Эммануэль Арсан

Дети Эммануэль

Глава 1

СЛАДОСТЬ СВОБОДЫ

Эммануэль попросила своего возлюбленного забрать детей из школы. Вполне возможно, что он просто забыл о ее просьбе или перепутал время, но многие видели, как он сел в машину и отправился в прямо противоположном направлении. Кто-то даже слышал, что он собирался ехать в Ниццу.

Несколько позже, убедившись, что дети так и не приехали к положенному часу, Стефани решила поехать за ними сама. Подъехав к зданию школы, она, не выходя из машины, поинтересовалась, не забрал ли кто детей. Директриса ответила, что за ними зашли двое старших ребят и они отправились домой пешком. Стефани поняла, что они решили пойти полем, сократив таким образом путь домой почти на треть. Теперь, несколько успокоившись, Стефани и Эммануэль могли вернуться к прерванной работе; пешком дети могли возвратиться не раньше чем через двадцать минут.

Ждать, сидя на месте, всегда утомительно, и потому женщины решили пойти детям навстречу. Они вышли на улицу.

— А что за ребята пришли за ними? — поинтересовалась Монель.

Стефани в недоумении пожала плечами. По выражению ее лица было ясно, что в данный момент ее волнует совсем другое.

— Твоему мужу не приходит в голову помочь тебе? Я вижу, домашними делами занимаешься ты одна, — обратилась она к Эммануэль.

— Что я могу с ним поделать? Ты же знаешь Жана, — полушутя ответила Эммануэль.

Эммануэль чувствовала себя прекрасно в обществе двух подруг, одна из которых годилась ей в матери, а вторая в бабушки. Как меняются люди со временем! Совсем недавно Эммануэль радовалась, что ее окружают только красота и молодость, и вот теперь рядом с ней две женщины, одной из которых пятьдесят, а другой шестьдесят четыре. Конечно, они прекрасны, но это далеко не та красота, которой привыкла восхищаться Эммануэль. Но все же она чувствовала себя хорошо рядом с ними.

Эммануэль особенно была привязана к Стефани благодаря качествам, которые были свойственны им обеим: уверенность в правильности своего выбора, неприятие лжи и фальши, сила характера. Марио, в свою очередь, отметил и еще одно — нарциссизм, который он квалифицировал как чувство, прямо противоположное эгоизму.

Стефани до недавнего времени была химиком одной из лабораторий, занимающихся производством различных лекарств, синтетических ниток и тому подобного. Месяц назад после стодвадцатидневной забастовки ее уволили. Проявив себя неутомимым борцом за справедливость, Стефани в ходе забастовки допустила несколько промахов, которыми хозяева не преминули воспользоваться, чтобы раз и навсегда избавиться от ее присутствия на своем предприятии.

Одно издательство предложило ей выпустить книгу об истории ее борьбы, но с условием, что Стефани закончит работу над ней не позже чем к зиме. Эммануэль и Жан встретили ее как раз в тот день, когда она получила это предложение. Стефани выглядела неважно: бледная, худая; ее одежда оставляла желать лучшего. Она объяснила, почему не может принять предложение издательства, но все эти причины можно было свести к одному слову — Париж. Жан и Эммануэль немедленно предложили ей отправиться вместе с ними в Прованс, где у нее будет все то, чего ей так не хватало в Париже для нормальной работы: много солнца, тишина, свобода и собственная комната. Стефани ничего не оставалось, как поблагодарить друзей за заботу и согласиться.

Эммануэль была просто поражена своим внезапно вспыхнувшим чувством гостеприимства. Будь на месте Стефани молодая девушка, в предложении Эммануэль не было бы ничего удивительного, но пригласить к себе женщину преклонного возраста было для нее чем-то противоестественным. Эммануэль даже укоряла себя за то, что не подумала, прежде чем пригласить погостить человека, имеющего интересы далеко не любовного характера. Что это? Прогресс самосознания или проявление слабости?

В любом случае Эммануэль вовсе не привлекали неукротимые бойцовские качества Стефани. Все, что противопоставляло одну часть человечества другой, отделяло плохих от хороших, поддерживало одних и втаптывало в грязь других, было неприемлемым для нее.

Так что же могло стать причиной ее симпатии к Стефани? То, что она ее двоюродная сестра? Но это просто смешно, Эммануэль давно забыла о существовании всех своих многочисленных родственников, включая и Стефани.

Важным для Эммануэль было совсем не то, что она вновь обрела сестру, а то, что она увидела в Стефани подругу. Она нередко вспоминала впоследствии тот вечер, когда Стефани приехала в Шан-Лу. Эммануэль повела гостью смотреть дом, сад, лес и во время прогулки не преминула обратить внимание Стефани на летний душ, который они соорудили под открытым небом. Неожиданно, к радости Эммануэль, Стефани блестяще выдержала этот импровизированный экзамен: не испытывая ни малейшего стеснения перед хозяевами дома, моментально разделась и стала под теплые струи воды. Стефани мылась долго и самозабвенно, ни на минуту не прекращая при этом разговор. Тело Стефани, белое, гладкое, в меру мускулистое, куда более привлекательное, чем ее лицо, помогло Эммануэль убедиться в реальности своей сокровенной мечты: сохранить красоту и привлекательность своего тела до глубокой старости. И если раньше эта мечта казалась несбыточной, то теперь она была рада убедиться в обратном.

Эммануэль пыталась представить себе, какой была Стефани лет двадцать или тридцать назад: более стройной, с плавными линиями тела, прозрачной кожей, но резкой в движениях, с менее уверенным взглядом.

В первые минуты их встречи Эммануэль чувствовала себя несколько стесненно под взглядом блестящих темно-карих глаз Стефани, казавшихся ей холодными, но позже, когда она перестала считать Стефани чужой, она увидела в них искорки настоящей надежды на дружбу, которые делали их более близкими и прекрасными. Даже ее нос, который при первой встрече показался Эммануэль орлиным, виделся ей теперь гордым и неповторимым.

Все черты лица и характера Стефани в глазах Эммануэль приобретали особый, сексуальный оттенок, лишний раз убеждая ее, что и в пятьдесят лет женщина может сохранить практически всю свою привлекательность. Эммануэль теперь не покидала мысль, что даже Монель, несмотря на свой преклонный возраст, могла быть привлекательной и желанной.

В ту первую встречу, когда Жан и Эммануэль решили собраться за ужином вместе с Маттиасом и Монель, те вышли из машины, крепко обняв друг друга за талию и совсем не боясь выглядеть в глазах других смешными. Монель выглядела просто прекрасно. Эммануэль это поняла, когда в глубине разреза ее юбки увидела стройные, темные от загара ноги семнадцатилетней девушки. Именно ноги Монель заронили в нее догадку, что возраст сам по себе — не преграда на пути сексуальной эволюции человека.

Это любопытство и стало началом тех отношений, которые впоследствии установились между ними. Эммануэль и Монель не обращали внимания на возраст, который перестал иметь для них какое-либо значение. Кроме того, в характере Монель было нечто такое, что не могло не привлечь внимания Эммануэль: при всей солидности, неизменно сопутствующей женщине в таком возрасте, она не потеряла способности совершать поступки, совершенно не свойственные ее возрасту и положению.

— Если бы они взяли с собой собаку, мы уже давно нашли бы их, — прервала ее мысли Монель.

— Я думаю, что собака с ними, во всяком случае, дома я ее не видела, — ответила Эммануэль. Она свистнула, надеясь, что собака услышит ее и отзовется, но вокруг было тихо, не было слышно ни криков детей, ни собачьего лая. — В принципе нам нечего опасаться. Они не могли упасть в ручей, потому что он давно пересох; они не могли порезаться о колючую проволоку, потому что ее просто нет поблизости; здесь нет ни змей, ни быков, ни похитителей детей… Единственная реальная опасность — дорога, но они достаточно сообразительны, чтобы не попасть под машину, — рассуждала вслух Эммануэль.

— В пять лет еще не совсем четко представляешь себе, чего именно нужно опасаться, — возразила Стефани.

Эммануэль засмеялась:

— Опасаться? Да они просто не знают, что такое страх.

— Давайте поднимемся на вершину этого холма, — предложила Монель. — Оттуда мы наверняка сможем их увидеть.

По дороге наверх Стефани внезапно остановилась, чтобы показать Эммануэль на кажущееся сверху небольшим довольно старое сооружение, почти полностью закрытое от постороннего глаза высокой травой.

— Знаешь, нам нужно перенести эту старую печь во двор дома и слегка переделать, так чтобы на ней можно было жарить мясо. В хорошую погоду было бы замечательно посидеть возле нее!

— Да, но как ты ее перенесешь? — спросила Монель. — Если мне не изменяет память, она около трех метров в диаметре!

— Ее можно разобрать, — не сдавалась Стефани. — А для такого опытного инженера, как Жан, это не представит особой сложности.

— Но она может принадлежать кому-то… — поделилась своими сомнениями Эммануэль.

— Да посмотри на нее! Ее построили в каменном веке.

