Елена Усачева

Закон популярности

Пролог

Жизнь – нелегкое занятие, но трудно только первые сто лет.

Мудрость

Глухой колодец двора был мрачен. От шумной улицы его отделял П-образно стоящий дом, поэтому здесь было тихо и темно. Где-то там ходили люди, весело переговаривались, живя предощущением новогодних праздников, там горели фонари и носились машины. Все там. Тут же была печаль и уныние.

Андрюха Васильев сплюнул в затоптанный снег и достал очередную сигарету. Ему было холодно. Неприятный, раздражающий озноб шел изнутри, и никакая сигарета не могла согреть.

В этом доме веселились его одноклассники. Весь 9-й «Б» собрался на квартире Павла Быковского и праздновал свою собственную глупость.

Сначала хотели устроить вечеринку в школе, но Червяков, их классный руководитель, запретил. Тогда вперед вылез Генка Сидоров, предложив встретиться у него. А потом позвонила Рязанкина и сказала, что в последний момент все переиграли и отправились из крошечной квартиры Сидорова в огромные трехкомнатные хоромы Быковского.

Васильев смял в руках так и не зажженную сигарету.

Он предупреждал Рязанкину, чтобы она на эту вечеринку не ходила. Андрюху не позвали, и ей, его девушке, делать там нечего.

Но она пошла. И мало того – сообщила об этом Васильеву.

Стерва! Стерва и дрянь! Он ее в порошок сотрет.

Под ботинками скрипел снег. Всего пару часов назад по этой дорожке прошло тридцать пар ног, весь 9-й «Б», не считая его.

Казалось, что дальше себя накручивать было уже некуда. Но он раз за разом прогонял в голове вероятные картинки глобального веселья одноклассников, зля себя до предела. Он даже ног под собой не чувствовал, до того в нем кипела ярость.

Васильев задрал голову. На каком этаже находится девяносто первая квартира? Подъезд он нашел, но чтобы войти, нужно было набрать код, дождаться ответа и только потом проникнуть внутрь. Но тогда о нем узнают. Не выгонят. Поглумятся, заставят упрашивать, чтобы пустили.

Со стороны двора окна мало где горели. Веселья ниоткуда слышно не было.

Андрюха пошел к арке, делящей дом пополам. Может, с другой стороны? Не могут же они сидеть в гробовой тишине.

Еще только выходя из арки, он услышал шум. Прямо под окнами на детской площадке кто-то топтался, звучали приглушенные ругательства.

Ну вот, народ делом занимается, – зло осклабился Васильев. Он бы сейчас сам с удовольствием кому-нибудь начистил морду. Быковскому или Сидорову.

Андрюха вышел из темноты каменных сводов и пригляделся. В узком палисаднике то ли дрались, то ли топтались пьяные. По крайней мере, один постоянно падал.

По-хорошему подходить не стоило. Соваться в чужую драку – самое последнее дело. Но Васильев не мог остановиться. Непослушные ноги несли его вперед, и вот он уже стал различать фигуры и… лица.

Невысокий здоровяк сидел на бортике палисадника, равнодушно глядя на топчущихся перед ними людей. Больше Андрюха ничего разглядеть не успел, потому что на него налетел Сидоров.

Глаза Генки были больше лица, волосы всклокочены.

– Сделай что-нибудь, – рванул он Васильева за руки. – Он убьет его.

Только теперь Андрюха понял, что странные ухающие звуки – это удары ногой по лежащему телу. Огромный детина навис над кем-то, закопанным в снег, и методично вколачивал в него ногу в большом ботинке.

Васильев прыгнул в палисадник. В снегу мелькнула вихрастая голова, взметнулась вверх рука со знакомой узкой ладонью.

– Бык, ты чего? – шагнул вперед Васильев, узнавая в лежащем Павла Быковского.

– Уйди! – прохрипел детина, легким движением выкидывая Андрюху за заборчик. – Ру! – рявкнул он, и сидящий на бортике лениво поднялся.

– Говорили, что по-честному, – нехорошо протянул он, подхватывая Васильева за штаны и воротник куртки. – Гуляй!

Андрюха опять взлетел в воздух, грудью упал на камень и закашлялся – от резкой боли перехватило дыхание.

– Прекратите! – взвыл Сидоров, но сильная рука Ру отправила его следом за Васильевым, а детина, в котором Андрюха узнал Алекса из десятого класса, вернулся к своему занятию.

– Зови народ! – Васильев отпихнул от себя ошалевшего Сидорова.

Генка икнул и замотал головой.

– Я… я… а-а-а! Не могу! – Он заткнул уши и повалился на землю.

– Придурок! – зло выплюнул Андрюха. – Уйди! Зашибу! – заорал он, вскакивая. И тут заметил, что со стороны дома к ним кто-то бежит. Невысокая легкая фигура скользнула через забор. Навстречу ей поднялся Ру.

Константинов!

– Костян! – заорал Васильев. – Задержи их, я сейчас!

Оскальзываясь на дорожке, Андрюха помчался к арке. Растянулся на повороте. Еще пять минут назад никакого льда здесь не было!

Кнопки домофона он вдавил с такой яростью, что аппарат возмущенно зашипел.

– Народ! – завопил он в холодную решетку. – Быстро! Быка убивают! Быстро!

В домофоне что-то запищало, фыркнуло. Но он уже слышал, как затрясся дом от десятка тяжелых ног, промчавшихся по лестнице. Ахнула дверь.

– Где? – первым мчался Ротов, за ним с сумасшедшими глазами вывалился Ярик Волков.

Дыхание у Васильева перехватило, он только смог кивнуть в сторону арки и бросился следом за всеми.

За ту секунду, что его не было на площадке, казалось, стало еще темнее. Но он заметил невысокого Константинова, лежащего под Ру, и все еще стоящего над поверженным Павлом Алекса.

– Сюда! – пронеслось над тихой площадкой.

– Ру! – взревел недовольный Алекс и метнулся к забору. Ру тут же оставил Константинова и исчез в темноте двора.

Васильев тяжело привалился плечом к стене дома. Мимо ураганом неслись одноклассники, возбужденно переговариваясь, пробежали девчонки. Андрюха обернулся.

В арке стояла Рязанкина.

Лица не было видно, но он узнал бы ее и в огромной толпе, и с закрытыми глазами.

Ксюша куталась в куртку с меховым воротником.

Ушедшая было ярость взметнулась новой волной.

– Пришла, значит? – негромко произнес он. Гулко метнулось в сводчатом перекрытии арки эхо и громом упало на асфальт. – А я предупреждал…

– Что там с Быковским? – Рязанкина плотнее запахнула воротник и сделала пару шагов вперед.

– Я тебя предупреждал! – с напором повторил Васильев.

– Подумаешь, – тряхнула головой Ксюша, подходя еще ближе.

– Дура! – коротко выплюнул из себя Андрюха. Рязанкина лишь на секунду задержалась и пошла дальше. – Дешевка! Купилась на пряники!

– Не нависай! – Голос у Ксюши был спокойный, даже равнодушный. – Ты тоже пришел.

– Пришел! Пришел, чтобы на тебя посмотреть!

– Смотри.

Рязанкина была рядом. С каким удовольствием он сейчас ей врезал бы. Васильев и не заметил, как сжал кулаки.

– Зачем ты мне позвонила? – выкрикнул он. – Чего хотела? Я тебе велел не ходить на эту чертову вечеринку? Какого лешего ты приперлась? Тебе они важнее? Ну и катись к ним! Чтобы я тебя больше не видел!

Он еще что-то кричал, все повторяя и повторяя, что она дура, что она без него загнется, но Ксюша его уже не слышала. Мимо потянулся народ. Быковского полунесли-полувели, но на ногах он более-менее стоял. Мелькнул Константинов и почему-то Жеребцова из параллельного.

– Кто это его? – Рядом остановился Волков.

– Не видел, – зачем-то соврал Андрюха.

Около Васильева присел на корточки Сидоров. Никогда еще Андрюха не видел отличника таким убитым.

– Не говори никому, – прошептал Генка и закрыл лицо руками.

Васильев поднял голову. Ксюши не было. Она ушла, оставив его одного.

Глава первая

Идет бычок, качается, вздыхает на ходу

Жизнь – это то, что приходится делать, когда нельзя идти спать.

Мудрость

Карандаш завис над столом, словно решал, ударить ему сильно, очень сильно или еле слышно. Кончик качнулся и забарабанил быстрой дробью.

– И долго вы будете шуметь?

Карандаш стукнул последний раз, а потом и вовсе полетел на стол.

– Я жду тишины! – Учитель математики Юрий Леонидович Червяков хоть и говорил негромко, но в его голосе слышалась ярость. – Молчать!

Слова и интонации, обычно наводящие трепет на 9-й «Б», сейчас не действовали. Класс продолжал гудеть.

Обсуждали каникулы, праздники и особенно сорванную новогоднюю вечеринку. По следам еще свежих событий народ пытался разобраться, кто и в чем виноват.

– 9-й «Б»! Я обращаю ваше внимание… – после короткой паузы начал математик, но класс был настолько увлечен спором, что на учителя смотрели лишь примерные отличники с первых парт.

Виновных в драке искали долго, до хрипоты. Андрюха Васильев испрыгался по классу, пытаясь вытрясти из одноклассников правду. И только Ксюша Рязанкина молчала. Она сидела, опустив свою всегда безукоризненно причесанную голову, и разрисовывала страницу тетради причудливыми вензелями. Одна линия сплеталась с другой, поворот ручки прерывал тугой клубок зигзагов, превращая их в кривую ромашку.

Андрюха…

Она и не думала, что их ссора, произошедшая на новогодней вечеринке, затянется, тем самым поставив на их романе большой и жирный крест. И теперь Ксюша не знала, что делать.

Первый урок третьей четверти. Она специально отсела от Андрея, чтобы обратить на себя его внимание, но он ничего не сказал. Не подошел, не предложил сесть обратно. Не поздоровался. Не пытался встретиться с ней взглядом. Не спешил обсудить причину ссоры. Не хотел мириться.

Ксюша нажала на ручку сильнее, прорывая тонким стержнем бумагу. Ух, какая она сейчас была злая! Ведь это она выделила неказистого Васильева из общей серой массы класса, позволила ему быть рядом с собой. Кто он был до этого? Классный шут, оборванец, с осени по весну ходящий в одной потертой куртке. С ней, дочкой богатых родителей, он изменился. И тут вдруг эта глупая ссора. Он приказал ей не ходить на вечеринку, а она пошла. Вот еще трагедия!

И вот теперь Васильев бегает по классу, пытаясь что-то кому-то доказать. Лучше бы ботинки почистил и больше молчал.

Юрий Леонидович стоял возле доски, на губах у него гуляла довольная улыбка. Он ненавидел свой класс, его бесили эти дети, которые постоянно что-то устраивали, выясняли, мирились и ругались друг с другом. Их мышиная возня вызывала у него раздражение. Но сейчас он даже был рад сорванному уроку. Это было лишнее доказательство неуправляемости его подопечных.

Впрочем, класс отвечал ему взаимностью. 9-й «Б» не любил Юрия Леонидовича Червякова, своего классного руководителя и учителя математики. И будь у них первым уроком любой другой, никто бы и не вспомнил о вечеринке, но сам вид Червякова заставлял учеников бунтовать.

Девятиклассники шумели бы весь урок, но тут дверь открылась, и в класс вошла невысокая темноволосая девушка в свитере и джинсах. Глаза у нее были сонные, что делало ее лицо наивно-открытым, словно она только что пробудилась от столетней спячки и теперь с удивлением смотрела вокруг.

9-й «Б» вопросительно посмотрел на неожиданное явление, но при этом никто и не подумал встать, поприветствовать вошедшего взрослого. Кто в какой позе был, в такой и застыл, при этом Васильев продолжал что-то с жаром доказывать Ярику Волкову.

– Ну что же, вы сами видите, – повернулся Юрий Леонидович к девушке. – Подобное поведение они считают нормой.

Класс, казалось, очнулся и лениво расползся по своим местам.

Юрий Леонидович хотел сказать что-то еще, но вгляделся в сонные глаза собеседницы и недовольно поджал тонкие губы.

Он уже стал сомневаться, а правильно ли сделал, что пригласил к себе в класс психолога. Уж слишком этот психолог на психолога был не похож. Как бы эта девица не доказала, что класс великолепен, что всему виной неправильно выбранный педагогический подход. Хотя дети сейчас сами себе подписывают приговор. Пусть психолог посмотрит. Пусть полюбуется, с каким контингентом ему приходится иметь дело!

Пока 9-й «Б» рассаживался по местам, девушка взяла мел. На доске появился трехмачтовый кораблик, маленький остров с одинокой пальмой и обезьянкой, далекий горизонт, чайки и лукаво улыбающееся солнышко.

– Ну и что это за народное творчество? – скривился Васильев.

– «Явление Христа народу», – ответила психологиня, не оборачиваясь.

– Какое еще «Явление»? – буркнул Васильев, смутившись.

– Потому что меня вы явно не ждали. – Девушка лизнула кончики меловых пальцев. – И вот я вам явилась. Меня зовут Ольга Владимировна Златогорова. Я школьный психолог. А кораблик с островом вам понадобится для того, чтобы лучше представить, куда мы с вами сейчас отправимся.

– О, а Андрюха уже там! – ткнул пальцем в одинокую обезьянку Ярик Волков. – Вон, под пальмой прыгает.

– Пасть прикрой! – вяло ругнулся Андрюха. – Гланды простудишь! – Прищурившись, он посмотрел на доску. – Детский сад какой-то. Солнышко, птички…

– Я рада, что тебе понравилось, – еще шире улыбнулась Ольга Владимировна.

Васильев фыркнул и отвернулся к окну. Ему сейчас не было дела до того, что там рисовала психолог и что от них хотел Червяков. Внутри у него все клокотало. Еще две недели назад Рязанкина бегала за ним хвостом, не отходила ни на шаг, поддерживала любую идею, заглядывала в рот, ожидая новых шуток. И вот теперь эта самая Рязанкина сидит, приклеенная к стулу, и даже головы не поднимает. Мало того, что, войдя в класс, она сразу села на другое место, мало того, что не обронила в адрес Васильева даже скупого «Здрасьте», она на него не смотрит. А ведь он был уверен, что ссора, произошедшая из-за вечеринки, на первом же уроке будет закончена. Но заканчивать Ксюха, видимо, ничего не хотела и своим молчанием только все усложнила. Он и обсуждать-то вечеринку начал для того, чтобы вызвать Рязанкину на разговор. Но она молчала.

Сидела, рисовала свои зигзаги и молчала.

– А теперь все внимание на меня! – Психолог прошла по ряду, заглядывая в лица девятиклассников. – Посмотрите на рисунок, – короткий палец ткнул в сторону доски, – возьмите листок бумаги и напишите, с кем бы вы отправились на этот необитаемый остров. Выбрать надо одного человека из вашего класса. Я хочу видеть на листочке ваше имя и фамилию вашего друга.

– А если я желаю взять всех? – Васильев вальяжно развалился на стуле. Ничего писать он не собирался. – Мне понадобятся рабы.

– Я сказала – одного, – негромко, но жестко ответила Ольга Владимировна.

– А можно двух? – робко уточнила Аня Смолова.

– Одного!

– Ну, что ж тут не понятно! – не выдержал Червяков, но психолог предостерегающе подняла руку, и Юрий Леонидович не договорил.

– А если у меня нет друзей? – недовольно пробурчал Стас Когтев. – И вообще я не хочу никуда ехать.

– Микрофон закрой и работай! – Васильеву в голову пришла хорошая идея, и он решительно дернул страницу из тетрадки. – Пряник дадут. – Он быстро написал имя и с любопытством уставился на психологиню.

Ольга Владимировна хитро прищурилась, выжидая время, а потом решительно повернулась к классу.

– А теперь пишите еще одного.

– Сразу сказать нельзя было! – проворчал Когтев, озадаченно глядя на листок.

– Ты против кого варежку разеваешь! – прикрикнул на него Андрюха. – Всем пис ать, плесень! – Он придвинул листок и третий раз написал свою фамилию. С самим собой на острове ему будет не скучно.

– А еще одного? – проявила догадливость Аня Смолова.

– Не спеши, – усмехнулась психолог. – Значит, друзей у вас пока двое? – Она проследила за поднятыми в ее сторону глазами. – Теперь пишите третьего!

Класс загудел, поняв, что их провели.

– Не плачьте! – Ольга Владимировна пошла по рядам. – Все закончилось! Сдавайте!

В руке психолога росла стопка разнокалиберных тетрадных листков и бумажных огрызков.

– Ну и что это был за фокус? – Васильев откинулся на спинку стула. Ему понравилось, как психологиня их всех развела.

Ольга Владимировна наградила Андрюху долгим взглядом.

– Мы написали, а вы все это завучу или директору покажете… – обиженно выкрикнул Ярик Волков, медленно комкая свой листок.

– Ты хочешь кого-то поразить своим выбором? – Лиза Курбаленко, подружка Ксении Рязанкиной, даже привстала, чтобы отдать свой листок.

– А чего тут удивляться? – довольно потер руки Васильев. – Как будто и так не ясно, кто у вас тут самый крутой!

– Ты думаешь, директору интересно, с кем ты дружишь? – усмехнулась психологиня, останавливаясь рядом с Волковым. – Вряд ли. Все твои друзья останутся в тайне, и я никому ничего не скажу. Договорились?

– Ну, ладно, – растерялся Ярик от такого обращения. Учителя так с ним никогда не разговаривали. – Но кому-то вы все же расскажете? – Он неуверенно разжал кулак, скомканная бумажка упала на парту.

– Тебе и расскажу. – Ольга Владимировна так же медленно взяла со стола комочек и осторожно расправила. – Если тебе будет интересно. Я поговорю с каждым, кто этого захочет.

– Ой, а вы можете по почерку сказать, какой у человека характер? – Аня Смолова с восхищением смотрела на проходящую мимо психологиню.

– Могу. – Ольга Владимировна мягко улыбнулась.

– Тест какой-нибудь тоже можете провести? – из-за ее плеча выкрикнула соседка по парте, еще одна Аня, но теперь уже Плотникова. – Ну, там на судьбу или какая у кого жизнь?

– Могу. – В глазах Златогоровой появилась скука – все эти темы ее не интересовали. Она выровняла листочки у себя в руках и направилась к двери.

– Надеюсь, результат этого эпистолярного жанра я узнаю первый, – задержал ее на пороге Червяков.

– Да, – кивнула Ольга Владимировна. – Но это не единственное, что нужно будет сделать.

– Вы даже себе не представляете, какой объем работы вас ждет, – растянул тонкие губы в улыбке математик.

– Вам наши мозги еще чистить и чистить, – добавил Васильев, дергая за воображаемую ручку спуска воды в уборной. – Чесать – не перечесать.

Психологиня задержала свой взгляд на Андрюхе и вышла. Класс запоздало вскочил, а потом в разнобой начал садиться.

– Чего это у нас теперь такое будет? – заерзал на своем месте Когтев.

– А вы что думали? – Математик прошел к учительскому столу, заставляя учеников повернуть головы в свою сторону. – Вам все ваши выходки с рук сойдут? Срывы уроков, хамство, неуправляемость? Васильев, не забудь дать дневник. Новую четверть нужно начать с новой записи.

Не задался у Васильева первый день третьей четверти, совсем не задался. Андрюха посидел, барабаня пальцами по столу, а потом резко повернулся назад.

– Дырку прожжешь, – бросил он Рязанкиной, даже не думавшей поднимать на него глаза.

– Пара лишних дырок тебе не помешает, – огрызнулась Ксюша, взяла ручку и начала рисовать на полях тетради спирали. Все они заканчивались аккуратными стрелочками. Это было единственное умение, вынесенное ею со скудных уроков черчения. Сейчас в ее тетрадке было выведено слово «Васильев» и все истыкано стрелочками. А рядом спирали, спирали. И чем туже закручивалась спираль, тем ярче загорались глаза у художницы.

– Чего молчишь? – склонилась к ней Курбаленко. – Ответила бы ему!

– Я с дебилами не разговариваю, – отгородилась от нее Ксюша. Еще не хватало, чтобы Лиза догадывалась, до какой степени ей сейчас плохо. И даже не плохо, а хуже некуда. Нет, не так! Хуже того, когда хуже некуда.

Видеть рядом человека, в которого влюблена, слышать его, но не иметь права хоть что-нибудь сделать. Потому что первое правило «бывшей» девушки гласит: «Никаких компромиссов! Если тебя бросили, сделай все, чтобы как можно быстрее его забыть. Разрывать отношения надо сразу».

А как тут все разорвешь, если человек прервал отношения исключительно по собственной глупости и уже наверняка об этом жалеет. Первым признать свою неправоту Васильев не может, типа, гордый.

Именно эта гордость Ксюше в нем и нравилась. Андрюха был не таким, как все, он был особенным, всегда старался выделиться, не потеряться в серой массе, делал все, чтобы его заметили и запомнили. И это было понятно. Мальчик ниоткуда, без денег, без связей – чтобы чего-то добиться, ему придется грызть землю зубами. И он уже сейчас готов это делать. Рядом с безвольными равнодушными парнями Андрюха смотрелся яркой звездой. В лучах этой славы всегда было приятно находиться. И вот теперь надо было что-то делать – либо идти на поклон, либо вновь оставаться одной, потому что никто другой Васильева заменить не мог бы.

Так они и сидели, разделенные проходом. Ксюша старалась не поднимать глаза, чтобы лишний раз не расстраиваться, Васильев не упускал случая, чтобы ее не поддеть, а сидящая рядом Курбаленко скрежетала зубами от досады, что ей никто ничего не рассказывает.

– А чего поругались-то? – заерзала на стуле Лиза.

– Я ни с кем не ругалась, – поджала губы Ксюша и принялась рисовать новую спираль.

– Ты чего, на него обиделась? – подошла с другой стороны Курбаленко.

– На дураков не обижаются, – захлопнула тетрадку Рязанкина.

– Ну, чего произошло-то? – стала выходить из себя Лиза.

Ксюша подняла на нее свои темные глаза и вдруг широко улыбнулась.

– С Новым годом! С новым счастьем! – прошептала она, придвигая к себе тетрадку по алгебре.

Если она сейчас что-то не придумает, то разрыдается на глазах у всего класса. Гад Васильев! Гад, гад, гад и сволочь! Его надо ударить, и как можно больнее! Пускай сам почувствует, как больно сделал ей. Пускай поймет, что с ней так вести себя нельзя. Она отомстит, она сотрет эту наглую ухмылку с его лица. Когда он увидит, что потерял, когда приползет к ней на коленях, вот тогда они поговорят.

Математик что-то вещал, половина доски была исписана мелким, плохо читаемым почерком. За спиной бубнили. Рязанкина повернулась, чтобы посмотреть, задела локтем ручку, и та соскользнула с парты.

Среди общей тишины ручка звонко цокнула об пол, подпрыгнула и развалилась на две части. Пружинка юркнула между стульями. Стержень подкатился под ноги сидящего через проход Юрки Гребешкова.

Стук мела на секунду прервался. Математик недовольно посмотрел на замерший класс.

Мгновение Ксюша растерянно глядела на сломанную ручку. Не то чтобы ей было жалко, просто все как-то удачно совпало – напряженные отношения с Васильевым, появление странного психолога, теперь это падение.

Юрка шевельнул ногой, отталкивая бесполезный стержень, и спросил:

– Одна, что ли?

Ксюша кивнула, готовая вот-вот расплакаться. Она и сама не ожидала, что так расстроится, и сдерживалась из последних сил.

– Держи!

– На!

Васильев оказался быстрее, но Рязанкина только мазнула по нему взглядом и взяла ручку у Юрки.

– Спасибо!

Гребешков довольно хмыкнул и начал копаться в сумке. Ксюша еще долгую минуту смотрела на него, а в голове у нее рождался гениальный план мести.

Юрка сбросил на пол дорогой кожаный чемодан и громко стукнул новой ручкой о парту, выщелкивая стержень. Ксюша глянула на свою добычу. Ручка, доставшаяся ей от Гребешкова, была тонкой, с деревянным корпусом, с блестящими, «под золото», ободком и клипсой. Выглядело все это дорого и стильно.

Рязанкина медленно повернула голову и уставилась на Юрку, словно впервые видела его. Высокий, худой, с тонкими чертами лица, в модной футболке и пиджаке, в новых джинсах, в начищенных ботинках.

Васильева с Гребешковым можно было и не сравнивать, Андрюха по-любому проигрывал. Он сидел вполоборота и все еще крутил в руках не понадобившуюся ручку. Андрюха не был красив, и даже привлекательным его нельзя было назвать, он уже давным-давно не появлялся в обновках, лицо его редко меняло скучающее выражение, и от этого он казался постоянно мрачным и недовольным.

Как говорится, делайте выводы.

Заметив Ксюшин взгляд, Васильев отвернулся. Он бы и хотел высказать все, что накипело у него на душе, но сейчас сделать это было невозможно – слишком тяжело все это было для него. Рязанкина опустила ручку на листок и машинально нарисовала очередную спираль. Решение она уже приняла.

Не успел отзвенеть звонок, Рязанкина подошла к парте Гребешкова.

– Возвращаю, – улыбнулась она, кладя на Юркину тетрадь ручку.

– А чего, еще целый день! – пробубнил он, заметно теряясь рядом с Ксюшей. Всегда безукоризненно одетая, с безупречным маникюром и идеальной прической – рядом с Рязанкиной не терялся только слепой. Опомнившись, что он все еще сидит, Гребешков вскочил. Но тут почувствовал еще большую неловкость, потому что теперь смотреть на Рязанкину ему приходилось сверху вниз – он был очень высоким, Ксюша очень низкой. – Возьми, короче, себе, – пробормотал он, запутавшись окончательно, и упал обратно на стул.

– Рязанкина, не теряйся, – не выдержал этой нарочитой театральщины Васильев. – Завидный жених! Голодной не останешься!

Ксюша пропустила замечание Андрюхи мимо ушей. Еще немного постояла на месте.

Издергавшийся Гребешков сунул, наконец, злополучную ручку в кулак Рязанкиной и стал выбираться в проход.

Но выйти не успел. Дверь класса распахнулась, и на пороге возникла невысокая полная женщина с фиолетовыми волосами, на пухлых щеках ее еле держались очки. Болезненно скривившись, она оглядела класс и только потом, опасливо косясь на замерших учеников, прошла в дверь.

– Так, – произнесла она с одышкой. – Юрий Леонидович, я к вам!

Это была мать Павла Быковского, того самого парня из их класса, которому больше всего досталось во время драки на новогодней вечеринке.

9-й «Б» с любопытством уставился на нее.

Червяков сначала долгим взглядом посмотрел на Быковскую, а потом повернулся к своим подопечным.

– А вы что замерли? – недовольно воскликнул он, вскакивая со своего места. – Быстро на перемену!

Быковская поморщилась и с какой-то обреченностью посмотрела на зашевелившихся девятиклассников.

– У меня к вам серьезный разговор, – заговорила она, не дожидаясь, когда уйдет последний. – Надо что-то делать. Просто так этого оставлять нельзя. Мы его потеряем!

– Вы о Павле? – насторожился Червяков, с ходу не разобравшись, о ком идет речь. – У него что-то со здоровьем?

– И со здоровьем тоже!

На этих словах из класса вышел Когтев, и дверь за ним закрылась.

Глава вторая

Шекспиру и не снилось

Жизнь имеет в точности ту ценность, которой мы хотим ее наделить.

И. Бергман

– Жизнь становится все удивительней и удивительней, – прокомментировал увиденное Васильев. – Звякнуть, что ли, Быковскому, узнать, что стряслось?

Он достал из кармана сотовый и с чувством превосходства посмотрел вокруг – кое у кого тоже были трубки, но позвонить Быковскому он догадался первым. Павла дома не оказалось, а собственным мобильным телефоном тот еще не обзавелся.

– Вот такие дела, брат, любовь… – пробормотал Андрюха, оглядываясь на одноклассников.

– Подожди! – перебил Васильева Ярик Волков, прижимаясь ухом к двери.

– Ой, неужели она из-за драки пришла? – сокрушенно покачала головой Аня Смолова. – Ой, неужели что-то будет?…

– Ой, да что это? Ой, да как это?… – передразнил ее Андрюха. – Сейчас все узнаем!

Он оттолкнул Волкова от двери и сам приник к замочной скважине. От досады Ярик подсек его под колени. Чтобы не упасть, Васильев схватился за ручку, потянул ее, и дверь распахнулась. Андрюха полетел на пол, увлекая за собой Волкова.

9-й «Б» прыснул во все стороны.

– Вы совершенно правы! – громко произнес Червяков, появляясь на пороге. – Прекрасно начинаешь четверть, Васильев! Вот, смотрите, Тамара Александровна, с каким контингентом приходится работать.

– Ой, ну что вы говорите, – протянула мать Быковского, поправляя сползающие с носа очки. – Сейчас такое время…

– Идите отсюда! – прикрикнул на своих подопечных математик. – Устроили черт знает что! Младших классов постеснялись бы! Они на вас смотрят! Пример с вас берут!

– Нормально, – пробормотал Андрюха, трогая скулу, на которой набухала свежим рубцом ссадина. – Хоть что-то полезное из школы вынесут.

Юрий Леонидович холодно посмотрел на него и захлопнул дверь. Повернулся в замке ключ. Васильев по привычке поискал глазами Ксюшу, но не нашел ее.

Ему стало тоскливо и неуютно. За последнее время он привык к тому, что рядом с ним постоянно находится Рязанкина, поддерживает, защищает. И не то чтобы без нее он был таким уж уязвимым, просто раньше он даже не задумывался, что для него значила Ксюша. И это неприятное открытие было вдвойне болезненным оттого, что поссорились они в самый неподходящий момент.

Андрюха сжал зубы и поднялся.

Ладно, проживем и без нее. В конце концов она сама прибежит проситься обратно. Без Васильева Рязанкина пропадет. Он такой! Ему замены не существует.

Андрюха зло поморщился, оглядывая быстро пустеющий коридор.

Он сам не понимал, что с ним происходит. Ему ничего не мешало подойти к Ксюхе и сказать, что он ее прощает. Но для этого нужно было, чтобы Рязанкина сама хоть как-то дала понять, что ей тяжело без Васильева, что она хочет все вернуть обратно.

А Рязанкина все молчала и молчала, и даже смотреть на него не хотела. Просидела весь урок как истукан, глядя в тетрадку. Стрелочки небось рисовала, спиральки. Он же ее знал как облупленную! Сколько раз видел спиральки на полях ее тетрадей. Знал, что от раздражения она постукивает мыском туфельки по полу, что по сто раз проверяет, ровно ли лежит лак на ногтях, не растрепалась ли прическа.

Нет, не растрепалась! Все ровно! У Рязанкиной всегда все аккуратно и правильно! И вот сейчас вся эта правильность сидела через проход и даже глаз на него не поднимала.

Ух, как это все Васильева бесило! Он изо всех сил старался не обращать на Ксюху внимания, специально проходил мимо и не поворачивал головы. А она ручку у Гребешкова взяла, глазки ему строила, на переменах где-то пропадала.

Бабы дуры! И Курбаленко дура! Целый класс идиотов! Ничего они не понимают. Вот бросит он эту школу, тогда они все подохнут от своей правильной тоски.

Теперь надо было совершить что-то сногсшибательное, чтобы Ксюхе захотелось вернуться. Что-то яркое и необычное. И все станет как раньше.

Рязанкиной же не было дела до Андрюхиных стараний. Пока Червяков в очередной раз выяснял отношения со своим классом, она поднялась на четвертый этаж и смело вошла в кабинет химии. Десятиклассники не сразу заметили у себя постороннего человека. Поэтому Рязанкина легко нашла сидящую за партой Алису Ветковскую. Это была высокая девушка с маленьким красивым лицом, пышные волосы ее были собраны в две смешные косички.

– Здравствуй, Алиса, – остановилась около нее Ксюша.

Ветковская удивленно вскинула брови.

– Привет тебе от Сидорова.

Рязанкина улыбнулась, а вот Алиса занервничала, быстро глянула вокруг, покрутила между пальцами кончик косы.

Она тоже присутствовала на той злополучной вечеринке, ее пригласил Сидоров, вундеркинд и умница из Ксюшиного класса. Он был влюблен в Алису. Но оказался не единственным претендентом на ее внимание. За Ветковской на вечеринку пришел громила Алекс. Он-то драку и затеял. Ксюша не сомневалась, что Быковского бил именно он. Но почему именно Быковского, а не Сидорова? Узнать все можно было только у Алисы.

