Александр ПРОЗОРОВ

КРЕСТИТЕЛЬ

Пролог

В простой льняной тунике, поверх которой был надет кожаный поддоспешник без рукавов, широкоплечий базилевс сидел на верхней ступени Черной крепости и наблюдал, как палач дробит конечности привязанному на каменном полу мужчине. То ли от яркого полуденного солнца, то ли от доставленного излюбленным зрелищем удовольствия округлое, гладко выбритое лицо Василия Второго Болгаробойца порозовело. Скорее, наверное, от солнца — ведь короткие волосы да большие залысины не могли предохранить голову правителя Византии от жары. Обнаженный пленник, рот которого запирал деревянный кляп, мотал из стороны в сторону головой, но лишь тихо сипел, пока тяжелый молот превращал в кровавое месиво его запястья и щиколотки, а потому янтарные четки, что перебирал в руке базилевс, издавали куда более громкий звук, нежели стоны несчастного. Хотя, конечно, вязкие удары молота заглушали все.

Заглушили они и шаги неожиданного гостя в обвисшей, словно накинутой на жердь, коричневой шерстяной рясе, подпоясанной простой пеньковой веревкой. Из-под темного капюшона на свет выглядывала только длинная, с локоть, узенькая седая бородка.

Монах приблизился, остановился за спиной правителя. Поняв, однако, спустя несколько минут, что его не замечают, сделал пару шагов вперед и в сторону и замер на ступени рядом с императором. Василий вздрогнул, поднялся, вскидывая руку:

— Достаточно, Дир! — Базилевс подошел ближе, склонился над жертвой, покрытой крупными каплями пота. — Ну как, Еремей, ты всё еще желаешь примерить мою корону? Нет? Тогда, пожалуй, я оставлю твою голову на плечах.

Он выпрямился, широко перекрестился:

— Господь велел нам быть милостивыми к поверженным врагам, а посему я прощаю тебя, Еремей. Правда, имущество, поля, дома и дворцы твои я назад не верну. Нехорошо, когда император из казны своей изменника хоть чем-то награждает. А всё взятое из добра твоего отныне мое. Жену и дочь твоих тоже не верну. Потому как, надоемши солдатам во всех казармах города, были они проданы маврам, охочим до белых женщин. Никто более, уж прости, за них и медной монеты не давал. Сыновей обоих твоих и брата твоего я на кол на прошлой неделе повелел посадить. Коли живы еще, ты их сними — я велю этому делу не противиться. Ну, а тебя, согласно заветам Господа нашего, Иисуса Христа, я прощаю. Зла на тебя более не держу и милостью божией отпускаю. Дир, отвяжи его и выпусти из крепости.

Кивком позвав за собой монаха, базилевс торопливо поднялся на стену, по ней прошагал к площадке для стрелков над воротами. Наемник в кольчуге, что нес здесь службу, чуть поклонился правителю, подобрал поставленный на землю щит и отошел на край стены, крепко сжимая древко копья и внимательно вглядываясь в низкий город, раскинувшийся далеко в стороны.

Высоко над головой радостно пел жаворонок, слабый ветер с моря навевал свежесть, однако он не в силах был разогнать густой запах, неизменно сопровождающий крупные людские поселения: причудливую смесь ароматов еды и конского навоза, выливаемых прямо на улицу ночных горшков и цветущих персиков, гниющих отбросов и рассаженных по узким дворикам душистых цветов.

— Иногда мне кажется, что каждый из моих подданных собирается стать императором, — наконец повернул голову к монаху Василий. — Я уже устал считать заговоры и покушения, что организуют против меня со всех сторон. Ближние и дальние родичи, патриции, богатые откупщики, военачальники. Среди последних я уже ни одного не помню, кто, получив под свою руку хоть небольшой отряд, не провозгласил бы себя новым правителем. Я даже перестал их казнить, Ираклий. Если я стану казнить каждого центуриона, вообразившего себя императором, то скоро останусь без армии! Варда Склира после бунта пришлось простить и оставить командующим азиатской армией, Фоке Хризопольскому я объявил опалу и отправил в монастырь на остров Хиос. Глядишь, и пригодится еще. Против откупщиков вчера издал закон об аллигентиях, аристократов придется просто прополоть. Но войска, войска… Обойтись без них я не могу. Но что ни год, мне приходится биться против собственных легионов!

— Это печально, базилевс, — согласно кивнул монах.

— И весьма разорительно, — добавил правитель. — К тому же, я желал обезопасить северные границы империи. А для этого армия нужна мне в походе, а не под стенами столицы, где она то защищает меня от изменников, то пытается свергнуть с престола. Хоть ты не собираешься занять мое место, Ираклий?

— Прости, о великий, но у меня есть более интересные занятия.

— Я знаю, — улыбнулся румяный правитель, — знаю. Поэтому я и позвал именно тебя.

— Ты желаешь, чтобы я внушил твоим воинам слепую бесконечную преданность?

В этот момент скрипнула створка ворот, и базилевс, пропустив слова монаха мимо ушей, вытянул шею, глядя вниз. Там палач выволок за ногу на пыльную от пересохшего конского помета улицу полуживого нагого человека, оттащил шагов на двадцать и оставил посреди дороги, презрительно хмыкнув:

— Гуляй, патриций.

Истерзанное тело замерло в скрюченной позе под внимательными взглядами правителя, монаха и караульного. Однако ничего не происходило, и Василий опять повернулся к гостю:

— Так о чем я говорил? Ах, да, об армии. Уже не первый век русские доставляют нам немало хлопот, тревожа северные провинции и нередко наведываясь даже к самой столице. Мы дружили против них с хазарами — но они истребили хазар. Дружили с аварами — они истребили аваров. Дружили против них с булгарами — но они и булгар потрепали изрядно. Ты можешь мне сказать, Ираклий, почему эти дикие варвары не затевают столь жестоких и кровавых усобиц, что терзают мою древнюю цивилизованную империю? Ведь их князья держат под собой десятки разных племен. Почему они постоянно пугают нас вместо того, чтобы тихо резать друг друга? Это неправильно, Ираклий, это совсем неправильно.

— Русь слишком далеко, базилевс, — чуть склонил голову монах, — там почти нет наших служителей. Поэтому на них трудно накладывать заклятия или наводить морок. Мы смогли подчинить себе только Муром, да и то ненадолго. Местный колдун зарезал нашего епископа, после чего князь взял себе мирских священников, не посвященных в таинства обители.

— А слепая преданность мне ни к чему, — неожиданно перескочил на предыдущий ответ император. — Видел я таких заговоренных воинов. Они тупы, медлительны и безвольны. В бою от них толку нет. Вот если бы ты внушал преданность вражеским легионам… Но ведь те, что не слушают меня, не очень хорошо поддаются и вашему воздействию? А, Ираклий?

— Чтобы подчинить врага, нам нужно время, базилевс, — возразил монах. — А бунтовщики появляются неожиданно и действуют слишком быстро.

— Я дам вам время, Ираклий, — кивнул Василий. — Время, покой, золото, расположение. Но вы… Смотри!

На улице наконец появилась стая вечно голодных бездомных собак. Прижимаясь к стене дальнего дома, они пробежали мимо тела — но мужчина никак не отреагировал, и стая вернулась, обежав его по широкой дуге. Разномастные псы рассыпались, подкрадываясь и принюхиваясь к человеку со всех сторон. Жертва шевельнула головой, заставив трусливых псов отпрыгнуть сразу на несколько шагов. Однако вывернутые в суставах руки и ноги не шелохнулись, и собаки снова начали подступать, заходя больше со стороны крепости. Вот одна из них понюхала пятку, открыла пасть, все еще не решаясь запустить зубы в живую плоть, опять ткнулась вперед, чуть куснула. Мужчина с тихим стоном закрутил головой — кляп всё еще оставался у него во рту. Псины опять отскочили, но ненадолго. Новый укус был более решительным. Жертва забила головой о землю — но собаки уже поняли, что никакой опасности им не грозит, и принялись рвать горячее парное мясо. Места у ног хватило не всем, несколько псов перебежали к рукам, вцепились в бок отпущенному императором бунтовщику. Некоторое время голова продолжала крутиться, потом замерла.

Базилевс с легким сожалением вздохнул, отошел от края площадки:

— О чем это я? А, да. Болгария.[1] С ней мы тоже дружили против Руси. Но настала пора поссориться, Ираклий. Думаю я, это случится не через год и не через два. Я уже выбил скамью из-под ног у половины возможных бунтарей. Найду управу и на командующих. Кому почет пообещаю, кого куплю, кого приласкаю, кого на кол посажу, у кого детей в заложники заберу. Слабое место есть у каждого. К тому же, война всегда сулит большую прибыль и славу, нежели прозябание в монастырских кельях, — это понимает каждый центурион. Когда они узнают, что начался поход на богатую Болгарию, их преданность империи возрастет многократно… Но я не хочу, чтобы в это время кто-то ударил меня в спину. Даже если это будет не война, а обычное для русских развлечение с осадой Константинополя, получением откупа и разграблением окрестных селений.

— Я понимаю вас, базилевс, — согласился монах. — Эта предусмотрительность свидетельствует о вашей мудрос…

— Я сам знаю, что такое мудрость, а что глупость, Ираклий! — неожиданно резко оборвал его Василий. — И позвал сюда не для того, чтобы ты лил мед мне в уши! Я хочу, чтобы Русь прекратила наконец свое существование! Она мне надоела! Ты можешь это сделать, слуга обители святого Евагрия?[2]

— У обители нет войска, базилевс, — мягко возразил монах.

— Свалить Русь мечом пока еще не удавалось никому, — поморщился император. — Скорее, наоборот. Я не желаю, чтобы Византия разделила судьбу Хазарского каганата — не для того я помазан Господом на это царствие. Поэтому злить русских нельзя. С ними нужно говорить ласково, не жалея елея и подарков, уверять в дружбе своей и милости. Но при этом истребить надобно всех, под корень. А кто еще способен на это, кроме воспитанников обители? Прийти со словом добрым и руками открытыми, стол и кров разделить с благодарностью. А потом кому яду в хлеб капнуть, кому глаза отвести, кого словом тайным заворожить, кому дары великие пообещать. Глядь — и режут уже дети родителей своих, внуки друг другу глотки рвут, дочери на помосте у торговцев стоят… Что молчишь, Ираклий?

— Напраслину возводишь на обитель, базилевс. Мы люди набожные, мы лишь мудростью древней интересуемся, да богу нашему, Иисусу Христу, молимся.

— Мне не интересно, кому вы молитесь, Ираклий, — отвернулся Василий. — Хоть богу, хоть Сатане, прости Господи, — обмахнулся он знамением. — Меня волнуют дела государственные. И государству моему желательно, чтобы заместо мира и покоя у соседей наших славянских распря кровавая началась. Чтобы резали они друг друга день и ночь, пока реки от крови вспять не потекут, и города и веси их не обезлюдят. И чтобы северным границам империи моей никаких опасностей более от них не исходило. Ты меня понял? Подумай, Ираклий. Гнев мой может быть страшен, но и милость велика. Выбирай, чего больше желательно обители: служить воле моей или пытаться устоять супротив моего гнева?

— Все мы ищем твоей милости, базилевс… — На этот раз монах поклонился довольно низко, всячески выражая почтительность. — Однако силы наши не столь велики, чтобы исполнить воистину великие замыслы твои…

— Ты хочешь сказать, я ошибся в тебе, Ираклий? — саркастически ухмыльнулся Василий. — В тебе и в обители твоей?

— Мы всего лишь немощные старцы, что ищут мудрость и исполняют постри…

— Ну, что же, — пожал плечами император. — Немощные так немощные. Однако же, коли мудрость ваша немощи сродни, то и беречь ее, я мыслю, ни к чему. Слышал я, Ираклий, старцы твои все книги в моей библиотеке читают да переписывают. И ведомо мне, что книги те, со времен языческих, от древних эллинов и римлян сохранившиеся, на коже человеческой писаны.[3] Пергамент тонкий из кожи младенцев выделан, обложки из тисненых шкур рабских сшиты. Духовник мой, отец Иосиф, уж не раз требовал, чтобы отпели мы книги сии в соответствии с законом христианским да земле предали. Мыслил я, важны книги эти. Но, коли силы они никакой не дают, сегодня же велю их похоронить под присмотром стражи и монахов Афонских.

— Остановись, базилевс! — охнул монах. — Не губи мудрости древней! Не истребляй слова божьего!

— Ступай, Ираклий, — небрежно отмахнулся правитель и пошел вдоль стены к лестнице. — Ты сам признал, что пользы от тебя государству моему ждать не нужно, и грехов ради обители вашей я на себя принимать не стану. К концу недели моя библиотека от книг, из плоти человеческой сделанных, очищена будет. Негоже их в доме держать. А куда их еще деть, коли не в землю освященную положить?

— Отдай их нам, базилевс! — крикнул монах. — Отдай обители Евагрия!

— Ты что-то сказал, Ираклий? — остановившись, обернулся император.

— Отдай эти книги нашей обители, о великий… — опустился на колени монах. — В них мудрость веков, базилевс, в них тайны забытых богов и неведомых магов, в них откровения ангелов и демонов. Не истребляй их, именем Господа умоляю тебя, Василий!

— Наверное, послышалось, — кивнул император и снова двинулся к лестнице.

— Я сделаю это, базилевс! — Монах тяжело вздохнул и поднялся с колен. — Я поеду на Русь, наведу морок на народы тамошние, подыму брата на брата и отца на сына. Ты можешь больше не беспокоиться об этой стране. Считай, ее больше нет. Но за это ты отдашь нашей обители писанные на языческом пергаменте книги.

— Я же говорил, что слабое место есть у каждого, Ираклий, — усмехнулся Василий. — Ты был упрямым, но я не злопамятен, колдун. Вы получите все богопротивные книги, прости, Господи, меня за грех мой. Ты получишь от меня милостивые письма к князю Киевскому, дары ему и двору княжескому. Поедешь туда, дабы доказать любовь нашу к соседям северным, желание дружбы, мира и общего благополучия. Ну, а что делать… Что делать, ты знаешь.

Опочка

Тропинка неприятно чавкала под ногами, и в такт ее чмоканью болото неизменно отзывалось крупными шумными пузырями. Правда, примотанный к запястью серебряный крестик не нагревался — значит, колдовства не было. Над ухом, словно зуммер старого пейджера, непрерывно жужжали комары, надеясь выискать не натертое полынью место, по ноге постоянно стучала прицепленная к ремню сабля, да вдобавок богатырская лошадь постоянно норовила сжевать что-то у ведуна с правого плеча. Богатырская — не в смысле сверхмогучая, просто эта лошадь принадлежала богатырю Радулу, киевскому боярину. Впрочем, она и на самом деле выглядела настоящим першероном. Боярин ехал за Олегом верхом, ведя в поводу свою заводную кобылу и обоих Серединских скакунов. Что же, и на том спасибо.

Болото выпустило очередную серию гнилостных бульков, и ведун недовольно покосился в их сторону. Вот из таких, сказывают, новорожденные криксы по ночам и выскакивают. А еще — навки светящиеся лезут да болотницы зеленоволосые. В общем, не стоит в здешних местах надолго задерживаться. Это мелкая нечисть темноты ждет, а леший или болотник может и днем закружить-заморочить.

— Не иначе, сговорились душегубы с водяным, — проворчал Середин, ускоряя шаг. — Дары да жертвы ему приносят, а он их от слуг своих прикрывает. Али колдуна сильного в ватаге имеют.

— Ты мне токмо покажи, — низко пробасил Радул. — А уж там их никакая черная ворожба не спасет.

Олег вздохнул, глядя под ноги. Предполагалось, что он должен искать в траве следы неведомых татей, которые на тракте от Пскова к Великим Лукам балуют, однако разбойнички ухитрились протоптать среди рыхлых торфяников такую колею — с завязанными глазами не заблудишься. Непонятно только, почему при подобной открытости душегубов ни псковский воевода их до сих пор по березкам не развесил, ни местные охотники. Опочка-то — селение большое, сотни полторы дворов. Тоже пытались лихих людишек заловить, когда девки, скотина али телеги с добром пропадали.

Не нашли…

От быстрой ходьбы на лице у ведуна проступил пот, потек тонкими струйками, принося на губы легкую, с горчинкой, солоноватость. Значит, полынь скоро смоется. Комары жрать начнут.

— Когда же она петлять-то перестанет, электрическая сила?

Тропинка, словно услышав мольбу ведуна, сделала последний зигзаг и уткнулась в самую топь, в широкое гнилостное окно, немедленно надувшее перед гостями большой, радужно поблескивающий на свету пузырь.

— Ну вот, приехали… — сплюнул Олег и потер запястье, которого коснулся легкой теплотой крест.

Середин с самого начала не хотел браться за это дело. Когда они с боярином накануне въехали в связанные из заостренных жердей ворота Опочки и стали договариваться со старостой о ночлеге, Олег мимоходом предложил вывести нечисть какую местную, коли досаждает. Он во многих селениях так столовался: ему предоставляли кров, еду, а иногда и приплату давали небольшую; ведун же, в свою очередь, выкуривал из домов рохлей, чертил борозду от коровьей смерти, отпугивал ночных крикунов.

Староста тут же пожаловался на ватагу душегубов, что не первый год на дороге безобразничали. И из Пскова супротив них дважды дозоры присылали, и сами мужики ловить пытались — не дались хитрые тати, никому не попались.

Олег от подобной просьбы попытался откреститься — его дело, мол, с нежитью бороться, а не с людьми. Тем более — одному супротив добрых двух десятков. Но тут вперед пролез Радул и клятвенно пообещал погань нерусскую извести.

— А почему ты решил, что душегубы — нерусские, боярин? — поинтересовался Середин, вглядываясь в болотный простор, местами парящий теплыми окнами, местами — кивающий ветвями чахлых березок.

— Да разве ж русский человек руки свои душегубством марать станет? — громко возмутился богатырь. — Не может такого быть!

— Это, конечно, аргумент… — задумчиво ответил Олег.

— Ну, чего там, ведун? — Боярин спрыгнул наземь, и рыхлая, напитанная водой земля затряслась.

— По виду, в топь тати ушли, — почесал в затылке Середин. — Тропинку через вязь, похоже, знают. А не знаючи, лучше не соваться. Вмиг к болотнику в гости попадешь. Ни меток не видно, ни следа от тропы тайной… Нет, не найти.

— А как же мы их рубить станем, коли не найти? — удивился Радул.

— Хороший вопрос, боярин, — усмехнулся Олег. — Я должен отвечать?

— Ты давай, давай, ищи, — нетерпеливо подергал себя за курчавую бородку богатырь. — Я их всех побить обещал. Дабы не водилось люда такого на земле русской!

— Я вот одного не понимаю, боярин, — прикрыл глаза от солнца Середин. — Куда они ушли? Ведь не у русалок же под водой отсиживаются! Болотная нечисть — не та компания, чтобы так долго и часто гостей на волю отпускать. Рядились не рядились, а на уговор с болотниками полагаться нельзя. За пару лет обязательно должны были обмануть. Опять же, и добро в топи под водой не спрячешь, и оружие. Попортится всё.

— Не, ведун, ты не дело молвишь, — решительно покачал головой богатырь. — Где это видано, чтобы тати под тиной логово себе рыли? Не, на острове они где-то сидят. Тропу разведали али гать настелили. Вот теперь и прячутся.

— Где? — развел руками Олег. — Я тоже так подумал, да только где острова-то, чтобы отсидеться? Смотри, топь какая до горизонта.

— Вижу, — согласился Радул.

— И я вижу… — опять почесал в затылке ведун. — Не, не сходится тут что-то. Что-то здесь не то…

Середин закрутился на месте, дошел до заводного коня, приоткрыл клапан на чересседельной сумке, заглянул в нее, пошарил рукой…

— Ага, одна осталась. Куриная. Курица, конечно, не птица, но должно сойти.

— Ты чего затеял, мил человек? — забеспокоился богатырь.

— Всё хорошо, боярин, — вглядываясь в траву, ответил Олег. — Мне нужна птичья косточка, чистотел и земля здешняя. Здесь место открытое, влажное… Чистотел наверняка расти должен. А ты, боярин, сделай пока доброе дело, костерок запали. А то мне всё это сушить надо будет.

Как ведун и полагал, желтенькие цветки чистотела попались ему на глаза уже минут через десять. Он ощипал несколько листочков, ковырнул из земли щепоть торфа и вернулся к боярину Радулу, который уже успел насбивать с деревьев сухих нижних веток и запалить у самого берега скромный костерок.

Середин развязал узел с кузнечным инструментом, достал лопатку для углей, кинул все приготовленные компоненты на нее и придвинул к огню, следя, чтобы травка, торф и костяшка грелись, но не сгорели. На хорошем жаре процесс шел быстро. Примерно через полчаса Олег смог без особого труда растереть рукоятью ножа в мелкий порошок кость, а торф и листья пропустил просто между пальцами. Затем смешал все в единую массу и направился к концу тропинки:

— Как Ярило красное на небо поднимало, свет пускало, закоулки открывало. Закоулки черные, закоулки белые, норы глубокие, гнезда высокие. Как птице с гнезда под Ярилом далеко видать, так бы и мне всё видеть. Как чистотел тело чистит, так бы и землю сию от черноты избавил, свету открыл… — Ведун ухватил щепоть наговоренного порошка и, просыпая перед собой, сдул его к краю берега.

Простор впереди заплясал, задергался, словно разрываясь на лохмотья, и метрах в трехстах проявился поросший ольхой и березами горбатый остров, на котором стояли два сруба, навес и горел костер, пуская к небу сизый дымок. Несколько мужиков в серых рубахах сидели у очага, передавая по кругу большой козий мех. Видать, ждали, пока спечется что-то, а пока пивком баловались. Еще трое стояли на берегу и без всякой опаски наблюдали за манипуляциями Середина и стараниями Радула, что продолжал ломать хворост для костра — про запас.

— Они думают, мы их не видим, боярин, — оглянулся на товарища Олег.

— Ух ты! — восхищенно охнул богатырь, подняв голову. — Снял, стало быть, заклятие колдовское? Ай да ведун, ай да молодец!

— Толку-то? — пожал плечами Середин. — Пути на остров мы всё едино не знаем. Наугад через такие окна сунешься — и семи шагов не проживешь. А ночевать здесь я ни за что не останусь, и тебе не дам. Не знаю, как душегубы тут договорились, но нас до рассвета нежить точно изведет, не сдержу. Так что в засаде мы тут тоже засесть не сможем. Разве только у россоха, что на холме. А до него версты две. Такую засаду обойти проще простого.

— Эт-то точно, — кивнул боярин, отходя к коню.

Он снял крышки с колчанов саадака, вытащил из кармашка на его боку серебряный с чернением браслет и серебряное же кольцо с глубокой бороздой посередине. Браслет нацепил на левое запястье, кольцо натянул на большой палец правой. Аккуратно вытянул из лубья поблескивающий золотистым лаком лук, словно составленный из двух толстых, круто выгнутых луков, соединенных короткой прямой кибитью. Середин изумленно закашлялся: толщина плеч лука почти вдвое превышала ту, что была у купленного им в Изборске. Но если сила натяжения даже на его луке была, на глазок, килограммов пятьдесят-шестьдесят — то сколько же тогда в этом? Четверть тонны?

На острове пока никакого беспокойства не ощущалось. С одной стороны, разбойники пребывали в уверенности, что парочка на берегу их не видит сквозь навороженный колдуном морок, с другой — приготовления Радула до поры скрывал широкий бок богатырского коня. Между тем боярин взял лук в руку, проверил кольцом натяжение тетивы, перекинул колчан на седло, чтобы удобнее было выдергивать стрелы, повернул голову к острову, примериваясь для стрельбы, коротко выдохнул…

Трень… Трень… Трень… Трень… Трень…

Стрелы устремлялись к острову с интервалом в секунду, с тихим зловещим шелестом разрезая воздух. Из троицы на берегу двое татей осели, пробитые навылет, и только после этого последний осознал опасность и дернулся в сторону. Предназначенная ему вестница смерти на всю длину вошла в землю, а боярин мгновенно перевел взгляд к костру. Один мужик упал вперед, лицом в огонь, второй отвалился на бок. Оставшиеся вскочили, непонимающе оглядываясь, и это стоило жизни еще троим: вжик, вжик, вжик…

Наконец послышался испуганный крик, душегубы припустили на противоположный берег, за холм. Богатырь же продолжал мерно работать, опустошая колчан. Правда, теперь, при стрельбе по движущимся мишеням, точность его руки и глазомера начала давать сбои. Вот один из разбойников, который убегал, пригнувшись, от костра, свалился и вместо того, чтобы замереть, забился на земле, держась за высунувшийся меж ребер наконечник. Вот другой упавший вскочил и, приволакивая ногу, продолжил бегство. Третий, пришпиленный стрелой к дереву, заорал дурным голосом, не желая уходить к Калинову мосту.

Наконец боярин замер, удерживая в кулаке наложенную на тетиву стрелу и оглядывая затихший остров. В этот миг кто-то полуодетый высунулся из двери сруба, видимо привлеченный недавним шумом. Понять, что случилось, он не успел: тренькнула тетива, кратко шелестнула стрела — и широкий стальной наконечник впился ему в ухо, обрезая жизненный путь. И опять над болотом повисла тишина.

— Эхе-хе-х, — помотал головой Середин, в глубине души даже жалея попавших, как кур в ощип, разбойничков. Сидеть под прицелом и не иметь возможности чем-либо ответить — удовольствие куда как ниже среднего. — Меда с пирогами достать, боярин?

— Не, ведун, — отмахнулся богатырь. — Надобно сперва татей извести.

— Как знаешь. — Олег достал из котомки один из расстегаев, которыми в достатке снабдили их крестьяне, глиняную флягу с хмельным медом и уселся на подгнивший ствол недавно упавшей березы, наблюдая за дальнейшим развитием событий.

С одной стороны, шансов хоть как-то навредить киевскому ратнику у татей не было. Лук — это ведь не винтовка, с которой только и дела, что на цель наводи да гашетку нажимай. Тут помимо точности силушка изрядная нужна, чтобы стрелу до цели добросить. Опять же, хороший боевой лук немалых денег стоит. Вряд ли такая драгоценность найдется в обычной придорожной банде. А всякие дешевые поделки из ясеня, вяза, акации или тиса — на приличной дистанции только комаров годятся смешить. С другой стороны, прохода на остров они с Радулом не знают, а разбойники не такие дураки, чтобы добровольно под выстрел высовываться. Будут теперь до самой темноты за земляным горбом прятаться. И не выковыряешь их никак…

— Ведун, — покосился на него боярин, — не в службу, а в дружбу. Выдери мне пару пучков моха.

— Щ-щас… — Олег торопливо заткнул флягу, запихал в рот остатки пирога потянулся к ближайшей осине, под которой выпирал толстый слой серого болотного мха.

— Ага, — кивнул воин. — В правой сумке туесок посмотри, березовый. Деготь я там от мора всякого вожу.

— От мора лучше уж горчицу использовать, — недовольно поморщился ведун, открывая чересседельную сумку. — Вечно вы норовите всякую дрянь на себя намазать. А мне потом лечи… Вот, нашел.

Боярин снова кивнул, опустил лук. Обмотал мхом древко под самым наконечником, макнул в едко пахнущий туесок. Пока мох пропитывался, точно так же обмотал еще одну. Выдернул первую стрелу, наложил на тетиву, опустил наконечником к углям костерка. Деготь, потрескивая и чадя, занялся пламенем. Радул вскинул свое смертоносное оружие — и стрела, трассирующей пулей мелькнув над болотом, впилась в бревно одного из срубов под самой кровлей. Богатырь, поглядывая в сторону острова, скорее смочил вторую стрелу, зажег ее и пустил на кровлю второго дома. Тонкая и сухая, как газетная бумага, дранка полыхнула уже через минуту. Огонь, весело приплясывая, побежал по ней в стороны. Боярин пересчитал оставшиеся в колчане стрелы, удовлетворенно качнул головой, наложил одну на тетиву и замер в ожидании. Середин, достав себе еще один расстегай, тоже вернулся на поваленную березу.

Прошло минут пять, прежде чем из первого сруба с испуганными криками вылетели двое душегубов. Первого Радул поймать на стрелу не успел, но второму, когда тот перемахивал очаг, вырастил оперение точно меж лопаток. Однако этим дело не кончилось. Крики стали громче. Шевеления пока заметно не было, но вскоре через конек крыши плеснулось немного воды. Потом еще немного. Похоже, кровлю пытались затушить с той стороны.

Когда стало ясно, что это не получится, кто-то из обитателей острова рискнул выскочить с бадьей к берегу, плеснул. Попасть на крышу у него не получилось — но в тот самый момент, когда он на миг замер, взмахивая ведром, Радул отпустил звонко цокнувшую по серебряному браслету тетиву — и смельчака не стало. Между тем, одного ведра для избавления от пожара было мало, а новых добровольцев среди татей не находилось — и огонь очень быстро разросся до прежних пределов. Со вторым срубом дело обстояло еще хуже: он располагался на относительно пологом месте, и добраться до него из-за взгорка, не открываясь стрелку, было невозможно.

— Ну же, чернобогово отродье, шевелитесь, — приободрил татей боярин. — Иначе и добро всё ваше скопленное сгорит, и крыши лишитесь…

Радул прикусил губу, что-то высматривая, резко натянул лук и спустил тетиву, но куда ушла стрела — Олег заметить не успел. Оба сруба вскоре превратились в высокие, воющие от натуги, столбы пламени — от жара на кронах ближних деревьев посворачивались листья, а затем и ветви полыхнули яркими язычками. Верховой пожар метнулся по острову от берега до берега и вскоре умер сам собой, оставив вместо крон черные столбики стволов. А затем упало пламя и над домами — теперь на них пританцовывали лишь низкие синие огоньки, дожирая то, что осталось нетронутым. Несколько пылающих лохмотьев, взлетев над черными остовами, упали на навес — и он, разогретый близким огнем, полыхнул с такой яростью, словно его полили бензином. Раз — и нету.

— Да, — признал Радул, опуская лук. — Теперича точно не высунутся.

Упаковав в саадак оружие и остатки стрел, он прошелся окрест, выбрал молодую осину в две ладони диаметром, навалился плечом. Деревце крякнуло, совсем как поднатужившийся человек, слегка накренилось. Богатырь обошел с другой стороны, навалился снова, раскачивая растение.

— Ты чего, свалить хочешь? — не выдержал Олег. — Так у меня топор есть, чего мучиться?

Не ответив, боярин вытянул из ножен свой пудовый булатный меч, широко размахнулся, рубанул. Несчастная осинка опять крякнула, но устояла. Богатырь зашел с другой стороны, размахнулся… И деревце с треском рухнуло в траву. Радул отмерил вдоль ствола шагов десять, двумя сильными ударами отсек всю крону, закинул ствол на плечо и направился к берегу.

— Никак мост собрался наводить? — усмехнулся Олег. Радул, не отвечая на подначку, принялся тыкать в дно у конца тропинки. Здесь, понятное дело, было мелко — ведь именно отсюда и шла потайная тропа. Но поди угадай — как она дальше вьется? На прощупывание дна особо рассчитывать не стоит — наугад можно в тупик выйти, причем не раз, или на рыхлое место попасть, что не сразу, а постепенно под тобой в глубину уйдет. Да и вообще — долгое это дело.

Боярин перенес тычки влево, вправо, дальше, благо длина бревнышка позволяла, повел из стороны в сторону, потом неожиданно напрягся, поднатужился… И из маслянистой воды вывернуло черную гать — сложенный в несколько слоев плетень шириной в два локтя. Богатырь уронил его обратно в воду, но тут же снова подцепил, приподнял, подтянул к себе. Полоса метров в пять длиной проползла по тине почти до самого берега.

— Н-ну! — натужно потребовал боярин.

Олег, мысленно выругавшись, подскочил, ухватил грязные склизкие ветви, потянул. Мгновением спустя к нему присоединился Радул. Вместе они оттащили кусок гати подальше в траву, после чего киевский ратник снова взялся за бревно, старательно ковыряя им по дну, докуда только мог достать, разрыхляя слежавшиеся древние слои, перемешивая их с водой до состояния однообразной кашицы. Когда с берега бревно перестало находить какую-либо опору, боярин с облегчением перевел дух:

— Ну, теперича точно не выберутся. Вода у них токмо тухлая, жратвы наверняка нет, с избами все сгорело. Струмент тоже. Ножками через месиво сие не сунутся — потопнут. Так что, ведун, дело свое мы сделали. Теперича и людям не стыдно в глаза глянуть.

— Стыдно-то, может, и не стыдно, — возразил Середин, — да только как мы докажем, что банду разгромили? Тушки-то уголовные все на острове остались!

— А чего доказывать? — удивился боярин. — Скажем, дабы не беспокоились, и ладно. Мы же не за награду дело свое творим, а ради земли русской, дела княжеского и совести своей. Чуток менее нечисти на земле стало — и хорошо.

— В общем, конечно, да, — со вздохом согласился ведун, вытирая руки о траву. — Только моя совесть лучше всего на сытое брюхо работает.

— Никак, оголодал, ведун? — поднялся Радул в седло. — Так поехали в Опочку. Покормят селяне, не боись. Переночуем, да поутру дальше тронемся.

— Угу. — Олег, убедившись что никакой иносказательности его спутник не приемлет, подошел к гнедой, придерживая рукой саблю, и привычно поставил ногу в стремя. — Сколько нам еще отсель?

— Я так мыслю, сотен двенадцать верст будет, — подобрал поводья могучий воин. — Коли задерживаться не станем, так за месяц доедем. Чай, не дальний свет.

Радул, словно в подтверждение своих слов, дал шпоры скакуну.

— Месяц, — пробормотал себе под нос Олег, перекидывая поводья чалого через луку седла и посылая лошадь в галоп. — А если придется задерживаться?

Как он и предполагал, селяне не очень поверили гордым уверениям боярина в победе над ватагой душегубов. Поди поверь, коли добычи никакой не привезли, да и сами без единой царапинки! Правда, вслух своих сомнений великокняжескому богатырю никто не высказал. Путников, платы никакой не спросив, еще раз накормили, спать уложили в светлой горнице одного из домов, коням овса задали. Однако же припаса с собой никакого не дали — проводили по утру до ворот и «спасибо» не сказали.

Снова потянулись бесконечные версты наезженного тракта. Дорога, истоптанная десятками ног, сотнями колес, тысячами копыт, уже давным-давно вывела подчистую не то что траву — прочные, как сталь, узловатые сосновые корни и те не выглядывали на желтую пыльную ленту метров в пять шириной. Правда, путников навстречу попадалось мало, да и то не купеческие повозки, а телеги местных крестьян, неспешно везущих кто кривые осиновые и кленовые чурбаки на дрова, кто репу прошлогоднюю, кто высокие стога пахнущего полынью сена пополам с одуванчиками. Олег уже успел усвоить, что этой, первого покоса, травой скотину не кормят — горькая. По в хозяйстве сену и без того применения хватает. Его и перед порогом стелят ноги вытирать, и в хлев скотине бросают для тепла и чистоты, и в выгребные ямы пихают против запаха и чтобы перегной потом лучше получился, и для тепла под пол да под кровлю… В общем, не пропадет добро, только косой махать успевай.

Небо, с которого почти две недели непрерывно сеялся мелкий дождик, наконец совсем распогодилось — на нем не осталось ни одного, даже самого крохотного облачка. Со всех сторон радостно пели, чирикали, заливались птицы — вместо того чтобы истреблять полевых и садовых вредителей, как того требует справочник по агротехнике. Впрочем, до появления первого такого справочника на Руси оставалось еще не меньше тысячи лет с солидным гаком, а потому птицы пока что могли петь невозбранно, поля — обходиться без нитратов, а хлеб — не пугать людей опасностями генной инженерии.

— Эх, картошечки бы сейчас, — вздохнул Олег о грядущих достижениях цивилизации и пнул пятками гнедую, заставляя ее нагнать богатыря. — Скажи, боярин, а какова она, служба княжеская?

— Служба как служба, — пожал плечами воин, звякнув кольцами кольчуги. — Ныне времена покойные, бед особых в землях русских нет. Хазар еще отец князя Владимира разгромил, так теперь токмо шайки малые и то редко когда на рубежи наши наскакивают. Так их дружины поместные обычно побить успевают. На вятичей раз ходили, что великому князю в дани отказать хотели, Булгарию Волжскую побили изрядно. Однако же дань с них князь Владимир брать не стал. Сказывал, соседи они добрые, в родстве с нами многие. Так чего забижать?

— Постой-постой, — непонимающе тряхнул головой Олег. — Какие еще добрые соседи? А вятичи тогда кто?

— Вятичи не соседи, то люди русские, — возразил богатырь. — Мы с ними единокровные родичи, нам надлежит вместе до века жить.

— Так булгары тоже родичи, сам говорил.

— Булгары соседи. Соседи добрые, обижать не хочется.

— А коли «не хочется», зачем в поход ходили?

— Старшинство свое показать, удаль молодецкую.

— Показали?

— А то! — гордо ответил Радул. — Разгромили начисто!

— А коли разгромили — чего под руку свою не взяли, чего данью не обложили?

— Дык, — терпеливо повторил боярин, — князь сказывал, соседи добрые, обижать данью грешно.

— Коли обижать грешно, зачем поход затевали?

— Старшинство показать.

— Показали? Если показали, так чего дань не спросили? Хотя бы для приличия — расходы на поход оправдать?

— Обидеть булгар князь не захотел…

Олег поморщился и отвернулся. У ведуна возникло ощущение, что либо он дурак, либо его таковым пытаются сделать. Весьма странно для любого правителя: разгромить соседа, пусть и самого «доброго», а потом уйти, ничего в результате победы не урвав. Или с «полным разгромом» Булгарии что-то нечисто. Хотя, с другой стороны, — если бы булгары русскую рать разгромили, Радул не был бы столь уверен в своей победе. В общем — темный лес какой-то. Политика…

Дорога тем временем, описав многокилометровую дугу через полный пчелиного жужжания березняк, пересекла влажное урочище, поросшее кочками темно-зеленой осоки, и погрузилась в вековую дубраву. Олег ощутил, как освященный крестик пригрел запястье, и почти сразу увидел полянку, посреди которой стоял метровый пенек с глубоко врезанными глазами и выпуклым носом, похожим на подвешенного вниз головой леща. Чур, хранитель границ.

— От и княжество Полоцкое, — неторопливо спустился на землю боярин, достал из сумки пряженец, отломил край, положил его к уходящей в землю деревянной бороде. — Почитай, верст двести уж миновали, да пребудет с нами милость богов…

Он вытянул из-за пазухи висящий на тонкой золотой цепочке амулет Коло: серебряное кольцо, в которое было вписано золотое солнышко с загнутыми по часовой стрелке лучами, поцеловал, спрятал обратно, бормоча под нос просьбы к своим родуницам — духам-покровителям рода. Затем поднялся обратно в седло и прежним путем двинулся вверх по холму.

Олег тронулся следом, старательно вспоминая, кому именно посвящен амулет. Колядка, вроде бы, обращается к Даждьбогу, сыну Сварога, прародителю славян. К Перуну относится колесо с шестью спицами, крест в кольце — уже амулет Ярила, «Солнечный крест», а крест с лучами, идущими от круга наружу, — это для покровительства предков, к родовым богам мольбы направляет. Прочая символика на Руси почти не встречалась. Разве только «морской якорь» у северных варягов иногда на шее или одежде поблескивал. Но, хотя внешне этот оберег и походил на якорь, на самом деле означал он молот Тора, покровителя воинов. Похоже, ратник киевского князя считал, что в бою он в покровительстве не нуждается, а по прочей надобности обращался прямо к создателю всего мира. Уверен, стало быть, что даже на небесах про него знают и помнят.

Тем временем они перевалили гребень холма и невольно зажмурились от яркого света: дорога безупречной прямой линией прорезала хлебное поле. Ростки поднялись еще от силы до колена, а потому простор казался пока не золотым, а бледно-зеленым.

— Не проголодался еще, боярин? — поинтересовался Олег. — Где пашня, там и селение неподалеку. А на большой дороге деревень без постоялого двора не бывает.

— Далековато еще до полудня, — поднял глаза к небу воин. — Коли ты, ведун, но каше горячей соскучал, так вечера подожди. Авось, встретим чего к той поре.

— Не встретим, так спросим, — согласился Середин, провожая взглядом очередного крестьянина, что трясся на пустой повозке. — Места здесь оживленные.

— А то, — усмехнулся богатырь. — От самого Киев-града через Чернигов, Ршу, Полоцк и до Пскова дорога тянется. Все города стольные, красные, богатые, княжеские. Погодь, как Чернигов минуем, так и вовсе не продохнуть станет. Там еще и Новгородский, и Белозерский тракты сходятся.

— Понятно, — согласно кивнул Середин. Разумеется, товары по Руси испокон веков на ладьях перевозили, благо полноводных рек везде в достатке. Но дело это степенное, неторопливое. Когда же по срочной надобности из города в город домчаться нужно, небольшой груз довезти, рать направить — тут уже приходится посуху пробиваться. Да еще пахари окрестные всякий товар в города на базар возят. Вот и натоптали-наездили.

Кони шли широкой рысью, мягко стуча подковами в дорожную пыль, солнце припекало затылок и быстро разогревало черную кожу косухи. Когда тракт, вильнув с поля в молодой осинник и миновав торфянистый ручей с переброшенным через него простеньким мостом из десятка бревен, снова выбрался на залитые светом луга, Олег решительно скинул куртку:

— Сейчас бы в холодном омутке искупаться…

— А русалок не боишься, ведун? — оглянулся на него боярин. — Они, сказывают, как раз в таких местах и обитают.

— Чего их бояться? — не понял Олег. — Они к людям за лаской да теплом тянутся, чужого живота не ищут. Вот навки — это да. Те песнями да сиськами подманивают, да потом на дно тянут. Болотницы тоже в яму заманить норовят.

— Тю, бодай вас злыдни темями, — сплюнул наземь Радул и торопливо потянул из-за пазухи свой амулет. — Яровит, Ригевит, услышь меня. Зная и Дидилия, не отведите от меня взора ласкового. И как вы, колдуны, со всей этой нежитью якшаетесь!

— А че? — невозмутимо ответил Середин, не столько для справедливости, сколько желая немного подразнить своего спутника. — Русалки, хоть и холодные, но нежные. Некоторые, сказывают, даже замуж за живых мужиков выходят, да живут с ними до гроба. И ничего. Только с дитятями у них вечная проблема. Да оно и к лучшему. Анчуток и так среди вязей хватает.

— Молчи, ведун, — замахал руками воин. — Ничего не говори. Всё едино я к воде ни шагу не ступлю. Чур меня, чур с вашими тварями.

— Ага, — кивнул Середин. — Как всё вокруг спокойно — так они мои, а как изводить нужно — почему-то сразу общие?

В этот момент они подъехали к широкому ответвлению от дороги, и Олег натянул поводья:

— А это что за поворот, боярин? К городу какому?

— Откуда здесь города, ведун? — покачал головой богатырь. — До самого Полоцка ни одного не помню. Ну, у Себежа тын стоит высокий, выселки кузнечные там же неподалеку, землю железную копают. И всё.

— Так давай повернем… — привстал на стременах Середин, и ему померещилось, что среди зеленых крон под холмом что-то блеснуло. — Давай. Всё едино дневать скоро. А водопоя удобного, может, до самого вечера не встретится. Сам знаешь, как бывает. И потом, не зря же здесь такую колею накатали? Значит, есть смысл повернуть.

Радул тяжко вздохнул, однако аргументам внял и первый отвернул коня вправо, вниз по пологому склону. Дорога запетляла между могучими замшелыми валунами, поднырнула под орешник и неожиданно растворилась на широкой прогалине. Олег сразу понял, что оказался прав: просторная песчаная отмель, ходить по которой босиком — одно удовольствие; кувшинки справа и слева от спуска к воде словно манят приблизиться к раздольному, не меньше трех километров в длину, озеру. На поляне видны следы не меньше десятка кострищ — значит, здесь останавливались многолюдные обозы или даже сразу несколько караванов. Либо тут место очень удобное, либо и вправду до ближайшего водопоя топать и топать.

Путники спешились, отпустили лошадям подпруги, скинули самые тяжелые сумки. Олег — благо шли скакуны последние версты шагом и почти не запарились — сразу собрал их за поводья, подвел к воде. А когда те напились и побрели щипать травку — быстро разделся, разбежался по песку и, громко ухнув, нырнул в блаженную прохладу.

На глубине вода была чуть ли не ледяной, зато на поверхности нагрелась, как парное молоко. Середин вынырнул, отплыл в сторонку от перемешанного места, лег на спину, раскинув руки и наслаждаясь покоем и невесомостью. Так он мог бы лежать довольно долго — если бы не услышал с берега конский топот. Олег извернулся, погреб к поляне торопливыми саженками, но всё равно опоздал: к котомкам на всем скаку вылетели три всадника — бездоспешные, в рубахах и шароварах, но каждый с мечом на боку и щитом у седла. Спрыгнув, двое тут же полезли рыться в сумках, а третий принялся ловить за поводья лошадей.

— Э-э! — подплыв к берегу, встал на ноги ведун. — Куда лезете?! Что, по рукам давно не получали?

— Помалкивай, голозадый, — отзывался от сумок один из ворюг, — пока самому ничего не отрезали. Это боярина Зародихина земля. Что на ней бесхозное лежит — то всё его.

— Это мое, дитя бесхвостой ящерицы, — яростно пробивался сквозь воду Олег. — А ну, оставь!

— Как ты меня назвал? — выпрямился вихрастый, веснушчатый юнец. — К рыбам на корм захотел? Ну, иди сюда, тина болотная, я тебе сейчас язык укорочу.

Воришка положил руку на выступающую над поясом рукоять, обмотанную тонким ремешком, и Середин невольно сбавил шаг, сообразив, что оказался один и, мягко выражаясь, безоружный против трех клинков. И тут невероятно вовремя затрещал орешник:

— Мир вам, добрые люди. И чего вам у нашего бивака надобно?

Неизвестно, что делал в кустах боярин Радул, но вышел он оттуда с булатным мечом в одной руке и пудовой палицей в другой. Кольчуга на солнце струилась, словно стальная драконья кожа, глаза смотрели спокойно, но недобро. Больше всего в этот миг Олегу хотелось увидеть лица незваных гостей, но увы — те замерли лицом в другую сторону.

— Кто это, ведун? — поинтересовался воин.

— Тати местные, — небрежно отмахнулся Олег, выбираясь на берег. — Вот тех двоих повесить можно, а конопатого я, как оденусь, в ящерицу превращу.

— Не надо, дяденьки! — взмолился юнец, начисто забыв, что у него у самого имеется оружие. — Не надо, не тати мы! Боярин Зародихин нас послал, Люций Карпыч, подорожное за стоянку собирать. Его ведь земля-то эта. И озеро его.

— Врет, — кратко отметил Середин, завязывая веревку штанов. — Кто же так мыт просит? Нужно подойти, поклониться, улыбнуться ласково. Сказать, что и как. А вы в чужие сумки лезете… Вот насколько засунул, настолько я тебе лапы передние и обрежу, когда в ящерицу превращу. Ну, и этим двоим отрубить можно. А уж потом повесить.

— Так не взяли ж ничего! — хором взвыли незадачливые воришки. — Не сами мы пришли, нас боярин послал. Холопы мы зародихинские. Усадьба его тут рядом, па озере. Оттуда и отмель сию видать.

— Врут, конечно, боярин, — подмигнул Радулу ведун, опоясываясь саблей. — Однако нехорошо как-то — хозяина не спросить. Наверно, надобно их сперва в усадьбу отвести, а уж там покончить?

— По совести, конечно, надо, — кивнул богатырь, опуская меч и вешая палицу на ремень. — Так и быть, съездим, коли недалеко.

— Это вам ни к чему, — прошел между унылыми мытарями ведун, снимая с них пояса с оружием. — Теперь давайте, седлайте наших коней, навьючивайте, да мы поедем. А вы вперед бегите, дорогу показывать будете.

До обители здешнего хозяина оказалось действительно недалеко — с края поляны вдоль берега туда вела плотно утрамбованная тропа. Всего километра полтора — и за небольшой болотиной показалась увенчанная островерхим шатром башенка. Усадьба как усадьба: китайская стена[4] в четыре сажени с темным частоколом поверху, две башни на выступающих в поле углах — со стороны озера подобных укреплений боярин ставить не стал. Середин подумал, что на этом, относительно безопасном, направлении срубы стены строители могли и вовсе не засыпать камнями, а оставить полыми для всяческих хозяйственных нужд. Действительно, болотное озеро — это не море и не река полноводная, крупным кораблям с осадными орудиями тут взяться неоткуда.

Бревенчатые створки ворот распахнулись аккурат посередине наружной стены, причем справа и слева от них за частоколом виднелись груды валунов. Простая и эффективная мера: в случае осады камни быстро спихивались вниз, за ворота, и проход в считанные минуты превращался в часть земляного вала, который не так-то просто преодолеть.

Караульный, скучавший на одной из башен, издалека заметил своих обезоруженных товарищей, трусящих по дороге перед незнакомыми всадниками, и застучал в деревянное било. Вздохнув, Олег проверил, легко ли выходит сабля из ножен, и перевесил щит с крупа гнедой на луку седла. Поди угадай, как встретят? Может, извинятся хозяева за глупых холопов, а может — и обидятся. Покамест видно только то, что ворота подворники запирать не торопятся и лучников на башни не выгоняют. Хотя кто же из-за пары воинов в осаду садиться станет?

Пустив коня рысью, богатырь обогнал неудачливых сборщиков мыта, влетел в ворота и громогласно выпалил:

— Мир дому сему! Здесь хозяева, али в отъезде пребывают?

— А ну, стой, — негромко приказал пленникам ведун и придержал коня.

Некоторые из здешних правил вежливости он уже успел выучить и знал, что въехать верхом на чужой двор считается немалым оскорблением. Такое дозволялось только князьям при визите к боярам — и то лишь к своим, податным. Бояре таким образом могли навестить своих крестьян — не спешиваться же ради каждого смерда! На постоялый двор заезжали все кому не лень — так на то он и постоялый двор, где каждому проезжему кланяются. А к честному человеку так вломись — и станешь врагом по гроб жизни. Радул — другое дело. Он человек великокняжеский, а потому и поступал так, чтобы достоинство киевского правителя не уронить.

— Заловили мы с товарищем моим тать подорожную, шпану с руками липкими да душонками скользкими. Замыслили повесить у тракта, да на волю твою они сослались, боярин Зародихин. Рабами твоими обозвались. Посему спросить хочу тебя, хозяин. Твои ли холопы безобразие на дороге чудят, али ради спасения живота свово таковыми прикидываются?

Богатырю ответили что-то еле слышное, и опять зазвучал могучий голос воина:

— Радулом меня отец с матерью нарекли, хозяин. Роду я боярского, ныне князю великому Владимиру служу, поместным сотником.

И опять отозвался негромкий говор, а затем из ворот выкатился румяный низкорослый толстячок, неуклюже переваливающийся с боку на бок на пухлых ножках. Ни подбитая соболем мисюрка на голове, ни расползающийся на брюшке поддоспешник, ни меч на боку на шитой золотом перевязи не придавали ему грозного или хотя бы воинственного вида.

— Что, добаловали, архаровцы? — фыркнул он носом на понурую троицу. — Трувор, в холодную безобразников!

— Да мы не на дороге, боярин… — плаксиво заныл конопатый. — Мы у озера, как велено, за постой спрашивали.

— Что-то не слышал я вопросов, когда вы в сумках моих ковырялись, — заметил Олег.

— И не кормить их сегодня, Трувор. Неча жратву на охальников переводить, что имя мое позорят.

Из ворот появился широкоплечий седоволосый воин с длинной окладистой бородой, со шрамом через все лицо, оставившим левый глаз навсегда полузакрытым, и еще одним рубцом возле уха. И хотя этот мужик, в отличие от боярина, одет был в простую полотняную рубаху с узорчатым кушаком, а в руках держал только плеть, в нем сразу чувствовалась уверенность и угроза.

— Ну? — поинтересовался Трувор, похлопывая плетью по открытой ладони.

Холопы сникли и, повесив головы, мимо него проследовали в усадьбу.

— А ты заходи, мил человек, — пригласил Олега хозяин. — Гостем будешь, милости просим. Тоже, видать, на княжеской службе состоишь?

— Нет, не имею такой великой чести, — спешился Середин и взял коня под уздцы. — Так, брожу, куда глаза глядят.

— Это ведун Олег, величайший чародей, какого я встречал на Руси! — провозгласил богатырь так громко, словно собирался докричаться до неба. — На моих глазах мага латинянского истребил, сына князя Изборского из полона возвернул, нежити по дороге истребил без счета.

— Ужели? — округлились глаза толстяка.

— Да кому она нужна, нежить эта, чтобы ее считать? — вздохнул Середин. — Нет больше, и ладно.

— Вы входите, входите… — Хозяин сделал такой жест, словно намеревался поклониться — однако место, в котором тело могло бы согнуться, у боярина отсутствовало. — Милости просим. Счас, баньку вам истопим, а там и стол девки накроют. Неждан, прими лошадей! Пребрана, поднеси корец путникам с дороги!

Олег погладил гнедую по морде, передал поводья подбежавшему подворнику н наконец-то вошел в ворота.

Изнутри усадьба выглядела вполне обычно — хлева, сараи, дом в два жилья с высоким крыльцом над собачьей будкой, деловитое хрюканье со стороны озера. Вот разве две баллисты на колесах, изготовленные к стрельбе, показались для центра Руси уж слишком могучим оружием.

— Ужели понадобились когда? — кивнул в их сторону ведун.

— Когда с Аскольдом на Царьград ходил, в крепостях тамошних камнеметы такие видел, — небрежно отмахнулся боярин. — От и себе похожие сделать захотелось. Большая дорога рядом. Кто его знает, как случается… Пребрана!

— Иду…

С крыльца дома, одной рукой приподнимая подол сарафана, а в другой неся резной деревянный ковш, спустилась девушка лет двадцати. Глаза большие, как у котенка, маленький носик с чуть задранным кончиком, пухлые алые губы. Поясок, завязанный под самой грудью, выдавал печальное отсутствие каких-либо форм. Голова, на диво, непокрыта, косички собраны на макушке и скреплены драгоценной заколкой.

— Сбитеня горячего отведайте, — с поклоном подала она Олегу ковш.

— Спасибо, красавица. — Ведун пригубил сладкий, пахнущий полынью и можжевельником напиток, поперхнулся ядреным паром, но взял себя в руки и сделал несколько больших глотков. Вернул корец, отер рукавом губы. — Хорош сбитень, благодарствую.

— Дочка моя, старшая, — сообщил, подходя ближе, хозяин и скинул перевязь. — Эй, кто тут еще есть? Васька, прими кладенец. И в бане, беги, печь затапливай. Воды свежей вели натаскать.

Боярин Радул тоже наконец-то спешился, принял от хозяйской дочери ковш, осушил его в полглотка и демонстративно перевернул, уронив последние капли на землю:

— Спасибо, хозяюшка. Крепок у тебя сбитень, до самой души достает.

— Милости просим, — смущенно поклонилась Пребрана и убежала в дом.

Богатырь снял шлем, собрал в кулак бармицу, уложил в сумку, оглянулся на хозяина:

— А усадьба у тебя, смотрю, крепкая, боярин.

— На добром слове, конечно, спасибо, — вздохнул толстяк, — да токмо до всего руки не доходят. Над рекой тын трухлявый совсем, кулаком пробить можно. Всё поменять собираюсь, да то забываю, то смердов свободных нет. Ворота вторые повесить надобно, дабы, коли первые упадут, еще заслон оставался. Но их ведь ни на кожу, ни на сучки не прицепить, петли надобно ковать. Мои, в Зародишкино, отказываются. Горн у них маленький, да и опыта такие махины ковать нету. Надобно с города везти, а поехать туда некогда, и послать некого. Сыновья малы пока, у самого хлопот много. Коли князь ополчение созовет — не знаю, кого и посылать. Трувора вместо себя не выставишь, один не управлюсь…

— Сколько сыновьям, боярин?

— Малому шесть, старшему двенадцать весен пока.

— Ну, так года через два в поход старшего брать можно, — пожал плечами Радул.

— Два года еще прожить надобно… — опять вздохнул хозяин. — Да и как его… — Он махнул рукой и указал на левую башню: — Зато о прошлом годе я башню срубил, и схрон там для луков и припаса зараз сделан. Теперича, коли к стенам кто сунется, с двух сторон осаживать можно. А камнеметы, как сделал, так сразу по яме пристрелял. Ложбинка там, на поле, имеется. С луков туда не достать. Коли пригнется супротивник, не видно его совсем. Я и помыслил, что, коли про механизмы сии ворог не ведает, обязательно в ложбину перед штурмом схоронится. А там я его разом валунами и накрою. Еще вот риски на земле. Коли на них правый камнемет повернуть, он аккурат на двадцать саженей за болотиной на дорогу валуны кладет. Место приметное, по отмашке с башни, как из самострела, ворога накрыть можно…

Внимая простой, но тщательно продуманной, с ловушками и пристрелянными секторами, схеме обороны усадьбы, ведун начал верить, что этот неуклюжий толстяк и вправду ходил под стены далекого Царьграда, рубился в кровавых битвах, взламывал стены вражеских цитаделей. Быть может — в этом самом поддоспешнике, на который надевалась кольчуга или куяк. А может — и то, и другое вместе.

Наконец прибежал взъерошенный босоногий мальчишка в длинной рубахе с мокрыми пятнами, резко поклонился боярину в пояс:

— Затоплена баня, Люций Карпович.

— Ну, так проводи гостей-то — указал ему хозяин. — Веники, квас приготовлены?

— А как же, батюшка.

— Ну, так и ступайте с богом. А я покамест насчет пира распоряжусь.

Рубленная в лапу баня стояла на самом берегу озера с распахнутой настежь дверью. топилась она, естественно, но-черному. и сейчас из помещения выветривались остатки дыма. Гости дверь прикрыли, и, пока они раздевались, внутри стало тепло — куда теплее, нежели на знойной улице. Однако и этого боярину Радулу показалось мало. Едва Олег запрыгнул на полок, богатырь зачерпнул полный ковш кваса, плеснул на раскаленные камни, и под потолок взметнулось белое облако, густо запахло ржаным хлебом. Середин икнул от раскаленного прикосновения — но его спутник плеснул еще ковша три, прежде чем развалился рядом на полке.

— Вот это я понимаю, — сладко потянулся он. — Это по-людски. Не то что в омута темные к водяным скакать. А, ведун?

— Всяко дело к добру, — простонал Середин, ощущая, как, пробивая запыленные поры, по всему телу выпирает наружу соленый пот. — Главное — это меру знать. Всё хорошо, когда оно на пользу и вовремя.

— Угу, — согласился богатырь, приоткрывая глаз. — Веники замочить забыл… Ладно, потом… Да, дочку боярскую ты помнишь, ведун? И не подумать, что одной крови. Он — что байбак осенний, а она — тростинка тростиночкой.

— Ну, так и что… — Олег закрыл глаза, которые защипало от накатившегося пота. — Он, похоже, несколько лет назад и сам не сильно упитанный был. В одежду старую, вон, не влезает. Приболел, может. Обмен веществ нарушился.

— Чего молвишь, ведун? — не понял Радул.

— Девица, говорю, в старых девах почему-то засиделась, — ответил Середин. — В ее возрасте уж третьего-четвертого ребенка мужу дарить положено, а она всё при отце сидит.

— Это да, — причмокнул воин. — Неладно что-то у боярина Зародихина. Мужей зрелых совсем в усадьбе нет. И сам не сильно хваток ныне. А то возьми девку замуж, ведун? Ты, вроде, пред богами никому в верности не клялся. Один скитаешься.

— Куда мне, бродяге бездомному? Куда я жену приведу?

— Дык о том и речь веду, чародей! — перевернулся на живот богатырь. — Вот он твой дом и будет — усадьба эта. Как родичем станешь, за старшего в семье окажешься. И земля твоя будет, и усадьба, и девка, само собой. Вот увидишь, боярин токмо обрадуется!

— Нет, мое дело бродячее, — покачал головой Середин. — По свету ходить, нечисть изводить, людям добрым помогать. А хозяин из меня никудышный. Непривычен я к земле-матушке. Ты, Радул, сам ее лучше прибери. Я от тебя про дом и жену тоже ни разу и слова не слышал.

— Не, я не могу, ведун, — уткнулся подбородком в сложенные руки воин. — Зарок я дал к бабам близко не подходить. До века зарок, пред Дажбогом на мече поклялся. А жена есть у меня. Вот только где — неведомо. Может, у родителей хоронится. А может, и вовсе на край света убежала.

— Это как?

— Судьба моя такая. Нельзя мне девок в руки брать. Я ведь осьмнадцати годов, после наскока половецкого, от князя в подарок серебра две гривны получил. Да землю у Путивля. Селение такое на Сейму, выше Рыльска. За отвагу да успех ратный наградил княже. Мы тогда дозором в девять копий полусотню степняков перехватили. Ну, порубили всех, почитай. Из дозора токмо я да полусотник уцелели, да четверых сильно посеченных назад привезли.

— Бывает, — согласился ведун. Собственно, десяток тяжело вооруженных воинов разгромить легконогих половцев мог и без Радула, который один роты автоматчиков стоит. Так что князь широким своим жестом не столько могучего воина награждал, сколько к земле привязывал, чтобы в иные места не подался. — Только при чем тут жена?

— Родичи сосватали. Сказывали: как в поход уйдешь, кто за хозяйством приглядывать останется? Из рода бояр Соловых была. Краса девка. Коса — с руку мою толщиной, глаза черные, стать — лебедь позавидует… — Богатырь слез с полка, зачерпнул кваса, плеснул на камни, выпрямился. — В общем, справили мы свадебку. Я Додоле в тот день семерых белых ягнят принес и семь черных. Сам выбирал. Гости гулять остались, а нам на снопах постель выстелили, пшеницей пол усыпали, курицу в изголовье зарезали. Легли мы с ней… Играли ласково, рады были оба. А как дело святое сполнять начали, я сгоряча даванул ее с силушкой, что боги наградили. Не додумал, приласкать покрепче хотел…

На камни полетел еще ковш пенистого хлебного настоя.

— Поломал, стало быть, девку изрядно. Руку сломал, ребра, ключицу, еще что-то, волхв сказывал. В святилище у Песочной горы выхаживали женушку. Ходить ден тридцать не могла, а потом еще до снега ко мне волхв возвертаться запретил. Потом вернулась. Хотя, видел, и боялась изрядно… — Боярин забрался обратно на полок. — Но я ее берег. Касался с нежностью, руки не распускал, обнять не смел. Оттаяла лапочка моя, повеселела, начался у нас лад да радость. Вот… Да токмо не утерпел я еще, всего только раз. Ласки совсем ум затуманили, чувства из груди прыгнули. Ну, и прижал я ее к себе крепко… Очнулся от крика страшного, да и понял, что опять поломал. Опять ее всю зиму и половину лета в святилище выхаживали. А как выходили — не вернулась она ко мне. Убегла куда-то. Ну, а я зарок дал: к бабам боле и близко не подходить. Поклялся. Так что, ведун, сам понимаешь. Мне эту девку прибирать никак нельзя. А тебе…

— А-а-а-а!!! — Поняв, что вынести этого жара он больше не сможет, Олег спрыгнул с полка, выбил плечом дверь, пробежал десяток саженей по стылой глинистой тропинке, влетел в озеро и ухнулся в него с головой.

Минут пять ведун парил в невесомости, избавляясь от убийственного тепла и напитываясь блаженной прохладой, потом подплыл к берегу. Вернувшись в баню, он недрогнувшей рукой превратил в пар ковша четыре, выпил примерно половину пятого, после чего легко вспрыгнул обратно на полок, вытянулся во весь рост:

— Вот теперь хорошо…

— Счас еще лучше будет, — многообещающе пробасил в самое ухо Радул м принялся охаживать Олега веником…

Великая вещь — банька. Выходишь из нее — и ощущение такое, будто не только тело, но и душу свою отмыл. Внутри все так спокойно, благостно, мягко. Утершись приготовленными в предбаннике полотенцами, путники переоделись во всё чистое — свежая рубашка и портки были с собой у каждого, — после чего покинули баню. Поджидавший их мальчишка тут же поднес крынку с холодным пивом и, спросив, где грязная одежа оставлена, шмыгнул в дверь.

— Постирают, — сообщил боярин и припал к широкому горлышку.

— Это я и сам понимаю. — Середин с тревогой следил, как быстро двигается Радулов кадык, а по усам и бороде сползают клочья пены. — Вот высохнуть бы успело.

— Как высохнет, так и тронемся, — безмятежно ответил богатырь, оторвавшись от крынки и протягивая ее товарищу. Внутри оставалось чуть меньше половины, и ведун, закрыв от удовольствия глаза, допил остатки.

Не спеша они тронулись к усадьбе, протиснулись в узкую дверцу, оставленную, видимо, как тайный ход, миновали изогнутый под прямым углом коридор и вышли во двор. Здесь их тоже ждали. Дворовая девка в зеленом сарафане с пышной юбкой — небось, снизу еще юбок пять поддето — проводила гостей в горницу хозяйского дома. Сама осталась снаружи, прикрыл дверь.

— С легким паром, гости дорогие!

Пока они намывались, хозяин успел переодеться в шелковую рубаху, выпущенную поверх атласных шаровар; Пребрана нарядилась в платье из темно-синего бархата, идущее складками по ее неказистой фигуре. На Труворе по-прежнему была простая полотняная косоворотка — только теперь белая, с вышивкой по вороту.

— Ну, присаживайтесь, угоститесь, чем боги наградили.

— Благодарствую, хозяин, не откажемся, — прижав руку к груди, разом поклонились гости.

Дабы выказать свое доверие и уважение, Радул снял с пояса меч и положил на лавку при входе. Ведун опустил рядом саблю, оставив под рукой только нож — не на случай схватки, естественно, а чтобы мясо или рыбу разделывать. Боярин Зародихин первым опустился в кресло во главе стола, придвинулся. Гости, боярская дочь и Трувор, явно числившийся в усадьбе кем-то вроде воеводы или тиуна, расселись на застеленные овчиной лавки.

Стол Люций Карпович накрыл не но правилам. Олег уже привык, что на пирах сперва выносили пироги и расстегаи, потом мясо-рыбу-каши и прочие закуски, потом борщ, рассольник или еще какой суп, а на завершение — сладковатое сыто. Здесь же стол ломился от всего сразу: и пряженцы, и убоина, и ватрушки, и лотки с зайчатиной, и румяные тушки то ли перепелок, то ли рябчиков, и бараний садрик, и ветчина, и заливная лосятина, и вертела с запеченными почками, и стерляжьи спинки, и гольцы с шафраном, и щучьи головы с чесноком, и грибы соленые да печеные, и караси в сметане, и раки вареные… Единственное, в чем хозяин уступил обычаю, — так это в том, что перед ним на столе стояло опричное блюдо с крупными кусками подкопченной свинины, и боярин тут же, наколов на кончик ножа, подал по увесистому шматку княжескому воину и Олегу, выражая гостям свое почтение.

— Мед хмельной по весне с первого поставил, — сообщил хозяин, беря за ножку большой медный кубок. — Видать, ради этого случая и бродил. За знакомство давайте выпьем, други, и чтобы встреча наша токмо радости всем принесла.

Все дружно осушили бокалы, взялись за ножи. Середин при виде такого изобилия с неожиданной ясностью ощутил, как давно не наедался от пуза, и на некоторое время забыл об окружающих. Спохватиться его заставил новый тост Люция Карповича.

— Вспомним тех, други, кто с нами был, но ныне нет. По ком душа болит, кого забыть не можем…

Люди нахмурились, задумались. Выпили, глядя перед собой. Снова взялись за еду, но уже без прежней торопливости.

— Богатый у тебя стол, боярин, благодарствую, — кивнул хозяину Радул. — Не всякий князь так потчует.

— То не радость, то боль моя, — огладил подбородок толстяк. — Припасы богатые, да кормить, почитай, и некого. Пия хладосердный нас осенью посетил. Мор с собой принес, жатву собирать начал. Сына старшего забрал, женушку мою сердешную, отца ее, мою матушку с обеими тетками, холопов половину сожрал. Дядьев отцовских. Пребрану сосватали — так и по жениху ее тоже тризну справлять пришлось. Одиннадцать быков я в жертву принес, милость Белбога выпрашивая. Одного, трех, потом семерых на капище привел. Токмо тогда Пия и отступился. — Боярин горестно покачал головой. — Как и жить теперь, не знаю. Легче самому было за Калинов мост уйти. Но меня чаша Мары стороной минула. Похворал маленько, да выправился.

— Боги испытывают нас, боярин, — взялся за кубок богатырь. — Ломают, пугают. Поломаться нам не должно. Долг наш святой и пред ворогом лютым, и пред гневом божьим выстоять, землю отчую сохранить, семя Сварогово детям нашим передать. Дабы множилось племя русское, гремело имя предков наших. За них давай выпьем, боярин. За отцов, что на нас глядят ныне с полей счастливых. Чтобы гордились нами, а не печалились!

Он плеснул немного пива прямо на пол, после чего осушил кубок в несколько глотков. Его примеру последовали остальные.

— Горечь твоя понятна, боярин, — продолжил княжеский воин, — однако же испытание ты прошел с честью. Долг каждого человека честного каков? Род сохранить, детей после себя оставить. Будут дети — всё остальное приложится. Тут тебе горевать грешно. Дочь выросла красавица, сыновья, сам сказывал, тоже возмужают скоро. Не прервется, стало быть, род Зародихиных, останется на земле русской.

— Род, может, и продолжится, — откинулся на спинку кресла хозяин. — Да вот землю сохраню ли? Не всё тут ладно получается.

— Ну, боярин, тут я удивляюсь, — развел руками богатырь. — Чай, не на порубежье живешь, в центре земель русских. Половцам да шайкам хазарским сюда не добежать. Латинян мечи наши в норы давно загнали. С татями подорожными ты управишься, невелики вояки. Чего бояться?

— Ворогу завсегда голову снять можно, боярин. А что супротив гнева княжеского сделать можно?

