Елена Ларина

Гувернантка для губернатора или История Светы Черновой, родившейся под знаком Скорпиона

Пролог

– Светка, Светка, как не стыдно! Дожила! Моя воспитанница стыдит меня.

Моя единственная воспитанница… Наверное, не густо для обладательницы красного диплома филфака? Мои однокурсницы-училки отмеряют учеников десятками, а скоро перейдут на сотни. У меня же – одна Дианка. Моя душа, моя кровиночка.

– Это ты о чем, Дианка? Мы на прошлой неделе с тобой созванивались. Поболтали, все новости, кажется, обсудили. Ты мне про всех своих поклонников рассказала…

– Ну, положим, не про всех, – смех Дианки доносится из Туманного Альбиона, а кажется, что она звонит из соседней машины. – Но об остальных и говорить не стоит. Ты мне лучше ответь, как ты могла утаить от меня такую потрясающую новость?

– Это ты о чем?

– Не прикидывайся! – обида Дианки летит через Ла-Манш, Лотарингию, Вестфалию… – Хотела сделать мне сюрприз? Но разве такими вещами шутят? А если бы я умерла от счастья?

– Во-первых, еще ничего не известно, – замечаю ей назидательно. – Все может еще сто раз переиграться. Во-вторых, тоже мне – хорошая новость! Мужа отправляют в политическую ссылку, а я буду об этом радостно щебетать?

– А знаешь ли ты, что все английские газеты уже представили читателям нового российского посла и его супругу? Ты здесь стала популярной уже заочно! Когда я скромно так сказала ребятам, что эта красавица, супермодель, жена нового посла – вообще-то моя гувернантка, мне никто не поверил. Пришлось предъявлять фотодокументы. Знаешь, как взлетел после этого мой рейтинг в колледже?

– Дианка, Дианка, как не стыдно? – нарочито суровым тоном отвечаю я моей воспитаннице. – Не знаю, как от счастья, а от скромности ты не умрешь.

– А насчет ссылки, – пользуясь расстоянием, Дианка пропускает мое замечание мимо ушей, вернее, мимо уха, – хороша ссылочка! Центр цивилизованного мира! Вон бедный Пушкин так ни разу в Европе и не побывал, а их, видите ли, ссылают. Декабристы, тоже мне! Хотя ты права. Конечно, это ссылка. Знаешь, как мне тут тоскливо без тебя? Ссылка, она и в Африке ссылка…

– Никогда больше не произноси при мне это пошлое выражение про Африку.

– Почему пошлое? – удивляется Дианка. – А я думала, что придумала его сама. Народу местному нравится. А афроамериканцев у нас в классе нет… Значит, в России мою «Африку» уже знают…

– Она всех уже достала. Это речевой штамп малообразованных слоев населения, то есть подавляющего большинства, – отчеканиваю я.

– Хорошо, что предупредила. А малышей вы с собой берете?

– Куда мы без них! – отвечаю совсем по-бабьи.

– А правда, что ты маленькую Дианку в честь меня назвала?

– Вот еще! – поддразниваю я ее. – В честь богини охоты, конечно. И вообще это имя слишком распространено в России. Каждая вторая – Дианка или Артемидка.

– Ври больше. В честь меня, конечно. Помнишь, я хотела быть у твоих детей гувернанткой? Я готова подработать в свободное от учебы время. У тезки своей вообще на полставки.

– Ну, если ты станешь чуть-чуть скромнее, то подумаю, – смеюсь я. – А вообще я боялась тебе раньше времени сообщить. Так хочется, наконец, с тобой увидеться не мельком или проездом, как резидент с разведчиком, а посидеть в кафе, потрепаться, побродить по набережным Темзы. Я была бы так счастлива этому! Моя девочка. Моя Дианка.

– Эй! Ты там что, плакать собралась? Сейчас же прекрати. У нас и так ужасно сыро. Ведь скоро увидимся. Наши газеты не врут… Бегу. Пока. Целую…

В трубке раздаются короткие гудки. Вот и поговорили…

– Да все уже решено, Светлана Юрьевна, – качает головой водитель и охранник моего мужа. – Уезжаете вы от нас. Такого мужика дельного от нас забирают. Что у них там, в послы какого-нибудь старого болтуна не нашлось? Да и я, признаться, к Папе нашему привык. Жаль расставаться…

– Так и не расставайся, – успокаиваю я двухметрового верзилу, двумя пальцами крутящего руль. – Тебя-то уж, Паша, он вряд ли отпустит, постарается с собой взять. Ты сам-то поедешь?

– Я-то! Да я за Папой и в огонь, и в воду! Что там Британия! Я и в Сибирь готов!

Никогда еще не видела охранника Пашу таким восторженным. Машина резко набирает скорость, будто до этого не мчалась по заснеженной накатанной трассе, а стояла на месте.

– Ты потише! – шлепаю я по его бескрайнему плечу. – А то в мечтах об Англии въедем в родную сосну.

– Обижаете, Светлана Юрьевна….

Мне так хотелось, чтобы в этот вечер на деревьях лежал снег, чтобы ветер с Финского залива не стряхнул эту хрупкую красоту. А еще чтобы он лежал сугробами, поскрипывал под ногами и искрился чуть-чуть. Чтобы было все как в сказке про «Двенадцать месяцев» – или про двенадцать девчонок, которые столько уже лет не виделись.

Эта встреча, вечер воспоминаний, была для меня еще и прощанием с Россией. Может, так всегда случается при прощании с родиной? Какой-то гоголевский пафос охватывает, что ли? Я не говорю про быструю езду и птицу-тройку в виде черного «Мерседеса». Но тянет к каким-то лирическим отступлениям, обобщениям.

Ведь двенадцать российских молодых женщин: с разными и в то же время похожими судьбами, со своими характерами, темпераментами – вполне могут ответить за всю Россию. Хотя бы передо мной. Попрощаться со мной за всю Россию. Только стоит ли девчонкам говорить об этом? Зачем им знать о моем отъезде? Некрасиво становиться центром внимания даже по уважительной причине. Ведь это не моя отвальная, а вечер встречи, девичник…

Опять звонит мобильник. Это уже Танюша. Все. Я вошла в зону нашего Тайного Ордена. Сейчас бабья суета закрутит, закружит, как вьюга. Только держись!

– Чернова, ты где?

– В пути, – отвечаю я.

– Да мы все в пути! – кричит мне в ухо Танюша. – Говори точнее.

– Не я же за рулем. Дорога, снег, деревья… Паша, нам еще долго? Тань, через десять минут будем на месте.

– А что там у тебя за Паша?

– Начинается! Мы, кажется, на девичник едем или куда? Сейчас Еве на тебя настучу…

– Ладно, брось болтать. Мы уже из машины вылезаем. Надя, судя по машине, уже здесь. Ольгу и Регину я привезла… А Чернова у нас, как всегда, с каким-то Пашей едет…

Это Таня говорила уже не мне, а кому-то из девчонок. Можно подумать, что я такая и есть! Когда я давала повод? Вот болтушка!

Символично, что нас собирает именно Ева, да еще в коттедже с таким претенциозным названием – «Вилла Евы»! Будто в пику Господу Богу за Эдемский сад! И двенадцать апостолих… Все, все. Молчу. Вот уж точно Скорпион. Сама иногда с удивлением наблюдаю, как из-за моей спины появляется собственный ядовитый хвост и жалит помимо моей воли.

А вот и елочки, тщательно нарисованные на плане. На «Вилле Евы» елы-палы. Почти скороговорка…

Дверь открыла полная добродушная женщина, этакая тетушка Аксал из «Королевства кривых зеркал». Запоминай, Светка! Скоро в дверях тебя будут встречать чопорные английские горничные с уксусным выражением лица. Не видать тебе в Англии такой сдобно-пирожной добродушной физиономии, таких мягких рук и круглых плеч. Девчонки толпились кучей.

– Чернова собственной персоной! – восклицает Ева и ведет в холл, где к моему удовольствию пахнет еловой хвоей, мандаринами и потрескивают свечи.

Я машинально пересчитываю подружек. Нас уже – без одной полдюжины.

– Давно не Чернова, – возражаю я. – Давно не персона, так как себе уже много лет не принадлежу.

– Для нас ты все равно Света Чернова, – возражает Регина. – Надо же было испортить такое сочетание имени и фамилии. Светлое и черное. Прямо Стендаль какой-то! «Красное и черное»…

– А еще у Стендаля есть «Красное и белое», – не могу не съехидничать я.

– А у Светы Черновой есть красный диплом, – ехидно добавляет Оля.

Одним словом, началось. Едва мы успевали обменяться парой пустых фраз, чтобы перейти к чему-то более задушевному, как подъезжала очередная гостья, и ее тоже надо было примечать легкой пикировкой. Приехавшие первыми уже освоились, попривыкли друг к другу и встречали вновь прибывших подружек, как «деды» российской армии – «зеленых» новобранцев. Но «дедовщина» закончилась быстро, начался всеобщий галдеж, бабий треп, поцелуи, звон бокалов, откуда-то взялись прыгающие далматинцы…

Этот хаос продолжался бы очень долго. Требовалось волевое решение. Мне вспомнилась передача о Ворошилове и «Что? Где? Когда?» Кто-то из бывших игроков говорил об эпицентре действия, фокусе всего происходящего в студии. Эта роль принадлежала знаменитому «ржущему» волчку.

Я взяла в руки пустую бутылку из-под шампанского. Чем не волчок?

– Вот! Простенько и со вкусом, – сказала я, на самом деле чувствуя себя первооткрывательницей вроде Колумба. – Русская народная игра «в бутылочку».

Девчонки захлопали и загалдели. Наверное, решили, что сейчас будем целоваться. Ха-ха! Бутылочка указывала на рассказчицу, которая должна была честно, а главное, подробно рассказать нам свою жизнь…

…Бутылка вращалась. Девчонки в очередной раз притихли, разомлев от вина, тепла и предыдущих историй. И когда темно-зеленое горлышко вдруг уставилось на меня, я почувствовала странное волнение, словно мне предстояло опять пережить то богатое на события лето…

Я – по жизни и по объявлению…

Два раза в неделю я хожу в элитный клуб на занятия шейпингом. Мне это ничего не стоит, в том смысле, что я не плачу за занятия ни копейки. Во-первых, инструктором здесь работает моя школьная подруга Наташка Солохина, по кличке Солоха. Во-вторых, Наташка говорит, что моя фигура – лучшая реклама для ее методики. «Принеси мне свою фотографию в купальнике, – просит она. – А когда ты станешь ленивой и толстой, сфотографируйся для меня еще раз. Я поменяю фотки местами и сделаю надпись: „До и после занятий шейпингом в нашей группе! Объявляется новый набор женщин любого возраста!“»

Не дождется! Ленивой и толстой я никогда не стану, только если за очень большие деньги или от очень хорошей жизни. Только где она, хорошая жизнь? Поэтому мне еще очень долго быть красивой и стройной.

Сегодня, после «групповухи», то есть групповых занятий, Солоха отправила меня на наклонную скамью – поднимать ноги, качать нижние мышцы живота.

– Светик, не нравится мне последнее время твой пресс, – говорит она. – Ты что, мать, не видишь: первые признаки намечающегося брюшка? Работай, Чернова, по-черному, чтобы этого безобразия я не видела!

Солоха не понимает, что в женщине должны быть линии, которыми мягко следуют мужские взгляды в закрома любви. Солохин идеал – женщина с мальчишеской фигурой. Это у нее последствия ее спортивного прошлого. В пятом классе, если я не ошибаюсь, Наташка записалась в секцию дзюдо. Все наши девчонки над ней смеялись, а она год за годом таскала на плече своего поддельного «Адидаса», ездила на сборы и соревнования. Я, например, ей частенько завидовала, когда на контрольной по алгебре Солоха сидела с загипсованной правой рукой и с глупой улыбкой постороннего смотрела, как я пытаюсь вытянуть из-под юбки нужную шпаргалку.

После школы наши дорожки разошлись: я поступила на филфак, она – в Институт физической культуры. Света Чернова получила диплом филолога и блистательную перспективу превратиться в высохшую от ненависти к ученикам воблу, орущую так, будто позабыла снять наушники. А Наташа Солохина стала тренером по спортивной борьбе и в придачу заработала себе приученный вывих плеча и пластинку в коленном суставе из полудрагоценного металла.

Братки-спортсмены не забыли Наташку и устроили ее вести шейпинг-группу для скучающих от безделья светских дам. А я? Непризнанные университетские гении, пытавшиеся завоевать мое сердце в студенческой столовой, заунывно читая заумные стишки и не забывая откусывать время от времени от сосиски, между прочим, купленной на мои деньги, казалось, ушли на дно конспиративных квартир или опустились на дно дешевых рюмочных.

Ну не было у меня вариантов! Помните, в популярнейшем фильме про советскую Золушку героиня артистки Муравьевой часами просиживает в академической библиотеке? Закидывает наживку на профессора? Поймала? Профессора, академики давно пойманы в сети другой женщины, вечно для них молодой и божественно прекрасной – науки. Так что артистка Муравьева так ничего и не наловила кроме бывшего знаменитого хоккеиста, теперь известного алкоголика. Очень правдивое жизненное кино!

Правда, был доцент Кораблев. Помню, как я перехватила его в длинном университетском коридоре. Вообще-то умолять, делать просительные жесты и шаркать ножкой было положено студентке Черновой, единственной из нашей группы еще не сдавшей зачет по германской стилистике. Ничего подобного! Это доцент Кораблев долго мялся, надевал очки, снимал, потел, как при защите докторской диссертации. А потом падающим голосом предложил мне приехать для сдачи зачета к нему на квартиру «завтра вечером».

Весь день несчастный доцент, видимо, потратил на уборку своей холостяцкой квартиры. Взгляд профессионального филолога, натренированный классической литературой в высвечивании деталей, тут же подметил пылевую границу в углу, разводы от мокрой тряпки на полировке. Доцент спешил и, наверное, уже нечто предвкушал.

Как можно было обмануть ожидания бедного «ученого червячка»?! Я постаралась явиться ему, словно из туманного и зыбкого мира его самых смелых фантазий. В трамвае какой-то мужик восхищенно прокомментировал мой наряд: «Мама! Лелик! Погляди, это ж вылитая Шарон Стоун!»

Меток и ядрен язык простого народа! Когда я присела на его холостяцкий диванчик и перекинула ногу на ногу, Кораблева будто током ударило. На лбу выступила испарина, он нервно облизал сухие губы. Потом покраснел, потом побледнел, схватился за сердце и из последних сил стал шарить по полкам в поисках таблеток, которые, наверное, спрятал перед моим приходом, чтобы не показаться старым и больным. Теперь он показался мне умирающим…

– Вашему папе нельзя волноваться, – сказал мне назидательно врач «Скорой помощи». А когда я ответила, что я вообще-то его студентка, посмотрел на мою минимальную юбку и повторил то же самое, но с другой интонацией:

– Вашему «папе» нельзя волноваться… Пришлось тащиться к «папе» в больницу с апельсинами, ключами от его квартиры и зачеткой. Похожий на поэта Некрасова в его худшие периоды жизни, Кораблев посмотрел на меня, как на музу, и поставил свою подпись в зачетку.

Хотя потом, встречая меня в университете, он весь преображался, пытался заговаривать, но я никаких ему поводов не давала и старалась его избегать. Что я – убийца, что ли?

«Народная мудрость гласит: не родись красивой, а родись счастливой. Светлана Чернова много раз слышала эту пословицу, но не предполагала, что к ней она имеет самое прямое отношение… » Так можно было бы начать очерк для журнала «Работница» про мою жизнь. После окончания университета, кроме диплома, у меня был некоторый опыт общажных скоротечных романов и вот эта затертая народная мудрость.

Да, правда, был еще Димка Волгин. Не мудрено и забыть! Тем более что у нас с ним было то же, что у Блока с его Прекрасной Дамой. Факультетский гений, постмодернист, структуалист, феноменалист – кто угодно, но совершенно бесперспективный в смысле материального состояния и положения в обществе литератор Дмитрий Волгин посвящал мне стихотворные ребусы, которые сам на следующее утро уже разгадать не мог. Поймав какой-то мой поворот головы, он убегал куда-то в дождь и снег и долго бродил по городу в поэтическом экстазе.

Сначала мне это нравилось, я даже играла роль этакой Мировой Души, как дочка Менделеева у поэтов-символистов. А потом он так меня, извините за непоэтическое выражение, достал, что я в один их канунов его поэтического озарения показала ему тот самый конкретный жест. Ну, вы знаете! Его футболисты любят… Что после этого Дима сочинил, я не знаю, но не видела я его долго.

Одним словом, мне пришлось начинать свою жизнь сначала, правда, с дипломом о высшем гуманитарном образовании и со знанием двух иностранных языков. Не ожидала я от себя! Никак не представляла, что буду сидеть этакой лахудрой на кухне с газетой «Из рук в руки» и полосовать маркером объявления о приеме на работу. Это я-то? Заветная светящаяся цель на экранах мужских локаторов! Эпицентр университетских эротических бурь и землетрясений! Порчу себе маникюр в диске старого телефонного аппарата.

Алло, я по объявлению… Уже не требуется?.. Я по объявлению… Какой гербалайф? Вам же требовался секретарь-референт? Ошибка? Нет, гербалайф мне не подходит. Кушайте сами… Я по объявлению… Секретарь… Как какой? Птица-секретарь!.. А я думала – это зоопарк!.. Я по объявлению. Вам нужен секретарь или не нужен? Прошу отвечать четко и внятно!.. Я не грублю. Извините… Двадцать три… Высшее… Английский и немецкий… Завтра в десять? Куда подъехать?

Немного о теле… видении

Как Д'Артаньян дуэли, я умудрилась назначить несколько собеседований почти на одно и то же время, правда, в разных концах города. Взмыленной лошадью того же литературного персонажа врывалась я этим утром в размеренную и чопорную жизнь двух торгующих оптом фирм, небольшого издательства, финансовой компании и еще одного ООО, профиль которого, кажется, был тайной для самих его работников.

Я так старалась не опоздать и вовремя отметиться в каждой из организаций, что как-то позабыла производить на работодателей приятное впечатление. Директору издательства с казачьей фамилией и библейской внешностью, когда пауза между вопросами затянулась, а взгляд на моей коленке слишком задержался, я даже ляпнула:

– У вас все?

Хотя в кабинетах мне предлагали кофе или чай, а не сено или овес, я все равно в этот день продолжала оставаться лошадью. Вопросы о степени владения иностранными языками, знакомстве с компьютером и кофеваркой были чем-то вроде приговорок: «Стой, стой, стой! Не балуй, шалая. Любит озоровать! Ишь как задом вскидывает, шельма, и ушами прядет. А ты не кусаешься? А как ты галопом идешь?.. » Руководителей предприятий вопросы делопроизводства волновали чрезвычайно мало. Их в основном интересовали мои ноги, талия, бедра и, если так можно выразиться, мои женские повадки. Каждый из них окидывал меня взглядом помещика Орловской губернии, прикупавшего себе очередную сноровистую кобылку ахалтекинских кровей.

«Ноги стройные и длинные, лодыжки точеные, грудь высокая, шея лебединая…» Кто с уверенностью скажет: о ком эти мужские мысли? Про лошадь или про женщину?

Тогда я еще не знала, что это мое лето пройдет под знаком лошади. Но как филолог я всегда подозревала, что мимолетные образы и сравнения носят в нашей жизни отнюдь не случайный литературный характер.

– Вы с компьютером на короткой ноге? – спросил меня директор ООО, последнего в моем списке трудоустройства.

– На длинной, – ответила я, замечая, что и ответ, и нога ему очень понравились.

Он тоже пообещал мне на днях позвонить и на прощание заявил, что у меня очень хорошие шансы. С этими «хорошими шансами», здорово устав от беготни на высоких каблуках, я вышла на улицу.

Сегодняшняя выставка собственного экстерьера не доставила мне никакого удовольствия. Я не феминистка, но на улицу я вышла с какой-то короткой и яростной речью в душе. Надо мстить ослам-мужчинам, – мысленно обратилась я к воображаемой однополой толпе, – камуфлируя свое естество косметикой, одеждой, пищевыми добавками, массажерами, соляриями, шейпингом, фитнесом, наконец, любовью. Потому что любовь, согласно французской поговорке, даже ослов заставляет танцевать…

Конечно, моя мысленная речь никого не вдохновила. Люди шли мимо меня в лучах солнца в футболках, рубашках с коротким рукавом и топиках. Можно подумать, что жара оккупировала наш город за ту пару часов, пока я сидела в чужих кабинетах. Самое обидное, что все к этому были готовы, кроме меня. Я одна оказалась в плаще и темном свитере среди незагорелых локтей и пупков.

Перекинув плащ через дамскую сумочку, как пленного врага через седло, я пошла какой-то иногородней походкой по родному городу.

Все-таки нам не хватает каких-то языческих праздников вместо надуманных государственных. Сейчас вот надо бы всем вместе славить Ярило, сжигать в общем костре теплые вещи и шарфы. Я бы даже свой плащик спалила, тем более что он мне уже давно не нравится.

Около телецентра я заметила небольшое скопление народа. Шустрые девушка и юноша приставали к прохожим, и кое-кого им удавалось выдернуть из уличного потока. Я спокойно миновала девицу, но молодой человек прихватил меня под локоть. Я приняла его за лохотронщика и решительно продолжила движение, растягивая свитер.

– Девушка, поучаствуйте, пожалуйста, в нашем ток-шоу, – заканючил юноша. – Что вам стоит? Если вы, конечно, не заняты. Нам как раз нужно красивое лицо и… ноги в первом ряду… Ведь вы никогда еще не были на телевидении? Это так интересно…

В этот момент дурная фантазия, внушенная все тем же телевидением проникла в мою умную головушку. Так, наверное, все и происходит в жизни будущих звезд. Идет девушка по улице, случайно попадает на телевидение, популярная ведущая в этот момент как раз скоропостижно заболевает, девушку сажают в кресло, суют какие-то бумажки, запускают бегущую строку суфлера. Она бледнеет, краснеет и молчит. Передача близка к провалу, но тут героиня вспоминает свою лучшую подругу и, словно обращаясь к ней одной, начинает говорить в камеру. Бешеный успех, головокружительный рейтинг…

Неплохая работа, хотя я предпочла бы что-нибудь другое. Например, мне бы хотелось измерять раз в неделю уровень воды в далекой лесной речке и записывать показания в толстый журнал. Остальное же время валяться на траве с хорошей книжкой, есть недозрелые яблоки и пить ключевую воду.

Учась на филологическом факультете университета, я поняла, что на свете есть много хороших книг. Студент, в принципе, – та же проститутка. Пропуская через себя множество книг для сдачи очередной сессии, как уличная девушка клиентов для заработка, он не позволяет себе увлечься, влюбиться, откладывая настоящее чтение в свое удовольствие «на потом». Получив диплом, я стала тем самым образованным человеком, который не знает ничего, но зато знает, где об этом можно прочитать. Жаль, что выпускнику вуза не положен годовой оплачиваемый отпуск для переваривания научных знаний.

Между тем телевизионный мальчик уже порядочно вытянул рукав моего свитера. В глазах его было столько поддельной мольбы, что я милостиво пошла за ним в фойе телецентра. Спешить сегодня мне было уже некуда.

Мой паспорт долго переписывал грамотный милиционер. Но в пропуске все ж таки умудрился вместо «н» нарисовать в моей фамилии постороннее «т». Светлана Чертова присоединилась к разношерстной группе из нескольких человек, очевидно, представлявших разные социальные слои населения. Нас повели по коридору с портретами известных телевизионных лиц, которых многие в нашем городе знают по именам и фамилиям, но только не я.

Телевизионная студия, куда нас привели, удивила меня своей убогостью. Наверное, такими же были их звезды без грима. Какие-то серые занавесы, фанерные перегородки и декорации, кое-как намалеванные изображения и синтетические цветочки. Под шикарным плащом Портоса скрывались грубо заштопанные панталоны.

Зрительские места были уже почти заполнены. Видимо, ждали только нас, последних. В центре студии плавала черным лебедем брюнетка – популярная ведущая популярного ток-шоу. Ее напарница – рыжая курица – разговаривала по мобильнику, нервно постукивая по фанерной тумбе дорогой туфелькой.

Нашу группу стали поспешно рассаживать на свободные места. Но, увидев меня, черная лебедь открыла свой ярко напомаженный клюв и заорала на бедного мальчика:

– Паша, ты – засранец, каких мало! Кого ты привел? Разве это лицо для первого ряда?

– А че? Реальное лицо…

От испуга активный юноша превратился в закомплексованного тинейджера.

– Я же просила лицо привлекательное, но глупое. Мне дура нужна, чтобы глазами на нашего героя хлопала и ничего не понимала. А у этой наверняка диплом о высшем образовании.

– Красный, – подсказала я.

– Хоть рыжий, – ответила мне черная ведущая.

Я уже собиралась сказать что-нибудь обидное нашей местной теледиве и гордо удалиться, но в голову ничего подходящего не приходило. Зато на слово «рыжий» среагировала вторая ведущая. Она швырнула куда-то за перегородку мобильник и уставилась на меня, как на включенную телекамеру.

– Ой, какая лапочка! – воскликнула она. – Какой хороший человечек! Наконец хоть одно красивое, а главное – новое лицо, а то меня от этих завсегдатаев уже подташнивает. Такие уроды!.. Кто там опять колбасу жрет?! – заорала она точно так же, как черная лебедь. – Что за народ! У вас что там, кнопка на заднице, отвечающая за прием пищи? Только присели – сразу надо жрать? Вы не на кулинарном шоу, мои дорогие. Паша, найди и выведи этого жруна из зала…

Я слышала, что следователи в паре работают похожим образом, то есть один играет злого, а другой доброго. Нищие, сидящие рядышком, тоже распределяют между собой роли: один злобствует, другой бьет на жалость, а потом делят милостыню. Эти телеведущие, видимо, тоже играли по очереди стерву и милочку, а потом делили полученный рейтинг поровну.

Рыжая усадила меня в первый ряд и дала бумажку с вопросом для заучивания. Я должна была загадочно спросить героя передачи: «А вы верите в любовь с первого взгляда?» Еще по ходу ток-шоу я должна смотреть на него так тоскливо, чтобы даже очень недалекий телезритель догадался – перед ним живая иллюстрация к вопросу, то есть влюбленная с первого взгляда. Это была идея рыжей ведущей, за что черная меня еще больше возненавидела. Зато брюнетка придумала тему этого ток-шоу: «Любовь женщины или электората?» Гордая сама собой, обо мне она скоро забыла, и только изредка я ловила на себе колючки ее взгляда.

Потом началась какая-то суета и беготня. Возникали новые мужчины и женщины, размахивали руками в воздухе и убегали. Чем больше кричали другие, тем спокойнее становились ведущие, словно они подзаряжались от чужих нервных разрядов. Вдруг все смолкло, вспыхнули яркие подсветки. Кустарные нелепые декорации волшебным образом превратились в яркие интерьерные композиции. Кое-как намалеванные краски затейливо заиграли в лучах света. Лица ведущих мгновенно сделались добрыми, а взгляды отзывчивыми.

Черная лебедь встала за дирижерский пульт, рыжая курица полетела навстречу герою передачи. Насколько я поняла, это был один из кандидатов на губернаторское кресло нашей области. Казалось, все в этом зале его хорошо знали, кроме меня. Когда рыжая курица прокудахтала: «Сергей Лунин, известный предприниматель, кандидат в губернаторы, один из самых интересных мужчин нашего региона!» – зрители обрадовались ему, как родному, захлопали в ладоши, а на заднем ряду кто-то даже взвизгнул.

Лунину было лет тридцать-тридцать пять. Он был высокого роста, подтянут, сухощав, с темными, по-спортивному коротко постриженными волосами. Он был бы даже красив, если бы не перламутровый шрам, перебивший бровь над его левым глазом на две равномерные половинки, что придавало его лицу то ли насмешливое, то ли удивленное выражение. На висках была заметна ранняя, но благородная седина. К тому же герой немного прихрамывал…

Хромота Лунина мне показалась явным перебором его имиджмейкера. Вполне достаточно было шрама и седины для создания сурового, мужественного портрета. Тогда бы уж черную повязку на глаз, и еще ожог на щеке! Лучше бы галстук мужчине подобрали приличный, а не этот, кричащий об отсутствии вкуса.

Мне герой передачи совершенно не понравился. С первого взгляда я не влюбилась, а опознала в нем известный тип самоуверенного, знающего себе цену мужика, не боящегося принимать решения и брать на себя ответственность. Такие не ведают сомнений, не способны изменяться, слушать и понимать других людей. Всю жизнь они поют одну и ту же песенку, напоминающую нечто из репертуара группы «Любэ». По моему мнению, в семье с такими скучно, в политике – безнадежно.

Рыжая ведущая пыталась выяснить у Лунина, чью любовь проще завоевать – женщины или избирателей? Ее собеседник отвечал что-то о доверии электората. Черная лебедь заметила, что любимая женщина тоже должна доверять мужчине. Лунин заговорил о доверии любимому человеку…

Это был такой скучный теннисный матч, где вместо желтого мячика игроки перекидывались серыми словами, что я бы заснула, не охвати меня приступ быстро нарастающего раздражения. Вместо того чтобы спокойно валяться на диване перед телевизором и презирать это ток-шоу со стороны я, словно в сказке Джанни Родари, сама в нем оказалась. Можно сказать, в самом эпицентре пошлости. К тому же здесь было довольно жарко, и я чувствовала себя так, словно сидела в телевизионном ящике рядом с самой горячей радиодеталью.

Милиционер не ошибся, написав мне в пропуске «чертову» фамилию. Какой-то чертик во мне уже сучил ножками и подпрыгивал от нетерпения, так ему хотелось выскочить наружу.

Тут рыжая посмотрела на меня и доверительно, как старой подруге, кивнула головой. Ближняя камера стала медленно разворачиваться ко мне, как дуло немецкого танка в фильме про войну.

– Может, у кого-то из зрителей возникли вопросы к нашему герою? – спросила черная лебедь, пронзая меня ястребиным взглядом.

– Кажется, у девушки есть вопрос к Сергею? – это уже рыжая курица улыбается мне своей телевизионной улыбкой.

Ко мне поплыл микрофон с номером канала на кубике. Видимо, с кубиком он вызывал у телезрителей меньше нежелательных ассоциаций. Я машинально протянула ладонь к микрофону, но державшая его девица профессиональным жестом отпихнула мою руку, словно я была непослушным ребенком и собиралась поковыряться в носу. Это уже было слишком. Разозленный Скорпион страшнее дьявола, об этом мне еще в астрологическом кружке рассказывали.

– Скажите, пожалуйста, господин Лунин, – заговорила я чужим металлическим голосом, еще не зная, какое слово вылетит из меня через мгновение, – это ваш конкурент на предстоящих выборах подарил вам такой ядовитый галстук? Или этот галстук вам напоминает одну из пройденных «горячих точек»? «Пожар в джунглях»? «Вспышка в ущелье»? Зачем вы вообще его надели? Не успели покрыть шею мужественным загаром, как у Крокодила Данди?.. Да, чуть не забыла! Верите ли вы в любовь избирателей с первого взгляда в телевизионный экран?

В этот момент я смотрела на Лунина, но даже боковым зрением увидела, как вытягиваются лица ведущих ток-шоу.

– Стоп, камера! – донесся откуда-то сверху повелительный голос. – Что вы там в студии, с ума посходили?

– Это нацболка! – закричала вдруг черная лебедь, прячась за свою рыжую напарницу. – Я ее узнала! Держите ее! Она сейчас яйцо кинет или помидор!

– Хулиганка какая-то! – подала голос и рыжая. – Какая обманчивая внешность! Чего ты щиплешься?

Она попыталась совершить сложный маневр, выставив черную напарницу впереди себя. Но та никак не соглашалась служить щитом для рыжей. Казалось, что две несуразные птицы исполняют брачный танец.

Мне эта комедия начала надоедать. Я собиралась гордо удалиться, для чего встала на ноги. Это обычное в нормальной ситуации движение вызвало панику уже в рядах зрителей. Сзади опять кто-то взвизгнул.

– Требую выдавать детские пособия детям до достижения ими пенсионного возраста! – крикнула я, входя в предложенную мне обстоятельствами роль. – Требую разделения парламента на две палаты – мужскую и женскую! Требую всем обманутым женщинам льготы на проезд в общественном транспорте!..

Меня, что называется, понесло. Я могла еще долго выкрикивать всякую ахинею, пользуясь всеобщим замешательством, если бы не одинокий громкий смех в студии, усиленный микрофоном. Суровый Лунин хохотал в своем кресле, постепенно сползая вниз. Даже коленкой дергал и пальцем на меня показывал, как ребенок.

Выходя из студии, я заметила, что ядовитого галстука на Лунине уже не было. К мнению избирателей он, по крайней мере, прислушивался. И вообще он оказался здесь единственным нормальным человеком…

Жаль, что это не был прямой эфир.

Среди белых медведей и Cлонов

Я отрешенно задирала ноги на наклонной скамье, считая количество повторений. Вдруг я услышала глухой удар, звук катившейся по полу железяки и мужской плачущий голос:

– Уй, блин! Прямо по ноге!

Потом раздался спокойный голос Солохи:

– Вадик, сколько раз тебе говорить – не отвлекайся на женские прелести, а сосредоточься на упражнении. Так можно без ноги остаться…

Теперь ее голос прозвучал уже совсем рядом со мной:

– Ну все, Светка, достаточно. Вадик блин от штанги себе на ногу уронил, на тебя засмотрелся. Еще одна твоя жертва…

Теперь мне, филологу, стало понятно, откуда вошло в наш разговорный язык слово «блин»!

– Слушай, Чернова, я, кажется, тебе блатную работенку подыскала. Видишь вон ту даму? Вся из себя такая…

В дальнем конце зала лениво вращала педали велотренажера молодящаяся особа с явным налетом провинциализма и прической, подходящей скорее для светского приема, чем для шейпинга и тренажерного зала.

– Знаешь, кто это? Жена Поливанова. Кто такой Поливанов? Ты что, серьезно не в курсе? Ты за прокладки кому деньги платишь? Аптеке? Сама ты аптека! Поливанову ты платишь. Поливанов – фармацевтический король.

– А это, значит, его королева? Я читала что-то про скандал с инсулином. Ей бы на велосипеде вдоль могил диабетиков прокатиться пару раз, а не здесь километры наматывать…

– Чернова, опять ты со своим черным юмором… Сейчас сделаешь упражнения на растяжку, а то что-то ты злобствуешь, как этот журналист… Как его? Да ладно. Слушай, Светка, Поливановой нужна гувернантка для ее дочки. Молодая девушка, интеллигентная, не уродка, знание английского и немецкого… Это же как раз для тебя! Я думаю, на детях Поливанов экономить не будет.

– Конечно, он на диабетиках сэкономит…

– Ты опять начинаешь? Давай поговорю с Поливановой. Это твой шанс.

– Наташка, спасибо тебе огромное, но у меня вроде есть работа. Со вчерашнего дня.

– Какая это работа? Секретарем в какой-то левой финансовой конторе? Да она завтра развалится, и ты останешься на улице. Подумай, Светка, не глупи…

«Объединенная финансовая компания» занимала два этажа скромного дворового флигеля, прятавшегося за музеем Арктики и Антарктики. Жемчужиной экспозиции музея были палатка папанинцев, в которой они проводили свои партийные собрания в полярных льдах, при этом выгоняя на пятидесятиградусный мороз единственного беспартийного еврея-радиста, а также чучела белых, вернее уже желтых, медведей.

Жемчужиной «Объединенной финансовой компании» была секретарь-референт генерального директора, то есть ваша покорная слуга.

В мои обязанности входило отвечать по телефону, что директора сегодня уже не будет, и заваривать кофе. Но самое главное: когда в приемной появлялись солидные клиенты, надо было разговаривать с гудящей телефонной трубкой на хорошем английском или немецком, а потом подойти во время переговоров к генеральному и бесстрастным голосом сообщать ему при всех что-то вроде: «Олег Игоревич, звонил топ-менеджер Герхарда Шмуйхеля. Просил вам сообщить, что финансирование одобрено на уровне бундесрата земли Северная Вестфалия. Первые поступления следует ждать во втором квартале… » Если бы я даже передавала генеральному сообщение от древнего царя Навуходоносора, что средства на строительство Висячих Садов уже закончились, мол, высылайте еще, никто из его посетителей все равно бы ничего не понял, так как пока я все это произносила, они мысленно меня раздевали. Вообще, при мне мало кому из мужчин удавалось думать о работе. Разве только нашему генеральному Олегу Игоревичу Ступенко, да и то только потому, что он был ярко выраженным подкаблучником, а сам этот зловещий каблук выглядывал из приоткрытых дверей соседнего кабинета. Здесь располагалась бухгалтерия финансовой компании во главе с женой генерального – Аллой Александровной.

– Олег, зайди-ка ко мне на минутку, – время от времени слышался ее поставленный командный голос.

– Иду-иду, Аленький, – генеральный сбивался на шепоток и притравленным крысенком семенил в бухгалтерию.

Потом следовал громогласный разнос за потерянную вчера в школе их сынулей сменную обувь. Привычные сотрудники компании уже не обращали на это внимания, а я, как человек новый, поначалу не то чтобы удивлялась, а так, гаденько хихикала, повернувшись к экрану компьютера. Могу поспорить, что иногда Алла давала нашему генеральному генеральные сражения, то есть била его по морде самым банальным образом: тапочкой или тряпкой.

Понятно, что в таких условиях ни о каком интиме с генеральным не могло быть и речи. А так можно и форму потерять! Если олениха не будет чувствовать позади себя голодных волчьих взглядов, то долгожданное появление белого оленя с золотыми рогами она встретит, извините, мясной костромской коровой. Закон естественного отбора!

Тут, наверное, и стало у меня расти небольшое эротическое брюшко, за которое я получила выговор от своей подруги, дражайшей Солохи. Вполне возможно, еще годик такой жизни – и мне можно фотографироваться на рекламную афишу ее шейпинг-клуба над словами: «До занятий». Но жизнь внесла свои коррективы.

Через какое-то время директор и главный бухгалтер перестали появляться в офисе. Периодически я слышала по телефону голос Олега Игоревича:

– Света, как там у нас дела?

– Все нормально, – отвечала я.

– Если будут спрашивать, я – в долгой командировке, когда буду неизвестно.

– Хорошо, – отвечала я.

И вот в один прекрасный день, когда сотрудники компании стали группироваться в кучки для приема пищи, в офис ворвались несколько человек в камуфляже и масках и блокировали все двери. Самый здоровый омоновец занял пост у самой красивой белой двери в конце коридора, то есть у женского туалета. Потом появились два лысеющих мужичка в штатском, которые, подмигнув мне, прошли в директорский кабинет и бухгалтерию.

В воздухе, как в городе, поспешно оставленном белогвардейцами, летали бланки и платежки. В коридор выносились коробки с документами и компьютеры.

Ко мне подошел тот самый здоровенный омоновец, демонстративно гремя наручниками:

– Слушай, красавица, сказать тебе правду? Я подумала, что сейчас он попросит позолотить ему ручку, но он продолжил:

– Ты можешь сколько угодно притворяться, что тебе неизвестно, где прячется твой шеф. Моя бы воля, я задрал бы тебе юбку, поставил…

Он не успел развить тему – его позвал в кабинет за очередной коробкой человек в штатском. Я так и не узнала, использует ли здоровенный в сексе наручники, резиновую дубинку и черную маску. Но могу со всей ответственностью сказать, что секс как средство дознания лучше действует как раз в отношении мужчин.

Так что я скорее добилась бы у него, где сейчас находится начальник управления внутренних дел, то есть его шеф.

А на следующий день в наш покоренный готтами Рим ворвались вандалы, то есть бандиты. У них не было автоматов и дубинок, как у омоновцев, поэтому они орали громче, ругались злее и даже побили старшего менеджера компании.

– Пантелей, давай возьмем вот эту ногастую с собой. Может, она знает, где Ступа прячется? А если не знает, так полежит…

Не дура, догадалась, что Ступа – это Ступенко, наш генеральный, а ногастая – это я. Дернул меня черт явиться в мини-юбке именно сегодня!

Тот, кого назвали Пантелеем, похожий на тщательно выбритого самца гориллы, останавливается прямо перед моим столом и таращится на меня остекленелыми глазами. Представьте себе, что смерть пришла к вам в офис, поставила в уголок косу, откинула капюшон и посмотрела на вас заинтересованным взглядом. Представили? Тогда вы меня поймете. Мне сразу захотелось очень многого: и по мелкой нужде, и чтобы меня вдруг перекосило на сторону, и чтобы опять появились омоновцы… А лучше всего оказаться бы где-нибудь в другом, отдаленном месте, пусть даже в затяжном прыжке с парашютом, или на резиновом матрасе в Саргассовом море, или в палатке папанинцев, или даже рядом с ней по причине моей беспартийности. Вот уж правда: не родись красивой…

– Ты чего морду корчишь?! – не разжимая губ, пробормотал Пантелей. – Ты чего – дразнишься, что ли?

– Нет, что вы! Это у меня нервное, – поспешно ответила я.

– А, понятно… Обоссалась, наверное! – заржал довольный бандит.

Еще немного, и он был бы прав. Но, как ни странно, в его лошадином ржанье мне послышалось что-то человеческое, и я немного успокоилась.

– Никуда она не денется, Слон, – крикнул в темноту коридора Пантелей. – Адреса всех сотрудников у нас есть. Если на неделе не найдем Ступу и бабки, потрясем его работяг, а эту возьмем с собой. Не может быть, чтобы директорская подстилка ничего не знала. Все ты, красивая, знаешь. И где Ступа прячется, и где его бабульки зарыты. Не у тебя ли под юбкой?.. Чего ты дергаешься?! Не трону! Сегодня у нас санитарный день. Поедешь с нами в баньку? А? Спинку тебе потрем, попарим… Запомни, меня зовут Пантелей. Еще увидимся…

Отчего я не внушаю мужчинам доверия, а внушаю им что-то другое? Загадка!

А контора моя между тем накрылась. Солоха накаркала. Да что контора? Как бы мне самой не накрыться банным тазиком! Нет, господа, так жить нельзя!

…Вечером дрожащей рукой я набирала рабочий телефон Наташки Солохиной.

Парад зверей продолжается

Это было похоже на рекламный ролик или американский сериал, где действующие лица разговаривают друг с другом исключительно на тренажерах или в массажном кабинете.

Госпожа Поливанова лежала на животе в открытом купальнике, зачем-то выкатив для обзора свою грудь. Над ней колдовала массажистка. Я сидела на табуретке напротив и смотрела, как в ритм толчкам и нажимам качается голова моей будущей хозяйки, и тоже кивала ей, когда чувствовала, что пора отбивать такт вежливости.

– В ваши обязанности не входит стирка, готовка, закупка вещей и продуктов, – инструктировала меня разомлевшая уже госпожа Поливанова, таким образом борясь с приступами дремоты. – Вы должны заниматься исключительно ребенком… Катя, здесь что-то такое тянет. Ниже. Под правой лопаткой. Да-да!.. Исключительно ребенком. Для всего остального есть специальные люди. У вас высшее гуманитарное образование?

Да, я закончила филфак.

– Кто вы по гороскопу?

– Скорпион.

– А по восточному?

– Дракон.

– Дракон… А я – Лошадь…

Поливанова задумалась. Вспоминала, должно быть, зодиакальные характеристики моего знака. Где же ваш семейный астролог? Как же так?! На массаж – и без астролога!

– А у вас есть опыт работы с детьми? Иногда по дороге домой, проходя через сквер, я видела, как дети играют в песочнице, тюкая друг друга по головам пластмассовыми совочками. Но решила правдоподобно соврать:

– У меня была школьная практика на четвертом курсе.

Должна признаться, что моя тетка Маргаритка работала инспектором РОНО. Сами понимаете – где находится эта школа, которая дала мне положительную характеристику и поставила отличную оценку, я даже не представляю.

– Какими иностранными языками вы владеете? – госпожа Поливанова поморщилась.

Все-таки спина была у нее натуральная, в отличие от бюста.

– Английским и немецким свободно. Основной мой язык – английский. Немного говорю и читаю на норвежском.

– Это не понадобится, – растерянно проговорила Поливанова, видимо, вспоминая, где находится эта самая Норвегия.

Сначала мне было довольно неловко рассказывать о себе в присутствии третьего лица. Но

Поливанова относилась к массажистке как к предмету неодушевленному, к чему-то вроде фена, и скоро я тоже перестала обращать на нее всякое внимание.

– А к-кк-а-аа-уу-у-ю-ю-ю… – она хотела меня о чем-то спросить, но в этот момент начался массажный прием «рубка», и ее челюсть затряслась, как у невротика. – Катя, сегодня мне так делать не надо…

Я чувствовала, что готовится какой-то коварный вопрос, и не ошиблась.

– Вы читали бестселлер этого года – роман Зюскинда «Парфюмер»? – спросила госпожа Поливанова с телевизионной интонацией в голосе.

Она даже приподняла голову, не обращая внимания на свой шейный остеохондроз, чтобы лучше видеть, как я буду мямлить. «Что, куколка? – читалось в ее взгляде. – Одни мужички на уме? После университета, небось, и книжки в руках не держала?»

– Прошу прощения, но «Парфюмер» написан уже больше двадцати лет назад. Я его прочитала в журнале «Иностранная литература» еще в девяносто первом году. А недавно перечитала на немецком.

– Катя, в основании шеи что-то мне постоянно мешается, – закапризничала госпожа Поливанова, – обрати, пожалуйста, внимание на эту область. Скажите мне еще вот что. Какой метод вы применяете?

– Какой метод? – удивилась я.

– Ну, педагогический…

Во дает фармацевтическая королева! С педагогикой у меня были большие проблемы, но зато имелся опыт в ответах на разные, в том числе и глупые, вопросы. Не знаешь конкретного ответа, отвечай в общем виде, но с трепетным чувством в голосе.

– Мой метод, – сказала я, чувствуя себя кем-то вроде Макаренко или Ушинского, – это любовь к детям.

Мадам Поливанова заметно смягчилась, то ли от моих слов, то ли от массажа.

– У нас пятилетняя дочурка. Прелесть ребенок…

Мне все это так надоело, что я чуть не брякнула: «Вообще-то я предпочитаю работать с мальчиками» – но вовремя взяла себя в руки.

– Вы бы меня устроили, – уже томно выдохнула моя собеседница. – Но устроит ли вас одно из наших требований?

Я обратилась в слух, заранее про себя соглашаясь с любым требованием, кроме циничного.

– Я давно ищу гувернантку. Разговаривала уже со многими опытными профессионалками, – слово «профессионалки» ей явно что-то напомнило, и Поливанова поморщилась. – Прекрасные характеристики, по два диплома, иностранные языки… Сами понимаете, на таких выгодных условиях у меня не было бы проблем выбрать из них достойную. Но у меня самой есть особое условие… Я хочу, чтобы гувернантка моей дочери всю неделю жила у нас в доме, и только в субботу вечером могла бы быть свободной до воскресного вечера.

Делая неопределенно-задумчивое лицо, в душе я воздевала руки к небу. В моем положении, когда я так глупо вляпалась и стала козой отпущения в бандитских разборках, мне лучше всего было сесть на некоторое время в тюрьму. Но о такой тюрьме, и еще на таких сказочных для меня условиях, я могла только мечтать!

Паузу я все-таки выдержала, и со вздохом – мол, на что только не пойдешь из-за любви к детям, сказала:

– Я согласна…

Любил ли кто меня когда, как ты тогда?

В одном из кулинарных рецептов Елены Молоховец в книге «Подарок молодым хозяйкам», а именно – в примечании к изготовлению какого-то хитрого соуса – есть такие примечательные слова: «…после чего отжимки можно отдать на кухню людям». Вот и я пошла «в люди», буду питаться отжимками с барского стола и нянчить «ихнего дитятю». Прощай, мой родной уютный уголок! Моя, вернее моей тетки, однокомнатная хрущоба, доконавшая дебильным «техно» соседа снизу и регулярными потопами от соседей сверху. Я ухожу «в люди», чтобы посмотреть, наконец, как люди живут. Так сказать, изнутри. К чему надо стремиться? За что надо бороться? Я иду к вам, золотые унитазы!

У моего подъезда маячил лохматый человек неопределенного возраста в старых джинсах и выцветшей футболке с надписью God forbid!, что переводится как «Избави бог!» Именно эту фразу я и произнесла про себя, когда узнала в нем своего бывшего однокурсника и вечного поклонника Диму Волгина.

Он ходил между металлическими ограждениями газона, как тигр в клетке, и определенно сочинял что-то возвышенное. Я подошла к нему совершенно незамеченной и пропела:

– Издалека долго, приперся ты, Волгин? Приперся ты, Волгин…

Дальше я не могла придумать, но талантливый Волгин тут же подхватил, импровизируя:

– Любви преграды нет. Среди снегов талых, Среди хрущоб старых, Он словно на иголках. Где ходишь ты, Свет?

– На поэтические вопросы я отвечать не обязана, – ответила я, переходя на прозу. – Причем поешь ты, Волгин, гнусаво и фальшиво, хотя жалостливо. Попробуй начать с «По приютам я с детства скитался». И где ты нашел летом талые снега? Если в моем сердце, то там – вообще вечная мерзлота…

Волгин смотрел на меня, как преданный пес, друг – собачья мордочка, только лизаться не бросался. А мне от его щенячьей радости сразу стало откровенно скучно.

– Я за тобой, Светоч! – вдруг торжественно произнес Дима. – Собирайся!

Мне всегда не очень нравилась его манера называть меня фабрикой по изготовлению канцелярских принадлежностей, поэтому я начинала потихоньку закипать.

– Интересно знать, куда? Судя по твоему прикиду, разгружать вагоны с комбикормом!

А что я еще должна была ему сказать? Жалость развращает мужчин.

– Нет, Свет, в Новый свет, – заговорил он откровенно слабыми стихами, совершенно не обижаясь. – Мне предлагают место в музее-усадьбе Александра Блока в Шахматово! Представляешь, как это здорово?! «Встану я в утро туманное, солнце ударит в лицо. Ты ли, подруга желанная, всходишь ко мне на крыльцо?»

– Не я, – поспешила отрезать, – не я это.

– Представь, старинная дворянская усадьба. Средняя полоса. Источник вдохновения Сан Саныча. Ты Прекрасной Дамой идешь по аллее. Ты будешь в розовом платье-капоте, с зонтиком в руке, молодая, розовая, сильная, как Флора… А за лесом и полем – Тараканово, где венчались Блок и Любовь Дмитриевна…

– Это что – намек? Послушай, Волгин. В конце жизни эта самая Любовь Дмитриевна написала в дневнике что-то вроде: «несчастье моей жизни – вышла замуж за Блока, счастье моей жизни – клубника со сливками… » Понял встречный намек?

– Ты выбираешь клубнику со сливками? – спросил он упавшим голосом.

– Пока мне ее никто не предлагал, – успокоила я Диму. – Но если я буду, как дура, ходить с зонтиком из музейного реквизита в этой твоей Таракановке…

– Тараканове.

– Таракановке. Боюсь, мою клубнику и мои сливки сожрет какая-нибудь княжна Тараканова.

– Я думал… Нет, я думаю и сейчас, что ты не такая, как все. Ты не можешь участвовать в этой всеобщей купле-продаже…

– Ты ошибся, Дима. Я хуже, чем все, вернее, чем большинство. Потому что они смотрят телевизор и думают, что это и есть настоящая жизнь. А я читала не только Зюскинда и знаю, что есть жизнь другая. Но совершенно сознательно я выбираю клубнику со сливками, которую, как ты уже понял, мне никто еще не предложил. Их туда гонят, как стадо баранов, как рекламные ролики, а я иду туда сама.