На следующей перемене Рязанкина знала о драке все. Осознание своего превосходства над остальными затмевало саднящую боль от разрыва с Васильевым. С другой стороны, она понимала, что превосходство это недолгое. В любой момент тайна может стать известна всем, поэтому ею надо было как можно быстрее воспользоваться. И воспользоваться с умом.

Первый день новой четверти стремительно несся к своему концу, когда около кабинета биологии, где отсиживал свой последний урок 9-й «Б», появились ашки.

– Чего приперлись? – остановил их на пороге Волков.

Отношения между двумя классами не были дружескими. До открытых конфликтов не доходило, но на переменах и в столовой они обходили друг друга стороной.

– Быковского позови, – вышел вперед невысокий крепкий Майкл Махота. – Разговор к нему.

– Какой разговор? – Васильев демонстративно выставил вперед ногу, давая понять, что без отчета Махота через порог не переступит.

– Ты у него, чего, в шестерках бегаешь? – зло процедил Майкл, отталкивая Андрюху. Стоящий у него за спиной Ян Константинов налег на спину Махоты, впихивая его вместе с Андрюхой в класс.

– Бык! Проявись! – гаркнул невысокий Ян, оглядывая опешивших от такой наглости бэшек.

– А его нет, – отозвался бесхитростный Когтев.

– Дома отсиживается? – Лицо Наташки Жеребцовой из «А» было полно презрения. – За мамочкиной спиной прячется?

– Это кто прячется? – начала подниматься толстая Марго.

Дальше все заговорили и закричали одновременно, толпа повалила в коридор, и он тут же оглох в общем гвалте.

Под общий шум Курбаленко подобралась поближе к стоящей в сторонке белобрысой Юльке Наумовой из параллельного. С Павлом Быковским у нее были свои отношения. Он ей нравился. А самому Павлу нравилась Лера Гараева из «А». Но Гараева уехала в свою родную Махачкалу сразу после праздников, и, как надеялась Лиза, если не навсегда, то хотя бы надолго.

– Дурдом! – в сердцах выругалась она, делано хватаясь за щеку. – Весь день шумим. Уже голова болит. К нам с утра прибегала мамаша Быковского, о чем-то шепталась с Червяковым.

– Дошепталась, – зло процедила Юлька.

– Чего хочет? – осторожно подвела к нужной теме Лиза.

– Чтобы Павел не общался с Гараевой.

– Ничего себе! – ахнула Курбаленко. – Чего это она?

– Считает, что Павла побили из-за Лерки, – голос у Наумовой был скучающий. – И вообще она против того, чтобы он общался с черномазой.

– С кем? – не поняла Лиза.

– Ну, кто она там – чеченка, дагестанка? – лениво тянула Юлька. – Дикая, короче.

– Ну да, дикая, – медленно согласилась Лиза, вспоминая одно давнее дело, когда ей пришлось иметь дело с Гараевой. Тогда она Леру посчитала даже не дикой, а сумасшедше[1]

– Вот это сюжетец! – за спиной Курбаленко вырос Васильев. – Ромео и Джульетта forever. Этот придурок еще бы в Махачкалу собрался поехать.

– А он и собрался, – хмыкнула Наумова, но тут у них за спинами поднялась новая волна шума, взвизгнула Ксюша. Васильев метнулся на крик, но успел заметить только, как Рязанкина впечатывается спиной в стену и сползает на пол.

– Быстро! – крикнула Наташка Жеребцова, увлекая за собой Наумову. Она первая сообразила, что ничего хорошего из этого падения не выйдет.

– Эй, ты чего? – еще пытался оправдаться Махота, но поднявшиеся шум, грохот переворачиваемых парт и стульев заглушили его слова. Все кинулись врассыпную. Кто-то за кем-то бежал. Кто-то кому-то что-то доказывал. Завизжали малыши. В сутолоке задели учительницу начальных классов.

Настойчивый звонок не смог вернуть школе привычную тишину. Третий этаж был похож на растревоженный улей. Высокие фигуры учителей мелькали то тут, то там. Преподаватели пытались навести порядок, потерявшиеся в сутолоке малыши только добавляли шума. Понадобились долгие пять минут, чтобы ученики, наконец, смогли успокоиться и разойтись по классам.

– А вы все воюете? – Учительница по биологии, Нинель Михайловна, терпеливо дождалась, когда в классе установится хотя бы подобие тишины и девчонки перестанут ахать над разбитой Ксюшиной коленкой. – Война мышей и лягушек продолжается.

– Это кто тут еще лягушка! – возбужденно кричал Васильев. Ему очень хотелось подойти к Рязанкиной, узнать, как она себя чувствует, помочь. Но пока он не решался это сделать. Ксюха могла его высмеять или что-то такое сказать, после чего все опять вспомнят драку на вечеринке. Нет, пускай все уляжется. Через пару дней можно будет делать вид, что ничего не произошло, и попробовать помириться. Да, да, позже, не сейчас.

– Они сами к нам пришли! – Рядом с Ксюшей стоял Гребешков, участливо положив руку ей на плечо.

Васильев сжал зубы и отвернулся. Ничего, и это он запомнит.

– Так обычно войны и начинаются, – Нинель Михайловна повесила на доску плакат с примером естественного отбора. – Никто не виноват, но все обижены.

– Ой, а у нее кровь идет, – ткнула пальчиком в Ксюшину разбитую коленку Аня Смолова. – Может, врача позвать?

– Зачем врача? – Биологичка мельком глянула на ссадину. – Само заживет. У вас последний урок? Ксюша, если хочешь, можешь идти домой.

Рязанкина спустила ноги с парты и тут же зашипела, изображая крайнюю степень страдания.

– Проводите ее кто-нибудь, – бросила Нинель Михайловна, отворачиваясь к доске. Ей было и смешно, и грустно смотреть на девятиклассников. Все, что здесь происходило, было настолько понятно и прозрачно, так были видны все их нехитрые отношения, что ничего, кроме улыбки, они вызвать не могли.

Васильев демонстративно грохнул стулом, привлекая к себе внимание.

Лиза тоже привстала со своего места. Ей не столько интересно было провожать Рязанкину, сколько хотелось попасть к ней в гости и узнать подробности ссоры с Васильевым.

– Давай, что ли, провожу? – подалась вперед сердобольная Аня Смолова.

Не глядя ни на кого, Ксюша сползла с парты, морщась, наступила на больную ногу, покачнулась, протянула вперед руку, ища опоры.

Ее пальцы сжали широкую ладонь Гребешкова – хитрая Рязанкина падала именно на него.

– Ты мне не поможешь? – прошептала она, не поднимая глаза.

– Помогу, – растерянно пробормотал Юрка, оглядываясь на учительницу.

– Сходи, Гребешков, сходи, – кивнула Нинель Михайловна.

– Сходи, сходи! – как эхо отозвался Васильев. – На том свете зачтется. А еще не забудь перевести через дорогу десяток бабушек и снять с дерева котенка. За это завтра мы тебе на портфель наклеим красную звездочку, как лучшему тимуровцу!

– Засохни, Вафел, – огрызнулся Юрка, неумело держа Ксюшу под локоть. – А то спланируешь у меня сейчас в окно.

– Давай, давай, ползи! – Андрюха пнул стоящий перед ним стул, и тот упал в проход как раз перед Гребешковым с Рязанкиной. – Рожденный ползать чихать не может!

– Васильев! – биологичка постучала по столу карандашом. – Урок идет.

– Гребешков! – Андрюха ткнул пальцем в сторону учительницы. – Урок идет, а ты ползешь!

– Васильев, прекрати! – не выдержала Аня Смолова. – Дай людям уйти.

– Чем я им мешаю? Могу даже дверь открыть! – Андрюха перемахнул через парту и ринулся к двери.

– Васильев, – напомнила о себе Нинель Михайловна. – Угомонись.

– А может, я тоже пойду? – тихо спросил Андрюха, останавливаясь на пороге.

Ксюша медленно шла на него. Перед глазами Васильева стояли ее побелевшие костяшки пальцев, изо всех сил сжимавшие Юркину руку. Как же хорошо он знал эти тонкие пальцы, как часто сам держал их в своей ладони. И вот теперь…

Ладно, один-ноль в ее пользу. Пусть пока живет.

– Васильев, замолкни, – загудели со всех сторон.

– Сядь!

– Не отсвечивай!

– Желание народа – закон, – покорно склонил голову Андрюха и демонстративно захлопнул дверь прямо перед Гребешковым с Рязанкиной.

– Я тебя сейчас урою, – прошептал Юрка, складывая внушительный кулак.

– Даму свою не потеряй, – махнул рукой Васильев, стороной огибая застывшую на выходе пару.

– Андрей, а какой у нас сегодня день недели? – Пока школьники выясняли отношения, учительница открыла журнал.

– Пятница, – буркнул первое, что пришло в голову, Васильев.

– Пятница – тринадцатое! – возмутился с галерки Волков. – Сегодня вторник!

– Вторник? – удивленно подняла брови Нинель Михайловна и пододвинула к себе журнал. – А разве не среда?

– Так вчера же было десятое! – Плотникова испуганно защелкала кнопками сотового телефона.

– При чем здесь десятое? – недовольно проворчал Когтев. – Десятое – это не день недели.

– Да пожалуйста! – Васильев стал тыкать в класс трубкой мобильного. – У меня здесь написано, что пятница.

– И давно у тебя эта пятница? – усмехнулась Олеся Маканина.

Андрюха собрался ей ответить, но краем глаза заметил, что в дверях уже никто не стоит, и настрой с кем-либо спорить у него тут же пропал.

– Вторник так вторник, – легко согласилась Нинель Михайловна, откладывая журнал. Всю эту чехарду с днями недели она затеяла только затем, чтобы отвлечь учеников от спора. Уловка явно удалась. – Открывайте тетради, пишите новую тему. Основные учения об эволюции.

Вздыхая и корча недовольные лица, 9-й «Б» зашуршал тетрадями.

– Мы с вами уже говорили, что в природе все взаимосвязано. Природа – это один большой, хорошо слаженный организм. В нем ничего не может произойти просто так. Все имеет свою причину и последствия.

Васильев медленно спрятал телефон в карман. Судьба планеты Земля его не интересовала. Из всех уроков биологии он запомнил одно – выживает сильнейший. Именно свое право сильнейшего он и собирался защищать.

Глава третья

Вожак стаи

Жизнь на десять процентов состоит из того, что вы в ней делаете, и на девяносто – из того, как вы ее принимаете.

С. Моэм

Звонок на секунду захлебнулся, пропустил один такт и взвился с новой силой.

Васильев, пол-урока просидевший в обнимку со своим рюкзаком, даже не шевельнулся. Ему нечего и не с кем было обсуждать, некому было говорить «Пока» и жать руки. Его никто в этом классе не интересовал.

Дверь открылась, и в кабинете появилась Ольга Владимировна. Была она уже не такой сонной, наоборот, на фоне утомившихся за первый учебный день школьников выглядела очень даже бодрой. Психологиня посмотрела на девятый класс, кивнула им, как старым знакомым, и прошла к доске, привлекая к себе внимание.

– Ну вот, опять сканировать будут, – проворчал Когтев.

– Не буду, – усмехнулась Ольга Владимировна.

Васильев вздохнул, поставил рюкзак на парту и опустил в него голову.

– Нам нужно договориться, когда мы встретимся и поговорим с вами. Можно сделать это сегодня… – Дальнейшее ее сообщение потонуло в возмущенном гуле. – Юрий Леонидович сказал, что ему удобно завтра! – постаралась перекрыть недовольные восклицания Златогорова. – Значит, договариваемся на завтра, – захлопала она в ладоши, и от этого беспомощного жеста Андрюха фыркнул в рюкзак.

– Да кому нужна эта байда? – выкрикнул он, выглядывая из-за молнии. – Мы и так все про себя знаем.

Класс загудел, выясняя, кому нужно идти к психологу, а кому нет. Чаще всего назывались фамилии Васильева и Когтева. На что Стас вяло переругивался, а Андрюха предпочитал отмалчиваться. Смолова настойчиво требовала проведения больших тестов, чтобы сразу стало понятно, что человек из себя представляет.

– Давай я тебя так протестирую! – кричал с галерки Волков. – Чего ты суетишься?

– А что вы скажете Червякову? – с тревогой спросил Когтев. – Что показал тест?

– Все у вас в порядке. – Ольга Владимировна недовольно хмурила брови. – Нормальный класс, как и всякий другой. – Она прошла вдоль доски и остановилась около стола учителя. – Тебя Васильев зовут?

– Ну, зовут, – глухо отозвался Васильев, еще больше закапываясь в учебники и чуть поддергивая вверх молнию.

– Пойдем со мной! – Психологиня положила на парту рядом с рюкзаком ладонь. – Поднимайся.

– Чего это? – Он немного повозился, подбирая слова, и добавил: – А если у вас проблемы, то прием у меня только на следующей неделе. Мне хватило на сегодня бабских слез. Рязанкина обрыдалась у меня на плече.

Класс замер. Васильев нарывался на скандал. Хамить новому, еще не знакомому учителю – это было слишком.

Ольга Владимировна опустила руку в карман, покопалась в нем и снова положила ладонь на стол, чем-то звякнув о парту.

Андрюха поднял покрасневшее от рюкзачной духоты лицо.

– Возьми! – улыбнулась психологиня.

На столе лежал ключ на большом медном кольце.

– Четырнадцатый кабинет. В ящике стола лежит результат теста. Прочитай его. Тебе будет полезно.

Она пошла к выходу, ни с кем не попрощавшись.

Васильев вдруг понял, что его банально развели, как младенца. Он подбросил на ладони ключ, борясь с желанием забросить его подальше в угол.

Ничего нового эта Златогорова сказать ему не могла. Будет нести всякую чушь типа того, что заниматься ему надо гуманитарными предметами, а не техническими, что у него повышенные коммуникативные способности, что он явный лидер… Короче, все это он знал и без нее. Но судя по поведению, психологиня была назойливой, так просто не отстанет. Если Васильев ее сейчас пошлет вместе с ключами куда подальше, она придет снова. А еще хуже – что-нибудь плохое скажет про него Червякову, тогда еще и с математиком придется бодаться.

Андрюха позвенел ключом.

– Учитесь, мелюзга, как надо охмурять баб, – торжественно произнес он. – Пять минут, и она уже готова со мной уединиться в отдельных апартаментах.

– Детский сад, – покачала головой Нинель Михайловна, собирая со стола тетради. – Какие-то вы после каникул дикие пришли. 9-й «А» тоже совершенно невозможно заставить думать.

– Заставить думать нельзя. – Васильев щелкнул замками рюкзака. – Еще в начальной школе нам сделали лоботомию, и мы уже больше ни на что не способны.

– Что вам сделали? – нахмурилась биологичка.

– Лоботомию. – Васильев схватил себя за голову. – Это когда вскрывают череп и вынимают часть мозгов. Так делали в фильме «Пролетая над гнездом кукушки».

– И что же у тебя теперь в голове? Сквозняк? – Нинель Михайловна раздраженно стукнула стопкой тетрадей по столу.

Васильев вышел в коридор. Делать было решительно нечего. Можно, конечно, выяснить, что там случилось с Рязанкиной, не ампутировали ли ей еще ногу по самые уши. Или отправиться к Быковскому, чтобы узнать, какая муха укусила его мать, что она примчалась в школу.

На него накатила лень. Да ну, куда-то идти, что-то делать.

А может, зайти к психологине? Пускай она его наставит на путь истинный, скажет, как ему теперь жить.

Андрюха уже сделал пару шагов по коридору, но вдруг резко изменил направление, подошел к окну и недрогнувшей рукой опустил ключ в ребристое нутро батареи.

Вот теперь пускай побегают, пускай поищут свои ключики…

Довольный, что избавился от ключа и от необходимости к кому-то идти, он пробежал два пролета лестницы. Внизу послышался голос завуча. Встречаться сегодня с Алевтиной Петровной не входило в Андрюхины планы, поэтому он свернул на второй этаж.

Он уже почти добрался до противоположной лестницы, когда какая-то неправильность привлекла его внимание. На одном из кабинетов появилась новая табличка – на ярко-желтом фоне тревожно-красные буквы скачут в разные стороны. Табличка была настолько необычной, что пройти мимо было невозможно.

«П», «И», «Х», «О»…

Пихо…

Тьфу, ты! Психология!

Ага! Номер четырнадцатый. Сверху в табличку был вставлен сложенный вчетверо листок. Коричневая дверь, желтая табличка, голубой листок. Открываешь дверь, а за ней сидит добрая фея и обещает манну небесную.

Кстати, о двери.

Андрюха похлопал себя по карманам. Куда ключ-то делся?

Пока он ощупывал себя и перекидывал рюкзак с плеча на плечо, глаза его неотрывно смотрели на записку.

Какой идиотизм вкладывать записку просто так. Ее может кто угодно взять. А кому надо, так и не достанется.

Через секунду рюкзак валялся на полу, а сам Васильев шуршал голубым листком.

«В столе, в верхнем ящике лежат все ваши листочки, а под ними результат теста. Посмотри его спокойно и подумай. Об этом пока не знает никто, кроме тебя. И не узнает, если ты сможешь правильно себя повести. О.В.»

Текст был непонятный. Ни обращения, ни объяснения.

Андрюха еще раз пробежал глазами по ровным строчкам, продолжая похлопывать себя по карману.

Это же психологиня ему написала! Она догадывалась, что он не воспользуется ключом, но обязательно пройдет мимо, прочитает записку и тогда уже не сможет удержаться от соблазна все узнать.

Что же там, в этих результатах? Выяснилось, что он самый умный? Что ему на роду написано стать Наполеоном и свершить революцию? Какой такой секрет выяснила психологиня, что не стала говорить при всех? Чего она испугалась? Правда настолько страшна? Или так неожиданна?

Андрюха скомкал листочек и сунул в карман.

Войти хотелось смертельно.

А ведь он случайно здесь оказался. Если бы не Алевтина, он бы прошел по другой лестнице и никакой записки не увидел бы. И трюк психологини провалился бы.

Черт, интересно-то как!

Васильев подергал дверь.

Закрыто.

Нужен ключ. Тот, что был у него, застрял в батарее. Запасной может быть в учительской или у вахтера.

Что же он стоит? Скорее к батарее!

Андрюха помчался наверх.

Ключ застрял капитально. Его еще можно было нащупать, если подсунуть палец снизу, но сверху его даже не было видно. Нависающий подоконник мешал протолкнуть ключ ниже.

Андрюха отбросил указку, раздобытую в кабинете химии, и в сердцах стукнул по упрямой батарее. Она отозвалась гулким эхом, и Васильев перепугался, что на шум сейчас сбежится толпа.

Вжимая голову в плечи, он бросился к кабинету химии, единственному из всех оставшемуся открытым.

Можно было, конечно, провести эксперимент и попробовать вылить в батарею какой-нибудь химической жидкости. Она там что-нибудь окислит, и ключ вывалится сам. Но Андрюха не был силен в химических формулах, какую жидкость взять, чтобы при соединении с батареей из нее выпадал ключ с большим медным кольцом, он не знал.

И тут ему на глаза попались магниты. Небольшие черные брусочки, с помощью которых на доску крепились карты и таблицы.

В следующую минуту он снова сидел на корточках в низком поклоне перед батареей. Он упрямо водил по ребристому боку магнитом, в надежде, что ключ спустится вслед за магнитом вниз.

То ли ключ был не железный, то ли магнит сильно лип к батарее, но только ничего у Андрюхи не получалось.

Тогда он решил попробовать спустить магнит сверху. Если ключ не хочет прикрепляться через толстую батарею, то уж напрямую схватится точно.

Во все еще пустующем кабинете химии Андрюха раздобыл леску, перевязал ею магнит и спустил в ребристый отсек.

Магнит тут же прикрепился к стенке и никуда больше падать не соглашался.

От отчаянья Андрюха шепотом выругался.

Да что же это такое! Как будто кто-то издевается над ним! Какого лешего он закинул этот ключ так далеко? Руки чесались?

Чтобы наказать эти самые непослушные руки, он пару раз сильно ударил по жесткой батарее кулаком.

Затрепетала, застонала сложная конструкция школьного отопления и…

И ничего не произошло.

– Если где-то нет кого-то,

Значит, кто-то где-то есть.

Только где же этот кто-то?

И куда он мог залезть? – произнесли у Андрюхи за спиной, и тот шлепнулся на пол от неожиданности.

Сначала Андрюхе бросилась в глаза необычная окантовка на джинсах стоящего перед ним человека. Джинсы были надставлены, поверху шов скрывала широкая тесьма.

– Записку прочитал? – по-деловому спросила Ольга Владимировна. Ее не смущало, что человек, к которому она обращается, сидит на полу, как будто она каждый день практикует такое общение.

– У меня ключ застрял, – пробормотал Васильев, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, все-таки ситуация была наиглупейшая.

– Держи!

Психологиня сделала уже знакомое движение рукой, и на Андрюхину ладонь упал ключ. Желтенький. С большим медным кольцом.

– А как?… – смутился он.

– Посмотри, что там написано, а потом мы поговорим. – Ольга Владимировна протянула Васильеву руку, предлагая свою помощь, но он поднялся сам.

– Чего, достали, что ли? – буркнул он, от неловкости не зная, что делать – то ли бежать куда глаза глядят, то ли с достоинством спуститься на второй этаж.

– Он сам выпал.

– И давно? – напрягся Андрюха, чувствуя себя последним «чайником» эпохи. Развестись на такую подставу! Ключа в батарее не было, а он его все доставал и доставал. Интересно, сколько бы он еще тут скакал, если бы не психологиня?

– Ничего, в следующий раз получше запрячу, – мрачно пообещал он и отправился вниз.

У него было сильнейшее желание дойти до второго этажа, забросить ключ за очередную батарею и с чувством выполненного долга отправиться домой. Но на доставание застрявшего ключа у него ушло столько сил и времени, что Васильев пока решил повременить с каверзами.

На лестнице было тихо – за ним никто не шел. Если бы психологиня отправилась следом, Андрюха бы сбежал. Не станет он что-либо делать под чужим присмотром!

Но она осталась на четвертом, и Васильев заспешил вниз.

Наверняка в кабинете его ждал какой-нибудь невинный результат – средний уровень интеллекта, способности такие-то, характер нордический, темперамент устойчивый… и подобная фигня. Но втайне он надеялся на что-нибудь фееричное. Что исследование вскрыло в нем феноменального гения или кровавого маньяка. Андрюха совсем забыл, что отвечали все на невинный вопрос, кто с кем дружит, поэтому тест не может дать такие итоги. Но ему очень хотелось увидеть именно это, о другом он не думал.

Дверь оказалась не заперта, но это было уже и неважно. Он неожиданно почувствовал себя уставшим. Столько возни с этой батареей, волнения первого дня четверти. Надо было бежать домой.

В узком кабинете стоял стол, вдоль стен с двух сторон стулья и низкий комод с не в кассу лежащей здесь плюшевой игрушкой, маленькой невзрачной лохматой собакой.

Стол был пуст. Васильев покрутился вокруг, не сразу вспомнив, что искать надо в ящиках. Он стал безжалостно дергать ручки.

Пусто, пусто, пусто… Ага, вот!

Ворох бумажек со знакомыми именами и фамилиями, из-под низа торчит большой лист. Результат.

На белоснежном пространстве был нарисован круг, по нему раскиданы разноцветные точки – зеленые, красные, черные… Рядом имена.

Ниже шел столбец с фамилиями, и напротив каждой какое-нибудь словосочетание. Чаще всего встречалась фраза «замкнутая система».

Его фамилия была написана черной ручкой, и рядом с ней стояло три восклицательных знака.

– Что это?

Он не слышал, как Ольга Владимировна вошла, но почему-то был уверен, что она уже в кабинете.

– Ребята писали, кто с кем дружит, или хотел бы дружить, или кому доверяет. Когда трое указывают друг на друга и больше их никто не выбирает, то это называется «замкнутая система». Это не очень хорошо, ведь получается, что больше эти ребята никому не интересны.

– Что это? – Андрюха ткнул пальцем в свои восклицательные знаки. Чьи-то там «замкнутые системы» его не интересовали.

– Кого назвали больше всего, считается «звездой», – Ольга Владимировна упорно игнорировала вопросы Васильева. – «Звезд» у вас в классе двое. – Андрюха на секунду задержал дыхание, готовясь к тому, что назовут его и, может быть, Быковского. – Беленькая у девочек и Гребешков у мальчиков.

– А я кто? – Васильев забыл выдохнуть и закашлялся.

– К сожалению, тебя не выбрал никто, только ты сам, – психологиня попыталась смягчить голосом тяжелый приговор, но произнесла она это все равно жестко. – Это называется «изолируемый».

– Что? – От неожиданного заявления в голове у Андрюхи все перемешалось.

– А так как ты, судя по всему, считаешь себя лидером, то я и хотела с тобой поговорить.

Ящик на его пути попался случайно. Он кулаком стукнул по выдвинутой полке, та с грохотом въехала в стол, внутри нее что-то загремело.

Васильев успел пройти вдоль стола, когда в голове у него забилась, заорала тревожная мысль.

Что может звенеть в ящике, где лежит только бумага?

Ольга Владимировна улыбалась, уверенная в том, что ее метод общения с подростками сработал. Но Андрюху никогда не волновали чужие проблемы. А сейчас и подавно.

Он метнулся обратно, рванул на себя правый ящик, выдергивая его из пазов. Полка шваркнула по блестящей обшивке других ящиков и глухо стукнулась острым краем в линолеум пола. Зазвенели, выпадая, несколько желтых ключей на больших медных колечках. Точно таких же, как тот, что все еще находится в батарее!

В дикой ярости Васильев пнул ногой рассыпавшиеся ключи и бросился на выход. По дороге он с невероятным наслаждением рвал листок с результатами.

Изолируемый, говорите? Он им устроит такую изоляцию – мало не покажется!

А психологиня-то какова! Пошутить с ним решила! Маленького нашла! Подсунула ему другой ключ. Да он вообще этот кабинет взорвет! Заколотит дверь, она в него больше никогда не войдет, и ее бесконечные бумажки сожрет плесень!

Андрюха выскочил на улицу и только здесь смог спокойно вздохнуть.

С ним происходило что-то странное. Медленно, как бы нехотя, в его душе сдвинулся тяжелый валун, качнулся, размышляя, в какую сторону ему упасть, на секунду замер и покатился вниз, каждым своим ударом причиняя невероятную боль. За этим камнем потянулись другие, более мелкие, и вот уже обвал, набирая силы, полетел вниз, погребая под собой измочаленную Андрюхину душу.

Васильев ссутулился, надвинул капюшон куртки на нос и медленно побрел к центральным воротам. А за ним рушилась ненавистная школа. В нее летели ядерные ракеты, падали самолеты, врезались танки, где-нибудь в подвале громила все к чертовой бабушке тонна динамита, прорывалась подземная канализация, и оставшуюся от здания воронку заполняла мутная вода.

Значит, никто из их класса не хочет с ним отправляться на необитаемый остров? Ну, Рязанкина – понятно, обиженную из себя строит. Курбаленко – фиг с ней, прилипла к Быковскому и пускай там сидит. Маканина с Беленькой так просто его ненавидят. Но все остальные-то чего? Волков, Гребешков, Когтев, Ротов? Пашки не было, уж он-то точно его написал бы! А Сидоров? Сидоров чего себе думал? Куда он без Васильева? Генку вообще в классе заметили только потому, что Андрюха пару раз облажался.

Нет, ну чего они себе возомнили? Думают, проживут без него? А вот ни фига подобного! Сдохнут.

Нет, эта толпа не сама решилась на такой шаг. Их подговорили. Кто-то знал заранее, что придет психологиня и проведет тест. Знать мог Гребешков. У его папани денег до фига, он кого угодно купит. Хоть Червякова, хоть всю школу. Все сходится. Гребешков заранее знает про тест, договаривается, что все пишут его – и вот уже Юрка первый парень на селе. Гагарин, блин, недобитый. То-то он так победно на него смотрел, ручку Ксюхе дал. Типа благородный. Да у него благородства – кулек с дыркой. А эта дура Рязанкина купилась, ручку взяла, провожать его за собой потащила. Дешевка!

В том, что большинство в классе за него, Андрюха не сомневался. Он был яркой личностью, его нельзя было не любить. Да он кого угодно заставит вокруг себя на цыпочках ходить. Стоит только свистнуть, и все девчонки приползут к нему на коленях. Как же не вовремя-то Рязанкина на него обиделась. Сейчас бы она была как нельзя кстати!

Дома Васильев прямо в ботинках прошел в свою комнату и упал на кровать. Ему было обидно, что с ним так поступили. Подумаешь, пару раз лопухнулся, погнал волну, переборщил. С кем не бывает! Люди не ангелы, все ошибаются! И тут вдруг весь класс решил объявить ему бойкот.

Эх, жаль, он порвал бумажку и не посмотрел, какие результаты у других. Он не один должен был быть в позиции изолируемого. Туда вполне могли попасть еще полкласса. Кому нужна эта малахольная Смолова или ненормальная Маканина? А дебил Когтев? А недалекий Ротов? Да та же самая Рязанкина? Ее же все ненавидят. Она к нему прилипла, чтобы хоть немного побыть на виду, погреться в лучах его славы.

Нет, нет, все не так. Это просто начало четверти, и все немного забыли, кто такой Андрюха Васильев и что без него они никуда!

Кто первым сказал, что новогоднюю вечеринку надо делать закрытой и не звать всякий сброд? Он. Кто с самого начала говорил, что Гараеву надо гнать подальше от Павла? Он. Не послушались? Получайте. Теперь мамаша Быковского носится по школе и требует черт знает что.

Васильев резко сел на кровати!

Не могло так получиться, чтобы про него забыли. Лажу гонит психологиня. С ключом обманула, и здесь фуфло подсунула. А он-то никак не мог понять, почему она так настойчиво требует, чтобы Васильев пришел к ней и был при этом один. Это же ясно, как день. Если с ним придет хоть кто-нибудь, он тут же раскусит ее с Червяковым маневр. Наверняка в каждом втором листочке фамилия Васильева была. Эх, жаль, он не посмотрел сами листочки, можно было бы сейчас голову над этим не ломать. Это математик все подстроил. Ему давно уже мозолит глаза Андрюхина власть над классом.

Ну что же, он ему устроит веселую жизнь.

Васильев скинул ботинки, забросил в угол куртку и щелкнул по клавише включения на компьютере. Другой рукой он с пульта включил музыкальный центр, и квартира утонула в навалившемся на нее грохоте.

Привычная музыка создала вокруг Васильева защитный кокон. Он почти не слышал слов и не улавливал мотива, вперед вырывались ударные и басы, заглушая все остальное. Но именно за этой звуковой завесой ему было хорошо. Громыхание, словно толстые стены, защищало его от внешнего мира со всеми этими психологами и математиками.

Экран компьютера замигал, выкидывая из своих недр таблицу загрузки файлов, затрещали, просасываясь, килобайты информации.

Пока компьютер размышлял о своей тяжелой доле, Васильев сходил на кухню, подцепил на вилку со сковородки котлету, отломил половину батона и, прихватив под мышку начатую бутылку газировки, вернулся в комнату.

Он зашел в свой блог, пробежался по страницам френдмейнов, прошерстил все новостные полосы, посмотрел, кто сидит в чартовой десятке музыкальных исполнителей, написал пару писем, скачал присланный непонятно кем дубовый музон то ли начинающего, то ли умирающего певца.

Когда с работы пришел дядька, Васильева для этого мира не существовало. Впрочем, как и самого мира для Васильева.

Глава четвертая

Широка страна моя родная…

Жизнь – очередь за смертью. Дурак тот, кто лезет без очереди.

Мудрость

Кабинет географии находился в тупике третьего этажа, и в нем все время было холодно. Даже цветы на подоконниках не приживались. Несколько раз биологичка Нинель Михайловна пыталась «облагородить» дружественный кабинет, но все эти герани и гортензии быстро чахли, не в силах отпраздновать даже месяца своего переселения.

Под стать кабинету была и его хозяйка – Кира Валерьевна, высокая, красивая и равнодушно-холодная ко всему. Несмотря на все свои достоинства, ее нельзя было назвать красавицей. С ее губ не сходила презрительная гримаса, сильно портившая симпатичное в общем-то лицо. За свое непробиваемое спокойствие и прохладное отношение к школьной жизни ученики дали ей неблагозвучную кличку Холодильник, изредка сменяемую на менее обидную – Снежная Королева.