— Гнева княжеского? — моментально снизил тон богатырь. — О великом князе молвишь али о своем, Полоцком?

— Полоцкий князь намедни грамоту гневную прислал… — стрельнул глазами в сторону дочери хозяин. — Напомнил, что под слово мое пять годов назад полюдье повозом мне заменил. А я по зимнему пути дани-то и не отвез. С ятвягами опять же зимой у него ссора случилась — так я в рать к нему не исполнился, ни единого меча не выставил. Весть-то я об этом получил, да кого выставлять было? Сам на ногах не стоял, подворье обезлюдело.

— Так отписал бы князю-то!

— Гневлив больно князь в письме был. Недоимку в десять дней прислать требовал, да ратников выставить. Угодья родовые отобрать грозился.

— Ужели платить нечем?

— Недоимку собрать недолго, — вздохнул боярин. — И серебро на откуп дать могу заместо ратников — дабы не требовали ополчения, пока старшему четырнадцать не исполнится. Везти некому. Ослаб я после недуга. Крушение в голове частое, в беспамятстве порой пропадаю. Боюсь, не довезу. А с Трувором отправляться — усадьба пустой останется. Опять же, Трувора послать — здесь догляда не будет. Не хватит меня на всё хозяйство.

Разумеется, боярин немного лукавил. Боялся он не того, что не управится, а того, что старый тиун, несмотря на былую преданность, от больного хозяина с серебряной казной сбежит. Поди поймай его на Руси, когда самого ноги не держат! Это ведун понимал отлично — как понимал и то, что заплатить откуп боярин должен обязательно. Русский обычай прост: или защищай землю отчую, или отдай другому. Не хочешь или не можешь выйти по княжескому призыву в общую рать — значит, передай удел тому, кто сможет и захочет. А сам в пахари подавайся или в купцы. С этих никто кровь не спрашивает, только оброк или серебро в казну.

— Выкосил мор людишек, — опять пожаловался хозяин. — Не осталось ратников ни на стены поставить, ни в охрану к обозу дать. Новых холопов я набрал, да токмо отроки бестолковые. Не обучены пока ничему, ветер заместо ума гуляет. Ну, да вы и сами на них полюбоваться успели.

— Долго разговоры свои ведешь, боярин, — небрежно махнул рукой богатырь. — Отведем мы с чародеем твой обоз в Полоцк, не беспокойся. Нам по пути, хлопота малая. Токмо приставь кого для догляда, дабы нам чужое серебро считать не пришлось.

— А вот Пребрана отправится, — мгновенно оживился хозяин. — Дочь у меня разумная, всё сделает, как заведено. Ну, и холопов я вам дам, и возчиков. Под вашу руку, само собой. Мало ли чего понадобится. Опять же и доченьку назад проводят. Подрядитесь с нею ехать?

— Отчего противиться? — легко согласился Радул. — Коли посылаешь, так пусть едет. С нами ей опасаться нечего. Верно, ведун?

Олег с минуту помолчал, чуя в происходящем некий подвох, но потом махнул рукой:

— Ладно, отведем.

Коловрат

Шесть пар весел взметнулись над поверхностью воды, ударили по волнам, снова взметнулись и снова ударили. Судно обогнуло далеко выдающуюся в реку отмель — парус заполоскался, яростно колотя серой, выцветшей тканью по мачте, и внезапно, сильным рывком, выгнулся. Крепчайшая аллепская ель заскрипела от натуги, но выдержала, за бортом зажурчала вода.

— Суши весла. — скомандовал кормчий, выправляя судно ближе к берегу, где течение Борисфена[5] не так стремительно.

Гребцы вытащили длинные ясеневые лопасти и без сил попадали на палубу, переводя дух в ожидании нового приказа браться за работу. Видимых признаков усталости не проявили только четверо полуголых варягов, что расселись кружком перед носовой надстройкой и начали метать кости. Наемники из нищих северных стран, не имеющих иного богатства, кроме людей, а потому торговавших своей кровью по всему миру, были привычны и к ратному, и к морскому делу — чего не скажешь про упитанного корабельного кашевара, двоих купеческих детей, помощника кормчего и двух плывших при монахе слуг. От гребли были освобождены только хозяин судна Геркес; стоящий у весла седовласый и морщинистый кормчий; Ираклий, исходя из уважения к его святому чину; ливийская невольница, взятая в поход для плотских утех небольшой команды, да хлипкая служанка самого монаха. Ничего не попишешь, пузатый греческий корабль — это не военная галера, где, кроме носового тарана да отряда лучников, ничего и возить не надобно. Купцу главное — поболее товара разместить, да поменьше на команду потратиться. Оттого и скамеек для гребцов нет — приходится стоя веслами махать. Оттого при нужде на работу приходится ставить каждого, кто на борту есть. Рук не хватит — хозяин тоже за весло возьмется, не побрезгует.

— Киев… — внезапно вскинул руку Геркес, указывая куда-то на лесистые холмы по правую руку.

Близоруко щурясь, монах подошел к правому борту, наращенному толстыми прутьями и обтянутому для защиты от волн коровьей кожей, оперся на него обеими руками, но, как ни старался, разглядеть ничего не мог. И все же русская столица была действительно совсем рядом — ее существование выдавало множество причалов, выступающих от берега на десятки саженей. Правда, несмотря на дневное время, возле сотен принайтованных лодок, ладей, шаланд, стругов, насад и паузков особого движения почему-то не наблюдалось.

Внезапно над рекой прокатился гулкий удар колокола, потом еще один. Ненадолго повисла тишина, вскоре прервавшаяся легким перезвоном, — и опять по ушам ударил низкий колокольный гул, почти мгновенно перебитый другим, еще более низким.

Ираклий закрутил головой — и внезапно увидел его, Киев. На холме стояла высоченная белокаменная стена с частыми зубцами, ограниченная в начале и конце грубо сложенными, но основательными квадратными башнями с бойницами в четыре ряда и островерхим шатром над площадкой для лучников. Из-за стены выглядывали еще несколько похожих шатров — вероятно, над внутренними дворцами или храмами.

— Не будет ни сегодня, ни завтра работы, — вздохнул грек, указывая кормчему править к причалам. — Коловрат у русичей, Ярилин праздник. Ишь, и вечевой колокол бьет, и набатный, и еще не пойми что. До утра гулять станут, а завтра отсыпаться.

— Разве у них есть колокола? — удивился Ираклий.

— Нет почти, — поморщился Геркес. — Токмо на вече народ звоном созывают, да при тревоге в набатный бьют. Мастерские здесь богатые, мастера киевские всё отлить могут, за что нигде и не возьмется никто. От латиняне многие, да и православные тут колокола и заказывают. А русские, коли другим льют — отчего и самим не позвонить? Хотя, знамо дело, Киев больше мечами своими известен. Здешнему булату нигде более равных нет. За киевский клинок два дамасских повсюду дают. Брони здесь знатные куют, полотна выделывают. Меха тут тоже недорогие..

— Парус долой! — закричал кормчий.

Его помощник кинулся отвязывать веревку у борта, и Геркес, оборвав разговор, направился тому помогать.

Судно, замедляя ход, приближалось к свободному месту у причала. Кормчий и хозяин, подхватив багры, встали у борта, приняли на железные острия толчок, не давая кораблю удариться о настил, — помощник же, наоборот, выпрыгнул наружу с канатом в руке, подтянул корму, а когда она коснулась причала — быстро намотал конец на деревянный столб. Потом побежал вперед, где один из купеческих детей стоял наготове с носовым канатом.

— Дворы постоялые, что христиане содержат, в городе есть? — спросил моряка Ираклий

— А как же, — кивнул Геркес. — Сюда многие из Византии перебрались. Коли над воротами икона — стало быть, христианин живет. Или двор содержит. Отец нынешнего князя, Святослав, зело веру нашу не терпел, храмы ставить запрещал под страхом наказания. Сын его тоже веру христовую гоняет. Однако супротив икон не протестует. Лики ведь на них, сиречь — идолы. А с богами чужими русские ссориться не хотят.

Монах промолчал: не так давно ушла волна иконоборчества в самой империи, когда патриархи и игумены по этому вопросу бороды друг другу рвали. Не стоит затевать споры по этой скользкой теме с единоверцами на дальних закоулках мира.

— Думаю, святой отец, вас с радостью примут в любом христианском доме, — подвел итог грек.

— Ты охрану у судна выставишь?

— А как же. Порт тут оживленный, люда всякого разного хватает. Спокойнее присмотреть.

— Пусть тогда груз мой у тебя в трюмах пока полежит. Ты когда назад в море собираешься?

— Пока не знаю, отче. С праздниками токмо послезавтра разгрузиться получится. А на обратный путь еще товар найти нужно, али самому вложиться. Неделю точно простою.

— Я заберу свой груз раньше, — пообещал монах. — Дмитрий пусть тоже пока побудет здесь. А Елену и Агафена я заберу с собой…

Помощник кормчего с купеческими детьми уже сняли часть надставного борта, кинули сходни. Ираклий поманил за собой слуг и вышел на причал.

На берегу никаких построек не имелось — склон холма круто уходил вверх, и русские даже не удосуживались чистить его от всякой поросли, чтобы во время осады нападающие не прятались. Места у кромки воды хватало только на узкую дорогу, на которой вряд ли разъедутся две повозки, да на тощих бородатых идолов, встречающих путников после долгого пути.

Монах сплюнул и повернул налево, размашистым шагом отмеривая чужую землю. Минут через десять он вышел к складам — срубленным из цельных стволов амбарам по полста саженей в длину и около десяти в ширину. Построек было так много, что Ираклий со слугами даже заплутал и с полчаса бродил по вымершим проулкам, пока наконец не выбрался на оживленную дорогу.

Здесь царило веселье. Между капищем, распахнутые ворота которого виднелись по левую руку среди дубовых крон, и угловой башней города постоянно перемещалась толпа, которая пела, орала, насвистывала на дудках и свирелях, приплясывала… На женщинах красовались травяные венки с торчащими во все стороны колосками, мужчины щеголяли в атласных и шелковых рубахах самых ярких расцветок и шароварах столь непостижимой ширины, что на каждые, наверное, пошло локтей по сто ткани. Многие целовались, кричали друг другу поздравления, махали руками.

— Язычники, — презрительно скривился монах.

Сначала он удивился тому, что святилище находится вне города, не под защитой стен. Однако Ираклий вспомнил, что большинство соседей Киева молятся тем же богам, а значит, не станут громить родные идолы. Да и вообще — на восток от империи жили только дикари, которые побаивались чужих богов и даже во время самых жестоких войн не трогали святые для соседей изваяния. Просто на русские земли пока еще ни разу не ступала нога воина из цивилизованной страны. Вот и строили они капища по своим, дикарским обычаям.

Посланец базилевса, стараясь держаться края толпы, дошел до ворот, протиснулся мимо нарядной стражи, которая ради праздника не брала платы за вход, и двинулся по городу, выискивая проулки, на которых было не так шумно. Казалось, это невозможно: язычники, распахнув ворота дворов и двери изб, прямо на улицу выставляли столы, всем желающим наливали что-то пенное и хмельное, грудами насыпали пироги, выносили миски с грибами, капустой, а то и мясом. Пели, кричали. Стоящего посреди одного из перекрестков идола с угрюмо опущенными уголками глаз украсили желто-синим венком, залихватски сдвинутым набок, поставили ему под ноги бадью с брагой и глиняную кружку…

Среди общего гомона ухо монаха наконец-то уловило тихий уголок. Ираклий повернул туда и обнаружил совершенно пустой, тенистый тупичок, где никто не орал и не веселился. С огромным облегчением он перекрестился на список Троеручницы, висящий над дверью в одну из изб, отдельно — на младенца, которого удерживала на руках богоматерь, но стучаться не стал, ища двор более зажиточный. Как понял монах — здесь, в этом закутке города, обитали только христиане. А потому он уверенно прошел мимо череды приземистых домиков и остановился перед воротами с образом Георгия, молящегося с отрубленной головой в руках. Перекрестившись, посланец кивнул слугам. Агафен тут же выскочил вперед и заколотил в двери, не жалея кулаков.

— Кто там дверь ломает, во имя Христа?! — послышался вскоре встревоженный возглас.

В калитку выглянул старик с большими складчатыми мешками под глазами и толстой щетиной.

— Не поминай всуе имени божьего! — сурово отчитал его Ираклий, и старик тут же упал на колени:

— Прости, отче! Тревожно нам в дни сии, испытания господнего ждем.

— Здесь я всего лишь путник, — подошел к нему монах и протянул руку для поцелуя. — Ищу ночлега, стола и крова на много дней. Не скажешь ли ты, сын мой, где сыскать постоялый двор, хозяином в котором был бы почтенный христианин, а не дикий язычник, дабы мог я спокойно блюсти посты и возносить положенные молитвы,

— К чему искать, отче? — чуть ли не испугался старик. — Мы с сыном с радостью разделим с тобой кров и стол, и свои молитвы.

— Мне не хочется чинить неудобства единоверцам своим.

— Что ты, что ты, отче! — отступил тот, освобождая проход. — То не в тягость, то в радость нам будет…

Ираклий, смилостивившись к просьбам хозяина, ступил во двор, прошел к двухэтажному дому и удивился недовольному мычанию из примыкающего к воротам хлева:

— Чего скотина недовольна?

— Не кормлена, отче. Пост ведь сегодня, среда. Опять же, молимся мы все. За спасение душ несчастных, что блуду и веселию бессмысленному предаются.

— Что молитесь за спасение душ не токмо своих, но и ближних, то хвалю, — кивнул монах. — А вот скотину с пустыми яслями оставлять грешно. Нет у нее души святой, оттого и пост блюсти она не должна.

— А и то верно, — радостно закивал старик. — Пошлю, немедля пошлю девку всем ячменя задать, да брюквы свиньям запарить. А то томится скотинка-то. Никакой радости в ней нет.

Ираклий вошел в дом, перекрестился на красный угол, потом поднялся по лестнице, с которой доносилось тихое бормотание. Ступив в молельную комнату, задрапированную синим полотном, монах перекрестился еще раз на скромный складень, стоящий перед лампадой, и продвинулся вперед между домочадцами. Их было около десятка. Больше половины — малые дети, но в первых рядах склонились пред ликом Господним двое мужей, а за ними, словно прячась от грозного взора, прятались женщины в черных платках.

Старик что-то забормотал, уводя одну из девиц, а Ираклии хорошо поставленным голосом привычно запел «Отче наш»:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеса и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго…

Вместе с мирянами Ираклий отстоял полтора часа молебна, призывая Господа обратить в истинную веру заблудшие души, а потом за общим столом преломил с ними хлеб — хлеб оказался пшеничный, рассыпчатый, но к нему хозяйка принесла только холодную колодезную воду, а потому назвать их обед чревоугодием было нельзя.

Потом Дмитрий, как звали старшего сына старика, показал гостю его комнаты: две смежные светелки наверху — для самого монаха н слуг. Остаток дня они снова посвятили молитве, а после заката посланец базилевса сходил за вещами на корабль — заодно проверил, как держит грек свое обещание насчет охраны.

На палубе действительно прогуливался один из варягов — при виде монаха со слугами он схватился было за меч, но быстро узнал Ираклия. Елена и Агафен собрали сменную одежду господина, постель, пергамент, стило и чернила, вынесли сундук с тайными снадобьями; священник в это время стоял на краю причала и смотрел, как по реке плывут венки — тысячи и тысячи венков, в каждом из которых таились чьи-то желания и молитвы.

Язычники, что с них возьмешь?

Дождавшись окончания бесовского веселья, Ираклий отправился в великокняжеский детинец. Он возвышался в самом центре города: камень на пять человеческих ростов в высоту, и еще примерно столько же — бревенчатая надстройка. Как сказывали монаху еще в Византии, русские никогда не жили в каменных домах. Камень считался чем-то сродни земле, а потому и жизнь в подобной постройке для них равносильна погребению заживо. Поэтому в величественных палатах, сложенных искусными архитекторами, они встречали гостей, закатывали пиры, хранили оружие и припасы, но жили — жили только в деревянных пристройках, куда всегда уходили на ночь. Даже для скота в любой каменной крепости мастерились загончики из жердей или досок.

Попасть па прием к князю Владимиру особого труда не составило. Монах потребовал, чтобы стражник позвал полусотника, тому показал грамоту с печатями базилевса. Начальник караула ушел, вернулся с обрюзгшим тиуном, который долго обнюхивал свиток со всех сторон, но в конце концов соизволил пообещать что доложит обо всем правителю. Три дня Ираклий раз за разом слышал предложение немного подождать, а на четвертые сутки тиун с таким видом, словно делает послу империи одолжение, разрешил явиться завтра к полудню.

Впрочем, к этому времени слуги с помощью хозяев купеческого дома, где остановился монах, как раз успели выгрузить и распаковать драгоценный груз, а потому в детинец Ираклий направился в сопровождении двух телег, на которых стояли большие сундуки, и десяти юношей из христианской общины.

Великий князь Владимир принял гостя в гулком, как склеп, зале с накиданными на полу персидскими и самаркандскими коврами. Пробивавшийся сквозь слюдяные окошки свет причудливо разбивался на разноцветные пятна, что придавало развешанным на стенах щитам, клинкам и лукам забавные сине-зеленые оттенки. Кое-где, впрочем, на оружие падали красноватые блики, и такая подсветка казалась уже зловещей, кровавой. И неспроста — двери зала охраняли четверо воинов могучего телосложения, одетых в броню и удерживающих копья, вполне пригодные на роль мачты для рыбацкой шаланды средних размеров.

Однако чистый белый свет в зал тоже падал. И падал точно на единственное в зале кресло, в котором и восседал князь: остроносый, с курчавыми русыми волосами и небольшой клинообразной бородкой. Плечи его обнимала мантия из отборных соболей, которую накинули поверх парчовой ризы, расшитой золотом и украшенной самоцветами без счета.

Справа от трона стоял еще один полнотелый воин в броне и с мечом — но это, скорее, был не охранник, а советник, воевода. Слева опирался на посох худосочный старец в нищенском, выцветшем вервии, подбитом, однако, для тепла беличьими шкурками. Волхв. Языческий жрец, что должен провозглашать для правителя волю богов.

— Что привело тебя в наши земли, служитель распятого бога? — вопросил Владимир, и голос его загрохотал под сводами, ударяя по ушам подобно молоту, так что гость даже пригнулся от неожиданности.

— Послал меня к тебе, великий князь, базилевс империи Византийской Василий, — ответил, вежливо поклонившись, Ираклий и неприятно удивился тому, что его глас от сводов отнюдь не отражается, звуча жалобным бормотанием. — Император Василий указал заверить тебя во всяческих своих дружеских чувствах, в желании тебе здоровья, силы и процветания. Он просит передать тебе, что не питает в отношении Руси никаких враждебных чувств и в любой миг готов протянуть руку помощи, буде она понадобится.

Воин, что стоял у трона, молча подошел, принял из рук монаха письмо, вернулся назад и передал его своему господину. Ираклий, кашлянув, продолжил:

— В интересах Византии видеть Русь сильной, богатой и прочной державой, дабы империи не беспокоиться более о северных рубежах, которые в случае хаоса неизменно тревожатся мелкими бандами и дикими племенами. Мысли базилевса повернуты на запад, где Фатимиды египетские вознамерились подступиться к его сирийским провинциям. Василий желает сохранить мир с Русью на долгие годы, готов помогать ей, чем только понадобится, и в знак своей искренности присылает эти дары…

Монах указал на дверь, за которой юноши с сундуками дожидались разрешения войти. Князь кивнул — стража распахнула створки. Помощники внесли сундуки в зал и, как учил их Ираклий, тут же подняли крышки. Перед глазами дикарей заблестели тщательно отполированные серебряные блюда тонкой чеканки, нефритовые кубки, золотые цепи, стеклянные фляги, тончайший фарфор из далекой страны шелковых тканей.

К разочарованию монаха, язычник не вскочил, не побежал рассматривать красивые игрушки, а всего лишь милостиво кивнул:

— Передай базилевсу мою благодарность, слуга распятого бога. Когда станешь отправляться назад, приди в детинец. Я отдарюсь с честью.

— Император Василий, желая укрепить дружбу Византии с Русью, указал мне остаться здесь, дабы в любой момент я мог ответить на любой вопрос, рассеять любые сомнения в желаниях и деяниях его, — чуть отступив, опять поклонился монах. — Он желает Руси добра и благополучия и поручил мне привести любые доказательства своей искренности ныне или в будущем, коли они понадобятся. Словом или делом в пределах возможности своей, либо немедля отписать императору, дабы он предоставил доказательства своей дружбы и искренности. Письма мои велено доставлять ему без задержек, сразу по прибытии.

— Гладко сказываешь, гость дорогой, — задумчиво ответил князь. — Для посольства ты один маловат будешь, однако же и вреда причинить не сможешь али лишнего чего углядеть. От быстрого же сношения с Византией и впрямь токмо пользу вижу… Что просишь от меня для надлежащего исполнения воли своего правителя?

— Дозволь мне, великий князь, о душе своей озаботиться, — положил гость руку на грудь. — Для вознесения молитв прошу разрешения построить часовню христианскую в спокойном месте близ города…

— Вот они чего хотят! — мгновенно вскинул голову волхв. — Так и рыщут, в какую щель со своим богом пролезть! В святилище к богам ходят, грек, в святилище. Одно у нас место для молитв и подношений.

— Мы не ищем ссор с чужими богами, византиец, — твердо ответил князь, — но и своих в обиду не дадим. Негоже чужому богу отдельный дворец строить, когда все прочие в мире и ряде уживаются. Коли желаешь бога своего на нашу землю принести — в святилище иди, с волхвами честно рядись, идола своего там ставь. И не вперед прародителя нашего, Сварога великого, а там, где укажут. А уж коли твой бог пред прочими силу свою покажет, тогда и сам выдвинется.

— Благодарю тебя, князь, — согласился монах. — Я приду в святилище. Однако же, дабы службу свою честно справлять, дозволь мне в детинец к тебе невозбранно приходить. Дабы твое слово в любой миг услышать али слово императорское донести.

Князь переглянулся с воеводой, после чего величественно кивнул:

— Дозволяю!

Себежская гать

Свой обоз боярин Зародихин собрал за несколько часов. Но, учитывая, что в первый день до глубокой темноты гости вместе с хозяином гуляли за пиршественным столом, на второй — отсыпались долго после пира, а после полудня снова собрались за столом, то двинуться в путь получилось лишь на третий день, рано поутру. Три телеги, с верхом груженные солеными полтями откормленных куриц, несколько коробов с сушеным мясом, связки мяса вяленого и копченого, отборные сорока лисьих, соболиных и бобровых мехов, еще какие-то мешки, туеса и бурдюки. Где-то среди груза скрывалась и серебряная казна, но где именно — Олег не знал, да и знать не хотел. Подворники закрыли груз широкой, от борта до борта, рогожей, и никто не собирался открывать этой рогожи до самого Полоцка.

— Вот, шестерых холопов вам даю, — ежась от утренней сырости, сообщил боярин, указывая на сбившуюся в кучку дворню. — Тихон, Садко, Феодул, Третьяк, Базан, Вавила Черный…

Кроме Вавилы — скрючившегося на левый бок, кривоглазого мужика в овчиной душегрейке, растоптанных сапогах и с плетью за поясом, — приставленные к обозу холопы оказались мальчишками лет по пятнадцать-шестнадцать, в коротких стеганках, густо прошитых конским волосом; у каждого имелся легкий топорик на длинной рукояти и кистень за поясом. Только у одного на ремне оказался короткий меч. Такое доверие юноше было оказано наверняка неспроста. Либо рубится холоп лучше прочих, либо чем-то близок хозяину. На всякий случай ведун отложил в памяти его имя: Базан.

— Вам, смерды, наказ, — обратился к людям хозяин. — Слушать боярина Радула как меня самого. Коли Пребрана доложит, что баловать кто стал — на себя пеняйте. Не спущу.

Появилась и сама боярская дочка — одетая, подобно степнячкам, в шаровары и черную, расчерченную серебряной нитью, войлочную безрукавку поверх атласной рубашки; безгрудая, с узкими бедрами и спрятанными под меховую шапчонку косами, она мало чем отличалась от безусых воинов своего отца — разве только серьги с самоцветами смотрелись не к месту. Еще какая-то девка в простеньком сарафане и льняном платочке забралась на задок одной из повозок.

— Кажись, все, — подвел итог боярин Зародихии. — Так что, доведешь обоз до Полоцка?

Богатырь грозно рванул из ножен булат, заставив попятиться всех присутствующих, положил меч на землю и ударил себя кулаком в грудь:

— Пред ликом Белбога, Ярила и Сварога, прародителя нашего, животом клянусь! Довезу добро, что под слово честное мне доверено, до ворот Полоцких, урона никакого ни обозу, ни дочери твоей не учинив, и другим ничего подобного не позволив!

Бояре, женщины и дворня перевели взгляд на Олега, но тот мотнул головой:

— Не, не стану. Я чародей, мне землей клясться — только Триглаву понапрасну обижать. Или так верьте, или я своей дорогой поеду.

— Да как тебе не верить можно?! — удивился Радул. — Я за ведуна ручаюсь, люди. Не бросит и не обманет!

— Ну, други… — Хозяин поцеловал дочку, потом по очереди обнял Середина и Радула. — Не подведите. Да пребудет с вами милость Велеса и Похвиста. Сегодня же жертву им принесу за ваше благополучие. По коням!

Трое молодых холопов, и Базан в их числе, поднялись в седла, вслед за боярином Радулом выехали в ворота. Следом тронулись телеги. На последней сидел Черный Вавила — видимо, для пригляда за впереди катящимися возами.

Пребрана, усаживаясь на коня, немного замешкалась, а потому выехала из ворот бок о бок с Серединым, ведущим в поводу обоих заводных коней — и своего, и богатырского. Некоторое время они скакали молча, глядя на конопатую деваху, что весело болтала свешенными с телеги ногами, потом боярская дочка вздохнула:

— Веришь, боярин Олег, третий раз всего с усадьбы родной отъезжаю. До того два раза с матушкой и отцом в Полоцк ездили — для хозяйства купить кое-чего, да товар свой продать.

— Извини, красавица, — покачал головой Олег, — я не боярин. Тут ты обозналась.

— Как же не боярин, — не поверила девушка, — коли про тебя все дни старики шептались? Дескать, тот самый, тот самый…

— Может, я и тот, который самый, — усмехнулся Середин, — да только всё равно не боярин. Земли, удела своего у меня нет, в верности никому не клялся, на службе не состою. Так, брожу по свету. Где просят — помогаю. Где не просят — баклуши бью.

— Не может быть, чтобы не наградил тебя никто за службу! — возмутилась Пребрана. — Что же тебе тогда князья молвят, почему награды не дают?

— А ничего не молвят, — рассмеялся Олег. — Потому как с князьями я дела обычно не имею. Я больше с упырями да баечниками сталкиваюсь. Да с мужиками, которым они досаждают. А мужики, сама понимаешь, наделы не раздают.

— Не договариваешь ты, ведун, ох не договариваешь… — глянула на него искоса Пробрана. — Боярин Радул за столом скалывал, княжича ты спас. Как же тебя князь Изборский не наградил?

— А боярин сказывал, что с княжичем я в город возвращаться не стал, только до ворот довел?

— Почему же?

Олег промолчал. Рассказывать о том, что стыдно ему было из-за товарищей своих, коих он назад никого не привел, — тревожить еще не зажившую рану. Придумывать пустую отговорку тоже не хотелось.

Между тем обоз выехал на тракт, повернул направо — дальше, на юг. Из-под многочисленных колес и копыт назад полетела пыль, и Олег слегка приотстал. Боярская дочка тоже придержала коней:

— Ведун, а расскажи, каков из себя Киев-град? А то я ведь, окромя Полоцка, и не видела ничего.

— Рад бы, да что я расскажу, — развел руками Середин. — Не бывал я еще в Киеве. Вот как раз и решил с боярином прокатиться, на стольный город посмотреть. Эй, Радул! Можно тебя оторвать на пару слов?

Богатырь, ехавший во главе обоза, отвернул в сторону, пропустил телеги мимо себя и присоединился к замыкающим. На дороге сразу стало тесно.

— Вот, боярыня интересуется, каков он из себя — Киев? Больше Полоцка, али как?

— Да Полоцк рядом с Киевом, что будка собачья пред усадьбой вашей! — От возмущенного восклицания мгновенно заложило в ушах. — Весь Полоцк в стенах одного токмо детинца княжеского уместится! В нем без слободы ремесленной, пристроек торговых да малых пригородов версты по две в каждую сторону! Стены высоты такой, что лестницы подобной не связать, под тяжестью своей ломаться станет. Сажен двадцать, не менее. Башни по полусотне стрелков вмешают на каждой площадке. А людей в нем живет — не считано. Коли по земле русской всех рассеять, то земли на всех не хватит, от соседей нарезать придется.

— А коли так, — с неожиданной дерзостью возразила девица, — то почто на службе у него в дружине одни варяги?

— Это я, что ли, варяг? — расхохотался Радул. — Кто же тебе глупости таковые сказывал? Уж не полоцкий ли князь? Глупости все это, Пребрана. Варяжские сотни в Киеве и вправду есть. Однако же держит их Владимир не заместо дружины обычной, а в дополнение к ней. Случись, ворог нежданно нападет — это сколько же времени ждать, пока ополчение боярское со всех сторон к столице подойдет? А тут под рукой завсегда кулак железный есть. И удар первый выдержать сможет, и ответный нанести, пока свои рати сберутся. Оттого, что ни год, князь Киевский варягов себе нанимает. Нурманов, данов, голов, немцев[6] всяких. Коли ссора с соседями назревает — больше созывает, коли мир — даже своих к грекам на службу отпускает. Киев богат, ему варягов покупать — бремя малое.

— А ты видел князя Владимира, боярин?

— Как тебя вижу. И видел, и говорил, и обнял он меня крепко, как поместьем награждал. С тех пор каженный раз, как видимся, по имени величает, здоровается. Князя народ любит, боги к нему благоволят, на землях русских покой который год. Вороги со всех сторон со времен Святослава притихли — боятся тревожить рубежи наши. Стыдиться Владимиру нечего. К чему ему за спины иноземцев прятаться? За него любой киевлянин живот отдаст…

Так, за разговорами миновала первая половина дня. Дорога уперлась в ворота Себежа — селения, ненамного большего зародихинской усадьбы и обнесенного точно такой же китайской стеной. Внутрь путники въезжать не стали. Дела у них в ремесленном поселке, занятом в основном выплавкой железа, не было. А коли так — к чему за вход платить? Они распрягли и напоили из протекающего через селение ручья лошадей, дав им небольшой роздых, перекусили еще теплыми пирогами и прилегли отдохнуть в тени подросшего возле стен кустарника.

— Слушай, боярин, — присела возле жующего травинку богатыря Пребрана. — А твой друг и вправду чародей сильный?

— А как же! — немедленно вскинулся Радул. — Да он у меня на глазах таких чудищ разил, что мне и глянуть страшно было, колдуна в горах Аспида един одолел, с татями супротив двадцати рубился…

— Коли так, боярин, может, мы через Себежскую гать пойдем?

— Это что за место такое?

— Здесь, прям за Себежем, она и начинается, — махнула рукой девушка. — Ее, сказывают, рудокопы настелили, пока железо в вязях здешних копали. Оно кончалось — дальше стелили. Кончалось — и снова стелили. Там, посреди болота, острова Крупинские. Гать аккурат до них доходит. И с той стороны тоже стелили, и тоже до островов. Получилось, что гать насквозь через топи проходит. Здесь по прямой до Полоцка верст сто получится. Дней за пять пройдем. А если вкруголять, по тракту — то все десять получится.

— А ежели так, — поинтересовался Олег, лежавший неподалеку, — почему по тракту все ездят, а не по прямой?

— Узкая эта гать. Пока рыли, возам с рудокопскими телегами там не разъехаться было. А с той поры, как железо из Себежской вязи рыть перестали, заброшена гать. Нет там никого. Ни людей, ни жилья. Слухи нехорошие про болото бродят. Коли бояре с холопами оружными идут, то удальства ради по ней скачут. А путники простые, смерды здешние не суются. Опасаются. Мы же коли кругом пойдем, к наказанному сроку не успеем. Князь Полоцкий, может, и простит. А может, и осерчает. Коли по прямой — так даже, на день ранее доберемся…

— Что за слухи-то?

— Про нежить болотную, про русалок да водяных.

— Сама-то не боишься нежити?

— А че ее бояться, коли чародей сильный с нами?

— Ты чего молчишь, ведун? — приподнялся па локте богатырь. — Как мыслишь, стоит князя Полоцкого уважить?

— То не князю, то боярыне нашей услуга, — поправил Середин. — Скажи, красавица, а с боярскими отрядами ничего на гати не приключалось?

— Нет, вроде. Не слыхивала ничего недоброго.

— Откель тогда слухи нехорошие?

— Не ведаю, — пожала плечами девушка. — Люди речи всякие ведут. И про гать Себежскую тоже. Так что, бояре, пойдем короткой дорогой?

— Пошли, — спокойно зевнул ведун. — Нечисть так нечисть. Первый раз, что ли?

— Что разлеглись, лентяи?! — тут же захлопала в ладони Пребрана. — Запрягайте, хватит валяться! Ночью поспите.

Олег тоже дернулся было, но сообразил, что командует девушка холопами. А ему можно еще маленько полежать. Хорошо всё-таки, когда не сам по себе едешь, а по поручению. И накормят, и напоят, и копей оседлают. Если бы еще только при этом никто голову отвертеть не норовил…

Середин рывком вскочил, пошел по полю, внимательно оглядываясь.

— Ты куда, ведун? — окликнул его богатырь.

— Береженого и судьба бережет. — Заметив старое кострище, Олег наклонился, собрал в кулак золу и аккуратно пересыпал в поясную сумку. — Можжевельника бы еще найти. Но придется обходиться тем, что есть.

Спустя четверть часа обоз обогнул поросшие молодой травкой стены Себежа и втянулся под сень прохладного березняка. Теперь, внимательно вглядываясь в сырую дорожную колею, впереди ехали ведун с Радулом. Болото дело такое — провалиться в промоину легко, а вот выбираться замучаешься. Боярские холопы держались позади, уже не веселясь, как прежде, и всё отмахиваясь от комаров.

— Интересно, — негромко отметил Олег. — Березняк тут дикий, али специально сажали?

— Кому она нужна, береза-то? — хмыкнул богатырь.

— Не скажи… — покачал головой Середин. — В нашем кузнечном деле березовый уголек — очень даже неплох.

— Ты еще и кузнец?

— Есть немного.

— Я так и знал.

— Что?

— Что все кузнепы — колдуны тайные.

Олег усмехнулся, поглядывая по сторонам. Сыро, слякотно — но крестик холодный. Стало быть, поблизости нечисти нет. Наговорили люди на Себежскую гать… Он легонько потрепал лошадь по гриве и завел:

Звенели колеса, летели вагоны,

Гармошечка пела: «Вперед!»

Шутили студенты, дремали погоны,

Дремал разночинный народ.

Я думал о многом, я думал о разном,

Смоля папироской во мгле,

Я ехал в вагоне по самой прекрасной,

По самой прекрасной земле…

— А что такое «вагон»? — перебил Олега боярин, не дав толком изобразить из себя «Любэ».

— Повозка такая, крытая и очень большая, — пояснил Середин.

— А «папироска»?

— Ну, это вроде фитиля, чтобы огонь долго не гас.

— А «погоны»?

— Что-то воды как будто прибыло, — указал под копыта ведун, зарекшись петь еще хоть что-нибудь.

— Да, подтапливает, — согласился боярин. — Как бы не утопли в болотине этой.

Копыта уже не чавкали в грязи, а расплескивали воду; возницы поджали ноги, чтобы не зачерпнуть поршнями. Олег дал гнедой шпоры, промчался рысью еще саженей сто — и внезапно оказался на рыхлой, как старая хвоя, но сухой и достаточно твердой почве.

— А вот и гать, — потрепал он лошадь по шее. — Не обманула, значит, Пребрана. Есть дорога.

Деревья поначалу просто поредели, там и сям поднимаясь над мхом на серых округлых кочках; кора берез все больше подергивалась черными проплешинами, а сами деревья делались тощими и гнутыми, пока, наконец, не исчезли совсем. Вправо и влево, упираясь в черный гнутый горизонт, на несколько верст раскинулась равнина. Кое-где наружу выпирали кочки, кое-где проглядывали черные провалы среди серых мшистых окон — но никаких островков или взгорков в пределах видимости различить не удавалось.

— Если до темноты закутка не найдем, — заметил Середин, скидывая косуху и подставляя спину жарким солнечным лучам, — будет тоскливо. На узкой гати ни лошадей не отпустить, ни самим толком не устроиться.

— Ничего, дни ныне долгие, — отозвался богатырь. — Найдем.

В воздухе пахло грибами. Мох почти полностью закрывал воду, а потому болото мало парило. Зато жара распугала комаров и надоедливую мошку, и люди наконец-то вздохнули свободно. Такую бы дорогу до самого Полоцка — удовольствие будет, а не путешествие.

— Эх, клюквы здесь, верно, по осени много… — мечтательно вздохнул Середин.

— Коли собирать пойдешь, привязывайся лучше, — тут же прагматично прокомментировал Радул. — Не то вмиг утопнешь.

— Не пойду, — пообещал ведун.

Гать лежала вровень с окружающим мхом, а местами им даже поросла, и если бы не накатанная колея, четкой двойной линией прорезающая серо-зеленое безбрежье, можно было подумать, что едут они по обычной равнине, а не по бездонной топи.

«Как же они в болоте руду добывают? — мысленно удивился Середин. — Среди засасывающих торфяных ловушек, воды, духоты. Или тут сперва появилась выработка, а уж потом на пустующие ямы пришла вода? Похоже, кстати, именно на то. Сперва железо брали там, где ближе, а потом уходили всё дальше и дальше от селения. Карьеры затапливались, заболачивались — но рудокопы потихоньку стелили гать и шли всё дальше…»

Мерно поскрипывали колеса, всхрапывали кони. Осоловевшие от жары всадники то и дело клевали носом, и Олег время от времени громко вскрикивал, заставляя людей встрепенуться. Лошадь ведь мох на дороге и рядом не различает, потянется за брусничкой веточкой, оступится — и всё, поминай как звали. Ухнется всей массой в рыхлое месиво — спросонок и всадник соскочить не успеет. Разорванная пелена мха сомкнётся, и через мгновение даже не разберешь, куда сгинул всадник, когда исчез. Пойдут опять про нежить коварную новые истории по деревням гулять…

В какой-то миг Середин и себя поймал па том, что едва не уткнулся носом в лошадиную гриву — встряхнулся, привстал на стременах и с огромным облегчением увидел впереди черное пятно высоких елей:

— Никак остров? Боярыня, это что, обещанная Крупинская земля?

— Нет, боярин, — ответила девушка. — Те острова на самой середине должны быть. И большие они, там рудокопы жили даже одно время. Селение срубили.

— Всё едино, тут остановимся, — негромко сказал Радулу Олег. — День скоро кончится, а когда снова на сухое место набредем, неизвестно. Лучше пару часов потерять, чем без нормального ночлега остаться,

— Это ты прав, — согласился богатырь. — Тем паче, меня уж давно в сон тянет…

Остров оказался всего лишь полоской земли, вытянутой поперек дороги метров на двести и шириной около двадцати. Гать упиралась в возвышенную его часть, поросшую толстыми, пахнущими дегтем елями, а на отходящем влево пологом языке расположился молоденький ивовый кустарник. Кусты путники вытоптали, организуя себе стоянку, составили телеги одну к другой; выбрали у берега местечко, раскидали мох, разогнали тину, дали лошадям напиться, после чего спутали им ноги и повесили торбы — пастись здесь всё равно было негде. Середин не поленился привязать своих и Радуловых скакунов к тонкому стволику одинокой осины, а холопы выпустили боярских лошадей просто в кусты — куда они с мыса денутся? Костер запаливать не стали. Нижних еловых веток хватило бы от силы на несколько минут, а иных дров на острове не имелось. Поужинали скромно: поели пряженцев с соленой рыбой да хлебнули хмельного меда из бурдюков.

Солнце потихоньку опускалось к горизонту, окрашиваясь в зловещий багрянец, потянуло сыростью. Не дождавшись сумерек, в ельнике жалобно заплакал ребенок.

— Ну вот, начинается, — поднялся Олег. — Я думал, обойдется в рудниках-то, но болота везде болота. Значит, так! Кому нужно сбегать за елки, делайте это сейчас, потом возможности не будет.

— Не, вы покуда посидите, — поднялась Пребрана. — Рада, пошли.

Боярыня со своей служанкой ушли за деревья. Когда они вернулись, туда же бодрой трусцой побежали несколько холопов. Кривобокий Вавила тем временем начал натягивать от крайней телеги в сторону веревки, привязывая их к ивовым веткам, сверху бросил кусок парусины — получился немудреный навес на пару человек. Боярская девка взяла перевязанный ремнем тюк, полезла вниз, закопошилась. Через несколько минут позвала:

— Готово, барыня!

— Ну, спокойной ночи, бояре, — поклонилась Пребрана. — И вам, люди, тоже спокойной ночи.

— Хотелось бы верить… — Олег проводил взглядом забирающуюся под навес девушку, вздохнул, достал из своей чересседельной сумки соль с перцем, выложил на тряпицу, высыпал на нее же из сумки золу. Тщательно всё перемешал, потом свернул материю кулечком, отошел к краю утоптанной площадки и медленно двинулся по кругу, высыпая на землю тонкую пыльную струнку:

— Небу синему поклонюсь, реке улыбнусь, землю поцелую, Срече порадуюсь. Доверяюсь вам по всякий день и по всякий час, по утру рано, по вечеру поздно. Поставьте вкруг меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес. Оградите меня, внука вашего Олега, от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого ворога по всякий час…

После трех произнесенных подряд наговоров круг замкнулся. Ведун облегченно выпрямился, свел за спиной лопатки:

— Значит, слушайте меня внимательно, мужики. Линия эта для всякой нежити — что стена каменная. Перешагнуть не сможет. Но действует заговор мой только до тех пор, пока изнутри никто наружу не ступит. Так что до утра любые хождения прекращайте.

В ельнике опять кто-то заплакал. Олег повернулся на звук и добавил:

— И не будьте слишком любопытными. Не только носа длинного, но и головы лишитесь. Всё, спокойной ночи…

Он достал из сумы медвежью шкуру, кинул на землю, уселся на нее, задумчиво глядя на свои яловые сапоги, махнул рукой, оставив на ногах, но пояс всё же расстегнул и положил саблю рядом, под рукой. Кистень тоже вытащил из кармана, вдел руку в петлю, после чего с наслаждением вытянулся во весь рост, набросил сверху край шкуры и закрыл глаза.

Но едва дрема забрала ведуна в свои объятья, как над островом пронесся истошный женский крик. Откинув шкуру, Олег рывком вскочил, хватаясь за рукоять сабли, — однако вокруг всё было спокойно. А кричала Пребрана, указывая пальцем на такую же тощую, как она сама, девку в длинной, до пят, рубашке. На плечи гостьи свисали зеленые патлы, со скуластого белого лица на боярыню пялились пустые, закрытые бельмами глаза.

— Чего кричишь? — подойдя ближе, положил руку ей на плечо Олег. — Болотница это. На дух человеческий пришла. Спи, ночь на дворе.

Девушка, крупно дрожа, замолчала и попятилась, упершись спиной в ведуна:

— А она… Она…

— Ничего она не сделает. Вокруг стоянки черта заговоренная. Спи.

— А она… Она мертвая?!

— Конечно, мертвая! — даже удивился Середин. — Болотница же.

— Как же она ходит?

— Так ведь нежить. Вот и ходит. Спи, Пребрана. Дорога завтра длинная, отдыхай.

— Смотрите, смотрите!!! — заорал на другом конце лагеря кто-то из смердов.

Там, громко хлопая крыльями, пронеслись похожие на кошек летучие мыши с длинными мохнатыми хвостами и когтистыми лапами. Или кошки с кожистыми крыльями — это уж как посмотреть. Несколько болотных тварей врезались в заговоренную стену, заскользили по ней вниз. Остальные сделали стремительный вираж и высыпались на ближнюю ель. Некоторые из порождений ночи слегка светились, отчего дерево стало походить на новогоднюю елку.

— Анчутки это, духи болотные, — вздохнул Олег. — Летают, кусаются, когтями дерут. Они не страшные, их сразу видно. Хуже, когда они людьми прикидываются. Разве только по хромоте узнать можно. Подкрадется, да и раздерет в клочья, прежде чем понять чего успеешь. В общем, обычная нежить. Давайте, укладывайтесь. Спать давно пора.

Ведун подумал, потом сходил к своим тюкам, развязал один из них, достал попоны и накрыл гнедую и чалого. Ночь хотя и не холодная, но лошадей лучше поберечь. В ельнике опять громко заплакал ребенок. Олег вздрогнул от неожиданности и шуганул вытянувших шеи холопов:

— А ну, спать! До утра, что ли, колобродить намерены?

С болота, мерно чавкая, подошли еще две болотницы и остановились перед юными воинами. Те шарахнулись назад и полезли под телеги.

— Давно бы так…

Ведун вернулся к шкуре, закатался в нее, но не успел закрыть глаза, как над ухом снова завопили. Середин высунулся и злобно рявкнул:

— Вы что, электрическая сила, так и собираетесь с каждым упырем здороваться?! Дайте поспать человеку!

Ненадолго наступила тишина, прерываемая жалобным плачем и далеким совиным уханьем, но стоило Олегу опять погрузиться в сладкую дремоту, как его затрясли за плечо:

— Смотри, смотри, ведун!

— Что еще? — обругать боярина Радула Середин не решился и снова высунулся из-под шкуры.

Со звездного неба светила неправдоподобно крупная круглая луна, ветра не было. С вечера, как ни странно, почти не похолодало, даже пар изо рта не шел. В лагере никто не спал. Холопы сбились в кучу возле телег, сжимая в руках топоры, обе женщины сидели на возках. По краю круга бродили четыре болотницы, скакала одинокая мелкая крикса, щелкая собачьей пастью; ели были густо увешаны анчутками, которые время от времени срывались с места, описывали широкие круги и возвращались назад. Еще возле острова шлялась непопятная тварь, похожая на раздувшегося утопленника, но почему-то с четырьмя парами глаз по обе стороны от рыхлого носа.

— Вот, смотри! — указал богатырь на светящийся шар саженей пяти в диаметре, медленно катившийся в сторону людей. По поверхности его бегали непонятные малиновые и сизые разводы, время от времени что-то пробулькивало изнутри наружу.

— На мавку большую похоже, — зевнул Олег. — Они, как вырастут, человеческий облик начисто теряют. Лужами прикидываться любят. Оступишься в такую — и ку-ку. Давайте спать ложиться, право слово!

— А не задавит? Сюда ведь катится!

— Не задавит. Черта округ лагеря заговоренная. Нежити не пройти. Спать ложитесь, солнце всю эту пакость разгонит.

— А разве ты не станешь с ней сражаться, ведун? Ты ведь нежить завсегда истребляешь всячески!

— Я ее истребляю, боярин, когда она людям жить мешает, — вздохнул Олег. — А если всю подряд изводить, и жизни не хватит. А главное — толку никакого. Утопится какая-нибудь дура от несчастной любви, сбросят бродяжки младенца мертворожденного — и снова канитель заварится. Ложись спать, Радул. Утро вечера мудренее.

Однако из путников ни один ведуна не послушал, все продолжали пялиться на странных тварей, голодными глазами глядящих на людей.

«Многовато что-то нежити для простого болота, — отметил ведун. — При здешнем раскладе про эту гать должны леденящие душу истории рассказывать, а про нее только слухи нестрашные бродят».

И он снова завернулся в шкуру.

— Хазары!!

— Штоб вам всем! — вцепившись в рукоять сабли, Середин вскочил, моментально прижался спиной к телеге, готовый рубиться клинком и крушить кистенем. Однако бить было некого: все те же болотницы за чертой, уродец среди топей. Крикса и мавка куда-то пропали, и лишь анчуток на деревьях стало еще больше. — Кто кричал?

— Хазарин! — опасливо прошептали с другой стороны. Олег обошел повозки, растолкал холопов. По ту сторону зольной черты покачивался покрытый лохмотьями костяк: левая рука срублена, в правой — меч; череп темнеет пустыми глазницами, на голове яйцеобразный шлем с двумя коровьими рогами — любимое украшение хазарских воинов. Нежить переступала с ноги на ногу, шевелила нижней челюстью и грозно взмахивала мечом.

— Вот погань проклятая, и сюда забралась! — Боярин Радул выхватил меч. — Мало вас в землю русскую положили, так еще и на куски рубить нужно, чтобы покой честных людей не тревожили?

Костяк, словно услышав эти слова, сделал какой-то жест, возмутивший богатыря еще сильнее:

— Сам ты крыса степная! Тварь дикая, прихвостень византийский. Тебе руку одну отрубили? Смотри, и вторую оттяпаю. И меча брать не стану, голыми руками шею сверну!

Олег посмотрел на небо. Ночь подходила к концу. Еще не светало, но очень скоро убийственные лучи Хорса загонят болотную нежить в темные норы и глубокие омуты.

— Да я таких… — Богатырь загнал меч в ножны, размахнулся и врезал хазарскому костяку в челюсть.

Голова вместе со шлемом отделилась от тела, описала пологую дугу и плеснулась куда-то в осоку. Ребра и позвонки осыпались в кучу. Одновременно над островом прокатился долгий басовитый звук, словно лопнула струна контрабаса: дын-н-н…

— Берегись! — Середин кинулся вперед, перебрасывая саблю из правой руки в левую и выдергивая из кармана кистень. Серебряный многогранник, прошелестев в воздухе, врезался в макушку переступившей запретную черту болотнице, обратным замахом ударил по ребрам вторую, опрокидывая обеих на траву. — Во-оздух!!!

К сожалению, этот зловещий для современников Олега клич не вызвал у холопов никакой реакции, а потому хлынувших с елей анчуток встретил оружием только ведун. На миг всё вокруг стало фосфоресцирующе-белым. Олег взмахнул кистенем, сбив на землю одну из тварей, закрутил саблей «мельницу» и, прикрывшись сверкающим кругом, что то и дело срубал у нападающих конечности и куски тел, побежал к лошадям. Первая атака нежити схлынула, уступив место сумраку. На земле тут и там подпрыгивали и расползались обрубки — анчуток этим не убьешь, все куски скоро на место прирастут. Если бы люди были такими живучими…

Слегка поредевшая стая взметнулась ввысь, развернулась, устремилась в новую атаку. Середин взмахом сабли сбил с гривы чалого одного анчутку, кинул клинок, подхватил щит и, присев на колено, выставил его навстречу болотным тварям. Деревянный диск затрясся от множества ударов. Некоторые «киски» садились на землю и пытались забежать под щит, но ведун быстро припечатывал их кистенем. Серебро не сталь, раны от него у нежити не зарастают.

Волна опять спала — Олег вскочил, сбил с лошадей пару крылатых хищников, развернулся. Сильно поредевшая стая заходила на новый вираж. Но поредела она не из-за потерь: в болоте билась лошадь, плотно облепленная нежитью, да по ту сторону острова, судя по звукам, попала в яму еще одна. От телег доносились крики боли.

— Ну же, солнышко ясное, колядо ласковое, Ярило доброе, Хорс могучий, выходи, нодмогни нам в беде идиотской. Это же надо так влипнуть!

Светящаяся стая обрушилась вниз. Олег вскинул щит — но на этот раз ни одна из тварей на него не спикировала. Зато крики боли от телег стали громче, пока не захлебнулись. Ведун побежал туда, но помочь не успел: анчутки взлетели, рассыпались в разные стороны. Сбитые кистенем болотницы тоже куда-то пропали. Затих плач под темными еловыми ветвями.

— Светает, — с облегчением понял Середин. — Обошлось.

На небе и вправду появилась розовая полоса, свидетельствуя о скором появлении на небе дневного светила. Луна заметно побледнела, звезды исчезали одна за другой.

— Выспались, называется. — Ведун поднял саблю, отер о попону, спрятал в ножны. Наскоро осмотрел лошадей. Всё оказалось не так плохо: следы укусов, конечно, есть, но раны не рваные, мясо на месте. Заживет. Середин обернулся к телегам: — Вставайте, люди добрые, миновало.

Из-за телег выпрямились несколько холопов, обе девушки вылезли снизу, из-под повозок.

— Целы?

— Феодула порвали, — сообщил Базам, трогая ладонью разорванную щеку. — Я видел, как его эти, летучие, в топь поволокли. Он там бился, но утонул. Веревку добросить можно было, но эти… не дали.

— Остальные на месте?

— Ну… — Холоп огляделся. — Садко! Вавила! Вы где? Садко и Вавилы еще нет, ведун.

— Меня не хороните, — послышался сонный голос откуда-то снизу. — Я здесь… — Меж колес зашевелился кусок рогожи, появилось кривоглазое бородатое лицо. — Шо, сбираемся ужо?

— Лошадей ловите, — вздохнул Олег. — Вон, в пене все.

Как выяснилось, из семи хозяйских коней холопы сберегли только трех, да и у тех спины были изодраны до мяса и кровь капала с живота, словно молоко из переполненного вымени. Выругавшись, ведун приказа запрячь в телеги своих — его и Радула — скакунов. На могучего боевого боярского коня навьючили сумы обоих спутников.

Богатырь между тем угрюмо стоял в сторонке. Середин за него особо не беспокоился — кольчугу даже анчуткам не порвать, так что ран киевский воин получить не мог. Однако молчание боевого товарища всё же начало его беспокоить.

— Не бери в голову, — повернул Олег к нему. — Со всяким промашки бывают. Просто запомни на будущее.

— Он меня дразнил… Жесты делал неприличные.

— Для того и дразнил, чтобы ты сорвался. Есть простое правило, Радул, с помощью которого следует бороться с врагами. Никогда не делай того, чего хочет от тебя противник. Коли дразнит не поддавайся. Просит перемирия — бей по голове. Тебя хоть не поцарапали?

— Нет.

— Ну, так поехали.

— Давайте назад повернем, бояре? — подошла Пребрана. — Ну её, короткую дорогу. Оправдаюсь как-нибудь перед князем.

— Чего уж теперь, — поморщился Середин. — Пошли так пошли. Чего туда-обратно бегать? Опять же, в круге на любой вязи безопасно. Главное — наговор до рассвета не нарушить.

Сразу после того, как холопы запрягли лошадей, обоз тронулся дальше. Есть никто из путников не хотел. Забирать с собой, так уж вышло, было некого, тризну править — не над кем. Так получилось, что не унесут жаворонки души умерших, не пройти им Калиновым мостом, не попасть в счастливые земли. Останутся навеки здесь, неупокоенпые. А учуют темной ночью запах живой плоти — вылезут из ледяных омутов крови горячей попить…

Колеса мягко шуршали по гати, лишь изредка проваливаясь в подшившие выбоины, ноги отмеряли долгие пешие версты. К полудню икры начали ощутимо болеть, и Середин понял, что совершенно отвык ходить пешком. Богатырь тоже оказался колоссом на слабых ножках и очень скоро скинул на повозку и броню, и палицу, и шлем, и поддоспешник, оставшись только в белой шелковой косоворотке. Правда, с мечом расставаться не захотел — булат продолжал мерно стучать ему по левой ноге при каждом шаге.

— Глянь, а это кто? — указал богатырь вправо от дороги. Там, возле колодезного сруба на небольшой возвышенности, стоял человек в черном балахоне и глубокими глотками пил из ковша прозрачную воду. — Вроде, не было только что никого?

— Мир вам, добрые люди. — Человек повернул к ним красное лицо с отвисшими щеками. — Не желаете водички колодезной испить с дороги?

— Мы бы и попили, мил человек, — отозвался боярин, — да как к тебе на остров попасть?

— Так вон, тропинка идет… — указал тот на серую ленту, бегущую среди мха.

— Не пей, козленочком станешь, — тихо сообщил богатырю Олег, поймав его за руку.

— Это как? — не понял Радул.

— Да где тропинка-то твоя? — громко переспросил ведун.

— Вон, у ног твоих начинается!

— Да где, не вижу?

— Экий ты… — Человек двинулся ему навстречу. — Вот же она, натоптана.

Олег ощутил, как по мере приближения странного прохожего крест всё больше наливается огнем, и окончательно уверился в своих подозрениях:

— Где, не вижу?

— Вот… — почти рядом с гатью остановился тот.

С посвистом вылетела из ножен сабля, коротко блеснула на солнце и прорубила человека поперек от правого плеча к нижнему левому ребру.

— Ты обезумел, ведун! — метнулся к нему богатырь. — Что творишь?!

— Это ты обезумел, боярин. Какие колодцы на болоте? — Середин опустился на колено, поболтал саблей в том месте, где только что стоял незнакомец. — Видишь? Нет тут тропы. Болотник в омут тебя заманивал.

Верхний обрубок открыл глаза, синие губы забормотали:

— Не жить вам, не жить вам, не жить… — Руки болотника зашевелились, обрубок перевернулся на грудь и споро забрался под гать. Нижняя его часть плавно погрузилась в болото. Колодец же растаял в воздухе, как и не было.

— Благодарствую, ведун, — смущенно почесал в затылке боярин. — Спас ты меня, получается.

— Сегодня я, завтра ты, — отмахнулся Середин — Не будем считаться. А вообще, на болоте ухо нужно держать востро и глазам не очень верить. Тут яма бездонная полянкой легко может прикинуться, поплавок верткий — надежной кочкой, а нежить голодная — другом верным. Посему сперва думай, разумом всё оценивай, а уж потом в незнакомое место сворачивай.

— Хитро… — вздохнул боярин. — Но попробую.

Случай представился через пару часов — путники услышали истошные вопли, увидели бьющегося в воде, в нескольких саженях от дороги, мальца с испуганными глазами. Слабеющими руками ребенок цеплялся за мох, тянул его к себе — но вместо того, чтобы вылезать, только вырывал рядом черную торфяную яму.

— Помогите! Помоги-и-те-е-е!!! Тону-у!

Радул рванул было к несчастному, на ходу расстегивая ремень, но опять на самом краю гати ведун успел удержать его за руку:

— Куда, оглашенный?! Ты хоть подумал, откуда он тут взяться мог?

— Может, шел куда? — в сомнении остановился боярин.

— Куда? Откуда? До ближайшего селения полтора дня пути. — Середин повернулся к утопающему: — Ты с Полоцка али из Пскова?

— Со Пскова, — ответила жертва болота, продолжая скрести торфяник ногтями.

— Долго шли?

— Долго…

— Три дня шли?

— Шли…

— Ты тонешь или забыл уже?

Крикса, поняв, что ее обманули, выпрыгнула из лужи и заскакала вдоль дороги по мягкому мшистому ковру:

— Ты умный, да? Ты умный? Умный, да? Да, ты умный? Умный? Умный? Умный? Умный?..

Это продолжалось час, еще час. Еще и еще.

— Лучше бы я утопился! — наконец взмолился богатырь.

— Всегда успеется, боярин, — усмехнулся ведун. — Знаешь, чего она добивается? Что ты взбесишься и полезешь ее добивать. Она как раз в двух шагах держится. Ты ее вроде как мечом достать можешь. А она тебя на краю чуть дернет — и в болото.

— Ты дурак! Ну, ты дурак! Дурак ты какой! — завела новую песню крикса.

— А стрельнуть ее можно? — простонала Пребрана. — Из лука?

— Без серебряного наконечника не убьешь, — не снижая шага, ответил через плечо ведун. — Лишь время потеряешь. Надеюсь, у тебя нет желания ночевать прямо здесь? Ей только того и хочется.

— Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! — подскочила к самой гати крикса и заскакала, как мартышка, на пеньке.

— Не дождешься, — спокойно сообщил ей Середин и прошел мимо.

— Умный! Умный! Умный! Умный! Умный! Умный! — взвыла нежить.

— Мама!!! — зажала уши девушка. — Макошь и Дидилия, сжальтесь над дщерью своей! Лучше б мы пошли округ!

— Не зарекайся, — покачал головой Олег. — Никогда не догадаешься, что является для тебя спасением, а что наказанием. Откуда ты знаешь, может, на дороге нас ждала бы какая-нибудь беда или княжеский гнев? Может, твои богини направили тебя сюда именно для того, чтобы спасти от еще большего несчастья? Жалеть о несделанном бесполезно. Беспокоиться нужно о том, что делаешь. Вот, кстати, еще какой-то встречный. Хромает. Первый признак нежити, между прочим.

Навстречу прихрамывал дровосек вполне мирного вида — с топором за поясом, в куртке из грубо скатанного войлока, в высоких поршнях, небрежно подвязанных у щиколотки.

— И чего ему тут нужно без котомки, без тележки или хотя бы вязанки хвороста? — вслух подумал Середин. — И вообще: откуда взялся лесоруб там, где нет леса?

А еще — крест на руке ведуна запульсировал огнем. Но про этот свой талисман Олег предпочитал не распространяться. Он просто вдел руку в петлю кистеня, уронил грузик из кармана вниз — и нежить, не дожидаясь продолжения, заскакала прочь:

— Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! Умный! Умный! Умный! — доносилось с разных сторон.

Ведун увидел, как лицо богатыря пошло пятнами, и криво усмехнулся:

— Зато не кусаются. И несколько дней пути сэкономим.

— Лучше бы они кусались… — скрипнул зубами боярин.

Криксы отстали, только когда впереди нарисовались кроны деревьев. От наступившей тишины в ушах зазвенело, и боярская девка, избавляясь от новой напасти, затянута длинную заунывную песню про ушедшего в зимний поход любимого. Разумеется, где-то там его сердцем завладела иноземная красавица, и любимый вернулся с молодой женой. Продолжение оказалось для Середина совершенно неожиданным: певунье пришлось стать не старшей, а второй женой. Потом муж снова ушел в поход, и несчастная траванула злую «разлучницу» настойкой из белены. Чем кончилось дело после похода, Олег так и не узнал: гать наконец уткнулась в твердую землю, повозки выкатились под высокие осины, проламывая молодой подлесок, и остановились.

— Привал, — запоздало скомандовал ведун, оглянулся иа боярыню: — Куда дальше поворачивать?

— Не знаю, бояре, — пожала плечами девушка. — Я тут не ездила, токмо слышала.

— Понятно, — кивнул Середин. — Островок-то здешний не в пример предыдущему, за минуту не обойдешь… Ладно, будем искать. Значит, сейчас наскоро перекусим, потом я, Базан и боярин Радул идем осматриваться, а остальные расчищают место для ночлега. Топоры у вас есть, дрова тут наверняка тоже найдутся, заросли вокруг немалые. Запомните три правила: ни к кому незнакомому не подходить, к себе не подпускать, все заманчивые места какими-нибудь палками прощупывать. И тогда ничего страшного с вами не случится.

Крупинский остров раскинулся на несколько километров, а потому искать выход наугад можно было не один день. Однако Середин прикинул, что дальнейший путь лежать должен как продолжение дороги, и для начала двинулся через остров в том направлении, куда указывала первая гать. Увы, пробив тропу через кусты и высокую, по пояс, траву до самого берега, разведчики уткнулись в оконце с чистой водой.

— Ничего, — покрутил головой ведун. — С первой попытки ожидать успеха и не стоило. Давайте попробуем направо вдоль берега пройти.

— С топорами сюда хаживать следовало, а не с мечами булатными, — проворчал богатырь, взмахами клинка расчищая себе путь.

Они обогнули небольшую заводь, перебрались через россыпь валунов.

— Деревня! — с удивлением воскликнул Базан. — Вы гляньте, дома!

Увы, домами всё это можно было назвать с сильной натяжкой: провалившиеся крыши, покосившиеся стены, сложившийся колодезный сруб и лежащий рядом журавль. Больше всего это походило на брошенный поселок рудокопов, о котором упоминала Пребрана.

— Посмотрим, может, там чего ладного найдем? — Не дожидаясь ответа, холоп запрыгал по камням вниз. — Опять же, и ночевать спокойнее. Хоть без крыши, да за стенами. Колодец расчистить быстро. Водицы чистой, не болотной, испить можно.

Олег, вздохнув, пошел следом. Крестик пока «молчал», никак не намекая на магию, а потому ведун был относительно спокоен.

— Ну, от хозяев ничего не осталось, — доносился голос Базана из ближнего дома. — И стол ужо покривился, свечи не удержит. Печь держится! Хотя чего топить? И так жарко…

Отряхиваясь, парень вышел из дома, тут же завернул в другой, и говор оборвался вмиг, как отрезало.

— Что там?! — выдернув кистень, метнулся следом ведун и тоже замер, переступив порог дома.

За столом сидели шестеро. Кожаные поддоспешники, добротные сапоги. У двоих на широких поясах из воловьей кожи висели мечи, у остальных — ножи и боевые топорики. Головы, словно от усталости, лежали на столешнице. И только пустые глазницы и коричневые лохмотья полусгнившей кожи с остатками волос показывали, что пиршество путников закончилось уже давно. Очень давно…

— Этого нам только не хватает… — попятился Середин.

— Веду-ун!

— Что?!

Олег кинулся Радулу на помощь — но тот спокойно стоял у берега, опершись на мелко дрожащую березу.

— Что случилось?

— Вот же она, гать, — спокойно указал богатырь на коричневую полосу, уходящую к торчащим над горизонтом зеленым кронам. — А у вас что случилось?

— Шестеро мертвых. Без тризны, без поминания, жертвы и прощальных молитв. Теперь понятно, почему про эти места так мало дурных слухов. Те, кому есть что рассказать, отсюда не возвращаются.

— Что же делать, ведун?

— А ничего не сделаешь… — Середин посмотрел на небо, на гать. — До темноты всё едино к соседнему острову не успеем. Придется ночевать здесь. Пошли на стоянку.

На биваке все шло правильным путем: лошади стояли с торбами на мордах, возле сдвинутых одна к другой телег колыхался полог, издалека ощущался запах мясной наваристой каши. Вот только… У костра, прижавшись к одному из холопов, сидела девушка в красной юбке и рубахе с вышитыми у плеч рукавами, с длинной косой, в которой красовалась атласная синяя ленточка, с пунцовыми губами и пронзительно-голубыми глазками. Она что-то говорила юноше, теребя в руках ветку шиповника.

— Это еще кто?

— Да вот, заблудилась, сказывает, девица, — остановился и отер лоб Третьяк, рубивший хворост для костра. — Шла в соседнюю деревню, а попала сюда. Голодная. Покормим, да и пусть идет себе во имя Похвиста, коли не боится. — Холоп усмехнулся и повторил наказ ведуна: — Не хромает, никуда не заманивает.

— А я предупреждал, близко не подходить? — Юноша изменился в лице, оглянулся на костер.

— Не подходили мы… Но ведь не хромает?

— А в воде отражается? — громко спросил ведун. Услышав вопрос, девушка-краса вскочила, отпрыгнула к воде, оскалилась, зло зашипев, снова отпрыгнула — прямо на осину, и исчезла.

— Вы советы слушать когда-нибудь научитесь, олухи?! — не выдержал Середин. — Вам жить вообше охота или нет? Тебя как звать?

— Тихон… — поднялся с бревна холоп.

— Как чувствуешь себя?

— Да… Нормально, вроде…

— Значит, повезло. Крупная мавка человека в мертвеца за полчаса превращает. Обычная, вроде этой, за ночь. Мелкая, что ребенком прикидывается, месяц может следом бегать, пока не высосет. Ты сколько с ней рядом просидел? Чем она тебя подманила? Хотя, — махнул ведун рукой, — какая теперь разница? Всё, вечереет. Делайте быстро дела, какие кому нужно, и собирайтесь в лагерь. Пора защитную линию наговаривать. И чтобы до рассвета никто шагу наружу не ступил, даже если мать родную увидит! Не я убью — болото. Причем всех. Ясно?

Едва светило ушло за горизонт, как мавка вернулась, остановилась у самой линии и принялась звать Тихона к себе, жалуясь, что ей холодно одной. Прибрели две болотницы, молча уставились на недоступных жертв, захлопали крыльями анчутки. Олег расстелил шкуру, расстегнул ремень, молнию косухи, покачал головой:

— Ложились бы вы все, дорога долгая. Нежити через линию не перейти, а недобрых людей к лагерю сама нежить не пустит. Ложитесь, в кои веки поспать без всякой опаски можно.

Болотницы одновременно всхрапнули, словно кобылы, которым с силой натянули поводья, но ведун только хмыкнул и накинул на себя край шкуры.

На сей раз до утра его никто не будил, и Середин смог наконец-то выспаться за беспокойную прошлую ночь. Открыл глаза он только от запаха горячего кулеша, пробравшегося в ноздри, и тихо-заунывного: «Вставай, вставай», что доносилось немного со стороны.

— Что там случилось? — поинтересовался, поднимаясь, ведун.

— Тихон не просыпается никак… — обернулся к Середину Базан.

Олег подошел ближе, присел, прижал большой палец к запястью, ощутив тонкое подрагивание пульса.

— Дешево отделался мальчишка. Это мавка его обожрала. Но раз жив, за неделю отлежится, будет как новенький. На телегу его какую-нибудь уложи.

Ведун выпрямился, оглядываясь. Никаких признаков нежити, все лошади на месте. Служанка расчесывает волосы Пребране, Вавила помешивает воду в медном котелке, Третьяк пучком травы оглаживает коней, боярин Радул мажет салом меч. Никаких неприятностей — хотя ночевали в довольно гнилом месте. Всегда бы так!

Богатырь, жирно намазав салом самый кончик, несколько раз вогнал в ножны клинок и выдернул обратно. Середин с интересом подошел ближе:

— Чего ты не все лезвие мажешь, боярин, а только острие?

— Дык, само дальше намажется, о мех.

— Какой мех? — не понял ведун.

— Бараний… — Богатырь опять обнажил оружие и протянул ножны Олегу. Тот впервые заглянул внутрь и обнаружил, что сделаны они из коротко стриженной овчины, сложенной шерстью внутрь. Попадая в ножны, прочный булат не просто хранился в безопасности, а еще и смазывался равномерно по всей поверхности. Пожалуй, если такой даже в сырую землю закопать — пролежит не одну тысячу лет, как новенький. Ворон ничего подобного своим ученикам не рассказывал. Вот так — век живи, век учись.

