в кухню.

– Сядь, – встревоженным голосом сказал Сергей.

Женя торопливо присела на табуретку, с ужасом прошептав:

– Что случилось?

– По-моему, к нашему сыну вяжется какая-то сумасшедшая тетка. Может быть, даже Тося из сто двадцать первой квартиры!

– С чего ты взял? – охнула Женя.

– Он сам сказал… Представляешь, – Сергей понизил голос до шепота, – она назначает ему свидания, ты не поверишь, у помойки.

– У нашей? Во дворе?

– Откуда я знаю?

– Да ну, ерунда какая-то…

– Никакая не ерунда! Он сам меня спросил, как я отношусь к женщинам, которые назначают свидания у мусорных баков?

Женя с шумом выдохнула воздух и хрипло спросила:

– А ты?

– А что я мог ответить? – буркнул Сергей и нервно поскреб ногтем темное пятнышко на столешнице. – Естественно, я сказал, что у нее мозги набекрень.

– А он?

– А он… подавился и ушел…

– И что же теперь делать?

– Откуда я знаю!

Родители помолчали.

– Может быть, выследить их? – предложила Женя, с надеждой взглянув на мужа.

– И что дальше?

– Ну, не знаю… Может, ты дашь ей понять, что наш сын совсем еще мальчик…

– Я??? – изумился Сергей.

– А кто? Я, что ли? – с вызовом ответила Женя.

* * *

Хотя Сергей и согласился следить за Тосей из сто двадцать первой квартиры, Женя и сама бдительности не теряла. Если она слышала, как открывается Тосина дверь, тут же выскакивала на лестницу с миской со специально сохраненными для такого случая отходами. Тося, завидев Женю, всегда улыбалась ей синюшным ртом, в котором одна половина зубов отсутствовала, а другая половина была сильно разреженной и гниловатой, как плетень заброшенного деревенского дома. При виде этого рта Женя моментально успокаивалась и с легким сердцем опрокидывала свою миску в мусоропровод в полной уверенности, что заготовка впрок отходов ей больше никогда не понадобится. Ни один нормальный молодой человек, к которым она, разумеется, относила собственного сына, не может прельститься Тосиным ртом, щеками, изборожденными рытвинами разной глубины, длины и направления, и заплывшими глазами цвета снятой бульонной пены.

Уже дома, тщательно вымыв миску и поставив ее в сушилку, Женя каждый раз заново соображала, что в некоторых случаях (то есть когда очень уж приспичит) некоторые мужчины могут запросто пренебречь лицом, поскольку женские особи, помимо лиц, таят в себе еще очень много для них притягательного. Расстроив себя подобными мыслями, Женя опять доставала заветную миску, ставила ее в нижний шкафчик рядом с мусорным ведром и некоторые отходы снова намеренно бросала в нее.

Однажды за ужином Женя пригвоздила мужа к табурету метким вопросом:

– Ну что, ты выяснил, что у Тоси из сто двадцать первой квартиры с нашим сыном?

– Видишь ли, Женя… – начал Сергей, и она сразу поняла, что он ничего не выяснял. – Я несколько раз дополнительно и очень внимательно рассмотрел нашу Тосю и решил, что погорячился. У Игоря ничего не может быть с этой полубомжихой.

– Да? А почему же он спрашивал про помойку?

– Ну… кто ж его знает? – заерзал на табуретке Сергей. – В его переходном возрасте в голову вполне может лезть всякая ерунда.

– В переходном возрасте? – саркастически переспросила Женя. – Это в семнадцать-то лет?

– Вот именно! В семнадцать! В переходном возрасте от юности к… мужанию!

– Слушай, Серега, а тебе при переходе от юности к мужанию тоже лезли в голову помоечные тетки?

– Ой, чего только не лезло, – гаденько, как показалось Жене, ухмыльнулся муж, но тут же осекся и виновато на нее посмотрел. – Ну… в смысле… я хотел сказать, что когда молодо-зелено, то многое простительно…

– То есть ты хочешь сказать, что я вышла замуж за человека, который в юности интересовался подобными тетями тосями с гнилыми зубами?

– Ну не надо все понимать буквально, Женя! – несколько фальшиво возмутился Сергей, понял это и решил от обороны срочно перейти к наступлению: – И вообще! Я же не спрашиваю, кем ты интересовалась до того, как вышла за меня замуж! У каждого, знаешь ли, как сейчас модно говорить, найдется свой скелет в шкафу, то есть подобная тетя Тося, или там дядя Петя, или, может быть, Саша…

Женя вздрогнула. В ее «шкафу» действительно уже несколько недель томился свой скелет, который имел не только имя Саша, но еще даже и фамилию – Ермоленко. Саша Ермоленко – кумир ее детства. Февраль собирался уже плавно перетечь в март, а она все никак не могла забыть встречу с ним в торговом центре «Ока». Ей даже несколько раз снился один и тот же сон: они с Сашей, сидя на коленях на газоне подле памятника Ленину, который вопреки всем новомодным политическим течениям городские власти сохранили на привокзальной площади, выкапывают ее «секрет». Саша поражается, как хорошо он сохранился, радуется этому, как ребенок, а потом они прямо на газоне целуются до полного помутнения рассудка.

Надо сказать, что со времени той памятной встречи Женя гораздо чаще, чем это было нужно, забегала в «Оку», но Ермоленко так больше ей и не встретился. С одной стороны, это было хорошо, потому что плохо, когда замужней женщине снятся посторонние мужчины. Если с ними, с посторонними мужчинами, начать то и дело встречаться в «Оке», то они запросто могут трансформироваться в не посторонних, а очень даже близких, таких, как в повторяющемся сне. С другой стороны, Женя очень хотела увидеть Ермоленко еще раз. Она поняла, что в нынешнем своем виде произвела на него неожиданно большое впечатление, и ей захотелось закрепить успех назло той девочке с пикантным шрамиком, которая нравилась Саше, когда они жили на улице Вокзальной.

– Схожу за мясом, – внезапно сказала Женя. – Суп уже кончается, надо варить другой.

Сергей обрадовался, что скользкий разговор о не слишком чистых юношеских увлечениях завершился вдруг мясом для супа, и согласно кивнул, тем более что по телевизору с минуту на минуту должен был начаться очередной футбольный матч. Присутствие жены при этом захватывающем действе вовсе не обязательно и даже, пожалуй, вредно. Она непременно станет мельтешить перед экраном туда-сюда со всякими мисками и поварешками, а это чревато пропуском голевых моментов игры.

Женя зашла в ванную, чтобы подправить косметику. Из овального зеркала на нее глянула молодая красивая женщина, в лице которой ничего не надо было поправлять. Женя послала своему отражению воздушный поцелуй, быстренько оделась и вышла из дома.

На улице, несмотря на минус пять, уже вовсю пахло приближающейся весной. Трудно определить, из чего этот запах складывался. То ли он шел от земли газонов, которые кое-где уже освободились от снега, то ли от юных девушек, снявших шапки и пустивших по ветру свои длинные душистые волосы, то ли его источали деревья, внутри которых за заиндевелой еще корой уже проснулась, бурлила и пенилась жизнь. Кое-где на тротуарах среди снега, натоптанного за зиму до цвета и фактуры булыжной мостовой, чернели островки асфальта, чуть подернутые нежной сизой дымкой. Женя с удовольствием процокала по одному из островков каблучками, и у нее защемило сердце от совсем не нового, но всегда волнующего притока знакомых ощущений. Сегодня эти ощущения оказались особенно остры, потому что были связаны со «скелетом» по фамилии Ермоленко и с детством.

Как же они все ждали, когда в их дворе хотя бы частично сойдет снег и на куске асфальта можно будет начертить мелом слегка кривоватый «скачок» с «котлом», «огнем» и «водой»! В художественной литературе эту девчоночью игру непременно называют классиками, а в их дворе расчерченный на квадратики прямоугольник звался именно «скачком», и это было правильнее, потому что по его клеткам скакали: «по-русски» – это если только на одной ноге, и «по-немецки», когда разрешалось периодически опираться и на вторую ногу. Женя долго не умела скакать «по-русски», зато красивее других разрисовывала розовыми и голубыми мелками «домик» в те нечастые случаи, когда ей удавалось его заиметь. Лучше других, разумеется, скакала и забрасывала «битки» в «котел» Люда Никольская, красивая девочка со шрамом и первая любовь Саши Ермоленко.

Вместе с тонким весенним ароматом Женя будто заново вдохнула запах своего старого двора, засаженного кустами с волчьими ягодами, такими же, как на привокзальной площади, где покоился ее «секрет», и грудь снова полоснула детская ревность к Люде. Вместо соседнего магазина «Веста. 24 часа», куда она честно направлялась за мясом для супа, Женя вдруг резко свернула в противоположную сторону, к Комсомольскому каналу, который тоже никто так и не удосужился переименовать, хотя, например, ее сын Игорь уже очень плохо представлял, кто такие комсомольцы.

Перейдя через мост, Женя попала в старую часть города Колпина с домами, построенными пленными немцами в стиле сталинского ампира: с полуколоннами, лепными украшениями, крылечками с чугунными завитками под козырьками и знаменитыми башенками на крышах. Недалеко от вокзала высился пятиэтажный дом с башней и приличной высоты шпилем – одна из главных колпинских достопримечательностей. Во-первых, по своей архитектуре он отдаленно напоминал знаменитое здание Московского университета имени Ломоносова на Воробьевых горах или гостиницы «Украина». Во-вторых, когда жители Колпина по железной дороге возвращались домой из дальних странствий (или из той же Москвы), дом со шпилем всегда приветствовал их огромным флюгером в виде венка колосьев, перевитого лентой, почти точь-в-точь такого же, как на гербе Советского Союза, и даже со звездочкой наверху. При виде этого первого в городе высотного дома со шпилем и флюгером у каждого, даже очень сурового, колпинца увлажнялись глаза, теплело в груди, и он чувствовал себя частицей огромного государства, широко и привольно раскинувшегося «от Москвы до самых до окраин…» Особенно душу грело то, что их город окраиной не был! Он был одной из станций, упомянутых в знаменитом путешествии Александра Николаевича Радищева из Петербурга в Москву, о котором радивые учителя рьяно вдалбливали в голову каждому российскому школьнику помимо его воли. Справедливости ради стоит заметить, что Радищев в своих записках Колпино никак не обозначил, но и так ясно, что мимо него он обязательно проезжал. Иначе как бы он попал в Тосно, Любань или Чудово?

Поворачивать к дому со шпилем Жене было не нужно. Она быстрым шагом прошла Банковский переулок и, вдруг вновь вообразив себя пятиклассницей в спущенных гольфах и с хвостиком на макушке, лихо перебежала дорогу перед автобусом, выруливающим с привокзальной площади. Внутри арки длинного четырехэтажного дома, за которым, собственно, и находился двор ее детства, Женя остановилась. Пахло кошками и особым банно-мыльным запахом временно складированных во дворе товаров хозяйственного магазина, который по-прежнему существовал на первом этаже дома с аркой. Конечно, она много раз пробегала мимо этой арки и даже заходила в сам хозяйственный магазин, но сегодня знакомые с детства запахи растревожили ее чуть ли не до слез.

А двор, как оказалось, не слишком изменился. Так же тяжело раскачивалось на ветру замерзшее корками белье, прицепленное деревянными остроухими прищепками, кучерявыми пластмассовыми и даже сохранившимися с незапамятных времен – оловянными, антикварно потемневшими. Так же курили и матерились грузчики хозяйственного магазина. Так же урчали подъезжающие к его задним дверям машины. Только вот горки, качели и карусели детской площадки были изготовлены уже не из металла, а из разноцветного веселого пластика. Стены крашенных в желтый и бежевый цвета домов нынешние юные художники-монументалисты изрисовывали уже не мелом, а жирными акриловыми струями красок из баллончиков.

Изогнутый углом дом-корабль, в котором жила Женя со своими друзьями, так и не переделали в гостиницу, только часть первого этажа передали диспетчерской автобусного кольца. В доме теперь жили совсем другие люди. Неужели там по-прежнему коммуналки? Или огромные сталинские квартиры сейчас занимают отдельные счастливые семьи? Женя посмотрела в окно своей бывшей коммунальной кухни. На подоконнике угнездилась девочка лет десяти и смотрела во двор, совсем как она когда-то сидела, выглядывая из-за чудовищно разросшегося столетника и высматривая, не пройдет ли мимо Саша Ермоленко.

– Женя? – услышала она незнакомый женский голос и вздрогнула. Кто может здесь ее помнить? Женя ни разу не заходила во двор с тех пор, как они переехали в «Аврору» на Тверскую улицу. Вроде и недалеко, но ее, девочку, тогда гораздо больше, чем старый двор, интересовала новая улица Машиностроителей, куда собирался переезжать Саша.

Женя медленно обернулась. Перед ней стояла совершенно незнакомая женщина с худощавым малосимпатичным лицом и напряженно улыбалась.

– Да, я Женя, – сказала она. – А вы… я что-то не припоминаю…

– Ну как же! Я Галя Иванова! – улыбнулась женщина и, почти как сама Женя взрослому Ермоленко, сказала: – Ну-ка вспоминай: «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три: на месте фигура замри!»

– Галка! – всплеснула руками Женя. – Не может быть! Ни за что не узнала бы!

– Да… Я выгляжу не очень… столько забот… А ты, наоборот, необыкновенно похорошела. Даже узнать трудно. Если бы ты так долго не смотрела на окно вашей бывшей кухни, то, возможно, я тоже прошла бы мимо тебя. – Она опять улыбнулась и спросила: – Что, тоска по детству замучила?

– Вроде того! – ответно рассмеялась Женя. – А ты, Галка? Ты-то что здесь делаешь?

– Я здесь живу.

– Как? Разве вы не уехали?.. Или ты снова… Ничего не понимаю…

– Слушай, Женька! – взяла ее под руку Галя. – А давай к нам зайдем! Все расскажу. Поболтаем, а? Сто лет ведь не виделись! Время-то у тебя есть?

– Вре-е-мя… – протянула Женя и бесшабашно тряхнула головой. – Да найдется у меня время! Только удобно ли? Муж? Дети?

– Ни мужа, ни детей сейчас дома нет, так что никто нам не помешает! Пошли, подруга! – И Галя повела ее к тому же крайнему справа подъезду, в котором жила с самого рождения.

– Галь, так ты что, все в той же квартире живешь? – изумилась Женя, медленно поднимаясь по знакомой лестнице. Стены подъезда, казалось, со времен их детства так и оставались выкрашенными грязно-синей, во многих местах облупившейся краской. Может быть, под одним из подоконников еще сохранилась надпись «Галка + Женька = дружба навеки», которую они в четыре руки нацарапали толстыми и острыми на концах гвоздями, вытащенными из ящиков у хозяйственного магазина? Даже черная с белыми лапками кошка, шмыгнувшая между Жениных ног, до боли напомнила Галкину Стрелку, хотя ею быть уж никак не могла. Кошки так долго не живут. Она и во времена их детства была уже весьма почтенного кошачьего возраста.

– Представь, в той же самой и проживаю, – грустно отозвалась Галя. – Мы ведь в то лето так и не переехали на новую квартиру.

– Как? Почему? Когда мы торжественно прощались у Ермоленко, вроде бы у всех наших родителей уже были ордера!

Женя с таким душевным трепетом произнесла Сашину фамилию, что бросила быстрый взгляд на бывшую подругу: не заметила ли та ее излишнего волнения? Но Галя сосредоточенно рылась в недрах огромной сумки, разыскивая ключ. Все, что для Жени сейчас казалось наполненным особым тайным смыслом, для нее было серой повседневностью.

– Обещали квартиры действительно всем, – сказала Галя и вставила наконец найденный ключ в скважину, – но несколько семей так и не успели их получить к тому моменту, когда наш дом раздумали перестраивать под гостиницу. Выехали почти все. Остались мы, Николаевы и бабка с дедкой Вальки-Который Час. Помнишь ее? Проходи!

– Помню. Я всех помню, – отозвалась Женя и переступила порог огромной сталинской квартиры с высокими потолками и лепными бордюрами.

Раньше у самых дверей, как раз под бордюром, висел зеленый Галкин велосипед «Ласточка» с женской рамой, предмет белой Жениной зависти, и соседская детская ванночка. Теперь ничего не висело. Стены были оклеены современными тиснеными обоями с крупными красными и синими цветами. Свою и Женину верхнюю одежду Галя повесила в новомодный зеркальный шкаф-купе, который никак не желал влезать в жалкую прихожую небольшой Жениной квартиры, а в необозримых просторах коридора старого дома смотрелся уютным и компактным.

– Галь, так вам, может, и повезло? – предположила Женя. – Вся квартира вашей семье и досталась? Это ж шикарные апартаменты! В нашей нынешней квартире, например, развернуться негде! А уж гостей принимать – сплошная мука!

– Ага, нам! Как же! Держи карман шире! Единственное, что удалось сделать уже потом, это утрясти вопрос о проживании в квартире двух семей вместо трех. Нам с Вовкой и сыновьями достались две комнаты, а в той, у кухни, где раньше Рябинины жили, сейчас бездетная семья устроилась. Люди неплохие, не могу пожаловаться. Сосуществуем довольно мирно.

Женя прошла в комнату со стандартной мебельной стенкой и компьютерным столом в углу. Из-за высоких потолков мебель, как и в коридоре, показалась ей неестественно маленьких размеров. На журнальном столике в застекленных рамочках стояло несколько фотографий. На одной круглили щеки и надували губы два одинаковых мальчика лет десяти. Женя улыбнулась, сообразив, что бывшая подруга родила близнецов. На второй…

– Галка! – изумилась Женя, схватив в руки вторую фотографию, свадебную. – Так ты что же… вышла замуж за… – Она побоялась назвать имя, чтобы все-таки не ошибиться. Она не виделась с Вовкой Николаевым с момента отъезда из дома, но у Галкиного жениха на фотографии была точно такая же, как у него, задорно торчащая вверх челка.

– Да, я вышла замуж за Николаева, – просто ответила Галя.

– Но ведь вы, кажется, никогда…

– Женька! Мы последний раз с тобой виделись, когда нам было по тринадцать. Разумеется, тогда еще ничего и не было. А потом как-то… само собой получилось. Из детей нашего дома здесь остались только мы с ним вдвоем. Понаехало, конечно, много других, но такой тесной компании, какая была у нас, больше уже не получилось. А может быть, мы с ним и не хотели никаких других компаний? Нам и вдвоем было неплохо. А потом почувствовали, что стали друг для друга самыми главными. Поженились вот… Двух парней родили. У меня теперь целых три Вовки! И все практически на одно лицо.

Женя еще раз взяла в руки фотографию с Галкиными сыновьями. Она сразу этого не заметила, но теперь видела, что они действительно здорово похожи на Николаева, только челки не торчали вверх светлыми ежиками, а лежали на крутых мальчишеских лбах, как и полагается челкам, прямо и чуть набок. Женя поставила фотографию на место и удивилась тому, что Галка уже успела наметать целый стол всяких закусок.

– Так коммуналка же! Холодильники в комнатах держим, – пояснила она и кивнула в дальний угол, где действительно комфортно расположился высокий современный холодильник.

Поставив на стол баночку оливок, она полезла в отделанный матовым зернистым стеклом шкафчик, вытащила из него початую бутылку армянского коньяка и сказала:

– Вот! С 23 февраля осталось! Дернем за встречу! И за наступающий Женский день!

– Дернем! – весело согласилась Женя, хотя не очень любила крепкие напитки. – Ну и где же твой Николаев? – спросила она, когда они «дернули» и закусили.

– Да на даче! Специально отгул взял. Проверить надо, как там после зимы. А мальчишки в институте. Сказали, что не раньше девяти явятся. Какой-то курсовик у ребят в общежитии будут делать. Оба в Сельхозакадемию поступили, которая в Пушкине. На землеустроительной специальности учатся. Говорят, очень она нынче перспективная.

– Галь, ну а как вообще?

– Что?

– Ну семейная жизнь? Я никак не могу представить тебя с Вовкой. Вы же все время дрались!

– Да это когда было! – рассмеялась Галя, налила еще по одной рюмке коньяка и задушевным голосом сказала: – Знаешь, Женя, я ни разу не пожалела, что вышла за Николаева замуж. Из меня, видишь, красавицы не получилось, а Вовка меня и такую любит. Представляешь, сыновьям уже по двадцать, а он меня любит!

– Ну, за это стоит выпить! – сказала Женя и чокнулась с Галкой.

– Хотя, конечно, может, ему просто лень, – рассмеялась та.

– Что лень?

– Ну… искать, в кого бы другого влюбиться. Он и в детстве был полноват и не слишком поворотлив, а сейчас – вообще…

– Толстый, что ли?

– Не столько толстый, сколько огромный! Он под два метра ростом! И сыновья в него. Я между ними бегаю, как лилипут в стране Гулливеров. В общем, Женя, у нас все нормально. Из коммуналки, конечно, теперь уж вряд ли выберемся, но особо не переживаем. Дачу вот в Трубниковом Бору построили. У нас там целых двенадцать соток. И дом хороший, теплый. Если что, там можно и зимой жить. И машина есть. «Жигуль», конечно, но мы не гордые. Нам иномарок не надо. В общем, все как у людей. Ну а ты-то как?

И Женя взахлеб стала рассказывать про свою жизнь, которая тоже, в общем-то, сложилась неплохо, и, конечно, про сына и мужа.

– Представляешь, Галка, мы с Сергеем познакомились в институте и первое свидание назначили друг другу в Питере, а когда он собрался меня провожать, оказалось, что нам обоим надо на электричку в наше Колпино! Мы ведь как переехали, так на Тверской и живем. А он жил совсем недалеко, на Красной улице. И ведь ни разу до института в Колпине не встречались!

– Значит, так у вас было на роду написано! – глубокомысленно изрекла Галка и спросила про Жениного сына: – А Игорек твой куда собирается поступать? Может, тоже в Пушкинскую академию рванет? Мои парняги довольны!

– Нет, Галь, Игорь в университет хочет, иностранными языками заниматься. Он в английской гимназии учится.

– Это в той, которая как раз на Тверской?

– Ага.

– Слушай, так там же и Валькина девчонка учится! И тоже в выпускном классе! Такая красотка!

– Какой еще Вальки? – не сообразила Женя и с удовольствием раскусила острую зеленую оливку, фаршированную паприкой.

– Ну, я же тебе о ней говорила: Вальки-Который Час!

– Вальки? – удивилась Женя и потянулась за еще одной оливкой. – Ты же сказала, что ее семья, кроме стариков, уехала из этого дома.

– Правильно. Они уехали. А года два назад, когда умер ее дед, Валька вернулась сюда вместе с дочкой. Видать, неудачно замуж сходила в Питере.

– Погоди… – продолжала удивляться Женя. – Как замуж? Какая может быть дочка, если у Вальки с головой не все в порядке?

– Знаешь, подруга, я думаю, мы здорово ошибались на предмет Валькиной придурковатости. Сейчас даже язык не повернется давать ей какие-то идиотские прозвища. Такая дама! Прости, конечно, но и тебе не чета!

– Не может быть! Я отлично помню, как Валька без конца подбегала к нам в обнимку с очень красивой куклой и твердила только одно: «Который час?» – даже без вопросительной интонации! Мы еще все завидовали ее кукле и считали, что родители специально где-то за большие деньги достали такую необыкновенную игрушку, чтобы хоть как-то потешить убогую.

– Вот тебе и убогая! Хоть картину маслом пиши с нее и с ее дочери Кристинки. Я сейчас думаю, что Вальке просто хотелось в нашу компанию, а нам больше никого не надо было. Мы ее высокомерно игнорировали, а она, как умела, пыталась примазаться. А может, у нее родители строгие были: велели к определенному часу домой с гулянки возвращаться. Ее семья ведь вообще была какой-то особенной. Они же единственные во всем доме жили без соседей. Мои родители всегда Кирьяновых буржуинами обзывали. Потом, правда, к оставшимся бабке с дедкой все равно соседей подселили… Целых две семьи.

– Слушай, Галка, а ведь с Игорем в одном классе и впрямь Кристина учится! – оживилась Женя. – И, по-моему, тоже Кирьянова! То есть получается…

– Получается, что Валька дала дочери свою фамилию. Может, у нее гражданский брак был, а может, и вообще никакого не было. Хотя вряд ли. Уж очень она красивая. – Галя налила в обе рюмки еще коньячку и сказала: – Так что, если вы в одном классе, значит, должны встречаться с Валькой на родительских собраниях!

– Честно говоря, я редко хожу в школу. Игорь хорошо учится, претензий никаких… Да я могла и не узнать ее, если она, как ты говоришь, несказанно похорошела.

Жене уже давно хотелось спросить, что Галка знает о Ермоленко с Никольской, и даже наметила себе как-нибудь исподволь начать разговор о них после этой рюмки, но подруга вспомнила о Люде сама:

– А вот о Никольской я не знаю ничего: где она, что с ней. Помнишь, мы с тобой клялись, что, когда вырастем, непременно станем в сто раз красивее ее? Тебе вот удалось! А я, выходит, нарушила страшную детскую клятву!

Галка совершенно независтливо расхохоталась, а Женя тонким голосом спросила:

– А о Ермоленко что-нибудь слышала?

– Сашку даже несколько раз видела! Разговаривали. Он все такой же: красивый и интеллигентный. Жил в Питере, а недавно вернулся сюда. Купил себе квартиру в новом доме на улице Ижорского Батальона. Чувствуешь, как наших не отпускает от себя Колпино! Вроде бы и городишко так себе, а притягивает! Многие из Северной Пальмиры обратно возвращаются. И, я считаю, правильно. Здесь и тише, и воздух лучше, и суеты столичной нет, а езды до Невского проспекта всего каких-то полчаса. Ты ешь давай! – без всякого перехода потребовала Галка и потрясла бутылкой, на дне которой еще плескался коньяк. – Пока все не допьем, ни за что домой не отпущу!

Женя подумала, что надо бы позвонить Сергею и объяснить, где она «покупает мясо для супа», но потом, с не до конца еще осознанной мстительностью, решила: «Не позвоню ни за что! Пусть помучается!»

Она помнила, что Ермоленко говорил ей о своей личной жизни, но подумала: может, Галка знает больше. Засунув в рот сразу три тонких кусочка сервелата, индифферентно, что далось ей не без труда, Женя спросила:

– А что у Сашки за семья?

– Похоже, не задалась она у него, – ответила Галка, разливая по рюмкам остатки коньяка. Вышло не по полной, и она огорченно развела руками.

Жене было все равно, сколько спиртного плескалось в ее рюмке. Она и так уже опьянела от коньяка, и от Галки с ее добрым, некрасивым и таким родным лицом, и особенно, конечно, от расспросов о Ермоленко.

– Говорил, что нынче холост, – продолжила Галя, – это, конечно, продлится недолго. Такие красавцы долго на дороге не валяются. Подберут. А может, уже подобрали. Мы ведь встречались в двухтысячном году, как и договаривались, у Владимира Ильича. И тогда у Сашки все было как-то не очень…

– Вы встречались? – поразилась Женя, но тут же вспомнила: Ермоленко тоже говорил ей, что приходил на встречу на привокзальной площади. С трудом сохранив на лице удивленное выражение, она спросила: – Неужели и кусочки открытки складывали?

– Знаешь, я сначала не хотела идти, – рассказывала Галка. – Говорю Вовке: все это детские штучки. Ребята уже об этом давно забыли, переженились, и никто не придет, поскольку у всех куча дел. А он мне: ну что нам стоит добежать до Ленина. Два шага всего. Я и согласилась. Ведь в самом деле ничего не стоит. Рядом же. Как говорится, рукой подать. На условленном месте был один Сашка. Стоял на ветру, как второй памятник. Ну… посидели в кафе напротив, которое из столовки переделали, поговорили. У него же день рождения был! Он хитро уклонялся от рассказов о себе, но мы с Вовкой и не настаивали. Ежу же ясно, что если бы все у него в жизни было хорошо, то он либо справлял бы дома свой день рождения, наплевав на какие-то детские договоренности, либо пришел бы на встречу с женой. Мы с Николаевым весь вечер вынуждены были тарахтеть о себе, о своих сыновьях да о Юрике Филиппове.

– О Юрике… – растерялась Женя. – Надо же! Юрик как-то вообще выпал из моей памяти. Что он? Где?

– Ну ты даешь! – даже рассердилась добрая Галка. – Хорошо живете, значит! Не болеете!

– В каком смысле?

– В самом прямом! Да Юрий Петрович Филиппов сейчас первый в Колпине хирург! Заведующий отделением! Его все знают и стремятся попасть только к нему на операцию!

– Да… мы как-то… не оперировались… к счастью…

– А мне вот желчный пузырь он самолично отрезал. Плохой был пузырь. Лопнул, понимаешь… Если бы не Юрка, все! Кранты! Слушай, давай остатки коньяка за Филиппова выпьем! Вот честное слово, я ему жизнью обязана! – И Галка с торжественным лицом взялась за рюмку.

Женя тут же торопливо подняла свою.

– А когда я уже немножко оклемалась, но еще была в больнице, – продолжала Галя, – мы втроем, я, он и Николаев, у него в ординаторской вот так же с коньячком посидели, всех наших повспоминали. Юрка сразу сказал, что на встречу обязательно придет, только если у него в этот день не будет срочной операции. Видать, была. Святой человек наш Юрик! Кстати, ты спрашивала о разрезанной открытке!

– Да-да! – подхватила Женя.

– Так вот. Я свой кусок в тот же день потеряла. Вывалился из туфли. Старая была, растоптанная. До сих пор не знаю, что на нем было написано. А Вовке с Юриком достались две половинки того, что написал Филиппов, представляешь?! Я ухохоталась, когда они, будто какие-нибудь резиденты, заброшенные во вражеский стан, их соединяли. Оказалось, что Юрик обещал нам к двухтысячному году получить ни много ни мало Нобелевскую премию мира. Пока не получил, но, я тебе скажу, всенародная любовь города Колпина ничуть не хуже Нобелевской будет!

– А ты помнишь, что сама писала в той открытке, Галка? – спросила Женя.

– Помню. Я тогда никак не могла придумать, что бы такое умное написать, поэтому нацарапала: «До встречи в двухтысячном году», а ниже приписала, что не хочу отсюда уезжать! Вот и не уехала! Теперь и не поймешь: то ли сглазила, то ли желание сбылось. А ты что написала?

Женя никак не могла признаться Галке, что призналась в любви к Ермоленко, поэтому сказала, что в письменной форме звала всех в гости к себе на новую квартиру.

– А что было на том кусочке, который тебе достался? – спросила Галка.

– Я его тоже потеряла, – призналась Женя, – только много позже. Там было что-то непонятное разными почерками. Полная бессмыслица.

– Ну и ладно! – успокоила ее Галя. – Все это детские игры, не более! Сашке Ермоленко достался кусочек, где была половина моей фразы и еще какое-то одно слово, написанное другим почерком. Сейчас уж не припомню какое. Ой! – вскрикнула она, взглянув на часы. – Скоро пацаны явятся!

– Да-да, перебрали мы с тобой, Галка, свой лимит времени, – согласилась Женя. – Меня тоже дома заждались. Пойду!

– А может, посидишь еще? – предложила Галя. – Столько лет не виделись! Сейчас картошки начищу! На ребят посмотришь! Все-таки жаль, что Николаев на даче! Он так бы тебе обрадовался!

– Нет, Галь, я пойду… Спасибо за все! Думаю, еще увидимся. Вот тебе мои телефоны. – И она черкнула на белой полосе лежащей на столе газеты номера домашнего и мобильного. Когда писала, с неудовольствием отметила, что ее мобильник за весь вечер ни разу не пискнул. Сергей ее не разыскивал. И как это следует понимать?

На лестнице Женя столкнулась с двумя юными и совершенно одинаковыми гигантами в черных кожаных куртках и поняла, что ушла вовремя. Она и так несколько нарушила ритм жизни Николаевых. Галка, конечно же, не успела еще сварить сыновьям картошки.

* * *

Домой Женя, разумеется, вернулась без мяса для супа и с недвусмысленным запахом коньяка, который исходил, казалось, из всех пор ее тела. Первый раз за всю свою супружескую жизнь она употребила алкогольный напиток в приличном количестве на стороне и отдельно от мужа. Разумеется, понравиться сие Сергею не могло.

– Это ты мне назло, да? – спросил он.

– Что назло? – не поняла Женя.

– Ну, вместо мяса для супа взяла и где-то напилась!

– Я действительно немного выпила, но не где-то, а у Галки, подруги моего детства! Мы с ней случайно встретились.

– Если случайно, то могла бы, между прочим, и домой позвонить: мол, так и так, нахожусь там-то и там-то, буду тогда-то.

Лицо Сергея было нездорового малинового цвета, что Женя довольно отчетливо рассмотрела сквозь незначительное коньячное помутнение в глазах.

– Но ведь и ты мне не звонил, хотя мог бы и поинтересоваться, в каком магазине такие длинные очереди за мясом! – запальчиво ответила она, решив, что, если надо, она тоже раскочегарится до любой степени малиновости.

– А я не хотел, потому что ты ушла демонстративно! – сказал Сергей и так глубоко засунул руки в карманы тренировочных брюк, что штанины несколько приподнялись, насборились и смешно обнажили голые ноги в пляжных вьетнамках.

Жене очень хотелось рассмеяться, глядя на мужнины пальцы, нелепо торчащие из шлепанцев, но она, с трудом сдержавшись, спросила без тени улыбки:

– То есть как это демонстративно?

– Так это! Ты решила наказать меня за невинные шалости юности!

– Да? – искренне удивилась переполненная впечатлениями от встречи с Галкой Женя, совершенно забыв, что рассталась с мужем на обсуждении «скелетов в шкафах». – А у тебя они, значит, были?

– А у кого их не было? – бросил ей Сергей, и малиновый цвет его лица плавно начал перетекать в фиолетовый.

– У меня, например, – сказала Женя и тут же засомневалась в собственной искренности. Конечно, никаких шалостей с Ермоленко у нее не было, но она очень хотела бы, чтобы они были.

Сергей этих сомнений в ее голосе не уловил и принялся оправдываться:

– У меня тоже ни с кем не было ничего серьезного!

– Ага! Значит, все-таки что-то было! – Женя очень обрадовалась, что на совести мужа тоже имеются черные пятна, как и на ее собственной.

Они еще минут десять обменивались бессмысленными колкостями и нелюбезностями, которые все вместе тянули на хорошую ссору, самую серьезную в их совместной жизни. Ночью супруги Краевские спали на одной постели, отодвинувшись друг от друга как можно дальше, чтобы ненароком не соприкоснуться ни локтем, ни коленкой.

* * *

Александр Ермоленко последнее время регулярно курил в постели, чего раньше себе никогда не позволял.

– Саш! Ну что ты себе позволяешь! – сердито сказала ему красивая женщина в очень открытой и коротенькой ночной сорочке, вытаскивая из его пальцев сигарету. – Смотри! Опять пододеяльник прожег!

– Ну и что? Мой пододеяльник! Хочу и жгу! – грубовато ответил Ермоленко.

– Все пропахло этим отвратительным дымом! Даже мое белье! – Женщина поднесла к брезгливо сморщенному носу подол голубой шелковой сорочки, обнажив при этом самые соблазнительные части своего пышного розового тела, но на лежащего рядом мужчину они не произвели ровным счетом никакого впечатления.

– Я тебя, Люда, здесь не держу, – сказал он, взял из пачки новую сигарету и опять закурил.

– А говорил, что любишь, – капризно отозвалась она и натянула напрасно задранную сорочку на розовые коленки. При этом обнажилась грудь, такая же розовая и идеально округлившаяся, на которую Ермоленко тоже не среагировал должным для мужчины образом.

Он сделал глубокую затяжку и вместе с мощной струей дыма вытолкнул в потолок уже несколько раз повторенную за это время фразу:

– Последний раз я говорил тебе о любви больше двадцати лет назад.

– Знаешь, Саша, тебя будто подменили после дня рождения. И что такое с тобой случилось? Ты бы рассказал. Я пойму.

– Поймешь? – расхохотался Ермоленко. – Ну давай: слушай и понимай! В собственный день рождения я неожиданно встретил женщину… Забыть ее не могу. А ты… Ты можешь наконец снять свою несчастную сорочку и целыми днями разгуливать передо мной абсолютно голой, но и это тебе не поможет! Я устал от тебя, Людмила!

– Я люблю тебя, Саша…

– Вот ведь врешь и знаешь об этом! Может, и любила когда-то, но теперь твоя любовь ко мне уже давно быльем поросла! Тебе просто деваться некуда. Если бы тебя не бросил твой шоумен, ты в моей постели и не появилась бы!

– Все не так! – крикнула Людмила. – Человек не застрахован от ошибок! Ты тоже не идеал и был женат, но я люблю тебя таким, каков ты есть!

– А вот женитьбу мою трогать вообще не надо! Тебя она никак не касается! И вообще я тебе посоветовал бы завтра же собрать свои вещи и съехать отсюда! – Ермоленко резко рубанул воздух рукой с сигаретой. Красный столбик горячего пепла упал на пододеяльник и опять прожег в синем шелке аккуратную круглую дырочку, но Людмила на это уже не обратила внимания.

– Неужели так зацепило? – спросила она. – И кто же эта женщина?

– Не твое дело.

– Ты груб, Саша!

– А тебя никто не заставляет терпеть мою грубость, – опять вместе с дымом выдохнул в потолок Ермоленко.

– Хорошо, я уйду, – объявила Людмила, прямо на ночнушку натягивая свитер.

– Сейчас уже ночь.

– И что? Ты хочешь переспать со мной напоследок? – Она застыла, успев только просунуть в свитер голову.

Вынырнув из узкого горла, ее лицо оказалось обтянуто паутиной пепельных волос. Людмила напомнила Ермоленко восставшую из склепа. Ассоциация его не удивила. Их любовь уже давно похоронена. Они последнее время держались вместе только потому, что к сорока с лишним годам оба оказались у разбитого корыта. Он еще раз затянулся. Третья сигарета подряд показалась отвратительно горькой. Александр брезгливо поморщился и ответил:

– Я говорю, что уже поздно и никакой транспорт не ходит.

Людмила, принявшая его брезгливую гримасу на свой счет, натянула свитер, как полагается, и сухо сказала:

– Ерунда. Вызову такси.

Ермоленко смотрел, как одевается первая и, как он долгое время считал, главная женщина его жизни. Она его не стеснялась. Повернувшись спиной, нагибалась, вдевая ноги в трусики, а потом в колготки. Впервые банальный и естественный процесс одевания показался ему гнусным. Чуть ли не рвотные спазмы вызвали у него ягодицы Людмилы, обтянутые толстыми темно-коричневыми зимними колготками, живо напомнившие слегка смявшиеся от соприкосновения друг с другом буханки круглого ржаного хлеба. Упав лицом в подушку, чтобы не видеть на колготках еще и мерзких катышков от долгой носки, и хвост плохо заправленной голубой сорочки, он не поворачивал лица до тех пор, пока за любовницей не захлопнулась входная дверь его квартиры. Только тогда он лег лицом вверх, освобожденно выдыхая из себя прошлое и вдыхая новый пьянящий запах свободы от Людмилы.

…Как же он был влюблен в нее в детстве! На Вокзальной, а также Октябрьской и улице Труда Люда Никольская была самой красивой девочкой. Маленький розовый шрамик на ее щеке волновал всех мальчишек без исключения, словно специально наведенные «мушки» дам полусвета, о которых все они тогда взахлеб читали у Золя и Мопассана. Саша и сам был ничего себе парнем. Не последним на их улице. Конкуренцию ему, пожалуй, мог составить только Леня Долинский, который танцевал в каком-то профессиональном ансамбле. Леня был стройным и высоким. Вернее, не просто высоким, а удлиненно печальным, как Пьеро, и до странности будто бы бескостно гибким. Составить-то конкуренцию Долинский мог, но не составил, потому что был неуловим, как и всякий представитель богемы: в общей сложности Леонид бывал больше полугода в разъездах по стране вместе со своим ансамблем.