– Я понял, – Дима смотрел на меня широко открытыми глазами, как теленок.

Видимо он опять вдохновился, и в его башке созрел образ падшей женщины, к которой он будет обращаться в слезливых стишках. Интересно все-таки знать, почему все эти творческие личности, при всей своей неординарности, выбирают себе в музы, а проще говоря, западают не на оригинальность в виде толстой и носатой клухи, а на длинные ножки, крутые бедра и, извините, высокую грудь?

– Но я не понял: причем здесь Зюскинд? – спросил Волгин.

– Зюскинд – к слову, Волгин… Только давай без вот этих банальностей. Типа, закричишь: ты просто – продажная девка империализма! Я в ответ тебе пощечину. Давай без кино. Я просто нашла работу. Ты звал меня в старинную дворянскую усадьбу? Ты едешь один. Я уезжаю в современную буржуйскую усадьбу.

– Уезжаешь? В усадьбу? Кем? – кричал поэт, когда я уже бежала по лестнице вверх.

Я остановилась на площадке второго этажа и крикнула вниз:

– Кем? Кто был никем, тот станет всем!

– Светоч… – донеслось снизу. Почти сволочь…

Маленькая хозяйка большого дома

Признаюсь, я представляла, что за мной заедет «Мерседес». Ладно, на худой конец пусть «Ауди». Я стояла у своего подъезда со спортивной сумкой, готовая сделать первый шаг навстречу каждой притормаживающей иномарке.

– Светлана! – услышала я мужской голос совсем рядом. – Я от Поливанова. Попросили забросить вас по дороге.

У моего подъезда стоял пузатенький микроавтобус явно хозяйственного назначения. Но место рядом с водителем было свободно. Что ж! Хорошо еще, не рефрижератор со свежезамороженными цыплятами.

Всякий, впервые прибывающий на место своей службы, похож на Петеньку Гринева из «Капитанской дочки». Он подъезжал к Белгородской крепости и вместо стен с башнями увидел плетень и мельницу. Я думала увидеть приличный коттедж за забором, которые предлагают в объявлениях риэлтерские фирмы тысяч так за двести пятьдесят-триста, с лужайкой, возможно, кортом и гаражом. Простенько и со вкусом.

В тридцати минутах от города микроавтобус свернул с шоссе на изящную асфальтовую дорожку, миновал радующие глаз зеленые насаждения и вылетел на оперативный простор зеленых лугов, сбегавших к небольшому озеру, на которое невозможно было смотреть, не жмурясь от отраженных солнечных лучей.

Над всей равниной возвышался сказочный терем на холме. Терем, в прямом смысле слова. Трехэтажный, нежно-зеленого цвета, с разно-высотными двускатными крышами, мансардами и башенками. Маковки, казалось, сделанные из золота, пылали на солнце, и я не могла рассмотреть, что на них возвышалось. Что-то причудливо-звериное.

По другую сторону холма был то ли лес, то ли сад, то ли и то и другое сразу.

Водитель Миша, привычный к такой роскошной панораме, как ни в чем не бывало пытался развлекать меня анекдотами про новых русских, но я туго соображала, когда надо смеяться. Была, так сказать, под впечатлением.

Поближе показался забор из серого камня, украшенный черной ковкой. Я оценила истинные масштабы территории, только когда мы покатили вдоль него.

Водитель Миша, видимо, поняв причину моей вялой реакции на его юмор, переменил тему:

– Поливанов целое садоводство купил под усадьбу. Даже не торговался. Сколько тебе за участок? Пятнадцать? Получи и проваливай. А видишь флюгера на башнях? Из чистого золота отлиты. Не какого-нибудь дешевого, сусального, а самой высокой пробы…

– Вот оно, дешевое лекарство для льготной категории граждан! – зачем-то почти продекламировала я.

– Ну, ты даешь! – только и сказал Миша, но посмотрел на меня с уважением.

Здравствуйте, золотые унитазы! Что вы есть на свете, я уже знаю почти наверняка. Я даже не удивлюсь, если вы мне вдруг ответите: «Здравствуй, Света Чернова! Хорошо выглядишь сегодня сзади!»

У ворот мы остановились. Они, наверное, входили в первую тройку российских садово-парковых дверей, незначительно пропустив вперед решетку Летнего сада и Золотые ворота, кажется, Владимирского собора. Надо будет посмотреть в энциклопедии. Рядом с воротами была не просто будка охраны, а казарма лейб-гвардии его Фармацевтического Величества. Гордо реял на ветру трехцветный флаг. Охранники, правда, оказались одеты в простые черные комбинезоны с жетонами на груди, а не в мундиры и кирасы.

Меня высадили перед крыльцом терема, а микроавтобус поехал к хозяйственным постройкам в отдалении.

Я запрокинула голову, как старуха-интуристка. На башенках застыли в одном положении золотые флюгеры-обезьяны. На самой высокой маковке встала на дыбы опять же цельно-золотая лошадь. Догадавшись, кому посвящена эта цирковая кобыла, я тут же прикинула, как вместо нее смотрелся бы мой Дракон. Всякая женщина на моем месте позволила бы себе такую нескромную фантазию. Признаю, что Лошадь лепить значительно легче, хотя на такой круп пошло, должно быть, золота… пошло золота…

В приоткрытую боковую дверь на меня смотрело ангелоподобное существо. Глаза-пуговицы и курчавая золотая головка. Вот это настоящее золото! Без всяких проб!

Заметив, что ее обнаружили, золотая головка хотела спрятаться, но передумала. Дверь чуть-чуть еще поползла и пропустила маленькую девочку в синей юбочке и матроске. Она встала на ступеньках, смешно скосолапив ножки, и с интересом посмотрела на меня уже в открытую.

– Здравствуйте, маленькая хозяйка большого дома! – сказала я и сделала глубокий реверанс.

– Здластвуйте, здластвуйте, – услышала я журчание весеннего ручейка, правда, немного картавого.

– Я приехала к вам из дальней страны, – продолжила я свою импровизацию, – где мне угрожали злые гоблины и пугали свирепые орки. Не найдется ли уголка в вашем замке, чтобы приютить несчастную странницу?

– Конечно, найдется! – вскрикнула девочка. – Тебя здесь никто не тлонет. Я поплошу главного охланника дядю Сашу, он им покажет… А кто стлашнее? Гоблины или… эти…

– Орки? Одинаково страшные, – ответила я, хорошо представляя и тех, и других, потому что совсем недавно видела их в офисе финансовой компании. – Да, они почти одинаковые. Сразу и не разберешь. Поэтому они так и опасны.

Девочка вдруг подбежала ко мне, встала на носочки и прошептала:

– А ко мне сегодня должна плиехать злая губилнатка. Она будет следить за мной. Я ее боюсь.

– Хочешь, я спасу тебя от злой гувернантки?

– Как же ты меня спасешь? – совсем как сказочная девочка, запричитала моя собеседница, вдруг переходя на современный деловой язык. – Договол уже подписан. Она уже едет и мечтает, что будет меня наказывать.

– Вот что мы сделаем, – я шепчу ей в самое ушко с мягким пушистым завитком детских волосок. – Я скажу, что гувернантка, которая должна сегодня приехать, – это я. А когда злая гувернантка появится, охрана скажет ей, что уже одна приехала, а двух гувернанток им не надо. Она и уберется восвояси. Договорились?

– Договолились… – зачарованно проговорила девочка.

– А мы с тобой будем дружить, играть, гулять, читать самые интересные книжки. Я научу тебя говорить на сказочных языках, на которых говорили Золушка и Гретхен. Идет?

– Кто идет? – не поняла она.

– Ну, идет… Это значит, подходит тебе мое предложение?

– Подходит, – согласилась она, но зачем-то оглянулась.

– Тогда давай знакомиться. Меня зовут Светлана.

– А меня Диана.

– Очень приятно. Вот и познакомились. Но о нашей с тобой тайне никому не рассказывай, а то мне придется уехать, и приедет эта самая настоящая…

– Губилнатка, – подсказала мне маленькая Диана.

Может, кто-то считает, что обманывать ребенка нехорошо. Но разве это обман? Разве не бежала я от гоблинов и орков? Разве не будем мы играть, читать, говорить на английском и немецком? Дружить? И вполне могла явиться строгая носатая дама из агентства гувернанток, которая третировала и муштровала бы бедную девочку. Так что обман был не так велик, а ключик к маленькой Диане на все время моего пребывания в Поливанов-холле я, кажется, подобрала.

Хозяин в окне появляется и исчезает

Ангел упорхнул. Диана, что-то весело напевая, юркнула в приоткрывшуюся дверь.

И теперь ко мне навстречу вышел лысоватый мужчина, похожий на певца Муслима Магомаева, и не без некоторого благородства в лице.

– Видите? – спросил он меня вместо приветствия. – Ребенок носится без присмотра, путается под ногами, шпионит за взрослыми. Так что вас здесь ждут, как спасителя… Меня зовут Бронислав Романович. Управляющий всем этим хозяйством.

Я тоже представилась, правда, на этот раз без реверанса и сказочного сюжета.

– Так что, Света, – продолжил он свое приветствие, переходящее в ненавязчивый инструктаж, – если что понадобится, конечно, в моей административно-хозяйственной компетенции, можете ко мне обращаться. Но непосредственно вы, в отличие от остального обслуживающего персонала, подчиняетесь самой Людмиле Игоревне и, конечно, Михаилу Павловичу Поливанову.

В этот момент откуда-то сверху раздался довольно неприятный громкий голос:

– Вы, обе! Сдадите пропуска в охрану!

И я, и Бронислав Романович вздрогнули и повернулись на крик. В окне второго этажа торчала взлохмаченная голова. Я посмотрела туда, куда был направлен ее гневный взгляд, и увидела на полянке двух дворничих. Они мирно беседовали, опираясь на металлические щетки. Теперь они растерянно задрали головы на этот властный окрик с небес и готовы были упасть на колени.

– Чтобы я вас больше не видел! Пошли вон отсюда! Болтать будете в очереди на бирже труда!

– Узнали? – тихо спросил меня Бронислав Романович. – Сам хозяин. Михаил Павлович Поливанов.

Я кивнула, хотя, разумеется, рассмотрела отсюда только торчащие в разные стороны волосы и гневно раздувающиеся ноздри. Но когда их владелец обратил свой взгляд на нас, я действительно вспомнила, что это лицо мелькает время от времени по телевизору и на газетных страницах.

В странное мы живем время. Народные приметы уже не действуют. Красная рябина, например, к морозной зиме или петух головой трясет – не к добру. Не работают уже второе десятилетие и законы физиогномии. Поливанов, если судить по его лицу, должен был бы сейчас лежать в поле под трактором, или кричать из ларька: «Куда суешь? Водочные бутылки не принимаем!», или выдавать на складе кирзовые армейские сапоги стриженым и ушастым новобранцам. А вот торчит теперь эта физиономия из-под хвоста золотой лошади и правит он человеческими судьбами, как из окна плюет.

– Броня, – строго сказал Поливанов, – опять я выполняю твою работу? Кто должен гонять обслугу и в хвост, и в гриву? Что это за московские дворики с бабами Манями? Пинками их вышибать, не считаясь с потерями! Как на войне! Гувернантка?! Устроишься, зайдешь ко мне.

Поливанов исчез в окне. Бронислав Романович покачал головой:

– Отец родной! Спит и видит себя на губернаторском кресле. Вот на дворничихах разминается… А сегодня вряд ли он вас, Света, примет. Сейчас умчится в город. Когда вернется – неизвестно. Так что спокойно привыкайте, присматривайтесь, а я вам сейчас покажу наше хозяйство и ваше новое жилье.

Мужчинам в музеях подавай произведения искусства, а нам, бабам, дай только окунуться в быт, полюбопытствовать: на чем цари и царицы ели, пили и спали. Ну, а если экскурсовод еще расскажет с кем, как и когда, можем считать, что наш культурный уровень существенно вырос. Вот и я, как нормальная любопытная особа, ходила по этажам за Брониславом Романовичем и открывала рот реже для вопросов, чаще от изумления.

В доме Поливановых было: три столовых, спортивный и тренажерный залы, бассейны крытый и открытый, баня, сауна, а также компьютерный, каминный, танцевальный залы. Здесь было все, о чем когда-нибудь мог прочитать или случайно услышать хозяин. Причем, похоже, он не утруждал себя выбором между тем или другим, а покупал и устанавливал в своем доме все сразу. Если бы Поливанов, подобно Владимиру Красно Солнышко, выбирал себе религию, то и крестился бы, и обрезался одновременно, а потом слушал бы православное пение под католический орган в сопровождении синтоистского барабана с кипой на макушке и красной точкой в районе третьего глаза.

Когда же Бронислав Романович сказал, что во внутренних покоях супругов Поливановых имеется и золотой унитаз, который я считала моей фантазией, я совершенно потерялась. В этом доме царствовал не человек, не Поливанов, не его дражайшая супруга, а ее величество Излишество.

Как-то по телевизору показывали выставку предметов, которые когда-либо проглатывал человек. Знаете, наверное? Ложки, вилки, ножи, гвозди… Помню, глядя на эту экспозицию, я поражалась глотательным способностям человека. Но то, что умудрился заглотить Поливанов, было выше моего воображения!

Тогда же я и сказала себе: «Этот заглотит и тебя, Светка Чернова, не поперхнувшись. И никуда ты не денешься!» Ничего! Барона Мюнхгаузена тоже проглотила гигантская рыба, а он ничего, не пропал. Поживем и мы в хозяйском брюхе. Долго ли господин Поливанов протянет с такой язвой?

Виброзвонок моей души

Мне отвели очень милую комнатку, светлую, уютную, с видом на озеро. Тут, по крайней мере, не было золотой лепнины и мавров с полированными гениталиями. Современная импортная мебель, которая стоит обычно в витринных окнах безлюдных мебельных салонов, компактная бытовая техника для личного употребления. В шкафу я обнаружила пару добротных и строгих костюмов моего размера (вот зачем в заполненной мной анкете спрашивались мои физические параметры), платья, халат, спортивный костюм, обувь, даже нижнее белье, по-моему, весьма эротичное. Как далеко здесь заходит хозяйская забота о персонале!

На туалетном столике блестели разнообразные флакончики, бутылочки, коробочки. По дизайну я не сразу смогла определить фирму производителя, потому что это был явно не мой, потребителя среднего достатка, уровень. Да что я говорю? Какой средний достаток! Так, покупатель пробников с рыночных лотков. Тут я вспомнила вопрос госпожи Поливановой про роман «Парфюмер». Видимо, книга ее впечатлила, и Поливанова взяла на себя заботу о запахах, исходящих от обслуживающего персонала. Или это касалось только меня?

В моей комнате было три двери. Одна вела в коридор, другая – в туалет и ванную комнату, третья – прямо в детскую моей воспитанницы. На маленьком письменном столе лежал мобильный телефон Nokia, мечта идиотки, то есть моя! Я видела такой в салоне почти за 500 у. е. Человек с высшим гуманитарным образованием и критическим взглядом на окружающий мир, получивший, наконец, вожделенную игрушку, забыл про все на свете, как малый ребенок! Я читала инструкцию мобильного, как сонеты Шекспира, пробовала виброзвонок, голосовой набор, телефонную книгу, органайзер, диктофон, игры… Потом я прочитала, что у данной модели титановый корпус и растерялась: может, его забыл кто-нибудь из служащих?

В этот момент заиграла мелодия «Все могут короли», и я неуверенно нажала кнопку дорогой игрушки. В трубке послышался уже знакомый голос управляющего Бронислава Романовича:

– Светлана, вся одежда, обувь, туалетные принадлежности, предназначены вам. Мобильный телефон, который сейчас у вас в руках, тоже – для вас. Носите его все время с собой.

Была бы я дома, закричала бы: «Вау!» Но теперь я не просто Светка, а воспитатель, источник хороших манер, достойный пример для подражания. «Вау!», моя деточка, это есть дурной тон! Фи! Я оставляю вас без сладкого! Пусть без сладкого, но зато с мобильником.

Вы не подумайте, что я такая дикая, как зебра. У меня был мобильник, правда, я купила его с рук за полторы тысячи рублей, и там было всего две функции: в него можно было говорить и слушать. Жаль только, что все мои абоненты, даже спортивная Наташка Солоха, сразу сделались поголовно больными хроническим бронхитом. Но я не расстраивалась, напротив, гордо носила его на шнурке. Пока пробегавший мимо физкультурник не сорвал его с меня. Я даже несколько метров бежала за ним, правда, не для того, чтобы отобрать телефон, а чтобы вместе со шнурком он не оторвал мое ухо.

Надо было отряхнуться от старого мира, и я направилась принимать душ. Человек так быстро привыкает к роскоши, что все сантехнические прибамбасы я уже воспринимала как должное, то есть не балдела, а просто мылась, прежде чем облачиться в мою полевую форму, видимо, от Nina Ricci.

Я стояла перед зеркалом. Темно-лиловый цвет костюма мне оказался очень к лицу. Признаться, не ожидала! Интересно, что длину ног я в анкетных данных не указывала, но юбку кто-то таинственный подобрал идеальную для моей деятельности: немного выше колен. Современная, в меру привлекательная, без тени вульгарности. Чуть теплее деловой женщины, заметно холоднее подруги по университету. Одним словом, гувернантка…

Испытание едой

Каждая бедная семья бедна деньгами, каждая богатая семья бедна воображением. Так, по крайней мере, кажется всем сторонним наблюдателям чужого достатка. «Вот я бы такое устроил на их месте!» – думает он. Но чтобы он такое устроил? Вместо золотых рыбок пустил в фонтан пираний, а вместо воды – шампанское? К золотым унитазам прицепил бы платиновые стульчаки? Приказал, чтобы за него пережевывали пищу? Все это уже было. Все это уже перепробовано. Все это старо, как мир.

Задумался когда-то русский народ над проблемой богатства. Стал придумывать сказки. Смотрит: скучен этот самый достаток, роскошь – однообразна. Плюнул и полез опять на печь спать под шуршанье тараканов.

Мало среди нас осталось беззаветных борцов, бескорыстно стремящихся к роскошной обеспеченной жизни, верящих в собственный оригинальный талант в распоряжении богатством.

Примерно так размышляла я, сидя за первым моим ужином в семье Поливановых, в столовой третьего этажа.

В приеме пищи в Поливанов-холле существовала своя иерархическая лестница, ступеням которой соответствовали три столовых на трех этажах. На самом нижнем этаже, рядом с кухней, питались рядовые служащие: охранники, дворники, садовник, банщик, прачка и другие. На втором этаже закусывали руководители служб: управляющий, начальник охраны, имиджмейкер и прочие.

И, наконец, святая святых – столовая третьего этажа, где насыщались калориями члены семьи Поливановых, их партнеры по бизнесу, гости, знаменитости, друзья, родственники и… ваша покорная слуга, то есть гувернантка. Такова была моя обязанность.

Вот она, моя обязанность – ковыряется в тарелке, ерзает на стуле. Всем своим видом старается показать, что больше всего на свете она ненавидит процесс потребления пищи. Дай бог ей сохранить такой аппетит на всю ее долгую женскую жизнь. Нет, пройдет лет тридцать, и склонная к полноте женщина собьется в подсчете съеденных ею калорий, махнет рукой, вспомнит, что лучше всего начинать новую жизнь с понедельника, что сегодня еще субботний вечер, и крикнет официанта голодным голосом…

Но детям надо есть, причем самое для них невкусное. Я вспомнила все известные мне педагогические приемы на этот счет. Их было всего два. Первый – про Ленина, который пришел в детский сад и тут же создал из детей партию – «Общество чистых тарелок». Хорошо, что не догадался с малышами поднять восстание, отобрать у кухарки все продукты и поделить поровну!

Другой, более современный прием был продемонстрирован в фильме «Джентльмены удачи», где директор садика отменяет завтрак по причине космического полета. Дети берут космические ложки и хорошенько подкрепляются перед вылетом.

Теперь, после Ленина и Леонова, была моя очередь. Я это чувствовала по взгляду госпожи Поливановой, внимательно наблюдавшей за мной и Дианкой.

Я наклонилась к моей воспитаннице и сказала ей шепотом:

– Сейчас мы будем играть с тобой в интересную игру.

– Плямо за столом?! – удивилась она. – А нас не залугают?

– Заругают, если ты будешь играть неправильно. Слушай, как надо в нее играть…

Маленькое нежное ушко Дианки даже порозовело от внимания.

– …Игра называется: «Покормить червячка». Злые люди любят вообще-то заморить своего червячка, но мы-то с тобой люди добрые. Правда? Так вот. У меня в животе живет червячок, и у тебя живет свой червячок. Моего зовут… Дима Волгин, – ничего другого мне в голову в этот момент не лезло. – А твоего?

– Моего челвячка зовут… Вася, а фамилия его… Можно, он будет без фамилии?

– Можно… Здравствуй, Вася!

– Здлавствуй, Дима Волгин!

– Тише. Говори тише… Тебя уже Дианка кормила?

– Нет, еще. Я такой несчастный и голодный…

– И меня еще Света не кормила, а так хотелось бы покушать…

Честно говоря, я так хорошо представила себе этого самого сидящего в животе паразита, что есть мне напрочь расхотелось. Зато Дианка ела с завидным аппетитом, не замечая удивленного взгляда госпожи Поливановой. Время от времени она поглаживала себя по животику и каким-то утробным голоском, видимо, стараясь говорить внутрь себя, приговаривала:

– Кушай холошенько, челвячок. Будешь большим и сильным, как удав. И будет у тебя фамилия, как у Светиного…

– Я вижу, Светлана, у вас есть поход к Диане, – сказала Поливанова, поощряя меня сдержанной аристократической улыбкой. Видно, ходила на специальные курсы «Прохладной приветливости».

Но я приложила палец к губам и показала ей взглядом на Дианку, задним умом понимая, что, наверное, выхожу за границу дозволенного. По ухоженному лицу Поливановой пробежала мимолетная тень, но она, преодолев себя, ответила мне приятной улыбкой и повторила мой жест, приложив палец к губам.

Еще не хватало мне нажить такого врага! Если враждовать, то с дворничихой. А вот с поваром лучше поддерживать сугубо деловые, нейтральные отношения, чтобы и не отравил, и не перекормил.

Надо сказать, что блюда поднимались из кухни на третий этаж в небольшом лифте. Меня разбирал смех, когда я представляла, как ужинающие на нижних этажах выгружают себе в тарелки кусочки повкуснее из проезжающих вверх плошек и горшочков. К сожалению, поделиться наблюдением и похихикать было не с кем. Разве что с Дианкой. Но она не поняла бы.

За столом нас было четверо: кроме меня, госпожи Поливановой и пятилетней Дианки, еще сын Поливановых – Олег, подросток лет пятнадцати, довольно развязный молодой человек, судя по всему избалованный и обделенный родительским вниманием одновременно. Богатые семьи частенько откупаются не только от налоговой полиции, но и от собственных детей. Олег, как я узнала впоследствии, сын Поливанова от первой жены, черпал уроки добра и нравственности из компьютерных игр и интернета.

К концу ужина появился и сам отец семейства.

Дверь вдруг распахнулась, и на пороге показался Поливанов в неправдоподобно шикарном костюме, со сдвинутым галстуком, как обычно, с всклокоченной головой и похожий на постаревшего двоечника, который вернулся в свой класс после сорокалетнего прогула.

– Жрут! – сказал он вместо приветствия. – Буржуи! В стране черт знает что происходит, а они жрут!

Всем сидящим за столом стало как-то неудобно за все происходящее в стране и за свои аппетиты. Воцарилось тягостное молчание. Поливанов, довольный произведенным эффектом, уже готов был продолжить в том же духе, но в тишине прозвенел звонкий голосок:

– Папа! Так люди не говолят. Так говолят менты по телевизолу. А надо говолить: плиятного аппетита!

Лучше для мужчины нет…

А потом я чуть не пожалела о неосторожных мыслях насчет глотательных способностей господина Поливанова. Как это обычно бывает в жизни, тот злой гномик, который тихонько хихикает над нами, переводит стрелки наших судеб, путает и переставляет все с ног на голову, и на этот раз меня подслушал и зло подшутил.

В первый вечер я прочитала Дианке на ночь сказку про Стойкого Оловянного Солдатика. Я старалась читать по ролям, меняя голос, и за чертика из табакерки, и за крысу… Когда я закрыла последнюю страницу и приготовилась пожелать моей воспитаннице спокойной ночи, то обнаружила ее уткнувшейся в подушку с дрожащими от рыданий маленькими плечиками.

Я чуть сама не разрыдалась. Стала говорить, что это только сказка, выдумка писателя Андерсена, но Дианка не хотела ничего слушать.

– Только блошка осталась… Только блошка… – слышала я сквозь слезы, не сразу понимая, что ребенок имел в виду «брошку», а не насекомое-паразит.

Я гладила кудряшки, которые опять мгновенно скручивались в колечки, не зная, чем мне успокоить Дианку. Надо же было устроить ребенку истерику в первый же вечер?! Но кто же знал, что в семье акул капитализма растет маленькая живая тростиночка?

– Они не погибли в огне, – сказала я, наконец, – ты сама это прекрасно знаешь…

Дианка подняла на меня глаза, похожие на два маленьких озера.

– Солдатик и Танцовщица любили друг друга. А настоящую любовь нельзя сжечь в огне…

Рассказывая, я видела, как просыхают Дианкины слезы, и сама верила себе.

– Они никогда не умрут. Мне когда-то прочитала мама про их любовь, я прочитала тебе, ты, когда станешь мамой, прочитаешь своей дочке или сыну…

– Дочке, – подсказала Дианка.

– …дочке. Солдатик и Танцовщица живы в нашей памяти, и их любовь живет в наших сердцах.

Боже, что говорю я пятилетнему ребенку? Что она может в этом понять?

– Дианочка, ты понимаешь меня?

– Да, Света, – совершенно по-взрослому сказала моя воспитанница, – я очень холошо тебя понимаю.

– Их любовь вечно будет жить в сердцах всех людей. От этих двух угольков загорается в каждом сердце рано или поздно настоящая любовь…

– И у тебя? – спросила вдруг Дианка.

Про себя я, признаться, не думала, пока отдувалась за все человечество. Сказать ребенку, что не все так просто, что бывают сердца, закрытые для любви на все ставни, что любовь слепа и глуха? Кто-то из известных русских писателей сказал в каком-то откровении отчаянья, когда его бросила любимая девушка, что молиться о любви бесполезно.

– И у тебя? – опять спросила Дианка.

– И у меня, – ответила я тихо.

После такого бурного проявления чувств Дианка заснула удивительно быстро. Я тихонько вышла из детской и, прикрывая дверь, услышала пиликанье моего мобильника. Кому это я понадобилась на сон грядущий? Кому еще сказочку прочитать? Кого утешить проповедью о вечной неумирающей любви?

– Это Поливанов, – услышала я уже узнаваемый голос, – зайди ко мне в кабинет на пару минут, разговор есть…

– А… я не знаю, где ваш кабинет, – успела сказать я, пока он не отключился.

– Пойдешь по коридору, потом будет бильярдная, потом – каминный зал, опять коридор, греческий зал… Ну, где скульптуры голых мужиков стоят… Еще один холл, а там я тебя встречу.

Я шла и вспоминала двух уволенных на моих глазах дворничих. Не ждет ли меня их судьба? Кто знает этих самодуров? Может, он выгонит меня за Дианкино замечание во время ужина? Может, по его мнению, я должна была строго одернуть ребенка? Кто их знает, чего от них ждать?

Бывает, идет навстречу собака, с таким странным темным взглядом, и не знаешь, пройдет она мимо или вдруг бросится на тебя? У этого Поливанова точно такой же взгляд. То ли пройдет, то ли бросится. Мне даже пришло в голову, что и сам господин Поливанов наверняка не знает, что он выкинет в следующий момент. Эту моду на непредсказуемость поведения в высшем обществе ввел Жириновский. Владимир Вольфович, конечно, лукавит – сам он очень даже предсказуем, но вот такие, как Поливанов, завидуют его имиджу, подражают ему. А я ведь, кажется, слышала по радио, что фармацевтический миллионер Поливанов собирается в большую политику. Тогда все понятно! Как бы меня за волосы не схватил, для тренировки.

Дверь кабинета была приоткрыта. В полумрак греческого зала падал зеленоватый свет.

– Проходи, чего там топчешься?! – услышала я голос хозяина.

Поливанов сидел в глубоком кресле у камина. Был он без пиджака, в белой рубашке, расстегнутой чуть ли не до пояса. К холодному камину были вытянуты ноги в каких-то странных тапочках, должно быть, из очень дорогой кожи.

Он перехватил мой взгляд и, приподняв ногу, пояснил:

– Из натурального крокодила. Мужчина должен ходить в шкуре медведя или льва. Так заложено его природой самца. Я ношу тапочки из крокодила. Закрой дверь.

Ну вот, начинается. Не успела я толком приступить к своим обязанностям, а меня уже собираются использовать не по назначению.

– Как тебя? Света? Вот что, Света, я человек – простой, трудяга. Все, что ты видишь, заработал своей головой, своим потом. Отношения у меня с людьми и женщинами тоже простые. Вот так. Ты языками владеешь?

– Английским, немецким…

– А языком? – хмыкнул Поливанов. – Короче говоря, будешь иногда делать мне минет, или еще куда, там посмотрим по обстановке. Двести баксов за раз. Годится? Тогда двигай ягодицы. Стихи! Вдох глубокий, губы шире… Приступай.

Это к вопросу о глотательных способностях! Накаркала, дура…

Я стояла, как стукнутая пыльным мешком. В голове крутилась какая-то чехарда: высшее образование, два языка, педагогический опыт, Зюскинд, Дианка, вечная любовь… И вот – минет, двести баксов, приступай, пошла вон… Какая-то дешевая порнуха! Только в этот момент, когда должно было начаться самое интересное для озабоченного зрителя, видеокассету вдруг заклинило. Все замерло. Зритель жмет на кнопки, ничего не может понять. Но дело – в партнерше. Она думала, что ей дали приличную роль, пусть не главную, но в кадре, а ее, как оказалось, хотят использовать в дешевом, вернее, в не очень дешевом порно.

В голову лезли всякие глупые отговорки, как перед сдачей нормативов на уроке физкультуры. «У меня нога болит!» Нет, лучше горло…

И обидно еще до слез. При моих данных – и не одного самого тупого комплимента, ни секунды звериного ухаживания самца за самкой. А еще в крокодиловых тапочках! Даже попросить меня раздеться, и то не соизволил. Насколько я помню, так овладевал женщинами Наполеон Бонапарт. Подписывал какие-то государственные бумаги, приходила дама, ложилась, он брал ее, не отстегивая шпаги, и опять переходил к изучению документов.

– Что такое? Мало предложил? – в спокойном голосе Поливанова даже не было нормального для мужчины нетерпения. – Так и говори. Торгуйся! Это нормально! Говори свою цену!

Только когда он заговорил о торговле, в его голосе послышалось некоторое возбуждение.

– Михаил Павлович, – сказала я, чувствуя себя Орлеанской девой, – вы взяли меня на работу в качестве гувернантки, на мне лежит множество обязанностей по воспитанию и обучению вашей младшей дочки.

Я погнала свою кобылу, еще не представляя толком, куда она меня вывезет.

– Вы меня спросили про языки, а затем про язык. И вы были совершенно правы. Можно сказать, в самую точку попали. Язык относится к тем органам речи, которые напрямую участвуют в звукообразовании…

Только не молчи, Шахерезада! Неси свою околесицу хоть до утра!

– Язык для лингвиста представляет собой часть музыкального инструмента, такую же, как для скрипача смычок. Например, для извлечения звука «t» кончик языка должен быть приподнят и прижат к альвеолам…

– К чему прижат? – переспросил Поливанов, видимо, соображая – только что я сошла с ума или уже была такой от рождения.

– К альвеолам, – спокойно повторила я и понеслась дальше: – Артикуляция имеет для английского языка важнейшее значение. Неправильное положение языка, губ, зубов, может изменить произносимое слово до неузнаваемости. Например…

– Примеров не надо, – оборвал меня Поливанов. – Переходи к выводу.

– Грубое вмешательство в тонкий инструментарий органов речи большим… – я посмотрела вопросительно на Поливанова, и он самодовольно кивнул, – очень большим предметом может испортить этот сложный механизм, необходимый для правильного извлечения звуков…

– Достаточно, – остановил мой словесный понос Поливанов.

Вот и все. Спать на новом месте мне уже не придется. Прощай, мой строгий костюм, который так шел моей фигуре! Прощай, мечта-мобильник, на который мне не заработать никогда, даже если я буду ежедневно позволять вторгаться в хрупкий мир органов речи всяким посторонним предметам!

– Ну, ты даешь! – Поливанов вдруг захохотал, откинувшись в кресле, а, успокоившись, продолжил: – Непростая ты девка. Скоро буду баллотироваться в губернаторы. Слушал тебя и думал: не взять ли ее доверенным лицом? Речи будет мне писать, в дискуссиях на телевидении выступать? А что, Свет? Красивая баба, и язык подвешен… Не дергайся насчет языка. Не хочешь делать минет – не надо. Права ты. Так тебя использовать – смычком картошку чистить…

Поливанов опять захохотал, показывая свою открытую пасть. Невольно пришла мысль об альтернативном большом, очень большом предмете.

Он замолчал, взгляд его прошелся по мне снизу вверх и обратно. Опять начинается? Переходим к другим органам? Неужели придется доказывать, что немцы разговаривают именно этим?

– Ладно, Света, – Поливанов вздохнул и стукнул ладонью по подлокотнику кресла. – Иди отдыхай, занимайся с Дианой, а там посмотрим. Да, еще вот что… Не обижайся на меня. Я человек прямой и жесткий, как этот… ха-ха… большой предмет!

Я показываю характер и все остальное

Как говорила домомучительница Фрекен Бок, ах, какая мука – воспитывать детей! Я с ней совершенно согласна, если представлять себе некоего абстрактного ребенка: вечно орущего, нудящего, капризного. Но моя маленькая Дианка – это совсем другое! Я так и не поняла: есть ли у меня педагогические способности, могу ли я ладить с детьми? Я могу ладить с конкретной маленькой девочкой, я могу дружить с Дианкой!

С утра, вместо скучной зарядки, мы устраиваем аэробику медвежат или шейпинг котят. Под какую-то дикую музыку мы бросаем плюшевых зверей под потолок, прыгаем, кувыркаемся, встаем на мостик с мишкой на животе и делаем шпагат с котенком на голове. Дианка уверена, что это упражняются ее плюшевые друзья, а мы им только помогаем.

Потом мы завтракаем с ней вдвоем, если не считать официантку Олю, которую мы не слишком беспокоим. В это время хозяин уже давно умчался по делам, а хозяйка еще не проснулась. Мы могли бы завтракать с Поливановым-младшим, но я специально затягивала время на умывание и одевание, чтобы он успел поесть и уехать в гимназию. Что-то было в нем отталкивающее. Может, переходный возраст?

На территории был специально оборудованный «детский городок» для Дианы – с маленьким теремком, горками, качелями, каруселями, качалками, лошадками и верблюжатами. Но мы почему-то предпочитали уходить в сад, ходить по дорожкам, слушать птиц. Я рассказывала ей длинные истории, используя сюжеты произведений мировой классической литературы. Детских стихов я совсем не знала, это был серьезный пробел, но как-то утром, когда мы шли с ней по садовой дорожке, я вдруг вспомнила строчки из раннего Блока:

Ты из шепота слов родилась, В вечереющий сад забралась, И осыпала вишневый цвет, Прозвенел твой прощальный привет…

– Про кого это стихотволение? – спросила Дианка.

– Про Прекрасную Даму, – ответила я. – Но вообще-то и про тебя, и про меня.

Мне пришлось обратиться к управляющему Брониславу Романовичу с первой просьбой – заказать томик стихов Блока. Наизусть я помнила только какие-то несколько первых строчек. Теперь мы вышагивали по аллеям и дорожкам усадьбы Поливановых и читали вслух цикл стихов о Прекрасной Даме, вместо «Идет бычок, качается… » Иногда мы гуляли по большому лугу, гонялись за бабочками и кузнечиками, постепенно спускаясь к озеру.

Озеро было небольшое – десертное блюдечко на огромном обеденном столе усадьбы Поливановых. На берегу – маленький сруб русской бани, чуть подальше деревянные мостки с привязанными разноцветными лодочками.

Дианка всякий раз просила меня потрогать воду – ей не терпелось открыть купальный сезон. Мне самой часто хотелось броситься в прозрачную воду и, преодолев легкий шок перехода в другую стихию, выплыть легко и размеренно на самую середину озера. Но я не могла предать Дианку, получая удовольствие в одиночку.

Пока мы плавали с Дианкой в шикарном крытом бассейне, оборудованном и горками, и вышкой. Особенную радость нам доставлял искусственный водопад, под который мы забирались, держась за руки, чтобы маленькую Дианку не смыло сильным потоком. Струи воды мяли и колотили тело, как руки массажиста.

Как-то раз, когда я почти силой вытаскивала лягушонка-Дианку из-под водопада, буквально кожей почувствовала на себе чей-то взгляд. На той стороне бассейна стоял Олег, Поливанов-младший, и пялился на меня, как на музейный экспонат. Честно говоря, ему было на что посмотреть. Сильными потоками воды мой и без того маленький купальник почти сошел на нет.

После этого случая я часто стала замечать на себе, вернее, на определенных частях моего тела, озабоченный взгляд Поливанова-младшего. В будние дни его привозили из гимназии почти уже под вечер, но в выходные дни я исправно попадала под его оперативное наблюдение.

В один из ярких солнечных дней в конце мая мы гуляли с Дианкой на детской площадке. Девочка как заведенная забиралась на пластиковую горку и скатывалась на попке вниз, забиралась и скатывалась снова. Бросив случайный взгляд в сторону особняка, я заметила в окне третьего этажа два вспыхнувших солнечных зайчика. Это значило, что Поливанов-младший следит за мной в бинокль, прячась за шторой.

Все это начинало меня раздражать. Поколения Поливановых доставали меня, сменяя друг друга, я не имею в виду мою воспитанницу. Хотелось сделать что-нибудь этакое, выкинуть дерзкое, непристойное.

Я крикнула Дианке, что начинаем играть в прятки. Поставила ее за теремок и велела медленно считать до десяти. Сама встала за горкой, чтобы меня было хорошо видно наблюдателю, и стала медленно поднимать юбку.

– Тли, четыле… – старательно произносила числительные Дианка за теремком, а моя юбка под счет задиралась выше и выше.

Интересно, что сейчас творилось на третьем этаже за шторой?

– Девять, десять. Я иду искать! – крикнула Дианка.

В этот момент я резко рванула юбку вверх и показала наблюдателю то место, которое он так жаждал лицезреть. Что-то похожее в «Тихом доне» продемонстрировала одна их хуторских казачек с криком: «А это ты видал, черт малохольный!»

Солнечные зайчики мгновенно пропали.

Тут меня, правда, осенило: а вдруг это был кто-нибудь из персонала, в конце концов – сам

Поливанов-старший? Хороша гувернантка! Какая-то бесстыжая хуторская баба! Подумают еще, что это своеобразный протест? Демонстрация! Как бы мне не всыпали на конюшне по этому самому оголенному месту?

Однако, судя по тому, как за ужином покраснел и не смог ни разу оторвать свой взгляд от тарелки Поливанов-младший, я волновалась напрасно.

Грех сквозь слезы

Дианка была не только трогательным и милым, но и очень способным ребенком. Английские слова и выражения она тут же повторяла за мной, словно не запоминала, а вспоминала их. Это тоже была своеобразная игра. Мачеха приказывала Золушке: «Открой окно! Закрой дверь! Читай книгу!» Золушка обращалась к птичкам и зверятам: «Помогите! Принесите мне ленточку! Дайте мне воды!» Обезьянка считала бананы, медвежонок читал стихотворение…

Была у нас, правда, серьезная проблема – это дианкина буква «эр». Брошка-блошка, рожки-ложки. Я сказала госпоже Поливановой, что надо бы обратиться к опытному специалисту. Она сначала удивилась: неужели вас в университете этому не учили? Но все-таки согласилась привозить пару раз в неделю логопеда.

Но мне некогда было ждать, с меня спрашивали за мою работу, поэтому я решила попробовать сама.

Как всегда, сначала была сказка про тигренка, который не умел рычать, как его все обижали и никто в лесу не боялся. Дианка так переживала за тигренка, что очень старательно напрягала язычок, заставляя его вибрировать. А я никак не могла вспомнить никакой скороговорки на эту злосчастную букву, кроме этой, с кавказской тематикой, про гору Арарат. Тогда я стала перебирать в голове известные песни.

Я тогда еще не знала, что с маленькими детьми так всегда и бывает. Мучаешься, бьешься, заставляешь, объясняешь – ничего не выходит. И вдруг однажды заходишь в детскую, чтобы собрать ребенка на прогулку, как вдруг из толпы кукол, лошадок и медведей слышится известная песня прошлых лет, исполняемая тонким голоском, но с таким повышенным акцентом на букве «эр», что песня приобретает блатной оттенок:

– Ррраскинулось моррре ширроко…

Весь день Дианка терроризировала своей буквой «эр» охранников, дворников, садовника, словом, всех, кто попадался ей на пути. Все они слушали ее новую букву в словах приветствия, потом в стихотворении, затем в песне.

А вечером Дианка ворвалась в кабинет отца, который после заседания своего избирательного штаба решил подремать на диване.

– Ррраскинулось моррре ширрроко… Поливанов не сразу понял, в чем дело, а,

проснувшись, вызвал меня к себе, поблагодарил за рычащую дочку, за пропаганду русской народной песни, а потом вручил мне в торжественно-интимной обстановке пятьсот долларов. Нет, я на педагогической ниве не меньше заработаю, чем на поприще сексуальных услуг.

А поприще это было широко

В один из вечеров, уложив Дианку, я решила и сама лечь пораньше спать. Приняв душ, я стояла в махровом халатике перед тихо балакавшим телевизором и сушила волосы феном. В дверь постучали. В гости ко мне из внешнего мира мог проникнуть разве что японский лазутчик ниндзя. Значит, Поливанов?

Я ошиблась на одну букву. Это была Поливанова.

– Можно к вам? – спросила она, мило улыбаясь, и прошла, конечно, не дожидаясь моего приглашения.

Она была в каком-то ярком халате, не то с глубокими разрезами, не то с широкими лентами вместо подола.

– Скучно, – сказала Поливанова, довольно откровенно разваливаясь в кресле. – Поболтать хочется, а не с кем. Вы не против?

Непонятно откуда в ее руках вдруг появилась бутылка вина, судя по этикетке, безумно дорогого, какого-то легендарного урожая, и две хрустальных рюмки, которыми наверняка Екатерина Великая чокалась со своими фаворитами.

Мы выпили. Вино было действительно какого-то удивительного вкуса. Впрочем, я в этом ничего не понимаю.

– Света, переключите, пожалуйста, на НТВ, – попросила она. – Сейчас покажут…

Я хотела спросить, что там такое покажут, но на экране уже показалась знакомая взлохмаченная голова. Поливанов шел куда-то по коридору, видимо, административного здания. За ним растянулось его окружение. Пару раз мелькнула фигура госпожи Поливановой, один раз ее взяли крупным планом.

– Говорила этой дуре, что не идут мне перья, – прокомментировала она свою прическу.

Внезапно Поливанов остановился. Свита налетела на него, пугливо перестроилась.

– У нас в России самые красивые женщины, – выкрикнул в камеру Поливанов. – Какие там Клаудии Шифер! Куда им до наших женщин! Иди сюда! Что ты там топчешься?!

Поливанов раздвинул толпу приближенных и вытащил под камеры свою супругу. Моя хозяйка в кресле издала протяжный стон.

– А?! Видали, какая женщина?! Стану губернатором, всем нашим мужикам будет по такой жене и любовнице!

Потом Поливанов порывистым движением крутанул ее спиной к камере.

– А поворотись-ка, жинка! – гаркнул он на манер Тараса Бульбы. – Покажи-ка нашим мужикам свой круп.

Поливанова на экране с готовностью задрала юбку и показала многомиллионной аудитории свой зад. К нему были машинально протянуты несколько микрофонов с эмблемами телеканалов. Поливанова в кресле рядом со мной запрокинула голову и завыла волчицей.

– Во, какой круп! – заорал Поливанов, как ведущий телемагазина. – Хороша лошадка? Я на такой лошадке столько проскакал, столько препятствий перепрыгнул, и к губернаторскому финишу прискачу первым!

Камера взяла зад госпожи Поливановой крупным планом. Она, бедняга, так и стояла, чуть согнувшись, на высоком старте. Олицетворяла собой, если так можно выразиться, начало предвыборной гонки.

– Ненавижу! Жлоб! Свинья! – из кресла раздавалось злобное шипение.

Мы опять выпили.

– Ты видала? – задала Поливанова риторический вопрос. – Придумал же, гад! Два вечера репетировали. А сейчас посмотрела, чуть с ума не сошла. Ведь вся страна на мою задницу пялилась!

– А мне понравилось, – решила я успокоить хозяйку, тем более что пару дней назад сама исполнила этот же номер, но перед гораздо меньшей аудиторией. А не было ли в тот момент еще одного зрителя? Не я ли подсказала ему такую идею? Вряд ли…

– Ты не шутишь? – спросила Поливанова. – Тебе правда понравилось?

– Конечно! Во-первых, действительно есть на что посмотреть, есть что показать стране, – сказала я с максимальным жаром в голосе. – По-моему, очень сексуально. Все мужики региона будут голосовать за Михаила Павловича, думая при этом о вас. Во-вторых, завтра все газеты об этом напишут, все на производстве, в офисах, в конторах будут обсуждать этот эпизод. Многие будут осуждать, ругаться, но большинство про себя подумает: «А ведь красиво и сексуально! Так надоели эти говорящие мужские рожи, смотри на них каждый день. Первый раз показали то, что всем интересно видеть!»

Поливанова одарила меня своей самой доброй улыбкой.

– Как ты хорошо сказала! Ты, наверное, права. Нет, я теперь точно знаю, что ты права. Какая ты, Света, умница! Не возражай. Ты у нас совсем недавно, а я уже не представляю никого на месте гувернантки вместо тебя. Дианка тебя любит. Я даже стала ревновать ее к тебе…

– Что вы, Людмила Борисовна, – возразила я. – Мы с ней просто две подружки. Ходим вместе, играем. На самом деле мы, конечно, не играем, а учим язык, учимся понимать и любить поэзию, хорошую литературу. Со следующей недели займемся музыкой…

– А ведь логопед никакой не понадобился. Я была права. Все у тебя прекрасно вышло без логопеда. «Раскинулось море широко… » Я эту строчку уже слышать не могу. Вчера на презентации кто-то запел эту песню по пьяному делу, я в него чуть бутылку не запустила… Да! Когда мы одни, называй меня Люда и… Давай-ка выпьем на брудершафт…

Она села на краешек кресла, я на кончик кровати. Сцепились руками. Блеснуло темным светом вино, меня окутал запах ее духов. Наши губы соединились, и я вдруг почувствовала у себя во рту ее язычок. Он попытался разжать мои зубы и спрятался обратно.

Теперь мне стала понятна цель визита. Судя по всему, семья Поливановых меня хотела! Как в дурацкой, но очень полезной для укрепления генофонда нации, бывшей советской передаче «Папа, мама, я – здоровая семья»: «На старт выходит семья Поливановых. Первым хочет глава семьи – Михаил Павлович. Михаил Павлович, крупный бизнесмен, миллионер, ведет развратный образ жизни, не пропускает ни одной юбки. На втором этапе в разврат ударяется младший член семьи – Олег. Олег давно уже озабочен сексуальными проблемами, его обуревают эротические фантазии. Совсем недавно он освоил для своих целей бинокль! И, наконец, мать семейства – Людмила Борисовна Поливанова. Заслуженная задница страны, мастер всенародного задирания юбки! Она не хочет отставать от своих мужчин и тоже стремится к заветной цели!.. »

Мы опять сели посвободнее. Поливанова демонстрировала мне из кресла свои оголенные бедра.

– Ты правду мне сказала? – спросила она.

– О чем?

– Что тебе понравилась моя задница, – отступив на исходные позиции, Поливанова стремилась опять выйти на нужную дистанцию.

– Очень! – подтвердила я, но поспешила повернуть беседу в более тихую гавань. – По-моему, это очень сильный ход! Михаил Павлович – молодец!

– Света, ты лучше скажи мне, как баба бабе – этот молодец тебя уже трахнул?

– Нет, Люда, ничего у меня с ним не было.

– Ты не бойся, я ревновать, мстить не буду. Что делать? Это имидж у него такой: пить все, что горит, трахать все, что движется, – она немного помолчала, качая ногой и рассматривая держащуюся на большом пальце домашнюю туфельку, позолоченную с красными камешками.

– Натуральные рубины, – пояснила Поливанова и опять посмотрела на меня тем же неравнодушным взглядом. – Даже удивительно, что он еще не попытался оприходовать такой драгоценный камешек-рубинчик, как ты! Не заболел ли он?

– Нет, не заболел, – и я честно рассказала о его первой и пока последней попытке склонить меня к мимолетному оральному сексу.

Поливанова от души посмеялась над «новой Шахерезадой». Сказала, что тоже иногда вешает мужу лапшу на уши, но, конечно, не так мастерски, как я. Тогда-то я и дала ей кличку – Шахерезадница. По-моему, в самую точку, в ту самую, что пониже спины.

Потом она опять впала в состояние задумчивости, что ей совершенно не шло.

– Жлоб и хам, – сказала она вдруг без всякой прелюдии. – Все со своими вонючими деньгами! Знаешь, Свет, что Поливанов платит мне тысячу баксов, если в эту ночь мы не спим вместе? За моральный и физический ущерб. Думает, что я ущерблена! Жлобина!

Она вдруг встала, подошла ко мне и села рядом на кровать. Внимание: вторая часть лесбийского балета! Дамы приглашают дам!

– Свет, он все равно тебя трахнет, так что расслабься и получай удовольствие, а также бабки. Без бабок он не сможет. Без бабок он – не мужчина, не человек… «Покажи свой круп! Я на этой лошадке проскакал!» Всадник без головы!.. Хотя бы в этом я хочу его опередить. Пусть он будет вторым после меня.

– В чем? – задала я уточняющий вопрос, хотя уже догадывалась, какой последует ответ.

– Он возьмет тебя после меня, – дыхание Поливановой было на моей шее, рука на моей ноге.

– Ты хочешь перехватить у хозяина право первой брачной ночи?

– Он думает, что все имеет. Но пусть он все имеет после меня…

Поливанова повалила меня на кровать. Первый опыт лесбийской любви. Я была совершенно холодна. Мне было любопытно. Но лежать бревном – не просто глупо, это было невоспитанно с точки зрения неписаного сексуального кодекса. К тому же мне льстила близость с такой популярной телевизионной, извините за выражение, задницей.

Госпожа Поливанова, почувствовав мою руку на главном месте избирательной кампании ее мужа, стала наползать на меня бюстом и зашептала дрожащим от возбуждения голосом:

– Те деньги, которые Поливанов платит мне за ночи без секса, я буду отдавать тебе, а ты будешь отдавать мне вот это…

Голова ее поползла вниз по моему телу. Что она там хотела найти такого, чего не было у нее самой? Мне это было пока непонятно, но что-то постепенно стало до меня доходить. К тому же секс опять обогнал педагогику в денежном исчислении рейтинга.