— Пожалуй, готово, — решил Вавила, снимая котелок с огня. — Идите утрешнять, у кого брюхо еды просит…

Кулеш — размазня из гречишной крупки, обильно сдобренная салом, — особыми вкусовыми достоинствами не отличался, зато был сытным, да и варился быстро. Все, кроме боярской дочки и беспамятного Тихона, собрались вокруг котелка, вскоре вычерпали его до дна, и, облизав ложки, кто аккуратно замотал свою в тряпицу, а кто, как боярин Радул, спрятал в кожаный, украшенный серебряными накладками, чехольчик на поясе.

Холопы пошли запрягать коней, и через четверть часа телеги, позади которых были привязаны три лошади с израненными спинами, покатились по острову, подминая молодую поросль.

— Пройдем мимо деревни, возле березы гать начинается, — указал боярин, шагая рядом с первой телегой, как вдруг крестик на запястье Середина начал стремительно наливаться огнем.

— Радул, берегись! — рванул саблю ведун, еще не понимая, что происходит.

Богатырь тоже обнажил булат, непонимающе оглядываясь по сторонам, и в этот миг, раскидав прошлогоднюю листву, прямо из-под земли на него кинулся упырь.

— Ага! — радостно взвыл боярин, опуская на него меч. Нежить попыталась прикрыться своим, но тонкая стальная полоска остановить пудовый булатный клинок не смогла, и могучий удар развалил кровососа до пояса. Сбоку на воина прыгнул кто-то еще, но тут ведун краем глаза заметил шевеление справа — взмахнул саблей, отбрасывая в сторону топорище, и обратным движением снес оскалившуюся безгубым ртом голову. С облегчением выдохнул: чтобы там про топорики ни говорили, но это дешевое оружие для боя слабовато. Слишком инерционное. Как бойца ни готовь — а против физики не попрешь.

Олег отступил на шаг, встречая нового врага, увернулся от удара в голову и тут же сделал выпад, пробивая противнику грудь:

— Х-ха!

Внезапно упырь резко повернулся боком, вырывая застрявшее в своем теле оружие из рук ведуна. Середин качнулся вперед, увидел основание топорища, стремительно приближающееся ко лбу, и перед глазами поплыли розовые круги.

Он потерял сознание всего на миг — но когда пришел в себя, то уже лежал на земле, глядя в радостно-синее небо, а над ним с топором в руках возвышался упырь.

«Вот и всё…» — пробило сознание тоскливым предсмертным предчувствием.

К счастью, упырю была нужна не жизнь человека — ему требовалась кровь. Он резко наклонился вперед — ведун вскинул руки, отпихивая зловонное лицо, рывком согнул ноги и тут же распрямил, упершись нежити в живот. Кровосос перелетел ему через голову. Оба разом вскочили — но Олег уже успел рвануть из кармана кистень, махнул им справа. Враг попытался парировать удар, однако грузик просто захлестнул за топорище и все равно ударил упыря в ребра, ломая сухие кости. На миг тот потерял равновесие — ведун дернул кистень вниз, коротко взмахнул, и серебряный многогранник разнес нежити череп. Всё!

Мир вокруг мгновенно наполнился звуками: звоном железа, криками, пронзительным женским визгом. Середин обернулся — боярская холопка лежала на спине, пытаясь удержать тянущегося к горлу упыря. Тот рвал ее руки в стороны, жадно щелкая челюстями. Ведун взмахнул кистенем, кидая его в цель. Убить нежить двухсоттраммовый серебряный слиток не смог, но ушиб существенно, заставив поднять голову. Олег наклонился, выдернул из мертвого тела саблю, двинулся к упырю. Тот распрямился, поднимая меч, и сделал шаг навстречу, издав непонятный утробный хрип.

— Ты часом не простудился, родной? — усмехнулся Середин, стреляя взглядом по сторонам.

Щитов нигде не валялось, к своему бежать было далеко. «Ладно, обойдемся…» Олег повернулся правым боком вперед, выставил клинок, повернутый выгнутой стороной вверх. Снова услышал хрип, но на этот раз уже довольный — один из упырей, забравшись на телегу, раздирал горло беспамятному Тихону. Хотя теперь уже мертвому.

Упырь рванулся вперед, разрезая воздух мечом сверху вниз. Ведун поймал его клинок на середину сабли, отпихнул в сторону, делая шаг к нежити, и обратным ходом попытался снести ей голову — та ловко пригнулась, развернулась… И оказалось, что они всего лишь поменялись местами.

— Ладно, — кивнул Середин и, пользуясь преимуществом более длинного и легкого клинка, сделал прямой выпад. В середине броска он чуть «уронил» кончик сабли и снова поднял, когда парирующий удар меча проскочил над лезвием.

Остановить и двинуть обратно свое тяжелое оружие нежить не успела, но вовремя отклонилась назад, спасая горло от убийственного прикосновения. Тут же махнула клинком слева — и теперь настала очередь отпрыгивать ведуну. Упырь ударил с другой стороны — но на этот раз Олег сделал шаг навстречу, принял меч у основания рукояти, сдерживая смертоносную инерцию, и рубанул перед собой. На расстоянии в полтора шага нежить увернуться не успела, и сабля, прорезав шлем почти до середины, глубоко вошла в череп. Упырь попятился, мотая головой, однако теперь ведун сабли не упустил, а потянул ее вниз, заставляя врага смотреть только в землю и одновременно толкая назад. Корня за своей спиной упырь не заметил, споткнулся. Сабля вырвалась из раны, и ведун, нагоняя падающее тело, резанул его по горлу.

Что-то по-кошачьи вякнуло, прошелестело в воздухе и, звучно шмякнувшись об осину на высоте в два роста, упало вниз. Упырь с окровавленным лицом попытался встать на четвереньки. От телеги за ним, размахивая булатом, поспешал богатырь — но Олегу было ближе. Сверкающий взмах — и голова откатилась в сторону. Тело поползло на карачках назад, но уже через несколько шагов замерло и растянулось в рыхлой листве.

— Ну-у, кто еще остался? — с надеждой вопросил Радул, оглядывая остров, но схватка была окончена.

— Единственное, что в этом хорошо, — перевел дух ведун, — так это то, что осины вокруг навалом. Надо бы этим архаровцам по колышку в сердце вогнать. И прикопать в тихом месте, дабы некромант какой-нибудь не нашел.

— Кто? — не понял боярин.

— А, неважно, — отмахнулся Середин, загоняя саблю в ножны. — Пойду, кистень поищу.

На телеге тоскливо и протяжно, на одной ноте, завыла Пребранина девка. Вероятно, обнаружила Тихона.

— И костер нужно сложить, — добавил Олег. — Хоть одного проводим по-человечески…

На все ушло около часа. Пройдя по ближним зарослям, холопы наломали сушняка, сложили на центральной, пока еще не заросшей, площади деревни поленницу, водрузили на нее завернутого в рогожу Тихона.

Олег тем временем свалил молодое деревце, нарубил колышков. В полусгнившие тела они входили без особого труда. Всех шестерых упырей кинули в наполовину засыпанный, уже никому не нужный колодец, после чего забросали остатками сруба и землей.

Вавила Черный запалил пучок мелкого хвороста, сунул его в угол поленницы, и вскоре поминальный костер с ревом взметнулся ввысь. Следя за небом, люди расселись неподалеку, доедая последние пироги и запивая их шипучим, чуть кисловатым медом.

— Хорошим был человеком Тихон, — первой вспомнила Пребрана. — Отзывчивый, веселый.

— Да, славный молодец, — кивнул Вавила. — Работящий, честный.

— Друг хороший, во всем на него положиться можно, — добавил Базан.

— Руки умелые, — сказал Третьяк.

— Жаворонки! — с облегчением вскочил на ноги Олег. — Жаворонки за его душой прилетели. Стало быть, не пропадет. Покажут ему дорогу к Калинову мосту.

— Жаворонки, — подтвердил боярин. — Прилетели. — Бурдюк с хмельным медом опять пошел по кругу.

— Одного понять не могу, — передавая питье Вавиле, вслух подумал Середин. — Почему упыри на нас днем накинулись? И почему на нас? Обычно эти твари при свете бродить не любят. И жрут чаще всего родственников, а не кого попало. Да и вообще… Мы ведь вчера тут бродили, но мертвецы даже не шелохнулись. А вот к обозу мавка притащилась… Не то тут что-то, не то…

Ведун поднялся, с интересом обозрел спутников:

— Так, мы с Радулом и Базаном им вчера были неинтересны. Вавила, у тебя родичи в здешних местах не пропадали?

— Упаси меня Хорс, боярин, — отмахнулся холоп. — Откуда?

— Третьяк?

— Да кто же из родичей моих в сию дыру гиблую сунется? Не, боярин, мы ближе к дому…

— А ты что скажешь, боярыня?

— Я свой род весь наперечет знаю, — вскинула подбородок Пребрана. — Никто у нас неведомым не пропадал.

— Ты чего скажешь, Рада?

— Спаси тебя боги, боярин, — упала перед ним на колени девка, схватила за руку и принялась ее яростно целовать. — Спаси тебя боги, живот ты мой ныне уберег. За то вечно молить за тебя стану. А родичей не знаю своих. В усадьбе родилась, а от кого — не ведаю.

— На телегу, Рада, ступай! — грозно прикрикнула на нее, поднимаясь, Пребрана. — Иди, иди, рогожи натяни, добро проверь.

Боярышня подошла к ведуну.

— Не серчай, боярин, — положила она ладонь ему на запястье. — Родичей своих она и впрямь не знает, однако же не из дальних они краев, а наши, местные. А коли так, сюда попасть не могли.

— Отчего сердиться? Это как раз хорошо. Но если не люди — тогда что нечисть к обозу так манит, что она и ночью лезет, и днем покоя не дает? Может, везем чего не то?

Потирая запястье, которое с момента гибели последнего упыря перестало ощущать крест, ведун направился к телегам. Миновал одну, пронеся над ней ладонь с растопыренными пальцами, подступил к следующей. Кожа почувствовала привычное тепло от близкого колдовства. Середин остановился, поводил рукой еще. Холодно, горячо. Опять холодно… Он решительно рванул рогожу и замер, увидев воткнутую изнутри в боковину повозки иглу с тремя разноцветными ниточками, спутанными в общий узел.

— Ква… — Ведун покачал головой, выдернул иголку и повернулся к попутчикам: — Чье?

Люди переглянулись, недоуменно пожимая плечами. Впрочем, действительно глупый вопрос. Кто же сам на себя беду накликать станет?

— Поклад это, — покрутил перед собой странное изделие Олег. — Кто-то очень не хотел, чтобы обоз до Полоцка доехал, боярыня. Порчу крепкую на вещицу эту навел, да в возок подбросил. Кто же это тебя так не любит, красавица?

— Не знаю… — сглотнула девушка. — А снять ее можно?

— Зачем снимать? — криво усмехнулся ведун. — Я ее обратно отошлю. Вавила, ну-ка, сооруди мне отдельно еще маленький костерок. Да и поезжайте отсюда, я после догоню.

Кривобокий холоп, молча кивнув, прошелся вокруг, ломая засохшие побеги и нижние ветки деревьев, свалил в кучку. Сбегал к телеге, взял котелок, зачерпнул им из костра изрядно углей, высыпал на хворост:

— Пойдет, боярин?

— Пойдет. Теперь езжайте.

Упрашивать никого не понадобилось, и через минуту телеги зашуршали по гати.

Олег подождал, пока они откатятся метров на сто, присел, собрал в кучку черную прошлогоднюю листву, сунул зажатую меж палочками иглу в пляшущее пламя и зашептал:

— Листва старая, листва мертвая, листва черная. Ищи друга давнего, друга старого, друга черного. Глаза у него черные, думы черные, слова черные. На вас глядят, молчать велят, но вы скажите мне… — Он вынул раскалившуюся иглу и ткнул ею в траву. — Имя!

Послышалось шипение, над листьями заструился дымок. Середин поймал его в ладонь, крепко сжал в кулаке и кинул поклад вместе с ветками в костер:

— Кто наслал, будет наказан, кто желал, желанное и получит. Кто навевал, к тому и вернется. Старость и боль, тоска и кручина, худая дума. Всё дымом выпущу, всё назад пошлю: на пуск, на лес, на буйный ветер. Дым серый с огня горючего, через тридцать три двора, через тридцать три порога в обход луны, минуя солнце, лети к… — Ведун разжал кулак и вдул имя в огонь. — На него сядь, к нему прилипни, на нем и живи.

Середин попятился от костра, готовый отстраниться от дымка, если вдруг промчится порыв ветра, но через несколько шагов развернулся, выскочил на гать и потрусил вслед за обозом.

Рада опять сидела на задней телеге, покачивая ногами. Увидев, что Олег совсем близко, она спрыгнула, дождалась его, схватила за руку, несколько раз поцеловала, прижала к себе:

— Благодарствую тебе, боярин. Коли не ты, гореть мне на костре погребальном рядом с Тихоном. Век за тебя молить буду…

— Моли, — не стал отказываться Середин. — При моем ремесле лишняя молитва завсегда на пользу.

Девушка отпустила руку и пошла рядом:

— Отвел порчу-то?

— Думаю, отвел, — пожал плечами Олег. — Коли сегодня нас никто более тревожить не станет — значит, получилось.

Пребрана, оглянувшись, тоже остановилась, дождалась ведуна и его спутницу:

— Что ты все мешаешься, Рада? Ступай на телегу, неча боярина отвлекать.

Холопка понурилась, но перечить не посмела и побежала вперед.

— Отвел порчу-то? — поинтересовалась Пребрана.

— Наверное, да, — и громко, для всех, добавил: — Коли ночью кто на помощь станет звать — не дергайтесь! Пусть каждый получит то, чего достоин…

Наследник

— Господь всемогущий, вседержитель наш, судья и отец наш небесный, сущее и вечное наше. Прости раба своего за грехи, что собирается он свершить во имя твое, дай ему силы и разум, дай ему волю и знание для дела сего. И будь милостив к деяниям его. Будь милостив, будь милостив, будь милостив…

Ираклий отбил семь земных поклонов, перекрестился, поднялся на ноги, перекрестился еще раз и задернул сатиновую занавеску перед походным складнем, что всегда сопровождал его в дороге. Достал из сундука туго скрученный свиток и, присев возле окна, принялся просматривать его, изучая написанные мелким почерком строки. Время от времени монах закрывал глаза и откидывал назад голову, что-то бесшумно бормоча, потом снова возвращался к тексту. Дойдя примерно до середины, он наконец удовлетворенно кивнул, бросил свиток в сундук, вместо него взял распятие длиной почти в локоть, опять размашисто перекрестился:

— Прости меня, Господи, и дай силы для вразумления дикарей…

После чего вышел из своей комнаты. Слуги, что раскладывали во дворе его отсыревшие в дороге вещи, немедленно согнулись в глубоком поклоне, но монах отмахнулся:

— Работайте. Сегодня я обойдусь без вас.

Толкнул калитку и оказался на улице. Из тупика он вышел на мощеную дубовыми чурбаками улицу, повернул налево, по памяти находя дорогу к северным прибрежным воротам. Русские были ныне не так веселы, как в день его прибытия. Они озабоченно сновали по своим делам, катили тележки и волочили скрутки из влажных кож, выгружали красные мясные полти, предлагали с лотков пироги и копченую рыбу. Но одежды дикари все равно носили яркие, нарядные — словно бросали вызов богу, что отдал жизнь ради них, принимая на себя грехи рода человеческого. Язычники не желали понимать, что смысл жизни каждого смертного — в искуплении своего греха первородного, в молитвах и скромности.

Ираклий накинул капюшон, глубоко надвинул его, словно пытаясь избавиться от еретического зрелища, и ускорил шаг, стуча деревянными подошвами по гулкой мостовой. Четверть часа шел до ворот, от них двинулся по правой дороге — левая, немощеная, вела к портовым складам. Вскоре он в неуверенности остановился перед вратами языческого капища.

Размерами не уступающее ристалищу для конных состязаний, оно имело степы высотой всего в два роста и чуть более высокие ворота, в которые тек непрерывный человеческий поток, неведомым образом просачиваясь сквозь встречную, не менее плотную реку. Поганые идолища были видны уже отсюда — неохватные, они возвышались над смертными на много саженей, скаля злобные рожи. Вокруг каждого, на огороженной гранитным кольцом клумбе, радовались свету дикие цветы, и лишь спереди к ногам идолов примыкали выдолбленные в виде чаш алтари из черного гранита.

Над дикарским святилищем царил ровный гул — с одного края доносился детский плач, с другого — радостный смех. Кто-то громко выкрикивал просьбы, кто-то заунывно молил о милости. Выл приносимый в жертву скот, кудахтали брошенные на алтарь курицы, пели жрецы, вдохновленные звякающим о камень алтарей золотом. Посетителей было так много, что свой волхв имелся возле каждого из богов. Они принимали жертвы, давали советы, просто беседовали с прихожанами. Иногда указывали, к какому из богов лучше обратиться за помощью — и от главных, центральных идолов люди уходили к стенам, возле которых занимали места боги попроще.

Увиденное привело монаха в состояние глубочайшего омерзения — но путь к его цели лежал только через капище, а потому Ираклий закрыл глаза, мысленно вознес молитву истинному богу, перекрестился и сделал шаг, вливаясь в общий человеческий поток. Сперва его вынесло к наиболее могучим истуканам, занимавшим центральное место: к Сварогу, которого несчастные дикари считали своим прадедом, а также создателем этого мира, к Даждьбогу, богу небес, сыну Сварогову, и Белбогу, воплощению справедливости. Однако Ираклий понимал, что служащие при этих изваяниях волхвы должны быть самыми уважаемыми, честными и властными, а потому сразу отвернул в сторону, приглядываясь к идолам, что стояли во втором и третьем кругах от середины. Велес и Тур — боги скота, боги богатства, убранные венками, с разукрашенными рогами, с губами, смоченными свежей кровью. Макошь, мать наполненных кошельков, с золотой цепью на шее и россыпью монет среди цветов. Триглава, богиня земли, наряженная спелыми колосьями, неотличимыми от настоящих, но слишком неправдоподобными для начала лета. Нет, эти тоже весьма богаты и значимы, а значит, и волхвы этих богов должны обладать немалым влиянием. Похвист, бог бури, Стрибог, повелитель ветров и стихий, оба облачены в шелка и бархат. Похоже, купцы и путешественники щедро воздают им за свои успехи.

Монах поморщился, отступил к третьему ряду истуканов. Дидилия, богиня супружества, перед которой как раз хвастаются отчаянно орущим младенцем счастливые супруги. Еще парочка: Чернобог, хозяин злых сил, и Мара, богиня смерти. Просто непостижимо, как могли дикари допустить этих богов в свое святилище и зачем приносят им дары! Марцана, богиня жатвы. Перед ней ни одного просителя, и волхва ее тоже не видно. Оно и попятно — до жатвы еще далеко. Рядом — обвешанная венками Лада, покровительница низменной похоти, которую язычники почитают богиней красоты, любви и связанных с этим удовольствий. Услад, алтарь которого все еще полон монет и фруктов после недавнего празднества. Но волхва не видать до новых праздников, похоже, далеко, и помощь бога развлечений не требуется. Стратим, мать всех птиц…

— Грек? Ты пришел сюда? Ты прямо здесь собираешься рассказывать о своем распятом боге?

Ираклий вздрогнул от неожиданности, перекрестился и облегченно вздохнул, узнав старика: это был тот самый волхв, что стоял в детинце по правую руку от князя. Хотя на сей раз служитель богов предпочел одеться не в рубище, а в парчовую мантию, отороченную узким черным мехом. На груди его висело золотое кольцо со сдвоенной свастикой, направленной «посолонь», по солнцу.

— А где же еще мне говорить о боге, как не в святилище, волхв? — как можно спокойнее ответил монах.

— Ты прав, грек, — неожиданно легко согласился старик. — Место богам в святилище. И если ты пожелаешь, мы готовы дать тебе место для молитв и поклонений. Только, не обессудь, не здесь, а далее. Вон там, возле идола на медных ногах. Однако же, коли молящихся окажется изрядно, то новое место вам отведут там, где его будет достаточно. Я знаю, христиан в Киеве немало, и, быть может, очень скоро совету волхвов придется об этом подумать. Мы не ищем ссор с чужими богами, грек. Однако же единоверцы твои честных людей чураются, святилище стороной обходят, неких прав особых требуют, иным служителям непонятных. К чему вам отдельные храмы, коли есть общие святилища? Боги земли русской стоят здесь, и коли вы хотите, чтобы распятый бог стал русским, то и место ему должно быть среди прочих.

— Быть может, ты прав, волхв, — стиснув в руках распятье, вежливо произнес Ираклий.

— Пойдем, я покажу тебе…

Монах покорно проследовал за стариком почти до самого частокола. Там волхв обернулся, развел руками:

— Вот, здесь хватит земли и для идола, и для сотни молящихся, коли вас будет собираться так много. Украсите его, поставите алтарь, и ваш бог будет ничем не хуже прочих. Подумай над этим, грек, подумай.

Кивнув напоследок, старик ушел.

Ираклий облегченно перевел дух и огляделся. Поблизости возвышались истуканы Чура, бога границ, Перуна, бога грозы, Сречи, богини ночи, Семаргла — собаки, охранителя посевов. Последний среди идолов оказался самым почитаемым — благообразный волхв не успел спрятать принесенные смертными пироги, как к нему уже подошел новый проситель с живой курицей под мышкой. Монах услышал, как пахарь начал жаловаться на кабанов, что травят только взошедший хлеб.

Среча скучала в одиночестве, без волхва, без молящихся и с пустым алтарем. Возле Чура дремал, опершись на резную палку, совершенно древний волхв с бледным, как у мертвеца, морщинистым лицом и мелко подрагивающими руками. Судя по свежим цветам, сегодня к нему кто-то уже приходил. Перед Перуном совсем еще молодому волхву скуластый смертный жаловался на сгоревшие стог и сарай, с неприязнью поглядывая на бога. Создавалось впечатление, что он не столько стремился получить от Перуна милость, сколько хотел его наказать. Но без подарков служитель не позволял второго и не обещал первого.

Монах отвернулся, прошелся по кругу, словно осматривая место, потом снова оборотился к соседним богам.

Что же, это почти то, что хотелось. Служащие малозначащим богам волхвы вряд ли довольны своим местом, вряд ли имеют большие интересы в ныне существующих порядках, во власти и имуществе и вряд ли находятся под особым приглядом со стороны сильных мира сего. Значит, можно попытаться. Старика, разумеется, трогать бесполезно. Семарглу служит человек в возрасте. Судя по всему, спокойный, вдумчивый. Это хорошо, такие лучше воспринимают разумные доводы. А вот тот, что уже выталкивает просителя, молод и горяч. Однако он куда более энергичен — значит, скорее решится на авантюру. Опять же, молодость… Кому в молодости нравится терпеливо ждать когда тебя заметят, прислушаются, возвысят? Да и заметят ли у дальней стены? В молодости хочется получить всё сразу и сейчас — а потому молодые куда легче пускаются на риск.

Волхв Перуна, тяжело дыша, вернулся к идолу, поклонился ему, поправил цветы. Да, борода явно не стрижена, только расти начинает. Лет двадцать, самое большое — двадцать пять. Неужели ему никогда не грезилось княжеское кресло? Наверняка грезилось…

— Мир добрый тебе, святой человек, — поклонился, подойдя ближе, монах.

Слуга Перуна посмотрел на рясу, на крест, удивленно поднял глаза:

— Что делаешь ты здесь, грек?

— Я прибыл сюда с миссией от базилевса, из Великой Византии, и привез великому князю Владимиру руку дружбы. А еще привез просьбу не притеснять единоверцев наших в землях русских. Князь повелел нам бога своего среди прочих поставить. Вот, волхв здешний главный и место указал.

— Мыслю я, — поморщился волхв, — то не ему едину, а совету волхвов решать. Но супротив княжьей воли они перечить не рискнут.

— Ужели все в здешних землях под волей князя?

— Вестимо, все, — пожал плечами служитель Перуна. — Он же волей богов на страже земли русской поставлен. Оттого и слово его первее прочих.

— А скажи, волхв. Коли мы сюда распятие свое поставим, в святилище общем молиться станем — войду ли я в совет волхвов, или не пустят в него грека?

— То совету решать, — покачал головой слуга Перуна. — А ты, стало быть, токмо ради совета готов идола своего тут поставить?

— Тревога гложет мое сердце, волхв, — тяжело вздохнул монах. — Сказывал уж, с честной дружбой я приехал в Киев, с желанием помогать земле вашей. Как и мой базилевс, хочу я, чтобы настало здесь процветание и покой. Чтобы Русь была сильной, ни на кого округ с опасением не оглядывалась. Однако же видим мы беду, что в самом сердце Руси нарождается. И всей душой желаем беду эту остановить. Ох, прости меня, волхв, имени своего не назвал. От бога нарекли меня Ираклием, это имя ныне и ношу.

— А я в детстве Будимиром наречен. Так в чем беду нашу Византия далекая увидеть исхитрилась?

— В древнем государстве нашем, волхв, — чуть помолчав, начал рассказывать монах, — принято власть любую от бога принимать. Власть священна, а потому боги должны правителю покровительство оказывать. Зело ладно, коли базилевс сам ранее служителем Господним был, обучался в стенах святилища, таинства божий ведает, обращаться к высшим силам способен, обряды высокие проводить. В случае таком ясно, что с богами базилевс общаться может, что знамение на нем лежит и опасаться за империю при нем нет никакой нужды. Порфирородны правители наши. Ведомы им все тайны церковные, а кроме того и таинства, не всем иерархам доступные. Посему и за Русь мы не опасались бы, коли князем на ней волхв стал, волю божию собой олицетворяя. Коли княжил бы наследник законный, рожденный в браке законном от князя и княгини знатных, поколениями промысел божий несущих. Однако же ведомо базилевсу, что ни волхование великому князю не доступно, ни знатностью своей он похвалиться не может. Что рожден он от утех пустых, после дел ратных случающихся. Что брака с матерью его у князя Святослава не было, да и мать его иудейкой по роду своему числится. Стало быть, по низкому рождению своему, до обрядов любых князь допущен быть не может. А коли не способен правитель с богами общаться, таинства творить, то и сомнение возникает: а божью ли волю он несет народу своему? Божьим ли промыслом звание свое получил? И ведь мало того, что по роду и званию своему князь Владимир столь великой страной править не способен, так ведь еще и чужой черный замысел за спиной его скрывается. Ведомо ли тебе, волхв, что среди иудеев родство не по отцу, а по матери издавна ведется? Посему князь ваш иудейским считаться может — по крови, родству и праву наследования. Таковой способ издавна сим злобным племенем используется, дабы власть в странах иных получать. Поперва соплеменницу свою чужому вождю подложить, а затем, когда сын у нее родится и взрастет, открыть ему тайну великую, что иудеем он является по родству. А уж тогда пред наследником своим путь к власти путями колдовскими и кровавыми расчистить. Владимир ваш ведь младшим среди сыновей Святославовых был? Ну, и где все его старшие братья ныне?

Отметив, что смог озадачить собеседника столь неожиданным вопросом, Ираклий мысленно улыбнулся и усилил нажим:

— Ведомо ли тебе, волхв, что народ сей малый богами проклят и за черную душу свою права на землю лишен? Правили они в землях израилевых — и нет их там ныне, а земля та разорена начисто. Правили они в землях хазарских — и нет их там ныне, земля та разорена начисто. Сейчас они на Руси править собираются — а потому тревожно базилевсу, что любовью к племени русскому пропитан, за будущее ваше, за покой и благополучие. Ведомо нам, племя иудейское, кроме себя, никого за людей не считает, всех прочих обзывает гоями и законом своим грабить, убивать и притеснять всячески дозволяет невозбранно. Вывели ужо своего родича иудеи на стол русский, получили власть и силу. Пойдет скоро плач по земле вашей, польется кровь люда простого, станут детишки маленькие одной лебедой да корой ивовой питаться, а каждую монетку добытую хозяевам иудейским нести, дабы им еще хоть день пожить позволили. И сгинет Русь, как Израиль, как Хазария сгинули, а иудеи дальше пойдут, на иные страны, ако вши ядовитые переползут…

— Не может быть такого! — оборвал монаха Будимир. — Упредили бы боги наших волхвов о беде такой страшной!

— А может, и упреждали боги-то, — тихо и вкрадчиво, как бы в задумчивости, произнес Ираклий. — Да токмо до люда простого волхвы этого упреждения не донесли… Сам сказывал: слово князя первейшее. А он правитель иудейский. Да и золото многим рты затыкало, волхв. Иудеи умеют пользоваться золотом. Оно — единственное оружие, у судьбы ими украденное. Волхвов старших князь с иудеями умолкнуть заставили, а смертным простым как истину узнать? Подумай сам, волхв: разве не Владимир был изгнан братьями своими? Разве не вернулся он во главе с дружинами варяжскими? Разве сейчас не держит он при себе их же? Откуда у изгнанника золото взялось на рати немалые из северных наемников? Кто братьев его перед этим в мир мертвых отправил? Это их рука, рука иудейская! Народ богоизгнанный лапу свою дьявольскую над Русью простирает, над богатствами и детями ее.

— Я тебе не верю!

— А разве я прошу верить мне? — удивился, отступая, монах. — Спроси своего бога. И если я прав, Перун обязательно пошлет тебе знамение. Спроси своего бога, спроси…

Ираклий отступил, поклонился и направился к выходу из капища.

Вернувшись домой, священник открыл сундук, схватил свиток и принялся торопливо проматывать его:

— Перун! Перун, бог грозы… По воле Сварога карает отступников… Волей богов чинит суд княжеский… Нет, суд над князьями… Судит князей, карает их за обман и клятвопреступление… Сын Сварога, его слуга и оружие… Неплохо, неплохо… Бог мелкий и малопочитаемый, однако же через него можно выразить волю богов верховных, до которых меня никто не допустит… И волхв молод, горяч, наивен… Да, это будет очень удобным вариантом. Молнии, молнии… Чему учат нас древние в отношении молний?

Посланец базилевса отложил свиток, извлек из большого сундука маленький, поставил на стол, провел над ним руками, бормоча тихое заклинание, потом выудил из рукава ключ, вставил его в прорезь на передней стенке, повернул. Крышка чуть дернулась вверх, медленно поднялась. Монах в задумчивости склонился над собранными внутри флакончиками, матерчатыми и кожаными мешочками, пучками деревянных и каменных палочек, стеклянными линзами. Наконец его пальцы выбрали один из мешочков. Ираклий развязал его, извлек кусочек янтаря и посмотрел сквозь него на свет:

— Очень удачно. Посмотрим, удастся ли русским идолам устоять против мудрости первых богов.

Монах отложил выбранный камень, снял закрепленный на крышке нож, откинул капюшон, срезал у себя клочок волос, посмотрел на него и тяжело вздохнул:

— Мало… — Повернул голову и громко позвал: — Елена! Иди сюда!

Ждать пришлось недолго — в соседней комнате зазвучали шаги, рабыня вошла к нему в светелку, преклонила колени:

— Слушаю, господин.

Монах выдернул у нее деревянную заколку, что удерживала собранные на затылке в клубок волосы, пробежал пальцами по рассыпавшимся на плечи прядям, поднял одну и срезал у самого основания.

— Ступай, принеси мне зажженную лампаду.

— Слушаю, господин…

Женщина убежала, а Ираклий вернул нож на крышку сундучка, поднял янтарь, обернул его сперва своими волосами, потом — плотно, не оставляя щелей — волосами служанки. К тому времени, как он закончил свою странную работу, рабыня вернулась с огнем, пляшущим па длинном носике масляной лампы. Монах жестом отпустил Елену, извлек из сундучка тонкую, в половину мизинца, коричневую свечу, зажег ее, согрел над пламенем основание, прилепил к столу. Потом потушил лампу и вытянул ладонь над слабым огоньком свечи:

— Хапи тмет аидхари локас Уру, матхи калимаа, атту-атту нуб то псу танхеан!

Пламя заплясало, приобрело чистый голубой оттенок. Тогда монах двумя пальцами взял обмотанный янтарь, внес его в огонь. Затрещали, превращаясь в пепел, волосы, послышался нарастающий свист.

— Бэшти калимаа тхери-аа! — торжественно выкрикнул Ираклий и разжал пальцы.

Камень взметнулся почти до потолка и упал на пол. Послышался мелодичный звон — словно кусочек метала обронили в тонкий стеклянный бокал. Монах задул свечу, наклонился к янтарю, разворошил пальцем недогоревшие ошметки волос. Среди них обнаружились небольшие кусочки расколовшегося камня. Маг один за другим переложил их себе на ладонь:

— Пять. Хотелось бы больше, но для начала хватит и этого… — И он громко приказал: — Елена, одевайся! Ты пойдешь со мной в город.

Раб, конечно, не человек, а всего лишь говорящая вещь, но Ираклий, как истинный христианин, не мог допустить, чтобы даже рабыня нарушала правила приличия, а потому терпеливо дождался, пока она снова уберет волосы, оденется в скромное коричневое платье и повяжет платок. Затем они вышли со двора, и монах не медля повел женщину к перекрестку у северных ворот, на котором возвышался идол Велеса:

— Как мне хотелось это сделать, — разжал он кулак и выдал один из янтарных осколков Елене. — Положи его к ногам истукана.

Рабыня исполнила приказ, и Ираклий быстрым шагом повел ее дальше, на вечевую площадь. Ворота детинца охранялись отрядом из восьми норманнов, а потому подходить к ним монах не рискнул. Зато вечевой колокол висел на перекладине над деревянным эшафотом, и со следующим кусочком янтаря женщина поспешила к нему. Третий осколок монах сам забросил на крышу сарая, вплотную примыкающего к улице:

— Дикари сами придумают, за что наказан этот хозяин.

По тому же принципу четвертый кусочек был опущен в пыль под стеной двухэтажного дома с резными ставнями, слюдяными окнами и рогами на перекладине ворот. Последний янтарный обломок лег на крышу ближнего к святилищу амбара, что стоял воротами к реке.

— За мной иди, не отставай, — оглянулся на рабыню монах, направляясь в сторону далекого леса.

Возле берега вся земля была поделена на огороженные плетнями участки, на которых зеленела на грядках ботва, подрастал хлеб, качались бутоны подсолнухов. А кое-где — лежали груды угля, поленьев, стучали молоты кузнецов.

К счастью, в языческой Руси леса пока еще хватало — незадолго до заката, часа через три ходьбы, Ираклий с рабыней вошли в шелестящий листвой тополиный лес. Стройные деревья тянулись к небу, плотно смыкаясь ветвями, а потому внизу царили такие сумерки, словно здесь уже наступала ночь. Священник свернул с дороги, углубляясь в совсем уж густую чащобу, однако очень скоро обнаружил прогалинку в пару шагов шириной и около десяти в длину.

— Этого хватит, — решил он. — Елена, ищи сухие ветки и хворост, неси сюда.

Женщина, послушно кивнув, отправилась обратно в лес и стала описывать вокруг узкой поляны круги, время от времени возвращаясь и сваливая в кучу валежник. Когда груда выросла ему до пояса, монах поднял руку:

— Достаточно!

Он выбрал одну из веточек, извлек из-за пазухи зеленый стеклянный флакончик, выдернул пробку, макнул деревяшку туда и тут же заткнул склянку. Выпачканную светло-серой мазью, едко пахнущую ветку сунул наугад под самый низ кучи. Спрятал флакон, вместо него вытянул украшенный серебряной вязью ножичек.

— Иди сюда, — поманил он рабыню. — Давай голову.

Та сняла платок и преклонила колени. Монах срезал прядь у нее, у себя, скрутил их вместе. Сорвал с низкой тополиной ветки зеленый листок, положил прядь на него, опустил на землю.

— Руку!

Женщина вытянула левую руку вперед и отвернула голову. Ираклий слегка рассек кожу, дождался, пока на лист стечет несколько капель, потом резанул себя — по внешней стороне руки, покрытой множеством шрамов.

Тем временем из-под груды веток появился огонек, начал разрастаться, потрескивать, выбираться наружу огненными языками. Рабыня попятилась, прижалась спиной к теплому тополиному стволу.

— Хапи тмет андхари локас Уру, матхи калимаа, атту-атту нуб тонсу танхеан! — со смехом простер над огнем окровавленную руку монах. — Плоть от плоти нашей, кровь от крови. Камнем морским, словом святым, делом небесным. Да пребудет единым!

Он кинул в полыхающий костер лист, мгновенно съежившийся от прикосновения пламени, и сизый прозрачный дымок внезапно стал густым и черным, взлетая к сумеречному небу и собираясь там в тучу. Монах отступил и, с легкой улыбкой созерцая пламя, присел в траву, поджав под себя ноги. Валежник прогорел стремительно, и уже через полчаса вместо огня остался только овал из играющих красными искрами углей — однако даже от них вверх тянулся густой черный дым. И лишь когда, уже глубокой ночью, погас последний огонек, клубящаяся чернотой туча поползла на юг.

Ираклий откинулся на спину и закрыл глаза, прислушиваясь к дождю, что деловито застучал по листьям — но не над ним, а дальше, немного в стороне, постепенно удаляясь к Киеву. Время тянулось, как длинный, длинный невод, что он когда-то в детстве проверял вместе с отцом. Несколько локтей — выпутываешь рыбу, еще несколько локтей — опять выпутываешь… И так час за часом, с раннего, предрассветного утра и далеко за полдень. Тянешь, тянешь, и кажется, что сеть не кончится никогда, что она уходит куда-то в бесконечность, к самому горизонту…

Ираклий не заметил, как заснул. Пробудил его оглушительный удар грома.

— Один… — не открывая глаз, загнул он палец и сквозь веки ощутил близкую вспышку: — Два…

Запоздало докатился гром, и одновременно с ним гроза сверкнула еще раз.

— Три…

На несколько минут настало затишье, потом полыхнуло раз за разом, почти одновременно, а гром слился в единый продолжительный рык.

— Пять…

Монах зевнул и спрятал руки в рукава. Идти к городу смысла не имело: всё едино ночью никто ворот не отопрет.

Утром возле святилища царило необычайное оживление. Несмотря на будний день, немалое число горожан сочли нужным прийти сюда. И, не в пример обычному, солидная толпа сгрудилась возле стоящего на подогнутых медных ножках Перуна. Волхв едва успевал обмолвиться словом с каждым из просителей, то и дело унося дары обеспокоенных киевлян. Прямо к Будимиру Ираклий не пошел, а сперва покрутился на пустыре, отведенном для христиан. Но служитель бога грозы его заметил и сам подошел, едва в потоке молящихся наступил небольшой перерыв.

— Я слышал, твой бог покарал стоящего в городе Велеса — первым задал вопрос Ираклий. — Интересно, почему?

— Велес — любимый бог князя, — сокрушенно покачал головой волхв. — А еще был наказан княжеский тиун, его товарищ и купцы, что недавно носили Владимиру подарки. Я не знаю, что и думать, грек…

— Зачем думать? — удивился монах. — Бог дал тебе ясный знак. Теперь ты должен действовать!

— Как?! Не могу же я просить князя отдать свой стол другому! Владимир скорее посадит меня на кол, а потом откупится от Перуна богатой жертвой.

— Ты прогневишь своего бога, волхв. Разве можно не обратить внимания на его знак? Ты обязан сказать людям, почему Перун стал к ним суров. Или попытаться задобрить своего бога.

— Сегодня в полдень я принесу ему быка! — оживился Будимир. — Его приведут купцы. Они уже просили об искупительной жертве.

— Бык может спасти простых купцов, — недоверчиво повел бровями монах. — Но вряд ли он избавит от гнева небес великого князя. Власть завоевывают кровью, волхв. Человеческой кровью. А потому и жертвы за правителей тоже должны быть человеческими. Поверь мне, волхв, иного способа нет. Раз ваш князь не способен решать споры с небесами сам, то сделать это придется тебе.

— Что ты несешь, грек?! — даже попятился волхв. — Отродясь такого не случалось на Руси, чтобы на алтари богов наших кровь людей проливалась!

— Да, лучше обойтись без этого, — со вздохом кивнул Ираклий. — Но тогда на стол вместо князя нужно избрать кого-то из вас, волхвов. Только вы способны понимать волю богов, только вы достойны доводить ее до своего народа и править им.

— Нет, — мотнул головой Будимир. — Крамольные вещи сказываешь, грек. К чему призываешь?

— Я хочу добиться для Руси покоя и процветания, волхв, — как можно мягче ответил Ираклий. — Для того меня и базилевс направил, наказ дал такой в дорогу. Все мы желаем для вас добра. Пусть правит вами великий князь Владимир. Но только за царствие его жертвы понадобятся весомые, кои принесут покой и благополучие на землю русскую. Либо князя нового надобно вам избрать. Одного из вас, посвященных. Такова мудрость предков, волхв. Именно этому учат нас боги и опыт великих империй. Это не мое дело, волхв, не мне вмешиваться в ваши дела, но я и мой правитель хотим для вас добра. Хотим, чтобы вы быстрее сделали свой выбор. И привнесли покой в свои земли…

Когда, вернувшись домой, Ираклий затеял новый обряд призвания грозы, янтарь раскололся на десять кусочков. Монах разбросал их у стен домов вокруг детинца, чтобы дикари лучше поняли, на кого именно гневаются боги. Ночью гроза ударила в указанные места и вызвала несколько пожаров. Впрочем, дождь тут же загасил их, не дав перекинуться к соседям. Наутро маг не пошел в святилище, а сразу приступил к колдовству — прозрачный желтый камень одарил его восемью осколками, каждый из которых нашел себе дом, сарай или хлев неподалеку от детинца. А новым утром, забрав с собой Елену и Дмитрия, Ираклий направился в святилище.

То, что гнев Перуна воспринят дикарями всерьез, стало ясно с первого взгляда. Кривоногий божок, ютившийся ранее вдалеке у частокола, ныне занял место сразу за воротами, слева от входа. И алтарь его был щедро усыпан монетами. Горшки с тушеным мясом, моченые яблоки, цветы Будимир убирал почти сразу, а прибирать золото не спешил, дабы новые просители видели, какие дары наиболее приятны его богу. Впрочем, как он ни торопился, подношений было больше, нежели он успевал припрятать. А судя по темному пятну на земле — здесь уже успели принести жертву. И, быть может, не одну.

— Я обращаюсь к тебе, волхв! — громко произнес Ираклий, расталкивая киевлян. — Я, посланник Византии и базилевса Василия, по воле своего императора обязан сделать всё, от меня возможное, для благополучия Руси, столь милой нашему сердцу. Ведомо мне, что бог Перун гневается на великого князя вашего, Владимира. Дабы вернуть покой на земли русские, не лишая князя его власти, готовы мы пойти на жертвы любые. Именем базилевса для процветания Руси готов я принести жертву, которая сможет остановить гнев богов! Прими ее, волхв, и да пребудет счастье в домах наших союзников…

Монах положил руки на плечи рабов и подтолкнул их к алтарю.

Над святилищем повисла мертвая тишина.

— Нет, я не могу сделать этого, грек, — после тяжелого колебания возразил Будимир. — Отродясь не лилась кровь человеческая в святилищах русских.

— Ты же знаешь, волхв, — покачал головой Ираклий. — Нет у тебя выбора. Либо вы должны привести служителя богов на стол киевский, либо задобрить богов своих высшей из возможных жертв.

— Нет!

— А может, волхв, ты сам желаешь стать владетелем земель русских? — громко поинтересовался монах. — Отчего бога своего задобрить не желаешь? Может, мыслишь ты, во искупление гнева бога твоего честные люди тебя на стол киевский выберут?

— Что ты молвишь, грек? — вконец ошарашенно захлопал глазами Будимир. — Не рвусь я в князья, не нужно мне этого?

— А отчего тогда жертву, что власть Владимира сохранить сможет, приносить не желаешь?

Собравшиеся вокруг люди, постепенно приходя в себя, зашевелились, но пока еще не произнесли ни слова, растерявшись не меньше волхва. А монах опять подтолкнул вперед рабов. Будимир должен был выбрать: либо он приносит человеческую жертву, либо киевляне начнут говорить, что он зарится на княжеский титул. Ираклия вполне устраивали оба варианта.

— Остановись! — Расталкивая толпу, вперед вырвался старый советник князя, глава святилища. Он был в шароварах и шелковой рубахе, на бороде желтел длинный масляный потек — но в руке волхв держал посох, верх которого украшал алый камень. — Стоп!

Опершись на свою резную палку, старик тяжело дышал, приходя в себя. Просители расступились в стороны, образовав возле верховного служителя богов почтительный полукруг.

— Остановись! — наконец смог заговорить волхв. — Ибо никогда не проливалась кровь людская в святилищах наших, и не случится этого вовеки веков!

Старик двинулся вперед, оглядывая людей:

— Слушайте слова мои, люди русские! Божьим промыслом получил князь Владимир стол свой, под покровительством могучего Велеса и прапрадеда своего, Даждьбога. Нет супротив него гнева богов! И жертвы для сохранения власти его не нужны! — Пройдя до алтаря, старик повернулся, посмотрел прямо в глаза монаха: — Ты здесь, грек? Вот, стало быть, от кого мысли черные расползаются?

— Я всего лишь хотел помочь, волхв, — потихоньку двинулся в сторону Ираклий. — Базилевс приказал всячески помогать князю Владимиру и заботиться о благополучии Руси. Поэтому я решил расстаться со своими любимыми слугами, дабы принести жертву во благо страны вашей и ее правителя…

Он споткнулся и рухнул на землю, вскинув руки. Елена и Дмитрий испуганно вскрикнули, волхв укоризненно покачал головой, дикари вокруг довольно расхохотались. И никто не обратил внимания, как правая рука монаха сжалась в кулак, собирая серую пыль. И зря не обратили — потому как это была не пыль, это был след верховного служителя святилища.

— Ступай отсюда, грек, — снисходительно разрешил волхв. — Мы благодарны тебе за такие жертвы, но не нуждаемся в них. Боги любят нашего князя, и Киев может быть уверен в его милости.

— Да благословит Господь вас всех, — поднялся монах и поклонился киевлянам. — Елена, Дмитрий — домой.

Старательно прихрамывая и слушая за спиной разговоры вздохнувших с облегчением дикарей, Ираклий крепко сжимал кулак со следом старика и думая о том, что скажут все эти смертные завтра, когда услышат, что волхв, при всех запретивший пролитие на алтарь человеческой крови и поклявшийся в поддержке князя богами, ночью будет покаран смертоносной молнией — знаком гнева богов. Осмелятся ли они противоречить снова? Не вспомнят ли о сомнительной знатности своего правителя? К тому же слуге Перуна есть над чем размыслить. Днем он еще будет бояться княжеского титула, ночью отнесется к нему спокойно — а поутру захочет-таки примерить алую мантию. Безграничная власть — отличная приманка для неокрепших умов. Пока же следует навестить бояр полоцких. Посетовать, что не русские они вовсе, а сами по себе — древнее племя, под иго русское попавшее. Уверить, что свободу их каждый честный правитель поддержит не колеблясь, и уж тем более — известный своей справедливостью византийский базилевс.

Монах не знал, что в эти самые минуты базилевс Василий Второй в ярости колотил кулаком по подлокотнику своего трона:

— Ну, почему, почему каждый легионер, став хотя бы сотником, уже начинает мнить себя императором! — Красный от гнева, он откинулся на спинку и, глядя на пыльное после долгого пути лицо центуриона, потребовал: — Повтори еще раз, что ты сказал?!

— Командующий вашими азиатскими легионами Варда Склир, о могущественный, провозгласил себя императором и ныне быстрым маршем двигается на Константинополь.

— Молодец, — взяв себя в руки, милостиво кивнул правитель. — Я вижу, как ты спешил, чтобы донести до меня эту печальную новость. Ты получишь награду. Теперь ступай, поешь и отдохни.

Гонец поднялся с колена, развернулся и тяжелым шагом вышел из тронного зала. Под выложенным мозаикой потолком повисла тишина. Даже самые близкие из царедворцев не рисковали выдать свое существование: не ровен час, на тебя выльется весь гнев могущественного императора.

Внезапно Василий расхохотался — громко, нервно, заходясь в крик:

— Я остался без полководцев! Я совершенно остался без полководцев! Все, кто умеет водить полки, либо уже поднимали против меня бунт, либо делают это сейчас! Мне что, самому идти воевать с азиатскими легионами и этим гнусным Склиром? — Он опять застучал кулаком по подлокотнику: — Я остался один! Я остался совершенно один!

Он вскочил и прошел по залу, заглядывая в глаза своих приближенных:

— Может быть, ты готов повести мои полки, Юстиус? Или ты, Георгий? А тебе, Роман, не надоело считать золотые в темных подвалах? Не желаешь обнажить меч во славу своего повелителя?

Упитанные казначеи, ключники, летописцы, духовники, патриции и балканские князья вздрагивали, но произнести в ответ хоть слово не решались. Наконец Василий, изрядно напугавший всех своим щедрым предложением, вернулся к трону и тяжело уселся в кресло:

— К счастью для вас, глупцы, у меня хватило ума не вздергивать на виселицу Никифора Фоку, не сажать его детей на кол и не продавать в походные бордели его жену и дочерей. Будем надеяться, что несколько лет в тиши кельи сделали его более скромным и разумным. Юстиус, где ты прячешься? Отправь два десятка из моей гвардии, чтобы доставили Фоку из монастыря на Хиосе сюда. И прикажи, чтобы обращались с ним с почтительностью и уважением. Я проявлю к нему ласку и попытаюсь убедить в своей любви и милости. Отпиши указы в мою Италийскую, Балканскую и Сирийскую армии, чтобы прислали к столице по… — Считая, правитель начал загибать пальцы, но сбился и махнул рукой: — В общем, с каждого возьми по трети легионов. Это должно составить немногим более, нежели есть у Склира. Нет, Фоку вези не сюда, отправь домой. Пусть порадуется моему милосердию, а потом я вызову его указом. И торопись! Я не хочу, чтобы побоище случилось у стен столицы! Мы должны успеть отправить армию мятежникам навстречу.

Попутчики

Полоцк более всего напоминал огромную новостройку. На рубленых стенах в четыре человеческих роста высотой белели несколько пятен свежего дерева, а шестиугольная проездная башня с небольшой площадочкой для лучников на самом верху и десятком бойниц под самой кровлей из уложенных внахлест досок была перестроена полностью, от нижнего венца и до шарика на островерхой крыше. Сверкали свежеокоренными бревнами и стены посадов — многочисленных строений снаружи, за городскими стенами. Здесь, не ограниченные теснотой внутреннего безопасного пространства, широко раскинули свои частоколы несколько постоялых дворов. Возле одного из них Радул и придержал коня:

— Мы, пожалуй, тут остановимся, боярыня. Я коней заводных оставлю с ведуном, да тебя до ворот провожу, как обещался. Вот он, Полоцк. Дошли.

— А чего здесь-то? — удивился Олег. — Неужели ты к князю не зайдешь, привета от киевского родича не…

Ведун наткнулся на предупреждающий взгляд боярина и запнулся:

— Хотя… Только серебро лишнее за проезд отдавать. Проще тут заночевать, да поутру дальше тронуться.

— А я? То есть, — тут же поправилась Пребрана, — у меня тоже лошадей лишних хватает. Давайте я их с вами оставлю, дабы на воротах лишнего подорожного не платить.

— Рада! — оглянулась она на девку. — Отвяжи наших лошадок, да на конюшню сюда отведи. У хозяина комнату на нас запроси, и места в людской для холопов пусть на ночь отведет.

С момента выхода с Крупинского острова у путников никаких приключений более не случалось. После съезда с гати на наезженный тракт боярская дочка в первой же деревне купила трех упряжных лошадей, и ведун с боярином смогли снова подняться в седло. Израненных анчутками коней она тоже, естественно, не бросила, и бедолаги с поврежденными спинами шли за задней телегой.

— Слушаю, боярыня! — радостно откликнулась служанка, спрыгнула и принялась отпутывать длинные поводья.

— Я скоро! — предупредила Пребрана, приподняла было руку, собираясь сказать что-то еще, но потом передумала и просто хлопнула Вавилу по плечу: — Поехали.

Едва гости вошли в ворота, как к ним сразу подбежали пятеро мальчишек в черных картузах, белых полотняных косоворотках до колен и в нарядных сапогах из мягкой свиной кожи. Они споро ухватили коней за поводья, даже с некоторой грубоватостью отобрав их у девушки.

— Ты поснедать, дяденька, — поинтересовался один, — али ночевать останешься?

— Ночевать останусь, — спешился ведун. — Так что вьюки в комнату свободную тащи. Спросишь у хозяина, какую мне отведет. И место рядом с лошадьми оставь в конюшне. Я так мыслю, скоро еще четырех коней ко мне приведут.

Он двинулся к влажно пахнущему свежеструганным деревом крыльцу. Тут же навстречу ему выскочил жизнерадостный крепыш и низко поклонился, прижав руку к сердцу:

— В нашем дому гостям завсегда рады! Сбитеньку горячего с дороги отопьете, али пивка налить? Щец можно холодненьких, вчерашних, налить, али убоину запечь на вертеле. Коли не спешите, то и поросенка для дорогих гостей на заднем дворе заловим. Вы пока и отоспать маленько сможете. Приказать девкам перину взбить в светелке чистенькой?

— Две светелки, — поднял два пальца ведун. — И не поросенка ловите, а кабанчика. Нас скоро не двое, а десятеро будет.

— Почему десять? — не поняла девка. — Нас же семеро!

— Радула нужно за троих считать, — пояснил Олег, поднимаясь на крыльцо. — Рубится он за десятерых, но и ест, как работает. Да и я чего-то оголодал на походной каше с сушеным мясом. Хочу жаркого, с сальцем и румяной корочкой.

— Будет с корочкой! — немедля подтвердил хозяин, которого известие о большой компании только обрадовало. — А поместитесь в двух светелках-то?

— Холопы и в конюшне поспят на сене, — невозмутимо сообщил ведун.

— Мало пока сена, не запас еще, — посетовал хозяин, распахивая перед гостями дверь. — Но мы им лавки в людской составим. А мальчишки на кухне подремлют, али в амбар пущу. Светелки смотреть пойдете?

— А чего на них смотреть? — пожал плечами Олег. — Все они одинаковы. Да гляжу я, двор у тебя новый, только выстроен. Ты хоть окна затянуть чем успел, али токмо дыры прорубил.

— Полотном затянул промасленным, — поморщился хозяин. — Ох уж этот Владимир, отродье похотливое! Да отвернутся от него Услад с Ладой вместе, да не даст ему Дидилия потомства, да плюнет Велес ему на макушку…

— Владимир князь Киевский, что ли? — осторожно уточнил ведун.

— А кто же еще?! Не дает ему покоя окаянный отросток, а мы все токмо убытки считаем!

— Прости, хозяин, из дальних мест я приехал… — тщательно подбирая слова, начал Середин. — И чем его «окаянный отросток» навредил твоему двору, мил человек?

— Ужели не слышал? — изумился крепыш, выставляя на ближнюю лавку высокие глиняные кружки. — Прознал князь Владимир, тогда еще Новгородский, про красоту княжны нашей, Рогнети. Просватался к ней, стало быть. Дары прислал, бояр приближенных, всё честь по чести. Но княжна наша и дары, и бояр завернула. Не люб ей Владимир, дескать, и всё!

Хозяин налил полные кружки чего-то пенистого и янтарного, кивнул на Раду:

— Твоя красавица пиво пить станет?

— Ты будешь? — перевел Олег взгляд на девушку. Холопка отрицательно мотнула головой, и тогда крепыш взял вторую кружку сам:

— Давай, гость дорогой. Пусть дороги ложатся пред тобой скатертью, а в каждом селении у тебя найдется верный друг.

— Спасибо на добром слове, мил человек… — Середин отпил несколько глотков, пытаясь понять, чем же его угощают, отер с усов пену, а хозяин, пригубив кружку, сообщил:

— Белояром меня кличут. Так, молвил ты, кабанчика мне для вас заколоть? Счас, сделаем…

Крепыш направился к полотнищу у дальней двери, из-за которой пахло вареными овощами.

— Постой! — спохватился Олег. — Так про княжну ты не досказал, Белояр. Не вышла она, стало быть, за Владимира?

— Вышла, — ненадолго задержался у полога хозяин. — Заявился Владимир с ратью, посады все пожег, башню подъездную развалил, стену в трех местах проломил, город силой взял. Опосля на Киев ушел. И Рогнеть увез. Хоть не снасильничал, женой честно назвал, и то ладно. А мы вот… Строимся…

— Ага… — Теперь ведуну стало понятно, отчего Радул не рвется в гости к здешнему правителю. Он взял со стола кружку, допил до конца, поставил обратно. — Пожалуй, в здешних краях про киевского правителя лучше не упоминать.

— Я тебе очень благодарна, ведун, — тихо сообщила от стола Рада.

— За что? — не понял Олег, мысли которого были сейчас заняты совсем другим.

— За упырей на болоте. Ты мне живот тогда спас, от участи страшной уберег.

— Ничего, — пожал плечами Середин. — Это долг мой. Ты женщина, я мужчина. Значит, я должен тебя защищать.

— Да, боярин, — кивнула Рада. — Я тебе очень благодарна, ведун. Я для тебя на все готова.

— Спасибо, конечно, за благодарность. В общем, коли что, можешь и впредь на меня полагаться.

— Я совсем-совсем на все для тебя готова.

— Спасибо, я буду про это помнить.

— Надо бы перину проверить в светелках наших. А то вдруг боярыне Пребране не по нраву придутся?

— Так проверь. Надо только у хозяина или мальчишек его спросить, которые наши комнаты.

— Я для тебя на все готова, ведун, — повторила Рада. — Очень тебе благодарна.

— Хорошо, — согласился Середин. — Спасибо на добром слове.

Через комнату стремглав промчался Белояр и выскочил во входную дверь. Холопка же, угрюмо повесив голову, продолжала стоять на месте. И тут вдруг в мозгу у ведуна, раздумывающего о том, как это великий князь из-за одной женщины вдруг решился затеять целую войну, что-то перещелкнулось. Он повернул голову и окинул Раду совсем уже другим взглядом. Забавные конопушки, маленький вздернутый носик, карие глаза, тонкие, высоко изогнутые брови и пухлые выпяченные губки. Сарафан, перехваченный пояском чуть не под самыми плечами, многообещающе оттопыривается на груди. А чтобы узнать о прочих достоинствах, способ имеется только один.

— Какая ты сегодня красивая, Рада-Радуница… — прошептал он. Девушка мгновенно вскинула голову, и глаза ее сверкнули, как два крохотных зеркальца. — Давай-ка я тебя наверх провожу. А то мало ли что может в пустых комнатах случиться?

— Всякое… — многообещающе ответила Рада и, взяв его за руку, повела к лестнице.

Позади распахнулась дверь, внутрь шумно ввалились мужчины, сопровождаемые радостным голосом хозяина:

— В нашем дому гостям завсегда рады! Сбитеньку горячего с дороги отопьете, али пивка налить? Щец можно холодненьких, вчерашних, налить, али убоину запечь на вертеле…

Внезапно запястье левой руки ощутило теплое прикосновение. Ведун замер.

— Ты чего? — обернулась девушка.

— Подожди…

Олег оглянулся на новых гостей. Молодые, лет по двадцати-двадцати пяти. Обветренные загорелые лица, на всех войлочные и кожаные поддоспешники, мечи на боках. Кое у кого за пояс заткнуты кистени. Но не такие, как у Середина, а боевые — на коротких деревянных рукоятях. На него внимания никто не обращал. Да и не похожи были эти ребята на магов-знахарей. Скорее — на варягов, ищущих прибыльной службы, али ратников, вернувшихся после долгого похода.

— Всё тащи, что есть на печи! — громко рассмеялся один из гостей, звякнув о стол кожаным кошелем. — Настал твой счастливый час: мы так голодны, что готовы сожрать быка.

— И выпить бочку пива! — добавил второй.

— Подожди… — Ведун высвободил руку, пересек зал, вышел на крыльцо, огляделся. Нет, больше никого..

Он дошел до конюшни, опасаясь за коней, — но тут исходящая от креста теплота спала. Середин остановился, поймал за плечо пробегающего мимо мальчишку:

— Сумки мои где?

— Дядя Белояр в светелку наверх отнести повелел.

— Какую?

— А первая самая от лестницы, по левую руку.

Олег разжал пальцы, повернул к дому, опять пересек трапезную, поднялся по ступеням.

— Боярин… — широко улыбнулась ожидавшая его наверху Рада.

— Сейчас…

Середин толкнул первую слева дверь, ступил в комнатку метра три на четыре с одним топчаном и двумя лавками возле узкого стола, увидел свои сумки, провел над ними рукой. Нет, ничего. Никакой порчи, поклада, прочей магии не ощущалось.

— Боярин… — проникла следом девушка.

— Подожди…

Середин вышел из светелки, спустился вниз. Ощущая жар крестика, снова оглядел трапезную постоялого двора. Кроме ратных путников, более никого. Ведун прошел к отгораживающему кухню пологу, чуть приоткрыл. Две бабы, две простоволосые девицы лет по тринадцать.

Середин заколебался. Разумеется, присутствие колдовства еще не означало, что оно направлено именно против него. Но всё равно — если опознать источник магического воздействия, будет намного спокойнее.

«Может, кикимора или рохля местные? Или баечника кто занес? — подумал он и тут же поправил себя: — Не может такого быть. Дом новый, нежити тут обосноваться рановато. Старый двор киевский князь спалил, а нечисть огня не переносит, должна была разбежаться».

И тем не менее — ведь нашел же он на Себежской гати поклад в обозе! Если маг после обратной порчи отбился, то вполне мог предпринять новую попытку.

— Чего ищешь, гость дорогой? — спросил из-за спины хозяин.

Середин вздрогнул, оглянулся:

— Проголодался я чего-то. Как там насчет кабанчика?

— Освежевали уж, мил человек. Сейчас на вертел, да и в печечку. Может, грибков пока соленых принесть? Печень кабанью пожарить можно да почки на вертел насадить. Это быстро, оглянуться не успеешь.

— Печень? — переспросил ведун. — Ладно, давай печень. — Тут с грохотом распахнулась дверь, ударилась о стену, прыгнула вперед, сложилась пополам и рухнула на пол.

— Ты здесь, ведун? — пригнувшись под высокой притолокой, вошел в дом боярин Радул. — Всё, сполнили мы свое обещание! Теперича и дух перевести не грех. Хозяин, меду хмельного неси! Маковой росинки с утра во рту не было.

Богатырь перебросил ногу через ближнюю лавку, уселся за стол, оперся локтями. Что-то с легким потрескиванием заскрипело. Лавка прогнулась. Если бы у нее были глаза — то наверняка бы выпучились от натуги. Середин увидел, как уголки рта у хозяина поползли вниз, а лицо, быстро бледнея, заметно вытянулось. Олег вздохнул, полез в карман, вытащив золотой дирхем, оставшийся еще со времен поездки через Булгарию:

— Это задаток. Тащи мед. И это, девицу из светелки моей вели позвать. Пусть тоже поест.

Как и следовало ожидать, золото немедленно оказало яркое терапевтическое воздействие: на щеках хозяина появился румянец, лицо снова округлилось.

— Буривой! — закричал он в открывшийся во двор проем. — Сбегай в светелку гостя нашего, красавицу его позови. А потом к Рюрику беги, который плотник. Сказывай, пусть идет, дверь свою латает. Да на совесть! А то двух дней не простояла…

Олег прихватил со стола свою кружку, дошел до товарища, сел напротив:

— Сдал, что ли, князю на руки?

— Не, в воротах попрощался. Чего в городе стольном случиться может? Тем паче, с холопами она, с оружными. Хозяин! Мед где?! — Радул наклонился вперед. — У меня после гати той по сей час кошки по душе скребут. Одно дело, с сотней хазар одному рубиться, а другое — с такими тварями. Ей вжик голову, а она прыг на ноги и тикать. И голова хихикает. Али пополам развалишь, а они обе когтями шварк, шварк, и поползли. Мыслил, не дойдем. Никакое твое ведовство не поможет. Однако же видишь, — распрямился он, — в Полоцке мы ныне! На перинах мягких отоспимся, медку откушаем, да завтра дальше тронемся! Хозяин? Ты спишь?!

— Я здеся уже… — Крепыш поставил на стол бочонок со сбитым верхним кольцом, водрузил перед боярином не кружку, а толстостенный деревянный ковш размером с двухлитровую кастрюльку.

— Молодец, хозяин! — похвалил его предусмотрительность богатырь и хотел было хлопнуть хозяина по плечу, но Белояр от такой ласки благоразумно увернулся:

— Вкусно вам откушать. Сейчас вертела принесут.

— Вертела? — не понял боярин.

— Я кабанчика цельного заказал, — сообщил Середин. — А покуда жарится — потрошка нам для разжигания аппетита сделают.

— Разжигания чего?

— Открывай, — вместо ответа кивнул на бочонок Олег.

— Это мы запросто… — Богатырь встал, взялся двумя пальцами за затычку, потянул вверх. Бочонок на пару сантиметров оторвался от стола, потом грохнулся обратно, а из дырки в верхней доске ударила струя пены. — Ах, ты ж…

Боярин схватил бочонок за пухлые бока, перевернул над головой — в его распахнутый рот полилась струя в два пальца толщиной. В трапезной повисла тишина, в которой слышались громкие глотки. Примерно через полминуты киевский воин опустил бочку к губам, наклонился вперед, ставя на стол, и утер усы:

— Хороший мед, хозяин. Холодненький, но шипучий. Где там обещанные потроха?

За медом, почками на вертеле и пивом под печень в глиняном лотке время бежало легко и быстро. Трапезная постепенно наполнялась народом. Кто-то, поев, уходил, но на свободное место тут же усаживались новые желающие. Ратные посетители ушли, крест на руке успокоился, а потому Олег спокойно прикладывался к пиву и не особенно смотрел по сторонам.

Вскоре после того, как хозяин запалил масляные лампы, подвешенные над каждым столом на двойных пеньковых веревках, появилась Пребрана с холопами. Глядя на ее довольное лицо, ничего выспрашивать сотоварищи не стали, но боярская дочка и без вопросов похвасталась:

— Недоимку князь простил, за отвагу, что сама всё привезла, похвалил, здоровьем отца озаботился, дозволил в этом году в ополчение, буде понадобится, не выходить. — Она хихикнула: — Я пообещалась сама в броне и с мечом явиться, он и рассмеялся. Сказал, что в верность бояр рода Зародихинского верит и гнева своего держать на них долго не может. Коли не подрос старший в роду, сам пока землю нашу оборонит.

— Отлично. — Ведун хлопнул в ладоши: — Хозяин, неси нашего кабанчика!

— И меду не забудь, — спихнул богатырь со стола опустевший бочонок. — Пригубишь с нами зелья веселящего, красавица?

— Отчего теперь не пригубить? — чуть не в точности повторила слова боярина Пребрана. — Коли дело сделано, можно и погулять, за спину не оглядываясь.

При появлении оловянного блюда с цельным кабаном разговоры за столом надолго умолкли. Холопы, глотая слюни, дождались, пока хозяйка и двое ее знатных спутников утолят первый голод да отрежут себе на ломти хлеба по хорошему куску, после чего оттянули блюдо на край стола и дружно принялись истреблять остатки мяса. Девушка выпила кружку меда. Еще одну. Оглянулась на хозяина, приказав по доброте своей принести холопам пива, дабы не смотрели с такой завистью, осушила еще кружку и наклонилась вперед:

— Бояре, возьмите меня с собой.

— Да никак не можно! — испугался киевлянин. — Че люди подумают, че отец твой скажет?! Он мне тебя под честное слово доверил, под клятву на мече — а я тебя в Киев увезу? Не будет такого!

— Ты меня клялся до Полоцка довести, боярин Радул, — напомнила девушка. — Ныне мы здесь, ты от клятвы свободен. Так возьми меня с собой, именем Триглавы тебя прошу! Когда еще такая возможность у меня случится? Вы воины сильные и честные, с вами никакой беды бояться не надобно. Коли сейчас не поеду, никогда в жизни ужо Киева мне не видать, точно знаю… На усадьбе завсегда хлопот хватает. Летом одни, зимой другие. Мужи в поход уходят — кому с хозяйством разбираться? Мне, бабе старшей! А так хочется хоть разик в первопрестольный город зайти, хоть краем глаза на великого князя посмотреть. Сейчас не поеду — никогда ужо не поеду.

— И не думай, — легко подняв почти полный бочонок, налил в свой ковш меда богатырь. — Ладно, туда с нами пойдешь — а назад как же? Да и отец твой изведется весь в неведении.

— Я завтра в усадьбу Вавилу отправлю, — подставила ему свою кружку Пребрана. — Телеги отведет, товар кое-какой я тут на торгу прикупила. Заодно и письмецо батюшке передаст. И на словах — про решение мое.

— Нет-нет, — возмутился Радул. — Куда без отцовской воли, отцовского разрешения? То грех, боярыня… Нехорошо это.

— А я всё равно поеду! — дернула к себе кружку девушка. — За вами сзади и поеду. Дорога княжеская, кто мне запретит?

— Я твоему отцу клятву давал! — тихонько, чтобы не расплескать мед, стукнул кулаком по столу боярин.

— Кончилась твоя клятва, — с ехидством покрутила головой Пребрана. — Боле ты мне не указ. Куда хочу — туда и еду! Всё! Завтра в Киев отправляюсь. Поживу на любом постоялом дворе, к детинцу погуляю, на Днепр посмотрю, князю челом ударю, а по снегу назад уеду, дабы до посевной в усадьбе быть.

Середин расхохотался.

— Ты чего, ведун? — не понял богатырь.

— Ох, уж эти бабы, спорить с ними… соглашаешься, что-то доказываешь, отпираешься — а всё едино по-своему делают. Непонятно только, зачем тогда спрашивают? Ты хоть понял, чего тебе выбрать предлагают? Или ты ее с собой берешь — или она сама с тобой поедет. Тебе как больше нравится, боярин?

Радул посмотрел на девушку, тяжело вздохнул, взял ее кружку и наполнил медом.

— Вот и я примерно так же думаю, — усмехнулся ведун.