***

— Я знаю, где ты! — воскликнула Из как можно спокойнее и уверенней: Кристофер ни в коем случае не должен заподозрить, что она испугалась внезапной темноты. Она внимательно прислушивалась, справедливо полагая, что в такой тишине Кристоферу вряд ли удастся двигаться совершенно бесшумно.

Тишина была такая, что дети боялись даже перевести дыхание, чтобы не выдать себя ненароком. Кристофер понимал, что, выжидая, вряд ли сможет добиться успеха, нужно попытаться перехитрить Из.

— Ну, что молчишь? — спросил он во весь голос. — Ну, как хочешь, но предупреждаю: как только я тебя найду, я сделаю с тобой все что захочу! Ты меня слышишь? Можешь продолжать сидеть! Я все равно тебя найду.

Кристофер замолчал, понимая, что его тактика потерпела крах. «Зачем я столько говорил? — подумал он. — Теперь она знает, где я нахожусь. Надо скорее перейти в другое место».

Пробуя дорогу носком ботинка, Кристофер медленно двинулся вперед. Первый шаг был успешным, второй — куда менее удачным: со всего размаха он ударился лбом о низкий потолок. Мысленно ругая себя, Кристофер опустился на четвереньки и продолжил путь вперед. Пройдя таким образом еще около метра, он неожиданно наткнулся на Из. Победа! Это, кажется, ее нога… Нет, это лоб.

— Ты почему лежишь на земле? Ты ушиблась?

— Да нет, посмотри!

Увидеть что-нибудь в такой темноте было невозможно, но Кристофер протянул руку по направлению к голове Из и почувствовал, как она коснулась какой-то жидкости, вернее, какого-то липкого вещества. Из, в свою очередь, тоже принялась самым внимательным образом изучать это. Она взяла немного на палец, понюхала и наконец лизнула.

— Сперма неизвестного космонавта? — предположила она.

— Моя, — разрешил ее сомнения Кристофер. — Я неоднократно занимался здесь любовью. Возможно, это осталось от меня…

Из уже знала, что он рядом, и теперь не имело ни малейшего смысла прятаться от него. Здесь было довольно жарко, и Из уже не раз утирала струившийся по ее лбу пот.

— Как здесь душно! — пожаловалась она. — Прямо как в Бангкоке.

Кристофер протянул руку по направлению к Из и неожиданно для себя наткнулся на ее зубы. Та не замедлила воспользоваться предоставившейся ей возможностью слегка укусить Кристофера за кончики пальцев. Обрадовавшись такой удаче, она громко рассмеялась.

Мальчику тоже не хотелось оставаться в долгу, и резким движением он схватил Из за ногу. Девочка была очень проворной, но на этот раз Кристофер держал ее за ногу довольно крепко, и ей никак не удавалось вырваться из капкана. Он попытался закрепить победу и, запрыгнув за спину Из, крепко обхватил ее руками, выискивая место, где ему было бы удобнее всего ее укусить. Но пока он обдумывал, Из ухитрилась обхватить его за шею, повалить на землю и оказаться с ним лицом к лицу. Волей-неволей Кристоферу пришлось отказаться от роли справедливого мстителя и попытаться избежать поражения, унижающего его мужское достоинство. После долгой и утомительной для обоих борьбы противники решили все же согласиться на перемирие и перевести дыхание.

— Я просто задыхаюсь, — пожаловалась Из.

Теперь настал черед Кристофера отплатить ей за все; он рванулся вперед и укусил девочку за губу. Вопреки его ожиданиям Из даже не сопротивлялась и не предпринимала попыток провести контратаку. Он посчитал подобное поведение Из сигналом о капитуляции и, убедившись в этом, поцеловал ее в знак полного примирения.

Они могли бы придумать еще множество игр и забав, если бы у них оставалось в запасе хоть немного сил, но сейчас, когда они едва успели перевести дыхание, единственное, что еще было для них доступно, это предаться беззаботным ласкам, покрывая лица друг друга нежными поцелуями. Кристофер лег рядом с сестрой, но даже лежа ему не удалось достать до стены. Все-таки он был еще мал ростом, ведь ему было всего лишь пять лет. Многие говорили, что он высок для своего возраста, и он был уверен, что совсем скоро станет таким же высоким и сильным, как Дэвид, а Из будет такой же красивой, как Оранж.

Пальцы Кристофера опустились на слегка влажные от пота бедра Из. Конечно, они были несколько уже, чем у Оранж, но ведь и он был меньше Дэвида…

Да, они были похожи друг на друга: одинаково светлые волосы, тот же уверенный взгляд голубых глаз, схожее строение носа, губ. Даже смех звучал у них почти одинаково, не говоря уже о походке и поведении.

Они сидели, обнявшись, довольно долго, пока Из не выдержала и не сказала:

— Здесь слишком жарко. Пойдем отсюда. Но Кристофер был не из тех, кто легко отказывается от достижения однажды поставленной цели.

— Подожди, — сказал он. — Мы должны все увидеть. Открыть сейчас дверь означало для него сдаться. В это время Из, уже изнемогавшая от жары, сняла с себя майку, которую сразу же схватил Кристофер.

— Я иду под землю! — заявил он. — Мне необходимо надеть противорадиационный костюм. Приготовь мой шлем!

С этими словами он просунул ноги в рукава майки, закрепив ее на поясе и стал ждать, что может предложить девочка для его защитного костюма. Из тоже была увлечена новой игрой и, подумав немного, протянула ему свою кожаную юбочку.

— Наденешь вот этот шлем, — сказала она, — но смотри, не сломай антенну! Кристофер протянул руку и взял ее юбку, — Ты сейчас совсем голая? — спросил он, хотя прекрасно знал, что, кроме майки и юбки, на сестре больше ничего не было, но ему было приятно лишний раз убедиться в этом.

— Тебе необходимо это для экспедиции, — совершенно серьезно объяснила Из. — Там, внизу, очень холодно. Да, берегись песчаных змей.

— У меня есть оружие, — ответил Кристофер и поправил юбку на голове.

Он застегнул только верхнюю и нижнюю пуговицы, оставив место для обзора, застегнул ремень юбки на шее и приготовился к старту.

— Ты вышла из командного модуля? — строго спросил он сестру.

Кристофер чувствовал себя неважно в этом наряде, да и игра развлекала его почему-то меньше, чем обычно, что-то заставляло его нервничать.

— Мне холодно, — пожаловалась Из, которой тоже, по-видимому, игра начала приедаться.

Мальчик дотронулся до влажного от пота, но тем не менее холодного тела своей сестры.

— Я согрею тебя, — произнес он и стал снимать рубашку, но то ли излишне торопился, то ли его одежда была очень сложной, только ему удалось лишь оторвать рукав от нее. — Вот ведь не везет! — воскликнул он, начиная нервничать все больше и больше.

Им все сильнее овладевало плохое настроение. Наконец он избавился от рубашки, вернее от того, что от нее осталось, и набросил ее на спину Из.

— Оставь меня, — сказала она. — Давай передохнем.

— Лучше пойти домой, — пробормотал Кристофер, хотя совсем не был уверен, что девочка сейчас сможет сделать это. Да и ему самому стало вдруг тяжело, и он попытался сбросить с себя надоевший вдруг шлем. Неожиданно его рука нащупала в кармане юбки какой-то предмет. Он полез в карман и вскрикнул от радости: это были спички.

— Мы спасены!

Кристофер зажег спичку, и, хотя не особенно много увидел, его сестра сумела вновь обрести присутствие духа. Из взяла у него из рук коробок и, зажигая одну спичку за другой, принялась осматривать их убежище.

— Я вижу коридор, — объяснила она Кристоферу, который, видя перемену в настроении сестры, больше не пытался избавиться от юбки. — Коридор, — продолжала она, — из металла и стекла, длиной до ста метров.

— Что в самом конце его? — пробормотал Кристофер.

— Стартовая площадка. Там стоит ракета, уже готовая к старту.

— Урановое горючее залито?

Из молчала. Орбитальный коридор исчез, вместо него в свете пламени спички она увидела какое-то сооружение из картона.

— Я что-то нашла, — сказала она уже совершенно серьезно, — давай посмотрим.

Кристофер поднял лист картона, оторвал от него кусок и поджег.

— Я вижу дверь!

Они молча поднялись и пошли в направлении, указанном Кристофером. Из просто мечтала вновь оказаться на свежем воздухе, и ощущение, что это уже совсем близко, придавало ей сил. Кристофер надавил на один из камней, но все было напрасно: каменная глыба оставалась неподвижной.

— Помоги мне! — позвал он сестру.

Они вместе бросились на камень, но он даже не шелохнулся. В изнеможении они опустились на землю, не в силах продолжать неравную борьбу. Картон погас, вызвав у Из вздох отчаяния.

— Зажги еще кусок, — отрешенно обратилась она к брату.

Не отпуская ее руки, Кристофер подошел к остаткам картонной коробки и поджег их. Старый картон больше дымил, чем горел, вызывая кашель. Из ощущала ломоту во всем теле, ее тошнило.