– Ты занимаешься каким-нибудь спортом? Как мне нравится вот эта мышца на внутренней стороне бедра. Как она вытягивается, если раздвинуть твои ножки…

По крайней мере госпожа Поливанова – гораздо более воспитанный в сексуальном отношении человек, чем ее топорный супруг, решила я про себя и уже приготовилась нырнуть в омут греха с головой, как вдруг послышался тихий сонный голосок:

– Мама, что ты делаешь со Светой?

Госпожа Поливанова так и села на ковер на свою известную всей стране пятую точку. В дверях стояла заспанная Дианка и недоуменно смотрела на нас.

Как всегда, пришлось оправдываться мне.

– Я очень больно ударилась коленкой, Дианочка. Ушибла ножку. А твоя мама мне подула, чтобы не было так больно. Тебе же мама дует на пальчик или на лобик, когда стукнешься.

– Да, дует, – согласилась Дианка. – Мамочка, подуй мне на лобик, чтобы мне не было страшно.

Поливанова схватила уже засыпавшую стоя дочурку на руки и понесла в кроватку. Я поплелась за ней.

Странная это была картина. Две бабы, только что собиравшиеся предаться греху, сидели над кроватью спящей девочки и чему-то глупо улыбались сквозь слезы.

Моя секс-миссия

В субботу вечером меня отвезли в город, на этот раз на новеньком джипе. Гувернантку отпустили на первый выходной.

Казалось, что я прожила где-то целую жизнь, причем, скорее всего, на Марсе. Я видела снежных людей, беседовала с жителями Атлантиды. Знаете, что интересно? Они все меня хотели, простую земную девушку. Я видела золотые вещи, которыми запросто пользуются в быту, словно это самые дешевые предметы, просто до них дотронулся проклятый богами царь Мидас. Я видела воплощенные мечты миллионов россиян, которые, можно сказать, валяются там под ногами.

Мне предлагали деньги и за то, что я очень хорошая, и за то, чтобы я стала очень плохой. Но что приятно сознавать – жители олимпийских золотых чертогов меня не получили. Я им не досталась. И они не растерзали, не растоптали меня, не сбросили с Олимпа. Они признали за мной право свободной… вещи. Да, я была для них каким-то феноменом. Забавной, заводной вещицей, которую можно взять в руки, завести ключиком. Но тут же она выскакивала из рук и убегала куда-то под диван. А от этого ее опять хотелось брать в руки и заводить.

Бандитов я уже не боялась. У меня была четкая инструкция от начальника охраны Сан Саныча, между прочим, классного мужика. Я должна была показать им его визитку и кое-что, не совсем мне понятное, но от этого еще более сильное, сказать на словах. Поэтому я не просто не боялась – наоборот, мне даже хотелось, чтобы эти образины повторили свой наезд. Люблю смотреть в человеческие лица в пограничной ситуации, когда ветер резко меняет направление, когда трещат мачты и рвутся паруса и проявляется внутренняя суть человека. Вот он, человечек, тот же, да не тот – совершенно другой.

В воскресенье утром я, конечно, созвонилась с Наташкой Солохой. Назначила встречу у японского ресторанчика.

Наташка обрадовалась мне так, словно рекомендовала меня не в гувернантки, а на турецкие галеры. Схватила меня в охапку и потащила в какую-то недорогую кофейню за углом.

– Солохина, – сказала я ей назидательно. – Почему мы встретились у японского ресторана? Думаешь, это самое удобное место для встреч в нашем городе? Ты – самурайка вообще? Или ты – то самое, что они своими палочками едят?

– Чернова, неужели ты хочешь пригласить меня сюда? – спросила очень догадливая Солоха, а потом издала такой боевой клич, от которого у борцов сумо затряслись бы их толстые поджилки и развязались их жуткие повязки.

– По-моему, – сказала я Солохе, когда девушка азиатской внешности, но вряд ли натуральная японка, проводила нас за самый живописный столик совершенно пустого ресторана, – настоящая Япония – это не когда тебя возят физиономией по грязному ковру…

– по татами… – поправила меня Солоха.

– …по грязному татами, что еще хуже ковра. Настоящая Япония вот тут – в брюхе. Большинство предпочитают набивать это место пищей, а чокнутые единицы вспарывают его мечом. Ты за большинство, Солохина?

К нам подошла официантка, опять же поддельная японка, и мы заказали себе, дурея от экзотики, этих самых знаменитых суши, черной лапши, темпуру, салат из водорослей, рисовой водки… Нас долго держали на поводке и вот отпустили. Мы, что называется, сорвались. Две тощие борзые, сделавшие заказ, превратились в парочку ротвейлеров.

– Не надо меня путать, Чернова, – говорила Солоха, клюя и роняя черную лапшу неудобными палочками, прямо как орел из стихотворения «Узник». – Каждый идет своим путем – «до». Я предпочитаю «дзю» – «мягкий».

– Это на этом «мягком пути» тебе устроили приученный вывих плеча и пластинку в колене? Наташка, не понимаешь ты Японии. Ты бы хоть язык японский выучила, а то знаешь только «татами», «дзюдо» и «харакири». Сейчас бы сделала заказ на языке кухни, нам бы, глядишь, скидку сделали.

– Ты лучше расскажи, на какие деньги мы сегодня гуляем? – перебила меня Солоха. – Неужели там платят вперед? Подожди! Сама угадаю. Ты стала любовницей самого Поливанова? Или ты его ограбила и смылась?

– Нет, дорогуша, это я иду мягким путем, а не ты. Никого я не грабила, ничьей любовницей не стала. Гуляем мы на мою премию. Не поверишь, я получила ее за одну букву русского алфавита, вернее за один звук. А что касается любовницы…

Я рассказала Солохе про конкурс «Папа, мама, я – сексуальная семья», опуская, правда, некоторые особо щекотливые моменты.

– Получается какой-то детектив, – сказала Солоха, задумчиво пережевывая японскую пищу и иногда меняясь в лице от необычных вкусовых ощущений. – Только в этом сюжете всех волнует вопрос не «кто убил?», а «трахнет ли кто-нибудь главную героиню или нет?»

– Я бы поставила вопрос по-другому: сможет ли она использовать ситуацию, когда ее, наконец, используют?

– Я так понимаю, героиня для себя все решила и следующая серия будет состоять из постельных сцен? – с придыханием спросила Наташка.

– Так я вам и рассказала. Покупайте спутниковую тарелку, подключайтесь к нашему эротическому каналу и смотрите. Но в рекламном ролике обнаженная героиня купается в розовых водах отраженного в озере заката. А вообще, Наташка, у меня есть маленький ангел, которого я очень люблю, которому отдаю самое хорошее, что только во мне есть, – призналась я. – Может, за это мне многое простится…

У дядюшки Якова

Я распрощалась с Солохой, сославшись на неотложное дело. Дело было действительно неотложное и очень трудное. Я хотела купить игрушку Дианке.

Есть такой рассказ у Леонида Андреева. Маленького мальчика через суд отбирают у приемных родителей и возвращают к родной матери. Из богатого дома, из достатка, даже роскоши, он попадает к бедной, замученной постоянной нуждой, женщине. Мать покупает ему какие-то копеечные игрушки. Картонную лошадку, тряпочную обезьянку… «Хорошие игрушки», – говорит мальчик и равнодушно кладет их в сторону. «Не понравились», – произносит бедная женщина и плачет. «Не понравились!» Тогда мальчик трогает ее руку в старенькой заштопанной перчатке и говорит, что он просто уже не играет в игрушки, а читает книжки. Он просит ее не плакать, обещает, что будет любить ее и предлагает почитать ей вслух свою любимую книжку.

К чему это я вспомнила? У Дианки было все, все игрушки мира, как в сказке «Цветик семицветик», притопали, приехали, прилетели в ее детскую. Любая игра, любая кукла, стоило ей только увидеть ее по телевизору, в журнале, даже в своем воображении, заказывалась, упаковывалась и немедленно доставлялась. Что могла я ей купить? Что могла я найти в наших игрушечных магазинах, забитых разноцветным китайским барахлом? Чем могла я порадовать девочку-ангела с открытой всему доброму и волшебному душой?

Полтора часа ходила я по игрушечным отделам универмагов и специализированным магазинам, зверея от азиатского ширпотреба. Поднебесная империя плевала сверху в русскую душу, не забывая заглядывать оттуда в наш карман. Я ненавидела китайское экономическое чудо и нашего отечественного производителя. Если бы мне разрешили стрелять в них, хотя бы из этого игрушечного пистолета, я предварительно сняла бы с пластмассовых пулек резиновые присоски.

Я была близка к отчаянию. Оставив надежду найти что-то стоящее в магазинах, я просто шла по улицам и переулкам города наугад. Обходила строительные заборы, переходила на солнечную сторону, перешагивала через какие-то трубы. Преодолевая одно из таких препятствий, я больно ударилась коленкой о торчащую арматурину.

Где-то я читала, что идеальная женская коленка похожа на личико младенца. Прямо на глазах правое личико младенца превратилось в какую-то бандитскую морду. Мною овладело глубочайшее чувство заброшенности в этом странном неустроенном мире. Я оказалась со своим распухшим коленом вдалеке от транспортных магистралей, маршрутных такси и садово-парковых скамеек.

Внезапно моя хромота напомнила мне Лунина. Я, кажется, тогда посмеялась над его походкой. Потом он, правда, в свою очередь посмеялся надо мной. Интересно, посмотрел он мне вслед или так и продолжал глупо ржать?

То ли я немного расходилась, то ли мысль о хромоте Лунина облегчила мои страдания, но я пошла несколько увереннее. Перестали попадаться не только игрушечные, но и вообще какие-либо магазины. Только дома с пыльными фасадами различных цветовых оттенков, часто без признаков обитания, окружали меня.

«Стеариновый переулок» – прочитала я табличку на углу.

Совершенно неожиданно в одном из окон первого этажа я увидела две картонные маски, висевшие за стеклом на веревочках. Одна маска смеялась, другая – плакала. В следующем окне я увидела старую афишу, объявлявшую о спектакле театра марионеток. Я прошла еще и остановилась перед узкой дверью без ступенек. На фанерной табличке плохо читаемыми белыми буквами было намалевано: «Все для театральных постановок, для художников сцены и кукловодов. Без выходных».

Я вошла и оказалось в полной темноте. Тогда я приоткрыла дверь опять и в скупом луче дневного света рассмотрела еще одну дверь в конце маленького трехметрового коридорчика. Она оказалась незапертой.

Это было похоже на тропические джунгли. Джунгли вещей. Большая комната до самого потолка словно заросла странными, непонятного назначения предметами. Все здесь торчало, выпирало, загораживало, свисало. Занавесы, веревочные лестницы, деревянные решетки, манекены, тряпочные головы, картонные дома и замки, деревянные алебарды, огромный глобус с выпуклыми материками и рябью мирового океана… Чего только тут не было!

Тут не было продавца – вообще ни одной живой души. Я походила среди странного собрания, удивляясь бесполезности всего этого в нашем прагматичном времени. Зачем-то я дернула бархатную занавеску и увидела стоящее передо мной платье. Именно стоящее в небольшой нише старинное черное платье, с объемным колоколом юбки, жестким корсетом и стоячим узорным воротником. Передо мной словно парила Мария Стюарт – только без головы. Я задернула занавеску, образовалось пыльное облако, и я громко чихнула.

– Добро пожаловать, – услышала я чей-то голос, еще не видя его обладателя.

Из-за картонной стены старинного замка показалась сутулая фигура пожилого человека в сером коротеньком пиджаке с отвислыми карманами и берете малинового цвета. Он не спеша подошел ко мне, на ходу поправив какие-то слишком торчащие в проходе предметы.

Старичок достал из пиджачного кармана круглые очки с проволочными дужками, протер стекла о свисавшую портьеру, тщательно закрепил их на носу, а потом посмотрел на меня добрыми серыми глазами.

– Вы – артистка? – спросил он с почти утвердительной интонацией.

– Нет, – ответила я, но старичок протестующе замотал головой и замахал на меня руками.

– Ничего не хочу слышать! – воскликнул он. – Вы – артистка! Не потому, что вы красивы, хотя это бесспорно. Вы обладаете одушевленной красотой, поэтому вы – настоящая артистка. А театр? Весь мир – это театр! Не правда ли?

– Мне, по крайней мере, очень хотелось бы этого. Но все чаще мне наш мир кажется глупым сериалом или компьютерной игрой.

– Вот так вам думать нельзя. Гоните прочь такие мысли. Пусть так думает пустой и бессмысленный человек. Вы должны думать и поступать красиво.

– Почему? Разве я не могу жить, как обычный человек?

– Нет, не можете, – старичок вздохнул сочувственно. – Красота – это ответственность. Вы отвечаете за этот мир.

– Знаю, знаю, – затараторила я как школьница, – проходили. Красота спасет мир! Спасибо! Больше мне нечего делать, как спасать этот мир! Я буду, значит, всех спасать, а они пока будут обделывать свои грязные делишки. Да я даже думать о них не хочу, не то что спасать.

– За вами, наверное, активно ухаживают мужчины? – задумчиво спросил старичок. – Как это сейчас говорят? Клеятся? Можете не отвечать. Понятно, что они вам прохода не дают.

– Не знаю, куда от них прятаться… – призналась я.

– Можете приходить сюда. Самое тихое и глухое место. Стеариновый переулок. К дяде Яше, дядюшке Якову. Всегда буду вам рад! Приходите! Никто не найдет, – улыбнулся он и опять, поймав ускользающую мысль, заговорил: – Человек, обычный человек, часто бывает неприятен и скучен, его трудно бывает выносить, находиться с ним рядом. Хочется его избегать, а если любить, то издалека. А красивый человек, красивый настоящей, как я сказал, одушевленной красотой, женщина красива всегда…

– Во всякой работе красива, во всякой одежде стройна, – не удержалась я.

– Именно так. Красота дает человеку веру в физическое воскрешение, в буквальное воскрешение. От вида разлагающегося тела можно действительно потерять веру, а красота ее возвращает. Ведь если этот человек всегда красив, даже там, где остальные люди уродливы, значит, не все потеряно. Физическое воскрешение предков, жалких останков. Это идея русского философа Федорова. Слышали?

– Слышала…

Старичок, наверное, подумал, что я соврала, поэтому засуетился, заспешил куда-то.

– Вы пришли что-нибудь купить?

– Мне нужна игрушка. Не знаю, может быть, кукла… Для девочки. Для маленького ангела с чистой душой. Единственного человечка, которого я бы хотела спасти.

Мой собеседник опять оживился, взял меня под руку и повел в противоположный конец комнаты. Здесь он подошел к тяжелой портьере, потянул за длинный шнурок. Половинки портьеры расползлись в стороны, и мне открылась стена с висевшими на веревочках куклами. Кого выбрать? Красавицы, чудовища, злодеи, звери…

– Я понимаю. Вам трудно выбрать куклу так сразу. Все они двигают руками, ногами, хвостами, вращают глазами. Можно, конечно, подарить девочке медвежонка или доктора Айболита. Но вам нужно другое. Есть у меня такая кукла. Я сделал ее полгода назад. Без заказа, просто для себя. Это клоун. Но это не тот клоун, который прыгает на арене, веселя толпу, а тот маленький артист, который остался в цирке, когда все уже разошлись. Ему очень грустно. Он одинок. Но вдруг он вспоминает девочку в третьем ряду на том самом спектакле. У него меняется лицо. Он улыбается…Показать вам эту куклу?

Поль Поливанов

Пока я была выходной, наступило настоящее календарное лето. Я приехала в усадьбу Поливановых в первый летний вечер. Я также вышла из машины со спортивной сумкой в руке, как в первый раз, также задрала голову, на этот раз чтобы полюбоваться, как заходящее солнце превращает золото флюгеров в медь. И совершенно также приоткрылась дверь и показалась курчавая золотистая головка. Но только она не скрылась, как тогда. Послышался радостный смех, и навстречу мне уже бежала Дианка. Я поспешила по ступенькам ей навстречу, чтобы она, чего доброго, не разбилась. Помпезная усадьба сразу показалась мне роднее и ближе.

– Почему ты до сих пор не спишь? – спросила я, как и положено гувернантке, следящей за режимом, сжимая милое существо в объятиях.

– Света, я так тебя ждала! – не слушая меня, лепетала девочка. – Тебя так долго не было! Зачем только придумали эти выходные!

– – У меня для тебя кое-что есть, вернее, кое-кто, – я опустила ребенка на землю. – Отвернись и сосчитай до десяти.

Дианка поспешно повернулась к дому лицом и стала считать, подпрыгивая от нетерпения. Когда же она повернулась, на ступеньках перед ней стоял рыжий клоун, во фраке и огромных штиблетах. Он смотрел на мир очень грустными глазами.

Я никогда не видела такого искреннего удивления. Девочка открыла рот, развела руки в стороны, то ли растерянно, то ли собираясь обнять куклу. Она даже встала зачем-то на носочки.

– Какой холоший и глустный человечек! – сказала она, наконец, от волнения снова не выговаривая букву «эр».

– Познакомься, – сказала я клоуну, – это Диана.

И тут лицо клоуна расплылось в счастливой улыбке, и он пошел навстречу Дианке. Моя воспитанница улыбнулась и протянула клоуну обе ладошки сразу. Она, кажется, совсем не замечала ниточки, уходящие вверх от фигуры клоуна, и мои манипуляции с перекрещивающимися палочками.

– Знаешь, Дианка, есть такие игрушки, которые всегда улыбаются. Тебе грустно или хочется о чем-то важном подумать, а они знай себе улыбаются…

– Да, – согласилась девочка. – У меня есть такие в детской. Я думаю, они просто дуры.

– А этот клоун будет улыбаться, когда тебе весело, и грустить будет тоже вместе с тобой. Настоящий друг.

– А как его зовут?

Вот это я забыла придумать. Ребенку обязательно надо знать имя нового друга, для того чтобы к нему обращаться.

– У него хорошее имя… – сказала я, затягивая время.

– Какое? Забыла? – торопила меня Дианка.

– Сейчас вспомню… Оно похоже… на твою фамилию. Его зовут Поль. Клоун Поль.

– Да, это хорошее имя, – согласилась девочка. – Поль Поливанов. Я дам ему свою фамилию. Можно?

– Конечно. Поль Поливанов – это звучит гордо. А теперь пойдем-ка укладываться спать, а то нам сейчас здорово попадет. Когда ты ляжешь в кроватку, я расскажу тебе историю этого клоуна. Это цирковая история. Ты была в цирке? Когда-нибудь, может, очень скоро мы поедем с тобой в цирк…

Поливанова встретила нас около детской. Довольно поспешно похвалив игрушку, которую Дианка тут же хотела познакомить с мамой, она подтолкнула дочку в детскую, а сама пододвинулась ко мне вплотную и заговорщицки проговорила:

– Я приглашаю тебя в баню. На берегу озера. Уложишь Диану, и сразу же приходи. Я буду ждать.

– А кто останется здесь?

– Подремать рядом со спящей девочкой – дело нехитрое. Найдется кому. Полный дом прислуги! Я распоряжусь…

Потом она вдруг ощерилась, показав мелкие острые зубки, и прошипела:

– Только попробуй не прийти… Уничтожу.

Как мы тогда роняли слезы на одеяло спящей девочки! Мне казалось, что мы плачем об одном и том же. Мы с ней тогда словно стали кровными братьями, вернее, слезными сестрами. Смыли ими все наши греховные помыслы, породнились любовью к одному ангелу. И вот – как будто ничего этого не было. Шахерезадница! Опять только одна хищная страсть, замешанная еще на тайном соперничестве с мужем. Жена льет крокодиловы слезы, а муж носит крокодильи тапочки.

У меня еще болело ушибленное колено. Ничего страшного, конечно. За Дианку я могла принять и не такое страдание.

Но в этот момент я почувствовала себя школьницей перед уроком физкультуры. Мне так хотелось отпроситься у Поливановой, получить освобождение хотя бы до следующего раза: «Людмила Борисовна, у меня коленка болит. Видите, какая страшная, опухшая и несексуальная?»

К сожалению, при современном развитии техники секса роль колена в этом спорте была незначительна. Я вздохнула, достала из спортивной сумки «Финалгон» и стала втирать мазь в больное место. Хорошая вещь, этот невидимый горчичник без цвета и запаха!

«Финалгон» – великий и ужасный

Банька только снаружи напоминала обычный русский сруб с печкой. Внутри она была оборудована всем необходимым для получения удовольствия. Здесь, кроме раздевалки, помывочного отделения и парной, была еще комнатка в деревенском стиле, но с современным баром, холодильником, музыкальным центром и телевизором. В предбаннике всех входящих встречала скульптура в человеческий рост – точная копия Волхова у Ростральной колонны на Стрелке Васильевского острова. В этой обстановке он и вправду напоминал банщика с простыней через плечо, восседавшего на полке.

Оставь одежду всяк сюда входящий!

Я вошла в раздевалку. Здесь уже лежали вещи Поливановой. Сверху, видимо, напоказ, было небрежно брошено шикарное нижнее белье. Я раздевалась, чувствуя, что у меня дрожат руки. Никогда раньше у меня не было ничего похожего на секс с женщиной, хотя шальные мысли иногда посещали. Но если уж вспоминать все наши мысли!

В помывочной тоже никого не было. Но из парной раздался голос хозяйки:

– Окатись и иди сюда!

У стены была душевая кабинка. Я встала под сильные струи воды. Пользуясь паузой, я настраивала себя, уговаривала не быть дурой, не корчить из себя гимназистку. Мы против однополярного мира, но за однополую любовь! Вперед! В пекло!

Поливанова живописно расположилась на полке, наверное, заранее отрепетировав положение своего роскошного тела. Если бы ее в таком виде показали по телевизору, я уверена, все сто процентов мужской части избирателей проголосовали бы за ее мужа. Мало того, они бы и жен своих заставили голосовать за него. Возможно, я и сама бы проголосовала за Поливанова…

Она была действительно красивой женщиной. Поливанов мог себе позволить выбрать и купить ту, которая соответствовала всем требуемым параметрам. Я не думаю, что в чем-то уступала ей, к тому же я была моложе, но Поливанова была, что ли, матерей меня. Шахерезада и Шахерезадница. Ее формы были выписаны в более резкой манере, а бюст, по-моему, был художественным произведением не природы-матушки, а хирурга, правда, очень хорошего.

– Как я тебе? – спросила она.

Я повторила уже вслух мои мысли насчет ее тела, избирателей и моего скромного голоса. Она ответила в том духе, что отдала бы все эти голоса, только чтобы заняться любовью с такой красавицей, как я. Одним словом, петух хвалил кукушку, кукушка петуха, только в выводах великий баснописец ошибался – на самом деле птички просто-напросто хотели друг друга. А обстановка между тем накалялась, то есть пар был хороший.

– Ложись на полок, – велела Поливанова. – А ты развратна, Светка! На живот ложись!

Не знаю, какая из меня гувернантка, а банщица из Людмилы Поливановой была бесподобная. Веник в ее руках то хлестал меня, то, прихватывая откуда-то пару, обдавал меня жаркой волной, то щекотал меня молодыми листьями, то скользил ими по мокрой спине.

Потом моя Шахерезадница вышла и вернулась с банкой в руках. Запах меда разлился по парилке. Еще не успевшая нагреться прохладная и липкая масса оказалась на моей спине. Руки Поливановой заскользили по мне, втирая мед в кожу. Он плавился на горячей, как печка спине, но не стекал по бокам, а, как мне казалось, затекал в поры и проникал внутрь меня.

Когда-то из меда готовили хмельной напиток, и теперь у меня уже начинала кружиться голова от сладкого дурмана. Сейчас я уже ждала, когда ее руки опустятся ниже, и они, подслушав мои желания, скользили по всем изгибам, снова и снова покрывая меня медом. Это были очень умелые руки. Я почти уже не принадлежала себе, подчинялась им и хотела их. Нежно, постепенно, прикасаясь и опять отодвигаясь, они дразнили меня, заставляя двигаться в такт…

В этот момент я стукнулась коленкой о деревянный полок. Острая боль вернула меня с грешных небес на грешную землю. Но на грешной земле руки Поливановой были мне неприятны, а собственная податливость противна.

– Теперь твоя очередь, – я спрыгнула с полка, освобождая место своей партнерше.

С приторно-сладким выражением лица Поливанова медленно взгромоздилась на полок и изогнулась, изображая то ли кошку, то ли змею. Недосмотрев это пластическое представление, я выскочила из парилки в предбанник.

– Только попробуй сбежать, – донеслось до меня змеино-кошачье шипение, – уничтожу…

Я не сбежала. Подумав пару минут и немного остыв, я вернулась в парилку. Поливанова встретила меня похотливой гримасой и похабными позами. Мои метания, видимо, тоже доставляли ей удовольствие. Она уже предвкушала торжество плоти. Но в моей руке, вернее, на ладони было невидимое оружие без цвета и запаха.

– Настойка медовая, баба бедовая, – ляпнула я какую-то народную глупость и запустила вторую, свободную от «Финалгона» руку в банку с медом.

Кажется, с «Финалгоном» я перестаралась. Моя правая рука явно перевешивала медовую. Кожа Поливановой была такой нежной, распаренной, кокетливо приподнятая пяточка розовела так по-младенчески трогательно, что я засомневалась.

– Что ты встала, как!.. – прикрикнула на меня Людмила.

Я испуганно ахнула, нервно хихикнула и опустила вооруженную ладонь на самое выпуклое место поливановского тела. Людмила блаженно замурлыкала. Ядерная мазь быстро проникала в раскрытые поры, горячий пар многократно усиливал эффект. Скоро моя ладонь уже горела огнем, а ягодицы моей хозяйки за несколько секунд изобразили все оттенки красного. Когда цвет их уже приобрел промежуточное положение между пунцовым и бордо, Поливанова интуитивно приподняла зад, но тут же обожглась о верхний слой пара.

– Что это?! – вскрикнула она жалостливо. – Жжет как сильно! Что это?! Мамочки!

– Наверное, это какой-то неправильный мед? – спросила я, стараясь оставаться равнодушной, хотя знала, до чего может довести человека перебор «Финалгона».

Как-то Солоха в спортивном зале пользовала свое больное колено этой мазью, а я решила разогреть связки для растяжки. Через какое-то время у меня началась пляска святого Витта. Я сбрасывала с себя одежду, не обращая внимания на присутствующих при этом мужчин, и пыталась выброситься в окно. Опытная Солоха, прямо как Мария Египетская, спасла меня наложением подсолнечного масла на пылающие конечности. Вода тут совершенно бессильна, а горячая – просто мучительна.

Применение «Финалгона» в горячей среде на живых посторонних людях было моим первым опытом.

Как разумно продуманы русские бани! Я имею в виду, что двери в них обязательно открываются наружу. Быстро познав на собственной заднице бесполезность даже ледяной воды, приносящей только временное облегчение, Поливанова пробкой вылетела из бани и, причитая, помчалась к озеру, как настоящая язычница, объевшаяся мухоморов. Глядя на ее бордовый зад, мне почему-то пришла мысль о несчастных подопытных макаках, терпящих муки в научных лабораториях.

Была удивительно теплая для начала лета ночь. В небе и в озере звезд было поровну. Но в небе все было чинно и пристойно, а в озере бултыхалась голая Поливанова, совершая забавные и некрасивые телодвижения. Водная гладь далеко разносила по усадьбе ее отборный мат.

Мое колено выглядело совершенно здоровым. «Финалгон» очень помог.

Мазь на тело, бальзам на душу

– Знаешь, Малыш, самое лучшее средство от лесбиянок? Это, конечно, «Финалгон», – сказал бы Карлсон, пролетая над поливановской баней.

Может, я поступила жестоко. Но, во-первых, эта мазь совершенно безвредна, даже слизистую оболочку не сжигает. А, во-вторых, намазывают же маленьким детям палец горчицей, чтобы отучить их его сосать! А взрослым вообще советуют: если глаз тебя соблазняет – вырви его, если палец – отруби. Конечно, можно было намазать мазью или горчицей себя, как тот палец, но все и так получилось довольно удачно.

Когда действие «Финалгона» прекратилось, несчастная Поливанова присела рядом со мной на скамеечку. Вид у нее был жалкий, а взгляд подозрительный.

– Как ты думаешь, что это было со мной? – спросила Людмила.

Мне очень хотелось ответить, что это наказание за грехи ее тяжкие, что еще один лесбийский порыв, и она рискует остаться без зада. Конец света, мол, близок, и кое-кто уже испытывает на себе дыхание геенны огненной.

– Провокация, – ответила я.

– В каком смысле? – не поняла Людмила. – Чья провокация?

– Конкурентов Михаила Павловича на выборах, – подсказала я. – Намешали в мед какой-нибудь гадости. Судя по обжигающему действию, скорее всего, пчелиного яда.

– Да это мед с поливановского подсобного хозяйства, – возразила хозяйка. – Там он каждую пчелку в лицо знает. Ты, наверное, не в курсе, что его бизнес начинался с пчеловодства. Этот мед проверенный, свой.

– Думаешь, так сложно заменить мед или подмешать что-нибудь в этот? – я решила не отступать от этой, пусть не самой правдоподобной, версии. – Тут людей взрывают с легкостью фейерверка, а уж в мед конкуренту напакостить…

– Кто же это, по-твоему, мог сделать?

– Да кто угодно. Газеты писали, что человек двадцать выставляют свои кандидатуры. Желающих много. Вот этот, например… Как его? С декабристской фамилией… Лунин. Запросто мог.

– Лунин как раз не мог, – возразила мне Поливанова. – Сергей Лунин – совсем другой человек, честный и благородный. Ты его с нами не равняй.

Странное случилось в моей душе в это мгновение. С одной стороны, мне почему-то было приятно услышать хорошие слова про этого Лунина. Но с другой стороны, я почувствовала что-то наподобие ревности. С чего это? Я даже думать забыла про этого самого Лунина! Ну, вспомнила однажды, когда коленкой стукнулась об арматурину. В бане, когда решила Поливановой кайф обломать, тоже один разок. Сейчас вот на звезды и луну посмотрела и тоже его вспомнила. Так это просто фамилия у него такая – астрономическая. Я вот на зад Поливановой посмотрела и макак вспомнила. Простые ассоциации. Откуда же такие странные ощущения?

– Ты-то откуда знаешь? – схамила я неожиданно для самой себя.

– Что я, на луне живу? – Людмила даже не заметила моего тона. – Я же в этом мире тусуюсь. Это все равно, что тебя про «Парфюмера» спрашивать. Кто написал? Когда? Главная идея книжки? Кстати, был такой декабрист Лунин, что ли?

– Был, – ответила я, чувствуя неизвестно откуда свалившуюся на меня грусть-тоску. – Странный он был человек. Сумасбродный, отважный. Когда началось восстание декабристов, Лунин уже в этой идее разочаровался. А на каторге в Сибири, когда все декабристы смирились и признали свои ошибки, ударились в религию, он один развил бурную антиправительственную деятельность.

– Какую? – что-то Поливанова не на шутку Луниным заинтересовалась.

– Письма стал злые из Сибири писать. Такая эпистолярная публицистика. Тогда же письма были вроде газет и журналов. Ему за них срок набавили и засунули в самый страшный острог – Акатуй. Там он и сгинул.

– А книжка про него есть? – спросила Людмила.

Что-то роль просветительницы этой кобылы мне не очень понравилась. Сама только бирки в бутиках читает по слогам, а туда же! Декабристы разбудили не только Герцена, но и Людку Поливанову. Лунин ее сильно интересует! Впрочем, какое мне дело? Может, ей на пользу пойдет?

– Есть очень хорошая работа Эйдельмана, – ответила я. – Научная, но читается интереснее любого романа. В конце концов, сами письма из Сибири опубликованы. Но я советую начать с Эйдельмана.

– А я пойму? – ляпнула Поливанова, но тут же взяла себя в руки. – Потом мне на бумажке запишешь, закажу себе завтра. Броня кого-нибудь отправит в книжный магазин. Ты мне вот что скажи, Светка. Тебя-то почему не жгло? Одним же медом мазались?

– Одним миром мазаны… Так меня жгло, – ответила я. – Я думала, так и надо. А потом я – толстокожая.

– Это ты-то толстокожая?! – не поверила хозяйка. – Да у тебя кожа вообще прозрачная. Нашлась толстокожая! Зачем все это было нужно? Какой тут интерес? Поливанова вылетает из бани с горящим задом?

Людмила была не права. Я представила эту сюрреалистическую картину и мысленно зааплодировала. Я бы такую вещь купила, будь у меня лишние деньги.

– Может, кому-нибудь хотелось, чтобы ты вылетела из бани в чем мать родила? – я продолжила свои рассуждения. – Папарацци там, «желтая» пресса… Ты же личность известная.

– В этой усадьбе моя задница волнует только одного человека, – вздохнула Людмила.

– Михаила Павловича?

– Пасынка моего милого, – ответила Поливанова раздраженно.

– Олега? – спросила я, только изображая удивление.

– Его, родимого. Правда теперь он на нас двоих слюни пускает. Еще один в усадьбе Поливановых, кто так рад твоему появлению в доме. Раньше объектом его сексуальных фантазий была в основном я, а теперь у меня появилась достойная конкурентка…

– Ты ревнуешь?

– С ума сошла, – фыркнула Поливанова. – Он меня так достал! Сначала это было забавно. Парень за столом то и дело роняет вилку. Я даже пару раз ему кое-что продемонстрировала. Но он шпионил за мной везде, с биноклем, с видеокамерой, фотоаппаратом. Кончилось это тем, что он попытался залезть в вентиляционную камеру и там застрял. Наши ребята еле его оттуда вытащили. Отец, конечно, разорался: «Что ты там делал, придурок?» Этот юный извращенец даже ничего путного придумать не мог.

– Ты сказала Михаилу Павловичу, в чем дело?

– Естественно, пусть принимает меры, а то в следующий раз его сыночка из канализационной трубы придется вытаскивать. Меня как-то не возбуждает мысль о том, что кто-то мастурбирует, глядя на мою фотографию, или совершает восхождение по мусоропроводу, в надежде трахнуть меня…

– Его наказали?

– Еще бы. Поливанов наказывать любит. Сначала была первая реакция. По морде. А потом продуманная расправа. Неделю пасынок жил без компьютера, интернета, электронных приставок. Ходил только строевым шагом, качался в тренажерном зале, бегал, плавал. Потом сдавал отцу какие-то нормы ГТО…

– Бедный ребенок!

– Тебе его жалко? – искренне изумилась Поливанова.

– Как тебе сказать? – я неожиданно для себя задумалась. – Растет такой избалованный, лишенный родительского тепла пацан. Ничего не знает на свете, кроме компьютера, комиксов и «Сникерсов»… Потом наступает этот период. Он лезет в интернет, забирается на порно-сайты. Там получает свой первый опыт любви. А потом он видит тебя. Живую, безумно красивую…

– Ты не очень-то с комплиментами, я возбуждаюсь быстро… – Поливанова метнула на меня быстрый взгляд. – Еще жжет периодически… Но ты, Светка, не того жалеешь. Может, тебе рассказать про мое детство в рабочем поселке, про рабочие пятницы моего папаши, про нашу школу, которую надо бы обнести тремя линиями колючей проволоки и поставить пулеметные вышки, как меня в четырнадцать лет затащили на склад и прямо на автопокрышках сделали женщиной, не уговаривая, не спрашивая, даже не запугивая? Просто растянули, как лягушку, и стали занимать очередь согласно дворовому авторитету… Хорошо еще, притащили откуда-то пьяную бабу из соседнего поселка мне на замену, а то, может, я бы в уме тронулась в тот день… А, может, я и есть тронутая? Ты, например, точно считаешь меня извращенкой, лесбиянкой несчастной!

– Ну что ты, Люда! Какая же ты несчастная?! – брякнула я.

Поливанова посмотрела на меня внимательно. Я даже почувствовала ее взгляд своей, действительно почти прозрачной, кожей.

– Слушай, Светлана, – задумчиво протянула она. – А это не ты мне устроила? Звезды, Лунин, я в виде кометы с горящим хвостом. Твоя работа?

– Да ты что? – испугалась я последствий, отчего изумление мое получилось достаточно искренним. – Я про намазывание медом в бане никогда не слышала. Как я могла все это продумать? А потом у меня никогда рука бы не поднялась на такую красоту.

– Верю, – сказала Поливанова тоном, который больше подходил для изобличения во лжи. – Я после бани вообще добрая и доверчивая. Ты пойми, Светка. Все эти лесбийские игры от обжорства, от скуки, от обиды, от унижения. Трахают тебя, а ты трахаешь третьего. Знаешь, какая у меня есть идея в плане разврата? Слушай. Я уговорю Поливанова построить конюшню, купить чистокровных жеребцов… – мою хозяйку понесло извращенной фантазией под горку еще сильнее, чем после моего «Финалгона». – Света, не делай, пожалуйста, такие глаза! Я не собираюсь удариться в зоофилию. Ты слушай лучше… Я где-то читала, что мужчины, имеющие дело с лошадьми, очень темпераментны. Наездники, пастухи, конюхи… Ты вспомни мировую литературу, кинематограф! Ты в этом деле куда продвинутее меня. Где обычно предавались греху? Куда, как за жабры, тянуло скучающих аристократок в прошлые века? На конюшню, – Поливанова распалилась не на шутку. – К конюху. Страшному, грязному, но самому лучшему любовнику! Как тебе моя идея? Нет, Светка, ты еще совсем девочка. Взрослей, присоединяйся к моему проекту с конюшней. Ударяться в разврат лучше вдвоем! Подумай над моим предложением… Хотя все это фантазии скучающей аристократки. Секс с тобой Поливанов мне бы простил, посмеялся, снял бы скрытой камерой, показал во время избирательной компании, чтобы получить голоса сексуальных меньшинств… Шучу! А вот измена с конюхом мне дорого обойдется, в лучшем случае развод на самых невыгодных условиях. А в худшем – застрелит из своего любимого «Макарова». Он тебе уже показывал свой пистолет? Странно. Значит, еще покажет… Хрен с этими конюхами! Светка, давай дружить! Кстати, может, сейчас поднимешься ко мне в спальню? Ну, как знаешь. Я, если честно, тоже устала сегодня… Да и задница у меня… Кстати, сейчас такое приятное тепло чувствую, как от компресса…

«Русская ракетка»

«Надо все в жизни попробовать», – говорят люди, чтобы оправдать свой не самый лучший поступок с точки зрения морали и нравственности. Попробовать надо все? Тогда возьмитесь за оголенный провод, выпейте бутылочку ацетона, пожуйте битого стекла…

Вот и мне опыт лесбийской любви совершенно не нужен. Не потому, что боюсь втянуться в это дело. Как там в «Трех мушкетерах»? «Я дерусь, потому что… дерусь». Так вот. Мне это не нравится, потому что не нравится.

Дожили! Приходится оправдываться перед собой, что не устроила трах-тибидох с Поливановой, не сделалась ее любовницей, не стала развивать эту интрижку, сулившую мне большие выгоды, короче, не воспользовалась шансом судьбы. А ведь всего-то нужно было спокойно полежать, подышать погромче, а потом в свою очередь сделать что-то наподобие массажа хозяйке дома. Причем не могу сказать, что баня, мед и руки Поливановой мне не понравились. До определенного момента это было даже любопытно.

Как же ты не смогла, Светлана?

– А вот не смогла…

И виной этому – больное колено и какие-то глупые ассоциации насчет хромоты.

При чем здесь колено?! Это просто мой ангел-хранитель в лице маленькой пятилетней девочки, которая ничего не может понимать или подозревать, которая еще видит мир через разноцветные стеклышки детства. Но одного присутствия этого маленького ангела хватало, чтобы ощутить себя не в своей тарелке даже после первого провального опыта в однополой любви. А ведь не самый, с точки зрения современной морали, великий грех! Так, легкая разминка перед Содомом и Гоморрой.

Мой горе-ухажер Дима Волгин одно время хотел быть детским писателем, для чего ходил на какие-то семинары, читал и анализировал «Веселые картинки» и «Мурзилку». Кончилось это тем, что после глубокого изучения творчества Виталия Бианки, автора знаменитой «Лесной газеты», он сочинил следующие скабрезные стишки:

Раз заходит в лес Бианки. Глядь: в кустах две лесбиянки.

«Что за странная зверюга? Зад и с Севера и с Юга,

Словно карточный валет. Но такого в книгах нет!

Чтоб о нем узнали дети, Напишу в «Лесной газете»!»

После этого стихотворения Дима Волгин постепенно охладел к лаврам Чуковского и Маршака. Теперь я поняла: если поэт всегда пишет о своей единственной женщине, то Волгин писал обо мне. Вот и это стихотворение ничего не подозревающий Волгин написал о Свете Черновой. Я тогда и сама о себе такого не могла предположить. Но все оказалось так, как и положено у настоящих поэтов: Дима написал пророческие стихи – обо мне сегодняшней. Света Чернова, природа, лесбос и дети – чем не веселая картинка?

Когда я прочитала Дианке сказку Катаева «Цветик-семицветик», она долго не могла заснуть. Ей не давал покоя мальчик-инвалид Витя, которого девочка Женя спасла последним волшебным лепестком. Дианка посмотрела на свою комнату, забитую всевозможными игрушками, и спросила меня:

– А можно было вылечить Витю без волшебного цветика-семицветика?

– Не знаю, болезни бывают разные. Но серьезное лечение требует сегодня очень больших денег.

– У моего папы есть очень большие деньги, – задумчиво сказала Дианка.

Я попыталась перевести разговор на что-нибудь другое. Еще мне не хватало, чтобы Поливановы обвинили меня в том, что я воспитываю в их доме маленького революционера. Данко-Дианко… «Что сделаю я для людей?» – сильнее грома крикнула Дианка, она разорвала руками себе грудь и вынула оттуда горящее сердце… Какая пошлость! Причем, заметьте, когда грудь себе разрывает мужчина, это еще ладно. Плакатно, примитивно, но сделаем скидку на время написания. Но если речь идет о женщине, это уже никуда не годится!

Я старалась убедить Дианку, что прежде чем требовать от других хороших и бескорыстных дел, надо самой стать доброй и щедрой. На что моя воспитанница спросила:

– А мои игрушки стоят дорого? Сколько можно мальчиков-инвалидов вылечить, если их все продать?

Маленький ангел, но настоящая женщина! Не просто инвалидов, а мальчиков-инвалидов!

– Все, Диана, засыпай. Завтра ты должна быть в хорошей спортивной форме. К нам приезжает сама Оксана Окорочкова! «Русская ракетка»!

Прием в своей усадьбе знаменитой теннисистки Оксаны Окорочковой был важной частью предвыборной программы Михаила Поливанова. Три телевизионные компании должны были зафиксировать теннисную игру кандидата в губернаторы с красавицей Оксаной, а также наблюдать праздничный обед в честь знаменитой гостьи.

В те дни ЖСМИ, то есть «желтые» средства массовой информации, взахлеб обсуждали подробности последнего «рытья в грязном белье». Оксана Окорочкова в одном из своих интервью по поводу возможной помолвки с крайним нападающим из «Детройтских снежных баранов» Макаром Чудриным заявила, что всех денег, заработанных за долгую карьеру в хоккее, ему вряд ли хватит даже на обручальное колечко, которое она себе присмотрела.

В ответ Макар Чудрин сказал довольным в предвкушении готовящегося скандала журналистам, что успешная карьера теннисистки Оксаны Окорочковой связана не с ее игрой в мячик, а с тем вопросом, который вызывает горячий интерес у телезрителей: откуда Оксана вынимает теннисные мячики во время матча для очередной подачи? Кроме того, оскорбленный в лучших жениховских чувствах Чудрин поведал, что за хорошие деньги мог бы предоставить журналистам кадры из личного домашнего видео, на которых запечатлена его уже бывшая невеста за этим занятием крупным планом, без купюр и в постели. Вырученных от продажи этого видео денег ему хватит, чтобы жениться даже на известной манекенщице Найроби Кэмел.

Оксана Окорочкова не осталась в долгу и тут же дала интервью, где рассказала о том, что в одном из матчей Макару Чудрину, тогда еще юниору, сильно пущенная шайба попала в голову, поэтому с него взятки гладки.

А Макар Чудрин в прямом эфире популярного ток-шоу заявил, что Оксана Окорочкова на самом деле – страшная и толстая, и только система зеркал, подаренная ей великим иллюзионистом Куперфильмом (разумеется, за оказанные услуги интимного характера) позволяет ей выглядеть на корте несколько привлекательнее, чем остальные теннисистки. Еще же хоккеист Чудрин прибавил, что Окорочкова, хотя и играет в теннис с младенческих лет, но правила игры поняла только на последнем турнире, а до этого думала, что мячиком нужно целиться не в площадку, а в уворачивающуюся партнершу по ту сторону сетки. Теннис, добавил хоккеист со зловещей усмешкой, действительно аристократическая игра и нелегко дается девочкам из провинции…

Поливанов вообще-то планировал пригласить к себе в гости как раз хоккеиста Макара Чудрина, но его жена посоветовала из двух скандалистов выбрать все-таки Окорочкову. Михаил Павлович удивился совету супруги – ведь ее приезд обходился раз в десять дороже – но, как и следовало ожидать, охотно согласился.

Длинный белый лимузин, который, казалось, может в любой момент переломиться пополам, подъехал к парадному входу особняка Поливановых с небольшим двухчасовым опозданием. Пожилой садовник, как сказала мне Поливанова, внук самого Мичурина, одетый для такого случая в ливрею, поспешил к двери лимузина. Но руки, привычные к лопате, не смогли быстро открыть дверцу.

После некоторой заминки из полумрака показалась известная всему миру по глянцевым обложкам и интернету нога. За ней выглянуло довольно простецкое личико девчонки из параллельного класса или соседнего двора, которое нравится некоторым мальчикам. Надо было очень замучить теннисных болельщиков лошадоподобными мастерицами ракетки и мячика, чтобы эта деваха показалась им идеалом женской привлекательности и грации. Но не будем поминать гороскопическое животное хозяйки усадьбы всуе!

Сам Поливанов вышел на крыльцо встретить звезду. Был он в каком-то неправдоподобном костюме, должно быть, сотканном из подшерстка малагасийской макаки, которую из-за этого самого костюма мы, жители Земли, уже потеряли как вид. Не знаю, каким специалистом Окорочкова была в теннисе, но и костюм, и золотые маковки особняка, и размеры территории усадьбы оценила по достоинству, что отразилось на ее обворожительной улыбке. Когда же ей представили супругу кандидата в губернаторы, она заметно поскучнела.

Дианка тоже пыталась познакомиться с «тетей из телевизора в короткой юбочке с желтым мячиком», но Окорочкова на приветливость девочки никак не отреагировала. Видимо, считала, что дети служат только для подноса мячиков на корте. Моя воспитанница надулась, и когда чета Поливановых повела показывать Окорочковой свои буржуйские апартаменты, крикнула вслед очень обидные, как ей казалось, слова:

– В мою комнату эту воображалу не водите! Со мной даже дядя Саша все время здоровается за руку! А его все боятся, а эту никто не боится…

Дядей Сашей она называла начальника охраны Сан Саныча, от взгляда которого пролетающие птицы падали замертво.

Теннис и …

Теннисная партия сначала не заладилась. Телекамеры должны были запечатлеть, как Поливанов, проявляя недюжинные бойцовские качества, волю к победе и спортивный азарт, все же уступает профессионализму и очарованию своей соперницы. Причем у зрителей в конце поединка должно было сложиться представление, что на корте сошлись не противники, а друзья. Вместе они должны были олицетворять будущее России, один – мужским началом и мужицкой сноровистостью, другая – девичьей грацией и бабской выносливостью.

«Русская ракетка» Окорочкова очень профессионально показывала перед камерой точеную икроножную мышцу, длину бедра, размер бюста, фасон своего нижнего белья, при этом как-то умудряясь попадать ракеткой по мячику. Играла она хорошо, профессионально, но первый гейм выиграл… Поливанов.

– Видал, какая подача! – Поливанов светился от гордости. – Хоть сейчас в президенты!

Михаил Павлович, мы отступаем от сценария! – взмолился телевизионный ведущий. – Вам нужно показать, что вы на все руки мастер. А теперь должны благородно уступить победу даме.

– Шиш тебе! – незапланированно закричал взмокший кандидат в губернаторы. – Правду снимай! За Поливановым всегда победа! Будем снимать по-другому. Жизнь умнее нас. Если захотим, то и Уимблдоны пойдем и выиграем. Придумали там, понимаешь, короткий удар, резаная подача! Все просто! Замах больше, бей сильнее, пока летит, отдыхай! А то дурят народ! Такие бабки ни за что получают. Мячик налево, мячик направо. Доллары налево, евро направо, а народ в шахтах и свинофермах горбатится за кровную копеечку! Так и снимай. А Поливанов пришел и разделал их под орех! Вот как оно! А Оксанке доплатим! За то, что девка красивая!

Поливанов так разошелся в центре корта, что прозевал очередную подачу Окорочковой. То ли это была случайность, то ли Макар Чудрин был прав в сенсационных разоблачениях своей экс-невесты, но мячик со скоростью около ста километров в час пролетел над сеткой и с удивительной точностью ударил Поливанову в то самое место, которое футболисты, в отличие от теннисистов, прикрывают рукой.

– И-и-ить, – сказал Поливанов и согнулся, как зверь на водопое.

Я посмотрела на госпожу Поливанову. Жена воспринимала боль мужа как свою собственную. Меня это тоже напрямую касалось. Ведь если Поливанов не будет в ближайшие дни готов к исполнению своих супружеских обязанностей, то круги, выписываемые Шахерезадницей вокруг меня, будут резко сужаться.

Хорошо еще, что у Дианки было время дневного сна и она не видела, что претерпел ее любимый папочка от «этой воображули».

Надо отдать должное Поливанову – оправился он достаточно быстро и, к моему удивлению, не стал орать о компенсации за физический ущерб, а спокойно стал доигрывать партию. Удар Окорочковой, видимо, серьезно поколебал его мужское достоинство, потому что решающий гейм он проиграл всухую.

Телевизионщики сняли нужный сюжет, хотя ведущий отметил, что Михаил Павлович был несколько зажат. Еще бы!

Через полчаса в столовой третьего этажа на торжественный обед собралась семья Поливановых, виновница мероприятия Оксана Окорочкова, телеведущий и ваша покорная слуга, то есть поливановская гувернантка. Хотя меня могли бы и не приглашать, так как моя воспитанница в это время мирно спала. Но с некоторых пор я стала пользоваться гораздо большими правами в их семье.

Для описания обеденного стола надо было бы пригласить Алексея Николаевича Толстого, создавшего свой роман «Петр I», – для того, чтобы изобразить царское застолье. Например, блюдо с жареными пиявками, снятыми с грудки молодого гуся. Правда, пиявок на поливановском столе как раз и не было. Зато было все остальное, нарисованное в романе пером мастера-гурмана. Явным намеком на фамилию именитой гости были запеченные фазаньи окорочка. Венчал же все пиршество, как можно было бы догадаться, огромный торт, выполненный в виде теннисного корта. Он был усеян желтыми кремовыми мячиками.

Поливанов и Окорочкова сидели напротив друг друга через стол, и их партия продолжалась – теперь уже словесно.

– Опасный у тебя вид спорта, Оксана, – громыхал Поливанов, видимо, окончательно оправившийся от удара, – особенно для мужиков… Теннис – вялый пенис!

Поливанов яростно захохотал, его жена хихикнула и произнесла укоризненное: «Миша! Как тебе не стыдно?» Телеведущий подавился перепелкой, которая прощально пискнула у него в глотке. Окорочкова шутку, похоже, не поняла.

– Стану губернатором, Оксана, – продолжал Поливанов, – построю везде кортов, пусть детишки играют.