Люда была старше Саши на один год. Это портило все дело и одновременно придавало их отношениям особую щемящую пикантность. Девушке никогда не зазорно целоваться со старшеклассниками и даже, наоборот, престижно. А вот заводить любовные шашни с тем, кто младше по возрасту, – весьма и весьма не комильфо. Понятно, что в предложенных обстоятельствах Люда вынуждена была вести себя с Сашей несколько высокомерно. Но когда никто не видел, они целовались так страстно, что кружилась голова, и они запросто могли вывалиться прямо на площадку автобусного кольца из окна башенки на крыше дома, где в обнимку просиживали часами.

Саша чуть по-девчоночьи не разрыдался, когда узнал, что их дом расселяют. Его семья должна была переехать на новую улицу Машиностроителей в родном Колпине, а Люда с родителями почему-то уезжала в Ленинград. Страстно целуя его в башенке на крыше, она обещала, что обязательно будет приезжать к нему на улицу с таким необычно длинным для их городка названием. Саша написал на разрезанной впоследствии открытке, что будет ждать ее всегда. Люда не приехала ни разу. А потом Сашины родители тоже обменяли свою новую квартиру на ленинградскую. Хотя город был огромным, Ермоленко не терял надежды встретиться с Людой, и однажды они действительно столкнулись в спортивно-концертном комплексе «Юбилейный».

Ермоленко увидел ее в гардеробе. Люда стала еще прекрасней, чем была. На плече уже не лежала немодная в новые времена коса тургеневской девушки. Вокруг Людиной головы теперь стояло облако удивительных пушистых волос с лиловатым оттенком, достойным сказочной куклы Мальвины. Где наивному учащемуся выпускного класса Ермоленко было догадаться, что первокурсница педагогического института имени Герцена Людмила Никольская подкрашивает свои волосы вошедшим в большую моду оттеночным шампунем «Ирида»!

Люда встрече обрадовалась. То, что Саша Ермоленко младше ее на год и по сути является еще школьником, новым знакомым можно и не говорить. Сами они ни за что об этом не догадаются, потому что Саша высок и элегантно красив, как киноактер, играющий исключительно молодых и талантливых ученых, бескомпромиссных следователей по особо важным делам и отважных полярников.

После неожиданной встречи в «Юбилейном» отношения Саши и Люды вошли в еще более волнующую стадию. Девушка пригласила его к себе в гости в большую старинную квартиру на улице Салтыкова-Щедрина. Семья Ермоленко нынче проживала в штампованной новостройке Веселого поселка, а потому, явившись к Люде, Саша будто опять перенесся во времена своего детства. Крашенные в бежевый тон толстые стены, белая лепнина фасада, ступеньки лестницы, отделанные шлифованным гранитом, отполированные ладонями жильцов перила цвета жженого сахара, высокие потолки – все было, как в их доме на Вокзальной улице в Колпине. И все-таки немножечко не так. Фронтон дома на Вокзальной был украшен колосьями и серпами, а лепнина под крышей дома, где жили Никольские, являла собой вязь из каких-то мифических существ: полурыб-полульвов, соединенных между собой извивающимися плетями плюща.

А в Людиной комнате был эркер. От остального помещения его отделяли густые тюлевые занавески, и он, таким образом, представлял собой как бы еще одну маленькую застекленную комнатку. В нем помещался небольшой диванчик, по бокам которого в больших горшках стояли два густо разросшихся растения с крупными и глянцевыми резными листьями. На этом диванчике как раз под сенью резных листьев Саша Ермоленко и потерял свою девственность.

Про Люду этого сказать было уже нельзя. Застекленный эркер-будуар с диванчиком и вечнозелеными растениями, эротично подсвеченный настольной лампой, стоящей на полу, будто специально был предназначен для свиданий и любовных игр. Шестнадцатилетняя Люда это поняла сразу, как только вошла в свою новую комнату. Первое, что она сделала, явившись в новую школу, это на скорую руку определила в классе объект, который можно в ближайшее же время опробовать в эркере. В своей неотразимости она не сомневалась и была права.

Объект, а именно Юра Афанасьев, голубоглазый розовокожий блондин и первый парень на «этой деревне», ловко завлеченный в эркер, сразу понял, что от него требуется. Он старательно сделал все от него зависящее, но Люде это не понравилось. Афанасьев был с позором изгнан из будуара и из Людиных планов. Честно говоря, подобных планов она больше не хотела и строить. Книжки про любовь все врали. Ей было больно, скользко и противно, а голый Афанасьев являл собой такое отвратительное зрелище, что некоторое время девушка мысленно раздевала любого понравившегося парня. Ей тут же виделся очередной вариант бедного розового Юры, и она, так же мысленно, плевалась. Настольная лампа была возвращена на свое законное место, а тюлевые занавески эркера безжалостно раздернуты в стороны, будто хозяйка комнаты собиралась вот-вот начать мыть окна.

Для Саши Ермоленко лампа была опять перенесена в эркер и искусно спрятана между диванчиком и одним из цветочных горшков. Густой тюль снова отгородил будуарчик от комнаты. Неудача с Афанасьевым быстро изгладилась из Людиной памяти, потому что с Сашей ей было хорошо. Так хорошо, что она жарко шептала ему «люблю», «только тебя одного», «с самого детства» и «буду любить всю жизнь». Саша отвечал ей теми же словами с небольшим, но существенным дополнением: «Мы обязательно поженимся».

То время вспоминалось Ермоленко как нечто ирреальное, возможно, приснившееся или, наоборот, придуманное бессонными ночами. Они с Людой будто парили над городом в своем застекленном корабле-эркере. Сумасшедшая страсть и феерическое удовлетворение друг другом воспринимались как невероятный подарок им, избранным и особо отмеченным судьбой. Удачно найденное Людой освещение снизу превращало эркер в волшебный фонарь с шевелящимися тенями крупных листьев, похожих на чьи-то ладони, закрывавшие юных любовников от остального мира.

Закончилось все весьма тривиально. Уже искушенная в тайнах плотских наслаждений Люда увлеклась своим однокурсником Эдиком Манташяном, обрусевшим армянином. Эдик был представителем уже третьего поколения ленинградских Манташянов. Люде в нем нравилось все. Во-первых, то, что он не Саша, не Витя, не Сережа, а Эдик. Во-вторых, то, что его фамилия вопреки всем правилам русской орфографии пишется через «я» после «ш». В-третьих, он был жгучим брюнетом, в отличие от жалкого блондина Афанасьева и очень светлого шатена Ермоленко.

Если бы Люда Никольская училась не на филологическом факультете педагогического института, где парней можно пересчитать по пальцам, а на физмате политехнического, то, возможно, горбоносый Эдик даже показался бы ей смешным. Но среди единичных худосочных, прыщавых и близоруких филологов их учебного заведения Манташян ярко выделялся своей колоритной внешностью.

Не в пример Юре и Саше, Эдик не желал заниматься любовью на маленьком скрипучем диванчике за тюлевыми занавесочками. Возможно, ему с его горячим восточным темпераментом, даже в третьем поколении, так до конца и не охлажденном ленинградской промозглостью, там было тесно, а может, он тайно страдал клаустрофобией, но волшебный фонарь эркера его не привлекал. Подстраиваясь под Эдика, Люда быстро похоронила в душе все сентиментальное и романтическое и всегда была готова к торопливым отправлениям любви в любых походно-полевых условиях.

Саша очень тяжело перенес измену любимой девушки. Он чуть не вылетел с третьего курса Техноложки, потому что провалил зимнюю сессию. Он с трудом заставил себя не думать о Люде и начать наконец учиться в полную силу своих возможностей. Сперва он поклялся вообще не смотреть на представительниц коварного противоположного пола, который лишь по недоразумению называют слабым. Потом, наоборот, решил как можно скорее найти девушку еще более красивую, чем Люда, и прогуливаться с ней попеременно то под эркером – бывшим пристанищем его счастливой любви, то по набережной Мойки напротив ЛГПИ имени А.И. Герцена. Пусть презренная Никольская увидит, что ему совершеннейшим образом наплевать на нее и на ее то ли грузина, то ли еврея с чудовищной величины носом.

Подходящую девушку Саша высмотрел в коридорах собственного же института. Пожалуй, ее трудно было сравнивать с Людой и определить, кто из них красивее. Девушки были очень разные. Та, которую он приглядел взамен Никольской, ни капельки не походила на голубоволосую Мальвину. Чувственного шрамика на щеке у нее тоже не было. Зато в наличии имелось другое: а) необыкновенно глубокие глаза-озера, б) соболиные брови, в) очень темные волосы, гладко зачесанные назад и закрученные тугим узлом и, наконец, г) очень неплохая литая фигурка. Ее лицо кого-то смутно напоминало Саше, однако он посчитал, что просто встречался с ней в институте уже не раз, но не вглядывался пристально, поскольку его воображение всегда занимала одна лишь Люда.

Как подойти к девушке, выбранной в пику Никольской, Саша Ермоленко не мог и представить. Опыта у него в таких делах не было никакого. Люду он знал всегда. Сколько существовал он, столько же рядом с ним была и она. Они вместе копались в песочнице, ездили наперегонки на трехколесных велосипедах, потом он катал ее на раме своего двухколесного, с трепетом вдыхая ни с чем не сравнимый запах девичьих волос, потом целовался в башенке на крыше, а после был эркер… Как знакомятся с девушками, с которыми не приходилось строить куличей в детской песочнице? Ермоленко уже собирался взять справку по этому вопросу у первых бабников их курса, когда избранная особа, очевидно, заметив его недвусмысленные взгляды, однажды вдруг приветливо улыбнулась ему и даже поздоровалась, назвав по имени.

– Как? Вы меня знаете? – удивился и одновременно обрадовался молодой человек.

– Конечно. Вы Саша Ермоленко, – все так же нежно улыбаясь, сказала девушка.

– Да… – растерялся он.

– А вы, Саша, разве меня не помните?

– Я… Нет… То есть, конечно, я много раз видел вас в институте…

Девушка расхохоталась. На щеках ее заиграли мягкие ямочки, которые вполне могли поспорить с розовым шрамиком.

– Я Валентина, Валя! Мы с вами жили в одном дворе на Вокзальной улице в Колпине!

– Как в одном дворе? – Ермоленко начал судорожно припоминать всех своих партнерш по песочнице, трехколесным велосипедам, штандеру, пряткам, казакам-разбойникам и любимой игре «Море волнуется раз…». Валентина ни на одну из них не походила. Он даже вспомнил смешную малышку с хвостиком в виде фонтанчика на голове и в вечно спущенных замызганных гольфах. Но ее, кажется, звали Женей… Конечно, Женей…

Валя заметила его замешательство, несколько притушила свою улыбку и сказала:

– Сейчас вспомните. Вы дразнили меня Валькой-Который Час и никогда не брали в свою компанию.

– Валькой… – потрясенно пробормотал Ермоленко.

Конечно же, это та самая Валька-Который Час. Только у той Вальки были лохматые косички, испуганный взгляд, толстая розовощекая кукла, вечно прижатая к животу, и такой же вечный вопрос, которым она их без устали донимала: «Который час?» Они считали ее ненормальной. В качестве доказательства ее непригодности к их компании, которую никто и не собирался оспаривать, Люда как-то привела еще один, как им тогда казалось, убийственный довод: «Смотрите, эта Валька никогда даже для разнообразия не спросит: „Сколько времени?“ Только: „Который час?“. Натуральная юродивая!»

«Натуральная юродивая» с улицы Вокзальной не только превратилась в настоящую красавицу, но и разговаривала вполне здраво. У Саши от предчувствия скорой победы над Никольской аж затрепетали ноздри. Это ж надо, чтобы так повезло! Мало того, что девушка – красавица, так еще и с их старого двора, да еще и одиозная Валька-Который Час! Закончилась сказка о кукольной девочке Мальвине, началась другая – об Ослиной Шкуре! Ну погоди, Люда! Ты еще пожалеешь, что променяла меня, Сашу Ермоленко, на нос величиной с гору Арарат!

– Валь, скажи, а почему ты все время спрашивала «Который час?»

– Ну, во-первых, мне нельзя было опаздывать в музыкалку. Там столько предметов. Каждый день что-нибудь: то хор, то сольфеджио, то теория музыки, да еще и специальность – фортепиано. Я и правда боялась опоздать, родители у меня очень строгие… здорово ругались, если что… А потом, – Валя лукаво улыбнулась, – это была моя маленькая детская месть вам за то, что не хотели меня знать. Я заметила, что вас раздражает этот вопрос, и специально задавала его снова и снова, чтобы вы позлились.

– Какими же судьбами тебя занесло в Техноложку? – удивился Саша. – Почему не в консерваторию?

– Какая там консерватория! Если бы ты знал, как я ненавидела свое пианино! Мне казалось, что оно высасывает из меня жизнь. Мама хотела с моей помощью реализовать свои честолюбивые планы, а я совершенно не годилась для этого. Моя учительница много раз говорила, что я играю так, будто сваи заколачиваю, и лучше бы моим сильным рукам – девушка покрутила перед носом Ермоленко неожиданно изящными кистями с длинными пальцами – дать другое применение, например, взять в них теннисную ракетку или баскетбольный мяч, но мама каждый раз униженно просила ее позаниматься со мной еще и еще. Вот мы и занимались… И все ужасно мучились.

– А теперь?

– Что теперь?

– Ты играешь на пианино?

– Почти нет. Хотя иногда вдруг возьмет да и потянет сыграть что-нибудь… и всегда печальное. Как реквием по погубленному детству. Я ведь семь лет в музыкальной школе отбарабанила всякие там этюды Майкопара, Черни да сонатины Клементи.

Саша вынужден был признать, что Валя более чем нормальна. Более того, она оказалась умна. Очень скоро Ермоленко поймал себя на том, что так и не понял, кто кого пригласил на первое свидание. Он напрочь забыл, сколь скромное место в своей жизни собирался отвести этой девушке. Ни разу он не предложил ей, как ранее собирался, прогуляться у института Герцена или возле дома Никольской. Когда он первый раз поцеловал Валю, оказалось, что она не менее страстна и отзывчива, чем Люда. Александр почувствовал, что влюбился.

Его новая любовь была другой. Валя оказалась умнее, тоньше и изысканнее его первой подруги. Иногда Саша даже томился тем, что не соответствует этой Валиной изысканности, ее интеллекту. С Людой они были практически на равных, а при Вале он сразу занял подчиненное положение, хотя она была на два года младше его. То, что когда-то во дворе они все дразнили ее и считали изгоем, добавляло острой сладости в его отношение к девушке. Он, Саша Ермоленко, содрал уродливую бородавчатую кожу с царевны-лягушки, ослиную шкуру – с прекрасной принцессы! Он обладал сокровищем, которое много лет было сокрыто от людских глаз. Вернее, обладал, но… не до конца. Они целовались с Валей, как когда-то с Людой, до полуобморочного состояния, но ничего большего она ему не позволяла. Домой никогда не приглашала и под разными предлогами отказывалась прийти в гости к нему. В укромных уголках города и на студенческих вечеринках, где, казалось, можно было позволить хоть что-нибудь, Валя ловко выскальзывала из его жадных рук. В конце концов студент четвертого курса Ленинградского государственного технологического института Александр Ермоленко понял, что если в ближайшее время не женится на первокурснице того же института Вале Кирьяновой, то сойдет с ума от неудовлетворенного желания и долгого полового воздержания.

Саша думал, что ему придется уговаривать Валю стать его женой, но на предложение руки и сердца она неожиданно сразу ответила согласием. Только после этого он был допущен в дом к Кирьяновым. Они жили на Малом проспекте Васильевского острова, опять-таки в старом доме. Как оказалось, такие дома много значили в жизни Ермоленко. Саше очень не хотелось увидеть в этой квартире эркер, и он его не увидел. Эркера не оказалось, зато была совершенно обалденная, почти музейная обстановка: какие-то необыкновенные пузатые шкафчики с резными завитушками, столики с инкрустацией, чуть мутноватые старинные зеркала в тяжелых рамах, темного письма портреты, огромное количество книг и даже такая необыкновенная штука для сидения и лежания под удивительным названием «козетка».

Понятно, что в такой дом абы кого не приведешь. Можно только жениха, этим званием Ермоленко страшно гордился. Он сразу решил, что переведется на заочное отделение и устроится на работу, чтобы ни в чем не зависеть ни от своих родителей, ни от Валиных. Когда же впервые увидел обстановку квартиры Кирьяновых, то понял, что взял на себя слишком много. Что он там сможет заработать, недоучившийся студент? Вон к какой шикарной жизни привыкла Валентина! С совершенно опрокинутым лицом он знакомился с родителями невесты, жалобно просил ее руки и жалко гундосил, что собирается непременно сам зарабатывать для своей молодой семьи, особенно не рассчитывая в душе на то, что сумеет обеспечить жену по меркам, принятым в семействе Кирьяновых.

Не рассчитывал он правильно, потому что Валин отец, в котором он сразу узнал модного журналиста-международника, то и дело мелькавшего на экранах телевизоров, провел его в свой золочено-медовый кабинет для мужского разговора и зарабатывать пока не велел. С Валиным знаменитым папенькой они хряпнули по-мужски по стопарику иностранного коньяка из потрясающей красоты бутылки, и Саша клятвенно обещал сначала получить диплом с ОЧЕНЬ хорошими отметками, а потом уж и зарабатывать, где папенька повелит. В этот момент Саша Ермоленко мог пообещать что угодно, потому что совершенно ослеп от эрмитажного вида окружавшей его обстановки, оглох от знакомого голоса телевизионного папани с чуть раскатистым «р» и мгновенно опьянел от коньяка с необычным, как ему показалось, мятным привкусом.

Именно в тот вечер и последующую за ним ночь Саша был допущен до вожделенного тела. Очевидно, родители Валентины посчитали, что молодой человек, отведавший задарма элитного коньяку и посидевший на старинной козетке, уже не сорвется с крючка. Ермоленко и так не собирался срываться, но после первой ночи с Валей он готов был пойти на преступление против человечества, лишь бы все последующие ночи тоже проводить с ней. Его будущая юная жена оказалась уже не девочкой и к тому же совершенно неистовой в постели. Саше сначала очень хотелось спросить, где маменькина и папенькина дочка, отдавшая свои лучшие годы этюдам Майкопара и сонатинам Клементи, нахваталась таких потрясающих знаний в половом вопросе, но потом он уже ничего не мог спрашивать, ибо из его сведенного любовной судорогой горла вырывались лишь хрипы и с большим трудом сдерживаемые стоны.

Саша думал, что Кирьяновы закатят свадьбу в самом фешенебельном ресторане Ленинграда, заранее предвкушая, что может встретиться там и с другими телевизионными кумирами и, возможно, даже с настоящими артистами, но Валя объявила, что ей давно опостылела вся эта папашкина суета сует. Новобрачная не захотела ни машины с кольцами, шарами и пупсом на бампере, ни длинного платья с перчатками по локоть, ни фаты. В будний день – среду – молодые тихо расписались в районном ЗАГСе. Ермоленко, понятно, на фату было вообще начихать, поскольку не в ней дело. Главное, что он входил полноправным членом в ТАКУЮ семью и становился законным обладателем души и тела Вали Кирьяновой, которую они в детстве сдуру, не разобравшись, дразнили Валькой-Который Час. Душа, правда, незаметно и, как думал Ермоленко, временно отошла на второй план, когда оказалось, что Валя виртуозно владеет собственным телом и может совершать нечто невообразимое с его, Сашиным, телом.

Медовый месяц для Ермоленко растянулся на целый год. Он старательно учился, как обещал Валиному отцу, потому что не мог подвести человека, у которого ТАКАЯ дочь. Саша постепенно отошел от своих институтских друзей, знакомых и даже родных, он ни о чем не мог думать, кроме своей жены. Его интересы и желания сузились до размеров довольно-таки широкой супружеской постели, где Валентина своими изощренными ласками доводила его до исступления. Когда юная жена объявила ему, что беременна, он не знал, как к этому относиться. О детях он никогда не мечтал, а мысль о том, что Валя на какое-то время будет вынуждена выпасть из его законных объятий, была ему неприятна. Тем не менее он сделал вид, будто страшно обрадовался сообщению, и они провели с Валентиной еще не одну бурную ночь.

Прямо пропорционально росту Валиного живота стал портиться ее характер. Она сделалась плаксивой и скучной. Зинаида Гавриловна, ее мать, объяснила Саше, что такое состояние его жены объясняется токсикозом, каковой является самым обычным делом при беременности. Чаще всего, говорила теща, он продолжается несколько первых месяцев, но у некоторых женщин может растянуться и на все девять. Саше надо быть к этому готовым, не впадать в уныние, а стойко перетерпеть, потому что все на свете когда-нибудь кончается, даже и столь неприятная вещь, как беременность. И Саша терпел, потому что жену очень любил, хотя терпеть становилось с каждым месяцем все труднее и труднее.

Плаксивость Вали постепенно уступила место злобной агрессивности. Она придиралась ко всему в доме и почему-то больше всего к Саше. Ей не нравилось, как он разделяет волосы на аккуратный косой пробор, потому что, с ее точки зрения, молодым мужчинам куда больше к лицу художественный беспорядок на голове. Когда он откусывал бутерброд с красной рыбой, Вале казалось, что он слишком хищно выставляет зубы и жадно причмокивает. Ее раздражала его склонность к светлым строгим рубашкам и галстукам в тон. Она утверждала, что у него погребальный стиль одежды и однажды пополам перерубила все его галстуки огромным садовым секатором, который невесть откуда взяла. Бедный Ермоленко дивился странным проявлениям токсикоза и мужественно терпел, потому что по ночам, несмотря на тяжесть уже очень приличного животика, Валя в лучшем виде исполняла супружеские обязанности.

Но всякому ангельскому терпению приходит конец, когда даже очень любимые люди покушаются на святая святых, то есть на расчеты к дипломной работе. Накануне покушения Саша впервые поссорился с женой в постели. Валя, вошедшая во второй половине беременности в какой-то болезненный сексуальный раж, заявила мужу, что он ее перестал удовлетворять, что ее тошнит от его чопорности и неизобретательности и, если так будет продолжаться и дальше, она будет вынуждена завести себе любовника. Твердо помня о токсикозе, Ермоленко очень спокойно и даже с юмором предположил, что она может и не найти желающего на собственное тело, украшенное немаленьким довеском в виде семимесячного животика. На это его невинное замечание Валя впала в совершеннейшую ярость. Она сатанински захохотала и прокричала на весь дом: «Еще как найду! И не одного!» Она вскочила с постели, бросилась к раскрытому секретеру и принялась рвать в клочья все, что ни попадалось под руку. Голая, с распущенными темными волосами, горящими глазами и ходящим ходуном животом, его любимая Валечка походила на страшную ведьму с Лысой горы. Саша не сразу понял, что гибнет его дипломная работа, а потому поначалу просто пытался успокоить жену, но когда увидел на полу разодранные листы с собственными формулами, оттолкнул ее от секретера со всей силой молодого мужчины в расцвете лет. Валя пушинкой отлетела к кровати, ударилась животом о ее угол и медленно осела на ковер, жалко, по-бабьи взвыв.

В их спальню тут же влетела Зинаида Гавриловна, которая, очевидно, давно стояла за дверью, прислушиваясь к скандалу, небывалому даже для постоянно ссорившихся в последнее время молодых супругов. Тут же была вызвана «Скорая помощь». В эту ночь Валя родила недоношенную семимесячную девочку, весом всего один килограмм и восемьсот граммов.

Родители Вали не упрекнули Сашу даже словом, но он сам казнился так, что чуть не запил с горя. Кирьянов-старший несколько раз молча отбирал у него то коллекционный коньяк, то бутыль самой дешевой водки и призывал держать себя в руках. Зинаида Гавриловна однажды погладила его по голове, как маленького, и сказала, что теперь все утрясется и войдет в нормальное русло, поскольку беременность наконец закончилась. Валя в порядке, девочка жива и уже почти здорова, а значит, нужно забыть все неприятности и начать строить новую счастливую жизнь.

Саша Ермоленко честно собирался строить. Валя вроде бы тоже была не против. Она даже попросила у него прощения за все неприятности, которые доставляла ему в последнее время. Саша боялся не угодить ей в постели, очень старался доставить наслаждение по самому высшему разряду и, похоже, в этом преуспел. Во всяком случае, жена стонала, извивалась и изгибалась дугой под его руками так, будто была на самом пике сладострастного удовольствия. Крошечная дочка оказалась очень хорошенькой и некапризной. Саша полюбил ее всей душой, сам вставал к ней по ночам, не брезговал подмывать ее и менять пеленки.

А потом Валя окончательно пошла в разнос. Казалось, что в этой жизни ее не устраивает абсолютно все: погода, которая имеет наглость постоянно меняться; одежда, которая не соответствует ее эстетическим представлениям о прекрасном; мало разнообразная еда; родители со своими отжившими привычками и полоумными друзьями и, особенно, дебильный муж. Когда Валя отшвырнула от себя Кристиночку, не желая больше кормить, потому что дрянная девчонка посмела укусить своими беззубыми десенками ее грудь, Ермоленко наконец понял: с его женой что-то не так.

На его прямые расспросы Зинаида Гавриловна долго не хотела отвечать, но он настаивал. Теща испугалась его напора, разрыдалась и все рассказала. Оказалось, что уже лет в пятнадцать за Валей стали замечаться некоторые странности: те самые неконтролируемые приступы ярости, уже так хорошо знакомые Саше, которые сменялись длительными периодами депрессии.

– Зачем же вы мучили ее музыкалкой? – в отчаянии спросил он.

– Что ты, Сашенька! Какая там музыкалка! Валечка занималась музыкой всего два года и то в кружке при ЖЭКе. Она всегда была слабенькой девочкой, поэтому, когда ей приспичило учиться игре на пианино, мы специально выбрали самый облегченный вариант. Последние годы она и школьный курс проходила на дому.

– Как на дому… – растерялся Саша. – А как же она поступила в институт? И ведь не в какой-нибудь, а в Техноложку?

– Отец ее пристроил. У него везде связи, а Валечке так хотелось быть, как все…

Ермоленко схватился за голову и нервно забегал по шикарной гостиной Кирьяновых. Выходит, они, дети двора на улице Вокзальной, не зря считали, что у Вали не все в порядке с головой. Какой ужас! Он женат на сумасшедшей Вальке-Который Час!

– Надо было ее лечить! – крикнул он теще. – Почему вы Валю не лечили?

– Мы лечили ее, Сашенька! Как же мы могли не лечить собственную дочь! Она даже полгода пролежала в специальной… клинике…

Зинаида Гавриловна не захотела уточнить, в какой такой клинике лежала Валентина, но это и так было понятно. Саша подсел к теще на ту самую козетку, которой так поразился в первый свой приход в их дом, и, приблизив к ней почерневшее лицо, жутким голосом спросил:

– Почему же вы мне ничего не сказали?!! Почему позволили ей выйти замуж и родить ребенка?!!

– Да врачи говорили, что беременность может ее спасти или…

– Или что? – рыкнул Ермоленко.

– Или… все потечет как раньше… Мы не могли не дать дочери шанса, тем более что…

– Тем более что?!! – еще яростнее прорычал Саша.

Зинаида Гавриловна уронила голову на руки и разрыдалась так безутешно, что Ермоленко вынужден был даже отечески потрепать ее по плечу, а потом уже совершенно спокойно сказал:

– Говорите все… Чего уж теперь…

– Понимаешь, Сашенька, в ней вдруг проявилась такая болезненная чувственность, что она в наше отсутствие зазывала в квартиру соседей…ну ты понимаешь… мужского пола… Каким чудом не забеременела от кого попало, не понимаю…

– Что ж… – сказал сам себе Саша. – Теперь, по крайней мере, ясно, почему она… такая искушенная… и ненасытная…

Валю снова поместили в клинику. Знаменитый журналист-международник Кирьянов долго тряс зятю руку у себя в кабинете: просил прощения за дочь и благодарил за внучку, а потом довольно прозрачно намекнул, что Саша может развестись, если не желает ждать выздоровления Валентины, тем более что и ждать-то, похоже, нечего. Ермоленко, который уже успел немного побыть отцом, родителей Вальки-Который Час ни в чем не винил. Он для своей Кристиночки тоже на многое был готов, но, как оказалось, не на все. Развестись с больной женщиной не составило большого труда. Дочку по закону он тоже мог забрать к себе, но Кирьяновы-старшие умолили его оставить внучку, которая обещала быть душевно здоровой, им.

Поначалу Саша довольно часто забегал к дочери, заваливал ее игрушками и нарядной одеждой на вырост. Потом из клиники вернулась Валя, похудевшая, с черными кругами под глазами, поникшая и, как показалось Саше, абсолютно нормальная. Она опять просила прощения за все, уверяла его в своей любви к нему и просила вернуться. Говорила, что готова жить с ним и в разводе, поскольку давно известно, что не штамп в паспорте удерживает людей вместе. Рядом, смешно переступая крошечными ножками, топталась Кристиночка, и Саша уже почти совсем было сдался. Он взял дочку на руки и хотел сказать, что, пожалуй, можно еще раз попробовать, но тут вдруг у Вали отскочила заколка, сдерживающая волосы на затылке, и они, темные и тусклые, будто ненастоящие, рассыпались по плечам. Молодая женщина мгновенно превратилась в ведьму с Лысой горы. Саша поставил Кристиночку на пол возле дивана и быстро ушел из квартиры Кирьяновых.

К дочке его тянуло, и Ермоленко еще несколько раз приходил в богатые апартаменты знаменитого журналиста, даже пил с ним дорогой коньяк и еще не раз сиживал на козетке. Валя все это время находилась в добром здравии. Она уже не училась, а только занималась дочкой.

– Не приходи к нам больше, Ермоленко, – сказал она однажды, впервые назвав бывшего мужа по фамилии.

– Почему? – удивился Саша, обнимая удивительно хорошенькую девочку.

– Уходи, пока Кристинка не очень соображает, кто ты такой. Только представь, как трудно ей будет потом объяснить, почему папа постоянно ее бросает.

Саша все-таки приходил к дочери еще какое-то время, но каждый раз Валя просила его больше этого не делать. В конце концов он внял ее просьбам, потому что посчитал их справедливыми. Сначала из-за разлуки с дочерью он чувствовал себя больным. Вместе с душой, казалось, болело все тело. Потом пришло ощущение, что у него ампутировали какой-то орган и фантомные боли не дают спать. Долгое время он несколько раз за ночь просыпался и курил на кухне, пытаясь заглушить боль и терзая себя размышлениями, правильно ли он поступил, и жалел всех скопом: и Валентину, и дочку, и Кирьяновых-старших, которые были очень неплохими людьми, и себя, и собственную мать. Она каждый раз выходила к нему в кухню, когда он курил, гладила его по плечам, ласково шепча, что все перемелется и мука будет. Со временем все действительно как-то перемололось, зажило, утряслось, сгладилось, и он стал вспоминать о дочери все реже и реже. Хорошо обеспеченные Кирьяновы сразу отказались от алиментов, поэтому даже в дни зарплаты Саше не приходилось вспоминать о Кристине.

Потом у Ермоленко, конечно, еще были женщины, но жениться он больше не планировал. Обжегшись на молоке, на воду дуют. В каждой красавице ему чудились какие-то скрытые изъяны и пороки, пустяковый женский каприз или необоснованные притязания представлялись проявлениями тщательно скрываемого душевного недуга, и со всеми он довольно быстро расставался.

Однажды, вернувшись из магазина, мать сказала, что неожиданно встретилась там с Людочкой Никольской. Она стала еще красивее, чем была, и тоже находится в состоянии развода. Мать очень выразительно посмотрела на Сашу, но его сообщение о разводе Никольской абсолютно не взволновало. Люда была такой же душевно увечной, как и все остальные женщины. Он любил ее, а она променяла его на армянский нос.

И тем не менее Люда Никольская опять появилась в его жизни. Сначала она пришла под предлогом навестить бывших соседей по Колпину, с розами и коробкой дорогих конфет для Сашиной матери и бутылкой вина для него и отца. Она действительно очень похорошела, хотя, казалось бы, куда уж еще. Она расцвела пышной зрелой красотой, немножко располнела, но эта полнота ей шла. Люда явилась в сиреневой трикотажной кофточке с глубоким вырезом углом, и все время, пока они пили чай и вино, Сашины глаза помимо его воли натыкались на этот вырез, разглядывали затейливый кулончик, который то и дело пропадал в глубокой атласной ложбинке ее груди. Светлые Людины глаза благодаря цвету кофточки приобрели волшебный фиалковый оттенок. Пепельные волосы, теперь с сиреневатым отливом, были гладко зачесаны и, как у Вали, свернуты на затылке в узел. Изящная Валина головка всегда напоминала Саше античный слепок, Люда же вся была очень земная, манящая и влекущая. Она стала похожа не на кукольную девочку Мальвину, а на женщину с плаката о здоровом образе жизни: розовая гладкая кожа, ясные глаза, безупречно белые ровные зубы, губы, полные и лишь слегка тронутые помадой.

Никольской пришлось еще несколько раз прийти вхолостую. Остаться у Саши на ночь она смогла лишь после месяца регулярных посещений семьи Ермоленко с цветами, конфетами, винами и коньяками. В конце концов Саша посчитал себя обязанным отработать ее немалые затраты. В постели с Людой ему всегда было хорошо. Она не налетала на него безумной валькирией, как бывшая жена, а делала свое дело спокойно, ласково, но от этого не менее страстно и чувственно. Мать не могла нарадоваться, что у Сашеньки наконец все так хорошо складывается, и довольно навязчиво подталкивала его к женитьбе.

Саша жениться не собирался. Люду просто терпел и даже никогда не расспрашивал ее о том, как она жила до этого времени. Его любовь к ней навсегда осталась в эркере – волшебном фонаре ее комнаты. Она ему много раз предлагала жить у нее, но Саша даже не считал нужным это обсуждать. Несмотря на то что Люда постепенно перетащила все свои вещи в Сашину квартиру, женой он ее не считал. Мог запросто не прийти ночевать или, даже не предупредив, уехать без нее на дачу к друзьям на выходные. Люда помыкалась с ним около двух лет и все-таки ушла и вроде даже вышла замуж и родила, но подробности ее жизни интересовали Ермоленко очень мало. Мать пилила и ела Сашу поедом за его беспутную, как она считала, жизнь. Даже обычно немногословный отец вдруг разговорился и встал на ее сторону. Ермоленко начал собирать деньги на отдельную квартиру. Дело шло вяло, а потом и вовсе заглохло в связи с перестройкой и возникшими неимоверными трудностями жизни. К двухтысячному году Сашины дела выправились, он даже получил хорошие деньги за одну из своих научных разработок и наконец смог позволить себе купить в кредит однокомнатную квартиру, заплатив очень приличную сумму в качестве первого взноса.

Он и сам не смог бы объяснить, почему захотел снова жить не в Питере, а в Колпине. Захотел, и все тут. В который раз он начинал все заново. Он пристально вглядывался в лица местных женщин. Может быть, среди них все же найдется та, которая, наконец, на всю жизнь… Но вместо таковой в его однокомнатной холостой квартире опять появилась Люда Никольская.

Однажды Саше позвонила мать и сказала, что к ним забегала Людочка и она не смогла удержаться от того, чтобы не дать ей его колпинский адрес. Ермоленко скрипнул зубами, но матери своей ярости никак не продемонстрировал. Он понимал, что она желает ему только добра.

Люда явила Ермоленко очередной свой новый образ. От пышущей здоровьем женщины ничего не осталось. Она стала худой, издерганной и несчастной. Последний ее муж, владелец какого-то престижного ночного клуба, оказался негодяем, ребенок от предыдущего брака умер от какой-то ерундовой болезни. Она просила у Саши не столько любви, сколько «политического» убежища. Он не смог ей отказать. Сначала квартира Ермоленко действительно была для Люды только убежищем, в котором она зализывала раны. Она даже спала от него отдельно, на раскладном кресле, и не пыталась вести его хозяйство.

Однажды, чего, в общем-то, и следовало ожидать, совместное, но отдельное друг от друга сосуществование двух битых жизнью людей закончилось. Как-то после работы Саша вернулся домой и уже в прихожей почуял потрясающий запах запеченного в духовке мяса. На красиво сервированном столе стояли цветы и бутылка вина. Накрашенная и причесанная Люда была одета в откровенно эротичный полупрозрачный халатик. Смор-щившись уже при входе, Ермоленко жалко промямлил:

– Люд! Может, не надо?

– Я люблю тебя, Саша, – сказала она. – Жизнь это в очередной раз подтвердила.

Он опять-таки совершенно не взволновался от этой ее фразы, но запеченного мяса очень хотелось. Кроме того, Людин халатик вовремя распахнулся и… все пошло-поехало сначала.

Ермоленко чувствовал себя негодяем. Он не любил Люду, но пользовался ею. Она отлично готовила, содержала дом в порядке и в постели была хороша. Казалось бы, что еще надо мужику! Многие ли живут в любви? Приятели ему завидовали и откровенно не понимали, почему он не женится на такой красивой женщине, у которой в руках все горит, а запеченное ею мясо просто тает во рту. Что мог сказать им Саша? Они бы не поняли, если бы он вдруг сказал, что хочет любви…

Неожиданная встреча с Женей Богдановой перевернула ему душу. Он боялся признаться даже себе, что влюбился. Да и можно ли влюбиться, поговорив с человеком не более сорока минут? Женя потрясла его воображение тем, что из смешной девчушки с нелепым хвостиком на макушке превратилась в красавицу. А то, что она связана со старым двором на Вокзальной улице, и пугало Ермоленко, и одновременно подливало масла в огонь его неожиданно вспыхнувшего чувства. Прямо какой-то рок! Женщины из углового дома-корабля с башенкой приносили ему одни только страдания. А Женя еще и замужем. Она сказала, что у нее все хорошо. Он специально переспросил ее еще раз. Она опять ответила то же самое. Но правда ли это? Кто он такой, чтобы она сказала ему правду?..

Александр встал с постели. Сначала прошлепал к форточке и открыл ее, чтобы проветрить задымленную комнату, а потом начал рыться в письменном столе. В конце концов из старой записной книжки он извлек истершийся кусочек от разрезанной голубой открытки с красной восьмеркой. На нем тремя разными почерками было написано: «… чи в 2000!», «не хочется уезжать» и «тебя!» Слово «тебя» было выведено совсем детской рукой. Почему-то ему сейчас кажется, что тогда Женя писала последней. Конечно же, последней! Она еще боялась, что кто-нибудь увидит ею написанное, но ей повезло: писала она все-таки после всех. Саша будто снова увидел нелепую Женьку Богданову из своего детства: запятнанное платьишко, спущенные гольфы, игрушечный хвостик на голове и высунутый от усердия кончик языка. Что же она написала? У кого же начало той фразы? Может быть, как раз у нее? Но Женя сказала, что потеряла свой клочок открытки… А потеряла ли…

О Люде Никольской Александр больше не вспоминал.

* * *

Уже целую неделю после того, как Кристина Кирьянова, ткнув Игоря пальцем в грудь, спросила: «Ты от меня отказываешься?» – она к нему больше не приходила. Он пытался поговорить с ней в школе, но ее все время окружали одноклассницы, она смотрела сквозь него, будто он абсолютно прозрачный, и глаза ее при этом были бессмысленными и пустыми. У Игоря страшно теснило в груди, и по-детски хотелось плакать. Он любил ее! Он ее очень любил! О такой любви поэт сказал: «Как дай вам Бог любимой быть другим!» Разве может женщина пренебречь такой любовью? Он же готов для нее на все!

Протомившись и промаявшись еще пару дней, Игорь решился на поступок. Он остановил Кристину в школьном коридоре и сказал, глядя в ее по-прежнему бесчувственные глаза:

– Нам надо поговорить.

Кристина хотела ответить, что им не о чем разговаривать, но вовремя спохватилась. Девчонки сразу просекут, что между ними что-то было. Она сморщила свой точеный носик и как можно презрительнее спросила:

– И о чем же ты собираешься со мной говорить? – Еще раз усмехнулась и специально обвела взглядом подружек, чтобы они удостоверились в том, что предложение Краевского и для нее явилось полной неожиданностью.

Игорь тоже обвел взглядом девчонок, пытаясь дать им понять, что они при его разговоре с Кристиной лишние, но те только обступили их еще более плотным кольцом. Он шумно выдохнул воздух и вынужден был спросить при свидетелях:

– Что случилось, Кристина? В чем я провинился?

– Интере-е-есно! – протянула лучшая подружка Кирьяновой Танька Казакова. – А действительно, в чем же это Игорек перед тобой, Кристинка, провинился?