— Надо быстрее выходить отсюда! — закричал мальчик.

Он понимал, что вряд ли имеет смысл возвращаться к двери, которую они так и не смогли открыть. Оставался единственный выход — вырыть проход под стеной, но для этого требовались силы, а дети уже задыхались от дыма…

Из прижалась к плечу Кристофера, рядом с ним она не чувствовала себя так отвратительно. Ей уже не было так страшно, но ее волновало, как долго будут продолжаться эти страшные головокружение и тошнота. Кристофер уже ничего не чувствовал.

Три женщины возвращались домой, убеждая друг друга, что дети давно дома и с нетерпением ждут их. Но почему тогда Эа не пришла сказать, что с детьми все в порядке?

Эммануэль первая увидела клубы дыма, вздымающиеся над старой печью. Не говоря ни слова, она бросилась вниз и дрожащими от волнения руками судорожно пыталась открыть неподатливую дверцу.

Наконец вместе со Стефани, прибежавшей вслед за ней, они проникли внутрь купола. Почти у входа они обнаружили детей, лежавших неподвижно друг возле друга. Эммануэль и Стефани, не обращая внимания на ушибы и порезы, спешили к выходу. Уже на улице она принялась бить их по щекам, целовать, трясти, но ни Кристофер, ни Из не подавали признаков жизни.

— О, нет, нет, нет! — только и вырвалось у нее из груди.

Она положила Из на землю, приложила ухо к ее груди, пытаясь услышать биение сердца, и, не услышав, с силой сдавливала и отпускала маленькое тельце, пытаясь вернуть его к жизни. Она повторяла это еще и еще, но все было тщетно…

Страшная боль пронзила Эммануэль. Она повернула голову, чтобы взглянуть на Кристофера, которого Стефани только что освободила от странного сооружения из юбки, укрепленного у него на голове. Его лицо было таким же бледным и неподвижным, как у Из.

Вспоминая однажды усвоенный урок, женщины положили детей на землю и принялись делать им искусственное дыхание. Слезы мешали Эммануэль, застилали ей глаза, но она упрямо продолжала вдыхать воздух в маленький ротик Из.

Окружающий мир перестал существовать для них. Жизнь Из и Кристофера зависела сейчас только от них, от их мужества и настойчивости, от того, что окажется сильнее — смерть или сила материнства. Эммануэль не могла позволить себе ни на мгновение усомниться в благополучном исходе: прояви она слабость — и ее дети уйдут от нее навсегда.

Она взяла себя в руки и продолжала ритмично вдыхать в безжизненное тело все новые и новые порции воздуха. Она сейчас была их легкими, их кровью, их мозгом…

Монель не пошла за ними. Как только она увидела, что Эммануэль и Стефани достают из старой печи два неподвижных детских тела, единственной ее мыслью было добежать скорее до Шан-Лу, вызвать врача. Она бежала, боясь оторвать глаза от земли, чтобы не споткнуться о корни деревьев. Только бы не упасть! Только бы не вывихнуть ногу до того, как она позовет на помощь! Возраст давал о себе знать, Монель задыхалась, но бежала дальше. Остановиться сейчас означало лишить детей пусть небольшого, но все-таки шанса на жизнь.

Когда Эммануэль услышала надрывный шум мотора автомобиля Мехари, с трудом взбирающегося по крутой дороге, самое страшное было уже позади: у детей восстановилось дыхание. Из неровно, нечетко, но дышала. Эммануэль подняла ее и понесла к машине. Сейчас Эммануэль беспокоили глубоко ввалившиеся глаза детей. «Скорее всего, — подумала она, — это из-за какого-то яда, содержащегося в дыме».

Только сейчас Эммануэль заметила, что Из совершенно раздета, и, наверное, ей должно быть очень холодно. Она принялась искать что-нибудь подходящее, но тщетно. Единственное, что сумели найти женщины, был платок Монель, чудом оказавшийся у нее в сумочке. Эммануэль взяла платок и завернула в него Из, но этого ей показалось мало, и она, сняв с себя маечку, надела ее поверх платка.

Откуда-то, словно издалека, она услышала голос Стефани:

— Если бы Жан вернулся чуть пораньше… Эммануэль повернула голову в ее сторону:

— И что бы он мог сделать? Больше, чем сделали мы?

— Он лично — нет, но у него машина… Мы бы уже давно были у врача!

— Теперь это не имеет никакого значения, — пробормотала Эммануэль. — Вон едет «скорая». Приехавшие врачи, казалось, были несколько разочарованы не столь драматическим состоянием пострадавших, как они ожидали, и в один голос принялись осуждать женщин, поддавшихся, по их мнению, панике. Они обращались в основном к Стефани, полагая, что она мать детей. Эммануэль, неожиданно прервав их, предложила немедленно поехать в больницу вместо того, чтобы напрасно тратить время на пустые разговоры. Врачи посмотрели в ее сторону, остановив взгляд на ее обнаженной груди, один из них махнул рукой в знак согласия, и они пошли к машине.

Уже в Дражино она слушала слова врача об анализе крови, оксиде углерода и прочем, не сознавая, что речь идет о ее собственных детях. В ее понимании в мире существовали лишь жизнь и смерть, она не признавала слов врача о каком-то промежуточном состоянии. Она знала главное: Из и Кристофер живы.

Эммануэль поблагодарила врача за заботу, но отказалась оставить детей в больнице до утра, как он советовал. Она отослала подруг в Шан-Лу, а сама осталась ждать приезда Жана или Брюса.

Когда Жан позвонил, встревоженный случившимся, она поспешила его успокоить, сказав, что нет необходимости бросать дела и приезжать немедленно.

Последние три недели Жан приходил очень поздно, обычно перед самым ужином. Но скоро это должно было кончиться: оставался всего месяц, затем он будет совершенно свободен.

— Жан прекрасно знает, что ему нечего беспокоиться, — были первые слова Эммануэль, с которыми она обратилась к Брюсу, когда он приехал забрать ее из больницы.

— Я ничего не понимаю, — ответил молодой человек. — Монель сказала, чтобы я срочно ехал сюда, но не объяснила толком, что произошло. Что-нибудь случилось с детьми?

— Они влезли в старую печь и случайно заблокировали дверцу. Они могли погибнуть, но мы вовремя заметили дым и вытащили их. Еще немного — и они бы там задохнулись.

— Дым? Она что, была растоплена? Но это невозможно! Что ты мне рассказываешь? Эммануэль рассмеялась.

— Надо признаться, что у них сильно развита фантазия. Ты бы видел, в каком виде они прибыли в больницу! Что-то среднее между кондитерами и трубочистами. Но довольно фантазий и экспериментов! Едем домой и уложим их в постель.

Как только близнецы вернулись в Шан-Лу, к ним возвратилась былая живость, и они представили Брюсу свою версию событий, естественно, не забыв несколько приукрасить их. Кристоферу во время разговора то и дело приходилось отвлекаться, чтобы успокоить собаку, которая норовила лизнуть его в лицо, пока наконец он не прикрикнул на нее и она, словно удовлетворившись этим, не свернулась у его ног.

Через некоторое время, когда к ним присоединились Оранж и Дэвид, Кристофер с превеликим удовольствием принялся опять рассказывать историю с печью. Он рассказывал бы еще и еще, если бы не вошла Эммануэль.

— Так, в постель! Все в постель.

Уложив детей, Эммануэль вернулась в комнату, где ее ждал Брюс. Подойдя к нему сзади, она обняла его, положила голову ему на плечо.

— Ты разве не слышал, что я сказала?

— Что?

«— Я сказала: в постель! Это относится и к тебе. Брюс, казалось, был несколько скептически настроен к подобному предложению.

— Ты не хочешь заняться любовью? — искренне удивилась Эммануэль.

— Нет, почему… Я хочу… А ты?

Эммануэль улыбнулась. Она понимала, что Брюс никак не может поверить, что женщина, только что пережившая такое потрясение, может думать об этом.

Разумеется, он поверит, но несколько позже. Эммануэль начала раздеваться. На ней были только короткая юбка и блузка. Через несколько мгновений и то и другое лежало у ее ног.

Подойдя к Брюсу спереди, она села к нему на колени и впилась в губы возлюбленного. Эммануэль чувствовала животом все возрастающее давление полового органа Брюса. Она разжала объятия, опустилась перед ним на колени, уверенным движением расстегнула его брюки и освободила из заточения истосковавшийся по свободе член своего любовника.

Брюс сделал попытку раздеться, но Эммануэль остановила его.

— Оставь нас с ним наедине, — сказала она. — Пока ты сомневаешься, мы с ним займемся любовью. Закрой глаза и не смотри на нас.

Эммануэль подняла с пола свою блузку и кинула ее Брюсу. Тот инстинктивно поймал ее и, как бы принимая условия игры, предложенные Эммануэль, накинул себе на глаза.

— Как я люблю твой член! Как я его люблю! — восторженно повторяла Эммануэль. — Я хочу ласкать его, наслаждаться им, целовать и пить его сок! Когда я вижу его, я чувствую себя совсем маленькой девочкой, как Из.