Первые два урока Васильев проспал и попал в школу как раз на географию, где и решил проверить догадку о своем влиянии на класс.

– Освободили первые парты, – резко произнесла Холодильник, раскладывая на столы листочки. – Писать самостоятельную идут… – Она вернулась к журналу и стала водить по списку учеников длинным красным ногтем. У нее было принято в начале урока устраивать артобстрел, на «линию фронта», то есть на первые парты, вызывать трех-четырех человек писать самостоятельную.

После вчерашнего ночного общения с компьютером чувствовал Андрюха себя немного оглушенным. Он как-то невероятно долго соображал, что от него хочет Холодильник, а когда уже собрался вставать, его нагнал резкий голос:

– Васильев, оставайся на месте, раз никуда не ушел.

– Э, а чего это сразу самостоятельная? – загудел, как всегда недовольный, Когтев. – Четверть только началась.

– Когтев, и ты иди сюда, – поставила очередную точку в журнале Кира Валерьевна. – Будешь возмущаться в письменном виде. Задание. Перечислите основные экономические регионы России.

Андрюха почесал затылок и крутанул перед собой ручку. Конечно, никаких регионов в его голове с прошлого года не осталось. Поэтому он быстро написал несколько известных ему городов и стал оглядывать класс.

Рязанкиной не было. Как не было и Гребешкова. Интересненько… Неужели они присутствуют при зарождении «сверхновой»?

Отпускать Ксюху от себя не хотелось. Лучше Васильева она, конечно, не найдет, да и так быстро его забыть нельзя. Значит, здесь другая причина. Она ему мстит? Ну что же, он ей отомстит в ответ.

Урок становился скучным. Пока на «линии фронта» лилась кровь в виде неправильных ответов, Холодильник повесила на доску карту с синей кляксой Каспийского моря и стала что-то говорить об истории экономического развития южных территорий России.

Писать больше Андрюха ничего не стал. Оторвал от своей самостоятельной клочок, печатными буквами старательно вывел на нем пару строк, перекинул назад, а сам сел вполоборота, чтобы насладиться результатом своего труда.

Сидящий сзади Ротов прочитал записку, поднял глаза к потолку, фыркнул, покрутил пальцем у виска и перекинул записку через плечо. Толстая Марго с готовностью подхватила ее.

– Придурки! – хихикнула она, перед этим тоже внимательно изучив потолок.

Записка попала в руки Волкову. Он тоже задрал глаза, громко хохотнул, показал Андрюхе большой палец и передал записку через проход. Дальнейшее продвижение записки по классу вызывало неизменную улыбку у мальчишек и презрительное выражение лица у девчонок.

Холодильник почувствовала, что теряет внимание класса, и замолчала. Как раз в это время записка с первой парты от отличника Голодько переходила через проход к Мишке Цымлину. Здесь-то ее и перехватила железная рука Киры Валерьевны.

– Цымлин, не боишься сломать зрение от изучения столь неудобочитаемого текста?

Белый листок мелькнул между красными ногтями учительницы. Она пробежала глазами по тексту и, не меняя положения головы, посмотрела наверх.

Понявшие шутку, взорвались смехом. Оставшийся без развлечения крайний ряд у стены возмущенно загудел – им тоже хотелось узнать, что там написано.

– Что там? Что там? Что там? – пронеслось по классу.

– Это твой платок висит на люстре? – с готовностью зашептала понимающая часть класса. Ряд у стены дружно задрал головы вверх, чем вызвал дополнительный прилив радости у остальных.

– Я смотрю, кто-то проявляет повышенные знания в географии, – пробился сквозь шум голос Холодильника. – Васильев, выйди к доске и повтори, что я только что рассказывала.

– А я не слушал, – медленно поднялся Андрюха. – Я самостоятельную писал.

– Раз помимо самостоятельной ты успел еще кое-что написать, то, думаю, справишься и с моей просьбой.

– Чего сразу я? – заканючил Васильев.

– Не ты, твоя ручка, – отрезала географичка и бросила записку на его стол. Бумажный кусочек как раз совпадал с оторванностью на листке самостоятельной работы. – Выйди к доске и покажи, где находится Махачкала. – Записка вернулась в руки географички.

– Это надо у Быковского спрашивать, он знает, – завертел головой Андрюха, но Павла в классе все еще не было.

– Раз Быковский знает, значит, его мы спрашивать не будем, – Кира Валерьевна медленно разорвала Андрюхину записку и отправила ее в корзину. – Бери указку, показывай, где у нас Дагестан, какие в этой республике основные города и что там производят.

– Коньяк, – не потерялся Васильев. – Дагестанский коньяк самый известный. В Дербенте.

Класс дружно заулюлюкал и загудел в знак поддержки.

– Так, а еще? – Холодильник терпеливо подгоняла Андрюху вперед.

– А еще Дагестан экспортирует учеников в 9-й «А», – бодро отрапортовал Васильев. – Вот, Махачкала.

В нужную ему точку Андрюха ткнул случайно. Это был первый город, который попался ему на глаза. Само слово Махачкала было написано чуть крупнее остальных и подчеркнуто пунктирной линией.

– Так, хорошо… Что еще ты знаешь о Махачкале? – неспешно вела урок Холодильник.

– Ну, там много народа и очень жарко, – смутился Андрюха. Чтобы не встречаться взглядом с учительницей, он опустил глаза и стал машинально просматривать условные обозначения, где среди прочего было написано, что выделенные и подчеркнутые пунктирной линией города имеют население от 100 до 500 тысяч, и наобум брякнул: – А живет там около двухсот пятидесяти тысяч человек.

– Дальше… – вздохнула Кира Валерьевна.

– Дальше все просто. Волга впадает в Каспийское море, и если мы здесь плюнем, то они там выпьют, – не моргнув глазом, отчеканил Васильев.

Класс снова заржал, на что Андрюха только галантно раскланялся и с гордостью огляделся. На него смотрели завистливо-веселые глаза одноклассников. Им всем было слабо так выступить. Они никогда не могли в открытую сказать подобное учителю. Поэтому они им восхищались и даже немного боялись. А значит, не мог он быть в этом классе изолируемым, лажу гнала психологиня. И как только он достанет ключ, сразу же сможет это доказать.

Получив двойку и за самостоятельную, и за ответ, Андрюха вернулся за парту. Теперь ему нужно было смастерить какой-нибудь крючок, чтобы вытащить ключ.

Пока географичка вещала, что Дагестан самая крупная республика Северного Кавказа и что она имеет население более двух миллионов человек…

– Ха, в нашем городе в три раза больше, – хмыкнул необычно сообразительный сегодня Когтев.

– Это потому, что все они сюда приехали, – зло прокомментировала Курбаленко.

Холодильник постучала указкой по столу и продолжила:

– Наиболее крупными реками являются Терек, Сулак и Самур. – Указка ткнулась три раза в карту. – Реки широко используются в народном хозяйстве республики для гидроэнергостроительства, мелиорации и водоснабжения. – Географичка на секунду остановилась. – Все понимают значение этих слов?

– А что такое Сулак? – решил блеснуть остроумием Волков.

– Это то же самое, что кулак, только покрупнее, – очнулся от своей задумчивости Андрюха.

Географичка и эту шутку пропустила мимо ушей.

– Внутренний Дагестан – это цепь высоких, до 2500 метров, продольных скалистых хребтов с платообразными поднятиями. В древности эти земли называли Страной Гор. Столица Дагестана город Махачкала.

– А сколько туда ехать? – оживился Когтев.

– Лучше идти пешком, – хихикнул Волков.

– Махачкала основана в 1844 году как российская крепость. – Лицо Снежной Королевы было монументально. Она даже бровью не повела. – И стала городом в 1857 году. До 1922 г. он носил название Порт-Петровск, в честь Петра Первого.

– Теперь мы его переименуем в Порт-Павловск, в честь Павла Быковского, которому предстоит покорить этот город и его останки положить к ногам прекрасной Валерии Гараевой, – на едином дыхании изрек Васильев.

– Одним из ключевых объектов транспортной инфраструктуры Северного Кавказа является Махачкалинский международный морской торговый порт – единственный незамерзающий порт России на Каспии, – произнесла, как прочитала, Холодильник. – Также Дагестан богат газом и нефтью, но основной отраслью хозяйствования здесь является сельское хозяйство.

– Правильно, – щелкнул пальцами Васильев. – Попав в Махачкалу, Быковский переплывет Каспийское море, отправится дальше на восток, откроет пару пустынь и три океана. Станет великим победителем слонов и умрет на чужбине, под звуки тамтамов.

Он пару раз хлопнул ладонями по столу, что стало последней каплей терпения Киры Валерьевны.

– Васильев! – метнула она в его сторону испепеляющий взгляд. – Дневник на стол, а сам за дверь!

– А как же география района? – поднял на учительницу невинные глаза Васильев. – Я так и не узнаю, что производят в Дагестане? А если мне этот вопрос попадется на экзамене в институте?

– Ты до института не дойдешь, а прямым ходом отправишься в армию, – отрезала Холодильник, показывая рукой на дверь. – Вон!

Класс загудел. Андрюха гордо задрал подбородок к потолку и с достоинством понес свой рюкзак к выходу. Чувствовал он себя невероятно хорошо – класс снова был в его распоряжении.

Теперь для полной очистки совести надо было раздобыть ключ и убедиться, что психологиня соврала.

На четвертом этаже он привычно расположился около батареи и для начала провел исследование – ключ был на месте. Если подсовывать снизу карандаш, то ключ подпрыгивал, слегка позвякивая кольцом, но вниз не падал. Видимо, в секции было какое-то препятствие, не дающее ключу проскочить ниже.

Васильев покопался в рюкзаке. Ничего, что было бы похоже на железку или крючок, там не нашлось.

Учебники, учебники, учебники…

Вот, спрашивается, зачем нужны эти учебники, если от них пользы никакой, только искривление позвоночника и плохое зрение?

Кстати об учебниках! А не пропихнуть ли ему ключ вниз? Сверху карандаш из-за подоконника не пролезал, но ведь можно было что-то подложить.

Очень медленно, как бы еще раздумывая, а стоит ли, Васильев вырвал страницу из учебнике по алгебре, смял ее и запихнул в ребристую секцию. Следующие три страницы тоже пошли из алгебры, но тут Андрюха вспомнил о великом законе справедливости и рванул пару страниц из географии.

А он-то всегда думал, зачем ему приходится таскать весь этот мусор, если даже на контрольных не всегда удается из них списать? А оказывается, вот для чего!

Отомстив географии, Андрюха принялся за русский. С языком у него была вечная неравная борьба – язык побеждал, выше двойки за диктанты Васильев никогда не получал.

Последним пострадавшим оказался учебник по английскому. Но взять оттуда удалось всего одну страницу – совать бумагу больше было некуда.

Андрюха до того увлекся, что немного забыл, зачем он это делает. А когда вспомнил, было уже поздно.

Ключ не выпал, но зато сверху он теперь был прочно законопачен бумажными комками.

– Вот ведь, – прошептал Андрюха, когда до него дошло, что он натворил. Собственными руками навечно запер ключ в батарее.

Васильев ногтем подцепил видневшийся лоскуток страницы и потянул его наверх. Английский милостиво сдался и выбрался наружу.

Андрюха задержал дыхание и пообещал следующий диктант написать на трояк. Небеса обещанию его не поверили, потому что листок из русского вылезать не хотел.

В сердцах Васильев со всей дури долбанул кулаком по батарее, отчего та ответила привычным недовольным гулом.

– Да гори ты синим пламенем! – ругнулся Васильев, дрогнувшей рукой вытирая лоб.

А чего, может, и правда, поджечь? Бумага сгорит, ключ вывалится. А батарея чего? Батарея железная, с ней ничего не сделается. Нагреется только. Она толстая, не развалится. Ставят же на мангале железки на огонь, и ничего с ними не происходит.

Андрюха медленно подтянул к себе рюкзак.

Какие могут быть последствия? Бумага горит быстро и почти не дымит. В один пшик вспыхнет, никто и не заметит. А если пламя выйдет высокое, то его подоконник прикроет.

Васильев прижал к себе рюкзак. Что-то в расчетах его смущало, но он не мог понять что. Зато желание попробовать становилось все сильнее.

Спичка пробежала коричневой аккуратной головкой по шершавому боку коробка и радостно загорелась. Пламя мгновенно поднялось вверх по дереву, лизнуло Андрюхин палец. Васильев зашипел и кинул спичку в отсек батареи.

Огонь еще какое-то время продержался и погас. Запахло паленым волосом и горелой серой.

Вслед за первой было отправлено еще несколько спичек, прежде чем Андрюха догадался, что пламя не распространяется сверху вниз. Идет оно снизу вверх. Поджигать бумагу нужно снизу, и не спичкой, а чем-то более весомым.

Васильев подогнал к себе заслуживший преждевременную похвалу комочек из страницы с английскими упражнениями, расправил его, сложил высоким фитильком и поджег.

Просушенная долгими годами учений страница мгновенно вспыхнула. Под батареей импровизированной свечке поначалу было очень неуютно. Пламя шипело и все норовило погаснуть. Когда от страницы почти ничего не осталось, из батареи повалил дым. Бумага занялась!

Андрюха отбросил обгоревшую страницу и довольно потер руки. Но улыбка на его лице быстро сменилась тревогой. Дым валил уже отовсюду, а огня все не было. Он с опаской оглянулся. Пока в школе было тихо, но вот-вот должен был прозвенеть звонок, и тогда…

Васильев не стал думать о том, что вскоре может произойти. Он рванул еще одну страницу, поджег ее и сунул под батарею. На мгновение дым улегся, в железных секциях что-то затрещало, раздался глухой хлопок «Бух!», и высокое пламя ударило в подоконник. Потом оно мгновенно осело, и из всех щелей батареи потянуло тяжелым вонючим дымом. Короткие языки пламени стали появляться то тут, то там, словно бумага была распихана везде. С шипением огонь пробежал по батарее и угомонился, оставив после себя неприятный запах горелой краски.

Очнулся Васильев, когда на лестнице послышался грохот – кто-то бежал снизу, и уже стучали, распахиваясь, двери кабинетов.

В каком-то помутнении сознания Васильев бросился бежать, но навстречу ему уже неслись шумы и крики. Он свернул, прячась в туалете. По неправильному расположению раковин, по ровным, без трещин и наклеек зеркалам он понял, что туалет женский, но куда-то бежать и что-то делать было уже поздно.

Если он сейчас выйдет из женского туалета, его засмеют, и на ближайшие полгода житья не будет. А если не выйдет, то его по-любому найдут. Будут искать виновника пожара и найдут.

Выхода не было. Хоть в раковине топись, честное слово.

Андрюха тяжело оперся о покатый керамический бок раковины и только сейчас обратил внимание на свои черные руки.

А рюкзак? Вот дубина! Рюкзак остался около окна.

Холодная вода заставила его думать спокойней.

Надо возвращаться и как-то объяснять и свой вид, и валяющийся около места преступления рюкзак. А видок у него, как будто спасателем проработал весь день.

Спасателем!

Ведро нашлось под раковиной. Железная посудина радостно загремела, сообщая, что жизнь прекрасна и удивительна.

Забыв вынуть из ведра половую тряпку, Васильев крутанул ручки крана на полную мощность. Вода с шумом ударила о дно. Ведро медленно тяжелело.

Не удосужившись завернуть вентили, Андрюха вылетел из туалета. Шарахнулись пробегавшие мимо ученики.

Батарея дымила, распространяя удушающий запах. За толпой школьников бегала, размахивая руками, русичка.

Васильев бесцеремонно растолкал народ, пробился к подоконнику и щедро ливанул под него содержимое ведра. Вода хлынула всем под ноги. Запрыгали, завизжали девчонки, спасая от воды свою обувь.

Андрюха, не глядя, передал ведро куда-то за спину, поднял свой рюкзак и мокрой половой тряпкой стал закладывать чадящую батарею.

– Так! – раздался командный голос завуча Алевтины Петровны. – Все разошлись по классам. Учителя, заведите детей в кабинеты. 9-й «Б»! Чтобы через секунду я здесь никого не видела! Васильев, отойди от батареи! Что ты вцепился в эту тряпку?

– Я помочь хотел, – пробормотал Андрюха, покорно отступая назад.

– Помочь! – фыркнула завуч, остановившимся взглядом глядя на пострадавшую батарею. Андрюха не удержался и тоже повернул голову.

Батарея почернела. По подоконнику шел след копоти, в лужицах плавали чаинки черного пепла.

Ключа на полу не было. Бумага, огонь, потоки воды – ничего не смогло сдвинуть его с места.

Алевтина Петровна поджала тонкие губы, пожевала ими, перемалывала во рту готовые сорваться с языка слова, и только выдавила из себя:

– Быстро сообразил. Молодец! Отнеси ведро обратно, а потом придешь ко мне, расскажешь, что произошло.

Андрюха покорно кивнул и поплелся к женскому туалету. Тронную речь для завуча он уже приготовил, даже описание мальчишки, которого он якобы застукал на месте преступления, было готово. Можно было готовить лацкан для дырочки – за самоотверженное поведение на пожаре ему просто обязаны были дать медаль «За храбрость».

При его появлении в классе Ротов проиграл на губах туш, остальные щедро зааплодировали. Васильев сделал царственный жест рукой и милостиво разрешил всем садиться.

– Я люблю без чинов, – ехидно улыбнулся он Курбаленко, смотрящей на него с недоброй улыбкой. – По-домашнему. Можно просто Вася.

Он снова низко склонился, подобострастно улыбаясь. Но тут улыбка застыла на его лице, потому что он вдруг заметил Рязанкину, пристроившуюся на ряду около окна под самыми цветами. Рядом с ней около прохода сидел Гребешков и что-то писал красивой ручкой «под дерево» в пухлом ежедневнике с блестящими золотыми уголками.

– Вот, погорел, – со слезой в голосе произнес Андрюха, роняя перепачканную в саже руку на белейшие страницы Юркиного ежедневника. – Не подадите на пропитание?

Ксюха недовольно цыкнула зубом и отвернулась.

– Копыта убери, – процедил Гребешков, встряхивая ежедневник.

– Героев оценивают только после их гибели, – под дружный хохот класса бросил Андрюха, поворачиваясь к своей парте. – Эх, знала бы старушка-мать, где найдет приют ее несчастный сын!

Девятиклассники снова заржали, но общее веселье было прервано звонком, вместе с которым в классе появился Юрий Леонидович Червяков. За ним в дверь незаметно просочилась Ольга Владимировна.

– Васильев, сходил бы ты умыться, – поморщился математик, хлопая ящиками своего стола. – На, возьми мыло, – выложил он на стол белый кусочек, завернутый в целлофан. – И почисть как следует ногти. У тебя вид, как будто ты в костре руками копался.

– Ну, не каждому выпадает честь школу спасать от огня, – Васильев махнул рукой классу, в ответ раздались одобрительные возгласы.

– Зря ты ее спас, – буркнул Когтев. – Сейчас бы уже по пепелищу бегали.

– Плохая шутка, – бесцветно отозвался Червяков. – Хотя от вас другого ждать и не приходится. Результаты теста ошеломляют…

– Юрий Леонидович, позвольте мне? – вышла вперед Ольга Владимировна.

Андрюха подхватил кусок мыла и заспешил на выход – все, что нужно, он услышит из коридора.

– Васильев, не задерживайся, – услышал он за спиной голос Червякова. – Тебя это тоже касается.

– Да не касается меня ничего, – буркнул Андрюха, смахивая воображаемую пылинку с плеча.

Сейчас, как никогда, он был убежден, что математик договорился с психологиней, чтобы выходило все так, как ему надо.

В туалете Андрюха бросил мыло в раковину и пустил горячую воду. Торопиться на урок не следовало. Сейчас им там втолковывали вселенские идеи глобального примирения, учили жить и давали мудрые советы. Он мог вполне обойтись без них.

Мыло медленно таяло, утекая белесыми ручейками в канализацию. Вслед за этими ручейками утекало время, отведенное на урок геометрии. Психологиня из кабинета все не выходила и не выходила.

Какую мировую истину она им втирает?

Бросив мыло под струей воды, Васильев выглянул в коридор.

Так, время есть. Пускай они насладятся триумфом, а потом он вернется. Андрюха прошелся туда-сюда по холлу. Забрался на подоконник. Голова сама повернулась в сторону погоревшей батареи.

Может, туда мыло засунуть? Мать у него так делала. Когда от усталости руки опухали и она не могла снять кольца, то мылила пальцы, и все легко соскальзывало.

Андрюха вернулся в туалет. От воды мыло сильно размякло, и было теперь в нужном для него состоянии.

Оставляя за собой белесые ошметки, Васильев помчался к окну.

Мыльная вода утекла в батарею, закапала снизу.

И ничего не произошло.

Наказание какое-то!

В сердцах Васильев снова шарахнул по непокорной батарее кулаком. Его уже начинало бесить, что он не может достать какой-то дурацкий ключ.

В который раз он похлопал себя по бокам и нащупал ручку.

Ту самую, что хотел вчера дать Рязанкиной. Он открутил колпачок, покачал на ладони выпавшую пружинку. И тут его осенило!

Он вытянул пружинку, превращая ее в крючок. Оторвал от бахромившейся подкладки пиджака длинную нитку и спустил импровизированную удочку в многострадальную секцию.

Мыльные пальцы липли друг к другу, крючок долго не желал ни за что зацепляться. Но вот он наконец-то встретился с препятствием.

Рывок. Сорвавшаяся рука больно стукнула о подоконник. Звякнул потревоженный ключ.

Щелкнула, открываясь, дверь.

Андрюха подхватил добычу и быстро повернулся. Он пытался придать своему лицу выражение беспечности, но губы раздирала довольная улыбка.

А вот теперь поиграем! Посмотрим, кто кого! Он еще покажет, кто в этой школе главный.

В классе его не любят? Да в классе может что угодно происходить, но чтобы его не написала ни одна собака – это брехня! С каким удовольствием он это сейчас докажет.

– Андрей! – Ольга Владимировна замерла на пороге, а потом решительно шагнула вперед. – Юрий Леонидович отпускает тебя. Мне нужно с тобой поговорить.

– Не хочу я ни с кем говорить. – Васильев стороной обошел приближающуюся к нему психологиню и направился к классу. – У меня урок. Я не могу пропустить геометрии. Это мой любимый предмет.

В дверном проеме застыл математик. За ним мелькнули хихикающие одноклассники. Все ждали развлечения.

– Я и поступать хочу в педагогический институт. Собираюсь быть математиком, как Юрий Леонидович! – несся вперед на крыльях своей фантазии Андрюха. – Я к вам потом зайду. Как появится свободное время, так и заскочу. Чайку попьем, про общих знакомых перетрем. – Он взметнул руку вверх. – Жди меня, и я вернусь! Только очень жди!

Ольга Владимировна секунду внимательно смотрела на Васильева.

– Сахарочек с собой прихватить не забудь, – дернула она бровью и легкой походкой пошла к лестнице.

Андрюха хмыкнул – у него была достойная соперница, не чета учителям, которые предпочитали сразу переходить на крик.

Класс его принял восторженным гулом.

– А мыло где? – сбил Андрюхин боевой настрой Юрий Леонидович.

– Смылил, – состроил невинные глазки Васильев. – Пришлось стирать черные пятна со своей биографии. Но что значит кусок мыла по сравнению с новой светлой жизнью?

– Сядь и замолчи, – поморщился Червяков. – Толку от вас всех никакого. С начала четверти в себя прийти не можете. Васильев, что ты тут комедию без конца ломаешь?

– Если бы комедию, – с трагизмом в голосе произнес Андрюха и упал лицом на парту. – А то чистая драма. Работаешь, работаешь, и никакой прибыли!

– Так, – Юрий Леонидович глубоко вздохнул, поднимая глаза на класс. Под его недовольным взглядом смешки утихли, улыбки сползли с губ. Все старательно зашуршали тетрадками и учебниками. – Пишем тему урока. Кстати, Васильев, зря выделываешься. Знаешь, что показали исследования Ольги Владимировны?

– Знаю, – широко улыбнулся Андрюха. – Что я рак-отшельник, а вокруг меня море.

– Нет. – От удовольствия, что первый сообщает это, Червяков даже перегнулся через стол. – Что ты «изолируемый», изгой. Ты в этом классе никому не нужен.

– Ха! – откинулся на спинку стула Васильев. – Это мечта всей моей жизни. Прямо как в том анекдоте. Кстати, на математическую тему. Одну девицу на экзамене спрашивают, чем арифметическая прогрессия отличается от геометрической. «Ну, – говорит, – в геометрической прогрессии каждый последующий член больше предыдущего». – «Э, девушка, это все ваши юношеские мечты, – ответил ей экзаменатор. – На самом деле геометрическая прогрессия это нечто другое».

Класс заржал, а математик выпрямился и долгим холодным взглядом посмотрел на Андрюху. Но теперь, впрочем, как и всегда, взгляд этот на него не подействовал. Васильев был убежден, что уж сейчас-то Червяков блефует, что на руках у него нет ни одного туза.

Девятиклассники еще живо обсуждали очередную шутку, а Андрюха уже повернулся к сидящему за ним Ротову.

– Что было-то, пока я в туалет ходил?

– Да фигня какая-то, – недовольно поморщился Ротов, разглаживая замявшиеся уголочки тетради. – Рисовали.

– Что рисовали? – опешил Андрюха. Он-то думал, что говорить будут только о нем.

– Человечков. – Ротов послюнявил палец и потер пятно на учебнике. – Говорит, нарисуйте фигуру человека, как умеете.

На секунду Васильеву показалось, что над ним все издеваются. Что психологиня договорилась с Червяком, чтобы извести его, Андрюху, выжить из школы. Сначала глупые вопросы задает, потом пытается к себе в кабинет затащить, а вот теперь делает вид, что ничего не произошло, и о нем даже не вспоминает.

– Васильев, обрати на меня внимание.

Андрюха не сразу повернул голову. Сначала он посмотрел на Рязанкину с Гребешковым. Она сидела, опустив глаза в тетрадку, и что-то рисовала, ведя длинную волнообразную линию.

«Стрелочки рисует, – догадался он. – Значит, о чем-то думает».

Васильев сел ровно.

Все это было неспроста. И то, что Рязанкина не хочет с ним мириться, демонстративно общаясь только с Юркой. И то, что Червяков с психологиней наврали ему о результатах теста. Человечки эти дурацкие!

Извести хотят. Явно извести.

– Васильев, хорош долбить!

Андрюха последние пару раз стукнул мыском ботинка о ножку стола и сжал зубы. От ненависти, бросившейся ему в голову, он чуть с места не вскочит. До недавних пор Гребешкова не раздражало, что он стучит ногой по парте.

Васильев зло осклабился. Ну, ничего, дайте ему только узнать, как там обстоят дела, и он устроит всем такую комедию… Рыдать будут без остановки.

Глава пятая

Бой не на жизнь, а на смерть

Жизнь – это борьба, поэтому так велик травматизм.

Мудрость

Психологиня на месте не сидела. Она постоянно куда-то выходила, но вскоре возвращалась. Словно каждые пять минут ей надо было позвонить или зайти в туалет. Но вот к ней зашла завуч, и вместе они отправились наверх.

Андрюха выбрался из своего укрытия и направился к двери. Уже вставляя ключ в замок, он запоздало подумал, что стоило взять с собой свидетелей. Курбаленко или Рязанкину. А лучше их вместе. Тогда бы его триумф был полным и безоговорочным. А так придется доказывать, как там было на самом деле.

Ну, ничего, он еще заставит этот класс упасть к его ногам.

В кабинете все было по-старому. Стулья, рабочий стол, игрушка на комоде. В верхнем ящике стола рисунки.

Они действительно рисовали человечков. Простым карандашом. У кого похуже, у кого получше. Мальчишки в основном изгалялись в монстрах, девчонки рисовали кто принцесс, кто длинноногих уродцев в стиле анимэ. Андрюха подумал и решил тоже внести свою лепту в психологический портрет класса. Он взял рисунок Рязанкиной и на обороте изобразил головонога – кружок с ручками-ножками по бокам, пальчики в растопырку, широченная улыбка и пустые глаза без зрачка. Получилось жутковато. Ничего, пускай пугается. Чтобы его ни с кем не спутали, по пузику головонога он пустил подпись.

Хотите, чтобы он был дурачком? Пожалуйста!

А вот и дурацкий тест про дружбу.

Уже вытягивая листки, Васильев подумал, что зря столько промучился с ключом. Можно было всех спросить – написал его кто-нибудь или нет. И если бы никто не отозвался, тогда бы и стоило бить тревогу, а если бы призналось полкласса, можно было сразу идти на математика войной. Эх, и закатит он им Бородино пополам с Варфоломеевской ночью. Мало не покажется.

Почерк у одноклассников оказался фантастически неудобочитаемым. Даже знакомые фамилии среди этих корявых «п» и «м» угадывались с трудом. Уже на четвертом листке он решил все не читать, а искать только свою заглавную букву «В». Работа пошла быстрее. Когда осталось листочков пять, Васильев начал волноваться. Последний листок он читал уже с ненавистью.

Его не было.

Ни одна сволочь не назвала его. Им всем было на него плевать!

А ведь пошути он или выступи против математика, весь класс ржать будет. Вечеринка, гулянка – все за, как один. А на острове он, значит, никому не нужен.

На секунду Андрюхе показалось, что все подстроено – бумажки писал кто-то другой. Он даже руку протянул, чтобы еще раз перетряхнуть всю стопку. Но остановился. Таким корявым почерком могли писать только ученики 9-го «Б» класса.

Васильев сунул листочки обратно в ящик стола, положил сверху картинки с человечками. На него глянул грустный толстый уродец с кривыми ногами и глазами на разном уровне.

«Когтев». «Г» сливается с «Т», а у «В» верхняя петля сильно заваливается вправо.

Зачем психологине их рисунки? Она вообще ничего не смыслит в психологии! Психология это когда молоточком по коленке стучат. Это когда проводочки к голове подсоединяют. Дают пить таблетки…

Васильев вышел в коридор и закрыл за собой дверь. В его голове творилось что-то странное. Он словно был здесь, но одновременно находился в другом месте. Он смотрел вокруг, и у него в глазах не было четкости. Коридор плыл. За окнами слышалось море.

На ватных ногах Андрюха прошел весь этаж, зачем-то постоял около двери в женский туалет и двинулся к выходу.

Кто-то шел мимо него, здоровался, кому-то он отвечал, кивал головой, жал руки. На улице стало вроде как легче, только все никак не проходила туманная завеса. Доносящиеся со всех сторон звуки затормаживали перед его головой и обсыпались на асфальт.

Вот бы сейчас умереть. Сделать шаг и упасть около крыльца, рукой указывая на окна кабинета психологини. Все бы сразу поняли и поднялись на второй этаж. Там около окна стояла бы Ольга Владимировна, прижимала бы к груди Андрюхин рисунок и плакала. С ее губ срывались бы просьбы о прощении. И вот тогда, может быть, он бы их и простил. Неприкаянным ангелом он летал бы над печальным кладбищем и сверху посылал бы всем милостивое разрешение жить дальше хорошо и долго. Только без него. Каждый вечер он заглядывал бы в окна квартиры Рязанкиной и являлся бы перед ней призрачным фантомом. Ксюха, исхудавшая и бледная, снова начинала бы рыдать и, протягивая к нему руки, клясться, что любила только его. А все остальное блажь, ерунда и обыкновенные бабские капризы.

Картинка эта была настолько яркая, что ноги у Андрюхи подкосились сами собой, и он бухнулся в утоптанный снег школьного двора. При падении он больно ударился локтями и задом. От этого в голове наступила относительная ясность. Он оглянулся, ожидая увидеть благодарных зрителей, но во дворе никого не было. Никто не бежал к нему с выражением ужаса на лице, не звал на помощь, не начинал просить прощения.

К тому же из такого неудобного положения не были видны окна второго этажа. Почти все их загораживал сильно выдающийся вперед козырек над крыльцом. Да он и не представлял, куда конкретно смотрит кабинет психологини.

Очень скоро оказалось, что лежать и ждать, когда кто-то прибежит и начнет причитать, было неудобно. Снег под Васильевым быстро таял, и сквозь тонкую куртку начинал пробирать неприятный озноб. Андрюха уставился вверх и от какой-то необъяснимой тоски начал считать пролетающих у него над головой ворон.