Кристина покраснела, покусала губки, но тут же справилась с собой и с вызовом ответила:

– Я, девочки, прикольнулась над ним, а он все принял за чистую монету!

– Как прикольнулась? – не мог взять в толк Игорь.

– Элементарно, Ватсон, – рассмеялась Кристина. – Пошутила, в общем…

– Не может быть… – прошептал побелевшими губами Краевский.

С лица Кристины сошла улыбка, потому что Игорь выглядел очень плохо. Он нелепо отмахнулся от нее рукой, будто от привидения, и попятился назад. Девчонки расступились. Краевский некоторое время еще пятился от Кристины, как от ужасного призрака, потом развернулся и побежал по коридору, чуть не сбив с ног молоденькую учительницу младших классов.

– Ты не перебрала, подруга? – испуганно спросила Казакова. – Как бы наш инженер Гарин не потерял свой гиперболоид и не влетел под машину!

– А что, я должна его еще и через дорогу за ручку переводить? – рявкнула Кристина.

– Так, девочки, извините! Нам надо поговорить! – Казакова взяла подругу под руку и увела подальше от одноклассниц. Закрывшись с ней в кабинке туалета, она зашипела ей в ухо:

– Ну-ка, быстро колись, в чем дело?

– Ни в чем…

– Вот только не надо мне врать!

– Ну, подумаешь, пару раз поцеловались! – буркнула Кристина.

– Ты? Целовалась? С Краевским? – взвизгнула Казакова, и подруга вынуждена была зажать ей рот рукой.

– Зачем же ты с ним целовалась? – уже шепотом спросила Таня.

– Так… от злости…

– В смысле?

– Увидела, как Расторгуев практически целуется с какой-то… крысой – вот тебе и весь смысл!

– А Игорек?

– А твой Игорек сошел с ума. Ты же видела!

– Да-а-а… дела-а-а… – протянула Таня. – Слушай, а как он в этом плане?

– В каком?

– Ну… целуется-то как?

– Нормально.

– Нет, ты правду скажи: нормально или хорошо?

– Ну… хорошо.

– Хорошо или отлично?

– Танька, чего ты привязалась? Я же сказала, что целуется он… в общем, не хуже других.

– А это… как его… гиперболоид он свой снимал при этом?

– Снимал, но какое это имеет значение? – сморщилась Кристина.

– Слушай, а глаза у него какие, ведь за этими окулярами совершенно невозможно их разглядеть?

– Если честно, – вздохнула Кристина, – то глаза у него красивые… с такими ресничищами… во… – И она даже показала их длину пальцами.

– Ну и чего же тебе еще надо?

– Что ты имеешь в виду?

– Ясно же – что! Во-первых, Краевский не дурак. Можно даже сказать, умный. Учится лучше всех. Наверняка далеко пойдет. Рост у него хороший, лицо тоже ничего, а если еще и глаза красивые, и целуется хорошо, то ты, извини, полная дура!

– Ну и бери его себе! Будешь протирать его гиперболоид своим кружевным платочком!

– Это последнее твое слово? – очень серьезно спросила Таня.

Кристина пожала плечами и ответила:

– Ну… конечно…

* * *

Игорь прибежал домой в состоянии сильнейшего потрясения. Он даже не мог сидеть. Кружил по квартире в куртке, с рюкзаком на плечах, в кроссовках, с которых ошметками отваливался грязный снег, и периодически стучал изо всех сил кулаком в стены. Когда сбил костяшки пальцев в кровь, наконец остановился. Как же так?! Она над ним посмеялась! А еще бы не посмеяться! Такие очки! Прямо Гарри Поттер, Айболит и Пьер Безухов в одном лице! Обезьяна из басни Крылова! Впрочем, если сложить диоптрии этих известных товарищей с кучей обезьяньих очков, такое количество, как у него, все равно вряд ли получится!

Игорь сорвал с себя очки и яростно растоптал их ногами. Мир вокруг сразу смазался, а потом растекся перед глазами разноцветным пульсирующим месивом. И отлично! Лучше вообще ничего не видеть, чем смотреть на Кирьянову и иже с ней! И почему линзы все еще не готовы?! Надо подать на эту оптику в суд! Сначала доведут до сумасшествия, а потом сделают линзы, когда человеку уже вообще ничего не надо. Ему и сейчас, если честно, ничего уже не хочется, потому что растоптаны вовсе не очки… растоптана его любовь… вообще все растоптано и предано! Как же он не заметил, что она лжет?! Разве может любящий человек целоваться среди отбросов, около смрадного мусоропровода и дурно вопящих грязных кошек! Почему же он не догадался об этом раньше, когда все было так очевидно?!! И отец тогда сказал ему, что у женщины, которая назначает свидание у помойки, не все в порядке с головой. Как же он ошибался! Не в порядке с головой было у него, у Игоря!!!

Парень напрягся, чтобы определиться, что он сейчас испытывает к Кристине. Он даже закрыл глаза, чтобы плывущий и качающийся мир не отвлекал его от основного вопроса, который он перед собой поставил: любит ли он ее несмотря ни на что? Выходило, что не любит. Как можно любить ее после такого?! Он ее ненавидит… Точно!!! Как же он ее ненавидит! Так же сильно, как любил! Говорят же, что от любви до ненависти один шаг! Полшага!! Один миллиметр!!! Игорь убедился в этом на собственной шкуре! Кирьянова, наверно, думает, что он отравится от несчастной любви или вскроет себе вены. Держи карман шире!!! Он ей еще отомстит! О, как страшно он ей отомстит!!!

Игорь опустился в кресло, намереваясь придумать план страшной мести, но вместо этого вспомнил, как яростно крошил зимними кроссовками очки. Идиот! Что же теперь делать? Черт!!! Он же не сможет даже выйти из дома! Кажется, мама не выбросила старые… Где же они лежали… Вроде бы в секретере… Игорь вывернул на пол все содержимое секретера: книги, тетради, журналы, пластиковые папки с бумагами, коробки с документами, но старые очки все-таки нашел. В них ему значительно хуже видно, и оправа у этих очков еще грубее и чернее, но выбирать не приходится. Он вытащил из-под шкатулки с материными побрякушками квитанцию на линзы и поехал в оптику.

Игорь собирался смести ее с лица земли, разнести по кирпичику, а потом заявить на них в прокуратуру, но линзы неожиданно оказались готовы. Там же, в оптике, в кабинете у окулиста, его научили правильно их надевать. В глаза будто сразу насыпали песку. Они моментально зачесались и заслезились, но Игорь сказал врачу, что ему очень хорошо и удобно, и поехал домой. Как только зашел в квартиру, тут же снял линзы и долго лежал ничком на диване, пока окончательно не пришел в себя.

Краевский не ходил в школу больше недели. Привыкал к линзам.

На третий день его домашнего заточения ему позвонила Танька Казакова, закадычная подружка Кирьяновой. Игорь, узнав ее голос, весь подобрался, подозревая, что услышит очередные оскорбления или насмешки, но Танька, даже не спрашивая, почему он не ходит в школу, предложила записать, что задано по основным предметам. От удивления Игорь все до буковки записал, хотя ничего не собирался делать. Отдых от школы так отдых! Провались она немедленно в тартарары – ни на минуту не огорчился бы! Танька пощебетала немного о школьных делах, ни разу не упомянув Кристину, и повесила трубку.

Игорь долго еще сидел с пищащей зуммером трубкой в руках. Зачем Казакова ему позвонила? Что еще за номер? Очередное издевательство или дружеское участие? Если издевательство, то она у него получит по первое число вместе со своей подружкой! А если она позвонила чисто по-товарищески… то тогда… может быть, он потом сообразит, как ее использовать для расправы с Кристиной…

* * *

Следующая неделя стала неделей торжества Игоря Краевского. В понедельник он наконец надел выстиранные и выглаженные черный бадлон и мягкий серый джемпер, которые ему здорово шли. У отца выпросил элегантную кожаную сумку на длинном ремне. Отец недолго упирался, потому что редко брал ее с собой. Ему больше нравилось таскать свои вещи в карманах. Игорь сначала посмотрел в зеркало на себя со старым рюкзаком, брезгливо сморщился и повесил на плечо отцовскую сумку. Оказалось самое то. Игорь остался доволен. Он очень даже ничего себе парень. Очки его все-таки страшно уродовали.

– И куда ж ты, Игорек, дел свое элегантное пенсне? – спросил Валерка Кравцов, как только Краевский зашел в класс. – Оно придавало тебе шарм и отличало абсолютно от всех! Это же была твоя визитная карточка!!!

– Потерял, – сурово ответил ему Игорь и прошел за свою парту.

– Не, а если серьезно? – не отставал Кравцов. – Вылечился, что ли, за недельку?

– Вылечился, – односложно ответил Игорь, всем своим видом демонстрируя, что обсуждать эту тему не намерен.

– Понял, не дурак! – поднял руки вверх Валерка и отошел к своему месту.

Игорь достал из сумки тетрадь по математике, когда в класс вошли Казакова с Кирьяновой. Он сразу встретился глазами с Кристиной и отводить свои не стал. Кирьянова изумленно вскинула вверх свои изящные тонкие бровки и даже несколько замешкалась в дверях. А Танька Казакова, призывно улыбаясь, почему-то вдруг подошла к нему и спросила:

– Теперь у тебя все в порядке, да?

Он неопределенно пожал плечами, а Танька вдруг плюхнулась рядом с ним за парту, вытащила свою тетрадь и начала сверять примеры.

– Вот тут я вчера застряла, – сказала она, водя пальцем по синусам и косинусам. – А ты, – она обратилась к Вадику Кузнецову, который обычно сидел с Игорем, – будь другом, пересядь, пожалуйста. Вон у Кристинки место свободное!

Игорь не знал, что и сказать, но интуитивно чувствовал, что Танькино щебетание над его тетрадью ему на руку. Игоря, правда, неприятно полоснул удивленно-злобный взгляд Валерки Кравцова, которому Казакова нравилась, но и его Краевский посчитал добрым знаком.

* * *

А у Кристины Кирьяновой все дрожало внутри. Конечно, и на полутемной площадке с мусоропроводом и драными кошками она видела, что без своих кошмарных очков Игорь очень приятен внешне, но она даже не думала, что он станет до такой степени хорош при ярком электрическом свете. И этот серый джемпер очень идет к его черным блестящим волосам и ярким карим глазам, которые до сегодняшнего дня были скрыты за иллюминаторами очков. Интересно, почему же он их снял? Она ведь видела, как он без очков беспомощен. Воспоминание о его трогательно-беззащитном взгляде сейчас вдруг разбередило ее чуть ли не до слез. Мечты о неприступном Германе Расторгуеве были тут же похоронены в самых темных и недоступных глубинах ее души.

А как Краевский ее целовал! Так бережно и нежно, будто она тонкостенный стеклянный сосуд, который может пойти трещинками и рассыпаться при неосторожном прикосновении. И губы у него такие… сладкие, такие… Кристина не додумала эту мысль до конца, потому что по всему ее телу прошла горячая волна и запылали щеки от прихлынувшей к ним крови. А Танька-то какова? Как мгновенно сориентировалась! Подруга называется! Прыг-скок на ее еще не до конца остывшее место! И что же делать? Вот так запросто отдать Игоря Таньке? С какой это стати? Да и вообще, Краевский влюблен в нее, Кристину! Да ей стоит только посмотреть на него поласковей! Она сегодня же зайдет к нему домой, как приходила уже неоднократно. Если нужно, она может даже попросить прощения, свести все дело к не очень умной шутке. И тогда она уже обязательно войдет в их квартиру, и примирение их будет таким… таким… Кристина еле сдержала сладострастный вздох и даже незаметно дотронулась рукой до живота, из которого, как оказалось, и исходили горячие волны. Ох, до чего же ей сейчас не до синусов и косинусов…

* * *

Танька Казакова прилипла к Игорю намертво, и даже домой после школы они шли вместе. Игорю ничего не надо было говорить, потому что Танька по-прежнему щебетала о всякой ерунде, не умолкая ни на минуту. Наверно ей казалось, что если она замолчит, то он непременно спросит, чего она к нему привязалась, и ей придется как-то объяснять свой неожиданно появившийся к нему интерес. Казакова жила в здании, которое стояло сразу за домом Краевских. Игорь, подойдя к своему подъезду, намеревался сухо попрощаться с Танькой, но она продолжала рассказывать о каком-то фильме, который совершенно его не интересовал. Он через минуту непременно заткнул бы ее фонтан дружеским «Пока!», если бы не увидел Кристину, решительным шагом идущую то ли к ним с Танькой, то ли к себе домой, ведь она жила напротив дома Казаковой. Не долго думая, Игорь взял Таньку за руку и потянул за собой в подъезд. Та и не собиралась сопротивляться. Уже в лифте Краевский резко прижал девушку к себе и впился в ее губы своими. Теперь он уже ученый! Нечего с ними цацкаться и разводить китайские церемонии! Только сила и натиск! А потом эту Таньку можно выбросить вон, как отработанный шлак! Так поступили с ним, и он теперь будет поступать только так!

Казакова тоже церемоний не разводила. Она в ответ так же крепко прижималась к Краевскому и страстно отвечала на его поцелуи. Игорь чуть ли не на ощупь открыл дверь, потому что продолжал целоваться с Танькой. В коридоре они сбросили верхнюю одежду на пол и опять страстно обнялись.

Игорь очнулся неожиданно, когда вдруг ненароком наткнулся взглядом на расширившиеся от ужаса глаза Казаковой. Они лежали на ковре его комнаты. Танькины джинсы были расстегнуты и спущены, а он путался в своих. Игорю вдруг стало невыносимо стыдно и жутко, почти как Таньке от того, что он сейчас собирался сделать. Он натянул джинсы и, тяжело дыша, сел на ковер спиной к распростертой однокласснице. Неужели он не сможет быть жестким и циничным? Но разве не он мечтал о мести?! Очень подходящий случай! И чего остановился? Может, продолжить? Нет… все-таки он не насильник… Танька за его спиной зашевелилась, но он даже не повернул к ней головы. Если она сейчас по-тихому уйдет, это будет лучше для них обоих.

Он ждал довольно долго, но за спиной не раздавалось ни звука. Игорь, неприязненно скривившись, вынужден был повернуться. Танька сидела на ковре с уже натянутыми, но так и не застегнутыми до конца джинсами и смотрела на него непонятным взглядом.

– Ну и что? – спросил он, чтобы хоть что-нибудь спросить.

– Ты мне очень нравишься, Игорь, – прошелестела Танька. – И если бы ты сказал мне хоть одно ласковое слово, то я бы… я бы… пожалуйста… что хочешь, но…

– Слушай, Казакова, – перебил ее он, – а если я завтра опять приду в школу в своих «пенсне», как трогательно называет мои очки Кравцов, то, может, ты еще и поцелуешься со мной прилюдно, а?

– Я не хочу прилюдно, – сказала Танька и опять обвила своими руками его шею. – Я хочу, чтобы мы только вдвоем…

При этих словах Игорь отшвырнул ее от себя. Слыхал он уже про «только вдвоем»! Хорошо, что еще не у мусоропровода он получает очередную порцию пошлого вранья! Он как раз хотел сказать этой дуре, чтобы она убиралась вон, но Танька опять еле слышно прошептала:

– Ты же получил мое письмо в Валентинов день. Я видела…

Казаковой так нравился новый имидж Краевского, что сейчас ей уже казалось: то письмо она писала вовсе не в шутку. Он уже и тогда ей нравился. И всегда нравился, невзирая на уродливые очки. И инженером Гариным она называла его любовно и ласково. Да что там говорить, он ведь еще и не снял очки, а она в кабинке школьного туалета уже просила Кристинку отказаться от него. Значит, какое-то чувство к нему уже рождалось в ней…

– Какое еще письмо? – осторожно спросил Краевский.

– Такое… о любви… там рядом наши ребята толкались и лейку чуть не опрокинули… кое-что расплылось, но я была не в силах написать еще одно… такое же…

Пораженный Краевский молчал. Он действительно получил листок в клетку с расплывшимися буквами. Танька, конечно, могла видеть, как ему в руки сунули это письмо, но, если бы писала его не она, то не знала бы, как оно выглядело.

– Скажешь, что это ты звонила потом и молчала в трубку? – мрачно спросил он.

Казакова действительно звонила, чтобы розыгрыш обрел классически законченную форму. Ей даже хотелось подхихикнуть в конце, но что-то удержало ее тогда. Может быть, предчувствие того, что шутка не такая уж шутка? Теперь-то окончательно ясно, что ей не до розыгрышей… Таня закрыла лицо руками и совершенно искренне расплакалась.

Краевский смотрел на плачущую девушку и не мог понять, верит он ей или нет. Верить и хотелось, и не хотелось одновременно.

– Ну, ладно, Тань… не плачь – сказал он. – Не стою я этого… честное слово…

– Стоишь… стоишь… – всхлипывала Казакова и неожиданно для себя и опять-таки совершенно искренне закончила: – Я люблю тебя, Игорь… клянусь…

Она выцарапала бы глаза всякому, кто сказал бы, что это неправда, что еще вчера она ни о чем серьезном не думала. Не думала даже тогда, когда звонила ему на неделе, чтобы передать домашние задания. Все это было давно, в далеком прошлом, о котором не стоит и вспоминать. Сегодня она уже любила его изо всех сил. Сегодня наступил совершенно новый день, новая эпоха. Эпоха ее любви…

Краевский подвинулся к ней и осторожно дотронулся до ее спутанных светлых волос. Таня вздрогнула и замерла. Он оторвал ее руки от лица и начал целовать в мокрые щеки, так же нежно и бережно, как целовал Кристину. Сквозь сомкнутые веки девушки продолжали бежать слезы. Игорь прижал ее к себе и, поглаживая по волосам, уверенно сказал:

– Все будет хорошо, Таня… вот увидишь… у нас с тобой все будет хорошо…

* * *

После вечера, который она провела у старой дворовой подруги Галки, у Жени все разладилось с мужем. Из отношений исчезли гармония и доверительность. Жене казалось, что Сергей подозревает ее в измене, хотя она ничего такого не совершала. Но неотвязные мысли о Ермоленко казались ей преступными, и потому Женя считала, что у мужа есть основания ей не доверять. Сергей стал чаще задерживаться на работе, а дома мрачно сидел в кресле, уставившись в недавно купленный навороченный «LG». Он даже покинул свое насиженное место в кухне у маленького, подвешенного к стене телевизора. По ночам они еще сплетались в единое целое, но Женя по-прежнему представляла с собой Александра, а о чем думал Сергей, ей было и вовсе неизвестно.

Однажды Женя пришла с работы раньше времени. В старом здании завода, где находилось ее бюро, взялись травить тараканов. Сотрудников с обеда распустили по домам, дабы они случайно не вымерли вместо удивительно живучих насекомых. Дома Женя застала растерянного полуодетого Игоря, который своим телом пытался закрыть проход к себе в комнату. Она вовсе не собиралась туда заходить, но сын выглядел настолько странно, что, отодвинув его с дороги властной рукой, Женя заглянула в дверь. На раскинутом диване, завернувшись в покрывало, сжалась в комок светловолосая девушка. Ее ореховые глаза смотрели на Женю с ужасом приговоренной к смерти.

Ничего не сказав ни Игорю, ни девчонке, Женя прошла в другую комнату и опустилась на диван, не снимая дубленки и сапог. Да и какие могут быть сапоги, когда ее уютный домашний мир рушился.

Сначала из комнаты Игоря, а потом из коридора некоторое время до нее доносились сдавленный шепот и какие-то шелестящие звуки. После хлопка входной двери в гостиную зашел Игорь, одетый и застегнутый по всем правилам. Женя вопросительно уставилась на сына.

– Мама, я люблю ее, – сказал Игорь.

– Кто она? – спросила Женя, хотя это не имело существенного значения.

– Моя одноклассница, Таня… Таня Казакова. Ты ее знаешь.

Конечно же, она знает Таню Казакову. Еще бы ей ее не знать, если она учится с Игорем с первого класса.

– Ну… и чем же вы занимались? – опять задала бессмысленный вопрос Женя.

– Я люблю ее, – повторил Игорь, и его глаза жестко блеснули новыми линзами.

Женя поняла, что в настоящий момент одноклассница Таня Казакова является для сына самым главным в жизни, и ему, скорее всего, совершенно наплевать, что Женя скажет на их счет. Но промолчать она не смогла, а потому сказала то, что была обязана сказать как мать:

– Вам только семнадцать лет.

– Мне в мае будет восемнадцать, – мгновенно среагировал Игорь.

– А Тане?

– А Тане… в декабре.

– Вот видишь!

– Что я должен видеть? – взвился сын.

– Вы несовершеннолетние!

– И что!!! – В голосе Игоря Женя явственно уловила новые для себя металлические нотки.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы испортили друг другу жизнь, – сказала она.

– Как мы можем испортить, если любим друг друга?! – запальчиво выкрикнул Игорь.

– От любви… такой, как у вас… иногда случаются дети…Ты в курсе?

– Я женюсь!

– Глупо… впереди целая жизнь, – устало вздохнув, сказала Женя. – Вам обоим надо учиться. А чтобы содержать семью, нужны деньги.

– А ты? Сколько тебе было лет, когда ты меня родила?

– Честно говоря, немного, – улыбнулась Женя, и сын, чутко уловив изменение в ее настроении, опустился рядом и принялся снимать с ее ног сапоги. Она сбросила ему на руки еще и дубленку, сказав в заключение: – Но именно потому я и хотела бы, чтобы вы это сделали как можно позже.

Теперь у Жени был предлог поговорить с Сергеем. Накормив его ужином и вымыв посуду, она бесцеремонно выключила телевизор, который за едой муж включал, чтобы смотреть на экран, а не в глаза жене. Сергей непонимающе взглянул на Женю.

– Нам надо поговорить, – сказала она.

Сергей смешно втянул голову в шею, будто ожидая получить от нее хороший удар по затылку. Женя усмехнулась. Удар он сейчас действительно получит.

– Наш сын живет половой жизнью, – выпалила она, протирая полотенцем совершенно чистый и сухой стол.

– В каком смысле? – растерянно спросил муж, будто в том, что он услышал, мог быть какой-то скрытый смысл.

– В прямом.

– С кем? – окончательно испугался Сергей. По его сумасшедшим глазам Женя поняла, что он представил в качестве партнерши Игоря алкоголичку Тосю, а в качестве любовного алькова – глухое бетонное строение в глубине двора с помойными баками внутри.

– С одноклассницей, – сказала Женя и увидела, что муж с трудом сдержал облегченный выдох. Конечно, если бы у них не было опасений на предмет Тоси, вряд ли Сергей сейчас обрадовался бы ее сообщению. До чего же в этом мире все относительно!

– М-может, это еще н-несерьезно? – прерывающимся от волнения голосом спросил Сергей.

– Куда уж серьезней! Я застала их практически за этим… за самым…

– М-может… это так… просто игры?

– Сережа! Это в наше с тобой время могли быть игры! А сейчас молодежь твой любимый телевизор так просветил, что она ниже своего достоинства считает какие-то там игры. У них все сразу по-настоящему: «Купи презерватив – или засохнешь!»

– Ты думаешь, он купил? – с надеждой в голосе спросил муж.

– Не уверена, потому что он собирается жениться, если что.

– Идиот! – Сергей вскочил и забегал по кухне.

– Вот и скажи ему об этом!

– А ты-то разве не могла сказать ему сразу… как говорится, по горячим следам?

– Я уже сообщила ему все, что думаю по этому вопросу, но ты можешь поговорить с ним еще раз, по-мужски. Ты же отец!

– Отец? – как-то странно спросил Сергей и посмотрел на нее с большим подозрением.

Женя перестала тереть стол и, прижав к груди полотенце, спросила:

– А ты что, никак сомневаешься в этом?

– Честно говоря, последнее время я во всем сомневаюсь, – пробормотал Сергей и отвел глаза.

– Это почему же?

– Потому что недавно в процессе, так сказать, любви ты назвала меня Сашей!

– Не может быть… – прошептала Женя и в изнеможении опустилась на кухонную табуретку.

– И тем не менее я слышал это собственными ушами!

– Почему же не сказал сразу?

– Ага! – сатанински обрадовался Сергей. – Значит, ты не отрицаешь, что у тебя есть еще какой-то Саша?! Кто он? Где ты с ним познакомилась?!

– Нет у меня никакого Саши, – честно ответила Женя, хотя в груди ее все сжалось и напряглось. Ее постыдная тайна все-таки выползла наружу, да еще в такой неподходящий момент. Хотя какой момент можно считать подходящим для этого?

– Врешь!!!

– Нет, не вру. – Женя решила честно во всем признаться и тем очиститься перед мужем. – Понимаешь, я недавно встретила своего знакомого, с которым мы в детстве жили на улице Вокзальной… Помнишь, я тебе рассказывала про свой старый двор и дом показывала?

– Плевать мне на этот дом, – грубо ответил Сергей. – Ты про Сашу лучше расскажи!

– Мне нечего больше рассказывать. Просто я встретила Сашу, и все. Поговорили – разошлись. И ничего больше…

– Женька! Зачем ты мне врешь?! Ты же не умеешь! У тебя же все на лице написано! Ты влюблена в него, да?!

– Нет, Сережа. Я была, конечно, в детстве в него влюблена, потому что вообще все девчонки были в него влюблены. Но когда мы разъезжались из дома на Вокзальной, мне исполнилось всего одиннадцать лет!

– Тогда было одиннадцать, а сейчас тебе… в самый раз! Признайся лучше честно, что, когда ты отправилась будто бы за мясом, ты весь вечер провела с ним!

– Нет! Что ты! Я же говорила, что была у Галки!

– На Вокзальной?

– На Вокзальной!

– К черту Галку! Ты была с ним! – взревел Сергей.

– Нет! – так же громко выкрикнула Женя.

И тогда он вдруг звонко и очень больно ударил ее по щеке. Жене показалось, что звон прокатился по всей квартире, по Тверской улице и даже, возможно, по всему земному шару. Звон стоял в ее ушах и не прекращался, потому что Сергей прав. Она не была с Сашей, но очень хотела быть с ним. А это почти одно и то же.

Женя бросила полотенце на чистый стол и вышла в коридор. Медленно надела сапоги, шапочку. Дубленку с трудом застегнула негнущимися пальцами. Она надеялась, что Сергей выйдет за ней в коридор и все как-нибудь еще утрясется, но муж так и не появился. Она вышла за дверь и постояла возле нее какое-то время. Нет, похоже, он так и не бросится за ней следом. Неужели все кончено? Ей почему-то вспомнился последний его лилово-фиолетовый гиацинт, и она с трудом удержалась от того, чтобы не разрыдаться. Она спустилась по лестнице и вышла на улицу. Там было мрачно и слякотно. Круг света от фонаря перечеркивал косо летящий то ли мокрый снег, то ли дождь. Женя подумала о том, что пора снимать зимнюю одежду, и ужаснулась тому, о чем думает. Какая разница, в какой одежде быть, когда все в ее жизни рухнуло?

Женя огляделась по сторонам. Мимо проезжала бежевая иномарка. Вроде бы у Ермоленко такая же… Все-таки она плохо разбирается в этих машинах. Кажется, у Саши «BMW», а может, и «Audi» … Из-под колес веером брызнул грязный снег. Женя отпрянула, а бежевая машина затормозила возле нее. Водитель приоткрыл дверь, и она узнала Ермоленко.

– Саша? – удивилась и одновременно не удивилась она. Конечно же, в такой ужасный момент ее жизни он непременно должен был оказаться рядом, потому что идти ей абсолютно некуда. – Что ты здесь делаешь?

– Садись, – сказал он и открыл дверцу пошире. – Промокнешь. Кошмарная погода.

Женя подняла глаза на свои окна. Если бы Сергей смотрел на улицу, она вернулась бы домой, бросилась бы перед ним на колени… Но муж в окне не появился. Она безнадежно покачала головой и села в машину Ермоленко. Некоторое время они молчали, потом он сказал:

– Я тут теперь часто проезжаю.

Она хотела спросить, зачем, но не спросила, и он ответил сам:

– Чтобы тебя увидеть…

Опять можно было бы спросить, зачем, но Женя и на этот раз промолчала.

– Что ты молчишь, Женя? – Он наклонился к ней и заглянул в глаза.

Что она могла ему ответить? Она еще раз посмотрела на свои окна и, так и не увидев за ними Сергея, сказала:

– Поехали.

И они в полном безмолвии сначала выехали к реке, повернули к самому широкому в их городе мосту, похожему на Питерский, выехали на Пролетарскую улицу и принялись кружить по залитому рекламными огнями мокрому городу. Из-под колес по-прежнему летели брызги и комки мокрого снега, а в салоне удушливо пахло ароматической елочкой, которая покачивалась прямо перед Жениным носом.

– Куда мы едем? – наконец спросила она.

– Так… просто катаемся… и все… – ответил Ермоленко и притормозил на самом краю города перед мокрыми полями бывшего совхоза имени Эрнста Тельмана, антифашиста и большого друга советского народа. О самом Тельмане все уже как-то запамятовали и, когда ездили в поселок бывшего совхоза и нынешнего «ЗАО Племхоз» имени того же немецкого подданного за овощами, говорили потом, что капусту покупали в Тельмане, словно в каком-нибудь Комарове или Пупышеве.

Ермоленко наконец повернул свою голову от грязно-серых полей к Жене. Глаза его смотрели на нее просительно и настороженно. Она ответила ему таким же пугливым взглядом.

– Ты не помнишь, что написала на той нашей детской открытке, которую мы разрезали на части? – спросил он.

Если бы он задал ей этот вопрос какой-нибудь час назад, она ответила бы, что не помнит. Но сейчас уже бессмысленно было это скрывать, и Женя ответила:

– Я написала, что люблю тебя.

– С тех пор прошло столько лет, – дрогнувшим голосом отозвался Ермоленко.

– А будто и немного, – ответила Женя.

Он нагнул к ней свою красивую голову и поцеловал в губы. И для бедной Жени в этот момент потеряло значение все: и некрасивая ссора с Сергеем, и его лилово-фиолетовый гиацинт, и даже так неожиданно начавшиеся половые упражнения несовершеннолетнего сына. Всю жизнь ждавшая «алые паруса» Ассоль получила поцелуй капитана Грея, всю жизнь копошившаяся по дому Золушка обрела своего принца! Какие пустяки этот грязный полуснег-полудождь за окном машины! Ну и пусть вместо морского простора или бального зала перед глазами всего-навсего осклизлые поля «ЗАО Племхоза имени Тельмана»! Золушка нисколько не расстраивается от того, что вместо запаха роз голову кружит приторный ванильный аромат качающейся у лобового стекла елочки!

А потом они поехали на улицу Ижорского Батальона в однокомнатную квартиру Саши. Женя старалась не думать о том, что будет завтра. Для нее существовал только этот вечер, эта ночь и любимый мужчина, которого она ждала всю жизнь.

Утром ее разбудил звонок собственного мобильника. Женя осторожно выползла из-под Сашиной руки и поднесла трубку к уху. Звонил Сергей.

– Ты где? На работе? – встревоженным голосом спросил он.

– Где ж еще! – ответила Женя, посмотрела на настенные часы и похолодела: она опоздала на завод совершенно безнадежно.

– Домой вернешься или… – Голос Сергея в трубке стал еле слышен.

– Или что?

– Или… что мне сказать Игорю? Я и так весь изоврался. Он смотрит на меня, как на ненормального…

– Я приду, – сказала Женя и отключилась.

Она повернулась к Саше. Он, конечно же, не спал. Светлые ресницы подрагивали, губы слегка улыбались. Лицо было таким умиротворенным, что Женя тоже невольно улыбнулась, несмотря на невеселые мысли о Сергее и Игоре. Она провела рукой по его щеке. Он прижал ее руку к своим губам и поцеловал, все так же не открывая глаз.

– Почему ты на меня не смотришь? – спросила она.

– Боюсь, – ответил Саша.

– Чего?

– Вдруг я открою глаза, а ты исчезнешь. Вдруг ты – только плод моего расстроенного воображения…

– Вообще-то мне уже давно пора было исчезнуть. Представляешь, я опоздала на работу!

– Наплюй на нее, – сказал он и открыл глаза.

Женя в очередной раз поразилась их серому цвету и глубине.

– А ты разве безработный? – спросила она. – Тебе на службу не надо?

– Надо. Только мне повезло: я сам себе командир. Могу и закосить слегка. День у меня ненормированный. Отработаю после. Я люблю свою работу, но в данный момент она уж точно не волк, в лес не убежит. Ничего срочного…

Он привстал, обнял ее, легко повалил на постель и шепнул в ухо:

– Женя, не уходи… Я умру без тебя, мои подчиненные лишатся начальника, и вообще вся «Электросила» встанет.

Она замерла, счастливо поеживаясь от его быстрых и частых поцелуев. Потом нашарила возле себя мобильник, набрала номер начальницы и, смущаясь под пристальным взглядом Александра, попросила оформить ей день за свой счет по семейным обстоятельствам. Начальница согласилась без лишних слов и расспросов, поскольку инженер высшей категории Евгения Краевская позволяла себе подобное не часто. Но вместо того чтобы обрадоваться, что все так хорошо устроилось, Женя погрустнела.

– Я делаю что-то не то, – убежденно сказала она.

– То… – выдохнул он и опять поцеловал ее в шею.

Женя обняла его, запретив себе на время выпрошенного за свой счет дня думать о чем-либо другом, кроме того, что сейчас происходило между ней и Сашей. Ничего более жгучего и неистового с ней не было никогда. Может быть, Сашины ласки доводили ее до такого исступления, потому что она чувствовала, что не имеет на них права. Ощущение вины перед мужем и сыном добавляло горечи в сладость и делало терпкими, будто отравленными, поцелуи Ермоленко. Ей одновременно хотелось и плакать, и петь, и хрестоматийно броситься под поезд после того, как…

После очередного «того, как» Женя пошла в душ. В синем пластиковом стаканчике на стеклянной полочке у зеркала стояли две зубные щетки. Вчера вечером она была в таком странном взвешенном состоянии, что этого не заметила. А вот на полочке еще и заколка… Можно, конечно, предположить, что Ермоленко любит чистить зубы двумя щетками: одной – начерно, другой – набело. Но вряд ли он использует в своем туалете женские заколки. И этот халат на крючке. Он темно-синий и может подойти мужчине, но… какой-то слишком маленький…

Все ясно. У Саши есть женщина, причем постоянная, для которой всегда наготове зубная щетка и халат. Женю захлестнула волна такой горючей ревности, что, будь у нее в руках ножницы, она изрезала бы этот халат в клочья. Чтобы как-то разрядиться, она сломала пластиковую заколку и бросила обломки под ванну. Да что же это такое?! Она, Женя, пошла на такое… на такое… что не знаешь, как и расхлебать, а тут еще какие-то бабы бывают, в душе моются, в синие халаты наряжаются, а по утрам еще и зубы чистят, как у себя дома. У Ермоленко наверняка не квартира, а проходной двор. Может быть, эти женские вещи – вообще общие, дежурные! Для любой и всякой… И она, Женя, – любая и всякая… Та, которая на данный момент подвернулась… А она-то, дурища, растаяла и растеклась, как варенье по блюдечку.

А что если надеть этот халат и выйти в нем к Ермоленко? Женя сняла халат с крючка и поднесла его ворсистую ткань к носу. Слегка пахнет духами. Чужими и неприятными. Нет, она не сможет надеть одежду другой женщины. Это все равно что натянуть ее кожу… зацелованную Сашей… Женя всхлипнула и пустила воду, чтобы Ермоленко ненароком не услышал ее рыданий. Она сама во всем виновата. Она сама до умопомрачения хотела его объятий, а теперь зачем-то льет слезы. Глупо думать, что у сорокалетнего Саши до нее не было женщин. А если какая-то из них забыла свой халат, так что же… Ей-то какое дело до этого? Она и сама та еще особа! Ночь провела с Сашей, а «после работы» собирается вернуться домой… Какой ужас! И зачем она это устроила? Это все не для нее. Ложь не для нее. Измены…

Под прохладными струями Женя немного успокоилась. Вышла из ванной, улыбаясь, и, вместо того чтобы уйти, снова обняла Ермоленко. К горечи вины перед семьей прибавилось еще более распаляющее ее душу чувство ревности к владелице зубной щетки, синего халата и заколки. Она сейчас так поцелует Сашу, что он забудет и думать про всякие заколки! Она станет для него самой главной женщиной на свете! Он сам разрежет ножницами чужой халат, сломает лишнюю зубную щетку и выбросит ее обломки под ванну, поближе к заколке!

– Когда мы снова увидимся? – спросил Саша, подавая Жене дубленку.

– Не знаю, – ответила она.

– Почему?

– У меня семья.

– И что же ты скажешь в семье?

– Не знаю…

– Я довезу тебя.

– Нет.

– Провожу?

– Нет.

– Как-то, это не…

– Мне так лучше.

– Ну… как знаешь…

Оставшись одна на лестничной площадке, Женя поняла, что Саша не станет резать ножницами синий халат. Возможно, его владелица будет скрашивать ночи этого холостого мужчины в отсутствие Жени. Как же все это гнусно! И она сама – гнусная, мерзкая прелюбодейка!

* * *

– Ты была у него? – спросил Сергей, как только Женя переступила порог квартиры.

«Неужели и он не ходил сегодня на работу?» – подумала она, бросив быстрый взгляд на часы, и ответила:

– Да, я была у него.

– И в тот раз тоже?

– Нет. Тогда я действительно была у Галки, – сказала Женя, сняла дубленку и повесила ее в шкаф. Сразу защемило сердце от обыденности и привычности собственных действий и окружающих ее вещей. – И если бы ты не сделал того, что сделал… я никогда бы к нему не пошла…

– Никогда?

– Ну… не знаю… Скорее всего, не пошла бы.

– Ты его любишь?

– Не знаю…

Они помолчали. Сергей стоял, скрестив руки на груди, будто отгораживаясь от нее, потом безвольно опустил их вниз и сдавленно произнес:

– Прости меня, Женя…

– Конечно, – односложно ответила она, прошла в кухню и села за стол, уронив голову на руки.

– И как же мы будем жить дальше? – спросил Сергей, усаживаясь на свое любимое место напротив нее.

Она пожала плечами и сквозь сомкнутые руки прошептала:

– Как раньше. Но если хочешь, можешь со мной развестись.

– А с Игорем? С Игорем ты тоже разведешься? – крикнул Сергей и так стукнул по столу кулаком, что громко булькнул водой стоящий на нем электрочайник.

– Не говори ерунды. Игорь уже взрослый.

– Думаешь, взрослому Игорю все… это… понравится?

– Думаю, не понравится. Но ведь и Игоря не очень смутило то, что мне не понравилась его голая возлюбленная в моем доме!

– Значит… все? – незнакомым голосом спросил Сергей.

Женя подняла на него глаза и ответила:

– Как скажешь, так и будет.

– То есть ты предлагаешь мне терпеть твои приходы и уходы?

Вид растерянного жалкого Сергея почему-то разозлил Женю.

– Ты мог всего этого не допустить, но, вместо того чтобы поверить мне, дал… оплеуху! Предлагаешь забыть это, да?! – крикнула она.

– Н-но… ты же сказала, что прощаешь…

– А что мне остается делать?

– Женя! – Сергей вдруг взял ее за руку и заговорил горячо и страстно, как в юности: – Я люблю тебя… Ты знаешь… Я потому и ударил, что не вынес… Прости! Прости! Мы столько лет прожили, как говорится, душа в душу! Ты только вспомни! Мы же всех друзей распугали своей любовью! Нам никто не нужен был, кроме друг друга! Как же все может исчезнуть в один миг только оттого, что ты встретила какую-то там детскую любовь?!

– Она на день твоей пощечины была детской любовью… А этой ночью, Сережа, я с ним спала.

– И что? Испытала неземные ощущения? Разве тебе со мной было плохо?

– Хорошо.

– Ну вот…

– А с ним – невероятно хорошо… фантастически… – Женя посмотрела на мужа вмиг повлажневшими счастливыми глазами, но Сергей расхохотался ей в лицо:

– Женька! Дуреха! Неужели ты не понимаешь, что это только на новенького – невероятно и фантастически, а привыкнешь – все станет таким же обыденным и проходить будет, как у всех, между ужином и футболом… или любимым твоим сериалом?!