Эммануэль гладила его медленными, плавными движениями, ощущая смешанное чувство нежности и гордости за то, что именно она нашла и отшлифовала этот первозданный алмаз.

Эммануэль держала половой член Брюса во рту, слегка сжимая его зубами, в то время как ее ладони гладили бедра, живот и ноги возлюбленного. Вместе с наступившей ночью пришла тишина; ничто не мешало их уединению. Член Брюса, несмотря на размеры и неподвижность, казался ей гораздо более эластичным и чувственным, чем язык. Она ощущала биение буквально каждой вены на нем, и это наполняло ее каким-то новым, незнакомым наслаждением, которое не имеет ни начала, ни конца…

Брюс слегка сжал руками ее голову, прижимая к себе все крепче и крепче. Нарастающее возбуждение заставляло его тело самопроизвольно отвечать на ласку Эммануэль, ускоряя движение своего члена, продвигая его все глубже и глубже.

— Иди, иди… — ободряла его Эммануэль. Никто, кроме Эммануэль, не умел настолько тонко чувствовать ситуацию и руководить ею.

— Еще немного и хватит… Я остановлюсь вовремя. Молодая женщина ощущала, что и ее все сильнее охватывает возбуждение и она готова испытать его полностью, но еще больше она стремилась продлить его, заставляя себя и партнера сдерживать страсть. Конечно, она признавалась в любви и другим людям, причем была совершенно искренней, но все это было до Брюса. Этот молодой человек поразил ее своей красотой. Он был красив от головы до ног, он был просто ошеломляюще прекрасен. Но самой совершенной, самой вожделенной частью его тела был для Эммануэль половой орган, который был одновременно крепким и хрупким, мудрым и бестолковым, медленно-ленивым и стремительно-быстрым…

Брюс взял Эммануэль за плечи и легким движением заставил ее лечь на пол… Несколько раз за этот вечер двое возлюбленных испытали оргазм и хотели повторить все вновь и вновь, но силы оставили их, и они лежали в полной тишине друг возле друга, еще не совсем отдышавшись после бурной и изнуряющей любви.

Брюс никак не мог отделаться от мысли, что весь дом слышал их крики и вздохи, и не решался выйти из комнаты, по крайней мере, до тех пор, пока не пройдет первое смущение.

Эммануэль, отдышавшись, неожиданно возобновила разговор с того места, на котором он прервался.

— Я просто влюблена в твой член. Я люблю и тебя, но его больше. Он все знает, все умеет, именно этим он и отличается от тебя.

Брюс слушал ее невнимательно, смысл ее слов доходил до него урывками. Главной для него была возможность видеть ее лицо, ощущать ее тело, чувствовать его запах.

— О чем ты думаешь, когда занимаешься со мной любовью? Когда я нахожусь перед тобой в твоей излюбленной позе? Когда мое влагалище предстает перед тобой как мишень? Ведь ты не можешь устоять, когда видишь меня в такой позе… Ты не можешь не обнять меня, не взять меня — силой, лаской, уговором, но взять. Все твое естество стремится к этому, ты жаждешь меня! — Эммануэль продолжала говорить, не открывая глаз. — Я тоже могу любить тебя, потому что мой половой орган так же прекрасен, как и твой.

Брюс не дал ей продолжить. Он повернулся к ней и буквально впился властным, но нежным поцелуем. Он почувствовал, как вновь набухают соски Эммануэль под влиянием новой волны возбуждения. Он оторвался от ее губ и начал ласкать ее грудь. Он перебирал губами ее соски, слегка дотрагиваясь до них зубами, словно желая попробовать их на вкус.

Его язык опускался все ниже и ниже, пока не достиг влагалища, и, проникая в святая святых каждой женщины, он словно остановился на мгновение в нерешительности, потом двинулся вперед, осторожно ощупывая все вокруг с тем, чтобы чуть позже, уже полностью освоившись, впиться зубами в клитор Эммануэль, заставив ее вскрикнуть то ли от боли, то ли от переполняющего ее тело наслаждения. Теперь никто из них не знал, где кончается одно тело и начинается другое, пот, слезы — все стало общим и неразделимым…

Первой пришла в себя Эммануэль.

— Ты, наверное, удивился, когда я предложила тебе заняться любовью буквально через несколько часов после того, как с моими детьми случилось несчастье? Но мы все каждую минуту рискуем умереть. Так что же, нам из-за этого отказываться от любви? Наоборот, нужно, скорее восполнять упущенное время, ведь никто не знает, сколько именно ему отмерено прожить!

Брюс, видимо, не испытывал удовольствия от этого разговора и попытался прервать ее:

— Ты не могла бы поговорить о чем-нибудь другом? Твои доводы в пользу любви мне кажутся слишком мрачными.

— Мрачными? Но ты все понимаешь совсем наоборот! Разве тебе, проводящему все свое время за черными стенами и под закопченным потолком, заменяющим чистое небо, чужды те желания, которые испытываю я и мои дети? Мы все думаем о развлечениях и наслаждении и забываем о риске, которому иногда подвергаемся. Мы забываем о риске, чтобы в нашей памяти осталось лишь воспоминание о наслаждении и радости!

— Какая радость? Откуда ты знаешь, чем они там внутри занимались?

— Они обменялись одеждой для какой-то новой, неизвестной нам игры, а мои дети умеют играть так, чтобы приносить друг другу радость. Да, они задыхались, но задыхались обнявшись, и, как это ни парадоксально, они были свободны.

— В закрытой и задымленной печке?

— Человек всегда свободен, когда настоящее и будущее для него едины. Именно это и дает нам секс. Ты никогда не обращал внимания на то, что некоторые детские рисунки весьма сексуальны? Вернее, имеют оттенок любви. Это потому, что новорожденные занимаются любовью гораздо чаще, чем мы, причем с куда большим желанием, я уверена. Именно их сила воображения, остающаяся в нас долгие годы, продолжает влиять на наше взрослое сознание.

— Хорошо, — согласился Брюс, — иногда ты рассуждаешь, как ребенок, в то время как меня упрекаешь в незрелости! Как же мне понять тебя?

— А ты попытайся! Тебе все же двадцать восемь лет, и ты старше меня.

— Да, старше, причем намного. Иногда мне кажется, что тебе не двадцать пять лет, а всего четырнадцать или пятнадцать.

— Пусть так, но я никогда не боялась будущего и не старалась уйти от прошлого. Ты же изобрел собственный способ сохранять мечты, помещая в своей мастерской фотографии и скульптуры молодых девушек и их матерей. Они для тебя важнее, чем живое тело.

Они надолго замолчали, потом Эммануэль встала и подошла к окну. Ее лицо было серьезно и задумчиво. Постояв немного у окна, она вернулась к Брюсу.

— Ты был прав, — сказала она. — Я замечталась. Действительно, какое могло быть удовольствие или радость в этой проклятой печке! Самое лучшее, самое настоящее должно происходить при свете дня.

Неожиданно она взмахнула рукой, словно сбрасывая наваждение, и произнесла:

— Пойдем приготовим ужин, а то скоро вернется Жан. Подай мне, пожалуйста, блузку.

— Ты не настолько эмансипирована, как хочешь казаться! — воскликнул Брюс. — Почему ты не хочешь заняться со мной любовью при своем муже? Почему не предложишь ему присоединиться к нам?

— Только потому, что не уверена, что ты достаточно влюблен в меня. Когда я смогу убедиться в этом, для тебя не будет ничего невозможного. — Не давая Брюсу опомниться от этих слов, она продолжала:

— Я тебя люблю, и именно поэтому ты мой любовник. Далеко не каждый человек имеет шанс стать моим любовником. Но еще меньше существует возможностей стать моим мужем. — Она бросила на молодого человека несколько озорной взгляд и добавила:

— А быть моим мужем куда лучше… — С этими словами Эммануэль обняла Брюса и поцеловала. — Разве ты не хотел бы в один прекрасный день стать моим мужем?

Брюс стоял молча и неподвижно, словно боясь неосторожным движением погасить такой порыв откровенности со стороны Эммануэль.

Эммануэль взяла его за руку, подвела к постели, легла сама и знаком пригласила Брюса последовать ее примеру.

— Я отдаю себе отчет, что ты знаешь меня совсем недавно, где-то около месяца. Что касается меня, мне требуются годы, чтобы сделать вывод, люблю я человека или нет. Но тебе гораздо труднее понять это. Ты должен знать не только меня, но и весь этот дом, всех тех, кто живет здесь или просто бывает в гостях. Но, может быть, я требую от тебя слишком многого?

Брюс отрицательно покачал головой.

— Если я и излишне настойчива, — продолжала Эммануэль, — то это из-за того, что я просто боюсь времени. Ты понимаешь меня?

На этот раз Брюс кивнул утвердительно.

— Ты же не боишься времени, поэтому ты нужен мне.

— А твои дети?

— Они очень похожи на тебя. Вернее, они такие же, как и ты. Кристофер, Из, двое их друзей еще не выросли настолько, чтобы думать об этом, и это вполне естественно. Меня больше беспокоят люди типа Маттиаса, Монель и Стефани. Я никак не могу понять, что у них в глубине души.