Стараниями семи человек и кабанчик, и мед с пивом закончились довольно быстро. Пошатываясь от сытости, люди поднялись из-за стола. Женщины и ведун с боярином пошли на второй этаж, а холопы остались обгладывать косточки и ждать, пока хозяин отведет им место для сна. А может, избавившись от хозяйских глаз — выпить чего-нибудь еще, коли кто-то из них успел поднакопить немного серебра.

Наверху стало ясно, что спать на перине повезло боярину Радулу. Когда он укладывался на постель — места для кого-то еще уже не оставалось. А на составленных рядом лавках он просто не помещался. Середин достал свою верную, мягкую и теплую медвежью шкуру, но расстелить ее не успел — привязанный к запястью крест начал быстро нагреваться. Ведун схватился за саблю, подступил к двери, прислушиваясь. В коридоре было тихо — а крест начал потихоньку остывать.

— Ква… — пробормотал ведун. — Боярин, пошли со мной…

Он резко распахнул дверь, выскочил, посмотрел по сторонам: никого. Удерживая наготове саблю, дошел до соседней двери, постучал:

— У вас все в порядке?

— Кто там? — узнал он голос Пребраны.

— Это мы, боярин Радул и я.

— Рада, открой…

Олег с Радулом вошли в комнату. Женщины были уже простоволосы, в одних рубашках. Боярышня даже успела забраться под одеяло.

— Ничего не слышали? — Ведун подошел к окну, потрогал раму. Деревяшка, конечно, прочная. Но промасленная тряпица — не стекло. И пробить легко, и шума при этом почти не будет.

— Случилось-то чего?

— Колдуна чувствую, — задумчиво погладил подбородок Олег. — Днем был. Сейчас вот приходил и ушел. Не иначе, выслеживает. Проверил тайно, здесь мы или нет. Вот только кого ищет, не знаю. Может, меня. У меня среди этой братии врагов хватает. А может, и вас. Помните, поклад я в вашей телеге нашел?

— Что же делать, боярин?

Хороший вопрос. Если оставить женщин одних — от мага им не отбиться. Ни знанием, ни силой. Забрать к себе? Не самая приличная идея. Впрочем, когда речь идет о жизни, всё остальное можно на время затереть…

— Вставай, красавица, дай перину скатаю. Переночуете у нас. Смею уверить, вам же спокойнее спать будет.

Споров, на удивление, не последовало. Женщины не медля перебежали в соседнюю светелку. Олег скатал перину, взял под мышку. Боярин прихватил лампу, чтобы масло зря не горело, прикрыл дверь.

— Так, — вернувшись, осмотрел комнату Олег. — Получается, на лавках придется лечь тебе, боярыня Пребрана. А мне судьба по полу валяться. Ничего, зато не упаду…

Ведун раскатил набитый перьями матрац, развернулся к двери и кисло поморщился, глядя на засов. Из-за дороговизны железа русский народ шел на массу разных хитростей. Двери, что полегче, вешали или на деревянные сучки, или на толстую воловью кожу, с успехом заменяющую рояльную петлю, и пришивали ее деревянными гвоздиками, а тяжелые ставили на «пятки» — в крайней доске оставлялось два шипа, сверху и снизу, которые вдевались в отверстия на бревнах под дверью и над ней. Вместо скоб засова к стене и двери были плотно примотаны три куска дерева с торчащими из них вверх обрезанными сучьями. Засов ложился на них плотно и дверь запирал надежно. Но оставался маленький пустяк. Сквозь щель косяка легко было просунуть тонкое лезвие и аккуратно поднять засов вверх. Быстро и почти бесшумно.

Назначить дежурство? После такого количества выпитого меда — не получится. Схватку выиграет хмель. К тому же, они остановились на постоялом дворе, чтобы выспаться. Дозор нести и в поле можно.

— Знаю! — Середин развязал мешок с кузнечным инструментом, нашел правильную пластину, аккуратно вставил ее в щель между дверью и притолокой. Потом не спеша наложил сверху зубила, клещи, оправочные стержни, шила и пробойники. — Теперь нашу дверь открыть быстро еще можно. Но вот тихо — вряд ли. Думаю, всем можно пожелать спокойной ночи. Надеюсь, я стараюсь зря.

Дождавшись, пока Пребрана заберется под одеяло, а Рада свернется на сумках, прикрывшись Радуловой епанчой, Олег потушил лампы, скинул косуху, сапоги, развязал веревку порток. Наконец, оставшись в одной шелковой рубахе, улегся на шкуру и, положив саблю на расстоянии вытянутой руки, привычно забросил на себя мохнатый край. Сомкнул глаза, плавно уплывая в дрему, — как вдруг рядом возникло шевеление, в самое ухо ударило тяжелое дыхание…

— Мне холодно, боярин, — услышал он горячий шепот Рады. — Согрей меня хоть немного, сделай милость.

Тонкая материя между двумя телами почти не ощущалась — Олег почувствовал прикосновение к груди мягких сосков. Ее колено заползло ему между ног. Мужская плоть, поняв, что для нее настает утро, встрепенулась и стала стремительно наливаться силой. Ведун опустил руку вниз, нащупал край ее рубашки, потянул вверх, освобождая бедра, коснулся пальцами курчавых волос внизу живота…

— Рада, это ты, что ли, шуршишь? — сонно пробормотала Пребрана. — Не спится что-то. Иди, пятки мне почеши.

Девушка замерла, жалобно застонала — но из-под шкуры выбралась. Олег перевернулся на живот, прижимая свое достоинство к твердому полу, и закрыл глаза. Напряжение ушло не скоро, но в конце концов он всё-таки расслабился и покатился в бездонную яму дремоты… Как вдруг край шкуры исчез. По телу скользнули горячие руки, решительно задирая подол рубахи; пальцы легко, словно пианист по клавишам фоно, пробежали по бедрам, животу, по отдыхающей плоти. Послышался легкий шелест — рядом кучкой упала ткань, и подле ведуна опустилось обжигающе-нагое тело:

— Она спит, боярин. Мой повелитель, спаситель мой… — Мягкие губы стали целовать лицо, уши, подбородок, нежные ладошки опять сообщили его обиженному достоинству, что пора совершить нечто таинственное, сладостное и прекрасное. Через считанные мгновения оно налилось силой так, что стало даже больно и…

Да-да-дадах!!!

Железо с оглушительным в ночной тиши грохотом посыпалось на пол. Ведун привычным движением рванулся к рукояти сабли — и со всего размаха врезался пальцами в женский живот. От боли взвыли оба. Олег на миг даже забыл, что нужно делать — но быстро спохватился, нащупал саблю, вскочил, кинулся к двери… Но услышал только удаляющиеся шаги, причем уже довольно далеко.

— Вот, электрическая сила… — Вернувшись, он бросил саблю на пол, зажал пальцы под мышкой. — Сбежали, колдовская сила. Однако, наведывались к нам гости, оказывается. Значит, не зря вместе собрались.

Радул у окна чиркал кресалом, выбрасывая на фитиль яркие искры. В коротких вспышках можно было различить сидящую на перине с прижатым к груди одеялом Пребрану и смущенно оправляющую рубашку холопку.

— Оставь, боярин, — попросил Олег. — Смотреть не на что. Больше сегодня не придут, пуганые. Давайте спать.

— А дверь запереть?

— Я и так закрою. Засов у меня под ногой.

— Как знаешь, ведун, — щелчки прекратились, — тебе виднее.

— Рада, с краю ко мне ложись, — потребовала Пребрана. — Зябко мне.

Середин положил засов на место, вернулся к шкуре и закатался в нее, как сосиска в тесто. Больше его никто не тревожил до самого рассвета.

Утро началось со скандала: хозяйка надавала Раде подзатыльников за то, что та слишком долго сворачивает перину, после чего женщины ушли к себе одеваться. Олег собрал в мешок раскиданный по полу инструмент.

— Как мыслишь, ведун, за кем тати ночные приходили? — поинтересовался боярин.

— Не знаю, — пожал плечами Середин. — Если бы мы девиц к себе не забрали, вот тогда было бы понятно. Коли утром нашли бы их мертвыми — значит, к ним…

— Тьфу, типун тебе на язык! — отмахнулся Радул.

— Ты же сам спросил!

— Я гадаю, стоит брать боярышню с собой али нет? — почесал в затылке богатырь. — Коли за нами охоту ведут, то ни к чему ее брать, а коли за ней — то без нас сгинет баба, дня не проживет.

Середин, затянув узел, промолчал. Можно подумать, от них с Радулом тут хоть что-нибудь зависит…

Спустя примерно полчаса все они встретились в трапезной. Середин запросил у Белояра карасей в сметане — в походе такого лакомства себе не сготовишь. Карасей у хозяина не оказалось, а потому сошлись на лещах — но таки в сметане. Пока гости, приняв на дорожку бочонок пива на всех, вылавливали из рыхлой рыбной плоти мелкие косточки, малолетняя прислуга перетаскала к конюшне тюки, узлы и чересседельные сумки, оседлала коней, запрягла все три телеги. Ведун, глядя, как стараются мальчишки, подозвал одного из них и сунул серебряную чешуйку,[7] предупредив, что это на всех. Дал второй золотой Белояру, попросив на сдачу уложить им с собой вяленого и сушеного мяса и насыпать в торбы ячменя для коней. Наконец Олег вышел во двор и, сладко потянувшись, подставил лицо теплому солнышку.

Вскоре подтянулись и спутники. Снова вырядившаяся степнячкой Пребрана, предусмотрительно встав перед дверьми, в которых возвышался богатырь, дала последний наказ Черному Вавиле:

— Отца упреди, по зиме вернусь. Токмо письмо сперва передай, не то осерчает. Сказывай, холопы при мечах отвагу ужо в сече показали, положиться можно. Ну, да пребудет с тобой милость Стрибога. Поезжай.

Мужик, деловито поправив за поясом кнут, зацепил поводья одной лошади за задние жерди телеги, а поводья запряженной в нее кобылы — за задок третьей повозки, уселся на облучок и тряхнул вожжами:

— Н-но-о, пошли родимые!

Впряженный в первую подводу сивый мерин, крутанув головой, стронулся с места и побрел к воротам. Натянулись поводья второй лошади, она двинулась следом. Так же повлеклась и третья. Пустые телеги катились подозрительно тяжело — но Середин разглядел под одной из рогож знакомые очертания наковальни и понимающе кивнул: коли весь груз такой, телеги особо и не разгонишь.

— По коням! — Девушка первая легко запрыгнула в седло трехлетней вороной кобылки, потрепала ее между ушами: — Ну, моя хорошая, мы подружимся, правда?

Лошади были незнакомые — видать, купленные накануне в Полоцке. Холопы тоже поднялись на спины коней. Вот только Раде в ее длинном сарафане пришлось помучиться, забираясь на вяло переступающего мерина, к тому же увешанного тюками. Девушка уселась боком, собрала в руку поводья.

Боярин Радул, окончательно примирившийся с судьбой, сошел с крыльца, обнял за шею своего першерона, оглянулся на девушку:

— Ты хоть о заводных озаботилась, боярыня? Не то медленно пойдем.

— У нас вещей мало, одной хватит, — ответила Пребрана. — Так мы едем или нет?

— Скачем, — решительно кивнул Олег, ставя ногу в стремя. — Только, чур, не отставать!

Он забросил поводья своего чалого на луку седла и решительно пнул гнедую пятками, пуская ее с места в тряскую рысь:

— Выноси, родимая!

Посады находились почти рядом с трактом, так что много времени для выезда на него у путников не ушло. За полчаса кавалькада промчалась верст десять, после чего ведун чуть подтянул поводья, переходя на широкий шаг, оглянулся на дорогу. Та продолжала жить своею мирной, спокойной жизнью: медленно ползли крестьянские и ремесленные возки, топал к городу, закинув за спину котомку, одинокий путник. Или, точнее, пешеход, раз уж оказался такой голытьбой, что не имел даже завалящей лошаденки. Преследовать небольшой отряд никто не пытался. Олег удовлетворенно кивнул и, заметив впереди отходящую в лес тропку, свернул на нее, пригибаясь перед низкими ветвями осин. Деревья стояли плотно, навстречу не попадалось ни единой полянки — как вдруг ветки раздались в стороны, и путники оказались на самом берегу раздольной реки.

— Двина сие, — подал голос Радул. — Никак, опять купаться потянуло, ведун?

— Спешиваемся… — Олег первым спрыгнул на землю, погладил гнедую по шее, оглядывая гриву, потом похлопал по крупу, приподнял хвост… — Ква! Как чувствовал…

Он указал на заплетенные с синей ниткой в тонкую косичку несколько волос на самом копчике хвоста.

— Чего там, ведун? — не понял боярин.

— Опять какой-то недобиток порчу напускает… — Олег оглянулся, сломал с ближней березы две палочки, зажал косицу между ними. — Боярин, чиркни ножом пальцев на пять выше палок. Да, здесь… Ага, спасибо…

Ведун отнес заговоренные волосы к самому берегу, кинул в траву, вернулся и стал внимательно оглядывать чалого мерина, одновременно предупреждая:

— Кто у себя такую пакость заметит — руками не трогать! Не то порча на руки перейдет. Аккуратно палочками зажимайте и режьте.

Впрочем, косичек обнаружилось только четыре — у походных коней Олега и боярина да у заводных.

— Ворожить станешь? — кивнул на побросанные в траву волосы боярин.

— Не-а, — мотнул головой Олег. — Колдун поймет, что мы нитки его нашли. Пусть думает, что порча действует. Глядишь, и проявится побыстрее — добычу собрать. Или наоборот, отвяжется, если просто напакостить слегка желает. Ладно, теперь моя душенька спокойна. По коням!

Путники выбрались обратно на проезжий тракт и пустили лошадей рысью. Отдохнувшие за время неспешного пути рядом с телегами скакуны двигались ходко. До полудня они промчались верст сорок вдоль Двины и выбрались к крепостице со странным названием Обал и высоким идолом Марцаны перед воротами частокола. Здесь дорога поворачивала на юг, а потому путники напоили коней, перекусили и снова поднялись в седло.

Верст через десять их путь сузился и перешел в гать, что тянулась через чавкающий влагой березняк и мелко подрагивала под копытами. У Середина неприятно засвербило на душе от предчувствия нового ночлега на болоте — однако верст через двадцать гать посветлела, стала сухо похрустывать и вскоре превратилась в широкую пыльную ленту, виляющую среди полей с жизнерадостной свекольной и реповой ботвой.

Затем тракт повернул в чистый сосновый лес, перекатился через холм, через другой, и путники увидели город, размерами не уступающий Полоцку. Дальше, за городом, катились волны по огромному, уходящему к самому горизонту, озеру.

— Луколом, — сообщил боярин, не раз ездивший по этим местам. — Невелико княжество здешнее, но город всё едино стольный. Белорыбица тут диво как хороша!

Дабы не искать приключений в темных лесах, путники опять остановились на постоялом дворе, сторговав у хозяина обширную горницу одну на всех — разве только боярышня со служанкой отделились в углу за наспех повешенной занавеской. Отведали расхваленной Радулом рыбы — вечером заливной, а утром запеченной, — после чего снова пустились в путь.

В версте от города дорога уткнулась в неглубокий, по брюхо лошадям, брод, а потом строго по прямой направилась на восток. За деревней Казенники они опять прошли несколько верст по гати, за которой остановились на короткую дневку. Затем тракт провел их мимо деревни Неклудово — полтораста дворов, окруженных тыном в два роста высотой. Боярин знал здесь практически каждый хутор, иногда он указывал куда-то за лесок и радостно сообщал:

— Дом там Митушинский. Десятника нашего, Гордея, родня. А коли тут за холмом повернуть, то к Веденикам доехать можно. Там с бересты такие туеса ладные плетут, в них аж воду носить можно, и не проливается…

Сзади послышался топот. Олег оглянулся. Десяток мчащихся во весь опор всадников. Может, по делам княжеским дозор торопится, а может, гонец с охраной. Мало ли кто и куда по длинным дорогам русским скачет? Однако странные неприятности последних дней заставили его перевесить щит с крупа гнедой на переднюю луку седла и положить ладонь на рукоять сабли.

— Геть! — Почти поравнявшись с Серединым, первый из всадников внезапно рванул из ножен меч.

Ведун дернул саблю всего на миг позже, а потому смог без труда отразить направленный в голову удар. Нежданный враг промчался дальше, даря Олегу драгоценное мгновение, которого хватило как раз на то, чтобы ухватить ручку щита. Поэтому клинок второго воина он смог принять на железную окантовку, одновременно резанув саблей понизу. Ворог охнул, покатился из седла. С третьим ведун столкнулся щитами — и они разминулись. Четвертый встал на стременах, намереваясь обрушить на голову противника тяжелую секиру, но Олег дотянулся до нее кончиком сабли, мягко — без удара, а плавным усилием — отвел от своей макушки в сторону и выбросил вперед не менее тяжелый щит, ломая его краем ничем не прикрытую грудину. Воин молча откинулся на спину и… И перед ведуном осталась открытая дорога — остальные всадники промчались мимо, подальше от него.

Середин обернулся: серая лошадь, вздымая пыль, волокла за собой его последнего противника, нога которого застряла в стремени. Боярин Радул, размахивая палицей, что-то орал уносящимся татям. Перед ним на дороге валялись двое мертвецов — с живых людей столько крови не натекает. С надсадным воем ползал возле лошади, на которой сидела с круглыми глазами Рада, какой-то человек в войлочном поддоспешнике и пытался собрать валяющиеся в грязи кровавые ошметки. Похоже, это был первый сбитый Олегом разбойник.

Ведун спешился, ударом ноги опрокинул его на спину, наступил ногой на горло:

— Кто вас послал? Чего вам нужно? Ну, говори! Кто?!

— Нехорошо так, ведун, — подошел боярин. — Видишь, мается человек.

Он взмахнул палицей, и голова пленника превратилась в ямку.

— Слушай ты… — вскинулся Середин, подбирая слова, но не подобрал и просто сплюнул в пыль. — Добрый ты человек, боярин Радул.

— Какой есть, — повесил богатырь палицу обратно па пояс. — А че им нужно было? Кто енто такие?

— Спросить надо было у татя!! — не выдержав, заорал Олег. — Спросить, а не киянкой своей по башке вколачивать!

— А чего же ты не упредил, ведун? — развел руками боярин.

Середин только сплюнул еще раз и принялся расстегивать на покойнике ремень. В этот момент послышалось легкое шуршание, а потом тяжелый удар о землю.

— Ой, мамочки… — охнула Рада. — Как же это он?

Третьяк лежал, раскинув руки, а на рубашке быстро темнел длинный порез — от плеча до нижних ребер.

— Кажись, рубанули холопа-то, — зачесал в затылке боярин.

— Понять ничего не успел, — вздохнул Олег, закидывая через спину чалого поясной набор с широким прямым мечом. Ведун подошел ближе, присел на корточки, взял руку, попытался нащупать пульс… Нет ничего… — Пусть будет Мара милостива к своему новому слуге.

— А ты как же цел, Базан? — поинтересовался у второго холопа боярин.

— Да я… — сглотнул холоп. — Я справа от него ехал.

— Видать, не достали, — распрямился Середин. — Давайте через седло его перекинем. Опять вечером придется поминальный костер жечь. Что скажешь, боярыня? Может, домой возвертаешься?

— Не, — мотнула головой Пребрана. — Я одна теперь никак не поеду. Токмо с вами. Куда вы, туда и я.

— Где остановиться лучше для дела сего, боярин? — повернул голову к Радулу Олег.

— Где скажешь, ведун. До Рши все едино засветло не успеем. Я так мыслю, с тракта нам до ночи надобно отвернуть. Как бы не вернулись во мраке душегубы.

— Это ты прав, — согласился Середин. — Против нежити мои заговоры помогают, а против живых не всегда. В тихом месте ночевать будет спокойней.

Трупы разбойников путники тоже прихватили с собой, но лишь для того, чтобы те не воняли на дороге — свернув в лес, их скинули в первую попавшуюся низину. Третьяк же ушел в лучший мир в красивом месте — жаворонки приняли и унесли его душу в слиянии двух речушек, на длинном песчаном мысу, куда мужчины не поленились принести высокую груду сухих сосновых хлыстов, нападавших в здешнем лесу после снежной переменчивой зимы.

Для себя путники развели отдельный костерок, помянув молодого холопа добрым словом и густым темным пивом. Разумеется, в этот день двигаться дальше они уже не собирались. Базан и Рада натянули веревку между двумя деревцами, накинули на нее большой кусок грубого холста, сшитого из пяти полотнищ, придавили по краям полешками — и получилось грубое подобие палатки, куда Пребрана отправила холопку готовить постель. Сама же присела рядом с задумчиво глядящим на огонь Олегом:

— А как ты понял, что они напасть сбираются, ведун?

— Ничего я не понял, — поморщился Середин. — Ничего. Просто успел привыкнуть, что в этом мире всегда нужно готовиться к самому худшему и радоваться, коли всё обходится мелкими неприятностями. Увидел воинов и приготовился на случай беды. Боярин, стало быть, тоже. А твои мальчишки к спокойной жизни привыкли. Не ждали… Зря ты поехала. Молоды они еще. Обучить их сперва надобно. Делу ратному да сторожке постоянной. Готовности меч завсегда под рукой держать. А коли мирно всё — то кистень в рукаве. Только так до старости и доживешь…

— Благодарствую тебе, ведун… — Она взяла Олега под локоть, чуть прижалась. — Кабы не ты, лежали бы вы ныне в земле сырой, а нас, мыслю, натешившись, гнали бы уж в земли греческие али хазарские продавать.

— Чего я? — удивился Середин. — Боярин, вон, зараз двоих палицей своей смахнул.

— Тык он за палицу схватился, как лязг железа услышал, — указала она на стоящего у погребального костра богатыря. — Кабы не ты, и понять бы ничего не успел… С тобой покойно, ведун. Хотела бы я, чтобы сыновья мои на тебя походили. Чтобы ты холопов молодых чему научил. Дабы тоже руку на мече держать умели. А, ведун? Как мне уговорить тебя в делах таких хоть маленько помочь?

Рука девушки, словно невзначай, легла ему на бедро.

— Есть один способ, — улыбнувшись, тихо ответил он.

— Рада! — громко распорядилась Пребрана. — Ну-ка, сходи в лес, мелкого хвороста собери охапку, дабы утром огонь быстрее занялся. И ты Базан, тоже ей подмогни. И присмотри, чужих бы кого не появилось.

— Слушаю, слушаю, боярыня, — нестройно ответили слуги и отправились в чащу.

— Боюсь я, — тихо сказала девушка, — как бы порчу на постель мою никто не навел. Не глянешь, ведун?

Молодой человек с сомнением посмотрел в сторону палатки. Останешься вот так наедине с девушкой, а потом разговоров не оберешься: было — не было, твой ребенок — не твой. И вообще, как честный человек…

— Отчего не глянуть? — Олег поднялся, расстегивая ремень, нырнул под полог и не столько во исполнение женской воли, сколько по привычке провел над толстой войлочной подстилкой левой рукой. — Вроде, чисто.

— А ты внимательно смотрел, ведун? — улеглась рядом Пребрана.

Она сладко потянулась, отчего короткая курточка отползла наверх, обнажая атласную полоску возле шаровар. Олег, не удержавшись от соблазна, скользнул ладонью по гладкой материи, и как-то сами собой пальцы ушли ниже, под завязки штанов. Девушка закрыла глаза, легко перебирая ему волосы, и ведун потихоньку повлек скользкую материю наверх, пока не ощутил обнаженное тело. Пребрана тихо охнула, словно он коснулся не просто кожи немного ниже талии, а чего-то куда более интимного. Середин сдвинул руку немного ниже…

— Ведун! Ведун, ты где?!

— Ква! — сел Олег, а девушка торопливо расправила сбившуюся в складки ткань.

Середин, подхватив пояс с оружием, выкатился наружу, рывком встал:

— Кого потерял, боярин?

— Ну, ты колдун! — вздрогнул богатырь. — Не было ж тебя здесь!

— Вот же он я.

— Смеркается, ведун. Мыслю я, стражу назначить надо. Ты пока ложись, а я холопа дождусь, первым его оставлю, да и сам рядом лягу. Ты полуночную, самую колдовскую, стражу нести станешь, а я — утреннюю. Под утро сонных завсегда легче брать. И видно всё, и ворог еще глаза не продрал. Я это к тому, что супротив простых татей я управлюсь. А ты, будь ласков, во мраке покарауль. Люди в такой час не приходят…

— Не беспокойся, — кивнул Олег. — Посторожу.

— Ну, так ложись, отдыхай. Я пока присмотрю.

Середин оглянулся на палатку, вздохнул: Радул не холоп, его так просто в лес погулять не пошлешь. К сожалению… Не то чтобы ему так нравилась эта костлявая девица-переросток, но Олег уже и забыл, когда последний раз слышал горячие женские стоны и ощущал на лице прерывистое дыхание, когда чувствовал биение взбунтовавшейся плоти…

— Еще немного, и мне начнут нравиться козы… — пробормотал ведун и решительно повернул к сумке за шкурой.

Рада, кстати, сейчас там, в лесу. А с девками подневольными в этом мире все проще…

— Рада, да где ты там! — послышался из палатки раздраженный крик. — Где одеяла все? Рада, где ты бродишь?! Сюда иди, холодно!

Служанка тут же прибежала из леса, свалила хворост неподалеку от огня, подхватила один из тюков и юркнула в палатку, даже не оглянувшись на своего «спасителя». Раскинув шкуру, Олег разделся, разогнался по песчаной косе и, к ужасу богатыря, с головой ушел под воду, скользя вдоль самого дна. Увы, в этот тяжелый час ему навстречу не попалось не только русалки, но даже болотницы. Прямо святое место — хоть идолов врывай.

Отдав реке часть своего жара, ведун выбрался на берег. Не одеваясь, закатался в шкуру и закрыл глаза. Он уже понял, что в эту ночь к нему не придет никто — ни берегини, ни женщины, ни даже колдуны, которым можно под настроение башку лысую отрубить. В общем, всё будет хорошо.

Предрассветный туман, пропитавший пологи, вьюки, одежду, постели, заставил путников подняться еще до рассвета. Разводить огонь никто даже не пытался — собрав лагерь и заседлав коней, люди тронулись дальше. К первым лучам солнца они выбрались на дорогу, а незадолго до полудня вышли к крупному стольному городу, раскинувшемуся не меньше, чем на версту по обе стороны от тракта. Центральная крепость стояла, скорее, не на холме, а поднимала рубленые стены над рукотворным земляным валом — за ними не выглядывали островерхие крыши теремов над княжескими и боярскими хоромами, башни детинца, как обычно бывает, когда крепость возводится на взгорке.

Впрочем, сам город начинался далеко за пределами крепости. Миновав ворота частокола со скучающей у костра поместной стражей, путники долго ехали мимо изгородей в три-четыре жерди, за которыми тянулись грядки с огурцами, капустой и неизменной на Руси репой. Классические избы-пятистенки стояли без фундаментов, просто на дубовых колодах, возле холодных овинов бродили куры, поросята вспахивали розовыми пятачками утоптанную землю. Больше всего это напоминало бы садоводство брежневских времен — если бы не обилие скота и не стоящие в стороне от жилья мастерские. В некоторых из них обнаженные по пояс, потные мастера стучали молотами по наковальням; в других вываривали шкуры, чеканили медь, лепили глину, строгали дерево, отбивали войлок — полуденная жара заставила ремесленников распахнуть двери, а то и вовсе перебраться с работой под навес.

— Надеюсь, тут и харчевни какие-нибудь имеются, — вслух заметил Олег. — Где это мы, боярин?

— Рша, — кратко ответил Радул, погоняя коня.

— Рша? — Середин удивленно почесал в затылке, пытаясь соотнести название с известными ему городами, пока не сообразил: — Елки, это же Орша!

Та самая знаменитая Орша, под которой цивилизованный мир впервые познакомился с установками залпового огня.

Он огляделся еще раз, удивленно покачал головой: странная штука — история. Города, которые поражали своими размерами мир, с течением веков становятся мелкими весями, а деревни — столицами. А некоторые селения не меняются на протяжении тысячелетий. Скорее всего, в двадцатом веке «стратегический железнодорожный узел Орша» размерами не сильно превышал Ршу нынешнюю.

Под стенами крепости шумел обширный торг — но на ближнем пересечении дорог богатырь повернул направо и Рысью промчался по узенькой улочке между плотными частоколами выше всадников высотой. Где-то через минуту улица пошла вниз, и перед путниками открылась широкая водная гладь, покрытая белыми бурунами пены. Боярин спешился неподалеку от берега, перелез через толстые, густо смазанные салом и жиром, дубовые рельсы, вошел в воду, зачерпнул полные горсти, омыл лицо, зачерпнул снова, напился и только после этого оглянулся на спутников:

— Днепр! Вот он, дошли.

Воспитанный совсем в другом времени, Олег пить сырую воду из реки не рисковал, а потому и с седла слезать не стал, свысока оглядывая одну из великих русских рек. Ниже по течению она словно кипела, вздымаясь стоящими на одном месте волнами, раскидывая пену, брызги, злобно ревя и выставляя наружу то тут, то там каменные клыки. Выше — неторопливо двигались спокойные воды, покачивались у причалов могучие новгородские ладьи с гордо поднятыми резными носами, каждая из которых могла взять по двести телег груза и, сверх того, по сотне воинов судовой рати.

Теперь стало понятно, что рельсы идут от крепости вниз по реке. Волок. Судовой волок мимо порогов. Интересно, ладьи так тащат или на тележки какие кладут? Пожалуй, все-таки на тележках — тонкие доски корабельного днища на такую дорогу не рассчитаны. Да и с колеей проще. Корабли бывают разные. Поди угадай ширину? А на тележку можно любое приспособить — и дальше только кати.

— А что, боярин, — окликнул Олег Радула. — Может, дальше на ладье поплыть? Заведем лошадей, да и будем на сене валяться, пока река сама к Киеву привезет.

— Коней не всякий купец возьмет, — перелез обратно через рельсы богатырь. — Морока. Корми их, убирай. Воняют, падают. Опять же, по тракту быстрей обернемся. Отсель к Рогачеву по прямой, там вдоль берега до Черниговского княжества, перед Припятью самолетом на Любек и через день в Киеве покажемся.

— Как? — Середину показалось, что он ослышался.

— Ну, через два, — поправился боярин. — Тут пятьсот верст всего осталось. Ден за семь-десять доберемся.

— Самолетом?

— А как иначе через Днепр-то? Тем паче — с лошадьми.

— Пожалуй, ты прав, — усмехнулся своим мыслям Середин. — С лошадьми без самолета никак…

Перекусив в какой-то корчме, не имеющей ни конюшни, ни комнат для постояльцев, путники неспешной походной рысью двинулись дальше, обгоняя величественно следующие по реке крутобортные красные ладьи, что несли громадные прямые паруса с вписанным в круг красным же крестом — символом солнца, — и тощие вытянутые ушкуи с кожаными бортами и многочисленными прорезями для весел.

Дорога петляла между холмами, то стелясь вдоль самой воды, то отворачивая в бескрайние поля, засеянные где хлебом, где высоченной, в полтора роста, коноплей, где всякого рода корнеплодами. Лесов попадалось мало, да и те скорее напоминали рощицы, зачастую просвечивая насквозь, несмотря на листву.

— Гляньте, Никита, похоже, сына женил! — вытянул руку вправо богатырь. — Никита, сотник наш, кожемякин сын.

— И почему ты так решил? — поинтересовался Олег, не увидевший ничего, кроме поросшего зеленой травой поля.

— Дык, рощи-то нет тополиной! — пояснил боярин. — Не ведаю, як у вас, новгородских, а мы, как сын рождается, рощу тополиную сажаем. Деревцев на полтораста, али более. Отрок растет — и тополя подымаются. Как годков двадцать исполнится, они уж сажен по десять-пятнадцать вымахивают. А жену себе выберет — мы тополя-то валим все и дом молодым рубим…

— Люди добрые, — неожиданно пересек дорогу какой-то старик, — сделайте дело доброе, подайте неимущему хлеба краюху. Внучек малых князь Перуну своему злобному на корм отдал, дети в Хазарин головушки сложили. Некому…

— Как это детей Перуну отдал? — не понял боярин. — Кто посмел? Что за князь, как волхв допустил такое?

— То киевский Владимир-князь своевольничает, кровушкой человеческой бога своего поит…

— Ты лжешь!!! — схватившись за палицу, дал шпоры коню богатырь, и Середин еле успел перегородить ему дорогу:

— Стой, боярин! Мало ли чего старику мерещится? Доживи до его годов — может, и сам птицу Сирин по вечерам крошками кормить станешь. Не гневись, боярин Радул, грешно на юродивого обижаться. А ты, — обернулся к нежданному попрошайке ведун, — ступай отсюда.

Крест на руке резко пульсировал огнем, давая знать, что со встречным прохожим, не всё так просто.

— Базан, дай старику полть петушиную, — распорядилась Пребрана. — А ты поешь да домой ступай, отец. Может, у тебя там дети от Перуна возвернулись, беспокоятся.

— Спасибо, спасибо тебе, боярыня, — повернулся к ней старик, схватился за стремя и поцеловал ногу. — Да будут милостивы к тебе боги, да продлит Сварог твои годы, да пошлет тебе Макошь серебро и злато, да пришлет тебе Дидилия мужа хорошего, а Лада сделает сладкой твою жизнь…

— Держи, старик, — вынул из чересседельной сумки угощение холоп и передал нищему.

— Благодарствую вам, люди добрые… — Схватив половину соленой курицы, старик отбежал от путников. — Спокойной вам дороги. А как мимо дуба обгорелого проедете, направо не поворачивайте. Там у ручья место для ночлега недоброе, там шаман лежит неведомый, из-за Булгарии нечестивой приехавший. Вы там костров не жгите, спать не ложитесь, жертвы не оставляйте.

— Спасибо на добром слове. — Потирая запястье, Олег направил гнедую к прохожему, внимательно оглядывая незнакомца. То ли колдун, то ли волхв, святой человек — поди разбери. Может, просто юродивый чьими-то магическими стараниями. Для освященного в Князь-Владимирском соборе крестика всякое колдовство, что не от церкви, враждебным кажется. Однако не рубить же его за это на дороге среди бела дня?

Середин повернул лошадь и пустился догонять спутников. Возле Пребраны натянул поводья, наклонился, осмотрев стремя и колено, которых касался странный нищий. Вроде, никаких покладов, ничего не добавлено. Правда, прикосновение старика крестик ощущал слабым теплом. Может, успел как-то наговорить, пометить?

Девушка нервно хихикнула, и ведун, выпрямившись, отъехал в сторону.

— Ты чего, боярин?

— Ничего, — покачал головой Середин. — Просто не понравился мне этот безумец. Надо бы вечером наговор от порчи сделать.

Пожалуй, это был лучший выход. Ведь ногу у девушки не отрежешь, это не конский хвост. И штаны снять тоже не потребуешь — надо же и приличия некие соблюдать!

— Мыслишь, колдун это черный был? — встрепенулся боярин. — То-то он хулу на великого князя нес! Надо было повязать его, да к князю для расспроса отвезть.

— Думаешь, охота князю со всяким нищим ругателем беседовать? — поинтересовался Середин.

— Некогда ему, батюшке, — со вздохом согласился богатырь. — Оттого и отпустил я безумца.

— Интересно, а что за племена за Булгарией живут? — спросила Пребрана. — Это ведь так далеко… Федосий, сказочник мамин, говаривал, псы там о двух головах бегают — одна мяукает и мышей ловит, другая по ночам дом сторожит. И змеи там на ногах ходят. А зубов у них нет, и они себе каменные вставляют, из самоцветов драгоценных. Коли кто такую змею убьет, враз богатым боярином становится.

Середин, не удержавшись, расхохотался.

— Ты чего? — повернул к нему голову богатырь.

— Слышал бы хан Ильтишу, какие страсти вы про его земли рассказываете, — покрутил головой Олег, — вот бы повеселился.

— А кто это такой?

— Правитель одного из племен, что за Булгарией живут. Я там в позапрошлую зиму путешествовал.

— Ужели? — едва ли не хором поразились богатырь и девушка. — И как там? Кто живет? Правда про зверей неведомых?

— Живут там зыряне, вотяки, остяки, вогулы, — пожал плечами Середин. — Богам поклоняются тем же, что и мы, однако правителей своих ханами называют. Разве только Велеса выше Сварога почитают, да святилища не за стенами, а в городах строят. Городов там много больших, народ руду копает, меха добывает, золото моет. Кузнецы в тех местах знатные, не хуже русских. Булгарские купцы брони, мечи в тех местах, на Урале, покупают, а после за Хазарию, арабам и персам продают. И спрос на них не менее, нежели на меха тамошние. Про прочие мастерства мало знаю. Ткани там, чеканку сильно не хвалят. Но для себя делают. Города у них, как и у нас, деревянные, стены вокруг земляные. Хлеба, каши мало едят, больше мяса. Булгары хитрые дружбу с ними ведут, воевать опасаются. Но в союзники часто берут на соседей ходить. На нас, то есть. На хазар, на половцев. Еще далее на восток самоеды живут, юраки, тунгусы. У них вера уже иная. Живут больше в юртах, но многие тамошние ханы дома деревянные рубят и амбары, на крепости похожие. Добро там держат и воинов. А собак или кошек двухголовых не встретил. Может, не повезло.

— А чего тебя в такие края далекие понесло, боярин? — спросила Пребрана.

— Слышал я, что Баба-Яга там живет, — признался Олег. — Вот и поехал. Надеялся найти.

— Нашел? — насторожились девушки при упоминании известной в народе покровительницы детей и хранительницы человеческого рода.

— Нашел, — кивнул Середин. — Из золота она, вдвое меня выше ростом.

— И как она?

— Да хорошо у нее все. Стоит себе и стоит. Я ей живот погладил и назад поехал.

— Ты погладил живот Бабе-Яге? — Пребрана подъехала ближе, пристально вглядываясь в его руки. — Какой ладонью?

— Отмахав ради нее почти две тысячи верст через сугробы и дикие места, я приложил к ней все руки, какие у меня только были.

Боярыня протянула руку, с видимым благоговением коснулась кончиками пальцев его запястья, потом отъехала в сторону. Ее нервозность можно было понять: прикосновение Бабы-Яги гарантировало здоровое потомство и сохранение рода на веки вечные. Правда, если женщина не могла посетить древнюю богиню сама, то тот, кто касался золотого идола, должен был погладить ее живот. И, разумеется, не через одежду.

— А дороги там какие? — поинтересовался Радул.

— Нет там дорог, боярин. Всё, как у нас, на Руси. Зимой на санях по рекам ездят, летом по ним же на лодках и ладьях. Племена тамошние многие по весне поля хлебом, овсом и ячменем засевают, да почти все со скотом на юг, в степи уходят. А в холода к полным амбарам на зиму возвращаются. Это те, что ближе к Булгарии расселились. А кто дальше, к горам — те в основном мастерством железным живут. Только сами мало торгуют, всё больше купцам продают, али соседям, что на торг приезжают…

За разговорами время бежало быстро. Солнце потихоньку катилось к закату, и когда возле россоха путникам встретился кряжистый вековой дуб с обгоревшей вершиной они уже подумывали о ночлеге.

— Помнится, нищий на дороге сказывал, что там стоянка удобная есть, — кивнула Пребрана на отходящую в небольшой лесок колею.

— Да, говорил, — согласился Олег. — И предупреждал, чтобы мы туда не сворачивали. Интересно, почему?

— Дык, нужно повернуть и посмотреть, — предложил Радул. — Чего нам бояться? От злых духов ведун защитит, с людьми тем паче управимся.

Он ехал первым и уже потянул правый повод коня. Небольшой отряд с полверсты проехал по узкой дорожке, еще саженей триста под кронами редко стоящих пирамидальных тополей, между которыми поднималась высокая трава, и оказался в чистом сосновом бору. Колея повернула влево, пересекла круглую полянку метров десяти в диаметре, ручеек шириной в два шага и на том берегу потерялась среди деревьев.

— Место вправду ладное, — спешился богатырь — Что скажешь, ведун?

— Удобное, — согласился Середин, недовольно оглядываясь по сторонам.

Сосновые лес, конечно, приятен и для здоровья полезен — но берегини больше любят места лиственные. Березки, кустарник низкий, особенно орешник и сирень. Жасмин любят — тот вообще, если берегинь нет поблизости, паршивеет мгновенно; паутина на нем нарастает, гусеницы листву жрут, жучки всякие в несметном количестве заводятся. А среди голых сосновых палок добрым существам, коли прийти захотят, и укрыться-то негде.

Зато — травы для лошадей в достатке, вода чистая, кострище старое, не раз путниками использованное. Грех такую стоянку бросать. Он вздохнул, спешился, подошел к Пребране:

— Дозволь помогу, красавица.

Девушка неожиданному предложению удивилась, но отказываться не стала и оперлась на предложенные руки, спрыгивая на траву. Середин вежливо улыбнулся, отошел. Крестик на левой руке, который он пронес над ногой боярышни, никак не отреагировал — магическое воздействие ушло. Это означало либо то, что в нем не было ничего особенного и оно просто развеялось, либо… Либо заклятие подействовало, выполнило свою роль и теперь его больше нет.

— Сосны, сосны… — Ведун вернулся к сумке, достал краюху хлеба, обломил краешек, добавил немного пшена, прихватил миску для воды. — Жалко, молока нет. Лесные жители молоко любят.

Не видя поблизости кустов, он выставил угощение в густую траву — там, где горькая полынь захватила себе несколько саженей светлого места, — поклонился:

— Сытости вам и радости, жители лесные, берегини и травники, лешие и лесавки и всякая душа, что возле нашего шалаша. Примите наше угощение, не сердитесь за вторжение. Вместе повечеряем, вместе переночуем, а поутру друзьями расстанемся.

Он отошел на несколько шагов и остановился, прислушиваясь… Нет, не шелохнулось ни единой травинки, не зашуршала листва. Не торопится никто за угощением. Или нет никого из маленьких лесных духов?

Когда такое случилось в последний раз, он напоролся на василиска. В предпоследний — на логово оборотня. Мелкая, дружелюбная к людям нежить обычно уходит из мест, где заводится нежить крупная и злая, — и теперь ведун начал жалеть, что не последовал совету странного нищего, но искать место для новой стоянки было уже поздно. Холоп с боярином Радулом ушли за хворостом, Рада снимала вьюки, расседлывала коней.

Середин отошел к своей паре, расстегнул на гнедой подпругу, снял седло, кинул на землю потник. Затем освободил от вьюков чалого. Сорвал пучок травы, тщательно отер спину и бока сперва кобыле, потом мерину и, лишь убедившись, что они уже остыли, пустил к ручью. Попьют, потом сами начнут траву щипать, разрешения не спросят.

Олег накинул на плечи косуху, несколько раз обошел поляну, с каждым разом всё больше и больше расширяя круг, однако ничего подозрительного не заметил, да и крестик оставался холодным. Не имелось тут никаких следов магического воздействия, и могилы, обещанной попрошайкой, тоже видно не было.

— Может, и обойдется… — пробормотал ведун, возвращаясь в лагерь.

Здесь уже разгорелся костер, грелась над огнем вода. Служанка приготовила миски, в одну из которых насыпала гречу, в другую — бурые кусочки вяленого мяса. Третья была пустой. Середин прихватил ее, сходил к ручью, зачерпнул воды, поставил возле берега, накрыл ладонями, забормотал наговор от порчи:

— В море-океане, на острове Буяне стоит бык железный, медны рога, оловянны глаза. Ты, бык железный, медны рога, оловяпны глаза, вынь из девы красной Пребраны порчу и верхову, слово колдовское, глаз черный, навет долгий. Брось в океан-море, а белый мелкий жемчуг-песок, в печатную сажень, чтобы она не могла ни выйти, ни выплыть, не подыматься бы отныне и до века…

Крестик заныл — значит, всё получилось правильно.

— Боярыня, глаза закрой… — Семь раз он брызнул с пальцев мелкие капельки наговоренной воды на Пребрану, избавляя ее от возможного сглаза, потом по разу тряхнул на каждого из спутников и прошел по поляне, осыпая ее влажной пылью. — Так спокойнее будет. Ну, и черту я на всякий случай вокруг проведу. Так что ночью не гуляйте.

Пока совсем не стемнело, Базан натянул тент, холопка полезла расправлять походное ложе. Боярышня присела ближе к ведуну:

— Ты и вправду Бабу-Ягу трогал?

— Правда.

— Побожись.

— Перуном клянусь, разрази меня гром.

— Ты чего! — хлопнула Пребрана его по колену. — Ты чего — князь, Перуном клясться?

— Как умею.

— Значит, правда трогал?

— Правда.

— Покажи руку.

Середин повернул левую ладонь вверх. Девушка с минуту просидела тихо, потом осторожно положила ему на ладонь свою. Вдруг резко отпрянула, поднялась:

— Ничего ночью не случится, ведун?

— Постараюсь, — неуверенно пожал плечами Олег. — Вроде, спокойно всё.

— На тебя надеюсь! — напомнила боярышня, словно была тут самой главной. — Что-то есть не хочется. Рада! Давай, снедай по-быстрому и ко мне приходи. Мерзну.

Ночные смены распределили, как и в прошлый раз: Базану — вечернюю, ведуну — ночную, боярину — предрассветную. Середин, спутав коням ноги, обсыпал лагерь тонкой линией толченого угля, завернулся в шкуру и провалился в глубокий сон.

Он в очередной просыпался, шел к холодильнику, высыпал сваренные накануне макароны на сковороду, заливал яйцом, торопливо ел, после чего сбегал вниз, садился на мотоцикл и мчался, вдыхая ароматные сизо-белые выхлопные газы. Потом открывал кузню, разогревал уголь. И всё было бы хорошо, кабы не струя вентилятора, что выбила из горна один уголек, и тот упал ему прямо на запястье…

Олег открыл глаза, потер левое запястье, к которому плотной тряпицей был привязан крестик. Больно, конечно, — но лучше не снимать. Пару раз он уже попадался, переложив амулет в карман, а потом забыв прикрепить его обратно. Спокойнее потерпеть, чем остаться без предупреждения, когда нежить какая-нибудь явится.

Ведун приподнял голову, оглядывая лагерь. Холоп сидел у еле тлеющего костра, экономя дрова. Судя по позе — не спал. Вокруг стояла тишина, через заговоренную черту никто не рвался. Хотя, конечно, тут не болото, нежить стаями не мечется. Может, кто темный и незаметный тихо прорваться пытается — но это не страшно. Пока человек линию не порвал — духам ее не одолеть.

Середин опять закрыл глаза, опустив голову на мех, и подумал о боярине Радуле. Ведь наверняка изборский князь ему не меньше серебра отвалил, чем самому Олегу. А меч у него — булат высшего класса. Такой один целой деревни стоит. И конь редкостный. И всё это здесь, рядом. Только руку протяни и возьми. Боярин сейчас спит. Подойти тихонько, резануть ножом по горлу — и никто не узнает, как разбогател вольный охотник…

Ведун услышал шевеление возле сумок, схватился за рукоять сабли, откинул край шкуры, рывком вскочил:

— Ах ты, гнусь!

Холоп, что пытался развязать его мешок, развернулся, выхватил меч и оскалился. В красном от углей свете зубы показались рядками кровавых клыков. Базан рубанул — неумело, из-за головы. Олег отступил, вскидывая саблю вверх и давая клинку воришки соскользнуть с нее в сторону. Тот ожидал весомого отпора, а потому по инерции пролетел вперед вслед за тяжелым клинком, оказавшись от ведуна на удалении полуметра, а потому рубануть его Середин не смог и просто ударил в лоб оголовьем рукояти.

Мальчишка молча рухнул на спину — но было уже поздно. На шум из-под полога выскочили обе девицы. Рада остановилась, раздумывая, а Пребрана рванула на себе рубашку, раздирая ворот до живота, кинулась вперед, чуть не сбив Олега с ног, и завопила в голос:

— Помогите, насилуют! Люди!!! Люди добрые! Смотрите! Смотрите на него! Он меня…

Промелькнуло что-то светлое, похожее на детский эмалированный горшок, и смахнуло девушку, как муху. Пребрана ватным кулем откатилась к своей служанке, которая, пользуясь моментом, уже лезла Олегу в суму. Причем не в суму с деньгами, а в ту, что с кузнечным инструментом.

— Боя… — указал было Радулу на нее ведун, но увидел его оскаленное лицо и шарахнулся в сторону. В тот же миг рядом прошелестело что-то массивное, со смачным шлепком врезалось в землю. — Ты чего, боярин?

— Щ-ща… — Тот замахнулся снова.

Середин вскинул было по привычке саблю, но вовремя сообразил, что против палицы эта тростинка не спасет, и резко пригнулся.

Ш-ш-ш-ш-р-р-р-р — прошелестело над головой. Середин отскочил, облизнул губы:

— Боярин, ты чего?

— Что, бродяжка безродный, разжился серебром из княжеской казны? — с ненавистью пробормотал богатырь. — Не бывать такому, чтобы смерд простой богаче боярина был. Мое всё будет! А тебя здесь закопаю!

Он снова взмахнул палицей. Олег отскочил, оказался рядом с Радой, уже вытряхивающей инструмент на землю, и коротко тюкнул саблей вниз — оголовьем по макушке. Дабы на чужое не зарилась. Холопка шлепнулась лицом на железяки, а ведун с кувырком ушел от очередного удара.

— Ты с ума сошел, придурок? — зло спросил он. — Смотри, игры кончились. Я тебя сейчас, как бабочку на булавку, наколю.

Но Радул швырнул палицу вперед, и Середину опять пришлось отскакивать. Под ноги попались какие-то узлы, грохотнул щит. Ведун радостно нащупал рукоять, рванул вверх:

— Всё, теперь ты покойник!

Правда, защитное оружие оказалось неожиданно тяжелым — похоже, он хватанул не свой, а Радулов щит. Но всё равно — теперь он мог не бояться за свои кости. Принять палицу на щит, укол снизу — и можно грузить добро боярина себе на коня.

— Получай! — Прошелестела палица, оглушительно грохотнула деревяшка…

Середин понял, что он летит. Порхает, как старый конверт на сквозняке. В этот момент он всем телом врезался во что-то твердое, и настала темнота. Потом перед глазами поползли розовые круги, и, наконец, ведун смог поднять веки.

— Где ты?! — кружил вокруг полыхающего, как овин, костра Радул. Видать, весь хворост в огонь засыпал. — Где ты, трус?! Иди сюда и сразись со мной!

Середин тряхнул головой, поднес к глазам правую руку — в ней была зажата сабля. Поднес левую — та сжимала рукоять от щита. На рукояти сиротливо болталась одинокая полукруглая дощечка. Ведун, сплюнув что-то вязкое и солоноватое, откинул мусор и крадучись двинулся вокруг лагеря, собираясь зайти громиле за спину. Крестик слегка отпустил — жар стал не так силен. И Олег остановился. Весь его опыт, многолетний навык, инстинкт охотника за нежитью кричали: «Ты идешь не туда! Сперва уничтожь колдовство!».

Ведун остановился, повернул обратно, шаря по телу левой рукой… Как назло, кистень остался возле шкуры, в кармане косухи. И его охраняла могучая фигура киевского богатыря. А сталь против магического существа может и не подействовать.

Крест с каждым шагом жег его всё сильнее, пока боль не перехлынула порог, за которым Середин перестал различать, теплее или холоднее становится серебро. Понятно было главное: нежить где-то здесь, совсем рядом! В пляшущем свете костра никаких существ разглядеть не удавалось. Только лес — сосны, мягкая подстилка, лиственница…

Стоп!!! Никаких лиственниц тут вечером не стояло…

Ведун замер, потом попятился на два шага и с размаху рубанул по странному стволу. Сабля впилась глубоко в плоть… И в тот же миг перед ним открылся глаз — огромный, с человеческую ладонь. Долгое, долгое мгновение они с нежитью созерцали друг друга в упор. Потом Олег снова взмахнул саблей — но нежить, видом и размерами похожая на дерево, скакнула, растворяясь во мраке, и на Середина обрушилась огромная, нестерпимая усталость. Он с трудом удержался, чтобы не сесть, не упасть прямо там, где стоит, на лесную подстилку и не уснуть.

У костра с шумным выдохом сел на бесчувственного холопа богатырь.

— Эй, боярин! — попытался крикнуть ведун, но из горла вырвался только слабый шепот: — Боярин, ты еще хочешь меня убить?

Вместо ответа Радул поднялся, с видимым усилием сделал два шага до своего ковра и рухнул на него. Олег, волоча саблю по земле, дошел до лагеря, обогнул костер. Подумал о том, что нужно восстановить линию вокруг лагеря, но тело его уже забиралось в мягкий мех, прикрываясь краем шкуры.

— Ведун…

Олег взвыл от боли, вскочил и шарахнулся в сторону от богатыря. Потом расстегнул ворот рубахи, сдвинул его к плечу… Весь бок и левая рука до самого локтя представляла собой один огромный кровоподтек.

— Электрическая сила!!! — Середин полуприкрыл глаза и застонал.

— Мне тут сон приснился недобрый, ведун, — виновато кашлянул Радул. — Я тебе пересказать хотел, да токмо вижу… Это… Щит мой расколотый у дерева валяется. И сумки твои раскрытые… Ну, и сабля тут, палица…

— Еще один такой сон, — с чувством ответил Середин, — и для поминального костра ты сможешь свернуть нас в трубочку.

— Прям не знаю, что на меня нашло, ведун, — виновато потупился могучий воин. — Ты, это… Ты не держи… Наговорил я тебе ночью… Не знаю… Не от души это… Ты это… Прости меня, что ли?

— Это не ты, — искреннее раскаяние боярина заставило Олега воздержаться от дальнейших подколов. — Это абас.

— Какой абас? — оглянулся по сторонам Радул.

— Тварь такая, нежить. Одна нога, одна рука, один глаз. Неуклюжая, на дерево похожа. Сама толком пакостить не умеет, но зато людей на преступления способна направлять. Что есть у кого гнусного глубоко в душе, то она всё наружу и вывернет. Кто красть начинает, кто людей резать, кто еще чего. Абас, одним словом. — Прикусив губу, Олег поправил рубашку. — Одного понять не могу: как он здесь оказался? Ворон сказывал, они только в Сибири живут. Или, как попрошайка говорил, «за Булгарией».

— Значит, честно он нас упреждал?

— Не уверен, — сморщился ведун. — Может, предупреждал, а может — завораживал. Иначе чего мы тут все оказались? Чего нас сюда понесло? В общем, либо знал колдун наш, что еще у Себежа отметился, про абаса, либо специально его сюда вызывал. В любом случае, враг это опасный, ухо нужно держать востро. Одного не пойму — чего он к нам так привязался?

Олег наклонился было свернуть шкуру — и опять взвыл от боли.

— Дай, я, — попросил боярин. — Ты отдохни.

Единственное, что могло утешить Середина в этой ситуации, так то, что прочие его попутчики, прячущие друг от друга глаза, выглядели не лучше. У Базана на лбу выросла такая шишка, словно вот-вот должен открыться третий глаз. Раде железки, в которые она рухнула, посекли все лицо. Пребрана имела распухшее ухо и синяк во всю левую щеку, куда пришлась оплеуха богатыря. Показываться в таком виде на людях не хотелось никому — но еще меньше хотелось остаться у ручья еще на одну ночевку. Разумеется, в отличие от Олега, они могли спокойно шевелиться — ни руки, ни бока при каждом движении не болели. Зато ведун имел куда более важный плюс: поддавшись влиянию абаса, он всё-таки не успел натворить ничего, за что сейчас пришлось бы краснеть. Однако… Однако, глубоко в душе он, оказывается, жаден, как скупой рыцарь. Чуть не зарезал Радула ради полкило серебра и меча с лошадью… Неужели правда?

Завтракать не стали — навьючили лошадей, поднялись в седла и широким шагом выехали обратно на тракт. Но не успели одолеть и двух верст, как крест на запястье начал плавно наливаться теплом. Середин придержал гнедую, поднялся на стременах, оглядываясь по сторонам. Справа тянулся лужок с несколькими кустами вербы, слева пологий гладкий склон уходил к воде.

— Где-то здесь он… — пробормотал Олег. — Проверяет, кто после ночевки выжил. — И он громко, в голос, пообещал: — Зря прячешься, черная душонка! Всё равно я тебя найду и наизнанку выверну! Беги, колдун, беги! Не то будет поздно.

В ответ луг внезапно зашелся утробным зловещим хохотом. От неожиданности кони захрапели и понесли, отказываясь слушаться поводьев. В первую минуту Середин, вырвавшийся вперед, попытался управиться с кобылой, но потом махнул рукой и только пригнулся к гриве. Лошадь не мотоцикл — в стену не врежется, на таран не пойдет. Выдохнется — сама на шаг перейдет.

Так и получилось. Бешеной скачки хватило от силы на полчаса, после чего гнедая, устало хрипя и мотая головой, затрусила мелким шагом. С губ, из-под ремней упряжи падали крупные хлопья пены. Немного погодя подтянулись и остальные путники. Кони у всех дышали тяжело, прядали ушами, кивали головами в такт каждому шагу. Однако останавливаться маленький отряд не стал — лошади после такой нагрузки выходиться нужно, остыть, дыхание успокоить. Потом уже, спокойную, поить можно. И в самую последнюю очередь — кормить. Не то не будет лошади — запарится, отечет, заболеет. Какой тогда с нее толк?

Дорога тем временем отвернула от реки куда-то в поля.

— Петлю тут Днепр делает, — пояснил богатырь. — Верст десять. А тракт прямо идет. Как Тумановку минуем, вскоре опять к воде выйдем.

— Святилище есть у Тумановки? — переспросила Пребрана.

— Как же без него? Люди, чай, живут.

— Зарям обеим дары хочу принести, на исцеление. — Девушка осторожно коснулась черной шеки подушечками пальцев и с надеждой спросила: — Остановимся?

— И мази хорошо бы купить на барсучьем жире, — добавил от себя Олег. — И хорошо бы, чтоб в состав входили мед, свинец и маковое молочко.

— Ты умеешь изготавливать снадобья? — удивился богатырь.

— А куда я денусь? — Ведун попытался пожать плечами и тут же застонал. — Против нежити и злых духов мало мечом махать. Их и травануть нужно уметь, и испугать, и отгородиться. Жаль, хлопот много с приготовлением. Травы многие только в определенный день и час собирать можно. Хвосты мышиные да змеиную кожу по полтора года сушить надобно в тени, в тепле, где-нибудь на чердаке. Мыло варить тоже никто не даст — вонь от этого процесса месяца три выветриваться будет. Где мне этим заниматься? Оттого своих снадобий и не имею совсем. Не с руки.

Тумановка — деревенька на пять дворов — частокол имела чисто символический, годный разве против диких зверей. Похоже, в случае военной беды жители рассчитывали больше не на меч и отвагу, а на темнеющий за оврагом густой лиственный лес, к которому от ворот тянулись сразу три дорожки, не считая тропинок. Постоялого двора тут почему-то не было, но боярин договорился с хозяевами крайней избы, что путников пустят на сеновал, на чердак над длинным хлевом. Крестьяне были бы не против уложить гостей и в доме — но ведун напомнил Радулу про мстительного колдуна и посоветовал ночевать всем вместе, чтобы поодиночке не попасться. Причем отдельно от ни в чем не повинных людей.

Сложив вещи и оставив лошадей на хозяйской конюшне, все вместе они пошли к местному святилищу, что поднималось над деревней, чуть в стороне, на вершине взгорка правильной полукруглой формы. Олег даже подумал, что это — древний могильный курган. Хотя вряд ли люди стали бы ставить идолы богов на таком месте.

Внутри святилище выглядело весьма скромно — как, впрочем, большинство маленьких деревенских капищ. Три неизменных центральных идола — Сварога, Даждьбога и Велеса, — несколько второстепенных. В здешнем храме не оказалось Перуна и Похвиста, столь почитаемых в новгородском крае, не нашлось места для Макоши. Зато Триглава возвышалась почти рядом с главными богами, а Заря-Заряница, к радости Пребраны, была даже в двух ипостасях — Утренняя и Вечерняя. Разумеется, никаких алтарей тут не имелось, и свои подарки путники положили прямо на землю: два венка из собранных по дороге полевых цветов, крынку с тушеной свининой да четырех связанных за лапы цыплят, взятых на хозяйском дворе.

— Помоги нам, Заря-Заряница, — торопливо забормотала девушка, — помоги нам в исцелении, от ран кровавых в избавлении. Одари нас своею ласкою, избави от страданий и горестей.

Ей вторили холоп и служанка. Боярин положил две монеты к ногам Сварога. Впрочем, ему никакого исцеления не требовалось.

— Ответили ли вам боги, добрые люди? — вошел в ворота загорелый рябой мужик с ярко-рыжей окладистой бородой и взлохмаченными волосами. Если бы не неизменный для всех волхвов серый балахон с капюшоном, опоясанный пеньковой веревкой с узелками на конце, его можно было бы принять за обычного пахаря, возвращающегося с утреннего покоса.

— Дары мы Заре принесли, отец, — поклонилась ему Пребрана. — Просим в исцелении помочь. Кому кровушку остановить, кому кожу выбелить.

— Ого-о… — охнул волхв при виде лица девушки. — Да, вижу, и вправду дело у вас к богине важное.

— А коли так, — подал голос Середин, — не могла бы богиня в лице своего служителя сменять нам пару новгородских чешуек на хорошую барсучью мазь? Только не на жир простой, а с травами лечебными. Точнее, с ромашкой, маком и воском пчелиным. Или хотя бы с медом.

— Дерзок ты, человече, коли не милости у богов, а товара просишь, — покачал головой мужик, поглаживая бороду. — А ну, заместо барсучьей, они тебе медвежью пошлют? Тогда и брать не станешь, и дары обратно унесешь?

— Нету, значит, мази? — понял ведун.

— За две чешуйки? — Волхв перевел взгляд на девушку, прицокнул языком:

— Нехорошо… А мази за две монеты у меня нет. Боги не торгуют своей милостью. Они одаривают. Или отказывают в ней. Тебя тоже зашибло, грубиян?

— Зашибло, волхв, — признал Олег.

— Мало зашибло, — холодно ответил мужик. — Ждите здесь.

Он ушел за истуканов, открыл низкую дверцу в задней стене и вскоре вернулся с небольшим туеском.

— Грешно к богам грязными приходить, люди. Хоть и с дороги, а перед святилищем омыться надобно, а не нести сюда пыль четырех дорог. Вот, возьми, красавица… — Он протянул туесок Пребране. — Сейчас в баню идите. Мойтесь, парьтесь хорошо. Как невтерпеж станет, мазью этой место увечное намажьте. Вы двое, — указал он на холопов, — спать ложитесь, у вас и так всё зарастет. А вы перед вечерней зарей сюда возвращайтесь. Стану богов за вас просить, милость искать. И не опаздывайте, не то до утренней зари мазь силу свою потеряет.

— Благодарствую тебе, отец, — низко поклонилась девушка. — Непременно придем.

За воротами Олег потянулся было к туеску:

— Дай посмотреть, чего там волхв намешал. — Но Пребрана решительно отвела его руку:

— Не серчай, ведун, но мне мазь дана, и неча тебе ее глядеть. В бане велено мазаться, там и глянешь.

К чему Середин никак не мог привыкнуть на Руси, так это к банному целомудрию. Женщины могли стесняться мужиков и наоборот сколько угодно — но только не в бане. Здесь все сплошь и рядом мылись вместе — голые, довольные, распаренные, — не особо заботясь о приличиях. В большинстве случаев ведуну приходилось ложиться на полок на живот, прижимая к доскам возмущенную таким положением вещей плоть, и стараться не смотреть по сторонам. Однако в этот раз всё оказалось куда проще: зашибленный бок так болел при каждом движении, что плотские мысли обрывались резко, едва успевали возникнуть. И даже пугающий обычно горячий березовый веник на этот раз не казался столь ужасным.

— Первый раз для чистоты. — Жахнув воды на раскаленные камни, боярин прошелся резко пахнущим веником по спине и ногам Середина, плеснул воды. — Переворачивайся, теперь еще разик… Хорошо? Теперь омоем, и еще парку… Рада, да кто же так греет? Без замаха надо, а так, легонечко, с постукиванием…

Пребрана взвыла: «легонечко» у Радула получалось куда хлеще, нежели у служанки со всего размаха.

— Нравится? Вот еще разочек пройдем… — Веник побежал по костям девушки, туго обтянутым тонкой кожей. Даже грудь заменялась у нее всего лишь двумя маленькими кнопочками, провалившимися между ребер. — Теперь на живот поворачивайся.

— Про ведуна забыл, боярин, — с трудом выдохнула Пребрана. — Я уж так, с Радой…

— Я про всех помню… — На камни опять полетел большой ковш воды, и обжигающий паром воздух настойчиво полез в ноздри и рот. — Сейчас еще раз омоем, а потом, как согреетесь, опять маленько веничком пройдем.

Больше всего Середину хотелось из этого кошмара убежать — но сил уже не оставалось, и он безнадежно закрыл глаза, завидуя ракам, которые проходят похожую процедуру только раз в жизни. Тепло пробиралось в тело — под влажную от пота кожу, под размякшее мясо, к незнающим, что такое внешний мир, косточкам. Он почти не шелохнулся, когда по нему опять побежали тонкие березовые прутики.

— Вот, нутряную грязь сейчас выгоним, а теперь водичкой и смоем… — На Олега обрушилась бадья воды, потом еще одна. — Глянь, и не шевелится уже. Ты, ведун, часом не сомлел?

— Сам не знаю, — сел на полке Середин. — Ну, ты и парить, боярин!

— Хорошему человеку пара не жалко!

Пребрана уже натирала свою щеку и ухо мазью. Получилось это у нее довольно быстро, и она подошла к Олегу:

— Давай, руку чуть отодвинь…

Девушка стала плавными осторожными движениями размазывать ему по боку волховское зелье. Запахло мятой, бок ощутил холодок и легкое онемение, снимающее боль. Впервые за день в теле наступало облегчение. Пребрана прошлась по всему боку, потом начала натирать руку, наклонилась немного вперед, шепнула:

— Животик мне погладь, боярин…

Олег на миг удивился, потом улыбнулся и обеими ладонями провел ей от нижних ребер до влажных волос внизу, обратно, потом еще несколько раз справа налево.

— Благодарствую… — Она опять качнулась вперед и коснулась его губ своими.

Ведун совсем было ответил на ласку, но тут из памяти всплыл громкий крик: «Насилуют!», и любовное настроение мгновенно прошло.

— Интересно, который ныне час?

— До заката далеко.

— Еще дойти нужно…

Середин слез с полка. Покачиваясь, добрел до выхода, распахнул дверь в предбанник, вдохнул прохладный воздух, и в теле тут же возникла необычайная легкость. Он надел чистое исподнее, сунул ноги в сапоги, вышел на улицу и упал на лавку рядом с Радулом, откинувшись на стенку:

— Хорошо…

— От, и половина лечения прошла, — сделал вывод киевлянин. — Теперь кваску вам холодного испить надобно, да и в святилище идти. Там волхв над вами молитвы пошепчет — и вовсе исцелитесь.

— Не хочу никуда идти…

— Надо ведун. Куда ты с такой рукой?

— Солнце еще высоко.

— Дык, это оно пока высоко! А как сберетесь, пока дойдете — оно и сядет. Опять же, до зари волхв звал. Стало быть, не на закате туда прибыть надобно, а пока светло. Давай-ка, одевайся, ведун. Счас и Пребрану позову.

Взяв себя в руки, Середин поднялся и вернулся в предбанник — одеваться.

Радул оказался прав. После парилки, несмотря на легкость в членах, идти быстро не хотелось, а потому они с девушкой брели по дороге, еле переставляя ноги, и вошли в ворота святилища, когда до заката оставалось всего ничего.

Рыжебородый встретил их у идолов Зари, между которыми был расстелен ковер. Волхв деловито осмотрел лицо девушки, не обратив на Олега особого внимания, потом махнул рукой:

— Ложитесь.

Ведун с боярышней, переглянувшись, вытянулись на ковре, лицом к темнеющему небу.

— Тебя, Заря-Зарница, Рада-Радуница, общая сестрица, словом своим заклинаю, делом зазываю, именем выкликаю, — быстрым речитативом заговорил волхв, приседая на углах ковра, и Олег почувствовал легкий ароматный дымок. — Приди в храм свой, взгляни на детей своих, дыхание свое им подари, их забери на ночную смерть, на дневное воскресение… Дышите глубоко, постоянно глубоко, не прерываясь, — наклонившись, зашептал больным волхв. — Вдыхайте Зарю полной грудью, без роздыха, пока ночь не придет.

Пребрана глубоко и часто задышала, и ведун последовал ее примеру. Они дышали так минуту, другую. Голова начала побаливать, кружиться — но Середин продолжал лечебный ритуал, полагаясь на опыт здешнего волхва. Между тем мышцы рук и ног стало скрючивать судорогой, огонь охватил обручем всю грудь, голова закружилась сильнее — и ведун почувствовал, как, вращаясь вокруг своей оси, он проваливается куда-то вниз, сквозь ковер, сквозь землю. Наступила тьма — но не холодная, глянцевая, враждебная, а мягкая, бархатистая, уютная, словно мех черного соболя.

И Олег погружался в нее, закручивал на себя, ничего не чувствуя и не желая, в полном и блаженном небытии. Только темнота, темнота, темнота…

Когда он открыл глаза, небо уже розовело. Утренняя прохлада забралась под рубашку, заставив его встряхнуться и сесть. Рядом зашевелилась Пребрана:

— Где я? Что это было?

На лице ее не оставалось никаких следов кровоподтека, и Олег тут же крутанул в суставе левой рукой, пощупал бок. Не болит!

— Надо же, прошло!

— А у меня тоже? — схватилась за щеку девушка. — Да, ничего не чувствую!

— Просто чудо, — удивился ведун.

— А славную мы с тобой ночь наедине провели, боярин, — томно сообщила Пребрана.

Середин нервно дернулся и вскочил:

— Жалко, что ничего не было, — напомнил он.

— И правда, жалко, — согласилась девушка. Заскрипели, отворяясь, ворота, в святилище вошел волхв. Оценивающе посмотрел на одного, на второго.

— Благодарствуем тебе, отец, — поклонились молодые люди.

— То не меня, то Зарю благодарите. Ее милость.