– Может, ты и прав, – задумчиво сказала Женя.

– Конечно, я прав. И вообще, еще неизвестно, понравишься ли ты ему в халате… с запахом кухни в волосах или, скажем, больная… А я тебя всякую люблю. Мне все равно, какая ты. Я тысячу раз доказывал тебе это! И потом, Игорь! Он, конечно, взрослый, но не настолько, насколько воображает! Он всего лишь школьник! И ему летом предстоит операция!

– Я знаю, Сережа. Ты во всем прав, но…

– Убью его… – тихо сказал Сергей.

Если бы он это прокричал, Женя, наверно, улыбнулась бы. Но муж сказал это так просто и без надрыва, будто и впрямь готов был это сделать.

– Брось… – прошептала она. – Я тебя возненавижу, если ты его…

– А какая мне разница: не любишь – ненавидишь! Один черт!

* * *

Кристина, что называется, кусала локти. Ее лучшая подруга Танька Казакова, с которой они дружили с тех самых пор, как Кирьяновы переехали из Питера в Колпино, умудрилась так натянуть ей нос, что хоть из дома его теперь не показывай! Танька всюду ходила с Краевским за ручку. Они обнимались прилюдно и целовались во всяких укромных уголках школы. Глядя на их отрешенные от земных забот лица, Кристина подозревала, что в своих отношениях они зашли гораздо дальше поцелуев.

Кристина пыталась воззвать к Танькиной совести, но та припоминала ей разговор в кабинке школьного туалета, когда она сама сдуру отказалась от Краевского. Кристина пыталась внушить Казаковой, что та тогда неправильно ее поняла, но подруге было все равно. Она смотрела на Кристину идиотским взглядом влюбленной самки и бубнила только одно: как будет здорово, когда они с Игорем поженятся, и случится это непременно сразу после выпускного вечера.

– Вы же несовершеннолетние! – пыталась образумить ее Кристина.

– Это не имеет принципиального значения, – отвечала ей Танька.

– То есть ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, что пойду на все, чтобы нас расписали.

– А как же институт?

– Да плевать мне на институт, когда такая любовь!

– А он?

– А что он?

– Ему-то уж точно надо учиться, а то, – вспомнила очень важный аргумент Кристина, – загремит в армию!

– Какая армия, когда у него ужасное зрение! – напоминала ей Танька.

– Ну…все равно, – не сдавалась Кирьянова, – мужчина должен выучиться!

– Пусть себе учится, разве я против? – Ничто не могло смутить счастливую Казакову.

– А деньги? Кто будет зарабатывать? Семью же надо на что-то содержать?

– Ну ты, Кристинка, прямо как мать родная! Устроимся как-нибудь! Ты, главное, за нас не переживай! – беспечно смеялась Танька, целовала подругу в щеку и убегала на свидание к Игорю.

Кристина не могла допустить, чтобы этот кошмар продолжался и далее. Шуструю Таньку надо нейтрализовать. Краевский не должен достаться ей. Кирьянова плохо спала ночами. Ей снился Игорь в своих чудовищных очках, но во сне они вовсе не были ей противны. Они по-прежнему целовались с ним среди огромного множества полосатых кошек, и Кристина говорила им, что когда они с Игорем поженятся, то обязательно всех до единой возьмут к себе домой. Полосатые твари хитро щурились, а количество их с каждым сном все прибывало и прибывало.

В конце концов изнуренная кошачьими снами Кристина вспомнила про Валерку Кравцова, которому Танька Казакова всегда нравилась и который нынче странно бездействовал.

– И сколько ты будешь это терпеть? – спросила она однажды Валерку.

– Что именно? – спросил он.

– Сколько будешь терпеть, что с твоей любимой девушкой на виду у всех обнимается какой-то Краевский?

– А что я могу сделать? – растерялся Кравцов.

– Ну ты даешь! – возмутилась Кристина. – Дуэли, конечно, нынче не слишком распространены, но и без дуэльных пистолетов можно объяснить сопернику, где его место.

– Ты так считаешь? – проронил изумленный таким простым решением мучившего его вопроса Валерка.

– Я уверена в том, что за любовь нужно бороться. А девушки… – На этом месте Кристина даже умудрилась лихо подмигнуть однокласснику. – Они всегда выбирают победителей! Учти это!

Кравцов отошел от Кирьяновой, задумавшись, но полагаться только на него Кристина не могла. Поскольку Танька сегодня уехала с родителями на похороны какого-то родственника, появилась возможность навестить Краевского, как бывало, на дому, не встретившись там с Казаковой.

* * *

– Выйдем на «наше место» на пару минут, – многозначительно сказала Кристина Игорю, когда он открыл дверь квартиры.

– Меня тошнит от того места, – зло ответил ей Краевский.

– Тогда разреши мне пройти…

– Зачем?

– Затем, что мне есть что сказать тебе. – Кристина видела, что Игорь совершенно беспардонно собирается захлопнуть перед ее носом дверь, и потому торопливо добавила: – Это касается Тани.

– Говори здесь, – не сдался Краевский.

– Хорошо, – нехотя согласилась она, пожирая глазами необыкновенно похорошевшего юношу. Если бы она не была такой дурой… Если бы имела Танькино чутье… Она бы сейчас целовала эти чудесные бархатные глаза…

– Ты думаешь, твоя Танечка тебя любит? – начала она.

– Не твоего ума дело, – усмехнулся Игорь и опять хотел закрыть дверь.

Кристина поставила на порог ногу в модном сапожке на тонком каблучке.

– Все-таки тебе придется меня выслушать, – сказала она и выпалила одним духом: – Мы с Танькой просто поспорили, что она раскочегарит тебя на секс, понял! Я говорила, что ты не такой, как все, а она утверждала, что такой же самец, как остальные!

– Врешь! – презрительно бросил ей он и легонько пнул ногой все в той же заношенной клетчатой тапке ее изящный сапожок.

– У меня есть доказательства, – сказала Кристина и ноги с порога не убрала.

– Ну!

– Помнишь День влюбленных?

– Ну!

– Ты ведь получил письмо, закапанное слезами, не так ли?

Краевский произнес очередное «Ну!», но оно уже не было таким уверенным и грозным, как первые два.

– Так вот! Это мы с ней вместе сочинили и закапали водой из лейки, которая на окне кабинета математики стоит… чтобы было похоже на слезы по поводу безумной к тебе любви. Что, разве Танечка ничего об этом не говорила?

– Говорила, – ответил Игорь.

Кристина растерялась. Такого поворота она не ожидала. Танька, видать, совсем умом тронулась, если рассказала…

– Зачем ты пришла? – спросил Краевский.

– Ну… чтобы предупредить, что с Танечкой не все так чисто… – пролепетала Кристина.

– А тебе-то что за дело до этого?

– Мне-то… а я… жалею, что так себя повела… Я боялась, что Танька после этого письма будет смеяться надо мной. Не могла же я после той дурацкой лейки признаться, что по-настоящему… люблю тебя… Ты прости меня, Игорь…

Последние слова Кристина произнесла совершенно искренне. Сейчас она была уверена в том, что все происходило именно так, как она рассказывает. Кристина даже не могла себе представить, насколько была не оригинальна и во всем походила на свою подругу. Зато Краевский это заметил. Лицо его пошло малиновыми пятнами. Он что есть силы пихнул ногой Кристинин сапог и все-таки захлопнул перед ее носом дверь. Девушка, вдруг совершенно обессилев, заплакала. Ей казалось, что она сейчас призналась в любви, как Татьяна Ларина, а ее предали! Посмеялись! Выгнали, как какую-нибудь приблудную кошку! Ох уж эти кошки, не зря они бесконечно снились ей последнее время.

Игорь Краевский, привалившись спиной к дверям собственной квартиры, слышал всхлипывания Кристины и ничего не понимал.

А Кристина уже садилась в лифт и размышляла о том, что Валерку Кравцова, пожалуй, стоит поторопить.

* * *

Женя вышла из проходной завода. Хотя ничего хорошего в их жизни с Сергеем больше не было, она регулярно возвращалась с работы домой, запретив себе думать о Саше Ермоленко. Муж во всем прав. Они действительно прожили с ним хорошую жизнь, и стоит напрячься, чтобы как-то наладить отношения. Сыну летом предстоят выпускные экзамены, а потом – операция, и не следует его дополнительно волновать и нервировать.

Все эти здравые рассуждения рассыпались в пыль, когда она увидела у кафе с хвастливым названием «Самое лучшее мороженое» бежевую иномарку Ермоленко. Саша открыл дверцу, и Женя, повинуясь лишь инстинкту влюбленной женщины, села на переднее сиденье. Он положил ей на колени букет бордовых роз на длинных стеблях и неожиданно сказал:

– Выходи за меня замуж.

Она вздрогнула и сильно укололась розовыми шипами. Слизнув с пальца бисеринку выступившей крови, сказала:

– Я замужем. Ты же знаешь.

– Да, знаю. Я также знаю, что можно развестись.

– Саш… да ты в своем уме? Мы с тобой всего-то ничего…

– Время не имеет значения. Если вести отсчет с улицы Вокзальной, то можно сказать, что мы знакомы всю жизнь. А я… Женя… я никогда не был так счастлив, как с тобой. То есть у меня впечатление, что я вообще никогда раньше не был счастлив.

– Но… ты же был женат…

– Да, был… – Лучащиеся глаза Ермоленко сразу потухли. Он отвернулся от Жени, откинулся на спинку сиденья и глухим голосом сказал: – Женитьба принесла мне одно горе. Если бы ты только знала… хотя… тебе совершенно не надо об этом знать. А ты… тебя я люблю, Женя. И мне кажется, что впервые во взрослом состоянии так безоглядно и радостно.

– А мне, Саша, есть куда оглянуться. У меня сын… В таком нелегком возрасте…

– У меня тоже есть дочь, – нехотя признался он. – Только я ее давно не видел. Даже не могу представить, какой она стала.

– А почему же не видел? – удивилась Женя.

– Сначала бывшая жена запрещала, а потом я как-то привык без нее обходиться. Тебе это не нравится, да?

– Я не могу тебя судить, потому что ничего не знаю.

– Вот именно. Ты ничего не знаешь… – повторил он. – Но это, возможно, и хорошо. Лучше не знать, какие кошмары умудряется иногда преподносить жизнь.

У Ермоленко было такое потерянное лицо, что Женя не удержалась и прижалась своей щекой к его плечу.

– Пожалуй, я тоже люблю тебя, Саша, – прошептала она. – Только ничего хорошего из нашей любви не выйдет.

– Ну… это мы еще посмотрим, – ответил он и рванул машину с места.

В ванной квартиры Ермоленко уже не болтался на крючке синий женский халат. В стаканчике не было второй зубной щетки. Женя заглянула под чугунную ванну. Сломанная ее руками заколка там не валялась. Или она слишком далеко ее зашвырнула? Похоже, Саша говорит правду. Кроме нее, ему действительно никто не нужен, по крайней мере сейчас. Исчезнувший халат и иже с ним это подтверждают. А что она? А она любила его всю жизнь. Сначала реального мальчика Сашу. Потом свои воспоминания о нем. Если бы она, Женя, могла знать, что встретит его в своей жизни еще раз, уже взрослого, красивого и нежного, она никогда не вышла бы замуж за Сергея Краевского. Не вышла бы? А как же тогда Игорь? Разве она может представить свою жизнь без Игоря? Но если бы она вышла замуж за Сашу, у нее был бы другой ребенок, не менее любимый, чем Игорь. Нет! Это невозможно даже вообразить! Как это – не было бы Игоря? Если для нее столь важен и необходим Игорь, то так же должен быть необходим и Сергей. А разве он ей не нужен? Разве она может представить свою жизнь без Сергея? Не может… Да что же это такое? Как же ей со всем этим разобраться? Нельзя же быть замужем за двумя мужчинами одновременно! Да они и не захотят ее делить между собой! Она должна выбрать одного. Но разве возможен выбор? Сергей – это ее семья, самое важное в жизни. Саша – возлюбленный… Ее тело еще хранит сладостные ощущения от его прикосновений и поцелуев. Разве можно отказаться от Саши? Она мгновенно умрет, как только от него откажется…

Женя сидела на краю ванны, пропуская между пальцами струю воды. Она хотела сполоснуться после любви. А надо ли после нее отмываться, как от чего-то грязного и порочного? Неужели она, Женя, порочна? У нее никогда никого не было ни до Сергея, ни во время супружества с ним. Она гордилась своей верностью и нисколько не сомневалась в верности мужа. Они оба гордились своей семьей. И вот вам пожалуйста… Сейчас она вернется домой, и Сергей опять спросит: «Ты была у него?» – и она честно ответит: «Да» – и они разойдутся в разные стороны: он – к телевизору в комнате, она – к плите в кухне. Кажется, она сегодня собиралась тушить утку. Какая банальщина! Тушеная утка. Хорошо хоть не с кислой капустой…

Женя завернула кран. Пожалуй, она не полезет в ванну. Пусть на ее теле останутся Сашины поцелуи. Они будут согревать ее, когда она примется готовить утку. Запахнув на себе рубашку Саши, Женя вышла в коридор. Практически одновременно с ней в квартиру вошла женщина, отперев дверь ключом. В полутьме коридора Женя не сразу разобрала, кто перед ней: Сашина мать, Нина Емельяновна, или, может быть, та, что гораздо младше, например, его бывшая жена. Вряд ли своим любовницам Ермоленко раздавал ключи.

– Саша! К тебе пришли! – крикнула Женя и хотела юркнуть обратно в ванную, поскольку в мужской рубашке на голое тело выглядела весьма вызывающе. И непонятно, почему не юркнула. Почему-то задержалась.

Ермоленко вышел в коридор тоже не в лучшем виде: с голым торсом и в расстегнутых джинсах. Дохлым угрем свисал с Сашиных джинсовых чресл черный кожаный ремень.

– Кажется, я не вовремя, – певучим и очень молодым голосом предположила женщина, внимательно разглядывая Женины ноги, чересчур вызывающе высунувшиеся из-под рубашки.

– Отдай ключи, Люда, – мрачно потребовал Ермоленко.

Женщина замешкалась. Она явно не хотела ничего отдавать. Жене не понравилось имя Люда. Она щелкнула выключателем. Вспыхнуло затейливое бра на стене, осветив очень красивую и моложавую особу. Пожалуй, Женя ее не узнала бы, если бы не тот самый розовый шрамик на правой щеке, которому она так завидовала в детстве. Сомнений быть не могло. Это не какая-то там простецкая Люда. Перед Женей стояла Люда Никольская. Та самая. Возможно, даже бывшая жена Ермоленко. Конечно же, бывшая жена. Разве могло быть по-другому?

– Женя? – удивилась Люда.

Женя удивилась тоже. Саша Ермоленко ее не узнал. Женщины узнавали ее с ходу: и Галка, и вот теперь – Никольская.

Жене пришлось кивнуть. Наверно, ей следовало уйти в комнату, чтобы Саша поговорил с бывшей женой, но она не могла оторвать от Людмилы взгляда. Та очень изменилась. Пожалуй, стала еще красивее. От бывшей девочки остались только пепельная, чуть-чуть в голубизну, шевелюра и шрамик. Все остальное было новым и шикарным, будто только что купленное и установленное, как компьютерная программа: блестящая, как шелк, кожа, огромные голубые глазищи, сильно, но красиво подведенные, и сексапильные коралловые губы. И вся она, статная и чуть полноватая, была эталоном женской привлекательности. Довольно яркая сама по себе Женя рядом с ней выглядела бесцветной, давно не кормленной замухрышкой.

– Я гляжу, Шурик, ты большой спец по девочкам с улицы Вокзальной! – рассмеялась Люда, и коридор дополнительно осветился блеском ее ровных голливудских зубов.

– Не говори ерунды, – поморщился Саша и опять потребовал: – Отдай ключи.

– А если не отдам? – все так же весело улыбалась Люда, и Жене казалось, что она очень рада тому, что застала у своего бывшего мужа именно ее, Женю, которую давно не видела.

– Я сменю замки, – отрезал он.

– Фи-и-и… – протянула Никольская. – К чему торопиться? Мало ли у тебя было любовниц? И где они нынче? Ау-у-у! – И она, дурачась, открыла дверь сначала туалета, потом ванной и еще пару раз крикнула: «Ау-у!»

– Прекрати, Людмила, – пытался остановить ее Саша, но по всему было видно, что Никольская здорово разошлась. Она скинула ему на руки куртку с капюшоном, отделанным чернобуркой, взяла Женю под локоток и повела в комнату.

– Ну-ка, дай-ка на тебя посмотреть, – говорила она, все так же ослепительно улыбаясь и поворачивая Женю перед собой, как бессловесную статистку, которую, возможно, пригласят в массовые сцены в киношку, если она, Люда, замолвит за нее словечко. – Ничего, ничего получилась мадамочка, а ведь ничто этого не предвещало! Была – сплошные битые коленки и тощий хвостик на макушке, и ведь, поди ж ты, как расцвела, скажи, Шурик!

– Ну вот что! Хорош! – резюмировал тот, кого фамильярно называли Шуриком, и набросил на плечи Людмилы ее куртку. – Быстро убирайся!

– Вот так, да?! – Улыбка Никольской из ослепительной превратилась в ядовитую. И этот яд чуть ли не капал с ее губ на рубашку Саши, надетую Женей. – Я уйду, но ты, наша маленькая подружка, учти: вы все приходите и уходите, а я остаюсь. Сашка – он мой! И всегда был моим, с тех самых пор, когда мы все жили в одном доме и играли в «Море волнуется раз…»

Когда за Никольской захлопнулась дверь, Саша торопливо сказал:

– Ничего не бери в голову, Женя!

– Ты был на ней женат? – спросила она.

– Нет.

– Нет?

– Я тебе еще тогда, в день первой нашей встречи сказал, что не женат на ней. Разве не так?

– Тогда вообще непонятно…

– Женя! Я тебя прошу, забудь ты о Людмиле! – взмолился Ермоленко. – Моя жизнь не была безгрешной, но к тебе это не имеет никакого отношения! Я же не знал, что встречу тебя!

– Ты любил ее! – утвердительно произнесла Женя.

– Любил – не любил… Какая теперь разница? Ты тоже наверняка любила своего мужа, раз вышла за него замуж!

Жене не хотелось говорить о Сергее. Ей хотелось говорить о Люде, и она спросила:

– Она тебя любит?

– Не уверен. По-моему, она просто считает меня своей собственностью.

– У нее есть основания?

– Женя! Ну перестань! Все было так хорошо!

– Я пойду домой, – сказала она, Людиным жестом скинула ему на руки рубашку и начала одеваться.

– Из-за нее? – спросил Саша, следя за ней жадным взглядом.

– Нет. Просто мне надо домой. У меня там утка размораживается.

– Какая, к черту, утка?

– Утка – это такая битая птица. Я ее вчера в «Весте» у нашей проходной купила, – бесстрастно ответила Женя, натянув свитер.

Саша передернул плечами от эффекта дежавю. Совсем недавно перед ним одевалась Никольская. Ее голова тогда точно так же вынырнула из ворота свитера, как сейчас Женина. Только вот его ощущения нынче совершенно другие! Сейчас он до испарины на лбу испугался, что маленькая подружка детства уйдет от него навсегда. Он схватил ее за плечи и, задыхаясь от избытка чувств, заговорил:

– Женя! Я люблю тебя! Ты единственная светлая женщина в моей жизни! Если бы ты знала, что мне пришлось испытать, ты не обратила бы никакого внимания на Никольскую!

– Может быть, ты когда-нибудь расскажешь мне о своих тяжелых испытаниях, – невесело улыбнулась Женя. – Только не сегодня. Сегодня мне пора…

Она не позволила ему себя провожать и вышла на улицу одна.

Погода совсем расквасилась. Когда Женя выходила из заводской проходной, даже чуть-чуть подмораживало, и все вокруг было осыпано белой, скрипучей под ногами крупкой. Сейчас потекло все: и залежалый снег, и утренняя крупка. Хотя она, конечно, стаяла первой…

Жене было очень жарко в тяжелой дубленке. Она расстегнула две верхние пуговицы и ослабила шарф. Не помогло. Сашины так и не смытые поцелуи отслаивались и стекали с ее тела вместе с отвратительными струйками пота. Пора срочно переодеваться в демисезонную куртку.

От улицы Ижорского Батальона до Жениной Тверской идти было довольно далеко. Можно, конечно, поехать на автобусе, но для транспорта такое расстояние – сущий пустяк. Если автобус подойдет быстро, то Жене, еще толком не очнувшейся от объятий одного мужчины, придется прямо в таком вот не очнувшемся виде возвращаться к другому. Пожалуй, момент возвращения нужно как-нибудь отдалить. Хотя бы дорогой. И Женя, скользя, то и дело сползая в лужи и чертыхаясь, что очень отвлекало ее от дум о Саше, пошлепала пешком.

Надо сказать, что Женя не любила межсезонья. Ей всегда было лень доставать из шкафов слежавшуюся одежду, гладить, чистить и приводить в порядок. Она никогда не спешила, тем более что питерская погода очень любит меняться. Только припрячешь зимнюю одежду, а тебе – раз – и сугробы по колено, и еще дополнительно минус пятнадцать по Цельсию. Женина мама тоже, очевидно, не любила межсезонья и никогда не спешила переодевать дочь. Когда Женя была девочкой, всегда дольше своих друзей ходила в мутоновой шубке. Это было невыносимо. И не потому, что жарко. В детстве плохо разбираешься, когда жарко, а когда холодно. Невыносимо, потому что не как все.

…Однажды весенним днем, еще в бытность на улице Вокзальной, Женя вышла во двор в своей желтой мутоновой шубке и в рыжей шапке из искусственного меха с брошкой в виде розового утенка, небрежно приколотой где-то напротив правого уха. Галка с Людой Никольской, разумеется, уже переоделись в драповые пальто. У Люды оно было рябое и очень взрослое. Потом Женя узнала, что такой черно-белый узор ткани называется «куриная лапка». Галку уродливо обтягивало что-то жалко-кургузое неопределенного цвета, но зато без унизительного мутона. До пяти часов Женя промаялась в своей шубе, как представитель национальных меньшинств среди основной массы населения страны, а потом пришел с работы папа. Он весело крикнул: «Женька, ты чего ходишь как снеговик?» – и разрешил ей переодеться. Дочь мигом вытащила из шкафа жутко мятое пальто, красное в черную клетку, и вязаную «сотами» шапку. Вечный хвостик на макушке образовал посреди ее головы нечто вроде трикотажного рога, но Женю с папой он ничуть не смутил, равно как и жеваное пальто.

Во дворе к этому времени осталась одна только Люда, которая переговаривалась с высунувшимся в окно танцором Леней Долинским. Женя радостно подскочила к Люде. Долинский тут же захлопнул фрамугу. Видимо, его тонкую артистическую натуру оскорбил вид демисезонной Жени. Люда не успела как следует огорчиться исчезновению Лени, потому что в тот же самый момент из соседнего подъезда вышла на прогулку Валька-Который Час. В шубе. Не в мутоновой, что еще куда бы ни шло, а в очень пушистой, из серого кролика. И в шапке. Непонятно из кого, но тоже очень по-зимнему меховой. Даже вечная Валькина кукла была замотана в огрызок какого-то рыженького клочковатого меха. Люда с Женей обнялись, как две молочные сестры, и, не сговариваясь, в унисон три раза пропели Вальке-Который Час самую подходящую для такого случая песню: «Зима-лето-попугай, наше лето не пугай!» Валька скуксилась, съежилась и убралась обратно в свой подъезд, где и простояла за дверью, пока не распалась стихийно образовавшаяся пара Жени с Людой. Никольская, чтобы не позориться рядом с мятой Женей, тут же вспомнила о каких-то своих взрослых делах и ушла со двора. Женя еще немного одиноко послонялась среди луж, промочила ноги и была уведена домой возвратившейся с работы мамой, которую чуть не хватил удар при виде дочернего вязаного рога, неглаженого пальто и закрученных винтом на тонких ногах толстых синих рейтуз…

Нынешняя взрослая и очень вспотевшая под дубленкой Женя поражалась тому, что бывшим друзьям из старого двора вдруг довелось встретиться, да еще в такой щекотливой ситуации. Разумеется, синий халат, зубная щетка и пластмассовая заколка принадлежали Никольской. Если она и не была Сашиной женой, то явно была главной среди любовниц. Она так и сказала: «Вы приходите и уходите, а я остаюсь». Неужели их отношения тянутся с детства? Тогда она действительно главная. Даже главнее какой-то там временной жены…

Женя огорчилась тому, что уже приспособилась к дороге и опять сползла мыслями к Ермоленко. Надо его отрезать от себя, хотя бы на сегодняшний вечер, тем более что ее дом уже практически в двух шагах. Стоит только завернуть за угол – и все…

Сергей не встретил ее вопросом: «Ты была у него?» – потому что вообще не встретил. То, что он все-таки находится дома, Женя поняла по его куртке, мирно висящей во встроенном шкафу в коридоре, и сапогам, уютно приткнувшимся к ее домашним тапочкам. Игоря дома не было. Наверняка гулял где-нибудь со своей Таней.

Женя повесила дубленку рядом с мужниной курткой и прошла в ванную. Хорошо, что не надо ничего говорить Сергею. Можно наконец смыть с себя все, что давно хотелось. Она успела снять только свитер и футболку, когда в двери заскрежетал ключ. Женя поняла, что вернулся сын, и расстегнула молнию на джинсах. Судя по звукам, смерчем ворвавшийся в квартиру Игорь сунулся зачем-то к Сергею в комнату, что-то ему сказал, выскочил в коридор и замолотил по двери ванной, казалось, сразу десятью кулаками.

– Мама! Где ты была? – крикнул он. – У тебя мобила не отвечает! Отцу плохо! Я в аптеку бегал!

Женя выскочила из ванной в бюстгальтере, расстегнутых джинсах и бросилась в спальню.

– Что? Что случилось? – прерывающимся от волнения голосом спросила она мужа, который лежал на кровати с зеленоватым лицом и сизыми губами.

– Не знаю, – слабо прошелестел Сергей, – живот почему-то болит.

– Что? Где? Давно? – сыпала вопросами Женя, ощупывая тело мужа, будто могла определить руками, что с ним произошло.

– Везде… с утра…

– Но-шпу пил?

– Пил… всю выпил…

– Я еще принес… и тут вот что-то другое, в аптеке посоветовали, – ввернул Игорь и положил на журнальный столик две упаковки лекарств, ярких, будто не с таблетками, а с конфетами-монпансье.

– Выпил, и что? – с надеждой спросила Женя, хотя видно было, что толку от но-шпы никакого.

– Ничего… – подтвердил ее догадку муж.

– Понятно… Надо срочно вызвать «Скорую»!

– Не надо, пройдет! – попытался крикнуть Сергей и даже хотел привстать, но тут же рухнул обратно на подушку, а лоб его мгновенно покрыли капли пота.

– Звони, Игорь, в «Скорую», – прошептала Женя, потому что от волнения сама не смогла бы попасть пальцем на нужную кнопку телефона.

Приехавшая по вызову толстенькая и коротенькая врач сказала:

– Быстро собирайте больного, поехали!

– Что с ним? – по-петушиному задиристо крикнула Женя.

– Острый живот, – сказала ничего не значащую фразу врач, но Жене сразу стало легче, потому что какой-никакой диагноз все-таки поставлен. Врачи – они на то и врачи, что знают, как лечить «острый живот».

– Я поеду с ним? – жалко спросила Женя.

– Не надо, он взрослый человек, – ответила коротенькая женщина, но потом еще раз глянула на Сергея и согласилась: – Вообще-то… давайте… мало ли что…

Это ее «мало ли что» сразу свело на нет утешительный диагноз «острый живот». У Жени тут же до тошноты скрутило ее собственные внутренности. Но до себя ли ей было? Уже в машине «Скорой помощи» она сообразила, что надела дубленку прямо на бюстгальтер. Дрожащей рукой застегивая джинсы, она не отрывала взгляда от мужа. Сергею становилось все хуже. Это было видно по ввалившимся глазам и обострившимся скулам. Жене казалось, что и у нее точно такие же глаза и такие же скулы. Она воспринимала боль Сергея, как свою собственную. И виновата в его боли была тоже она. Это все из-за нее. Сергей подумал, что больше не нужен ей, и заболел.

В приемном покое мужа поместили в комнатку, разделенную развешанными простынями на боксы. В каждом боксе стоял застеленный детской короткой клеенкой топчан с плоской подушкой в такой же рыжей клеенчатой наволочке. В соседнем – стонал и охал какой-то старик и, видимо, уже давно, потому что как-то уж очень обреченно. В открытую дверь туалета было видно и очень хорошо слышно, как молодую женщину выворачивало наизнанку. Содержимое ее желудка мощными струями летело частично в унитаз, частично со смаком шлепалось на кафельный пол. Все эти душераздирающие звуки совершенно не волновали дежурную приемного покоя. Она спокойно и совершенно бесстрастно заполняла журнал.

– Нужно же что-то делать, – осторожно напомнила ей Женя, потому что муж, который в нормальной жизни имел рост метр восемьдесят два, на своем рыжем топчане настолько сжался и уменьшился в размерах, что ей стало по-настоящему страшно.

Женщина удивленно посмотрела на нее поверх очков и сказала:

– Щас будем.

Она еще некоторое время заполняла свой журнал. Потом встала, лениво вытащила откуда-то градусник и вставила его Сергею под мышку.

– Понимаете, у него не температура, у него – острый живот, – опять напомнила ей Женя.

Женщина даже не удостоила ее взглядом, зато откуда-то из-за простыни вынырнула молоденькая девушка с синим чемоданчиком. В чемоданчике оказалась уйма всяких пробирок, стеклышек и трубочек. Девушка поколдовала над ними и как-то незаметно взяла у Сергея кровь. Это несколько приободрило Женю, но ненадолго, потому что после ухода девушки муж опять оказался брошенным на произвол судьбы. Старик по-прежнему кряхтел и стонал, а женщина так и не выходила из туалета. Уже ничего не падало мимо унитаза, но ужасающие звуки холостых рвотных спазмов продолжали оглашать помещение.

Жене очень хотелось закричать, и она это непременно сделала бы, если бы, опять же, из-за простыни не вынырнул худенький мужчина в очках и не приступил к Сергею с расспросами. Жене казалось, что он спрашивает сущую ерунду и что спрашивать надо совсем другое, а еще лучше – ни о чем не спрашивать, а сразу начинать лечить, желательно прямо в боксе. В конце концов худенький доктор велел поднять больного на лифте в палату. Сергей, жалко улыбнувшись Жене, исчез за деревянной створкой старинного лифта, которую открывала и закрывала специально приспособленная к этому делу пожилая женщина с многоярусным подбородком и седым реденьким перманентом.

– Что с ним? – наконец во всю силу легких крикнула Женя, вцепившись в белый рукав врача.

– Хирургическое заболевание, – туманно объяснил худенький доктор, но ей это опять понравилось, так как несколько сужало необъятный диагноз «острый живот». Женя понимала, что «острые животы» бывают разные. Одни требуют хирургического вмешательства, другие – нет. Врач сумел разобраться, что живот Сергея этого требует. Да… хорошо, что разобрался этот врач… Этот врач? А может быть… Ведь Галка говорила, что он отрезал ей желчный пузырь… Юра? Филиппов? Самый лучший хирург Колпина? Вроде не похож…

Она опять вцепилась в белый халат врача, который уже собирался уйти, и торопливо заговорила:

– Понимаете, это мой муж… У него хирургическое заболевание… а я… я – Женя! Понимаете, Женя… – Она очень хотела назвать свою девичью фамилию, но почему-то никак не могла ее вспомнить.

– У вас очень хорошее имя, доброе, домашнее, – сказал врач, которому не терпелось уйти, потому что он уже навидался всяких невменяемых родственников и знал, что с ними лучше всего разговаривать, когда операция уже позади.

– Нет, вы не поняли! Я – Женя! И мне нужно, чтобы операцию делал Юра… то есть Юрий Филиппов… Понимаете?!!

Дубленка, которую в духоте приемного покоя она расстегнула, распахнулась, и взору врача предстала полуобнаженная грудь, красиво приподнятая бюстье «Анжелика» с косточками. Он задержался на ней взглядом не долее минуты и сказал:

– Не надо так волноваться. Я сегодня дежурный врач, а потому и сделаю операцию.

– Но мне нужен Филиппов! – взвизгнула она.

– Все будет, как вы хотите, Женя. Я Филиппов, – улыбнулся он, запахнул на ней дубленку и предложил, не мешкая, отправляться домой, а с утра позвонить в справочную, чтобы получить нужную информацию.

Женя шла по улице, и ей уже не было жарко. Она была без шапки, без шарфа и перчаток, в дубленке почти на голое тело. Она корила себя за то, что не могла в нужный момент вспомнить собственную фамилию. Хорошо, что врач оказался Юрой. На самом деле она должна была его сразу узнать. Он не слишком изменился. Такой же худенький, в очках и очень спокойный. Он и в детстве поражал всех невозмутимостью и спокойствием. Когда однажды во дворе они высадили мячом окно Анастасии Петровны Крашенинниковой, самого звероподобного детского стоматолога, какие только бывают на свете, именно Юра остался вести с ней дипломатические переговоры, закончившиеся, кстати сказать, весьма успешно. Всех же остальных участников игры тогда моментально смыло со двора, будто приливной волной. Наверно, хирурги такими и должны быть с самого детства. Как он хорошо сказал: «Я Филиппов». Это означало, что все будет хорошо и ничего бояться не следует. Если вспомнить классические образцы, то так говорят только настоящие мужчины. «Спокойно, Маша, я Дубровский». «Спокойно, Женя, я Филиппов».

И все-таки ей было настолько неспокойно, что заснуть в ту ночь она не смогла. Она сидела, завернувшись в одеяло, в их с Сергеем супружеской постели и тихо плакала. Утром ей придется опять брать день за свой счет по семейным обстоятельствам. Женя очень редко позволяла себе подобное, а тут вдруг получается второй раз подряд. Сначала для одного мужчины, потом – для другого. Для другого, то есть для мужа, ей скорее всего придется брать несколько дней. Он же будет совсем беспомощным после операции. Сереженька, бедный… Пусть он ее простит, потому что она любит его! А как же Саша? Женя представила себе красивое лицо Ермоленко, его пламенное признание в том, что она самая светлая женщина в его жизни, и с ужасом осознала, что его она тоже любит. Как же так? Разве можно любить двух мужчин сразу? Всем известны вечные женские приговорки: дорогой, любимый, единственный. А тут сразу двое любимых… И почему у нее все не как у людей, неправильно? Или это у людей не так? И кто знает, как правильно?

Утром, как можно раньше, Женя примчалась в больницу к мужу. Она почему-то думала, что увидит его в отдельной палате, увитого разноцветными проводками, подключенными к космическому пульту с мигающими лампочками и ползущими по мониторам диаграммами. Действительность превзошла ее самые смелые ожидания. Сергей, седьмой в шестиместной палате, лежал прямо напротив двери на узком топчане без всяких признаков проводков и диаграмм. На нем была белая больничная рубаха с бордовыми ягодками и синим клеймом у ворота «хирург. отд. № 2». Мужчине, который лежал в углу у окна, как раз делали клизму, и палата была погружена в невообразимую вонь. Женя хотела переждать это мрачное действо в коридоре, но медсестра махнула ей рукой: мол, проходите, чего ждать, если тут каждую минуту какие-нибудь неслабые процедуры на семь-то человек.

Стараясь дышать неглубоко и только ртом, который не так чувствителен к запахам, и не смотреть в тот клизменный угол, Женя присела на шаткую табуреточку возле мужа. Сергей спал или находился в забытьи. Женя беспомощно оглянулась на медсестру. Та, закрыв нижнюю половину тела мужчины на судне одеялом, собиралась вынести из палаты стойку с кружкой Эсмарха.

– А он… что… – шепотом спросила Женя, показывая на мужа. – Ему плохо?

– Ему нормально, – бодро ответила медсестра с острым носиком и очень цепкими глазами, каковые наверняка и должны быть у медсестер, чтобы не пропустить у больных каких-нибудь важных перемен. – После операции все почти сутки спят, так что вам лучше прийти завтра.

– А сегодня…

– А сегодня ему почти ничего не надо. Сбегайте в магазин напротив больничного городка, купите воды без газа – и все дела!

– Я принесла! – обрадовалась Женя. – Мне в справочной сказали…

Она хотела выставить на тумбочку пару голубых пластиковых бутылок, но никакой тумбочки рядом с топчаном не было.

– А куда же… – опять растерялась Женя и испугалась до противных мурашек на теле.

– Вот когда с табуретки слезете, на нее и поставите, – сказала участливая медсестра. – А после одиннадцати будет выписка, освободится кровать, мы его и переложим. Там вам будет и тумбочка, и личное судно.

– Женя… – Сергей вдруг подал голос. Он показался ей чужим и будто раздавшимся из-под воды.

– Я, Сереженька, я!! – неуместно громко для больницы выкрикнула Женя. – Как ты?

– Нормально… Спать хочется…

– Так ты спи, спи, а я посижу…

– Вот говорю вам – идите, женщина! – сказала вдруг неизвестно почему рассердившаяся медсестра. – Прямо пройти негде, вы же видите! А завтра милости просим! Уж наговоритесь всласть!

Женя тут же спрыгнула с качающейся табуретки, выставила на нее две бутылки «Aqua Minerale», негазированной, и вылетела в коридор впереди кружки Эсмарха. Она смутно чувствовала, что не права. Надо было остаться и служить Сергею преданной собакой. Подумаешь, не протащить этой тетке свои клизмы! У нее клизмы, а у Жени – муж. Чувствуешь разницу, ретивая жрица клизматория?!

Все дело в том, что Женя была здоровой женщиной. Как каждого здорового человека, ее пугали и кружки Эсмарха на стойках, и капельницы, и более всего люди в белых халатах, которые без всякого сострадания очень больно берут кровь, делают уколы, чересчур далеко залезают в горло и в другие отверстия, ему прямо противоположные, пишут в карточке запредельноневнятными медицинскими почерками и выносят приговоры: «Пациент скорее жив, чем мертв», «…скорее мертв, чем жив», «…если пациент умрет, так и так умрет, а если выживет, так и так выживет…» Правда, нынче по коридору сновало множество медработников не в белых, а в кокетливых розовых халатиках, голубых и даже в некоем подобии брючных костюмов цвета морской волны, но это разнообразие цветов спокойствия Жене не прибавило. Она топталась в коридоре, размышляя, в какую сторону двинуть, у кого спросить, во что в конце концов вылился «острый живот» Сергея, и очень хотела выплакать накативший на нее в этом учреждении ужас.

Наобум определив направление движения, Женя повернула вправо и натолкнулась на доктора Филиппова. Она бросилась ему на грудь с криком:

– Что с ним?

Юра осторожно отцепил от своего по-прежнему белого халата ее руки и, улыбаясь, сказал:

– Я вас помню. Вы Женя.

Она кивнула.

– Все нормально, Женя, – продолжал улыбаться Филиппов. – Всего лишь аппендицит, правда, уже начался перитонит. В общем, вы вовремя приехали. Еще бы немного промедлили, и… Но вы успели, и теперь ваш муж будет поправляться.

Еще бы промедлили… Начался перитонит… Это она, Женя, медлила, обнимаясь с другим мужчиной. Если бы не пришла Никольская, то она медлила бы еще, и Сергей…

– Что с вами, Женя? – засуетился Филиппов, пытаясь поднять съехавшую на пол женщину. – Говорю же вам: все уже позади! Все в порядке, слышите? – И крикнул куда-то в пространство: – Зоя! Тут опять с родственницей плохо! Укол!

– Нет-нет… – очнулась Женя. – Не надо уколов… Я сейчас… У меня просто обстоятельства… особые… извините…

С помощью Филиппова она поднялась с пола, отерла проступившую на лбу испарину и сказала:

– Юра, я не просто Женя. Я Женя Богданова. Мы жили в одном доме на улице Вокзальной. Помнишь: «Море волнуется раз, море волнуется два…»? Почему-то мужчины меня не узнают. А Галка сразу узнала… ну, которая за Николаева замуж вышла…

– Женька… Не может быть… – растерялся всегда уверенный в себе лучший хирург города Колпина. – Вот так номер! А я все думаю, кого мне эта Женя напоминает! Вот оно что!