– Чего там? – остановился над ним Когтев, тупо разглядывая низкое пасмурное небо.

– Надоели вы мне все, – устало произнес Андрюха, поднимаясь. – Просто достали!

– И чего? – все так же равнодушно поинтересовался Стас.

– Ничего, – Васильев отряхнул руки и подобрал рюкзак. – Уйду я от вас.

– Куда? – нахмурился Когтев, которому, казалось, было все равно, кому и какие вопросы задавать.

– На необитаемый остров, – стал заводиться Андрюха. – Скажи мне, Когтев, какого лешего ты не написал меня в этом дурацком тесте о друзьях?

– Где?

– В Караганде! – разозлился Васильев. – Писали вчера, кто кого возьмет на необитаемый остров. Ты чего меня не написал? Ты же там без меня вымрешь, как мамонт!

– А чего? – нахмурился Стас. – Я девчонок написал. Ими командовать можно. Скажу, чтобы одна шла в одну сторону, другая – в другую, они и пойдут. А возьмешь тебя, ты там главным станешь и меня задвинешь.

– И все? – Андрюхе стало скучно.

– А чё? – пожал плечами Когтев. – Тебя, что ли, никто не написал?

– Все написали, кроме тебя, – отмахнулся от занудного одноклассника Андрюха и побрел домой.

И без того серый день стал еще более серым. Андрюха без дела слонялся по квартире, не зная, куда себя деть. Он посидел перед мерцающим экраном компьютера, но грозно рычащие монстры, вызывающие его на бой, не привлекали, и даже, наоборот, вызывали раздражение своей тупостью и бессмысленностью. Он забрел на кухню, разогрел остатки супа и съел его прямо из кастрюли, стоя около окна и глядя на улицу. Потом пощелкал каналами телевизора. Ничего интересного не показывали. В нем зрело мрачное убеждение, что в школу ему идти больше не надо. Посидят без него недельку, вот тогда узнают, как это – жить без Васильева.

Жить без Васильева…

Эта мысль ему неожиданно понравилась. Если его не поняли, то пускай пеняют на себя. А ему с внезапно открывшимся осознанием своей непонятости жить больше не стоило.

Вот он стоит около окна и чувствует, как там, за спиной, разворачивается его короткая четырнадцатилетняя жизнь, со всеми бедами и радостями, с поездками, разговорами и встречами. И если так с ним поступили, то дальше уже ничего нет и быть не может. Он не хочет жить с осознанием глобальной несправедливости.

Затрезвонил телефон, и эта такая будничная и бестолковая деталь сбила Андрюху с патетической мысли.

Ошиблись номером.

Чтобы вернуть себе прежний настрой, Андрюха выкурил сигарету, но прежнего удовольствия не получил. Со дня дурацкой вечеринки, с того момента, как он поссорился с Ксюхой, ему расхотелось и курить, и пить, словно сама жизнь поменяла свой цвет, и теперь ее уже невозможно было ничем раскрасить.

На нужную волну Васильев настроиться больше не мог. Он еще немного послонялся по квартире, покопался в дядиной видеотеке в надежде найти что-нибудь, похожее на порнушку, ничего не нашел и перекочевал в комнату мамы. Здесь стоял приторно-сладкий запах духов, было душно и пыльно.

Он вернулся к себе, прогнал с экрана монстров и подключился к Интернету. Перебираясь с одной интернет-странички на другую, заглядывая в блоги к приятелям, Андрюха постоянно чувствовал, что он что-то упускает. Что какая-то неведомая ему жизнь проходит мимо и даже не заглядывает в окна.

После долгого блуждания Васильев завис на сайте певички, взявшей псевдонимом название его родного города, но так его исковеркав, что рождалась неминуемая мысль, что в школе она была неисправимой двоечницей по русскому. Глядя на ее фотографии, становилось понятно, что и по всем остальным предметам она тоже не блистала. Ее сайт народ уже давно использовал, как чат для общения. Люди заглядывали сюда поболтать или найти компанию на вечер. Андрюха первым застолбил себе грозное имя «Туча», взяв за образ картинку тучки из детского мультика. Когда-то он пытался и Рязанкину к этому делу приобщить, но Ксюха со своими женскими мозгами не могла проникнуться великой идеей общения через Инет. Не дожидаясь его ответа, она начинала названивать, убивая всю прелесть виртуального контакта.

Через пять минут присутствия Андрюхи на сайте его заметили. Первыми подтянулись старые знакомые «Ваван» и «Шуруп». Потом появился кто-то левый. Одна особо настойчивая стала Васильева откровенно доставать.

Киска. «Привет! Я Рыжая Киска. Давай дружить!»

Туча. «Я Бурый Медведь. У меня период спячки. Так что ОТВАЛИ!»

Киска. «Какая спячка в такую погоду? Берлогу не заливает?»

Туча. «Ничего, хата надежная. На нос не каплет, пока всякие на голову не сваливаются. ДВА РАЗА ОТВАЛИ!»

Киска. «Фи, как грубо. Да ты, видать, мелкий. Еще в садик ходишь? А на клавиатуру носом нажимаешь?»

Туча. «Это кто тут мелкий? Я? ПЯТЫЙ РАЗ – ОТВАЛИ, А ТО ЗАТОПЧУ!»

Киска. «Чтобы затоптать, придется встать, а ты спишь. Со счета сбиваешься – верняк, первый класс. Ну что же, мррр, не люблю сопливых».

Туча. «Сама сопливая! Кошка драная! Чтоб я тебя здесь больше не видел!»

Киска. «Мммм, где-то кто-то пищит? А я подумала, вдруг у нас есть общие знакомые… Было бы о чем поговорить».

Туча. «Я с блохастыми не общаюсь».

Зорро. «Эй, млекопитающие! Когда лето?»

Туча. «В феврале и дальше без остановок».

Венди. «Куда катится мир? Учителя – отстой! Контрольную в начале четверти! Всех под расстрел!»

Туча. «И ногами их, ногами! Учителя – КОЗЛЫ!»

Венди. «Грустно жить на этом свете. Мир померк».

Туча. «Впадай в спячку. Проснешься, а вокруг весна».

Венди. «Ага. Проснешься, а вокруг выжженное поле и обгорелые трупы. НЕНАВИЖУ ВСЕХ!»

Туча. «Ничего, придет наше время. Мы их заставим себя любить».

Венди. «Жизнь это…»

Туча. «Кусок дерьма».

Венди. «Глоток воды из канализации».

Туча. «Круто!»

Васильев откинулся на спинку кресла и довольно зажмурился. Можно было попробовать перебить идею с канализацией, но сейчас почему-то этого не хотелось.

Туча. «Венди – это имя?»

Венди. «Это жизнь».

Вот ведь! Андрюха с интересом пробежал по строчкам переписки. Ну, сейчас он ее уест. Он уже положил руки на клавиатуру, но в голову почему-то ничего путного не приходило. Они еще немного поперекидывались с Венди ничего не значащими фразами и разошлись.

Вот уже третий день безвылазно он сидел перед компьютером, чем делил свою жизнь на окружающую его реальность и тупое зазеркалье улицы, школы, родителей.

Он честно прогуливал школу. Утром брал рюкзак, выслушивал последние мамины наставления, выходил на улицу и заворачивал за угол, выбирая удобную позицию для наблюдения.

Мать выходила где-то через час и, как всегда опаздывая, бежала к автобусной остановке. Он возвращался домой и включал компьютер. Первые часа два он еще бодро шнырял по «мировой паутине», но к полудню ему уже все надоедало, и он шел валяться на диване.

Хорошо сидеть за компьютером, когда тебя со всех сторон подгоняют, когда поджимает время, когда ты спиной чувствуешь, что вот-вот войдет мать и скажет что-нибудь проникновенное, типа, «спать пора» или «иди, мой руки и за стол». А когда никто у тебя над душой не стоит, никуда не надо спешить, играть неинтересно. Мысли все время возвращаются к тому, что где-то там, за семью морями, за семью горами, идет жизнь. Там учителя применяют новые изощренные методы пыток. Там уроки сменяют друг друга. Там, там, все там.

В Интернете жизнь начиналась ближе к вечеру. Днем здесь было затишье, а значит, каждый раз надо было придумывать, чем заполнить этот невыносимо длинный день.

Телефон молчал. Никто даже поинтересоваться не хотел, что с ним происходит. Умри он тут, они об этом узнают только через месяц, когда понадобится какой-нибудь отчет писать.

Вечером он отловил на улице бесцельно бродящего по округе Когтева.

– Ну, физкультура с ашками была, – недовольно засопел Стас. – Они отказались играть с нами в волейбол. В остальном всякая фигня.

– Какая фигня? – Разговаривать с Когтевым было скучно.

– Да ну… – протянул Стас. – Ну… – Он старательно отводил глаза. – Там такое дело… Короче, стали выяснять, кто виноват, что сорвалась вечеринка. Ну… Ну и получилось, понимаешь… По всему выходит, что ты.

– Чего? – Андрюха мгновенно вынырнул из ватной расслабленности, в которой пребывал последние пять минут. Такого поворота в разговоре он не ожидал.

– Только тебе было выгодно, что Быка избили. Его теперь мать не пускает на улицу. Боится, что ему опять наваляют.

– Чего? – ошеломленно повторил Васильев.

– А я ничего, – Когтев понял, что сказал лишнее, и попятился. – Народ говорит.

– Я тебе сейчас за весь народ врежу! – прошипел Андрюха, подходя к Стасу вплотную.

– Я и помолчать могу, – пожал плечами Когтев, предпочитавший ни с кем не спорить и со всеми соглашаться. – Только это ничего не меняет.

Васильев резко оттолкнул его от себя и зашагал прочь. Можно было, конечно, бросить им в лицо свою смерть, но только не сейчас. Сначала он докажет, что ни в чем не виноват, а потом уже будет видно. А то слишком уж легко все повесили на него – и изгой-то он у них выходит, и предатель.

Нет, нет, сначала все должны понять, как глубоко ошибались, а потом ужаснуться, как далеко их завело заблуждение.

Дверь сидоровского дома была закрыта на электронный замок, поэтому с ходу попасть внутрь не удалось. Пятиминутное ожидание ни к чему не привело, и он пошел вокруг дома.

– Сидорыч! – заорал он, наугад выбирая одно из окон второго этажа. – Крокодил! Выходи!

В окно на пятом этаже выглянула старушка и тут же испуганно спряталась.

– Сидорыч! – перешел на звук пожарной сирены Васильев.

Хлопнула входная дверь. Андрюха метнулся за угол и чуть не сбил с ног Смолову.

– Ой, – попятилась она, прижимая к груди свою самую большую ценность – фотоаппарат, она с ними везде носилась и без остановки все снимала. – А говорили, что ты заболел.

– Смолова, ты отстала от жизни! – театрально взмахнул он руками. – Я уже давно болен, и все от меня заразились. Поэтому-то вы ничего и не замечаете. – Андрюха наклонился над испуганно сжавшейся Аней. – Потому что мертвые не потеют! – рявкнул он ей в лицо. – Дверь открой, мне к Сидорову надо. Какая у него квартира-то?

– Шестнадцатая, – пролепетала сбитая с толку Смолова и заспешила к подъезду, чтобы поскорее впустить Васильева в дом и отвязаться от него.

Васильев уже почти вошел, когда неожиданно передумал и шагнул обратно.

– Смолова! – крикнул он, заставляя Аню вздрогнуть. – А ты чего меня боишься? Я, вроде, не кусаюсь?

– Да я не боюсь, – жалобно пролепетала одноклассница, пятясь прочь. – Так.

– Так – это как? – выдавливал из нее по слову Андрюха.

– Ну, ты такой… – было видно, что еще чуть-чуть и Смолова бросится бежать.

– Какой? – несся вперед курьерским поездом Андрюха.

– Ну, непонятный, – сдалась под васильевским пристальным взглядом Аня. – Никогда не угадаешь, что ты сделаешь.

– А что я могу сделать? – Андрюха шел следом за ней.

Он заметил, как взгляд Смоловой сместился с его лица куда-то мимо, услышал ее ответ:

– Да что угодно.

И только потом понял, какую ошибку совершил.

Стукнула, закрываясь, дверь подъезда.

Он быстро повернулся, запоздало дернул за ручку, но замок уже сработал. Он бросился обратно, но перепуганная Смолова не стала его ждать, а куда-то учесала, унося с собой свой маленький глупенький страх.

В сердцах Андрюха шарахнул по закрытой двери, и она, словно сжалившись над ним, покорно запищала, отключая код. Васильев прошмыгнул мимо не успевшей даже ахнуть бабульки и устремился к шестнадцатой квартире, с удивлением обнаруживая, что находится она не на втором, а на третьем этаже.

Сидоров, как всегда, был хмур, взгляд имел остановившийся, словно его оторвали от очень важного дела. Оторвать – оторвали, а мысленно он все равно оставался там, в своих проблемах.

– Слушай, Сидорыч, а что это за байда-то пошла? – Васильев сразу как-то подсобрался и своей серьезностью стал похож на Генку.

– Ты чего, выздоровел? – спросил Сидоров, но при этом посмотрел так, как будто ждет не дождется, когда гость уйдет.

– С чего я болел-то? – стал заводиться Васильев.

– Так ведь математик говорил, что ты, типа, от расстройства решил в школу не ходить. – Глаза Сидорова прояснились, и он внимательней посмотрел на Андрюху.

– Какого расстройства? – напрягся Васильев, чувствуя, как у него за спиной покатился первый камешек очередного грандиозного обвала.

– Ну, типа, ты обиделся, что психология показала, какой ты не лидер… – договаривать Генка не стал, отвел глаза.

– И давно он это говорит? – Голос у Андрюхи неожиданно сел.

– Да все эти дни и талдычит, – равнодушно пожал плечами Сидоров.

Забыв, зачем приходил, Васильев крутанулся на каблуках и побежал вниз.

От ярости, от желания что-нибудь сломать горело лицо. Кровь с громким стуком билась в висках, просясь наружу. Ну, попадись ему кто-нибудь. Раздробит в труху!

Но никто из знакомых ему не попался. Поэтому вся ярость обрушилась на запорошенную снегом лавочку. Она стерпела все удары и только грустно посмотрела в спину уходящему мальчику.

Утром в школу Васильев пришел раньше восьми часов. По случаю морозов двери были открыты задолго до звонка, чтобы ранние ученики не мерзли на улице.

Андрюха прошел по еще гулким пустым коридорам и остановился около двери кабинета психологии. Долгую минуту он размышлял, что бы такое сделать, а потом, ведомый каким-то импульсом, отпер дверь и проскользнул внутрь.

Кабинет уже не выглядел таким голым и заброшенным. На столе появились бумажки и тетрадки, на подоконнике буйно цвела вечная герань, в углу поселились летние кроссовки. Создавалось впечатление, что психологиня обосновывается здесь всерьез и надолго. Что же, самое время было ей подпортить праздник.

Васильев выдвинул уже знакомый ящик стола. На его удивление, измучивший его тест все еще лежал на своем месте. Кажется, он никого, кроме Андрюхи, и не волновал. Ну что же, тогда он возьмет его себе и у каждого ученика 9-го «Б» класса спросит, почему он не написал его имя.

– Ага, появился, – дернул бровью математик, и его лицо осветилось злым довольством. Это был первый человек, заговоривший с Васильевым. Одноклассники сразу затихали, как только встречались взглядами с Андрюхой, спешили к своим местам и делали вид, что не заметили его.

Рязанкина появилась под руку с Гребешковым. Андрюха проводил их тяжелым взглядом. Сейчас ему было немножко не до них. Он чувствовал, что в их поведении есть что-то странное, еле уловимое, но есть. И если бы сейчас он был немного повнимательней, то, возможно, и догадался бы…

Заметив его, Ксюша мгновенно покраснела. За те несколько дней, что Васильева не было, она успела про него не то что забыть, но отдохнуть уж точно. Никто в классе не устраивал скандалов, не ломал комедии, не шумел и не травил похабных анекдотов, она расслабилась без внезапных подначек и провокаций.

И все же она без него грустила. С Гребешковым было не то чтобы скучно. Андрюха был взбалмошным, от Юрки веяло капитальностью. Он всегда знал, что делает, никогда не спешил, но неизменно добивался своего. В отличие от Васильева, который долго ходил вокруг Рязанкиной, Гребешков на второй же день привел ее к себе домой, закрыл дверь своей комнаты и бесцеремонно поцеловал Ксюшу, тем самым закрепляя свое полное и безраздельное право на нее. Он был немногословен, а из развлечений признавал только кино и клубы. Прогулки по улице он считал плебейской забавой. О любви он не говорил, считая это само собой разумеющимся, раз люди встречаются. Рязанкина еще пыталась сохранить свою царственную милость в адрес Юрки, но он настолько чувствовал себя хозяином положения, что мог просто не замечать находившуюся подле него одноклассницу. Если рядом с Андрюхой она была полноправным человеком и даже порой ловко манипулировала им, то с Гребешковым такие фокусы не проходили. Он делал только то, что хотелось ему, и услышать чужое мнение был просто не в состоянии.

Но Ксюше приходилось терпеть. Неповоротливый Васильев вел себя так, словно ничего не произошло, не искал с ней встречи, не просил прощения. А потом и вовсе пропал, и увлеченная выстраиванием отношений с Гребешковым Рязанкина подзабыла главную цель всей этой интриги – месть. Месть кровавая и безжалостная. Хотя сил мстить у нее уже не было. Хотелось поскорее вернуть все обратно, чтобы стало так, как было раньше.

– Надеюсь, у тебя была уважительная причина для прогула? – Червяков неторопливо раскладывал на столе тетрадки с самостоятельными работами.

– Смотря для кого, – хмыкнул Васильев, удобней устраиваясь на стуле. Разговор должен был быть долгим.

– И какая же у тебя? – Червяков на мгновение поднял глаза. – Воспаление хитрости?

– Приступ аллергии.

Математик выпрямился.

– Васильев, почему ты не хочешь поговорить с психологом?

– Почему не хочу? – сделал наивное лицо Андрюха. – Мечтаю. Только она меня к себе домой не зовет.

По классу прошелестели легкие смешки. Червяков выдержал долгую паузу, в течение которой он недовольно постукивал пальцами по столешнице.

– Я бы на твоем месте не стал смеяться, – наконец произнес он. – В том, как к тебе относятся ребята, виноват ты сам.

– А как они ко мне относятся? – привстал со своего места Васильев. – Эй, народ, как вы ко мне относитесь?

– Нормально относимся, – заторопился с ответом Ротов.

– Нормально, – как эхо подтвердил Когтев.

– Васильев, мы за тебя! – поднял вверх кулак Голодько.

– Вот видите? – развел руками Андрюха.

– А социометрия показала, что ты изолируемый, – с видимым удовольствием произнес математик. – Ты здесь никому не нужен. Твои выступления – работа шута в балагане. И ничего более. Так что сиди и молчи.

– Правда, достал уже всех, – недовольно зашипела Олеся Маканина. – Без тебя так хорошо было!

– Ой ли? – с усмешкой протянул Васильев и уставился на учителя.

Червяков постоял, опершись руками о стол, потом бросил ручку в журнал и раздраженно прошел перед доской.

– Я тебя не понимаю! – развел он руками. – Неужели ты ничего не видишь вокруг себя? Тебя никто не выбрал! Тебе никто не доверяет! Ты можешь шутить и травить анекдоты, сколько влезет. Все пойдут дальше своей дорогой, а ты так и останешься со своими глупыми шуточками и розыгрышами. Неужели тебе все равно?

– Чего мне беспокоиться? – Андрюха еле сдерживался. Ему хотелось наговорить учителю гадостей, а еще лучше врезать по его довольной холеной физиономии, чтобы сбить с лица эту ухмылку, вышибить из него уверенность, его подлую обманную уверенность. Но Васильев силой заставлял себя сидеть и улыбаться. Стоило подождать, немного подождать. – Вы там чего-то себе решили, а я вам верить должен!

Ахнула Смолова. В классе стало тихо. И в этой тишине с удвоенной силой загудели лампы дневного освещения.

– Так. – Математик вернулся к столу. – Мне ты не веришь? Правильно. Кто я для тебя? Ты вот у своих друзей спроси, кто из них вообще вспомнил про тебя. – Он повернулся к притихшему классу. – Ну? Что присмирели? Поднимите, поднимите руку, у кого фамилии Васильева не было в списке. Что ты на меня смотришь? Ты оглянись!

Васильев продолжал сверлить взглядом учителя. Он боялся увидеть страшное – поднятые руки, которые, как секиры палача, взметнулись бы над его головой.

– Так, а что вы сидите и на меня смотрите? – выпрямился Юрий Леонидович. – Чего испугались? Никто вас за это не тронет!

Заскрипели парты и стулья. Над головами, как знаки вопроса, стали подниматься руки с вяло повисшими кистями.

Одна, две, три. В основном девчонки. С усмешкой глядя на Андрюху, потянула руку Рязанкина. Сидящий рядом Гребешков присоединился.

– Так! – Чтобы прийти в себя, Червяков несколько раз глубоко вздохнул. – Вы что же, боитесь собственного мнения? Вы сами писали ответы. Никто вас не заставлял. Когтев! Цымлин! Ротов! Голодько! Что головы опускаете? Или вы забыли тех, кого назвали друзьями?

– А чего сразу Когтев? – прогудел с последней парты Стас. – Чуть что, сразу Когтев.

– Мне вам ваши же ответы напомнить? – заметался между рядами Юрий Леонидович. – Я не поленюсь, схожу в кабинет психологии, принесу листочки, и вам же стыдно будет.

– А вы принесите! – нервно хихикнул Андрюха, стукнув кулаком по лежащему на столе рюкзаку. – Знаем мы ваши результаты! «Ты беременна, но это временно!»

– Помолчи! – не выдержала Ксюша, мучительно краснея за Андрея, но Васильев в ответ громко захохотал.

– Ладно! – Математик яростно раздувал ноздри. Казалось, еще чуть-чуть, и он взлетит. – Только как после всего этого вы будете в глаза друг другу смотреть? Какой позор! Лжете и не стесняетесь собственного вранья!

Он ураганом понесся к выходу. Хлопнула дверь.

– Ну, чего, братва? – развернулся к классу Васильев. – Чего притихли?

– А чего будет-то? – буркнул Когтев, зачем-то убирая тетрадку в чемодан.

– The Show Must Go On[2] – широко улыбнулся Андрюха. – Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. А, Маканина?

– Придурок, – выдохнула Олеся, отворачиваясь.

Юрий Леонидович вошел в класс неожиданно тихо, осторожно прикрыл за собой дверь, секунду постоял на пороге, словно боясь сделать лишнее движение.

– Ладно, – он, наконец, отлип от дверного косяка. – Тестов нет. Но я напомню вам их результаты. Васильева не выбрал никто. Следом идут Когтев и Голодько. У девочек все по замкнутой системе, то есть они выбирали друг друга. В целом обстановка в классе нормальная, если бы не Васильев, который своим шутовским поведением все портит! Что молчите? Разве я не прав? – повернулся к классу учитель. – Или он вас до того запугал, что вы собственного голоса боитесь?

– Пока они боятся только вашего голоса! – хмыкнул Андрюха.

– Что? – Математик метнулся к васильевской парте. – Думаешь, тебя и дальше будут здесь терпеть? Твои выходки? Твое хамство? А вы-то, вы чего притихли? – побежал он по классу. – Чего присмирели? Или вы настолько трусливы, что и слова сказать не можете? Ну, я вас последний раз спрашиваю? Кто не написал Васильева в своем листке? Или мне позвать Ольгу Владимировну и попросить ее второй раз устроить вам проверку?

– А давайте мы на учителей такой же тест проведем! – выкрикнул Андрюха. – Чего вы все на нас эксперименты ставите? Мы вам не кролики!

– Васильев, выйди из класса! С тобой у меня будет другой разговор! И не здесь, а в кабинете директора.

– А чего сразу к директору? – поднялся Андрюха. – Никто ничего не сделал, а вы сразу директором прикрываетесь! Полкласса руки не подняли, а вы шумите, будто во всем я виноват.

– Они не подняли, потому что тебя боятся! Ну что? Боитесь? А он же никто! В математике даже такого числа нет. Это не ноль, это пустота! И вы такие же пустые и никчемные люди, если даже за свои слова ответить не можете. Трусы! Как вы жить дальше будете?

– Западло это, Юрий Леонидович, – подал голос Волков. – Обещали, что ничего за тест не будет.

– Так ничего и не было бы, если бы вы себя нормально повели! А вы врете, постоянно врете! Мне с вами работать не хочется. – Математик подошел к столу и стал демонстративно собираться.

– Да ладно, сидите. – Андрюха потащил со стола свой рюкзак, из которого еще не успел ничего достать. – Мы сами уйдем. – Он двинулся к двери. Уже взявшись за ручку, посмотрел на обалдевший от такой наглости класс. – А чего вы застыли? Вас будут в дерьмо опускать, а вы сидите и слушаете? Ну-ну…

Он шагнул в коридор. За спиной послышались хлопки и шарканье ног, значит, кто-то шел следом. Васильев довольно улыбнулся.

Он уже поворачивал к лестнице, когда в коридоре раздались истошные вопли математика:

– Вернитесь! Немедленно вернитесь!

Глава шестая

Бег по замкнутому кругу

Жизнь – слишком сложная штука, чтобы о ней разговаривать серьезно.

О. Уайльд

Их бегство заметили, когда толпа повалила мимо раздевалки.

– Это куда вы направились? – шваркнула перед ними мокрой тряпкой уборщица.

– У нас физкультура на улице! – нашелся Волков и стал пробиваться вперед.

– А портфели зачем? – не сдавалась бдительная женщина.

– Зачеты ставить будут. – Маленьким танком Влад шел вперед.

9-й «Б» клубился вокруг Андрюхи, вопросительно заглядывая ему в глаза. Первый порыв прошел, многие стали понимать, что погорячились, что ссориться с математиком, да еще в конце года, когда от Червякова будут зависеть годовые отметки, глупо.

У Васильева в голове снова произошло странное раздвоение. Он смотрел на мелькающие перед ним знакомые лица и не понимал, что происходит.

Сейчас весь этот народ готов был идти за ним куда угодно. И в то же время они не написали его в этой дурацкой анкете. Они считают его виновным в драке на вечеринке. Они первые его заложат, как только возникнет такая возможность. Но в эту минуту они смотрели на него как на бога и ждали, что он скажет.

– Айда на улицу, воздухом дышать! – крикнул он, и девятиклассники, спешно срывая свои куртки с вешалок и на ходу натягивая сапоги, потянулись к выходу.

Во дворе Андрюха привычно завернул за угол и закурил.

– Черт, холодно-то как! – подпрыгнул на месте Голодько. В спешке он не переобулся и теперь мялся в летних туфлях.

– Ща согреемся, – ухмыльнулся Андрюха, дергая молнию на рюкзаке. Скомканные бумажки полетели на землю.

– Чего это? – недовольно поморщился Когтев.

– Вещественные доказательства, – Васильев потряс зажигалкой. На морозе бумага занималась неохотно. Но вот она вспыхнула. Голодько пододвинулся поближе, пытаясь согреть свои ноги.

Ксюша внезапно расхохоталась и стала пятиться назад.

– Шут, – бросила она и поискала глазами Гребешкова. – Пойдем, Юра.

Она по-хозяйски взяла Гребешкова под руку, спокойно посмотрела на него и, не оглядываясь, повела к воротам.

От этой будничной и простой картины внутри Васильева словно что-то переключилось.

С ним она так себя не вела. Да, Рязанкина была все время рядом, да, она его защищала, но никогда не командовала. И никогда при всех не брала под руку. Они сохраняли свои отношения, как нечто ценное, прятали их от чужих глаз, не демонстрировали. А тут…

Неужели между ними что-то произошло? Неужели Гребешкову она позволила больше, чем Васильеву? А что может быть больше? Что такого было между ним и Ксюхой? Ну, целовались. Ну, один раз днем он пришел к Рязанкиной, когда дома у нее никого не было, и они лежали на диване. Просто лежали, потому что ничего другого Васильеву было и не нужно.

А что было у этих двоих? И куда это они направляются, когда занятия только начались, и после алгебры будет русский?

Андрюха кинул в догорающий костерок последние бумажки и побежал за Рязанкиной.

– Далеко ты намылилась? – дернул он ее за локоть.

– Тебя забыла спросить, – вырвала Ксюша свою руку.

– Может, хватит фигней страдать? – Васильев потянулся, чтобы снова взять Рязанкину, но та отстранилась, и он схватил воздух. – Чего ты выпендриваешься?

– Отвали от нее, – опомнился Гребешков.

– Это ты выпендриваешься! – Лицо Рязанкиной застыло, взгляд остановился где-то в области Андрюхиной куртки. – Чего ты хочешь? Чтобы за тобой все бежали? Бегут. Дальше что? Головой об стенку? Я за тобой бежать не буду.

Гребешков ожил и шагнул вперед.

– Васильев, чего тебе надо?

– Гребень, отвали на минутку! – оттолкнул его Андрюха. – Дай поговорить.

– Она не будет с тобой говорить! – Юрка стал грудью оттеснять соперника. – Тебе своей толпы мало?

– Гребень, не нарывайся! – Андрюха снизу врезал по Юркиным рукам, крутанул их, разводя в стороны, и всем телом навалился на одноклассника.

Гребешков покачнулся, отступил назад, споткнулся и опрокинулся в снег.

Губы Рязанкиной дрогнули в легкой улыбке, но она промолчала.

– Злишься на меня, да? – вплотную к ней подошел Андрюха. – Хочешь показать, какая крутая? – Ксюша молчала. – А от меня нельзя уйти. Поняла? Нельзя!

– Слушай, ты! – начал подниматься Юрка.

– Да погоди! – отпихнул его Васильев, отчего Гребешков снова закопался в сугробе. – Бросай это, слышишь? – схватил он Ксюшу за руку. – Не дури. – Он поморщился, заставляя себя произнести следующие слова: – Ну, считай, что я тебя простил.

В этот момент Гребешков поднялся и потянул Рязанкину в сторону.

– Придурок! – зло выкрикнул он. – Дебил, и шутки у тебя дебильные. Ты чего, совсем тупой? Прав был Червяк, тебе только в балагане выступать.

– Что, на банкирского сынка купилась? – зло ухмыльнулся Васильев. – Он тебя на «Мерседесе» возит и в золотой раковине руки мыть разрешает? Тебе нашего простонародного не надо? – Он хлопнул себя по бокам старой, местами заштопанной куртки. – Тебе короля подавай!

– Ты мне надоел, – четко произнесла Ксюша. Игра была не закончена. Противник еще подавал признаки жизни. – НА-ДО-ЕЛ.

Она сделала несколько шагов следом за Гребешковым, все еще глядя на застывшего Андрюху.

– Дурак ты, Васильев, – выкрикнула она. – Круглый дурак!

И она побежала прочь, так что Юрке пришлось ее догонять. Андрюха остался на месте. Он еще пару раз хлопнул себя по карманам куртки.

Внутри неожиданно стало пусто. Совсем пусто. Словно из него вынули все внутренности, оставив только гулко бьющееся сердце. Шаги уходящей Рязанкиной «тум, тум, тум» глухими ударами отдавались в голове.

Ксюха уходила, а он ждал. Она должна была вернуться. И если не вернуться, так хотя бы оглянуться, махнуть рукой, дать понять, что ничего не потеряно, что все еще можно вернуть. Что они объяснятся, и все станет, как раньше, только еще лучше.

Конечно, лучше…

Две темные фигурки свернули от ворот направо и скрылись.

«Тум, тум, тум», – умерли в голове прощальные отзвуки.

Наверное, впервые Васильев почувствовал, что он один. Совсем один, и ему стало зябко. Холод шел не снаружи, а откуда-то изнутри. Он прислушался к себе. Сердце больше не колотилось. Оно замолчало. Наверное, как-то так и должна выглядеть смерть, не больно и совсем не страшно.

За спиной зашумели, зашевелились, народ стал разбегаться. Но все это Васильева не касалось. Он был один, и не зависящая от него сила несла его вперед, выталкивая на обрыв, под которым ревет холодный злой океан. Волна бьется лбом о жесткий камень, требуя новой жертвы. И надо сделать всего один шаг, чтобы все закончилось. Чтобы больше никого не видеть и не слышать.