Брюс улыбнулся и несколько меланхолично заметил:

— Не стоит особенно сетовать на время.

— Конечно, тем более что нам остается пространство! Естественно, не абсолютно все, а лишь та часть, которая доступна человечеству. — Эммануэль поспешила уточнить свои слова, увидев, что на лице Брюса появилась тень сомнения, хотя и не совсем точно представляла, что именно могло вызвать его недоумение:

— Я знаю, что пространство иногда может быть сурово к нам, но, в отличие от времени, далеко не всегда. Если все окружающее неприятно тебе, ты можешь дотронуться до моей кожи, и радость ее осязания будет для тебя истинным пространством. Все остальное не должно тебя интересовать. Как видишь, ты ошибался, утверждая, что мы бессильны против времени. Радость, которую ты ощутил, прикасаясь к моей коже, способна остановить время. — Разговаривая с Брюсом, Эммануэль ни на минуту не прекращала ласкать его грудь, живот, словно втирая в его тело свои мысли. — Камни, из которых сложена печь, были грубыми. Такими же грубыми были тела Кристофера и Из, когда мы их вытащили на воздух. Но вся эта грубость отступает в моей памяти, когда я глажу тебя, ощущаю твое тело. Если бы я была грубой, как большинство живущих на земле людей, я, наверное, уже давно сделалась бы старухой. Я рассказываю тебе все это, чтобы ты понял, для чего мне нужен этот дом и почему я хочу жить так, как мы здесь живем. Я хочу, чтобы наша жизнь была такой же приятной и сладкой, как сама любовь, и такой же долгой. Шан-Лу — это не только место, где все мы находимся сегодня и будем находиться завтра. Это то, что позволит людям с теплом вспоминать о нас, а нам о них и не становиться стариками и старухами.

***

Жан и Маттиас бросили в камин последнее полено. Они только что пообещали Стефани послезавтра раскрыть ей все тайны своей работы. Сегодня же ужин кончился слишком поздно, да и они порядком устали. Единственное, что они хотели еще успеть сделать сегодня, — это закончить книгу.

Эа, Оранж и Дэвид уже отправились спать. Монель, удобно устроившись на диване, незаметно задремала.

Вернулась Эммануэль, ходившая в спальню проведать близнецов, которые к этому времени совсем оправились от шока и выглядели вполне нормально. Брюс задержал ее, взяв за руку, и неожиданно тихим голосом спросил:

— Ты так и не сказала мне, почему дала им такие имена.

— Пожалуйста. Анна-Мария и я всегда мечтали, чтобы у нас с ней был ребенок, и даже придумали имя — Из. Наша девочка позволила воплотить мечту в реальность. Кристофером звали друга Жана, который добивался меня целый год. Я тоже желала его, особенно когда внутри меня уже сидели близнецы, но мы так никогда и не были близки.

По выражению лица Брюса Эммануэль поняла, что ответ не удовлетворил его. Она улыбнулась:

— Я должна была чем-нибудь отплатить ему. К тому же если бы я дала своему ребенку имя одного из его настоящих отцов, то неминуемо вызвала бы между ними ревность друг к другу.

Брюс, казалось, был несколько ошеломлен, но сказал:

— Ты только что говорила, что выйдешь за меня замуж, если твой муж, дети и друзья, живущие у тебя в доме, не будут против.

— У меня есть и друзья, которые не живут здесь, но тем не менее никогда не покинут меня. Есть еще друзья моих детей. В любом случае речь идет о каком-то разрешении. Главное, чтобы все они любили тебя. Если они полюбят тебя, то разрешат мне доставить тебе радость.

— И мне доставить радость тебе?

— Именно так. Они должны быть уверены, что я нужна тебе.

— Предположим, что одному из них эта идея не слишком понравится…

— Тогда я ничего не смогу поделать.

— Мне еще нужно понравиться отцам Кристофера и Из?

— Естественно.

— Всем? — решил уточнить Брюс.

Резким движением головы Эммануэль откинула назад мешавшие ей волосы и, с трудом открывая слипающиеся глаза, произнесла:

— Всем. Спокойной ночи, мой дорогой жених-любовник.

Глава 2

ИЗМЕНЧИВОСТЬ ВЗГЛЯДОВ

— Дети! Кризе! Мы уезжаем! — позвала Эммануэль, уже успев сесть за руль и включить двигатель.

Стефани, устроившись рядом с ней впереди, с любопытством посмотрела на нее:

— Как ты их назвала?

— Ты же слышала: Кризе. Я зову их так, когда нет необходимости называть их по отдельности.

— Я думаю, что ты знала это имя еще до того, как Кристофер и Из появились на свет.

— Почему?

— Разве ты никогда не слышала имя любовницы Афродиты?

— Вот теперь я вспомнила: Кризеид! Как я могла забыть! Ты считаешь, что мои дети похожи на нее? Стефани хитро улыбнулась и отвернулась к окну. Кристофер и Из не выходили из дома, занятые тем, что отдавали приказания собаке, так что матери пришлось позвать их еще раз.

— Поторапливайтесь, а то мы не успеем! Жан, Маттиас и Монель нас ждут к часу на обед.

— А где? — поинтересовался Кристофер.

— В ресторанчике в Эзе.

— А мы поедем смотреть плотину?

— Будет видно, а сейчас поторапливайтесь. Близнецы устроились на заднем сиденье и, не успев закрыть дверцу, поинтересовались:

— А Эа? Она разве не поедет с нами?

— Нет. У нее очень важное дело в поселке, так что вы встретитесь с ней только к вечеру. Пристегните ремни.

Эммануэль осторожно вывела машину со двора и выехала на шоссе. Неожиданно она задала Стефани вопрос, который пришел ей на ум во время их разговора несколько минут назад.

— Ты лесбиянка?

Стефани молчала и смотрела в окно, словно там происходило нечто интересное и ей некогда было ответить.

— Не знаю, как ты, — не сдавалась Эммануэль, но я — да. Правда, у меня давно не было любимой.

— Ты слишком увлечена своими мужчинами. Последняя фраза Стефани заставила Эммануэль улыбнуться:

— Ты, я вижу, не слишком любишь мужчин?

— У меня нет причин любить их.

— Если бы для любви требовались какие-то причины, мы все жили бы врозь, в полном одиночестве!

— Именно это и произошло со мной, — сказала Стефани без напускного драматизма.

Эммануэль поняла, что подобные мысли не могут расстроить Стефани, и решилась пошутить:

— Ну, во всяком случае, теперь у тебя появился, по крайней мере, один тайный воздыхатель. Кристофер просто очарован тобой! — Эммануэль повернулась к сыну:

— Правда, львенок? Ты любишь Стефани?

Кристофер словно нехотя оторвал голову от стекла и утвердительно кивнул.

Мысленно Стефани спрашивала себя, успел ли Кристофер рассказать матери о том, что произошло сегодня утром.

Когда Стефани еще спала, в дверь негромко постучали. Она проснулась и увидела, что в комнату входит Кристофер. Он, не говоря ни слова, подошел к кровати и сел.

— Открой глаза, — сказал он и поцеловал ее.

— Доброе утро.

Он поцеловал Стефани еще раз, но уже с большим чувством.

— Я тебе очень благодарен, — добавил он.

— За что? — спросила Стефани, отгоняя от себя мысль, что если бы не ранний визит Кристофера, она с удовольствием поспала бы еще полчасика.

— Ты спасла меня вчера.

Стефани попыталась несколько снизить степень опасности, угрожавшей вчера детям.

— Вы просто очень крепко заснули, ты и твоя сестра, вот и все.

Но мальчик не хотел приуменьшать опасность происшедшего и тем более признаваться в том, что он спал.

— Я все видел, — убеждал он Стефани. — Все дело было в этой проклятой дверце. Мой отец строит большие двери, прямо как горы, и они никогда не ломаются. Ты была когда-нибудь в Бангкоке?

— Никогда. А тебе там понравилось? Ты хотел бы туда вернуться?

— Нет. А что касается печи, там нужно будет поставить электронный замок, вот и все. Никогда нельзя доверять старой технике.

Стефани уже начала привыкать к тому, что в речи детей то и дело слышались технические термины. Но ее удивил смысл слов Кристофера.

— Ты хочешь опять залезть в печь?

Наивность вопроса заставила мальчика улыбнуться.

— Мы с Из поставим на дверцу электронный замок. Эа нарисует его нам. Я тебе сейчас объясню, как он будет работать.

— Только не сейчас, — запротестовала Стефани. — Я уже должна вставать.

— Ну так вставай.

Стефани чувствовала себя неловко. Тогда, несколько дней назад, она принимала душ, нисколько не стесняясь присутствия всей семьи. Сейчас же вылезти из-под одеяла, когда мальчик смотрит на нее широко раскрытыми глазами, казалось ей несколько неудобным и нескромным. Стефани видела, что Кристофер прекрасно понимает, что она испытывает. Мальчик придвинулся к ней.