– Да, – сказала Окорочкова поставленным голосом, – теннис отвлекает детей от наркотиков и правонарушений. Дети, вместо того чтобы проводить время на улицах, приходят на корты и восхищаются моей игрой.

– Правильно мыслишь! – согласился Михаил Павлович. – Она правильно мыслит! Вот что, Оксана, бросай свою Америку и иди ко мне в заместители губернатора по спорту. А когда я стану президентом страны, будешь министром. А? Как тебе мое предложение?

– В Майами есть все условия для моих занятий теннисом, – жеманно произнесла Оксана. – Там мне обеспечено хорошее и богатое витаминами питание, качественное покрытие кортов, а также теплая солнечная погода.

– Питание и витамины мы тебе обеспечим, корты сделаем. Не боись! Вот с солнцем сложнее, – задумался Поливанов.

– А скажите, Оксана, – решила поддержать разговор госпожа Поливанова. – Какую вы одежду предпочитаете для выхода на корт?

– Я для выхода на корт предпочитаю комфортную одежду. Еще она должна быть привлекательной и соответствовать погодным условиям, в которых проходит турнир.

– Скажи ты! – раздосадовался окончательно Михаил Павлович. – Опять погодные условия! Ты, Оксанка, лучше скажи нам, что у тебя там с нашим любимым хоккеистом… Этим… капитаном сборной страны по хоккею… Ну, продули-то они всем подряд – даже Молдове. Как его?

– Макар Чудрин, – тактично подсказал телевизионщик.

– Во! С Макаром Чудриным у тебя как? – повторил вопрос Поливанов.

– Я не хочу касаться своей интимной жизни, – холодно ответила Окорочкова и недобро зыркнула на Поливанова.

– Да, брось ты, Оксанка! Что ты как неродная! – не унимался Михаил Павлович. – Вон ты засандалила мячиком мне прямо в самую интимную жизнь! И я ничего! Брось ломаться! Это жена моя, Людка, пристала ко мне вчера в постели: расспроси да расспроси Окорочкову про ее роман с Макаркой Чудриным. Колись, Оксанка, денег дам!

Окорочкова вдруг аккуратно промокнула салфеточкой губы, потупила глазки и вдруг неожиданно для всех выкрикнула:

– Да знаете вы, Михаил Павлович, какой это козел?! Новую машину надо у него выпрашивать. Поганое колье с брюликами купить, и то без намека не понимает. «Макар, – говорю, – мне тут одна вещица понравилась». А он мне про клюшки и шайбы. «Макар, – говорю опять, – знаешь, как я брюлики люблю!» Тут и дураку понятно. Я ему про бриллианты, а он мне про буллиты. Я бы ему ракеткой по голове треснула, но он ведь клюшкой ответит. Разве это мужик?! Настоящий мужчина только и ждет, чтобы угодить. Да я только свистну, ко мне миллиардеры сбегутся, а миллионеры будут дверь в машину открывать!

– Правильно, Оксаночка, – растроганно подхватила госпожа Поливанова: – Не давай этим мужикам спуску! На тебя вся страна смотрит!

– Особенно когда ты за мячиком наклоняешься, – поддакнул Поливанов.

Обед прошел в атмосфере взаимопонимания. Небрежно помахав провожающим рукой, Оксана Окорочкова залезла в лимузин с пухлым конвертиком в руках и огромным перстнем на пальце. Видимо, с тем самым, из-за которого произошла окончательная размолвка с Макаром Чудриным.

– Эх, надо было попросить ее стриптиз устроить, – провожая взглядом длиннющую машину, вздохнул Поливанов. – На столе. Прямо в торте, на корте. Сколько бы она попросила за стриптиз? Сто тысяч? Двести?

– Я станцую тебе стриптиз за половину суммы, – толкнула его локтем супруга.

– Ты-то станцуешь… – рассеянно проговорил Поливанов, задумчиво глядя на лежащее в низине озеро. – Какой генофонд в Америку отпускаем? Черт бы побрал этот теннис!

Рука его непроизвольно потрогала ушибленное мячиком место.

– Хотя, конечно, ничего особенного, – подытожил хозяин. – Девка как девка. У нас лучше имеются.

Он посмотрел на меня и плотоядно улыбнулся.

Начинается…

Дай!

Как пишут в романах, «предчувствия ее не обманули». Я опять была в шикарном поливановском кабинете, правда, уже в халате на голое тело, но с гордо поднятой головой. Я сдавалась, как город перед армией могущественного завоевателя, но где-то уже чувствовала тепло занимающегося пожара. Извините, но нас на филфаке (то есть филологическом факе) учили: если уж занимаешься сексом, то делай это неформально, с огоньком. А у меня вообще-то был красный диплом. Впрочем, это я пытаюсь взбодриться, делаю хорошую мину при плохой игре. Пытаюсь завести себя, как на дискотеке: «Где же мои руки?! Не слышу! Где же мои ноги?! А теперь все вместе! Ля-ля-ля-ля!.. »

На самом деле в этот момент моя личность раздвоилась и топталась в медленном танце сама с собой. Одна из моих танцующих половинок вспоминала Жюльена Сореля из «Красного и черного». Она шептала о возможности сделать быструю карьеру, войти в окружение будущего губернатора Поливанова – или сблизиться с его женой, а лучше всего заняться тем и другим одновременно. Самый быстрый способ сделать карьеру – это, конечно, постель. Гораздо быстрее, чем по головам, можно идти по другим человеческим органам.

Другая же моя половина тоже пританцовывала, но упиралась партнеру кулачками в грудь, в общем, соблюдала дистанцию. Она брезгливо морщилась и бросала в лицо разные обвинения. Совершенно справедливо она замечала, что благороднее переспать с первым встречным просто так, от скуки или из любопытства, чем из прагматических соображений. Вся мировая литература, по ее словам, укоризненно смотрела на меня с книжных полок, и сам Лев Николаевич Толстой угрожал мне паровозом.

Но я уже перешагнула порог кабинета, то есть рубикон я перешла. Поливанов сидел в том самом кресле, в тех самых крокодиловых тапочках, но уже в брюках от другого костюма, верхняя часть которого валялась тут же на ковре.

Этот человек не нравился мне как мужчина, этот мужчина не нравился мне как человек. На душе сделалось тихо и тоскливо. Одинокая мысль трепыхалась, как забытый после праздника флажок: «Что делаю я в этом кабинете, в такой поздний час, с чужим и неприятным мне мужиком?»

– Ты как вообще без мужика здесь обходишься? – спросил хозяин, оседлав с порога эротического конька.

– Спокойно, Михаил Павлович, – ответила я. – Без особого напряжения. Я вообще-то в любовь верю.

– А в секс, значит, не веришь? – удивился Поливанов моей дремучести. – А еще говорят, что у нас молодежь продвинутая в этом смысле, рано все испытавшая. Наверное, врут журналисты? Краски сгущают? Вот Дума разрешила браки с четырнадцати лет…

– Правильно, – согласилась я. – К четырнадцати годам, перебесившись да погуляв, да все испытав, можно и жениться. А в двадцать два пора уже о душе задуматься.

Поливанов нервно почесал вихрастую голову.

– Ты мне тут не впаривай, – хмыкнул он. – Не в бане. Я с ней серьезно, можно сказать, как с представителем другого поколения, а она шуткует. Все в прошлом, говоришь, разочаровалась в сексе? А кто с Людкой медом мазался в парилке?

– Так вы, Михаил Павлович, вот что сексом называете! – обрадовалась я. – Медом натираться? Это всегда пожалуйста. Раздевайтесь и ложитесь на живот. Где у вас бочка меда?

– Спасибо, – рассмеялся Поливанов как нормальный человек. – Хочешь меня тоже голым в Африку отправить? Признавайся лучше: чем Людкин зад натерла? Меня ты не проведешь. Твоя работа? Что за снадобье такое применила? Колись, Светка! Может, мне тоже твой опыт пригодится.

– Коленку свою ушибленную намазала «Финалгоном», – сказала я почти правду. – А он, оказывается, водой не смывается. Вот я Людмилу Борисовну «финалгоновыми» руками… потрогала.

– За интересное место ты ее потрогала, – заметил хозяин.

– Эта мазь безвредная, даже слизистую не сжигает, только печет очень сильно, в глубь тела.

– В глубь тела? Это интересно, – он посмотрел на меня взглядом, не обещавшим ничего духовного. – Не бойся. Я Людке ничего не скажу. Ты сама вот ей не проболтайся. Предупреждаю – мстить будет.

– За что? – удивилась я. – Обыкновенный несчастный случай. Даже того не было. Медицинская процедура, разогрев тазобедренного сустава и копчика, профилактика люмбаго…

Поливанов смотрел на меня внимательно, я бы сказала, с хитрецой.

– Дурочку не валяй. Не захотела секса с бабой одного с тобой пола? Так и скажи. Разве я тебя заставляю? Понятно, что это противно природе, хотя смотреть на это забавно. Ты вот, Светка, скажи мне: почему две бабы – это красиво, а два мужика – это тьфу и гадость… Что литература по этому поводу пишет?

Мне, честно говоря, в голову, кроме Толстого с паровозом, как назло никто не лез. С большим напряжением я вспомнила античную литературу, комедии Аристофана, молоденьких мальчиков, шалунишек-куртизанов…

– Я вырос в деревне, – Поливанов не стал дожидаться моего ответа. – Среди простой русской природы и домашних животных нормальной ориентации. Лошади, коровы, куры, утки… Отсюда большое человеческое и сексуальное здоровье. Это Людка все гоняется за модой, шейпинги, биодобавки, диеты. Вот и догонялась. Ничего. Гришка Распутин как фрейлин лечил? Два языка знаешь, а самого главного, то есть русской истории, не в курсе. Заставлял этих дур носатых навоз нюхать. В этом большая сила, естество. Я вот конюшню собираюсь здесь построить. Людку заставлю конский навоз нюхать. А по субботам пороть ее на конюшне буду. И вся дурь однополая у нее пройдет. В крайнем случае, нет…

Поливанов захохотал. Но, как говорил мой учитель литературы, смех-то тут был плохой. Ноты он брал не те. Не смех, а боевой клич какой-то у хозяина получался. Подбадривал он себя, что ли, перед решительной атакой?

– Я – мужик простой, деревенский, – снова заявил Поливанов. – Подходы эти всякие ваши не люблю. Комплиментики пошлые, платочки оброненные, касание коленками под столом. У меня просто, как у Маяковского. Дай! Я слышал, у него так и журнал назывался…

– Вообще-то журнал у него назывался «Взял!» – поправила я хозяина.

– У меня журнал будет «Дай!» – Поливанов твердел на глазах. – Не веришь? Завтра же зарегистрирую, наберу штат, типография у меня есть… Будешь главным редактором?

– А какая у него будет концепция? – спросила я, чтобы что-то спросить.

– Какая там концепция, Светка! – мотнул Поливанов косматой головой по-лошадиному. – Дай – и все тут! Вот и вся концепция. Дай!..

– Название, вообще-то, неплохое, экспрессивное, – согласилась я.

– Да я уже не про название! – закричал на меня хозяин. – Это я тебя прошу как бабу, как женщину. Я – человек честный, прямой. Ничего даром никогда в жизни не получал. За все привык платить. Так что у тебя, как говорится, товар, у меня купец. Пятьсот баксов за раз. Так сказать, за один выпуск журнала. Хорошие деньги тебе предлагаю. Годится?

Поливанов расстегнул рубашку, и показалось его волосатое брюхо. Я чувствовала, что голос Поливанова становится глуше. Супруга была права: он возбуждался от денег.

– Чего ты молчишь? Называй свою цену! Привыкай торговаться! Повышай ставку. Повышай…

Тут уже было не до «Финалгона» и английской артикуляции. Не знаю, может, у профессионалок есть какие-то оригинальные методики формального секса с неприятным человеком. Я выбрала самую банальную: решила представлять какого-нибудь другого мужчину, более желанного. Вот только вопрос – кого?

Я скинула халатик, перешагнула через поливановский пиджак и встала перед ним совершенно обнаженная, как на невольничьем рынке.

– Тысяча баксов, – тихо сказала я. – Как ей… Ни доллара меньше.

– Годится, – прохрипел Поливанов, совершенно потеряв голос.

У моего воображения времени особенно привередничать не было. В ускоренном режиме я прокрутила перед собой несколько портретов. На одном из них задержалась несколько дольше.

Мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Высокого роста, подтянут, сухощав, с темными, по-спортивному коротко постриженными волосами. Он был бы даже красив, если бы не перламутровый шрам, перебивший бровь над его левым глазом на две равномерные половинки, что придавало его лицу то ли насмешливое, то ли удивленное выражение. На висках была заметна ранняя, но благородная седина. Легкая хромота, едва заметная…

Пусть будет Лунин. Мне в принципе все равно. Времени нет копаться в памяти в поисках лучшей кандидатуры. Да он мне нисколько не интересен как мужчина. Просто новое лицо, незамыленная физиономия.

Воображаемый Лунин довольно грубо облапал меня руками, прошелся по моему телу вверх-вниз и грубо выругался голосом Поливанова.

– Что за фигня такая! – рявкнул Поливанов басом медведя, который обнаружил, что кто-то уже поспал на его постели. Понятно, что употреблял он слова, близкие по смыслу, но не рекомендуемые к употреблению. – У меня такого еще не было! Ничего не понимаю! Светка…

Он позвал меня уже жалобно, как сестру милосердия.

– Чувствую, что хочу, а он меня не слышит, – стал он рассказывать мне симптомы, разводя руками. – Как чужой! Какое-то раздвоение личности в районе пояса.

– Может, я его сразила своей непорочной красотой? – спросила я, испытывая огромное чувство благодарности к равнодушному органу.

– Тоже мне непорочная красота! – возразил Поливанов. – В жизни не видел такой сексуальной бабы… Я знаю, чья это работа!

– Я тут ни при чем, Михаил Павлович, – поспешила я откреститься от напрасных обвинений.

– Да ты тут ни при чем, – он махнул рукой на мою обнаженную фигуру. – Это все большой теннис. Говорил я: теннис – вялый пенис? Вот и накаркал, Нострадамус! Как это ее угораздило так точно попасть? А подача у нее хорошая. Да еще ветер был в мою сторону…

Он уронил вихрастую голову на руки и пригорюнился, как добрый молодец. Я прокрутила пленку назад, то есть халат опять оказался на мне. Теперь надо было спасать чужое мужское достоинство, утешать самодовольного жлоба в том, что жлобство ему временно недоступно.

– Не переживайте вы так из-за ерунды, Михаил Павлович, – я присела на подлокотник его кресла и осторожно, чтобы случайно не излечить его болезнь, приобняла его за шею. – Удивительно, что вы вообще об этом думали после такого снайперского попадания. Другой на вашем месте сейчас бы лечился и причитал тоненьким голоском, а вы женщину героически домогаетесь.

– Да, я такой, – согласился Поливанов на полном серьезе. – В детстве меня лошадь копытом в это место лягнула и ничего, бабы не нарадуются.

– Правда, копытом? – удивилась я.

– Не, – признался мой несостоявшийся любовник, – это я так, для бодрости духа. В деревне детишки без штанов летом бегают. Вот и я без порток по улице носился. Меня гусь соседский за это место щипнул, но не отщипнул. Наоборот, вытянул… Как ты думаешь, Светлана, это надолго?

– Импо… – чуть не ляпнула я, но во время поправилась. – ИМХО, то есть «по моему скромному мнению» вы через пару дней будете в полной боевой готовности.

– Правда? – обрадовался мой хозяин. – Это тебе твой инстинкт самки подсказывает?

– Женская интуиция, – поправила я его, хотя и мой инстинкт, и моя интуиция уже спокойно почивали в такой поздний час. – Михаил Павлович, может, я пойду тогда?

– Посиди еще со мной немного, – попросил Поливанов. – Со мной это первый раз приключилось. А заплатить я тебе заплачу, ведь ты же не виновата, что так получилось. Форс-мажорные обстоятельства…

Он, наверное, думает, что я очень расстроилась?

– Михаил Павлович, вы за кого меня принимаете? – ответила я строго, как старшая медсестра. – Я бы в любом случае никаких денег не взяла. Вам не кажется, что это для меня оскорбительно?

На самом-то деле я и сама не знала, взяла бы деньги при другом развитии событий или нет, но тон выдержала надменный.

– Свет, не обижайся. Сама понимаешь, в каком я сейчас состоянии, – пробубнил Поливанов, волшебным образом превратившись в человека.

В этот момент мне пришла в голову мысль, что секта скопцов кое-кому была бы пользительна. Но надо было говорить пострадавшему какие-то другие слова.

– Мужской организм – вещь очень тонкая и деликатная, – стала я заговаривать свежую рану. – Это только говорится про сильный пол. На самом деле это только бравада. Такая, например, история. В студенческие времена мужа моей подруги забрали в армию. Она его честно ждала, как настоящая солдатка времен Великой Отечественной. Наконец, его демобилизуют, он возвращается, повзрослевший, погрубевший, с сержантскими погонами и усами. А уходил в армию совсем еще «зеленым» мальчишкой. Ленка, это моя подруга, влюбилась в него во второй раз. Еще бы! Настоящий мужик, откуда ни возьмись… Встреча, застолье, бурная радость, счастье. Наступает ночь. После долгой разлуки супруги в одной постели. Ленка в предчувствии африканских страстей, а у мужа ничего не получается. Оказывается, дембеля, и муж ее в том числе, себе в крайнюю плоть вживляли шарики и ролики, причем в полевых антисанитарных условиях. Думали доставить женщинам на гражданке неземное блаженство. Ленка своего мужа чуть не задушила в постели, как гуннского вождя Атиллу. Потом водила его к врачу за ручку, лечила…

– Вылечила? – спросил с надеждой в голосе Поливанов.

– Вылечила, – ответила я. – И за это опять получила того же неуверенного мальчика, только с усами.

– Съезжу-ка я тоже завтра к Фишензону, – задумчиво проговорил хозяин. – На всякий пожарный. Доктор он хороший, может, массаж какой пропишет или вакуум?

Дети хороши, когда спят (но это не про мою Дианку!), а мужчины – когда облажаются в постели. Куда подевался наглый самоуверенный мужлан? Откуда в этом кресле вдруг очутился тихий и трепетный человек?

– Чехов ведь тоже был доктором? – спросил меня Поливанов, видимо, решив поменять тему разговора.

– И Булгаков, и Вересаев, – ответила я.

– И Розенбаум, – добавил хозяин. – А какие русские писатели, по-твоему, Светлана, хорошо пишут?

Без мужского начала Поливанов превратился в совершенного ребенка. Даже вопросы стал задавать неожиданные, детские.

– Ну… Достоевский, Толстой, Тургенев, Бунин, Набоков…

– Как ты сказала? Нагибин?

– Набоков, – поправила я.

– Сможешь с ним связаться?

– То есть как связаться?

Что-то я перестала понимать своего хозяина. Словно он был потрясен серьезным ударом в голову на боксерском ринге.

– По электронной почте, телефону. Не знаю, через издательство… Он, правда, хорошо пишет?

– На мой взгляд, лучше всех. Но я к нему очень пристрастна.

Услышав о страсти, Поливанов тяжело вздохнул. Надо мне быть повнимательнее, чтобы не усугубить душевную травму. Или наоборот?

– Я думаю, на телевидение надо позвонить, – продолжал рассуждать хозяин. – Он же там работает, программу делает.

У сивого мерина начался бред одномастной кобылы!

– Кто?! – воскликнула я, уже начиная всерьез опасаться за его здоровье. Может, для мужчин такие фиаско действительно сродни всемирной катастрофе?

– Набиев. Дмитрий Набиев, – ответил Поливанов. – Не знал, что этот шоумен еще и талантливый писатель. Думал, он только «Чужие окна» ведет, мерзавцев и извращенцев в студии собирает, баб классно играет. А он еще книжки пишет, оказывается.

– Серьезно? Никогда не слышала, – призналась я. – И хорошо у него получается? Вы читали?

– Ты что, издеваешься! – закричал на меня хозяин, видимо, быстро выздоравливая. – Ты же сама только что сказала, что это твой любимый писатель!

– Я вам про Набокова…

– Ты совсем запутала меня, путана какая-то. Короче, надо позвонить твоему Набокову. Он мне срочно нужен.

– Во-первых, он никогда не работал доктором, – довольно грубо ответила я. – Во-вторых, Владимир Владимирович Набоков умер в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году.

– Скажи пожалуйста! – удивился Поливанов. – Тоже ведь Владимир Владимирович! Надо будет почитать…

– Прочтите для начала «Лолиту».

– Так это он написал? Век живи, век учись, – продолжил удивляться Поливанов. – Надо будет почитать Владимира Владимировича.

Я была уверена, что теперь он имя и отчество Набокова никогда не забудет, а может, даже почитает.

– Так чего ты тогда мне тут впариваешь?! – Поливанов опять повысил на меня голос. – Набоков умер давно, а ты мне его рекламируешь. Ты бы мне еще Лермонтова вспомнила, – пошутил он. – Из живых-то кто-нибудь есть? Книжки же пишутся, в магазинах что-то продается?

– Есть, конечно, писатели… А вам зачем? Хотите почитать?

– Чукча – не читатель, – назидательно произнес Поливанов. – Чукча – сам книга. Нужен мне писатель хороший, чтобы написал про меня душевно, а народ прочитал и понял, за кем в этой стране будущее. Ты же специалист, изучала современную литературу нашего Отечества. Вот и подскажи мне, кто это дело потянет лучше других.

– Может, лучше журналист?

– Какой журналист! – Поливанов даже вскочил с кресла, но тут же упал обратно. – Ты думаешь, я не знаю этих писак?! Что они умеют? Съехидничать, передразнить, сбрехать… А мне нужен автор, чтоб за душу брал, как детский писатель Бианки. Как он про муравьев и кузнечиков писал! Мне бы так про человека… про меня то есть. Думай, Светка! Дело это важное!

– Может, Катерина Камская…

– Это же певица!

– Нет, писательница. Или Лидия Петрашевская?

– Светка, давай без баб. Знаю я их! Размажут сопли там, где надо обухом по голове.

– Тогда, может, Аполлон Селезнев?

– А что? Хороший писатель? Что написал?

– Много всего. Он ни одного жанра не пропускает в своем творчестве, везде отмечается струйкой, то есть строчкой. Романы, повести, рассказы, эссе, сказки, стихи… Лауреат премии «Перо Гамаюна», – вещала я, словно экскурсовод провинциального литературного музея. – Мне, например, запомнился его фантастический роман «Армия Трясогузки».

– Фильм такой был детский, – вспомнил Поливанов.

– Разве? Я не слышала…

– Конечно, ты другое поколение, – грустно проговорил Михаил Павлович и мечтательно продолжил: – «Неуловимые мстители», «Орлята Чапаева», «Армия Трясогузки снова в бою»… Я вырос на этих героях, на революционной романтике. Плакал, когда Чапаева убили. Так что ты там про «Армию Трясогузки», про роман?

– Занятный сюжет. Мне понравилось… Наш современник, некто Трясогузов, подключается к божественному компьютеру и начинает исправлять современность на свой вкус. Например, для наведения порядка в России вызывает из прошлого македонскую фалангу. Фаланга прорывает оцепление омоновцев на Красной площади. У милиции же только резиновые дубинки и пластиковые щиты, а македоняне с копьями, мечами, привыкли сражаться в плотном строю. Трясогузов въезжает в Кремль на боевом слоне плечом к плечу с Ганнибалом. Платон с Аристотелем у него руководят верхней и нижней палатами парламента. Нерон возглавляет МЧС, а Тутанхамон руководит «Юкосом». Очень много грубых эротических сцен с Клеопатрой… А весь этот исторический сыр-бор – из-за одной девки, которая работает в парикмахерской на углу и не обращает внимания на главного героя.

– А чем все это заканчивается?

– Не помню. То ли главный герой забывает на божественном компьютере сохраниться, то ли парикмахерша забывает предохраниться…

– Стоп! Не рассказывай дальше, – перебил меня Поливанов. – Сам буду читать. Ты знаешь, захватывает! Особенно про Клеопатру и про парикмахершу тоже. Мне, например, всегда медсестры нравились. Чистенькие такие, стерильные, лекарством пахнут. Не секс, а лечение какое-то…

Пора было ретироваться, так как мой хозяин, кажется, начал поправляться. Я постепенно свела литературный диспут на нет, бочком-бочком попятилась к двери и – улизнула.

Мы – не жлобы, жлобы – не мы

На следующий вечер у меня была в гостях хозяйка. После того раза, когда в этой комнате нас чуть не застукала Дианка, установилось негласное табу на всяческие интимные поползновения рядом с детской. Здесь мы были просто подругами.

Бокал вина в руке позволяет сделать паузу не тягостной, а глоток разрешает задать самый важный вопрос разговора без метеорологических вступлений.

– Это случилось вчера? – спросила Людмила и, опережая мой ответный вопрос, уточнила: – Поливанов тебя трахнул?

Я скорчила трагическую физиономию и стала ломать комедию.

– Ты только, пожалуйста, не волнуйся, – я дотронулась до ее руки и заглянула в глаза. – На свете есть много других занимательных и полезных занятий. Например, можно вышивать зайчиков крестиком, собирать пивные банки, разводить кактусы, а можно проводить гладиаторские бои между хомячками и морскими свинками. Жизнь на этом не заканчивается. Можно вступить в какую-нибудь секту и радоваться всему происходящему без разбора. Жизнь только начинается…

Но Поливанова была сейчас не расположена шутить или считала ниже своего достоинства делать это со мной. Возможно, она вычислила мою руку в банном происшествии.

– Я никому не позволяю разговаривать со мной в таком тоне, – оборвала она мою утешительную речь. – Если это иногда позволяет мой муж, то за каждое насмешливое слово ему потом приходится платить вдвойне. Я, кажется, задала тебе конкретный вопрос?

Куда уж конкретней! Но, вообще-то, она права. Я действительно несколько заигралась в подругу, без пяти минут любовницу.

– У нас ничего не получилось, – ответила я сдержанно. – Окорочкова помешала.

– Как так? – мне показалось, что Людмила побледнела.

Видимо, знаменитая теннисистка, в отличие от меня, могла составить ей конкуренцию. А для ее мужа вполне реально было привести Окорочкову ночью в усадьбу и затащить в постель.

– Мячиком, – напомнила я ей удачный удар теннисной звезды.

– Это так серьезно?

– Михаил Павлович сегодня утром собирался то ли к Фишману, то ли Фишензону на осмотр.

– Что? Вообще никак? – спросила Поливанова с любопытством.

– Я особенно не старалась, а Михаил Павлович быстро сдался. Я как могла его успокоила, чтобы не усугублять ситуацию.

– Ну и дура! – выпалила Людмила, глядя на меня уже лукаво. – Как раз надо было усугублять, надо было травмировать его психику, пока он был беззащитен, растерян. Жаль, меня с ним не было! Я бы его растоптала, унизила, еще разыграла бы приступ страсти, распалилась бы, завелась до предела. Ты знаешь, как жалок беспомощный мужчина перед страстной неутоленной женщиной? А потом сколько бы презрения он получил в намеках, оговорках. Нет, я бы утешала его, как и ты, но он обязательно бы понял, что он презираем мною, что он жалок и смешон. Я бы растоптала его…

Поливанова запрокинула голову и оскалила зубки, словно собиралась выть на луну. Она исходила сейчас передо мной злобой из-за упущенной возможности больно отомстить собственному мужу.

Странно, но в этот момент она мне даже понравилась. Я невольно залюбовалась этой шекспировской женой-злодейкой. К этой женщине можно было воспылать мучительной, самоубийственной любовью. С нею вместе можно было броситься в омут страстей человеческих, наверняка зная, что она бросит тебя и выплывет на берег, а ты сгинешь один, безвозвратно… Чур-чур меня!

– Поливанов – типичный жлоб.

Я даже вздрогнула – до того неожиданно мои мысли прозвучали в устах Поливановой.

– Ему в сексе нужны не женщины, – продолжала говорить Людмила, – а лошади…

Здесь мне вспомнился ее звериный знак по восточному календарю. Как трудно удерживать эти мимолетности внутри себя!

После шекспировского монолога Поливанова скатилась на бабью сплетню. Она стала жаловаться мне на мужа, правда, подкрепляя свои жалобы примерами. Так она рассказывала, что на рабочем столе Поливанова в еженедельнике видела как-то аккуратно записанный распорядок дня приблизительно такого содержания:

«– Подъем. Бодрое настроение.

– Тренажерный зал. Бассейн. Душ.

– Завтрак. Похвалить за что-нибудь жену.

– Работа в офисе с документами. Новая секретарша. Попробовать.

– Поездка на Нижнепичужную фармацевтическую фабрику. Говорят, там симпатичная кадровица.

– Обед с вице-мэром. Много не жрать, через час еще один обед с прокурором.

– Открытие памятника «Жертвам отравлений», спонсируемого моим фармацевтическим объединением.

– Распоряжения по усадьбе.

– Ужин.

– Исполнение супружеского долга».

– Да, – задумчиво сказала Поливанова, – будь я не русская, а, например, татарка или армянка, он написал бы: «исполнение интернационального долга». Ради этого жлоба я хожу на шейпинг и на массаж. Разве он может оценить вот этот изгиб, эту линию? Черт с ним! Давай лучше поговорим о тебе…

Ну, наконец-то! Дождались, матушка-барыня! Благодетельница! Землицы бы нам… Вообще-то это было довольно неожиданно. Может, Поливанова чувствовала вину за недавнее резкое внушение, за постановку моей скромной особы на подобающее ей место?

– Я прекрасно понимаю, что с твоими данными, образованием, прекрасным знанием языков ты пойдешь далеко, – говорила благодетельница. – Не знаю, понимает ли это мой супруг? Он, как всегда, думает, что деньги решают все… А тебе надо думать о будущем. Поэтому выслушай мое предложение. Я тоже не хочу сидеть безвылазно в этой усадьбе, я тоже хочу самостоятельно добиться положения в обществе. Поливанов станет губернатором, это понятно. Я уговорю его дать мне какой-нибудь фонд или какое-нибудь российско-германское общество. Тебя сделаю своей заместительницей. Будем кататься по Германии. Берлин… Какие там еще города?

– Мюнхен, Бремен, Гамбург…

– Всю Европу с тобой объездим, – подхватила она с энтузиазмом. – Или пойдем в большую политику. В Государственную думу. Думаешь, не пройду? – сощурилась Поливанова. – Имидж мой вся страна знает. Денег на место в парламенте у меня даже сейчас в кошельке хватит. Ты будешь моей помощницей. Правой рукой. Если тебе больше нравится, правой ногой! Мне главное – получить свое дело, не зависеть от Поливанова. Пошел он со своей спонтанностью поведения! То плюнет, то поцелует, как ромашка… Что задумалась? Или ты собираешься всю жизнь провести в гувернантках?

Спасибо, конечно, благодетельница! Быть ее заместительницей, переводчицей и, конечно, любовницей – это уже кое-что. Но мы еще посмотрим, что предложит мне вторая половинка семьи Поливановых?

Пока все развивалось неплохо и без особых потерь. Но почему же мне было так грустно?

«Враг номер один»

На этой неделе гувернантки рядом с Дианкой почти не было. Ее замещал новый друг – грустный клоун Поль. Я только механически дергала за веревочки, говорила немного трескучим кукольным голосом, только и всего. Поль делал вместе с Дианкой зарядку, гулял с ней в саду и по берегу озера, катался с пластиковой горки, разговаривал по-английски, читал книги и укладывал девочку спать. Вот только в столовую Дианка выходила со своей гувернанткой. И еще, когда мы катались на лодке по озеру, гувернантке пришлось сесть за весла.

Пусть так и будет – пока. Пусть лучше с тобой разговаривает клоун Поль. Так будет правильнее.

Могу ли я говорить моему ангелу о добре и справедливости, рассказывать волшебные сказки, читать про благородных принцев и беззаветно преданных друг другу влюбленных, когда, выбравшись ночью из кабинета ее отца, подсчитав полученные от этого дивиденды, я тут же попадаю в постель к ее матери? Это не самая красивая сказка, Диана. Золушка в этой истории теряет не хрустальную туфельку, а что-то более ценное. И без всякой надежды на сказочного принца.

Я вспомнила психологический тест на выявление скрытого и явного лидера, составленный на основе этой сказки. «Кто, по вашему мнению, Золушка? Несчастная девочка, карьеристка, бедолага?» На самом деле Золушка – это просто Золушка, а вот я – и несчастная девочка, и карьеристка, и бедолага. Все в одном флаконе.

На асфальтовой площадке перед особняком я, под аккомпанемент своих невеселых мыслей, расчертила мелом поле для игры «в классики». Удивительно, что этих наших игр современные дети не знают. Куда катится мир? Дианка раскрыла свои удивительные глазищи, наблюдая за мной. Если есть у нас будущее, то оно за моей девочкой! Я на нее одну только и надеюсь.

Чего только не было в доме Поливановых! Золото, бриллианты… Но вот маленькой жестяной коробочки для игры «в классики» мы найти не смогли. Никакие дорогие заменители не подходили, они просто не скользили по асфальту и не «грюкали» на весь двор так громко, как та самая дешевенькая коробочка из-под гуталина, которую я в детстве носила в кармашке школьного передника.

Только у старенького садовника Петра Ивановича мы с Дианкой обнаружили искомое.

– А, правда, вы – внук Мичурина? – спросила я старика, пользуясь случаем.

– Может, и внук. Может, седьмая вода на киселе, – лукаво улыбаясь, ответил старик. – Ему ведь, старику Мичурину, все равно. Внучата его на деревьях растут. А хозяйке вот хочется, чтобы я был внуком. Ну, и пускай себе! Сейчас за родство-то не сажают, на Соловки не отправляют. А Мичурин был ничего себе старичок, тихий, яблочки любил. Ну, и «увнучерил» меня заочно. Стало быть, я его внук «по растительной линии». Так вот и числюсь… Дайка я коробочку эту оботру, она у меня из-под воска. Вишь как? Маленькая, никчемная коробочка, цена ей – копейка, а игры без нее нет. Вот так, девоньки. Вот так…

– Мы с тобой – девоньки? – спросила меня Дианка, неся в руках круглую коробочку как величайшую ценность в мире.

– А кто же мы? Девоньки и есть, – ответила я с какой-то деревенской интонацией в голосе – а как выдадут нас замуж, будем бабами.

– Нет, – возразила девочка, – я бабой не буду.

– А кем же ты будешь?

– Я хочу, как ты, гувер… гувернанткой.

Слава богу, гувернанткой моя воспитанница никогда не станет. Жизнь ее, с учебой где-нибудь в Оксфорде, с тусовкой среди новых Окорочковых и Чудриных, со свадебной фотографией на глянцевой обложке модного в то время журнала, уже расписана и утверждена земными богами.

Наконец и гувернантка позволила себе выйти из тени. Мы теперь играли втроем: Дианка, клоун и я. Веревочные мышцы Поля не позволяли ему точно пробросить биту, Дианка же, наоборот так старалась, что жестяная коробочка улетала далеко вперед. Одна только гувернантка играла неплохо, так же, как шустрая девчонка Светланка Чернова с нашего двора. Ну, почти так же. Как она прыгала! Легкая юбочка прыгала вместе с ней, но с заметным опозданием. Тогда-то в первый раз она заметила на себе этот самый мальчишеский взгляд, который, взрослея вместе с ней, будет преследовать ее всю жизнь.

– Можно с вами? – совсем рядом послышался мужской голос.

Мы так увлеклись, что не заметили, как возле нас остановились двое мужчин. Я машинально провела руками по юбке, проверяя ее положение, и ответила, как должна была ответить та самая девчонка с нашего двора:

– Сейчас доиграем этот кон, тогда, может, и примем. Но вообще-то мы незнакомых мальчишек в игру не принимаем. Вы с какого двора?

На меня смотрели внимательные глаза в окружении морщинок улыбки.

– Мы с соседнего, – сказал обладатель этих глаз. – Знаете старую водопроводную башню, где теперь показывают мультики на утренниках, а вечером фильмы про Фантомаса? Там еще есть гаражи, с которых мы прыгаем зимой в сугробы… Ну что? Принимаете нас в следующий кон?

– Давай их примем, – сказала мне Дианка и тихо добавила: – Мне так хочется посмотреть мультики в водородной башне…

– В водопроводной, Дианка, – поправила ее внимательная гувернантка.

– В сугроб прыгнуть тоже так хочется, – продолжала Дианка, но, посмотрев в сторону хозяйственного блока усадьбы, засомневалась. – Только гараж такой высокий! Как это с него прыгают?

– А в нашем дворе гаражи не такие высокие, как у вас, а сугробы зато глубокие-преглубокие. Прыгаешь, как в холодную вату…

– Холодной ваты не бывает, – возразила девочка.

– Бывает, – заспорил мужчина. – Вата бывает разная, даже сладкая.

– Сладкая? – вытаращила глаза пораженная его словами Дианка.

– Слаще сахара!

– И ты… и вы ее ели? – девочка даже присела в ожидании сенсационного для нее ответа.

– Сто раз! Откусываешь кусок и жуешь, пока она не растаяла.

– И не подавились?

– Нет, она тает во рту… – сказал мужчина.

– … а не в руках, – добавил современный телевизионный ребенок.

Конечно, я узнала этого мужчину сразу. Лет тридцати-тридцати пяти, высокого роста, с темными, по-спортивному коротко постриженными волосами. Он был бы даже красив, если бы не перламутровый шрам, перебивший бровь над его левым глазом на две равномерные половинки. Видимо, мужчина знал, что левая часть его лица выглядит несколько необычно, поэтому старался то повернуться к собеседникам вполоборота, то, как бы в задумчивости, подносил левую руку ко лбу.

Я уже видела его наяву и в воображении. Я даже позволила ему себя трогать совсем недавно. Вернее, его фантому. Но сейчас испытывала странное смущение, будто недавно ощущала на своем обнаженном теле руки не воображаемого, а живого Лунина.

Сейчас он стоял рядом, освещенный долгожданным июньским солнцем, а не телевизионными софитами – лакировщиками действительности. Что за глупость я тогда придумала! Какую ерунду я себе тогда внушила про этого человека! Вот что бывает с первого, поспешного, самоуверенного взгляда.

– Я, кажется, тогда не ответил на ваш вопрос? – спросил Лунин. – Тогда я еще не знал ответа. Теперь знаю.

– Вы про галстук? – вспомнила я. – Вам его Поливанов подарил с самыми наилучшими пожеланиями? Хотя это я так… Глупости… Ерунда какая-то…

Что-то слова стали даваться мне с некоторым трудом. Наверное, не восстановилось дыхание после «классиков».

– Вы спрашивали про любовь с первого взгляда, – напомнил Лунин.

– Вообще-то я спрашивала про любовь избирателей, – возразила я, восстанавливая потихоньку дыхание и старательно отводя взгляд в сторону.

– Хорошо, – засмеялся Лунин. – Могу теперь ответить. Избирателя с первого взгляда полюбить могу…

– Света, Света, – Дианка рискованно дергала меня за юбку, – кто такой – отбиратель первого взгляда?

Ей никто не ответил.

– Значит, вас зовут Света, а вас – Диана…

– А я вас узнала, – сказала вдруг Дианка. – Вы – «враг номер один».

– Это я в одной взрослой игре твоему папе «враг номер один», а в хороших детских играх я – друг номер один, – засмеялся Лунин.

– А это писатель Аполлон? – спросила Дианка, тыча пальцем в стоящего неподалеку его спутника, который, судя по рассредоточенному по кустам и деревьям вниманию и характерному положению рук и ног, был охранником.

– Он, конечно, похож на Аполлона, – ответил Лунин. – Паша, а ты случайно не пишешь под псевдонимом Аполлон в свободное от работы время?

Охранник Паша усмехнулся только, но ничего не сказал. А я погрозила Дианке пальцем.

– Значит, качать этим пальцем можно, – девочка передразнила меня, – а вперед сувать его нельзя?

Я решила не вступать с ней в дискуссию.

– Тут у нас ожидается приезд писателя Аполлона Селезнева, – пояснила я Лунину.

– Нет, я тоже не писатель Селезнев, – ответил Лунин улыбаясь, отчего его бровь еще больше разошлась, как питерский разведенный мост. – Я даже не читатель его.

– А кого же вы читатель? – спросила я зачем-то, наверное, в силу профессиональной привычки оценивать людей по кругу их чтения.

– Достоевский, Толстой, Тургенев, Бунин, Набоков…

Я даже вздрогнула, когда услышала ту самую цепочку русских писателей. И словно увидела себя в кабинете Поливанова, почувствовала на себе руки воображаемого Лунина…

– Вообще Набоков – мой любимый писатель.

Он посмотрел на меня как-то странно, словно что-то почувствовал и хотел спросить, но не спросил.

– Понимаю, – я взяла себя в руки и почему-то сказала ему с явным вызовом: – Вам нравится «Лолита»?

– Нет, – удивленно ответил Лунин, – как раз «Лолита» мне нравится гораздо меньше других романов Набокова.

– Тогда «Ада»?

– Опять не угадали. Я люблю романы, написанные на русском языке, когда он еще работал под псевдонимом Сирин. «Приглашение на казнь», «Защита Лужина»… Даже «Машеньку» я очень люблю, хотя все критики считают ее очень слабой пробой пера…

Это «я очень люблю» он произнес немного тише, или мне показалось. Он опять поднес руку к своему странному шраму. Потом поднял на меня глаза, как бы поддерживая этот взгляд рукой.

– А эта Машенька красивая? – вдруг услышала я голос Дианки.

– Какая Машенька? – не понял Лунин.

– Машенька! Которую вы любите! – в голосе Дианки было столько удивления. Неожиданно ее осенило:

– Неужели вы уже ее забыли?

Мы рассмеялись, за исключением Дианки и охранника Паши.

– «Машенька» – это такая книга, – пояснила опять гувернантка своей подопечной.

Дианка тоже засмеялась, поняв, что напрасно заподозрила человека в непостоянстве:

– Я тоже знаю эту книгу, – сказала она. – Только называется она не так, а «Маша и медведь». Вот как она называется. Хорошая книга. Мне всегда медведя жалко…

– А не Машу? – спросил Лунин.

– Медведя, – твердо сказала Дианка как об уже давно решенном. – Но вам надо прочитать другие сказки. Правда, Света? Прочитайте про Стойкого Оловянного Солдатика, про инфанту и карлика, про звездного мальчика… Хотите, я вам сейчас их принесу?

– Подожди секундочку, – остановил ее Лунин. – Лучше расскажи – откуда у тебя такой удивительный клоун?

– Его подарила мне Света. Это тоже сказочная история. Она шла по городу и заблудилась. А потом она оказалась в одном переулке… Свет, как он называется?

– Стеариновый.

– Стеариновый переулок? – удивленно переспросил Лунин.

– Вы вряд ли бывали когда-нибудь в таких трущобах, – сказала я.

– Ошибаетесь, на соседней улице с этим переулком прошло мое детство. Если выйти через третий двор, а потом через проходной подъезд, то как раз попадешь на Стеариновый переулок.

Дианка топталась вокруг Лунина, внимательно слушала его и все время смотрела на него снизу вверх и поэтому, что рано или поздно должно было произойти, наступила ему на черный лакированный туфель. Он улыбнулся, приподнял девочку над землей и поставил ее каблучками себе на блестящие носки.

– Шагаем левой, а теперь правой. Раз-два… Опять левой… Топ-топ…

Дианка спрыгнула на землю, только когда на туфлях Лунина исчезли последние отблески.

– А я, когда вырасту, – сказала без всякого предисловия Дианка, – стану гу-вер-нант-кой. Как Света!

– А у кого ты будешь гувернанткой?

– Как у кого? Это так понятно! Света – моя гувернантка. Потом я вырасту. А у Светы будет маленькая девочка. Я буду у этой девочки гувернанткой! Понятно?

– Понятно, – ответил Лунин и посмотрел мне в глаза очень удивленными глазами, даже не удивленными, а удивительными. – Сразу видно, что вы очень хороший педагог и…

Но он не успел договорить.

– А ты кем хочешь стать, когда вырастешь? – спросила моя воспитанница совершенно взрослого мужчину.

Лунин так заразительно рассмеялся, что вслед за ним засмеялись и я, и Дианка.

– Знаешь, я в детстве мечтал стать не космонавтом, не милиционером, не моряком…

– А кем? – спросила заинтригованная девочка.

– А вот послушай. Мы жили с мамой недалеко от этого Стеаринового переулка. Комната наша была в коммунальной квартире. Знаешь, что такое коммуналка?

– Знаю, – ответила поспешно маленькая наследница усадеб, фабрик, гостиниц, банков, только чтобы не прерывался интересный рассказ.

– Комната наша была на втором этаже. Подоконник был такой низенький, что я, совсем маленький, сидел на нем, как на скамеечке. Под окнами у нас был одинокий тополь и помойка. Я любил сидеть на подоконнике целыми часами. Мечтал о чем-то и ждал…

– Кого? – зачарованно спросила Дианка.

– Мусороуборочную машину. Водил пальчиком по треснувшему стеклу. Наконец слышался знакомый шум мотора. Ехала моя любимица. Еще та, старенькая, с круглыми серыми бачками, лежащими горизонтально и поперек. Дядька в рабочих рукавицах привычными движениями закатывал полные бачки на опущенные полозья. Нажимал на какую-то тайную кнопку. Бачки поднимались, перекатывались… Как мне хотелось быть водителем «мусорки»! Любимая моя «мусорка»! Детская мечта…

– Вот ты какой! – восхищенно сказал девочка. – Тебе должна понравиться книжка про Стойкого Оловянного Солдатика! Сейчас я за ней убегу!

Дианка собиралась бежать наверх за книжками, но вдруг остановилась:

– Только не насовсем, а то мне эта книжка тоже очень нравятся. Договорились?

– Договорились, – сказал Лунин. Девочка упорхнула, как набоковская бабочка.

– Так где же в Стеариновом переулке вы нашли такого замечательного клоуна? – спросил Лунин.

– Там есть странная лавка, почти волшебная, – ответила я, все еще не решаясь смотреть ему в глаза. – Там продается всякая всячина для театра, в том числе для кукольного. Очень интересно, необычно. Там хочется спрятаться от этого навязчивого современного мира, и никто тебя не найдет. Что вы улыбаетесь?

– Так уж и никто?

– Кто не знает, не найдет…

– Вы хотите спрятаться от этого мира?

– Не знаю. Но жить здесь гораздо легче, если знаешь, что на земле есть такое место.

– Я знаю эту лавку. Там работал один забавный человек. Дядя Яша. Мы с ним когда-то очень дружили. Маленький мальчик и взрослый человек. Мама рассказывала, что он работал режиссером и поставил не то, что было положено в то время. Говорили, что ему еще повезло…

Он вдруг прервал свой рассказ, будто что-то важное вспомнил.

– Постойте! Я даже не поинтересовался: узнали ли вы меня? Или, может, тоже считаете «врагом номер один»? Ну, все равно представлюсь. Меня зовут…

За эти дни я видела Лунина несколько раз мелькнувшим на телевизионном экране. Я натыкалась на него совершенно случайно, рассеянно тыча пультом в мелькающий экран. Совершенно случайно…

Сергей Лунин. Главный конкурент Поливанова в споре за губернаторское кресло. Бывший офицер, воевал в Чечне, вроде стал предпринимателем или возглавил частную охранную фирму. Один трагический факт биографии Лунина сразу врезался мне в память: три года назад, когда он был в командировке в Чечне, его жена погибла в автомобильной катастрофе. Женщина была на третьем месяце беременности.

Все социологические опросы показывали явное лидерство Поливанова. Никто уже не сомневался в его победе за явным преимуществом в первом туре.

Маленькая Дианка как-то сказала мне:

– Скоро папа всех победит и станет, как и ты.

– Что значит, как и я?

– Ты же – гувернантка, а он будет – гувернатор. Он тоже будет дружить, играть, гулять с маленьким мальчиком. Может, мы с ним подружимся?

– С кем?

– С маленьким мальчиком…

Мне пришлось долго объяснять моей воспитаннице, к великому ее разочарованию, разницу между гувернером и губернатором. Я терпеливо рассказывала расстроенному ребенку, что папа-губернатор будет скоро дружить, играть и заигрывать не с мальчиком и не с девочкой, а со здоровенной теткой, похожей на фрекен Бок из книжки про Карлсона, которую зовут Власть.

Я невнимательно следила за ходом избирательной гонки. Но каждый вечер, нажимая кнопки телевизионного пульта, искала этого человека по телевизионным каналам. В основном показывали Поливанова, Лунин попадался значительно реже. И каждый раз ловила себя на том, что, даже увидев Сергея, сердито бормотала:

– Как они достали своей избирательной кампанией. Одни и те же физиономии на экране!

А потом, выключив свет, я пыталась не думать о нем… Неужели так трудно признаться себе самой?

Тильзитский мир

Выяснилось, что Лунин приехал в усадьбу Поливанова, чтобы подписать совместный протокол о честной игре и неприменении «грязных» предвыборных технологий. Но мой хозяин, со свойственным ему наплевательством на людей и данные им обещания, где-то задерживался. В тот момент, когда мы беседовали с Луниным около расчерченного на квадратики асфальта, Поливанова напряженно разыскивали по всем его мобильникам. В открытое окно первого этажа было слышно, как кто-то дозванивался до Нижнепичужной фармацевтической фабрики, где, как известно, недавно появилась очень симпатичная кадровичка.

Лунина неоднократно приглашали пройти в особняк, отдохнуть и закусить, но он сказал, что хочет полюбоваться усадьбой, подышать чистым загородным воздухом. Помощник Поливанова с мольбой посмотрел на меня: мол, выручай, Светка! Займи гостя, потом сочтемся.

И я занимала его. Вернее, занимала его Дианка. Девочка, обделенная отцовским вниманием, засыпала нового знакомого вопросами. Причем иногда она задавала ему те вопросы, на которые я уже давала ей исчерпывающие ответы. Дианка, возможно, проверяла своего собеседника, а может быть, меня. Или просто не успевала придумывать что-нибудь новое и пользовалась «домашними заготовками». Словом, девочка вела светскую беседу с мужчиной.

Мы спустились по тропинке к озеру. Прошли мимо бани. Знал бы он, что здесь творилось пару дней назад…

– А не хотят ли милые дамы прокатиться по озеру на лодочке? – спросил Лунин.

Одна из милых дам заверещала и захлопала в ладоши, другая соизволила дать согласие.

На берегу остался охранник Паша, которого оставили, чтобы не перегрузить лодку. Наверное, первый раз в жизни Паши-охранника его присутствие не способствовало безопасности, а наоборот – не гарантировало ее.

– Паша, будь другом, – к нему подбежала Дианка. – Подержи моего клоуна, пока мы катаемся. Тебе с ним не будет скучно. Его зовут Поль, по-английски – Пол, а по-русски – Паша, как и тебя.

Паша сморгнул и принял клоуна в могучие руки. Лунин сел на весла, лодка плавно и стремительно отчалила от небольшого бревенчатого причала. Отплывая, мы видели, как по берегу, смешно переваливаясь, ходил огромный охранник, неуклюже управляя за веревочки кукольным клоуном.

Впервые за все мои дни в усадьбе я почувствовала себя совершенно умиротворенно. В голову лезли разные приятные фантазии и, не задерживаясь в моей легкой голове, летели дальше, освобождая место для других, еще более приятных.

Казалось, я видела нас со стороны. Словно смотрела на пейзаж в картинной галерее. Я видела озеро, до того прозрачное, что проплывающие по небу облака отбрасывали тень по самому дну. Я видела зелень кустов и деревьев, видела, как трава, спускаясь к воде, становилась изумрудной.