Ветер толкает в грудь, пытаясь оттащить от обрыва, но никакая сила уже не может его удержать. Андрюха поднимает ногу и делает свой последний шаг. Волна взлетает вверх, разбрасывая в приветственных хлопках щупальца брызг. И он проваливается в мягкие объятия.

– Васильев! Прекрати изображать из себя глухого!

Андрюха вздрогнул. Ему показалось, что он еще ощущает на своем лице соленые брызги. Схватился за лицо, но там ничего не было.

Его грубо дернули за плечо.

– Васильев!

Он непонимающе оглянулся. Около школы было пусто. Пара голов предусмотрительно сбежавших девятиклассников высовывалась из-за дальнего угла.

А перед ним стояла гроза морей и океанов, всесильная Алевтина Петровна, обитательница самого опасного кабинета в школе с лаконичной табличкой «завуч».

Долгую минуту Алевтина Петровна ничего не говорила, только смотрела куда-то мимо Андрюхи. Может, она там видела его умершую душу?

– Оставь дневник у Юрия Леонидовича и вечером приходи вместе с матерью, – сухо произнесла она.

Васильев вяло кивнул и с трудом сдвинул свое ставшее почему-то непослушным тело с места.

– И еще, – задержала его завуч. – С тобой хочет поговорить Ольга Владимировна. Ты это можешь сделать сейчас. Ты это можешь сделать вечером в присутствии матери.

Васильевский подбородок стукнулся о пуговицу куртки – так резко он кивнул. Ему было все равно, что говорит Алевтина. Ему было все равно, что происходит в школе. И тем более ему было все равно, что произойдет вечером.

Мать вернется в работы в девять. Ни в какую школу она, конечно, не пойдет. Дядя Миша тоже вряд ли изъявит желание с кем бы то ни было встречаться. Ему никогда не было дела до Андрюхиных проблем.

– А теперь немедленно идите в класс, – прошипела завуч. Но в спину ей ударил звонок с урока, так что приказание оказалось бессмысленным. – Ладно, – выпрямилась Алевтина Петровна. – Возвращайтесь в школу. Я с вами еще поговорю.

Она сделала несколько шагов обратно к крыльцу.

– Чтобы все были на следующем уроке! – крикнула она в сторону парка, где мелькали разрозненные силы 9-го «Б» класса. – Бардак! – пробурчала она себе под нос, но сделала это так громко, что Андрюха ее отлично услышал. – Совсем распустились! Но ничего, это ненадолго.

В кармане затрезвонил мобильный. Васильев настолько отвык от него, что от неожиданности вздрогнул – после того как они поссорились с Ксюхой, телефон молчал.

– Васильев, ну, что там у вас? – глухим голосом спросил Быковский. – Что нового?

– Тебе надо прийти, – заторопился Андрюха и незаметно для себя пошел к школе. – Сегодня же. Тут такое завертелось!

– Я не могу, – голос Павла отдалился, словно он собирался дать отбой.

– Чего ты, на хрен, не можешь? – заорал Васильев, переходя на бег. – Вся школа на ушах стоит, а ты пузыришься, дома отсиживаешься! Ашки наших метелят почем зря, ор стоит на все этажи. Приди и скажи им, что я не виноват. Не я звал Алекса. Я вообще у вас во дворе случайно оказался.

– Я не могу, – прошептал Быковский.

Андрюха вбежал в круговорот школьных коридоров.

– А мне плевать, что ты там можешь или нет. Червяк злобится, Алевтина копытом бьет, ашки с потрохами нас сожрали, а он дома отсиживается. Приходи, а то я тебе еще что-нибудь сломаю, всю жизнь на костылях прыгать будешь. Приходи! Хватит за мамкиной спиной отсиживаться! Решать что-то нужно. Быстро! А то ведь я приду, волоком потащу! Чтобы сегодня же был здесь и всем сказал, что я ни при чем!

– Да подожди ты со своими шутками! – бросил Павел и отключился.

– Какие шутки? Я уже давно не шучу! Трус ты поганый! Гайка без резьбы! Что ты фигней страдаешь? Они же меня в землю вкопают, – орал в молчащую трубку Андрюха. – Приходи, не будь дубом! А то я сам за тобой приду!

Он с ненавистью сунул трубку в карман и заметался по коридорам. Ему нужен был Сидоров. В ярости он даже не подумал, что Генка мог уйти.

Слепым носорогом Андрюха несся по этажам, пока не услышал знакомый хрипловатый смех. Он оглянулся.

Это был четвертый этаж, владения старшеклассников. Взрывы веселья слышались из приоткрытой двери кабинета химии. В сомнамбулическом состоянии Андрюха толкнул дверь и застыл на пороге.

Десятиклассники еще продолжали заниматься своими делами, но те, кто заметил это странное явление, замолчали.

– Чего-то я не понял, – Алекс откашлялся. – Откуда-то плесенью завоняло… Эй, мелочь, ты не ошибся дверью?

Алекс стал медленно подниматься из-за парты. Мелькнули удивленные глаза Алисы Ветковской. За Алексом замаячил его приятель Крошка Ру.

Васильев сжал зубы, борясь с сильнейшим желанием сбежать. И кто только придумал, что он подговорил Алекса побить Быковского? Его от одного вида этого здорового десятиклассника дрожь пробирает.

– Мне поговорить, – Андрюха хотел это сказать как можно равнодушней, но голос его предательски сорвался.

– У меня чего-то со слухом? – нехорошо прищурился Алекс. – Или где-то что-то пропищало?

Десятиклассники одобрительно засмеялись. Здесь тоже любили развлечение, а до конца уроков ничего веселого не ожидалось.

Андрюха прогнал застрявший в горле комок и для уверенности сделал шаг вперед.

– Я хочу спросить. Выйдем?

Алекс с тоской огляделся вокруг, зацепился взглядом за стоящего рядом Крошку Ру.

– Ру, ты у нас специалист по детям, объясни ему, куда надо идти, а то ведь я больно сделаю.

В порыве отчаянья Васильев схватился за первую парту.

– Я не уйду! Мне надо поговорить! Алекс!

Ветка, сидящая рядом, долго переводила удивленные взгляды с одного лица на другое.

– Алекс, – позвала она.

– Не рыпайся! – рявкнул Алекс. – Мне эта благотворительность надоела! Если я еще одного голопузого здесь увижу, точно прибью! Ру, выкинь его!

Крошка неторопливым лайнером двинулся по проходу.

– Алекс! – Андрюха побежал к учительскому столу. – Мне надо только узнать, кто тебе сказал, где у нас проходила вечеринка!

Загрохотали парты. Неспешный Крошка Ру вовремя отскочил в сторону, чтобы не попасться на пути разъяренного Алекса.

Васильев протиснулся вдоль демонстрационного стола к окну, загоняя себя в ловушку – бежать отсюда было некуда.

– Я тебе сейчас такого Алекса устрою, – брызгая слюной, шипел Алекс, отшвыривая стул учителя. – Тоже мне, дружбан нашелся. Меня зовут Вячеслав Николаевич. Запомнил? И дави отсюда свои мозоли, пока я тебя в лепешку не раскатал.

– Алекс! – вскрикнула Ветка, но грозного Вячеслава Николаевича это не остановило.

– Тебе чего, сказать тяжело? – уперся Васильев, руками и ногами хватаясь за учительский стол.

– Ру, – с какой-то обреченностью оглянулся на приятеля Алекс и легким движением сгреб Андрюху в охапку. – Чеши отсюда! – гаркнул он ему прямо в лицо и поволок через класс.

– Так, так, так! – заторопилась вовремя появившаяся химичка. – Это что такое?

– А это, Людмила Ивановна, наши подшефные, – хихикнул кто-то. – Алексеев воспитательную работу проводит.

– Васильев, ты что здесь делаешь? – Толстая химичка не успела отойти в сторону, и Алекс уронил на нее Андрюху. – Васильев, что у вас происходит?

– Да я… – начал Андрюха, но Алекс поволок его дальше.

– Он извиняется, Людмила Ивановна, – буркнул за него Алекс. – Он больше не будет.

Васильева выволокли в коридор.

– Катись отсюда!

Андрюхе отвесили пинок, отчего он пробежал несколько метров, не в силах остановиться.

Дверь за его спиной хлопнула, и Васильев вздрогнул, словно она ударила ему по голове.

Притихший на мгновение коридор снова загомонил. Толпа учеников, обтекая Андрюху, бежал в разные стороны.

Жизнь вокруг клубилась и переливалась разными цветами, и только перед взором Васильева все тускнело, словно какой-то злой колдун бежал перед ним и намеренно смывал все краски.

Зазвенел звонок. Коридор опустел. Щелкнула, закрываясь, дверь какого-то кабинета, а Васильев продолжал стоять, все еще чувствуя на своем плече тяжелую руку Алекса.

Наверное, впервые за всю свою долгую четырнадцатилетнюю жизни Андрей ощутил, насколько он никому не нужен на этой огромной планете Земля, в этой многолюдной школе, в этом пустом оглохшем коридоре. Он подумал, что ничего не изменится, если его вдруг не станет, если он по мановению волшебной палочки исчезнет.

Мать? А что мать? У нее свои дела, она работает, деньги зарабатывает. Сколько раз она упрекала сына в том, что угробила на него жизнь, что ей приходится изматывать себя, чтобы достойно содержать его. Что же, теперь она отдохнет. А маминому брату, дяде Мише, будет все равно. Он и раньше-то не особенно замечал племянника.

И вновь в Андрюхиной голове случилось какое-то помутнение. Он видел и слышал, что происходило вокруг, но все это до него доходило как сквозь вату, чуть приторможенно. Для Васильева это состояние было необычным и странным, поэтому он не спешил его прогонять. Наоборот, пытался продлить.

Он подошел к окну и уперся в него лбом.

Какой-то чертик внутри толкал его к действию. Одним махом перерубить затягивающиеся узлы недомолвок, непонимания и обманов. Если он умрет прямо сейчас, сию минуту, все сразу поймут, до какой степени они были не правы, как ошибались. И всем станет страшно – что же они наделали. И сразу все объяснится. И найдется тот, кто заложил их класс с вечеринкой, и выяснится, зачем Андрюху упорно уверяли, что он изолируемый, и даже Ксюха признается, что пошутила. После этого можно будет жить дальше. Только бы поскорее стало все ясно.

Васильев увидел, как чьи-то руки потянулись к шпингалетам, как дернули раму. Окно затрещало всем своим старым иссохшим корпусом, но не поддалось.

И тогда Анрюха дернул еще сильнее, и от этого резкого движения, потянувшего мышцы рук, он пришел в себя и с ужасом оглянулся.

Руки, открывавшие окно, были его.

Это было невозможно! Это было страшно! Он только что чуть не убил сам себя!

Он отпрыгнул от окна, пересохшими губами твердя: «Псих, псих, псих!»

– Васильев! – налетел сзади на него сначала голос, а потом и топот ног. – Ты чего тут? Тебя внизу все ждут.

Андрюха вздрогнул. Толкавший его под руку чертик испарился, вслед за ним исчезла ватность из головы.

Перед ним стоял бледный перепуганный Цымлин. Неужели он все видел и обо всем догадывается?

– Ты чего? – твердил отличник. – Чего ты?

– Придурок! – на место рассеянности пришла внезапная ярость. – Ты чего орешь? Я чуть из окна не упал от твоего крика. Идиот! Как дам в репу, всю жизнь шипеть будешь.

Цымлин вжал голову в плечи и попятился.

– Я чего, глухой? – по инерции еще ворчал Андрюха. – Чего я – звонка не слышал? Орет он. Рюкзак я где-то посеял. Вот найду и приду.

– Он у Алевтины, – еле слышно прошептал Цымлин, отходя к окну. – Она тебя ждет. На истории.

– Знаю, что на истории, – последний раз вспылил Васильев, для пущей убедительности толкнув Цымлина в плечо, и пошел к лестнице.

Совершенно потерявшийся от незаслуженного крика на себя Мишка Цымлин проводил одноклассника взглядом и с облегчением оперся о подоконник. От приоткрытой рамы тянуло холодом. Во дворе шаркал метлой дворник. Он делал это с таким остервенением, словно пытался не только снег с асфальта смести, но и затереть малейшее воспоминание о пробежавших здесь с утра детях.

На урок истории Васильев пришел страшно злой – на себя, на класс, на учителей и на весь мир. И первое, что он заметил – Гребешкова с Рязанкиной снова не было.

Ничего не говоря и ни на кого не глядя, он прошел к своей парте и остановился.

Ему навстречу встала Ольга Владимировна.

– Проходи, – легко предложила она, словно каждый день пропускала Андрюху к его месту около окна.

– Не торопитесь, – послышался знакомый окрик.

Историк Сергей Герасимович, собирающийся что-то сказать, кашлянул и снова опустился на свой стул.

С последних парт поднялась Алевтина Петровна. Двумя пальцами она несла тощий Андрюхин рюкзак.

– Достань свой дневник, отнеси его к Юрию Леонидовичу и извинись перед ним, – сухо приказала завуч, роняя рюкзак Васильеву в руки.

Андрюха встряхнул свою собственность, словно по весу определял, потерялось что-то или нет, и снова повернулся к своей парте. Ольга Владимировна все еще стояла, пропуская его к окну.

Васильев бухнулся на свое место, сунул рюкзак под ноги и уставился в окно.

– Васильев, ты меня плохо расслышал? – стала медленно накаляться Алевтина.

Андрюха молчал, спиной чувствуя, с каким удивлением смотрит на него класс. Какой-то отдельной точкой внимания выделялся спокойный взгляд психологини. Это-то бесило особенно сильно. Она сканировала его и, наверное, видела и его позор в десятом классе, и глупую идею с окном, и презрительную усмешку Рязанкиной на улице.

– Васильев, встань и выйди из класса! – Завуч зависла над его столом. – Пока ты не извинишься перед преподавателем, в школу можешь не приходить.

– Алевтина Петровна, – негромко произнес историк, но завуч махнула рукой, давая понять, что сейчас его вступление в разговор неуместно.

Андрюха продолжал изучать пыльное окно со следами растаявших снежинок со стороны улицы.

– Кто-нибудь помогите Васильеву встать, – повернулась к классу завуч. – И предупреждаю – если вы не извинитесь перед учителем, всем, ушедшим с урока, я поставлю кол, и значит, у всех будет снижена оценка по предмету на балл.

Класс ахнул, со всех сторон посыпались жалостливые восклицания.

– Васильев, вставай! – полетело над головами. – Ты чего, прирос? Давай живо! Эй, дубина, очнись!

Андрюха медленно повернулся, стараясь не встречаться взглядом с Ольгой Владимировной. Она и так все знала и понимала, не о чем им было переглядываться.

– Я никуда не пойду. – Губы без его участия растянулись в улыбку.

– Что значит не пойдешь? – Алевтина Петровна говорила холодно и спокойно, но было видно, что за этим спокойствием скрывается ураган.

– Пусть сам извиняется. – Андрюха не спеша поднялся, заставив Ольгу Владимировну снова вскочить. Ему было приятно, что хоть этим он мог ей досадить. Но лицо психологини было настолько улыбчиво-непроницаемым, что ничего в нем разглядеть не удавалось. – Он первый начал орать. А потом он меня сам выгнал с урока. Чего остальные поперлись, я не знаю.

Завуч резко выпрямилась. Было слышно, как она глубоко дышит, пытаясь сдерживаться.

– Чтобы вечером мать была у меня в кабинете, – еле слышно произнесла Алевтина Петровна.

– Она не придет. – Сдержать ухмылку Андрюха не мог, она сама сорвалась с его губ.

– Я позвоню ей на работу, – упиралась завуч.

– Она все равно не придет!

– Так! – Алевтина оглянулась на обалдевший от всего происходящего класс. – Ольга Владимировна! Скажите что-нибудь! Это же по вашей части. Приведите их в чувство.

Историк тяжело вздохнул и уронил голову на сложенные руки.

– А знаете, пока все в порядке. – Ольга Владимировна повернулась к классу, словно хотела убедиться, об одних и тех же людях они говорят или о разных.

– Психология за нас! – поднял вверх кулак Васильев и снова бухнулся на свое место. – А если кому-то нужен мой дневник, то я принесу. Чего я буду сейчас, во время уроков, бегать? – и еле слышно добавил: – Я его дома оставил.

Первым фыркнул Волков, за ним тоненько заржал Голодько, старательно затыкая рот рукой, чтобы было не очень слышно. А потом уже взорвался весь класс.

– Сергей Герасимович! Начинайте урок, – бросилась к двери Алевтина Петровна. – А на большой перемене не расходиться! У вас будет общеклассное собрание.

– Ой, Ольга Владимировна, – ахнула сердобольная Смолова. – Что теперь с вами будет?

– За родителями пошлют, – фыркнул с последней парты Волков. – И дневник математику придется отнести.

Девятиклассники захохотали, но Златогорова не стала поддерживать их веселого настроения. Она оглядела класс, задержалась взглядом на Лизе, с недовольной миной изучающей кривую ухмылку на лице Васильева, и вдруг подошла к ней.

– Сергей Герасимович, – не глядя на историка, спросила она. – Я заберу у вас… Как тебя зовут? – склонилась она к Курбаленко.

– Лиза, – испуганно прошептала Курбаленко, приподнимаясь. – А может, вам Маканина нужна? Она у нас псих.

Класс принялся ржать по второму кругу, но Ольга Владимировна даже бровью не повела.

– Нет, именно ты, – мягко улыбнулась психологиня. – Мне понадобится твоя помощь.

– А что надо делать? – встала Лиза, еще не зная, как оценивать слова взрослого – как наказание или как поощрение.

– Пойдем, я все объясню, – протянула ей руку Ольга Владимировна.

Они уже почти дошли до двери, когда Златогорова неожиданно остановилась, заставив Лизу, как Пятачок на Винни-Пуха, налететь на нее сзади.

– Кстати, – оглянулась она на класс. – Никто не брал у меня из кабинета ваш опросник? Отчет я, конечно, уже написала, но сами бумажки могут пригодиться.

– Так они ж того… – начал несообразительный Когтев и запнулся.

– Ой, а что же там горело? – прошептала эмоциональная Смолова, хватаясь за щеку.

– Ага… Ну, понятно, – кивнула психологиня и шагнула за порог.

Девятый класс переглянулся.

– Пишем тему урока, – напомнил о себе историк. – Открыли тетради!

Глава седьмая

Прогулка по эшафоту

Жизнь так хороша, что не хочется портить ее своим отсутствием.

Мудрость

Курбаленко вернулась в класс под конец урока. Лицо у нее лучилось довольством, словно Ольга Владимировна за дверью поила ее чаем с тортами и пирожными. Победным взглядом она оглядела одноклассников и остановилась на Васильеве, как бы говоря: «Теперь-то ты попался и никуда не денешься!» Потом она долго строчила что-то на листочке, вычеркивала, вписывала, продолжая загадочно сверкать глазами в адрес Андрюхи. После долгого колебания она отправила результат эпистолярного жанра на заднюю парту, где сидела Олеся Маканина, и немного успокоилась.

Васильеву было плевать на все взгляды, вместе взятые. Он сидел, зло постукивая мыском ботинка по своему рюкзаку и вполуха слушая рассказ историка о тяжелом положении на фронтах Второй мировой войны. У него была своя война, и положение у него было не лучше, чем у Красной армии осенью 1942 года.

Отзвенел звонок, но никто не сдвинулся с места, вопросительно поглядывая друг на друга.

– Сидите, ждите завуча, – пожал плечами Сергей Герасимович, сворачивая карту, испещренную синими и красными стрелочками – хроника боев 1942 года под Сталинградом. – Я бы на вашем месте не стал упираться. Зачем вам неприятности?

– Да сделаем мы все, – заерзала на своем месте Курбаленко. Было видно, что Ольга Владимировна ей что-то такое сказала, отчего она в собственных глазах приобрела невероятную значимость. – И ничего не будет.

– Ну-ну, – Сергей Герасимович не разделял жизнерадостных взглядов на жизнь своих учеников, поэтому предпочел заняться заполнением журнала.

За дверью шумели голоса. Пару раз в класс заглядывали.

Прошло пять минут. Завуч не появлялась. Историк заполнил журнал и огляделся.

– Цымлин, – позвал он. – Сходи на третий этаж, спроси у Юрия Леонидовича, подойдет он к вам или нет.

Прежде чем встать, Мишка Цымлин посидел секунду, втянув голову в плечи, набираясь сил для столь решительного броска, и только потом выдернул свое непокорное тело из-за парты. Шум коридора поглотил его.

Напряжение в классе нарастало. Шла большая перемена, время завтрака. Следом за ними на историю должны были прийти ашки, и если класс «Б» здесь еще немного задержится, то столкновения не избежать.

– Сидоров, как у тебя дела? – прервал затянувшееся молчание Сергей Герасимович.

Генку толкнули в бок, и он поднял голову, выдергивая из уха наушник.

– Что? – непонимающе посмотрел он на учителя.

– Он здесь ни при чем, – не выдержала Курбаленко, в улыбке показывая все свои тридцать два зуба.

Ничего не понявший историк кивнул и перевел взгляд на Лизу.

– А куда делся Быковский? – Казалось, он только что заметил зияющий провал в стройных рядах 9-го «Б».

– Его, наверное, скоро выпишут, – снова подсуетилась Курбаленко. – У него рука была сломана.

– И нога, – хихикнул Волков, разряжая слишком натянувшуюся обстановку. Девятиклассники зашевелились, зашептались, как будто шутка Ярика разрешала им дышать и спокойно жить дальше.

Один Васильев продолжал зло оглядываться, словно ожидал подходящего момента, чтобы вступить в драку.

Дверь дернулась от несильного толчка и только со второй попытки открылась.

Майкл Махота заглянул в кабинет, присвистнул и тут же скрылся.

– Да забыли про нас, – протянул Когтев, демонстративно поправляя на руке часы. – И на завтрак опоздаем.

Класс заволновался.

– Сидите, сидите! – повернулся к ним историк. – Накуролесили, теперь готовьтесь отвечать.

– А чего сразу мы? – невинно захлопал глазками Волков. – А мы ничего.

Обычно в классе первым выступал Васильев, но сегодня он молчал, поэтому место классного «запевалы» оказалось вакантным, и его поспешили занять.

За дверью кто-то громко вскрикнул, и 9-й «Б» притих.

– Что-то у вас здесь не то, – пробормотал Сергей Герасимович, выглядывая в коридор. Вернулся он с бледным Цымлиным.

– А там никого нет, – прошептал он, падая на стул.

– Ну, так пошли! – первым вскочил Когтев.

– А там, это… – неуверенно добавил Цымлин, отводя глаза. – Ашки ждут.

– Ну да, у них урок, – растерянно кивнул учитель, не зная, что делать дальше. – А у вас сейчас что?

– Литература, – прошептала Аня Смолова, словно впереди их ждали не обычные сорок минут занятий, а как минимум прогулка по эшафоту.

– Ну, так идите, – пожал плечами историк. – Видимо, с вами потом встретятся.

Загрохали, отодвигаясь, стулья и парты. Наперерез общему движению Курбаленко ринулась к учительскому столу.

– Васильев! Слышь, Васильев! – запрыгнула она на его парту. – Ты чего сейчас делать будешь?

Андрюха на секунду замер, глядя на Лизу так, словно видел ее впервые.

– В столовую пойду, – буркнул он, ныряя под стул за рюкзаком.

– А потом? – Курбаленко нагнулась вперед, чтобы не терять из поля зрения собеседника.

– А потом на литературу, – Васильев кинул недовольный взгляд на одноклассницу – она мешала ему выйти в проход.

– А потом? – Лиза просто лучилась каким-то своим внутренним счастьем.

– А потом в лоб тебе дам, если ты от меня не отстанешь, – буркнул Андрюха, пробираясь мимо Курбаленко и невольно сталкивая ее с насеста. – А ты чего, по мужскому вниманию, что ли, заскучала? Так сходи к Быковскому. А то он дома окопался, как русские под Сталинградом, и нос высунуть боится.

От такой неприветливости Лиза опешила, но, вдруг что-то вспомнив, бросилась следом за уходящим одноклассником.

– Погоди! – нагнала она его около двери. – А давай вместе к нему сходим. Или к Рязанкиной завалимся, тусанемся.

– С Рязанкиной тусуйся сама, – резко оборвал ее Васильев. – Она найдет и тебе занятие, и Гребешкову. А увидишь Быковского, передай, что я ему вторую ногу сломаю при встрече. За мной не заржавеет.

– Ты чего, дурак? – прошептала Лиза, останавливаясь.

Дверь распахнулась, Васильев шагнул за порог и замер.

Первое, что удивляло в коридоре, это его заметная тишина. Не бывает такой тишины на перемене. И даже во время урока не всегда встречаешься с таким напряженным безмолвием.

За дверью стоял 9-й «А». Он образовал живой коридор, пропуская выходящих бэшек. Счастливцы, проскочившие через этот строй, топтались в стороне, с любопытством глядя, как себя поведут оставшиеся.

Васильев оглядывал хмурые лица ашек и довольные физиономии бэшек за их спинами. Он чуть качнулся вперед, собираясь, видимо, пройти через толпу, но потом передумал. Прислонился плечом к дверному косяку и зло ухмыльнулся.

– «Театр уж полон, ложи блещут», – громко произнес он, делая широкий жест рукой – стараниями русички Галины Георгиевны, большой поклонницы Пушкина, девятые классы учили «Евгения Онегина» чуть ли не наизусть. – Кого ждете, дети мои?

– Козел ты, Васильев, – раздался негромкий голос Майкла Махоты. – И весь класс у вас отстой.

Андрюха, казалось, только этого и ждал. Он широко улыбнулся, поворачиваясь в сторону говорящего.

– У нас класс не отстой, а червяков, – громко произнес он, ловя на себе испуганно-восторженные взгляды одноклассников. – А рожденный ползать, знаешь ли, везде пролезет! В отличие от некоторых, которые не мычат, не телятся, а только тявкают за чужими спинами.

– Это ты кому сказал? – В рядах ашек началось движение – Махота пробивался вперед.

– Сказал кому сказал, – преувеличенно громко фыркнул Андрюха. – А ты чего, о себе подумал?

– Ты сейчас будешь за меня думать! – выбрался вперед Майкл, за ним тенью следовал его друг, невысокий Константинов. – Куда Быковского спрятали? Давно мне с ним поговорить хотелось!

– А он тебя боится, – делано махнул ладошкой Васильев. – Как узнал, что ты его ищешь, сразу головой в песок закопался.

– Придурок, – зло выдохнул Махота, подходя к Андрюхе вплотную. – И вообще весь класс у вас придурки.

– Эй, эй, эй, что это у вас за разговоры? – поднялся со своего места историк, слышавший перепалку через открытую дверь. – Ну-ка, давайте расходитесь! Что вы здесь столпились?

– Разошлись все! – подхватил Васильев, делая шаг вперед.

Махоту, стоящего у него на пути, он легонько толкнул в грудь. Приклеившийся к нему сзади Константинов не успел отойти, и покачнувшийся Майкл всем телом навалился на него. Константинов взмахнул руками, задевая рядом стоящих. Произошла сутолока. Васильев устремился вперед по еще свободному проходу. За его спиной смыкался общий круговорот.

– Червяки, только суньтесь к нам! – всплыло над толпой.

– Да кому вы нужны вместе с вашей Гараевой? – весело крикнул через плечо Андрюха, спеша покинуть «поле боя». – Ее предупреждали, чтобы она не лезла. Так что утритесь и сопите в две дырочки!

– Сдались вы нам! – неслось со всех сторон. – Чучело, отстойники! После вас в классе находиться невозможно.

– Мама! – взвизгнула Курбаленко. Она пыталась пробиться следом за Васильевым, но с первого же шага отстала, поэтому все крики и угрозы достались на ее долю.

Классы заволновались, перемешиваясь. Махота, активно действуя локтями, шел следом за Васильевым, видимо, решив, что он главный виновник происходящего.

Коридор забурлил. Более тихие и мирные пытались спрятаться в кабинете или отойти ближе к лестнице, активные рвались вперед. «Б» класс отступал, не желая ввязываться в драку. В отличие от ашек, которые так живо переживали проблему своей одноклассницы, бэшкам было по большей части плевать, с кем и что происходит. Их в равной мере не волновали ни Быковский, ни Гараева. Чужая любовь была чужой проблемой.

– Васильев, стой! – вывалился из толпы Махота. – А ведь это все ты!..

– Жанну д’Арк на костре тоже я сжег? – усмехнулся Андрюха, пристраиваясь около окна.

– Убогим не прикидывайся. – Майкл был хмур, но не агрессивен. – Мать Быковского взъелась на Гараеву после того, как Пашку избили. А драка произошла из-за тебя.

– Что ты говоришь? – процедил сквозь зубы Андрюха. Его уже начинало бесить, что глупую драку на вечеринке вешают на него одного. – А ты, значит, рядом со мной шел и все слышал?

– Не прикидывайся идиотом! – смутился Махота, отводя глаза. – Никому, кроме тебя, это не надо было.

– Эй, проснись! Мне нужно было, чтобы избили Быковского? У тебя совсем крыша уехала и потолок обвалился?

– Ты всегда радуешься скандалам, – буркнул Майкл. – И против Гараевой ты выступал.

– Да пошли вы с вашей Гараевой, – разозлился Васильев. – В пень! Чего вы из-за нее с ума посходили? Нету ее! В Махачкале своей сидит и пряники трескает, а вы, как последние болваны, из-за нее горло дерете!

– Нету? Будет, – доверительным шепотом сообщил Майкл. – Она сама сказала, что вернется. А тут такое… Короче, замни это дело. Поговори с Быковским, пускай он утихомирит свою мать. Если она здесь второй раз появится, худо будет.

От ярости, всколыхнувшейся внутри, Андрюха резко побледнел. Ему пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, прежде чем он смог говорить дальше.

– Вон там парень стоит, видишь? – кивнул он через весь коридор, где из-за поворота показался парень класса из пятого-шестого.

– И чего? – Майкл повернулся, сбитый с толку таким странным поворотом в разговоре.

– Иди и ему расскажи всю ту чушь, что сейчас здесь нес. Может, он тебе и поверит.

– Что? – До Махоты только сейчас дошло, что его разыграли.

Васильев оттолкнул от себя Майкла и пошел прочь.

– Не жилец ты, Васильич! Понял? Не жилец! – крикнул ему в спину Махота. Андрюха не обернулся. Ему вдруг стало все равно, кто и что про него думает. За один день на него навалилось столько всего, что проблемы 9-го «А» туда уже не помещались.

– Андрюш, Андрюша, ты куда? – подлетела к нему выбравшаяся из толпы Курбаленко.

– Слушай, а ты-то чего ко мне привязалась? – огрызнулся Васильев. – Мне и без тебя тошно.

– Ну, чего ты? – Лиза схватила его под локоть, но Андрюха грубо тряхнул рукой, не давая ей уцепиться. – Я же только спросить хотела.

– Спросила? – Андрюха побежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки. – Свободна.

– А ты куда? В столовую? – не отставала от него Курбаленко. – Сейчас уже звонок будет.

– В туалет я, поняла? В туалет! – все больше и больше заводился Васильев.

– А чего на первый этаж? – Лиза, казалось, не замечала Андрюхиного раздражения. – Там же нет ничего.

– Отвали от меня! – Васильев остановился так резко, что Курбаленко налетела на него, сталкивая с последних ступенек лестницы. Андрюха не удержался и, пересчитав задом острые углы, оказался на кафельном полу.

– Ой, Андрюшенька! – бросилась к нему Лиза.

– Уйди! – простонал Васильев, потирая ушибленную спину.

– Андрюшенька, давай я тебе помогу, – протянула руки Курбаленко, но Васильев только отполз от нее подальше.

– Отзынь от меня, Курбаленко! – замахнулся на нее Андрюха. – А то я тебя сейчас так двину… Будешь потом свои кудряшки по школе собирать.

Лиза замялась. Видимо, аргументы у нее закончились.

– Дурак ты, Васильев, – грустно повторила она. – Я же тебе помочь хочу.

– Себе помоги, – пробормотал Андрюха, поднимая рюкзак. – По тебе, вон, психушка плачет.

Лиза недовольно дернула губами, терпеливо дождалась, когда одноклассник скроется за поворотом, и отправилась в столовую. Война войной, а обед по расписанию.

– Ну и чего ты тут наваяла? – Около входа ее перехватила Маканина с запиской в руке, той самой, что пришла ей на уроке. – Кого ты собралась спасать?