— За такое чудо ничего не жалко, — полез в карман Середин. — Хочу подарок богине сделать.

— Богам серебро ни к чему, — хмуро ответил волхв. — А я от тебя ничего не приму.

— Это почему? — не понял ведун.

— Гордыни в тебе чрезмерно, смертный. За милостью в чужой дом приходишь, с просьбою — а уж себя выше всех мнишь. Совета не ждешь, своего завсегда требуешь. В свой дом я бы тебя и не пустил, да токмо это дом божий. Ты Заре поклонился, я ей слова твои донес. А знать тебя не хочу. Ступай.

Середин почувствовал, как у него горят уши. Однако он нашел в себе силу спокойно поклониться хранителю святилища и вежливо ответить:

— Всё равно, спасибо тебе, отец. Раз брать с меня ничего не желаешь, должник, стало быть, я твой остаюсь. Коли понадобится чего, ты об этом помни…

— Прощаю! — отмахнулся волхв.

— …и я помнить буду, — закончил Олег, поклонился еще раз и, развернувшись, покинул капище.

Киев

Поехать в тот же день дальше не получилось: снятую перед баней одежду Радул отдал постирать, а потому пришлось дожидаться, пока она высохнет. Зато люди и сами отдохнули, и дали роздых лошадям, так что на следующий день без труда одолели почти сто верст до ближайшего города.

Рогачев не произвел на Олега особого впечатления. Разве только размерами крепости. Земляные валы в два роста шли тремя кругами, сужаясь к центру, и на каждом стоял высокий тын, подпертый изнутри основательными, в полтора обхвата, подпорками, и с башнями через каждые пятьдесят-сто саженей. Детинца, как понял ведун, здесь не имелось. Да и откуда — город-то не стольный.

Заночевали на постоялом дворе. Так оно спокойнее. И нечисти в жилье человеческом не в пример меньше, нежели в лесах или, пуще того, в болотах, и от злого умысла проще защитить дверь и пару окон, нежели открытое пространство вокруг лагеря. Утром ведун тщательно проверил лошадей, но никаких следов колдовского воздействия не заметил, и отряд не спеша, на рысях, тронулся дальше.

Дорога вывернула к Днепру почти сразу за городом и теперь большей частью бежала вдоль реки. По правую руку лес стоял сплошной стеной, под копыта несколько раз ложилась скользкая гать, и Олег понял, что они опять заехали в болотистые места. Вязи тянулись едва ли не весь день, пока путники не выбрались к речушке, которую боярин назвал звучным именем Березина.

Здесь понадобилось остановиться на дневку и расседлать лошадей — брод доходил им почти до спины, и вьюки неминуемо бы намокли. Помочь вызвались двое лодочников, но Радул презрительно отказался от их услуг и самолично перенес все узлы в четыре приема. Коней пришлось вести в поводу. Река — не баня, а потому раздеваться полностью все застеснялись и намочили одежду. На берегу разбрелись по кустам переодеваться, после чего отжимали исподнее, укладывали по узлам, выбирая такое место, чтобы ничего не намокло. Но несмотря на такую заминку и еще один, хотя и мелкий, брод, до сумерек восемьдесят верст они таки одолели и ночевали опять на постоялом дворе в городе Речица, ничем не отличимом от Рогачева. И опять поутру никаких признаков внимания таинственного чародея Середин не нашел.

За Речицей дорога изменилась полностью. Теперь справа от путников тянулись раздольные луга, поросшие высокой, по пояс человеку, травой, изредка прорезаемые прямоугольными хлебными делянками, а слева, за рекой, виднелись темные, почти черные лиственные болотные леса. После полудня целеустремленно текщий на юг Днепр вдруг повернул на юго-запад, чем очень обрадовал боярина Радула.

— То он ужо к Киеву повернул! Теперича совсем немного осталось. Вечерять на порубежье княжества Черниговского станем! — Он дал шпоры коню, переходя на размашистую рысь, и остальные всадники вынужденно припустили следом. Однако много выиграть путникам не удалось. По всей видимости, города на Днепре стояли аккурат на расстоянии дневного перехода один от другого, а потому путники прискакали в селение Драники всего лишь немного раньше, чем добрались бы обычным аллюром.

Ночь прошла спокойно, и Олег начал надеяться, что неведомый колдун от них всё-таки отстал. Рано на рассвете торопящийся домой Радул уже поднял своих товарищей с постели и повел дальше. Накатанный тракт вывел их к высокому откосу, и киевский воин указал кнутом вниз:

— Сейчас самолетом на тот берег, и дальше помчимся, через Любеч к Киеву.

Середин взглянул на реку и с трудом сдержал смех: действительно, самолет как раз перевозил от берега к берегу обоз из пяти телег. Мог бы и сам догадаться — самолетом здешние жители называли самый обыкновенный паром![8]

Здесь, ни берегу, Олег впервые за годы пребывания в этом мире оказался в пробке — несмотря на ранний час, у сходней скопилось полтора десятка крестьянских телег. Боярин Радул почему-то проявил скромность, и путникам почти два часа пришлось ждать, пока паром четыре раза сплавает туда и обратно.

Пятеро всадников и четыре заводных лошади заняли весь самолет, так что путники переправились через реку только своей компанией. Они миновали скопившуюся на левом берегу череду повозок и на плотном, до каменной твердости, утоптанном тракте перешли на рысь. Сырости вокруг не чувствовалось, но по обе стороны тянулись густые леса, словно возросшие на влажной почве.

— В Любеч завернуть надобно, — погоняя коня, сообщил боярин. — Статься может, там князь ныне, в крепости.

— И большая петля? — спросил Олег.

— Не, на дороге прямо град стоит.

— Тогда о чем разговор?

— Упредил просто…

Они вытянулись по дороге в узкую цепочку: первым мчался богатырь с заводной лошадью, следом ведун, за ними обе женщины, а замыкал отряд Базан, державший в поводу сразу двух коней.

Дорога обогнула поросший соснами холм, нырнула в светлую от берез ложбинку, снова выбралась наверх, оказавшись среди могучих вязов, образующих редкий, но тенистый лес с густым подлеском из волчьего лыка и боярышника.

— Дяденьки, поможьте! — кинулся чуть не под копыта малец лет десяти. — Поможьте, батьку деревом придавило! Не оттащить!

— Далеко? Показывай! — Боярин без колебаний отвернул за мальчонкой на тропку, и Олегу стоило большого труда нагнать его еще до того, как богатырь скрылся под кронами, оттеснить в сторону и поймать мальчонку за шиворот, рванув вверх, к себе. Ноги мальца оторвались от земли — но тут ворот с громким треском оторвался, и бедолага шмякнулся на спину.

— Ой, мама… — только и смог простонать он от удара.

— Ты, никак, обезумел, ведун? — натянул поводья Радул.

— Это ты обезумел, боярин! Куда тебя несет — ни брони не надел, ни щита не приготовил?

— На что броня дерево подымать?

— Э-э, боярин, честный ты человек, — вздохнул Середин. — Не привык еще к подлостям. А я в дороге всякого насмотрелся. И, памятуя колдуна сгинувшего, в плохое верю быстрее, чем в хорошее… — Наклонился с седла и спросил: — Сколько их?

— Кого? — простонал малец. — Не понимаю, дяденька. Ой, больно! За что вы меня так? И рубашку по…

Ведун сцапал его за ворот спереди, накрутил полотно рубахи на кулак и выпрямился в седле, отрывая мальчишку от земли. Развернулся, выехал на дорогу, отпустил его возле холопа:

— Смотри за ним в оба глаза, Базан. Коли шум и лязг из леса услышишь, сразу голову ему пополам руби, да сам на помощь нам поспешай.

— Не надо, дяденька! — испугался малец. — За что? Не делал я ничего!

— А чего ты боишься? — усмехнулся ведун, выдергивая саблю. — Ну, вытащим отца твоего из-под бревна да вернемся.

— Я не сам, дяденька, не делал я ничего! — еще жалобнее взвыл мальчишка. — Меня заставили!

— И как?

— Две деньги серебряные дали…

— Страшная угроза, — согласился Олег и опустил саблю, упершись кончиком клинка ему в ключицу: — Сколько их?

— Десять, и еще два, — всхлипнул малец. — Нурманы все, варяги заезжие.

— Так бы сразу и сказал. — Середин убрал клинок и спрыгнул с гнедой, начал снимать чересседельные сумки и скрутку за седлом. Вес небольшой, а всё едино в бою лишний. Косуху, наоборот, надел и застегнул молнию до ворота. — Боярин, ты слышал?

— Дык, не глухой… — Богатырь тоже вернулся на дорогу, спешился, полез в сумку заводного коня, достал толстый кожаный поддоспешник, застегивающийся на правом боку, сверху накинул шелестящую кольчугу, а на нее еще и куяк — куртку из мягкой кожи, обшитую спереди крупными железными пластинами. Затянул пояс с мечом и палицей, раскрыл колчаны, проверил, насколько легко выходит лук.

— Вы чего, бояре? — широко раскрыла глаза Пребрана. — Сказал же малец, двенадцать норманнов там!

— Коли татей зараз не перебить, — сурово сообщил боярин, — всё едино потом накинутся. Но тогда уж могут и нежданно явиться. Заказано с душегубами речи вести — и бежать от них негоже. Разить надобно, где встретил.

— Раскрытая засада, — добавил Олег, — это западня уже для того, кто спрятался. Где они, кстати, проходимец? Гляди: обманешь, не вернемся мы — так ты тоже головы враз лишишься. Базан обманщиков не любит.

Холоп согласно кивнул и по-собачьи оскалился, полуобнажив меч.

— Два по сто сажен будет, — махнул в сторону тропы маленький предатель. — Поворот там крутой на тропе. На нем и ждут.

— Отлично… — кивнул ведун, напяливая на голову треух. От прямого удара шапка, может, и не спасет, но от скользящего, или от кистеня — выручит. — Едем?

— Да пребудет с нами милость Сварога, — кивнул богатырь. — Пошли.

Тропинка, уходящая в заросли, была узкой. Однако кони раздвигали грудью ветки кустов, и мужчины без особого труда ехали рядом, стремя к стремени.

— Норманны к лошадям непривычны, — негромко заметил Олег. — А пеший против конного боец слабый.

— Это да, — согласился богатырь.

— Значит, они попытаются как-то нас из седел сразу выбить. Либо сбросят что-нибудь, либо веревку поперек дороги натянут. Или сверху спрыгнут.

— Не спрыгнут, — мрачно пообещал Радул, достал из колчана лук и наложил на него стрелу.

По мере того, как они углублялись в лес, вокруг сгущался сумрак. Кустарник, которому не хватало света, стал заметно реже, а тропинка — шире. Теперь всадники ехали уже не вплотную друг к другу, но тем не менее внимательно вглядываясь в кроны деревьев и невысокий боярышник, надеясь заметить отблеск обнаженного клинка, брони или настороженный взгляд. Но первой в глаза попалась обычная веревка — она была привязана к вытянувшейся над тропой толстой ветке, как раз над поворотом за раскидистый куст ракиты. Путники натянули поводья, остановившись в трех десятках саженей от опасного места.

— За ракитой, что ли, выжидают? — негромко спросил Олег.

— Вон там кто-то есть!

Радул резко натянул лук и пустил стрелу в сторону шелестящего мелкими листочками волчьего лыка. В ответ послышался слабый вскрик. Богатырь выстрелил еще раз, еще, еще. После пятой стрелы нурманы поняли, что ждать бесполезно, и с громкими воплями, ломая кустарник, ринулись вперед.

— Ур-ра-а!!! — Кинув лук в колчан, боярин схватил в правую руку палицу, в левую, вместо разбитого щита, меч и дал шпоры коню. Олег, наклонившись вперед и выставив щит, тоже пустил гнедую в галоп.

Они одновременно врезались в нестройную толпу бородатых варягов. Щит содрогнулся от нескольких ударов, ведун наугад рубанул кого-то справа, двух или трех врагов лошадь сбила с ног грудью. Пробившись сквозь противников, Олег и Радул одновременно развернулись, спрыгнули на землю — разогнаться еще раз места не хватало, а медленно атаковать верхом смысла нет, только лошадей напрасно под клинки подставишь. Хватит и того, что уже трое ползают по земле, не в силах встать.

— Ар-ра! — оказавшийся напротив Олега нурман зло вцепился зубами в край щита, крутанул головой, оставляя на дереве глубокие белые борозды, и ринулся вперед, вскинув над собой меч.

Удерживая саблю внизу, ведун с силой ударил окантовкой в правый край его щита — левая сторона открылась вперед, и Олег тут же кольнул туда своим длинным клинком, отскочил. Скандинав удивленно приоткрыл рот и, как был, с поднятым мечом, свалился набок. Однако на его месте тут же возник другой, на голову выше, с полуторным мечом. Середина неприятно поразила надетая на того римская пластинчатая броня. Ведун попятился, почувствовал спиной горячий бок гнедой и поднял щит:

— Ну, иди сюда, несчастный!

— О-один!

Олег встретил его удар щитом, рубанул в ответ, тоже попав по щиту, снова встретил, уколол. Клинок звучно скрежетнул по пластинам. Нурман довольно расхохотался, попытался уколоть сам. Ведун отбил меч щитом, но при этом на миг открылся и увидел устремленный прямо в лицо край доски. Он попытался откинуться назад, ослабляя удар, тут же ощутил резкую боль в челюсти и, потеряв равновесие, повалился на спину, инстинктивно раскинув руки — теперь уже полностью раскрытый и беззащитный.

Скандинав стряхнул с руки щит, сделал шаг вперед, возвышаясь над Серединым, точно символ смерти, перехватил меч двумя руками, повернул острием вниз, вскинул руки, метясь в грудь:

— О-один!

И в этот миг гнедая, повернув голову, кусила его сзади в шею. Нурман опять взвыл, на этот раз от боли и неожиданности, а ведун, воспользовавшись подаренным мгновеньем, рубанул его по голым коленям. Вскочил, облегченно переводя дух:

— Ну, родимая, не знаю, что и сказать…

На богатыря наседали пятеро. Вид могучей палицы и зловещий посвист разрезающего воздух булата заставлял их осторожничать, однако и боярину пока не удалось достать никого из многочисленных противников. Середин попытался тихо зайти варягам за спину, но его заметили — крайний нурман в рогатом хазарском шлеме и войлочном поддоспешнике, с коротким акинаком и щитом из нескольких сшитых вплотную досок повернул навстречу. Олег попытался достать его саблей сверху, сбоку — но седобородый северянин защищался ловко и даже попытался рубануть его по руке своим коротким клинком.

Ведун отступил, окинул противника оценивающим взглядом, а когда тот ринулся в атаку, принялся, отбивая окантовкой акинак, быстрыми несильными ударами рубить мурманский щит. Тонкие ремешки, скрепляющие доски, лопались один за другим, и вскоре вражеский щит начал походить на взъерошенную кошку. Середин качнулся вправо, со всей силы ударил окантовкой по крайним доскам — они посыпались одна за другой, как листья с увядшего клена, и через мгновение враг оказался с одной рукоятью в руках. Олег сочувственно улыбнулся.

— Один!!!

Нурман перехватил акинак двумя руками, устремился вперед — ведун принял клинок на щит и с оттяжкой рубанул разбойника саблей в открытый бок, прорезав мясо почти до позвоночника. Отступил — и понял, что упятился до самого поворота. Теперь стало видно, что для всадников душегубы приготовили тяжелую колоду, привязанную к суку над тропой и оттянутую к соседнему вязу. Середин перевел взгляд на боярина — тот, рубя булатом направо и налево, обойти себя не давал и заставлял разбойников пятиться по тропе вслед за ведуном.

— Так тому и быть… — В несколько прыжков Олег добежал до веревки, резанул. Колода мелькнула над поворотом и легко смахнула двоих из четырех скандинавов. Третий, замешкавшись, тут же поймал горлом кончик меча.

Последний из нурманов отпрыгнул, врезавшись спиной в кусты, бросил меч и щит, рванул на груди серую поношенную рубаху и громко, отчаянно взвыл. Опять схватил оружие, вцепился зубами в край щита, дернул, вцепился снова. Завыл на одной ноте, крутя головой. На его губах появилась розоватая пенистая слюна.

— Чего это он? — хмыкнул боярин.

— Не знаю, — пожал плечами ведун. — Берсерк, наверное.

— Кто-кто? — не понял Радул.

— Ну, — пожал плечами Олег, — боевой скандинавский псих. Говорят, они не чувствуют боли, неуязвимы для оружия и способны сражаться за десятерых.

— А-а-а!!! — ринулся на богатыря нурман.

Киевлянин отмахнул его меч своим и метнул вперед палицу. Оружие весом не меньше пуда проломило северянину щит, вместе с обломками вошло глубоко в грудь и отшвырнуло берсерка на несколько шагов. Тот с хрустом зарылся с кустарник и повис на ветвях, широко раскинув руки.

— Боли, как я понимаю, он и впрямь не почувствовал, — сделал вывод Олег, вытирая саблю и загоняя ее в ножны.

Он прошел среди разбросанных тел, ища раненых, и остановился над нурманом в римской броне. Встал ему ногой на руку и вывернул из кисти меч.

— Нет! — взмолился тот. — Русский… Меч. Отдай мне меч.

— Кто вас послал?

— Меч!

— Говори, кто, и ты умрешь как воин, с мечом в руке. Иначе не бывать тебе в Валгалле.

— Нас нанял русский… В Речице… Мы шли рядиться к Владимиру. С новгородским купцом. Он поднялся на ладью, обещал дело короткое и прибыльное. Дал задаток, десять златников.[9] Обещал втрое за ваши головы. Мы решили задержаться… Дай мне меч…

— Однако, дорого колдун нас ценить начал, — взглянул на боярина Олег, затем подтолкнул клинок к нурману и вытянул саблю.

Скандинав схватил оружие двумя руками, облегченно перевел дух и поднял подбородок, подставляя горло под удар милосердия.

Сколько длилась схватка, Олег сказать не мог, но оружие и броню они собирали больше получаса. Не оставлять же, в самом деле, ржаветь клинки, за каждый из которых на торгу коня дать могут? А могут и не дать… Железо, добытое в набегах на Европу, своим качеством, естественно, заметно уступало булату и даже дамасской стали. Однако тяжелые широкие акинаки и иззубренные прямые полуторные клинки всегда можно перековать на серпы и косы, на лемехи и иголки — от которых жизнь не зависит. Хотя и цены большой за них никто не даст.

Навьючив лошадей, спутники пошли к дороге. Ведун не решился так, сразу, усесться на кобылку, только что спасшую ему жизнь, и вел ее в поводу, поглаживая по морде и говоря ласковые слова.

— Вы целы? — кинулись навстречу Пребрапа со служанкой. — Не ранены? Кровь на тебе, ведун!

— Мальчишка-то где? — отмахнулся Олег, сразу обратив внимание на уныло стоящего поодаль холопа.

— Убег.

— Как убег, Базан? — не понял Середин. — Ты же верхом, да еще с мечом! Почто не догнал, не срубил, коли не слушается?

— Да рука не поднялась на малого, — признался тот.

— А плашмя клинком по голове?

— Да не сообразил он, бестолочь, — махнула рукой Пребрана. — Малец через дорогу шмыгнул, и в кусты. Только и видели.

— Лопух… — беззлобно хмыкнул ведун, перекидывая добычу на заводного коня. Потом опять погладил гнедую по морде: — Ну что, хорошая моя? Поехали?

Олег поднялся в седло и отпустил поводья. Кобылка тряхнула головой и потрусила широким спокойным шагом.

— А почто колдун с варягами нас не дожидался, ведун? — спросил, нагнав Середина, боярин. — Чего магией своей не подмогнул им?

— Я так мыслю, — пожал плечами Олег. — Он нас у самолета дожидался. А как переплыли — знак дал, чтобы заманивали. Там полтора десятка северян против нас двоих было. Чего уж еще-то помогать? Мне интересно, что он теперь вытворит. Киев, сам говоришь, рядом. Нанять он никого за оставшиеся дни не успеет. В городе новых убийц особо не подошлешь: люди кругом, стража. Увидят, помогут, повяжут. Нежить тоже уже не напустишь. Все болота позади. В обычных лесах с этим куда как спокойнее. А уж тем паче в городе. Не иначе, самому ему пора появляться. В общем, с едой и питьем поосторожнее надо, их отравить легко. Посторонним о себе ничего не рассказывайте. Никакой плоти после себя не оставляйте. Коли волос выпадет, ноготь сострижете или сопли, извините за подробность, потекут — всё в огонь. Хотя… Чародей наш для этого слишком прямолинеен. Всё грубой силой норовил сделать. А сила в наше время отнюдь не самое главное.

— Любеч.

— Что? — не понял ведун.

— Любеч, — показал вперед боярин. — От Днепра до него всего десять верст. Кабы не тати, давно миновали бы княжеский город, именитый. Князья русские, коли нужда собраться подступит, завсегда здесь встречаются. Коли Владимир ныне здесь, то дале нам и ехать ни к чему.

Размерами знаменитый Любеч похвастаться не мог, и мало превосходил те же Рогачев или Речицу, но что в нем сразу бросалось в глаза — так это крепость. Скорее даже, ее можно было назвать замком — убежищем не для окрестного люда, а для могучего короля, графа или барона. Цитадель занимала плоскую вершину возвышающегося в центре города высокого холма. Рубленые стены высотой метров десяти шли вдоль самого откоса, прикрытые поверху навесом для стрелков. Оборону усиливали шесть прямоугольных башен, что были вдвое выше соединявшей их стены, и еще одна башня уже внутри крепости, поднимающаяся чуть с краю. Вся эта военная мощь строилась ради защиты одного-единственного трехэтажного дома, терем которого, крытый позолотой, сверкал над башнями подобно второму солнцу. Но что больше всего удивило Олега — так это подвесной мост. Никакого рва вокруг холма, естественно, не шло, а мост опускался с высоты в половину холма к специальной пристройке, которая поднималась навстречу со стороны тракта. Неведомый архитектор сделал всё так ловко, что при поднятом пролете вход в город оказывался запертым на высоте метров двадцати от земли. Такие двери и не сломать, и не подрыть. И не забраться в них, даже если почему-то вдруг открыты окажутся. А в том случае, если враг проберется-таки через них — от ворот до крепости ему придется прорываться еще метров триста под непрерывным обстрелом с четырех башенок, прикрывающих этот коридор, а потом еще ломать вторые, внутренние ворота.

— Нет здесь великого князя, — придержал коней боярин, едва подъехав к повороту на холм. — Стража малая стоит. Стало быть, ни Владимира, ни князей каких в Любече не гостит.

— Тогда дальше скачем?

— Перекусить бы надобно. Да тебя отмыть, ведун. Весь в крови, будто горло перерезано. Люди, он, оглядываются. Нехорошо.

— Откуда кровь-то? — Середин поднес руку к шее и понял, что действительно ранен. Из ссадины на подбородке, оставленной нурманским щитом, продолжала медленно сочиться кровь. Не так много, чтобы беспокоиться за здоровье, но вполне достаточно, чтобы оставить на шее бурые потеки.

— Ква! — сплюнул Олег. — А я ему еще меч дал. Ладно, порошком из ноготков присыплем, сразу корка образуется.

— Токмо сперва отмыть нужно, — напомнила Пребрана. — Не то не пустят тебя к князю.

Минутное, как думал Середин, дело оказалось неожиданно долгим. Кровь намочила рубаху, и Рада побежала ее застирывать, пока пятно не въелось в шелк. Отмывшись, Олег был вынужден почти полчаса лежать, свесив голову с подушки вниз, чтобы кровь не смыла лечебный порошок, и прижимать лист подорожника. И еще столько же он ждал, пока корка запечется — накрепко, чтобы не открылась, когда челюстями за едой работать начнет. А когда он с девушками собрался, наконец-то, обедать — Базан сообщил, что заскучавший боярин отправился в кузню продавать общую добычу. Потом они отметили победу бочонком меда, и стало окончательно ясно, что никуда они сегодня не поедут.

Для ночлега Радул, как они уже привыкли, потребовал от хозяина обширную горницу, одну на всех. Такая, к счастью, была, и достаточно удобная — две постели с перинами, лавки, стол. В Любеч нередко заезжали вслед за князьями знатные бояре, а потому для них держали настоящие покои, а не просто светелку, где купец мог после долгого перехода прикорнуть. Одна постель досталась, естественно, Пребране. Вторую боярин решил пожертвовать раненому ведуну.

Олег спорить не стал: раненый так раненый. Чего от перины отказываться? Но прежде, чем они начали собираться ко сну, в дверь постучали.

— Кто тут еще? — распахнул дверь богатырь.

В коридоре переминался служка, с трудом удерживающий тяжелый бочонок:

— Хозяин велел пиво принести. Повечерять, мол, заказывали. — Олег почувствовал, как крест кусил запястье теплом, и моментально метнулся к двери:

— Не было такого!

— Отчего не взять, коли всё едино принесли? — не согласился богатырь, подхватил бочонок и закрыл перед мальчишкой дверь. — Давай понемногу отпробуем здешнего пива. Дабы крепче спалось.

— Стой! — вскинул руку ведун. — Забыл, что я говорил? Может, пиво отравлено — откуда ты знаешь?

— Отравлено? — засомневался боярин, оглядывая бочонок, по облегченно усмехнулся: — Да ты глянь, оно всё в пыли! Видать, даже протереть поленился хозяин. Эй, Базан, где там кружки? Давай. Доставай на всех!

— Подожди… — Середин, запястье которого продолжал разогревать серебряный крест, отошел к двери, рывком ее распахнул: никого! Не прячется никто в коридоре у стены. Но тогда откуда крест ощущает колдовство?

Олег закрыл дверь, снова и снова оценивая события прошедших минут. Служка с пивом. Пришел, ушел. Пива никто не просил, ощущение колдовства есть. Но пиво, вроде, нетронутое, из погреба. Тогда… Тогда чего хотел добиться колдун?

И снова: Радул открыл дверь, забрал бочонок, закрыл…

Ведун ощутил меж лопаток неприятный холодок, как можно спокойнее прошел к лавке у постели… Рванул саблю и развернулся к комнате:

— Все на пол! Всем на пол лечь, быстро! — Он пошел по горнице, рисуя широкую двойную мельницу — так, как учил в свое время Ворон. Чтобы никто подкрасться не мог — ни видимый, ни невидимый. Девушки и холоп низко пригнулись, с опаской поглядывая на сверкающие сталью круги. Боярин же, наоборот, встал:

— Ты чего, ведун?

— Он здесь! Этот гаденыш здесь! Это он служку прислал, чтобы дверь открыли. Глаза отвел и внутрь невидимый заскочил. Чтобы сонными зарезать. Или просто поколоть — так, чтобы поссорились и передрались. Тихо все! Не шевелиться, не дышать! Ему придется уворачиваться от сабли — и мы его услышим.

— Слушай… — послышался внезапно довольный шепот, и Олег ощутил боль в ноге. Он тут же взмахнул саблей в том направлении, но промахнулся — а невидимый враг кольнул его в ягодицу и тихо рассмеялся: — Ты слышишь? Я здес-с-сь…

Ведун рубанул на голос — и вновь не попал. Закрутил мельницу — но его укололи в спину. Развернулся — опять укололи сзади. Отскочив в сторону, Олег попятился, прижимаясь спиной к стене. Внезапно сабля со звоном врезалась во что-то, на миг остановив вращение — и тут же на груди Середина закровоточила длинная резаная рана. Опять звяканье, короткая остановка — и накрест с первой раной появилась вторая.

— Ты меня слышишь? — прошелестел довольный голос. — Слушай…

Ведун почувствовал, как его резанули по горлу — но не сильно, предупреждающе. Колдун не убивал. Он забавлялся.

— Ты слышишь? — Невидимое железо опять остановило вращение его сабли, и на животе появился кровавый полукруг. Мгновением спустя багровый круг замкнулся. — Я здесь… Я рядом…

И тут Радул, наклонившись, подхватил лавку и взмахнул ею, пропоров чуть не половину горницы. Послышался глухой удар, потом удар о стенку, накренилась и упала лавка, что стояла у двери. Мужчины одновременно кинулись туда, ощупывая пол. Нашли спину, руки — немедленно завели их за спину, скрутили веревкой от одного из вьюков. Перевернули невидимого пленника. Олег содрал с себя изрезанную, а потому безнадежно испорченную рубаху, старательно запихал колдуну в рот, сколько влезло. Затем чародею связали ноги.

— Вот… Электрическая сила… — Ведун осмотрел на себе новые кровавые потеки. — Надеюсь, порошка хватит.

— Я сейчас! — спохватилась Пробрана, кинулась к нему, уложила на спину. Принесла откуда-то тряпицу, начала обтирать кровь, одновременно присыпая порезы из кисета со снадобьем.

— Если не хватит, паутину с окон обдери, — посоветовал ведун. — Она тоже бактерицидная. То есть раны хорошо заживляет.

— Смотри, появляется! — Олег повернул голову к пленнику, где висела в воздухе забитая в рот тряпка, но, оказывается, боярин говорил про оброненный на пол меч. — Расспросить бы его, а, ведун? Кто такой, откель взялся?

— Не надо, — покачал головой Середин. — Вытащишь кляп — заклинание скажет. Развяжешь руки — может знак ритуальный сотворить. Ноги распутать… Кто его знает, какому чародейству он обучен? Лучше не рисковать. Голову отрезать — и то не к добру может оказаться. Будет потом дух его за нами бродить и пакости строить. Ну его, лучше ничего не делать. Хватит нам приключений от этого деятеля.

— Дык, интересно же, — не согласился боярин. — Чего он привязался?

— А я, кажется, догадался, — прислушиваясь к прикосновениям холодных пальцев Пребраны, сказал Олег. — Как сегодня он нам глаза отвел, так и догадался. Помнишь, когда у нас неприятности начались? После того, как Опочку проехали. Заметь, мы там тоже кое с кем столкнулись, кто глаза умел отводить. Ты там побил многих, да не всех. Я думаю, что как раз колдун и уцелел. С болота своего выбрался и решил отомстить.

— А ведь верно! — вскинулся боярин. — Мы опосля в усадьбе застряли. Так он и догнать нас смог, и обогнать. И на дороге, верно, его сотоварищи уцелевшие посечь нас пытались. Вот оно, стало быть, как… Однако же, что нам теперича делать? Посаднику сдать — заворожит, убежит, опять месть свою затеет. Развязать нельзя, зарезать тоже. Че делать-то станем, ведун?

— Ничего, — закрыв глаза, вздохнул Середин. — Вообще ничего. Оставим, как есть.

Следующим днем, на полдороги в Чернигов, путники свернули в лес и на одном из холмов, в плотной глинистой земле, вырыли яму в полтора человеческих роста глубиной. Осторожно опустили туда все еще невидимого пленника, сверху яму закрыли жердями из растущих в низине тонких березок, присыпали всё землей и аккуратно прикрыли дерном.

— Живи, колдун, — сказал над получившейся усыпальницей прощальное слово Олег, после чего путники снова выехали на проезжую дорогу.

— Нехорошо как-то, — покачала головой Пребрана. — Не по-людски. Получается, живьем замуровали человека.

— То не человек, — поправил ее боярин Радул. — Люди путников невинных не губят, чужое добро не отнимают. Не ведут себя так люди. А коли он не человек, то и душу смущать нечего. Как жил, так и упокоился. Забудь.

Заехать в Чернигов боярин не дал, свернул на объездную дорогу, махнув в сторону стольного города рукой:

— Чего там не видели? Завтра в Киеве будем! Вот это град, всем городам город. В одном святилище больше людей, нежели в Чернигове. Гимны богам поют, благовония жгут, подарки приносят. Что ни день, а у кого-то праздник. Оттого на улицах завсегда веселье. На перекрестьях идолы богов главных стоят, удачу и радость приносят. Стража, что у ворот караул держит, богаче иных князей одета. Любой боярин за честь в том карауле встать считает. В детинце великокняжеском пиры шумят, на них каженный день все бояре и князья окрестные сбираются. Сами пьют-едят, князю здравицы кричат. И мы на том пиру будем, то я вам, други, точно обещаю! На Днепре у города стольного, как зимой от парусов ладей русских и греческих, бело, причалы на две версты вдоль берега вытянуты. Дороги все в Киеве дубом мореным вымощены, стены белокаменны, башни иной усадьбы в ширину больше будут. Ворот одних в Киеве аж двенадцать штук, по четыре на каждую сторону света…

— Если на каждую, то шестнадцать должно быть, — скромно отметил Середин.

— Как шестнадцать? — сбился боярин, начал загибать пальцы. Потом раздраженно махнул рукой: — Что ты мне голову морочишь? На что к реке ворота делать? Обрыв там, сажен двести будет!

— Ты же сам говорил, что на все стороны света.

— Дык, на все и есть… Куда идтить можно…

Тракт за Черниговом и вправду стал заметно шире и оживленнее, нежели тот, что шел от Пскова, однако особого впечатления на Олега не произвел. Ну, встречались в час по пять-десять телег — ну и что? Быть может, осенью, когда люди урожай собирают, да бояре повоз князю доставляют, когда ополчение к столице собирается, тут и вправду тесно становится. Но в обычное время… Да и кому нужна дорога, если рядом катит свои волны полноводная Десна, на которой то и дело встречаются целые караваны из могучих вместительных ладей?

Вечером они промчались через Соколовку, однако боярину так не терпелось попасть в Киев, что останавливаться на постоялом дворе он не стал и повел спутников дальше. На шаг они перешли уже в сумерках, а на ночлег устраивались в полной темноте. Правда, надо отдать Радулу должное, здешние дороги он знал отлично и стоянку для ночевки выбрал удобную — под прикрытием кустов, в ветвях которых застревал прохладный ночной ветер, возле самой реки с удобным спуском к водопою и широким наволоком, где лошади могли вдосталь пощипать травы.

На рассвете, без завтрака, двинулись дальше, но уже спустя час смогли подкрепить силы в харчевне в никак не укрепленном селении Острожек, что, судя по названию, просто обязан был иметь хоть какой-то острог![10] Возле Острожка имелась паромная переправа сразу из двух плотов, а потому путники самолетом перемахнули на левый берег и помчались во весь опор среди некошеных лугов и полей. Два часа стремительного галопа, лишь иногда прерываемого рысью для отдыха скакунов — и земля вокруг начала оживать. Всё больше попадалось съездов к невидимым за перелесками хуторам, солидных постоялых дворов, что огораживали земли, достаточные для средней деревни; стали встречаться и отдельные избы, поднявшиеся возле огородов со старательно вскопанными грядками.

Означать всё это могло лишь одно: совсем рядом находится крупный город, за стены которого можно быстро убежать в случае военной опасности. Очень скоро впереди показались паруса, величаво передвигающиеся над ровными просторами на фоне поросшего лесом холма, высунулись приземистые башни с колышущимися на ветру разноцветными флажками. Боярин перешёл на широкий шаг, давая коням восстановить перед отдыхом дыхание, и, наконец, перед путниками открылась река. Еще немного, и тракт растекся в обширную, плотно утоптанную площадку перед городом.

Ничего, кроме разочарования от вида русской столицы, Середин не испытал. Да, конечно, стольный град был могуч: окруженное рвом метров двадцати шириной, квадратное укрепление с несокрушимыми кирпичными башнями по углам и с башенками попроще на стенах, длина каждой из которых превышала полкилометра. Двойная воротная башня с подъемным мостом имела длинный свес, на котором держалось рубленое укрепление с бойницами для стрельбы вдоль стен, вперед и сквозь пол. Десяток бородачей варяжского вида, в кольчугах и с короткими, чуть выше человека, сулицами в руках, деловито взымали плату с остановившегося перед съездом обоза в четыре телеги.

Да и Днепр показался ведуну изрядно сузившимся и обмелевшим — метров сто от берега до берега, течения почти нет. Возле причалов покачивалось полста ладей, и застить парусами всю реку им было явно не по силам. Насчет порта в «две версты» Радул, мягко выражаясь, чуток преувеличил. В общем, Великий Новгород превосходил столицу по всем статьям и многократно. Да, пожалуй, и Псков тоже.

— Детинца чего-то не видно, — чиркнул взглядом над стенами Олег.

— Отсюда, знамо, не видать, — согласился, спешиваясь, боярин и, ведя коня за собой, направился к причалам.

Середин тоже спешился, отпустил гнедой подпругу. Коней было бы неплохо напоить, но удобного спуска ко рву, естественно, не имелось. У берега реки тоже всё пространство занимали причалы.

— Сюда, други! — позвал от одной из ладей богатырь. — Чуток еще потерпите, ныне на месте будем.

— На каком месте? — не понял Олег, но на причал всё же пошел. Провел лошадей по сходне на палубу ладьи, намотал поводья на коновязь рядом с богатырским скакуном.

Ладейщики забегали, отвязывая свое судно, споро сели на весла, отгребая от берега, повернули против течения, навалились. Судно неспешно двинулось вперед.

— И куда мы теперь? — не понял Середин.

— В Киев, — пожал плечами боярин. — Куда же еще?

— А это тогда что? — указал за спину ведун.

— А, то Княжье городище, — небрежно отмахнулся богатырь. — Левобережная крепостица, на всякий случай. Киев, знамо, там…

Ладья повернула, через протоку выруливая мимо поросшего вербой острова на основное русло, и Олег наконец увидел настоящий Днепр — реку непомерной ширины и величавости. Вниз по течению катились корабли самых разных типов и размеров — вверх почему-то не шел никто, — противоположный берег был коричневым от множества стоящих у причалов кораблей. Дальше, за ними, дымили трубами сотни печей. А крыш было и того больше — не одна тысяча.

— Вот теперь я понимаю, что такое Киев, — изумленно покачал головой Середин. — Махина.

— Да какой это Киев, ведун? — хмыкнул боярин. — То Подол. Кожемяки тут ремесленничают, гончары, дегтяри всякие. Торг еще здесь, на Красной площади. А Киев — вон он, наверху.

Олег поднял голову в указанном направлении и увидел за густыми кронами деревьев длиннющую белую ленту со множеством зубцов. То тут, то там поблескивали позолоченные кровли богатых хором, трепетали над шатрами башен разноцветные флаги — не в виде символа страны, а просто красоты ради. Ползали вдоль берега сотни телег, отвозя с причалов грузы, либо доставляя на корабли купленный товар. Кто-то недовольно кричал, кто-то смеялся, кто-то пел. Это действительно был город с большой буквы. Столица.

Ладья приткнулась чуть ли не к единственному свободному причалу. Путники сошли на берег и следом за боярином поднялись наверх, на нахоженную дорогу, повернули к обширному святилищу и…

Радул удивленно остановился в воротах, настороженно посмотрел направо, потом налево. В храме богов царил покой. Лишь кое-где, у отдельных идолов, были видны просители — но их вместе набиралось едва ли не меньше, нежели самих богов. Вдобавок слева, сразу за воротами, воин обнаружил Перуна, на кривых медных ножках. Перед богом грозы стоял обширный каменный алтарь, приличествующий разве что Сварогу, вокруг на песке темнело обширное темное пятно. Мало того, под самым идолом белели молодыми крепкими зубами четыре человеческих черепа.

От неожиданности и ужаса богатырь попятился, огляделся снова, будто надеялся, что он ошибся местом, вытащил из-за пазухи амулетку, поцеловал ее, что-то тихо бормоча, снова заглянул внутрь и тряхнул головой:

— Не… Не понимаю…

Намотав на руку поводья коня, он повернул по дороге в город, в воротах на миг остановился, обнаружив вместо дружинников кое-как вооруженных подольских ополченцев, шагнул внутрь. Глядя на его булат и воинское снаряжение, плату за вход с Радула спросить не рискнули, и с его спутников — тоже. Поминутно оглядываясь, останавливаясь у различных ворот, боярин медленно двигался по городу, как бы не узнавая знакомых стен. Обещанных им песен и веселья здесь слышно не было, пиров никто не закатывал.

Дойдя до перекрестка, воин замер, глядя на низкий обгорелый пенек, вокруг которого лежали завядшие цветы, что-то буркнул себе под нос. Рука его потянулась к голове, словно Радул собирался снять шапку — но нащупал только пыльные кудри, а потому спустил ладонь чуть ниже, и снова достал амулетку, которую теперь крепко зажал в кулаке. Оглянулся на Середина:

— Что здесь случилось, ведун?

— Пока я еще сам ничего не понимаю, — пожал плечами Олег. Знать хотя бы, что было тут раньше! А так — поди угадай, что изменилось, что пропало, что появилось.

— К детинцу надобно скакать! — неожиданно решил боярин, быстро поднялся в седло, дал шпоры, не дожидаясь спутников, и загрохотал подковами по деревянной мостовой.

Догнать его удалось только на площади, полукругом раскинувшейся перед прямоугольной каменной крепостью, что вздымалась на высоту пятиэтажного дома. Окованные железными полосами ворота были заперты, никакой стражи снаружи не стояло.

— Что же это здесь? — Спрыгнув на землю, богатырь застучал рукоятью плети в ворота: — Эй, есть кто, али вымерли все?

— Чего надобно, кто таков? — почти сразу открылось оконце.

— Передай, боярин Радул вернулся, княжье поручение с честью сполнив! Здесь ли Владимир, великий князь?

— Узнаю… — Окошко закрылось.

Богатырь нервно застучал плетью по сапогу, стараясь не глядеть на своих спутников. Время тянулось медленно. Наконец закрывающая окошко доска опять сдвинулась, наружу выглянул лысый мужчина с отекшей хмурой физиономией. Однако, признав гостя, он мгновенно повеселел, лицо его расползлось в широкой улыбке:

— Ты ли это, боярин?

— Я, Синеус, я, — кивнул богатырь. — Чего это у вас такое творится?

— А чего тебе надобно? — спросила радостная голова.

— К князю я вернулся, тиун! Ужели не понятно? С поручением он меня отсылал.

— А это кто таковые?

— Про то князь спрашивать может, но никак не ты, дворня пьяная! — начал злиться боярин. — Отчего стражи ни у города, ни у детинца нет? Отчего бояре службы не несут? А ну, отворяй!

Голова пропала, на некоторое время повисла тишина. Богатырь опять было занес плеть — но тут внутри загрохотало, одна из створок поползла наружу, и путникам наконец удалось войти.

Двор детинца особыми неожиданностями не удивил: вдоль стен шли навесы для сена и скота, слышалось фырканье лошадей из конюшни, у дальней стены возвышался на двухэтажной подклети рубленый терем в три жилья с позолоченной крышей. Русский обычай не дозволял людям жить в камне, но жить в золоте никому не возбранялось. Дворня в вышитых косоворотках приняла лошадей.

— Людскую холопам покажите, — распорядился боярин и повернулся к тиуну: — Что-то тихо у вас тут. Ну, чего стоишь? Веди!

Они поднялись по резному крыльцу с красными наличниками, прошли через арочную дверь в гулкий неосвещенный зал, потом в другой, куда более крупный и уже со стрельчатыми окнами, забранными слюдой. Тут Синеус повернул направо, откинул один из ковров, украшающих стены, и они оказались на лестнице, что вела в толще стены куда-то наверх. Слева, к удивлению ведуна, то и дело попадались бойницы — а ведь снаружи он никаких отверстий не заметил. Поднявшись метров на пять, они развернулись на тесной площадке, опять двинулись наверх. Перед толстой кованой дверцей, запертой и на внутренний, и на наружный замки, развернулись снова, и только четвертый пролет вывел их наконец в нижний зал терема.

Здесь, под расписными потолками, похожими на крышки палехских шкатулок, вдоль увешанных гобеленами стен стоял собранный буквой «П» и застеленный белой скатертью с расшитым краем огромный стол, способный вместить не меньше ста человек — если особо не тесниться. Однако перед угощением сидел на высоком кресле один-единственный человек: остроносый, с курчавыми русыми волосами и небольшой клинообразной бородкой. Голову его украшала отделанная самоцветами и опушенная горностаем тюбетейка, рубаха была ярко-красная, атласная, с широкой, шитой серебром полосой на груди, вкруг ворота и вдоль рукавов. В одной руке обедающий держал золотой кубок, в другой — вертел с блестящим от соуса мясом, в столе торчал тонкой работы кинжал.

— Здрав будь, великий князь, — приложив руку к груди, низко поклонился боярин.

Середин, удивленно приподняв брови, тоже поклонился, а рядом чуть не коснулась пола опущенной рукой Пребрана.

— Ты ли это, боярин Радул? — отложил вертел Владимир. — Ты как, зарезать меня пришел али слово ласковое сказать?

От такого приветствия боярин заметно вздрогнул, однако внешне никак не изменился ни лицом, ни голосом:

— А пришел я, великий князь, доложиться, что исполнил я поручение твое, хотя и не без помощи сотоварища моего, ведуна Олега. Возвернули мы княжича отцу, помогли изборскому князю. За помощь тебе от него поклон.

Боярин снова склонил свою буйную голову.

— А это, князь, боярыня Пребрана, дочь боярина Зародихина из Полоцкого княжества. На тебя спросилась посмотреть, себя показать.

— Ну, так пусть смотрит, пока есть на кого, — разрешил Владимир. — Садитесь, коли не шутите, откушайте с дороги. Места на всех хватит. И ты, тиун, садись. Кубок твой где? И гостям, смотри, наполни! Вина налей сладкого, греческого. Пусть отпробуют.

Гости, проголодавшиеся с дороги, дважды себя упрашивать не заставили и быстро расселись за столом с дорогими яствами. Откушать великий князь собрался с размахом: скатерть плотно уставляли блюда, ковшы, вазы с печенными целиком лебедями, тетеревами да рябчиками, с птичьими потрошками, с почками заячьими на вертеле, с жаворонками жаренными в толстой обсыпке из сухарей, с бараньим сандриком, бараниной в полотках, свининой, карасями, солеными сморчками, кундумом, зайчатиной печеной с утками, зайчатиной заливной со спинками белорыбицы на пару, осетриной шехонской с шафраном, осетриной косячной, щучиной свежепросоленной, с ухой холодной из пескарей… Получив из рук Синеуса кусок хлеба размером с тарелку, ведун растерянно замер, не зная, за что хвататься. С одной стороны, попробовать, хоть немного, хотелось всего. С другой — он понимал, что на всё его сил не хватит. Поэтому требовалось сделать выбор.

Между тем из медного, покрытого тонкой чеканкой и финифтью, кувшина ему в кубок налили густое и темное, похожее на деготь, но пахнущее виноградом вино.

— Здрав будь на многие годы, великий князь! — провозгласил, поднявшись, богатырь. — Царствуй на благо наше, во крепость земли русской, на страх врагам нашим! За тебя, Владимир Святославович!

Услышав такой тост, Олег из вежливости тоже выпрямился, выпил стоя, сел и, решительно обнажив нож, переложил себе на хлеб пару крохотных жаворонков в хрустящей корочке, немного печеной зайчатины, капающей соусом, заливной осетрины и запеченного в сметане карася. Начал неторопливо разделывать, пальцами перекидывая небольшие ломтики в рот. Увы, вилок здесь пока еще не изобрели, а есть с ножа — признак злобности.

— Спасибо тебе, боярин, — откинулся на спинку кресла правитель. — Давно таких добрых слов не слышал.

— Да, князь, — согласно кивнул Радул. — Чтой-то пустовато у тебя на пиру.

— Тиун, налей им еще! — зевнул великий князь. — Да ты, я вижу, вовсе ничего про дела последние не знаешь, боярин?

— А какие дела? — буркнул богатырь и впился зубами в свиной окорок.

— И вправду, стало быть, не знаешь, — повторил, пригубив кубок с вином, Владимир. — Неладно ныне у нас во Киеве, боярин Радул. Ой, как неладно. По весне Перун-Громобой вдруг на мать мою окрысился. Дескать, нет во мне крови княжеской, недостоин я на столе великокняжеском сидеть. Родом якобы не вышел. И случилось так, что во гневе своем крови он затребовал человеческой — дабы за грех этот меня не карать.

— Не может быть такого! — вскинулся богатырь. — Не случалось такого на Руси, чтобы жертвы людьми приносили.

— Ты так громко истины сей не провозглашай, боярин, — предупредил князь, — ибо до тебя о том же многие волхвы вещали. И каждого тем же вечером убило громом на месте, да и дома их погорели. Бус, Белояр, Боян — нет никого боле. Часто горят ныне дома в Киеве и окрест. Ох, часто. Что ни гроза — обязательно несколько полыхнет. Помост с колоколом вечевым сгорел. Огневался Перун сильно. Велеса, покровителя моего, все идолы в городе истребил, токмо в святилище один остался. Тогда лишь грохотать перестал, как двух невольников греческих ему над алтарем жизнь отдали.

— Как ты мог, князь? — замер с недоеденным окороком богатырь.

— Да не я это, Радул, не я!!! — в ярости грохнул кубком о стол правитель. — То волхв Перунов, Будимир, во имя моего избавления сделал! Проклятье!

Он вскочил, пробежался вдоль стола; на дальнем конце мимоходом схватил деревянную палочку с нанизанным на нее мясом, кусил, нервно заходил на свободном пространстве:

— Не знаю я, что творится, Радул! Не ведаю! Перун огневался, кровь пьет человеческую бадьями. Уж дважды людей ему приносили, насилу утихомирили. Народ русский, киевляне, на меня волками глядят: дескать я за стол свой такую цену велел платить. А что не ведал я о том — не верят. Волнения ужо в землях кривичей и вятичей случались — насилу утихомирили. А Перун новой крови требует! На землях иных, в святилищах Гребовских и Рязанских, Переяславских и Угличских. Стало быть, и там бунты случатся. Не примут русские кровавых служб, не привычны к тому. Я, грешен, на волхва зуб заимел, его в хитрости заподозрил. Однако же, старейшины святилища уверили, не способен он на такое. В чарах, обрядах волховских слаб безмерно, своей волей беды сии учинить не способен… — Князь махнул рукой. — И где ныне волхвы эти? Всех Мара ледяная за Калинов мост увела. Ныне уж и не помыслишь, что малым волхвом неопытным Будимир еще зимой почитался. Ныне уж на стол великокняжеский пророчат его. И не подступиться к волхву, как вознесся! Еще бы, волю Перунову вещает, город от гнева на меня бережет. Дак ведь мало того, Радул, — в измене меня вдруг винить начали! Дескать, семя во мне иудейское, ибо они родство свое не по отцу, а по матери чтут. И что ныне я волю не русскую, а иудейскую на земли отчие насадить пытаюсь, что власть тайно иудеям отдаю, своих бояр и купцов ради них разоряя. От в чем меня обвиняют. Меня!!! — Он подскочил к столу и с грохотом опустил на него кулак. — Меня! Который каганату Хазарскому в два похода хребет переломил и данью обложил на веки вечные! Да кто помнит сие? Что же мне — по улице бегать и каждому в ухо о походах минувших кричать? Сами не помнят? У-у-у-у…

Великий князь вернулся к трону, налил себе полный кубок вина и нервно осушил — тонкие кровавые струйки потекли по подбородку, впитываясь в бороду.

— И это не всё еще, Радул. Бояре полочановские речи вдруг повели, что Русь Киевская притесняет их, под пяту свою зажала, захватила, поработила, в черном теле держит. Откуда бред сей взялся, и вовсе помыслить не могу. Полочане, корень земли русской, Киева основатели, народ исконно русский — вдруг себя же за чужаков держат, прочих русских того и гляди резать начнут. Супротив иудеев тоже разговоры нехорошие пошли, что резать их надобно, дабы на меня властью кровной своей не давили. Купцы греческие разбегаться начали. Иудеев в Киев-граде, считай, и нет совсем. Купцы иноземные опасаются, что за неимением жидов их грабить станут. На Подоле тотчас гомон пошел, что товары продавать некому. И опять я во всем виноват! Народ мой ныне, Радул, не поет, не веселится, ходит хмурый, ножи точит, а на кого — и понять непосильно. Бояре от меня отвернулись, волхвы детинец стороной обходят, горожане стражу камнями закидывать начали, пришлось внутрь увести. Поверишь, в стольном городе своем на улицы выйти опасаюсь! Я так мыслю, уж давно погнало бы меня вече, да крови боится. Я по зиме с нурманами и эстами рядную грамоту написал на восемьдесят сотен ратных. Тридцать десятков здесь, в детинце, еще двадцать — в городище Княжьем. Коли я попытаюсь зачинщиков найти, то город ополчение поднимет, побьют варягов. Но сами бучу начинать киевляне не решаются. Пять тысяч варягов — сила немалая. Крови прольют много. Потому и сижу я здесь пока в звании великокняжеском. Сколько безумие сие твориться станет, не ведаю. Може, и образумятся боги. А може — волхв Будимир скинуть меня бояр уговорит. Покамест они, крови в святилищах не принимая, по весям разъехались. Но могут и слово веское сказать. Я уж Гориславу[11] в Лыбедь от беды отправил, с девками, детьми малыми и челядью. Тут токмо малое число оставил. Да сам сижу. Не бежать же со стола своего?! Веришь, Радул, во всем граде Киеве один искренний друг остался, да и тот монах-византиец!

— Монах? — чуть не подавился карасем Олег. — Как же монах-византиец другом стать может? Они же из-за веры нашей русской, истинной, врагами нам навеки быть зареклись!

— То верно, гость дорогой, — согласился князь, переведя взгляд на ведуна. — Да токмо не с руки им ныне нас ненавидеть. Сказывали купцы наши, что в Царьград плавали, с двух сторон вороги на базилевса наседают. Из земель египетских угрожают арабы веры булгарской, с севера с болгарами у Василия спор вот-вот сечей кончится. Боятся ныне византийцы с нами ссориться. Монах сей приезжий, вроде, и бога своего распятого грозился рядом с нашими в святилище поставить и слуг своих в жертву ради покоя моего отдал, дабы дети земли русской не пострадали, и слова ласковые говорит, и вино греческое носит, сколько пожелаю, и от имени базилевса в дружбе и любви клянется…

— Врет! — твердо ответил Олег. — Коли византиец — то обязательно врет! Распятие в святилище поставил?

— Нет, — покачал головой князь.

— Я же говорил! Они только на словах други верные. А как до дела дойдет, так зараз любые клятвы забывают. Только под себя все сгрести норовят, а на всё остальное — плевать.

— Что же ты, гость дорогой, — грозно поднялся князь, — в моем доме моих же друзей хулишь? Да грек этот единственный, кто ныне порог дома этого переступает да помочь пытается! На первую жертву рабов своих отдал, дабы народ киевский не злить. На вторую — у персов заезжих невольников чужих купил…

— Да только кровь их русские алтари позорит, — спокойно отметил Середин. — Или, может, смерть невинных радость и покой тебе принесла? Народ ободрила? Может, бояре здравицу тебе на пиру кричать начали? — Он приложил руку к уху. — Не слышу.

— Ах ты, поганец! — выдернул из стола кинжал Владимир. — Мой хлеб ешь — и меня же поносишь?! Стража! Знаю я ныне, кто следующий к алтарю Перунову пойдет.

— Прости его, великий князь! — не жуя, проглотил кусок свинины Радул. — Не со зла он, без умысла слова такие молвит! Вино твое горячее, а он с дороги устамши. Прости, родича своего ради. Ведь то не я, то он из лап колдуна княжича вырывал! А ты, ведун, чего людей честных позоришь? Нешто грек добра Руси пожелать не может? Среди византийцев, слышал, тоже люди совестливые встречаются. Присоветовал бы лучше, как Перуна-Громобоя успокоить. Слышал, крови человеческой тот внезапно возжелал?

— Вранье, — небрежно отмахнулся Середин и пододвинул к краю хлебного ломтя кусок заливного.

— Что вранье? — зловеще переспросил князь.

— Про требования Перуна всё вранье. — Ведун откусил заливное вместе с краешком хлеба. — Не мог он никаких жертв себе требовать. Я наших богов, особенно после последнего похода, отлично знаю. Как нечто действительно опасное, важное для них случилось — в момент лично появились, никаких знамений и пророчеств насылать не стали. А когда всё спокойно — им до жизни человеческой вообще никакого дела нет. Разумеется, хвалу в свой адрес и жертвы получать они любят. Но ради этого лично стараться им ни к чему. Они часть своей силы волхвам доверяют. Те чудеса творят их именем. Исцеляют, дожди вызывают, урожай помогают собрать. Им за то — благодарность и покой, волхвам — жизнь сытная, людям тоже хорошо. Не верю я, что Перун вдруг начнет чудить неведомо почему, на пустом месте. Жертвы требовать, что не прославят его, а только озлят всех вокруг. Коли он вдруг захотел бы тебя скинуть, князь, то пришел бы и прогнал. Или убил на месте — молний у него, я слышал, хватает. Зачем цирк весь этот с пуганием, слухами дурными, публичными убийствами? Нет, княже, боги так себя не ведут. Так одни люди другим умы смущают, когда открыто выступить сил нет. Божьим именем заместо своего прикрываются.

— Были и у меня такие мысли, — нормальным голосом согласился князь и вогнал нож обратно в стол. — Да токмо кто Перуновы громовые стрелы метать может?

— Помимо божьего промысла, еще и колдовство на этом свете существует, — пожал плечами Олег. — Облака разгонять, камни головой колоть любой смертный способен. Коли не знать, как делать, — то и это за чудо сойдет. Умелый электрик громоотвод за пару часов сделать способен — но это еще не значит, что он Перуну брат. Дождь вызвать способов есть немало. Про грозу не ведаю, но способ тоже быть должен. Ни один бог за всем сразу уследить не сможет. Да и не захочет. За любимчиками, бывает, еще и приглядывает, но сразу за всем… Я так мыслю, некий умелец грозовые камни в Киеве сделал. Это вроде громоотвода, оберега от молнии, но наоборот.

— Кто такой «электрик»? — заинтересовался богатырь.

— А как колдуна сего найти можно? — почти одновременно спросил князь.

— Как найти? — задумчиво почесал в затылке Олег. — Ну, хорошо бы что-то из вещей его в руках подержать. Да только молнию ведь в погребе на потом не положишь. Смотреть нужно — кому выгодно?

— Выгоду кто с сего дела получил… — откинул голову на спинку кресла князь. — Бояре токмо разъехались по поместьям, им проку большого нет. На Подоле разор с разговорами иудейскими. Волхвов старших перебило всех — какой тут прибыток? Грек двух рабов и серебра изрядно лишился. Опять же, он и христиан моих уговаривает меня признавать. И к киевлянам с тем же словом не раз обращался, хотя и бит бывал, взгляды нехорошие на себя накликает, ко мне являясь. Нет, грек и базилевс византийский на моей стороне. Значит… Окромя волхва молодого, никому выгоды от свары нет. Был он никем до весны этой — а ныне вече на стол его пророчит. Дабы Перуна уважением таким ублажить. Вот, стало быть, из чьего сердца змея приползла. За жертвы кровавые Будимира, стало быть, ругают. Однако же больше на меня пальцем показывают. Ведь ради моего спасения он грех на душу берет, собой жертвует. И ропот не против него — супротив меня растет…

Владимир сжал кулак с такой силой, что побелели суставы.

— Убить его надобно, — любезно подсказал богатырь. — Зарезать, и вся недолга.

— Кому резать? — скривился князь. — Разбежались от меня все слуги до единого. Токмо подворники, что в закупе, остались. Да ярыг несколько. Их не пошлешь.

— Я зарублю предателя! — поднялся во весь свой немалый рост Радул.

— Сторонников округ него ныне много, боярин, — покачал головой Владимир. — Один не ходит.

Богатырь презрительно хмыкнул и положил ладонь на рукоять меча, размером не уступающую всей великокняжеской руке.

— Верю… — сглотнул князь. — Тебе одному верю, Радул. Один ты поверил мне, один ты не отвернулся. — Правитель быстрым шагом устремился к богатырю и крепко его обнял, прижавшись головой к солнечному сплетению. — Не забуду, боярин. Тиун! Налей нам чашу добрую. За верность, за честь воинскую!

— Зарезать предателя, боярин, дело простое и приятное, — вздохнул Середин. — Да только чего ты этим добиться сможешь? Сейчас киевляне князя недолюбливают. А коли ты кумира их у всех на глазах в капусту пошинкуешь, так они хозяина нашего и вовсе возненавидят.

— Это да, — согласился Владимир. — Покой прежний деянием таким не восстановишь. За топоры киевляне взяться могут. Но всё едино, за верность твою выпить хочу. За тебя, боярин!

— Дык, — одним глотком осушив кубок, сказал богатырь, — ведун ведь верно про Перуна и богов молвил. Надобно людям всё это рассказать.

— Как? — раздраженно рыкнул правитель. — На площади такие грамоты не зачитывают. Слушают их все в половину уха. А в другую и не внимают вовсе. Про богов и деяния их волхвы на ушко в святилищах сказывают. И не раз, и не два, а пока все до единого каждое слово не запомнят! А волхвы ныне иное молвят. Молвят, что власть княжеская от бога, а потому правителей русских вече должно избирать. И не само, а кого волхвы предложат. Из людей, богами отмеченных.

— Надо вывернуть всё так, чтобы их старания стали бессмысленны. — Отодвинув опустевший ломоть хлеба, Середин зевнул и погладил себя по животу. — Благодарю тебя, княже, давно меня так вкусно не потчевали.

— Постой, ведун! — спохватился вдруг богатырь. — Ты ведь, вроде, Перуном отмечен был. Молнии метал, шары всякие. Я сам видел! Может, ты к Перуну обратишься? Послушает он тебя, ведун! Как есть послушает! Пущай урезонивает служителей своих, пока я их всех не порубил к мавкам болотным.

— Ой, тяжело, — еще раз искрение похвалил угощение Середин. — А что до Перуна, то я с самого начала сказывал: нет богам особой печали до дел наших, пока что-то их лично не коснется. Что молниями истуканы Велеса пожжены — то еще могли они за обиду меж собой воспринять. А могли и не заметить. Помнишь, как я из гор Аспида вернулся? Пока я Ключ защищал, возле меня и Мара, и Перун на страже стояли. А как улеглось всё — так сгинули оба в тот же миг. Причем миг весьма неподходящий. Забыл ты, как нас с княжичем от татей спасал? Так и здесь. Дары Перуну приносить не вредно. Но рассчитывать нужно на себя.

— А ну, тиун, налей еще вина моему гостю, — присел на лавку князь. — Ты, я слышал, про старания вражьи сказывать начал. Так ты продолжай…

— Обломать волхвов нужно с их идеями, — с поклоном принял тяжелый золотой кубок Олег. — Я так понимаю, что наследники древних родов, много поколений правящие в разных странах, богами отмечены? Иначе как же они так долго власть удерживают? Значит, тебе, князь, надобно жениться на какой-нибудь царевне, царице, али еще ком-то, кто косвенно подтвердит твое княжеское величие, а заодно лишит смысла спихивать тебя с трона или убивать. Ведь жену царского рода так просто в сторонку не отодвинешь, правильно? Она первым кандидатом на власть становится. Волхва вместо нее вряд ли изберут, если совсем глупо себя не вести. Жена будет человеком от прежних слухов отделенным. Может подарки дарить, обещания раздавать, улыбаться всем с ласкою… Да и по совести, ей — первое слово. А коли сын родится, так и вовсе на много поколений вперед святоши задвинуты окажутся. Он-то точно родовитым считаться станет. А кого бояре и вече на стол выбирать станут, ежели между наследником и неведомо кем решать?

— Как тебя зовут, хитрый человеке? — внезапно спросил князь.

— То ведун Олег, княже! — громогласно объявил богатырь. — И слухов про него по Руси немало бродит, принять его у себя и тебе не грех.

— Вижу, не зря принял, — согласился Владимир, возвращаясь на трон. — И теперь имени твоего не забуду, ведун. Слова твои, вижу, дорогого стоят.

Он немного помолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя, потом кивнул Синеусу:

— Налей гостям еще вина, тиун. Неча его беречь. Пока не для кого. — Он выдернул из стола кинжал, вернул в ножны. Кивнул: — Пожалуй, прав ты, ведун. Коли кость от глаз волховских спрятать, то и город мутить они перестанут. На меня яду вылили — но на жену знатну, на сына не смогут. Известное дело, по жене, равно как и по мужу, кровь родовитая равно считается. Чай, когда прапрадед мой, Рюрик,[12] стол новгородский из рук деда своего, Гостомысла, принимал, возразить супротив прав его никто не посмел. Супротив сына от знатной княжны возражать волхвы не посмеют. Однако же, на всё это время надобно. И с выбором не ошибиться, и сватовство честь по чести провести, и сына, опять же, еще родить надобно. Удержусь ли так долго на одних варяжских мечах?

— Простите, мужи мудрые, что разговор ваш прерываю, — впервые за день подала голос Пребрана, — но заморилась я с дороги долгой. За угощение знатное спасибо, да токмо после него глаза слипаются. Дозволят ли мне крышу сию покинуть и ночлега себе поискать? А то покамест голову некуда склонить…

— Не дозволяю, — покачал головой великий князь. — Гости вы мои. Посему под крышей моей останетесь. Тиун, отведи, покажи светелки, что под теремом детским. Ныне все пустые стоят. Пусть выбирают гости, кто какую пожелает.

Комнаты для гостей располагались аккурат над пиршественным залом. Сколько — Олег не считал. Просто тиун указал на ближайшую, ведун толкнул дверь и понял, что путешествовал не зря. Пол обширной, примерно шесть на шесть, горницы был выстелен пушистыми персидскими коврами. Стены украшались шкурами, висящими поверх опять же ковров, но теперь арабских — гладких, войлочных. По потолку шла роспись в виде трех драконов, крадущихся к алому цветку. Цветок находился над окном с двойными, забранными слюдой, рамами. В углу у внутренней стены над толстой, как откормленный хряк, периной стоял балдахин из легчайшего, похожего на кисею льна. Рядом в стене виднелись несколько медных пластин.

Олег снял сапоги, размотал портянки, протопал к пластинам, аккуратно толкнул одну пальцем. Она повернулась, открывая черное отверстие, из которого повеяло легким теплом. Все ясно — отопление. Зимой где-то снизу топится печь, и по множеству подобных тепловых каналов жар распределяется по дому. Еще в комнате имелись две покрытые лаком и обитые сверху войлоком скамьи, два стула, стол с резными ножками, размерами похожий на обычный обеденный и — ну, надо же! — бюро. Точнее, высокая одноногая стойка с наклоненной столешницей, на которой сверху торчали два оловянных стилоса и чернильница.

— Да, пожалуй, здесь можно немного и задержаться…

Середин снял косуху, подзабытым движением повесив ее на спинку стула, расстегнул ворот рубахи, прошелся туда-сюда по высокому густому ворсу, приятно щекочущему ноги, потом остановился спиной к постели, раскинул в стороны руки и плавно рухнул назад, провалившись в мягкую, как облако, перину. Плотно набитый разными вкусностями животик навевал сладкие мысли, по голове бродило терпкое греческое вино. В светелке было тепло, уютно и спокойно.

— Хорошо!

У двери тихонько поскреблись.

— Да? — повернул Олег голову.

Плотно всаженная на пятки и щедро смазанная дверь бесшумно отворилась, внутрь вошла Пребрана, в легком сатиновом сарафане, расшитом сверху донизу зеленым катурлином, простоволосая и босая.

— Ты здесь, ведун? А я за стенкой… — Она оглядела горницу. — Да, и у меня, почитай, такая же. Токмо медвежьих шкур менее, лисьи вместо них висят.

— Так это же лучше… — с сожалением перешел из лежачего в сидячее положение Олег.

— А нам ныне не опасно поодиночке-то ночевать?

— Чего волноваться? — пожал плечами Олег. — Колдун в покойном месте, мы тоже за тремя воротами, тремя дверьми, да еще и стража внизу.

— Как это хорошо, когда спокойно и опасаться нечего! — Девушка присела рядом, развела широко руки и откинулась на перину. — У нас дома не такая. Вот уж, воистину княжеская.

— Угу… — кивнул ведун, поднимаясь и отходя к бюро. Хотя плоть его и успела сделать вполне недвусмысленную стойку, а хмель гонял по голове разумные мысли, однако он всё еще не мог забыть крик «насилуют!» на полянке возле абаса. Коли тут, в княжьих покоях, такой клич услышат — точно от женитьбы не отвертишься.

— Как твоя рана, ведун? — встала следом Пребрана, подошла ближе, провела кончиками пальцев ему по подбородку. — Здесь уж и следов не осталось. А на горле полоса есть. А на груди? Не беспокоит?

Осматривая раны на груди, она полностью расстегнула ему рубаху, потом вытащила ее из штанов и опустилась на колени, провела прохладной ладонью по животу:

— Не болит? Бедный ты мой… — Ее мягкие губы коснулись живота, вслед за шрамом пошли по кругу, опускаясь все ниже и ниже, пока Середин не почувствовал, что плоть всегда будет сильнее разума.

Он наклонился, подхватил на руки хрупкое тело девушки, отнес на постель и принялся целовать ее лицо, глаза, губы, в то время как ладони скользили вверх по ее ногам, проникали к запретным вратам наслаждения — доверчиво открытым навстречу мужским ласкам. Он приподнял Пребрану, быстрым движением снял с нее через голову сарафан, снова начал покрывать поцелуями ее лицо, шею, плечи, грудь, не забывая как можно осторожнее, чтобы не спугнуть, ласкать руками. Спохватился, рванул узел на своих штанах.

В дверь четко и требовательно постучали. Середин согнулся почти пополам, стиснув зубы и пытаясь взять себя в руки, потом откинул край одеяла, накрывая им девушку, сел, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, повернул голову к двери:

— Что?!

— Боярин Олег? — чуть приоткрыв створку, заглянул внутрь тиун. — Князь кличет. Он в трапезной, с боярином Радулом пировать продолжает.

— Да, сейчас, — немного посидел Середин, приходя в себя. Потом встал. — Да, хочешь не хочешь, а от княжьего приглашения отказываться нехорошо. Придется идти. Ты подождешь?

Край одеяла пару раз приподнялся и опустился, что, по всей видимости, означало «да».

Князь Владимир и боярин Радул трапезничали вдвоем, сдвинув возле одного из крыльев стола скамьи и превратив их в широкую, до самой стены, тахту. К себе поближе они собрали кувшины со всего стола, поставили рядом блюдо с заливной рыбой и солеными лисичками.

— Сюда, сюда давай, — замахал рукой боярин, едва Олег вошел в дверь. — Давай, присаживайся. Князь, вот, сумневается, что ты шары огненные метал.