По озеру плывет лодка. В ней трое. На веслах молодой и сильный мужчина, на корме сидит красивая женщина и придерживает за плечи маленькую девочку с золотистой курчавой головкой. Кто они? Конечно, муж, жена и их дочка. Семейная идиллия. Самое лучшее, самое доброе, самое тихое, что есть на земле.

Сергей греб аккуратно, не брызгаясь, но лодка скользила по воде быстро и легко. Я замечала, что он старается не смотреть на мои ноги, но это у него плохо получалось. Он пытался смотреть выше, но тут были мои глаза…

– А Света гребет веселее, – сказала Дианка. – Столько брызг! И стоим на одном месте. Так весело! А ты, Сережа, как парус. Не брызгаешься, а плывем быстро-быстро. Даже ветер у тебя получается!

Дианка уже записала «врага номер один» в свои друзья.

«Белеет парус одинокой в тумане моря голубом… »

Лунин не прочитал, а пропел лермонтовские строчки неожиданно приятным и трогательным голосом. Без восклицательных знаков, как в стихотворном оригинале, а грустно и протяжно.

– А еще можешь? – спросила Дианка.

Он пропел остальные куплеты. «…Как будто в буре есть покой».

– Я тоже скоро буду заниматься музыкой, – сказала девочка, когда слова осталось позади за кормой. – Я буду учиться играть на пианино и петь. А эту песню можно играть на пианино?

– Конечно, можно, – ответил Лунин, – откроешь ноты, там есть и слова, и музыка.

– И можно будет сыграть и спеть все, что я хочу?

– Да, почти все. А если у тебя есть музыкальные способности и ты будешь хорошо учиться, то сможешь сама сочинять музыку.

– А ты сочиняешь музыку?

– Нет, к несчастью, нет, – с искренним сожалением ответил Лунин.

– Значит, у тебя нет музыкальных способностей, – подытожила девочка. – Но поешь ты хорошо… А вон папа на берегу. Машет нам всеми своими руками.

Действительно, Поливанов с папкой в руке загружался в другую лодку и одновременно делал нам какие-то знаки. Рядом с ним был его помощник.

– Они плывут к нам. Смотрите! – комментировала Дианка. – Дядя Юра гребет, а папа на памятник похож.

Поливанов стоял в лодке, как дракон на носу корабля викингов, но только с кожаной папкой подмышкой.

– Извини за опоздание, Сергей Николаевич! – кричал Поливанов, медленно приближаясь к нам и окончательно и бесповоротно разрушая нашу идиллию. – Сейчас опять срочно срывают с места неотложные дела. А ты подумал, что Поливанов прячется? Признавайся! Подумал, говорю? Я из всей этой кандидатской шушеры только тебя и уважаю по настоящему, потому что мужик, потому что воевал. Но какой ты политик?! Никакой! Иди ко мне лучше в команду, когда я выиграю. Не пожалеешь! Ладно, разболтался старый Мазай… Надо вертолет покупать! Уже в четвертое место опаздываю! Поэтому давайте подпишем протокол по-походному. Да не брызгай ты, Юрка, лодочник хренов, документы замочишь!

На середине озера лодки сблизились. Лунин встал навстречу Поливанову. Они пожали друг другу руки, обе лодки качнулись. Гость принял из рук хозяина кожаную папку, развернул и быстро пробежал глазами по документу. Потом вынул из внутреннего кармана авторучку и поставил подпись. То же сделал и Поливанов.

– Ну что, честные выборы? – спросил Поливанов, с улыбкой глядя в глаза своему противнику.

– Честные выборы, – повторил Лунин, – хотя я по-другому и не умею.

– А твою прогулку с моей дочкой на лодочке разве камера не снимала? – Поливанов подмигнул заговорщицки. – Хорошо продуманный предвыборный ход? Сознайся? Секут за нами?

– Еще раз повторю, я по-другому, как в открытую, не умею, – произнес Лунин с каменным лицом. – А прогулка на лодке? Это просто прогулка с двумя прекрасными дамами. Маленький глоток свежего воздуха. Как я мог такое предвидеть? Признаться, я предполагал увидеть у вас в усадьбе золотые унитазы и бриллиантовые пепельницы… Не ожидал, что у вас есть живые люди. Причем очень хорошие люди. За это вам, Михаил Павлович, отдельное спасибо.

– Есть у меня и золотые унитазы, Сергей Николаевич, и хорошие люди. Все у меня есть. Только нет сегодня ни минуты лишнего времени! Извини, убегаю, то есть – уплываю. А вас, как принято раньше было выражаться, поручаю своим дамам, – Поливанов повернулся к нам, отчего лодки снова качнулись и стали разъезжаться. – Развлекайте дорогого гостя! И смотрите, не отпустите его без ужина.

– Не отпустим! – весело крикнула Дианка.

– Чему вы улыбаетесь? – спросил меня Лунин, когда выбившийся из сил помощник в мокрой от пота рубашке, наконец, причалил лодку с Поливановым к берегу.

Я действительно улыбалась, наслаждаясь вновь воцарившимися тишиной и покоем.

– А вы не узнаете исторический эпизод? Два императорских плота с вензелями на реке Неман.

– Тильзитский мир? Точно! – Лунин захохотал, запрокинув голову, чуть не выронив весла. – История повторяется как фарс!

– Дядя Сережа, – сказала строго Дианка, видя, что взрослые веселятся неизвестно чему и настало время брать управление кораблем в свои руки, – смотри, не утопи меня, а то вы все плаваете хорошо, а я могу только в бассейне кролем, чуть-чуть…

Как известно, Наполеон и Александр I вели мирные переговоры по завершении кампании 1805-1807 годов на реке Неман, стоя на плотах. Наполеон и Александр. Поливанов и Лунин. Кто из них кто? Я вспомнила, как Поливанов пытался взять меня в своем кабинете, по-наполеоновски, не отстегивая шпаги. Он – Наполеон. Значит, Александр-Победитель – это…

Лодка стукнулась о бревенчатый причал.

Большое чувство и мелкая месть

Супруги Поливановы уехали на какую-то закрытую вечеринку. Я радовалась их отъезду, как радуются самые последние лакеи, собирающиеся устроить примитивную пьянку у себя в людской.

Я радовалась возможности побыть с собой наедине именно в этот вечер.

Я приняла душ, поспешно, без удовольствия, стараясь шумным потоком заглушить что-то новое, в чем я не спешила еще себе признаться, и отдаляла это осознание. Но не как дворянская дочка, начитавшаяся французских романов, боясь этого неожиданного, непонятного в своей живости. Мне хотелось оттянуть тот момент, когда я отдамся новому чувству всей душой.

Нет, пока рано. Надо высушить волосы, надо взглянуть на себя в зеркало. Вот там, по ту сторону стекла, стоит женщина с изменяющимися в эту самую секунду глазами. Они, кажется, темнеют от… Стоп! Включить телевизор, нет, лучше музыку. А что, если взять книжку, любую, наугад. Набоков… Ну и что? Ничего. Твой любимый писатель. Твой любимый… Я люблю тебя! Я ждала тебя все это время. Только тебя. Совершая всю эту массу нужных и ненужных дел. Я была занята по-настоящему только одним – я ждала тебя.

Вот почему я так странно вела себя последнее время. Вот откуда такое серьезное отношение к сексу, словно я боялась изменить кому-то. Так и есть…

Я была похожа на темную-темную комнату, где в беспорядке валялись дорогие, может, и прекрасные вещи. Там все натыкалось, наезжало друг на друга, все противоречило друг другу… И вот ты пришел и просто щелкнул выключателем, и вспыхнул свет. И все стало понятно. Люблю…

Мне было мало воздуха, не хватало неба, звезд. Я настежь распахнула окно. Ночь спрыгнула ко мне на подоконник, потерлась об меня выгнутой спиной и рассыпала по небу искры статического электричества.

Мне хотелось выбежать босиком на улицу, говорить о своей любви всем-всем, какому-нибудь пьянчуге, ночному бродяге, маньяку, все равно… Рассказывать про то, как от двух угольков загорается настоящее большое чувство. «И в тебе? И во мне!» Выбежать навстречу супругам Поливановым, броситься на капот машины, все им рассказать, и, если они меня выслушают и поймут, так и быть, отдаться им тут же, и тому, и другому сразу…

К особняку как раз подъезжал бронированный «Мерседес» Поливанова. Из машины вышли хозяин с хозяйкой, джип сопровождения остался около домика охраны. Поливанов был в темном костюме, Поливанова – в вечернем платье.

Я почему-то отпрянула от окна. Они остановились на лестнице главного входа. Я слышала обрывки непонятного, но странно тревожного для меня разговора.

– Ты его просто не любишь, – услышала я голос госпожи Поливановой. – Не считаешь за человека. Как только могло тебе прийти такое в голову… Профессионалку! А мне-то что? Чего это я переживаю? Твой сын…

– Я как раз о нем и думаю, – отвечал ей хозяин. – Думаешь, мне хочется, чтобы парень вырос… Чтобы в нем… Мужиком он должен быть… Олегом Поливановым – продолжателем дела, наследником! Он все должен брать, как мужик, самец! Сильно, решительно…

– А любить по-настоящему он, выходит, не способен? В первую любовь ты не веришь?

– Почему не верю? Мне в его возрасте тоже… Ядреная бабенка… Я тогда прямо на поле, под трактором. Зверь-баба! Представляешь, Людка, она ногой мне коленвал погнула! Не веришь?

– Верю, верю… – поддакнула супруга. – Ты можешь женщину довести! Это ты умеешь!

– Сейчас я это тебе буду доказывать! Долго и сильно… Окорочкова, блин!..

– Погоди ты! Я убедила тебя? – настаивала на своем Поливанова. – Еще раз повторю. Первая любовь должна запомниться… Настоящее чувство должно гармонично перейти… Не надо делать из мальчика тупого. Секс и ничего больше…

– Какая ты у меня умница, Людка! Такая же светлая голова, как у Светланки! Как это она додумалась тебя «Финалгоном» натереть? Вот бабы у нас в России! Все на вас держится. Тут на фабрике этой… мужики мои рассказывают… прибалдели… Такая аппетитная бабенка!

– Ты, конечно, тоже прибалдел?

– Перестань… Слушай, а как ее… Сколько это может стоить?

– Я думаю, хорошую иномарку вполне можно подарить!

– Ты серьезно? По-моему, до хрена!

– Ты меня удивляешь! Ради своего…

– А какую машину?

– Подумаем… Только она…

– Ну, тут дело твое и твоего Сан Саныча. Этот тебе сразу же подскажет что к чему…

– Думаешь, влюбился?

– Уверена.

– А ты, Людка, сама случайно не того? Если я… Почувствую в постели…

– Не бойся, не почувствуешь…

– А это мы сейчас проверим!

– Проверяй…

– Но! Пошла, лошадка! Кобылка моя! Послышался звонкий хлопок по чему-то крупному и упругому, а вслед за ним раздался спотыкающийся перестук женских туфель, будто женщина старалась сохранить равновесие и не упасть.

Ночь Наташи Ростовой закончилась, рабочие будни гувернантки продолжались.

Гадкий утенок

Писатель Аполлон Селезнев долго и нервно парковал свою машину. Наконец он явил себя миру. Был он лысоват, полноват и, как мне показалось, плутоват. Из багажника он вытащил огромную стопку книг и тут же стал ими одаривать всех, кто попадался ему на пути. Охранников, садовника, шофера, дворничиху… Мне тоже досталась книжка в цветной обложке с дарственной надписью: «От гениального прозаика русской красавице. С надеждой на сожительство».

Роман назывался «Евгения Онегина». На суперобложке была изображена фотомодель в инвалидной коляске на фоне надвигающегося цунами. Название серии было тоже запоминающимся и интригующим: «Суперхит в суперобложке».

– Вы, конечно, читали мои книги? – спросил меня Селезнев. – Какая из них ваша самая любимая?

Из «Армии Трясогузки» я прочитала только четыре первые страницы, после чего почувствовала себя плохо. Сюжет мне пересказала моя тетушка, которой книга очень понравилась.

– За этим писателем будущее, – сказала она прочувствованно. – Только Аполлон Селезнев так умеет показать человеческую душу, а кроме него еще бразильские сериалы.

Чтобы не расстраивать популярного автора, я назвала ему «Трясогузку» и сказала, что давно не читала ничего подобного, но отделаться от писателя одной фразой было непросто.

– Что вы заканчивали? – спросил Аполлон и, едва выслушав мой ответ, продолжил: – Мы с вами почти коллеги. У меня, правда, три высших образования и два средних. Мне очень интересно ваше мнение как дипломированного филолога. Какая сцена показалась вам наиболее сильной в романе?

Я сделала глубокий вдох и продолжительный выдох, после чего посмотрела по сторонам. Помощи ждать было неоткуда.

– Мне очень понравилась любовная сцена между главной героиней и арабским террористом, – я с трудом шарила в памяти, стараясь сильно не морщить лоб. – Она в поясе верности, он в поясе шахида. Очень оригинально…

– Да, мне эта сцена удалась, – расплылся в неприятной улыбке Селезнев. – Вам не показалось, что главная героиня – шлюха?

– Что вы! – мне было все равно, но в силу женской солидарности я решилась ее защитить. – Настоящая современная женщина, а главное, отдаваясь всем подряд, даже тем, кто ее не хотел, она проносит через всю книгу любовь к Трясогузову.

– Как вы удивительно верно все заметили! Я должен сказать, что вы – очень талантливый человек. Сразу видна школа нашего университета, высшее филологическое образование. Кстати, вы не пробовали писать книжки? У вас же высшее филологическое. Значит, из вас получится хороший писатель. У вас должен быть неплохой стиль. Я вам могу дать пару сценариев, а вы напишете пару романов…

– Так просто? – изумилась я.

– А что тут сложного?! Главное, чтобы был текст, а все остальное приложится. Я имею в виду сюжет, композицию, стиль и тому подобное…

Меня спас мой ангел-хранитель, то есть Дианка.

– Вы писатель Аполлон? – спросила она, недоверчиво глядя на Селезнева. – А почему вы не голый?

Я вспомнила, что дня два назад листала с ней альбом по античному искусству, знакомила девочку с древнегреческой мифологией.

– Очаровательная малышка, – сказал Селезнев, поморщившись. – Ваша девочка?

– Моя воспитанница, – ответила я. – Диана Михайловна Поливанова.

Писатель картинно поклонился, даже попытался приложиться к ручке маленькой аристократки, но она недоверчиво отдернула ладошку и спрятала ее за спиной.

– Это вы написали сказку «Гадкий утенок»? – спросила Дианка.

– Нет, это написал Сартр, – ответил писатель. – Но я тоже пишу детские сказки…

Надо будет не забыть и сказать девочке, кто на самом деле написал «Гадкого утенка».

– … У маленькой девочки мама работала в парикмахерской, – Селезнев с плохо скрываемым удовольствием пересказывал девочке свою сказку. – Как-то она подстригла настоящего волшебника. За это он увез маму в волшебную страну, а девочку одну оставили дома. Но девочка решила выйти в интернет и познакомиться с мальчиком…

– А вы можете мне это не рассказывать? – очень вежливо попросила Дианка. – А то у меня от вашей сказки живот заболел.

Хотя Дианка во всю подмигивала мне, я притворилась испуганной гувернанткой, схватила ребенка в охапку и утащила ее в дом. Там я восстановила авторство Ганса Христиана Андерсена, рассказала в двух словах об Аполлоне Бельведерском, напомнила о правилах хорошего тона и благодарно чмокнула ее в щеку.

Писатель Селезнев передвигался по усадьбе медленно и с достоинством, словно неся перед собой в виде тяжелой и неустойчивой стопки все свои многотысячные тиражи. Сам хозяин взял на себя роль гида. Поливанов что-то увлеченно рассказывал, тыкал пальцем в пространство, потом оглядывался, видел, что обогнал экскурсанта метров на тридцать, возвращался и опять тряс лохматой головой и поводил руками, как оперный артист. А классик шел с величайшим достоинством, иногда останавливался, разворачивался, как броненосный крейсер времен русско-японской войны, и озирал окрестности.

Госпожа Поливанова, Дианка и я шли во второй шеренге, тоже плохо попадая в ритм достоинства и сознания гениальности дорогого гостя. Разве что Дианка прыгала, как зайчик, и, когда Поливанов забегал далеко вперед, развлекала писателя литературными вопросами:

– Скажите, пожалуйста, а это вы написали стихи: «Матросская шапка, веревка в руке, веду я кораблик по быстрой реке…»?

– Наверное, милая девочка, – классик давал команду в свое паровое отделение: «Стоп, машина!» и отвечал на поставленный вопрос юной читательницы: – Я пишу гениальные бестселлеры. Если это гениальный бестселлер, значит, мой. Стихи я ведь тоже пишу и использую в романах… Кстати, хотите, я вам посвящу стихотворение? – повернулся он к Людмиле. – Там только вместо «Камилла» вставить «Людмила», и порядок. Я его уже раза три переделывал и посвящал, а оно от этого только лучше становится и лучше…

Наконец Аполлон Селезнев остановился на холме и задумчиво посмотрел на особняк, вернее, на золотую лошадь, которая показывала писателю свой золотой круп в лучах заката, и произнес:

– Хочется поработать здесь, вдали от городской суеты, многочисленных юных поклонниц, издательской беготни. Хочется создать воистину полотно новой жизни, вывести нового героя и дать его людям как образец… У вас в котором часу ужинают? Я вижу своего героя еще простым пареньком, среди сверстников, представляющих, так сказать срез нашего общества в то тяжелое для всей страны время. Вот они сидят у лесной речки, горит костер… Ребята разговаривают о сокровенном, строят планы на будущее. Кто они? Отличник, маменькин сынок, сын партийного руководителя, другой – еврей, сын шахтера и путепроходчицы, третий – разгильдяй, но весельчак, душа компании, всеобщий любимец, сын… Скажите, Михаил Павлович, а у вас родители, случайно, не репрессированы?

– Да, они были казаками, – слегка растерявшись, выдал Поливанов. – Высланы в Сибирь на поселение. Вернулись на Ставрополье уже потом…

– Отлично! Все, как я вижу! Лесоповал, обледенелые стволы, мужчина и женщина идут через занесенный снегом лес, держась за двуручную пилу. Сзади, по пояс в снегу за ними пробирается маленький мальчик с узелком в руке… – у Аполлона Селезнева появилась на губах уже узнаваемая мной плотоядная улыбка. – Вы не узнаете его, Михаил Павлович?

– Кого? Мальца этого? Откуда мне его знать? – недоуменно пожал плечами Поливанов и покосился почему-то на супругу.

– Присмотритесь! Он очень похож на вас… Да это же вы, Михаил Павлович! Вы в детстве! На поселении!

– Ну, вообще-то… – хотел возразить Поливанов, но Селезнев с неожиданной прытью перебил:

– Не спорьте! Я так вижу! Я поведу читателя по этой тропинке в снегу через года, через пункты биографии моего героя. Политехнический институт, строительный трест, исключение из партии…

– Да! Выгнали из партии «за мелкобуржуазные тенденции»! За дачу с камином и верандой! – воскликнул Поливанов. – Посмотри-ка, Аполлон! Это уже не «мелкобуржуазные тенденции»! Это крупная буржуазия! Это крупный капитал! Сравни, писатель! Жопа и палец!

Усадьба Поливанова лежала перед нами во всей своей необъятности и помпезности. На территории не хватало только собственного пика Капитализма, с вершины которого к хозяину спускался бы горный орел, получал из его рук какую-нибудь подачку и, взмахнув крыльями, занимал место на семейном гербе Поливановых.

– Все это создано моими руками, – сказал Михаил Павлович, обводя просторы родины, заключенные в каменный забор, задумчивым взглядом. – Велика и богата Россия, надо только уметь эти богатства взять. Откуда у них деньги? Как откуда?! Вот они, деньги! Под ногами, в траве!

Все, не исключая и писателя Селезнева, машинально посмотрели себе под ноги.

– Если бы ты знал, Аполлон, из какого сора рождаются капиталы, не ведая стыда?! Надо только наклониться, подобрать… И не вляпаться в дерьмо! Ха-ха-ха!

– Света, этот листик как называется? – раздался снизу Дианкин голосок.

– Лопух! – сказала я подчеркнуто громко.

Писателю Селезневу отвели под келью летописца огромную комнату на первом этаже, чтобы ему быть ближе к земле и не утруждать себя спусками и подъемами даже при помощи лифта. Около часа рабочие впихивали в окна и двери его любимый дубовый стол, за которым классик когда-то написал свои первые, ставшие уже знаменитыми строчки: «Анюта любила огород. Тот самый огород. Огород, который возделывала сама. Тот огород, который полола изящными пальчиками. Пальчиками своими. Этими пальчиками, которые так любил Левочка Синичкин… »

Гордый стол классика решительно отказывался входить в чуждые ему апартаменты. Он словно говорил: «Мне ли, фундаменту селезневского творчества, подстраиваться под чужие бесталанные углы! Поставьте меня в чистом поле! Постройте вокруг меня настоящий дом творчества… Ну ты, дубина, куда пихаешь! Угол обдерешь! А этот угол знаменитый, можно сказать, легендарный. Когда наш любимый гений дописывал второй том тетралогии, так об него задом шарнулся, что синяк только после сдачи третьего тома в печать и сошел… Полегче, косорукий! Не холодильник прешь!»

И только когда вмешался смекалистый ум нашего богача-самородка Поливанова, проще говоря, когда он прибавил еще денег, стол со скрипом столешницы и стонами грузчиков вполз, наконец, под своды особняка.

Теперь в столовой третьего этажа нас заметно прибавилось. На одного человека, но все равно было заметно. Лифт, поднимавший с кухни изысканнейшие блюда и закуски, в обед следующего дня работал на всю катушку, а после ужина и вовсе сломался. Управляющий Бронислав Романович давно не выглядел таким запыхавшимся.

Так начиналась работа над документальной эпопеей «Милионное состояние души».

Позднее я приобрела в книжном киоске этот фундаментальный труд в суперобложке со множеством цветных фотографий. На одной из них можно увидеть расположившуюся на диване семью Поливановых. В кадр попала изящная ножка сидящей справа неизвестной женщины. Чтобы не искушать будущих историков, признаюсь, что это – моя нога. А вот и отрывок из бессмертного шедевра:

«…Он шел, не разбирая дороги, через распаханные и унавоженные колхозные поля. Он шел, чувствуя свою близость к земле, потому что был в домашних тапочках. Он больше не был начальником ПТК-5 Верхнебарыбинского УРСа! Того самого ПТК того самого УРСа, из строительных материалов которого был построен его собственный дом! Где кончалось имущество его конторы и где начиналось его собственное, уже трудно было понять, так сроднился Михаил со своей работой. И вот теперь они резанули по живому, лишили его любимой работы, любимых строительных материалов и любимого трехэтажного дома. Мало того, в левом нагрудном кармане была непривычная пустота. Заветная красная картонка, о которую билось его неспокойное сердце, тоже осталась на столе общего собрания коммунистов.

А ведь говорил когда-то майор Другорядко, преподаватель с военной кафедры Моршанского политехнического института, на учебных стрельбах: «Попасть в мишень – дело десятое, вы лучше попадите в обойму!» И вот теперь его выкинули из обоймы. Мол, не высовывайся! Не проявляй инициативы! Не выходи за рамки! Михаил вспомнил миф об Икаре, которому кричали, чтобы не поднимался на крыльях высоко к солнцу. А Икар поднялся! Завоняло паленым пером! Тебе что? Больше всех надо? Построй себе двухэтажный дом, как у всех начальников ПТК, что тебе, мало? Нет, ему надо было три этажа и еще башенку! И турнули Икара…

Неожиданно он почувствовал острую боль в ноге. Пуля! Пуля, оставшаяся в земле со времен Великой Отечественной войны! Михаил сел и осмотрел простреленную болью ногу. Раны не было видно, но стопа раздувалась на глазах, становясь похожей на огромный неподшитый валенок. Маленькая пчелка, на которую он случайно наступил, ужалила его в пятку, как знаменитого древнегреческого героя.

С детства Михаил страдал аллергией на пчелопродукты, с детства ненавидел он этих жужжащих тружеников, одного маленького микроскопического жала которых было достаточно, чтобы он превратился в надувного резинового человека. Много позднее, когда Михаил станет одним из самых богатых людей России, эти резиновые люди будут повсеместно продаваться в секс-шопах… »

Тогда еще я не предполагала, какая знаменитая книга будет написана на моих глазах между завтраками, обедами и ужинами, и будет написана буквально за несколько дней. Но сам Поливанов уже через пару дней сказал мне благодарно:

– Молодец, Светланка! Какую птицу мне порекомендовала! Жар-птицу! Высокого полета! Ну и гусь, это тебе не какой-нибудь гадкий утенок! Сразу видно, большой талант! Как он работал! Сел утром за стол, что-то настучал, в интернет вышел, от кого-то почту получил. Глядь, а книга почти готова!..

– Папа, – послышался рядом Дианкин голосок с ярко выраженной назидательной интонацией. – Сколько раз тебе мама говорила: не надо говорить в присутствии детей плохие слова!

Любовь и кровь

– Если бы у него были такие мозги, как у меня фигура…

Эта фраза Поливановой о собственном муже обошла впоследствии все газетные полосы, но мало кто знает, что она аппелировала к одной скромной персоне – гувернантке ее дочери Светлане Черновой.

– Если бы у него были такие мозги, как у меня фигура, он бы предложил тебе более солидное место в его бизнесе, не говоря уже о привлечении тебя в избирательный штаб, – говорила мне Поливанова, в который раз безуспешно пытаясь склонить меня к лесбийскому сексу.

Мой отказ был настолько резким и неожиданным для Людмилы, что она решила взять паузу, чтобы просчитать непонятную ей ситуацию. Эту паузу она заполняла болтовней.

Я сидела в кресле, запрокинув голову в зеркальный потолок, обрамленный позолоченной лепниной. Поливанова восседала напротив на своей необъятной кровати.

Там наверху, словно прилипшие к белой перине облаков, повисли две женщины. В этом ракурсе их вытянутые ноги казались умопомрачительно длинными. Одна из женщин, которая говорила и жестикулировала, старалась вытянуть их еще больше, чтобы коснуться ими своей собеседницы. Та же, наоборот, отодвигалась, совершая ногами неполный круг.

Между женщинами стояла невидимая стена, словно они были с одной картинной репродукции, с одного книжного разворота, но книга уже закрывалась, и между ними уже пролегал межстраничный сгиб.

– … И тут он открывает эту коробку, и я вижу неописуемо красивое колье! – говорила Поливанова, пытаясь скрыть нервное возбуждение за эмоциональным рассказом. – Со мной чуть истерика не случилась! Такая вещь! Ну просто из царской сокровищницы! Я тут же ее примеряю. Вечернее платье с глубоким декольте и колье! Представляешь? А мы с ним чуть не поругались до этого. Пристал как банный лист: «Надень это платье, тебе говорят!» Я ему отвечаю, что к этому платью нужны алмазные подвески от Анны Австрийской. Он орет, я ору… В общем, заставил меня напялить это платье. Правда, подозрения у меня уже были. Орет, но не бьет. Что-то здесь нечисто, думаю! А потом он достает коробочку. Сама коробочка, наверное, тысячу баксов стоит. Примеряю я это колье. Можешь себе представить? Моя грудь, глаза, алмазы… Может, это не скромно, но ничего прекраснее я на свете еще не видела.

Людмила красноречиво жестикулировала и принимала царственные позы.

– …Поливанов мне говорит: «Знаешь, сколько стоит?» Я понимаю, что сумма, наверное, запредельная. Но тут надо сдуру не перехлестнуть, а то он может разораться и этим самым колье мне по башке заехать. «Тысяч сто?» – спрашиваю. Сама-то так прикидываю, раза в два дороже. Поливанов доволен, хохочет. Значит, раза в три ошиблась. «Неужели, – говорю, – двести?!» И глаза так закатываю под потолок. Гогочет! «Триста? Четыреста?» – «Все равно не угадаешь, – говорит. – Девятьсот пятьдесят штук!» «Миша, – кричу, – в долларах?!» – «Нет! – орет, – в „зайчиках“! Обижаешь, лошадка!»

Людмила поворачивается ко мне, чтобы увидеть мою реакцию, но я смотрю на ее отражение под потолком, она ловит мой взгляд в зеркале, а я перевожу его на нее натуральную. Так она и шарит, скачет глазами в поисках моего восхищенного взгляда.

– … И вот Поливанов, я и колье идем к гостям. А у меня в голове одна мысль вертится. «Неужели ты, идиот, не понимаешь, что девятьсот пятьдесят – это не миллион! Если бы ты продавцам эти сраные пятьдесят штук „на чай“ дал, тогда даже было бы все совсем не так. Да я бы лучше сама добавила!» Поливанов идет счастливый, не понимает, что у меня в душе творится. Жлоб! Натуральный жлоб! Куда ему в миллиардеры, даже в миллионеры, если он разницу не понимает! А тут меня как током ударило. А ведь он, наверное, эти самые пятьдесят тысяч скинул! Торговался же, гад, как пить дать, торговался! Ему и сделали скидку! Я его так в этот момент возненавидела, что руку вырвала, хотела колье это паршивое ему в морду бросить, но сдержалась в последний момент.

Поливанов мне: «Ты чего? Очумела?!» Я себя в руки взяла: «Миша, у тебя такая рука сильная, ты меня так сжал больно». Поливанов довольный. Его хлебом не корми, только скажи ему, что рука у него железная, а это дело у него огромное. Но тут тоже тонкости имеются. Скажешь, например: «Мишенька, он у тебя самый большой!» А Мишенька, жлоб, может тут же по морде съездить: «Самый, говоришь! Сравниваешь? С кем сравниваешь? Признавайся, сука!» Жлоб, Светка, он и в Африке жлоб…

«Как безумно далеки вы, меньшевики, от народа. Только пошлые фразочки, вроде этой, вас с ним и сближают», – подумала я и случайно коснулась ее ноги. Поливанова тут же вытянулась всем телом, поползла, чуть с кровати не свалилась.

– …Мне уже к гостям не хочется выходить,

словно на мне костюмчик какой-нибудь китайский или курточка турецкая из полосатого баула только что вынутая. Поливанов меня тащит почти силой. Гордый такой сам собою! Гости, кончено, охают, ахают, носы свои тянут мне прямо в декольте. Мой герой, конечно, цифру эту неполноценную выкрикивает, хвастается. Гости опять к моей груди полезли, глазеть. А меня начинает трясти от злости. Тут Поливанов спрашивает: «А где певица Даша Раскрутина? Что она не поет? Велено ей было быть в юбке покороче, с голым животом! Где юбка и где живот?» Администратор трясется, отвечает: «В гримерке она, переодевается. Обещалась скоро выйти… » А я не могу – надо мне на ком-нибудь злость свою сорвать, пары выпустить…

Никогда не предполагала, что лежащий человек выглядит таким длинным. Я отодвигаю понемногу ногу и наблюдаю, насколько Поливанова сможет вытянуться.

– …Захожу без стука в гримерку к этой поп-звезде. Знаешь, Свет, какие они все на самом деле толстые и бесформенные? Какой дурак их только раскручивает? И были бы хоть голоса приличные?! Так вот. Сидит эта коровища в красном платьице и такого же цвета сапогах, губы подводит. Глазом едва в мою сторону повела, рот недокрашенный скривила: «Брюлики, – говорит, – в прокате взяла? Или бутафорские? Настоящие так не сверкают, сразу видно – подделка!» Я молча подхожу к гримерному столику, беру в правую руку косметический набор в раскрытом виде, левой хватаю ее за гриву и размазываю по ее широкой морде все эти цвета радуги по кругу. Сама понимаешь, что тут началось. Мы сцепились, полетели на пол флаконы, зеркала, банки… Крик, визг, – она вяло махнула рукой. – Мне потом рассказывали, что я орала как сумасшедшая: «Миллион баксов, сука! Миллион баксов!» Журналисты, идиоты, потом написали, что певица Даша Раскрутина должна Поливановой миллион долларов и не отдает, из-за чего и возникла потасовка… Одним словом, Раскрутина ничего нам не спела, а Поливанову пришлось срочно вызванивать Машу Тарзанкину, вытаскивать ее с какого-то концерта и тащить к нам… Ей, правда, мое колье очень понравилось. Попробовало бы оно не понравиться!

Я смотрю как бы на киноэкран. Фильм про вампиров. К телу красавицы-девушки тянется рука хозяйки замка с кроваво-красными ногтями, ее алые губы приближаются к шее. Уже видны острые зубки…

– Ты чего вздрагиваешь? – спрашивает Поливанова.

– Нарассказывает ужастиков, а потом спрашивает, чего я вздрагиваю! Ты, Люда, опасный человек! Ты случайно кровь человеческую не пьешь за завтраком?

Поливанова улыбается. Роль хищницы ей явно по душе.

– Это идея! – оскаливается она и выпускает когти. – Прямо сейчас и попробую!

С визгом она бросается на меня. Я едва успеваю заслониться подушкой. Под потолком сцепились две огромные голые кошки.

Хохоча, я отпихиваю Людмилу руками и коленями, пытаюсь стукнуть ее подушкой. Но неожиданно чувствую, что моя соперница не шутит. Ее выпущенные когти целятся в меня, в глазах ее я вижу азарт первобытной охотницы. Мне становится не по себе.

– Перестань! Ты слышишь меня? Людмила, опомнись!

Мою кожу под левой грудью словно обожгло. Я скатываюсь на пол и вскакиваю на ноги. На левом боку у меня три красных полосы – следы ее ногтей. Я растерянно смотрю, как на коже проступают кровавые капельки, соединяясь в ручейки, как в детской весенней игре.

– Светочка… Девочка моя, прости… – шепчет Поливанова, – я дура, идиотка! Прости меня! Я чокнутая долбаная стерва! Прости меня! Что сделать, чтобы ты меня простила?

Поливанова подползает ко мне на коленях. Неужели она в моей власти? Что приказать ей? Может, попросить у нее колье?

– Девочка моя, драгоценная моя, прости! Ну, расцарапай мне морду!

Она берет руками мою ладонь, целится моими ногтями себе в лицо. Ну! Что же ты медлишь?

– Пальчики мои, – шепчет Поливанова и начинает облизывать мою руку.

Вот стерва! Людмила обнимает меня и целует след своих когтей.

– Я – стерва, Светик, стерва, – тихо говорит она, словно подслушав мои мысли.

И мне еще казалось, что я могу играть этой женщиной в своих интересах? Что я использую ее в любой подходящий момент, когда только захочу?

На губах ее я вижу красную капельку. Она улыбается мне улыбкой волчицы, слизывающей кровь со свежей раны своей жертвы.

Сначала я решила, что это кровавая месть за историю с «Финалгоном». Но оказалось, что это просто смена тактики на пути к моему телу.

– Ну что ты, Светик? – Поливанова дрожит, как свеча от сквозняка. – Давай попробуем… Ведь так хорошо все в бане начиналось…

– Люда, я не могу этого сделать.

– Почему? – удивляется Поливанова.

– Потому что люблю… другого…

Не знаю, было ли это серьезным аргументом для отказа? Кто их знает, однополых? Знакома ли им ревность? Ревнуют ли они к противоположному полу или только к своему? Есть ли за этим что-то еще, кроме голимого секса?

Опыт мировой литературы, прилежно усвоенный мной в университете, откликался комедиями Аристофана, биографиями Оскара Уайльда и некоторых французских поэтов. Но все это касалось мужчин. Лесбиянки в мировой литературе были представлены значительно скромнее. Навскидку я смогла вспомнить только «Монахиню» Дидро и… остров Лесбос с поэтессой Сафо.

– Кого же это, если не секрет? – Поливанову интересует конкретное лицо.

Я думаю недолго. Людмила не успевает поднять на меня грустные разочарованные глаза, а я уже ляпаю:

– Писателя Селезнева…

PR – Поэт Российский

Была такая русская народная забава – смотреть телевизор. Рассаживались на стульях перед экраном, звали соседей, выключали свет и смотрели. Сейчас телевизор уже не смотрят – с ним живут. Без него не могут обойтись, как диабетики без инсулина.

Я всегда считала себя девушкой продвинутой, с университетской прививкой от массовой культуры. Телевизор включала редко, если только не ожидалось увидеть что-нибудь действительно из ряда вон выходящее. Правда, был у меня еще проверенный способ лечения головной боли – при помощи телеэфира.

Если голова раскалывалась на две половинки, как будто кто-то колол на ней дрова, я включала спортивный канал, благо наше кабельное его транслировало. Каждый день вечером телезрителям демонстрировались поединки боксеров-профессионалов. А это и было мое лучшее лекарство от головной боли. Когда два мужика били друг дружку своими пудовыми кулачищами по голове, боль с каждым удачным попаданием отступала. В случае же нокаута, когда один из боксеров падал на помост, моя голова проходила мгновенно. Причем я заметила, что бои легковесов – слишком легкое лекарство, средневесов – несколько эффективнее, а вот потасовки «супертяжей» – мощное, проверенное средство. Замечательной черной таблеткой был для меня Майкл Тайсон. Серия его постоянных побед приучила мою головную боль отпускать меня сразу же, как только он вылезал в своих знаменитых черных трусах на ринг. Но скоро «железный Майкл» опустился, сел в тюрьму, стал кусать противников за уши. Головная боль уже его не боялась. Но на нем свет клином не сошелся…

А вообще телевизор был для меня вечно темным экраном. Наташка Солоха до того привыкла, что я не смотрю телевизор, что сообщала мне телесенсации, не спрашивая – смотрела я или нет.

Теперь же все неожиданно изменилось.

Я стала дурой. Я просыпалась задолго до пробуждения Дианки, включала телек в своей комнате и ждала. Меня интересовала только одна программа – блок предвыборной агитации кандидатов в губернаторы области. Наверное, я была в тот момент самым заинтересованным избирателем в округе, избирателем… влюбленным.

Вот на фоне трехцветного флага возникали заветные слова: «Навстречу выборам». И я замирала, как кобра, загипнотизированная дудочкой факира.

Две тощие коровы брели через лужи по грязной слякотной дороге. На шкуре крайней была надпись, сделанная черной краской:

«Ящур». За ними, едва сохраняя равновесие, плелся пьяный мужик в ушанке и драном ватнике. В руке он держал бутылку водки, на наклейке которой можно было прочитать: «Паленая». Следом показывались два бледных подростка. У одного в руке был шприц, у другого – тюбик клея «Момент». За ними, опираясь на палку, шла старушка в сером залатанном платочке, она несла корзину с табличкой «Потребительская», в которой одиноко каталась банка зеленого горошка… Наконец, пафосно звучал голос диктора: «Наша область смертельно больна! Хватит доверять ее здоровье шарлатанам!» Играл Марш энтузиастов. Распахивались двери, по чистому, залитому солнцем коридору шла группа людей в белых халатах. Впереди уверенной походкой шествовал Поливанов. «Доверьтесь профессионалам! – зычно кричал диктор. – Лечить – это наша профессия!»

Потом на экране телевизора вновь появлялся Поливанов, на этот раз с теннисной ракеткой в руке. «Нам не нужны подачки из центра!» – говорил он. Подкидывал желтый мячик и размашистым ударом посылал его куда-то вдаль. «Мы сами умеем подавать!»

Был еще ролик, рассчитанный на самых маленьких зрителей, но запросто могущих влиять на выбор своих бабушек и дедушек. В муль-тяшном лесу зверята страдают авитаминозом. Медвежата спят круглый год, белочки падают с веток, у зайцев ушки висят, как у охотничьих собак. Но появляется мальчик Миша Поливитаминов, нетрудно догадаться на кого похожий, и швыряет зверятам похожие на желтые теннисные мячики витамины, изготовленные на фабриках его фирмы. Тут же зверята выздоравливают и голосуют за Поливитаминова всеми лапами и хвостами…

Где же ролики Лунина? Куда смотрит избирательная комиссия? Кто там контролирует средства, отпущенные на избирательную компанию? Где другие кандидаты? Где тот самый кандидат? Мой кандидат…

Я ждала еще немного, надеясь, что увижу ролик человека со странной рассеченной бровью, но блок предвыборной рекламы заканчивался, далее следовали «Новости».

Как-то телеведущая, поводя глазами из стороны в сторону, стала говорить о том, что осталось всего несколько дней до окончания приема заявок на участие в выборах. Показали репортаж о том, как Михаил Павлович Поливанов привез в Потапинский дом престарелых партию лекарств, грелок и градусников. Я увидела хозяина, стоящим на крыльце дома престарелых и руководящего разгрузкой контейнера. Неожиданно он подбежал к машине, схватил коробку побольше и сам потащил ее по ступенькам. Какая-то маленькая старушка едва успела отскочить в сторонку. «Что, бабуся, – закричал ей Поливанов. – Любишь измерять температуру?!» «Нам бы, сынок, молочка свеженького», – ответила старушка и еще что-то хотела прибавить, но Михаил Ильич весело подкинул коробку поудобнее и перебил: «От бешеной кобылки?! Будет, мать, все у тебя будет, когда все там будем!»

Конечно, он будет губернатором. Народ таких любит. И только очень небольшая часть избирателей в моем лице любит…

Тут проснулась Дианка. Я услышала ее, как обычно по утрам, удивленный голосок:

– А солнышко еще не встало? Что это оно сегодня ленится? Или заболело?

– Солнышко скрылось за тучку, – сказала я, входя в детскую и заставив себя надеть на лицо улыбку. – Но оно обязательно выглянет, чтобы посмотреть на нашу веселую зарядку.

Начался обычный очередной день гувернантки.

А солнышко действительно выглянуло, пока мы прыгали и махали руками и ногами под музыку. А когда мы вышли на утреннюю прогулку, на ходу повторяя английские слова – названия предметов одежды, – оно выкатилось на голубое покрытие небесного корта.

– Ты слышала, Света, что у меня скоро будут маленькие кони? Вон там строится для них домик, – Дианка махнула ручонкой в самый дальний конец усадьбы, за лесопарковую зону, за фруктовый сад, куда мы с моей воспитанницей редко заходили.

– Так вот куда возили строительный материал, – догадалась я. – Знаешь, Дианка, мне кажется, что для домика пони материалов многовато. Это же какая-то великая стройка! Твой папа, наверное, задумал большую конюшню с манежем.

– Когда я была совсем маленькой, – Диан-ка опустила ладошку до колена, – и не умела ходить ножками, у меня тоже был манеж…

Интересно знать, осуществит ли моя Ша-херезадница свою сексуальную мечту на этой конюшне или на ней будут пороть за неповиновение всяких там гувернанток?

– Света, ты что, меня не слышишь, что ли? Я спрашиваю тебя, а ты молчишь. Что-то интересное думаешь? Мне тоже интересное интересно!

– Про лошадок я и задумалась. Такие они красивые и добрые, гораздо лучше людей.

– Люди бывают всякие, – мудро ответила мне Дианка. – Ты мне скажи, почему ты говоришь не кони, а пони. Ты плохо произносишь звук «к»?

– Так называются маленькие лошадки – пони. Есть такой детский стишок:

Эти кони

Маленького роста, А зовут их просто – Пони.

– Какой хороший стишок! Повтори еще разок, пожалуйста. Я его хочу запомнить.

– Эти кони…

– Здравствуй, Светоч! – услышала я голос, знакомейший из всех знакомейших.

Дима Волгин шел обычной расслабленной походкой к поливановскому особняку. Одет он был, правда, в костюм и белую рубашку, а в руке держал черный новенький портфель. Но повязать галстук его никто не мог заставить, даже я.

– Вот так сюрприз! – с неподдельной радостью в голосе вопил Волгин. – Вот, значит, где твоя буржуйская усадьба!

Сюрприз для меня был не из самых приятных. Что-то вроде неожиданного приезда дальних родственников из Белой Церкви – в гости на пару неделек, как раз накануне экзаменационной сессии.

– Скажи мне, милый ребенок, – спросил Дима подозрительно посматривающую на него

Дианку, – эта тетенька – твоя воспитательница, гувернантка?

Дианка посмотрела сначала на меня, потом на Волгина, уже изменив выражение лица до строгого, и сказала назидательно, как это она умела делать:

– Света – мой самый лучший друг, во-первых…

– А во-вторых? – спросил Волгин, засмеявшись.

– Никаких вторых не будет, – ответила Дианка. – Вторые бывают на обед. А гувернантка вообще не приехала. Вернее, она приехала, но мы ее отправили домой… Ой!

Дианка закрыла ротик ладошкой и виновато посмотрела на меня.

– Света, я сказала нашу тайну…

– Ничего страшного, – поспешила я успокоить ребенка. – Он нас не выдаст. Мы с ним учились вместе. Это – Дима Волгин.

– Дима Волгин? Тот самый червячок? – Дианка открыла рот от удивления. – Помнишь? Червячок, которого мы кормили за обедом? В животе. Он уже так вырос?

– Постойте, постойте, – попытался вмешаться Дима. – Какой такой червячок в животе? Ничего не понимаю! Признавайся, Светоч, что у тебя там в животе? А главное, давно ли это у тебя? Сколько месяцев уже? И кто тот счастливчик?

– Волгин, что ты несешь?

– Я несу людям разумное, доброе, вечное. Ты же знаешь. А что? Я тебя очень раздражаю? Учти, Чернова, если тебя бросили в интересном положении, я всегда готов принять тебя с ребенком, даже с целым детским садом. К тому же теперь я не тот бедный рифмоплет, которым был еще три недели назад.

– Вижу, что ты изменился. Правда, еще не поняла, в какую сторону. Да! Скажи, наконец, что ты делаешь в усадьбе Поливановых? Не меня же ты собрался похищать?

– Да я и не знал, что ты здесь работаешь… лучшим другом. Или милым другом? Я бы тебя, конечно, украл. Это случайность! Вернее, не случайность! Из-за тебя я в это дело ввязался. Хотел за тобой приехать на голубом «Мерседесе». Или таких не бывает, Светоч? А?

– Я не в курсе…

– Вот я тоже не в курсе. Там посмотрим. В общем, я работаю в избирательном штабе Поливанова пиарщиком, – я вытаращила глаза от удивления, а Волгин в запале продолжал: – И ты знаешь, Светоч, у меня получается, меня ценят. Мои слоганы идут влет! Закончится эта избирательная компания, меня зовут уже в соседнюю область. Вернее, не одного меня, а нашу команду… А там, глядишь, и президентские выборы не за горами. Что называется, покатило! У нас, между прочим, с нашего факультета Костик Брагин еще работает. На два курса позже нас учился. Не помнишь? А он тебя очень хорошо помнит и даже вспоминает. Да и, правду сказать, кто, хоть раз тебя увидев, не вспоминает?! Шут с ним, с этим Костиком. Главное, у меня покатило… Слоганы мои нарасхват. В рекламный бизнес приглашают!

– А вот этот шедевр, который все время по радио орут: «Не хочешь голосить? Приходи голосовать!» – случайно, не твой?

– Мой, – краснея, как девица, признался Волгин, – но для Поливанова я еще лучше сочинил…

– Ты, я вижу, втянулся, – сказала я вдруг поникшему Диме, – нашел себя. Талант всегда пробьется! Так? Ты и пробился! Только куда ты пробился, Волгин?

– Не говори так, Светоч, – взмолился он. – Ты лучше подумай, куда таланту пробиваться, если некуда? Писать тексты для этой Даши Раскрутиной? Но для этого талант не нужен. Так куда ему деваться? Скажи?

– А музей-усадьба Блока? Образ Прекрасной Дамы реставрировать?

– Прекрасной Дамы? Той, которая променяла его память на клубнику со сливками?

– Ты, Волгин, действительно стал хорошим пиарщиком. Забыл уже, что Прекрасные Дамы сливки не едят…

– Света, а как же я? – вдруг услышала я обиженный Дианкин голосок. – Как же я? Я ведь ем сливки, клубнику тоже ем. Значит, я никогда не стану прекрасной дамой?

Волгин захохотал, схватил Дианку на руки:

– Нет, дорогой мой человечек, мы говорим про неправильную Прекрасную Даму. Она была обычной женщиной, а поэт просто выдумал из нее себе мечту. Понимаешь? Как мыльный пузырь. А пузырь лопнул…

– Соломинка сломалась, а лапоть утонул, – подсказала Дианка.

– Умница! – закричал Волгин, держась за Дианку, как за спасительную соломинку. – А ты – настоящая Прекрасная Дама. Можешь есть клубнику. Тебе это не повредит! Поверь поэту.

– А ты – поэт? – недоверчиво спросила девочка.

– Поэт, – сказал Волгин и опустил Дианку на землю.

– Он – поэт? – спросила девочка свою гувернантку.

– Поэт, – кивнула я.

– Это хорошо, – сказала моя воспитанница непонятно чему: то ли тому, что Волгин – поэт, то ли тому, что она – настоящая Прекрасная Дама.

Волгина, что называется, понесло, как с ним часто бывает, когда его кто-то внимательно слушает. А Дианка слушала его, открыв рот. Поэтому он сыпал стихами, смешными историями, мифами Древней Греции и легендами Крыма. Когда же Волгин прочитал детский стишок Саши Черного «Мишка, мишка, как не стыдно? Вылезай из-под комода…», моя воспитанница дернула его за штанину и сказала:

– Послушай, поэт, возьми меня опять на ручки и прочитай про Мишку еще разок.

Меня же волновал один вопрос. Когда Волгин напряженно вспоминал нужные строчки очередного стишка и возникла пауза, я спросила:

– Дима, а ты уверен, что Поливанов победит на выборах?

– Еще бы. По всем опросам он лидирует с заметным отрывом, – забыв про поэзию, мгновенно ответил Волгин. – Народ таких любит. Ну, и мы работаем… с вдохновением. А потом – на его главного конкурента Сергея Лунина заготовлен такой компромат! Фальшивка, конечно! Что-то там про его торговлю оружием с чеченцами. Но сделана фальшивка классно, с документами и фотографиями. Все это уже отпечатано в виде газеты большим тиражом и лежит у Поливанова на складе вместо лекарств. В решающий момент он эту бомбу выкинет, и последнего серьезного конкурента как не бывало. Хотя жаль, я бы, например, за Лунина голосовал. Честный человек, образованный, через многое прошел. А самое главное, в нем есть забытое сейчас качество – благородство. У него даже фамилия декабристская. Да он и есть декабрист… Но ты, Светоч, не волнуйся! Победит твой Поливанов, победит! Тут без вариантов.

Любовь и морковь

Видеоролик Лунина я все-таки увидела в вечернем телеэфире. Я совершенно не воспринимала его сюжет. Шел какой-то видеоряд, а я все ждала – появится ли он на экране. Наконец я увидела Сергея. Он смотрел куда-то вдаль, камера перемещалась вокруг него. Мне казалось, что он ищет кого-то взглядом. Я увидела его глаза, смотрящие прямо на меня и тут, как всегда бывает, зазвонил мой мобильник.

Это был Поливанов. Я ему зачем-то срочно понадобилась. Это «зачем-то» предполагало приготовление моего тела, а также переодевание в сексуальное нижнее белье и халат, напоминающий кимоно японской гейши. Но мне сейчас больше пошел бы кожан из «Оптимистической трагедии» и вопрос: «Кто еще хочет попробовать комиссарского тела?»

Мобильник заверещал опять. Опять Поливанов.

– Я же сказал, что жду тебя. Срочно… Какие там приготовления? Я тебя не за этим зову. Ты мне нужна по делу. Давай! Одна нога там, другая – здесь!

Двусмысленно иногда звучат хорошо знакомые с детства поговорки. Говорит – не за этим, и тут же – ноги в разные стороны!

Сразу заметила, что Михаил Павлович готовился к моему приходу, а это совсем на него не похоже. Пододвинул кресло, достал две рюмки… Сам был в халате, по барски накинутом поверх рубашки и брюк. Видимо, разговор и вправду предстоял серьезный.