– Это не я! – Лиза по-деловому подхватила Олесю под локоть и повлекла к окошку раздачи еды – скоро должен был прозвенеть звонок, и с завтраком надо было торопиться. – Это Ольга Владимировна! Она сказала, что по всему выходит – у Васильева кризис.

– Чего? – недовольно поморщилась Олеся. С некоторых пор она не могла спокойно слышать это имя, слишком уж много неприятностей она пережила из-за глупых розыгрышей одноклассника.

– Ну, хреново ему. Понимаешь? – проникновенно заглянула в глаза собеседницы Курбаленко. – Нам надо следить, чтобы он чего не натворил.

– Чего он опять может натворить? – Особой радости на лице Маканиной от этого известия не появилось.

– Покончить с собой! – сообщила Лиза таким тоном, словно выдавала Большую Военную Тайну.

– Туда ему и дорога, – легко бросила Олеся, всовывая записку в руку Курбаленко. – Пускай сделает это сам, пока его кто-нибудь не прибил.

– Ты что? Это же Васильев! – От ужаса глаза у Курбаленко стали на пол-лица.

– Вот именно, что это Васильев. – Чтобы показать, что она к этому делу не хочет иметь никакого отношения, Маканина спрятала руки в карманы брюк и демонстративно перекатилась с мыска на пятку и обратно. – Ты бы еще Беленькой предложила его спасать, то-то Стешка обрадовалась бы!

– Тебе его не жалко?

– Ты издеваешься, да? – Лицо Олеси стало злым. – Сначала ты меня посылаешь далеко и надолго, потом ваша компания во главе с Васильевым устраивает мне веселую жизнь в Питере, доводит Галкина до того, что он громит кабинет химии и его выгоняют из школы, издеваетесь над Беленькой, так что она чуть сама от вас не сбежала. И после всего этого ты предлагаешь мне помочь Васильеву? Да пускай делает, что хочет! Он сам во всем виноват! Гадости делает, а потом надеется, что его все полюбят? Между прочим, Сидорова из-за него выперли из нашего класса. И даже если не Васильев настучал десятиклассникам о нашей вечеринке, он был бы несказанно счастлив, если бы она сорвалась. Считай, его мольбы были услышаны! Что там у нас еще по списку?

– Ты чего?

Лиза, не ожидавшая такой волны ярости, растерялась. Она даже оглянулась, чтобы убедиться, что, в случае чего, пути отступления у нее есть.

– Ольга Владимировна сказала, что ему по-любому помочь надо. Что сам он не выкарабкается. Она бы с ним сама поговорила, но он ее не слышит. Вот она и попросила помощи у нас. Ты не представляешь, какая она умная! Она даже точно угадала, что от Васильева Ксюха ушла.

– Да об этом только слепой не знает! – фыркнула Олеся. – Кстати, вот к Рязанкиной и топай за спасением. Может, в ней былые чувства проснутся, и она протянет утопающему руку помощи?

Курбаленко бестолково хлопала глазами, не зная, что теперь делать. И словно помогая разрешить столь неприятную ситуацию, на головы им обрушился звонок. Лиза дернулась туда-сюда, решая, успеет она позавтракать или стоит сразу бежать на урок. А ведь еще где-то бродил неприкаянный Васильев, с которым тоже надо было что-то сделать.

Курбаленко стукнула кулачком о ладонь и решительно побежала к раздевалке. Для начала надо было убедиться, что Васильев остался в школе, а потом уже придумывать, куда идти. Идея с Рязанкиной ей очень понравилась. Правда, они уже какое-то время не общались, да и Ольга Владимировна просила не очень распространяться об Андрюхиных проблемах. Но кому же о них рассказывать, как не Ксюхе? Если Рязанкина сможет помириться с Васильевым, тогда ничего страшного с ним уже не произойдет.

– Можно я позвоню? – просочилась она в дверь приемной.

– Разве сейчас не урок? – нахмурилась девочка-секретарь, любившая строить из себя очень важную особу.

– Мне и надо сказать, что идет урок, – ляпнула первое, что пришло в голову, Лиза.

– Только быстро, – величественно разрешила секретарь.

Курбаленко пробежала пальцами по кнопкам и замерла, мысленно придумывая первую фразу – надо было убедить Рязанкину как можно быстрее прийти в школу и здесь уже уговорить ее не отвергать Васильева окончательно и бесповоротно.

Начать надо было как-то так: «Ксюха, дело на миллион!» Или «Васильев повесился! Срочно приходи!» Хотя про повесился не подойдет.

Она покосилась на занятую своими бумажками секретаршу.

Тогда так: «Где тебя носит? Ты самое интересное пропустила! Бери Гребня и быстро чеши сюда…»

Или…

Про «или» додумать она не успела, потому что зуммер отсчитал последнюю цифру в номере телефона, щелкнул и дал дробные гудки. Занято.

Она медленно опустила трубку на рычаг, а потом, словно не поверив собственным ушам, тут же подняла ее.

– Я быстренько! – и начала стремительно набирать знакомый номер.

Занято.

Мало того, что Ксюха с уроков смоталась, она еще и на телефоне висит!

– Давай, давай, – подогнала ее недовольная секретарша. – Мне работать надо!

Лиза вышла в холл первого этажа и медленно побрела к лестнице. Литература у них была на четвертом, и теперь нужно было придумать какую-то уважительную причину для Галины Георгиевны, чтобы оправдать свое опоздание на урок.

Курбаленко легко взбежала наверх, не заметив под лестницей перед входом в физкультурную раздевалку вжавшегося в угол Васильева. В руке у него был сотовый телефон с медленно гаснущим экраном.

И зачем он позвонил Рязанкиной? Что он от нее хотел? Чтобы она его поняла? Ха! Нашел к кому обратиться! По пониманию и сочувствию у них в классе специалист Смолова. Можно было смело идти к ней и рыдать о собственной неприкаянности – выслушает и посочувствует. Только кому нужно ее приторное сочувствие!

От досады, что все так складывается, Андрюха стукнул кулаком по стене и даже не почувствовал боли. В ушах стоял равнодушный голос Ксюхи. Нет, ей ни до чего нет дела. Нет, она ничего не хочет. Нет, он может катиться куда подальше…

Еще совсем недавно этот голос был другим. Совершенно другим! И вот теперь он все потерял! А потому что она дура, дура, дура! И не хочет этого понимать!

Как же ему без нее погано.

Идиот! Он предложил ей встретиться и поговорить. А она отказалась.

Отказалась, отказалась… И теперь вокруг пустота. Полная пустота. Как будто кто нарочно собрал все вместе и вывалил на Андрюху. Он давно готовился, подстраивал, подсматривал, и в нужный момент толкнул под локоть. Сорванная вечеринка, уход Ксюши, скандал с Быковским, результаты теста, конфликт с ашками, неприязнь Червякова – как по заказу все одно к одному, и ни одной души, способной или хотя бы желающей помочь.

На Васильева навалилась тоска и безысходность. Идти больше было некуда, все вдруг стало скучным и предсказуемым. И чем больше он пытался найти, что же ему делать, тем больше убеждался, что сделать уже ничего нельзя. Ксюха не вернется, класс не успокоится, Червяков добьется его исключения. А что потом? Истерика матери, очередные крики, что он испортил ей жизнь, что в сорок она никому не нужная старуха, бессмысленные ухмылки дяди Миши.

Ну, почему, почему все это случилось именно сейчас и так сразу?

В своих бедах он был готов обвинить кого угодно – Рязанкину, тупого математика, глупую психологиню, приставучую Курбаленко, занудную Маканину. Все виноваты в его гибели. И когда его не станет, они станут плакать над его гробом, а он будет с немым укором смотреть на них и ничего не скажет. Так и уйдет в туманную даль, а они останутся жить со своей виной, которая под конец так же уничтожит их, как когда-то они уничтожили его.

Все это вдруг сложилось в такую ясную и простую схему, что Васильев немного успокоился.

Он ни секунды не винил в случившемся себя. Он ничего не сделал – это все они, те, кто мечтает о его гибели.

Что же, они этого хотели – они этого добились.

Васильев резко поднялся. От долгого сидения затекли ноги, и ему пришлось привалиться к стене, чтобы унять побежавшие по телу неприятные мурашки.

Как она могла от него уйти? Неужели он ей не нужен?

– Не нужен, не нужен, – бормотал Андрюха, снова проваливаясь в черную пропасть безвременья. Жизнь, такая логичная и правильная, вдруг оказалась совсем другой. И из-за чего? Из-за глупого теста, сгоревшего от одной спички? Из-за Червякова, желающего доказать, что он сильнее девятиклассников?

А ведь еще можно было что-то сделать. Разгромить кабинет новоиспеченной психологини, забить гвоздями дверь в класс математики. Вот будет забавно потом смотреть, как Червяков скачет в коридоре, пытаясь попасть на урок. Или с урока…

Но делать уже ничего не хотелось. Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, стать обычным призраком, чтобы бродить по школьным коридорам, являя собой вечный укор бесчувственному 9-му «Б».

Не жить, не жить… Это было так просто. Что его ждет впереди? Да ничего особенного. Для начала его уже наверняка ищет Алевтина, чтобы устроить грандиозный скандал. Опять крики, опять разбирательства. Сколько раз это уже было? И сколько будет?

Андрюха тяжело вздохнул, роняя лицо в ладони.

До чего все надоело. Школа, уроки, крики… Все только рады, что он оступился. Раньше стаями вокруг ходили, как что нужно было – бежали, просили о помощи. А теперь ни души, как вымерли. Похихикали, развлеклись и в кусты. И первая Рязанкина. Как она прыгала вокруг него, как в глаза заглядывала, как была готова идти за ним, куда угодно. Где она сейчас? Почувствовала, что запахло паленым, сразу дала деру.

У… дура! Дура и предательница! Дрянь! Грязная дрянь! Поменяла его на Гребня. А этот лизоблюд и рад. Все они такие – гады, обыкновенные гады и изменники, ударить могут только упавшего, никогда не встанут против сильного противника.

Проснувшаяся злость заставила Андрюху выпрямиться. Для этого пришлось вылезти из своего угла. Его деятельная натура требовала движения. Надо было что-то делать. Ему вдруг показалось, что еще не все потеряно. Надо поразить всех, и они вспомнят, что такое Андрюха Васильев.

Генку Сидорова он заметил не сразу. Тот пристроился на подоконнике за огромным цветком фикуса, и в своих грязно-зеленых штанах и свитере был почти неразличим за растением. Если бы Сидоров не отстукивал по батарее слышимый только ему ритм, Васильев прошел бы мимо.

– А ты чего не на русском? – пролез он сквозь зеленые заросли.

– Да ну, – отмахнулся Генка, вынимая из уха наушник. – Какая разница, как зарабатывать двойки? На уроке или вне его. Она меня по-любому хочет опустить до трояка. А я – что? Я ей мешать не хочу. Желание женщины – закон!

Долгую секунду Андрюха с изумлением изучал лицо одноклассника и до щенячьего визга завидовал ему. Быть спокойным в такой идиотской ситуации – это был высший пилотаж.

– Генка, а почему ты не посылаешь всех на фиг? Зачем тебе эта бодяга? Ты же вундеркинд! Можешь сдать всю эту школу за полдня и гулять, куда захочешь!

– Я никуда не хочу, – весело прищурился Сидоров. – Мне и здесь нравится.

– А как же учителя?

– А что учителя? У них своя работа, у меня своя. Им надо выжить, чтобы с работы не уволили. А мне куда спешить?

Андрюха смотрел, как Генка легко сыпал словами, и тихо офигевал. Для Сидорова все было просто и понятно, он не мучился, не страдал, не бился головой об стенку. Один Васильев носил весь ворох проблем у себя на плечах и уже никак не мог разогнуться.

– Сидорыч, – слова из Васильева выходили с трудом. – А вот когда тебя в другой класс перевели, ты что делал?

– Ничего, – лениво дернул плечом Генка. – Ждал, когда все само разрешится.

– А так бывает? – скривился Андрюха.

– Так есть, – хмыкнул Сидоров, поднимая руку с наушником.

Васильев оглянулся на пустой коридор. Школа была непривычно умиротворенной, словно не происходили каждую минуту внутри ее маленькие трагедии и большие драмы. Словно каждую минуту здесь не умирали и не возрождались вновь.

Глава восьмая

Я объявляю вам войну

Жизнь соткана не из желаний, а из поступков каждого человека.

Пауло Коэльо

До конца дня никто Васильева не трогал. Алевтина как сквозь землю повалилась. Червякова видно не было. Школа словно решила забыть о таком небольшом и незначительном инциденте, как срыв урока и уничтожение результатов теста.

Вероятно, любой другой на месте Васильева облегченно вздохнул бы и попытался поскорее забыть о случившемся. Ведь внешне ничего не изменилось – Андрюха как сидел, так и сидел за своей первой партой, так же ему прощались шуточки и комментарии, так же класс взрывался хохотом от каждой его реплики, так же согласно кивал головой Когтев и показывал большой палец на руке Волков. Все так же, но что-то было не то. Словно этот дурацкий тест сломал Васильева, и он стал замечать то, на что никогда не обращал внимания.

Пристальные взгляды Курбаленко, ее навязчивое желание оказаться рядом с ним. Перешептывания девчонок. Смешки парней. Молчаливый Сидоров, который все понимал, но ничего не хотел делать.

– Маканина, вот что ты на меня уставилась? – взорвался он наконец. – Тебе что, смотреть больше не на что?

– Тише, тише, – постучала по столу биологичка Нинель Михайловна.

– Нет, ну, чего она? – крутанулся на своем месте Андрюха. – Сказать чего хочешь? Говори! Чего вы все глазами лупаете? – вскочил он. – Чего зырите? Когтев, будешь ржать, в лоб дам!

– А чего сразу я? – заканючил Стас. – Ты говоришь, мне смешно.

– А ты думаешь, я все шучу? – накручивал Васильев.

Нет, сидеть и ждать, пока все само разрешится, он не мог. Надо было что-то делать прямо сейчас.

– Васильев, я тебе не мешаю? – Учительница медленно положила указку и повернулась к классу.

– Мешаете! – рубанул с разворота Андрюха. – Вы мне здесь все мешаете.

Класс испуганно притих.

– Придурок, – прошелестело над головами.

– Ой, Нинель Михайловна, вы его не слушайте, – подскочила сердобольная Смолова. – Он вообще последнее время какой-то…

– Какой? – сжал кулаки Андрюха. – Ты на себя посмотри! Юродивая!

Поняв, что Васильев скоро не успокоится, биологичка отошла к столу и начала не спеша перелистывать журнал.

– Ну ты, это… – буркнул Когтев. – Сел бы.

– И не отсвечивал, – мрачно добавил Волков.

– Ничего! – прошептал Андрюха, бросая тяжелый взгляд на класс. – Я вам скоро так отсвечу… Зажмуритесь. – И он полез под парту за рюкзаком.

– Ой, не надо! – непонятно чего испугалась Смолова.

– Да пошли вы! – Рюкзак зацепился за ножку и вылезать из-под парты отказывался. Васильев раздраженно дергал его наверх, отчего подскакивал и его стол, и стол учителя. – Шута из меня сделать хотите? Не получится! За шутками теперь к Червякову ходите!

Нинель Михайловна терпеливо ждала, пока весь этот грохот закончится.

– Андрей, давай помогу! – кинулась к нему Курбаленко.

– Отвали!

Рюкзак взлетел вверх. Запрыгал по полу опрокинутый стул.

– Нинель Михайловна, – жалобно скривилась Смолова.

Биологичка быстро подняла на нее глаза и снова опустила их в журнал.

Оглушенный грохотом, Васильев словно проснулся и с тревогой глянул на учительницу, но какой-то чертик, сидящий внутри его, не дал ему успокоиться.

– Ну, чего? – нагло ухмыльнулся он. – Дневник на стол и с родителями к директору? А у меня нет дневника! И мать никуда не пойдет.

– У вас последний урок? – посмотрела мимо Васильева на класс Нинель Михайловна и, заметив быстрые испуганные кивки, добавила, глядя уже поверх голов: – Андрей, иди домой.

Не ожидавший этого Васильев открыл рот, спохватился, судорожно сглотнул и вдруг оголил зубы в злой ухмылке.

– Да пожалуйста, – фыркнул он, вскидывая рюкзак на плечо. – Пойду Рязанкину проведаю. Ей от вас привет передать?

– Выпей дома горячего чая, и все пройдет, – перебила его Нинель Михайловна и стала вешать таблицу с примером естественного отбора.

Спокойствие учительницы особенно взбесило Андрюху. Он зло поддернул лямки рюкзака и, пнув по дороге попавшуюся ему парту Мишки Цымлина, двинулся к выходу.

– Я же тебе говорила! – тут же повернулась к Олесе Курбаленко.

– Неужели ему это сойдет? – схватилась за щеку Смолова.

– Хотите, мы его догоним? – приподнялся на своем месте всегда готовый выслужиться Голодько.

– Не надо, – медленно покачала головой биологичка – с момента начала выступления Васильева она все делала медленно, словно взвешивала каждое слово, проверяла каждый жест. – Пускай сам успокоится. Пока его лучше не трогать.

– Он как раз и ждет, чтобы за ним все кинулись, – презрительно бросил Волков. Ярик всегда мечтал оказаться на месте Васильева, ему тоже нравилось быть в центре внимания, но вот такой дерзости и бесшабашности, что была в Андрюхе, в нем не было. Вот почему он так радовался его провалу. Теперь путь в классные лидеры для него был свободен.

– Вдруг он что-нибудь с собой сделает! – не выдержала Курбаленко, выдавая свою Большую Тайну.

– Да куда он денется! – отмахнулся Волков. – Сейчас, небось, за дверью стоит, подслушивает. Он же без зрителей никуда.

– А если он обиделся? – гнула свою линию Лиза.

– Правда, это же Васильев, – привстала со своего места Смолова.

– Ничего с вашим Васильевым не будет, – не выдержала Стеша Беленькая, соседка Маканиной, до этого в любых спорах предпочитавшая отмалчиваться. – Как будто бы не видно, что он все еще бесится из-за новогодней вечеринки.

– Ой, а времени-то уже сколько прошло, – вздохнула Смолова.

– А чего время? – все больше и больше расходился Волков. – Вон ашки до сих пор злятся из-за Быковского, а мы с Андюхой носимся. Они нас в порошок сотрут, а он будет стоять в стороне и посмеиваться. Врезать ему разочек, чтобы не выступал, и всем сразу жить станет легче. А то он об нас ноги вытирает, а мы терпим.

– Ну, ну, ну, – напомнила о своем существовании Нинель Михайловна. – Ты прямо к войне призываешь.

– Сами же говорили, выживает сильнейший! – встрял со своим комментарием внимательный Голодько.

– Надоел он уже всем! – недовольно протянул Когтев. – Выступает, выступает, а как до разборки доходит – в кусты, а потом нам же и достается.

– И много тебе достается? – улыбнулась биологичка.

– Не мне, так другим, – легко согласился Стас. – Вон как он перед праздниками на Беленькую взъелся.

– Может, не надо, а? – тут же отреагировала Маканина, не любившая вспоминать волнения предновогодних дней.

– Разве доказали, что в драке виноват Васильев? – Видимо, Нинель Михайловна решила, что разговор с классом важнее темы урока, и легко поддержала разгорающийся спор.

– А чего тут доказывать? – заторопился Волков. – Кому еще все это было нужно?

– Насколько я знаю, милиция виновных не нашла, – покачала головой учительница. – Было проведено расследование, разговаривали с родителями, с завучем и ничего не выяснили. Почему же вы обвиняете его?

– Да он это, он! – по инерции подтвердил Ярик, хотя уверенности в его голосе поубавилось. – Кто же еще?

– Если человек начинает себя странно вести, это не значит, что на него можно повесить все грехи мира. – Нинель Михайловна отошла к доске, невольно заставляя все головы повернуться в ее сторону. – Даже если он когда-то ошибался, это не значит, что он это будет делать постоянно. У человека беда, а вы на него охоту с борзыми устраиваете.

– Знаем мы его беду, – довольно ухмыльнулся Волков. – Ах, Ксюшенька нас бросила. Давно пора было это сделать! С таким вообще нельзя иметь дело.

– Мне кажется, ты лезешь не в свое дело, – отрезала биологичка. – Рязанкина с Васильевым разберутся как-нибудь без тебя.

– А чего? – подал голос Когтев. – Ему, значит, над нами издеваться можно, а нам нельзя?

– Не ведитесь на дурные примеры, это удел слабых и примитивных, – стараясь ни на кого не смотреть, чтобы не обидеть, заговорила учительница. – Проблема Васильева только в том, что он своим поведением наказал сам себя. Я так понимаю, в классе все натерпелись от его шуточек и розыгрышей. Вот он и остался в одиночестве. Поверьте, это самое страшное, что может сделать с собой человек. И совсем не обязательно его добивать окончательно.

– Чего же нам теперь, вокруг него хоровод водить? – буркнул Когтев. – Как вокруг елочки?

– Нет, конечно, лучше затравить человека до смерти, – повернулась к нему биологичка. – Вам тогда станет легче?

– Чего это сразу до смерти? – выкрикнул Цымлин. – Никто его убивать не собирается.

– А как вы думаете, чем закончится ваше такое пренебрежительное отношение к Васильеву? – Нинель Михайловна переводила взгляд с одного лица на другое. – Чего вы добиваетесь?

– Как он к нам, так и мы к нему, – выкрикнул Голодько, которому частенько доставалось от Андрюхи.

– Потом-то что будет? – настаивала на ответе учительница. – Он уже на взводе, готов на всех кидаться. И чем это закончится?

– Тише станет, – хихикнул Волков.

– Чтобы человек изменился, должно пройти время. Может быть, месяц, может быть, два. То, что вы его переломите, это и так понятно. Вас больше, вы сильнее. Но сломанный, он может натворить еще больше бед. – Учительница сделала паузу. – Он может начать мстить. И скорее всего – себе.

– Пускай выметается отсюда! – припечатал Голодько. – Нужен он.

– Круто, – снова улыбнулась биологичка. – Лихо вы с ним разобрались. Но в природе после того, как загонят одного зверя, принимаются за другого. Вы к этому готовы? Кто у вас будет на очереди?

Класс молчал.

– А чего делать-то? – не выдержал Цымлин.

– Думайте, – пожала плечами биологичка. – Это ваша жизнь, ваше решение. Я предлагаю вам подумать о том, что будет потом. Все вы взрослые люди, а значит, умеете отвечать за свои поступки. И чтобы последствия не были неожиданными, о них принято думать заранее.

– Но он же виноват, – не успокоился Когтев.

– Он уже достаточно наказан тем, что знает об этом. – Нинель Михайловна вновь взяла в руки указку. – И поверьте, себе он придумает наказание пострашнее того, что можете придумать вы.

– Вот! – снова повернулась к Маканиной Курбаленко. – Ой, Нинель Михайловна, а можно мы выйдем? – потянула она вверх руку. – На минуточку.

– Встретите Васильева, скажите, что он может вернуться, – разрешила биологичка. – Если захочет, конечно.

Но встретить Андрюху девчонки не могли. Сразу из класса Васильев понесся вниз, на второй этаж, к хорошо знакомой двери кабинета номер четырнадцать. В нем кипело столько ярости, что ее с лихвой хватило бы на две атомные и одну химическую войны. Но пока ему нужно было разобраться с главным виновником всех своих проблем, с человеком, который разрушил все, что у него было.

Он до того разошелся, что не сразу заметил явные изменения – с двери исчезла так сильно его раздражающая табличка. Андрюха постоял в коридоре, накапливая злость, и, наконец, забарабанил в тонкое перекрытие. Дверь отозвалась глухим стоном.

– Ушла небось, – раздраженно прошептал Андрюха, на всякий случай дергая ручку. Ручка неожиданно подалась вниз и вперед. Васильев, теряя равновесие, ввалился внутрь. От неловкости он был готов провалиться сквозь землю, но расшаркиваться и извиняться оказалось не перед кем.

В кабинете никого не было. Стол был все так же пуст, на стенах так ничего и не появилось. Только валялась на подоконнике всеми забытая игрушка.

– Ладно, – с мрачной решимостью согласился Васильев. – Вы думаете, я ничего не сделаю? – пробормотал он, тяжелым взглядом оглядывая неприветливый кабинет. – А вот утритесь!

Он вылетел в коридор, в раздевалке быстро подхватил свою куртку и мимо зазевавшейся нянечки, которой строго-настрого было запрещено выпускать учеников из школы посреди урока, бросился на улицу.

У него было два дела. Во-первых, ему нужно было доказать, что в деле с дракой он участия не принимал. А во-вторых, показать Рязанкиной, что и без нее он замечательно проживет.

Для исполнения первой части плана он отправился к Быковскому.

– Бык, ты дома? – сразу перешел он к делу, как только в телефонной трубке раздался голос Павла. – Открывай дверь, гости идут.

– Я не могу, – глухо отозвался Быковский.

– А меня это не колебёт! – рявкнул в трубку Васильев. – Шоу кончилось! Открывай и все!

Павел еще пытался что-то возражать, но слушать это Андрюха не стал. В конце концов, его не волнуют проблемы Быковского. Хочет Павел от всех прятаться, пускай прячется. Но он его на улицу вытащит!

Васильев с яростью вдавил кнопки домофона. Запела, запиликала, просыпаясь, связь.

– Да, – раздался на том конце холодный голос.

– Открывай! – рявкнул Андрюха так громко, что во дворе залаяла испуганная собачка.

– Что тебе надо? – Казалось, еще чуть-чуть, и голос одноклассника совсем растворится в проводах.

– Поговорить надо! Вылезай! – шарахнул кулаком по косяку Васильев.

– Я не могу. – Голос был все такой же равнодушный.

– Не можешь – научим, не хочешь – заставим! Открывай, а то я тут вообще дверь сломаю.

– Меня на замок закрыли, я тебя все равно впустить не смогу.

Долгую секунду Андрюха смотрел на домофон, словно в подтверждение только что сказанных слов оттуда должен был выскочить Павел и все это повторить еще раз.

– В каком смысле закрыли? – переспросил он.

– Мать, уходя, теперь запирает дверь, чтобы я никуда не ушел.

Это заявление было настолько абсурдным, что Васильев несколько раз моргнул, прежде чем смог говорить дальше.

– Зачем?

– Затем! – буркнул Павел, и голос его стал еще глуше. – Она боится, что я в Махачкалу уеду.

– А ты собираешься? – глупо хихикнул Андрюха. Он так и видел, как Быковский, нагруженный баулами и чемоданами, мчится по железнодорожному вокзалу, а следом за ним бежит его мама и требует, чтобы он немедленно повязал шарфик, вытер носик и надел калоши.

– Да какое тут собираешься, если я неделю из квартиры выйти не могу! – в сердцах выдохнул он.

– Черт! – растерялся Васильев. – Мне поговорить с тобой надо!

– Звони по телефону.

– Нет, мне надо, чтобы ты вышел!

Повисла пауза.

Андрюха задрал голову.

– Покажи, где у тебя балкон!

Противно свистнул, отключаясь, домофон. Запоздало Васильев пожалел, что не спросил, куда выходят окна, во двор или на улицу. Но не успел он об этом подумать, как вздохнула балконная дверь на четвертом этаже, нехотя отлепляясь от косяка. В узкой щели появилось бледное лицо Быковского.

Васильев машинально прикинул высоту.

По решетке первого этажа, там козырек, потом балкон. И все. Дальше некуда.

– Ну, чего? – В тонком свитере Павлу было холодно.

– Давай я тебя оттуда вытащу? – расстроенно предложил Васильев.

– Зачем? – дернул плечом Павел. – Мать успокоится, сама меня выпустит. У нее это бывает.

– Мне надо, чтобы ты вышел! – снова стал заводиться Васильев, только теперь уже от новой волны безысходности. – Ты должен к ним пойти и сказать, что я не виноват!

– Ты мне это уже говорил, – с равнодушием кассового аппарата произнес Быковский. – Ты знаешь, это уже, по большому счету, неважно.

– Это тебе там неважно, – Андрюха ткнул пальцем в балкон, – а у нас, здесь, – он топнул ногой, – очень даже важно. У нас из-за тебя война! Ашки буянят. Ну, хочешь, я тебе с твоей Махачкалой помогу?

– Как? Отправишь меня посылкой?

– Бандеролью!

– Да ладно, – поморщился Павел. – Не сегодня завтра все успокоится, и мы уже на месте во всем разберемся. Подожди пару дней.

– Я не могу ждать! – выпалил Васильев. – Я не собираюсь ждать. Я сейчас вызову Службу спасения, и они тебе сломают дверь!

– Ты чего, офонарел? Кто мне ее потом ставить будет? Все, иди отсюда. В школе потом поговорим.

– Не будет никакого потом! Ты чего, тупой? – заорал на весь двор Андрюха. – Пока они еще там, надо идти и все им объяснять! Ты знаешь, кто привел Алекса?

– Да какая разница! – тоже стал заводиться Быковский, выходя на балкон окончательно. – Это дело вообще никого не касается, только меня и его! А если Сидоров проговорится, то будет последней сволочью.

– Это ты будешь последней сволочью, если отсидишься за мамочкиной юбкой.

– Да отстаньте вы от меня все! – перегнулся через перила Павел. – Все!

– Уйди с балкона! – раздался за спиной Васильева тяжелый одышливый голос. – Я вот поднимусь, устрою тебе!

К Андрею шла невысокая тучная женщина с сумками в руках. Сквозь толстые линзы очков она недовольно поглядывала наверх.

– И ты отсюда убирайся! – остановилась она около Васильева. – Не придет он в школу. Пока не разберутся с этой хулиганкой, я его в школу не пущу.

– Так ведь ее нет, она уехала, – растерялся Андрюха такому напору.

– Тем более! – сбить с боевого настроя мать Павла было невозможно. – Пускай все придут в себя и успокоятся. Драка, человека чуть не убили, а у них виноватых нет. Пока не узнают, кто бил, мой сын будет сидеть под замком.

Васильев вскинул удивленные глаза. Для него все это происшествие казалось настолько очевидным, что возмущение матери Быковского было просто смешно.

– Только попробуй! – выскочил обратно на балкон Павел. – Я же выйду! Я тебя из-под земли достану!

– Быстро ушел отсюда! – погрозила ему кулаком мать. – Я тебе выйду! Отец еще не слышал о твоих фокусах!

– А вы знаете, – снова посмотрел на нее Васильев. – По последним сведениям, во всем виноват я.

– Ой, некогда мне тут с тобой… – она пошла к двери.

– Оба девятых класса считают, что мне нужно было, чтобы Павла побили.

Быковская остановилась под козырьком, перекладывая сумки из рук в руки.

– Позвольте? – принял вес сумок на свою руку Васильев. – Мне уже устроили бойкот с суровым осуждением случившегося. Так что если у вас есть такое желание, вы можете присоединиться к большинству.

– Ох, надоели вы мне, – горестно вздохнула Быковская, доставая из сумки ключи и прикладывая их к домофону.

Заветная дверь запищала.

– Что у вас там в классе постоянно происходит? – Быковская направилась к почтовым ящикам, Васильев тащил за ней тяжеленные сумки. – Это я еще с директором не говорила. Ваш классный руководитель совершенно не выполняет своих обязанностей. Класс распустил.

– Ну что вы! – с готовностью поддакнул Андрюха, сразу переходя на тон своей мамы. – Ему достался сложный класс. А возраст…

– Ой, да что ты понимаешь? – Быковская достала газеты и, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, пошла по ступенькам к лифту. – Я как эту Гараеву увидела, сразу все поняла. Разве ж у этих людей есть что-нибудь ценное? Только о себе, только о себе.

Лифт послушно принял обоих пассажиров и загудел, взбираясь наверх.

– Когда она к нам после той проклятой вечеринки заявилась, я чуть сердца не лишилась, – Быковская говорила с такой яростью, словно переживала все заново. – И как она посмела сюда прийти? Бесстыжая, хоть бы глаза прятала. Так нет, в упор смотрит своими угольями, ни стыда, ни совести!

Андрюха согласно кивал, предпочитая помалкивать.

– И ведь как все вышло? – доверительно склонилась она к нему. – Стоило ей приехать, как драка и произошла. Скажешь, не подозрительно? И после всего он к ней ехать собирается. Я как разговор их услышала, чуть сердца не лишилась. И ладно бы русская была, так ведь нет – чучмечка неотмытая.