– Юрий Петрович! В двести восьмой палате у дедка открылось кровотечение! – К Филиппову подскочила юная медсестричка.

– Да-да, сейчас иду… – ответил ей Юра, посмотрел на Женю и еще раз сказал: – Выше нос, Женька с улицы Вокзальной! Мы ж один за всех и все за одного! Прорвемся! А поговорим после! Обязательно! – И он помчался вслед за медсестрой в голубом брючном костюме, отделанном элегантным снежно-белым кантом.

* * *

Игорь Краевский намеревался и дальше встречаться с Таней Казаковой, хотя после разговора с Кристиной несколько охладел к ней. Он понял, что у обеих девушек рыльце в пушку, только не знал, которая врет больше. С тех пор как он снял свои страшенные очки, на него вообще все девушки смотрят благосклонно, и в школе, и на улице. Может, ну их, этих Кристин с Татьянами?! Вон их сколько, хорошеньких, раскатывающих на него свои крашеные губки! Одна другой лучше!

С другой стороны, с Казаковой ему было хорошо. Она страстна и нежна одновременно и абсолютно все позволяет. И что бы там ни было вначале, сейчас она его любит. Он это точно знает. Ошибиться невозможно. Вот только с женитьбой он, пожалуй, погорячился. Торопиться с этим не надо, потому что… не надо – и все! Кристина, например, гораздо красивее Татьяны и тоже что-то такое лопочет про любовь. Конечно, она его здорово оскорбила, но, кто знает, как повел бы себя он, если бы на девушке были такие, как у него, нечеловеческие очки. Таня на три дня уехала на похороны какого-то родственника, кажется, родного брата матери, и у него, Игоря, есть время приглядеться к Кирьяновой. А там он… выберет, кто лучше, с кем ему приятнее, да и вообще… может быть, есть смысл и с двумя… Не жениться же, в самом деле! Он, скорее всего, теперь вообще никогда не женится. Чуть дурака не свалял! Отцу с матерью наговорил всякой ерунды. Кстати, пока отец в больнице, пока мать сидит возле него чуть ли не сутками, есть смысл заняться Кирьяновой.

В этот день Игорь впервые посмотрел на Кристину особо томным взором. Она среагировала быстро и так, как ему было нужно. После уроков подошла к нему и спросила:

– Мне показалось, ты хотел поговорить насчет Татьяны.

– Тебе правильно показалось, – согласился Игорь и пошел к выходу. Теперь ему ни о чем не надо было умолять девушек и выпрашивать свиданий. Они сами лезли к нему в сети. Он не оборачивался, но знал, что Кристина идет за ним.

Она действительно шла следом.

Возле дверей своей квартиры Краевский спросил, насмешливо поглядывая на девушку:

– Куда изволите: наверх к мусоропроводу или прямо – в квартиру?

– Сам знаешь, – буркнула она, и он открыл дверь.

– Ну и что еще ты хочешь рассказать мне про Таню? – опять спросил Игорь, когда они вошли в прихожую. – Я весь внимание!

Кристина подумала немного и решила Казакову не поминать.

– Я люблю тебя, – сказала она, прямо глядя в глаза Краевскому и мучительно краснея.

– Как будем доказывать? – нехорошо улыбнулся Игорь.

– А как бы тебе хотелось?

– Раздевайся!

– В каком смысле? – испугалась Кристина и попятилась к двери.

– В прямом, то есть догола!

– Что… прямо здесь, в коридоре…

– Прямо здесь! – жестко приказал Краевский. – Если уж так любишь, как говоришь, то какая тебе разница где! Целовалась же ты возле мусоропровода – и ничего! А здесь, в прихожей, все-таки почище.

– А может быть, тогда у мусоропровода и раздеться? – запальчиво выкрикнула Кристина.

– Тоже неплохой вариант, – кивнул Краевский и, просунув руку за спину прижавшейся к двери девушки, открыл замок. – Пошли!

Кристина захлопнула дверь спиной и спокойно сказала:

– Хорошо. Пусть будет здесь. Раздеться так раздеться! Как скажешь!

Она сбросила с плеча на пол школьную сумку, потом куртку, расшнуровала кроссовки и, пристально глядя в лицо Краевскому, кинула их одну за другой ему под ноги. Туда же полетели свитер, джинсы, футболка. Кристина стояла перед Игорем в белом полупрозрачном белье, очень красивая и страшно желанная. Он перестал гадко улыбаться, и она спросила:

– Дальше мне тоже раздеваться или, может быть, ты… сделаешь это сам?

– Что? – насторожился Игорь.

– Снимешь с меня остальное… говорят, парни любят раздевать девушек…

– Пожалуй, что так… – согласился он, не трогаясь с места.

– Ну, раз уж все равно стоишь, то чего время зря терять! Давай теперь ты, – сказала она.

– Что?

– Раздевайся. Догола. Я тоже хочу сначала посмотреть, есть ли смысл с тобой чем-нибудь заниматься. Может быть, придется одеться и уйти…

Игорь смутился. Таня с ним никогда так не разговаривала. Она делала то, что он хотел, раздевалась там, где он хотел, и на столько, на сколько он этого хотел. Сам он мог раздеваться или не раздеваться по собственному усмотрению. Таня никогда ничего не требовала, только подчинялась. Ему это нравилось. Он чувствовал себя хозяином положения, ее господином. Кристина оказалась другой. Это было неожиданно и очень возбуждало. Ему уже давно хотелось стянуть с себя джинсы.

Краевский улыбнулся и расстегнул ремень…

Они стояли друг против друга в одном белье и не знали, что делать дальше. Кристина оказалась более смелой. Она завела руки за спину и расстегнула бюстгальтер. Он упал к ее ногам. Игорь непроизвольно зажмурился. Когда он открыл глаза, уже полностью обнаженная девушка подошла к нему и одним рывком стянула с него трусы. И все началось…

По сравнению с жутко темпераментной Кристиной Казакова сейчас казалась Игорю жалкой вяловатой синей курицей в пупырышках. Теперь все решено окончательно и бесповоротно! Только Кристина! Он хотел ей мстить? Так вот она – его месть! Он сколько хочет может теперь упиваться ее шелковым горячим телом! Остальные девушки, о которых он мечтал сегодня, подождут, пока она ему не надоест. Кристина разрешила ему целовать ее даже туда, куда Татьяна и не догадывалась разрешить. Ему тоже пришлось кое-что неожиданное для себя позволить, и это оказалось волшебно.

– У меня такое впечатление, что ты до меня занималась этим с целым полчищем парней, – предположил совершенно измученный любовью Краевский.

– Только теоретически, – ответила Кристина.

– Врешь.

– Нет. Сейчас в любом журнале можно найти статьи, как доставить друг другу максимальное сексуальное наслаждение.

– Теория теорией, но тренировки должны быть!

– Не было, Игорь, честное слово, – совсем другим, мягким и обволакивающим голосом ответила Кристина. – Я действительно люблю тебя. Ну… была дурой… боялась твоих очков… что люди подумают… но теперь ведь можно о них и о моих ошибках забыть, правда? Ты же сможешь меня простить… теперь… – И она поцеловала его так, что он вообще забыл обо всем на свете и, в частности, о том, что скоро вернется Таня Казакова и надо будет как-то с ней объясняться…

– Так ты простил? – спросила Кристина, уже собираясь уходить домой.

Краевский, с минуту помедлив, кивнул.

– Ты любишь меня? – опять потребовала его к ответу Кирьянова.

– Я всегда тебя любил, ты же знаешь, – сказал Игорь, который уже перестал играть в господина. Теперь она, Кристина, была его госпожой. Он чувствовал, что опять готов ради нее на все.

– А что ты скажешь Таньке?

– Не знаю… Может быть, ты сама… что-нибудь… как подруге… – промямлил он.

– Ладно, попробую, а то как бы она тебя не умолила к ней вернуться! Ты ведь мой?!

Серые глаза Кристины отливали сталью. Разве такой силе можно сопротивляться?

– Твой, – ответил Игорь, и она опять жадно приникла к его губам.

Он остался бы так стоять с нею на вечные времена, но Кристине действительно пора было домой.

* * *

Вся человеческая жизнь есть цепь нанизывающихся друг на друга случайностей. Одно не слишком важное событие невидимыми крючочками цепляет за собой второе, вообще лишнее и ненужное, оно притягивает к себе третье, и вот успешное (или просто спокойное) существование расползается на глазах, как прогнившая материя. Метастазами бегут во все стороны петли, и никому не остановить грядущих перемен, как бы ни хотелось. Человек пытается вычислить, как и с какого места пошел распад, и натыкается на сущую ерунду и нелепицу, о которой и говорить бы не стоило, если бы она не привела к таким ужасающим последствиям. Если бы не пошел туда-то, не случилось бы то-то; если бы не остановился там-то, не был бы сбит машиной; если бы не задержался в дверях квартиры, дослушивая модную песенку, не разминулся бы с главным человеком в своей жизни. Кто-то скажет, что это судьба, другой назовет это злым роком, третий – случайным совпадением, а четвертый – божьим промыслом. И совершенно неизвестно, кто из этих четверых прав.

Но, как ни прикидывай, а получается, что если бы вышедший на улицу Валерка Кравцов, которому давно нравилась одноклассница Таня Казакова, не взял с собой из дома большое зеленое яблоко, то не случилось бы того, что случилось. Яблоко было сочным и, несмотря на свою зеленость, неожиданно сладким и душистым. Валерка, слегка передергивая плечами от удовольствия, жевал его медленно и со смаком. Он направлялся на разборку с Игорем Краевским, на мысль о которой его натолкнула Кристинка. Действительно, кто этот Игореха такой, чтобы пользоваться девушками, которые уже давно нравятся другим?! Если он, Валерка, пока еще не нашел в себе сил объясниться с Таней, это не дает права Краевскому накладывать на нее свою лапу. Небось, пока носил на носу свое телескопическое пенсне, ни о каких девушках и не помышлял, а теперь таким плейбоем заделался, прямо смотреть противно!

Валерка взобрался на ограду детской площадки во дворе дома Краевского и, наслаждаясь яблоком, замер в терпеливом ожидании. Он знал, что Игорь непременно должен выйти из дома, потому что еще в школе слышал, как он разговаривал по мобильнику с матерью, обещая вечером обязательно зайти к отцу в больницу. Вечер – понятие растяжимое, поэтому Валерка решил начать ждать с пяти часов. Благо погода располагала. Было по-весеннему тепло, хотя и несколько сыровато.

Его яблоко неожиданно кончилось как раз тогда, когда дверь подъезда Краевского открылась, чтобы выпустить во двор Кристину. Именно в этот момент Кравцов отвернулся от объекта, потому что ему захотелось забросить огрызок в баскетбольное кольцо на детской площадке. Задача осложнялась тем, что кольцо было довольно далеко, и требовалась почти нечеловеческая меткость, чтобы в него попасть. Валерка долго и натужно целился и все-таки попал. Огрызок с глухим шмяком ткнулся о щит, расплющился и упал прямо в кольцо. Кравцов сказал себе «Yes» и посчитал меткое попадание огрызка в цель хорошим знаком. Когда он вернул свое тело в нормальное положение, Кристина уже завернула за угол. Таким образом, если бы Валерка не взял из дома яблоко, он не проворонил бы Кирьянову, которая непременно дала бы ему отбой. Кравцов не являлся любителем драк и сразу свалил бы домой, чтобы придумать, чем лучше вымостить дорогу к сердцу почти свободной Тани Казаковой.

Но Кристины он не увидел, с ней не поговорил, а потому в сгустившейся и еще более повлажневшей весенней тьме, чавкая в снежной жиже кроссовками, пошел следом за Краевским, выскочившим из дома с пластиковым пакетом в руке. В самом темном углу двора около мусорных баков Кравцов окликнул соперника:

– Э! Краевский! А ну стой!

Игорь остановился и повернул к нему спокойное лицо, потому что голос Кравцова сразу узнал. Поскольку Игорь ни о чем его не спросил, Валерке пришлось начать самому:

– Слышь, отвали от нее, а! Оставь девушку в покое!

Так как все мысли Краевского в настоящий момент были заняты одной лишь Кристиной, он не мог даже подумать, что одноклассник имеет в виду Таню Казакову.

– Я люблю ее, Валерка, – сказал Игорь, удивляясь самому себе. Давно ли он говорил эту же фразу матери, имея в виду Таню. До чего же эфемерны и непостоянны чувства! Как же он счастлив, что все так неожиданно переменилось. Конечно, он всегда любил одну лишь Кристину, а с Таней так… от горя…

– А мне плевать на твою любовь, понял! – рассердился Кравцов. Ему почему-то казалось, что пай-мальчик Краевский сразу согласится отдать ему Таню. В ответ на его неожиданное сопротивление из глубин души довольно-таки добросердечного Валерки стала подниматься неукротимая лютая злоба. Она перехватила ему горло, застлала глаза, и он изо всей силы ударил одноклассника. Кравцов даже не понял, куда ему попал, но Игорь сразу рухнул как подкошенный. Пластиковый пакет отлетел на несколько метров, из него выпал прозрачный полиэтиленовый мешочек с бритвенными принадлежностями и покатились во все стороны румяные, в отличие от кравцовского, яблоки.

Валерка, как уже было сказано, не был сволочью. Он собрал в пакет яблоки, сверху уложил бритвенные приборы и бросил все это поближе к распростертому на грязном мокром снегу Краевскому. Поднимать его он не собирался. Много чести. Умеешь с девчонками целоваться, умей и драться за них! Маменькин сынок! Уси-пуси! Решив, что для первого раза Игорек получил достаточно, Валерка пошел домой, подхватив по дороге красное яблоко, которое сразу не заметил, поскольку оно откатилось на очень приличное расстояние. Он обтер плод перчаткой и с удовольствием вгрызся в его сочный бок. Сегодняшнее мероприятие по обезвреживанию Краевского начиналось яблоком, им и закончилось. Что-то во всем этом было мистическое…

* * *

Когда они с Сергеем так и не дождались Игоря в больнице, Женя сердцем почуяла неладное. Наскоро попрощавшись с мужем, она понеслась домой. Подходя к подъезду, она увидела сына, который шел к дому с другой стороны по какой-то странной кривой, держась обеими руками за голову. «Неужели напился?» – было первое, о чем подумала Женя.

– И что это значит? – строго спросила она, когда Игорь поравнялся с ней.

– Мама… голова болит… нестерпимо… – пробормотал он.

– Как болит? Почему? Что случилось?

– Упал, ударился затылком… одну линзу потерял, вторая, кажется… на месте… еле дошел…

– Как ударился? Почему ударился? – не могла взять в толк Женя, хотя к восьми часам вечера на улице опять неожиданно подморозило и поскользнуться было нетрудно.

– Мама… пошли домой… не могу… – пробормотал Игорь и нетвердыми шагами двинулся к подъезду.

Дома он лег на диван и моментально уснул. Женя кругами ходила вокруг сына и не знала, как поступить: вызвать «Скорую» или дать ему выспаться. В конце концов она решила, что сон тоже лечит, и прилегла с ним рядом, на всякий случай раскинув раскладушку около его дивана. Сама Женя тоже уснула мгновенно, будто сбегая в сон от очередной навалившейся на нее неприятности.

Утром Игорь уже не жаловался на головную боль. Зато в правом глазу, по его словам, плавали какие-то капли и мешали смотреть. Второй глаз, из которого он с вечера не вытащил линзу, покраснел и слезился. Женя расстроилась до дрожащих рук. Сегодня она должна быть с утра у Сергея, потому что ему наконец разрешили вставать и она обязана ему помочь и поддержать. А тут вдруг такое с сыном.

– Ничего, мам, ты иди к отцу, – сказал Игорь. – Я сегодня отлежусь, а завтра посмотрим, что и как, но предупреждаю сразу: без линз я в школу не пойду! Хватит с меня этих жутких очков! Наносился на всю жизнь!

– Но, Игорь… Это же опять чуть ли не месяц будут делать линзы… Они у тебя такие сложные… А скоро, между прочим, выпускные экзамены! Может, походишь пока в очках?

– Ты прекрасно знаешь, что их у меня нет. Я их от радости разломал, а в старых вижу очень плохо. В общем, чего зря говорить. Иди к отцу, а я сегодня сплю! Все! – И Игорь, закрывшись с головой одеялом, отвернулся к стене.

Жене ничего не оставалось делать, как отправиться в больницу. Ей очень не нравились «капли», которые плавали у сына в глазу. Игоря надо как можно скорее показать врачу. Может быть, она уговорит его во второй половине дня съездить в глазной центр. Сегодня же, когда вернется от Сергея.

Во дворе она увидела бежевую машину Ермоленко и испугалась так, что подогнулись колени. Совсем сошел с ума! Подъехал к самому подъезду, чтобы все видели! Нисколько ее не жаль! Стараясь не глядеть на машину, Женя сразу повернула в сторону больницы. Сашина иномарка медленно двинулась за ней. Выехав вслед за Женей из двора на улицу, Ермоленко остановился, выскочил из машины и бросился к ней.

– Постой! – крикнул он и схватил ее за плечо. – Что происходит? Почему ты сбрасываешь мои звонки? Что случилось, Женя?

– Уезжай, Саша… Прошу… – пробормотала она, стараясь все так же не смотреть на него. Смотреть нельзя, потому что стоит только… и все…

Ермоленко, очевидно, тоже понимал, что ситуацию можно переломить только в том случае, если она взглянет на него. Он осторожно прикоснулся обеими руками к ее лицу, приподнял его за подбородок и посмотрел Жене в глаза.

– Что с тобой, Женечка? – ласково спросил он. – Может, я помогу? Я же люблю тебя…

Та, кого нежно назвали Женечкой, не выдержала. Она закрыла глаза, чтобы не видеть любимое лицо. Из-под закрытых век показались слезы.

– Нам нельзя больше встречаться, – еле дыша, сказала она.

– Но почему?

– Потому что за наше с тобой счастье расплачиваются другие…

– Что за ерунду ты говоришь? – как всегда, когда слышал то, что ему непонятно или не нравится, сморщился Ермоленко.

– Это не ерунда… Это какой-то ужас… – И Женя рассказала ему о том, что приключилось с мужем и сыном.

– С чего ты взяла, что это из-за нас? – возмутился Саша. – Мне, например, тоже аппендицит удаляли, и что? И тысячам людей удаляют! А на улице каждой весной так скользко… кто только не падает… травматологические пункты просто ломятся от несчастных!

– Меня не волнуют другие несчастные, – разрыдалась Женя, и Ермоленко все-таки заставил ее сесть в салон машины. Глупо объясняться на публике посреди улицы.

– Саша, ты понимаешь, если бы тогда к тебе не пришла Люда Никольская, а я не поспешила уйти, Сергея могло бы уже не быть в живых…

– С чего ты взяла?

– Это мне Юрик Филиппов сказал.

– Юрик? Это тот… который…

– Вот именно тот. Наш маленький и серьезный Юрка Филиппов сейчас стал лучшим хирургом в Колпине. Как там говорится – золотым скальпелем… Ты разве не знал?

– Откуда? Я всего второй год живу здесь. До этого – в Питере…

– Так вот Филиппов сказал, – всхлипывала Женя, – что у Сергея начался перитонит, и если бы мы еще немного промедлили, то все!!! Представляешь?!! Никольская спасла жизнь моему мужу! Если бы она не пришла, я, возможно, осталась бы у тебя на ночь, и тогда… Он сам ни за что не вызвал бы «Скорую». Так бы и мучился, пока…

Женя разрыдалась до икоты. Саша сунул ей в руки бутылку минералки и сказал:

– Все равно это всего лишь трагическое совпадение, не больше. И потом, как я понимаю, у твоего Сергея уже все хорошо?

– Более-менее… Сегодня ему разрешили вставать. Мне надо к нему, Саша!!!

– Не волнуйся. Я отвезу. В нашем городе езды в любую сторону – минут пять-семь всего…

Ермоленко на некоторое время задумался, потом начал говорить:

– Женечка, ты вот считаешь, что твои родные расплатились за нашу с тобой связь. Не знаю… Мне не хочется так думать. Кроме того, в нашей паре два человека… Как же мне-то быть? Как жить дальше? У меня такое впечатление, что я тоже всю жизнь за что-то расплачиваюсь… Только вот… не пойму за что. Я не хотел это анализировать. Я радовался тому, что у меня появилась ты, как награда за все… Мы с тобой не делали ничего плохого! Мы любили друг друга! Разве не так, Женя?!! Разве ты не любишь меня?!!

Женя обвила руками его плечи и горячо зашептала в ухо:

– Конечно же, я люблю тебя, Сашенька, если бы ты знал, как люблю… Только нам нельзя… Можешь считать меня извращенкой, но я и мужа люблю… Я не могу его оставить… Он как часть меня. У нас с ним Игорь, которого тоже со счетов не сбросишь. Я запуталась, Сашенька! Я не знаю, что делать и как быть…

– Хочешь, я поговорю с твоим мужем? – спросил Ермоленко и тут же добавил, пресекая Женины возражения: – Конечно, когда он окончательно поправится… Он же мужик, должен понять…

– Саша, я сама ничего не понимаю! – опять всхлипнула Женя. – Думаю, нам надо перестать встречаться… Я тогда, может быть, смогу в себе разобраться…

– А я, Женька?! Как же я?! Я с ума сойду, если ты сделаешь выбор в пользу своего мужа! Мне тогда не жить! Осточертело все! И Никольская осточертела! Спасения от нее нет! Она буквально преследует меня. Не спрячешься! Знаешь, мне иногда хочется ее убить!!

– Что ты говоришь, Саша?! – испугалась Женя.

– Честное слово, я на пределе… У нее тоже не сложилась личная жизнь, и она на мне отрывается.

– А мне показалось, что она тебя любит.

– Так не любят…

– Что мы знаем про это, Саша? Каждый любит, как умеет. – Она вытерла мокрое лицо платком и попросила: – Отвези меня, пожалуйста, в хирургию. Это первый корпус от Павловской улицы…

– Поцелуй меня, Женя… – тихо попросил Ермоленко.

Разве она могла ему отказать?

И они несколько минут целовались так, будто сейчас война и им надо уезжать друг от друга на разные фронты, на самую передовую.

* * *

Игорю больше не спалось. Он жмурился и тер правый глаз, надеясь, что все как-нибудь образуется и противные ползающие капли исчезнут из поля зрения. Капли не исчезали. Они перетекали то справа налево, то слева направо, то размазывались по глазу мутной занавеской, закрывающей от него такой замечательный мир. Вот так номер! Пострадал за любовь! А стоит ли она его зрения? А что если линзы больше носить будет нельзя и придется опять надевать очки? Все эти его возлюбленные Татьяны и Кристины наверняка разбегутся в разные стороны. Им эстетику подавай. Им надо, чтобы все завидовали тому, как хорош собой их молодой человек. Очкариков никогда не любили. С первого класса, когда он впервые надел очки, его дразнили четырехглазым. Интересно, кто из девчонок, Таня или Кристина, окажется честнее? Обе говорили о любви. Врали, наверно… А он-то тоже хорош! Совершенно обалдел от Кирьяновой, про Таню забыл. Неужели так у всех? Приходит новая женщина, более сильная и темпераментная, и старая, то есть первая… другая… забывается? На всякую Кристину может найтись еще какая-нибудь прекрасная Диана или Мария! Неужели верности не существует? Но тогда не существует и любви… Одно лишь вожделение и сексуальное удовлетворение… Как-то это все не по-людски…

Игорь вздрогнул от звонка в дверь. Бросил взгляд на часы. 11.00. Вроде бы некому прийти. Может, телеграмма? Интересно, от кого? Кряхтя, как столетний старец, он сполз с дивана и в одних трусах пошел открывать. На пороге стояла встревоженная Кристина.

– Что? Игорь! Почему ты не пришел в школу? Мне Кравцов все рассказал… Идиот! Не мог еще раз проконсультироваться! Как ты? – сыпала вопросами девушка, протиснувшись в квартиру и ощупывая горячими ладонями его тело.

Он еще ничего не сказал, а Кристина уже сбросила куртку, расстегнула какую-то кофточку и прижалась своей обнаженной грудью к его. Игорь моментально забыл про все свои размышления и бегающие в глазу капли. Он поднял ее на руки и понес к дивану. В глазу будто что-то влажно щелкнуло, но ему было не до глаза и вообще ни до чего. Сейчас существовала только Кристина Кирьянова, ее нежное тело, с которым Игорю разрешалось делать все, что только придет в голову. По причине юного возраста ему мало чего интересного приходило на ум, но и того, что приходило, было достаточно. В глазах лопались и расходились красные круги страсти. Видеть вообще было не обязательно. Вполне достаточно жарких поцелуев, прикосновений и врастаний друг в друга.

Когда, отдышавшись, Игорь сел в постели, то заметил, что поле зрения правого глаза сузилось до небольшого круга, в который входило только лицо Кристины, все еще лежащей перед ним. Чтобы рассмотреть грудь девушки, ему пришлось наклонить голову. Лицо исчезло, появилась грудь, но Игорь даже не смог восхититься ее красотой, потому что было от чего ужаснуться: правым глазом он не видел всю Кристину целиком.

Прикрыв левый глаз, Игорь перевел взгляд на противоположную стену. Создалось впечатление, будто он смотрит в подзорную трубу: черный тубус и пятно обоев впереди, по которому все так же плавно ползают туда-сюда надоевшие капли. Капли, конечно, каплями (он к ним как-то уже притерпелся), но эффект подзорной трубы – это что-то новенькое. Такого с ним еще не было. А что если и это светлое пятно исчезнет? Если он вообще не будет видеть? Что тогда?

– Кристина, что ты станешь делать, если я ослепну? – спросил Игорь.

– С чего это вдруг? – удивилась она, приподнялась с постели и прижалась к его спине своей упругой грудью.

– С того, что у меня очень плохое зрение. Мне даже в армии отказано.

– Было бы из-за чего расстраиваться! Из-за армии! Парни не знают, как от нее откосить, а тебе и заботиться об этом не надо! Живи и радуйся!

– Ты не ответила на вопрос: что ты сделаешь, если я ослепну?

– Ну… не знаю… Ты же не ослеп! Тьфу-тьфу-тьфу, поплюй через левое плечо! Или через правое… В общем, есть смысл на всякий случай поплевать через оба!

Игорю стало ясно, что она не хочет думать о его возможном несчастье. Похоже, она решила, что его зрение каким-то волшебным образом само собой исправилось, раз он снял свои ужасные очки. Она ведь ни разу ни о чем его не спросила. Тогда он задал ей еще один вопрос:

– А если я опять надену свои очки? Те самые, с толстыми стеклами?

– Зачем тебе их надевать? – спросила Кристина, которую это совершенно не интересовало.

Ее руки опять гладили его тело, настойчиво подбираясь к животу. Игорь понял, что проиграл, и решил хотя бы на сегодняшний день получить от Кристины Кирьяновой все, что только возможно. Скорее всего, другого раза у него уже не будет.

* * *

Женя лежала на кровати, глядя в потолок, и икала. Опять. На нее теперь от расстройства почему-то нападала икота. Перед этим она рыдала часа два подряд. Слезы кончились, и начались невообразимые конвульсии, которые ничем было не остановить. Она уже попила воды, полежала на животе, задерживая дыхание, сделала пару противоикотных упражнений, о которых читала в каком-то журнале. Бесполезно. Тело сотрясалось и билось на постели. Жене казалось, что еще немного, и вместе с особо заливистым «иком» от нее отлетит душа. Собственно, это был бы наилучший вариант в сложившихся обстоятельствах. Но ведь нет же! Она поикает и начнет опять мучиться – разрываться между мужем и сыном. Один в колпинской хирургии, другой – в Питере, в глазном центре «у черта на рогах». До этого центра два часа пилить из Колпина в одну сторону на трех видах транспорта. Столько же – обратно. Пришлось оформлять целый отпуск за свой счет, и все равно она не справляется. Ей физических сил не хватает. И опять же сама во всем виновата! Зачем она потребовала, чтобы Игорь непременно принес пакет, который она забыла дома?! Подумаешь, Сергей еще один день не побрился бы! А этих яблок у него и так полна тумбочка – сотрудники наносили!

Конечно, Сергею уже лучше. Он вовсю сам ходит по больничному коридору, его лицо вернуло нормальный цвет. Плоховато заживает шов, но Филиппов уверяет, что это не страшно и они с этим справятся. У Игоря дела гораздо хуже. Оказалось, что у него на правом глазу отслоение сетчатки. На завтра назначена операция. После нее ему придется лежать неподвижно пять дней и потом еще очень долго соблюдать строгий постельный режим. Прощай выпускные экзамены! Придется их перенести на неопределенный срок. Но это все ерунда по сравнению с предстоящей операцией. Это вам не аппендицит, пусть даже и с перитонитом…

Женя должна быть около сына. Сергею она еще ничего не говорила, чтобы зря его не волновать. Но сказать придется, потому что если она вдруг перестанет ходить к нему в больницу, муж подумает, что она опять с другим. А она не с другим. Другой просто рядом. Он помогает ей. Именно Саша отвез Игоря в глазной центр. А потом… да, они поехали на квартиру Ермоленко, но ничего не было, кроме поцелуев и плача друг у друга на плече. Саша ее любит. Женя видит, всем своим существом чувствует, как он ее любит. И она его… И сына… И мужа… И в этом ужас ее положения, ее проклятие! И зачем она узнала Ермоленко возле «Оки»? Зачем согласилась, чтобы он ее подвез до дома? Ничего не было бы, если бы она не села в его машину. И ведь было же ей предупреждение свыше! Не зря она не позволила купить Саше торт, даже не глядя в его сторону. И второе предупреждение было. Она упала со ступенек и разбила шоколад «с преимуществами» – голубовато-синюю птицу своего семейного счастья. Ей не надо было поддаваться Саше, только и всего! Все могло быть хорошо, если бы… Да что теперь об этом думать!

Икота наконец прекратилась. Женя немного отдохнула после нее, как после тяжелой работы, умылась и собрала сумку, чтобы ехать к Игорю. Она специально не говорила Саше, на какой день назначена операция. Она не хочет ехать в его машине, она поедет на городском транспорте. Наверно, все-таки есть смысл сначала заехать к Сергею и рассказать ему об Игоре, иначе ситуация может вообще выйти из-под контроля.

На лестничной площадке возле квартиры Женя наткнулась на светленькую девушку с большими испуганными глазами.

– Таня? – спросила она, потому что кто же еще может находиться перед дверью их квартиры. Именно на Тане Казаковой собирался жениться Игорь.

– Да, я Таня, – согласилась девушка и расплакалась.

Только этого еще Жене не хватало. У нее своих слез плачь – не выплачешь. Она даже не стала ее утешать. У нее и слов-то для утешения нет.

Девушка будто поняла, что у матери Игоря и без нее забот хватает, быстренько вытерла мокрые щеки и жалобно пролепетала:

– Я только хотела у вас спросить: где лежит Игорь? Можно к нему съездить?

– Нет, Таня, это очень далеко, да и не нужно сейчас. Вот когда мы привезем его домой, пожалуйста, приходите…

– А он не ослепнет?! – прокричала девушка.

Женя вздрогнула. Она не позволяла себе думать об этом. Ее сын не может ослепнуть! Не должен! Иначе… Она полоснула девушку недобрым взглядом, оставила ее на площадке и быстро шагнула в гостеприимно открывший свои дверцы лифт.

* * *

Таня медленно пошла вниз по лестнице пешком. Стоило ей только выйти из подъезда, как тут же из-за угла вынырнул Валерка Кравцов. Девушка посмотрела на него с гримаской неприязни и сказала:

– Прекрати меня преследовать, Кравцов!

– Не прекращу! – угрюмо буркнул он.

– Это еще почему?

– За свою любовь надо бороться!

– Ты уже поборолся, хватит! – зло сказала Таня. – Человек из-за тебя теперь в больнице лежит! Его оперировать будут!

– Тань, ну я же не знал, что Игореха серьезно ударился. Так, думаю, просто лежит себе… соображает, вставать или не стоит, чтобы еще раз не схлопотать!

– Идиот ты, Кравцов! У него же зрение слабое! Ты же видел, какие он ужасные очки носил!

– Подумаешь, носил! Поносил-поносил, да и перестал. Поправил зрение, значит. И вообще! У меня, может, тоже… хронический гастрит… И что? Тебе меня жалко?

– Но ты же не в больнице, – раздраженно сказала Таня, которой хотелось поскорее уйти домой, чтобы обзвонить все глазные центры и узнать, где лежит Игорь. Она даже сделала шаг в сторону, чтобы обойти Кравцова.

Валерка, не долго думая, опять преградил ей путь.

– Тань! Ну неужели для того, чтобы ты меня полюбила, мне надо загреметь в больницу, как Краевскому? – с отчаянием в голосе спросил он.

– Не говори ерунды, – отмахнулась от него Казакова.

– Какая же это ерунда? Ты только скажи! Я сегодня же съем чего-нибудь такого… в уксусе и с перчиком… Завтра же в гастроцентре окажусь. Приедешь?!

– Дурак ты, Валерка, – устало сказала Казакова. – Неужели ты не понял, что я люблю Игоря. Не ешь ничего острого, очень прошу! Я, конечно, навещу тебя, если что, но любить все равно буду только его. Странно, что тебе приходится объяснять такие простые вещи.

Кравцов еще раз оглядел милое большеглазое лицо Тани и решился на последнее:

– Любишь, значит, его, да?

Казакова кивнула.

– А он, твой Игоречек несчастненький, со слабеньким зрением, между прочим, спит с Кирьяновой! Вот так!!!

Таня отшатнулась от Валерки, будто он ее ударил.

– Врешь, – прошептала она.

– Больно мне надо!

– И откуда же у тебя такие сведения? – непослушными губами спросила Таня.

– Кристинка сама сказала.

– А почему она именно тебе сказала? Кто ты такой, чтобы она тебе докладывала о том, с кем спит?

Кравцов не знал, что ответить на этот вопрос. Не рассказывать же Казаковой, как они с Кирьяновой плели заговор против нее вместе.

– Ну… не знаю… Может, похвастаться захотела… А может, предупредить, что ты теперь Игоречку до лампочки…

Таня стояла перед ним с застывшим лицом и подрагивающими губами.

– Да ты что, Тань! – испугался Кравцов. – Наплюй ты на него, раз он так с тобой…

Девушка вскинула на него полные слез глаза и сказала:

– Я все равно люблю его. А Кристинка так… Собака на сене. У нее все быстро пройдет, и я снова буду нужна Игорю. Вот увидишь!

Таня повернулась спиной к Валерке и быстро пошла к своему дому.

Валерка догнать ее не решился, плюнул с досады и направился к своей улице. Вот он придет сейчас домой и выпьет назло этому Краевскому стопарь уксуса! Его гастрит как пить дать не выдержит, превратится в язву, а там и до ее прободения недалеко. А после этого еще неизвестно, чья операция окажется серьезней: какая-то там жалкая сетчатка или дырка в желудке! Посмотрим тогда, к кому станет бегать в больницу эта жалостливая Казакова!

Выпить уксуса Кравцову не удалось, потому что, как только он пришел домой, мамаша тут же заставила его пропылесосить всю квартиру, вытрясти половики, а потом вдруг нежданно-негаданно дала денег на новые кроссовочки, которые он у нее уже давно клянчил. Пожалуй, есть смысл сначала износить новые кроссовки, а уж потом и… Уксус подождет. Он всегда в продаже имеется, даже если мамаша к тому времени свой истратит.

* * *

Кристина Кирьянова вышла из женской консультации во встревоженном состоянии. Немолодая суровая врач сказала, что она беременна. Конечно, сейчас уже май, она вполне успеет сдать экзамены и, если повезет, даже поступить в институт. Никто ничего не заметит, но что потом? Может быть, сделать аборт? Страшно. Говорят, что после первого аборта вообще никогда не будет детей. И почему она так безоглядно бросилась в объятия Краевского? Где были ее мозги? Умные девчонки всегда таскают в сумках презервативы! И Минздрав без конца предупреждает, и телевидение! Краевский тоже хорош! Мог бы подумать о последствиях. Хотя, конечно, она сама во всем виновата: устроила, понимаешь, стриптиз! Разве в такой ситуации вспомнишь о презервативе! Как-то он был в тот момент неуместен! Испортил бы весь спектакль!

А Игорь все лежит, не встает. Любит ли его Кристина? Она не знает… Ее по-прежнему тянет к нему, но не так, чтобы слишком. Если бы он был здоров и они продолжали встречаться, то, скорее всего, она влюбилась бы по-сумасшедшему, окончательно и бесповоротно. Она даже не ожидала, что ей будет так хорошо с ним в постели. Они просто созданы друг для друга. Но зачем ей больной человек? Ее жизнь только начинается, а тут вдруг такая обуза? И вообще, он вполне может ослепнуть. Он сам говорил… Зачем же ей с семнадцати лет связывать себя со слепцом?

И ведь даже не с кем поделиться. Мамаша у Кристины с большим прибабахом. В такой гнев впадает, если что не так, не по ее! Да она просто убьет Кристину, если узнает о беременности. Хотя она сама родила дочь, когда ей не было еще и девятнадцати. Может быть, поймет? Вообще-то, вряд ли. Кристина никогда в жизни не делилась с ней никакими проблемами, а тут вдруг: здрасте-пожалуйста – я беременна. Реакцию Валентины Константиновны трудно даже представить. Нет, мать ей в наперсницы явно не годится. Она, Кристина, пойдет другим путем. В конце концов, можно все дело обставить иным образом!

Лох Краевский даже не заметил, что был у нее не первым. Вернее, он, конечно, заподозрил, потому что даже спросил, откуда у нее такие знания предмета, но она его легко уболтала россказнями о статьях в журналах. Нет, он не младенец и не мог по определенным признакам… вернее, по их отсутствию… не догадаться, что не первый у нее, но, видимо, решил не придавать этому значения. В конце концов, у него тоже первой наверняка была не Кристина, а Танька. Ходит теперь вся такая несчастная. Шла бы прямо в монастырь, Офелия! Или уж сразу утопилась бы, бедная Лиза!

Первым у Кристины был Степка Николаев из квартиры снизу. Случайно так получилось. Он зашел спросить, не они ли их заливают. Кристина как раз только что выскочила из душа и открыла дверь, имея на себе одно лишь обмотанное вокруг тела полотенце. Они вместе прошли в ванную, чтобы посмотреть, как там обстоят дела. Полотенце совершенно случайно развернулось и… В общем, произошло то, что и должно было произойти, когда на девушке вообще ничего нет, а на молодом человеке – одни тренировочные штаны. Собственно, Кристина не уверена, что парень был Степкой. Может быть, и Митькой. Их не отличишь. Вообще-то близнецы Николаевы Кристине всегда нравились: огромные, сильные и старше ее года на три-четыре. После происшедшего в ванной один из близнецов постоянно ей подмигивал. Она не отвечала и гордо проходила мимо, потому что у нее как раз все закрутилось с Краевским. А теперь, пожалуй, можно потребовать у Степки (или у Митьки – разницы абсолютно никакой) ответа за содеянное. А что? Она выйдет замуж за одного из близнецов Николаевых, родит ребенка, а там видно будет, как жить дальше.

В случае чего можно и развестись. Мать ведь развелась с отцом, и ничего. Конечно! Какой мужчина выдержит ее маму Валю! Посмотреть бы на того, который согласился, то есть на своего отца! Вообще-то она однажды видела его фотографию, которую мамаша постоянно перепрятывает. На ней он снят молодым и очень симпатичным. От него у Кристины серые глаза, а не карие, как у матери. Говорят, что редко так бывает, чтобы светлые глаза перебили темно-карие, а у нее вот именно так и получилось. Интересно, каков ее отец сейчас! Есть ли у него другая семья? Наверняка есть. Может быть, где-нибудь по свету бегают Кристинины сводные братики-сестрички. Она даже папочкину фамилию знает – Ермоленко. Александром его зовут. Не зря же она – Александровна. Может, наведаться в питерскую компьютерную базу данных? А что, она узнает адрес и заявится к Александру Ермоленко в гости: здрасте-пожалуйста, я ваша дочь Кристина, ешьте меня с маслом! Прямо как в сериале получится! Кто знает, может, ее папаша какой-нибудь босс или олигарх, может, у него вилла на Мальдивах? Тогда она вообще наплюет на институт! Она родит ребенка, а воспитывать его наймет какую-нибудь бонну! Там и с Николаевым можно будет запросто развестись.