– Светланка, сначала выпьем, – сказал хозяин. – Не спорь! Дело такое, что нужно не умом, а сердцем решать. Поэтому пей!

Даже боязно загадывать. Когда люди, подобные Поливанову, вспоминают про сердце, жди смертоубийства как минимум. Я приготовилась внутренне выслушать нечто ужасающее.

– О чем же вы хотите со мной поговорить, Михаил Павлович?

– Конечно, о любви! – захохотал Поливанов, но смех его был скорее дипломатический. – О чем мы с тобой можем еще говорить? Не о педагогике же или английском языке? Или писателе твоем Наги…

– Набокове.

– Вот видишь. Все фамилии одинаковые. Надо было твоему Набокову псевдоним взять какой-нибудь, а то его все с Нагиевым путают. Ему же от этого только хуже. Да, еще раз за Селезнева – тебе отдельное спасибо! Читал уже некоторые главы. Знаешь, будто и про меня, а будто не про меня – про героя какого-то вроде Мересьева. «Повесть о настоящем человеке», слыхала? – я едва кивнула. – Ну вот, сам себя начинаешь уважать. Такой путь прошел, многого добился… Тебя вот, правда, еще нет. Ха-ха-ха! А дальше еще большего добьюсь. Думаешь, я на губернаторском кресле успокоюсь? Милая моя, это для меня начало – детский стульчик с дыркой для горшка. Дальше я пойду! Выше! Ты-то пойдешь со мной?

– Вы это меня хотели спросить?

– Что ты за человек, Светланка? – Поливанов тряхнул своей вихрастой головой и стукнул себя по коленкам. – Тебе что, тягостно со мной разговаривать? Просто так, по человечески? Что вы, бабы, за люди? Поговорить с мужиком можете только после того, как вас поимеют или когда деньги вам нужны?

Ничего себе, волчара! Решил с ягненочком поговорить по душам… То ему тело подавай, то душу. Хочу иметь тебя в комплекте, так сказать, в виде гамбургера: булка-тело и котлета-душа.

– Есть такие люди, Михаил Павлович, которым безопасней тело раскрыть, чем душу.

– На меня намекаешь? Понятно. Ценю откровенность. А я вот, Светланка, мужик простой – что в душе, то и на языке. Потому меня простой народ любит и голосовать пойдет за меня, а не за Лунина. Хотя он мужик неплохой, но такой же, как ты – со сложной душевной организацией. Пошел бы ко мне в команду, не встал бы мне на дороге… Теперь ему в политике уже не быть. Да ладно. Давай еще по рюмашке, и перейдем к нашему делу.

Мы выпили еще.

– Может, коньяку или водки? Не могу я это пить! Приучила меня жена! Букет! Урожай тридевятого года! А по мне – все кислятина! Ладно… Так вот. Сын мой – Олег – это не Людкин ребенок, а от первой жены. Парень он неплохой, в компьютере соображает, даже мне по работе кое-что подсказал. Программисты мои на его предложение сказали, что дело пацан предлагает. Только вот без материнской ласки он у меня растет…

Поливанов недовольно поморщился: видимо, выбранный им тон беседы самому не понравился. Взял слишком длинный разбег и позабыл, зачем вообще бежит.

– В общем, наступил у него период такой. Сама понимаешь, в штанах зашевелилось, кровь туда отхлынула и, в основном, от головы. Стал он за Людмилой подсматривать, рукоблудничать. Я-то этого не знал, а то бы руки ему сразу бы в другое место переставил, чтобы не доставал. Но он сам, дурак, попался. Хотел Людмилу мою в ванной рассмотреть получше, полез в вентиляционный туннель, а задница или что там у него в этот момент торчало, его не пустила. Застрял он. Стал орать. Людмила перепугалась, думала, привидение в нашем замке завелось. В вентиляции-то акустика хорошая! В чем мать родила из ванной выскочила… Мне, правда, кажется, что она больше прикидывалась. Только бы нагишом перед кем-нибудь покрасоваться! Она, зараза, наверное, Олежку и распалила. Да ладно!..

Поливанов на секунду задумался. Губы его что-то бесшумно прошептали. По артикуляции было похоже на слово «стерва».

– Ребята мои вытаскивают этого трубочиста, а сами хохочут. Тут дурак не догадается. Да эта еще выскочила с голым задом! Страшно ей стало! Вытащили они Олега. Только его морда из вентиляции показалась, я ему справа и заехал. А потом еще добавил. А он чуть ли не обратно в трубу лезет, кричит: «Папа! Не бей! Не буду больше никогда!» Я тогда подумал: «Что он не будет? На баб смотреть не будет?» Ведь это вообще никуда не годится. Н-да-а, – почесал в голове Поливанов. – Наказал я его тогда. В спортзал заставил ходить – качаться. Пусть, думаю, кровь в другое место пойдет. И жалко его, хотя и паршивец, а сын…

Постепенно мне стал понятен весь смысл этого разговора, вся эта долгая прелюдия. Теперь Поливанов вообще мог ничего мне не говорить. Какую бы цену он мне ни назвал, какие бы выгоды его предложение мне ни сулило, я откажусь. Еще неделю назад я бы подумала. Подумала бы, поторговалась и, чувствуя себя последней стервой, может, согласилась за большие деньги. Или я на себя наговариваю? Но теперь я была уже не та Света Чернова. Светлое и черное в одном флаконе. Весь мой скорпионский цинизм ушел, как в прибрежный песок, а я сижу, как Аленушка на бережку. Совершенно беззащитная перед обступившим меня злым и неправильным миром. Только и есть теперь во мне, что – это новое, только что зародившееся чувство. Глупая несвоевременная любовь, не сулящая мне никаких выгод, а кроме того – без всяких пока намеков на взаимность. Победила сказка про Стойкого Оловянного Солдатика, про несгораемую любовь, потому что она сама есть пламень…

– А потом появилась ты – красивая, современная девка, – тем временем продолжал Поливанов. – Таких снимают в рекламе, печатают в журналах… Не какая-нибудь Аленушка на картине… как его там, а, неважно, которая сидит и ноет! Разбитная, уверенная в себе деваха. Может и про писателя любого рассказать, и стихи знает, и по-английски, и по-немецки, и в постели не лежит бревном, и от денег не шарахается. Словом, сын мой запал на тебя. Теперь у него опыта было побольше – по морде он уже получил. Поэтому подглядывал за тобой, используя все современные технологии: камеры, фотоаппараты… Мне Людмила подсказала. Говорит, Олег опять начинает рукоблудничать, но только по-научному. Я Людке говорю: «Тебе что, завидно стало, что не за тобой он подглядывает?» Обиделась, отвечает, что о сыне думает, о его физическом и психическом развитии, а я, мол, плохой отец. Мне на сына наплевать… Тут-то Людмила права – мало я детьми занимаюсь. Но ради кого я стараюсь? С собой же я все это хозяйство в могилу не унесу! На этой золотой лошади туда не ускачешь!

Я слушала, не перебивая, готовая к однозначному твердому отказу, понимая, чем дольше он все это рассказывает, тем настойчивее будут его попытки меня уговорить. Поливанов свое время ценил и оценивал.

– Зашел к нему в комнату. Резко, без предупреждения. Закрываться я ему не разрешаю. Олег за компьютером сидит. На экране… Что ты думаешь? Твоя фотография. Он стал мышью щелкать, но выйти не успел. Я тогда заглянул в стол, туда-сюда, вывернул шкафы, кровать сдвинул. Театр одной актрисы! Светланка в самых разных видах, на любой вкус! На вот тебе для примера, полюбуйся!

Поливанов кинул мне на колени цветную фотографию. Как он мог сфотографировать меня, стоящую под душем? Немного смазано, видно, рука фотографа дрогнула, или это помешала вентиляционная решетка?

– Что? Хороша девочка? Как это он ухитрился? Ума не приложу! Видишь, на какие подвиги человека толкает этот орган, который между ног болтается, а стремится вверх? – разглагольствовал Поливанов. – Так вот. Хотел я ему опять по физиономии смазать. Размахнулся… А он мне, паршивец, заявляет: «За что?! Тогда ты был прав – ударил меня за жену, мачеху, а теперь за кого? Кто она тебе? Любовница?» Я ему: «Твое какое дело – кто она мне?!» А он: «И тебе тогда – какое дело?!» Совсем взрослый стал, отвечать научился. Я, конечно, сказал ему, что на карманные расходы на неделю столько даю, сколько у нас квалифицированные рабочие в России в месяц не зарабатывают. На эти деньги нельзя, что ли, одноклассницу свою пригласить в кафешку, отвести ее куда-нибудь, договориться? А Олег мне говорит: «А мне никакие девки не нужны. Мне нужна эта!» Хочу, мол, только ее! Тебя, значит… Что ты все молчишь? Я не на трибуне, наверное? А? Ты бы хоть поддакивала из вежливости!

– Что тут говорить? Все понятно! Пришла любовь – растет морковь…

– Светланка, брось прикидываться! Ты же умная баба, все прекрасно понимаешь, к чему я веду. Сын он мне или не сын? Хочу, чтобы Олег нормальным мужиком был, чтобы руки для дела использовал.

Поливанов растерянно тряс руками. Он был явно не в своей тарелке. Говорил много, все вокруг да около. Неожиданно он засунул руку в карман халата и словно обрел невидимую опору.

– Давай по-деловому! Ты делаешь Олега мужчиной, а я дарю тебе вот это, – Поливанов вынул руку из кармана с маленьким ключиком на ладони. – Что ты опять замолчала? Тебе неинтересно, от чего этот ключик? Какую дверцу он открывает?

– Михаил Павлович, простите меня, конечно, – ответила я. – Пусть эта дверца для меня останется закрытой. Мне это уже неинтересно.

– Не спеши, Светлана! Подумай. Я бы тебе советовал сходить проветриться на сон грядущий. Дойди до гаражей. Там стоит новенькая «Мазда». А вот от нее ключики! Ключики-то вот, Светланка!

Поливанов потряс ими передо мной, как перед капризничающим ребенком, а потом вдруг кинул мне на колени. Я дернулась, будто мне на подол бросили лягушку или крысу, стряхнула ключи на ковер.

– Вот этого я совсем не понимаю! – воскликнул Поливанов, искренне недоумевая. – Даже если бы мне предложили сделать харакири за новенькую «Мазду», я бы пошел, посмотрел модель, цвет, посидел бы за рулем, а потом уже принимал решение. Светланка, может, ты не врубилась? Тебе поручается та же самая работа, на которую тебя сюда нанимали – воспитывать подрастающее поколение. Ты гувернантка или персидская королевна? Иди и воспитай мне пацана как положено! А потом садись на свою честно заработанную «Маздочку», съезди к девчонкам на Тверскую и спроси: скольких им надо обслужить, чтобы заработать на такую тачку. Пусть они тебе подробно расскажут, как их кидают, как в морду дают, в какие места их имеют, чем они болеют… Гувернантка! Чем тебе мой парень не угодил? Думаешь, поверю в твою неприступность? Не окажись тогда у тебя под рукой этого… мази этой чертовой, не засади мне Оксанка мячиком точно в цель, ты бы тоже сейчас так разговаривала? Или спеси у тебя тогда поубавилось? Что вылупилась на меня? Я тебя командирую временно. Теперь у тебя будет новый хозяин!

Я поднялась. Время было позднее, а мне было пора собираться, сдавать пропуск, казенные вещи, а потом еще пешком идти до трассы, ловить попутку до города. У Поливановых больше нет гувернантки.

– Прощайте, Михаил Павлович, – сказала я с улыбкой каменного Будды, – спасибо вам за все. Если что было не так, вы не получили полного удовлетворения от моей скромной особы, прошу меня простить. Всего хорошего! Спасибо за внимание! Если что понадобится, обращайтесь на Тверскую улицу. Расценки вы знаете…

Я впервые видела Поливанова таким. Казалось, он сидел не в своем шикарном кресле, а на электрическом стуле. Теперь приговор был приведен в исполнение, и палач дернул за рубильник. Волосы Поливанова торчали в разные стороны как наэлектризованные, глаза вылезли из орбит. Его трясло, будто под высоким напряжением.

– Сядь на место! – заорал он. – Сядь и слушай! Слушай меня внимательно! Ты решила, что можешь выбирать? Ты думаешь, что в этой стране у кого-то есть выбор? Ты такая же дура, как все остальные! Начитанная дура, хорошенькая мордашка и длинные ножки… Выбора у вас нет никакого! Выбираем мы – кого из вас и в какое место иметь! Я – твой хозяин! Я могу тебя выпороть, могу усыпить в ветлечебнице, могу сделать из тебя чучело! Поняла, дура?! Ты – наложница или заложница, вот тут выбирай сама. Ты собралась уходить? Уходи! Машину, извини, тебе не дам. Сама отказалась от «Мазды». На нет и суда нет! А на прощание Сан Саныч сделает один маленький звонок. Пустячок, а приятно! Кому? Камышевскому батьке. Они же твоего бывшего шефа разыскивают? И его секретаршу-любовницу давно шукают. Свету Чернову! Знаешь такую? А тут звоночек: «Ваша Чернова через пятнадцать минут выходит на трассу, будет попутку ловить. Можете забирать! А на квартире у нее хорошо искали? Как же? В туалетном бачке в пакете – три тысячи баксов. Наверное, из тех, что вы ищете! Так что поработайте с ней как следует, а то она баба норовистая, нуждается в особом подходе, как Зоя Космодемьянская». Да мы на тебе, Чернова, даже заработаем. Премию от камышевских получим. Что, не веришь? Хочешь поговорить с твоими старыми знакомыми?

Поливанов схватил мобильник.

– Саныч! Кто там с тобой из камышевских базарил? Дай-ка его трубу. Как его? Пантелей? Да я сам с ним поговорю… Не надо… Для нашей общей знакомой… Саныч, успокойся! А то я не знаю! Все, отбой.

Он заметно успокоился, даже повеселел.

– Ну вот, госпожа гувернантка. На вот, поговори со своим новым хозяином. Как там его кличут? Пантелей? Помнишь такого? Я был слишком добрым. Не засовывал в тебя горячий паяльник, бутылку шампанского не забивал донышком внутрь… Я был добрый и ласковый. Ты не поняла. Теперь начнется у тебя новая жизнь. Теперь можно сказать: «Всего хорошего! Спасибо за внимание!»

Игра закончилась. Если бы в этой пьесе висело ружье, то ему следовало выстрелить в эту гнусную рожу. Где-то существовал, правда, по словам Поливановой, пистолет Макарова, но, к сожалению, не на виду.

Я встала с кресла. Удача слишком долго благоволила мне. Виляя бедрами, вышла на середину комнаты. Повернулась задом к Поливанову. Медленно наклонилась, не сгибая ног. Подобрала лежащие на ковре ключи. В положении наклона повернула физиономию к Поливанову и состроила ему обворожительную улыбку. Оценил? Или еще постоять? Выпрямилась, встряхнула головой, потянулась пантерой и жеманно проговорила:

– Я ваще такая испорченная… Любые ваши фантазии могу удовлетворить. Вы какой вид секса предпочитаете? Я девушка понятливая, могу по любому… Только в губы не целую. Если что, папашка, звони! Не пожалеешь! Ууу, зайчик мой… Папашка!

Уже на пороге я остановилась:

– Обещайте мне, что младший Поливанов будет моим первым и последним любовником из вашей неуемной семейки. Обещаете?..

Дело это больно потешное… больно…

Каждый, у кого нет гувернантки, хочет ее иметь. Каждый, у кого гувернантка есть, хочет иметь ее тоже.

Этот закон я вывела уже в первые дни моего пребывания в усадьбе Поливановых, а сформулировала только сейчас. Правда, от этого мне было как-то не легче. Я понимаю, когда весь мир тебя хочет и распахивается перед тобой, раскрывает тебе свои объятия. Ничего подобного на практике не случается: тебя все хотят, но раскрываться, распахиваться приходится тебе же самой. Конечно, рано или поздно встанет извечный женский вопрос: «Может, не надо?» Но почти всегда он, к сожалению, риторический.

Как писал кто-то, этот случай был всех злее. Так счастливо избежать хозяина с хозяйкой, а после этого стать первой женщиной Поливанова-младшего мне совершенно не хотелось. Я не испытывала ни любопытства, ни гордости женщины-первопроходчицы, ни женского милосердия. Я его тихо ненавидела, может быть, даже больше, чем его папашу – дона Поливанова. Ничего, кроме презрения и отвращения, я к хозяйскому сыночку не испытывала. Я скорее готова была с риском для жизни залезть на крышу особняка и вступить в половую связь с зодиакальной лошадью, чем отдаваться в этот вечер подрастающему поколению.

Наверное, я не права. Порхала бы бабочкой от одного цветка любви к другому. Нет, полетела на огонь и чуть не сгорела. Какая-то пуританская дура во мне прочно сидит. Вот взять ту же Наташку Солоху. Она на секс смотрит так же, как на свой любимый вид спорта. Обычное единоборство в постели, азартный спортивный поединок по правилам. Правда, Солоха сама мне призналась, что как-то раз в постели в самый ответственный момент дали знать о себе годы тренировок, и Наташка стала действовать «на автопилоте». Несчастного любовничка пришлось откачивать – Солоха чуть не задушила его. Потом плакала, что впервые в жизни влюбилась: такой парень хороший, не то что эти качки – мясо одно надутое, а в постели никакой твердости. Теперь любимый и единственный бегает от нее, а Наташке его не догнать, потому что он с кафедры легкой атлетики.

Другое здоровое отношение к сексу было у нашего факультетского славянофила Игната Хомутова. Он даже на зачеты приходил босиком, в косоворотке, подпоясанный веревочкой. Копна пшеничных волос и рыжая борода. Преподаватели, в основном западники, относились к нему с сочувствием и старались не замечать, как Игнат списывает, прикрываясь густой рыжей бородой. Грозная англичанка Изольда Альбертовна, которая даже мне никогда не ставила зачет с первого раза, словно чувствовала перед ним какую-то вину, краснела как маков цвет и расписывалась в ведомости, почти его не спрашивая. «Стыдно бабе за англичан, за то, что они после войны наших казаков Сталину выдали!» – говорил Хомутов, тряся зачеткой. Мне-то было понятно, что Изольда Альбертовна видела в нем рыжебородого шотландца и мечтала переодеть его из холщовых штанов в клетчатую юбку.

Так вот, Игнат Хомутов проповедовал веселый секс. «Издавна простой русский люд относился к любовному греху с шуткой-прибауткой, – рассказывал он набившимся в одну из общажных комнат филологам. – Бабы в старину аж заходились от смеха на сеновале. Чего ржете-то? Я дело говорю! Сами подумайте, олухи, велика ли разница между щекоткой и лаской любовной? Да разве не смешны мы во время совокупления? Умереть со смеху можно! Смех, а не грех! Это уж потом попы вбили всем в головы сказки про адово пламя и чертей. Тут уж всем стало не до веселья. Залезут на сеновал, или в поле убегут, а сами про себя думают: „Грешим мы, будет нам на том свете погибель!“ Задняя мысль эта очень мешает процессу. Отсюда импотенция, всякие прочие отклонения… А вы смейтесь, смейтесь! Не сейчас надо ржать, а в постели… »

Признаюсь, что согрешила. Из чистого любопытства, а также из уважения к народной традиции, после одной из студенческих пирушек, я уединилась с Игнатом в одной из комнат. Я, наверное, была слишком пьяной, но от смеха аж заходилась. Хомутов же был очень серьезен, пытался говорить о языческом культе плодородия, глядя на мое голое тело. Когда же он стал объяснять мне про фазы луны, которые не способствуют сегодня его мужской силе, я поняла, что передо мной та самая жертва задней мысли. Хорошо, что в комнату неожиданно ворвался мой тогдашний ухажер, пьяный и потому веселый. Игнат, тактично оставляя нас наедине, не забыл проинструктировать: «Веселее, братцы, с шуткой-прибауткой! Дело это больно потешное!»

Все эти рецепты и воспоминания мне сейчас не помогали. Я была влюблена, и все остальное казалось мне происходившим очень давно и не со мной. Может, я это видела когда-то в старом черно-белом кино. А теперь была одна реальность любви, и в ней не было места господам Поливановым.

Но играть Зою Космодемьянскую перед тупыми бандитствующими ублюдками мне тоже не хотелось. А в том, что Поливанов выполнит свою угрозу, я не сомневалась. Жизнь человеческая, а тем более чья-то честь или чье-то здоровье, были для него явно пустым звуком.

Мне надо было притвориться всего только на один вечер. Даже не притвориться, а стать опять на какое-то время той самой Светой Черновой, которая первый раз шла по этой дорожке к зеленому особняку с золотыми маковками.

Ладно. Раньше ляжешь, раньше встанешь. Образ женщины делает ее одежда. Наряжусь, например, в кожаные шорты и высокие сапоги, возьму плетку и буду гонять этого недоросля по комнате. А когда устанет, наступлю ему каблуком между ног и скажу с садистской улыбкой: «Тебе понравилось, мой маленький раб? Теперь ты настоящий мужчина! Когда поправишься, я приду опять, моя крошка!» Хороший образ. В нем можно даже врезать Поливанову-младшему пониже спины сапогом на прощание, а потом выйти из комнаты и из образа.

А что если прийти в комнату к Поливанову-младшему в костюме Зои Космодемьянской? В рваной ночной рубашке, с веревочной петлей на шее и картонной табличкой «Поджигатель любви»? Нет, рвать ночную рубашку ради этого охламона я не буду. И где мне искать веревку? Еще подумают чего?

Изображать древнегреческую гетеру Фриду, пожалуй, тоже не годится. Слишком серый, не поймет. А может, зря я вообще ломаю голову? Зайти быстренько и выйти. Получите и распишитесь. Ваш мальчик? Ваш. А машина моя. Название Поливанов подобрал соответствующее моменту – «Мазда»! Нет, хозяину не откажешь в юморе.

А что если? Да! Это идея! Наверняка в этой элитной гимназии, куда каждое утро Поливанова-младшего отвозит черный «Мерседес» с охранником, есть симпатичные учительницы, которых эти оболтусы тайно вожделеют. Хотя в наше время все тайное быстро становится явным. Даже если я ошиблась в деталях, воображение их работает именно в этом направлении. «Хорошенькая училка, которая запросто ставит мне одну „пару“ за другой, а я запросто ставлю ее… » Так оно, скорее всего, и есть! Не думаю, что сексуальная фантазия Поливанова-младшего уж слишком отличается от общего пубертатного потока.

Будем считать это небольшим любительским спектаклем. Сегодня вечером последний раз на вашей провинциальной сцене – звезда театральных подмостков Светлана Чернова в роли учительницы. Я утверждаю себя на эту роль без проб и дублей.

Вот я и училка! Судьбу не обманешь. Как я не отбрыкивалась от моей филологической кармы, никуда от нее не делась. «Здравствуйте, ребята! Сегодня мы с вами приступим к новой теме: „Первый сексуальный опыт“. Прошу открыть тетради и снять штаны… »

Я собрала волосы на затылке, оставила вьющиеся пряди на висках. Черный костюм: пиджак и короткая юбка. Туфли на высоком каблуке. Очки? Я тихонько прошла в детскую Дианки. Сняла с поролонового носа доктора Айболита игрушечные черные очки без стекол. Ну? Здравствуйте, меня зовут Светлана Юрьевна…

В зеркале я увидела очень строгую молоденькую учительницу в нелепых очках-велосипедах, но до того сексуальную, что даже испугалась. Хорошо бы еще взять в руки указку для полноты образа. Нет, ничего острого и тяжелого. А то искушение убить ученика-клиента будет очень велико.

Который час? Как бы он не заснул… Тогда зачем нужен весь этот маскарад? Может, немного выпить перед первым уроком? Интересно, как на это посмотрит современная педагогическая наука?

Какая училка во мне умирает!

«Пусть это будет последний Поливанов, который получит моего гувернантского тела», – сказала я себе и, постучав, открыла дверь его комнаты.

Поливанов-младший сидел в одних трусах за компьютером. Кажется, он не сразу меня узнал. А узнав, сделал два движения: открыл рот и пододвинулся вплотную к компьютерному столу. Он меня явно испугался.

Комната его представляла жилище современного подростка, который одной ногой еще был в детстве, а другая зависла в воздухе. Во взрослую жизнь он лез совсем другим местом. Здесь, конечно, царствовал компьютер со всеми своими новейшими аксессуарами. По стенке лепились его ближайшие сородичи – всевозможные игровые приставки. Их было такое количество, что часть коробок была даже не распакована.

Тут же в беспорядке парковался разнообразный детский транспорт разных размеров: от небольших радиоуправляемых машинок до аккумуляторного джипа, на котором вполне мог ездить ребенок лет восьми-девяти. Я по привычке окинула помещение взглядом в поисках книг и ничего не обнаружила, кроме нескольких компьютерных изданий и журналов.

– Ну, здравствуй, – сказала я, закрывая за собой дверь. – Я вижу, ты не ожидал такого позднего визита.

Парень был в шоке. Он промычал что-то неопределенное. Глаза его бегали вверх-вниз по моей фигуре, как матросы по мачтам. Судя по его красным глазам, он уже который час находился в виртуальном пространстве и не мог понять, в каком мире он меня встретил.

– С твоего позволения, я сяду, – я сделала несколько шагов по комнате и опустилась в кресло.

Мое движение вывело его из оцепенения, он судорожно схватился за мышку, чтобы переключить интернет-страницу, но я уже успела ее рассмотреть.

Это была самая банальная страница порносайта. Сверху красными буквами по черному фону шла надпись: «Ученик трахает свою учительницу во всех позах!» Ниже помещались иллюстрации к этому тексту. Поливанов-младший впопыхах не закрыл этот сайт, а вместо этого щелкнул на команду «Назад». В результате в окне возникла одна из фотографий, но в увеличенном виде, на всю страницу.

Молодая девица в черном деловом костюме лежала на столе, судя по стоящим вокруг колбочкам и мензуркам, в кабинете химии. Как водится, юбка ее была собрана на поясе, ноги в черных туфельках задраны вверх, будто она опасалась, что на нее, грешницу, сейчас рухнет небесный свод. И было отчего опасаться кары небесной! Рядом с ней застыл ее ученик в полной боевой готовности, то есть со спущенными штанами.

Что меня особенно поразило, так это не какие-то обнаженные части тел, а такой простой предмет, как ее очки. Они были точь-в-точь с того самого доктора Айболита, что и у меня. «А у меня волшебные очки! Завидуйте и белки, и жучки!»

– А я похожа на эту учительницу. Ты не находишь? – спросила я, принимая в кресле одну из обычных для героинь этого сайта поз.

До Олега, видимо, уже начинал доходить характер неожиданного визита, моя же реплика окончательно подтвердила его догадки. Но как я смогла так лихо закосить под героиню порно-сайта, да еще под один из его любимейших сексуальных образов, он пока допереть не мог. В простые совпадения он, видимо, не верил, тем более в творческие озарения.

– Что у нас там по сюжету? – спросила я, меняя позу в кресле на еще более вызывающую, но не перескакивая сразу через несколько фотографий. – Я оставила тебя после уроков за плохое поведение или за «двойку»? У тебя вообще как с химией?

– У меня? Нормально, – первое, что смог сказать Олег членораздельно.

– Понимаю, значит, ты весь урок ронял ручку и слишком долго ее искал, и в основном в зоне прямой видимости моего нижнего белья? Я угадала? Ну хорошо, урони, пожалуйста, еще раз.

– А у меня нет никакой ручки, – мой ученик был удивительно туп.

– Поэтому у тебя есть повод искать ее еще дольше, – строгим учительским голосом сказала я.

Олег покраснел, чем вызвал во мне некоторую симпатию, как молодая особь, еще не потерявшая этой человеческой способности. Он неуверенно наклонился, я же сделала все по сценарию, то есть продемонстрировала искомое в самом лучшем ракурсе.

До Поливанова-младшего уже окончательно дошло, что сейчас происходит. Причем дошло явно не через голову.

– Итак, я оставила тебя после уроков. Мы в классе одни. Ты подошел ко мне…

Подросток выпрямился, уже совершенно адекватно понимая суть всего разыгрываемого спектакля. Казалось, все свое замешательство, смущение и растерянность он выплюнул, как комок жвачной резинки. Он подошел ко мне, даже не стесняясь естественной реакции своего гиперсексуального молодого организма на мои выкрутасы. Наоборот, я видела это по его красноречивому взгляду, знак принадлежности к наглому племени самцов внушал ему чувство уверенности в себе.

Но дальше все происходило совсем не по сценарию порнофильма.

Молокосос подошел ко мне, как к праздничному торту, выбирая на ходу, с чего лучше начать – с марципановых клубничек или кремовых розочек. Он даже вытянул обе руки, словно шел в темноте на ощупь. Ожидаемое прикосновение его пальцев было мне так приторно неприятно, словно они были и в креме, и в меде, и в «Финалгоне» одновременно.

Сама точно не знаю, как это у меня получилось… Солоха любила иногда щегольнуть нравоучительными восточными анекдотами, которых знала, по-моему, штуки две-три. Но туманность смысла делала их почти универсальными на все случаи жизни. Обычно Наташка брякала об стол этими самыми древними мудростями ни к селу ни к городу. После чего оживленный разговор замолкал, возникала неловкая пауза. Продолжить беседу можно было только другой, не менее восточной мудростью. Я, например, в таких случаях говорила:

– Я в этом ничего не понимаю, но, кажется, Наташка, ты – дура.

Другой или другому за эти слова пришлось бы отвечать немедленно, то есть испытать на себе бросок с последующим нажатием на сонную артерию. Меня же Солоха боготворила, почти как основателя дзюдо Кано Дзигаро или Дзигоро. Даже тень сомнения пробегала по ее волевому, но все-таки симпатичному лицу.

Любимая «узкоглазая» мудрость Солохи заключалась в следующем диалоге:

«– Что помогает тигру одним ударом лапы переламывать хребет буйвола? – спросил ученик.

Искренность, – ответил Учитель… »

Я бы ответила на этот вопрос иначе, тоже как китаец, но только из другого анекдота: «Очень кушать хочется».

… В этот вечер перед растопыренными пальцами Поливанова-младшего я тоже была совершенно искренней. Эта моя искренность была подобна вспышке. Ведь недаром «искренность» и «искра» – слова одного корня.

Я оттолкнула его ладонь одной рукой, а другой схватила мальчишку за рубашку в районе локтя. Потом крутанула его вокруг себя, как это красиво делает фигурист со своей партнершей. Только я ускорила его пируэт оплеухой по шее, перешедшей в плотный захват. В заключение я насадила всю эту разбросанную в пространстве, потерявшую равновесие, но не потерявшую возбуждения человеческую конструкцию на свое колено.

Раздался неожиданно гулкий звук, будто чем-то наполненным ударили по чему-то пустому. Этот звук так напугал меня, что я еще раза три ударила Поливанова-младшего коленом. А потом еще хотела локтем по затылку вдогонку. Хорошо, что завершающий удар у меня не получился…

Восточным философом Солоха была неважным, но вот тренером, судя по всему, оказалась неплохим. А еще говорят, что невозможно освоить рукопашный бой за несколько коротких уроков. Или все дело в искренности тигра?

Как бы там ни было, тигрице пора было собирать вещи и постараться незаметно покинуть джунгли. Буйвол, вернее, буйволенок с едва заметными рожками корчился на полу у моих ног, хватая ртом воздух и роняя слезы на ковролин.

В голове моей вертелись газетные заголовки о жестокости воспитателей в детских домах, какой-то американский триллер про страшную училку, терроризировавшую класс, и собственный школьный опыт. Я, например, давно считала нашего учителя литературы Вилена Васильевича тихо помешанным. Когда я дома в кругу семьи рассказывала про его камлания с завываниями на уроках, родители восхищались его творческой натурой и неординарным педагогическим методом. Я оказалась не права. Вилен Васильевич был не тихо, а буйно помешанным. На одном из уроков на невинное замечание Кольки Журавлева по поводу Маяковского Вилен Васильевич повалил шестиклассника на пол и принялся избивать его ногами.

Вилен Васильевич! Помните ли вы вашу ученицу Свету Чернову? Вы вполне могли бы подарить мне свой портрет с безумными глазами, с надписью «Победителю-ученику от победителя учеников». Я даже превзошла вас в искусстве педагогического мордобоя. Колька Журавлев много лет назад сразу встал и пошел к директору, а Олег Поливанов еще некоторое время корчился на ковролине. К тому же я не била лежачего мальчика. Это недостойно настоящего педагога!

Я не смогла бы добить даже такого гаденыша, как Поливанов, хотя понимала, что здоровой и красивой меня теперь из усадьбы не выпустят. Торопиться было некуда. Как говорится: за вами придут. Я уселась в кресло, опять почему-то вспоминая Зою Космодемьянскую.

Между тем, Поливанов-младший всхлипнул особенно громко и сел на пол. Я увидела смеющиеся сквозь слезы глаза. В них не было ни похоти, ни мстительной злобы, и я с удивлением узнала в них ту самую… искренность.

– Здорово! Это у тебя… у вас здорово получилось, – наконец произнес Олег, хлюпнув носом и поспешно проведя по нему рукавом. – Это ашихара-карате?

– Не знаю, – ответила я удивленно, не ожидая такой реакции. – Вообще-то моя подруга тренер по дзюдо…

– Нет, я точно знаю, что это ашихара, – упрямо возразил Поливанов. – Ко мне полгода привозили тренера по ушу. Он со мной индивидуально занимался, но у меня ничего не получалось. Тогда стал приезжать инструктор хапки-до, а потом уже был мастер ашихара-карате, чемпион мира… Это точно был уход в первую позицию, захват за рукав и за шею, а потом хиза-гери… Только надо было еще эмпи в основание черепа, в смысле, локтем…

– Локтем я не попала, – призналась я. – Не успела.

– Вот видите! – обрадовался подросток. – Чистое ашихара-карате! Почему у меня никогда всерьез этот прием не получался?

Я рассказала ему про тигриную искренность, про Вилена Васильевича и про Солоху. Постепенно я перешла к Джеку Лондону, рассказала Олегу о домашних собаках и домашних же людях, которых суровая жизнь на Севере или ломала, или, наоборот, воспитывала и закаляла.

Подумать только, этот мальчишка ничего не слышал о «Мартине Идене», о «Тружениках моря», о «Швамбрании»! У меня в голове тут же возникла теория о книжных пробелах, влияющих на правильное воспитание мальчиков. Я словно оказалась на необитаемом острове. Передо мной был Робинзон Крузо. Просто вместо топоров, столярных инструментов, парусины, ружей и бочонков с порохом штормовая волна выкинула на пустынный берег компьютер, музыкальный центр, модные шмотки, современные журналы и вкусную жратву. Юный Робинзон Крузо не строил себе дом, не охотился, не выращивал хлеб, он кликал Золотую Рыбку, и она исполняла все, что тот желал.

Да разве он был Робинзоном? Скорее, его можно было назвать Маугли. Маленький мальчик рос в джунглях роскоши и достатка. Смотрел телевизор, выходил в интернет, листал молодежные журналы, усваивал законы потребления вещей и людей. Но он никогда не видел людей. Рядом с ним жил волк эгоизма, удав богатства, пантера сладострастия…

Сначала говорила я. Олег Поливанов спрашивал и удивлялся. Потом говорил он, а удивлялась уже я. Разве могла я обвинять мальчишку в отсутствии доброты, благородства, порядочности, честности, достоинства, если он и не подозревал об их существовании? Все это было для него открытием, откровением, явлением Мессии в пустыне. Это был для него солнечный удар, гораздо серьезнее моего хиза-гери (кажется, так он это назвал) в его слабенькую грудку и рыхлый живот.

Очень осторожно Олег заговорил о моих первых опытах с мальчиками. Я общалась с ним максимально откровенно, мимоходом замечая, что его больше интересуют мои внутренние переживания, чем внешние ощущения.

– … Я тогда поняла, что все эти пощупывания, поглаживания, обжимания, облизывания отвратительны и гадки и ничего не дадут, кроме последующего глубокого разочарования в себе и в окружающих, если за этим нет любви, – говорила я Олегу, свято веря в тот момент в свои слова. – Понимаешь, Олег? Внешне все остается тем же самым. Ноги, руки, грудь, все остальное… Но на самом деле – ничего похожего. Должно быть преображение действительности изнутри, оправдание животной страсти человеческой любовью. Пусть будут неудачи, разочарования. Это ошибки совсем другого свойства. От них душа не скукоживается, не скручивается, а раскрывается всему миру навстречу. Представь, ты берешь женщину, а душа твоя отдается всему миру…

Кажется, я переборщила? Нет, Олег смотрел на меня так же искренне, только глаза его уже высохли от слез.

– Это тебя отец заставил прийти сюда? – мы с ним уже были «на ты».

– И подкуп, и шантаж пошли в ход одновременно, – призналась я.

– Ты ему скажи, что у нас все было, – сказал Олег, отводя взгляд в сторону. – Если меня спросит, я подтвержу.

Тут он, похоже, вспомнил мой рассказ про смелых и волевых людей, совершил над собой усилие и посмотрел мне прямо в глаза.

– Я тебя не выдам, – сказал мальчик. – Я друзей не выдаю. Ведь мы с тобой друзья, правда?..

Развести врагов и завести друзей…

Один из самых сильных стимулов человеческой жизни – это месть. Соответственно, один из самых захватывающих литературных сюжетов – «Граф Монте-Кристо» Дюма. Человека лишают всего и запирают в каменный мешок. Но судьба дарит ему сказочные возможности для… мщения. Какое сладкое чтение! Какое сильное, почти материальное чувство!

Я проснулась на следующее утром с этим новым, очень сильным чувством – с жаждой мести. Я отомщу господину Поливанову за то, что он пытался сделать из меня чучело, учебное пособие для недоросля, хотел погубить не только мою душу, но и душу юную, неокрепшую, моими руками, ногами – моим телом.

Он сказал, что у меня нет выбора? У меня есть очень большой выбор в средствах мести. Я могу… А что я могу? Убить его, влюбить в себя, разбить семью… А Дианка? Ведь это – ее отец. Семья Поливановых – ее семья. Действуя таким образом, я мщу моей маленькой девочке, моему ангелу. А этого я не сделаю никогда, ни при каких обстоятельствах. Значит, я должна выбрать месть, которая ударила бы только по моему хозяину. Мне нужна была точечная месть.

Я выглянула в окно, как будто с высоты третьего этажа хотела рассмотреть объекты точечной бомбардировки. В усадьбу с утра пораньше прибывали новые гости. Людмила Поливанова за ужином что-то такое рассказывала про знаменитых супругов Сталактитовых, мастеров фэн-шуй, – древней китайской системы добиваться успеха, ровным счетом ничего для этого не делая. Просто надо что-то переставить в доме, вымести из одного угла в другой, повесить дверь вверх тормашками, и удача хлынет к вам в дом, как пробивший плотину водный поток. В данном случае – победа на губернаторских выборах будет господину Поливанову гарантирована!

Госпожа Сталактитова была блондинкой в красноватых тонах. Розовое платье, довольно короткое для магических манипуляций, красные сапожки и яркая малиновая накидка, на которой был изображен золотой дракон, выкорчевывающий хвостом дерево с золотыми монетами. Голову фэншуистки украшали африканские косички, довольно смелые для сорокалетней женщины.

Ее муж был тоже в красном блестящем пиджаке с золотыми иероглифами. На левой груди у него был кружок, напоминавший двух рыбок – золотую и черную, – схвативших друг дружку за хвост. Окружали этих рыбок порезанные на кусочки галуны, которые продаются обычно в магазинах Военторга. Брючки на нем были несколько коротковаты, так что даже мне с третьего этажа были видны его белоснежные носочки в бордовых туфлях.

Мастера фэн-шуй что-то оживленно обсуждали, показывая на крышу особняка, потом достали красочный матерчатый диск, в центре которого был вмонтирован большой компас, а по краям нарисованы непонятные прерывистые линии, иероглифы и замысловатые звери. Супруги склонились над странным диском и стали ходить вокруг него, стукаясь лбами.

Это было покруче Окорочковой и Селезнева! Я уже приготовилась наблюдать за этими яркими личностями, но вдруг всех позвали на ужин.

За ужином супруги Сталактитовы, не успев сесть за стол, тут же заявили хозяевам, что еда поступает в столовую неправильно. Она должна непременно идти с юго-востока, а не снизу, с первого этажа. Далее, лошадь на крыше нужно срочно развернуть на восток и опустить ей хвост. А еще лучше – переделать ее в жеребца, тогда успехи в политике и бизнесе будут ошеломляющими. Кроме того, они рекомендуют замуровать центральный вход, потому что энергия ци при таком расположении дверей завихряется и уходит в трубу…

Но Поливанов прервал их с недоброй улыбкой:

– Я не знаю, откуда пища должна приходить, а уходит она у нас в золотые унитазы. Это по вашей науке нормально?

– Золото – металл благородный, – кивнул головой супруг Сталактитов. – Символизирует изобилие, стабильность, крепость…

– То есть поноса у нас не будет? – уточнил Поливанов и как человек воспитанный добавил: – Не к столу будет сказано!

Супруги-фэншуисты переглянулись, но уточнять не стали. Только Сталактитова неожиданно попросила разрешения посмотреть на это чудо сантехнической мысли.

– Как захотите по-маленькому или по-большому, – сказал Поливанов зачем-то громким шепотом, который был слышен всем сидящим за столом, – дадите мне знать. Провожу как дорогую гостю.

Госпожа Сталактитова зарделась, теперь представляя собой сплошное красное пятно от пяток до макушки. А Поливанов в это утро был в ударе. Может, за сыночка своего радовался?

– Скажите нам, – сказал хозяин с лукавой улыбкой, – как хоть это на русский язык переводится? Фэн-шуй! Если, конечно, в переводе нет мата. А то маленькие дети за столом…

– Ну что вы, Михаил Павлович! – с готовностью отозвался супруг Сталактитов. – Какой мат?! Перевод очень простой: «вода и ветер», но в то же время и очень глубокий. Ведь вода и ветер – две основные стихии древней китайской космогонической традиции. Стихия воды – это…

– Понятно, – прервал его Поливанов. – А то я грешным делом не то подумал. «Фэн» – фанаты, а «шуй» – это и переводить не надо… Значит, если я скажу кому-нибудь: «Вот фэн-шуй тебе, дорогой!» – это будет не оскорбительно?

– Ну что вы?! – подключилась к разговору госпожа Сталактитова. – Это чудесное слово, принесшее удачу многим людям на земле, благоговейно повторявшим его. В нем заложена величайшая мудрость и глубокие знания о законах вселенной. Но все-таки не рекомендуется часто употреблять его всуе.

– Да ладно! – махнул на нее рукой Поливанов, отчего Сталактитова вздрогнула и сделала несколько пассов руками, словно отгоняя от себя невидимых насекомых. – Фэн-шуй, всуе… А вы случайно не того? Не дурите нашего брата?

– Что вы?! – закричали супруги хором и затем продолжали, попеременно перебивая друг друга: – У нас есть сертификат от самого Сунь Лу Тана, патриарха школы «Золотого Багуа», о том, что мы являемся его полноправными представителями в России и Восточной Европе. А мастер Сунь Лу Тан стоял у истоков китайского экономического чуда. И еще есть секретная информация, что среди его учеников был мастер дзюдо из России, который потом преподавал в Ленинграде… Вы понимаете, о чем идет речь? Но только между нами! А в нашей практике был такой случай. Пришла к нам женщина, уже немолодая, за помощью. Работает уборщицей, муж пьет, живут в коммуналке, денег нет. Мы дали ей нужные рекомендации. Она изменила свою жизнь. Переставила в комнате мебель, определила все основные зоны. И что вы думаете? Через месяц их коммуналку расселяют, ей дают двухкомнатную квартиру в новом элитном доме. А тут муж заявляет: «Меня сделали директором фирмы! Теперь заживем!» Представляете, Михаил Павлович?! Тут, правда, она большую ошибку сделала. Надо бы ей новую квартиру опять на зоны разбить, скоординироваться в потоках энергии ци, а она рукой махнула. И что происходит? Ее квартиру, оказалось, риэлтерская фирма продала три раза и еще в банк заложила. Поэтому ее на улицу и выкинули. А на ее мужа зарегистрировали левую фирму, на которую списали все махинации. Одним словом, муж сел, а жена стала бомжевать…

– А дальше? – спросил Поливанов, прямо как его дочка Дианка, когда я ей рассказывала какую-нибудь историю или сказку.

– Что дальше?

– Потом эта женщина фэн-шуем не занималась?

– А как ей было найти зоны богатства и счастья в доме, ведь дома-то у нее уже не было, – развели руками фэншуисты.

– А на помойке фэн-шуй не действует? – пристал Поливанов.

– Вообще-то фэн-шуй везде действует, – неуверенно сказали супруги, – но…

Тут они задумались, изредка поглядывая друг на друга. Поливанов задумался тоже.

– Не знаю, как насчет России, – изрек наконец он, – а у китайцев с фэн-шуями все в порядке. Недаром они так расплодились! Вот интересно, у китаянок срок беременности, должно быть, месяца три, не больше?

– Ах нет, Михаил Павлович, – возразила супруга Сталактитова, радуясь, что ее собеседник от скользкой российской тематики перекинулся на Поднебесную империю. – Я восемь раз была в Китае. Хорошо знаю эту великую страну. Обычный срок, как и у наших женщин.

– Девяти-то месяцев точно нет! – сказал Поливанов. – Это и к бабушке не ходи! Да вы закусывайте, не стесняйтесь! Вот эта рыба уникальная. Опять забыл, как называется! Японцы за нее бешеные бабки платят…

– Рыбу сегодня есть нельзя, если у кого восточный тип и число Гуа – «Шесть», – вежливо сказал супруг Сталактитов. – А у моей жены как раз такое сочетание.

Госпожа Сталактитова опять зарделась, словно ей сказали какой-то изысканный комплимент, и нежно посмотрела на супруга.

– А у меня тогда число «сорок один» – ем один, – сказал Поливанов и положил себе на тарелку здоровенный кусок рыбы.

– Такого числа Гуа, Михаил Павлович, не бывает, – вежливо поправил его Сталактитов и положил на свою тарелку кусок, не уступавший поливановскому.

А потом все зодиакальные созвездия столпились в небе над усадьбой Поливановых, удивленно наблюдая, как два ловких красных человечка бегают со схемами и планами, что-то чертят, вычисляют, бессовестно путая время их зодиакальной активности и значительно преувеличивая их влияние на судьбы людей. «Ветер и вода»… Согласно названию этой удивительной науки госпожа Сталактитова настойчиво капала на мозги Поливановым, а у ее супруга был такой сквозняк в голове, что я даже опасалась за ребенка – как бы мне не простудить бегающую за ними Дианку.

Поливанов стоял на холме, скрестив руки на груди, и тоже наблюдал сверху, как в потоках энергии ци носятся мастера фэн-шуй.

– Главенствующий элемент! – в упоительном вечернем воздухе слышались крики супругов Сталактитовых. – Не главенствующий, а питающий! А повреждающий, по-твоему, какой? Вот и помалкивай! А вот, смотри, опасные символы – прямоугольник черного цвета! По-моему, это треугольник темно-синий…

Сам ты треугольник… голубой! Смотри внимательно! Репутация на юге, а карьера на севере, а ты что нарисовала? А тут надо парочку керамических ваз поставить, может, оно и рассосется…

Наконец, супруги закончили свою уникальную работу и двинулись вверх по холму к Поливанову, изображавшему могучего бога Гитчи Манито. Фэншуисты торжественно несли перед собой свиток со священной схемой. Дианка зайчиком прыгала за ними. Ей очень понравился страшный Змей-Горыныч у тетеньки на накидке. Я, как и положено гувернантке, следовала за ней.

– Чем порадуете, дорогие мои жрецы? – спросил могучий индейский бог.

– Вот, Михаил Павлович, полная схема зон особняка и вашей усадьбы, наложенная на сетку Багуа, – отвечала Сталактитова. – Мы надеемся, это поможет вам достичь еще больших успехов в политике, бизнесе и семейной жизни.

– Усадьба расположена очень удачно в плане пронизывающих ее энергетических потоков. Но есть несколько моментов, – подключился ее супруг. – Например, баня стоит, по нашему мнению, не на месте. Видите ли, Михаил Павлович, в этом месте сходятся два сильных иньских потока…

– Каких потока? – переспросил Поливанов.

– Иньских, то есть темных, женских…

– Знаю я эти два темных женских потока, – сказал хозяин и красноречиво посмотрел на меня. – Снесем эту баньку к чертовой матери! Поставим ее там, где мужское пересекается с женским…

– Есть у вас такое место. Самое сильное пересечение Инь и Ян прямо перед особняком, где ваша девочка нарисовала мелом на асфальте – для игры «в классики».

– Смеетесь? Что я вам, баню перед главным входом поставлю?!

– Ну что вы? Это просто очень сильное место встречи мужского и женского начал, а под баню мы найдем вам другое, тоже отличное местечко. Например, вон там, на том берегу… – суетились супруги, размахивая схемой. – Но давайте сначала рассмотрим схему особняка. Вот, обратите внимание, Михаил Павлович, наши расчеты показали, что зона любви и, извините, секса у вас находится вот здесь.

– Да ведь это детская?

– Нет, не здесь, а в соседней комнате…

Я увидела, как красный с позолотой ноготь госпожи Сталактитовой ткнул в мою скромную обитель.

– Так! – сказал Поливанов, сделав несколько глубоких вдохов. – Давайте дальше!

– Зона власти и карьеры, совершенно точно, расположена здесь, – ноготь Сталактитовой указал на комнату госпожи Поливановой. – Ярко выраженная зона. Здесь и больше нигде.

Легкий туман стал подниматься над взлохмаченной головой Поливанова, как над закипающим чайником.

– Скажите мне тогда, – прикрывая глаза и играя желваками, медленно произнес Михаил Павлович, – что находится вот в этом маленьком квадратике?

Он ткнул корявым пальцем в свой кабинет.

– Совершенно бесперспективная зона! – поспешил заверить его Сталактитов бодрым голосом радиоведущего «Пионерской зорьки» (была в моем детстве такая забавная передача). – Типичная зона Луи-Ша. Юридические проблемы, агрессия со стороны государства, непреодолимые трудности в бизнесе. В человеческом плане – это тупость, ограниченность, неумение найти контакт с другими людьми, недальновидность, самодурство…

Если бы фэншуисты в эту минуту наблюдали за Поливановым, они, может, и успели бы немного сдвинуть зону Луи-Ша, но они были слишком увлечены. Хозяин с каждой новой характеристикой словно получал еще один толчок в больной зуб. Он приподнимался на носочках и смеривал то одного, то другого супруга страшным злобным взглядом.

– Как эта зона называется? – спросил он голосом из могилы.

– Луи-Ша… – ответили хором Сталактитовы и вдруг, заметив искаженное такой ненавистью лицо Поливанова, что ее хватило бы на все население Поднебесной империи, разом побледнели и замолчали. Наука фэн-шуй тоже молчала, судорожно выбирая из множества направлений зону Побега.

Повисла тишина. Только легкий ветерок хлопал малиновой накидкой госпожи Сталактитовой, и поскрипывала штиблета неловко переступавшего супруга.

– Луи… Ша? – злорадно спросил Поливанов и рявкнул: – Ша! Долго я вас слушал. Что сказать вам, фэн-шуи, на прощание?

Вдруг он повернулся ко мне и крикнул:

– Светка, хватай Дианку и дуйте отсюда, а то не успеете! Уши ей затыкай! Уши!