— Метал, — пожал плечами ведун. — Пока не оказалось, что дело свое исполнил. В тот же миг боги про меня забыли, и пришлось саблей да кистенем прочие дела доделывать.

— А еще боярин сказывал, — обнял богатыря, прижавшись и дотянувшись рукой до его лопатки, князь. — Что ты один супротив двадцати рубился и почти всех побил.

— Не всех, — отрицательно покачал головой Середин, — от силы половину. Остальных он спугнул.

— Токмо половину! — довольно расхохотался князь. — Ай, молодец, ведун. Из двадцати — токмо половину. Садись, ведун. Вот, вина с нами выпей. Бо люб ты мне.

— То не всё еще, княже, — оттяпал себе кинжалом кусок заливного боярин, закинул в рот и продолжил: — В беспамятстве его Юрьевский князь повязал с сотоварищи. Так он поперва един из города, прямо с судилища ушел, а потом вернулся, освободил всех, а князя смерти предал.

Владимир перевел взгляд на Середина. Тот повел бровями:

— Повезло.

— И часто тебе так везет, ведун?

— Бывает.

— Давай, давай выпьем за везение твое, гость дорогой. И чтобы всем нам так же везло.

Они дружно опрокинули кубки, после чего боярин продолжил свое повествование о том, как выполнял великокняжеское поручение. Олег с удивлением слушал, как им малой ратью довелось биться с армиями разбойников, с бродячими домами, светящимися чудовищами, с огромными княжескими дружинами, исцеляться мертвыми в святилищах или выслушивать советы у лесных ведьм, возникающих из ничего, а потом так же внезапно исчезающих. Время от времени князь недоверчиво косился на Середина, и ведун, вздохнув, поддакивал, заливая совесть вином. Потому что нехорошо было бы выставлять боярина лжецом. А еще потому, что комментарии типа «это была не ведьма, а всего лишь богиня Мара» или «то не дом, а сотня голодных мертвых гиен» вряд ли могли сделать рассказ более понятным.

Наконец, Радул дошел до места, когда на накатанном тракте бесследно сгинул целый россох, и настала очередь ведуна продолжать историю. Врать Середин умел плохо, рассказывать как было — выходило слишком хвастливо и неправдоподобно, поэтому он больше прикладывался к кубку, чем говорил. К концу второго кувшина, впрочем, скромности у него поубавилось, так что к моменту нападения тамошних бандитов он говорил горячо и цветисто, пусть и заплетающимся языком. Обложил нехорошими словами Перуна и компанию, благо у князя в доме это отнюдь не возбранялось, низко поклонился Радулу за помощь. Дальше опять заговорил богатырь. Слушая о своей великой душевности и бескорыстности, Олег почувствовал, как у него начинают гореть уши, и один за другим выпил еще два кубка. В результате ответное повествование князя про схватку с чудищем болотным в вятских топях он смог прослушать лишь до середины…

Послы

Проснулся Олег от дружелюбного похлопывания по плечу, от которого рука едва не вылетела из сустава:

— Ты как, отдохнул, ведун?

— Сколько времени? — не дожидаясь повторных хлопков, открыл глаза Середин.

Он лежал на лавке у стола, среди лебединых перьев, аккурат под кувшином с вином. Или, точнее — без вина, поскольку тот валялся на боку. Чуть в стороне слышались деловитые постукивания. Видимо, дворня убирала со стола. За слюдяными стеклами голубело небо, играло яркими лучиками солнце, так что вопрос со временем снимался автоматически — ночь осталась далеко позади.

Олег сел, повел головой из стороны в сторону. Вроде, не болит. Хорошее, стало быть, вино поставляют греки киевскому князю. Интересно, сколько они вчера выпили?

— А князь где? — вслух спросил он.

— Княже крепок оказался, — крякнул богатырь. — Пока себя помню, рядом сидел. Как проснулся, ужо не было его. Видать, к себе в опочивальню отдыхать отправился.

— Давай тогда и мы пойдем.

— Синеус передать велел, баню для нас стопили. Вчера-то не успели помыться с дороги.

— Это он прав, — согласился Олег. — Помыться надобно. А то пахнет от меня, как от шампиньона на грядке.

Великокняжеская баня мало чем отличалась от обычной, деревенской. Те же деревянные лавки и набухшие от влаги бадьи, та же печь с котлом для воды и обязательной каменкой. Разве только размерами в избу-пятистенок, да топилась она по-белому, и потолки были ровные, дощатые, расписные, с рыбами и русалками.

Первым делом ведун припал к ковшу с квасом — гостям приготовили целую кадку шипучего напитка; вторым — плеснул квасом на раскаленные камни; третьим — опять выпил целый корец и довольный полез на полок, с холодным животом под горячий пар.

— Кто же так парит? — укоризненно покачал головой Радул и вылил на камни сразу несколько ковшей.

В комнатке сразу стало сумеречно от горячего, с ароматом свежего хлеба, тумана.

— А искупаться тут есть где? — с надеждой поинтересовался Олег.

— Днепр внизу, — сообщил богатырь. — Однако же, пока до него добежишь, и так остынешь.

— Жалко. — Ведун закрыл глаза, предоставляя греческому алкоголю самому вылезать из пор быстро розовеющей кожи.

Боярину тоже, видно, досталось немало, поскольку махать березовым веником он особо не рвался, а прилег на полок у противоположной стены и прикрыл глаза.

Пар постепенно развеивался, тепло приятно пробиралось всё глубже и глубже в тело, и Олег незаметно для себя снова задремал — пока вдруг тело снова не содрогнулось от жара:

— Эх, родимая, ни духам, ни нежитям, ни морам, а токмо банщику тута жить да нас жечь.

— Гляди, накликаешь, — предупредил Середин. — Подкрадется банщик в пару, да и кусит куда, али за ногу дернет. Нрав у него недобрый, сам знаешь.

— Да ты не спишь, ведун! — И Олег взвыл от ударившего по спине веника. — Дык, банщика в первую очередь не накликать, я ученый. От в третью он сам явится. Али напарит, али напугает обязательно, без этого никак.

И в завершение на Середина обрушился ушат с холодной водой.

— Так, — не выдержал ведун. — А ну, ложись. Теперь я тебя попарю.

— Добро, — только обрадовался богатырь, разваливаясь на полке.

Стукнула дверь. Дуя перед собой и разгоняя руками пар, внутрь вошел тиун:

— Легкого вам пара, бояре. Однако же, князь вас кличет. Жиды до него просятся. Без вас говорить не хочет. Я тут по его воле одежу знатную в предбаннике кинул. Вы облачайтесь, да зараз в каменные палаты идите. Ждет Владимир Святославович.

Насчет сменной одежды великий князь был прав — напяливать после бани грязные портки и рубахи не хотелось, а чистой у путников не имелось. Во всяком случае, у Олега. Стараниями себежского колдуна, все были теперь или изрезаны, или замызганы кровью. Однако то, что принесли ведуну, большого восторга у него не вызвало. Широченные шаровары из плотного желтого атласа — такие, что в каждую из штанин он мог скрыться целиком, низкие сапожки, расшитые серебряной нитью, да еще с золотыми пряжками впереди, украшенными самоцветами. Шелковая алая косоворотка с жемчужными пуговицами, суконная ферязь, шитая золотом от плеча к плечу, украшенная каменьями до самого подола, да еще широкий ремень с золотыми накладками.

— Ой, е… — только и выдохнул Олег. — А моя одежа где?

— В стирку холопы унесли. Облачайтесь скорее, князь ждет.

После минутного сомнения Середин начал одеваться. Заправил шаровары в сапоги, подвязал поясную веревку, шелковую рубаху выпустил поверх штанов, накинул ферязь без рукавов, перепоясался ремнем. Одежда, вроде, пришлась впору.

— Ква. Эх, жалко, зеркала нет. Ну как, боярин, похож я на швейцара ресторанного? Или на пугало больше?

— На князя швейцарского похож, — восхищенно кивнул богатырь. — От теперь зараз видно: боярин знатный, не варяг какой проезжий.

— Вот ведь, электрическая сила… — Олег подошел к окну, стер испарину со слюды. Увы, солнце било снаружи, а потому ни о каком отражении речи не шло. — Ладно, поверю на слово.

Для богатыря, при его размерах, столь же богатых одеяний не выискалось, а потому ему пришлось ограничиться малиновыми штанами, коричневыми сапогами с тиснением, клепанными поверху серебряными гвоздиками, простой шелковой рубахой и опушенной соболем, крытой шелком душегрейкой. Посему ведун даже примерно не мог понять, как сам он выглядит со стороны.

Они пересекли двор от задней, каменной стены крепости до княжеских хором, вошли в узкую, стрельчатую заднюю дверь, кованную из толстого, в палец, железа, прошагали полукругом по темному коридору и оказались в обширном зале, где нетерпеливо прохаживался Владимир.

— Наконец-то, други мои, — кивнул он, усаживаясь на трон, и, вкратце, пояснил происходящее: — Уж не первый день иудеи хазарские мне челом бьют, на прием просятся. С подарками, сказывали, богатыми. Однако негоже гостей принимать, советниками, заместо русичей, варягов безродных имея. Помыслят люди, совсем меня никто знать не хочет. Посему ты, Радул, ныне за воеводу моего главного, пока Чернец в нетях, а ты, ведун, по делу своему, глас богов для меня вещать станешь. А дело у жидов хазарских, мыслю, такое. Намерены они мне подарки богатые принесть, да скидку с дани погодной выпросить. Хотят зараз много дать, да потом за несколько лет экономией простой всё возвернуть с прибытком изрядным. Хитрые они людишки, иудеи хазарские, в делах торговых дюже ушлые. Сказывали мне, до похода отца моего, Святослава, — пока каганат их в силе еще был — на одних постоялых дворах и развлечениях, для людей торговых специально удуманных, они более золота получали, нежели каган на всех сборах портовых и подорожных. Так вы, други, ухо востро держите. Коли ловушку какую почуете, зараз мне шепчите. Тиун, запускай.

Синеус пошел не к дверям, покрытым разноцветными солнечными зайчиками, а назад, в тайный ход за троном, однако уже минуты через две дубовые створки поползли в стороны.

По виду своему просители больше всего напоминали самаркандских халифов или старика Хоттабыча из старого советского фильма: узенькие бородки до груди, чалмы на головах, разноцветные шелковые халаты, туфли, расшитые золотом и серебром, с высоко загнутыми носками. Сложив руки перед грудью и непрерывно кланяясь, они вошли в зал и упали на колени шагах в десяти от князя, упершись лбами в пол.

— Чего вам надобно, племя хазарское? — неожиданно сурово вопросил Владимир. — Почто покой мой тревожите, от мыслей государевых отвлекаете.

— Не гневайся, великий князь, — на поднимая головы, заговорил один из просителей. — Не с просьбами или жалобами пришли мы в твой дом, а с подарками дорогими и вестью радостной.

— Вот как? — искренне удивился Владимир. — Что же, добрым вестям я всегда рад. Сказывайте, с чем пришли?

Один из посетителей пополз на коленях к дверям — князь вздохнул и взмахнул рукой:

— Встаньте, ибо видеть желаю, с кем речь веду.

Гости поднялись, благодарно кланяясь. Тот, что полз к дверям, получил возможность пойти нормальным шагом и вскоре вернулся в сопровождении полуобнаженных плечистых слуг, в чалмах и коротких, до колен, шароварах. Слуги поклонились, поставили на пол сундуки, отправились прочь. Иудей открыл одну крышку, затем вторую. Заблестели драгоценные каменья на шапках и чашах, на рукояти круто изогнутой сабли с отделанными серебром и слоновой костью ножнами. Под кубками и кувшинами проглядывали тюки с шелками и парчой.

— Что же, это хорошая весть, дети мои, — еле заметно, одними уголками губ, улыбнулся князь. — Перед каждым закатом, умываясь из этой чаши, я стану вспоминать вас и ваши просьбы. Так чего вы хотите, дети Итиля?

— Принесли мы тебе благую весть, великий князь, — склонил голову первый из просителей. — Ведомо нам стало, что по недомыслию своему, али из корысти непонятной, волхвы святилища твоего народ смущать начали божьим именем от власти твоей отречься, криками черни безродной нового правителя избрать…

Владимир поджал губы, пока еще не зная, гневаться на такие слова или с ними соглашаться.

— Богопротивны мысли сии, что основы мира, Господом нашим сотворенного, подрывают. И в преданности нашей желаем мы спасти землю русскую от греха сего страшного и тебя, великий князь, и детей твоих на будущее от беды накрепко избавить.

— Как же вы собираетесь делать это, гости дорогие? — вкрадчиво вопросил правитель.

— Несчастья твои и страны твоей, великий князь, от неправильной веры происходят, — с уважением приложил руку к груди иудей. — Боги языческие мысли неверные у черни безродной порождают, вредные надежды вселяют в умы жалкие. Будто каждый из них от бога первого рожден и каждый смертный любому иному смертному равен. Не ведают они, что рабов своих бог создал разными. Кому властвовать отвел, кому — землю пахать, кому — в храмах служить и знания древние беречь. И изменять порядок этот никому от века не дано. Вера наша истинная, словами пророков мудрейших принесена и в книги до слова записана. Наша вера столь велика, что боги иные для нас мелкими бродягами числятся. Бога Иисуса, в коего христиане веруют, отцы наши на кресте распяли, тем себя выше прочих пред небом поставив. Коли ты, великий князь, в веру нашу ныне перейдешь, то бог наш, высший над прочими, власть твою укрепит твердо. С часа того, как ты его покровительство примешь, никто из черни глаз на тебя поднять не посмеет, слова супротив тебя не скажет. Стол твой закреплен за тобой окажется волей божией. За тобой и потомками твоими безо всякого сомнения.

— На чем же вера ваша стоит? — поинтересовался Владимир.

— Мы исповедуем и чтим единого бога, творца всего мира, великий князь. Обрезываемся в знак нашей веры и в субботы постимся по данному нам от бога закону чрез угодника его Моисея.

— Обрезаться обязательно? — нервно передернул плечами правитель.

— Таков завет нам от пророка, — почтительно склонился иудей.

— Коли бог ваш так могуч, мудростью древней велик и пророками обилен, то, должно быть, сильны и богаты страны, что закон ваш приняли, — задумчиво произнес Владимир. — Благоденствуют они и возвеличиваются над соседями своими безмерно. Хотел бы я узреть места сии. Где же страны эти, ответьте? Есть страна, что веру вашу приняла? И не Хазария ли это? — ехидно ухмыльнулся князь.

— Хазария для нас земля не родная, — поспешили откреститься просители.

— Где отечество ваше, иудеи?

— В Иерусалиме наша родина, великий князь. Оттуда племя и вера наши пошли.

— Так там ли вы живете? — не удержался от вопроса Олег. — В Иерусалиме?

Проситель, смутившись, оглянулся на своих товарищей.

— Да вы говорите, говорите, — приободрил их ведун. — Или мне рассказать?

— Господь, грехами праотцев наших раздраженный, рассеял и расточил нас по лицу вселенныя, а землю нашу предал чужим народам, — недовольно признал иудей.

— Да ежели так?! — возмущенно вскочил Владимир. — С чем же вы тогда пришли пред мои очи?!

— Мы принесли тебе слово божие, — с некоторой даже решительностью ответил первый из гостей.

— Когда вы отвержены от бога и по чужим землям рассыпаны, то, понятно, и закон ваш ему противен, — спокойно, но твердо сказал Владимир. — Не для того ли вы нас к тому привлечь желаете, чтобы и мы подобным вашему злоключением от него были наказаны?

— Мы желали покоя для тебя, великий князь, и для твоего княжества.

— Покой мой и земли русской на воле людей русских держится и богов древнейших, что жизнь нам дали и силу свою для покорения злодеев, кои грабят племена славянские и на земли наши зарятся! — Владимир опустился обратно в кресло. — Меч русский с мечом хазарским спор сей уже решил. Ступайте, дети Итиля, и не учите более тех, кому волей богов до века дань платить обязаны.

— Какая наглость! — возмущенно выдохнул боярин. — Нашей милостью живут — и нас же учить желают!

— Странные ребята хазаряне, — согласился Олег. — Покоряются, но не сдаются.

— Их сила не в мече, ведун, — задумчиво покачал головой князь. — Не в мече… Однако же, мысль сия интересна, хоть и неосуществима.

— Принять иудаизм? — возмутился Середин.

— Нет. Просто отказаться от богов, коли их волхвы поперек воли княжеской идут. Новые боги, новые жрецы. И коли мне они своим появлением обязаны будут, то и служить станут тоже мне.

— А как же вера отцовская? — громогласно возмутился боярин.

— Оттого и молвлю, что неосуществима, — спокойно ответил ему Владимир. — И так стараниями служителя Перунова на меня все смотрят искоса да ножи точат. Коли вовсе веру истинную отрину, тогда могут и открыто возмущение свое показать. Да и как я веру новую насажу? Словом? Нет у меня слова. Тем паче, что слова одного человека тут мало, тут сотни сотен слова новые должны нести. Силой? Нет у меня силы. Потому как варягов, буде они на богов покусятся, зарежут не слушая, а соратники, дети земли русской, коих не отринут без сомнения, от меня ныне отвернулись. Да и путь, ведуном подсказанный, мне по сердцу более. — Князь повернулся к Середину. — Ладно ты иудеям язык укоротил. Откель про землю их отчую знаешь?

— Качественное среднее образование.

— Угу… — Правитель явно ничего не понял, однако признавать этого не захотел. — То добре. Ныне мне хлопотами заняться надобно земельными, ну а вы, как проголодаетесь, тиуна зовите. В трапезную и я к вам подойду.

Владимир вышел.

— Скажи мне, боярин, — поинтересовался Олег. — А торг тут далеко? Рубахи себе хочу купить, взамен порченых.

— Дык, под горой, на Подоле. Сейчас пойдешь?

— Нет, переоденусь.

— Тогда меня обожди, я тоже упряжь новую хотел посмотреть.

Поднявшись в свою светелку, Олег обратил внимание, что окна его уже смотрят в тень, остановился перед одним из них, и содрогнулся от ужаса. Хотя, разбитая рамой на множество небольших кусочков, неровная слюда не давала ясной картинки, но и без того было понятно, что походит он на расфуфыренную до полной безвкусицы новогоднюю елку с тремя гирляндами. Середин торопливо содрал с себя ферязь, сапоги, золотистые штаны, переоделся в свои. Прихватил кошель, что всегда лежал в кармане косухи, и спустился вниз.

Когда ведун с боярином вышли из детинца, то заметившие это горожане стали поглядывать на них искоса, но следить никто не стал, а потому, свернув за первым же поворотом, друзья стали никому не интересны. Олег смотрел по сторонам, поражаясь не столько высоким, богатым домам — они в точности копировали хоромы, что строят себе в усадьбах зажиточные бояре, — сколько широким дворам и чистой мостовой. Похоже, в Киеве не испытывали той страшной тесноты, что царила во всех без исключения крепостях и городах, и даже содержали немалый штат уборщиков. Лошади — это ведь не автомобили. Их отходы не улетучиваются в атмосферу, а шлепаются вниз обильными, едко пахнущими кучами.

Они шли и шли, перекресток за перекрестком, а город всё не кончался и не кончался. Ведун уже перестал мысленно оценивать его населенность — всё равно получалось никак не менее сотни тысяч людей. Но когда друзья, наконец, вышли из ворот и по желтой грунтовке начали спускаться вниз, Середин понял, что эту примерную цифру надо умножать надвое — потому что Подол Киеву не то что не уступал, но, похоже, заметно столицу превосходил. Один торг здесь раскинулся на площади, равной размерами Изборску — а Изборск город стольный, не маленький.

Как обычно, базар затягивал, словно омут. Ведь рубашку в первой же лавке не купишь — нужно пройти, прицениться в разных местах, посмотреть, какие продают в одном месте, в другом. Поискать купца персидского или самаркандского — у них цена всегда пониже получается. Опять же, подождать, пока богатырь упряжь у шорника пощупает да нужный размер найдет. Самому то одно, то другое на глаза попадается. Бурдюк козий — хорошо бы купить, а то старый совсем протерся, вот-вот потечет. И флягу небольшую, глиняную — для меда стояночного, али вина хорошего захочется прихватить. Нагрудник конский из желтой меди — для гнедой, что уже не раз с того света вытаскивала. Наконечники для стрел — не для себя, боярин Радул в походе весь припас расстрелял. В итоге проходили они по Подолу половину дня и растрясли свои мошны до самого донышка.

Богатырь, вроде, держался хорошо, но у ведуна ноги болели, словно он опять с Себежской гати сошел. Поэтому за ужином он заморил червячка половиной зайца, двумя жареными перепелками и одной стерлядкой на пару, выпил из вежливости за здоровье Владимира Святославовича пару кубков, а после третьего, за силу богатырскую, вежливо распрощался, поднялся к себе, скинул сапоги и с наслаждением развалился на перине, подняв ноги высоко на столб балдахина.

— Стало быть, молвишь, подождать маленько?

От неожиданности Середин чуть не свалился на пол — ноги со столба соскочили.

— А ты от… — И остановился на половине слова. Понятно, откуда. Зачем они подпятники так мажут, что двери вообще никакого скрипа не издают? Надо же и меру знать.

Пребрана, олицетворяя собой живой укор совести, прошлась до бюро, развернулась перед ним:

— Подождать маленько! Знаешь, каково мне было, когда дворня постель стелить пришла? Что люди теперь подумают?

— А чего они могут подумать, если ты спала одна? — сел на постели Олег и развел руками. — Подумали, что устала очень.

— Устала?! — резко подошла к нему боярышня, толкнула в плечи, опрокинув обратно на спину. — В чужой постели устала?

Середин, словно собираясь подняться, наклонился вперед, подсунул руки под подол платья, повел ладони по ногам наверх, добрался до талин. Никакого нижнего белья на Пребране не было — не придумали еще таких хитростей, — а потому девушка мгновенно оказалась полностью в его власти.

— Я знаю, что ты важнее всех дел государственных и великокняжеских, прекрасная Пребрана, но мне было трудно объяснить это Владимиру. Однако я все-таки вернулся…

Он поднял юбку еще выше и начал целовать пахнущий ромашками впалый живот — похоже, боярская дочка тоже успела посетить баню. Пребрана обняла его за голову, прижала к себе, закрыв глаза и откинув голову. Ведун, не убирая рук, встал — и ситцевое платье оказалось у нее почти на груди. Девушка подняла руки — и одним движением Олег оставил ее обнаженной. В дверь постучали.

— Электрическая сила! — Середин схватил девушку, опрокинул на постель, накрыл краем одеяла и подошел к двери: — Кто там?

— Князь Владимир Святославович тебя, боярин, к себе кличет! — послышался незнакомый ломкий голос.

Олег приоткрыл дверь, окинул взглядом мальчишку лет десяти, одетого так же, как и прочая дворня.

— А что случилось?

— То мне неведомо, боярин. Князь тебя привесть повелел.

— Ладно… — Ведун присел на край скамьи, взял чистую фланелевую портянку, быстро намотал на ногу, натянул сапог. Потом подошел к постели, наклонился, поцеловал девушку, тихо шепнул:

— Подожди, я быстро, — и вышел вслед за посланником.

Светелка князя оказалась на удивление тесной: метра два в ширину, четыре в длину, одинокое бюро у окна, большой, окованный железными полосами сундук за ним. Одна стена была полностью закрыта ковром, по второй, бревенчатой, рядком шли четыре отопительных продыха.

Владимир сидел на скамье под медными пластинами продыхов, с золотым кубком в руках и изящным медным кувшином с длинным тонким горлышком под ногами. Увидев ведуна, он приглашающе хлопнул ладонью по скамье рядом с собой, махнул рукой на мальчишку:

— Ступай! Смотри, никому ни слова!

Олег подождал, пока холоп закроет дверь, подошел к князю, сел рядом, откинувшись спиной на стенку.

— Тебя не обидит, ведун, коли я тебе в серебряный корец налью?

— Мы люди простые, — пожал плечами Середин. — И из деревянных пить привычны.

— Тогда давай. — Правитель откуда-то сбоку выудил серебряную чашу, наполнил ее из кувшина, протянул гостю. — Давай выпьем, чтобы на Руси завсегда порядок и покой держались.

— За землю русскую, — согласился Олег и не спеша выпил. В чашу, предназначенную скорее для меда, нежели для вина, входило не меньше бутылки, так что в голове зашумело почти сразу.

Князь между тем молчал, тревожно покусывая губу. Потом неожиданно снова взялся за кувшин:

— За родителей наших, ведун, поднимем чашу. Чтобы гордились нами, со счастливых земель за нами наблюдая.

— За родителей нужно… — согласился Олег и осушил чашу досуха еще раз. Поставил ее рядом на скамью, ожидая, когда правитель наконец скажет, зачем позвал гостя на этот раз.

Князь же надолго замолк, глядя в окно. Потом снова взялся за кувшин.

— О чем тревожишься, княже? — не выдержал Середин. — О чем думу думаешь?

— Об изменниках земли русской, ведун, — вздохнул Владимир. — О тех, кого ты и сам в обмане обвинил.

— Не нужно такими тварями голову забивать, княже. Только язву от подобных мыслей нажить можно.

— Я бы и рад, ведун, да куда денешься, коли, словно заноза, в теле земли нашей они сидят! — сжал кулак великий князь. — И как ни повернешься, все колют и жить мешают.

— Коли мешают, выдернуть надобно, князь.

— Вот и я про то, ведун, — кивнул Владимир. — Выдернуть. Однако, ежели послать боярина Радула выдергивать, то ничего, кроме новых бед, сие не принесет. Хорошо бы, чтоб твари эти сами тихо сдохли, подозрений особых не вызвав.

— Это было бы хорошо, — согласился Середин, поняв, к чему ведет свои разговоры князь. — Это, стало быть, волхв по имени Будимир?

— Он, — кивнул правитель.

Ведун, в голове у которого после нескольких кубков за обедом и еще двух прямо сейчас изрядно шумело, растер уши, чтобы лучше соображать:

— Значит, волхву, что бунт затеял, пора бы и меру знать в жизни своей. С отчетом пора за Калинов мост отправляться. Как же его на это уговорить?

— Я так мыслю, — наполнил кубки князь, — ты знаешь такие способы, ведун.

Теперь предпочел промолчать Середин, попивая из кубка терпкое вино.

— Ты пойми, ведун, — тихо заговорил правитель, — нет у нас сейчас ни мира, ни войны, ни страны нету. Когда никто никого не слушает и все друг друга ненавидят — то не государство, то тесто рыхлое. Ладно, ножа на нас пока никто не наточил — а коли наточит? Чем Русь защищаться станет? Кто станет защищать? Волхв этот, коли его вместо меня посадят? Предатель хитрый? Так не умеют предатели живот свой в чистом поле под копья вражьи подставлять! А исподтишка силу ратную не сломать. Ладно бы, в честной схватке меня иной князь скинул. Я бы тогда хоть знал, что заместо моей силы на Руси иная сила явилась, которую чужеземец не сломит. А волхв? Сморчок трусливый и безродный, вечем из-за страха пред громом Перуновым избранный. Толпой из толпы. Что будет после того с землей нашей, ведун? Да будет ли она?

— Так ты, стало быть, не о себе и столе своем, а о земле нашей печешься?

— А хоть бы и о себе! — неожиданно признался Владимир, вскочил и прошелся по светелке. — Я что, ведун, о себе мыслить не должен? Я что, для того права своего на княжение мечом и златом добивался, чтобы теперь при первом шорохе бросать? Не будет такого! Я здесь великий князь всея Руси, и им останусь! Буде кто на отчину мою покусится — тех грызть и рвать стану, ибо сие есть моя земля! Буде кто на стол мой глаз положит — стало быть, и тех порву! Али не прав я, ведун? — сжал свой кулак князь.

— Ну, так рви.

— А я это и делаю, — остановившись перед Олегом, наклонился над гостем князь. — Не станется такого, чтобы меня в холопы скинули. Не позволю. И мыслю я, волхв Будимир для сего дела умереть должен.

— Разве я защищаю этого деятеля? — удивился Середин и как можно спокойнее отпил еще вина. — Тип этот, как я понял, немало людей ради целей своих обманывает. Ну, так туда ему и дорога.

— Коли придет к волхву человек мой, али отряд варяжский, да кишки ему на уши намотает — средь народа недовольство пойдет. Кто смирится, а кто и взбунтуется. Кто клятве верен останется, а кто волю богов отстоять пожелает. Усобица начнется, ведун. Я, мыслю, стол свой удержу. Рати из земель северных и восточных призову, до которых наветы Перуновы не дошли еще. Вятичей позову, кои по недоброй памяти с охотой киевлян усмирять явятся. Усижу. Но станет ли после усобицы той Русь моя крепче? Ответь мне, ведун, добро ли кровь свою проливать, брату на брата подымаючись, коли округ недругов не счесть? Не лучше ли для Руси, ежели сила наша общая супротив общего врага встанет? Для моей Руси, ведун. Но и для твоей — тоже.

Середин, пряча глаза, допил вино. Однако никакого опьянения он почему-то больше не ощущал. Голова была ясной и холодной, как никогда.

— Оттого, — схватился за свой кубок правитель, — не спешу я силу свою выказывать и гнев свой. Не желаю открыто дело свое вести. Желаю волхва погубить тайно. Дабы гнева среди люда киевского супротив меня не возникло, а ропот супротив судьбы горькой пошел. Пусть от болезни скрючится да издохнет в скором времени.

— Пусть, — согласился ведун.

— Да что ты всё поддакиваешь! — разозлился князь. — Говори прямо, изведешь волхва проклятого али нет? Ну, ведун! Я знаю, снадобья колдовские да слова черные тебе известны. Наведи на него порчу, черную немочь, подошли к нему нежить холодную. Пусть вынет из него душу, унесет в дальние болота, в бездонные топи, пусть спрячет под тяжелый камень и не выпускает до века.

— Есть такой закон, князь. Коли порчу черную на кого наведешь, она к тебе втрое возвернется.

— Ты справишься, — усмехнулся правитель. — Я про тебя ныне наслышан, успел поспрошать у людей знающих да верных. Ты в странствиях своих не покоя, а боя ищешь. Вернется к тебе порча — сразишься и с ней. Тебе не привыкать, ведун.

Он поднял с пола кубок, качнул, проверяя, сколько в нем осталось благородного напитка, и опять до краев наполнил кубки.

— То, что волхва извести надобно, ты, вроде, и сам согласился, — напомнил Владимир. — А что до тягот твоих… Тяготы твои я понимаю. Посему серебра отсыплю, сколько пожелаешь. Любую плату назначай.

— Сколько пожелаю… — взглянул в кубок Олег. И внезапно увидел на бордовой поверхности вина, как перерезает горло спящему боярину Радулу, перерезает ради булатного меча дорогого, коня богатырского да казны серебряной. Неужели абас прав, и он готов на всё решиться ради денег? Неужели это и есть его главное, спрятанное глубоко даже от него самого, подспудное желание, основная страсть?

Ведун решительно выпил вино и стукнул чашей о скамью:

— Не стану я с тебя никакой платы брать, княже.

— Ты отказываешься? — замер Владимир.

— Нет. Волхва твоего я уберу. Не должно быть усобицы на Руси. Но сделаю это не для тебя, и не за золото. Для Родины и совести своей это сделаю. И всё!

Он поднялся и вышел из княжеской светелки, громко хлопнув дверью.

Остановить его никто не пытался. Хотя — чего ради? Ведь они с Владимиром обо всем договорились. Широко зевнув, ведун поднялся на свой этаж. Теперь, когда решение было принято и он мог расслабиться, вино внезапно показало, что оно есть, и показало довольно крепко. Ноги стали подгибаться при каждом шаге, в голове шумело, стены покачивались. И чем дальше, тем сильнее нарастало это состояние. Чтобы добраться до нужной комнаты, Олегу пришлось собрать всю свою волю, а то, что он смог снять сапоги, и вовсе стало подвигом.

— Где ты был? — села в постели Пребрана, прикрыв краем одеяла обнаженную грудь. — Что вы делали?

— Мы занимались госуда… государственными делами… — пробормотал Олег, уже упав на постель.

Глаза его закрылись, и ведун покатился в радужную, мягкую и бездонную пропасть беспробудного сна.

Определить среди волхвов святилища Будимира труда не составило. Немногочисленные прихожане, что по неотложным нуждам заходили в святилище, издалека косились, а то и показывали пальцами на единственного волхва в бархатной мантии, с золотой цепью на плечах и резным посохом в руке. Причем излишне помпезное одеяние никак не вязалось с весьма молодым видом верховного жреца. И почему-то ничуть не удивился Середин, обнаружив, что разговаривает взбунтовавшийся служитель бога грозы не с кем-нибудь, а с византийским священником в скромной черной рясе.

Ведун прошел мимо, остановился перед Сречей, склонил голову и молитвенно забормотал:

— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят. Проснись, дед, в меха одет. Дай мне хитрость лисью, силу медвежью, ловкость кунью, глаза кошачьи, уши волчьи…

Глаза резануло слишком ярким светом, и Олег поспешно их закрыл. Зато обострившийся слух тут же распознал слова в речи далеко стоящих людей:

— …понимаю я тревогу твою, великий волхв, — настойчиво уговаривал грек, — и право понимаю донести до людей волю божию. Скажу более, базилевс Василий, искренне любя народы ближние и дальние, всегда готов поддержать их стремление к свободе, их желание сбросить тиранию правителей безбожных. Однако же кровь человеческую проливать без крайней нужды никому негоже. Восемь тысяч наемников этой зимой князю клятву принесли! Нурманы, эсты, свеи, бриты. Разве пожалеют они животы народа русского, коли князь в сечу их пошлет? Кровь по улицам киевским рекою течь станет, вдовы завоют в каждом доме, дети-сироты от голода пухнуть начнут. Разве ж можно попустить такое, даже во имя святого дела? Нет, Будимир, не согласен я с намерением твоим и поддержки византийской обещать не стану. Базилевс любит Русь, народ русский и желает ему токмо добра, а никак не крови. Остуди гордыню свою, измысли пути иные, бескровные, дабы волю высшую на землю свести.

— Народ русский устал от жертв кровавых, что нужны для удержания власти Владимировой! — горячо отмахнулся волхв. — Оглянись округ! Разве это святилище наше? Оно пустынно, как зимнее поле. Люди стали чураться древних богов, погрязая в неверии и невежестве. Ныне многие киевляне детей своих к волхвам на учение не отпускают, опасаясь для них исхода страшного. Подношения не несут, боясь обряд увидеть кровавый… Нет, грек, несчастье русское с князем решать надобно ныне, немедленно! Не то утратят люди корень свой, веру и имя свое!

— Кровь, на алтарь проливаемая, мала и от большой крови вас спасает. К тому же, не русская она, я сам далеких невольников для Перуна покупаю. Зачем же животы свои прихожанам класть?..

Олег не поверил своим ушам — византийский святоша и вправду стремился удержать изменника от прямого кровавого переворота! Греки оберегают Русь от напрасного смертоубийства?! Воистину, проще поверить, что небо поменялось с землей местами, реки потекли вспять, а на снежных вершинах распустились розы. Середин, стряхнув заговор на кошачий глаз, даже обернулся, чтобы еще раз убедиться — да, действительно, он слышал разговор именно монаха и изменника.

— Ква… — покачал головой Середин. — Клянусь семенем Даждьбоговым, коли встречу еще одного честного византийца, тем же днем пойду в ближайшую церковь и перекрещусь.

А пока он низко поклонился ночной богине, развернулся и целенаправленно двинулся к Чуру, что стоял слева от цели. Проходя за спиной Будимира, Олег повернул голову, окинул его быстрым взглядом: волосы мытые, но нечесаные. На плечах несколько волосин. Во время разговора волхв несколько раз переступил с места на место, и в пыли остались четкие следы.

— Ой! — Ведун быстро сунул руку в карман, выдернул кончиками пальцев монетку, уронил ее на землю и тут же наклонился: — Ну, куда же ты…

Пытаясь подобрать денежку, он сдвинул ее к следу волхва, а потом заграбастал вместе с горстью пыли. Выпрямляясь, сильно задел жреца по спине, но тут же испуганно коснулся его плеча пальцами другой руки, старательно извиняясь:

— Прости ради Сварога, отче! Златник Чуру нес, да обронил.

— Пусть пребудет с тобой милость Перуна, дитя мое, — через плечо ответил Будимир.

— Прости, отче… — кланяясь, попятился ведун, на ходу высыпая в поясную сумку пыль и кидая туда же зажатый между пальцами волос. Убедившись, что предатель не обратил на его неловкость никакого внимания, Середин облегченно перевел дух, развернулся и быстрым шагом двинулся к выходу.

Ираклий через плечо собеседника проводил странного дикаря долгим взглядом. В отличие от самодовольного волхва, он прекрасно знал, зачем могут понадобиться волос и след человека. Но вот стоит ли вмешиваться? Будимир оказался слишком слаб перед соблазном власти и теперь, почуяв за собой реальную силу, всячески рвался на стол, торопился низложить волей богов и силой народной Владимира, чтобы самому сесть в его детинце. Монах ни на миг не сомневался, что нечестивых варягов киевское ополчение сметет, как половодье сухую листву. Но что от этого приобретет Византия? Вместо сильного князя Владимира, который покамест смотрит на восток, добивая Хазарский каганат, и пытается оттеснить с Итиля Булгарию, она получит возле границ не менее сильного единоличного правителя Будимира — и еще неизвестно, какие идеи появятся у бывшего волхва в отношении православных земель. Нет, Византии не нужна власть ни того, ни другого. Ей нужна борьба за власть. Пусть русские ругаются, выбирают, не доверяют друг другу и своему великому князю. Пусть никогда не смогут собраться в единое целое и до скончания веков делятся на полян и вятичей, ижору и дреговичей, уличей и полян. Пусть выбирают, интригуют, заключают союзы одних супротив других. И коли так, то слишком популярный волхв становится лишним. Пусть оставшиеся попытаются выбрать кого-то другого, пусть убедят народ идти за ним. И не просто идти — а на смерть, на варяжские мечи. Великий князь уже потерял на Руси всякую власть. Пусть теперь точно так же ее потеряют и волхвы. Народ будет сам но себе, жрецы сами по себе, князья сами по себе… И кому они тогда будут страшны?

— А может, ты и прав, Будимир, — неожиданно для собеседника согласился Ираклий. — Не нам перечить воле богов. Сбирай завтра совет волхвов и решайте, кто достоин взойти на стол, кто должен остаться при идолах. Поднимайте людей своих. Я также приду и именем базилевса поддержу вас словом, а коли понадобится — и делом. И упрежу киевских христиан, что деяние свое вы вершите по воле божией. Но токмо помни, путь ты избрал опасный и кровавый. Ныне же поведай всем верным тебе людям, что, коли настигнет тебя внезапная кончина, то вину в этом пусть ищут не в воле богов али в случае, а в деяниях князя Владимира, явных и тайных.

Самым трудным для ведуна оказалось то, что обычно получалось проще всего — найти глину. При попытках копнуть землю ниже города на склонах или в ложбине меж холмами, он неизбежно натыкался на что-то вроде песчаника. В лучшем случае попадался суглинок, который для акта творения никак не подходил. Угробив на поиски почти два часа, в конечном итоге Середин пошел на Подол искать гончарные мастерские, где в длинных ямах вымачиваются по месяцу в воде пласты плотной однородной глины. Здесь ему наконец повезло: по дороге встретилась телега, на которой как раз везли груду этой липкой грязи, и Олег без особых хлопот подхватил с краю изрядный ком.

Вторым элементом, согласно древним книгам, являлся человеческий жир — но в свое время Ворон предупреждал учеников, что при использовании свиного сала эффект получается почти тот же самый, а риска меньше. Поэтому ведун просто купил там же, на торгу, уже топленое сало, несколько пряженцев и пошел вверх но течению вдоль впадающей неподалеку в Днепр реки Глубочицы. Ибо еще тремя требованиями к ритуалу были огонь, проточная вода и полночь — а попытка совместить все это рядом с городом, на виду у ночного дозора и случайных путников, припозднившихся к вечерней страже, могла закончиться самым непредсказуемым образом.

До сумерек Олег добрел до какого-то лесочка. Тропинок и домов в обозримом пространстве видно не было, и ведун начал собирать хворост к небольшому песчаному мыску, образовавшемуся на повороте русла. В сгустившейся тьме он высек искру, от затлевшего мха зажег бересту. Подсунул под сложенный шалашиком сухой валежник, взялся за пирожки.

Ночь сгущалась. Прикончив последний пряженец с вязигой, ведун взялся за глину. Сперва он долго разминал добытый кусок, а когда тот приобрел равномерную вязкость и пластичность, всыпал в него пыль — след волхва — и тщательно перемешал, приговаривая:

— Плоть от плоти, прах от праха, всё едино было, есть и будет вовеки.

Затем начал неспешно лепить человечка — тут требовалось добиться предельно возможного сходства. Увы, хорошим скульптором ведун не был, а фотографии, чтобы прилепить вместо лица, не имел. Пришлось ограничиться скупо нарисованными волосами и бровями, точками глаз, кнопочкой носа и разрезом вместо рта. Зато у Олега имелось главное — плоть жертвы!

Он сделал аккуратный разрез на груди, поместил волос внутрь, тщательно затер шрам, затем обмазал фигурку салом, не прекращая бормотания. Взял кривую ветку, прилепил на нее скульптурку так, чтобы она стояла вертикально, поднял глаза к небу. Там с пронзительной яркостью, доступной только южным землям, сияли звезды.

— Полночь не полночь, — вздохнул ведун, — а время бесовское. Начнем.

Он поставил ветку с фигуркой на угли, подложил вокруг еще несколько веточек. Дождался, пока чадящим красным пламенем загорится жир, вскинул руки над костром:

— Ты, огонь, прародитель всего сущего, пропусти в этот мир сына земного, именем Будимировым, плотью мужской, обличьем человеческим. Прими его дитем живым, душою чужим, телом единым с волхвом киевским Будимиром, слугой Перуновым…

Тут следовало рассказать про жертву как можно больше, но, увы — Олег ничего больше просто не знал.

— Ты, вода, текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким, — продолжил он ритуал, зачерпывая воду из реки и поливая ею скульптурку, — Под небом синим, в ночи черной. В тепле грелась, в холоде мерзла. Ты луга поливала, деревья омывала, на ведуна Будимира текла, да в реку уносила. Унеси вода, злое-чужое, оставь его, Будимирово, сладкое да белое. Оставляю здесь его голову, его жизнь, его судьбу.

Крестик начал недовольно теплеть — значит, фигурка приобретала ясные колдовские качества.

— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, со двора ие воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, — запел, раскачиваясь, ведун. — Выйду на широку улицу, спущусь под круту гору, выйду в чисто поле, в широко раздолье. В чистом поле, в широком раздолье лежит белый камень Алатырь. Под тем белым камнем лежит убогий Лазарь. Спрошу я у того Лазаря: не болят ли у тебя зубы, не щиплют ли щеки, ни ломит ли кости? Встань, Лазарь убогий, прими с себя болезни и беды. Сними слово змеиное, сними глаз дурной, сними мор черный. Возьми свои беды, отнеси их во Киев-град, отдай ведуну Будимиру, слуге Перунову. Отдай ему слово змеиное… — выхватив нож, Середин проколол кукле рот, — отдай глаз дурной, — он проколол глаза, — отдай мор черный, — нож вонзился в низ живота и в сердце. — Пусть живет волхв Будимир, слуга Перунов, с твоими подарками во всякий день, и во всякий час, и до последнего мига.

Ведун облегченно перевел дух — обряд был закончен. Подождав, пока ветка прогорит и кукла упадет на угли, Олег залил из реки огонь, забрал магического двойника Будимира и поднялся — ночевать на сыром берегу ему ничуть не улыбалось. Проще прогуляться по прохладе, а поспать в постели.

Почти так у него и получилось: в столицу он вернулся к восходу. Сонная стража как раз отворяла ворота. В детинце он прошел на кухню, выгнал из нее не менее сонных стряпух, после чего открыл топку печи и аккуратно поставил внутрь, слева от дверцы, к самой стене, чтобы не задели забрасываемыми дровами уже успевшую покрыться твердой коркой куклу. Затем поднялся наверх, разделся и с наслаждением погрузился в теплоту перины.

Середину показалось, что он только-только закрыл глаза, как плеча уже коснулась вежливая рука:

— Боярин… Боярин… Боярин…

— Чего тебе?! — зло рыкнул на мальчишку Олег.

— Боярин, князь тебя кличет, Владимир Святославович…

— Если обедать, то я не хочу.

— По нужде важной кличет.

— А ты откуда знаешь?

— Время ныне не обеденное, боярин.

— Маньяки вы все и садисты, — с чувством произнес ведун, благо снов этих никто вокруг всё равно не знал, но сел-таки в постели, потряс головой и начал одеваться.

В каменных палатах Середина уже ожидали великий князь и богатырь. Своего недовольства его опозданием правитель никак не высказал, только указал место слева от трона, и сел в кресло. Распахнулись двери, в зал вошел монах, низко поклонился:

— Смиренный слуга Господа и базилевса Ираклий тебе, великий князь русский, челом бьет.

— Рад видеть тебя, грек, — милостиво кивнул Владимир. — Крепко ли здоровье твое, нет ли известий каких от базилевса Василия?

— Благодарствую за заботу, великий князь, здоровье мое в руках Господа, а потому роптать грех. Из Византии писем не приходило. Однако же, был я сегодня в святилище киевском, ибо место для молитв христианских найти еще не могу. Узнал я там… — Грек неожиданно перевел взгляд на Олега. — Ведомо мне стало, что волхв Будимир, умы прихожан своих смущавший, ночью внезапно недужен стал сильно. А поутру, после восхода, его в такой жар бросило, что прийти к молитвам он так и не смог доныне.

Ведун понял, что грек знает всё. Знает, откуда у предателя взялась болезнь и что Середин делал вчера в святилище. Знает. Но предпочитает молчать. И опять душу кольнуло удивление: неужели византиец и вправду желает помогать Руси?

— Известие, которое я принес тебе, княже, не только радостно, но и тревожно. В недуге волхва многие обвинить тебя пытаются, хотя ничем слова свои подкрепить не могут. Однако же народ тревожат, и даже кличи уж раздавались к детинцу идти и менять правителя — тебя, великий князь, на иного.

— И что? — вскинул подбородок Владимир.

— Волнение среди люда киевского бродит, однако же имени нового властителя избрать они не могут. Кто своих любимцев кричит, кто Будимира вспоминает и исцеления его дождаться требует… — Грек опять перевел взгляд на Олега.

— Не дождутся, — кратко ответил ведун.

— То послужит покою в земле русской к радости Руси, друзей ее… — понимающе улыбнулся грек. — Но я надеюсь, болезнь волхва продлится долго и не даст бунтарям повода избрать себе нового предводителя?

— Она продлится долго, — пообещал Олег, окончательно уверившись, что монах и вправду догадался о причинах неведомого недуга. — Насколько я знаю, самые опытные из волхвов здешнего святилища почему-то умерли один за другим. Теперь исцелить Будимира просто некому.

— Да, — согласно кивнул монах и снова поклонился. — А теперь, великий князь, дозволь мне уйти к себе домой и предаться молитвам, от коих меня отвлекли столь печальные события.

— Не дозволяю, — отрицательно покачал головой Владимир. — Поелику есть у меня к правителю византийскому, базилевсу Василию, важное дело.

— Я внимаю, великий князь, — сложил ладони на груди монах.

— Устами твоими, грек, — начал киевский правитель, — базилевс Василий, сын базилевса Романа, не раз мне в дружбе и любви своей братской клялся.

Монах согласно поклонился.

— Ведомо мне, грек, что у базилевса Василия есть сестра, прекрасная Анна. Посему предлагаю я брату своему Василию союз наш дружественный, союз Византии и Руси узами семейными скрепить. Пусть в знак дружбы и любви базилевс отдаст мне в жены сестру свою, порфирородную Анну!

«Пять баллов! — мысленно захлопал в ладоши ведун. — Жена из царского рода византийских правителей — это абсолютное подтверждение величия русского князя и гарантированная родовитость всех его потомков. После такого союза ни одна собака на Владимира тявкнуть не посмеет».

— Но, княже, — громко сглотнул Ираклий. — Не пристало христианам выдавать жен за язычников…

— Ты отказываешь мне именем базилевса, грек? — жестким холодным тоном поинтересовался Владимир.

— Прости, великий князь, — спохватившись, низко склонился монах, — не по силам мне давать ответ на столь важный вопрос. Ныне же я отпишу письмо Василию и до вечера отошлю его с посыльным. Мудрость базилевса превосходит мои скромные способности, а потому не могу я предположить, каким будет его решение.

— Отпиши, грек, — так же холодно согласился князь. — Надеюсь, мой друг и брат Василий не сильно задержит с ответом?

— На все воля божия, — низко склонился монах и с облегчением услышал разрешение дикарского правителя:

— Ступай.

— Я вижу, ты выполнил мою просьбу, ведун, — отметил князь, когда за греком закрылись тяжелые створки. — Чем я могу отплатить тебе за это?

— Прикажи пока не чистить топку на кухне.

— При чем тут она? — непонимающе повернулся к Олегу правитель.

— Я спрятал туда амулет жизни Будимира, — спокойно сообщил Середин. — Когда на кухне станут топить печь, его будет бросать в жар. Когда сделают перерыв — он испытает облегчение. Со стороны это будет напоминать обычную болезнь с регулярными приступами. Когда у амулета выгорит сердце, волхв умрет. Вряд ли это случится раньше, чем через неделю. Но наверняка не позднее, чем через два месяца.

— Ты сделал великое дело, ведун, — кивнул Владимир, — и я хочу наградить тебя за это.

— Я не возьму с тебя платы, княже, — покачал головой Олег. — Служа тебе, я служу Руси, и мне достаточно осознания этой великой чести.

— Ведун… — прикусил губу Владимир. — Ведун, я бы сам принес на алтарь Сварога свое сердце, коли каждый из моих слуг честно повторил бы твои слова.

Он немного помолчал, рывком поднялся:

— Но я надеюсь, други, вы не откажетесь от хорошей парилки, сытного обеда и кубка доброго вина? Пойдемте, сегодняшний день стоит того, чтобы сделать его радостным!

После бани с густым паром, вениками и стоячим медом Олег немного взбодрился, но бессонная ночь и хмельной мед сделали свое дело, и задолго до вечера он почувствовал, что начинает засыпать прямо за столом, рискуя ткнуться носом в соленые сморчки и моченые яблоки. А потому взял себя в руки, извинился, поднялся к себе, разделся и рухнул на перину.

Пожалуй, это была первая ночь, когда ведун смог спать, сколько хотелось — за все прошедшие и будущие тревожные ночлеги. Правда, проснулся он всё-таки не сам — а от осторожного прикосновения к щеке. Середин поднял веки и увидел сидящую на краю постели Пребрану:

— Эк тебя умучили, витязь, — улыбнулась она. — Полдень давно на дворе, а ты всё глаз не кажешь. Где же ты скрывался все эти дни и ночи?

— Ты не поверишь, красавица, но я в поте лица вершил дела государевы.

— Ну и как, оборонил Русь-матушку?

— Еще как оборонил… — Он вытянул руку, скользнул по ее плечу, груди. — Тебе не кажется, что мне за всё это положена награда?

— Может быть, — кивнула девушка. — Но чудится мне, едва я попытаюсь тебя поцеловать, сюда обязательно постучат, и тебя опять покличет князь Владимир.

— А ты попробуй.

— Ладно, — усмехнулась Пребрана, наклонилась к нему, замерла, покосилась в сторону двери. — Странно…

— Ну, не всё же князю меня тревожить. Должно и кому другому это сделать… — Середин привлек девушку к себе, поцеловал. Потом еще и еще. — Вот видишь, никого. Или, может быть, это потому, что ты в сарафане?

— Хорошо, ведун, давай проверим, — многозначительно улыбнулась она, встала и одним движением, скинув через голову, избавилась сразу от всей одежды. Замерла, повернув голову к двери. — Не то что-то сегодня…

— Иди сюда, замерзнешь… — Олег притянул ее к себе, накрыл одеялом, начал целовать шею и крохотные соски, заменяющие Пребране груди.

— Перестань, — слабо простонала она, — сейчас войдут. — В дверь действительно постучали.

— Ква! — щелкнул зубами от ненависти Олег. — Кого там несет?!

— Князь тебя, боярин, кличет.

Девушка нервно расхохоталась.

— Электрическая сила!

— Сейчас ты скажешь, что скоро вернешься, — продолжала смеяться Пребрана.

Олег сплюнул, выбрался из-под одеяла и начал одеваться, пока в комнату никто не вошел — когда великий князь кого-то зовет, дворня обычно старается довести это до понимания гостя. Накинув на плечи свою старую добрую косуху, Середин опоясался саблей и привычной дорогой сбежал в посольские покои, громко топая по ступеням каблуками.

Владимир, одетый в парчу и злато, опершись на подлокотник, разговаривал о чем-то с богатырем. Услышав шаги, он повернулся к Олегу, недоуменно окинул его взглядом с ног до головы:

— Почто ты так одет, ведун? А где платье, что я тебе посылал? Ужель тиун в казну утащил?

— В светелке лежит, — отмахнулся Олег. — Не нравится мне, словно попугаю, разряжаться. Что я, скоморох, что ли?

— Такого платья скоморохам и во сне не узреть, — сухо отозвался Владимир. — Так отчего не надел?

— Неудобно мне в нем, — отрезал Середин. — Я человек простой, мне эти украшательства ни к чему.

— Думаешь, ведун, мне нравится сию тяжесть таскать? Однако ношу. И тебе, советнику моему нынешнему, надобно согласно званию глядеться.

— Я что, напрашивался? — пожал плечами Олег.

Но тут великий князь вскинул руку:

— Молчи, ведун. Молчи, пока не молвил того, чего воротить не сможешь. Ведаю я, каковые слова из тебя рвутся. Молвить хочешь, что и так ты хорош, а коли не нравишься — то и уйти можешь. Однако же не хочу я, чтобы ты уходил, ибо советы твои к месту приходятся. Желаю при себе тебя оставить.

— Я здесь, — развел руками Середин.

— Хорошо, — вздохнул правитель, — иначе попробую. — Он встал, подошел к Олегу, склонил свою курчавую голову:

— Мил человек, великий князь Киевский челом тебе бьет. Не позорь меня и царствие мое пред гостями иноземными. Ибо не ведомы им ни ум твой, ни скромность, а видят они лишь наряды людские. И сказывать потом начнут в землях иных, что ни до слез правитель киевский и оскудела земля русская, ибо даже советники высшие ходят там в вервии простецком, а народ, стало быть, и вовсе чресла свои прикрыть ничем не может…

— Всё, всё, я понял, — Олег почувствовал, как у него от стыда загорелись уши. Скромность скромностью, но рядом с Владимиром он представлял не себя, а всю страну. И по тому, насколько богато выглядят сановники, каждый гость будет судить о том, сколь изобильна и сильна вся держава. — Прости, княже. Я сейчас переоденусь.

Пребрана как раз выходила из светелки и, увидев молодого человека, немало удивилась:

— Ужели впрямь вернулся?

— Нет, не получается… — Он чуть помедлил и спросил: — Вечером зайдешь?

— А получится?

— Должно.

— Ладно, — многозначительно улыбнулась девушка. — Зайду.

Только в полном парадном наряде Середин понял, отчего торжественные приемы киевские князья проводят именно в каменных палатах, холодных в любую погоду и пожирающих солнечные лучи, как губка — дождевую воду. Даже здесь, в тени и прохладе, гнет тяжелого наряда заставлял его изрядно попотеть. А Владимир, помимо украшений, имел на плечах еще и накидку из драгоценных, но излишне теплых соболей. Пожалуй, на улице в такую жару они все уже давно бы сварились заживо. А здесь ничего — держались.

Утешало только одно: послы из богатой Булгарии были разодеты не менее пышно, чем хозяева: кафтаны сплошь из золота, сверху — шубы, подбитые бобром и горностаем, крытые атласом и разукрашенные самоцветами. Шапки на визитерах, опушенные коротким кротовьим мехом, не дали бы замерзнуть даже в лютые морозы — а на улице припекало так, что до забытого на солнце седла голой рукой и не коснуться. Тем не менее, посланники говорили долго и велеречиво — не чета иудеям, изложившим свои соображения за несколько минут.

— …велик ты князь, и могуч, и мудр, и смыслен. Сила твоя распахнула крылья от моря и до моря, нивы твои тучны хлебом, а стада не считаны. Народ великой земли русской восхваляет тебя денно и нощно, благодаря за милости, коими ты его осыплешь, и за указы, коими благословляется покой и порядок во всех местах. Твоими повелениями примиряются спорящие и затихают непокорные, под твоей дланью богатеют купцы и полнятся амбары пахарей. Отвага твоя заставила утихнуть ворогов по всем сторонам от порубежий русских и мирный труд подданных твоих не тревожить. В страхе трепещут они, боясь твоего гнева и твоего могучего меча. Велик ты, князь, деяниями своими, а закона истинного не знаешь.

Олег облегченно перевел дух, понимая, что булгары наконец-то перешли к цели своего визита.

— Какой закон поминаете вы, гости из милой нашему сердцу Булгарий? — степенно вопросил Владимир.

— А закон этот принесен в наш мир пророком Магометом, великий князь, — дружно склонили головы послы. — Но изречен он не устами пророка, а его сердцем, ибо уста его принадлежали богу, и слово изрекали богово. По закону сему живут ныне самые могучие, богатые и обширные страны. Знания мудрецов наших всем иноземцам кажутся великими чудесами, медики наши возвращают здоровье тем, кого в иных местах считают уже мертвыми. Звездочеты наши видят будущее на века вперед, а также предвидят за много месяцев чудеса небесные, исчезновения луны, а то и самого небесного светила. Ратям нашим несть числа, и с честью они несут знамя ислама во всё новые и новые земли, и нет силы, что смогла бы их остановить. Величие и славу, богатство и процветание приносит закон Магомета на те земли, народы и правители коих принимают сердцем заветы бога, единого, всемилостивейшего и всемогущего.

— Ужели так силен ваш закон? — удивленно приподнял брови Владимир. — Ведомо мне, по закону сему Булгария много лет живет. Однако же Хазарский каганат пал от меча отца моего, великого князя Святослава. Вы же ему от века дань покорно платили.

— Меч отца твоего вельми силен был, великий князь, — немедленно согласились послы. — Но крепость его князь Святослав не токмо на хазарах, но и на Булгарий опробовал, и отцы наши удар сей отразили с честью. Да и сам ты, великий князь, к нам с мечом ходил, но победы великой не добился. Чтут слово пророка в землях персидских и египетских, в хорезмских и ливийских.

— Однако же земли русские размерами и могуществом своим всем вашим не уступают, — нахмурился правитель. — Отчего решили вы рассказать мне о вере своей? Уж не напугать ли желаете витязей русских своею силой?

— Сила земли русской ведома нам более других, великий князь, — поспешили склонить головы послы. — Посему пугать мы тебя не желаем, и лишь восхищение свое выказываем. Однако же ведомо нам и то, что вызывал ты служителей иудейских, спрашивал о вере и законе их бога, и мыслил от язычества старого отречься и веру в бога единого принять. Посему повелел нам каган булгарский пред очи твои направиться и слово истинное к стопам твоим положить. Знай же, великий князь, что не было на земле страны, что заветы иудейские в себе бы приняла и чрез них обрела счастие в душах и деяниях своих. Гибнут страны сии непременно, служителей пророков ложных под собою погребая. Те же страны, что последовали заветам пророка Магомета, сильны и изобильны, люди в них живут в достатке от черни и до халифов, любовь в них царит и единение.

— Какова же вера ваша? — спросил Владимир после некоторого раздумья.

— Веруем богу, и учит нас Магомет так: совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина. Чтить иных последователен пророка, яко братьев своих. Для каждого, слово пророка принявшего, не будет более ни булгар, ни русских, ни персиян, ни мавров, а все мы братьями станем. И наша сила станет твоею силой, а твоя сила — нашей. И не найдется под солнцем силы, что волю свою нам навязать сможет. Бог наш устами пророка дозволяет иметь многих жен и богатства бессчетные. А по смерти каждый, кто заветам сим следовал, попадет в прекрасный мир, красотами своими взоры услаждающий. Бог даст каждому по семидесяти красивых жен, и изберет одну из них красивейшую, и возложит на нее красоту всех; та и будет ему женой.

Великий князь склонил голову в тягостных раздумьях, потом недовольно поморщился:

— Руси веселье есть вина хмельные пить. Не можем мы быть без того. Не люба нам вера без вина.

— Насколько я помню, пророк сказывал, что иблису от вина достается первая капля, — негромко отметил Середин. — Если вылить ее на землю, то остальное пить уже можно. К тому же, пророк ничего не говорил про пиво и мед.

— Истину речет твой мудрый советник, — закивали послы. — Прими закон Магомета, и радости от просветления души твоей затмят в тебе горечь от исполнения запретов.

— Ты согласен с сегодня не есть ни ветчины, ни сала, ни окороков, ни поросеночка печеного, ведун? — повернувшись влево, поинтересовался Владимир.

Олег испуганно почесал во лбу и отрицательно замотал головой.

— А ты, боярин Радул?

— Что же тогда вкушать на столах останется? — громогласно возмутился тот.

— Вот и я так мыслю за народ русский, — подвел итог великий князь. — Не люба нам вера ваша, послы булгарские, о том кагану вашему и передайте. И о дружбе и любви моей к кагану булгарскому тоже сказывайте. Да продлятся века для нас в мире и покое вечном.

— Зело всеведущ ты, ведун, — тихо отметил Владимир, когда булгары покинули посольские палаты. — За то и люб. Однако же советы надобно давать тихо. И мне, а не посланникам чужим. Боги, коим булгары поклоняются, велики есть и немало радости народам принесли. Зато сама Булгария на путях торговых через Итиль сидит, и мыто с товаров, что на Русь идут, немалое взимает. Серебро, что люди русские в поте лица добывают, через мыто то в казну булгарскую течет. Посему надобно нам Итиль от чужаков сих очистить навечно. Хазарский каганат мы ныне истребили, а столицу его на Итиле развеяли и жить там степнякам запретили. И Булгарию за пути водные так же подвинуть должны. Мечом, ведун, мечом. Иначе дела великие не деются. А как я, скажи, дружину свою на полки булгарские поведу, коли верой мы породнимся и братьями станем? Да и не гоже, чтобы соседи враждебные учителями нашими становились. Ибо так не мы Итиль получим, а они на Днепре и Ильмене осядут.

После приема послов опять отправились в баню — смывать выступивший под дорогими нарядами пот. В предбаннике наскоро перекусили, запив пивом копченую рыбу и баранину. Оно и правильно — после такой еды все руки оказались в жире, насилу отмылись. После парилки Владимир куда-то отправился, а боярин и ведун разошлись по светелкам.

Олегу даже удалось немного вздремнуть, прежде чем дверь приоткрылась и внутрь, заговорщицки улыбаясь, проникла Пребрана:

— Ну что, ведун, справил заботы государственные?

— Надеюсь, что да, — моментально вскочил Олег.

— Чем же ты занят так все дни и ночи? — Девушка прошлась по комнате, остановилась перед бюро, заглянула в чернильницу, хмыкнула.

— Что там? — подошел ближе Середин.

— Там ничего. Высохли давно чернила. Видать, некогда боярам пером да пергаментом пользоваться, — съехидничала она, — все заботами великими заняты.

— А ты писать умеешь?

— Кто же не умеет? — удивилась Пребрана. — Волхвы всех учат. Правда, мы люди не балованные, мы больше на бересте записки черкаем.

— А коли не записку, а грамоту надолго составить надобно? Или, там, записи на будущее сохранить?

— Нам же летописи вести ни к чему, — пожала плечами боярышня. — На время малое и береста сгодится. А коли важное что: родство там уяснить, али прошение к князю составить, — то пергамент покупать приходится.

— Дорого?

— Дорого. А коли нужда пришла, куда денешься?

— Это да… — Олег остановился от нее на расстоянии вытянутой руки. Оглянулся на дверь.

Девушка засмеялась:

— Я сегодня Ладе в святилище местное петушка снесла. Глядишь, и смилуется, перестанет шутки свои с нами шутить. Уж не знаю, чем мы ей не угодили. Может, ты, ведун, колдовством своим прогневал? Ну, признавайся, зелье приворотное варил?

— Как же иначе? — улыбнулся Середин. — Чародей я или нет? Да только зелье приворотное Ладе в радость. С него ведь молодые друг к другу тянутся.

— Коли так, то и мой подарок впору придется. — Она развернулась спиной к бюро, положила локти на столешницу: — Ну, трогай.

Середин, усмехнувшись, протянул руку и коснулся ее плеча. Оглянулся на дверь. Тихо. Тогда он положил ладонь девушке на грудь, слегка сжал. И тут же раздался стук:

— Боярин, тебя князь к себе кличет. В светелку.

— Пожалуй, завтра я куплю для Лады корову, — вздохнул Олег. — Может, хоть тогда она отвяжется со своими шутками? Ты подождешь?

— А ты появишься?

— Да должен…

— Боярин! Никак спишь?

Дверь приоткрылась, и ведун громко крикнул:

— Иду! Подожди маленько! И ты, пожалуйста, потерпи чуток. Я постараюсь вернуться побыстрее.

Великий князь сидел на лавке в простой полотняной рубахе, с кубком в руке, наматывая на палец свою бородку, и не было в нем в этот миг ничего величественного. Обычный мужичок, гадающий, как сподручнее распорядиться урожаем и прибыток поиметь. Увидев Олега, он привычным жестом кивнул на место рядом с собой, налил в чашу вина.

— Держи, ведун. Чай, не разбудил я тебя? Вроде как солнце еще не село.

— Нет, княже, не разбудил, — примостился рядом Середин и отхлебнул из предложенной чаши. — Можно даже сказать, наоборот.

— То ладно, — кивнул Владимир. — Вижу я, немало мудрости накопил ты за время странствий своих, хотя видом юн. Посему попытать я тебя желаю. Ответь, какие ведомы тебе веры: так, чтобы богу там одному поклонялись, но немалые народы вера сия в себе соединяла?

— Хороший вопрос… — зачесал в затылке Олег. — Хотя, таких религий, чтобы многие народы соединяли, на самом деле немного. Про одну из них тебе сегодня булгары сказывали. Та, что от пророка Мухаммеда идет. Другая — это буддизм. Ее в землях за Персией исповедуют. Индия, Китай и дальше. Хорошая религия, мирная, к труду призывает, к ненасилию. Боюсь только, у нас она появиться не сможет. У нас тут жизнь, как на псарне — чуть зазевайся, соседи сразу в загривок вцепятся. Где уж тут о покое и созерцании толковать? Еще есть христианство, ты про него наслышан. Ну и… И всё, княже. Нет больше религий таких. Еще язычество наше, русское. Но оно не совсем единое. Здесь у нас, в Новгороде, в Подобии больше Сварогу, прародителю нашему поклоняются. На запад если пойти — то висляне, пруссы, тюринцы, лютичи, руги, лужичане больше Велеса чтут, а Сварога только уважают. Восточные племена — зыряне, вятичи — Перуна первейшим из богов почитают. Так что боги, вроде, и одни у всех, а вера как бы и разная.

— Скажи, ведун, коли столько народов слова одного пророка чтут, то у них и правитель, вестимо, один должен быть?

— Как ни странно, княже, но тут всё наоборот. Мусульмане друг друга уважают, едиными себя чувствуют, но живут как бы сами по себе. А вот христиане, поверив в распятого бога, изречения которого двенадцать свидетелей записывали, а отец и вовсе небесной сущностью считается, ухитрились слова, богом их в мир брошенные, в одну кучку собрать и святой престол организовать в Риме. Он как бы самый главный, и с богом у него прямая связь. Поэтому все прочие местные священники его слушаться должны и указания выполнять. Пусть страны разные, иногда даже воюют между собой, но христиане, что в тех странах живут, обязаны Риму подчиняться. Правда, Византии эта система не понравилась, и она себе собственного митрополита организовала, которого и слушается. Получилась вера как бы и общая, христианская. Но немножко сама по себе, православная.

— Постой, ведун. Ты сказываешь, страны разные, а слушать все Рим должны, пусть и враждуют даже. А если князь местный подданным своим одно сказывает, а из Рима другое говорят?

— Ну, — усмехнулся Середин и отхлебнул изрядно из кубка. — Тогда у князя, мягко выражаясь, начнутся длительные неприятности.

— Стало быть, все святилища под одной рукой?

— Да.

— И слушать главного общего волхва обязаны.

— Да, — кивнул Олег. — Отсебятины, как у нас, где каждый волхв при своей деревне, там нет. Священники вообще назначаются, а не на месте из общины при святилище растут. Получают общее образование, а потом, одинаковые, как монетки чеканные, в разные концы рассылаются.

— Но церкви Византии Рим не слушают?

— Нет, базилевс их на своего митрополита завязан.

— Это добре…

Великий князь очень долго и подробно расспрашивал Середина про устройство и иерархию различных церквей, потом про ислам, про буддизм. Олег, куда больше интересовавшийся в своей жизни магией и язычеством, отвечал как мог, исходя из курса школы и отрывочных знаний, нахватанных случайно из популярной литературы. Иногда он начинал путаться, иногда просто разводил руками — но Владимир расспрашивал и расспрашивал, пока не выдавил всё без остатка. И пока не кончился кувшин с вином.

К тому времени, когда правитель отпустил его из своей светелки, за окнами окончательно стемнело. Лампы князь не зажигал — слушать можно и в темноте, — а потому масляные светильники в коридоре показались Олегу ослепительно яркими.

— Просто электрическая сила! — удивленно покачал он головой, поднимаясь по лестнице. В голове сильно шумело, но чувствовал он себя достаточно бодрым и готовым на подвиги. — Рада, ты?

Служанка, что несла сложенные стопкой простыни, обернулась, радостно вскрикнула:

— Боярин Олег? Ты здесь?

— Куда же я денусь? — подошел ближе ведун. — Это ты запропастилась, и не видно совсем.

— Нас, вестимо, с боярами не селят. Внизу я, в людской со всеми обитаю.