– У нее отец какой-то крупный бизнесмен, – решил вставить свое слово Васильев. – Она, знаете, какая богатая?

– Да что мне ее богатство! – зазвенела ключами Быковская, находя нужный от замка в двери. – У меня сын единственный, его никакими богатствами не заменишь. А она уехала в свою Махачкалу и найдет там себе с десяток черномазых. У них же это быстро.

– Вообще-то Лера неплохая девушка, – вслед за Быковской Андрюха просочился в квартиру и быстро огляделся – здесь он был впервые.

– Ой, вот только не надо мне про нее говорить! – всплеснула руками Быковская, роняя ключи на подзеркальный столик. – У меня скоро сердца из-за нее не будет… Павел, ты Мусю покормил?

Васильев быстро скинул кроссовки и пошел с сумками на кухню. Из-за холодильника на него налетел Быковский и обхватил сзади за плечи.

– Здоро€во, обормот! – зашептал он ему на ухо. – Прорвал оборону?

– Одевайся, и идем отсюда, – похлопал его по спине Андрюха и тихо засмеялся.

– Павел! – раздалось из комнат. – Поставь чайник!

– Сумки разобрать? – крикнул Андрюха, подталкивая Быковского к выходу. Тот на цыпочках проскочил мимо комнаты матери и скрылся за дверью.

– Ой, я про тебя и забыла. – Мать в широкой футболке и широких брюках вошла на кухню. – Принес сумки, да? Я же этими сумками все руки оттянула. Житья нет никакого. На них же не напасешься – все несешь, несешь, а в холодильнике пусто.

– Моя мать тоже говорит, что меня не прокормишь, – поддакнул Васильев, выгружая свертки и пакеты на стол. Быковская открыла холодильник, дверцей загораживая себе обзор коридора.

– Ой, и не говори, как в пропасть. – Быковская покопалась на полках, переставляя контейнеры и кастрюли. – Павел, ты почему суп не доел? – крикнула она, и Васильев нырнул за дверцу.

Быковский застыл в коридоре с одним ботинком в руках. Андрюха замахал ему руками, показывая, что он уже давно должен быть не здесь, а как минимум подбираться к границе с Китаем.

– Может, вам какого-нибудь хлеба принести? – проявлял Андрюха повышенную заботливость, продолжая показывать однокласснику знаками, чтобы он двигался быстрее.

– Так ты чего, не заметил? – Быковская вышла из-за дверцы холодильника. – Вот он, хлеб-то. – И она потянула к себе последний пакет с продуктами. Чтобы добраться до батона, видневшегося сквозь прозрачный целлофан, она вытащила упаковку яиц и, придерживая его за самый хвостик, потянула хлеб.

Васильев медленно поднял руку к дверце, не давая ей закрыться, иначе мать неминуемо заметила бы Павла. И тут у Андрюхи затрезвонил телефон. Сделал он это настолько громко и неожиданно, что Быковская, державшая в руках пакет с яйцами, вздрогнула. Скользкий целлофан проскочил между пальцами. Яйца шмякнулись об пол.

– Васильев, ты где? – тяжело задышала в трубку Курбаленко. – Ты жив?

– Ты, как всегда, вовремя, – зло улыбнулся Андрюха, краем глаза наблюдая вновь застывшего с выпученными глазами Быковского и округлившую от ужаса рот его мать.

– Андрей, тут такое!.. – заторопилась Лиза. – Тебя все ищут. Алевтина опять собрание затеяла. Червяков увольняется! Ольгу Владимировну выгнали! Срочно приходи!

Она еще что-то кричала, но дальше можно было уже не слушать. Васильев выключил телефон и, придав своему голосу максимальную ноту скорби, заговорил:

– Извините, но мне надо идти. Простите за разгром, я готов компенсировать, – он полез в карман, но, словно что-то вспомнив, разочарованно развел руками. – Но не сейчас. Сочувствую, что у вас все так получилось. Очень надеюсь, что все скоро образуется.

Он медленно пятился, оставляя мать перед раскрытым холодильником, пойти следом за ним ей мешал упавший пакет. Она беспомощно оглядывалась, не в силах решиться, за что ей хвататься в первую очередь.

– Спасибо большое, – махнул на прощание Андрей. – Я сам найду выход. И не переживайте – все будет хорошо!

Он бросился к двери. Быковский уже стоял на пороге. На лестничную клетку они шагнули одновременно. Васильев бесшумно закрыл дверь. С громким хохотом они понеслись вниз. Из подъезда приятели резко взяли направо, проскользнули в арку и побежали к дороге.

– Бык, ну, ты – дубина! – вопил Васильев, подхватывая сползающий с плеча рюкзак. – Налево, налево бери – к школе!

– Черт, хорошо-то как! – ширил в улыбке рот Быковский, запрокидывая голову, чтобы вволю надышаться свежим воздухом. – Я от сидения дома соображать хуже стал!

– Раньше, что ли, деру дать не мог? – засмеялся Андрюха. В нем проснулся небывалый азарт. Сейчас, казалось, он был готов сделать что угодно. – Ну что, ты сразу в свою Махачкалу?

– Подождите вы с этой Махачкалой, – Быковский толкнул Васильева в плечо и отпрыгнул в сторону, чтобы тот его не достал в ответ. – Лерка мне просто так позвонила, а все раструбили об этом, как будто мы уже женимся.

– Да ладно, как будто ты кому нужен, – догнал его Андрюха, ударяя кулаком по локтю. – В школе про тебя уже и не вспоминают!

– Так прямо и забыли? – побежал за уходящим в сторону Васильевым Павел.

– Жизнь идет вперед! – Андрюха крутанулся вокруг куста, уходя от одноклассника, бросился к березе, но попал на скользкий подъем и плашмя ухнулся на утоптанную тропинку. Споткнувшийся об него Быковский повалился сверху. Не успел Васильев отдышаться, как снова затрезвонил его сотовый.

– Васильев, не будь последней сволочью, приходи, – раздался ледяной голос Рязанкиной. – Алевтина говорит, что мы все будем тут торчать, пока ты не появишься.

– Где появлюсь? – От неожиданности Андрюха забыл, что у него ушиблено плечо, что от боли воздух с трудом проходит через горло.

– В школе, идиот! – зашипела Ксюха и дала отбой.

– Поцелуешь, приду, – пробормотал в погасшую трубку Васильев, почесал гудящий после падения затылок и столкнул с себя заходящегося в хохоте Быковского.

– У меня только рука прошла, сейчас вторую сломаю, – задыхаясь от смеха, шептал Павел.

Андрюха сидел на снегу, тупо глядя на свой телефон. Отошедшее было в сторону состояние тоски и безысходности навалилось вдруг на плечи с удвоенной силой. Словно какой-то могучий волшебник дал ему небольшую передышку, а потом, забыв о нем, ушел по своим делам, и все снова стало так же, как и раньше. Совсем плохо.

– Ты чего? – перестал смеяться Быковский.

– В школу надо сходить, – тихо произнес Васильев, нехотя возвращая своему телу вертикальное положение. – Там у нас сейчас весело.

– С нашим классом последнее время не соскучишься. – Быковский снова попытался улыбнуться, но улыбка не задержалась на его губах. – Чего произошло-то? Кто звонил?

– Меня сейчас будут распинать. – Андрюха раскинул руки, роняя подбородок на грудь. – Нынче очень модное занятие. Можешь поприсутствовать. Заодно напомнишь о себе Курбаленко, а то она от меня не отлипает.

– А Ксюха? – Быковский поднялся.

– Мы разошлись, как в море корабли. – Андрюха поднял рюкзак и зашагал вверх по дорожке. – Она теперь с Гребнем. Последнее время считается, что я приношу одни несчастья, а наш незабвенный Гребешков перспективный парень. Да, заодно вдолбишь этим придуркам в головы, что я к твоей драке не имею отношения. А то они на меня всех собак повесили. Раз с деньгами облажался, то и все остальное – я. Шевелись, примерзнешь с непривычки.

Глава девятая

Запрещенный прием

Весь секрет продления жизни состоит в том, чтобы не укорачивать ее.

Мудрость

Уроки закончились, и школа теперь была похожа на большой корабль, отдыхающий после тяжелой бури.

Дверь скрипнула, нехотя впуская учеников.

– Куда? – встала им на пути уборщица. – Никаких занятий нет!.. – Но она вгляделась в Васильева и, словно что-то вспомнив, отступила назад. – Ходят и ходят, а мне следи, – проворчала она для проформы.

– Вы не знаете, где девятые классы собрались? – протиснулся в быстро закрывающуюся дверь Быковский. – В кабинете или в актовом зале?

– Так на этаже они и стоят, – ткнула пальцем куда-то в потолок нянечка.

– Это что-то новенькое, – прошептал Андрюха, стаскивая куртку. – На какой реке наши стояли против татаро-монгол?

– На Угре в 1480 году, что знаменовало окончание иноземного ига и положило начало объединению русских земель вокруг Московского княжества, – как по написанному тихо ответил Павел, оставляя свою куртку на прилавке в раздевалке.

– Тебе историком надо быть, а ты в музыканты подался, – покачал головой Васильев, не в силах оторвать взгляда от раздевалки.

Все вешалки здесь были пусты, и только ряд девятых классов чернел куртками и пальто. Выглядело это устрашающе, словно вещи вели свою, отдельную от хозяев, жизнь и даже когда никого не станет, они все так же будут висеть на своих вешалках в шкафах или гардеробах, как память о том, что было, но уже никогда не будет.

Тишину школы нарушил гул далеких голосов, грозный окрик, и снова все замолчало.

Андрюха повернул к лестнице. Не то чтобы он очень спешил. Торопиться ему было некуда. Но слишком уж странные слышались голоса. Словно весь класс вместо того, чтобы держать в кабинете, вывели в коридор.

Когда он поднялся на нужный этаж, то понял, что был недалек от истины.

Оба девятых класса стояли вдоль стенок по периметру холла. Широкими спинами они загораживали окна, поэтому на этаже был тяжелый полумрак, рождающий воспоминания о пыточных застенках и безрадостном Средневековье.

Перед учениками было несколько стульев. На одном из них, закинув ногу на ногу, сидела Алевтина Петровна, за ее спиной пристроился мрачный Червяков. Чуть ли не за колонну отодвинула свой стул Нинель Михайловна и, пока ее никто не видел, быстро проверяла тетрадки. Химичка Людмила Ивановна сидела на первой линии и время от времени морщилась, словно у нее что-то болело. Сергей Герасимович прохаживался вдоль закрытых дверей кабинетов, являя собой пример спартанского спокойствия. Русичка Галина Георгиевна недовольно постукивала мыском ботинка, мельком поглядывая на часы. Физрук Николай Петрович, прозванный Один-Ноль, был здесь как будто не к месту в своем спортивном костюме и с неизменным красным свистком на груди.

Васильев бесшумно вырулил из-за угла и пристроился в хвосте немого строя девятиклассников. Но если его появление еще могло остаться незамеченным, то Быковский вызвал шквал восторженных возгласов.

Не меняя положения головы, завуч отследила глазами перемещения на фланге 9-го «Б» и выпрямилась.

– Васильев, подойди к нам.

Андрюха презрительно хмыкнул и расхлябанной походкой направился к стульям учителей. И только встав напротив Алевтины Петровны, заметил бледную тень психологини около колонны и улыбнулся персонально ей. Ольга Владимировна дернула бровями, словно хотела что-то сказать, но промолчала.

– Ты не на нас смотри, – прервала игру взглядов Алевтина Петровна. – Ты на одноклассников смотри! Имей смелость отвечать за свои поступки.

Андрюха легко повернулся, поднял руку, обвел ею длинный ряд девятых классов, где были и ашки, и бэшки, и с грохотом рухнул на колени.

– Простите вы меня! – выкрикнул он, ладонями звонко ударяя о линолеум. – Простите, дурака!

Остальные его слова поглотил оглушительный хохот. Даже суровая Рязанкина, пытающаяся сохранить при Андрюхином появлении независимый вид, невольно улыбнулась.

– Встань! – Завуч вскочила и раздраженно топнула ногой. – Прекрати юродствовать!

– Так я ж Христа ради, – подполз к ней на коленях Васильев. – Мама в детстве уронила.

Он еще бил себя кулаком в грудь, пытаясь вложить в свои слова как можно больше проникновенности, но его снова не было слышно – девятые классы еле стояли на ногах от хохота.

– Шут гороховый! – ярилась Алевтина Петровна. – Встань!

Андрюха вскочил и стал мелкими движениями отряхивать колени. При этом он ухитрился повернуться задом к школьному руководству.

– Веселитесь, значит? – вышла вперед завуч. Звуки ее голоса потушили разговоры и смех. – Ну что же, сейчас я вас насмешу. Директор приняла решение всему 9-му «Б» классу, сбежавшему сегодня с урока алгебры, поставить двойку и снизить четвертную оценку на балл. А также снизить оценку за поведение.

Все возмущенно загудели.

– Вы хотите знать, кто виноват во всем этом? – легко перекрыла удивленные возгласы завуч.

– А чего тут знать?

– Ясное дело!

– Васильев, кто же еще!

– Васильич – гад!

Андрюха щедро кланялся на каждый выкрик.

– Всегда – пожалуйста, – улыбнулся он одноклассникам.

– Васильев, ты принес дневник? – обратилась к нему Алевтина, поняв, что обычными методами этот балаган не закончить.

– Я принес Быковского, – щурил от удовольствия глаза Андрюха. – А это лучше.

9-й «Б» приветливо зааплодировал. Павла в классе любили.

– Ну что же, – снова опустилась на стул завуч. – Раз вы такие разговорчивые, то объясните мне, что произошло на уроке алгебры и почему Юрий Леонидович отказывается с вами работать.

– Отказывается? – прошелестело над головами.

– Вот придурки, – озвучил общую мысль 9-го «А» Майкл Махота.

– Так это не мы, – добродушно пробасил Когтев.

– Кто же? – Алевтина Петровна тяжелым взглядом окинула первые ряды. – Или, может, вас кто-нибудь заставил под дулом пистолета уйти с урока? Отвечайте!

Испуганное эхо метнулось между стен и забилось в паутинный угол.

– Что присмирели? Оскорблять учителя язык не отнимался, а сейчас дар речи потеряли! Или за девять лет в школе вас не научили думать? Или ваш поступок – это вся благодарность, на которую вы способны? Что же, щедро. Очень щедро. Скандал с учителем – вот до чего вы докатились!

– Это не мы, – пискнула Курбаленко и тут же постаралась забиться в дальние ряды.

– Конечно, не вы! – перешла на угрожающий полушепот Алевтина Петровна. – Вы же у нас золотые дети! Не взрываете кабинетов, не срываете уроков, не скачете, как зайцы, из класса в класс, не прячетесь за спины товарищей! – Она цепко высмотрела неприметного Генку. – А? Сидоров? Я не права?

Генку толкнули несколько раз, и он открыл глаза, выдергивая из уха наушник.

– А? – громко, чтобы перекричать музыку, звучащую в плеере, переспросил он.

Стоящие рядом захихикали.

– Так! – Завуч медленно встала, поставила стул перед собой и оперлась на спинку. – Значит, храбрости отвечать за свои поступки у вас нет?

– А при чем здесь храбрость? – буркнул правдолюб Волков. – Он на нас первым орать начал.

– Молчать! – шарахнула стулом об пол завуч. – Как вы смеете так говорить об учителе? Кто вы такие? Перед кем вы так стоите?

Переминающийся с ноги на ногу ряд на мгновение замер, а потом медленно, один за другим стали выпрямлять колени, выравнивать спины, улыбки сбежали с лиц.

– Забыли, что такое дисциплина? – переходила с крика на шепот Алевтина Петровна. – Я вам напомню! Считаете себя малыми детишками, чьим шалостям все будут умиляться? Не надейтесь! Хотите играть во взрослые игры? Пожалуйста! Но только и отвечать вы мне будете по-взрослому. Ни одного человека из 9-го «Б» я не возьму в старшую школу. Сдавайте экзамены и выметайтесь отсюда. Экзамен по математике вы будете сдавать другому учителю в другой школе, и не думаю, что он поставит вам хорошие оценки. До конца года уроков математики у вас не будет. Оставшиеся темы пройдете самостоятельно по учебнику!

– А чего это все нам? – опомнился Когтев. – Так не честно! Мы не виноваты! Васильев, давай, извиняйся!

– Извиняйся, Васильев, – поддакнули ему со всех сторон.

– Чего стоишь? – вторили им остальные.

– Не собираюсь я извиняться, – выпрямился Андрюха, на губах у него еще держалась растерянная улыбка. – Я ничего не делал. Юрий Леонидович сам на нас накинулся. Меня выгнали, вот я и пошел. А чего остальные сбежали, я не знаю.

– Скажите, куда делись ваши тесты? – Завуч задерживала взгляды на тех, кто, как она знала, мог ей что-нибудь рассказать.

– Ой, – охнула, не выдержав, Смолова. – А они того… Сгорели.

– Васильев, я так понимаю, спички нашлись именно у тебя? – Взгляд Алевтины Петровны стал ледяным. – Это же ты у нас любитель устраивать пожары! Или нет?

– Все по закону физики, – развел руками Андрюха. – Если где-то что-то прибывает, значит, где-то что-то убывает. Ольга Владимировна сама дала мне ключ от кабинета.

– О педагогических талантах Ольги Владимировны мы поговорим отдельно. – Завуч быстро глянула на притаившуюся за колонной психолога. – Срыв урока математики, я так понимаю, тоже на твоей совести? Так… Хорошо.

– Они сами ушли, я никого не тянул, – отвернулся Андрюха, он вдруг почувствовал внезапную усталость.

– Пожар, срыв урока, – стала загибать пальцы Алевтина Петровна. – Я так понимаю, что к драке на вечеринке тоже ты руку приложил? Милиция никак не может найти виновного, а он – вот он!

– Не было меня там! – встрепенулся Васильев. – Быковский, скажи!

Павел поднял голову, но промолчал.

– Нет, Васильев, защитников ты здесь себе не найдешь. – Завуч не могла скрыть довольной ухмылки. – Либо ты сейчас извиняешься перед Юрием Леонидовичем, либо я звоню в милицию и сообщаю, что дело о драке закрывается, потому что виновник найден.

У Андрюхи закружилась голова. Все это было до такой степени невозможным, что ему захотелось поскорее повернуться на другой бок и начать наконец-то смотреть другой сон.

– Выбирайте сами – либо у вас есть уроки математики, либо их у вас нет! – поставила точку в разговоре завуч.

– Подождите, – с волнением поднялась со своего места Нинель Михайловна. Тетрадки соскользнули на пол, запрыгала, разваливаясь на несколько частей, ручка. – Но ведь так нельзя! Вы подписываете Андрею смертный приговор. Тут надо выслушать две стороны, надо договориться, понять друг друга.

– Он сам подписал себе смертный приговор, дорогая Нинель Михайловна, – резко повернулась к ней завуч. – Не маленький мальчик! Отлично понимал, что делает! А договариваться мне с ним не о чем, я с мерзавцами не разговариваю. Что? – обернулась она к ошалевшим девятиклассникам. – Или кто-то считает по-другому? Что же вы? Говорите! Вам никто не запрещает говорить!

«Предали. Предали. Предали…» – застучало в Андрюхиной голове. Ни один не повернулся в его сторону, никто на него глаз не поднял. Быковский о чем-то шептался с Курбаленко, Сидоров покачивал головой в такт музыке, Когтев изучал свои истертые ботинки, Волков смотрел в окно, девчонки переглядывались друг с другом. Одна Рязанкина вроде бы смотрела на него, но взгляд у нее был стеклянный, отчего создавалось впечатление, что глядит она не на него, а на кого-то, стоящего за ним.

– Ну что же? – подвела черту под происходящим Алевтина Петровна. – Галкина я в свое время выгнала. Тебя, Васильев, я оставляю. Потому что ты в глазах стоящих перед тобой людей перестал быть авторитетным человеком. Потому что сейчас все увидели, что ты собой представляешь. Что ты самый обыкновенный трус, и ничего более. Я понимаю, вы защищали Сидорова, это человек со своими взглядами и принципами. А сейчас за тебя ни один человек голос не поднял. И это о многом говорит.

– Но вы же его убьете, – всплеснула руками биологичка.

– Он сам себя убьет. И надеюсь, впредь будет внимательней. Еще раз говорю, с вами, Нинель Михайловна, мы поговорим чуть позже. – Завуч, казалось, только что заметила пристроившуюся около колонны Ольгу Владимировну. На губах у нее появилась довольная улыбка. – Я считаю, что эксперимент с тестами удался и мы больше не нуждаемся в услугах психолога.

Ольга Владимировна вышла вперед, собираясь что-то сказать, но завуч сделала такой жест кистью, словно закрыла ей рот.

– Обо всем мы с вами, дорогая моя, поговорим потом. Как видите, запанибратское отношение с учениками не дало положительных результатов. Вы совершили достаточно ошибок и просчетов. И не стоит вбивать в голову Васильева мысль, что покончить с собой – это хорошая идея. – Она заговорила громче, перекрывая взметнувшиеся шепотки. – Я знаю, что эти разговоры уже давно витают в воздухе! Так вот – не надо меня этим пугать. Шантаж – это гнусно! – повернулась она к Андрюхе. – Только слабаки решают свои проблемы таким образом.

Андрюха покачнулся. На мгновение все вокруг исчезло, учителя, школа, одноклассники. Он почувствовал себя стоящим на дороге, прямо посередине. С двух сторон на него неслись машины. И он шел четко по разделительной полосе, ощущая, что каждая пролетающая мимо машина несла с собой смерть.

– Васильев! Васильев! – теребили его со всех сторон. – Отвечай! Хватит отмалчиваться! Или ты знаешь только одну роль шута и уже никогда не сможешь стать нормальным человеком?

У Андрюхи появилось отчаянное желание покончить с этим раз и навсегда, чтобы стоящие перед ним люди перестали говорить и куда-нибудь ушли. Хотелось все вернуть обратно, сделать так, как было раньше. Но он отлично понимал, что «как раньше» уже не будет никогда. Ничего невозможно вернуть. А значит, с этим надо рвать сейчас же, не продлевая невыносимую муку. Один шаг, и потом все будет хорошо. Главное, исчезнут все эти лица, звуки. А значит, станет так, как хочется Васильеву. Только для него. Один раз в жизни.

Слово-то какое – жизнь…

А потом все вокруг забурлило. Отпущенные на свободу девятиклассники радостно смешались, загалдели, потянулись вниз, в раздевалку, чтобы поскорее покинуть школу и оказаться на свободе. Все вопросы были решены и до завтрашнего дня можно больше ни о чем не думать. Водоворот собрался около Быковского, в него втянулись ашки. Павел кому-то жал руки, кому-то что-то объяснял, обещал, что разберется во всем. За ним тенью стоял Сидоров.

И только Васильев остался один. Это был полный и окончательный разгром. Больше он уже ничего не сможет сделать.

Рязанкина рядом с ним оказалась неожиданно. Вот ее не было, а вот она уже стоит чуть сзади, но смотрит опять не на него, нет. На довольно улыбающегося Быковского, на льнущую к нему Курбаленко.

– Ветка сказала, что ты ходил к десятиклассникам, – еле слышно пробормотала Ксюха, словно боясь, что в таком шуме ее услышит кто-то лишний. – Тебе все еще интересно, кто навел Алекса на квартиру Павла? Это сделала Жеребцова из «А». Видишь? Вон она стоит. – Васильев медленно повернул голову. Наташка Жеребцова что-то быстро втолковывала своей подружке Наумовой, активно жестикулируя, через раз выбрасывая руку вперед, в сторону Быковского. Видимо, классовое примирение Наташку не устраивало.

– И давно ты это знаешь? – Звук собственного голоса пробивался к нему, как сквозь вату.

– Мне Ветка об этом в первый же день сказала. Жеребцова позвонила Крошке Ру, тот передал Алексу. Он пришел бить Сидорова, за то, что он связался с Веткой, но Быковский предложил честную дуэль. Они пошли во двор драться. Остальное ты видел сам.

– Почему ты промолчала, когда об этом заговорили? – Последние силы выходили из Андрюхиной души тоненькой струйкой.

– О чем я должна была говорить? – усмехнулась Ксюша. – Ты еще раз ошибся – вот и все. Сам виноват! Наехал на Беленькую, месяц издевался над Маканиной, заложил Сидорова. Они не хотят за тебя заступаться, потому что ничего особенного не произошло – ты просто в очередной раз всех насмешил. А будешь упираться с Червяковым, еще и по шее получишь. Проигравших не любят, а ты проиграл! И все еще пытаешься вместо себя найти виноватого.

– Откуда же ты такая умная взялась? – медленно повернулся к ней Андрюха.

– Оттуда! – фыркнула Ксюша. – Надоел ты мне со своими закидонами. Понял? Иди, вон, над кем-нибудь другим пошути.

Неожиданно над головами взлетел небольшой мячик, наполненный песком. Он легонько стукнулся об окно и с глухим стуком упал вниз. Стекло секунду обиженно гудело, а потом решило-таки разбиться. Завизжали девчонки.

– Васильев! – рявкнули с другого конца коридора. – Это уже переходит все границы!

Андрюха не стал дожидаться, чем закончится разборка. Он не был уверен, что сможет кому-то что-то доказать. Впрочем, доказывать никому ничего не хотелось. Хватит, напрыгались!

Васильев поправил сползающий рюкзак и устремился к лестнице. Пробился сквозь неспешно бредущую толпу и неожиданно для самого себя оказался на втором этаже.

Ольга Владимировна стояла, прижавшись лбом к двери. Можно было сбежать, но это было бы явной трусостью, и Андрюха остался на месте. Психолог, наконец, заметила его и выпрямилась.

– А вас чего, правда увольняют?

Ольга Владимировна слабо улыбнулась.

– Не увольняют, а освобождают, как не справившуюся с ответственной миссией. – Она потянула на себя дверь. – Скажи мне, что будет дальше?

– А чего будет? – пожал плечами Андрюха. – Поорут и успокоятся. Здесь всегда так.

Кабинет был по-прежнему пуст. Только игрушка выделялась на фоне серой унылости.

– Зачем ты сжег тест? – Ольга Владимировна вынула из шкафа сумку, проверила ее содержимое. Казалось, ее совсем не интересовал Андрюхин ответ, больше того – говорила она не для него, а для себя. Чтобы не оставаться в тишине. – Смысла никакого. Отчет уже есть, вводы сделаны. Чего хотел доказать?

– Сами же звали – приходи. Вот я и пришел, а тут эти бумажки. Расстроился.

– Понятно… – Ольга Владимировна похлопала себя по карманам, прислушиваясь к звукам. – Не думала я, что так получится. – Она вдруг резко отвернулась к окну, как будто хотела спрятать внезапные слезы. – Так что же будет дальше?

– Ничего, – снова пожал плечами Васильев. Ему захотелось сесть – ноги не держали, и он бесцеремонно придвинул к себе один из стоящих около стены стульев.

Ольга Владимировна повертела в руках игрушку.

– Ты не хочешь поговорить со своим учителем?

Игрушка взлетела вверх и мягко приземлилась обратно в подставленные ладони.

– Чего с ним разговаривать? – испуганно пробормотал Андрюха. С кем с кем, а вот с Червяковым ему один на один встречаться было совсем не в кайф. Юрий Леонидович не просто прибьет его на месте, а разотрет в порошок, который потом развеет в школьном парке.

– Принято решение тебя на уроки математики не допускать. – Игрушка вновь оказалась в воздухе. – Чтобы не страдал весь класс. У вас весной экзамены.

– Да плевать я на него хотел, – сгорбился Андрюха.

– Смело. – Игрушка запрыгала по столу. – И все-таки ты чего-то хочешь добиться?

– Ничего я не хочу! – Крик сам собой вырвался из Васильевского горла. – Хочу, чтобы меня оставили в покое!

– Ну, так иди. – Ольга Владимировна подхватила сумку. – Тебя никто не держит.

– Все говорят одно и то же! – Васильев вскочил, оттолкнул стул. Железная спинка цокнула о стену.

– Наверное, потому что ты делаешь одно и то же.

Андрюха потянул на себя дверь.

– Ключ верни! – Ольга Владимировна неожиданно оказалась прямо у него за спиной. – А это тебе. – В Андрюхину руку легло что-то мягкое. – Он очень внимательно умеет слушать. Надумаешь что-то сделать, скажи ему. Постарайся не делать глупости. Если захочешь, я могу устроить тебе разговор с учителем. Пока для тебя это единственный выход.

Она легонько толкнула Андрюху в спину, и он сам не заметил, как сделал несколько шагов вперед. Щелкнул, закрываясь, замок. Скользнула быстрая тень, шваркнули шаги на лестнице.

Васильев глянул на игрушку. Это была собака. Та самая, что он видел в первый свой приход сюда. Круглая морда, облезлый нос, пустые глаза, обвисшие уши. М-да, печальное зрелище. Наверное, так выглядел Андрюха после разноса завуча – никаких перспектив.

По ногам словно пронесся холодок.

Что будет дальше?

А ведь впереди ничего уже не будет. Ничего и никогда. Говори не говори. Что ему остается? Трепаться с Венди в чате? Прятаться от людей?

У собаки из-за ошейника торчала записка.

Сразу вспомнилась та первая, на голубой бумаге.

Черт, черт, черт! Ведь тогда все было! А теперь ничего не осталось!

Васильев сжал собаку, собираясь выбросить, но в последний момент передумал.

Школа как будто вздохнула. Андрюха попятился. У него что, уже крыша поехала? Что это за звуки?

Что-то со скрежетом придвинулось. Васильев прижался к двери, спиной чувствуя вибрацию.

Школа выгоняла его из себя. Она не хотела его больше терпеть. Андрюха бросился к лестнице.

Так и с ума недолго сойти!

Около раздевалки он неожиданно столкнулся с Маканиной. Олеся стояла, облокотившись о прилавок, и дышала на блестящую полированную столешницу. Пока влажный след не исчезал, она быстро что-то чертила на нем пальцем.

Почему из всех в школе осталась именно она?

– Васильев, – мрачно посмотрела на него Олеся. – У тебя совесть есть? Я вам тут не памятник, чтобы по полчаса ждать! Тебя Быковский искал…

Андрюха стремительно шагнул к ней, мягкая игрушка из его ладони перешла в ладонь Маканиной.

– Вот, вместо совести, – шепнул он и побежал к двери.

Глава десятая

Завтра будет завтра

Верблюд – это лошадь с большим жизненным опытом.

Шутка

Васильев нервно постукивал по клавиатуре. Его сейчас все раздражало. Слова психологини, что он ничего не может и даже не понимает этого, бесили его. И выводило его из себя то, что все это было правдой.

Ничего он не может. Даже Рязанкину удержать не получилось. Даже одноклассникам доказать, что в драке он не виноват. А сейчас для полного завершения картины придет мать с работы и снова начнет его пилить – то он сделал не так, здесь посмотрел неправильно, не сразу отозвался, не таким вырос, не оправдал, не привнес.

Киска. «Ой, я с таким клёвым парнем познакомилась. Просто пупсик».

Туча. «Все бабы – дуры!»

Киска. «Фи, противный! Шел бы отсюда».

Туча. «А не пошла бы ты?…»

Венди. «Чеши, чеши, кошка драная! Не мешай людям разговаривать. Хай, Туча!»

Туча. «Достали все, хоть вешайся!»

Киска. «Поскорее бы уже повесился!»

Туча. «Сказали – замолкни! От твоего визга уши болят».

Венди. «Чего случилось?»

Туча. «Учителя – козлы!»

Венди. «Ха, удивил! Кто ж этого не знает?»

Туча. «Все остальные тоже сволочи!»

Киска. «Вали отсюда! Неудачник!»

Туча. «Сама ты! И вообще – оставьте меня! Оставьте!»

Венди. «Эй! Ты чего?»

Туча. «Бывает так, что все?…»

Венди. «Бывает. Дня через два проходит».

Туча. «А ты кто? Давай встретимся».

Венди. «Не, я старая уродливая кикимора. Ты меня испугаешься».

Туча. «Ты сама меня испугаешься. Давай! Где?»

Венди вышла.

Туча. «Ну и черт с тобой! Тhe End».

Туча вышел.

Венди вернулась.

Венди. «Андрей?»

Киска. «Наконец-то, хоть воздух чище станет».

Венди. «Заткнись, дура! Андрей!»

Венди вышла.