— Покажи мне свою грудь, — сказал он.

— Что в ней интересного для тебя? Ты же ее уже видел. Она такая же, как и у твоей мамы, — сопротивлялась Стефани.

— Нет, — не соглашался Кристофер. — У мамы грудь больше, чем у тебя!

Отступать было некуда, и Стефани решила сделать вид, что присутствие мальчика больше не смущает ее. Она непринужденно сбросила с себя одеяло и не спеша направилась в ванную. Кристофер следовал как ни в чем не бывало за ней, стараясь не упустить ничего из виду. Внимательно осмотрев Стефани со всех сторон, он поспешил высказать свое мнение:

— Ты красивая. И очень похожа на Оранж. Этот неуклюжий комплимент неожиданно приободрил Стефани.

— Спасибо, но я все же несколько старше ее.

— Оранж исполнилось шестнадцать лет, — пояснил Кристофер, который любил точность во всем. — А мне пять. А сколько тебе? — Как только Кристофер выпалил этот вопрос, ему тут же в голову пришел другой, и он не стал дожидаться ответа. — А ты бы хотела, чтобы тебе было пять лет?

— Не знаю, — чистосердечно призналась Стефани, у которой сохранились не слишком приятные воспоминания о детстве.

Тем временем Кристофер продолжал допрос:

— Тебе столько же лет, сколько и маме?

— В два раза больше. Ты можешь подсчитать, сколько мне лет? — спросила Стефани и критически осмотрела свое тело, которое для ее возраста совсем неплохо сохранилось.

Губы Кристофера пришли в движение, он честно пытался считать, но подумал, что сейчас не время для подсчетов и перевел разговор на другую тему.

— А Дэвид ее близнец…

Стефани никак не могла согласиться с подобным утверждением:

— Но ему же всего тринадцать лет! А Оранж — шестнадцать. Близнецы должны быть одного возраста.

Кристофер начал проявлять признаки раздражения, но удовлетворился тем, что сказал:

— Мы все близнецы: Из, я, Оранж и Дэвид. Стефани удобно устроилась в ванне, предоставив мальчику возможность смотреть на нее, стоя на коленях и положив руки на край ванны.

— Мне нравится смотреть на тебя, — признался он. Стефани едва удержалась, чтобы не сказать: «Так смотри!», но вовремя прикусила язык — Кристофер и так слишком рано начал проявлять к ней интерес.

— Ты какая-то таинственная, — признался он. Стефани улыбнулась и повернула к нему голову. По ее взгляду было понятно, что слова мальчика ей нравятся.

— У тебя красивые глаза, — пробормотала она и осеклась. Не следовало давать мальчику повод гордиться собой в этом возрасте. Но Стефани не кривила душой: ей редко приходилось встречать людей с такими светлыми и чистыми глазами.

— Как тебя зовут? — спросил он. Вопрос застал Стефани врасплох.

— Но ты же прекрасно знаешь, что меня зовут Стефани!

— Нет, не твое имя. Мне нужно имя твоего мужа.

— Но у меня нет мужа.

— Ты разведена?

— Нет, просто я никогда не была замужем.

— Почему? — поинтересовался Кристофер.

— Просто у меня никогда не возникало желания выходить замуж. В принципе нет никакой необходимости обязательно всем женщинам быть замужем.

— Нет, я считаю по-другому, — не согласился Кристофер.

— Ты разрешишь мне закончить утренний туалет? Увидимся за завтраком, — оборвала его Стефани.

Кристофер был вынужден подчиниться. Он поднялся, но перед тем как уйти решил все же выяснить до конца:

— И как же тебя зовут?

— Ауриак. Это фамилия моего отца.

Кристофер долго переминался с ноги на ногу, словно раздумывая над чем-то, затем его голубые глаза вспыхнули, и он посмотрел на Стефани, в его взгляде было нечто вроде вызова:

— А меня зовут Авенжак!

— Ну это ты слишком! Это же название городка, куда ты ходишь в школу.

— С этого дня меня зовут Авенжак. Это больше похоже на твое имя. — С этими словами мальчик наклонился к ней с явным желанием поцеловать ее.

Стефани подставила ему щеку, но намерения Кристофера этим не исчерпывались.

— Я хочу тебя! — сказал Кристофер несколько торжественным голосом, довольный, что их разговор принял такой оборот.

Стефани опасалась сделать какую-нибудь ошибку и никак не могла найти достойный в подобной ситуации ответ. Кристофер, в свою очередь, как истинный джентльмен, решил дать ей время обдумать его слова.

— Мы еще поговорим об этом. А сейчас поторопись, чтобы не опоздать на завтрак. — С этими словами он вышел из ванной комнаты, на прощание помахав Стефани рукой.

— Рассказывай скорей! — было первое, что сказала Из, когда они сели за стол и она принялась за свой традиционный йогурт.

— У нее волоски, как у нашего Калоса, — упоенно рассказывал Кристофер. — Светло-желтые и немного курчавятся…

С важным видом он принялся за еду, несмотря на бурный протест Из, которая хотела узнать как можно больше о разговоре брата со Стефани. Когда он поел, ему пришла мысль внимательно взглянуть на Из и сравнить ее со Стефани. Словно понимая мысли брата, Из вырвалась из его объятий и заявила:

— Я разрешу тебе дотронуться до меня только после того, как ты займешься с ней любовью.

Кристоферу не понравилось детское упрямство Из. В подобной ситуации Оранж или Дэвид повели бы себя куда лучше. Он постарался быстрее позавтракать и отправился на поиски своих друзей, но безрезультатно: они уже уехали на прогулку. Кристофер подумал, что эти проклятые велосипеды просто лишают его друзей. Ему невольно захотелось испортить их велосипеды, но он сразу же отказался от этой идеи — Дэвид и Оранж слишком дорожили ими.

Дэвид и Оранж действительно имели все основания гордиться своими велосипедами — это были настоящие произведения искусства. Оранжевая у Дэвида и перламутровая у Оранж, двухколесные машины поражали своей элегантностью, не мешавшей их прочности и надежности. Одним словом, все, из чего они были сделаны, все их многочисленные детали были предметом гордости ребят и объектом их забот: великолепные тормоза, мягкие кожаные седла, пятискоростная передача, красиво изогнутый спортивный руль. Такое великолепие не могло оставить подростков равнодушными и в свое время предопределило их выбор: они отказались от предложенных родителями мотоциклов.

Родители Оранж и Дэвида были готовы на все, чтобы угодить детям. Их посылали работать на два года в Саудовскую Аравию, и взять с собой детей означало в очередной раз оторвать их от занятий в школе.

Однако эта проблема разрешилась на удивление легко: семья Сальван пригласила Дэвида и Оранж к себе на время, пока их родители будут в отъезде. Приглашение не могло оставить ребят равнодушными: они обожали Эммануэль и Жана, а с Кристофером и Из их связывало чувство настоящей дружбы. Что касается желания посмотреть Саудовскую Аравию, то им твердо было обещано, что они смогут сделать это во время школьных каникул.

Пятнадцать километров, отделявших школу в Авенжаке от Шан-Лу, не являлись для ребят чем-то, что могло омрачить настроение. Более того, сама дорога с многочисленными подъемами и спусками представляла для Дэвида и Оранж сплошную цепочку удовольствий.

Они испытывали чувство удовлетворения окружающим миром, а любопытство, которое проявляли к ним местные жители, наполняло их гордостью и самоуважением, хотя внешне это было незаметно, и они демонстрировали полное равнодушие к любопытству авенжакцев.

Положа руку на сердце, нужно все же признаться, что в большей степени это любопытство было вызвано внутренней раскованностью Оранж, проявляющейся как в ее поведении, так и манере одеваться. Ее полуобнаженная фигурка, то и дело мелькавшая на улочках Авенжака, просто не могла не привлекать внимания не привыкших к такому зрелищу окрестных мальчишек.

Любимой частью ее костюма была коротенькая юбочка для игры в теннис. При хорошей скорости или ветре эта юбочка взлетала вверх, предоставляя всем прохожим возможность удовлетворить свое любопытство. В наиболее жаркие дни даже эта юбка казалась Оранж лишней, и она отказывалась от нее. Теперь ее половой орган отделял от седла велосипеда лишь крохотный треугольничек материи, носивший символический характер.

Удивительным было и то, что Оранж не считала, что ее грудь может быть предметом пристального внимания. Она была искренне убеждена, что единственной достойной общего внимания частью ее фигуры могут быть ноги, в то время как ее коротенькая маечка, колыхавшаяся в такт вращению педалей, заставляла многочисленных зевак останавливаться с открытым ртом и долго смотреть ей вслед.

Еще меньше внимания Оранж обращала на свое лицо, прямой нос и чувственный рот которого придавали ему красоту и какую-то особую женственность. Оранж была похожа на бриллиант, который по всем параметрам должен иметь баснословную стоимость, но вынужден дожидаться благословенного часа, когда будет подвергнут обработке.