— Похорошела-то как, щеки вон розовые. В пути бледная совсем была.

— Ужели помнишь меня, боярин? — тихо ответила девушка и опустила стопку на пол. — И я тебя забыть не могу.

— Чего забыть?

— Как ты за меня на чудищ кидался…

Олегу внезапно показалось, что конопушки на ее лице побежали в разные стороны, быстро перемещаясь вокруг вздернутого носика. Он зажмурился, тряхнул головой.

— Э-э, как тебе тут хмельно живется, — принюхалась Рада, приблизилась еще на шажок, закинула руки ему на шею, и Олег ощутил прикосновение мягких горячих губ.

— Вот, стало быть, каковы его дела княжьи!

Он неожиданности Олег вздрогнул, шарахнулся назад.

— Мне, понятно, басни сказывает, а сам по углам блазится?! Холопки слаще, да? Слаще?

Только теперь Середин сообразил, что слабое, мимолетное прикосновение к нему служанки Пребрана наблюдала во всей красе, выйдя на голоса из его комнаты.

— А ты, мерзавка… — Бедная Рада схлопотала звонкую оплеуху. — Куда пялишься?!

— Боярыня! Боярыня! — подхватив с пола белье, ринулась за хозяйкой служанка.

Из-за закрытой двери послышались новые шлепки, жалобный вой.

— Ква… — подвел итог оставшийся в одиночестве ведун. Задумчиво потер крест, способный спасти от колдовской опасности, но совершенно бесполезный в обычной жизни. — Похоже, я действительно наступил где-то Ладе на любимую мозоль…

Он вздохнул и побрел к себе.

* * *

Латиняне прибыли только на четвертый день. Четверо монахов в черных рясах и один — в красной суконной мантии, небольшой шапочке, с внушительным крестом на груди и четками в руках. Даже не склонившись перед киевским правителем, глава посольства, перебирая четки, торжественно произнес:

— Дошло до святейшего престола, великий князь, что посылал ты доверенных людей в разные страны, дабы о вере истинной узнать, коей следовать стране твоей надлежит. Посему посланы мы к тебе по воле наместника истинного бога на земле. Так говорит тебе папа: «Земля твоя такая же, как и наша, а вера ваша не похожа на веру нашу, так как наша вера — свет; кланяемся мы богу, сотворившему небо и землю, звезды и месяц, и всё, что дышит, а ваши боги — просто дерево». Нет истины ни в вере иудейской, великий князь, ни в вере магометанской, а единственная вера божия — так это наша, Спасителем людям принесенная…

— Не вам, латиняне дикие, о богах наших судить! — перебил католика Владимир, в гневе хлопнув ладонью по подлокотнику. — Не вам, символу смерти и муки дары приносящим, богов наших хаять, ибо древнее любой из стран ваших наши идолы! Повидали купцы наши города латинянские и донесли, что самые великие из них мельче усадьбы боярской, и что закона в них нет никакого, а люд — дик и грязен. Что короли ваши не пределами, а угодиями малыми правят. Не страны — норы лисьи. Голытьба! Гонор и спесь престола вашего, власти над сильными и свободными жаждущего, на деле уха мышиного не стоит. Это вам, в дикости и грязи растущим, надлежит у соседей мудрости искать, а не о своей вере столь гордо сказывать. Ступайте, увозите кресты ваши из пределов земли русской. Не любы вы мне, и народу вольному не любы!

— Коротко и доходчиво, — подвел итог Середин, глядя, как убегают покрасневшие от злости католики. — Ты даже не спросил, в чем их закон, Владимир Святославович.

— А о чем спрашивать? — пожал плечами великий князь. — Ты же сам мне про их законы поведал. Желают они мимо правителей земных народами чужими управлять. А разве пристало людям русским иноземцам спесивым кланяться? Не будет такого вовеки! Опять же, любви чужой ищуще, негоже богов иных поносить. Не пристало.

— Я преклоняюсь перед твоей мудростью, княже, — улыбнулся Середин, — но должен признаться, что рассказал тебе почти всё, что знаю. Пожалуй, не будет более к тебе делегаций с подобными предложениями. Увы, но некому больше своей верой хвастаться. Так что не нужен я тебе более, князь. Загостился. Дозволь дальше ехать.

— Не дозволяю, — качнул головой Владимир. — Ужели плохо тебя здесь привечают, голодом морят, непоеным спать кладут?

— Привечают хорошо, благодарю, — поклонился Олег. — Да только не привык я на одном месте долго сидеть. Дорога манит.

— Посиди, сделай милость, — поднялся князь. — Привык я, чтобы по левую руку от меня завсегда волхв мудрый стоял, а по правую — воевода верный. Боярин Радул для меня опора, а ты, ведун, хоть и странен, но слова зачастую мудрые глаголешь. Посему, пока смута средь волхвов не осела, погостюй у меня, ведун, еще маленько. Очень тебя прошу.

Середин, подавив разочарование, склонил голову. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: просьбы сильных мира сего ничем не отличаются от приказов. И если не хочешь нажить сильные неприятности, лучше эти просьбы исполнять. Ссориться с князем ведун пока что не собирался. А раз так — приходилось подчиняться.

Креститель

Невольница, переступая под звуки кифары, мелко-мелко потряхивала бедрами, отчего кисточки на ее повязке весело раскачивались, а небольшие колокольчики, прицепленные к некоторым из шнурков, ритмично позвякивали. Пышнотелая, смуглая, с огромными миндалевидными глазами, она закинула руки вверх, соединив их над головой и, несмотря на танец, ни на миг не отрывала своего взгляда от лица базилевса.

Василий с каждой минутой испытывал всё большее желание покинуть малую залу и уединиться с ней в одной из комнат, но пока поддаваться зову плоти не спешил, полулежа на широком римском кресле из черного дерева. Перед ним на низком столике стояли вазы с изюмом, инжиром, нугой, курагой, черносливом и халвой. В бледно-розовом кубке из матового стекла темнело разбавленное сицилийское вино.

Танцовщица, продолжая играть бедрами, закрутилась вокруг своей оси, при этом продолжая непрерывно смотреть на повелителя. Плавный оборот тела, потом стремительное движение головы — и она опять преданно созерцает императора. Вновь плавный поворот тела, стремительное движение головы…

Внезапно в соседней комнате послышался стук, громкие голоса. Базилевс насторожился, рука его скользнула к отдыхающему возле подлокотника мечу. Мгновение спустя занавеска отдернулась, в малую залу вошел розовощекий Юстиус в скромном лавровом венке, прикрывающем обширную лысину, и в безупречно белой тоге. Ключник поклонился, а следом в залу ворвался тяжело дышащий, запыленный центурион в царапанном нагруднике, короткой латной юбке, с алым плащом за плечами. Воин сделал несколько шагов и упал на колено, почтительно склонив голову.

— Что там? — отпустил рукоять меча император.

— Никифор Фока наголову разгромил Барду Склира в решительной битве у Трапезунда, базилевс. Половина бунтовщиков пала на поле брани, прочие сдались на милость. Варда Склир найден мертвым.

— Ха! — восторженно воскликнул император, вскочив с кресла. — Наконец и ко мне поспешили радостные вести! Да здравствует Фока и моя мудрость!

Он схватил кубок, осушил его наполовину, затем сдернул с одного из пальцев перстень с большим изумрудом, протянул гонцу:

— Вот, возьми за благую весть и порадуйся вместе со мной!

Однако легионер продолжал стоять на колене, не поднимая головы.

— Что? — с подозрением поинтересовался император.

— Никифор Фока, разгромив Варду Склира и приняв покорность от остатков его войск, объявил себя базилевсом Византии и ныне идет северным берегом Хазарского моря на Константинополь. Мыслит он до осени соединиться с ратями кагана болгарского и прийти сюда, дабы на трон имперский сесть.

— Проклятье! — Василий швырнул в зажатый в руке перстень легионеру в голову, но промахнулся. Драгоценная безделушка ударилась в панцирь, отлетела и с жалобным звяканьем укатилась под кресло. — Ну, почему, почему каждый… Пошла вон отсюда!

Базилевс схватил кубок и швырнул им в танцовщицу. На этот раз удар пришелся точно в лоб — невольница вскрикнула, кинулась прочь, а стекло вдребезги разлетелось об пол. Вино растеклось в стороны липкой кровавой лужей.

— Проклятье! Фока одной третью моих легионов разгромил другую треть моих же легионов, а теперь шагает сюда. Проклятье! Я не могу снять войска с юга: проклятые арабы тут же отберут Сирию. На севере армия сдерживает болгар, в Италии… Там уже никого нет, в Италии. Ты слышишь, Юстиус? Я остался без войск! Совсем без войск! Мне некого поставить против нового самозванца! Проклятье! Да и кому доверить командование? Стоит дать легион даже самому преданному из слуг — и он тут же объявляет себя базилевсом! Не хватит ли с Византии новых базилевсов?

Император пробежал по зале, на ходу подхватил вазу с черносливом, швырнул о стену. Сухие плоды мягко застучали по полу, серебряная ваза звякнула и отлетела под ноги кифаристам. Музыканты испуганно втянули головы. Василий остановился у окна, с силой потер пальцами виски.

— Войска, войска… Где взять еще хотя бы пять легионов. И командира, который не станет воевать моими же силами за мой трон? Ну, Юстиус, скажи хоть что-нибудь? Для чего я тебя держу, проклятый бездельник?!

— Нужно нанять варваров, — вздрогнул ключник.

— У меня в казне есть золото?

— Нет, базилевс. Но если ввести новые налоги…

— Меня скинут в море еще до тою, как я успею их собрать!

— Нужно обвинить кого-нибудь из богатых патрициев в измене, конфисковать и продать их земли, а все их серебро и золото переплавить в монеты.

— Варвары, варвары, — опять потер виски Василий. — Варвары. Я посылал в Киев Ираклия с приказом войти в доверие к дикарскому правителю и организовать там хаос и распри. Коли монах выполнил свое дело хоть наполовину, тамошний князь должен уже любить меня и доверять Ираклию. Отпиши ему, пусть убедит русских вывести свои войска против Фоки. Пусть наплетет что-нибудь о высших ценностях, любви, взаимопомощи и доверии, пусть чего-нибудь пообещает. Пора бы русским пролить свою кровь во имя великой Византии, нечего отсиживаться по лесам и углам медвежьим.

— Прости, мудрейший, но в последней грамоте Ираклий отписал, что князь Владимир запросил себе в жены твою сестру Анну. Ему будет трудно уговаривать русских после нашего отказа.

— Так пусть пообещает ему Анну!

— Но… Прости, великий, но ведь твоя сестра — порфирородная, самая знатная из женщин мира! О прошлом годе ты отказал в ее руке самому Оттону Великому, христианину, императору Священной империи, сочтя его недостойным! А теперь готов отдать ее русскому варвару?!

— Это же дикари, Юстиус! — поморщился базилевс. — Какая разница, что мы им обещаем? Пусть они истребят Фоку, а потом мы скажем, что передумали! Скажем, что христианкам нельзя выходить замуж за язычников, или что она уже замужем, или еще чего изобретем. Сейчас надобно, чтобы русские остановили самозванца, — а там посмотрим, как от них отделаться. Пусть Ираклий обещает что угодно от моего имени, пусть клянется, изворачивается, хитрит — но не позже, чем через месяц выведет русские рати к Хазарскому морю! Раньше Фоке туда всё равно не поспеть.

— Проклятье! — не выдержал Ираклий, прочитав грамоту, и торопливо перекрестился, повернувшись к красному углу. — Прости, Господи, язык мой поганый и помилуй мя за мысли грешные.

Он тяжело вздохнул, подошел к сундуку, кинул грамоту в него, опустил крышку и уселся сверху. Столько сил! И все вдруг приходится бросать и начинать по-новому. Если русских надобно выводить на битву — то варвары киевские не злиться на князя своего должны, а в преданности ему клясться. Разве уйдет правитель из столицы, коли в тыле твердом уверен не будет? Значит, смерть Будимира не должна стать поводом для бунта, во время которого русские перережут князю горло, а потом погрязнут в сварах и междоусобицах, выбирая нового. Хотя, конечно, глупого волхва все равно придется ныне же отправлять в ад. Но теперь не как несчастную жертву злобного властителя, а как предателя, вызвавшего гнев верховных богов. По как? Если он сам же предупредил, что в любой, самой странной смерти Будимира должно винить великого князя?

— Господи, вразуми грешного раба твоего, проведи чрез испытание, дай силы и волю во славу твою…

Монах поднялся, снова открыл сундук, вынул ларец с колдовскими снадобьями, осмотрел мешочки, флакончики и коробки с зельями. Внезапно его осенило: он схватил глиняную фляжечку размером с ладонь, вскинул, словно хотел посмотреть ее на просвет.

— Знаю! Спасибо тебе, Господи, не оставил мудростью своей. Вразумил, дал силы. Агафен! Где ты, несчастный бездельник? Хозяина ко мне призови, пусть собирает общину христианскую. Ныне придется нам потрудиться во славу Господа. На закате с наветренной от Киева стороны надобно запалить полсотни костров. Да, полсотни хватит.

В светелку влетел сонный невольник, низко поклонился монаху.

— Спишь, раб?

— Я всё слышал, отче. Ныне же исполню.

— Ну, так ступай, — взмахом руки разрешил Ираклий. — И поспешай! Время позднее, а дело надлежит сотворить сегодня же.

Он вздохнул, отложил фляжку и потянулся к золотистым катышкам янтаря: грозовые камни надлежало сотворить тоже сегодня.

— Одно обидно, — пробормотал монах, зажигая свечу. — Как с Фокой Владимир покончит, базилевс опять потребует смуту средь варваров организовать. И как мне тогда заваривать всё снова, коли лучших сторонников ныне под нож пускаю?

В детинец пришел вечер. Подворники шли по сумеречным коридорам, зажигая от свечей масляные лампадки, снизу доносилась перекличка меняющихся стражников.

Мы в такие шагали дали,

Что не очень-то и дойдешь,

Мы в засаде годами ждали,

Невзирая на снег и дождь.

Мы в воде ледяной не плачем

И в огне почти не горим,

Мы охотники за удачей,

Птицей цвета у-у-ультрамари-ин!

Протяжно вывел последнюю ноту Середин, вошел в свою светелку и рухнул на постель.

— Интересно, а Андрюше Макаревичу такая жизнь понравилась бы или нет? — зевнул Олег, вспоминая оставшегося в дали веков музыканта. — Удача это — или только цыпленок ощипанный?

В растительной жизни, которую вынужденно вел ведун, были, конечно, и свои преимущества. Еда от пуза — причем вкуснейшие яства, а не сушеное мясо каждый день. Вина самые редкостные, причем натуральные все, как на подбор. Баня — сколько хочешь. Мед-пиво — сколько выпьешь. Пиры каждый день, приемов торжественных — раз-два и обчелся. И всех хлопот у Олега — так это, что ни день, отвечать на вопросы про церковь и иерархов, кто за что отвечает. Словно Середин был епископом, а не чародеем.

— Сбегу, — сделал для себя неожиданный вывод ведун. — Сбегу, надоело. Пусть ловит, да кляузы местным князьям пишет. Из них половина мне в помощи клялась, не сдадут.

Он снял один сапог, другой, швырнул в стену:

— Спокойной ночи!

Пребрана больше не приходила. Наверное, и вправду обиделась, когда с девкой в коридоре застукала. Рада тоже не появлялась. Или хозяйки испугалась, или еще что. Не бегать же за ней по всему детинцу?

— На свободу хочу, — опять зевнул он, закрывая глаза. — Будет там и пиво, и девки, и веселье не казенное. Глядишь, и сливяночку где-нибудь крестьяне делать научились, или сидр яблочный. Не греческое вино, само собой, но и мы люди не гордые.

И тут Середин ощутил на запястье уже почти забытое ощущение — крестик плавно теплел.

— Ква… — Ведун тряхнул головой, сел в постели. Потер запястье. — Это еще откуда?

Тепло было слабенькое — не такое, как от приближения нежити или колдуна, а как будто кто-то пытался напустить на него порчу.

— Зря я сегодня столько выпил, — негромко укорил себя Олег.

Поднялся, выглянул за дверь — никого. На всякий случай он прижал створку тяжелой лавкой, прошел по комнате. Температура креста не менялась, словно порча была наложена равномерно сразу на всё вокруг. Ведун даже засомневался: уж не мерещится ли? Подошел к окну, толкнул створку, собираясь для сравнения высунуть руку наружу — и увидел вдалеке, за городскими стенами, череду костров.

— Это еще что за электрическая сила?

Над городом расползался слабенький запах дыма — в избе с печью, даже нетопленой, его и не заметишь. Середин взялся было за саблю, но спохватился: ворота всё равно давно закрыты, никто его на улицу не выпустит. Ясно было одно: магическое воздействие велось не на него — на весь город. И было оно не настолько сильным, чтобы представлять для людей смертельную опасность.

— Мелкая пакость какая-то готовится. Но для всех. Ладно, утро вечера мудренее. Подождем.

Правда, скамейку от двери отодвигать он всё-таки не стал. И долго не мог заснуть, ворочаясь в глубокой перине с боку на бок.

А потом вдруг увидел опушенный далекой дубравой луг, на краю которого начиналась свежеподнятая пашня. Чуть дальше стояла изба, огороженный плетнем двор, играли дети в нарядных рубашках. Потом вдруг горизонт на юге начал стремительно чернеть, и с той стороны на землю поползли толстые, чешуйчатые, как карпы, темные змеи. След от них оставался черный, расползающийся в стороны, как губительная парша. Гады проползли мимо, и всё стало мертвым: вместо дубрав торчали голые ветви, в избе провалилась крыша, плетень упал, дети лежали мертвыми — только голые оскаленные черепа да потемневшая одежда. Пашня и луг слились в единое пепелище. И вдруг за спиной грянул гром! Промелькнула над опустошенными просторами зеркальная молния, вдыхая в землю новую жизнь — возродились луг и пашня, заново отстроилась изба, запели веселые песни дети. Мимо, грозно размахивая мечом, прошел витязь огромного роста — и Середин понял, что это князь Владимир собственной персоной! Князь миновал ожившую землю и двинулся дальше, раскидывая клинком, как игрушечных, черных змей…

Попавшие налицо капли заставили ведуна открыть глаза. За распахнутым окном хлестал ливень, грозно гудел ветер, сверкали молнии. Сверкали где-то совсем недалеко, в стороне святилища.

— Кажется, утром без сюрпризов не обойдется…

Олег встал, затворил окно, вернулся под одеяло — и снова увидел опушенный далекой дубравой луг, на краю которого начиналась свежеподнятая пашня…

Утро началось с ударившего в слюду окна яркого света. Середин не поленился, открыл створки — и увидел идеально чистое, неестественно голубое небо. Словно и не было ночного ливня с грозой, словно и не метался над мостовыми русской столицы стремительный ветер. Крест на руке молчал — был еле теплым, как обычно, когда не ощущал никакого колдовства.

— Порча уже кончилась, что ли? — В памяти всплыл навязчивый ночной сон — и Олег понял всё! — Вот это ква… Как я сам не догадался? Нынче ночью кто-то очень славно отработал на нашего князя. Если хотя бы половина города видела то же, что и я. Недовольным волхвам наверняка уже сворачивают шеи, а перед детинцем стоят добровольцы поклясться Владимиру в верности.

Эти размышления побудили Середина надеть не обычную свою одежду, а казенную, парадную — и он оказался прав. Когда ведун спустился в посольские палаты, здесь уже толпилось человек пятнадцать бояр — в нарядных кафтанах с меховой опушкой, стянутых широкими ремнями с накладками, в шапках из дорогих шкур. Владимир спокойно возвышался над ними на троне. Увидев Олега, молча кивнул и стрельнул глазами влево, указывая, куда тому нужно встать.

В залу вошел еще один плечистый воин в коротком войлочном поддоспешнике, однако расшитом золотой нитью и с бархатными вошвами на боках. Боярин остановился в пяти шагах от трона, низко поклонился, приложив руку к груди:

— Прошу прощения, коли долго в нетях был, великий князь. Однако же, спор у нас с соседом из-за урочища березового. Пока решали, никак уехать не мог.

— Стало быть, это не тебя я на торгу у Подола видел, — милостиво кивнул Владимир. — Что же, боярин Трубор, рад снова узреть тебя. Надеюсь, не откажешься сегодня ко мне на пир заглянуть?

— Почту за честь, великий князь! — снова поклонился воин и отошел в сторону.

— А правда он на торгу был? — наклонившись к правителю, тихонько поинтересовался Олег.

— Вестимо, он, — так же шепотом ответил Владимир. — Но к чему корить, коли всё едино вернулся? Кстати, ты слышал, ведун, ночью опять гроза пришла?

— Еще бы.

— Как мыслишь, кого стрела громовая покарала?

Середин задумчиво потер кончик носа. Сон был за князя. Значит, ночью какой-то чародей стремился для него добро сотворить. Значит, гроза…

— Неужели волхва беспокойного, Будимира?

— Его самого.

— Ква… — выпрямился Олег. — Интересно, кто это так быстро и четко чародействует?

— Великий князь, посланник базилевса византийского, монах Ираклий челом тебе бьет и дозволения просит пред очи твои предстать, — громко доложил вошедший в покои тиун.

— Коли просит, вестимо, выслушать его надобно, — кивнул правитель. — Проси.

Бояре, тихо переговариваясь, разошлись по стенам, повернулись лицом к центру зала. Туда не спеша вышел монах, с достоинством поклонился:

— Здрав будь, великий князь.

— И тебе здоровья, грек. Как брат мой, базилевс Василий? Здоров ли он, спокойны ли границы его державы? Не было ли от него вестей?

— Были вести, великий князь, — склонил голову Ираклий. — И вести недобрые. Помутился рассудок у одного из военачальников его, Никифора Фоки. Поднял тот бунт супротив воли базилевса и ныне из Азии на север с ратью идет, с шестью легионами к рубежам русским.

Тихие переговоры бояр мгновенно оборвались. Настала мертвая тишина.

— К рубежам русским? Странно, — пожал плечами Владимир. — Обычно бунтари византийские легионы свои на Константинополь обращают.

— У Фоки помутился рассудок, великий князь, — еще раз повторил Ираклий. — А еще я намедни грамоту из Константинополя получил. Базилевс пишет, что, коли вас родственные узы вот-вот свяжут, то родичи помогать друг другу должны в бедах тяжких.

— Что же, — подумав с минуту, отвечал Владимир, — коли базилевс меня по-родственному упредить желает, на том ему от меня поклон. Выйдем все, как один, на защиту земли русской. Выйдем, бояре?

— Выйдем, великий князь! Веди! Не посрамим земли отчей! Выйдем, отец родной! — вразнобой, но весьма воодушевленно закричали бояре, а многие даже рванули из ножен мечи. — Побьем греков безмозглых.

В это время различные кусочки головоломки в голове Середина наконец-то сложились в единую картинку, и он наклонился к Владимиру:

— Это подстава, княже. Грек, похоже, сон навеял, который многие за вещий приняли. Что идет на Русь воинство, а ты защитить должен. Византийцы хотят нашими мечами и нашей кровью своих бунтовщиков осадить.

— Ты уверен, ведун? — едва слышно спросил князь.

— Сейчас проверим… — И Олег громко обратился к Ираклию: — А скажи, грек, чего это люди твои вчера ночью костры возле Киева жгли?

— Праздник вчера был христианский, — не моргнув глазом, соврал Ираклий.

— Это какой, Ивана Купала, что ли? Вы там всю ночь через костры прыгали и венки плели?

— Рождество Иоанна Крестителя, дитя мое, — поклонился монах. — Мы молились.

— Вот видишь, княже, это они, — опять тихо сообщил Олег. — Нет в христианстве праздников с кострами. Грек врет.

— Однако он только что намекнул на согласие базилевса отдать мне в жены свою сестру.

— Но ты же не бросишь своих людей в кровавую баню ради каких-то намеков? Византийцы лживы, как весенний лед. Их слово только внешне надежно. А ступишь — враз утонешь, никто не спасет.

— Но ведь я не могу при всех требовать гарантий и признавать, что хочу воевать за невесту, а не за Русь. Не все бояре в тонкостях дипломатии хитры, не поймут. Потом с монахом встречусь, письменной клятвы потребую, а заодно про войско узнаю — где стоит али куда идет.

— Византийцы — дети лжи, княже, — покачал головой Середин. — Им что на словах врать, что на бумаге — всё едино. Не станут они держать клятвы, коли выгоды никакой не увидят. Как ты Фоку разгромишь, так сразу и обманут. Одно слово — христиане.

— Не обманут, ведун, — рассмеялся Владимир. — Я тебе слово даю, не обманут.

— Доверчив ты, княже…

— Я не доверчив, — внезапно посерьезнел он. — Я — великий князь. Нет лучше способа разбредшихся людей округ себя соединить, нежели как врага общего им показать. И нет на Руси иного воеводы силам ратным, кроме меня. Ополчение созову — моя власть во всем настанет, никто супротив и шепнуть не посмеет. А там посмотрим, как обернется.

Владимир встал и громко объявил:

— Видите, други, тяжкий час настает для земли русской! Опять полчища иноземные на нас зарятся, опять хотят земли отнять и кровушки русской испить. Так не посрамим же отцов и дедов наших!!!

— Ур-р-ра-а-а!!! — дружно откликнулись бояре.

— Ныне же объявляю сбор общий с земель Черниговской, Переяславльской, Смоленской, Муромской и по Верховским княжествам![13] Тиун, ты где? Сегодня же помост на вечевой площади отстрой и колокол повесь. Завтра вече созывать станет, Киев исполчать!

Ираклий, внутренне усмехаясь боярскому восторгу, тихонько вышел из посольских покоев. «До чего всё-таки глупы и наивны русские! — с презрением размышлял он. — Немного громового камня — и они готовы разорвать своего правителя в куски. Чуток сонного дыма — и они готовы отдать за него свой живот. Поманили князя косточкой — и он мчится грызть, на кого хозяин показывает. Ничего, дикари. Как вас с цепи спустили — так и обратно в конуру загоним. И не будет вам ни косточки, ни славы. Будете послушно на задних лапках стоять и слюну пускать, сколько хозяева захотят. Как же они глупы! Глупы и послушны».

За дверью монах отошел в сторону и приготовился ждать. Ведь князь наверняка захочет услышать множество клятв на разных предметах в том, что порфирородную Анну отдадут в его поганые руки. И еще ему нужно указать, куда вести свои рати, чтобы перехватить Фоку и не допустить его в Константинополь. Вот только успеют ли русские? Ведь у них остается всего двадцать дней. Пока ополчение созовут, пока те съедутся, пока до моря Хазарского дойдут. Правда, киевский князь не всех решил исполчать, а только ближние земли, в нескольких днях пути. Но всё равно — время…

Как вече сбирается, как дела решает, Олег так и не узнал. Ранним утром следующего дня его разбудил княжеский подворий и позвал к Владимиру, сразу упредив одеваться по-походиому. Когда ведун спустился, то обнаружил, что двор детинца заполнен бодрыми всадниками, повозками с хворостом и дровами, а гнедая с чалым стоят оседланные. Боярин Радул тоже был уже здесь, разговаривал с князем.

— Ну, други, — кивнув Олегу, Владимир положил руки обоим на плечо. — На вас, как на себя, полагаюсь. Тиуна моего берегите, следите за ним днем и ночью. Да пребудет с вами милость Сварога, да не осерчают на вас Похвист и Стрибог. Оправляйтесь.

Обоз уже выползал из ворот киевской цитадели. Друзья разошлись к своим скакунам, поднялись в седла. Великий князь, дождавшись этого, помахал им рукой. Еще порядком сонный и ничего не понимающий Середин в ответ просто кивнул, Радул низко поклонился, огрел своего першерона плетью. Ведун помчался за ним. В воротах всадники проскочили рядом с телегой, нагнали вторую повозку, в которой перед высокой кучей крупно поколотых березовых дров покачивался скромно одетый Синеус, поехали рядом.

— Кому подарок такой везете? — кивнул на телегу Олег. — Хреново ведь горит береза. Копоти много, жара мало.

— А кто-нибудь да возьмет, — небрежно отмахнулся тиун.

Через полчаса обоз дотрясся до городских ворот и дальше, по грунтовке, покатился уже почти мягко. Из примерно полутора сотен оружных всадников, что отправились с повозками, примерно полсотни ушли вперед, остальные скакали следом, приглядывая за грузом. С ведуном и боярином Радулом никто и словом не перемолвился.

— Вот так, — поравнявшись с богатырем, посетовал Олег. — Пока отвернувшись все были от князя, мы в лучших друзьях ходили. А как бояре знатные сбираться стали, так нам сразу пинок. Поезжайте, дескать, дрова от татей охранять, и чтобы около трона не околачивались.

— Да ты что, ведун?! — испуганно закрутил головой воин. — Нам такое доверие, а ты…

— Какое еще доверие?

— Князь мне сказывал втайне, что бескорыстен ты на удивление. От награды за дело, что тебе поручали, отказался полностью. Земле служить желаешь, а не серебру. Оттого тебе Владимир Святославович и доверился. Ну, и мне, потому как не предал. А то ведь дело сие такое. Иной за Русь живот отдаст без сомнений. Ан соблазну простого не вынесет, скрадет, что доверено.

— Дрова, что ли?

— Тс-с… — опять закрутил головой богатырь. — Казну мы княжескую везем. С тиуном. А такое, сам понимаешь, каждому не доверяют.

Середин странным словам Радула особо не поверил и больше ни о чем не спрашивал.

Ночевали они по-походному. Составляли на ночь телеги кругом, лошадей пускали пастись под присмотром десятка воинов, сами спали посередине. Питались казенным припасом — гречей с соленым мясом, — а по утрам разговлялись слегка хмельным медом, чтобы дорога такой скучной не казалась. На третье утро обоз миновал Богуслав — одинокую крепость размером не больше, чем сто на сто метров, с восемью башнями. А вскоре после полудня навстречу попался дозор из двух десятков степняков в кожаных штанах да в рубахах — у кого из тонкой замши, у кого полотняных, а у кого-то и из тонкого китайского шелка. Некоторое время всадники скакали рядом с обозом, потом один громко спросил:

— Куда идете, русские?

— Не видишь — дрова на торг везем, — отозвался богатырь. — У вас до моря, сказывают, леса совсем нет. С вождями печенежскими у нас ныне мир, отчего и не поторговать по-соседски? Не ограбит никто, ссоры не затеет. И мы обид никому чинить не собираемся.

— Наши старейшины в Крыму лес покупают. Его там, в горах, много.

— А это как сторгуемся. Может, у нас дешевле выйдет.

— И сколько за возок просите?

— Здесь не продадим. Рубежи киевские близко, хорошей цены тут не дадут.

Степняки проехали рядом еще с версту, приглядываясь к грузу. То ли им что-то не нравилось, то ли чего-то хотели. Но против полутора сотен хорошо вооруженных охранников малой силой не поспоришь — и вскоре печенеги отправились своим путем. Обоз продолжал катиться по прямой дороге. И хотя двигался он не быстро, пейзаж по сторонам менялся заметно. Рощицы деревьев, что перед Богуславом сливались в обширные леса, здесь, наоборот, рвались на всё более мелкие клочки, зачастую превращаясь в кустики из трех-четырех небольших деревьев, и лишь изредка, где-то далеко, удавалось различить темную полоску деревьев — на глазок, с полкилометра. Поэтому, когда справа прорисовалась, а потом стала приближаться к дороге непрерывная череда деревьев с пышными кронами, ведун немало удивился. Как оказалось — зря. Они вышли к мелкой реке с песчаным дном, вдоль берегов которой саженей на полста в каждую сторону и росла этакая «лесополоса».

Хотя до темноты еще оставалось немало времени, обоз свернулся в кольцо, половина всадников разъехалась в разные стороны. Что на самом деле происходит, Середин начал понимать только тогда, когда один из дозоров привез к стоянке седоволосого аксакала с вытянутым морщинистым лицом и двух степняков помоложе, чем-то похожих на старика. Возможно, это были его сыновья.

Все вместе они присели к костру, возле которого пил вскипяченную и подслащенную медом водичку Синеус. Туда же боярин Радул потянул и Олега.

— Мир вам, добрые люди, — первым заговорил богатырь, выставляя на траву деревянные ковши. — Меду вареного отпробовать не желаете? От него и сон слаще, и на душе веселее.

Старик покачал головой, но его молодые спутники с готовностью потянулись к корцам.

— И вам мирной дороги, русские, — промолвил старик. — Куда путь держите, чего ищете?

— По делам торговым едем, — ответил тиун. — Что продаем, что покупаем. Как сторгуемся, так и выходит. Ваше кочевье скота нам продать не откажется? Честную цену заплатим. Нам слава обманщиков не нужна.

— Чего купить хотите?

— Баранов хотим. Овец тоже возьмем, коли на мясо дадите.

— Много надобно?

— Да сотен пятнадцать хватит.

Олег от такого числа невольно вздрогнул, однако старик, похоже, ничуть не удивился:

— Пригоним пятнадцать сотен, отчего не продать добрым людям? Но степь нынче сухая, отары далеко разошлись. Оттого баранина ныне в цене. Пятнадцать сотен за тридцать гривен пойдут.

— Да что ты, отец, — рассмеялся Синеус, — по златнику на овцу берешь? За пятнадцать сотен тебе никто больше четырех гривен не даст.

И начался долгий, обстоятельный торг. С сетованиями на плохую траву, с похвальбой насчет хорошей шерсти и намеками на то, что отар поблизости больше ни у кого нет. И с ответными насмешками о шерсти недавно стриженных баранов, намеками на то, что путники никуда не спешат, а вместо баранов могут у кого и просто коней больных на мясо взять. В итоге примерно к полуночи сошлись на одиннадцати гривнах.

— Три гривны в задаток дам, — сказал тиун после того, как в знак общего согласия все присутствующие сделали по глотку из ковша с медом. — Отару пригоняй сюда через четырнадцать дней. Это тебе басма моя. Скажешь, что на восемь гривен уговор. Как пригонишь — тут тебе всё и заплатят.

Синеус передал степняку мешочек с монетами и продолговатую серебряную пластину. Печенеги поднялись, ушли в темноту к своим коням, и вскоре послышался удаляющийся стук копыт.

— А не обманут? — поинтересовался Олег.

— Как обманут? — не понял тиун. — Слово свое нарушить — позор для всего кочевья. Опять же, где остатки серебра получат, коли отару к указанному дню не пригонят?

— А не предупредят никого про поход киевской рати?

— Зачем? — опять удивился Синеус. — У нас с печенегами ныне мир. Мы их не забижаем, не отнимаем ничего. Мы им честно серебром за всё платим. Так чего им супротив нас хитрить? Опять же, ныне схитрят — в иной раз с ними никто дела иметь не станет. Нет, боярин. Мы здесь не в первый и не в последний раз идем. Посему и ссор искать ни им, ни нам при этом деле ни к чему.

Поутру с телег на землю, в общую кучу, возчики сбросили по несколько охапок дров, при которых остались два десятка ратников, и обоз двинулся дальше. Олег собрался было спросить Радула, не опасно ли оставлять в степи людей, но не стал. И так понятно, что затевать с ними ссору из-за кучи сухих деревяшек никто не станет. Не такая это ценная добыча, чтобы нарушать из-за нее мир с сильными соседями. Посмотрев, как разваливаются у реки, предвкушая долгий отдых, княжеские холопы, ведун с завистью вздохнул и помчался вслед за повозками.

Опять три дня подряд обоз от зари до зари тащился через душную степь, а на четвертый, около полудня, остановился возле ручья в три метра шириной. Опять дозорные умчались в стороны в поисках ближайших кочевий, и опять тиун до полуночи торговался о доставке к указанному дню полутора тысяч овец. Поутру телеги избавились от изрядного количества дров, оставив его под присмотром двух десятков ратников, и покатились дальше. Три дня пути, на четвертый — снова удобная стоянка возле широкого ручья. В то, что всё это случайное совпадение, Олег больше не верил. Верил в то, что практика стремительных бросков через степь отработана за века до мелочей. Места отдыха выбраны давно и используются поколение за поколением, отношения с печенегами налажены к общей взаимной выгоде. Наверное, накладки изредка и случаются — но про походы русских ратей за Черное море Середин слышал намного больше, нежели про стычки с печенегами. Да и те случались разве тогда, когда степняки пытались на долю в русской добыче претендовать. А с армией на марше рубиться… Крови много, прибытка никакого. Проще плату за помощь взять.

Скинув половину оставшихся дров, обоз налегке загрохотал дальше, пыля через степь и ночуя у редких родников или возле вырытых в низинах между длинными пологими холмами колодцев. Но к вечеру четвертого дня впереди заблестела широкая водная гладь — и телеги выкатились к полноводному Днепру. Это был первый случай, когда путники заночевали, не найдя местного кочевья и его старейшин. И тем не менее, поутру возчики принялись разгружать дрова, а затем — выкатывать телеги к самой воде, сбивать с них колеса, складывать деревянные остовы в высокую пачку. После полудня на реке показались многочисленные ладьи под парусами со вписанным в круг крестом.

— Наши, — уверенно кивнул боярин.

Однако ладьи приткнулись к противоположному берегу, с них начали высаживаться судовые рати. Судя по грубо сшитым щитам с неровными краями — варяги-нурманы. Ладей насчитывалось всего около полусотни, но трюмы их наверняка были загружены от силы наполовину, а потому каждая вмещала не сорок-пятьдесят бойцов, как обычный торговый корабль, а больше ста со всем вооружением и припасами.

Разгрузившись, суда одно за другим стали переплывать к правому берегу, утыкаясь носом в отмель и сбрасывая веревки. Возничие ловили концы, тянули за них, поворачивая тяжелые суда боком, принимали опущенные прямо в воду сходни. Каждый знал свое дело, работали быстро, споро: по двое заносили на палубы каркасы телег, пачками затаскивали колеса, заводили лошадей. Четыре ладьи за раз переправили весь обоз с лошадьми и полусотню охраны, которая сразу рассыпалась на десятки и дозорами умчалась в степь.

С западной стороны тем временем степь побелела, зашевелилась — словно зимние сугробы накатывались на сухой днепровский берег. Послышалось жалобное блеянье, гортанные выкрики пастухов. Несчастную отару степняки прижали к самому берегу, после чего развернулись и, довольные, с веселой перекличкой, унеслись прочь. Похоже, это печенежское кочевье плату получило уже полностью.

Между тем корабельщики, спустившись на берег, из своих дров запалили костры, оприходовали часть отары. Над степью потянулись соблазнительные запахи жареного мяса.

— Надо бы и нам побаловаться, — сладко потянувшись, предложил тиун. — Всё, бояре, казна княжеская, почитай, вся кончилась, отвечать ныне не за что. Можно и медку всласть попить, и поспать без оглядки.

Княжеские холопы, не дожидаясь лишних уговоров, сложили часть березовых поленьев решеточкой, подсунули снизу пук сухой травы, запалили. Пока огонь разгорался, выбрали барашка покрупнее, вспороли ему горло, споро освежевали и разделали, и вскоре над углями уже отекали жиром крупные куски мяса. Два бурдюка с вареным медом пустили по кругу, не очень разбираясь, кто знатный воин, а кто — простой служака. Стреле или мечу ведь всё равно, на пустых полатях ты родился, али в богатых покоях — чаша Ледяной богини для всех одна. Потому и в походе все равны — все воины.

К тому времени, когда путники добили мед и мясо, начало смеркаться. И тут все ощутили, как земля тихо и зловеще загудела. Словно закипело что-то внутри нее и рвется наружу, грозя в любой миг разорвать в клочья. Над горизонтом появилась широкая серая туча, постепенно разрастающаяся в высоту и в стороны и, наконец, под ней стала проявляться темная масса, в которой то и дело, словно искорки в дыму костра, поблескивали надетые воинами доспехи.

Русская кованая рать шла на рысях не по дороге, где ей всё равно не хватило бы место, а тремя лавами чуть не по километру в ширину каждая, протаптывая себе путь прямо через желтоватую, подсохшую под жарким южным солнцем, степь. Несколько минут — и на берегу вдруг стало безумно тесно от людей, лошадей, переругивающихся холопов и негромко, но гулко переговаривающихся плечистых богатырей. Заготовленные дрова быстро растаскивали на сотни костров, жалобно блеющих овец уводили в разные концы обширного становища, где без особых церемоний приговаривали к смерти.

К костру, возле которого продолжали свой неспешный пир ведун, боярин Радул, тиун и два десятка княжьих холопов, внезапно вышел Владимир Святославович — в поблескивающей широкими кольцами байдане, украшенной жемчугами тюбетейке и добротных юфтовых сапогах.

— Вы здесь, други мои? Молодцы, молодцы, ладно справились!

Воины вскочили, и великий князь по очереди обнял каждого, немного подержал в объятиях, похлопывая по спине:

— Молодцы, молодцы… — Присел к костру, поворошил рукоятью плети угли. — Мне ничего не оставили? Ладно, ладно, шучу. Дело сие доброе за вами не забуду, подсобили знатно.

— Много людей привел, княже? — не удержал любопытства Середин.

— Кованой рати сотен триста, да варягов шестьдесят сотен, — легко признался великий князь. — У Фоки, грек сказывал, легионов десять, должны управиться. Да, ведун, мыслил я, пока ополчение ожидал, чем тебя за службу наградить. Тяжко это, коли человек от серебра отказывается. Но честную службу не оценить князь права не имеет, не по чести сие князю. Заметил я, не по нраву тебе богатством хвалиться, достаток свой и умение выставлять. А посему… — Владимир закрутил головой. — Харитон, ты где? Никак отстал… Харитон! Слышишь меня? Неси доспех, что на торгу у индусов куплен. Ну-ка, ведун Олег, примеряй подарок.

От ближнего костра появился пожилой хмурый бородач в войлочном поддоспешнике, протянул жилетку из мягкой, по виду, кожи, однако подозрительно позвякивающую и жестко держащую форму. Середин принял странное одеяние, поднял перед собой. Добротно выделанная замша, три застежки на ремнях на левом боку, несколько рядов блестящих желтизной заклепок на груди и на спине. Скорее всего — тщательно отполированная медь. Не золотые же они? Плечи ровно расходятся в стороны, оторочены лисьим мехом. Но почему тонкая замша такая жесткая? Середин заглянул внутрь, на подкладку, и пораженно присвистнул: это была бриганта! С внутренней стороны курточки к коже были приклепаны, наползая друг на друга рыбьей чешуей, овальные стальные пластины.

— Давай, давай, надевай, — поторопил Олега князь.

Середин просунул голову и правую руку в вырезы, затянул слева ремешки, опоясался поверх саблей. Плечи сразу ощутили заметную тяжесть, холод пластин через ткань рубахи коснулся тела. Олег повел плечами, качнулся вправо-влево, наклонился вперед. Движения доспех, конечно, сильно сковывал — но полностью, как кираса, тела не зажимал.

— Не знаю, что и сказать, княже…

— Носи, воин, — одобрительно хлопнул его по плечу Владимир. — Заслужил ты ее честно. От такой награды не отвертишься. Глянь, по виду — как купец зажиточный с торга заглянул. А от стрелы али ножа выручит. Теперь отдыхайте, други. Дело наше еще не закончено. Токмо начинается оно.

С утра началась переправа. Бояре с оружными холопами и лошадьми поднимались на палубы, переплывали на другой берег, выгружались, и ладья тотчас возвращалась за следующим отрядом. Первыми уходили самые знатные воины, затем менее родовитые. Вразрез с тем, что говорили Середину на уроках по истории, русская армия делилась не на полки, сотни и десятки, а на бояр со своими холопами, на волости и земли. У кого-то из знатных воинов имелось с собой по несколько десятков человек, у кого-то — всего двое-трое, но смыкались в подразделения они всё равно не по численности, а по родству: братья родные, дядья прямые и троюродные, друзья и побратимы. Из-за старшинства иногда вспыхивали ссоры, но в большинстве они утихали сами собой — родичи всё-таки, и процесс шел равномерно и непрерывно. Иногда, правда, приходилось подъезжать и разводить спорщиков местным воеводам, а то и самому великому князю.

Олег особой знатности за собой не помнил, а потому вперед не рвался — и в результате пересекал Днепр на одной ладье вместе с великим князем вечером второго дня. Здесь же плыли тиун и знакомый монах, посланник правителя Византии. Заночевали в роскошной войлочной палатке — площадью метров шестьдесят, с двумя крыльями, в одном из которых размещались покои Владимира Святославовича, а в другом отдыхали самые приближенные из бояр. Возможно, второе крыло предназначалось для княжеской жены — но ныне ее с мужем не было. Оказывается, несколько таких походных домов привезли на ладьях и выгрузили на левый берег.

Поутру кованая рать поднялась в седла и тремя разошедшимися почти на десять верст в стороны полками двинулась вперед, вслед за отбывшими еще два дня назад варягами. Не потому, что у Владимира была какая-то цель. Просто за двое суток без малого сто тысяч лошадей — по две-три заводные у каждого воина — выели и вытоптали траву до самого горизонта, на сколько глаз хватало. А лошадь без травы или сена не может. Коли одним зерном кормить — на третий-четвертый день брюхом мучиться начнет. Как понял ведун, конная рать тысяч в десять человек еще встанет где-нибудь на отдых. В тридцать тысяч — больше двух дней задерживаться не может. В шестьдесят — вообще не способна притормаживать в пути. Ну, а рати больше семидесяти-восьмидесяти тысяч не могут существовать в принципе. Как ни выкручивайся, а передохнут лошади по дороге.

Варягов, бредущих по обе стороны от обоза, на который они свалили свои щиты и доспехи, конница настигла во второй половине дня, широким походным шагом обогнала, пошла вперед. Наперерез среднему полку внезапно метнулся небольшой конный отряд. Олег поразился было отчаянности печенегов, но тут князь дал шпоры коню. Ведун, тихо ругнувшись и схватившись за саблю, рванул следом, краем глаза видя, что еще несколько бояр последовало его примеру.

— Мы нашли их, княже! — издалека закричали всадники, придерживая коней и поворачивая их по ходу общей лавы. — За Гнилыми озерами они, к Визинскому колодцу идут!

— Молодец, Бронислав! — так же громко заорал Владимир Святославович, рванул из ножен меч, вскинул над головой, потом перешел на рысь и спрятал оружие. Конница, поняв, что это уже приказ, а не просто желание князя вырваться вперед, тоже ускорила ход.

Таким аллюром ополчение двигалось часа два, и многие бояре на слабых конях начали отставать, останавливаться, чтобы переседлаться на заводных скакунов. Однако Владимир, увидев впереди по правую руку широкое водное пространство, уже перешел на шаг, подъехал к озеру и остановился.

— Вот, други. Завтра быть здесь сече, злой и лютой. Всё, привал.

— Почему именно здесь? — выразил недоумение Олег. — Нет же еще византийцев!

— Подойдут, — уверенно ответил Владимир. — Визинский колодец у нас за спиной, в десяти верстах. Иной воды ближе пяти дней пути для пешего нет.

— А это озеро?

— Гнилое оно, ведун. Соленое. Видишь, ни камыша, ни травы окрест нет?

Потянувшаяся было к воде гнедая и вправду недовольно фыркнула, попятилась.

— Однако округ озера сего идти — лишних пятнадцать верст, почти день пути для пешего. Там, дальше, но уже по левую руку, — указал вперед князь, — еще одно Гнилое озеро, еще больше этого. А потому иного пути Фоке на запад нет. Куда он десять легионов без воды проведет? Мы-то счас боевых к колодцу отправим, напоим, потом сюда вернем. Заодно и ратникам привезем воду. Опосля заводных туда отпустим, и пусть пасутся. А Фоке либо опрокидывать нас надобно, либо копьями до самого колодца толкать. И немедля, пока жажда пешцов его не обессилила. Так что, ведун, греков тут еще нет, верстах в пятнадцати за озерами дозор их заметил, однако же сеча уже предрешена.

Тем временем войско продолжало жить, как один огромный хищник, в теле которого каждый орган, каждая клеточка имела свое значение и понимала свое дело. Холопы, расседлав лошадей, собрали их в несколько табунов, погнали назад по протоптанной дороге. В это время другие снимали с коней вьюки, раскатывали подстилки, ставили палатки самых богатых и родовитых из бояр. Быстро вырос и княжеский походный дом, в который уже заносили ковры, походные столики и складные табуреты. На лагерем повеяло кисловатым духом. За неимением дров ратники жевали вяленое мясо, запивая его хмельным питьем, резали на хлеб извечную палочку-выручалочку русского человека — хорошо просоленное и проперченное, толстое, с розовой прожилочкой, свиное сало.

Великому князю особых льгот тоже не досталось — на пиршественном столе родовитых гостей ждало то же сало, то же вяленое мясо. Разве только лук, репу и чеснок заменяли чернослив, курага да желтый текучий мед — не хмельной, а самый что ни на есть настоящий. Гости пили, закусывали, веселились. О грядущей битве ничего не говорилось и не задумывался никто. Во всяком случае — вслух.

На следующий день первыми к месту будущего сражения подошли варяги. Судовая рать ночевала возле колодца, а потому подтянулась к коннице почти сразу вслед за боевыми лошадьми. Заводных коней холопы повели в тыл, наемники же составили кругом обоз и развалились в траве по обе стороны от телег. Потом внезапно метнулись к коням несколько ратников, умчались вперед. Середин тоже встал, начал всматриваться на восток, прикрыв ладонью глаза от солнца. И лишь когда умчавшийся дозор придержал копей, начал описывать в степи странные маневры и пускать стрелы, он разглядел вдалеке полуголых людей, неохотно разбирающих с повозок огромные щиты. Похоже, подобно пешим варягам, легионеры тоже путешествовали рядом с обозом, не таская доспехи и оружие на себе, а передоверяя его старым добрым лошадкам.

— Чего дергаешься? — зевнув, посоветовал Радул. — Пусть греки запыхиваются, а ты отдыхай, силу копи. Время еще есть.

Олег, который все равно ничего не мог разглядеть, прилег обратно на расстеленную под солнцем шкуру и даже немного закемарил.

Разбудил его топот, шум железа. Битва еще не началась — это ратники надевали кольчуги, опоясывались ремнями, многие вешали на могучих коней чалдары из крупных железных пластин, нашитых на попону. Середин с удовлетворением вспомнил нагрудник, купленный в Киеве для гнедой. Не очень большой, размером в две обеденные тарелки, зато толщиной почти в полтора миллиметра — кобылку он хоть немного, но прикроет, от шальной стрелы или копья убережет.

В том, что участвовать в битве придется, ведун не сомневался — как потом людям объяснишь, что у них за спинами отсиживался? Посему Олег надел и застегнул до горла косуху, сверху напялил новенькую бриганту, тщательно затянул ремни на боку, застегнул пояс. До карманов куртки теперь было не добраться, поэтому кистень он сунул в поясную сумку, достал из узла и напялил на голову жаркий, но толстый и мягкий треух.

— Ведун! — Князь как раз натягивал поверх байданы обычную мелкую кольчугу. — Копья у тебя, помню, нет. В палатке моей возьми, там запас.

— Хорошо, княже, — кивнул Середин, скатал шкуру — чтобы не затоптали, кинул поверх своих сумок и не медля зашел в обширный походный дом.

Копья здесь и вправду имелись в достатке. Составленные в пирамиду, ждали своего часа пики, рогатины, совни, копья с прямыми и овальными, широкими обоюдоострыми и похожими на штыки, гранеными наконечниками. Как раз граненый Олег, немного пораздумав, и ухватил.

С улицы доносились вперемежку воинственные и радостные крики, стоны, время от времени звякало железо.

«Неужто уже началось?» — испугался Середин, кинулся на улицу и с разбегу запрыгнул в седло, пытаясь ухватить поводья. Копье, пользоваться которым ему пока не доводилось, ужасно мешало.

— Куда торопишься, ведун?

Олег повернулся на голос и вскрикнул от неожиданности: на него, снисходительно улыбаясь, смотрело железное с синеватым отливом лицо. Далеко не сразу он сообразил, что никакое это не лицо, а стальная личина — боевая маска на островерхом шлеме.

— Ты туда не лезь, все едино у тебя лука нет, — грудным голосом Радула пробасило другое чудище, у которого с закрывающей лицо до носа полумаски свисала плотная чешуйчатая бармица. — И уж не обессудь, ведун, но с твоей шапкой и доспехом место тебе в задних рядах — беглецов добивать.

Битва действительно началась, и первые павшие уже лежали на чахлой, выгоревшей траве. Это были сфендониты — бездоспешные стрелки из луков и пращники, которых греки выпускали впереди основного войска. Их было всего пара сотен — в то время как в кованой рати лучниками являлись практически все. Похоже, град стрел истребил их практически мгновенно, и теперь над мертвыми телами с восторженными криками проносились холопы в плотных длинных стеганках, больше похожих на халаты, или в легких куяках.

Легионы Фоки стояли в две линии, по двадцать рядов в каждой. Две прочные крепости, ощетинившиеся плотным ежиком копий. Высокие, почти в рост человека, щиты составляли прочную сомкнутую стену, над которой выглядывали только макушки шлемов и внимательные глаза. Непрерывный дождь из стрел, казалось, не наносит им никакого урона, и Олег не очень понимал, зачем русские витязи понапрасну тратят боеприпасы.

Хотя… Вон побежал в тыл один из легионеров с торчащей из руки стрелой. Вон внезапно исчез шлем, а край щита закачался и завалился назад. Однако, редкие попадания вряд ли могли ослабить оборону врага. Две линии, по двадцать рядов. В ширину они вытянулись фронтом почти на километр. На глазок, у византийского бунтовщика было около шестидесяти тысяч тяжелых пехотинцев. Потеря пары сотен легких стрелков и пары десятков легионеров вряд ли хоть как-то повлияет на соотношение сил. Одним краем фаланги упирались в озеро, надежно прикрывающее их левый фланг, на правом гарцевала кавалерия — что-то около тысячи воинов.

Напротив всадников недвижимо замер ровный прямоугольник варягов, готовый отразить наскок конницы, а всё остальное пространство со стороны киевской рати будто кипело, постоянно перемешиваясь. Тяжело закованные в кольчуги, зерцала, шлемы и куяки, бояре стреляли издалека, с большим возвышением, почти в небо, и эти стрелы падали на противника сверху, за щиты, выискивая открытые участки тела — руки, ноги. А между ними и греками носились на ничем не защищенных конях легкие и быстрые холопы. Подлетая к противнику на расстояние шагов в тридцать-сорок, они стреляли из луков почти в упор, пытаясь пробить шлем, попасть в глаз. Когда это удавалось — легионер падал вперед, а его место тотчас занимал товарищ из заднего ряда.

— Сейчас начнется, — прозвучал из-под личины голос великого князя.

Владимир перехватил поудобнее рогатину, двинулся в сверкающую железом боярскую массу.

— Не суйся вперед, ведун, — предупредил богатырь и поехал следом, добавив через плечо: — Зарубят без доспеха-то доброго.

Бояре отложили луки, стали сбиваться плотнее, плечо к плечу, стремя к стремени. В первом и втором ряду развернули плечи богатыри, одетые в два-три слоя кольчуг и куяков, украшенные зерцалами. Копья их видом напоминали молодые сосенки, на макушки которых нанизаны стальные острия, а кони все без исключения несли на себе чалдары. За богатырями заняли место закованные в железо ополченцы на неприкрытых защитой конях, с обычными рогатинами в руках. Дальше пристраивались тяжело дышащие холопы в тегиляях и толстых кожаных панцирях, в железных, а то и бумажных шапках, за ними — холопы просто в поддоспешниках. По всей видимости, это место отводилось и Середину, не имевшему практически никакой защиты для головы.

Между тем, легконогие стрелки сходились с легионами всё ближе, гвоздя пехоту бронебойными стрелами уже с двадцати-пятнадцати шагов. Смертоносные снаряды всё чаще и чаще находили цель — и греки не выдержали: над их головами взметнулись быстрыми черточками копья и пилумы, еще, еще…

Заржали жалобно кони, покатились на землю холопы — со столь близкого расстояния длинные, с метр, железные наконечники пробивали несчастных скакунов насквозь, да и людей тоже. Конечно, лошадям досталось куда больше — они были слишком крупными и хорошими целями. На миг показалось, будто греки снесли почти всех ратников, что подступили к ним ближе, чем на двадцать шагов. Но тут раздался залихватский свист — уцелевшие стрелки лихорадочно прыснули в стороны, изо всех сил унося ноги, и стало ясно, что на земле осталось несколько сотен лошадей и меньше сотни воинов — и убитых, и раненых, что пытались забиться под конские туши.

Русскую рать, собравшуюся примерно в тридцать-сорок рядов, отделяло от греков около трехсот саженей, и теперь конная лавина, опустив копья, начала разгоняться.

Всё быстрее и быстрее — под ударами тысяч копыт дрожит земля на десятки верст вокруг. Тысячи остро отточенных наконечников опущены, и каждый, кажется, смотрит в твое сердце, на каждый наваливается многопудовая сила, которую не способно остановить ничто.

Легионерам оставалось только стиснуть зубы и подпереть щиты — потому что свое оружие первого удара они уже использовали. По лучникам.

На скорости почти тридцать километров в час конница врезалась в стену византийской фаланги. Разумеется, никакие чалдары не спасали несчастных коней, если копье попадало точно в грудь — но даже в этом случае многопудовое тело не могло остановиться мгновенно и кувыркалось вперед, сметая ряды пехотинцев, а всадник, зашитый в несколько слоев железа, летел дальше, подобно выпущенному из баллисты камню, и тоже сбивал врагов с ног. Однако во многих случаях наконечники соскальзывали с конской брони в сторону, а если нет — на месте рухнувшего товарища оказывался богатырь из второго ряда. И длинное тяжелое копье всё равно било в щит, протыкая его вместе со стоящим позади воином, или опрокидывало, погребая пехотинца внизу, и скользило дальше, к следующему щиту. В первые минуты над полем битвы стоял только сухой треск — ломались под напором конских тел копья легионеров, ломались копья всадников, застрявшие в щитах, проламывались щиты от слишком мощных ударов. Из первых рядов фаланги погибли далеко не все пехотинцы — но сбиты на землю оказались все до единого, и по ним, вколачивая в щиты, в человеческие тела, в черепа подкованные копыта, шла вперед русская конница.

Побросав уже бесполезные или сломанные копья, богатыри взмахивали палицами, обрушивая их вправо и влево, проминая вражеские шлемы до подбородка, наплечники — до ребер, а надежные чешуйчатые доспехи вколачивая в самый позвоночник. Кто-то из них отставал, кто-то вырывался вперед — в образовавшиеся просветы тут же протискивались бояре, разя всех, кого удавалось достать, широкими наконечниками рогатин или просто упираясь в щиты и наваливаясь всем своим весом и массой коня, отталкивая, вжимая в задние ряды, опрокидывая. А когда копье всё-таки находило цель и застревало в человеческой плоти — ратники бросали его, выдергивали мечи и разили, разили всех, кто встречался на пути.

Пехотинцы вскидывали клинки, пытались отражать удары, укрываться щитами. Однако между напором сверху вниз и парированием снизу вверх есть существенная разница, а потому в большинстве случаев всадники побеждали. Конечно, порой излишне ловкий грек и ухитрялся распороть брюхо лошади, уколоть боярина под кольчужную юбку, сбить вниз — но тогда сзади неминуемо накатывался новый противник, уже с длинным копьем, от которого в плотной давке не так-то просто увернуться.

Кованая рать, легко опрокинув первые пять рядов фаланги, стоптала затем шестой и седьмой, прорубилась через восьмой, затем девятый ряд и застряла в десятом — завязла, как могучий вол в вязкой тине. Первый напор погас, инерции для сталкивания врага уже не было — а легионеры, подпирая спины друг друга, давили вперед, рубили мечами морды высунувшихся вперед коней, били их краем щита снизу по горлу или просто вскидывали щиты наверх, чтобы безнаказанно подрезать тонкие лошадиные ноги.

Очень быстро в седлах остались только богатыри, скакуны которых защищались чалдарами, а большинство бояр оказались спешены рядом с ними и рубились с вражеской пехотой на равных. Витязи, которые теперь не доставали палицами прячущихся за щитами греков, схватились за мечи. Бояре просто давили на вражеские ряды, пытаясь поразить легионеров над щитами или нанося уколы в щели между деревянными прямоугольниками, византийцы отвечали тем же самым. Схватка, очень медленно перемалывая воинов с обеих сторон, застряла на месте, а тысячи и тысячи холопов в легких бронях бесполезно толпились позади. Удерживая копье острием вверх, Олег пока мог лишь смотреть по сторонам. И он увидел, как, едва кованая рать завязла в передовом фокийском полку, задняя линия греков внезапно разделилась надвое, и не меньше пятнадцати тысяч воинов сомкнутым строем начали сдвигаться вправо, занимая позицию за своей конницей, напротив неподвижного прямоугольника варягов. Зазвучал горн — византийские всадники на рысях помчались в самоубийственную атаку. Когда до наемников им осталось с десяток шагов, пехотинцы метнули копья. Всадники закувыркались, словно киношная конница, попавшая под пулеметные очереди. Тех — же, кто доскакал-таки до врага, ожидал жестокий отпор: варяги рубили лошадей по носам, по шеям, одновременно отбивая своими легкими щитами уколы копий, били всадников по голым ногам, кололи под латные юбки. Атака оказалась отражена в считанные мгновения — потеряв половину людей и лошадей, византийцы отхлынули. Но вместо конницы теперь вперед пошла пехота.

— Левой, левой, ать два три. Левой, левой, ать два три, — невольно забормотал Середин, глядя, как синхронно, словно на параде по Красной площади, маршируют греки.

Легион был единым целым — шел в ногу, мерно покачиваясь всей многотысячной массой, нигде не выпирая ни вперед, ни в стороны и не отставая ни на йоту. Четкое равнение во всех рядах, копья рядов с третьего по шестой выпирают вперед, лежат на плечах впереди идущих, первые два ряда держат руки свободными, чтобы работать мечами. Тридцать шагов, двадцать, пятнадцать — передние, не снижая шага, метнули пилумы, вторые, третьи…

Среди варягов попадали несколько человек — большинство копий застряли в щитах, которые наемники тут же побросали, принимая из рук стоящих сзади другие. Щиты у нурманов поганые — но зато у этих воинов есть обычай идти в бой с двумя-тремя щитами.

Есть! Полки сошлись. Опытные наемники приняли острия копий на щиты, вскинули их вверх — но при этом открылись, и греки тут же заработали мечами, просовывая их в щели между своими прямоугольными деревяшками. Кто-то из варягов упал, кто-то отбил бесхитростные тычки, кто-то попытался уколоть в щель сам. Пара секунд, и полки уже не сошлись, а столкнулись, сдавились в тупом напоре — кто кого пересилит. И тут варяги — рубаки и мореходы — противопоставить натасканным, даже выдрессированным легионерам не могли почти ничего.

Стена сомкнутых щитов напирала, не давая возможности добраться до врага мечом, заставляла пятиться, терять равновесие. А иногда она чуть расходилась, и понизу, под круглыми щитами, начинали скользить, как ножи мясорубки, обоюдоострые акинаки, подрезая жилы на ногах, вспарывая вены, глубоко располосовывая кожу и мясо, разрезая пах. Варяги падали в лужи, в целые реки льющейся со страшных ран крови, а легион совершал еще шаг вперед, смыкая щиты с новыми противниками, всё еще упирающимися, наклонявшимися вперед — а потому пока недоступными клинкам мясорубки. Но это пока — потому что напор был неодолим, северян прижимали к стоящим позади товарищам, вынуждали выпрямиться — и подставить свои ноги под резню.

— Ква… — Видя, как медленно, но неуклонно сдвигается вперед византийский легион, Середин понял, что сейчас случится: греки смолотят варягов — если те раньше не сломаются и не бросятся бежать, — зайдут кованой рати в тыл и ударят. Точно так же: неспешно, но равномерно и неодолимо, вырезая бездоспешных, стоящих на месте холопов, перемалывая в кровавую кашу людей и коней, прижимая завязших впереди ополченцев к своим товарищам и убивая врагов в спины — пока не погибнет всё попавшее в окружение войско.

— Эй! — крикнул Олег, крутя головой в поисках великого князя. — Владимир Святославович!

Куда там — правитель Киевской Руси рубился где-то далеко впереди, в самой гуще сечи.

— Смотрите! Эй, вы все!

Ближние холопы, слыша его возглас, действительно смотрели на варягов, пожимали плечами. Ну и что? Да, действительно, там тоже идет сеча. На то и битва.

А легион уже наполовину зашел за полосу русской конницы, выдавливая варягов к пустому воинскому лагерю.

— Туда, туда бить надо! — бесполезно надрывался Середин, пока не понял, что посылать людей на смерть бесполезно. Их нужно вести.

Отъехав чуть назад и набрав как можно больше воздуха, он громко завопил:

— Что застыли, трусливые бездельники?! Не посрамим земли русской! Не пожалеем живота своего за Отечество! В атаку! За мной, за мной! В атаку, в атаку! Ура-а-а! На-аших бьют!!! В атаку! Ур-ра-а-а! За мной! Вперед, паршивцы!

Он поскакал вдоль задних рядов, пока еще не очень быстро. Отчаянные воинственные вопли привлекали к себе внимание, ратники оборачивались, видели, что кто-то куда-то атакует, и отворачивали следом. За спиной у Середина стал слышаться все более плотный топот, и ведун уже увереннее послал гнедую в галоп, продолжая кричать и опустив копье.

«Ну, Свароги и Даждьбоги, отцы русские, не отвернитесь…»

— Ур-ра-а-а!

Крайние левые ряды легиона начали поворачивать головы. Глаза греков мгновенно округлялись от ужаса, они останавливались, пытались выставить щиты навстречу новому врагу, и уже от одного этого в плотном до того строю начали образовываться пустоты и неровности. Да еще дальние ряды продолжали давить вперед, да еще мечи у всех были в правой руке — а ведун нападал на них слева.

— Ур-ра-а-а!!!

Ближних легионеров Олег колоть не стал — гнедая врезалась нагрудником в щит, опрокинув его вместе с пехотинцем на второго, в следующем ряду. Меч третьего ведун принял на щит и распластался на шее кобылки, выбрасывая копье как можно дальше, до пятого или шестого врага, пока еще даже не подозревающего об опасности. Наконечник вошел тому под ухо, в шею, легко ее пробил и заскользил дальше, вонзаясь в бок идущего в еще более дальнем ряду. Олег понял, что выдернуть копье всё равно уже не удастся, бросил его, рванул саблю, с оттягом рубанул над щитом растерявшегося справа бедолагу.

Впереди падали люди, и ведун продолжал скакать по освободившемуся пространству, выбивая окантовкой щита шейные позвонки грекам слева, стоящим к нему спиной, и отмахиваясь саблей от клинков тех легионеров, что пытались достать его справа. Между тем, там тоже пробивались сквозь вражеский строй воины, которые вспарывали легион, как потертые паруса по швам.

Удар пришелся во фланг и в тыл с левой стороны — и легион начал рассыпаться на крупинки, таять, как попавший в кипяток кусочек рафинада. Первые ряды греков, уже не имея сильного подпора сзади, выдавливать варягов дальше уже не могли. Они перестали быть единым целым, и тот, у кого противник оказывался чуть слабее, выступал вперед, тот, у кого сильнее — пятился назад. В ровной стене щитов зазияли огромные прорехи, давление ослабло.

Бой легиона против толпы стремительно превращался в тысячи отдельных схваток — и тут огромный и тяжелый, неповоротливый византийский щит из надежной защиты превращался в обузу. Легионеры не успевали поворачиваться с ним, когда быстрые нурманы, рубанув слева, внезапно атаковали с правой стороны, придерживая вражеские щиты своими — круглыми, быстрыми и легкими, — заходя вперед и нанося смертельные удары. Впрочем те, что бросали щиты, жили еще меньше. При первом же выпаде их клинок принимали на деревянный диск, а потом безжалостно рубили беззащитное тело.

Правый фланг легиона, до которого еще не дошли варяги и не прорвались всадники, не выдержал наступления смерти — и побежал, в панике бросая щиты, мечи и шлемы. Холопы помчались следом, на всем скаку азартно рубя открытые спины, но Середин придержал коня:

— Куда! Назад! Ко мне, русские!!! Ко мне!

Часть ратников отозвались на зов, опустив мечи и разворачиваясь, но большинство ничего не слышали, уносясь в степь. Между тем, Фока уже выводил остатки второй линии на ту же позицию, с какой начинала атаку первая, — и имел неплохой шанс окружить-таки русскую конницу. Ведь варяжский отряд довольно сильно поредел и отступил на сотню саженей назад, чтобы не стоять среди трупов и крови, а конный отряд рассыпался сам собой, опьяненный успехом — возле ведуна осталось от силы сотни полторы всадников.

— Скачите к своим, сюда ведите! — гаркнул Олег на холопов. — Всё одно в тылу от них проку нет. А здесь мы греков сейчас опять разлохматим. И быстрее, быстрее, пока они нашим за спину попасть не успели!

Византийцы остановились, повернули. Некоторое время топтались на месте, ровняя ряды, потом все одновременно опустили копья и тронулись на варягов. К счастью, как и положено пехоте, двигались они медленно, а потому, не успели греки дойти до первой линии своих легионов, а вокруг Середина уже начали собираться холопы. Олег оглянулся, тихо выругался: людей наскребалось не больше полутора тысяч. Атаковать такой силой пятнадцатитысячный, выстроенный в плотную фалангу, легион — даже не безрассудство, а бесполезная дурь.

— Луки есть?! — во всю глотку спросил Олег.

Разумеется, они были почти у всех — ратники потянулись к колчанам, и вскоре защелкали тетивы, воздух наполнился шелестом стрел. Увы, с таким же успехом стая комаров могла бы атаковать черепаху. Ведун, лихорадочно ища выход, оглядывал наступающий легион, ровный прямоугольник варягов, поле битвы.

— Отставить! — поднялся в стременах Середин, высоко вскинув руку. — Задние ряды и те, кто еще подходит, — луки готовьте, сейчас цели появятся! Ближе к грекам держитесь! Остальные — делай, как я!