Киска. «Ой, какие все нервные…»

Васильев метнулся из комнаты в коридор. Его вдруг переполнило состояние отчаянной безысходности. Что еще остается? Ходить дальше в школу он не мог. Общаться с теми, кому на него абсолютно плевать, – тоже. Выслушивать попреки от родичей? Нет уж, хватит с него. Хватит!

Яркий свет в комнате матери резанул по глазам. Окна здесь были всегда зашторены. Казалось, предметы, привыкшие к полумраку, сжались. Верхний ящик под большим трехстворчатым зеркалом открываться отказывался. Андрюха безжалостно дергал его, непрочная конструкция вздрагивала и шаталась. Полетели на пол пузырьки и флакончики. Незакрытая баночка с кремом покатилась, щедро отдавая паласу свое содержимое. Наконец цеплявшаяся из последних сил полка сдалась, зашелестели потревоженные коробочки и упаковки.

Этот ящик с детства был для Андрюхи запретным, а потому самой вожделенной зоной. Здесь мать держала лекарства. Он мало понимал во всех этих названиях, но ведь если одновременно принять все, что здесь лежит, вряд ли у него пройдет только насморк.

И еще мелькнула мысль. Его сюда не пускали. Что же, теперь он возьмет все сам. И пусть потом мамочка плачет – он отравится ее таблетками.

Васильев успел запустить в хрустящие упаковки обе пятерни, когда в дверь позвонили.

Черт! Не будет открывать!

Если он уже почти умер, то неважно, с какого момента. Считайте, что с этого, а значит, можно не открывать.

Стоящий за дверью настойчиво добивался Васильевского внимания. Звонок рвал в лохмотья ватную тишину квартиры, забирался во все щели, тревожил застаревшую пыль в уголках отошедших обоев.

«Ты еще постучи!» – злорадно подумал Андрюха, ногтями скользя по округлой крышке какой-то баночки. Упаковка не открывалась. Палец раз за разом соскакивал, острая бородка царапала кожу.

В дверь сильно стукнули, и квартира испуганно вздрогнула, не знакомая с таким бесцеремонным обращением.

– Васильев! – раздался глухой голос, и Андрюха в панике решил, что за ним пришла милиция. Что у матери на полке с лекарствами стоит сигнализация и его теперь заберут в психушку. В сердцах Васильев отбросил непокорный пузырек, перебрал бумажные упаковки. Активированный уголь, анальгин, ношпа, аскорбиновая кислота, фураминт.

Блин, ни одного серьезного названия!

– Васильев! – ломились в дверь. – «Мерседес» под окном твой? Ну? Значит, ты дома!

Нет, все-таки Быковского не зря считали везунчиком. Он умел приходить в самый подходящий момент.

– Чего тебе? – хрипло спросил Андрюха, приоткрывая дверь. Ему не терпелось вернуться к заветной полке – сегодня у него должно было все получиться. И главным проблемам придет конец. С мелкими можно было как-нибудь потом разобраться. В азарте желания довести дело до конца он не отдавал себе отчет, что самоубийство – это не временное понятие. Что смерть – это навсегда. Оттуда нельзя вернуться и насладиться результатом, потому что у смерти нет слова «потом».

– Чего ты Маканину пугаешь? – Павел бесцеремонно толкнул плечом дверь, отпихивая Васильева. – Она меня чуть не убила. Вон, собаками закидала. – В Андрюху полетел знакомый серый комок. – Она сказала, там какой-то телефон.

– Чего тебе? – Васильев посмотрел в тусклые глаза-бусинки игрушки. Из-за ошейника торчал сложенный голубой листок.

– Слушай, просьба на миллион. – Быковский бухнулся на стул, вытянув длиннющие ноги на всю прихожую. – Только ты помочь можешь.

Андрюха покосился на приоткрытую дверь маминой спальни, и в душе у него зародилось недовольство – почему ему не дают сделать то, что он хочет?

– Ты глухой, что ли? – поморщился Васильев. – Тебе в школе сказали, что дела со мной иметь нельзя. Иди, Сидорова проси. Я занят.

– Я Сидорова уже попросил, – спокойно улыбнулся Павел. – Он будет. Еще ты нужен.

– А больше тебе ничего не нужно? – стал заводиться Андрюха. – Чеши отсюда! – Он стукнул по вытянутым ногам. – Что-то я не заметил, чтобы ты спешил мне помочь сегодня, когда Алевтина меня мордой по паркету возила!

– Да ладно, – Павел был непривычно расслабленным. – Какая разница, на кого будут орать? Сначала на тебя, потом еще на кого-нибудь…

– Лучше на кого-нибудь, чем на меня, – снова пнул по Пашкиным ногам Васильев. – Мне и без твоей драки проблем хватает. Убирайся отсюда! Сейчас сюда твоя мамахен примчится!

– Нет, ну ты совсем, что ли? – вскочил Павел с таким видом, словно попросил стакан воды и ему отказали в такой малости. – Чего произошло?

– А ты не видишь? – заорал в ответ Андрюха, чувствуя, как внутри поднимается бешеное желание орать, драться, рвать одежду, бить посуду. Он метнулся туда-сюда по прихожей. – Думаете, я пластилиновый! Одни вы тут такие чувствительные – этому не скажи, эту не тронь, туда не гляди, так не ходи. Маканина из-за Галкина до сих пор на меня волком смотрит. Рязанкина ходит так, как будто меня нет. Сидоров слова сказать не может. Червяков окрысился, будто он мне одному не нравится. Все рады в него пальцем ткнуть, но только из-за моей спины. Психологиня эта… Они ж специально все подстроили. Червяков с самого начала хотел меня выгнать. Помнишь, с той драки на лестнице? Ну, когда Галкин меня в окно пытался выкинуть. Вот тогда-то все против меня и ополчились.

– И чего? – На Быковского пламенная речь Васильева не произвела никакого впечатления.

– Ничего! – Андрюха спиной упал на стену и медленно сполз вниз. – Теперь отвалите.

– Так ты чего решил-то? – Павел еле заметно улыбнулся. – Обидеться, что ли, на всех?

От простоты сказанного Васильев смутился. А почему бы и не обидеться? Он не обязан все это терпеть! Чуть что – ржут все вместе, а получает один он. Осенью Маканину разыгрывали все вместе, и Рязанкина там была, и Курбаленко. С них как с гуся вода, а он отдувается. С дракой тоже не все понятно. Алекс с Крошкой Ру пришли прямо на квартиру, их все видели, но никто не пошел заступаться за Сидорова и Быковского, в результате Павлу досталось, а виноват снова Васильев.

Да, он обиделся, и пускай им всем будет стыдно, что он сейчас подохнет, а они будут жить дальше.

– Слушай! Мне сейчас без тебя никак, – нахмурился Павел, поняв, что Васильева на что-либо уговорить будет очень сложно. – Тут такое дело, ты – знаешь, в «А» есть такая Аська Репина? Ну, она еще с Гараевой дружит.

– Мелкая такая? – оживился Андрюха, опуская ладонь до уровня коленки.

– Ну да, – мрачно покачал головой Быковский. – Пропадает она…

На этих словах Андрюха фыркнул – он пропадает, всем плевать, а какая-то Репина пропадает – трагедия, сам Быковский за голову хватается.

– Там такое дело, – Павел потупился, было видно, что говорить на эту тему ему неудобно. – Я ж дома сидел, думал, все закончилось, а тут Аська ко мне подходит прямо после нашего сборища и за руку тащит. А чего я один пойду? С кем-то надо, так вернее.

– Что надо? – снова стал злиться Андрюха. Умел Павел туману напустить, так что самое понятное дело становилось самым запутанным.

– Поговорить с Крошкой Ру.

– С кем? – Васильев резко встал.

– Ты чего, не знаешь его? – разочарованно протянул Павел, по-своему поняв Андрюхин возглас. – Он друг Алекса. С ним бы перетереть один вопросик, а то он Аську достает. Она уже не знает, куда деваться… И еще, – голос его заметно упал. – Где бы мне денег достать? Я решил на 14 февраля в Махачкалу рвануть. Только по-тихому. Туда и обратно. Что бы мне такого продать?

– Себя продай, – буркнул Андрюха. – А чего ты ко мне-то пришел? Ты же слышал, что я последний человек в этой деревне, на меня положиться нельзя.

– Кончай пургу нести, – поморщился Быковский, не любивший болтовню без дела. – Тебе сложно за Аську заступиться? Драться тебя никто не просит, надо поговорить, чтобы он к ней близко не подходил. А то он типа ухаживать за ней намылился. Я Сидорова позвал, мы не одни будем.

Васильев не удержался от довольного кхеканья.

Павел позвал Сидорова! Эка силища им на помощь подвалит, танковую батарею легко заменит. Как бы этого Сидорова потом самого защищать не пришлось.

– Они нас покалечат, – покачал головой Васильев, уходя на кухню, но на пороге остановился.

А чего он отнекивается? У него с Алексом и Крошкой Ру свои счеты. Сейчас самое время этим заняться. Потом некогда будет.

– Где они сейчас? – вышел он обратно в коридор.

– Около детского центра, – заулыбался Павел, сдергивая с вешалки Андрюхину куртку. – Их легко найти, они где-нибудь на улице ошиваются.

– Идем! – Васильев сунул ноги в ботинки, замял задник, долго просовывал пятку. – Только быстро.

На лестнице еще были слышны шаги убегавших приятелей, когда створки лифта разъехались и на площадку выбежала Рязанкина. Еле переведя дух, она подлетела к Андрюхиной двери и стала в нее колотить кулачками.

– Васильев! Не дури! – орала она, одновременно опуская на дерматиновую обшивку обе руки. – Открывай, идиот! Открывай, а то сломаю.

Вздрогнула лестница. Прыгая через три ступеньки, наверх взбежал Гребешков. Несмотря на то что он шел по лестнице, с Быковским и Васильевым он тоже разминулся, потому что они уже успели выскочить на улицу.

За плечи он попытался оттащить Ксюшу от двери.

– Ну, чего ты с ума сходишь? – еле сдерживал он вырывающуюся из его рук одноклассницу. – Ничего с ним не случится.

– Ты не понимаешь! Он же дурак!

Рязанкина рванула в сторону и, как упрямый бычок, бросилась обратно на дверь.

– С чего ты взяла? – Юра ухватил ее за хлястик пальто, но Ксюша дернулась, оставляя хлястик в пальцах кавалера. – Да ну тебя! – разозлился Гребешков. – Каждую минуту все Васильев да Васильев. Любишь, так и скажи!

Он метнул хлястик себе под ноги и обиженно засунул руки в карманы.

– Ты не понимаешь, – прошептала Ксюша и всхлипнула. – Он написал, что ему все надоело.

– Ты с ним переписываешься? – ахнул Юра. – Еще лучше! Сама говорила, что между вами ничего нет.

– Это не то, – Рязанкина спрятала лицо в ладони. – Я подшутить хотела, на форуме под другим именем с ним сконектилась. А он написал, что больше не хочет жить.

– Дура, – презрительно скривился Юра. – Ему и так хреново, а тут еще ты…

– Я не хотела… – Ксюша по стенке сползла на пол.

– Ну и как понять, там он или нет? – нахмурился Гребешков.

– Надо вызвать этих… спасателей! – Рязанкина вскочила. – Пускай сломают дверь. Его еще можно вытащить.

– Вот мы идиотами будем – дверь сломаем, а его там нет. – Юра постоял, изучая мыски своих ботинок.

– Там он, там! – замотала головой Ксюша.

– Это мы сейчас выясним. – В руке у него появился сотовый телефон. – Чтобы я еще когда-нибудь с вами связался, – недовольно бормотал он, ища в записной книжке нужный номер.

Ксюша вдруг повисла у него на шее и жарко поцеловала в щеку мокрыми от слез губами.

– Да подожди ты, – отмахнулся от нее Юра, поднимая телефон к уху. Аппарат пискнул и дал отбой. – Чего это? – озадаченно посмотрел он на медленно гаснущий экран.

– Ой, мамочки, – схватилась за голову Ксюша.

– Не реви! Здесь связь плохая. – Он снова надавил кнопку вызова. Телефон недовольно пропиликал, словно от него требовали невозможного, например, связаться с небесами, и выплюнул из себя гудок соединения. Затрещали помехи. – Чего там происходит-то? – недовольно отклонился от телефона Юра. – А не пошел бы этот Васильев… – начал он, но не договорил. Из телефона раздался возмущенный крик:

– А не пошел бы ты сам, Гребень, пока по пилораме тебе не съездили!

Видимо, пока Гребешков морщился от неприятных помех, соединение произошло, и последнюю фразу Андрюха таки услышал.

– Вот видишь, жив, – Юра сунул трубку заплаканной Рязанкиной. Ксюша схватила телефон, но он уже молчал.

– Отключился, – сморщила она личико, готовясь снова заплакать. – Позвони еще, пускай дверь откроет.

Гребешков раздраженно вдавил кнопку вызова, но Васильев к телефону больше не подходил. Потому что как раз в это время они с Быковским вышли к цели своего стремительного путешествия, к невысокому двухэтажному зданию со скучной табличкой «Центр детского творчества».

– Это чего? – скривился Васильев, пряча сотовый телефон во внутренний карман, чтобы во время дружеской «беседы» он не потерялся. – Филиал детского сада?

– Здесь секции разные, – стал быстро объяснять Быковский. – Репина сюда в Клуб альпинистов ходит, а Ру – в качалку. У нее парень есть, Олегом зовут. Ему Ру пообещал сегодня морду начистить. Причем не ему, гад, сказал, а Репиной. Вот она и примчалась ко мне. А чего я один могу? – Павел на секунду замялся, а потом все же решил сказать. – Нельзя мне сейчас драться. У меня зачеты в музыкальной школе, мне руки целыми нужны.

– А чего, этот пацан совсем хлипкий, что ли? – зло сплюнул Андрюха. После своих переживаний чужие проблемы казались ему пустяшными. Особенно его позабавила забота Быковского о руках. Ему бы такую грусть-печаль!

– Да не, нормальный, – заверил Павел, знавший Олега. – И народ, я думаю, он соберет. Драка нам не нужна. Поговорим, чтобы не приставал больше. И все.

– Я так и вижу, как от страха Ру бежит на нас маме жаловаться, – хмыкнул Андрюха, глядя мимо Быковского. Павел обернулся. Ссутулившись и засунув руки в карманы, к ним шел Сидоров, из ушей его торчали неизменные наушники.

– Шума много, – скривился Генка, как только поравнялся с приятелями. Пояснять свое странное высказывание он не стал, спросил: – Васильев, ты как?

Андрюха раздраженно отвернулся. С одной стороны, приятно, что о тебе заботятся. Сам Сидоров еще совсем недавно был в таком же положении – против него ополчилась Алевтина и Червяков, милицию вызывали, чтобы в школу его водить. Но с другой стороны – чего спрашивать? Ну, скажет он, что ему плохо, и чего? Кто-нибудь сделает хорошо?

Если стоящая перед Центром троица сейчас и тянула на картину Васнецова «Три богатыря», то с большой натяжкой. По крайней мере, ни один из них не походил на дородного могучего Илью Муромца, каждый мог претендовать только на роль изнеженного Алеши Поповича, и то если их всех троих сложить вместе и усадить на одного коня.

Вокруг Центра бурлил жизнерадостный людской круговорот, дверь безостановочно хлопала, стайками носились мамаши. На улицу вывалила толпа в черных куртках с большими спортивными сумками. Павел толкнул Андрея под локоть, и Васильев шмыгнул носом, собираясь.

В толпе широкоплечих здоровых парней Алекс, среди одноклассников всегда выделяющийся особой статью, смотрелся нормальным человеком. За ним шел мрачный Крошка Ру. Около заборчика они попрощались. Видимо, для придания бодрости, Алекс стукнул кулаком приятеля по плечу и ушел.

Невысокий, крепкий Ру поправил на плече сумку, натянул пониже на лоб черную шапочку и застыл, готовясь, видимо, к долгому ожиданию.

– Я сейчас пойду и скажу, чтобы он отчаливал… – начал Быковский, но Андрюха остановил его.

– Не суетись, – выдохнул он, ссутулился и медленно пошел вокруг куста, за которым коротали время одноклассники. Ру заметил его и тут же отвернулся. Андрюха ему был неинтересен.

– Отойдем, поговорим, – хрипло предложил Васильев.

– И чего? – устало поинтересовался Крошка Ру.

– Привет тебе от Наташки Жеребцовой, – с ходу начал Васильев, как только они шагнули за угол.

– А чего Жеребцова? – нахмурился Крошка Ру. – Тебе чего надо?

– Ничего, привет передал, – Андрюха посмотрел ему прямо в глаза.

– И чего? – Рудалев выдержал этот взгляд и медленно оглянулся. Быковский с Сидоровым слишком поздно отступили глубже за куст, он их заметил.

– Да ничё, – недовольно дернул плечом Васильев. Он накалялся злобой, как чайник, поставленный на огонь. Не хватало малого, чтобы он бросился в бой. – Разговор у меня к тебе небольшой.

– Про ту драку, что ли? – нехорошо прищурился Рудалев. – Так ведь замяли для приличия…

– Не замяли. – Чтобы придать себе больше куража, Андрюха сплюнул на землю и засунул руки в карманы. – Алевтина бесится. Еще услышишь, что она сегодня выкинула. Короче, кранты твоей Жеребцовой.

– А чего такое? – напрягся Ру.

– Так они еще виновных не нашли, а кто-то из ашек слышал, как Жеребцова звонила и наводила кого-то на квартиру Быковского. Все. По телефонной базе проверить, и можешь сушить сухари.

– А ваш Быковский чего? – шевельнул подбородком в сторону кустов Рудалев.

– Ничего, молчит, – пожал плечами Васильев. – Но если Быковский заговорит… – Он снова сплюнул. – Короче, сам иди сдаваться.

– Ты кого тут пугаешь, мелочь пузатая? – Рудалев сдернул сумку с плеча. – Ты чего тут пальцы передо мной гнешь? Вы чего тут, всем классом с мозгами распрощались? Сначала один придурок истерики закатывал, – начал заводиться Крошка Ру, тыча пальцем в спокойно стоящего Сидорова. – Потом второй, – кивок в сторону Павла, – из себя Дон Кихота разыгрывал. Теперь твоя очередь? Ну, подходи, я тебе сначала башку откручу, а потом мы с тобой поговорим.

И он поддернул рукава куртки с тугими манжетами. Васильев зло усмехнулся.

Ему хотелось поскорее начать действовать. Не страдать и переживать, не ждать неизвестно чего, а безоглядно кинуться в драку, чтобы работали только руки и хотя бы немного отдохнула голова.

– Ты чего тут лыбишься? – скривился Рудалев и чуть склонился, принимая боевую стойку. – Эх!..

Васильев успел отскочить в последний момент. Здоровенный кулак просвистел прямо перед его носом. По инерции Рудалева чуть занесло в сторону, но он быстро сгруппировался и встретил несущегося на него Васильева ударом снизу вверх. Андрюха вскинулся и завертелся на месте.

Быковский с Сидоровым рванули из-за куста, но грозный рык Рудалева остановил их.

– Чесняк, один на один! – проревел он и, схватив Васильева за куртку, прошептал ему прямо в лицо. – Я тебя сейчас так раскатаю, всю жизнь на лекарства работать будешь.

Андрюха дернулся, разъезжающимися на льду ногами ударил противника по коленке. Ру округлил глаза не то от боли, не то от удивления, что его смогли достать. Воспользовавшись тем, что противник отвлекся, Васильев стал колотить его по рукам, в надежде освободить куртку.

– Ну, все… – выдохнул Ру, резко ударяя Андрюху сначала животом по тощей груди, а потом лбом по лицу.

Андрюха охнул, зажмурил глаза и опрокинулся в сторону.

Воздух дрогнул от пронзительного крика.

– А-а-а! Э-эй!

По дорожке странными скачками двигалась Курбаленко. Она пробегала пару шагов, хваталась за голову, приседала, вытягивала руку в сторону дерущихся, пыталась что-то сказать, но снова бросалась вперед и снова останавливалась.

– Что же вы стоите! – взвизгнула она, совершая последний прыжок.

Увидев это странное зрелище, Ру оттолкнул от себя Васильева, видимо, собираясь уходить, но Андрюха упрямо лез вперед, не выпуская противника. Он крутанулся на скользкой тропинке и ботинками подсек Крошку под ноги. Ру повалился на спину, ноги его взлетели выше головы, из груди вырвалось приглушенное: «Хы!»

Медленно, словно из последних сил, Андрюха перелез через тело оглушенного противника и стал неловко дубасить его кулаками по груди. Пришедший в себя и отдышавшийся Ру коротким движением руки, впечатав пятерню в лицо, смел Андрюху с себя, как пушинку.

– Ты чего, совсем больной? – выкрикнул он, держа разъяренного Васильева на расстоянии вытянутой руки. – Придурок! – Он ловко перехватил его за шиворот, протащил по широкому полукругу и ткнул лицом в снег. Еще. Еще.

Он бы его совсем утопил, если бы сбоку медленно не зашел невозмутимый Сидоров. Он выхватил пригоршню снега прямо перед носом увлеченного своим делом Рудалева и сунул ему за шиворот.

– Да ты чё? – резко выпрямился Крошка, хватая руками воздух за спиной. Снег стремительно таял, противные ручейки побежали по спине в штаны. – Ай, ай!

Он задергался, завертелся на месте, пытаясь вытряхнуть снег из-под куртки. Но для этого ему пришлось потянуть свитер из-под ремня и через низ вытряхнуть ошметки подтаявшего снега.

– Остынь, – коротко прокомментировал случившееся Генка.

– Эй, эй, эй! Прекратите! – допрыгала до них перепуганная Курбаленко. Она сжала кулачки и потрясла ими в воздухе, словно надеясь, что от этого движения разверзнутся небеса и на землю падут громы и молнии.

Но ничего не произошло. Закончив отряхиваться, Рудалев медленно заправился, оглядывая собравшуюся компанию. К ней присоединилась невидимая для бэшек, но заметная Крошке Ру Жеребцова – она стояла за заборчиком и изо всех сил сдерживалась, чтобы не броситься на помощь любимому – о том, что она была влюблена в Крошку Ру, знали немногие. Глаза ее были полны восхищения.

Вдруг Крошка Ру задрал голову и ткнул пальцем куда-то в небо.

– Гляди, птичка, – гыкнул он, заставив девчонок и Сидорова посмотреть в указанную сторону. – Эх!.. – коротко выдохнул он, подпрыгивая и занося ногу. Приподнимающийся Васильев от такого удара непременно бы осуществил свою мечту рассчитаться с этой жизнью, но Быковский оказался быстрее. Мысок ботинка врезался в сугроб, поднимая фонтан снега. Уже готовый ударить Ру машинально отклонился, пряча лицо. Обессиленный Васильев снова повалился на дорожку. Курбаленко упала перед ним на колени.

– Андрей! – прошептала она и вдруг икнула. – Ненормальный! – подняла она голову. – Ты чего сделал? – стукнула она кулаком по ботинку стоящего рядом Ру.

Дверь хлопнула, выпуская новую группу.

Крошка тяжело дышал, как конь, остановленный на полном скаку. Мимо шли люди. Они смеялись, весело переговаривались, и достаточно было одного крика, чтобы все повернули головы и разглядели, что здесь происходит.

Казалось, что от Рудалева сейчас пар повалит – настолько тяжело ему было сдерживаться. От нетерпения он сжимал и разжимал кулаки, раздувал ноздри, а народ все шел и шел. Сначала из Центра, потом повалил к крыльцу. Кто-то задел валявшийся неподалеку рюкзак Рудалева. Так что ему пришлось отвлечься, и пока он вытаскивал из-под ног свою собственность, боевой дух в нем заметно улетучился.

– Ладно, – пробормотал он, встряхивая обнесенный снегом рюкзак. – Замнем для ясности.

И он пошел вокруг Центра, где ему навстречу выскочила Жеребцова и стала что-то с жаром говорить, тыча пальцем в тесную группку 9-го «Б». Крошка Ру махнул рукой и пошел дальше, забирая с собой все еще быстро что-то говорящую Наташку.

Васильев, успевший в драку вложить всю свою ярость, боль и разочарование, сейчас был несказанно доволен. Он медленно перевернулся на спину и раскинул руки, чем вызвал ужас на лице Курбаленко. Она только-только разглядела, как сильно ему досталось.

Давно Васильеву не было так хорошо. Если бы Андрюхе сейчас предложили подраться с самим Алексом, он бы с удовольствием согласился. Он чувствовал, как с каждым ударом в нем просыпалось подзабытое удовольствие от этой жизни.

– М-да, – философски изрек Сидоров, изучая лицо Васильева. Здесь было все – из носа текла кровь, на скуле красовалась ссадина, подборок припух, выдавая место будущей хорошей шишки с синяком. – Пикассо отдыхает, – согласно кивнул он, вставляя наушник в ухо.

– Слушай, – Быковский нервно тер руки, очищая их от снега. – А чего он пошел-то? Мы же не сказали, что хотели.

– А, черт с ним! Потом скажем, – хихикнул Андрюха, приподнимаясь, и тут же зашелся в болезненном кашле.

– Ой, Андрюша, – схватилась за щеку Курбаленко. – Тебе к врачу нужно. А еще тебя Ксюша ищет. Ой, она чего-то такое там говорила…

– Пускай ищет, – Васильев сел и потряс головой. Мир вокруг него взбаламутился. Чтобы не опрокинуться обратно на спину, Андрюха подставил руку. – Чем это Ру меня? – пробормотал он, осторожно трогая голову.

– Интеллектом, – хмыкнул Сидоров, включая плеер.

А из Центра все шел и шел народ. Среди проходивших мелькнула низкая Репина под руку с каким-то бледным светловолосым парнем с большим походным рюкзаком за спиной.

– Супер, – последний раз хлопнул ладонями Быковский. – Пойду позвоню Гараевой, отчитаюсь об успешно проведенной воспитательной работе. Андрюх, ну, ты молоток!

– Я, кажется, придумал, где достать деньги на билет в Махачкалу, – хрипло произнес Андрюха, прикладывая к разбитым губам снег. – Давай наймемся к Репиной телохранителями и будем каждый день на Крошке Ру упражняться? Ну, или на Алексе? Мне понравилось.

– Ты, это, встать сам сможешь? – мрачно хмыкнул Павел, протягивая однокласснику руку.

– Да чего тут? – отмахнулся Васильев, не представляя всех последствий столкновения с десятиклассником.

– Чего завтра-то? – Быковский со знанием дела изучал Андрюхино лицо – с такими синяками ему лучше было в школе не появляться.

– А чего завтра? – Васильев провел пятерней по лицу и, не глядя, вытер руку о штанину. – Завтра будет завтра.

– Я пошел! – Сидоров был все такой же ссутулившийся, как и в начале встречи. – Если что – я дома. Но вроде больше ничего не должно быть. Крошка Ру, он с башкой, не привяжется больше.

– Тебя надо отчистить. – Павел с тревогой оглядывал поверженного одноклассника. – Пойдем ко мне.

– Ну да, мне только с твоей матерью встречаться, – покачал головой Андрюха. – Она мне еще пару синяков добавит и за дверь выставит.

– А может, ко мне? – пискнула Курбаленко, но настолько неуверенно, что Васильев даже не посмотрел в ее сторону.

– Ладно, я домой, – поднялся он с земли. – Мне тут позвонить кое-кому надо.

Андрюха ковылял по улице, и ему было очень хорошо. Так, наверное, хорошо бывает, когда выходишь из больницы после тяжелой-тяжелой болезни. Из такой болезни Васильев сейчас и выбирался. И вроде бы ничего вокруг не случилось. По улице брели мрачные, недовольные жизнью люди, вместе с сумраком на город опустилась слякотная хмарь. Но все это уже было неважно. Главное, Андрюха понял, что жизнь может быть разной, что боль и печаль непременно сменяются победами, что когда заканчивается что-то одно, приходит что-то другое. Что даже когда наступает самая безвыходная ситуация, надо просто немного подождать, и судьба сама подкинет правильные ответы на предложенные задачки. И не стоит искать виновных. Жизнь – штука относительная, и любая вина зависит всего лишь от точки зрения.

– Андрей?

Дверь в мамину комнату была распахнута – уходя, Васильев забыл ее закрыть и, конечно, даже не подумал убрать разбросанные лекарства.

– Андрей!

Мать была высокой, красивой, рано состарившейся женщиной. Словно в какой-то момент ей все надоело, она перестала следить за собой, и в ее теле тут же все рухнуло – появились морщины, выцвели волосы, расплылась фигура, ссутулились плечи.

– Андрей, что это? – Она держала в руках пустой пузырек.

– Я уберу. – Васильев постарался проскочить через светлую прихожую в темный коридор, но не успел.

– Что это? – схватилась за сердце мать.

– Я уберу, – как заведенный повторил Андрюха, протягивая руку к телефону. – Я все исправлю, – прошептал он, забираясь в свою комнату.

Игрушечная собака валялась на полу. Он поднял ее и потянул из-за ошейника кусочек голубой бумаги. На нем был телефон и короткое «Звони!»

Именно это он и собирался сейчас сделать.

Эпилог

Жизнь – это горение, а не прожигание жизни.

Мудрость

В пустой кабинет математики Васильев пришел первым. Из незашторенных окон, продавливая стекла, в кабинет проникала ночь.

Пять вечера, а уже очень темно. Голова его гудела от долгого разговора с Ольгой Владимировной. Честно говоря, он очень надеялся, что она сразу скажет, как ему быть – как вести себя с математиком, как реагировать на замечания одноклассников, что отвечать завучу. Но ничего подобного он от психолога не услышал. Она заставила его перетрясти все события прошедших месяцев. В основном говорил он – вспоминал какие-то обиды, в чем-то оправдывался, пытался объяснить, почему он поступал именно так.

– Прекрасно, – наконец улыбнулась она. – Все это ты и расскажешь Юрию Леонидовичу. Он выслушает тебя, ты его. И вы договоритесь.

Вот так запросто сказать все в лицо взрослому? Это же самоубийство. Да никакой учитель, тем более Червяков, не станет его слушать!

Он не хотел этой встречи, он ее боялся. Но Ольга Владимировна сказала, что если разговор не состоится, то потом что-либо исправлять будет поздно.

И он согласился.

Была слабая надежда, что Червяков откажется.

Но он пришел.

В коридоре послышались шаги. В дверях появилась Ольга Владимировна. Увидев Андрюху, она кивнула.

– Хорошо, что ты пришел, – легко произнесла она, словно не провела этот день с Васильевым. – Юрий Леонидович, заходите.

Математик был хмур и сосредоточенно смотрел только перед собой. Ольга Владимировна посадила Червякова за его стол, Васильева напротив, а сама села с торца учительского стола, повернув стул спинкой вперед.

– Вам сейчас надо поговорить. Никого ни в чем не обвиняя и не оценивая. Вы скажете друг другу то, что вам не нравится, и сами договоритесь о примирении. Сейчас вам это кажется невозможным, но поверьте, час разговора – и все изменится.

Математик поджал тонкие губы.

– Я так понимаю, что по старшинству первому высказываться мне? – Он старательно избегал смотреть на своего ученика. – Что же, я начну. Мне совершенно не нравится, что происходит в этом классе. И я даже могу сказать, когда это началось. После осенних каникул. Да, с каникул. Они тогда ездили в Санкт-Петербург и вернулись совершенно неуправляемыми. Как будто их там подменили.

Уголки Андрюхиных губ дернулись, но он сдержался, чтобы не улыбнуться во весь рот.

Он хорошо помнил эти каникулы. Тогда они всем классом поехали в Питер. Это была незабываемая поездка. С ними отправили химичку Людмилу Ивановну, Червяков, конечно же, нашел повод отказаться от удовольствия несколько дней провести со своим классом. Может, правда, с этого и начать?

Примечания

1

Историю эту читай в книге Елены Усачевой «Три желания для золотой рыбки» из серии «Школьная история».

2

Шоу должно продолжаться (англ.)

Content

Елена Усачева
Закон популярности

Пролог

Глава первая Идет бычок, качается, вздыхает на ходу

Глава вторая Шекспиру и не снилось

Глава третья Вожак стаи

Глава четвертая Широка страна моя родная…

Глава пятая Бой не на жизнь, а на смерть

Глава шестая Бег по замкнутому кругу

Глава седьмая Прогулка по эшафоту

Глава восьмая Я объявляю вам войну

Глава девятая Запрещенный прием

Глава десятая Завтра будет завтра

Эпилог

Примечания