И хотя девочка, как и все в ее возрасте, часто смотрелась в зеркало, ее не впечатляли ни особый природный блеск глаз, ни предельная утонченность линии талии и бедер, ни наивно-беззастенчивая округлость аппетитных ягодиц.

Свобода, предоставленная Оранж в Шан-Лу с момента ее приезда сюда, не означала для нее возможности вызвать бурю страстей среди авенжакцев. Свободу же Оранж воспринимала довольно равнодушно. Она приобретала некий особый смысл лишь вечером, перед камином, когда в присутствии практически всех членов семьи Эммануэль девочка удобно устраивалась на диванчике, вздымая юбочку чуть не до пояса.

В первое время она не сомневалась, что именно ее ноги — и ничто больше — пользуются успехом у мужского состава обитателей Шан-Лу. Позже она поняла, что предметом гордости может служить все ее тело, вызывавшее естественное желание у всех членов семьи Сальван.

Увидевший ее впервые Брюс заметил, что ее тело как бы вылеплено неизвестным скульптором, больше заботившимся о совершенстве линий, чем о сходстве с реальностью.

— В этом нет ничего поразительного, — заметил на это Марио. — Искусство всегда оказывало влияние на старушкуприроду, которая просто не способна поспевать за ним. Она способна создавать образцы, которые мы уже однажды видели. И не будет ничего поразительного в том, что однажды мы увидим живое воплощение полотен Миро или Мондриана.

Оранж, казалось, была несколько расстроена обескураживающим тоном Марио, но ей на помощь пришла Эммануэль, уверяя, что совершенство Оранж просто опережает эстетические познания самого Марио.

— Это можно доказать хотя бы тем, — уверяла Эммануэль, — что для того чтобы описать все совершенство красоты, ты пользуешься образцами в виде уже написанных полотен.

Во время этого разговора сама Оранж была во власти раздирающих ее душу желаний и эмоций. Слова не могли в полной мере отразить все это, поэтому единственным средством контакта с окружающим миром чувств для нее были глаза. Ее глубокая привязанность к Дэвиду во многом объяснялась тем, что они очень мало разговаривали между собой. Брат и сестра отдавали предпочтение чувствам, которые обычно заслуживают большего доверия, чем слова.

Многие случайные свидетели их общения были убеждены, что между Оранж и Дэвидом гораздо больше общего, чем, к примеру, между близнецами. Брат и сестра не возражали против этого утверждения, сводящего на нет три разделявших их года.

В принципе они действительно были очень похожи друг на друга: тот же овал лица, те же большие глаза с каким-то особым бронзовым оттенком. Они и сами стремились при каждом удобном случае подчеркивать свое сходство. И если это проявлялось не в манере одеваться, то, во всяком случае, в жестах, походке и прическах.

Но даже это не могло скрыть некоторую незрелость Дэвида, характерную, впрочем, для его возраста. Однако дело было совсем не в возрасте, вернее, не только в нем. Оранж отличалась от брата какой-то внутренней гармонией. Единственным человеком, который смог объяснить эту разницу, была Эммануэль, выразившая все словом «эволюция».

Несовершенство Дэвида Марио объяснил стремлением природы к равновесию: затратив слишком много на сестру, природа сэкономила на брате.

Но роль богини совершенно не устраивала Оранж, которой было вполне достаточно красоты сегодняшнего дня как единственного и неповторимого идеала. Кроме того, ей показались нелепыми слова Марио о том, что Дэвид будет продолжать развиваться. Брат и сестра обменялись недоуменными взглядами при этих словах. Скорее всего, решили они, Марио никогда прежде не видел обнаженного тела юноши, иначе он не стал бы говорить, что, к примеру, половой орган Дэвида будет расти и расти. Каким же он будет лет через десять?

Все свое детство брат и сестра провели вместе: они жили в одной комнате, вместе принимали душ, не испытывая никакого вожделения друг к другу. Так продолжалось, пока Оранж не исполнилось пятнадцать, а Дэвиду двенадцать лет.

В тот день они находились в одной из гостиниц Монте-Карло, куда приехали вместе с родителями. Они, как обычно, принимали вместе душ, когда Дэвид спросил:

— Что означает быть девственницей?

В первый момент девочка несколько смутилась от такого вопроса брата, но все же была польщена доверием с его стороны и постаралась дать ему основные сведения о женской анатомии. Когда она дошла до плевы, Дэвид неожиданно спросил:

— Ты тоже девственница?

— Не знаю, — призналась девочка.

— А я, — продолжал спрашивать Дэвид, — девственник?

— У мужчин все по-другому, — объяснила Оранж, — они считаются девственниками до того момента, пока не переспят с женщиной, но внешне это абсолютно незаметно.

— На тебе тоже незаметно?

— Это верно, — призналась Оранж.

— Значит, я не могу увидеть, занималась ты любовью раньше или нет?

— Думаю, что нет.

Во время разговора на лице Дэвида отразились смешанные чувства. Впервые Оранж увидела в лице брата нечто новое. Она собралась было спросить его, о чем он думает, но осеклась — она поняла, что брат возбужден.

Его половой орган, имевший и в спокойном состоянии довольно внушительные размеры, резко увеличился и принял вертикальное положение. Кожица была натянута настолько, что через нее проступали маленькие синеватые вены, а несколько угловатая головка, словно указательная стрелка, указывала к середине живота мальчика. Сестра подумала, что если член Дэвида будет расти и дальше, то неминуемо упрется в живот.

Впервые в жизни Оранж стала свидетельницей подобной метаморфозы и не смогла удержаться, чтобы не сказать про себя, что это не что иное, как волшебство любви, и в жизни не может быть ничего важнее и прекраснее этого.

Вслух она не решилась ничего сказать, боясь, как бы ее слова или нечаянный жест не смутили брата; ей вполне хватало ощущения неподдельного счастья и наслаждения.

Оранж мечтала сейчас только о том, чтобы как можно дольше оставаться с Дэвидом в ванной, пока не иссякнет его возбуждение. Дэвид, в свою очередь, понимал состояние сестры и тоже боялся нарушить те новые отношения, которые возникли буквально на глазах. Все оставшееся время, пока они мылись, Оранж не спускала глаз с возбужденного члена брата, ставшего для нее чем-то вроде воплощения мечты.

Оранж испытывала непреодолимое желание дотронуться до своего клитора, поласкать его, но не хотела делать это сама, а подсказать Дэвиду не решалась. Она знала, что тогда их возбуждение станет еще сильнее, пока не произойдет взрыв, всплеск, извержение эмоций. Скорее всего Дэвид не хотел доводить себя до этого состояния при сестре, во всяком случае сейчас.

С этого дня она ласкала себя, вызывая в памяти образ Дэвида и его полового органа. Ее ласки приняли несколько иной характер, получив конкретный образ, который стал отныне для Оранж идеалом, объектом мечтаний.

Вспоминая разговор с братом в душе, она думала с некоторой долей иронии о девственности применительно к себе, но это было не слишком серьезно — ее мало интересовал ответ на этот вопрос.

Все мысли Оранж теперь занял Дэвид и только Дэвид. Она жила только ожиданием того момента, когда вновь получит возможность насладиться видом его обнаженного тела. И хотя они избегали мастурбации в присутствии друг друга, Оранж было достаточно вида обнаженного тела, чтобы насладить воспаленное долгим ожиданием воображение.

Оранж еще раньше, в школе и на улице, ощущала на себе похотливые взгляды молодых ребят и взрослых мужчин, но ее отсутствующий взгляд, сопровождаемый холодной улыбкой, действовал на них сильнее любого отказа.

Так прошло около года. Никаких изменений в жизни Оранж и Дэвида не произошло, пока они не оказались в Шан-Лу, который впоследствии стал для них символом начала нового этапа жизни, открыл новые горизонты и позволил возжелать того, что прежде было недоступным.

Когда Дэвид и Оранж приехали в Шан-Лу, Эммануэль в полном соответствии с законами гостеприимства предложила им две отдельные комнаты, находящиеся рядом. Но брат и сестра, не сговариваясь, в один голос попросили дать им одну комнату на двоих, что, естественно, не могло вызвать недовольства Эммануэль. Они тут же перенесли в предложенную комнату два больших дивана и разместили их по сторонам громадного окна, делающего комнату светлой и веселой. В тот же день брат и сестра накрыли диваны большими шерстяными пледами, которые привезли с собой из Сирии, где были с родителями. После того как покрывала были постелены, они принялись перевешивать светильники в соответствии с известным только им планом.

На следующее утро после переезда Оранж проснулась первая и, повернувшись к брату, молча наблюдала за ним, словно ожидая чего-то.

Ее внимание привлекло легкое движение простыни, ясно говорящее о том, чем был в этот момент занят Дэвид. Оранж лежала неподвижно, все ее внимание было направлено на действия юноши, которые сначала были несколько хаотичными, но постепенно становились все более и более ритмичными. Дэвид уже полностью проснулся, открыл глаза и посмотрел на Оранж. Увидев, что она неотрывно смотрит на него, Дэвид приостановился, словно испугавшись, но, подумав, решил не прерывать наслаждение. Сила и страсть, которые брат вкладывал в свои движения, не могли оставить Оранж спокойной; она чувствовала, как в ней шаг за шагом растет возбуждение, буквально всем своим телом ощущала каждое движение брата.