Он дал шпоры гнедой, направляя ее к кровавому месиву, перегораживающему поле, широким шагом проехал через него, вглядываясь в землю, заметил воткнувшийся глубоко в почву пилум, наклонился, подхватил, проскакал дальше, подобрал еще один, подсунул под ногу, прижимая к седлу, подцепил третий. На длинном и тонком, с мизинец, острие болтался нурманский щит. Достав нож, Олег несколькими ударами доломал деревяшку, освобождая оружие, перекинул его в правую руку, оглянулся. За ведуном пошли около тысячи холопов. По пилуму нашли почти все, а некоторые — и по два. Судя по тому, как они перехватывали оружие — не под мышку, словно рогатину, а над головой, — мысль невольного предводителя была понятна всем.

— Пошли! — Олег натянул левый повод, поворачивая влево и описывая широкий круг.

Так было нужно: атаковать сподручнее слева, под правую руку. Его отряд промчался перед варягами, потом перед держащими луки с наложенными стрелами ратниками. Ведун хорошенько пнул гнедую пятками, посылая в галоп:

— Ур-ра-а!!!

Строй легиона вытянулся всего метров на триста. Поэтому первый пилум Середин метнул, едва поравнявшись с углом греческого отряда. Копье на удивление удачно чиркнуло над краем щита во втором ряду и впилось пехотинцу в грудь. Второй пилум попал в щит переднего ряда, третий, который ведун едва успел метнуть, чуть не проскочив строй, улетел мимо.

Олег опять потянул левый повод, уходя от врага, бросил взгляд через плечо. Как он и ожидал, цели достигло только одно из каждых пяти брошенных копий. Но это означало, что в половине греческих щитов первого ряда торчало по пилуму, а во многих — по два, а то и по три. Тяжелые древки оттягивали щиты вперед и банально упирались в землю, не давая легионерам двигаться. Некоторые попытались бросить щиты и отойти, уступив место товарищам — но стрелы сотен лучников превратили их в дикобразов прежде, чем они попытались спрятаться.

Фаланга остановилась. Более разумные из пехотинцев силились ударами меча перерубить железо наконечников, просто выбить пилумы из щитов. Разумеется, взявшись за копье двумя руками и хорошенько дернув, освободить щит не так уж трудно — но как это сделать под непрерывным обстрелом лучников? Вот и старались греки обойтись только мечом, высовывая руку в щель между деревянными прямоугольниками и молотя клинком по железу.

Середин тем временем опять вел доверившихся ему холопов через поле недавней сечи, надеясь отыскать свое копье. Свое не нашел, подобрал чужое и отъехал к строю наемников, дожидаясь остальных. Копья нашлись всем — кому повезло подхватить рогатину, кто выдернул из земли короткую нурманскую сулицу, кто рискнул обойтись тяжелой и длинной греческой сарисой.

— Ну, други, не пожалеем живота своего за землю русскую! — вскинул крепко сжатый кулак Олег. — Последний удар! За мной! Бей греков! Ур-ра-а!!!

Перехватив копье поудобнее и поставив его комлем на ногу, у самого стремени, ведун пустил кобылу вскачь, выводя свой небольшой, но быстрый и отважный отряд для решающей атаки. Увидев конную лаву, греки мгновенно подравняли строй, подперли щиты, в которых уже почти не осталось злосчастных пилумов — но Олег понимал, что атаковать фалангу в лоб может только законченный идиот. Или законченный танк — а он не был ни тем и ни другим. Поэтому тысяча легко вооруженных холопов на рысях начали огибать легион слева, стремительно заходя им…

— Проклятье!!! — Из-за легиона навстречу русским вылетала византийская конница.

Времени что-либо менять уже не осталось. Олег успел только пригнуться и опустить копье.

— А-а-а-а!!! — Грек в желтом шлеме с прорезью в виде буквы «Т», из которой блестели глаза и выглядывая кончик носа, метился своим длинным копьем Олегу точно в грудь.

Ведун качнулся вправо, выбрасывая вперед щит, по которому вражеский наконечник скользнул в сторону. Правда, его собственное копье при этом клюнуло вниз и впилось несчастной византийской лошади в спину перед самым седлом. Середин отпустил копье, не дожидаясь, пока его вырвет из рук, выхватил саблю.

Новый враг, налетая, метился в лицо. Он проскакивал с правой стороны, поэтому Олег вскинул щит двумя руками, отводя удар так же, как и предыдущий, — но на этот раз рубанул клинком сжимающую древко руку по локтю, промчался дальше, столкнулся с проносящимся слева византийцем щитами, попытался достать его саблей в затылок, однако не успел. Зато проморгал противника справа — тот с торжествующим воплем чиркнул ведуна мечом по ребрам. На этот раз, стремительно перекинув клинок на другую сторону, Середин смог достать радостного грека кончиком сабли чуть ниже затылка, потом выбросил клинок вперед. Скачущий во весь опор враг прикрылся щитом — ведун вскинул свой, метясь окантовкой в верхний край деревянной «капельки». От столкновения вражеский щит резко отклонился назад — окантовка скользнула над ним и врезалась византийцу в лоб, сдирая шлем с головы. От страшного рывка тот опрокинулся назад, роняя оружие и распластав руки.

Всё! Впереди лежала открытая степь.

Продолжая идти на рысях, с саблей наголо, Олег оглянулся — сквозь вражеские ряды удалось прорваться от силы половине холопов. Правда, и византийская конница, считай, прекратила свое существование. Легион же, за спину которого он зашел, довольно бодро развернулся. Во всяком случае, два задних ряда выставили щиты против них. Но ведун не собирался кидаться на этих несчастных. У него было слишком мало сил, чтобы повлиять на судьбу этого свежего легиона. А потому бить имело смысл только туда, где этот слабый укол сможет решить судьбу сражения.

— Копий нет, люди уже потрепаны, — пробормотал Олег. — Но уж придется обходиться тем, что есть.

Он вскинул саблю вверх, давая понять, что предлагает всем поступать так же, как и он, перешел в галоп, погоняя и без того измотанную лошадь. Три сотни метров, отделяющие их от фланга первой линии, уже больше часа ведущей бой на истощение, он преодолел за полминуты. А потому уже никто и ничего предпринять не успел. Оставив свежий легион далеко позади, Середин вместе с пятью сотнями холопов с ходу врезались в спину старого, ударом конской груди помяв и оглушив сразу двоих греков, рубанув саблей в основание шеи третьего, потом четверного, снеся горизонтальным взмахом голову пятого. Легионеры, которые еще не успели понять, что случилось, понять, что их убивают, молча прорубались навстречу боярам, а в месте удара холопы растоптали и вырезали уже пять рядов, шесть, семь…

Напор ослаб, и стало происходить то, что и должно в подобном случае: могучие боевые лошади, а с ними и пешие бояре двинулись вперед, заставляя пятиться, спотыкаться и опрокидываться своих врагов. Тонкая стена фаланги лопнула и стала стремительно заворачиваться влево и вправо, расползаться, терять ровный строй. Щиты разомкнулись, напор задних рядов на передние исчез — и византийцы, бросая слишком тяжелое для бегства вооружение, покатились назад.

Битва окончилась — и то, что немного в стороне еще стоял в неприступном строю пятнадцатитысячный греческий легион, ничего не меняло. Вокруг уже кружили закованные в железо бояре, готовые в любой момент сомкнуться в не менее непобедимую лаву и атаковать пехотинцев с любой стороны — а то и со всех четырех одновременно. Греки не могли разойтись для отдыха, они не могли разбить лагерь, не могли прорваться дальше, к колодцу, и утолить жажду. Византийцы были обречены — и понимали это не хуже русских. Спустя полчаса, испросив себе обещание жизни, они сдались.

Олег не испытывал никакого желания еще за кем-то гнаться, добивать, носиться туда-сюда по полю, выискивая вражеских военачальников. Поняв, что сабля его больше никому не нужна, он отер оружие о забрызганный кровью рукав рубахи, спрятал в ножны, спешился, отпустил гнедой подпруги, давая ей отдых, и не спеша пошел по полю, ведя ее в поводу. Наткнулся на один из византийских щитов, поднял. Шириной немного уже метра, а высотой примерно по грудь, он имел толщину сантиметров семь, а весил все двадцать килограммов, если не больше. Таким в бою особо не подвигаешь, не помашешь. И хотя собственный щит Середина тоже легкостью не отличался — этот был натуральной штангой. Ведун попытался вскинуть его вперед, для удара верхним краем, и взвыл от боли справа в нижних ребрах. Покосился, увидел длинный прорез в замше бриганты.

— Вот, электрическая сила! Похоже, меня зацепило… — Он бросил щит, поковылял в лагерь. Чем больше отпускала горячка схватки — тем сильнее ныл его бок.

Между тем, на поле брани выезжали телеги. Ополченцы поднимали своих раненых, укладывали их на тонкий слой сена, увозили куда-то на запад — наверное, к колодцу. Среди волхвов и воинов, хлопочущих возле увечных друзей, Середин с удивлением заметил и женщин. Их было не очень много, но всё же были — извечные сестры милосердия. Неизвестно, что их повлекло в поход: страсть к любимому, нежелание расстаться с мужем, жалость к раненым — но сейчас именно последнее чувство вышло на первое место.

Середин, стараясь ни с кем не сталкиваться, медленно шел среди окровавленных тел, когда вдруг увидел знакомую фигуру:

— Рада? Ты?

— Я, боярин, — выпрямилась девушка, отерла о подол кровавые руки. — От, помогаю.

— Откуда ты здесь?

— С боярыней Пребраной… Она, как рати собрались, вместе пошла. Князю припомнила, что с вами она. А Базана записала, как исполченного от рода Зародихиных. Он в сече ныне рубился. Не нашли его токмо пока…

— Вернется, наверно, раз не нашли. Много ратников за византийцами погнались… — Ведун поморщился от очередного приступа боли. — Ну, ладно… Помогай.

Найдя свои узлы, Середин, громко ругаясь, скинул бриганту, расстегнул косуху, стряхнул на землю. Вытащил из штанов рубаху и, то квакая, то поминая электричество, стянул ее через голову. Скосил глаза вниз: от грудины через ребра шел толстый розовый рубец. Похоже, прорезать себя чешуйки доспеха не дали — но вот тяжесть удара досталась всё-таки телу.

— Это ты, что ли, ругаешься, ведун? — весело спросили его сзади. — Я чуть не оглох от твоих воплей!

— Я, великий князь, — обернулся на знакомый голос Олег.

Владимир Святославович уже успел скинуть свою нечеловеческую личину, но плечи и тело его по-прежнему закрывала, подобно драконьей коже, густо смазанная жиром, текучая кольчуга. Глаза блестели молодо и жизнерадостно. Впрочем, увидев рубец у Середина на боку, князь тут же нахмурился:

— Знахаря ко мне! Где боярин Радул? Передайте, друг его страдает.

— Я сам знахарь, — попытался отмахнуться ведун, но только снова взвыл от боли.

— Никак, попортили тебе броню новую? — покачал головой Владимир. — Ништо, не заморачивайся. Кожевенники у меня в Киеве знатные, залатают лучше нового. А хочешь, новый подарю? Ты, ведун, сегодня изрядно отличился, то мне ведомо. Уж и варяги понасказывали, и холопы многие хвастались. Теперь бы и от тебя про то услышать…

Тут появился темноволосый мужик с русой бородой, без предисловий наклонился к ребрам Олега.

— То не беда, — сделал вывод он. — Опосля подойду. Пока увечных много, их поперва посмотрю. Ты ложись да жди. И не шевелись понапрасну. От, испей.

Мужик достал из-за пазухи теплый бурдючок, выдернул пробку, протянул открытое горлышко к Олегу.

— Сделай пару глотков, мука и отпустит.

Ведун послушался, отпил странного настоя, пахнущего мятой и можжевельником, и подумал о том, что зелье явно отдает дурман-травой. После чего глаза начали слипаться. Пока не упал, Середин сам опустился рядом с сумками, вытянулся во весь рост и увидел перед собой белые вспышки, мелкие звездочки и яркие красные круги…

Проснулся он от громких голосов, раздающихся почти над самым ухом:

— Куда ты направляешь свои рати, великий князь? Ныне долг свой ты сполнил, бунтовщика Фоку разгромил. Возвертаться тебе в Киев ныне надобно, послов византийских ждать…

— А ты кто тогда, грек? Коли ты именем базилевса клятвы давал — так кто же ты, коли не посланник?

— Однако же, вестимо, великое деяние твое похвалы великой достойно и говорить о нем не простой монах надобен, а патриции знатные.

— Это которые с невестой моей, Анной, сестрой базилевса Василия, прибудут?

— Но… — явно замялся грек. — До прибытия порфирородной надобно поперва многие условия обсудить…

— Обсудим, грек, — весело ответил князь, — обсудим.

— Прости, великий князь, но с какой мыслью возле меня постоянно десять ратников твоих ходят? Ни днем, ни ночью ни на миг не отлучаются?

— Ты же посланник великого базилевса, грек! — вроде как даже удивился Владимир. — Кабы не случилось с тобой чего. Вовек себе не прощу! И правитель византийский Василий обидится. Нет, грек, пока мы в походе без охраны сильной, я тебя ни на миг не оставлю. Не обессудь.

Ведун мысленно усмехнулся — стало быть, не забыл князь его предупреждений. Каким бы хорошим колдуном монах ни был, но под пристальным приглядом сразу десяти человек много не начародействуешь. Особенно, если воины получили правильные инструкции — мешать всему странному и немедленно докладывать начальству.

Олег простонал и открыл глаза. Сверху над ним колыхался войлочный полог палатки, под руками ощущался привычный медвежий мех. Вокруг было тепло и тихо, только очень хотелось есть. Грудь сдавливала плотная матерчатая повязка, из-под которой пахло чабрецом и мятой. Что же, при трещинах на ребрах или переломе оных действие совершенно правильное. Правда, Середин очень рассчитывал на то, что переломов всё-таки нет — но рентгены тут отсутствуют, не проверишь. Боли не ощущалось — видать, мазь у киевского знахаря и вправду хорошая. Олег попытался вздохнуть — но вместо вздоха получился новый стон. Тем не менее, он встал и из крыла палатки вышел в центральный шатер.

— А-а, поднялся, ведун? — приветливо кивнул ему Владимир, просматривающий какую-то грамоту. — А я уж опасался, везти тебя придется. А телег нет ни одной, все к ладьям с ранеными и добычей ушли. Ныне я все в Киев под варяжской охраной отправил. А сам поутру далее идти намерен.

— Сколько же я спал?

— Два дня и две ночи, ведун, — усмехнулся правитель. — Правда, знахарь о том упреждал. Да, сказывал, голодный ты проснешься. Так что, убоины возьми он там, у стены на столике. Мяса у нас ныне в избытке.

— Спасибо…

На слабых ногах Середин пересек палатку, остановился возле заставленного сластями, блюдами и кувшинами стола, выдернул ножик, наколол крупный кусок вареного мяса, неторопливо съел, наколол еще, съел. В животе стало разливаться приятная слабость.

— Эк тебя качает, ведун, — отметил Владимир. — Поди, ляг. До утра время есть, за лошадьми твоими я приглядеть повелел. Да и Радул тоже беспокоится. Поспи спокойно. Я тебе, кстати, рубаху велел новую принесть, из своего сундука. Старую ты на моей службе попортил, вот долг свой и возвертаю.

— Спасибо, князь… — Середин внезапно осознал, что понимает он от силы половину слов из речи Владимира, а глаза снова слипаются, и решил, что полежать еще денек ему действительно не помешает.

Зато новым утром он чувствовал себя бодрым и хорошо отдохнувшим. Ребра никакого беспокойства не доставляли. Тугая повязка, правда, мешала дышать — но ведун решил пока ее не снимать. Кто его знает, что там с ребрами? Лучше подстраховаться.

В изголовье у шкуры лежала аккуратно сложенная синяя атласная рубаха. Олег развернул ее, надел через голову. В плечах рубаха оказалась изрядно велика, в длину коротковата. А в целом — в нынешние времена любая одежда, кроме поддоспешников, шилась с изрядным запасом. Так что рубаха выглядела так же, как у всех.

— И ведь не заценит никто, что с княжьего плеча, — вздохнул Середин, скатывая шкуру.

Снаружи весь огромный лагерь уже собирался в дорогу — холопы навьючивали на коней сумки, затягивали подпруги. Многие бояре уже поднялись в седла и собирались в полки.

— Здоров ли ты, ведун? — сладко зевнул остановившийся у входа в палатку боярин Радул.

— Спасибо на добром слове, грех жаловаться.

— Да уж, грех, — согласился боярин. — Про твое воеводство в сече вся рать наслышана. Бояре черниговские, коим ты встреч пробивался, даже воеводой своим тебя избрать замыслили. Токмо вот про род твой, про предков не слышал никто, а посему под руку твою идти побоялись. А ну, предки бояр черниговских знатнее твоих окажутся? Опосля князь предлагал под тебя холопов сотен пятьдесят собрать. Однако же, понятно, никто своих людишек не дал. Не для того, вестимо, закупали,[14] снаряжали, чтобы другим отдавать.

— Оказывается, без меня тут кипели страсти? — усмехнулся Олег.

— Так и не сговорились ни до чего, — закончил богатырь.

— Вот он, звериный оскал феодализма, — рассмеялся Середин. — Без знатных предков никакой карьеры не сделаешь. Ну, да я и один как-нибудь с делами управлюсь, не впервой.

Подошел княжеский холоп, ведя в поводу чалого, принялся его навьючивать. Олег увидел дальше, у другого ратника, оседланную гнедую, пошел навстречу, забрал поводья, обнял лошадь за морду, погладил ее по носу, по гриве:

— Как ты тут без меня, хорошая? Не соскучилась? Ну как, дальше двинемся?

Чуть дальше он неожиданно увидел Пребрану с Базаном и Радой, помахал рукой:

— Что, нашелся?

— Я с тобой ходил, ведун! — тут же радостно заорал холоп. — Как мы их всех долбанули?!

Пребрана тут же отвесила ему подзатыльник и принялась что-то негромко выговаривать. Олег отвернулся к лошади, прошел к ее спине, проверил, насколько аккуратно оседлали. А то ведь это дело такое — одна маленькая складка на потнике, а за день спину до мяса прогрет.

Очень скоро кованая рать, собрав немудреные пожитки на спины заводных коней и поднявшись в седло, тремя полками развернулась в степи и размашистой рысью пошла дальше через степь — на юг, на юг, на юг… Через два часа Олег уже знал, в какую сторону обратил свой меч великий князь — для человека, хоть раз ездившего на юг отдыхать или в командировку, не узнать Перекопский перешеек было невозможно.

До самого полудня полки продвигались по полоске земли между двумя морями, после чего степь опять раздалась далеко в стороны. Еще час неспешной скачки спокойным шагом — и войско вышло к какой-то узенькой речушке. Встало на короткую дневку, чтобы напоить коней, вытравить ими растительность в радиусе около километра и слегка перекусить людям.

Дальше кованая рать направилась вверх по реке, легко перескакивая узкие притоки. Река постепенно мелела, становилась всё уже, и, может быть, именно поэтому князь Владимир приказал вставать на ночь еще задолго до сумерек — но зато рядом с водой.

И действительно, новым утром конные полки отвернули от реки, двигаясь уже на юго-запад. Слева медленно поднимались горы, покрытые густыми девственными лесами, но близко к ним рати не приближались, предпочитая идти степью, с ходу перемахивая вброд немногочисленные мелкие речушки. Потянуло свежестью, и Середин понял, что темный простор справа — это не далекие, темные от зелени луга, а самое настоящее море, разленившееся от жары, а потому лежащее совершенно ровным, без всяких волн, зеркалом.

Полки перешли на шаг, что означало близкую дневку. И действительно, вскоре войска вышли к очередной мелководной речке, могущей напоить тысячи людей и коней — но не способной хоть как-то задержать их движение. Доставая из котомки вяленое мясо, Олег обратил внимание, что многие бояре надевают броню. Немного поразмыслил — и начал пробиваться к княжеской свите, благо узнавали его ныне почти все и он по-прежнему считался одним из ближних советников Владимира.

Великий князь демонстративно потчевался тем же, чем и остальные — салом, холодным мясом, сырой водой. И делал это тоже как все — сидя на кинутой на землю попоне и разложив немудреную закуску на ней же. Здесь особого беспокойства не наблюдалось, а потому Олег решил лишней тяжести на больной бок не навешивать и бриганту пока не надевать.

Чуть больше часа отдыха — и кованая рать снова пошла на рысях. Пять километров, десять — не замедляя хода, конница влетела в очередную речушку, взметнув ввысь радужное облако прохладных брызг, повернула на запад, и в полках начались странные изменения. Многие ратники продолжали идти как есть — в легких рубахах, ведя в поводу заводных коней, а другие, в тегиляях, куяках, кольчугах, разбиваясь на сотни и полусотни, во весь опор торопились вперед.

Привстав на стременах, ведун нашел глазами великого князя со свитой. Нет, они никуда не спешили.

— Боярин! Боярин ведун! — окликнули его.

Олег поморщился: можно подумать, имени у него нет. Только ведун да ведун.

— И тебе здоровья, боярыня Пребрана, — поклонился девушке Середин, кивнул ее холопу и служанке. — Как настроение?

— Ты не знаешь, отчего тут все разъезжаются? Нам как поступить — остаться али за ними гнаться?

Середин пожал плечами, пнул пятками гнедую и, нагнав свиту, начал протискиваться между боярами к великому князю. Но тут его слух различил далекий колокольный звон.

— А вот и Корсунь! — громко сказал Владимир. — Как лагерь разобьем, приведите ко мне грека.

Олег начал понимать, в чем дело, и придержал гнедую, скача в общем темпе. Впереди постепенно прорисовывался город — обширное поселение на морском мысу, отрезанное от степи высокой каменной стеной. Перед стеной раскинулись палисады — пригород из деревянных домиков с легкими загородками и небольшими возделанными участками. Было видно, как по улицам между этими постройками носятся всадники, бегают люди. Кое-где островерхие шлемы мелькали во дворах, возле распахнутых дверей. Сам город уже успел закрыть ворота, на стенах и башнях стояли лучники и время от времени стреляли вниз.

Великий князь остановился, не доезжая до палисадов, замер, оглядывая чужой город, его укрепления, башни, стены, ворота…

— Ворота греки хитро поставили, — неожиданно произнес вслух Владимир. — Боком выстроили, издалека в них ничем не попасть. А коли пороком бить, так вдоль стены ставить придется. Совсем не подойти будет.

— Что ты делаешь, великий князь! — издалека возмутился монах, подъезжая к свите. — То ведь Корсунь, град союзника и, может, скоро родича твоего, базилевса Василия. Что же ты урон чинишь, людей хватаешь?

— Это хорошо, что ты появился, грек, — спокойно кивнул Владимир. — Ступай, передай горожанам, что своим визитом почтил их великий князь Киевский Владимир, жених сестры властителя их, базилевса Василия. Желаю я здесь, в стенах их города, приезда невесты своей дождаться. Посему — пусть откроют ворота.

— Как… Как… — пару раз заикнулся Ираклий. — Как же, ничто не оговорив, сразу о приезде договариваться?

— Разве мы не договорились, грек? — повернул голову к византийскому посланнику великий князь. — Ты от имени базилевса мне руку его сестры Анны пообещал. Разве же не торопится она уже к своему супругу, ко мне то есть? Раньше встретимся — короче для нее путь станет.

— Но… Но не сказывали ничто о сроках! — вскинул руки монах. — И о Корсуне не сказывали!

— Ужели не откроют? — удивился Владимир. — То неуважение, неуважение явное к гостям честным, к родичам базилевса и ему самому. Грех спускать сие оскорбление мово родича. Боярин Борислав! Как лошадей расседлаем — забирайте их всех и отводите от города на день пути. Не то ведь всю траву округ вытравят. Забирай дружину черниговскую, да идите с табунами, от татей чужих скакунов наших берегите. Боярин Радул, место для моего шатра выбери. А тебе, боярин Колян, первый штурм сего града доверяю. Поутру и начнем.

Ведун думал, что воины русской рати расположатся в домах захваченного пригорода, но боярин Радул предпочел поставить лагерь примерно в километре от города, на берегу моря. А палисады в первый же день начали разбирать: бревна затачивали и вкапывали вокруг стоянки, солому с кровли, жерди забора и прочие деревяшки размером поменьше сваливали в кучу. Селение на глазах превращалось в пустыню, и только по натоптанным пятнам дворов, рыхлым черным прямоугольникам подполов и прямым дорожкам можно было угадать, что недавно здесь были улицы, дома, мастерские. Тела греков никто не убирал — кто-то из не успевших скрыться за стенами города решил оказать сопротивление бронированным воинам, кто-то попал под горячую руку, кого-то зарезали рабы, когда поняли, что к ним пришла свобода, а одного, как услышал Олег, запороли насмерть холопы, узнав, что у того было сразу четыре русских невольника и столько же невольниц. И, может, обошлось бы — но грек сдуру удивился, что на него ругаются из-за каких-то тупых варваров. Похоже, византиец не обладал особым интеллектом, коли завел такие разговоры в кругу приличных людей.

Удравшие в Корсунь жители не успели увезти с собой ни скотины, ни большинства припасов — а потому вечером в русском лагере вдосталь полакомились ароматной жареной убоиной, вдосталь запивая угощение вином и какой-то местной брагой.

Лестниц, веревок с кошками никто не готовил, а потому Середин подумал было, что на ближайшие дни штурм отменяется — но поутру бояре с луками и холопы со щитами стали собираться в двух местах, напротив стен, почему-то показавшихся боярину Коляну наиболее удобными для атаки. На стенах, почувствовав опасность, тоже начали скапливаться люди. Наконец все разом начали стрелять: ратники, пытаясь попасть в защитников города, что прятались за каменными зубцами. Почти одновременно вперед по трое побежали холопы, левой рукой прикрываясь щитами, а в правых удерживая по бревнышку из разобранных домов. Добегая до стены, они бросали бревна, перекидывали щиты за спину и со всех ног мчались обратно. Следом спешили новые бездоспешные холопы, но уже с вязанками хвороста, потом опять с бревнами. Сверху начали плескать воду. Снизу — кидать на дровяную кучу сыромятные шкуры забитого вчера скота, поверх них — небольшие куски бревен, каждое из которых мог унести один человек, потом опять шкуры. Сверху — снова заплескали водой.

Воздух казался исчеркан сотнями ищущих добычу стрел, а земля перед стеной словно густо поросла белой оперенной травой. Однако, несмотря на непрерывный смертоносный дождь, потерь практически не было — щиты надежно защищали нападающих, а зубцы — обороняющихся. Время от времени кто-то из холопов, болезненно вскрикнув, катился с ног, а потом, прихрамывая, отбегал назад, к своим, с торчащей из голени или ступни стрелой. Со стены тоже изредка доносились стоны, свидетельствуя о метком попадании, и только один раз греку, далеко высунувшемуся с кожаным ведром, стрела вошла четко в грудь, опрокинув куда-то назад.

Через два часа стараний у стены Корсуня выросли две груды древесины в полтора человеческих роста высотой. Последние из ратников подбежали с факелами, сунули их под низ, в хворост, и очень скоро обе груды полыхнули высоченным огнем. Греки поначалу пытались залить костры водой, но когда языки пламени начали лизать верх стены — отступились.

— Это зачем? — кивнув вперед, спросил Олег одного из тяжело дышащих холопов.

— Стену прокалить, — устало ответил тот. — Иначе ломать трудно.

Огонь горел, с завыванием закручиваясь в вихрь, а в палисадах не прекращалась напряженная работа: веселые полуголые мужички, в которых невозможно было узнать храбрых беспощадных ратников, раскатывали еще целые срубы, обтесывали бревна, сбивали в навес, подпертый на углах толстыми столбами. Несколько холопов помоложе непрерывно бегали к морю за водой, выливали ее на бревна и торопились назад, чтобы вернуться с новой порцией воды.

Пламя опало только к вечеру. Стена пыхала жаром так, что это ощущалось даже на удалении в перестрел — расстоянии полета стрелы. Грубо сработанный, пахнущий водорослями навес к этому времени обшили сверху все теми же сырыми шкурами, которые вдобавок щедро залили все той же морской водой.

Утром навесы выдвинули к стенам: три десятка холопов, забравшись внутрь, поднатужились и поволокли вперед. Греки стреляли с яростью обреченных, но стрелы бесполезно застревали в толстой крыше. Несколько человек тут же принялись долбить стену кирками и ломами, остальные принялись укреплять навес — сооружать более прочные стены из подносимых бревен, делать снизу второй накат.

Горожане дважды вылили сверху по бочонку горящей смолы — да мокрые шкуры не занялись. Потом на навесы стали скидывать камни — но удары средних валунов навесы выдержали, а более тяжелые византийцам, по всей видимости, затащить на стену не удалось.

Собственно, в этом на долгие дни и стала заключаться война. Русские построили еще два навеса и поставили их вплотную рядом с первыми и терпеливо расковыривали прокаленную кладку, время от времени с помощью длинной кривой ложки поливая крыши водой. Греки тоже регулярно поливали навесы — но горящей смолой; скидывали сверху камни и горящие вязанки хвороста и жердей, стреляли по бегающим холопам.

Ратники неспешно сколотили из бревен десяток толстых щитов и ступеньками выставили их, подперев жердями от крайней избы до самых навесов. Теперь перемещаться к месту работ и обратно можно было короткими перескоками — греки просто не успевали выстрелить. Еще напротив ворот города, на безопасном удалении, постоянно дежурили сотен двадцать бояр — на случай, если корсунцы решатся на вылазку, чтобы разрушить осадные навесы. Но греки не рисковали, а потому общие потери за первые десять дней составили всего пять человек — и то легко раненных. На четвертый день из горных лесов холопы привезли длинные хлысты пирамидальных тополей. За пару дней ратники связали похожие на козлы для пилки дров станины, закинули на них хлысты комлями вперед, привязали к поперечной балке, положенной в верхнюю Y-образную выемку. На сам комель примотали корзину, в которую до краев набросали камни с побережья, на длинный конец хлыста прибили большую кожаную петлю. На третий день хлыст оттянули назад, в петлю положили гранитный валун. Один из мастеровых кувалдой выбил клинышек, на котором крепилась оттягивающая петля — тяжелый из-за камней комель стремительно пошел вниз, длинный отрезок ствола с петлей — вверх. Ш-ш-ш-ших — и под радостные вопли ратников пудовый валун, промелькнув в воздухе, ухнулся куда-то за крепостную стену.[15] К вечеру были готовы еще семь камнеметов, которые принялись забрасывать валунами ближние к навесам башни. Получалось плохо: из десяти камней семь улетали в город, пара попадали по стенам, и только один врезался в башню — но каждый раз в другое место, поэтому видимых повреждений не проявлялось.

Так и тянулись дни войны — бояре, постояв в сторожевом отряде, от нечего делать ходили к городу пострелять из луков, ездили с холопами в степь на охоту или вовсе отправлялись в горы, в лес. Олег, от которого не просили даже подобной простенькой службы, на вторую неделю снял повязку и купался, загорал, а вечерами отправлялся на княжий пир — пить вино, заедать мясом и сухофруктами, слушать разные сказки и небылицы, которыми со скуки развлекали друг друга и великого князя бояре, а потом вместе с Радулом и еще несколькими отправлялся спать в правое крыло княжеского шатра.

В конце третьей недели подошли ладьи, что отвозили в Киев пленников и добычу. С ними прибыли четыре тысячи варягов и припасы. Олег понял, что теперь Владимир сможет сидеть у стен Корсуня хоть до самой зимы.

Первое событие, что внесло хоть какое-то разнообразие в жизнь лагеря, случилось на тридцатый день осады. Уже после пира, отправившись спать, Олег внезапно почувствовал слабый нагрев креста. Встрепенувшись, он повел рукой в стороны и ощутил, что колдовское воздействие идет снаружи, от стены палатки.

— Сейчас сцапаем чародея… — Пытаясь ступать как можно тише, ведун вышел из правого крыла, бегом промчался до входного полога, развернулся. Услышав шум, кинулась от парусиновой стены какая-то темная фигура, но Олег в два прыжка нагнал лазутчика и, сбив с ног, уселся сверху. Выдернул нож и прижал к его горлу. Противник жалобно пискнул знакомым голосом, и Середин наклонился вперед, пытаясь разглядеть его лицо в слабом свете звезд.

— Рада, ты?

— Я, боярин.

— А чего ты тут делаешь?

— Что за шум? Что тут случилось? — заворочались отдыхающие неподалеку ратники.

— Ничего, споткнулся я! — громко ответил Середин и убрал нож. — Ты чего тут делаешь? Только не ври! Я колдовство за версту чувствую.

— Я… Я приворотного порошка принесла…

— Чего?!

— П-порошка привор-ротного, — внезапно начала заикаться девушка. — З-знах-харь сказывал, б-ближе к т-тебе насыпать надоб-бно. Иначе п-подействует с-слаб-бо.

— Кого привораживаешь-то? — Олег спохватился и встал с девушки, помог ей подняться и слегка отряхнул. — Извини, что так. Не разобрал спросонок.

— Т-тебя, б-боярин…

— Меня? — осекся Середин. — Зачем?

— Т-ты и не смот-тришь совсем, — всхлипнула Рада. — Мимо ходишь, не замечаешь. Сколько раз рядом был, а ни слова не сказал. Я п-понимаю, чт-то холопка… Я н-не прошу ничего. Но хоть с-слово ласковое с-сказать…

Ее речь быстро превращалась в надрывный плач, и ведун закрутил головой: в палатку вести нельзя, там куча народу. Здесь тоже всё людьми завалено, головы уже поднимают.

— Не реви… — Он схватил Раду за руку и потащил к морю. — Не реви…

Просьба оказалась воспринята как намек, и девка завыла в голос:

— Лю-ю-юб ты мне-е… Лелио отрави-и-ил… Не смо-от-ришь.

— Да тише же ты, — остановившись, Олег обернулся, взял ее лицо в ладони, наклонился вперед, ткнулся кончиком носа в ее нос. — Ты видишь, я же здесь, рядом. Ну, так что?

Он коснулся губами ее соленых губ, и Рада наконец-то перестала скулить, вернувшись к тихим всхлипываниям. Ведун снова повлек ее за собой, подальше от отдыхающих воинов, на теплый после долгого дня прибрежный песок.

— Ну, и чего ты на меня наколдовала? — спросил он, когда они, миновав стражу, выбрались за частокол и их голоса уже никого не могли потревожить.

— Чтобы ты стремился ко мне, как голубь к голубке, как птенчик в гнездышко, как нитка к иголочке. Чтобы день и ночь видел пред собой губы мои сахарные, чтобы желал тела моего белого…

— Странно, — пробормотал Олег. — Я и вправду вижу перед собой твои сахарные губы.

Он наклонился к ней и снова поцеловал. Потом снова и снова, пока Рада наконец не перестала всхлипывать.

— Ну, ты как? Теперь всё хорошо? — отстранился он.

— Порошок-то как сильно действует, — в ответ пробормотала девушка и, потянув его за руку, опустилась на песок, откинулась па спину. — Губы сахарные и тело белое.

Чувствуя, как пульс с силой колотит в виски, а плоть напрягается до каменной твердости, Середин поддался и лег рядом. Сжал ладонью мягкую грудь, потом скользнул рукой вниз, нашел обнаженную ногу, потянул край платья наверх, одновременно целуя лицо и шею девушки. Рада тяжело дышала, закрыв глаза и закинув голову. Казалось, она не осознавала вокруг себя больше ничего, кроме его губ и пальцев, медленно продвигающихся по бедру вверх, уже ощущающих жесткие кудрявые волосы, горячую влагу. Олег понял, что если сейчас, немедленно не развяжет штаны — на них появится лишняя дыра. Он отдернул руку, быстро расстегнул ремень, откинул, схватился за кончик веревки, распустил узел, наполовину стащил порты.

— Ну… Где же ты… Где… — прикусив губу, тихо простонала девушка.

Молодой человек снова прильнул к ней, целуя, перекатился сверху, раздвинул ее ноги своими и… Ощутил на горле холодное острое лезвие.

— Ты просто оглох от удовольствия, русский… — Нажатие клинка вынудило его подняться. — Ну, теперь тя ждет много удовольствия.

Рада, почувствовав неладное, открыла глаза и замерла от ужаса — с поднятым подолом и распахнутым ртом.

— Бабу взять?

— Морока…

Промелькнул меч, опускаясь рукоятью ей на голову, и холопка упала обратно на песок.

— А ты — руки вытяни вперед…

Клинок опять сильно прижался к горлу, и Середин, стиснув от ненависти зубы, поднял руки, сведя их перед собой. Наконец-то перед ним показался один из нападавших — гладко выбритый, в безрукавке из толстой кожи с нашитым на солнечное сплетение медным диском, в плотно облегающих штанах и небольших сандалиях. С толстого ремня свисали короткий меч и кинжал почти такой же длины. Грек старательно смотал запястья ведуна веревкой, затянул узел, дернул за длинный свободный конец.

— Давай, штаны поднимай. Я, что ли, их за тебя понесу?

Покраснев от унижения, ведун наклонился, тут же получил пинок сзади и упал на песок. Сзади радостно засмеялись.

— Перестань, Анастас, — попросил первый. — А то мы его до утра не доведем. А ты вставай, — дернул он за веревку. — Подтягивай штаны и пошли.

Помогая себе связанными руками, Олег встал, наклонился, ухватился за край порток, подтянул их до пояса. Первый грек опять рванул веревку, и Середин, старательно удерживая свою одежду от падения, пошел за ним, время от времени подгоняемый пинками в спину.

Вели, его естественно, к Корсуню — откуда еще могли взяться охотники за пленниками, которые не берут женщин? Им не невольник, им язык нужен. Будут теперь пытать, пока не вытянут всё, что Олег знает о русском войске и княжеских планах.

Берег начал постепенно подниматься — тайный ход из крепости выходил, само собой, не вперед, на всеобщее обозрение, а к морю и где-то дальше, чтобы осаждающие не замечали. Гору, на которой стоял Корсунь, за века изрядно подточило волнами, и край ее превратился в широкий пляж.

Поэтому откос, ведущий к городу, был довольно крут. И высок. Поначалу всего в сажень, он скоро превысил рост человека, а потом стал еще выше.

— Ой… — оступился ведун, упал на колени, потерял равновесие и покатился вниз.

На миг натянулась веревка, но грек пленника не удержал, и она упала следом, ведуну на голову. Середин забился под берег и затаился.

— Тихо! — прошептал грек наверху. — Тихо… Нет, не убегает. Разбился, что ли? Проклятье, аколуф две гривны за пленника обещал. Или живой? Ну-ка, погоди.

Ведун слабенько, жалобно застонал.

— Анастас, здесь погоди. Сейчас я его…

Осторожно нащупывая на склоне опору и поминутно оглядываясь, грек полез вниз. Олег не высовывался, пока горожанин, убедившись, что песок совсем близко, не спрыгнул. В тот же миг Середин выступил вперед и вытянутым указательным пальцем ткнул еще не сориентировавшегося врага в глаз. Тот взвыл, схватился за лицо — ведун обеими руками вцепился в рукоять его кинжала, рванул вверх, вынимая из ножен, и тут же толкнул вперед, всаживая в грудь по самую рукоять. Лазутчик дернулся, издав звук, будто икнул, и отвалился назад.

— Ты где? — настороженно спросили сверху. — Нашел русского?

Середин тем временем чуть подвыдернул меч, прижал руки к лезвию, заелозил по нему веревками. Те стали расползаться, но медленно — слишком много было их намотано. А сверху уже посыпались мелкие камушки — спускался второй грек.

— Ну же, ну… — удвоил ведун усилия.

Совсем рядом ткнулись на песок сандалии, Анастас облегченно вздохнул. В этот миг последние путы наконец-то сползли у ведуна с запястий — Середин рванул меч до конца и взмахнул им, нанося удар плашмя по лбу повернувшемуся врагу.

Бац! Тот аж подскочил в воздух и рухнул на спину. Олег наклонился, расстегнул на нем ремень с оружием, рванул к себе и отшвырнул в сторону. Грек попытался встать. Бац! — и опять полетел на песок. Середин подцепил длинный обрывок веревки, за который его тянули в плен. Мотая головой, Анастас начал подниматься. Бац! Середин пнул его в бок, заставляя перевернуться на живот, прижал острием клинка:

— Руки за спину! Обе!

Пленник выполнил команду. Опустившись на колено, Олег туго стянул ему руки вместе, потом приподнял за загривок, поворачивая и прижимая к откосу:

— Доволен, да? Взяли, да? Ты хоть знаешь, с-сука, что в такие моменты даже змея человека не жалит? Ты это понимаешь? Нет? Ну, я тебе сейчас объясню…

Середин приподнял ему безрукавку, завел меч в штаны, резко рванул вниз, распарывая ткать почти до колена. Завел клинок под болтающееся хозяйство, которым тоже иногда полезно думать, приготовился резать.

— Не надо! Не… не… Я всё… Я отдам… Я заплачу… Я всё скажу.

— Ничего мне от тебя не нужно, — утешил грека ведун и уже начал вспарывать ему кожу, когда пленник жалобно взвыл:

— Я скажу, как город взять!!!

Этот крик души заставил-таки Олега удержаться от последнего движения.

— Ладно, говори, — предложил он. — А я подумаю.

— Колодцы… — сдавленным голосом простонал Анастас. — На восток от города. По ним вода в город течет. Перекопай и перейми воду… Корсунь сдастся…

— Ладно, — отступил от него Середин. — Поверим.

Он прошел по пляжу, отыскал пояс пленника, снял оружие с грека, забрал у него и перепоясался своей саблей. Потом пихнул горожанина в спину:

— Пошли. Дорогу знаешь.

И они потопали вдоль прибоя. Олег всё время посматривал в правую сторону, но Рады так и не заметил. Скорее всего, она уже давно очнулась и ушла.

— Кто идет?! А ну, стой!

— Я это, советник княжеский, Олег! — подал голос Середин. — Лазутчика поймал.

— К тыну подь поближе. Дай, погляжу. А-а, ведун, — узнал его стражник. — А это кто без штанов-то?

— Он не без штанов, он без совести, — ответил Олег и толкнул пленника: — Давай, топай.

Середин довел его до шатра, пропустил внутрь и громко позвал:

— Не спишь, великий князь? Эй, княже!

— Кто там беспокоить меня в такой час смеет… — Дрогнул полог, закрывающий вход в левое крыло, и в длинной рубахе с красным шитьем понизу появился Владимир. — Ну, коли без повода почивать мешаете, тревожа…

Он замер, увидев незнакомого воина без штанов, перевел вопрошающий взгляд на ведуна.

— Говори, — дал пленнику оголовьем меча промеж лопаток Олег.

— Колодцы от города с восточной стороны копаны, — понурил голову пленник. — Коли трубы перенять, град наш без воды останется.

Великий князь поднял голову к матерчатому потолку и довольно захохотал.

Поиски труб начали при большом стечении скучающих ополченцев и получивших свободу греческих невольников. Пришел даже обычно нелюдимый монах. Анастас, которому выдали атласные, но сильно потертые портки и развязали руки, бродил неуверенно вдоль берега, крутил головой:

— Не знаю, где-то здесь…

То ли и вправду точно не знал, то ли за ночь успокоился от первого страха и родной город предавать передумал.

Внезапно Владимир, быстро уставший наблюдать за этой маетой, оглянулся на воинов и громко провозгласил:

— Слышал я, бог христианский по силе всех иных превосходит! Так вот слушайте! Коли бог этот Корсунь мне ныне же отдаст… Я крещусь!

Все дружно обратили взгляды на город. Там на стенах столпилась изрядная толпа, с тревогой наблюдающая за поисками ратников, но сдаваться никто пока не спешил. Некоторые из бояр со смехом повторили зарок своего правителя — однако даже это ничего не изменило. Середин вздохнул и пошел к береговому откосу — искать ивовую лозу.

Лозоходством специально он никогда не занимался, но несколько раз по нужде методикой этой пользовался — и получалось. Но не всегда. Поэтому, выбравшись наверх с рогатиной из тонких веток, Олег никому ничего говорить не стал, а просто зажал ее в руках и мелкими шажками двинулся на север, пересекая все возможные линии, ведущие к городу с восточной стороны. Однако ратники, только что наблюдавшие за растерянным греком, почему-то все дружно повернулись к ведуну, тем самым жутко его нервируя.

Он прошел от откоса метров десять, когда кончик развилки вдруг полез вверх, словно зацепившись за невидимую нить. Еще два шага — лоза опустилась. Олег остановился, отступил назад — поднялась.

— Здесь… — тихо сказал он. — Здесь копайте.

— Ну! — послышался зычный голос великого князя. — Не слышали, что ведун мой молвил? Копайте, копайте!

Двое холопов с заступами немедленно взялись за работу, а Середин двинулся дальше, и метров через двадцать лоза опять потянулась кончиком вверх.

— И здесь… — топнул он ногой.

Олег отправился дальше, уйдя еще метров на триста, когда позади раздался радостный крик:

— Вода-а!!!

Ведун облегченно перевел дух, откинул ветку в сторону и пошел обратно.

— Вода! — послышался крик от второй ямы.

* * *

— …Когда русские перекрыли тайные водоводы к Херсонесу, базилевс, — склонив перед императором голову, докладывал Ираклий, — горожане размышляли всего час. А потом, не доводя себя до напрасных мук, они сдались…

— Дальше, — сохраняя внешнее спокойствие, кивнул Василий.

— Войдя в город, великий князь тут же призвал меня к себе и вежливо сообщил, что с нетерпением ждет свою невесту и никак не понимает, почему ее еще нет. Он сказал, что ждет ее в Корсуне… Прости, в Херсонесе… еще две недели — четырнадцать дней. Если она не приплывет, Владимир пойдет за ней прямо сюда. И сделает с Константинополем то же, что и с Корсунем.

— Как мыслишь, монах, — поджал губы правитель Византии, — он не лжет? Может, пугает попусту?

— Немало лет назад полоцкий князь отказал ему в руке своей дочери. Владимир пришел к Полоцку, город взял, отца и братьев Рогнети казнил, ее увел и женился, как хотел.

— Похоже, этот варвар умеет держать обещания, — потер шею базилевс. — У него много сил?

— Он привел под Херсонес сорок тысяч бронированной конницы, несколько тысяч варягов и сто ладей. Еще у него есть пятнадцать тысяч пленных легионеров, которые уже не раз бунтовали против империи и легко согласятся взять Константинополь в обмен на свободу. Но должен упредить, величайший, что киевский князь способен поднять в седло втрое более бояр, ибо на перехват Фоки он созывал ополчение токмо из южных княжеств.

— Ты не мог бы, Ираклий, сообщить мне хоть что-нибудь приятное? — попросил Василий.

— Да, могу, — тут же согласился монах. — Перед отъездом князь обмолвился, что ради брака с порфирородной Анной он готов принять крещение и даже просил прислать с ней поболее волхвов, как русские называют священников.

— Так это же все меняет! — с огромным облегчением вскинул руки базилевс. — Стало быть, мы отдадим свою любимую сестру не диким язычникам, а в любящие руки истинных христиан.

— Но прости, величайший! — вскинулся ключник. — Ведь ты отказал в ее руке даже Оттону Великому, императору Священной Римской империи, как недостаточно родовитому…

— Заткнись, Юстиус, — взвыл базилевс. — Оттон не мог привести под стены Константинополя стотысячную армию, а Владимир способен сделать это уже через месяц. Если в обмен на сестру мы получим покой и союзника, это будет уже немалой победой. А коли русского удастся уговорить вернуть Херсонес, то я стану месяц еженощно молиться снизошедшему к нам провидению.

* * *

Ни одно из зданий тесного Корсуня Владимир Святославович не счел удобным для проживания, а потому поставил княжеский шатер посреди торговой площади, заняв ее целиком. Подступы со всех сторон охраняли ратные дозоры — по пять оружных холопов. Бояр в охрану не ставили — хотя сдавшийся город и считался враждебным, опасаться тут, по большому счету, было некого. Когда есть воля к сопротивлению — горожане сопротивляются на стенах, а не распахивают ворота.

Олега на площадь пропустили без вопросов, но стража у входа в шатер ведуна задержала, после чего один из холопов заглянул внутрь и громко объявил:

— Боярин Олег к великому князю!

Не дожидаясь разрешения, Середин шагнул за полог. Он здесь всё-таки не только гостем, но и жильцом числился.

Владимир полулежал на широком римском пиршественном ложе, прикрыв глаза влажной повязкой.

— Ты ли это, ведун? — слабым голосом сказал он.

— Я, великий князь, — кивнул Олег. — Ужели все глазами мучаешься? Может, дозволишь помочь?

— Много округ меня знахарей, ведун, — сняв повязку, покосился на вход Владимир, после чего взял со стола грамоту и принялся ее просматривать, время от времени что-то отчеркивая небольшим угольком. — Самые мудрые — и те ничего сотворить не смогли. Видать, до могилы слепым совсем останусь.

— А до свадьбы не заживет? — не вытерпел от подколки Середин.

Владимир поднял взгляд на него, потом перевел на полог, за которым почти наверняка слышали каждое слово холопы, сжал кулак:

— Смеешься над увечным?

— Нет. Просто невеста приплывает.

— А ты откель знаешь?

— Сам подумай, великий князь. А кто еще по нашему морю под пурпурным парусом может плыть? Все епископы и попы корсуньские уже на улице перед портом собрались.

— Вот греки! — вздохнул киевский правитель, скручивая грамоту. — А мне ничего не сказали. Хоть в мелочи, а всё едино пакость сотворить норовят. Надобно идти встречать невестушку. Вели в колокол набатный бухнуть, пусть бояре тоже сбираются княгиню будущую вниманием почтить.

Между тем, три греческих корабля, похожих на гигантские куриные яйца, положенные набок и покрашенные в коричневый цвет, медленно продвигались к городу, разбивая тупыми носами мелкие волны. На корме каждого судна между двумя рулевыми, каждый из которых управлял своим веслом, стоял кормчий, пытаясь сквозь парус и толпу пассажиров разглядеть верное направление.

На носу того из них, что гордо реял драгоценным пурпурным парусом, на небольшой площадке с обтянутыми кожей перилами из толстых жердей стояла в окружении нескольких священников и двух служанок порфирородная Анна, не без тревоги ожидая своего нового будущего, которое должно начаться на причале пышного Херсонеса.

— Как же ты жить станешь среди варваров и язычников, дитя мое, — совсем не к месту вздохнул ее духовник Никифор. — Сказывают, обитают они в земляных ямах, едят сырое мясо, а дочерей своих приносят на алтари идолов в лесных капищах.

— Если они приносят своих дочерей на алтари, святой отец, — не выдержала невеста, — то христианнейшие греки приносят своих дочерей в жертву на постели варваров.

— Оставь, отец Никифор, — вмешался монах. — Русские дики, но не нищи. Посему кушать княгиня будет с серебра, пить из золота, а ходить в бархате. Не нужно пугать понапрасну высокочтимую Анну.

— Вы еще скажите, отец Ираклий, — съязвил духовник, — что они все одеваются в шелка и атласы.

— Больше в шелка, — невозмутимо кивнул монах. — Дикие степняки и русские убеждены, что насекомые разные не переносят сей заморской ткани. Так что каждый из них, как ни нищ, а завсегда имеет шелковое одеяние, меч и серебряную ложку.

Духовник стыдливо притих, но вместо него к монаху наклонился епископ Измирский Иннокентий:

— А зачем им ложки, отец Ираклий?

— Они считают обязательным есть токмо своей посудой. Посему русские завсегда носят с собой серебряные ложки, всячески их украшая, а степняки — серебряные чаши для молока и разного варева.

— Отчего же ты не сказал о том ранее? Коли нам придется жить в этом варварском мире, надобно было запастись всем нужным.

— Не беспокойтесь, отец Иннокентий, — поморщился монах. — Голодным не останетесь. Русские едят ложками и ножами, и постоянно то и другое носят на поясе. Что скажут христиане, коли увидят своих пастырей в таком виде?

— Спустить парус! — громко приказал кормчий, и это означало, что путь кораблей подходит к концу.

Анна невольно пробежала руками по телу: темно-вишневая епанча из верблюжьей шерсти полностью прятала от нескромных глаз шелковую камису гордого красного цвета. Из-под низкого подола выглядывали только кончики туфель из мягкой, плотно облегающей ногу замши. Волосы собраны на голове в высокую кичку и сколоты длинной, украшенной рубинами булавкой, которая удерживала и газовую вуаль.

Когда она сойдет в Херсонесе, нужно будет обязательно ополоснуться после долгой поездки по морю. Мелкие брызги, проникающие везде и всюду, просолили всё тело, сделав кожу сухой и шершавой. Быть может, это будет последним омовением в ее жизни. Кто знает, умеют умываться в этой странной далекой Руси?

Рулевые навалились на весла, заставляя судно повернуться боком, с борта на причал полетели канаты, портовые служащие навалились на веревки, подтягивая корабль к причалу. Моряки споро разобрали часть жердяной надставки, загрохотали сходни. Все расступились — кто же посмеет забегать вперед порфирородной?!

Анна степенно прошла вдоль борта, спустилась на выложенный известняковыми плитами причал. Остановилась, глядя на встречающих и давая время свите спуститься следом. То, что ее встречали не местные греки, было понятно сразу. И всё-таки это были не те варвары, которых она ожидала увидеть: грубых дикарей с дубинами и топорами, грязных и злобных, что наваливались толпами на непобедимые византийские легионы, задавливая умелых воинов своим числом. На причале стояли голубоглазые и кареглазые бородачи в кольчугах и пластинчатых доспехах, с перетянутыми ремешками волосами, либо бритые налысо и прячущие головы под маленькими округлыми шапочками. Кто же из них великий князь Владимир?

— Ираклий, — тихо спросила она. — Мне говорили, что все русские дикари всегда ходят в шкурах. А эти…

— Тебе говорили чистую правду, порфирородная, — так же тихо ответил монах. — Русские действительно ходят в шкурах. Шкуры сии купцы называют мехами, и ценятся они везде куда выше пурпура. Ныне дружина княжеская в походе, оттого и одета попроще.

— Велик бог христианский! — неожиданно громко воскликнул один из встречающих, остроносый, с курчавыми русыми волосами и небольшой клинообразной бородкой, одетый не в доспех, а в длинную облегающую куртку, расшитую золотыми нитями. — Я вижу невесту свою христианскую! Чудо! Случилось чудо!

Стоящий рядом с ним высокий парень в синей атласной рубахе болезненно поморщился и отвернулся, а остроносый двинулся вперед:

— Велик бог христианский! Он наградил меня новыми глазами и прекрасной невестой!

— Это он, — шепнул в самое ухо Ираклий, и Анна замерла, разглядывая будущего мужа.

Тот оглянулся, взял какой-то сверток у подбежавшего слуги, повернулся к ней, тихо сказал:

— А ты и правда, оказывается, красива, — после чего громко воскликнул: — Вижу, озябла ты на ветру, невестушка, — и набросил ей на плечи легчайшую горлатную накидку из горностая.

«Ну вот, — подумала Анна, — я уже тоже хожу в шкурах». И ее пробил нервный, с трудом сдерживаемый смех. Однако русские восприняли улыбку на губах невесты своего правителя совершенно иначе, и город содрогнулся от приветственных криков.

Венчались они в храме Корсуня тем же вечером. Похоже, она взаправду понравилась великому князю, и ему не терпелось осуществить свое право освященного богом мужа.

А утром вместо прежнего, греческого платья ей принесли новое: расшитую разноцветными нитями длинную рубашку, отличимую от камисы только воротом, широкую жемчужную понизь для волос, шушун — странное свободное платье из плотной ткани с бархатной грудью, сверкающей десятком нашитых самоцветов и атласными вставками на юбке, коты — низкие сапожки с войлочным, украшенным перламутровыми накладками, верхом. Отныне Анна становилась русской.

Тем же утром они отплыли из Херсонеса. Огромный флот из ладей — каждая размером с два жилых дома — тронулся на север прямо через морской простор. Ничего не боясь, варвары неслись под полными парусами даже в ночном мраке, а потому утром уже входили в устье Борисфена. Здесь, против течения, корабли шли намного медленнее, поднимаясь в день всего верст пятьдесят и ночуя на берегу — а потому двигавшаяся посуху конница нагнала их уже на четвертый день и дальше постоянно скакала рядом, вдоль берега, вселяя спокойствие своей железной мощью. Поэтому, когда еще через два дня ладьи остановились у порогов, мимо которых командам пришлось тащить суда волоком, на дубовых катках, Анна без всякой опаски наблюдала за дозорами печенегов, издалека следящими за переправой. Тем, видать, и хотелось бы подорожное с путников спросить — да как бы с самих последние штаны не стряхнули.

За порогами неожиданно подул свежий попутный ветер, разогнав ладьи, и остаток пути они проскочили всего за два дня.

О том, что русская столица заметила возвращение своих защитников издалека, возвестил звон колоколов. Передовая ладья приткнулась к берегу версты за три от города — там, где многотысячное войско могло спуститься навстречу своему правителю. Моряки бросили на берег сходни, великий князь, подав руку Анне, спустился к подведенным коням, украшенным шитыми серебром попонами, подождал, пока в седло поднимется жена, затем легко запрыгнул сам и встал на стременах:

— Слушайте меня, други! Славным походом оказался для нас путь на Корсунь и обратно. Не посрамили мы Отчизны своей, не опозорили земли русской. И добычу привезли неплохую. Однако же для меня высшей наградой стала жена моя, княгиня ваша Анна византийская. Посему не стану я доли своей из добычи брать. Ваша она, бояре, до последнего златника!

— Слава!!! — восторженно завопили воины. — Слава князю Владимиру!!! Слава княгине Анне!

Женщина почувствовала, как у нее загорелись уши. Не от стыда, как бывало иногда в далеком детстве, а от гордости. Ведь это ее ныне славит огромная армия, ради нее отказывается от добычи ее законный муж.

Ряды кованой рати разошлись, открывая проход для правителя с супругой — и они первыми въехали в ворота Киева, ведя за собой победоносные войска. Анна, величественно кланялась восторженно кричащим смердам, иногда улыбалась кому-то, чтобы счастливчик мог потом до старости рассказывать об этом своим друзьям и знакомым, кое у кого принимала цветы. Воспитанная в Византии, она знала, что мнением тупой толпы пренебрегать нельзя — именно ее настроения станут решающими во время очередного переворота или бунта. В черни нужно воспитывать любовь, если не хочешь, чтобы тебя повесили на перекладине при первой возможности. Бывают случаи, когда только толпа становится единственной защитой и опорой высокородной особы.

Она исполняла свою привычную обязанность — и в то же время с изумлением смотрела по сторонам, на каменные башни и стены, на многоэтажные срубы вдоль улиц, на мощеные дороги, золоченые крыши, слюдяные окна, яркие флаги на островерхих шатрах. На стены далекой цитадели, до которой было еще ехать и ехать. Господь всемогущий! Если этот город считать варварской берлогой — тогда что такое Никея, Смирна или Андрианополь? Куриный насест?

Наконец улица оборвалась, влившись в широкую площадь перед детинцем, плотно забитую многотысячной толпой. Великий князь, зачем-то придерживая жену за руку, доехал до распахнутых ворот внутренней крепости, развернул коней и вскинул ладонь, призывая к тишине.

— Смотрите! Сие Анна византийская, жена моя пред богами и людьми, княгиня ваша!

Толпа дико и неразборчиво, но восторженно взревела. Люди махали руками, подбрасывали шапки. Но князь опять вскинул руку, и площадь быстро затихла.

— Слушайте меня, други! Слушайте, люди русские, слушайте, дети мои! Жена моя Анна вере христианской предана всей душой. Посему, из любви к жене своей, из благодарности за исцеление свое от недуга страшного и из-за чудес, богом греческим явленных, порешил я отныне веру христианскую принять, и вас к тому всех призываю!

«Неужели? — чувствуя, как в груди нарождается горячий ком, подумала женщина. — Неужели это всё ради меня? Неужели он и вправду полюбил меня с такой силой? Господи, Господь мой милостивый… Какая я счастливая!»

— Слушайте меня, други! Слушайте, люди русские, слушайте, дети мои! Слушайте сами и передайте другим: ежели не придет кто завтра к полудню на реку — будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, — будет мне до века врагом!

Краткая, но доходчивая проповедь христианства была окончена. Великий князь, прихватив повод лошадки своей супруги, поворотил скакуна и въехал в детинец.

— Здрав будь, княже, — с поклоном принял у него коня Синеус. — Баня ныне топлена, стол в палате верхней накрыт, перина на кровати в опочивальне поменена, а пол я мятной водой повелел помыть.

— Я знаю, что ты молодец, тиун, — перевел дух Владимир. — Посему тебе самое важное и поручаю. Два дела сполни. Ныне холопов к реке пошли. Как волхвы и служители греческие с ладей сходить станут, пусть всех упреждают, чтобы завтра к полудню на реку шли народ киевский крестить. А то грек опять их у себя поселит, спрячет от глаз людских. И не узнают про долг свой. Не самому же мне обряд сей творить? И еще. Завтра преданных самых холопов в полдень в святилище пошли. Как народ в реку полезет — пусть в Днепр Перуна кривоногого скатят, да плетьми гонят куда подальше, пока с глаз не уплывет. А остальных идолов пусть рубят, да в поленницу складывают. Не нужны боле.

* * *

Новый день выдался, как на заказ — светлый, теплый, безветренный. Князь Владимир стоял у стены Киева, у северных ворот, а далеко внизу, под горой, выше причалов для торговых кораблей, толпилось людей русских без числа. Они вошли в воду и стояли там кто по шею, кто по грудь. Подростки сидели в воде у берега, некоторые женщины держали младенцев, многие взрослые киевляне бродили, словно не находя места, но везде, куда они ни шли, у воды стояли священники, совершая молитвы.

— Ты считаешь это обращением в новую веру, княже? Ты привел в город тысячи победителей, которые сейчас за тебя готовы порвать всех и каждого, ты отказался от своей доли, тем вдвое увеличив их добычу. Против тебя сейчас в Киеве даже собака тявкнуть побоится — враз желающие найдутся шею свернуть. Потому-то все в реку и полезли.

— А ты почему здесь, ведун? — не оборачиваясь, спросил Владимир. — Ты не желаешь принять от меня истинную веру?

— Наверное, приму, — кивнул Олег. — Но сперва ответь мне на один вопрос, князь Киевский. Ты клялся принять веру христовую, когда просил бога отдать тебе Корсунь. Потом — когда он вернет тебе зрение. Потом — когда собрался жениться на византийской принцессе. И, наконец, сегодня ты звал народ креститься вместе с собой. Так скажи, княже, — а когда ты намерен креститься сам?

— Я? — На этот раз Владимир соизволил повернуть голову к ведуну. — Никогда. Не собираюсь изменять вере отцов, что не первый век от победы к победе, от богатства к богатству нас ведет. Что родилась от земли русской и с молоком матери во мне выросла.

— Тогда зачем все это? — указал на реку Олег.

— А ты забыл, ведун, как всего три месяца назад какой-то жалкий волхв меня чуть со стола княжеского не сковырнул?

— Но ведь нет этого волхва более!

— Плохим князем я бы был, ведун, коли просто победой ограничился. Победить мало. Надобно всё так сотворить, чтобы опасность истребленная снова зародиться не смогла. Посему отныне в пределах русских не волхвы, а попы будут сидеть, что главному митрополиту подчиняются. Никто из них от себя, от своего бога лишнего сказать не посмеет — не то его самого тут же другие, верные попы изведут. Один бог, один хозяин. Так надежней, и в руках держать проще.

— А если через священников базилевс начнет тебе свою волю диктовать?

— Ужели ты не понял, ведун? Царьград — не Рим. Коли что не так — дружину на коней посажу и через месяц там буду. Поверь, кованые сотни смогут быстро показать, кто из нас с базилевсом действительно прав.

— Мечом ты можешь покорить тело, но не душу, княже, — вздохнул Олег. — Ты думаешь, хоть кто-то из тех, кто сидит сейчас в реке, действительно уверовал в нового бога?

— Какая разница, ведун? — пожал плечами великий князь. — Вера не от бога и не от людей идет. Она идет от земли русской, земли-матушки. Не святилища делают молитвенные места священными. Наоборот — на священных местах воздвигают идолов. Я велю сносить капища, а на их местах строить церкви. И люди станут приходить на те же места, где веками молились их предки. Они увидят в церкви тех же богов — но нарисованных на досках, а не вырезанных из дерева. Летом в церкви прохладнее, а зимой теплее. В них красиво, много золота и бронзы. Греки умеют красиво петь и одеваться. Людям понравится. Они привыкнут.

Они начнут молиться земле новым способом. Но теперь больше нигде не появятся волхвы, которые считают себя умнее других, которые становятся главными и незаменимыми в своих святилищах и на которых нет никакой управы. Власть должна быть одна! Княжеская! И никаких других.

— Может, ты и прав, княже, — молвил Середин. — Да токмо берегини наши для греков дьяволицами станут, травники — бесами, полевики — нечистью болотной. Даже из Бабы-Яги — и то пугало сотворят.

— Не может такого быть, — отмахнулся Владимир. — То ж от веков наши помощники!

Олег в ответ только вздохнул. Потом спросил:

— Скажи, княже, а сумки, с которыми я к тебе приехал, вещи и припасы мои где?

— У тиуна спроси, он куда-то убрал. Ты, никак, уезжать собрался?

— Я ведун, великий князь. Ведун, а не отшельник. Для меня в христианстве места нет.

— Смотри, не прогадай.

— Никогда не знаешь, чем обернутся сегодняшние благие намеренья, княже. В пути увижу.

— Ну, что же. Тогда прощай, ведун. Коли надумаешь вертаться, советчиком моим называйся. Пропустят.

— Спасибо на добром слове, княже. И тебе — прощай.

Эпилог

Анна встретила монаха в своей светелке, под самой крышей жилого дома в детинце, где из распахнутого окна открывался вид на полноводный Днепр и бескрайние поля за ним.

— Я хотела бы поблагодарить тебя, отче, — скромно начала она, — за помощь твою, за советы об обычаях русских, о нравах и привычках здешних.

— Всегда рад помочь, дитя мое, — с улыбкой поклонился Ираклий.

— А теперь ответь мне, отче. Кто я, по-твоему?

— Ты — порфирородная Анна византийская, сестра базилевса Василия, госпожа.

— Я так и знала, что ты ошибешься, грек, — вскинула подбородок женщина. — Имя мне — Анна, великая княгиня земель русских. Русских, а не византийских, Ираклий. Русские честны и наивны, но я выросла в другом мире и знаю, откуда берутся беды, о которых мне поведали мои новые служанки. И я не хочу, чтобы на моей, на моей, Ираклий, земле похожие пакости возродились снова. Поэтому слушай внимательно и запоминай, отче. Коли на Руси внезапно чудеса всяки начнут твориться: иконы плакать, знамения являться, пророчества возникать, что супротив князя или меня направлены, коли кто-то вдруг званием русским тяготиться начнет, иное имя племени своему придумывать и свободы искать, коли кто-то неведомый заместо нас бедами русскими озаботится — тебя, именно тебя, Ираклий, посадят на кол, обитель вашу развалят по камушкам, а братию всю вырежут до последнего. И я не пожалею всего своего приданого, чтобы нанять варягов для этого святого дела.

— А если это сделает кто-то иной, госпожа?

— Кто? На запад от Руси — язычники, на восток — магометане. Все они слишком чисты, чтобы придумывать подобные деяния. И только на юге есть Византия, которая считает себя самой умной. Поезжай туда, отче, и молись в своей обители богу о покое на моей земле. Я очень благодарна тебе за помощь, а потому дарую тебе два дня, дабы покинуть русские пределы. Если на рассвете третьего дня тебя заметит кто-то из моих подданных, тебя немедленно повесят. Да пребудет с тобою милость господа нашего, Иисуса Христа. Прощай.

Примечания

1

Следует напомнить, что Булгария и Болгария — разные страны. Первая находилась на Каме и Волге, вторая — на Балканском полуострове.

2

Евагрий Понтийский (346–399 гг.). Диакон и проповедник в Константинополе, затем (с 383 г.) монах в Питримской пустыне. Считается одним из провозвестников исихаизма — мистического течения в христианстве. Исихаизм возник примерно в IV веке, спустя несколько веков исчез вместе со своими тайнами и был возрожден в XIII веке как учение Григория Паламы, ставшее затем официальной доктриной Византийской церкви.

3

Этот факт являлся причиной того, что все армии, захватывавшие Рим или Византию, неизменно обращались с подобным «культурным наследием» так, как требовали погребальные обряды победившего народа: сжигали или захоранивали.

4

Китайская стена — стена из кит, то есть деревянных срубов, засыпанных камнями и землей.

5

Борисфен — греческое название Днепра.

6

Немцев — значит немых. То есть не знающих русского языка

7

Чешуйка — мелкая серебряная новгородская денежка размером с ноготь на мизинце.

8

Название: «самолет» удерживалось за паромами вплоть до появления первых аэропланов. Также, кстати, самолетом на Руси называли орудие для пахоты, челнок ткацкого станка и некоторые детские игрушки.

9

Златник — древнерусская золотая монета.

10

Острог — небольшое деревянное укрепление. Примерно с 18–19 веков так же начали называть и тюрьмы, обнесенные стенами.

11

Это имя получила Рогнеть после замужества.

12

Рюрик (802–869) — сын Годослава, князя бодричей, и Умилы. Внук новгородского князя по матери, основатель династии Рюриковичей.

13

Верховские княжества — княжества и верховьях Оки: Белевское, Воротынское, Мезецкое, Новосильское, Одоевское.

14

Закупали, само собой, не в магазине. Основных форм рабском зависимости на Руси было три: ярыги — те, кто попал в зависимость от хозяина за невыплаченный долг, закупные — те, кто брал в долг и затем отрабатывал, и холопы — они добровольно продавались хозяевам за оговоренную плату. Крепостничество являлось формой земельной аренды и личной зависимости не влекло.

15

Согласно свидетельству архиепископа Иоанна об осаде византийского города Фессаломики в 597 г., славяне изготовили на месте 50 подобных камнеметов, которые, уходя, бросили, не считая особой ценностью.

Content

Александр ПРОЗОРОВ
КРЕСТИТЕЛЬ

Пролог

Опочка

Коловрат

Себежская гать

Наследник

Попутчики

Киев

Послы

Креститель

Эпилог

Примечания