Мы бросились с моей воспитанницей прочь. За нашей спиной раздался рев взлетающего реактивного истребителя. Истребителя фэншуистов. Я не могла не оглянуться на бегу. Супруги Сталактитовы бежали вниз по холму в единственно благоприятную для них зону Спасения – к воротам усадьбы. За ними вперевалку сбегал Поливанов. Время от времени он подпрыгивал, пытаясь достать ногой то одного, то другого супруга. В руках он держал малиновую накидку с золотым драконом, на бегу отрывая от нее лоскутки и бросая их назад, как Мальчик-с-Пальчик.

– Не надо, Михаил Павлович! – верещала, задыхаясь на бегу и все еще на что-то надеясь, госпожа Сталактитова. – Успокойтесь! Вам еще могут помочь трехголовая жаба и собачки Фу… собачки Фу…

Реактивный истребитель время от времени посылал в воздух звуковые выхлопы, которые рифмовались с древним и таинственным китайским словом «фэн-шуй».

Прощай, электорат!

Ешь ананасы, рябчиков жуй! Зону богатства укажет фэн-шуй!

Даже когда я смеялась над поливановскими выходками и наблюдала за остросюжетной погоней за мастерами фэн-шуй, мысль о точечной мести, которая ударила бы только по хозяину, не оставляла меня. Правда, выбирать особенно было не из чего. Выбирать… А что если? Это, пожалуй, идея! Единственное, что могло сейчас больно ударить по Поливанову, никак не отражаясь на Дианке, были выборы. Хозяин, несмотря на его неоспоримое преимущество перед другими кандидатами, должен их проиграть. Губернаторское кресло, над которым уже завис его зад, надо резко убрать, выбить из-под него. Как приятно будет увидеть взметнувшиеся вверх тапочки из крокодильей кожи…

То ли у меня мобильник действительно неординарный, то ли у меня развилась холопская интуиция, но даже по мелодии звонка я узнаю, когда меня хочет видеть Поливанов. Что называется, про волка речь, а он навстречь.

– У меня для тебя две новости, как говорят эти американские идиотики в своих фильмах, – Поливанов впервые принимал меня, сидя за столом, а это тоже было не к добру. – Одна хорошая…

– … а другая очень хорошая, – подхватила я с чувством здорового оптимизма.

– Не угадываешь, Чернова! – впервые он назвал меня по фамилии, что опять же настораживало. – Другая – хуже не бывает! С какой начнем? С хорошей? Будь по-твоему. Я в тебе не ошибся. Мое особое поручение ты выполнила как надо. Я, конечно, разговаривал с Олегом, откровенно, по-мужски. Он же теперь у меня настоящий мужик! Благодаря тебе, Светланка! Он сказал, что ты была – «просто супер, круче не бывает». Тьфу, пропасть! Этот их язык гнилой! А признайся – приятно себя чувствовать первой бабой у желторотого? – заржал Поливанов. – Это же – как в пионеры принять! Почетно! Так что «Мазда» была бы твоя, если бы не второй вопрос… Сядь, Чернова и слушай внимательно. Сегодня я получил конверт интересного содержания… Я не буду угрожать тебе, пугать тебя бандитами. Тут дело серьезнее. Поэтому давай без всяких твоих штучек. Твоя работа?!

– Я не только не понимаю, о чем вы говорите, – сказала я, стараясь показаться как можно более искренней. – Но даже не знаю, что можно предположить.

– Сразу не хочешь. Ладно, – нахмурился он. – В этом конверте анонимное письмо. Какая-то нахальная морда, я думаю, что твоя, требует, чтобы я сегодня же снял свою кандидатуру. Не хотят меня пускать на выборы! А я уже, считай, губернатор. Я уже администрацию набрал. Да что эти людишки! Я контракты заключил под свои губернаторские гарантии! Ты понимаешь?!

– Михаил Павлович, я ничего не понимаю. И самое главное, почему вас так взволновала анонимка? Древняя китайская мудрость вас не испугала, вы ее под зад коленкой, а какое-то письмо вас так завело.

– Если бы только оно! Этот долбаный анонимщик угрожает мне… – Поливанов взлохматил шевелюру. – Кому угрожает? Самому Поливанову! Если я не сниму свою кандидатуру, журналистам и общественности станет известна запись нашего с тобой разговора… Того самого! Где я тебя по-дружески прошу помочь Олегу!

– «По-дружески помочь»… Разговорчик был, я бы сказала, показательный, – не сдержалась я. – Кто его записал, знал, что делал. Вы извините, Михаил Павлович, но вы там предстаете с очень интересной стороны. У меня, например, просто глаза на вас открылись!

– Так ответь мне! Скажи, наконец! Ты это письмо мне прислала или нет? Давай разойдемся мирно… Садись на свою «Мазду» и катись ко всем чертям. Будь там у них гувернанткой… кем хочешь будь! А я хочу быть губернатором, Светланка! Знаешь, как хочу? Даже больше, чем тебя. Будь другом, сознайся и катись отсюда! А?!

– Предложение хорошее, но сознаваться мне не в чем, – твердо сказала я самым уверенным и спокойным тоном, на какой была способна. – Сами подумайте, Михаил Павлович! Зачем мне останавливать танк, самой под него бросаясь? Неужели вы думаете, что я хочу выбрать для себя карьеру публичной шлюхи? Ведь из этого разговора понятно, что я обслуживала и вас, и вашу супругу, и вашего дорогого отпрыска! Да мне после обнародования этой записи нужно будет утопиться в вашем замечательном озере. Между прочим, назовите его тогда в мою честь – Светлое или Черное. По имени или по фамилии. Мне уже будет без разницы…

– Верно ты, Светланка, говоришь, – насупился Поливанов. – Я об этом не подумал. Почему-то решил, что ты решила мне отомстить. Ты права. Но что же это за засранец гадит? Ты как думаешь? Ты же баба умная!

– Спасибо, конечно… Поторопились вы этих супругов выкинуть из усадьбы. Интересно, что бы они вам сказали?

– Знаю я этих прохвостов. Накапали бы на темечко про женское начало и юго-восток. Собачки Фу! Зря я на них моих питбульчиков не спустил. Собачки Фу! Неужели Лунин? А прикидывался благородным! Офицер, декабрист! Что у нас в армии творится? Куда Россия катится? Позвонить ему и спросить напрямик, как мужик мужика? Ты как считаешь?

– Позвоните, – сказала я и не узнала своего голоса.

Сейчас Поливанов скажет ему в обычной своей манере, что делов-то в этом компромате – решил шлюху-гувернантку подарить сыну на один вечер. Что тут такого? Зато мальчик теперь мужчина настоящий, мужик. Ты же ее видел? Понимаешь меня, как мужик мужика? Зачем тебе это надо? И еще что-нибудь в этом духе. И это будет… конец всему.

Поливанов удивленно посмотрел на меня и набрал номер.

– Сергей Николаевич? Приветствую! Поливанов это. Узнал? Ну-ну. Я вот по какому делу. Мне тут пришло письмо с угрозой. Хотят, чтобы я снял свою кандидатуру… Я понимаю, что у тебя таких писем целый ящик. Тут дело посерьезнее. Можно сказать, семейное грязное белье. У нас же с тобой договор! Так… Так… Я так и думал. Ну извини, родной! Спасибо! Мне бы тебя в команду, Сергей Николаевич, мы бы далеко пошли. Так что подумай. Я тебя не тороплю… Ну, будь!

Поливанов бросил трубку на стол, отчего она скользнула по зеленому покрытию и завертелась на месте.

– Обложили со всех сторон своим благородством. Ангелы – не люди! Кто-кто? Ты и этот Лунин. Хоть жени вас… Не он это! Говорит, если ему компромат принесут, он его попридержит, а ходу не даст. Иди, говорит, на выборы и ничего не бойся. Легко сказать! Не рассказывать же про то, какую мы тут собачью свадьбу вокруг тебя устроили всем семейством! А сынок-то мой самым проворным оказался…

И на этом спасибо, отец родной!

Поливанов бегал по кабинету кругами. Пробегая мимо стола, он всякий раз бил по нему кулаком. И каждый раз подпрыгивал его мобильник. Я, словно опасаясь за дорогую вещь, взяла ее в руку, нажала на зеленую кнопку и увидела последний набранный номер. Его номер.

Хозяин вдруг остановился как вкопанный, какая-то важная мысль поразила его.

– А ведь это все, Светланка, – произнес он, глядя куда-то в пространство. – Конец! Не будет губернатора Поливанова! А кто будет? Россия кончилась, и область наша кончилась тоже…

Он еще что-то говорил, то признавая безнадежность своего положения, то преображаясь и грозя неизвестному злодею, но я его уже не слушала. Мне надо было запомнить номер Сергея, который я раз за разом повторяла про себя.

Перпетум мобильник

Вот уж парадокс! Чем на Земле меньше людей, с которыми хотелось бы поговорить и мнение которых интересно, тем лучше развиваются средства связи. И когда наконец появится телефон с голографическим изображением собеседника, человек поймет, что звонить ему уже некому. Мне кажется, что и сейчас молодых абонентов мобильной связи больше интересует не собеседник, а сам процесс, вернее, сам мобильный телефон. Один знакомый рассказывал, что его двенадцатилетняя дочка укладывает свой «Самсунг» в кукольную кроватку, рассказывает ему о своих проблемах в школе и о том, какие ее подруги дуры. Конец света! Или по-другому. Конец, Света!

Я разговаривала со своим мобильником, как та самая двенадцатилетняя девочка:

– Ну допустим, я позвоню ему. Что я скажу? «Мы на лодочке катались. Вы еще на мои ноги старались не смотреть… » – «Ноги помню, – скажет Лунин, – а вас, извините, нет». А я ему тогда: «Мы с вами вели такие литературные разговоры, говорили намеками и стихами». А он ответит: «Идет избирательная компания. Я, как кандидат в губернаторы, даже с дворовыми собачками должен сердечно разговаривать. А намек один: „Голосуй, а то заголосишь!“» Нет, я сбилась, это поливановский слоган. А я тогда: «А про любовь к избирателю с первого взгляда?» А он: «Кто же такими вещами шутит?» Что я ему скажу? Что влюбилась как школьница? Он запишет в листовку, что даже представители конкурента на предстоящих выборах не могут устоять перед его обаянием. Какая глупость! Ничего он такого не скажет. Просто извинится и повесит трубку. Это так понятно…

Что же ты молчишь, мобила? Пусть сигнал твой летит сизым голубем до моего ясного сокола! Пусть подскажет ему заветный номерок мой! Ведь не к лицу девице красной первой звонить парню прекрасному на мобильник его! Что мне делать? Подскажи, мобильная твоя морда! Хорошо тебе живется – корпус у тебя титановый. А у меня, сердечной, все сменные панели кончились. Осталась последняя – «влюбленная».

– Алло! Я вас слушаю, – неожиданно в моей трубке послышался тот самый немного глуховатый голос, который несколько ночей подряд что-то говорил мне, отчего я смеялась во сне и просыпалась со счастливой улыбкой, но никак не могла вспомнить – что именно он говорил. Но сам голос я тут же узнала.

– Говорите. Я вас слушаю, – повторил непонятно откуда взявшийся голос Лунина.

– Алло! Сергей Николаевич?

– Да, это я.

– Вы меня не узнаете? – задала я из всех дурацких вопросов самый идиотский.

– Света?! Это вы?! – я услышала свое имя и такую радость в его голосе, что чуть не расплакалась, прямо как в современной передаче «Жди меня».

Все произошло совершенно случайно. Пока я беседовала со своим мобильником, пальцы мои машинально набрали заветный номер телефона, который я повторяла про себя в течение часа. Этот номер уже стал моим подсознательным цифровым кодом. Мобильник дозвонился. Лунин ответил. Теперь нужно было отвечать мне.

– Как вы меня узнали, Сергей Николаевич? – повторила я тот же дурацкий вопрос, только в другой вариации. – Мы же виделись всего один раз, а по телефону вообще никогда не разговаривали? Подождите, а может, вы меня приняли за другую Свету?

– Я вас сразу узнал, потому что думал о вас все это время. Искал повод, чтобы с вами встретиться. Придумал даже дополнительный протокол подписать с Поливановым, чтобы еще раз приехать к нему в его резиденцию. Какой протокол! Может, в команду его пойти? Зовет ведь! Буду видеть вас каждый день…

Все было так просто. Я опять оказалась на своей территории – не я, а мужчина говорил мне о своем внезапном чувстве. Но впервые в жизни я слушала мужчину, по-детски стараясь предугадывать его слова, и сжималась от восторга, когда он произносил уже прочувствованное за мгновение до этого. Мое второе, вечно ехидное «я» словно испарилось куда-то во время сомнительных похождений гувернантки.

Может, когда я била Поливанова-младшего, целясь в это свое «я»? Или еще раньше, на расчерченном мелом асфальте?

– …Но я не состою в команде Поливанова, Сергей Николаевич.

– Я понимаю. Мне кажется, вы вообще не командный игрок.

– Не знаю. Моя сегодняшняя команда – это Дианка и клоун Поль.

– Помню. Маленькая принцесса и грустный клоун. Как они поживают?

– Прекрасно. Дианка, между прочим, вас тоже вспоминает. Она даже нарисовала вас в костюме принца с туфелькой Золушки в руке…

– Похоже получилось?

– Сходство есть, только лицо принцу она покрасила красным карандашом, так что он краснеет, как девица.

– Это ничего. Способность краснеть – не самая плохая в человеке.

– Смотря за что он краснеет.

Возникла пауза. В трубке слышался далекий морской прилив, щебетанье птиц, звон колоколов, потрескиванье дров в печке, дыхание хорошего, близкого человека. Эти звуки, которые, наверное, были признаками некачественной связи, мне хотелось слушать еще и еще.

– Света! – послышался тревожный голос Сергея. – Света! Вы меня слышите?

– Слышу, – отозвалась я.

– Я вообще-то старомоден и консервативен, хоть и декларирую в своей избирательной программе другие принципы… Света! Чтобы я потом не краснел за свою глупость и нерешительность… Я хочу с вами увидеться…

– Вы просите меня о свидании?

– Да, я прошу вас о свидании. «Я утром должен быть уверен… » Я должен точно знать, что я вас увижу когда-нибудь, чтобы мне прожить этот день, а за ним еще такой же… Последнее время как-то все у меня не так, из рук все валится. Чтобы мне идти по жизни дальше, мне нужен хотя бы дальний свет…

– Свет в конце туннеля?

– Да. Света Чернова в конце туннеля.

– Скоро у меня выходной, а может, и отпуск…

– Тогда я вам позвоню в субботу с утра. Ваш номер я теперь знаю…

Только сейчас вспомнила, что вообще-то позвонила ему сама, а разговаривали мы так, словно он это звонил мне всю неделю не переставая, а я не снимала трубку.

Люда-Иуда

«Все обломилось в доме Смешалкиных… » Поливанов-старший второй день не появлялся в усадьбе, носились слухи о его полноводном купеческом загуле. Поливанов-младший, наоборот, взрослел на глазах, исчезли куда-то его обычная сутулость и нарочитая расхлябанность. Как-то утром меня разбудил стук в дверь. Олег стоял передо мной с букетом белых роз.

– Это тебе, – буркнул он, сунул мне цветы и, ни разу не подняв на меня глаза, поспешно удалился.

А госпожа Поливанова утратила свою вальяжность, стала суетливой, озабоченной. Куда-то она постоянно звонила, ждала чьих-то сообщений. Могла сорваться из-за обеденного стола и ехать на какую-то встречу.

Я ходила сама не своя в ожидании субботнего утра. Заранее думала, во что мне лучше одеться и, в связи с этой проблемой, какая будет погода в этот день. Как себя вести? И что вообще может произойти в этот вечер, а может и не произойти?

Только Дианка была все та же, точнее, каждую минуту уже другая. Что было для нее обычным делом. Она каждое мгновение своей маленькой еще жизни открывала мир, верила в его добро и волшебство. Радовалась пестрому камешку, подобранному на берегу озера и похожему на перепелиное яйцо. Тут же удивлялась черному плоскому голышу, словно в природе могли быть еще другие камешки, кроме круглых и плоских. Обижалась, что от моего броска камешек «выпекает» четыре, а иногда и пять «блинчиков», а после ее – всегда один…

После ужина, когда мы с Дианкой выходили из-за стола, чтобы идти в детскую, ко мне подошел Олег, какой-то повзрослевший, внутренне подтянутый.

– Света, – прошептал он мне на ухо: – Ты не могла бы со мной?..

Что я такое могла, мне дослушать не удалось, так как рядом с нами возникла стремительная в последнее время госпожа Поливанова.

– Олег, тебе, кажется, пора! – сказала она железным голосом.

Выслушав обычные юношеские препирательства, она повторила свое указание. Потом выдержала паузу и вдруг неожиданно бросила вслед уже уходящему подростку:

– Пошел вон! И чтобы я тебя больше не видела рядом с гувернанткой дочери! Сопляк!

Я недоуменно посмотрела на нее. Неужели приступ ревности? Значит, сегодня мне будет опять предложено это старое как мир развлечение двух скучающих дамочек, занесенное шальным ветром с острова Лесбос?

Людмила Поливанова действительно позвала меня вечером к себе. Принимала она меня в полупрозрачном одеянии, щедро демонстрируя свои формы. Но вот в содержании нашей беседы я ошиблась.

– Тебя очень достал поливановский отпрыск? – спросила она меня с порога. – Можешь не отвечать. Я все знаю. И про угрозы, и про шантаж, и про бандитов. Про «Мазду» тоже знаю. К тому же эту машину посоветовала тебе подарить я… И вообще, положить тебя под Поливанова-младшего – это была моя идея. Должна же я была отомстить тебе за «Финалгон», за мою паленую задницу… «Мазда»! По-моему, звучит очень двусмысленно. Как ты считаешь?

– Еще бы! Шарада. «Мой первый слог от женского полового органа, мой второй слог от женского полового органа тоже… » А я подумала, что это Поливанов тонко пошутил.

– Где ему шутить! Он человек простой, прямой… Так вот. Больше тебя этот сопляк доставать не будет. Я с ним еще раз поговорю. Он будет тебя обходить за километр. Есть у меня к нему подходец. Что касается поливановских угроз, все забудь как страшный сон. Все прошло, и шут с ним. Больше тебе бояться нечего, – Людмила провела холеной рукой себе по бедру и, сверкнув мелкими острыми зубками, добавила: – Кроме меня, конечно… Постой, подруга! Я же тебя не спросила. Может, я делаю что-то не то? А, Светик? Ну-ка посмотри на меня своими чудными глазками! А? Может, тебе понравилось с зеленым пацаном? Может, я поспешила? Говори прямо, мы же с тобой вроде подруги? А в дальнейшем будем, может, больше, чем подруги?

– Нет, я тебе очень благодарна за избавление и все такое… Что-то мне не нравится в последнее время наше подрастающее поколение! Разве мы такие были в их годы, Люда? – проникновенно спросила я со скорбным видом. – В чьи руки мы передадим накопленный нашими дедами и отцами сексуальный опыт? Кто примет из наших старческих, немощных рук знамя великой сексуальной революции? Кто, Люда?

– Ну слава богу! Светлана начала ерничать, значит, все в порядке. Девушка здорова и готова к новым приключениям. А то ты мне последнее время не нравилась. Нет, не в том смысле, что не нравилась. Просто ты другая какая-то стала. Вижу, что с тобой что-то происходит, а что – понять не могу.

– Подурнела? Растолстела? Говори уж прямо. Я все приму. Всегда открыта для конструктивной критики.

– Нет, даже наоборот, что-то в тебе появилось… Не знаю, как сказать… новое. Ты стала даже еще интереснее. Взгляд стал другой, походка изменилась. Я не могу тебе точно сказать – что. Но вот хочу я тебя такую новую еще больше, чем раньше. Поняла?

– Поняла. Ты опять сгущаешь постельные тона?

– Ничего ты не поняла, – осадила меня Людмила. – Во-первых, я это тебе для иллюстрации сказала. Во-вторых, я тебя по другому поводу позвала. У меня к тебе серьезный разговор…

– Слушай, Люда, давай выпьем. Какой серьезный разговор без серьезной выпивки?

Поливанова вскочила со смехом. Почти балетным прыжком покрыла расстояние до бара. За ней вслед полетела невесомая, прозрачная материя.

– Ты настоящая Шахерезадн… – я осеклась на полуслове. – Шахерезада в этом наряде. Люда, а твой шикарный пеньюар случайно не продевается в обручальное кольцо, как наряды восточных красавиц?

– Не пробовала. Закончим разговор, приговорим эту бутылку, а потом, если тебе так хочется, будем продевать, раздевать, надевать… Думаешь, пройдет? Вопрос, конечно, интересный!

– Думаю, пройдет, – сказала я и зачем-то добавила евангельское: – А вот верблюд в игольное ушко не пройдет.

– Это ты к чему, Светлана? На меня намекаешь? Ладно! Не умничай, лучше послушай, что я тебе скажу. Помнишь, я тебе предлагала стать моей помощницей? Думаешь, я трепалась по-бабьи? Про фонды всякие, культурные представительства… Все это мелочи, глупости. Не стоит на такой ерунде и заморачиваться. А идея, на самом деле, была другая. Не падай в обморок и не ехидничай сразу, а слушай меня внимательно. Я буду губернатором области…

Я поперхнулась шикарным французским вином, как паленой водкой, и закашлялась. Поливанова подскочила ко мне и стукнула меня по спине, как мне показалось, чересчур сильно. Хорошо, что не ногой!

– Еще раз повторяю для подавившихся. Я буду губернатором, а не Поливанов, – делая ударение на первом слове, четко произнесла Поливанова и продолжала: – И тем более не Лунин или еще кто из претендентов. Подписи я собрать, конечно, уже не успею, поэтому внесу залог…

– У меня родился тост за женщин в политике!

– Перестань, Светлана. Сначала выслушай меня, а потом уже выпьем на полном серьезе. Ты должна стать моей правой рукой в избирательной кампании, а потом уже и в губернаторской работе. Твоя помощь мне потребуется уже завтра. Поливанов, наконец, явится в усадьбу, если нет – поедешь к нему. Найдешь, приведешь его в чувство. Что хочешь сделаешь, но только чтобы он был способен тебя слушать. А он тебя будет слушать. Ты мне поверь. Тебя он послушается…

– Что же я ему скажу?

– Ты ему скажешь, что ситуация для него патовая. Ему надо срочно снимать свою кандидатуру и выходить из предвыборной гонки. Компромат против него очень серьезный. Прямые доказательства шантажа и принуждения в отношении своей служащей к совращению несовершеннолетнего… Целый букет всяких гадостей и мерзостей! Слушай, а какой букет! Шикарное вино! – она сладострастно причмокнула губами. – Надо будет еще заказать такого… Вот и все! Скажешь Поливанову, что в политику ему соваться пока рано. Его время еще не пришло. Россия еще не созрела для такого крупного политика, как он. Сегодня он проиграл сражение, но не войну. Губернатором станет его жена! Можно ему сказать, что фактическим главой области станет, конечно, он. Мол, его жена будет только красивой вывеской. Пусть он пока так думает, – подмигнула мне Поливанова. – Что ты там говорила про знамя в наших руках? Поливанов откажется от борьбы по причине слабого здоровья или еще почему-нибудь. Придумаем ему что-нибудь благородное или трогательное…

– Объявит, что хочет все силы бросить на удешевление лекарств для престарелых.

– Врубилась? Слушай, какой прекрасный пиаровский ход! Жена подхватывает знамя борьбы из рук упавшего мужа. Сильная женщина. Трудная судьба. Добилась всего сама. Мать. На ней держится дом. Пришла в политику, когда поняла, что Россия катится в пропасть! Так жить больше нельзя!

– Все это здорово, Люда, но ты забываешь про компромат, – напомнила я. – Он касается всей семьи Поливановых. Как выразился твой супруг, получилась обычная собачья свадьба. Если действительно есть запись нашей беседы, то там говорится и о наших с тобой отношениях, вернее, прелюдии к отношениям. Или ты надеешься, что голосов от сексуальных меньшинств тебе хватит для победы?

Поливанова допила остатки вина в бокале. Потом наклонила его и подставила ладонь под падающую каплю. Она смотрела, как высыхает кровавое пятнышко, и чего-то ждала. И я поняла, чего ждала Поливанова. Она ждала… моей догадки!

– Это сделала ты? – спросила я, еще не сложив окончательно всех кубиков в голове.

– Наконец-то дошло! – Поливанова смотрела на меня насмешливо. – Я думала, что ты сразу догадаешься, как только я скажу тебе про «Мазду»! Светик, ты случайно не влюбилась? Откуда такая замедленная реакция? О чем ты все время думаешь? Всю эту историю с компроматом устроила я. Легко и просто… Помнишь, мы с тобой говорили про Олега? Что он совсем потерял голову, подсматривает за тобой, шпионит? А через пару дней Поливанов говорит мне, что хочет, наконец, сделать своего сына настоящим мужиком и собирается купить ему опытную шлюху, которая грамотно лишит его девственности. Вот тут меня и осенило! Я сказала ему, что парень влюбился серьезно, что это не просто юношеская гиперсексуальность, а настоящая первая любовь. Зачем портить парня? Пусть любовь и секс станут для него неразделимыми понятиями на всю жизнь. Сделай Олегу настоящий подарок. Пусть Света ляжет с ним в постель, – я слушала Поливанову, а внутри меня бушевала небольшая буря. – А тут Поливанов мне еще рассказал про твою ядовитую мазь. Другое дело, как было заставить тебя сделать это? Сначала можно было попробовать просто купить. Так возникла эта самая «Мазда». Но, насколько я тебя знала, ты бы отказалась. И тут я предложила запугать тебя, привлечь бандитов. Это Поливанов со своим Сан Санычем умеют! Сцена должна была быть грязной и циничной… Все так и получилось, даже лучше, чем я предполагала. Я раз десять ее просмотрела на кассете. Ты была шикарна, Поливанов – отвратителен. А как ты сыграла профессиональную проститутку в конце разговора! Блеск! Ты – артистка! А я – гениальный режиссер. Разве не так? Не молчи, Светик. Ты что, обиделась на меня? Брось дуться! Скажи, что я стерва!

– Ты – стерва!

– Хорошо. Полегчало? Хочешь, я тебя поцелую, девочка моя?

Я действительно чувствовала себя девчонкой, которая попала на взрослый киносеанс. С интересом наблюдала за происходящим на экране, что-то про себя отмечала, над чем-то хихикала, а когда пошли титры, обнаружила, что ничего не поняла в этой взрослой жизни. В зале зажегся свет, и я сидела совершенно обалдевшая.

– Неужели такая мелочь, как мимолетный секс с подростком и угрозы этого жлоба, были таким уж страшным испытанием для тебя? – вопрошала Поливанова, театрально воздевая руки вверх. – Запомни, дорогуша, господь никому не посылает невыносимых испытаний выше сил человеческих.

Последняя фраза так неожиданно вылетела из уст этой змеи, что я очнулась.

– Хорошо, Люда. Допустим, все так и будет, как ты планируешь. Но почему ты решила, что непременно победишь на выборах?

– Мне кажется, что рейтинг жены будет ненамного ниже, если не выше, рейтинга мужа. Народ всегда говорил, муж и жена – одна сатана. К тому же все эти дни я не только мелькала рядом с Поливановым, я была в центре его избирательной кампании, – рассуждала змея. – А потом особых конкурентов я не вижу. Есть только единственный достойный противник – Сергей Лунин… Кстати, как он тебе? Как мужчина? Я, например, обязательно сделала бы его своим любовником. Между прочим, это мысль. Представь себе, Светка, такую картину. Телевидение. Дискуссия кандидатов в губернаторы в прямом эфире. Поливанова и Лунин. Мы ругаемся, критикуем позиции и программы, обливаем друг друга грязью, еще немного, и начнется потасовка. Передача заканчивается. Мы встречаемся за кулисами, приближаемся друг к другу, сцепляемся в объятьях. И прямо там, среди фанерных декораций, выключенных камер, занимаемся любовью… Как тебе такая картинка?

Последнее время мне все чаще приходила мысль о смертоубийстве членов семьи Поливановых. В прошлый раз мне недоставало указки, теперь мне стоило только протянуть руку и взять полупустую бутылку вина. Поливанова была хорошим режиссером. Я так явственно увидела всю эту сцену, во всех подробностях, даже узнала в этой картинке своего воображения некоторые особенности фигуры Поливановой и ее сексуальные повадки.

– Я не понимаю, Свет, – Людмила внимательно смотрела на меня: – Ты меня сейчас хочешь или ты меня сейчас хочешь убить? Я перестаю тебя угадывать…

Я пожалела, что не обладаю ядовитым, как у настоящего скорпиона, жалом, которым бы могла сейчас ужалить ее.

– Не обращай внимания. Я просто перевариваю все, что ты мне только что сказала, и еще что-то сильно запьянела…

– Так вот про Лунина, – недоверчиво окинув меня взглядом, говорила змея. – Поливановская команда состряпала против него какую-то информационную бомбу, уже отпечатала ее, размножила и держит тираж на аптечном складе. Ждут самого удобного момента, чтобы ее взорвать. Я точно не знаю, что там, но, как говорят эти ребята, а им можно верить, Лунину грозит не просто поражение на этих выборах, но вообще политическая смерть. Хотя посмотришь в телевизор – все эти политические трупы живут себе, причем неплохо… Но ведь грех не воспользоваться уже готовой бомбой? Разве я не права, Свет? А, Свет?..

Гувернантка навсегда

Клоун Поль был хорошим собеседником. Он умел кивать головой, покачивать ногой, протягивать руку. Его лицо становилось то сочувственно-грустным, то доброжелательным и веселым. А что еще надо для задушевного разговора? Жаль только, приходилось все время дергать за веревочки, а я не всегда верно находила их, поэтому и клоун изредка улыбался не в такт. Вот с грустью он всегда угадывал в моем нынешнем положении.

Как-то пару лет назад я попала на выставку художников-авангардистов. На улице был дождь со снегом, зато в залах выставки было сухо и тепло. В благодарность за кров я решила посмотреть картины. Всех художников, представленных на выставке, объединяло одно – они не умели рисовать. Все эти кукиши, растущие, как грибы, из земли, слоны в противогазах, деревья, пилящие человека двуручной пилой, были отвратительного исполнения в смысле техники живописи.

В тупиковом зале я остановилась перед большим полотном, на котором были изображены две марионетки. Ими управляли марионетки побольше. Над этими возвышались третьи марионетки, дергающие за ниточки. Дальше нить уходила в «темноту и вверх», как в песне Макаревича. Сюжет был не нов, но картина поражала как раз техникой исполнения. Самые нижние куколки изображались в технике примитивизма. Фигурки второго ряда были выполнены как бы кистью художника-импрессиониста. Самые большие были уже сюрреалистичны. Но самый главный эффект, которого, может быть, и хотел добиться художник, фамилию которого я, к сожалению, не запомнила, состоял в том, что зрителям очень хотелось увидеть – кто же дергает за самые верхние ниточки. Кто он такой? В какой манере исполнен? Есть ли над ним кто-то еще?

Где в этой схеме мироздания мое скромное место? Чьей кистью я буду исполнена? Кто там наверху?

Сегодня я увидела, наконец, того, кто дергал наверху за мои веревочки. Еще вчера мне казалось, что я, пусть не очень умело, но нащупала ниточки, отвечающие за деньги, секс, дружбу, политику в семье Поливановых. Это было что-то вроде фэн-шуй, только совершенно реально. Вместо мифических энергетических потоков, которые никто не видел и не ощущал, я, казалось, тянула за нужные ниточки. Куклы еще бунтовали, хватали за ноги кукловода, лезли под юбку. Но еще немного практических упражнений, и я могла бы разыгрывать с моими марионетками настоящие представления по моему личному сценарию!

Все оказалось совсем не так, как виделось с высоты моего роста. Я не замечала тонких веревочек, которые были ловко присобачены к моим рукам и ногам. Когда сегодня я услышала голос сверху, который захотел, чтобы марионетка, наконец, узнала своего настоящего хозяина, я увидела фотогеничное лицо Поливановой и ее хищную улыбку. Вот кто водил меня эти дни по усадьбе, укладывал то в одну, то в другую постель, раздвигал мои ноги, двигал моими тряпичными суставами.

Но когда марионетка начинает поднимать голову, она уже не может быть послушной. Она или порвет веревки, или ей вывихнут кукольные конечности. И еще марионетка, смотрящая вверх, вдруг постигает весь ужас, всю бездну этой веревочной пирамиды. Она пытается заглянуть в страшную темноту и видит только черный квадрат Малевича.

Тогда ей больше нечего терять, просто нужно открыть ночью свои глаза-пуговицы, сесть, глупо растопырившись, и сдвинуть крышку ящика. Потом перекинуть безвольное тельце, шлепнуться в темноту и бежать на непривычно мягких своих ногах туда, куда глупо глядят ее глаза-пуговицы.

Бежать отсюда. Здесь меня ничего не держит. Кроме…

Моя Дианка спала, протянув кому-то во сне ручонку. Кудряшки рассыпались по подушке. Одеяло странно топорщилось под ногами. Я достала непонятно как там оказавшегося плюшевого зайца.

Спи, моя самая любимая девочка! Я не смогу сказать тебе: «Прощай, мы никогда больше не увидимся!» Я не хочу придумывать тебе сказку про то, что переменился ветер и мне, как Мэри Поппинс, пора лететь к другому малышу… Только у англичан волшебство может быть связано с погодными условиями! Я могу порвать веревки, за которые меня дергает кукловод, но я никогда не смогу разорвать ту невидимую ниточку, которая связывает нас с тобой. Ангел мой! Если ты будешь стоять на крыльце и смотреть, как я иду к воротам усадьбы, мне не сделать ни шагу. Мне не разорвать это расстояние. Я останусь здесь навсегда, как статуя гувернантки. Сюжет скульптурной композиции о том, как гувернантка не смогла покинуть свою воспитанницу и упросила богов превратить ее в камень. Как же мне покинуть тебя? Как оставить тебя одну в этом мертвом доме? Что сделают они с твоей светлой душой?

Я вспомнила университетский семинар по фольклору и запричитала шепотом:

Кудрявый повозник,

Кудрявый повозник,

Погоняй скорее,

Чтобы я не слыхала,

Чтобы я не видала,

Как батюшка тужит,

Тяжело воздыхает,

Меня вспоминает;

Кудрявый повозник,

Погоняй поскорее,

Чтобы я не слыхала,

Чтобы я не видала,

Как матушка плачет,

Меня вспоминает;

Кудрявый повозник,

Кудрявый повозник,

Погоняй поскорее,

Чтобы я не слыхала,

Чтобы я не видала,

Как доченька плачет,

Безутешно рыдает…

Я тихонько пожала протянутую ручонку, наклонилась и поцеловала ее в теплый лобик. Мой ангел улыбнулся во сне и чмокнул губами. Я взяла листок бумаги, карандаш, написала на бумажке печатными буквами: «Мой самый лучший маленький друг! Моя Дианка! Я должна уехать. Так надо. Мне будет очень трудно без тебя. Но мы обязательно встретимся. Я тебя никогда не забуду. Я тебя всегда буду любить. Будь Стойким Оловянным Солдатиком. Твоя гувернантка навсегда. Светлана Чернова». Я свернула записку и положила ее в руку клоуну Полю. Все. Мне пора!

Хорошее дело

Я вышла на крыльцо в той самой одежде, в которой месяц назад первый раз появилась в усадьбе. Та же самая спортивная сумка висела у меня через плечо. Та же самая неустроенность и неопределенность ждали меня за воротами усадьбы Поливановых. Правда, кое-какие деньги, заработанные воспитанием и факультативно-интимными услугами, позволяли мне жить некоторое время, не пускаясь в первую попавшуюся авантюру. «Мазду», на которую я так ни разу и не посмотрела, я возвращаю Поливановым. Все равно у меня нет водительских прав. А главное, нет желания тащить за собой грязный хвост воспоминаний и ассоциаций. Единственное, что я взяла из дома Поливановых из того, что мне не принадлежало, – это мобильник с зафиксированным в записной книжке заветным номером, и рисунок моей девочки. Мы плывем на лодке – Дианка, Света и дядя Сережа. На берегу сидит грустный клоун Поль. В небе светит улыбающееся солнце…

Но не успела я спуститься по ступенькам главного входа, как мне в глаза ударил свет автомобильных фар. К крыльцу стремительно подкатил поливановский «Мерседес», дверь на ходу распахнулась и, как чертик из табакерки, из салона вынырнул хозяин собственной персоной. Пробегая по ступенькам, он увидел меня и крикнул на ходу:

– Светланка! Со всех сторон Поливанова обложили! Не хотят меня пускать в политику! Но еще неизвестно, кто кого…

Он уже был внутри дома, но через полуоткрытую дверь слышно было как эхо повторяемое им слово:

– Неизвестно… неизвестно… неизвестно…

Вслед за Поливановым из машины показались еще двое. Первый прошел мимо меня, даже не повернув головы, но второй задержался у дверей.

– Здравствуй, Светоч, – услышала я хорошо знакомый мне голос Димы Волгина. – Слышала, какие дела происходят на свете? В какой стране живем? Прижали нашего босса. Похоже, Поливанов выходит из игры. Он, правда, еще храбрится, бьет себя кулаками в грудь, как Кинг-Конг, но это уже судороги политического трупа. Интересно, чем это его так придавили? Хотя при его образе жизни, куда не копни, везде компроматы на любой вкус… А ты что? Решила прогуляться на сон грядущий?

– Нет, Дима, я ухожу, чтобы никогда сюда больше не возвращаться.

– Тебя чем-нибудь обидел Поливанов?

– Разве можно обижаться на кусающуюся собаку или на клевачего петуха? – ответила я вопросом на вопрос. – Просто пришло время уходить. А как же твои пиаровские технологии, рекламные находки?

– У меня-то все в порядке. Закончилось все с Поливановым, но возникла какая-то новая идея. Михаил Павлович и мой начальник приехали обсудить новый избирательный ход.

– Я, кажется, догадываюсь, что это будет за ход. Шерше ля фам!

– Что ты имеешь в виду?

– Скоро сам все узнаешь! Это не так интересно для меня, а тебе какая разница, за что получать бабки.

– Напрасно ты так, Светоч! Я использую в своей работе чисто литературные методы, всякие там столкновения стилей, экспрессию, каламбур… Мои слоганы получаются броскими, хорошо запоминаются, бросаются в глаза. Но я не оскорбляю противников, не смешиваю их с дерьмом, не занимаюсь грязными технологиями, не готовлю компроматов…

– Послушай, Дима, – мне неожиданно пришла в голову одна идея, моя последняя идея на территории поливановской усадьбы – мой последний камешек в их огород, – этот компромат… Помнишь, ты говорил? Ну, против Сергея Лунина? Он очень серьезный?

– Еще бы! Водородная бомба! Лунин сможет быть губернатором только на Луне! Хотя, насколько я знаю, все эти материалы о его тайной продаже зенитных комплексов «Стрела» чеченским боевикам, торговля солдатами, – все это откровенная «липа», – усмехнулся Волгин. – Но эта «липа» так хорошо сделана, выброс ее будет настолько неожиданным, напечатана она таким огромным тиражом, что ее прочитает практически весь электорат. На опровержение у Лунина будет так мало времени, что его никто уже не услышит…

Я приняла решение. Это будет моя месть поливановскому дому. Ни Поливанов, ни его супруга не должны победить на выборах. Для этого мне необходимо уничтожить компромат на Лунина, я просто обязана не дать этой информационной бомбе взорваться.

– Дима, – я взяла его за воротник рубахи и притянула его к себе близко-близко: – Ты меня по-прежнему любишь?

Волгин хотел ответить, но, потеряв от волнения голос, только просипел что-то.

– Не поняла! Ты можешь хоть раз в жизни ответить просто и вразумительно?

– Да! Ты же знаешь, я всегда любил тебя, люблю тебя и буду любить!

– Слушай, Волгин, знаменитый слоган про Ленина – «Ленин жил, жив и будет жить» – случайно не ты сочинил? – не смогла удержаться я, Волгин замотал головой. – Странно! Очень похоже…

– Светоч, хочешь опять посмеяться надо мной? Я с удовольствием, смейся! Я также люблю твой смех, как и тебя. Я вообще готов быть твоим шутом, кувыркаться и кривляться у твоих ног, только бы быть рядом.

– Значит, шутом ты готов стать? А любовником?

– Что ты сказала?

– Что слышал! Я готова не смеяться над тобой, а отдаться тебе!

Волгин прикрыл голову руками, как будто сверху на него что-то посыпалось, и опустился на ступеньки. Опять шок! Не везет мне в любви последнее время!

– Светоч, я чувствую, что здесь что-то не так, – сказал Дима Волгин, сидя у моих ног, как тот самый шут, – но что тут такое – не понимаю. Ты бы мне сказала все прямо: чего ты от меня хочешь, что у тебя случилось, в чем я действительно могу тебе помочь?

Дима Волгин был умницей, но это меня как раз и разозлило.

– Дима, дорогой! Ты вообще в своем уме? Женщина, которую, как ты говоришь, любишь вечной любовью, предлагает перейти от слов к делу, а ты вдруг ищешь какого-то понимания! Я предлагаю тебе тело, а ты мне – помощь!

– Света! – Волгин взмолился, простирая ко мне руки, как к языческому истукану, которым я, в общем-то, сейчас и была. – Я знаю тебя гораздо лучше, чем ты сама. Потому что думаю о тебе каждую минуту. Я воображаю тебя…

– Представляю, что ты там себе воображаешь!

– Ничего ты не представляешь! Это совсем не то, что ты подумала. Просто усилием моего воображения ты живешь в одном из самых высоких слоев мироздания…

– Какое это имеет отношение к этой Свете Черновой, которая ежедневно грешит здесь на Земле?

– Я думаю, что имеет. Не знаю, какое, но чувствую, что имеет. Тебе многие грехи простятся, потому что…

– Ну, договаривай. Почему?

– Потому что… я… люблю тебя.

Волгин замолчал и как-то весь поник, словно из него вытащили каркас.

– Все… Хватит… Теперь говори ты. Если ты скажешь мне что-нибудь вроде: Дима, я отдамся тебе, а ты должен за это убить Поливанова… Я просто уйду, и ты меня никогда больше не увидишь… Если это, конечно, тебе интересно! Правда, мне кажется, что тебе это решительно все равно… Но все равно! Никаких условий! Понимаешь? Просто скажи, что я должен сделать. Я все сделаю для тебя безо всяких условий, договоров, соглашений. Ты говоришь слова, а я делаю.

Я присела на ступеньки рядом с Волгиным. Свет из окон усадьбы падал на землю огромными «классиками», в которые мне уже было не играть.

– Хорошо. Выслушай меня, Дима. Я попала к Поливановым по воле обстоятельств. За это время многое изменилось. Нет, ничего по сути не изменилось! Просто один хищник оказался комнатной собачкой, а болонка превратилась в саблезубую тигрицу. Какая, в общем-то, разница? Никакой! Все дело в том, что изменилась я. Сначала я встретила здесь одного любимого человека, маленького человека, потом… – я вздохнула и выпалила: – Волгин, ты можешь уничтожить этот компромат?

– Откуда я знаю, где он находится? У кого он?

– Ты же сам мне сказал, что он лежит на фармацевтическом складе Поливанова!

– А! Так ты про этот! А я думал, про поливановский…

– Волгин, я хочу, чтобы компромат, состряпанный вашими пиарщиками против Сергея Лунина, был уничтожен.

– Зачем тебе это нужно? Постой! Ты любишь его? Ты любишь Лунина?

– Да. Я люблю Лунина. Обычное дело. Я всегда жила с чувством влюбленности. Мне казалось, что я просто люблю жить, люблю небо, воду, деревья, а потом я встретила его. Тогда я поняла, что всегда любила именно его, сама еще этого не зная, понимаешь, Дима? А когда он появился, мне все вдруг стало так ясно, будто я разгадала загадку мироздания…

Зачем я говорю все это Волгину? Я же просто убиваю его! Услышать про такую любовь от самого любимого тобой человека, про любовь, к которой ты не имеешь никакого отношения, которая пролетает над тобой, как журавлиный клин осенью! Мы только можем провожать клин в небе глазами, можем еще вздохнуть грустно, правда, некоторые еще могут написать об этом стихи. Вот и все. Так и чужая любовь. Что ей, небесной, до нас, приземленных, стоящих в резиновых сапожищах в раскисшей земной колее?

– Так получилось, Дима. Я ничего не могу с этим поделать. Я люблю.

Мне показалось, что сейчас Дима Волгин встанет и уйдет. Слабенький, безвольный, неустроенный Дима Волгин. Сейчас ему нужно будет побыть одному, попереживать, поплакать, сочинить новые стихи. Наверное, этим он и живет. Что же? Иди, Димочка Волгин! Но я ошиблась.

– Я сделаю это. Ты ни о чем не волнуйся. Я имею туда доступ, все очень просто. Компромат на Лунина будет уничтожен. Обычное дело. Хорошее дело…

Древняя римлянка

Прошел всего месяц с того дня, как я впервые вошла в особняк Поливановых, мне же показалось, что прошел целый год со всеми своими сезонами. Была весна – время надежд и открытий молоденькой гувернантки, затем лето – гувернантка заняла определенное положение в доме, осень – период разочарований, неопределенных стремлений, а потом настала зима – охлаждение, а за ним отрезвление…

Время вообще – понятие относительное. Бывало, студенткой спешу на первую пару, несусь как угорелая, расталкивая прохожих, заскакиваю в закрывающиеся двери троллейбуса и, конечно, не успеваю. Когда же идешь медленно, чтобы не прийти, как дуре, на свидание тютелька в тютельку, время плетется рядом с тобой. Ты останавливаешься, останавливается и оно. Это похоже на велосипедные гонки с преследованием, когда два велосипедиста пытаются обмануть друг друга, балансируют на одном месте, медлят. У кого первого не выдержат нервы, кто бросится рассекать воздушные потоки на радость сопернику? Вдруг они оба срываются и набирают скорость, и несутся хитрые секунды впереди них!

К моей хрущевке я подходила не с проспекта, а из глубины двора, подозрительно глядя на припаркованные поблизости машины. Кто знает? Но господам Поливановым, наверняка сейчас было не до меня. Сейчас они принимают самое главное решение: делят на супружеском ложе губернаторское кресло. А Дианка, мой маленький ангел, спит и летает во сне на своих белых крыльях.

Деревянная горка в нашем дворе летом служит местом тусовки окрестной молодежи. Их громкое общение, а проще говоря, мат-перемат, из-за которого обычно не открыть форточку, сейчас подействовало на меня успокаивающе. Идти к своему подъезду в угрожающей гробовой тишине спящего квартала мне не хотелось.

Самое неприятное – это сам подъезд и темная лестница. Все-таки надо иметь при себе хотя бы баллончик со слезоточивым газом, потому что своими слезами тут не поможешь. А в спортивном зале я качала не те мышцы, которые используются для нокаутирующего удара. Прием, уложивший Поливанова-младшего, был пределом моих физических возможностей.

Дверь заскрипела, как настраивающийся перед концертом оркестр. Входя в подъезд, я в очередной раз дала себе слово купить этот самый баллончик, пройти курсы женской самообороны и собственноручно ввернуть лампочку. Но с каждым лестничным пролетом я забывала мои обещания одно за другим. У родных дверей мне уже все было до лампочки.

Открываю дверь своим ключом. Моя тетя Маргарита, наверное, спит или смотрит телек, без которого она не может прожить ни минуты. Моет она посуду, читает книжку, а телевизор, знай, поддразнивает ее боковое зрение и капает на усталые мозги.

Так и есть – в «ящике» кого-то в очередной раз убивают, а моя Ритуля читает очередной женский роман. Еще педагог называется! Да выше бери – инспектор ГОРОНО!

– Рита, привет! Не ждала?

С детства повелось, что я называю свою тетю просто по имени, хотя она меня почти в два раза старше.

– Светочкин! Золотце мое! Приехала! А меня тоска и одиночество буквально живьем сожрали.

– А ты вроде и похудела? Молодец! Хорошо выглядишь!

– Это ты выглядишь, а я – так, выглядываю. Слушай, Светочкин, ты, а не я, как-то изменилась с твоего последнего приезда домой, – щебетала тетушка, вертя и внимательным образом осматривая меня. – Не пойму я – что-то с тобой произошло или мне так кажется? Нет, матушка, осанка какая-то аристократическая, в глазах странный блеск появился…

– Нездоровый?

– Я бы сказала, плутовской! Светочкин, а ты не влюбилась, часом?

– Я только пришла, а ты уже все увидела! Влюбилась, Маргаритка. Причем, впервые в жизни. Как девчонка!

– По этому поводу надо выпить, несмотря на то, что у меня завтра серьезное совещание, – безапелляционно заявила тетя. – Растаяло сердце Снежной Королевы! Не иначе этот счастливчик – какой-нибудь шоколадный принц из Уганды, потомок людоедов и колдунов. Кто бы еще мог покорить эту неприступную красавицу?

– Неприступную! Скажешь тоже! Я, как наша непобедимая столица, которую Батый брал, Тохтамыш брал, поляки брали, французы…

– Но не сдалась Москва никому! Сердце ее было свободно! Что это я, Светочкин, баснями тебя кормлю?! Ты же у меня влюбленная и… голодная. Сейчас я быстренько что-нибудь приготовлю на ужин, – засуетилась тетя.

– Рит, не надо. Я не хочу есть.

– Она не хочет! Только о себе и думает! Я и сама с тобой поем.

Моя любимая тетушка – чудный, обаятельнейший человек, но очень одинокая женщина. Так бывает в жизни. Это отражено в статистике. Это читается на улицах в глазах многих встречных женщин.

Я падаю в старенькое, страшно неудобное кресло с заплатанными подлокотниками. Сидеть с комфортом в нем можно только поперек, задрав ноги.

На кухне шумит вода, стучит сковородка, хлопает дверца холодильника.

– Светочкин, ты что – бросила своих буржуинов? – кричит Рита с кухни. – Ну и молодец, Мальчиш-Кибальчиш! Гувернантку им подавай! А крепостных крестьян им не надо? Тысяч этак две-три? Барщину вместо оброка они ввести не хотят? Пороть на конюшне не изволят или в околоток отправлять будут?

– Рит, а что, телевизор совсем не показывает?

– Нет, Светочкин, только звук остался.

– Зачем тогда ты его включила?

– Привычка. Не могу без телевизора. Пусть хотя бы болтает. Я уже наркоман, лечиться поздно. Поэтому ты как раз вовремя. Будешь мне его заменять…

– Рита, а меня никто не спрашивал?

– Спрашивали. Приходили два молодых человека. Сказали, что твои однокурсники. Как только они могли учиться у вас на филфаке с такими тупыми лицами. Я давно замечаю, как падает уровень нашей высшей школы, обесценивается высшее образование…

Утром Рита встает тихо, чтобы меня не разбудить. Меня охватывает детское блаженство, что можно поспать в будний день, не надо бежать в университет, в финансовую компанию. Я сладко дремлю. Шумит вода в ванной. Опять легкий и короткий сон… Мальчик сидит на подоконнике, водит пальчиком по треснувшему стеклу. Сережа, не порежься! Запахло кофе… Я снова задремала. Дианка катится с пластиковой горки мне навстречу. Я протягиваю руки… Рита заходит в комнату одеваться. Чем меньше она старается шуметь, тем чаще она стучит дверцами шкафа, роняет вещи, потом задевает за стул и кресло… Я совсем маленькая, как Дианка и Сережа. Я лечу, просто перебирая в воздухе ногами. Поднимаюсь высоко над березами. Подо мной открывается усадьба Поливановых. Озеро, поля, сад, лесопарковая зона, особняк, теннисный корт… Огромная пустая территория. Людей не видно. Нет! Я вижу одинокую крошечную фигурку. Маленькая девочка идет по тропинке совершенно одна. Я напрягаю все силы, чтобы спуститься к ней. Но, оказывается, я не умею снижаться. Дует предательский ветер и несет меня в сторону, за шоссе, над полями и лесами…

Сегодня я покупала Рите ее наркотик, то есть телевизор. Для меня покупка чего-нибудь тяжелого и объемного превращается в настоящую пытку. Нет, мне не приходится таскать тяжести или кантовать коробки, я только и делаю, что успеваю отшивать добровольных помощников мужского пола. Однако нести телевизор кому-то надо, поэтому в данном случае я использую тактику эстафетной палочки.