Кристина хорошо помнила шикарную обстановку дома родителей матери, где они жили до Колпина. Дед был серьезным политическим обозревателем, ездил в разные страны. Они вместе с бабушкой и погибли в уличных беспорядках в какой-то стране так называемого третьего мира. Мать не любит вспоминать обо всем этом. Никогда ничего не рассказывает. Огромная квартира Кирьяновых-старших почему-то оказалась ведомственной. После похорон родителей мать Кристины слегла в нервную клинику, а потом, когда с трудом оклемалась, им пришлось срочно съезжать. Валентина Константиновна продала часть картин, античных слепков и антикварной посуды. На эти деньги выкупила в Колпине, в доме на Вокзальной, где жила в детстве, еще две комнаты в коммуналке в дополнение к той, которая досталась матери от собственного деда. Кристина никак не могла понять, почему они уехали из Питера. Денег матери вполне могло хватить на приличную однокомнатную в центре, но она захотела жить именно в этом рабочем пригороде, где тебе ни музеев, ни дворцов, один огромный завод, растянувшийся на несколько километров. Впрочем, теперь-то Кристина уже привыкла и к городу, и к квартире. Хорошо, что она трехкомнатная. Будет где жить с молодым мужем, если папенька Ермоленко не слишком обрадуется объявившейся Кристине. Она его обязательно найдет, только сначала надо провернуть операцию под кодовым названием «Степка (или Митька) Николаев».

* * *

Кристина как решила, так и сделала. Нанеся на лицо соблазнительный макияж и нарядившись в самую свою сексапильную блузочку с красивым квадратным вырезом, она вышла на лестницу и уселась на подоконник, мимо которого обязательно должны были пройти близнецы Николаевы, поднимаясь к себе домой. Когда она увидела молодых людей из окна, сердце ее как-то противно екнуло, но девушка быстро взяла себя в руки и соорудила на лице ослепительную улыбку. Поравнявшись с Кристиной, один из Николаевых, по своему обыкновению, ей подмигнул. Она схватила его за ремень сумки, висящей на плече, и попросила остановиться, чтобы поговорить. Парень, с интересом на нее посмотрев, отправил брата домой. Когда Митька (или Степка) скрылся за дверью своей квартиры, Кристина выпалила:

– Я беременна.

– Рад за тебя, – ответил молодой человек и добавил: – Хотя… могла бы, конечно, еще и погодить! Какие твои годы!

– И это все, что ты мне можешь сказать? – рассердилась Кристина.

Николаев пожал плечами и спросил:

– А чего бы тебе хотелось?

– Ну, ты и гад! – рассерженной змеей зашипела она. – Неужели будешь отрицать, что ребенок твой?

Парень на минуту в недоумении замер, потом хохотнул и выпалил:

– Разумеется, буду! Ты чего, вообще, соседка? Охренела?

– Это я-то?! Сам мне все время подмигиваешь, а я почему-то вдруг охренела? – растерялась Кристина.

– Ну, извини! Не знал, что ты беременеешь от подмигивания! – уже несколько освоившись с необыкновенными притязаниями, расхохотался молодой человек. – Поразительный случай, девушка! Тебя надо изучать!

Кристина придумывала, как бы половчее припереть его к стене, когда открылась дверь квартиры Николаевых и в образовавшуюся щель высунулась голова второго близнеца.

– Ну ты идешь, Митька? – спросил он. – Мать уже все разогрела! Злится, что стынет!

Митька посмотрел внимательно на Кристину, потом на брата и крикнул ему:

– А ну иди сюда, Степаныч!

– Че надо? – вылез из-за двери Степан.

– Да вот тут девушка утверждает, что от меня беременна. Может быть, тебе есть что сказать по этому поводу.

Степан моментально прикрыл дверь квартиры и в один прыжок слетел с лестницы к окну.

– Это еще надо доказать, – проговорил он, а лицо его залила до самых корней светлых волос нежно-розовая краска.

– Медицинская экспертиза докажет, – сказала Кристина.

– Нет, я что-то не понял, Степаныч… – теперь растерялся Дмитрий. – Значит, девушка не врет? То есть прецедент был? И когда ж ты успел? Ну прямо ни на минуту нельзя оставить одного!

– Мало ли, сколько у нее до меня было прецедентов и сколько после, – справедливо заметил Степан. – Я что, один должен за всех отдуваться?

Кристина решила, что в этой ситуации лучше всего пустить слезу, и зарыдала. Откуда только слезы взялись? Да еще такие горючие…

– Слышь, братан, а деваха-то ничего, симпатичная! – опять расхохотался Дмитрий. – Ты гляди, отобью! Зря я, что ли, надрывался и ей все время подмигивал! И главное, ребеночек будет – родная кровиночка!!!

– Да пошел ты… – беззлобно послал его Степан и обратился к Кристине: – Я, конечно, хотел бы быть уверенным в том, что…

– Мне всего семнадцать… – прервала его Кристина, очень чувствительно всхлипнув. – Неужели ты думаешь, что я в таком возрасте направо и налево… А потом… ты же точно знаешь, что был у меня первым…

Кристина плакала уже всерьез. Ей вдруг до жути стало жаль себя, горемычную. Ни у одной из одноклассниц не было таких проблем, как у нее, хотя они тоже наверняка не святые. Танька вот, например… Она опять прилипла к Краевскому. Уже давно не только дни у него проводит, а и ночи. Видать, и родители Игоря не против. И ведь если Танька забеременеет, то выйдет замуж за того, кого любит. А она, Кристина, вынуждена клеиться к парню, которого совсем не знает. Да и в ванной-то все у них было наспех, быстро и невнятно. Хорошо ли, плохо ли, она сейчас даже и не вспомнит. Кроме того, кто его знает, какой из Николаева получится муж! Может, даже самодур и извращенец!

Близнецы изваяниями замерли возле плачущей девушки, потому что совсем не знали, как вести себя в подобной ситуации. Дмитрий сожалел о том, что брат успел вперед него, а Степан удивлялся тому, за какие грехи на него свалилась эта Кристина. Все их с Митькой однокурсники уже вовсю живут с девчонками, и ничего, а он всего-то один раз кое-как – и нате вам! Он уже почти совсем решил послать соседку подальше, когда из-за двери на лестницу высунула румяное от плиты лицо Галина.

– Вы долго еще?! – сердито крикнула она близнецам. – Суп уже едва теплый! Второй раз греть ни за что не стану!

Богатыри-сыновья очень слабыми и трагическими голосами, будто стояли у постели смертельно больного, промямлили что-то маловразумительное. Галина вытерла распаренное лицо полотенцем, которое держала в руке, вышла на лестницу, и в поле ее зрения наконец попала рыдающая Кристина.

– Что случилось? – деловым тоном спросила она, спустившись к окну. – Ты ведь Кристина… Кирьянова?

Девушка кивнула.

– Что-нибудь с мамой? – предположила Галина.

Кристина отрицательно и судорожно помотала головой, всячески пытаясь дать понять матери близнецов, что находится в таком тяжелом состоянии, когда говорить совершенно невозможно. Галина перевела глаза на сыновей, которые уже могли успеть что-то выведать у девушки, и поразилась бегающим глазам Степана и тому, что он в кровь искусал губы.

– Степка! Ты что? Ты посмел обидеть Кристину? – взревела она и замахнулась на сына полотенцем.

Дмитрий перехватил руку матери, и Галина вдруг испугалась. Здесь что-то не так. Слишком уж братья серьезны, а Степка явно виноват и чего-то боится. И почему бы это ему бояться какой-то девчонки? Девчонки… Неужели… Она привалилась спиной к подоконнику рядом с Кристиной, охнула и сказала:

– Придется жениться, сынок!

Степан не ответил, только сильнее сжал зубы.

* * *

Игорь потихоньку поправлялся. Он страшно устал лежать на спине. Хорошо, что хоть не досаждали другие больные и приходящие к ним гости. У него была такая сложная операция, что после нее его поместили в одноместную палату. Его тяготило то, что ему нельзя читать, и беспокоило, что о линзах не шло больше никакой речи. «Только очки! – вынесли свой вердикт врачи. – На неопределенное время и, может быть, даже навсегда!» Игорь поначалу здорово испугался этого приговора. Опять напялить на лицо свое «изящное пенсне» было выше его сил. Он, наверно, впал бы в страшную депрессию, если бы не Таня. Она каким-то образом вызнала, в какой больнице он лежит, и почти каждый день моталась к нему из Колпина, тратя по три с лишним часа на дорогу туда и обратно. Мать пыталась ее урезонить, но потом махнула рукой, потому что, разрываясь между двумя больницами, сама очень устала.

– Хорошо, приезжай, – как-то сказала она Тане. – Я хоть немного переведу дух. Пожалуй, завтра не приеду, сынок… Ладно?

Игорь ничего не ответил, потому что, честно говоря, побаивался остаться с Казаковой один на один. Он, конечно, уже давно понял, что сексапильной красавице Кристине он нужен только здоровый. Как только Игорь слег, она моментально испарилась из его жизни. Ни слуху ни духу, ни звонка. Будто между ними ничего и не произошло. Скорее всего, у Кристины действительно никаких чувств к нему не было. Почему она именно его выбрала для поцелуев у мусоропровода, Игорь так и не понял. А вот второй раз она к нему пришла явно для того, чтобы он не достался Тане. Все молодые люди должны принадлежать ей и только ей. А ведь он, лопух, поверил Кристине и первый раз, и второй…

И теперь Игорю до пульсирующей боли в висках было стыдно перед Таней. Она самозабвенно за ним ухаживала и даже подавала бы ему судно, если бы он только ей позволил. Неужели она по-настоящему любит его? Похоже, ею действительно движет большое чувство, а не сексуальная ненасытность, как у Кристины. Как ему реабилитироваться перед Таней, как выпросить прощение? Чем оправдать свою измену?

– Слушай, Тань, давай с тобой наконец расставим все точки над «i», – выбрав более-менее подходящую минуту, предложил Игорь, глядя при этом строго, как предписывали врачи, в потолок.

– И над чем же мы будем ставить? – встревожилась Таня.

– В общем… ты мне здорово помогла… Если бы не ты, то я и не знаю, как все это перенес бы…

– Так говорят, когда хотят дать человеку от ворот поворот: мол, ты свое дело сделала, за что, конечно, спасибо, а теперь будет лучше, если ты, наконец, сгинешь. Я правильно понимаю?

Лицо Тани закаменело. Игорь думал, что она непременно заплачет, но не дождался от нее ни одной слезинки.

– Нет… все не так… Просто я хочу быть честным с тобой.

– Ну давай, будь, – опять напряглась Таня.

– В общем, так… у меня были отношения с Кирьяновой… – не без труда выговорил Игорь.

– Я знаю, – просто ответила Таня.

– Да? Откуда? – удивился он.

– Кристина сама мне все очень доходчиво разъяснила. Она, например, сказала, что вы созданы друг для друга, а я так… жалкая дохлая мышь…

У Игоря, который тоже считал Кристину более сексуальной, сжалось сердце от боли за Таню, и он спросил:

– Ну… а ты-то… что думаешь на этот счет?

– Я люблю тебя, – ответила она, пристально глядя ему в глаза.

– Даже несмотря на Кирьянову? – удивился Игорь, и сердце сжалось еще сильнее.

– Разве что-нибудь может помешать любви?

– Н-не знаю… Думаю, что может. Люди влюбляются, любят, а потом расстаются и даже довольно часто делаются врагами.

– Я все равно тебя люблю.

– Таня! А как же мои замечательные очечки?!

– Мне кажется, что я любила тебя всегда, и очки тут абсолютно ни при чем.

– Кирьянова говорила, что ты называла их гиперболоидом инженера Гарина.

– Сдала, значит, подружка! – усмехнулась Таня. – Называла. Ну и что? Все это ерунда, детство, игры. Может, потому и называла, что ты всегда был мне интересен. Моя голова всегда к тебе поворачивалась. Я думала, из-за очков, а оказалось…

– Что оказалось?

– Оказалось, что мне совершенно невозможно без тебя жить, но… я уйду, если ты попросишь. Любимый человек должен быть счастлив, а если я мешаю этому, то…

– Танька! – прервал ее Игорь. – Ты понимаешь, что я запросто могу ослепнуть! И что тогда?! Что сделается с твоей любовью? Может, удавить ее сейчас, сразу, чтобы я потом… без нее… с ума не сошел?!!

– Женись на мне, Краевский, и я буду связана с тобой супружеским долгом! – улыбнулась Таня.

Игорь вспомнил о родителях, которые жили последнее время как чужие друг другу люди, и сказал:

– Этот самый супружеский долг все нарушают, когда хотят!

– А мы обвенчаемся! Хочешь?

– Ты считаешь, что это поможет?

– Это поможет тебе полюбить меня…

– Не понял… – Игорь наконец оторвал взгляд от потолка и перевел его на Таню.

– Я как-то читала статью одного священнослужителя о браке. Так вот он приводил в пример пушкинскую «Метель». Помнишь ее?

– Ну!

– С его точки зрения Бурмин с Марьей Гавриловной в конце концов соединились именно потому, что были обвенчаны. К обвенчанным людям обязательно приходит любовь даже в том случае, если кто-то в ней сомневается изначально.

– Но Владимира все-таки жалко, – зачем-то сказал Игорь.

– Конечно, жалко, – согласилась Таня, – но, если бы Пушкин его не убил, это здорово повредило бы сюжету.

– Вот так и убивают для красного словца! – почему-то вдруг разозлился на солнце русской поэзии Краевский.

– Брось, это всего лишь литература, – рассмеялась Таня, поднялась с табуретки, на которой сидела, и сказала: – Ну ладно, я, пожалуй, пойду.

Она направилась к выходу и, когда уже взялась за ручку двери, Игорь спросил:

– Ты даже не хочешь услышать ответа на свой вопрос?

Таня застыла, не оборачиваясь.

Игорь осторожно встал с больничной кровати, подошел к ней и обнял за плечи.

– Танечка, ты прости меня за все, – сказал он и уткнулся лицом в ее светлые волосы. – Мы непременно обвенчаемся… только после второй операции… если я все-таки буду видеть…

Таня обернулась, обняла его за шею и прошептала:

– Ты обязательно будешь видеть! Я каждый день молюсь об этом, в церковь хожу… Молебны заказываю…

– Танька… – прошептал потрясенный Игорь.

– Я люблю тебя! Я так люблю тебя! И если даже будет самый печальный исход операции… мне все равно, понимаешь! Я хочу быть только с тобой! Я, знаешь, и документы сразу на вечернее отделение подам!

– Почему? – опять потрясенно вздрогнул Краевский.

– Потому что семье нужны деньги, а ты пока не можешь… Или… – Таня отстранилась от него. – Или ты все-таки меня не любишь?

– Глупая… я же сказал, что мы обязательно обвенчаемся. В самом красивом соборе! В Питере…

– Нет… не надо в соборе, не хочу. Лучше в нашей деревянной церквушке возле реки. Она такая уютная, будто домашняя. И я там всех знаю…

– Как скажешь, Танечка… – задохнулся от нежности Краевский и прижал девушку к себе.

* * *

Когда сына привезли домой, Женя наконец отдышалась от своей бешеной гонки по больницам, и жизнь в семействе Краевских потекла своим чередом. Только этот черед Женя с Сергеем с трудом выносили. О разлучнике Ермоленко между ними не было сказано больше ни слова. Женя никуда не ходила одна. Даже за продуктами супруги теперь чинно хаживали вместе, рядышком, как убеленная сединами престарелая пара. Сергей был благодарен жене за то, что она выходила их с сыном обоих, но, как известно, благодарность не имеет ничего общего с любовью. Гармония из их семьи ушла, и, похоже, навсегда.

Женя жила, как плыла, между завтраками, обедами, постирушками, приберушками, телевизором и скучным безрадостным сексом. Как ни странно, первым не выдержал Сергей.

– Ну и сколько это все будет продолжаться? – неожиданно вскричал он, когда Женя безропотно и мгновенно начистила картошки после того, как он заявил, что ему надоели макароны.

– Что именно? – удивилась Женя. – Сказал бы сразу, что и картошки не хочешь… Я придумала бы что-нибудь другое…

– Да?! Придумала бы?! Давно пора придумать другое вместо этой постылой жизни!

– Ты о чем, Сережа? – на всякий случай спросила Женя, хотя, конечно, прекрасно поняла, что он имеет в виду.

– Сколько еще ты собираешься делать мне одолжения? – горько спросил Сергей и уставился на нее тяжелым взглядом.

– Я не делаю тебе никаких одолжений.

– А что же ты делаешь?

– Я просто живу… как могу.

– Нет! Ты именно делаешь мне одолжение, словно больному и убогому, за которым обязана ходить как добрая самаритянка! Я уже выздоровел, Женя!!! Все!!! Могу штангу отжать!! – И Сергей одной рукой поднял за ножку тяжелую цельнодеревянную табуретку.

– Чего же ты хочешь? – спросила она, потому что действительно не понимала, куда он клонит.

– Может, тебе все-таки уйти к своему… возлюбленному, а?

Табуретка тяжко ухнула об пол. Женя шумно выдохнула воздух и сказала:

– Не ты ли сам говорил, что любишь меня и что с тем… возлюбленным… мне тоже скоро станет невмоготу, когда быт заест?

– А ты уж постарайся, чтобы не заел! Ты же теперь ученая, знаешь, как это бывает, когда хоть в петлю…

– Сережа! У нас сын! – ломким голосом крикнула Женя.

– Наш сын скоро женится, наплюет на нас и правильно сделает! Эта его Татьяна уже практически прописалась у нас!

– Она тебе не нравится?

– При чем тут я? Лишь бы ему нравилась. Хотя, на мой взгляд… на мой теперешний взгляд жениться нужно как можно позже! Чтобы все вот это, – он обвел руками их общую кухню, – случилось тогда, когда уже труха из организма сыплется. Только тогда и есть смысл друг друга поддерживать, делать всяческие одолжения, чтобы как-нибудь по-тихому дотрюхать до общей кончины.

– Правильно ли я поняла, что ты не хочешь со мной трюхать до кончины? – прошептала Женя.

Сергей пробежался по кухне раза два, остановился возле жены, посмотрел на нее долгим изучающим взглядом и сказал:

– Не хочу… И заметь, ты сама виновата! Могла бы пренебречь какой-то там ясельной любовью, так нет! Захотелось попробовать, какова она на вкус! Ну, попробовала?! А теперь я принес тебе счет! Пора платить! Давай разведемся! Так будет лучше для нас обоих!

Женя не поняла, как отнеслась к предложению Сергея. Не обрадовалась уж точно. Она сказала Саше последнее «прости-прощай», когда муж выписался из больницы, и старалась его не вспоминать. Вернее, не так. Она не старалась. Она не вспоминала. Все, что касалось Саши, было глубоко похоронено в ее душе, как детский «секрет» из фольги и картинки под бутылочным стеклом и слоем слежавшейся за эти годы земли. Она успокоилась и ничего не хотела начинать заново. Она собиралась всю отпущенную ей жизнь быть рядом с Сергеем, Игорем и его Татьяной.

– У тебя кто-нибудь есть? – спросила Женя, особо не рассчитывая получить положительный ответ. Сергей все время проводил дома и никуда не отлучался. Они сосуществовали рядом, как пришитые друг к другу какими-то магическими нитями, которые могут только растягиваться, чтобы позволить супругам сходить на работу, но никак не оборваться.

– Представь себе, есть, – неожиданно для нее ответил Сергей. – Вернее, я, как и ты своему красавцу, сказал этой женщине «нет» в надежде склеить нашу разбитую семейную чашу, но чувствую, не получается. Наверно, какой-то кусочек выпал, и половинки никак не соединяются. Разве ты не чувствуешь этого?!

– Кто она? – спросила Женя.

– Медсестра.

– Из второй хирургии?

– Из первой.

– Почему же из первой?

– Так получилось. Когда ты из-за Игоря стала ко мне приходить реже, я чуть не обезумел от ревности. Знал, что ты у сына, но мне почему-то представлялись всякие эротические сцены с твоим участием и, как ты догадываешься, не со мной… Я с ума сходил. Курил часто между этажами. И она там курила. Так и познакомились. Она одинока, поэтому, если мы с тобой разойдемся, всем будет только лучше.

– Тебе же никогда не нравились курящие женщины, – невесело улыбнулась Женя.

– Оказалось, что мне гораздо больше не нравятся женщины, которые изменяют, – глухо ответил Сергей.

– Что ж, разведемся, раз ты так хочешь, – бесцветно и почти равнодушно сказала она.

– Ты тоже хочешь, только почему-то изображаешь из себя оскорбленную невинность!

– Я ничего не изображаю.

– Вот и прекрасно! Значит, разводимся?

– Как скажешь…

– У-у-у-у! – взвыл Сергей и ушел из кухни в спальню.

* * *

– Слушай, Вова, и когда же он только успел? Сколько ни думаю, никак не пойму? – обратилась к мужу Галина, укладываясь подле него на постель. – Вроде бы Степка все время с Митькой да с Митькой, и вот – нате вам, родители, подарочек!

– Долго ли, Галочка? Вспомни классику: «Чтобы детей производить, кому ума недоставало», – усмехнулся огромный розовощекий мужчина, под которым стонал и прогибался модный, но чересчур хлипкий диван.

– И как ты всю эту классику помнишь? – счастливым смехом залилась Галина, поцеловала мужа в пухлую щеку и опять посерьезнела. – И все-таки тревожит меня эта свадьба…

– Почему? Кристинка такая красавица, сам бы не прочь… – сказал Владимир и хитро взглянул на жену.

– Я те дам не прочь! – Галина легонько щелкнула мужа по носу, потом уткнулась ему в плечо и зашептала: – Понимаешь, что-то в Вальке-Который Час меня все-таки настораживает. Вроде бы сейчас она дама хоть куда… а ведь неспроста мы ее в детстве дразнили и играть с собой не брали.

– Дураки были.

– Не скажи… Дети, они все чувствуют гораздо острее взрослых. Что-то в ней не так…

– Ну, не знаю насчет Вальки, то есть Валентины Константиновны, но Кристина-то вполне нормальная. Это же видно. И разговаривает так рассудительно.

– А вдруг ребеночку что-нибудь Валькино передастся? – наконец высказала свои опасения Галина. – Представь, родится и начнет нас без конца спрашивать: «Который час? Который час?» Что тогда будем делать?

Муж чмокнул ее в нос и сказал:

– Брось, Галка, себя заводить. Сейчас у медицины такие возможности! Говорят, что уже на ранних сроках можно выявить… непорядок и… ну… это… в общем, устранить.

– Как это устранить? Аборт, что ли, сделать?

– Галь… ну я не знаю… наверно, сейчас есть уже какие-нибудь щадящие методы…

– Какие бы методы ни были, а плод все равно не рассосется, понял! Это тебе не опухоль, а человек!

– Ну и пусть не рассасывается! В Кристинке же наш внук, Галюха! А если что, мы его вылечим! Сейчас медицина на таком уровне, что… Все! Молчу! – Огромный Николаев поднял руки вверх в ответ на укоризненный взгляд жены.

– То-то! – опять шепнула она и затихла, представляя, как они с Николаевым будут катать по улицам колясочку с собственным внуком, а знакомые станут останавливать их и удивленно спрашивать: «Неужели это ваш внучек?» – а они будут отвечать: «Да, время летит очень быстро! Не успеешь и оглянуться, а уже и внуки!»

Галина чуть было не заснула в этих идиллических мечтаниях, но Владимир затихнуть никак не мог. Он нетерпеливо ерзал, чесался и откашливался.

– Вовка! Ну ты чего опять? – рассердилась Галина. – Хватит диван сотрясать! Ножки подломятся! Угораздило же нас такое безобразие купить! Что там у тебя еще накипело? Говори лучше быстрей, пока мы на полу не оказались!

– Понимаешь, Галочка, – тоже перешел на шепот муж, но лучше бы не переходил, потому что звуки его громоподобного голоса несколько исказились, но никоим образом не стали тише. – Честно говоря, мне не нравится, как Митька смотрит на Степкину невесту, вот!

– То есть? – удивилась Галина и приподнялась на локте, чтобы лучше видеть физиономию мужа.

– А то и есть, что нравится она ему!

– Так она вроде и нам нравится…

– Галь, ну что ты, как не знаю кто… Влюбился Митька в нашу будущую невестку! Как пить дать!

– Иди ты! – Галина отмахнулась от мужа, будто от нечистого.

– А вот ты сама приглядись, какие он на нее взгляды бросает! Меня аж жуть берет! И знаешь, мне кажется, что Кристинка это тоже заметила.

– С чего ты взял?

– А тоже по взглядам сужу. Понимаешь, когда она со Степкой, то вся такая нежная и влюбленная, а как появляется Митька, так у нее чуть ли не искры из глаз сыплются. Прямо-таки женщина-вамп!

– Какая еще женщина! Ей и восемнадцати-то нет!

– Галочка! У женщин-вамп нет возраста! Они с самой колыбели вамп!

– Знаешь, Вова, если бы все было так, как ты говоришь, то Митька мог бы давно к Кристинке подвалить сам. Не один год живем в одном подъезде.

– А он, может, хотел дать ей подрасти, а тут вдруг Степка подсуетился. Все-таки близнецам лучше на близнецах жениться, чтобы не было зависти и прочего…

– Где ж их возьмешь-то, девчонок-близнецов?

– А искать надо было… Теперь уж что…

– Теперь-то, конечно… – согласилась Галина, а потом опять встрепенулась: – А я, Вов, знаешь что думаю: давай пригласим на свадьбу всех наших!

– В смысле?

– В смысле – наше «Море волнуется раз…»: Женьку, Юрика и Ермоленко с Никольской! Не удалось всем встретиться в двухтысячном году, зато сейчас вполне можно! Все как раз в Колпине! У молодняка будет своя компания, а у нас – своя! Как ты на это смотришь, а, Вов?

– Ну что, можно, пожалуй. – Встревоженное лицо Николаева начало медленно принимать довольное выражение. На его розовых щеках даже проступили мягкие детские ямочки. – У меня и телефон Сашкин есть. Помнишь, он визитку оставлял! И великого хирурга можно запросто выцарапать. Надо только предупредить его заранее, чтобы он свои операции разбросал по коллегам!

– Точно! А я Женьку приглашу и Людмилу! – подхватила Галина.

– А ты уверена, что Никольская именно там работает? Вроде бы не для ее амбиций местечко.

– Знаешь, Вова, когда жизнь тебя как следует шандарахнет, тут уж не до амбиций.

– Да-а-а… Ты права, конечно.

– И еще, Вов! – опять оживилась Галина. – Давай сделаем им сюрприз!

– Какой?

– Обыкновенный! Не будем говорить, что всех пригласили! Я Женьку позову, будто бы одну, так как мы недавно встречались и вроде как опять подружились. И Люде найду что сказать. Ты Юрика приглашай, будто в благодарность за удачно вырезанный мой желчный пузырь. Помнишь ведь, как у него в ординаторской мы клялись непременно еще раз встретиться? Так ведь замотались…И с Ермоленко в двухтысячном мы пили за следующую встречу.

– А вдруг откажутся?

– Вов! Ну такой повод! Сына женим! Не откажутся! Представляешь, они придут, а тут опять в сборе вся наша компания «казаков-разбойников»! И даже Валька-Который Час… то есть, извини, Валентина Константиновна Кирьянова… Вот такой сюрприз получится! – И Галина выбросила вверх большой палец.

– Ну что ж… Давай попробуем. Где наша не пропадала! – согласился Николаев и неуклюжими толстыми пальцами попытался стащить с плеча жены тоненькую бретельку ночной сорочки.

* * *

Женя второй час смотрела в телевизор. На экране резвились собравшиеся на очередной шабаш юмористы. Жене очень хотелось отвлечься от своих неприятностей, и она изо всех сил пыталась вникнуть в их натужный юмор. Огромный зрительный зал неудержимо хохотал. Телевизионная камера выхватывала то женщину интеллигентного вида, осторожно вытирающую слезы, чтобы не размазать косметику, то чуть ли не съехавшего на пол со стула мужчину явно из простого народа, то бьющегося в конвульсиях курсанта военно-морского училища, а Женя никак не могла понять, чему так дружно смеются разные слои населения. Может быть, в зал специально запускают какой-нибудь «веселящий» газ? В таком случае, конечно, покатят и маразматические выкладки, что регулярно считывает с бумажки пожилой дяденька с бородой и голоском плохой гиены из мультфильма о Маугли, и бесконечные байки о скунсе. Когда на сцену концертного зала вышла женщина третьей свежести и, притворяясь маленькой девочкой, начала бросать в зал откровения, достойные ушей исключительно прыщавых тинейджеров, собравшихся в вонючей подворотне перекинуться наболевшим, Женя выключила телевизор.

С дивана она так и не встала, продолжая созерцать потухший экран. Ей нечего было делать. Она потеряла опору, платформу, на которой держалась ее жизнь. У нее теперь нет семьи. Она даже сыну не очень нужна, потому что возле него всегда находится Таня. Девушка Жене нравилась, и она старалась не мешать молодежи устраивать свою жизнь. Юридически ее развод с мужем еще не был оформлен, но Сергей уже ушел к другой женщине. И это правильно, потому что бесконфликтно сосуществовать в одной квартире было уже невозможно.

О Саше Женя и не вспоминала. Чего вспоминать? Глупо. Еще глупее было бы возникнуть вдруг перед ним и заявить, как в телесериале: «Я свободна!» К чему? Он уже вполне мог себя занять кем-нибудь другим. Хотя бы все той же красавицей Никольской. Женя думала не о Саше, она без конца перебирала в памяти подробности своей, в общем-то, счастливой семейной жизни. Они с Сергеем любили друг друга. У маленькой семьи Краевских были свои традиции, свои милые условности, веселый легкий уклад. Они любили вместе смотреть старые комедии и втроем каждый раз хохотали над Иваном Васильевичем, который менял профессию, будто смотрели фильм впервые. Они втроем выезжали за город с палаткой, жарили шашлыки и с азартом играли с сыном в милые детские игры. А когда Женя оставалась с мужем наедине, они всегда были довольны друг другом. Он дарил ей красивое белье и духи, а она старалась, чтобы в спальне всегда было красиво и интимно. Даже чувство легкого приятного опьянения связывалось у нее только с домом. Они с мужем редко ходили в гости. Новый год для Жени был не общенародным праздником, а сугубо семейным застольем со свечами, бенгальскими огнями, любимым красным вином, после которого губы и руки Сергея становились особенно ласковы и нежны… Ее миром был ее дом. Как же все так неожиданно погибло… Она уже который раз думала о том, что, если бы не раскололся тот самый, с любовью выбранный ею шоколад «с преимуществами», все было бы по-другому. До чего же все странно! Череда случайных совпадений! Если бы она в День влюбленных выключила радио на ненавистных «Яблонях в цвету», не услышала бы про празднование этого дня в Японии, не встала бы в очередь кондитерского отдела за шоколадом, то не встретилась бы с Ермоленко и беда обошла бы ее стороной. Неужели Саша, милый, нежный Саша стал ее бедой?!

Галка Николаева пригласила Женю на свадьбу одного из своих близнецов. Ничего рассказывать о невесте сына не стала, обещала невероятный сюрприз. Как же Жене не хотелось никаких сюрпризов, как не хотелось идти, но отказаться было неловко. Она согласилась, но целыми днями продолжала придумывать причину, из-за которой можно было бы в последний момент отказаться. Ей ли веселиться, когда впору удавиться. Женя усмехнулась мрачной рифмовке, но достойную причину для отказа так и не придумала. Она обреченно поднялась с дивана, чтобы выбрать наряд для свадьбы, и наткнулась на шифоновое платье темно-алого цвета, отделанное атласными шнурами. Именно в нем она была в тот роковой День влюбленных. Женя сорвала его с плечиков, взяла за ворот и с силой потянула в разные стороны. Тонкий шелк начал рваться прямо от молнии. Так ему и надо, этому алому платью – символу ее любви к Сергею! Нет больше ни Сергея, ни любви… Женя тряхнула головой, надела старое, но еще вполне приличное серое платье с большими черными, будто траурными, пуговицами. Это было как раз то, что надо: и стильно, и печально одновременно.

Женя так много времени потратила на выбор подарка и подходящего букета цветов, что влетела в колпинский ЗАГС, когда молодых уже пригласили в зал для торжественной регистрации брака. Галка приветливо махнула ей рукой и предложила пробираться сквозь толпу гостей поближе к ней и молодым. Женя отмахнулась: мол, не беспокойся – и двигалась за какой-то величавой женщиной в блестящем и сильно шуршащем платье до полу. В зале «блестящая» женщина, змеей проскользнув сквозь дебри гостей, оказалась вдруг на месте родителей брачующихся. У Жени от нехорошего предчувствия засосало под ложечкой. Чем-то эта женщина, явно мать невесты, ей активно не нравилась: то ли своей манерностью, то ли слишком вычурной прической, то ли слепящим платьем. А вот сама невеста была хороша: с чистым нежным лицом в кружевном капюшоне снежно-белой фаты, в необыкновенного фасона летящем платье, чем-то похожем на наряды всем известной примадонны российской эстрады, девушка выглядела марципаново-сахарной куколкой рядом со своим огромным, облаченным в темно-серый костюм женихом.

Женя огляделась вокруг. Вот Галкин муж, Вовка Николаев! Челка до сих пор вверх торчит! И ямочки на щеках, как на румяном батоне! Смешной! Но гигант, каких мало, и парни в него удались. Что-то, правда, у второго братца лицо кисловато для свадьбы, но понять его можно. Близнецы обычно очень дружат, а тут вдруг один женится, явно бросая брата на произвол судьбы. Та-а-ак… А рядом с Вовкой кто же… Неужели Филиппов! Точно, Юрик! Без белого халата и шапочки он почти совсем такой же, как в детстве! Все-таки мужчины меньше меняются… Ага! Машет ей рукой и улыбается! Что ж, пора пробираться к ним. Хитрые Николаевы специально их с Юркой пригласили, чтобы всем вместе наконец пообщаться на свадьбе. Давно ведь собирались!

Женя осторожно протиснулась между гостями к Николаевым и Юрику.

– Поздравляю, Галочка, – тихонько сказала она и чмокнула подругу в разрумянившуюся щеку.

Галина быстро смахнула набежавшую слезу.

– Видишь, до чего дожили! Сына женим! – так же тихо, чтобы не мешать церемонии, отозвалась она.

– А ты, Женька класс! – трубно шепнул Николаев, но гости на него тут же зашикали и замахали руками, поскольку хотели четко расслышать невестино «да» и ответное «да» жениха.

– Красавицей стала, – подхватил слова Николаева Юрик. – Особенно сейчас хороша, когда за мужа перестала переживать. Как он, кстати? Ничего его не беспокоит?

– Нет-нет, не беспокоит, – пролепетала Женя. – Все хорошо. Спасибо.

Поскольку молодожены уже поздравляли друг друга поцелуем, гости расслабились и загомонили. Женя позволила, наконец, себе улыбнуться, подстраиваясь под ситуацию и легкий тон друзей.

– Разве могло быть плохо, коли операцию проводил сам великий Филиппов! – сказала она и осеклась. С большим букетом белых лилий к ним пробирался Ермоленко.

– Сашка! Ну наконец-то! Я уж думал, что ты не придешь! – накинулся на него Николаев и тут же довольно расхохотался. – Мы с Галиной, понимаешь, сюрприз им организовываем, а они имеют наглость опаздывать!

– Какой сюрприз? – улыбаясь в ответ, спросил Ермоленко, совершенно запутавшийся в букете и пакетах с подарками.

– Ну как же! Видишь, всех наших собрали: вот Юрик Филиппов, вот Женечка Богданова. Должна еще Людмила Никольская подойти! Чем не встреча старых друзей!

На этом месте Николаеву пришлось срочно прерваться, потому что надо было поздравлять только что испеченных супругов. Женя со страхом посмотрела на Ермоленко, но он, скользнув по ней взглядом и явно собираясь улыбнуться, вдруг застыл с открытым ртом. Женя проследила за его застывшим взглядом. С искаженным ужасом лицом Саша смотрел на счастливых молодоженов и обнимающих их родителей, будто вместо них видел омерзительных пришельцев с других планет с осклизлыми щупальцами и окровавленными клыками. Его рука с букетом опустилась, и белые нарядные колокольцы лилий елозили по полу.

Озадаченная Женя, пожав плечами, пошла вручать молодым свои подарки: букет белых роз и набор фужеров богемского стекла. Когда целовалась с невестой, она поняла, что нестандартный наряд девушки не случаен. Под многорядными фалдами скрывался маленький упругий животик. Значит, в скором времени, кроме невестки, Николаевы заполучат еще и внука. Женя улыбнулась, вспомнив Игоря с Таней. Кто знает, какой подарок готовят ей ее дети? Освободив место для остальных желающих поздравить молодых супругов, Женя обернулась. Ермоленко так и стоял с опущенным букетом. Лицо его было бледным. Губы дергались. Может быть, ему плохо?

Женя пробралась к нему, дотронулась до руки и спросила:

– Саша, что с тобой? Тебе помочь?

Ермоленко посмотрел на нее невидящим взглядом, резко повернулся и пошел к выходу, волоча за собой ни в чем не повинные лилии. Он хотел выйти из помещения, но ему не удалось, потому что проход закрыла огромная толпа родственников следующей пары. На невесте было платье с такой широкой екатерининской юбкой на обручах, что Саша не смог ее обойти, и его грубо оттеснили в рядом находящийся зальчик, где как раз проходил фуршет Николаевых. Гости, стоящие вокруг овального стола, угощались шампанским, конфетами и фруктами.

Женя, ворвавшаяся в зал вслед за Ермоленко, видела, с каким страхом и неприязнью он следит за происходящим. Наконец его увидел Володя и протрубил на весь зальчик:

– Сашка! Давай к нам!

Мощные звуки, изданные Николаевым, привлекли всеобщее внимание к Ермоленко. Мать невесты обернулась к Саше, и лицо ее потемнело. Из красивой женщины у всех на глазах она мгновенно превратилась в аллегорическую фигуру. Платье еще больше стало похоже на змеиную кожу, почти черные глаза вмиг разгорелись недобрым огнем, гневно скривился слишком ярко накрашенный рот. Женя не удивилась, если бы на ее голове вместо волос зашевелились вдруг змеи, как у Медузы Горгоны.

– Как ты посмел сюда прийти?!! – крикнула она голосом не менее зычным, чем у Николаева.

Ермоленко дернул шеей и слегка ослабил галстук.

– Нет! Вы посмотрите на него! – призвала мать невесты гостей, театрально выбросив обе руки в сторону Ермоленко. – Явился не запылился, папаша хренов!!! Где ты был все эти годы?!!

Поскольку в зальчике повисла тишина, мать невесты продолжала представление:

– Вот, Кристиночка, полюбуйся! Твой блудный папенька явился!!! Ждали его тут!!

Бедная Галка, еще не очень разобравшись, в чем дело, но нутром чуя назревание неслабого скандала, заметалась по залу, убеждая гостей, что фуршет уже закончился и что ровно через час они снова ждут всех в квартире жениха на улице Вокзальной. Владимир Николаев тоже мгновенно просек ситуацию и принялся своими могучими плечами ненавязчиво теснить гостей к выходу. Гостям расходиться не хотелось, потому что, похоже, как раз сейчас начиналось самое интересное из тех развлечений, которые может предложить народу русская свадьба. Уйти им, правда, все-таки пришлось, потому что известный почти всему городу хирург Филиппов тоже попросил присутствующих прямым ходом отправляться на Вокзальную. Юрия Петровича ослушаться было страшновато. Вдруг потом попадешь к нему на операционный стол, и он тебе припомнит, как ты кочевряжился, чтобы досмотреть свадебный скандал до конца.

– Валя, прекрати устраивать цирк, – сдавленным голосом сказал Ермоленко, и в матери невесты Женя мгновенно узнала Вальку-Который Час. Она посмотрела на невесту и наконец совершенно явственно увидела в ней Сашины черты. Конечно же, Кристина его дочь. У нее такие же, как у отца, глубокие темно-серые глаза и тонкий гордый профиль. Но почему? Каким образом Саша мог связаться с, мягко говоря, странной Валькой-Который Час? Несмотря на Галкины уверения в том, что Валентина нынче совершенно нормальна, она казалась сумасшедшей. Ее глаза налились кровью, а на напомаженных губах выступила белая отвратительная полоска слюны.