Юноша из магазина бытовой техники, который помог мне выбрать телевизор, предложил в качестве дополнительного сервиса свою помощь в подключении и настройке прибора в домашних условиях. Но когда он дотащил коробку до машины, я внезапно «вспомнила», что у меня нет антенного кабеля. Юноша мгновенно скрылся в магазине. Бедняга! Представляю, как он растерянно стоит на ступеньках с кабелем в руках!

Следующим был водитель «Нивы», который всю дорогу до моего дома рассказывал, как он профессионально умеет подключать антенну. Уже подъезжая, он поинтересовался: как у меня насчет мужа? Я сказала, что плохо. Водитель довольно крякнул, как-то весь подобрался. Но я продолжила, что муж у меня офицер-афганец, хорошо вооруженный, но плохо уравновешенный. В прошлый раз подвозивший меня «Мерседес» получил всего четыре пробоины и благополучно скрылся. Годы берут свое! Муж уже не тот, а это и есть – плохо.

Я несколько «пересолила», мужик чуть не выгрузил меня тут же. Еле уговорила довезти меня до «соседнего дома», который «из моих окон не простреливается», то есть до моего настоящего подъезда.

Вот поэтому по ступенькам пришлось телевизор тащить самой. Все, мужики на сегодня кончились. Искать их в непосредственной близости от дверей было рискованно.

Последним отчаянным усилием я водрузила эту громадину на комод, всунула антенну, и получилось все без всяких народных умельцев. Всего и делов! И за это мужчины имеют наглость что-то требовать?! Если бы женщины приучили себя читать инструкции к покупаемым электроприборам, рейтинг мужчин упал бы до нулевой фазы в электросети.

Надо быть полным идиотом, чтобы не настроить программы. Лучше пользоваться ручной настройкой. «Местный» лучше всего оставить на четвертой кнопке. Вот он! Температура воздуха в правом нижнем углу – единственное, что смотрит народ по местному каналу. Как раз новости!

Диктор с удивительно провинциальной физиономией, видимо, этим подкупающий большую часть аудитории, говорил о крупном пожаре. На экране ночные небеса лизали языки пламени, вверх летели обрывки горящей бумаги, бегали пожарные. Я прибавила звук. Минувшей ночью на одном из фармацевтических складов, принадлежавшем известному предпринимателю Михаилу Поливанову, произошел пожар. Находившаяся на складе продукция выгорела полностью.

Вот камера поймала взлохмаченную голову самого Поливанова. Мой бывший хозяин вцепился в направленный на него микрофон. Последовала короткая борьба с репортером, в которой Поливанов взял верх. Он закричал в оранжевый микрофон, прижимая его ко рту, как эстрадная звезда, и я внутренне содрогнулась от знакомого оглушительного голоса:

– Тысячи стариков и старушек не получат завтра необходимых лекарственных препаратов! Вы видите, какими средствами пытаются бороться со мной, Поливановым, мои противники! Они ударили сегодня не по мне, а по больным и престарелым жителям нашей области! Вот на чьей совести будут их загубленное здоровье и утраченные жизни! Не в моих деньгах дело! Не за себя мне больно, а за здоровье россиян!

Тут в кадре опять показался корреспондент, в руке он нес слегка обгоревший, но все-таки читаемый экземпляр бюллетеня.

– Михаил Павлович, пожарные говорят, что склад был доверху забит бумажными пачками. Вот один из сохранившихся экземпляров. Как вы это прокомментируете?

– Что вы мне суете какие-то бумажки?! – заорал взбешенный Поливанов. – Я вам про жизнь человеческую, а вы тычете всякие бумажки! Морда продажная! Забери свой микрофон и засунь себе его знаешь куда?!.

Дима Волгин сделал все, как обещал. Людмила Поливанова тоже мне не соврала.

В вечернем выпуске новостей, во время которого мы с Ритой пили чай перед телевизором и по счастливому лицу моей тетушки бегали разноцветные блики от переключаемых программ, ее любимый тележурналист Лаврентий Мотин сообщил сенсационную новость. Михаил Поливанов снял свою кандидатуру с губернаторских выборов, по причине ухудшения здоровья, – кандидат угорел на ночном пожаре, спасая медикаменты, предназначенные для неимущих стариков. Но сегодня же избирательная комиссия зарегистрировала нового кандидата в губернаторы области – его жену, Людмилу Поливанову.

Затем нам показали репортаж из больницы. Михаил Поливанов лежал на койке, голова его была почему-то перебинтована – не иначе, пострадал в схватке за микрофон? – а также крупным планом была показана капельница. Неожиданно дверь в палату распахнулась, и вбежала Людмила Поливанова. В проеме распахнутого белого халата наблюдательный зритель мог рассмотреть и шикарное черное платье выше колен, и высокую точеную ногу.

Поливанова бросилась мужу на грудь.

– Мишенька, родной! Что они с тобой сделали! – закричала она.

Поливанов приподнялся на кровати и, сверкнув очами, браво сказал в камеру:

– Ты мне не только жена, но и друг, и соратник! Отряд не должен заметить потери бойца. Ты заменишь меня… Ты должна принять участие в выборах. Я верю – ты победишь! Ты будешь достойным губернатором! Вперед, Людмила! Я верю в тебя…

Обессиленный Поливанов упал на подушки…

– Грандиозно! – воскликнула Рита, откусывая от бутерброда. – Это же древние римляне! Какой подвиг, какая патетика! Жаль, он не сжег себе руку на пожаре, как Сцевола! Вот это люди! Я буду голосовать за Поливанову!

«Мягкий путь»

В субботу в семь часов утра нас с Ритой разбудила мелодия моего мобильника. Еще не продрав глаза, я поднесла трубку к горячему от подушки уху.

– Слушаю…

– Алло, Света, это Сергей Лунин! Я вас не разбудил?

– Конечно, нет, – сказала я голосом простуженной мартышки.

– Я вас все-таки разбудил! Простите меня, ради бога. Просто я уже давно на ногах. Время тянется так медленно, а утро в субботу – это такое растяжимое понятие. Я ждал, ждал и решил позвонить. Вы на меня не слишком сердитесь?

– Нет, не сержусь, Сергей.

– Где и когда мы с вами встретимся?

– Говорите вы, я способна запомнить, но предложить что-то я не в состоянии.

– Хорошо, понял. Давайте в девять часов утра…

– Вы с ума сошли!

– Простите. В двенадцать часов, у памятника Тургеневу. Знаете, где это?

– Конечно, знаю. Обидно такое слышать даже! У памятника Тургеневу, в четырнадцать часов.

– Хорошо, в четырнадцать. Простите, Света, что я вас разбудил.

– Очень, хорошо, что вы меня рано разбудили. Такое чудесное сегодня утро!

Я положила трубку. Голова моя упала на подушку. Шум за окном теперь мешал мне уснуть. Я встала, раздвинула шторы. Шел проливной дождь.

Не дай вам бог видеть женщину, собирающуюся на свидание! Она сидит в чем мать родила среди раскиданных в беспорядке коробок и тряпок. Волосы ее торчат в разные стороны, как у Медузы-Горгоны, а глаза способны обратить в камень всякого, кто станет случайным свидетелем ее первозданного вида. Представители всех мировых конфессий вздрагивают в этот миг, потому что женщина поминает недобрым словом всех их святых без разбора. Но ей простится все, так как грех проклятия тут же смывается ее горькими слезами. Если же какой-нибудь мужчина все-таки увидит женщину, собирающуюся на заветное свидание, – беда ему. Женщина ему этого не простит, будет преследовать и рано или поздно погубит несчастного. Никто не должен видеть женщину обезоруженной, без маски красоты – как она сама ее понимает.

Летают из угла в угол скомканные вещи, слышны проклятия и рыдания. Так проходит один час, потом другой. Вдруг все смолкает.

Полчаса тишины. Раскрывается дверь и показывается Она. Кто ее не заметит теперь, кто случайно пропустит ее глазами, тому не жить. Не простит, будет идти по кровавому следу, рано или поздно настигнет и…

Как это получается, никто не знает. Даже сама женщина.

В тринадцать часов я смотрю в окно и вижу ясный, омытый теплым ливнем день. В тринадцать тридцать я выхожу из подъезда, и соседский мужик закрывает капот своих «Жигулей», забывая убрать пальцы. Его истошный крик и длинная просторечная тирада сопровождают мое шествие по улице подобно гимну красоте и молодости.

В тринадцать тридцать пять мне совсем не грациозно пришлось увернуться от неизвестно откуда выскочившего джипа. Машина затормозила. Я собиралась на правах красивой женщины высказать все, что думала и чувствовала в этот момент, но открылась задняя дверца, из полумрака возникла огромная лапа и, схватив меня за шиворот, утянула за собой, как монетку в игрушке-копилке. Джип тут же сорвался с места. Меня прижало силой инерции к кожаному сиденью.

– Здравствуй, ногастая! – сказал обладатель руки, и я узнала в аккуратно подстриженной горилле Пантелея. Того самого бандита, знакомого мне по наезду на финансовую компанию.

Рядом с водителем сидел другой бандит, причем не меньших габаритов. Когда он повернул ко мне улыбающуюся физиономию, мне почему-то вспомнилось полотно художника-абстракциониста со стадом идущих слонов в противогазах.

– Вот и попалась, курочка! Скажи, Слон?.. – и довольный Пантелей прокомментировал мое нынешнее положение.

Я постаралась сохранять спокойствие и клацать зубами, только когда джип подкидывало на выбоинах в асфальте.

– Ребята, – сказала я, понимая, что слова мои тут же вылетают в трубу, – я не знаю ни про какие деньги Ступенко. Я там работала всего ничего. Даже первой получки не дождалась. Любовницей его не была, секретов его не знаю. Вы же знаете, с ним его жена работала…

– Все мы знаем, – успокоил меня Пантелей. – Не дергайся! Ехай себе и отдыхай! Ступу мы давно вычислили, бабу его и бабки… Ха-ха-ха! Прикинь, Слон? Бабу и бабки!.. Тоже скоро вычислим. Ты тут, ногастая, ни при чем. Говорю тебе – не дергайся!

– Так в чем же дело? Зачем я вам нужна?

– Слон, она не знает, зачем нам баба нужна? Ты, ногастая, у Аптекаря работала?

– У какого аптекаря? У Поливанова?

– Ну! У Аптекаря. Что ты там ему задолжала, чем перед ним провинилась – дело не наше. Саныч позвонил нам и сказал, что Аптекарь тебя нам дарит.

– Как дарит? Что я, ему принадлежу, что ли?

– Нет! – затрясся от смеха Слон на переднем сиденье. – Ты не ему принадлежишь, а нам.

– Успокойся, – Пантелей похлопал меня по коленке, – тебе же нужна работа? Мы тебе работу дадим. Хорошая работа – тебе понравится. Сейчас тебя и оформим. Сейчас будем тебя на работу брать…

– А ты будешь у нас брать! – подал голос Слон. – Классная работенка! У нас всякий труд почетен! А тут – одно удовольствие…

– Одно удовольствие! А бывает и больше за один раз… Сегодня как раз будет у тебя субботник. После него твоя работенка тебе покажется курортом. Потерпишь, милая! Дай-ка сюда мобилу! На всякий пожарный! Это тебе Аптекарь подарил? Ничего себе труба! Классная! После субботника назад получишь! А пока пусть у меня побудет.

Конец света! Твой конец, Света!

Мразь – Поливанов! Прямой и простой трудяга! Последняя мразь! Он и его кобыла! Стоп… Для ругани еще будет время, а сейчас надо действовать. Действовать, пока мы едем в центре города, потом будет поздно. Вывалиться головой вперед на асфальт? И все? Точка? А если попробовать поиграть?

Повернувшись вполоборота к Пантелею, я закинула ногу на ногу, чтобы касаться его колена размером с ночную вазу.

– Мальчики, вы меня не поняли, – защебетала я. – Мне очень нужна работа. Я согласна. Думаете, было легко поливановских охранников обслуживать? А думаете, он мне платил за сверхурочные? Как бы не так! Такой козел! Вы же не будете меня кидать?

Я потерлась ногой о бетонную конструкцию, которая называлась ногой Пантелея.

– Тебя кидать не будем, – заржал юморной Слон, – а вот в тебя…

Я тоже засмеялась, как и положено последней дуре.

На пешеходном переходе джип притормозил. Я посмотрела в окно и увидела… Солоху.

Наташка шла со спортивной сумкой через плечо в свой шейпинг-клуб. Мы как раз были в ста метрах от него.

– Мальчики, а резинки у вас имеются? Ну, в смысле, презервативы?

– Резинок не держим, – ответил Пантелей.

– Давайте я сбегаю вон к тому киоску, куплю резинок со вкусом апельсина и еще пачку сигарет? А вы меня подождете…

– Нашла лохов! – Пантелей ткнул кулаком в переднее сиденье. – Слон сходит! Слон, возьми ей там всяких презервативов штук пятьдесят и сигарет!

Мой план с треском провалился. Слон медленно вылез из джипа. Машина почти подпрыгнула, освободившись от такого балласта.

– Прикинь, Хопа, – заржал Пантелей стукнув ладонью по плечу водителя, – какую жопу Слоняра…

Дальше он не успел договорить. На слове «Хопа» я задрала ногу повыше, а на «Слоняре» ударила сверху вниз, целясь каблуком-шпилькой в огромную стопу Пантелея. Звук, который издал Пантелей, как раз мог издать только что названный им орган.

Я рванула дверь и ногу одновременно. Дверь поддалась, но моя туфелька, видимо, застряла во вражеской ноге. Освобождаясь на ходу от второй, Золушка выскочила из машины и босиком помчалась в ту сторону, откуда должна была идти Солоха. За мной уже слышался тяжелый топот. Меня преследовал Слон. Африканское сафари!

Неожиданно передо мной возникло изумленное лицо Солохи.

– Наташка, выручай, – выдохнула я и почувствовала, что падаю, зацепившись за какую-то торчащую из асфальта трубу.

Тут же я услышала звук рухнувшего на землю чего-то фундаментального. Слон, я знала, не смог пробежать мимо Солохи невредимым. Я вскочила на ноги и сразу почувствовала острую боль в разбитом колене. Кое-как поднялась. Дальше я могла только ковылять.

В этот момент я увидела бегущего ко мне водителя, которого Пантелей назвал Хопой. Он был в нескольких метрах от меня. Только огромное тело едва шевелящегося Слона заставило его притормозить.

– Эй, парень! – услышала я спокойный голос Солохи.

– А? – повернулся к ней Хопа.

Мелькнула Солохина нога в белой кроссовке. Раздался громкий шлепок. Хопа с выражением трагической маски в древнегреческом театре согнулся напополам. Потом крошечная Солоха, безмятежно осматриваясь среди поверженных ею титанов, еще что-то такое сделала, подпрыгнула, пнула, хлопнула, и я сама почувствовала ее маленькую сильную руку на своей талии. Она тащила меня в какую-то дверь, через зал какого-то кафе, мимо барной стойки, по коридору подсобки, через запасной выход, а потом, как говорится в старых советских фильмах, «огородами и к Котовскому».

– Привет, Чернова! – крикнула мне на бегу Солоха. – «Мягкий» у тебя путь! Ничего не скажешь!

– Мягче не бывает, – ответила я.

Гувернантка и губернатор

Вот уже неделю я жила среди рыцарских замков, индийских джунглей, китайских пагод, древнерусских теремов и древнегреческих храмов. Светила и звезды были рядом со мной, стоило только протянуть руку. В любую минуту я могла сделать полнолуние, выкатив на небо немного пыльную луну. Спала я на том самом ложе, где Дездемона приняла смерть от руки мавра Отелло.

Завтракала я сегодня, сидя на носу пиратского фрегата. Ела йогурт и жевала яблоко, положив ногу с перевязанным коленом на пороховую бочку. К вечеру я и вовсе обнаглела – села на английский трон, поджала под себя здоровую ногу и стала раскачивать свисавшую с ветки голову анаконды.

– Дядя Яша, а куда вы сегодня ходили таким щеголем? – спросила я владельца всего этого чуда в Стеариновом переулке, где я нашла лучшее убежище от пошлости и жестокости этого мира. – Неужели на свиданье? Кто она, ваша Прекрасная Дама?

– Ну что вы, Светлана? – старичок замахал на меня руками, но было заметно, что ему мои слова приятны. – Какая может быть Прекрасная Дама, если вы здесь? Я ходил на свидание с избирательной урной. Вот и все свидание!

– И за кого же вы голосовали, дядя Яша? – спросила я и замерла в тайной надежде услышать его имя.

– За Лунина, конечно. Какие тут могут быть сомнения? Честность и благородство. А вы, Светлана, читали «Письма из Сибири» декабриста Лунина? Нет? На филфаке сейчас декабристов не проходят? У меня есть, можете полюбопытствовать. Что-то есть у нашего Лунина от его однофамильца-декабриста. А может, это его предок?

– Был бы предок, в биографии на избирательном пункте обязательно отметили. На всю губернию раструбили!

– Ну, Светлана, напрасно вы так! Я же говорю вам, что Сергей Лунин до конца был благороден. Даже на диспуте с этой Поливановой. Я специально ходил посмотреть в гости к своему старинному приятелю. У меня-то телевизора нет… Она всячески Лунина провоцировала, играла-таки на провокацию, а он был спокоен и выдержан. Ни разу не коснулся личности, говорил по пунктам программ, со знанием дела, грамотно так, толково.

Я похолодела. Перед глазами откуда-то возникла картинка: среди телевизионных декораций два тела, бьющихся в судорогах сладострастия. И ритмично двигающийся, знаменитый на всю страну круп Людмилы Поливановой…

– Светлана, вам больно? Вы побледнели! Надо перевязать ногу…

– Что вы, дядя Яша! Ваша мазь творит чудеса, – я взяла себя в руки и улыбнулась. – Я уже почти не чувствую боли. Это я еще по привычке.

– Да! Мазь эта чудодейственная. Старинный бальзам драчунов и дуэлянтов. Помните, у юного гасконца была какая-то целебная мазь от его матушки? Не исключено, что эта самая. Я вам дам ее рецепт! Такие рецепты не должны забываться! Что?

– Дядя Яша, принесите мне, пожалуйста, «Письма из Сибири», если вам не трудно?

– Сейчас, сейчас… Молодцом! Надо сразу же обращаться к книгам, к первоисточникам, если вдруг на ум приходят исторические и литературные параллели и ассоциации. Иначе никогда не стать образованным человеком…

Старичок удалился в бутафорский лес, в джунгли театральных декораций, в самом конце которых находилась его великолепная библиотека.

Зачем я попросила эту книгу? Чтобы помучить себя? Чтобы напомнить, что я разошлась с ним на перекрестках мироздания, разбежалась во время бандитской погони, так и не попав на свидание? Единственная ниточка, которая связывала нас благодаря современной сотовой связи, осталась у бандитов. Весь первый день я пыталась вытащить из памяти заветный номер телефона, чтобы все ему рассказать, объяснить. Повторяла различные сочетания цифр. Все напрасно. Поэтому-то я и пошла когда-то на филфак, что ненавидела эти цифры. Вот в очередной раз они меня и предали.

Дядя Яша вернулся с толстой книгой подмышкой и со стареньким приемником в другой руке.

– Вот тебе книга. А вот нам радио. Надо же послушать, кто победит на выборах. Хочется, знаете, победить, азарт какой-то молодой охватывает. Почему-то переживаю я за моего кандидата, как на президентских не переживал.

– Дядя Яша, а ведь уже почти полночь. Предварительные итоги уже известны. Включайте быстрей!

– Легко сказать! Этому приемнику лет двадцать. Он вам, Светлана, ровесник. Правда, батарейки я недавно покупал. Так… Сейчас мы… Так…

В тишину царства древних и волшебных вещей проник звук радиоэфира. Застучала бешеным ритмом музыкальная волна. Потом послышались позывные местного информационного канала.

«К этому часу уже известны предварительные результаты выборов губернатора области. В выборах приняло участие семьдесят процентов избирателей… »

Ну же! Ну что они тянут?!

«…Подчеркнем, что на этот час располагаем только предварительными данными. Но, по мнению специалистов, результат для всех очевиден… »

С ума можно сойти! Так издеваться над людьми!

«…За Сергея Лунина проголосовало шестьдесят два процента избирателей, за Людмилу Поливанову – тринадцать процентов… »

– Победа! Светлана! Это победа! Великолепно! Какой восторг! Надо выпить за нового губернатора! Ничего, что у нас нет хорошего вина. Хотя бы выпьем чаю! Поздравляю вас и себя! Победа!

«… Можно уже с уверенностью сказать, что в первом туре победил Сергей Лунин. Имя нового губернатора уже известно!»

Мне было радостно и тоскливо одновременно. Конечно, я радовалась его победе, в которой была и моя заслуга, и несчастного Димы Волгина. Где он теперь? Что с ним? Да, это была моя победа! Мой ответ семейке Поливановых!

И в эту же минуту я поняла, что мне никогда больше не спешить к нему на свидание, не слышать в трубке его голос, не плыть по прозрачному озеру, глядя на его смущенное лицо. Новая жизненная волна подхватила этого удивительного человека и уже вознесла на такую высоту, что вряд ли он вспомнит некую гордячку-гувернантку, которая так и не пришла на первое свидание, даже не позвонив ему в свое оправдание.

Гувернантка и губернатор! Слишком большая разница!

Это и был конец, Света! Интересно, а есть у дяди Яши театральная табличка «Finita la commedia»?

– Сейчас мы с вами выпьем чайку, Светлана, – говорил дядя Яша, сияя от радости. – Что же вы так грустите? Не печальтесь, все будет волшебно хорошо, вот попомните старика! Волшебно хорошо!

– У меня к вам просьба, дядя Яша.

– Исполню любую просьбу!

– Можно мне в честь праздника надеть вон то платье Марии Стюарт?

– Конечно! Как я сам не догадался попросить Прекрасную Даму примерить наряд, больше подходящий ее истинному образу, чем эти современные джинсы… Прошу вас, Светлана!

У меня не было практики наряжаться в такие платья. Я постеснялась попросить дядю Яшу помочь мне одеться, но, поверьте, без помощи служанки это сделать было крайне трудно. Я провозилась почти час. Когда же я готова была предстать перед старым волшебником во всем великолепии, в дверь сильно и громко постучали.

– Кто бы это мог быть так поздно? – пробормотал старичок и пошел открывать.

Я замерла, к тому же в этом платье я могла двигаться только плавно и медленно.

От входных дверей до меня донесся непонятный возглас. Что там происходит? Я сделала первые шаги в королевском платье, и они были тревожными. Что-то зацепилось за подол. Какая-то стойка, какое-то картонное дерево. Я рванулась, потом еще раз. Потом сильнее. И почувствовав, наконец, неожиданную свободу, я выскочила в проход…

Дядя Яша обнимался с высоким мужчиной и от удовольствия даже притоптывал на месте. Наконец тот поднял на меня глаза…

Его бровь, перебитая перламутровым шрамом на две равномерные половинки, от удивления соединилась, как петербургские мосты через Неву.

Я рванулась, наступила на какие-то сложные юбки, потеряла равновесие и полетела вперед, как во сне протягивая к нему руки. Падая, я ощутила вдруг такую уверенность, что со мной ничего больше плохого не случится, пока Сергей будет рядом. Будто я летела во сне.

Сильные руки поймали меня, легко подхватили и закружили меня среди рыцарских замков, индийских джунглей и китайских пагод.

Мы хотели сказать друг другу какие-то слова, похожие по звучанию, но разные по смыслу. «Гу… » – успела сказать я. «Гу… » – только и сказал Лунин. Губы наши соединились, теперь мы говорили и думали одно и то же…

Детям до шестнадцати

Я падала и взлетала опять. Мое падение было нестрашным, потому что тело мое уже мне не принадлежало. Глагол «отдаться» всегда казался мне грубым, варварским, напоминал о сдаче города на разграбление агрессору и предвещал пир победителей на телах побежденных. Этот глагол превращал женское тело в подручный материал для удовлетворения чужой, посторонней похоти, но за счет тебя – живой, чувствующей, страдающей, предназначенной для совсем иного. Теперь он звучал для меня по-другому.

Я отдала свое тело. Отдала ему предпоследнее, что у меня было. Еще была душа, без начала и конца. Но была ли она у меня раньше? Где найти доказательства ее существования? Я заново открывала для себя вечные истины. Я тебя люблю, поэтому и существую. Мое «Я» постижимо, потому что есть Ты. Это и есть моя душа.

Удивительно, но я могу переселяться в твое тело. Оно мне немного великовато и с непривычки кажется жестковатым и даже… смешным. Смотри, какой забавный у тебя, вернее, у меня, то есть у нас с тобой, большой палец на ноге. Давай согнем его! Вот так… На кого он похож? Сразу видно, что ты не читал детских книжек. Он похож на Муми-троля, Муми-папу. А мой, вернее наш, третий слева, не похож. Молчи… Это просто женский палец… Молчи… Опять я вижу пару пяток. Твоих… Моих… Кто-то из нас перевернулся, чье-то сердце застучало быстрее, чьи-то губы стали требовательнее, ладони горячее…

Я постигала тебя от общего к частному. Сначала я была ошеломлена всеобщим, охватывающим весь мир чувством, когда потеряли смысл и время и пространство. Ты обратил внимание, что мы были с тобой на Олимпе? Там давно уже никого нет. Золотые чертоги громовержца пусты, клубятся туманами оставленные богами кубки, стрелы Амура рассыпаны в беспорядке. Ты помнишь, как мы затеяли забавную дуэль этими прозрачными эфирными стрелами, сначала только дурачились, шутливо угрожали друг другу, а потом ранили друг друга, но это было не больно. Только сердца вдруг замерли и забились опять в новом ритме.

Ты помнишь, как нам улыбнулся Будда? Тебе показалось, что он сделал это снисходительно? Нет, я поняла эту улыбку иначе. Так смотрят на счастливых детей, играющих во дворе. Мы с тобой дети. Потому что мы даже это делаем по-детски. Но ведь так и должно быть. Сначала наша любовь должна была родиться, потом мы нянчили ее как младенца. Сейчас у нее наступило детство… Отрочество, юность, молодость, зрелость… Старости у любви не бывает. Бывает мудрость… Смерти нет. Зачем ты спросил про смерть? Вечная жизнь через любовь мне сейчас так понятна, что тут и говорить не о чем. Я могу тебе это доказать без слов… Вот так… Ты чувствуешь? Ты понимаешь? Ты веришь? Ты любишь?

Я обманула Сережу, то есть проснулась первой. Надо же мне, в конце концов, побыть с моей любовью наедине, так сказать, перетянуть на себя одеяло, пока он спит. Доброе утро, мое преображенное тело! Все литературные приметы налицо. Легкое дыхание, коралловые губы, потемневшие глаза, колено с личиком улыбающегося младенца… Назовите мне любую примету влюбленной женщины, достаньте с полки любой запыленный фолиант по этой теме. Я – живая иллюстрация к этой науке. Я – модель любви. Где же вы, художники? У вас есть несколько мгновений, чтобы запечатлеть неосязаемое. Где же вы, композиторы? Запишите шумы моего сердца, дрожь дыхания, шорох волос по подушке. Это – музыка любви, без примеси музыкальных инструментов.

Я иду готовить завтрак любимому человеку. Это событие такого масштаба, что все прогрессивное человечество пододвинулось в этот момент к телевизорам, прильнуло к радиоприемникам. Слушайте, люди! Только что были перемешаны деревянной ложкой нарезанные помидоры и огурцы. Смотрите, люди! На стол пролито несколько капель молока. Млечный путь, скопление белых звезд… Здесь, в нескольких каплях, целые миры, возникшие от дрожания руки влюбленной женщины. Вот вам модель сотворения мира. Кто же создал его? Разве непонятно? Любовь…

Включаю телевизор. Ожидаю, что в мире должны произойти какие-нибудь потрясающие события. Например, в этот день на всей планете не зафиксировано ни одной смерти, ни одной слезинки ребенка не пролито на эту Землю.

Знакомая мне лично рыжая телеведущая, которая ушла из ток-шоу и вела теперь авторскую публицистическую программу «Дедовщина», довольно язвительную и нелицеприятную для многих действующих политиков. Сейчас она была в камуфляжной форме с сержантскими погонами.

– Пока еще не состоялось вступление в должность нового губернатора Сергея Лунина, – говорила она бойко, показывая мелкие острые зубки, почти как у Поливановой. – Так сказать, солдат еще не принял присягу. Но вот обиженные в нашем журналистском полку уже есть. Вчера Сергей Лунин не явился на запланированную пресс-конференцию по итогам выборов. В штабе Лунина нам отказали в комментариях. Что же? Мы, журналисты, народ не гордый. Дождемся присяги губернатора-новобранца, только проходящего сейчас курс молодого градоначальника, а потом уже и спросим с него по уставу. Но, кажется, наш молодой боец уже узнал вкус самоволки. Не рановато ли?

Сначала я почувствовала его тяжелую голову на моем плече, потом сильные, но осторожные руки.

– Пожалуйста, не подкрадывайся больше так тихо, – попросила я.

– Запомнил, не буду, – проговорил Сергей в мой затылок, как в микрофон.

– Ты слышал? Будешь мстить? Выгонишь рыжую, закроешь ее программу, вообще всех разгонишь на нашем местном телеканале? Это сейчас даже не модно, а строго обязательно.

– Приму критику к сведению. Извинюсь перед журналистами. Проведу открытую пресс-конференцию. Скажу честно, на всю страну, что люблю женщину…

Я хотела поспорить, что он этого не сделает. Но почему-то не стала. Накормила Сережу завтраком, проводила его до дверей. Потом стояла у окна, выглядывала из-за занавески как школьница. Поймала его взгляд, прощальное движение руки. Счастливая побежала в комнату, что-то опрокинула по пути, рухнЗула на кровать так, что та ойкнула всеми пружинами. Засмеялась, заплакала от счастья, глупая баба…

Пока еще губернатор жил в маленькой холостяцкой квартирке, где стулья загораживали проход, а книги, как живые, расползались по полу и лезли под ноги. Я надела его старые тренировочные штаны, вытянув почти всю резинку наружу и связав ее узлом на животе, вырезала косынку, поискала и не нашла тряпку.

После уборки я переместилась на кухню, стала стучать дверцами шкафов, крышками кастрюль. Надо было придумать себе занятие до вечера, какую-нибудь долгую кулинарию, которая могла бы тянуться целый день, а потом моментально, пока он выходит из машины, поднимается по лестнице, раздевается и принимает душ, превратилась бы в горячее, аппетитное чудо. С пылу, с жару…

В этом доме пока не было муки, дрожжей, маргарина. Буквально за один взгляд в зеркало я нанесла на светящееся лицо легкий макияж, щелкнула по носу свою счастливую физиономию и выбежала на улицу. Голова еще слегка кружилась после прошедшей ночи, ноги ступали по земле, как по незнакомой планете. По привычке я окинула взглядом свое отражение в витрине. Ничего девочка! Только уж очень счастливая… Не то что раньше – холодная циничная красавица с насмешливыми глазами.

Я остановилась как вкопанная. Со стола уличного торговца газетами на меня смотрела гувернантка Поливановых. Холодная и циничная, да еще в полный рост, в короткой юбке, замершая в кокетливой позе.

Уже слыша свист бумеранга моей судьбы, который возвращался ко мне, набрав скорость для разрушительного удара, я купила этот номер газеты и пошла к дому, забыв про муку и дрожжи. На лестнице я остановилась. Мне вдруг подумалось, что заходить в эту квартиру мне, может быть, уже и не стоит. Развернула газетный номер.

Бойкое журналистское перо описывало сексуальные похождения некой девицы Черновой, которая шла «по подушкам» к заветной цели. Директор финансовой компании Олег Ступенко, «фармацевтический король» Михаил Поливанов, его жена Людмила, несовершеннолетний Олег Поливанов, писатель Аполлон Селезнев, мастера тантрического секса супруги Сталактитовы, наконец, новый губернатор области Сергей Лунин. Вот этапы «ее большого пути». Автор не сомневался в моих выдающихся способностях и предполагал, что на достигнутом я не остановлюсь.

Я остановилась на лестничной площадке. Рыбьими глазками на меня смотрели холодные металлические двери. Откуда-то сверху тянуло сквозняком. Какая-то женщина двумя-тремя площадками ниже вдруг вскрикнула:

– Я тебя предупреждала?! Скажи, я тебя предупреждала?! Кто оказался прав?! Да катись ты…

Не договорив, она сама застучала каблуками вниз по лестнице, покатилось в пролет ее ворчание. Вот и мне пришла пора катиться вниз. Я подождала, когда хлопнет входная дверь, и уже повернулась к лестнице, как услышала за дверью голос Сергея. Он с кем-то разговаривал, видимо, по телефону. Когда он успел вернуться? Но тут ему кто-то ответил, раздались аплодисменты… Я забыла выключить телевизор. Эти уж мне начинающие домохозяйки! А выключила ли ты плиту?

Раздраженная глупыми бытовыми мелочами, которые так нагло заявляют о своей значимости, когда рушится вся человеческая жизнь, я вошла в нашу, вернее, в Сережину квартиру. На кухне действительно работал телевизор. С экрана на меня смотрел человек лет тридцати-тридцати пяти. Он был бы даже красив, если бы не перламутровый шрам, перебивший бровь над его левым глазом на две равномерные половинки, что придавало его лицу то ли насмешливое, то ли удивленное выражение. На висках была заметна ранняя, но благородная седина.

Это были уже родные мне черты, мои до последнего седого волоса, до самой незаметной морщинки… В этот момент Лунин о чем-то попросил ведущего пресс-конференции. Оператор взял его крупным планом. Он смотрел в камеру как-то необычно. То ли еще не привык к новой роли, то ли волновался, но мне показалось, что Лунин был встревожен.

– Я хочу сейчас обратиться к самому дорогому для меня человеку, – сказал Лунин и беспокойно дотронулся до своей перебитой шрамом брови. – Это моя невеста, единственная, любимая моя женщина. Я прошу простить уважаемых телезрителей, но обстоятельства вынуждают меня сказать с экрана эти слова только для нее. Света! Я тебя люблю, я верю тебе и никогда не предам тебя. Я боюсь, что ты уже сама прочитала эту гадость или тебе ее прочитали «доброжелатели», – мой любимый потряс газетой, которую все это время держал в руке. – Что поделаешь? Ты теперь – невеста губернатора, а скоро будешь его женой. Это только начало, только первая грязь, первая ложь. Что еще ждет нас впереди? Уходя на работу, я забыл тебе сказать: «Будь мужественной!» Теперь я говорю тебе эти слова. Пять минут назад сюда, в студию, позвонил Олег Поливанов, сын Михаила Павловича. Он сказал, что все написанное в этой газетенке – гнусная ложь, что он всегда был и будет твоим младшим другом и братом. Олег предположил, что мне, как губернатору, будет неудобно наказывать обидчика, сочтут, что я пользуюсь служебным положением. Поэтому он сам вызывает лживого журналиста на дуэль. У Михаила Павловича растет хороший сын и настоящий мужчина…

– Простите, что перебиваю вас, Сергей Николаевич, – вмешался ведущий пресс-конференции, – у нас звоночек в студию. Алло! Мы вас слушаем! Алло! Вы в прямом эфире! Говорите…

– Але! – какой-то ребенок возился с телефонной трубкой, дышал и что-то бормотал. – Але!

– Мы вас внимательно слушаем, – сказал потолку ведущий. – Представьтесь…

– Але! Дядя Сережа, я телефон у мамы стащила, – этот голосок я не могла не узнать, и мое сердце замерло. – Это плохо, мне сейчас попадет. Вы обещали со мной попрыгать с гаража в снег и показать мультики в башне… водородной. Помните?

– Представьтесь, – не унимался ведущий.

– Сам представляйся, если хочешь, воображала! Дядя Сережа, бегут уже, сейчас наказывать будут. Передай Свете, что я люблю ее сильно, как ты. Нет, еще сильнее… Вырывать из рук некультурно! Где тебя только воспитывали такого? Не повезло тебе с гувернанткой…

Ту-ту-ту-ту…

Гороскоп Скорпиона

Женщина, родившаяся под знаком Скорпиона, обладает гордым нравом и уверена в себе на все сто процентов. Но не следует думать, что женщина-Скорпион лишена женственности: наоборот, женственность – неотъемлемая ее черта. Она будет выглядеть прелестной и обольстительной и в вечернем наряде, и в джинсах и бейсболке, и в деловом костюме.

Женщины-Скорпионши, управляемые планетой Плутон, обычно обладают крепким телосложением и хорошим здоровьем. Изнурительным трудом или какими-либо излишествами они способны довести себя до серьезной болезни. Но воля и жизненная сила у них настолько велики, что они довольно быстро выздоравливают сами и восстанавливают свои силы – врачам они не доверяют.

Женщины, родившиеся под знаком Скорпиона, обладают высокоразвитым интеллектом, часто интересуются философией и вопросами мироздания. Как правило, это независимые и сильные духом женщины.

Многих может обмануть внешнее спокойствие Скорпионши: внутри нее бушуют страсти и пылает пожар, и несведущий может обжечь не то что руки, а душу. Она редко улыбается, но если улыбается, то делает это искренне.

Женщина, родившаяся под знаком Скорпиона, обожает домашний уют, и в ее жилище всегда царит чистота. Генеральная уборка для нее – большое удовольствие.

Женщина-Скорпион обладает превосходно развитой интуицией и обладает способностью проникать в истинные мысли окружающих. Ей стоит посмотреть в глаза мужчине, и она уже видит его насквозь. Своего избранника женщина-Скорпион чувствует с первых секунд общения неким шестым чувством. Привлекают ее лишь сильные, умные, мужественные натуры.

О страстности Скорпионов ходят легенды, но было бы ошибкой понимать это качество в узком смысле. Женщина-Скорпион прежде всего страстно влюблена в саму жизнь. Ее увлечением может стать и искусство, и религия, и наука. Чем бы она ни занималась, она будет отдаваться этому со всей душой, внешне оставаясь хладнокровной и спокойной.

Женщина-Скорпион непредсказуема: она может быть холодной как лед и горячей как огонь; она может вести себя деспотично и властно, а может уподобляться мягкому пушистому котенку; она может жестоко ненавидеть и глубоко любить. Скорпионша живет полной жизнью и ощущает при этом полный восторг. Она настоятельно требует повышенного внимания к своей персоне и когда отношения складываются так, как она хочет, отвечает тем же.

Ее энергии и жизненных сил вполне хватило бы еще на нескольких женщин. Она любит хорошо работать и хорошо развлекаться. При этом чем бы она ни занималась, она склонна к излишествам. Зато можно сказать наверняка: с ней вы никогда не соскучитесь! И в глубине скрытой чувственности Скорпионши таятся бесчисленные сюрпризы и неожиданности!

От природы женщина-Скорпион одарена острым умом и потрясающей интуицией. Иногда слишком критичная, она подвергает потенциальных друзей и любовников длительному изучению, прежде чем впустить их в свою жизнь. Внимательно вглядываясь в других людей, ей удается оставаться непроницаемой для чужих взглядов и суждений. Ее настоящий, подлинный характер нелегко понять, и Скорпионша в течение долгого времени может оставаться тайной даже для близких людей. Она надежно хранит чужие секреты, да и своих не открывает почти никому.

Женщина-Скорпион отлично знает, чего хочет от жизни, и стремится к осуществлению своих целей с неослабевающей настойчивостью и упорством. Она умеет настаивать на своем, и ее действия тщательно спланированы для выполнения задуманного. Как правило, она не сходит с избранного пути и не приспосабливается к изменяющимся обстоятельствам.

Уверенность в успехе настолько присуща женщине-Скорпиону, что она способна выдерживать испытания судьбы – болезнь, бедность, насмешки – с высоко поднятой головой.

Эмоциональная натура женщины-Скорпиона в случае разочарования может стать мстительной и разрушительной. Предательство может превратить ее в чрезвычайно опасного врага. Разгневанная и разозленная Скорпионша страшнее дьявола. Она не остановится ни перед чем и будет мстить тому, кто не оправдал ее доверия.

Несмотря на то, что ревность и чувство собственничества – главные недостатки Скорпионши, она необычайно чувствительно и страстно предана своему избраннику. Если мужчина идет ей навстречу и хранит верность, женщина-Скорпион готова остаться с ним навсегда.

Брак с женщиной-Скорпионом может быть либо раем, либо адом, середины нет. Скорпионша более других знаков Зодиака склонна к крайностям. Слабонервным рекомендуется обходить ее стороной. Она предана сильным личностям и презрительно относится к слабым.

Женщина-Скорпион обладает редким умением сохранять спокойствие во время житейских катаклизмов и быть надежной опорой мужу в случае кризиса. И какие бы ссоры или разногласия не присутствовали в ее жизни с супругом, на людях она будет всегда стоять за него горой.

В спальне, как и в остальных сферах жизни, Скорпионша очень активна, изобретательна и не боится экспериментировать. Эротичная и требовательная к партнеру, она желает, чтобы он получал не меньшее удовольствие от секса, чем она сама. Скорпионша не скрывает своего физического возбуждения и этим зажигает ответную страсть партнера. Одно лишь упоминание о сексе способно привести ее в экстаз; ее смелое раскованное поведение сводит мужчину с ума. Любовные отношения для женщины-Скорпиона много больше, чем простой физический акт. Интимный антураж: белье, аромат, напитки, музыка – имеет огромное значение для эротичной Скорпионши. Это один из самых сексуальных знаков Зодиака.

Женщина-Скорпион, на людях одевающаяся как настоящая леди, в приватной интимной обстановке может выглядеть как куртизанка. Она не скрывает своих истинных желаний, и ее страсть возносит любовников на вершины блаженства.

Как ни странно, Скорпионы очень ценят уютную домашнюю атмосферу и тихое спокойное времяпрепровождение тет-а-тет предпочтут людной вечеринке или походу в театр. Любят экзотику, яркую вызывающую одежду и тяжелые ювелирные украшения. В еде отдают предпочтения рыбным блюдам.

Что касается материнства, то Скорпионша, как правило, безгранично предана своим детям, хотя внешне не очень любит проявлять свои чувства. Она всеми доступными способами будет стремиться поощрять своих отпрысков в стремлении добиться чего-то в жизни и станет им хорошей доброй советчицей. Врагов или даже просто недругов своих детей женщина-Скорпион способна стереть с лица земли, даже если это будет ее собственный супруг.

Любовный гороскоп

СКОРПИОН – ОВЕН:

Спокойное поведение упрямого Овена – маска, прикрывающая горячее сердце и глубоко романтичную душу. Преданность и уверенность мужчины-Овена влечет к себе женщину-Скорпиона. Ей будет нетрудно убедить его в своей оригинальности и неповторимости. В сексе наличествует гармония – Скорпионша с огромным желанием отдастся неуемной фантазии Овена.

Надо заметить, однако, что оба знака в равной степени обладают собственническим характером и бурными проявлениями ревности, поэтому отношения обещают быть сложными и слегка взрывоопасными.

СКОРПИОН – ТЕЛЕЦ:

Земному медлительному Тельцу импонирует женская индивидуальность, а этого добра у женщины-Скорпиона навалом! Даже некоторая склонность к доминированию не отпугнет властную женщину-Скорпиона от настойчивого ухаживания мужчины-Тельца. Оба любят наслаждаться тихим домашним отдыхом, оба умеют хранить верность. У обоих знаков есть стремление не только самому получать удовольствие от секса, но и в неменьшей степени – дать наслаждение партнеру. Что касается повседневной жизни, женщина-Скорпион не выносит лени, а мужчина-Телец обладает этим качеством в полной мере. Но надежность неторопливого, обстоятельного Тельца перевешивает его недостатки, и женщина-Скорпион, чуть усмирив свой норовистый нрав, может обрести с ним свое счастье.

СКОРПИОН – БЛИЗНЕЦЫ:

Абсолютно противоположное отношение к жизни: целеустремленность женщины-Скорпиона и легкость, изменчивость Близнецов – вот камень преткновения отношений этих двух знаков. Но, с другой стороны, женщина-Скорпион уважает в мужчине-Близнецах его таинственную духовную глубину, которую он не раскрывает ни перед кем, – ведь такова и она сама! Самодостаточность Скорпионши всегда будет давать ей силы выглядеть оригинальной и интересной партнершей для Близнецов. Вокруг любящего дамское общество мужчины-Близнеца может вращаться огромное количество сплетен, но, как это ни странно, редкий мужчина-Близнец будет нечестным в отношениях, если по-настоящему доверяет своей второй половине.

СКОРПИОН – РАК:

Манеры мужчины-Рака могут быть и грубыми, и отчужденными, но пытливый ум женщины-Скорпиона видит самую суть: у Рака заботливое и доброе сердце. Оба знака необычайно осторожны и, прежде чем вступить в серьезные отношения, длительное время приглядываются друг к другу. Но это не пройдет даром: скорее всего, они поладят между собой. Когда Рак, наконец, поймет, что в лице женщины-Скорпиона он встретил такую же страстную чувствительную натуру, его лучшие качества – щедрость его души (и кошелька, что немаловажно!) – раскроются и осчастливят Скорпионшу. А физическая совместимость в постели поможет уменьшить трения, возникающие из-за ревности, которой страдают оба.

СКОРПИОН – ЛЕВ:

В этом союзе почти всем будет управлять страсть! Оба знака крайне вспыльчивы, чрезвычайно активны и непомерно горды. Но если женщине-Скорпиону достанет ума и такта дать понять мужчине-Льву, что превыше всего она ценит в нем его мудрость, доброту и силу, – Лев будет обезоружен и покорен. Ведь в глубине души он очень уязвим. И если женщина-Скорпион будет в состоянии примириться с руководящим стилем мужчины-Льва, в какой-то степени наступив на горло собственной песне, то обретет в нем действительно надежную опору и поддержку на долгие годы.

СКОРПИОН – ДЕВА:

Дисциплинированного и хорошо организованного мужчину-Деву могут оттолкнуть, испугать страстные чувства и сильные эмоции со стороны женщины-Скорпиона. Но он, равно как и женщина-Скорпион, стремится к стабильным качественным отношениям, и, если женщина-Скорпион наберется терпения и будет ждать, любовь мужчины-Девы рано или поздно проявится и будет гореть ровным спокойным пламенем. Главное: не критиковать его и, в свою очередь, научиться отвечать шуткой на его критику, в таком случае у женщины-Скорпиона все шансы иметь дело с надежным любящим партнером.

СКОРПИОН – ВЕСЫ:

Попытки Весов рационализировать все и вся могут довести женщину-Скорпиона до бешенства. Также гипнотически-привлекательный и обаятельный мужчина-Весы раздражает уверенную в себе Скорпионшу тем, что порой не в состоянии принять решение (нужно отметить, что в таких случаях она легко может взять это на себя). Обычное занятие Весов – смена настроений, и женщина-Скорпион должна научиться управлять сильными эмоциями Весов. В этом мужчине ее могут привлечь и покорить такие качества, как стремление к гармонии, редкая активность, жизнерадостность и… противоречивая натура.

СКОРПИОН – СКОРПИОН:

В сексуальном плане Скорпионы способны зажечь огонь даже под водой. Оба решительны, непобедимы и упорны. Оба сочетают в себе страсть и ум, интеллект и эмоции, обоим свойственно впадать в крайности. Но при сильном желании – с обеих сторон – хороших крепких отношений это возможно, если оба готовы идти на компромисс. И тогда крышка такого взрывоопасного союза будет всегда закрыта, а вода в котле будет постоянно кипеть и бурлить.

СКОРПИОН – СТРЕЛЕЦ:

Как и женщина-Скорпион, мужчина-Стрелец ищет в отношениях прежде всего искренность, честность, порядочность. За это редкое качество женщина-Скорпион готова простить ему многое: отсутствие чуткости и внимания, странности, излишнюю доверчивость. Тем более что оба – по характеру авантюристы и, следовательно, вместе способны на великие дела. Также обоим знакам присуще философское отношение к жизни, а шероховатости, которые все равно неизбежны при столкновении таких активных натур, поможет сгладить наличие у обоих чувства юмора.

СКОРПИОН – КОЗЕРОГ:

Оба знака настойчивы, амбициозны и великолепно подходят друг другу в сексуальном плане. К тому же за каменной стеной, которую обычно возводит вокруг себя мужчина-Козерог, проницательная Скорпионша видит романтическую тонкую натуру. Порой за грубостью и некоторой неуклюжестью Козерога женщина-Скорпион способна разглядеть желание быть искренне преданным и надежным спутником. Практичность и несентиментальность свойственны обоим знакам в полной мере, и эмоциональность Скорпионши отлично гармонирует со сдержанностью Козерога.

СКОРПИОН – ВОДОЛЕЙ:

Мужчина-Водолей чрезвычайно свободолюбив и этим может вызывать недовольство женщины-Скорпиона. С другой стороны, жизнь мужчины-Водолея никогда не будет скучной, серой или однообразной, и это привлекает Скорпионшу. Так же, как и женщина-Скорпион, Водолей обожает глубоко проникать в души других людей, посему оба знака видят друг друга насквозь. И, выведенные из себя, оба способны на шокирующие разрушительные действия! Но природная скромность и непредсказуемость Водолея импонируют женщине-Скорпиону, а ее незаурядность и вечное любопытство к жизни близки Водолею.

СКОРПИОН – РЫБЫ:

Взаимное влечение этой пары очень велико. Меланхоличный мужчина-Рыба готов положиться на женщину-Скорпиона, чтобы компенсировать свою нерешимость, и с радостью воспримет ее стремление к лидерству. Их сексуальная жизнь должна быть восхитительна. Что касается финансовой стороны, то умная женщина-Скорпион вовремя заметит нужный прилив, в который и надлежит устремиться рыбам. И в этом случае пару ждет успех, взаимопонимание и долгие крепкие отношения.

Content

Елена Ларина
Гувернантка для губернатора или История Светы Черновой, родившейся под знаком Скорпиона

Пролог

Я – по жизни и по объявлению…

Немного о теле… видении

Среди белых медведей и Cлонов

Парад зверей продолжается

Любил ли кто меня когда, как ты тогда?

Маленькая хозяйка большого дома

Хозяин в окне появляется и исчезает

Виброзвонок моей души

Испытание едой

Лучше для мужчины нет…

Я показываю характер и все остальное

Грех сквозь слезы

Моя секс-миссия

У дядюшки Якова

Поль Поливанов

«Финалгон» – великий и ужасный

Мазь на тело, бальзам на душу

«Русская ракетка»

Теннис и …

Дай!

Мы – не жлобы, жлобы – не мы

«Враг номер один»

Тильзитский мир

Большое чувство и мелкая месть

Гадкий утенок

Любовь и кровь

PR – Поэт Российский

Любовь и морковь

Дело это больно потешное… больно…

Какая училка во мне умирает!

Развести врагов и завести друзей…

Прощай, электорат!

Перпетум мобильник

Люда-Иуда

Гувернантка навсегда

Хорошее дело

Древняя римлянка

«Мягкий путь»

Гувернантка и губернатор

Детям до шестнадцати

Гороскоп Скорпиона

Любовный гороскоп