– Какой же это цирк? – выкрикнула Валентина и совершенно сатанинским образом расхохоталась. – Это, милый мой муженек, жизнь!!

– Я давно не муж тебе, Валя, – ответил Александр и подошел к Кристине. Букет с лилиями он потерял где-то по дороге и по инерции сжимал в руке только витые золотом шнурки двух подарочных пакетов.

Он взял дочь за плечи, вгляделся в лицо и сказал:

– Прости меня, доченька, что все так вышло. Вот тут… кое-что тебе и твоему мужу… – Сунув в руки молодоженов свои пакеты, он смотрел на красавицу дочь и не мог наглядеться.

Ошарашенная Кристина тоже во все глаза смотрела на красивого мужчину и радовалась тому, что ее отец именно такой. Ей это было лестно. Она не винила его ни в чем, потому что слишком хорошо знала свою мать.

– Нам не нужны твои подарки! – рявкнула Валентина, вырвала из рук дочери подарочные пакеты, бросила их на пол и принялась топтать туфлями на высоких каблуках. В пакетах что-то щелкало, трещало, и в конце концов небольшой зальчик окутал аромат французских духов. – Духами хотел откупиться, паразит! Не выйдет!!!

– Валь, ну что ты разошлась? – пыталась успокоить ее Галина. – Ну пришел и пришел. Как пришел, так и уйдет…

– Извини, Саш, – подошел к Ермоленко Николаев. – Кто ж знал, что вы… Мы ж не знали… Хоть бы раз намекнул… И дети нас ни о чем не спросили. Сказали, что женятся, да и все тут.

На бедного Володьку было жалко смотреть. Галя выглядела не лучше. Филиппов безмолвно стоял рядом, скрестив руки на груди, будто вынося всем присутствующим смертельный диагноз.

– Хороший вышел сюрприз, – криво улыбнулся Ермоленко. – Но ты, Вова, не расстраивайся. Никто в этом не виноват, кроме меня. Я вполне мог рассказать друзьям, как… влип, но не захотел… Чего уж теперь… Извините, я, пожалуй, пойду.

Он открыл дверь зальчика и прямо на пороге столкнулся с Никольской. Она, едва удостоив Сашу взглядом, просочилась между ним и дверью с изящным букетом пушистых розовых цветов.

– Извините… я с дежурства… – начала было оправдываться Людмила, но быстро сообразила, что все присутствующие озабочены чем-то другим, а вовсе не ее опозданием. Она направилась со своим букетом к молодоженам, лица которых соответствовали скорее похоронному ритуалу, нежели свадьбе.

– А эта тварь что здесь делает? – взвизгнула Валентина, вырвалась из Галкиных рук и бросилась к Никольской.

Люда непонимающе отшатнулась от разъяренной женщины, из прически которой сыпались шпильки и вокруг щек повисали длинные и тусклые темные локоны.

– Мама! Прекрати! – бросилась к ней Кристина. – Что ты делаешь! У меня же свадьба!

В это время открылась дверь из зала регистрации, и молодоженов Николаевых попросили удалиться вместе с гостями, потому что зал нужно приготовить для другой пары.

– И это, – служащая ЗАГСа с недовольным видом показала на валяющийся на полу смятый букет лилий и ошметки подарка Ермоленко, – убрать!! А ведь вроде интеллигентными людьми показались… Вы же не одни сегодня брачуетесь!

Зря она это сказала, потому что Валентина, которая все больше и больше становилась похожа на младшую сестру Бабы-яги, налетела на женщину, схватила за концы небрежно обвитого вокруг шеи шарфика, затянула его и, брызгая слюной, прохрипела:

– Сама уберешь… не развалишься…

Служащую ЗАГСа с трудом освободили из цепких рук Валентины. Мужчины насобирали по карманам денег и в качестве компенсации сунули их в руки до полусмерти испуганной распорядительнице. Филиппов принялся уговаривать несчастную не поднимать скандала, за что обещал в случае необходимости произвести ей или любому ее нуждающемуся родственнику любую операцию вне плана. Галина с мужем не без труда вытащили впавшую в неистовство Валентину из зала. Рыдающую невесту вывел молодой муж. Женя вместе с братом жениха собирали ошметки и осколки подарка Ермоленко.

– А невеста-то с брачком, – сказал вдруг молодой Николаев.

Женя, которая и сама еще до конца не отошла от происшедшего, поспешила сказать, что дочь за мать не ответчица.

– Это-то конечно, но ведь Степкина теща-то явно не в себе. Ее в смирительную рубашку надо замотать, а то всю свадьбу перекусает!

Женя посмотрела в светлые глаза молодого человека и спросила:

– Что ты от меня-то хочешь услышать… как тебя?

– Митя.

– Митя… Чего ты ждешь от меня?

– Сам не знаю… – грустно ответил молодой человек. – Не такой свадьбы я хотел для брата. И девушка мне всегда нравилась, а тут вдруг выясняется, что у нее сумасшедшая мамаша.

– Это еще ничего не значит! – Женя посчитала своим долгом утешить Галкиного сына. – Невеста вела себя совершенно нормально!

– Да… конечно… Но вы заметили, что она беременна?

– И что? Сейчас этому не придают такого значения, как раньше…

– Да я не про то… А вдруг ребенок получится какой-нибудь не такой…

Женя подняла с пола пакет с осколками и сказала:

– Будем надеяться на лучшее, парень, – и пошла к выходу.

От ЗАГСА отъезжала машина «Скорой помощи». Женя бросилась к Галке.

– Что еще случилось? – с испугом спросила она.

– Дополнительно к уже случившемуся – ничего. Пришлось вызвать врачей. Валентина вообще потеряла всякую вменяемость, – растерянно ответила она.

Рядом с матерью очень нервно, взатяжку курил молодой муж.

– И часто она у тебя так? – спросил он юную жену, которая тихо плакала на могучей груди старшего Николаева.

Кристина повернула к нему несчастное красное лицо с размазанной косметикой и, всхлипывая, проговорила:

– Мама, конечно, всегда была сложным человеком, но в таком состоянии я ее не видела никогда… Клянусь…

– Ну-ну… – мрачно покачал головой молодой муж. – А не родишь ли ты мне, девочка, ребеночка о шести головах и двенадцати хоботах?

– Чего городишь-то! – чувствительно ткнула сына в бок Галина.

– Не волнуйся, Степан, – вступил в разговор мрачный Филиппов. – Все проверим, все анализы сделаем. А Кристина твоя уж точно ни в чем не виновата. Не мучай ее.

– Да что вы о нас знаете? – с нехорошей ухмылкой процедил Степан. – Да она сама меня заманила… и я как порядочный человек женился, а теперь выясняется, что у нее еще и мамаша психбольная!

– Я тебя не заманивала, ты сам пришел… – прорыдала Кристина и опять упала на грудь Владимиру Николаеву.

– Ну вот… и как теперь свадьбу играть? – спросила всех расстроенная Галина. – Там на Вокзальной уже народ ждет, а у нас тут такое…

– Мать, ну не могу я сейчас к гостям, понимаешь, – взмолился Степан. – Отдышаться надо. Привыкнуть ко всему этому…

– Ну как же, сыночек… – Галина в бессилии развела руками и сама уже готова была заплакать. – Не отменять же? И наготовили всего… Да и Кристиночке-то как быть? Она же не виновата!

– А-а-а, – махнул рукой Степан и пошел прочь от своей молодой жены.

На несколько минут все застыли от неожиданности. Потом с места сорвался Дмитрий, догнал брата и о чем-то поговорил с ним. Степан снял пиджак, Дмитрий надел его на себя и вернулся к остолбеневшим родственникам и гостям.

– Пошли домой, – улыбнулся он. – Степка пусть проветрится, а я пока побуду за него. Уверяю вас, подмены никто не заметит. – Он оторвал Кристину от отца и все так же весело сказал: – Вытри слезы, Кристинка. На этот вечер ты – моя жена, и у тебя нет никакого повода для расстройства!

Он подхватил девушку на руки, покачал, как ребенка, поставил перед собой и даже поцеловал в губы.

– Какой кошмар… – обмерла Галина.

Никто больше ничего не сказал, но у всех в мозгу билось это же самое слово.

Жене совсем не хотелось идти на эту странную свадьбу, но она не могла оставить Галку, которая цеплялась за нее, как за спасательный круг, по-бабьи причитая по дороге к дому:

– Женечка, да что же это… Да как же так получилось… И что же теперь делать…

– Галь, да обойдется все, вот увидишь, – утешала ее Женя. – Попереживает Степка, проветрится, и все пойдет своим чередом. Невеста-то красавица… Глазки умные… Все будет хорошо.

– Твои бы слова да богу в уши… – прошептала Галина и даже три раза перекрестилась.

Слезы невесты на русских свадьбах – дело святое и традиционное, так что гости совершенно не удивились зареванному лицу Кристины. А чтобы никто не задавал лишних вопросов, Владимир Николаев сразу объявил, что от избытка чувств с Валентиной Константиновной сделался сильнейший сердечный приступ и ее пришлось срочно госпитализировать. Она велела всем праздновать без нее. А Дмитрий, брат жениха, сам вызвался ее сопровождать, потому что бедной женщине нужна была поддержка. Гостей, которым уже не терпелось побыстрей выпить и закусить, такое объяснение вполне устроило, и свадьба покатилась своим чередом. И только посвященные удивлялись тому, с какой ненаигранной страстью целует чужую жену Дмитрий Николаев.

Женя, как всегда в гостях, ждала момента, когда можно будет тихонечко уйти. Она понимала, что на долю Николаевых сегодня уже вряд ли выпадут еще какие-нибудь неприятности. Даже если не вовремя вернется Степан, гости примут его за Дмитрия, а про Валентину вряд ли кто вообще вспомнит, поскольку со стороны невесты почти не было гостей. Даже захмелевшая Галка, казалось, уже не очень понимала, какой сын у нее сегодня женится. Она называла жениха то Митькой, то Степкой, а все смеялись тому, что свадебный алкоголь сделал с матерью: она даже родных детей путает.

Во время суеты с очередной переменой блюд Женя все-таки ушла. Она цокала каблучками по асфальту старого двора и думала о Саше. Кого угодно она могла представить его женой, только не Вальку-Который Час. Как же это получилось? Где они встретились? И вообще, почему именно Валька?!! А Кристина, значит, его дочь… Надо же: дочь Саши Ермоленко училась в одном классе с ее Игорем. Интересно, почему на свадьбе не было их одноклассников? Впрочем, какое ей до этого дело! Ей было бы дело, если бы сын вместо Татьяны влюбился в Кристину. Хорошо, что он не влюбился! Это было бы уж слишком! И без того достаточно мрачных совпадений!

В арке на выходе из двора ее окликнул женский голос, гулко прокатившийся по подворотне:

– Женя! Подожди!

Она обернулась. Ее догоняла Люда Никольская, красивая и уверенная в себе, как всегда.

– Нам надо поговорить, – сказала Люда.

– Не надо! – отрезала Женя. – У меня ничего с ним нет, так что можешь успокоиться.

– Я не про Ермоленко…

– А про что?

– Пойдем, – Никольская взяла Женю под руку и повела ее из прохода на улицу, – а то тут кошками несет и вообще всякой дрянью.

Когда они вышли из арки, Женя резко остановилась и спросила:

– Чего тебе надо, Людмила?

– Понимаешь, Сергей… он…

– Сергей? Что с ним? – выдохнула Женя и схватилась за сердце, которое неожиданно кольнуло первый раз в жизни.

– Да не то… – скривилась Никольская. – Твой муж жив и здоров, только…

– Что «только»?

– Только так получилось, что он со мной живет, понимаешь…

– С тобо-о-ой? – удивилась Женя и в изнеможении прислонилась к стене дома. – Ерунда какая-то… Прямо водевиль… Фарс…

– Жень… ну прости! Я не знала, что он твой муж. Вернее, сначала не знала, а потом уже поздно было…

– Чего же он врал, что ты медсестра? – усмехнулась Женя, уже почти справившись с потрясением.

– Не врал. Я действительно медсестра. Юрик Филиппов меня устроил. Во второй хирургии вакансии не было, так он в первую…

– Людка! Что ты несешь?! Какая хирургия? Какая медсестра? Мне же говорили, что ты в Герценовском училась!

– Слушай, Жень, давай пройдемся, а? Еще не очень поздно и светло…Поговорим, как нормальные люди, как бывшие подруги!

– Тоже нашлась подруга… – пробубнила Женя, но не пошла по направлению к дому, а повернула к Привокзальной площади. Люда поспешила за ней. В полном молчании они дошли до той скамейки, у которой тогда, в детстве, назначили встречу.

Женя села и показала рукой на кусты волчьих ягод, покрытых кистями нежных розовых цветов:

– Вон под тем стволом я закопала «секрет», когда мы разошлись от Ермоленко с обрезками открытки. Что ты написала на ней, Люда?

Никольская улыбнулась и ответила:

– Написала, что, скорее всего, на встречу никто не придет.

– Представь, приходили! – с ноткой превосходства сказала Женя. Наконец-то она знала что-то такое, чего не знала Людмила.

– И кто же?

– Саша и Николаевы.

– Ну что ж! Значит, я ошиблась. Немудрено. Мы были детьми.

– Не ты одна ошибалась… – бросила ей Женя, вспомнив все, что сегодня происходило на свадьбе, и заодно свою порушенную семейную жизнь.

– Но я, Женька, ошибалась без счета, – с надрывом сказала Никольская. – Понимаешь, я всегда любила Ермоленко, но поняла это далеко не сразу. Мне казалось, что впереди такая необыкновенная жизнь, а я так красива, что у меня еще будут тысячи молодых людей гораздо лучше Саши. Я и в педагогическом не доучилась, потому что влюбилась в одного негодяя…потом в следующего, после еще в одного… А потом у меня умер ребенок. Сначала вроде бы обычная простуда была, а затем откуда-то взялся отек легких… Олечкой звали… Ей всего четыре годика было… Не спасли… А тому, кто являлся отцом, было до фонаря…

Женя, сочувствуя, положила ладонь на руку Никольской.

– И я осталась совершенно одна, – продолжала та. – Ни семьи, ни ребенка, ни образования. В память об Олечке я и пошла в медучилище. С сопливыми девчонками за партами сидела, но мне было все равно… А одиночество ело душу, как ржа. И тогда я вспомнила Сашу. Его ведь одного любила и предала. Взяла да и заявилась к нему, а он… пожалел меня… Понимаешь, не любил уже, но не оттолкнул. И я прикипела к нему так, что хоть умирай. Он из Питера обратно в Колпино от меня сбежал, а я нашла его. Чтобы во всем от него не зависеть, бросилась в ножки Филиппову, чтобы на работу устроил. Он тоже пожалел, сунул меня в первую хирургию. А когда я тебя у Сашки увидела, думала, все: изведу, отравлю… порчу нашлю… в общем, как-нибудь уничтожу! Ты прости… От неустроенности все это, от одиночества… А потом я Сергея твоего заметила в больнице. Он так яростно курил на лестнице, будто потерял всю семью в какой-нибудь катастрофе. Я сначала просто пожалела его, а потом… Женька, прости, но когда я полюбила твоего мужа, не знала, чей он муж. Вскоре, конечно, тебя с ним в больнице увидела. Сергей, когда выписывался, сказал мне: «Прощай», – а через какое-то время вдруг сам пришел, нашел меня как-то… В общем, я не знаю, как мне быть, Женька!!! Все у нас так перепуталось, хоть кричи!

– Все нормально, Люда, – голосом старшего наставника сказала Женя. – Ни о чем не беспокойся. Ты не виновата в том, что произошло у нас с Сергеем. Наверно, так и должно было случиться.

– То есть… ты меня прощаешь? – встрепенулась Никольская.

– Прощаю… не прощаю… Это всего лишь слова, Люда. На самом деле жизнью управляем вовсе не мы, и все наши прощения-непрощения не имеют никакого значения…

– Не скажи… Я с того самого момента, как узнала, что Сергей – твой муж, жила в состоянии постоянной и какой-то мерзостной вины. Будто подлость совершила, гадость какую-то тебе подложила… словно за Ермоленко…

Жене не хотелось развивать дальше эту тему, и она спросила:

– Скажи, Люда, а как получилось, что Ермоленко женился на этой… Валентине?

– Не знаю. Сама удивилась. Он никогда не говорил. Я, конечно, знала, что он был женат, развелся и что жена не разрешает ему видеться с дочкой, но даже и предположить не могла, что это… Валька-Который Час.

– Да-а-а… Не о том мы мечтали, когда открытку с красной восьмеркой кромсали, – усмехнулась Женя. – Даже некому позавидовать, честное слово.

– Вот это ты зря. Юрка Филиппов вполне состоялся.

– Он вроде о Нобелевской премии мечтал…

– Я думаю, если бы Нобель знал Юрку, он ему сразу штук пять своих премий отвалил бы. Ты даже не представляешь, как Филиппова больные боготворят, а медперсонал вообще готов жертвы приносить ему, словно божеству. У него без преувеличения золотые руки!

– А как у божества личная жизнь?

– В норме. Жена – симпатяжка, две девчонки. Старшая тоже в медицинский поступила.

– По стопам отца, значит…

– Не совсем. Стоматологом будет. Неплохо, Женька. Свой хирург у нас уже есть, будет и стоматолог!

– Жаль, психиатра нет и гинеколога, – усмехнулась Женя.

– У тебя что, проблемы? – удивилась Люда. – Если по женской части, то я могу…

– При чем тут я! – прервала ее Женя. – Николаевых жалко. Кого им Валькина дочка родит?

– Может, все нормально будет?

– Хорошо бы… – Женя встала со скамейки, посмотрела на памятник Ленину и рассмеялась: – А помнишь, Люда, насколько мы были уверены, что Владимир Ильич в своем развевающемся пиджачке будет стоять тут вечно?

– Помню. Он и стоит.

– Только нынешние дети уже не знают, кто он такой.

– И что! Другое время – другие кумиры.

– Ну ладно, Люд… Я, пожалуй, пойду, – сказала Женя, глядя на старый, слегка позеленевший памятник. Потом перевела взгляд на Никольскую, добавила: – Сергею привет передавай, – и пошла к дому.

– Погоди, – остановила ее Люда.

Женя обернулась. Никольская встала со скамейки, порылась в сумочке и, не говоря ни слова, протянула ей ключи. Женя подержала на ладони связку из двух ключей и брелока в виде кораблика со шпиля Адмиралтейства. Не больше двух минут она размышляла, стоит ли ей их брать, потом быстро сунула ключи в сумку и пошла прочь, не оглядываясь на Люду.

* * *

Летний вечер был теплым и слегка влажным. Солнце, которое уже совсем опустилось за горизонт, испускало последние карамельно-оранжевые лучи, и город был окутан нежнейшей золотистой дымкой. Жители Колпина высыпали на улицу, несмотря на позднее время. Не так уж часто выпадает такая умиротворяющая погода, а потому надо этим пользоваться, тем более что завтра суббота и можно будет подольше поспать.

Женя шла мимо здания бывшего колпинского банка, нынче превращенного в комиссионный магазин, и думала о том, что пути господни воистину неисповедимы. Ну разве могла она предположить, что ее Сергей уйдет не к кому-нибудь, а к той самой девочке с розовым шрамиком, которой она всегда завидовала в детстве. «Зима-лето-попугай, наше лето не пугай»… «Море волнуется раз…», «Штандер-штандер, Люда!»… Детство безвозвратно прошло, а Никольской Женя по-прежнему завидует. Ей сейчас возвращаться в квартиру с излишне широкой для нее одной супружеской кроватью, а Людмилу встретит у порога и нежно обнимет Сергей. Ей ли, Жене, не знать, как он умеет это делать…

Тряхнув головой, чтобы поскорей отогнать от себя видение бывшего мужа с вечной красавицей Никольской, Женя быстро перешла мост. Когда она уже собиралась свернуть во двор своего дома, вдруг увидела маршрутку, направляющуюся в сторону улицы Ижорского Батальона. «Судьба», – подумала она и подняла руку. «Газель» лихо и так точно затормозила, что дверь в салон пришлась как раз против Жени. Она забралась в маршрутку и, уткнувшись в окно, задумалась. Она едет к НЕМУ. А что она скажет, когда уже были произнесены слова прощания? Нужна ли она ему? И вообще, дома ли он сейчас, после того что произошло в ЗАГСе?

Женя с удовольствием ехала бы и ехала, бесконечно взвешивая все «за» и «против», но расстояния в их городке слишком коротки. Ей пришлось выйти из маршрутки и опять положиться на судьбу. К Сашиному дому Женя специально шла очень медленно, то и дело оглядываясь на проезжую часть, не покажется ли из-за угла какой-нибудь автобус или еще одна маршрутка, чтобы тут же, не медля, юркнуть в открытую дверь и поехать домой. Может быть, на ее долю уже достаточно приключений? В конце концов, у нее больной сын, которому вскоре предстоит еще одна операция… И потом Таня теперь постоянно живет вместе с ними. Возьмет да и преподнесет ей внука…

Лифт в подъезде Ермоленко чересчур быстро довез ее до седьмого этажа. Женя даже хотела снова нажать на кнопку с единицей, но потом все-таки вышла на площадку. Раз приехала, так чего уж теперь… Она порылась в сумке, достала брелок с корабликом, посмотрела на ключи и испытала неимоверное облегчение. Ключа два. Замка два. Как же ей догадаться, куда какой ключ вставить. Лучше всего снова забраться в лифт, который так еще и не уехал вниз, и снова выйти на улицу в золотистую вечернюю дымку.

Женя подкинула в руке и чуть не уронила связку, успев ухватиться за один ключ. «Судьба», – второй раз за сегодняшний вечер подумала она и, больше не размышляя, вставила этот ключ в скважину верхнего замка. Он легко повернулся, и дверь открылась.

– Опять ты? – услышала она из кухни Сашин голос. – Ну неужели не можешь оставить меня… Хотя бы сегодня…

Саша выскочил в коридор и остолбенел, увидев Женю.

– Ты?? – удивился он и разразился неприятным раскатистым смехом. – Женщины почему-то обожают воровать мои ключи, – сказал Ермоленко, и Женя поняла, что он пьян.

Она прошла мимо него в кухню, чтобы проверить насколько. На столе стояли бутылка «Посольской», пустая больше чем наполовину, и наполненный до краев маленький граненый стаканчик. Никакой закуски не было и в помине. Женя бросила сумочку на табуретку, быстро сполоснула руки, открыла холодильник, достала кусок колбасы и три яйца.

– Нет… я не понимаю… почему ты лезешь в мой холодильник? – пьяно возмутился Саша.

– Тебе нужно поесть, – объяснила Женя.

Он тряхнул головой и заявил:

– Откуда ты знаешь, надо мне есть или нет?

– Догадываюсь, что надо.

– Если даже и так, то я сам могу приготовить… Мне тут всякие повара не нужны… – Он махнул рукой, и все три яйца оказались на полу, что очень ему понравилось, и он с вызовом сказал: – Вот так мы поступаем со всякими… поварихами, которые врываются…

Женя подтолкнула его к диванчику в углу кухни и велела не мешать. Саша хотел было встать, но ноги не слушались, он рухнул обратно, уронил голову на стол и затих. Женя убрала бутылку водки в шкафчик у другой стены. Содержимое стаканчика вылила в раковину. По кухне поплыл крепкий водочный дух. Женя поморщилась, решительно достала бутылку, снова налила стаканчик до краев и одним духом выпила. В горле сразу загорелось огнем, на глаза выступили слезы. И это было кстати. Поплакать сейчас не мешало бы, чтобы снять лишнее напряжение. Она выдавила на щеки несколько слезинок. Облегчения они не принесли. Женя откусила от куска колбасы и по-настоящему расплакалась. Потом, продолжая всхлипывать и вытирать лицо рукавом серого платья с погребальными черными пуговицами, принялась за уборку и приготовление яичницы из новых яиц.

Саша поднял голову на аппетитный запах и громкое шкварчание. Он опять удивился присутствию на собственной кухне плачущей Жени и спросил:

– Что случилось?

– Нас с тобой жалко, – ответила она и заливисто всхлипнула.

– Брось… так нам и надо, отвратительным людишкам… – Он посмотрел на нее уже более осмысленным взглядом и добавил: – Достань, пожалуйста, кофе… там, на полке, рядом с тобой…

Потом они ели яичницу с колбасой и пили кофе в полном молчании. Женя вроде бы прилично угостилась на свадьбе, но на нервной почве совала и совала в себя яичницу, чтобы рот все время был занят. Когда еда закончилась, они продолжали молчать. Первым сдался Ермоленко.

– Зачем ты пришла? – спросил он. Глаза его были уже совсем трезвыми, только на щеках еще горел неровный румянец.

– Ты знаешь? – ответила Женя.

– Нет. Не знаю. Откуда у тебя ключи?

– Никольская дала.

– Даже так? – вскинул брови Саша. – С чего бы это?

– Так получилось…

Ермоленко помолчал, не зная, что еще спросить, и предложил:

– Может, выпьем?

– Ты уже выпил.

– Тебя угощу.

– Честно говоря, я тоже уже… – тяжело вздохнула Женя.

– В каком смысле?

– В прямом! Взяла и выпила, потому что…

– Почему?

– Ну… не знаю. Выпила, и все! Наверно, чтобы не закричать…

Они опять замолчали. Ермоленко постукивал по столу пальцами, Женя зябко ежилась, обняв себя за плечи.

– Я удивился, увидев тебя на этой… свадьбе, – наконец сказал он. – Ты все знала?

– Что? – Женя расплела руки и как прилежная ученица положила их локтями на стол.

– Что Кристина моя дочь…

– Нет, по-моему, никто этого не знал, кроме, разумеется, Валентины.

– Ты думаешь, Николаевы все устроили не специально?

– Клянусь, они не знали. По-моему, они просто хотели нас всех собрать вместе, а тут как раз такой повод – свадьба…

– Я выглядел омерзительно?

– Нет…

– Врешь! Я же блудный папаша!

– Да нет же!!! – крикнула Женя.

– Именно блудный! А ты, конечно, хочешь знать, почему я женился на убогой Валентине и как потом посмел бросить ей на руки дочь и смыться?

– Нет!!! – опять крикнула Женя и даже зажала уши руками. – Ничего не хочу слышать!

– Это еще почему? – удивился Саша, который уже совсем было собрался рассказать ей историю своей жизни и даже придумал начать с того, что неисповедимы пути господни. Он не знал, что Женя сегодня уже размышляла об удивительной неисповедимости этих путей.

– Потому что… В общем… – замялась Женя. – Ты мне потом как-нибудь расскажешь, если…

– Если что?

Она вскочила с табуретки, подбежала к нему, обняла сзади за шею и прошептала:

– Саша, я пришла не жалеть тебя… Меня саму впору пожалеть… Но давай не будем друг другу плакаться в жилетки. По крайней мере сегодня.

Ермоленко застыл, не двигаясь.

– А что мы будем делать? – деревянным голосом спросил он.

– Я… я буду любить тебя сегодня и всю жизнь…

Саша отбросил от себя ее руки, повернул к ней лицо с потемневшими серыми глазами и сказал:

– Меня нельзя любить… Я приношу несчастье. Рядом со мной все рушится, Женя. Разве ты еще не поняла этого?

– Это не так! Просто все было неправильно… неверно… Мы с тобой ошиблись. А теперь можем исправить свои ошибки…

– Но ты же сама убеждала меня, что любишь мужа. Мы оба пришли к мысли, что тебе не стоит рушить семью из-за… в общем, напрасно…

– Мне трудно объяснить, но… понимаешь, муж… Сергей… он дорог мне как родственник. Мы с ним много лет вместе прожили, сына вырастили. Я думала, что это и есть любовь! А оказалось, что я люблю только тебя, Сашенька, – взахлеб говорила Женя. – Всю жизнь любила, с нашего дворового детства. И из-за этой любви уже и так многое порушилось. Я честно хотела сохранить свою семью, но не получилось…

Ермоленко поднялся с табуретки и, легонько тряхнув ее за плечи, произнес:

– Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь, Женя! Ты уже один раз уходила от меня! Второго раза я не вынесу! Спалю, к черту, этот жуткий дом на улице Вокзальной, который так искорежил мою судьбу! И моей дочери… Кристины…

– Может быть, у нее все будет очень даже хорошо. Николаевы – чудесные люди, а Валентину увезли в больницу…

– Опять в больницу… – Саша охнул, схватился за голову руками и рухнул на диванчик.

Женя присела рядом, прижалась щекой к его плечу и сказала:

– Давай сегодня не будем ничего вспоминать. Я уже предлагала… Оставим все на потом.

Ермоленко обнял ее и ответил:

– Как же я люблю тебя, Женька! Если бы ты только знала! Я когда первый раз увидел тебя… ну в смысле взрослую, тогда, у «Оки», у меня все внутри будто оборвалось. Я как-то сразу подумал, что жизнь прошла зря, поскольку тебя рядом не было. Можешь себе такое представить? Я ведь еще не знал, кто ты такая… то есть не узнал в тебе Женю Богданову с нашего двора.

– А когда узнал, то что?

– Тогда я спросил, все ли у тебя хорошо, ты ответила: «Да», – а я еще раз переспросил…

– А я опять ответила, что все хорошо, а дома рыдала, потому что вместо мужа мне везде виделся ты. И однажды я даже… назвала Сергея твоим именем.

– И что?

– И это было началом конца нашей безоблачной семейной жизни.

– Жень, ты все-таки подумай, может быть, у вас с мужем еще все наладится? – спросил Саша, наморщив лоб и чувствительно ослабив свои объятия.

Женя легкими прикосновениями пальцев разогнала морщинки с его лба и сказала:

– Я люблю тебя, Саша, и ничего не хочу менять. Ты написан у меня на роду. Мы жили в одном доме с башенкой на улице Вокзальной. Сколько помню себя, столько и думаю о тебе. И не могла тебя забыть, даже когда была замужем и, как мне казалось, очень удачно и счастливо.

Александр провел пальцами по ее щеке и дрогнувшим голосом произнес:

– Но ведь я раньше никогда не думал о тебе. Может, это дурной знак?

– Ерунда. Ты просто не так чувствителен, как я. Ты не думал обо мне, но с другими женщинами у тебя ничего не получалось. Ведь так?

– Так… – прошептал он, целуя ее в шею.

– Вот видишь! Это все потому, что только я предназначена тебе судьбой…

– Жень, – улыбнулся Саша, – может, мне все это мерещится спьяну, после «Посольской»?

– А я думаю, Сашенька, что мы с тобой пьяны не столько «Посольской», сколько любовью…

* * *

Кристине нравилось жить в новой семье. Она втихаря гордилась, что так здорово решила свою нелегкую проблему. Конечно, Краевский во всех отношениях нравился ей больше, чем Степан, но будущее Игоря в связи с его больными глазами очень туманно. Степан же кровь с молоком, сильный как бык, на котором пахать можно, вряд ли преподнесет ей какой-нибудь сюрприз по части здоровья. Свекровь относится к ней как к дочери, доченькой и называет, а еще Кристинушкой, Крисулюшкой и разными другими ласковыми производными от ее довольно редкого имени. Собственная ее мать никогда не сказала дочери ни одного ласкового слова даже в раннем детстве, никогда не обняла и не погладила ее по голове. Со временем Кристина перестала ждать от нее проявлений нежности, приспособилась к ней и редко провоцировала на гнев, поскольку знала, что та в таком состоянии становится неуправляемой. Кристина подозревала, что у матери не все в порядке с головой, но спросить было не у кого, по врачам Валентина Константиновна не ходила, работала скромной служащей при местном ЖЭКе. Они жили скромно, но не бедствовали, потому что, как подозревала Кристина, у матери были еще какие-то заначки, оставшиеся ей от весьма не бедных родителей.

В семействе Николаевых Кристина впервые в жизни погрузилась в настоящие родственные отношения. Свекор, Владимир Дмитриевич, возвращаясь с работы, всегда спрашивал, как она провела день. Сначала Кристина отвечала односложно, потом с некоторыми подробностями, а затем стала подсаживаться к нему за стол, когда он ужинал, и делилась всем, что произошло за день, и вообще всем, что только приходило в голову. Тут же рядом суетилась свекровь, вставляла свои уморительные словечки, мимоходом поглаживая невестку по плечу. Брат мужа, Дмитрий, тоже целовал ее в щеку, когда откуда-нибудь возвращался, и каждый раз совал ей то апельсин, то румяное яблоко, то бутылочку детского сока. Даже соседи Николаевых, бездетная сорокалетняя пара, всегда справлялись о здоровье Кристины и, казалось, также с нетерпением ждали прибавления в молодом семействе, а значит, и в большой коммунальной квартире.

Сама Кристина так размякла в окружающих ее доброте и заботе, что бывшие ее одноклассники и друзья вряд ли узнали бы в ней гордую красавицу, неприступную и злую на язык. Она даже начала подумывать о том, что все вокруг – тлен и суета, а настоящее – это только маленький уютный семейный круг, где все любят друг друга, ждут с работы или учебы и вместе ужинают за большим и обильным столом. У нее такого не было никогда в жизни, и она упивалась этим простым счастьем и даже редко выходила из дома. О том, что собиралась поступать в институт, она забыла и думать. В семье недостатка в деньгах не было. Владимир Дмитриевич хорошо зарабатывал, да и Степан, который уже заканчивал учебу, давно присмотрел себе хорошее место в колпинском земельном комитете. Братья Николаевы уже несколько раз были там на практике, хорошо себя зарекомендовали, и их обоих в комитете ждали.

Выписки матери из больницы девушка побаивалась и очень редко навещала ее, ссылаясь на трудно протекающую беременность. Ей казалось, что резкая, нетерпимая Валентина Константиновна обязательно расстроит ее уютную и счастливую жизнь.

Хуже всего дело обстояло со Степаном. Ему льстила красота Кристины. Он охотно выходил с ней в люди и довольно улыбался, когда вслед его жене оборачивались встречные мужчины, а приятели поднимали вверх большой палец и откровенно завидовали. Тогда Степан как собственник обнимал жену у всех на виду, интимно целовал в шею и даже шептал ей на ушко неловкие нежности. Дома же он чаще всего бывал угрюм и довольно часто намекал Кристине на то, что она женила его на себе хитростью. Она весело отшучивалась, надеясь, что он растает и подобреет, когда увидит родившегося малыша. На стороне Кристины были еще и ночи. Именно по ночам Степан приходил к мнению, что с женой ему все-таки нежданно-негаданно повезло: во-первых, она такая красивая, что все завидуют, даже брат Митька, а во-вторых, еще и страстная до такой степени, что лучшего и желать невозможно.

Но когда живот Кристины, что называется, полез на нос и ее сексуальные возможности несколько снизились, Степан с каждым днем начал мрачнеть все больше и больше.

– Не кажется ли тебе, Кристина, что ты беременна уже чуть ли не второй срок, – сказал он однажды молодой жене. – Словно какая-нибудь слониха.

– Почему именно слониха? – как всегда весело спросила она мужа.

– Ну, они, кажется, вынашивают плод больше года.

– Люди тоже, бывает, перехаживают, разве ты не знаешь об этом?

– Но не столько же? У нас с тобой первый раз когда было?

– Когда кто-то залил вашу кухню, – быстро сказала Кристина. Она была уверена, что вид ужасного мокрого потолка в только что отремонтированной квартире должен был начисто перешибить в голове мужа все даты.

– Вот именно! – неожиданно обрадовался Степан. – Именно когда залили кухню! А это случилось первого февраля?

– Откуда такая точность!

– Оттуда! Мы к дню рождения отца готовились, пельмени лепили, а нам чуть ли не в миску с фаршем вдруг с потолка потекло. А день рождения у папки второго! Вот и считай! Ты должна родить первого ноября, а сейчас у нас что?

– Подумаешь, всего-то начало декабря… Если хочешь знать, перехаживают всегда с мальчиками, что как раз подтверждает результаты УЗИ. Разве ты что-нибудь имеешь против сына?

– Кристина, очнись! Сегодня второе декабря! Одиннадцатый месяц пошел!

– Скажешь тоже… одиннадцатый… Всего-то месяц переходила… Такое бывает. Вот у кого хочешь спроси!

– Вообще-то, Кристиночка, это многовато, – вмешалась свекровь. – Прямо не знаю, куда врачи смотрят! Как бы это ребеночку не повредило! Хочешь, вместе в консультацию сходим, поговорим?

– Нет-нет! Что вы! – заторопилась Кристина. – Я одна схожу. Завтра же и схожу. Как раз у них будет утренний прием.

– Вот-вот, сходи! – закивал головой Степан. – А я пока схожу к друзьям. У Кирюхи сегодня день рождения. Приглашал, между прочим!

– Степочка, ну как же так! – возмутилась Галина. – А Кристина? Ей же нельзя… в любой момент могут начаться схватки. Не дай бог, воды отойдут…

– Вот именно! – через плечо бросил Степан. – Вы уж тут с этими водами как-нибудь без меня разберитесь, а я пошел…

– Степа, погоди, – Кристина вышла в коридор вместе с ним.

– Ну чего тебе? – Он посмотрел на нее все так же через плечо.

Больше всего на свете Кристина боялась потерять эту семью, в которой ее приняли как любимую дочь. Она хотела сказать Степану что-нибудь приятное, чтобы он перестал злиться, например, что любит его, но еще раз солгать почему-то не смогла и вместо этого спросила:

– Ты меня не любишь?

Ответить Степан не успел.

– Извините, что встреваю в вашу любовь, – весело произнес возвратившийся из магазина Митя, закрывая входную дверь, – но не стоять же мне на лестнице. Там здорово холодно. Похоже, в подъезде батареи отключили…

– Какая уж тут любовь, – скривился Степан.

– А что такое? – мгновенно стал серьезным Дмитрий.

– У нас тут, братан, передача «В мире животных», а не любовь!

– В смысле?

– В смысле ребеночка что-то подозрительно долго ждем! Будто какие-нибудь приматы!

– А что, у приматов это долго?

– А черт их знает, приматов этих! – крикнул Степан, отодвинул брата с дороги и вышел из квартиры.

Кристина тяжело привалилась спиной к стене, кусая губы. В глазах у нее закипали слезы. Если Степан ее бросит, то ей опять придется переезжать в материнскую квартиру, вылизанную до стерильности, но мрачную, пустую и холодную.

Дмитрий повесил пакет с продуктами на ручку двери, сбросил куртку и встал против Кристины.

– Ничего не бойся, – сказал он.

Кристина взглянула на него удивленными глазами.

– Что бы ни случилось, я всегда буду рядом, – добавил Митя. – А я – это почти то же самое, что Степка…

Конечно, Кристина чувствовала, что нравится Дмитрию. Она помнила его страстные поцелуи, когда ему пришлось на свадьбе изображать Степана. Более того, она очень хотела, чтобы тогда, в феврале, вместо Степы пришел узнавать про протечку Дмитрий. Братья были абсолютно одинаковыми внешне, но Митя куда добрей, ласковей и терпимей. Теперь Кристина ни за что не смогла бы их перепутать. Она смотрела в глаза брату мужа и думала о том, как было бы хорошо, если б она вышла замуж за Дмитрия. И он, оглядывая ее жадными глазами, сказал то, что ей больше всего хотелось услышать:

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя. И мне все равно, когда ты родишь и, главное… – Он так и не отвел взгляда от ее глаз. – От кого.

– А ты тоже сомневаешься? – прошептала Кристина.

– Я не сомневаюсь. Я почему-то уверен, что ребенок не Степкин.

Кристина отвернула лицо к стене, по щеке ее побежала слеза.

– А вот этого не надо, – сказал Митя. – Говорят, ребенку вредно, когда мать плачет.

– Тогда объясни мне, – повернулась к нему Кристина, – почему же ты не подошел ко мне раньше, если, как говоришь, любишь? Мы несколько лет в одном подъезде прожили!

– Мне казалось, что я еще успею… Ты ведь была школьницей…

– Дурак! – покачала головой Кристина.

– Дурак, – согласился Митя, – но все еще можно поправить, если ты…

– Что?

– Если ты разведешься со Степкой.

– С ума сошел, да? Чтоб люди хохотали надо мной! Ой, смотрите, братья Николаевы своей Кристинкой пользуются по очереди! Одному надоест, другой подхватывает!

– Плевать на людей! Можно, в конце концов, съехать отсюда, лишь бы…

– Лишь бы…

– Лишь бы ты любила меня…

Дмитрий наклонился к Кристине и горячо поцеловал ее в губы, как тогда, на свадьбе. И она вдруг обвила его руками за шею и, неловко выставив в бок тяжелый живот, не менее горячо ответила на его поцелуй, потому что почувствовала, что готова наконец полюбить по-настоящему. Опять же впервые в жизни. Все, что происходило с ней в семье Николаевых, было впервые и ни на что, ранее испытанное, не походило.

– Ребятки, да что же это? Да как же вы? – раздался рядом с ними голос Галины.

Молодые люди отпрянули друг от друга. Даже в темноте коридора было видно, как свекровь побледнела.

– Митька, ты это брось! Кристина – жена твоего брата, и тебе должно быть… – Галина не закончила и ушла в кухню, не удостоив невестку даже взглядом.

И для Кристины начались черные дни. Свекровь сторонилась ее и уже больше ни разу не назвала Кристинушкой. Она вообще старалась обращаться к невестке без имени, через третье лицо. Со свекром девушка тоже перестала откровенничать на кухне, потому что понимала: он все знает и, конечно же, тоже не одобряет ее. Владимир Дмитриевич стыдливо отводил глаза, когда сталкивался с Кристиной в комнате или коридоре. Степан вообще перестал обращать на жену внимание и каждый вечер уходил к друзьям. Дмитрий старался бывать дома как можно реже. Кристина изо всех сил пыталась выглядеть веселой, а по ночам ей снился Митя.

Таким образом Кристина Кирьянова, в замужестве Николаева, неожиданно оказалась в разреженном пространстве многонаселенной квартиры абсолютно одна. Она знала, что родить должна не раньше двадцатого декабря, и понимала, что в сложившихся обстоятельствах это не в ее пользу. Она долго думала, как лучше поступить. Может быть, взять и демонстративно переехать вместе с Митей в материнскую квартиру? Мать, похоже, заточили в психушке надолго. Братья Николаевы настолько одинаковы внешне, что соседи поначалу ничего не поймут. Это же нормально, когда молодая семья пытается выделиться из такого общежития, каковым, по своей сути, являлась коммуналка Николаевых. А потом, когда родится ребенок, все как-нибудь само собой рассосется и уладится. Тем более что она все с большей нежностью думает о Мите и почти уже ненавидит Степана, с которым приходится спать в одной постели и даже иногда удовлетворять некоторые его сексуальные фантазии.

Или, может быть, обратиться к отцу, которого она первый раз увидела на свадьбе и который ей очень понравился. Конечно же, он не оставит ее в беде. Он не появлялся в ее жизни наверняка только из-за матери. Вон что с той сделалось, когда она его увидела!

Кристина уже совершенно изнемогла от раздумий, когда в местной газете под названием «Окно» прочитала объявление потомственной ведуньи и лекарки бабушки Варвары, «которая поможет во всех тяжелых жизненных ситуациях». Девушка плохо представляла себе, кто такие ведуньи, но вторая часть «титула» Варвары ее вполне устроила. Может быть, эта лекарка поможет ей родить пораньше. Ребенок уже не маленький, так толкается ножками, что ого-го! А иногда вдруг выставит свой локоток или коленку, и на животе Кристины появляется смешной упругий бугорок. Ему уже совсем скоро девять месяцев, а ведь рожают и восьми-, даже семимесячных. Пусть бы бабушка Варвара чуть-чуть помогла ребенку, он наконец родился бы, и Николаевы перестали бы подсчитывать сроки, а в заботах о маленьком человечке снова подобрели бы и повеселели. А уж она, Кристина, наступит себе на горло, забудет про Митю и будет честно жить со Степаном. В конце концов, ребенок важнее. На долю Кристины выпало так мало материнского тепла, что она собиралась любить свое чадо безумно, да уже, пожалуй, любила еще не родившегося, но так весело шевелящегося в животе.

* * *

Бабушка Варвара оказалась старухой лет восьмидесяти. Жила она в одном из частных домов, которые еще сохранились на улице Володарского. Комнатка, в которую завела Кристину Варвара, была не слишком опрятной, но девушка понимала, что в таком почтенном возрасте у старушки может не хватать на все сил. Ненавидящая стерильную чистоту и педантичный порядок материнской квартиры, Кристина была очень снисходительна к тем, кто придерживался других правил.

– А ты, я гляжу, совсем на сносях, молодуха? – прошамкала Варвара и улыбнулась беззубым ртом с голыми бледными деснами.

– Я потому и пришла, – поспешила сказать Кристина. – Мне бы, бабушка, родить до срока…

– А срок-то какой?

– Девятый месяц.

Старушка вытерла коричневым сморщенным пальцем слезящийся бесцветный глаз и удивленно спросила:

– Зачем же до срока, когда и так уж срок!

Кристина тяжело вздохнула и рассказала бабушке Варваре свою историю. Что ж тут поделаешь? В этом месте надо говорить правду, а то как бы чего не вышло. Не той травы даст – и поминай как звали!

Старушка очень внимательно оглядела девушку узенькими щелочками глаз, чуть ли не целиком скрывающихся в дряблых складках век, и сказала:

– Не гневи судьбу, девка. Рожай, как на роду написано.

– Не могу, бабулечка… – прошептала Кристина и вдруг разрыдалась.

Она плакала и плакала взахлеб и с подвываниями и никак не могла остановиться. Именно в доме бабки Варвары, неприбранном и с застоявшимся кислым духом, ей вдруг показалось, что жизнь кончена, что она никогда не увидит своего ребенка и никогда не будет счастлива с Митей. У нее вообще никогда и ничего больше не будет. Бабка пыталась отпоить Кристину какой-то прокисшей, как воздух ее дома, водой, но это ничуть не помогло. Девушка продолжала биться в рыданиях, обеими руками придерживая гору своего живота.

– Вот лихоманка тебя забери, – выругалась старушка. – Опростаешься еще тут у меня. Только этого не хватало.

Она порылась в своих закромах, вытащила пучок бурой ломкой травы, завернула его в кусок заскорузлой газеты и подсунула неаккуратный сверток под руку Кристины.

– Как придешь домой, заваришь всю траву крутым кипятком. Когда вода станет темной, процеди и пей по полчашки через каждые полчаса, пока схватки ни начнутся. Да ты поняла иль нет? – Бабка Варвара постучала костяшками пальцев по животу Кристины. – На-ка вот выпей еще. Тут с валериановым корнем. Успокаивайся, девка, а то как бы беды не вышло. Не надо мне лишних неприятностей. И так всего хватает…

Выбивая дробь зубами по краю замызганной чашки, Кристина выпила бабкину настойку и действительно начала успокаиваться. И чего ее так развезло? Все еще утрясется. Возможно, она уже сегодня сможет родить, и Степка перестанет смотреть на нее врагом, и свекровь полюбит снова, и Владимир Дмитриевич опять будет по душам болтать с ней на кухне. А неожиданно нагрянувшую любовь к Мите придется принести в жертву. Ребенок, ее сын, того стоит.

Кристина вытерла слезы, сунула в бабкину коричневую когтистую лапку полагающуюся мзду, вышла на улицу и после затхлой атмосферы «апартаментов» «потомственной ведуньи и лекарки» с удовольствием вдохнула живительный зимний воздух. Пожалуй, она не пойдет сразу домой, а немножко прогуляется, чтобы успокоиться окончательно. Прямо от бабкиного домика шла дорога на мостик, который вел на небольшой остров в разливе реки Ижоры. На этом острове, носящем смешное имя Чухонка, находились городской пляж, тенистый заросший парк и городок аттракционов. Конечно, в декабре аттракционы были закрыты, но Кристина специально добрела до них. Она прижалась животом к ограде и стала представлять, как будет катать своего сына на карусели. Вот на том, сейчас засыпанном снегом олене с большими ветвистыми рогами. Сын будет держаться ручками за оленьи рога и смеяться, проезжая мимо них со Степкой. А они возьмутся за руки и чуть ли не заплачут от счастья, что у них такой замечательный малыш. Улыбаясь своему видению, Кристина тоненько пропела: «Возьми меня, олень, в свою страну оленью…» – и вдруг поняла, что совершенно не вспоминает Игоря Краевского, настоящего отца ребенка. Как это все странно… Неужели она его совсем не любила? Неужели этот ребенок в ее животе – плод не любви, а всего лишь злобной мести Таньке Казаковой, которая посмела ее обскакать? Похоже на то… Но ничего! Даже если и так! Она искупит свою вину любовью к сыну и к семье Николаевых, которые отогрели ей сердце. Они обязательно полюбят ее снова, и все у нее будет очень даже хорошо.

* * *

Трава бабки Варвары оказалась очень горькой. Первый раз Кристину чуть не вырвало. Она с трудом заставила себя удержать внутри желудка эту горечь. К ее счастью, в этот вечер Николаевы-старшие ушли в гости к каким-то друзьям в соседний подъезд, а братья на пару переустанавливали компьютерную систему и были очень заняты. Даже соседи куда-то исчезли на этот вечер. Целых три часа никто не мешал Кристине пить бабкино снадобье, морщась и с трудом сдерживая рвотные спазмы. Сначала она заедала ужасную горечь кусками сладкого ленинградского батона с орехами и вся измазалась в сахарной пудре, потом пила настой уже без всякой закуски, так как стала опасаться, что он может не подействовать. Бабка ведь не велела его чем-нибудь заедать. К девяти часам вечера что-то потекло по ее ногам. Кристина обрадовалась, что больше не надо пить Варварину гадость, поскольку начали отходить воды. Она глянула себе под ноги и громко охнула. На пол кухни между ее ног мерно капала кровь.

– Сте-епа! – крикнула она, но крик оказался каким-то смазанным и глухим. Никто не вышел к ней из комнаты.

Кристина набрала в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть погромче, и тогда внутри у нее будто что-то лопнуло и по ногам потекли горячие ручьи. Обезумевшая от страха и резкой боли в низу живота, еле переступая ногами, она поплелась в комнату, с трудом открыла дверь и упала на пол прямо за порогом. Из-под нее по старому паркету в сторону братьев потек тонкий кровавый ручеек.

– Что? Что с тобой, Кристина? – Первым подбежал к ней Митя и тут же крикнул брату: – Степка! «Скорую»! Быстро!

Пока Степан возился с телефоном, от страха попадая непослушными пальцами не на те кнопки, Митя с трудом поднял тяжелую Кристину с пола, положил на диван и убрал с ее лица прилипшие к нему пряди.

– Ничего не бойся, все будет хорошо, – приговаривал он. – Так всегда бывает, и у всех все проходит, и рождаются отличные пацаны… Ты же видела в фильмах, как женщины мучаются, кричат, а потом, счастливые, прижимают к себе младенцев! Вот увидишь, сейчас приедут врачи и скажут, что все в полном порядке… все идет по плану…

Митя говорил и говорил, а Кристина силилась понять, о чем это он, и никак не могла сообразить. Митино лицо перед ее глазами расплывалось, подергивалось дымкой и как-то странно кривилось на сторону. Его слова доносились до нее будто через толстое запотевшее стекло. Она разлепила бескровные губы и сказала то единственное, что билось в ее мозгу: «Мы будем катать сына на олене». Митя радостно закивал, а Кристина вдруг выгнулась, насколько позволял ее живот, по-звериному оскалилась и страшно закричала. Она вцепилась в руку Мити так, что ногти вонзились в его ладонь. Он сморщился от боли и опять крикнул брату:

– Звони родителям. Они у Крючковых. Быстро!

Кристина покрылась липким потом, задыхалась, кричала и извивалась в ужасных судорогах. Кровавая лужа под ней становилась все больше. Митя подсунул под нее сдернутое с другого дивана покрывало, и оно быстро набухало кровью. В какой-то момент лицо Кристины прояснилось. Она посмотрела на Митю совершенно осознанно и четко сказала:

– Я тебя полюбила… Первый раз в жизни по-настоящему… Даже удивительно… А ребенок мой от Игоря Краевского. Ты его не знаешь. Скажи Галине Степановне. Она с ними знакома. И отцу скажите… Может, он обрадуется… А маме не надо ничего знать… Ей и так…

Из всего того, что она еще говорила до прихода врачей, Митя с трудом разобрал только слова старой песенки. Кристина не столько пропела, сколько прохрипела, еле шевеля белыми губами: «Возьми меня, олень, в свою страну оленью… там сосны рвутся в небо… там быль живет и небыль… возьми меня с собой… лесной олень…» У Мити на глазах выступили слезы. Он понял, что она уходит от него в эту свою оленью страну, из которой нет возврата. Он еще пытался хлопать ее по щекам, кричать в ухо, чтобы она немедленно очнулась и сию же минуту посмотрела на него, но все было зря. Митя готов был сделать ей искусственное дыхание, чему их не раз обучали и в школе, и в институте на занятиях военной кафедры, но Кристина дышала тяжело и хрипло. Больше у Мити не было в запасе никаких медицинских знаний.

– Беги, встречай «Скорую»! – распорядился он, но побелевший Степан с диким ужасом смотрел на диван, где в окровавленном покрывале лежала его жена, и не тронулся с места.

– Я сейчас, Кристиночка, – сказал Митя, с трудом заставив себя оторваться от нее, когда раздался звонок в дверь.

Когда он вернулся в комнату вместе с бригадой «Скорой помощи» и родителями, Кристина уже не дышала. Немолодой, плохо выбритый врач, развернув кровавое покрывало, вскрикнул:

– Боже мой! Да она успела родить! Мальчик! Кажется, живой…

* * *

Когда увезли Кристину и ребенка, Николаев-старший, еле шевеля ногами, выбрел в кухню. На столе стояли грязная, с темными разводами чашка и небольшая желтая кастрюлька, в которой Галина любила отваривать яйца к завтраку сразу для всей семьи. Вокруг нее все было закапано бурыми каплями. На полу, в крови, валялось чайное ситечко. Владимир заглянул в кастрюльку. В остатках коричневой воды плавала разбухшая черная трава. Он с омерзением взял за ручки казавшуюся раньше такой невинной кастрюльку и влетел с ней комнату.

– Вот… Посмотрите… Она что-то пила… ужасное… – срывающимся голосом сказал он. – Там, на столе, чашка, на полу – ситечко… – Он посмотрел на жену и жалким фальцетом спросил: – Галя, зачем она это сделала?

– Ах, зачем?!! – надрывно хохотнул Митя. – А то вы не знаете! – Он оглядел своих ошеломленных родных, подскочил к Степану и крикнул ему в лицо: – Скажешь, что и ты не знаешь, гад, да!!! Все из-за тебя!!! Она же специально выпила эту дрянь, чтобы ты перестал сравнивать ее с тварями из мира животных!!!

– Но я же не хотел… – вжался в угол дивана бледный до синевы Степан.

– Ах, не хотел! А вот этого ты хочешь, скотина! – И Митя ударил брата кулаком в лицо. От неожиданности тот опрокинулся и сполз на пол. Митя, не дав ему подняться, наклонился и с воплем: – Это ты убил ее, мразь! – ударил его еще раз.

Но Степан уже был готов к бою. Он никого не убивал и ни в чем не виноват! Его заставили жениться на девушке, которую он не любил, а теперь еще и пытаются свалить на него всю вину! Так нет же! Не выйдет! Он не хуже других! Во всяком случае, ничем не хуже Митьки, который нагло лез к его жене! Кто знает, может, когда его не было дома, у брата были какие-нибудь сексуальные отношения с Кристиной, которых беременная не выдержала!

Степан резво поднялся на ноги, и два брата, которые меньше года назад все делали вместе и не мыслили жизни друг без друга, сцепились в ужасной схватке. Испуганный отец пытался их разнять и был втянут сыновьями в дикую драку.

Галина стояла посреди комнаты около окровавленных тряпок, смотрела на своих дерущихся мужчин и даже не пыталась их остановить или хотя бы заголосить на весь дом по-бабьи, чтобы сбежались соседи и прекратили эту междоусобицу. Она ничего не понимала. Почему вдруг таким страшным образом рушится мир ее семьи? Что они сделали плохого? Они всегда жили по-хорошему. С Володей, например, знакомы всю жизнь и никогда не изменяли друг другу. Конечно, она, Галина, никогда не была слишком хороша собой, но и к ней в их строительном тресте всегда клеились мужики: и простые работяги, и прорабы, и однажды даже начальник участка. «Ты очень уютная, Галочка», – говорил ей этот начальник, но она ни-ни… Никогда. Да и Володька никогда… Галина была уверена в нем, как в себе. У одних ее приятельниц мужья пили, у других – шлялись налево, у третьих – не давали денег. У них в семье всегда было все хорошо. Особым богатством они никогда не отличались, но и одевались нормально, и мебель покупали, и ели хорошо, и сыновей учили. И дети всегда были хорошие. Очень дружили между собой, всегда без проблем учились. Никогда ни одного вызова в школу, никаких замечаний в дневниках. Нормальные спокойные мальчишки. Опять же, у знакомых и друзей дети бросали учебу, шлялись по ночным заведениям, пили, кололись, попадали в милицию, иные выбрасывались из окон многоэтажек в новых районах. Степа с Митей даже не курили. И вдруг такое… Да за что же?

А ведь, пожалуй, ясно, за что… Галина похолодела и прижалась спиной к шкафу. Она сама взяла да и оттолкнула от себя эту девочку… А Кристине всего лишь восемнадцать только-только исполнилось… Они, конечно, все давно поняли, что Кристина беременна от другого и вышла замуж за Степку, чтобы прикрыть грех. Ну так что! Она легко и радостно вошла в их дом. Галина могла бы присягнуть, что невестка и не вспоминала настоящего отца ребенка. Кристина изо всех сил старалась стать им родной. И они это поняли и приняли все, пожалуй, кроме Степки. Галина несколько раз проводила с ним воспитательную работу, объясняя, что при такой матери, как Валентина Константиновна, девочка росла без всякой ласки и любви. Может, ее вообще кто-нибудь изнасиловал! Степка брезгливо морщился, а сама Галина пыталась как можно чаще приласкать невестку, даже несмотря на то, что та носит в себе чужого ребенка. Был чужой – станет своим. А потом они со Степкой и другого родят, настоящего их с Владимиром внука. Дело-то молодое!

И чего ее так откинуло от Кристины, когда она застала ее целующейся с Митькой? Почему-то Галя сразу решила, что девчонка – ловко маскирующаяся шалава: ребенок неизвестно от кого, одного ее сына окрутила, теперь за другого взялась. Так, глядишь, и до Володьки очередь дойдет… Испугалась Галина. За свое, кровное, испугалась. А ведь все легко объяснялось: Степан так и не смог полюбить Кристину, Митька же давно влюблен, а девчонка истосковалась по любви… Поцелуи-то были невинные, самые что ни на есть искренние и чистые…

Галине свело внутренности от ужаса! Что они скажут Сашке Ермоленко? Что убили его дочь? Он только-только заново ее обрел… Галина помнила, с каким трепетом он смотрел на нее в ЗАГСе, любовался ее красивым лицом. Такой кошмар тогда ничто не предвещало… Или предвещало давно? У Кристины, наверно, была слабая психика, как у матери, а она, Галина, посмела отпихнуть ее от себя, как шелудивую кошку! Нет ей прощения. Ничем не замолить этот грех. Она, Галина, убийца, и ей теперь с этим жить.

Найдя себе подходящее определение, она наконец посмотрела на своих мужчин. Все трое тихо сидели на полу. Володя зажимал рукавом рубашки рассеченную губу, Степан мертвыми глазами уставился в одну точку над головой матери, не обращая никакого внимания на текущую из носа струйку крови. А где же Митя? Галина встрепенулась и только тогда услышала глухие рыдания. Плакал и стонал Митя, уткнувшись в кровавое покрывало.

Галина подумала, что крови слишком много… Куда ни глянешь, везде кровь, будто в комнате разыгралось Бородинское сражение. И все жестоко израненные воины почему-то остались живы. Погибла только одна молоденькая девушка, случайно затесавшаяся между ними…

* * *

Супруги Николаевы, осунувшиеся и почерневшие, на следующий же день отправились к Ермоленко, чтобы сообщить страшное известие. Галина предлагала мужу позвонить по телефону, но Владимир отказался.

– Не по-людски это, – сказал он. – Я могу сходить и один.

Но разве Галина могла оставить мужа одного в подобной ситуации?

Саша Николаевым очень обрадовался, в темноте коридора не заметив их изменившихся лиц. Из комнаты навстречу друзьям неожиданно вышла Женя в домашнем халатике, тапочках на босу ногу и быстро включила настенное бра.

– Что случилось? – тут же испугался Александр. – Кристина? Что с ней? Или ребенок? Все-таки родился душевнобольной?

Он явно не мог предположить, с чем к нему пожаловали друзья, и Галине от этого стало совсем плохо. Вчера она выдержала и вид мертвой невестки, и кровавые ручьи на полу, и дикую драку любимых мужчин, а тут вдруг у нее подогнулись колени и поплыла перед глазами комната Ермоленко с невесть откуда взявшейся Женей в халате и с босыми ногами. Сашкиного горя она видеть не желала и погрузилась в тяжелое небытие.

Когда Галина очнулась, все уже сидели в комнате с похоронными лицами, а она лежала на диване.

– Ну, наконец-то, – сказала Женя и помогла Галине присесть.

– Где же она взяла эту отраву? – спросил Саша.

– У нее теперь не спросишь… – со вздохом отозвался Николаев. – Юрику хотим дать посмотреть. Может, знает, что это за трава и у кого Кристина могла ее взять.

– Девочку все равно не вернешь, – сказала Женя.

– Она знает? – слабым голосом спросила мужа Галина, показав на подругу.

Владимир тяжко покачал головой.

Галина не менее тяжело вздохнула и обратилась к подруге:

– Понимаешь, Женя, Кристиночка… она последнее слово успела сказать нашему Мите… Ребенок ее не от Степана, понимаешь?

– Но не это же ее заставило… – начала Женя и не договорила. Оказалось, что далеко не все слова сейчас одинаково легко произносить.

– Трудно сказать, что ее заставило, – с очередным горьким вздохом произнесла Галина, – но я не об этом… Кристиночка призналась, что отцом ее ребенка является… ты только не волнуйся, Женечка…

– Да не тяни ты, Галка…

– В общем, это… сын твой… Игорь…

– Не может быть, – побелела Женя. – У него и невеста есть, Танечка. Они давно с ней вместе. Если даже посчитать, то они вместе гораздо дольше, чем… Нет, этого не может быть!

– Но она так сказала. Зачем ей что-то сочинять при смерти-то… Она еще сказала, что Митю моего полюбила, – с трудом вытолкнула из себя Галина и тихо заплакала.

Женя бросилась к шкафу, вытащила из него джинсы и начала натягивать их прямо при Николаевых.

– Жень, ты куда? – спросил Саша.

– Домой… к Игорю… Надо же все наконец выяснить, – отрывисто ответила она, не оборачиваясь.

– Я с тобой! – поднялся с кресла Саша.

– Нет! – Женя полоснула его незнакомым жестким взглядом. – Это я должна выяснить сама. А вы пока разберитесь с похоронами и вообще… О ребенке надо узнать. Как он там…

– Я уже звонил сегодня насчет ребенка, – откликнулся Николаев. – Мальчик, всем на удивление, здоровенький. Почти три килограмма весом и пятьдесят один сантиметр…

– Тем более я должна сейчас же выяснить о нем все!

Когда за Женей захлопнулась дверь и в комнату возвратился Александр, Галина, жалко улыбаясь, спросила:

– Саш? Ты с Женькой… Когда? Если честно, я вообще в шоке от всего. Ты был почему-то женат на Валентине, а теперь вдруг Женя. А Люда Никольская как же? Ничего не понимаю. Ведь Валентина…

– Галь, может, нам и не надо ничего понимать, а? – оборвал ее Николаев. – Это ведь только их дело, а у нас с тобой и своих забот полон рот.

– Теперь это наши общие заботы, – сказал Ермоленко. – Все мы между собой связаны старой дружбой, любовью, ненавистью, нашими детьми, а теперь вот и первой смертью… Никак не думал, что это случится именно с моей дочерью…

Он закрыл лицо руками, а Николаев вытащил из-за пазухи бутылку водки и виновато предложил:

– Помянем Кристину, ребята, как по русскому обычаю полагается…

* * *

После похорон Кристины все собрались у Николаевых. Долго молчали, не решаясь приступить к поминкам. Почти все присутствующие в той или иной степени чувствовали себя виновными в гибели юной девушки и боялись привлечь к себе внимание первым словом или вопросом.

Галина думала о том, что с квартиры придется срочно съезжать. Она несколько дней терла полы в кухне и в комнате всякими новомодными дезинфицирующими средствами, но ей казалось, что старый паркет продолжает удерживать в своих мелких трещинках кровь Кристины. Диван, на котором она умерла, Владимир вывез на дачу и там сжег вместе с двумя окровавленными покрывалами. Пустой угол теперь всем мозолил глаза. Надо приложить все силы, чтобы сделать обмен. Любыми средствами. Галина и с соседями почти договорилась. Они обещали в случае чего обменяться коммуналками, поскольку очень хорошо уживались с Николаевыми и искренне сочувствовали их горю.

Близнецы Николаевы держались обособленно друг от друга, даже сидели на разных концах стола. Степан пытался сохранить на лице выражение невиновности, но получалось у него плохо. Губы дергались и складывались в тоскливую гримасу. Митя, с черным лицом, не поднимал ни на кого глаз.

Игорь Краевский в тяжелых очках, за которыми трудно было разглядеть глаза, казался совершенно больным. Его держала за руку тоненькая большеглазая девушка, его невеста по имени Таня. Создавалось впечатление, что только через эту Танину руку в Игоре и поддерживается жизнь. Убери она ее, и тут же его лицо посинеет в последнем вздохе.

Рядом с все такой же красивой Никольской, которой шел даже траурный черный костюм и заплаканные глаза, сидел Сергей Краевский. Он был приглашен к Николаевым как дед ребенка и в присутствии Жени с Игорем чувствовал себя очень неловко рядом с новой женой. Он никогда не видел Кристину, дедом себя не ощущал и очень хотел, чтобы поминки побыстрее начались и еще быстрее закончились. Люда, напротив, остро ощущала свою причастность ко всему происходящему и время от времени вытирала слезинки, выкатывающиеся то из одного, то из другого глаза. Она вспоминала свою погибшую Олечку, но оплакивала всех сразу: и свою дочку, и дочку Саши Ермоленко, с жизнью которого так необыкновенно была переплетена ее собственная судьба, и бедных Николаевых, и своего нынешнего мужа, которому было так неуютно на этих поминках.

Женя сидела прямо, вцепившись пальцами в белую скатерть и вглядываясь в фотографию Кристины, стоявшую как раз напротив нее в одном из отделений мебельной стенки. На ней девушка улыбалась счастливой светлой улыбкой и была до боли похожа на Сашу. Как же она, Женя, смогла допустить весь этот ужас? Проворонила сына с дочерью Саши из-за своих переживаний и старой любви, внезапно накрывшей ее глухим колпаком. Какой ужас! Ее сын спал с Сашиной дочерью… А что же Таня? Как это все могло случиться? Какое жуткое совпадение! Об этом даже думать страшно, не то что расспрашивать Игоря… Неужели девочка поплатилась за то, что Женя с ее отцом… Нет. Этого не может быть. Так не должно быть… И при чем здесь Игорь?

А Ермоленко при всей трагичности ситуации неприлично и неуместно (с его точки зрения) радовался, что у него остался внук. Он хотел забрать его к себе из роддома, где младенец сейчас находился, если бы Женя согласилась. Только бы она согласилась…

– Ну что… – прервал затянувшееся молчание Николаев. – Надо помянуть. Разливаем, Саша… – И взялся за рядом стоящую бутылку.

Ермоленко разлил ту, которая стояла на его половине стола.

Все выпили, приговаривая, как полагается: «Пусть земля ей будет пухом» и «Царствие ей небесное», хотя до конца так и не могли осознать, как получилось, что умерла не столетняя старуха, которой уже любая земля будет подходящей, а юная девушка, без которой Царствие небесное вполне могло бы еще обойтись. Даже братьям Николаевым, которые присутствовали при кончине Кристины, все происходящее казалось страшным сном, ужасным голливудским триллером. Нужно только заставить себя встать, выключить телевизор, и все будет как раньше. Степан в противном ознобе даже несколько раз украдкой взглянул на телек, но тот мертво стоял на тумбочке, тускло поблескивая темным траурным экраном.

– Завтра можно забрать ребенка, – сказала Галина. – Разрешили, потому что мальчик абсолютно здоров. Можете себе такое представить?

– Я заберу… – неожиданно громко для поминок сказал Митя.

Степан при этом вжался в стул, а Игорь как-то криво вытянул шею, пытаясь разглядеть выражение лица Дмитрия, и даже потерял на время спасительную Танину руку.

– Конечно, мы вместе сходим, – кивнула Галина сыну.

– Нет! – Митя поднялся из-за стола и обвел присутствующих горящим взором. – Я заберу, поняли! Она меня любила, а потому этот ребенок – мой! И никому не советую к нему прикасаться!

Галина поднялась со своего места, обошла стол и мягко усадила сына на место.

– Все документы у меня, Митенька. На них подписи мои и номер моего паспорта, – сказала она. Потом хотела добавить, что еще и Степану могут ребенка отдать, но вовремя сообразила, что сейчас об этом лучше помалкивать, а потому еще раз повторила: – Вместе пойдем.

Митя, пытаясь успокоиться, закрыл глаза, но под скулами ходуном ходили желваки.

Выпили еще. Пожелали Кристине того же, что и в первый раз. И так же усомнились в реальности происходящего.

– Знаете, мне кажется, – взрезал опять сгустившуюся тишину голос невесты Игоря, – мне кажется, что ребенка должны взять мы, потому что… ну вы сами понимаете почему…

Митя опять попытался вскочить, но Ермоленко, сидящий рядом с ним, так же мягко, как это только что сделала Галина, усадил его на место и сказал:

– Пойми, Митя, Игорь – отец…

– А где, интересно, этот отец был раньше? – взвился Дмитрий. – Что-то его не видно было рядом с Кристиной!

– Да не знал я ничего, можешь ты понять! – истерично крикнул со своего места Игорь.

– Мне плевать на это! А она, – дрожащим пальцем Митя показал на фотографию счастливой Кристины, – тебя и знать-то не хотела, понял? Она даже замуж вышла за другого, вон… за Степку, только бы скрыть настоящее отцовство…

– Чего ж не за тебя? – побелевшими от гнева губами крикнул Игорь.

– А вот это не твое дело, – с расстановкой ответил Митя, поднялся из-за стола и, ловко увернувшись от Ермоленко, пошел к Игорю со сжатыми кулаками.

– Нет!!! – крикнула Таня и выскочила к Дмитрию прямо перед Игорем, медленно поднимающимся со своего места. – Не тронь его! Он только что после операции! Ну… я прошу тебя… – Она так трогательно сжала маленькие кулачки, будто ими собиралась биться с двухметровым богатырем Николаевым. Тут же с разных сторон к ним бросились Женя, Ермоленко и Сергей Краевский.

Митя остановился, с удивлением разглядывая выросшую перед ним людскую стену, а Николаев-старший, не выходя из-за стола, сурово сказал:

– Дмитрий, немедленно сядь на место! Здесь поминки, и я никому не позволю устраивать мордобой! Хватит уже! Намахались кулаками!

– Все равно ребенка возьмет Степка, – сообразил вдруг Митя и нехорошо рассмеялся. – Он имеет полное право, как муж… как вдовец…

Все автоматически посмотрели на Степана. Того била нервная дрожь. Он прятал глаза, без конца облизывал губы, и все поняли, что ребенка он ни за что не возьмет. Степан хотел сказать, что ему легче самому умереть, чем смотреть в глаза новорожденного мальчика и каждый раз при этом вспоминать о его несчастной матери. Хотел сказать, но не стал, потому что… В общем… кому это интересно слушать…

– Митенька, понимаете… – Растолкав всех, перед вторым братом опять выросла Таня. – Понимаете, у вас еще все будет: и любовь, и дети…

Она замолчала, а Митя смотрел на нее с нескрываемым презрением. Как она могла полюбить своего жалкого очкарика, который посмел оставить Кристину и ни разу не поинтересовался, как она вынашивает его ребенка? Он же и ее бросит, если что. Разве можно ТАКОМУ человеку доверить малыша Кристины?

А Таня, помолчав немного, жалобно продолжила:

– У меня, понимаете, Митя, никогда не будет детей… Какая-то патология… Мне стыдно и горько при всех в этом признаваться, но обстоятельства так складываются, что приходится говорить…

– Как никогда не будет? – чуть ли не в один голос спросили Женя и Игорь.

– Откуда я знаю? Я хотела ребенка, а его все нет и нет… Я пошла в консультацию, потом поехала в институт Отто… анализы сдала и вообще все, что только можно, проверила. А врачи… они сыпали такими терминами, что я ничего не могла понять, кроме того, что детей у меня не будет никогда… – Она повернула измученное лицо к Игорю и спросила: – Ты ведь не бросишь меня, правда? – А потом опять подскочила к Мите: – Вы отдадите нам ребенка, Митенька? Я даже имя ему придумала…

– Какое? – спросил Дмитрий.

– Кристианом назовем… в честь погибшей матери. Вы, конечно, не знаете, но она была моей подругой… Мы даже за одной партой сидели… Почти два года…

Митя отвечать не захотел. Он отвернулся от девушки и медленно, деревянными шагами, вышел из комнаты. Все остальные тихо разошлись по своим местам и снова в безмолвии наполнили стопки, чтобы выпить за помин души, которая так не вовремя отлетела от Кристины.

А в Колпинском родильном доме в кроватке с металлическими прутьями, больше похожей на корзинку для продуктов в магазинах самообслуживания, мирно посапывал маленький человечек, которого только что предложили назвать в честь матери Кристианом. Если бы он умел, то непременно улыбнулся бы во сне от удовольствия, что так сладко спать в корзинке и не знать о том, судьбы скольких человек сплелись в невообразимый клубок, прежде чем он появился на свет.

* * *

– Ну и как там наш малыш? – спросила Женю Галина, которая теперь часто забегала в квартиру Ермоленко.

– Нормально, Галка. Развивается по всем правилам, – смущенно отозвалась Женя. – Я даже не ожидала, что из Игоря выйдет такой заботливый отец. А о Танюшке и говорить нечего.

– Да-а-а, хорошая у вас невестка…

– Ну, Галь, – Женя подсела к подруге на диван и обняла ее за вздрагивающие плечи. – Будут и у вас невестки и… внуки… У тебя такие видные сыновья! Как они? Пишут?

– Пишут.

– Что там у них с дедовщиной?

– Да вроде не цветет таким пышным цветом, как бывает. И потом… они все-таки офицеры, не рядовые.

– Ну вот видишь, все хорошо! – улыбнулась Женя.

– И чего хорошего? Я им, главное, говорю: зачем же вам в земельном комитете места держали, если вас вдруг в армию потянуло? – выпалила Галина.

– Ну, а они?

– А они говорят, что все равно забрали бы. Сейчас ведь до двадцати семи лет берут. Но я думаю, они просто сбежали от всего, что случилось, чтобы не думать, не вспоминать.

– Может, они правильно сделали, а, Галь? К тому же кому, как не твоим богатырям, в армии служить?

– Знаешь, Женя, я радуюсь, что они вроде бы простили друг другу все. В одной части служат, хотя собирались в разные… Какое-то время я всерьез боялась, что они поубивают друг друга. Поверишь, спала вполглаза! – отозвалась Галина, и по ее щекам опять поползли слезы.

– Да ладно тебе! Все ведь хорошо! – легонько тряхнула ее за плечи Женя и лукаво улыбнулась. – И ты не можешь не помнить, какими восхищенными глазами смотрели на твоих близнецов Юркины девчонки! На отвальной, когда мы их провожали!

– Ну тебя, Женька! – отмахнулась Галина. – Даже думать об этом не хочу! Еще не хватало, чтобы мы опять все переплелись.

– А что в этом плохого? Наше Колпино – городок небольшой, а в таких всегда все друг другу либо знакомые, либо друзья, либо родственники.

Галина вытерла мокрые глаза платочком, вздохнула и сказала:

– Знаешь, Жень, и дом наш на Вокзальной никак не отпускает. Мы с Вовкой уже много квартир пересмотрели, и все кажется не то и не так. С нашим домом у нас так много хорошего связано… Я уж думаю, может, ничего, что такое несчастье приключилось… Это же в любом месте могло произойти, правда?

– Правда, Галка, – ответила Женя. – Более того, я где-то читала, что дом только тогда становится настоящим домом, который помогает и врачует, когда в нем происходят такие важные в человеческой жизни события, как свадьба, рождение нового человека и, как ни странно, смерть. В этом смысле у вас все именно так, как и должно быть. И я думаю, Кристине понравилось бы, что вы… от нее не сбежали.

Галина в задумчивости покачала головой, а потом спросила:

– Ну а вы-то с Сашкой как? Я долго не могла привыкнуть, что вы вместе…

– Хорошо, Галя.

– Не жалеешь о Сергее? Я же помню, как ты взахлеб рассказывала о нем, когда мы с тобой первый раз встретились… ну тогда… после стольких лет…

– Все, конечно, непросто было, Галка. Особенно после смерти Кристины. Мне мерещилось, что девочка расплатилась за мой с Сашей грех. Потом постепенно все утряслось. А Сергей с Людмилой, похоже, счастливы. Я недавно видела их в «Оке», они так ворковали над кочаном капусты, что я еле удержалась от смеха.

– А Крисом-то интересуются?

– Еще бы! У нашего мальчишки неожиданно оказалось столько бабушек и дедушек, как ни у какого другого! Ты же знаешь, что у Люды девочка умерла совсем маленькой, так она на Криса не налюбуется. Называет его то Крысенком, то Крысенышем, то Крысом. Сергей сначала диким вепрем на всех смотрел, а сейчас вроде бы ничего. Попривык. И малыша полюбил, и Танюшку. И со мной разговаривает нормально, без надрыва.

– А как они с Сашкой?

– Тоже нормально. Сперва смотрели друг на друга врагами, сейчас ничего… терпимо. Представляешь, Саша хочет, чтобы мы объединили свои квартиры и жили вместе с Игорем, Танечкой и малышом!

– Ну а ты?

– А я говорю, что незачем мешать молодым.

– Сашке, наверно, хочется быть рядом с внуком, – предположила Галина. – Раз уж с дочкой пожить не удалось.

– Да все я понимаю, Галя, но действительно считаю, что не стоит мешать жить Игорю с Татьяной. Помогать надо, да и то если попросят. А Криса мы всегда можем взять к себе, чтобы дети отдохнули.

– И мы с Вовой можем! – тут же подхватила Галина.

– Я же сказала, что бабок с дедками у Криса не пересчитать! – рассмеялась Женя.

– Ну а что говорит Ермоленко насчет твоего нежелания съезжаться с детьми?

– Он говорит, что я преступная мать!

– Нет, что… серьезно? – испуганно прижала к груди руки Галина.

– Смеется, конечно. А я ему на это отвечаю, что мать я, может, и преступная, зато отличная жена.

– А он?

– А что он? У него нет выбора! Ему приходится подтверждать, что я – самая лучшая на свете!

* * *

Валентине о смерти дочери долго не говорили, потому что даже лечащий врач не брался предсказать ее реакцию на подобное известие. Где-то через полгода стало ясно, что можно сказать все, поскольку больная настолько вяло реагирует на любое сообщение, что вряд ли может впасть в опасное для кого бы то ни было состояние. При таком положении дел можно было бы вообще ничего ей не говорить, но Галина с Женей посчитали себя обязанными это сделать. Они с большим трудом нашли подходящие, как им казалось, слова, чтобы рассказать бедной женщине, что случилось с Кристиной. Вальке-Который Час было уже все равно. Она даже не повернула к двум поникшим женщинам голову, продолжая молча смотреть в потолок. Кто знает, что она там видела, куда, в какие миры уносилась в этот момент ее изъеденная болезнью душа?

Content

Светлана Демидова
Девушки выбирают героев