Стенки, разделяющие комнаты, были довольно тонкими, и Эммануэль, находившаяся в соседней комнате, слышала стон Дэвида, достигшего высшей точки оргазма. У обеих женщин, не знавших об этом, были в данный момент одни и те же ощущения. Теперь Оранж могла закрыть глаза и перевести дыхание.

Прошло некоторое время, и Оранж нашла в себе смелость приподняться и вновь взглянуть на брата, уже лежавшего на спине. Под простыней Оранж угадывала его руку, держащую половой орган и совершающую плавные поступательные движения, заставляющие его вновь увеличиваться.

Ждать дольше Оранж была уже не в силах, она решительно сбросила одеяло и, повернувшись на спину, как Дэвид, широко раздвинула ноги.

Ее лобок вздымался в такт дыханию; средним пальцем правой руки она слегка дотронулась до клитора, ее движения стали уверенней и сильней. Оранж слегка повернулась к брату, словно демонстрируя ему синхронность их действий. Мысленно она представляла вместо своего пальца половой орган Дэвида, а дыхание юноши делало ее мечты реальными.

Ее пальцы проникали все глубже и глубже во влажное пространство влагалища, заставляя тело вздрагивать от желания, чтобы эти секунды длились как можно дольше… Она уже была не в состоянии сдерживать эмоции, и они вырвались наружу громким и продолжительным криком. Когда Оранж пришла в себя, она увидела, что еще недавно сухая и чистая простыня покрылась влажными пятнами.

Каждое утро последующей недели проходило точно так же. Затем они вставали, шли в душ и отправлялись на прогулку со своими неизменными велосипедами.

В следующее воскресенье, когда они, лежа каждый в своей постели, испытывали уже известное им предчувствие грядущего наслаждения, Дэвид неожиданно сказал:

— Ляг рядом со мной.

Оранж поднялась, подошла к постели Дэвида, но не легла, а, опустившись на колени рядом с ней, протянула молча руку и взяла на палец немного спермы Дэвида, разбросанной по всей постели. Она поднесла палец к носу, а затем, видимо, не удовлетворившись таким анализом, попробовала на вкус. Дэвид дотронулся до ее волос, и, словно повинуясь какому-то невидимому сигналу, Оранж поднялась с колен и прижалась к брату.

Ее язык заставил его раскрыть рот, чтобы их языки могли соединиться в нежном и продолжительном поцелуе.

С каждым днем их поцелуи становились все более продолжительными. Они находили радость в том, что чувствуют дыхание друг друга, испытывают одни и те же вкусовые ощущения…

Но, ласкаясь, они не могли решиться дотронуться до полового органа друг друга. Скорее всего они и сами ясно не представляли причину своего страха. Остатки древних запретов? Это просто смешно. Наиболее вероятно, что они пока не испытывали потребности в этом. Мастурбация на глазах друг друга давала гамму максимального наслаждения, доступную им в этот момент.

В последующие дни они вносили в свои отношения новые элементы, все больше и больше открывая для себя новый, незнакомый мир любви. Оранж любила в такие минуты лечь всем телом на Дэвида, чувствуя животом сладостный член брата, который словно говорил с ней на каком-то новом, не известном до сих пор языке, заставляя ее вздрагивать и стонать при каждом его движении.

Человек никогда не может удовлетвориться достигнутым, и Оранж уже не хватало своего живота, чтобы сохранить всю остроту восприятия ласк Дэвида. Она заставляла член Дэвида дотрагиваться до своих бедер, шеи, груди…

Постепенно она научилась чувствовать момент, когда эякуляция Дэвида становилась необратимой. Она открыла для себя, что оргазм брата был различным, и это зависело теперь прежде всего от нее самой, ее упорства и фантазии.

Оранж испытывала особое наслаждение, когда ее клитор соприкасался с телом Дэвида, но по-прежнему только собственные пальцы имели» — доступ в ее влагалище. Теперь их ласки становились все более и более частыми и продолжались нередко до тех пор, пока один из них не падал обессиленный.

Так прошел почти месяц с тех пор, как они приехали в Шан-Лу. Однажды утром, перед тем как отправиться в школу, Оранж подошла к Эммануэль, которая готовила кофе на кухне, и, поцеловав ее в щеку, сказала:

— Я пробовала сперму Дэвида…

Глава 3

БРАТЬЯ И СЕСТРЫ

— При виде этого черного озера у меня прямо мурашки бегут по спине. Откуда оно взялось? А кто этот Филипп, о котором ты только что рассказывала? А Ив? У меня есть знакомая Ив, но вряд ли мы имеем в виду одну и ту же женщину. Как вы очутились в Шан-Лу? Почему вы вернулись во Францию?

Первыми на все вопросы бросились отвечать близнецы.

— Эта вода электрическая. В ней лучше не купаться, чтобы тебя не ударило током!

Эммануэль остановилась посредине мостика, чтобы дать детям возможность осмотреть все вокруг и ответить на многочисленные вопросы Стефани.

— То, что ты видишь перед собой, озеро Сан Кассен. Еще недавно оно называлось Волчьим, на его берегах не редко находили убежище воры и разбойники. Это была жестокая эпоха! Но сегодня это одно из самых спокойных и тихих мест в стране. Им очень заинтересовалась одна электрическая компания, но тут я не вижу причин для беспокойства. Я лично предпочитаю тепло и яркий свет независимо от того, что на дворе: лето или зима, день или ночь.

Стефани взглянула на нее и несколько саркастически заметила:

— Будь осторожна! Мне кажется, горный воздух несколько вскружил тебе голову.

— Нет, это не из-за горного воздуха. Скорее это из-за красной земли… Подруга пристально посмотрела на Эммануэль:

— Ты никак не можешь забыть Бангкок! Неожиданно в разговор вмешалась Из:

— А Филипп вовсе не наш отец!

— Верно, — призналась Эммануэль, — и я очень сожалею об этом. Если бы семья Андруэ приехала в Бангкок немного раньше, вы стали бы настоящими братьями и сестрами с Дэвидом и Оранж.

— Это каким образом? А кто такие эти Андруэ? — попыталась выяснить все подробности Стефани.

— Андруэ — это семья, которая состоит из Филиппа, о котором тебе уже рассказала Из, и его жены Ив. Другими словами, они отец и мать Дэвида и Оранж. Обо всем остальном ты, наверное, уже успела догадаться: они способны на настоящие чудеса. Без них нам вряд ли удалось бы что-нибудь сделать здесь.

— А почему вы уехали оттуда?

— Нам захотелось заняться чем-нибудь другим. Жан бросил свою работу, потому что не хотел больше слышать о проектах и чертежах. Итак, каникулы для всех! А Марио, как ты знаешь, непревзойденный мастер в этой области; вот уже сорок четыре года он не без успеха занимается тем, что ничего не делает. Так что его присутствие в нашей компании вполне закономерно.

— Когда он уехал из Таиланда?

— На год раньше нас. Ему показалось, что Италия уже достаточно созрела для того, чтобы он мог реализовать там свои замыслы.

— И весной вы отправились к нему?

— Да. Из Бангкока мы приехали прямо к нему на виллу. Сказать по правде, это не вилла, а скорее какое-то особое хозяйство, запрограммированное так, чтобы ничего не производить! О, там было просто великолепно! Мы были единственными хозяевами пяти огромных апартаментов, предоставленных в наше распоряжение, нам не хватало лишь одного — отопления. Мы никак не могли решиться жечь в камине портреты многочисленных предков Марио. Мне кажется, он и сам, несмотря на свои принципы, вряд ли согласился бы на это. Марио, кстати, был первым, кто не выдержал испытания холодом и предложил переехать в его квартиру в Гримо. Это было равносильно тому, чтобы попасть из огня в полымя — после пятисот гектаров земли маленькая квартирка площадью всего около пятидесяти метров. Вот когда мы вспомнили, что Филипп Андруэ неоднократно приглашал нас к себе.

— А где вы с ним познакомились?

— В Бангкоке. Его назначили советником посольства вместо Жильбера де Сайна. Потом его неоднократно повышали по службе, и вот теперь он получил приглашение отправиться в Саудовскую Аравию. А мы оказались здесь, в Шан-Лу. — Эммануэль повернулась к ребятам, которые прекратили свои игры и внимательно слушали ее. — Вы еще не заснули, а?

Кристофер и Из одновременно замотали головами, стараясь показать, что им тоже интересно и они внимательно слушают.

— Я прошу прощения, если мой рассказ кажется вам скучным, ведь вы это уже не раз слышали. Но мне же нужно рассказать обо всем и Стефани тоже, не так ли?

Близнецы закивали в знак согласия.

Эммануэль продолжала:

— Но еще до того, как оказались в Шан-Лу, мы некоторое время провели в Монако, где тогда жили Андруэ. Их вилла просто великолепна: отличная прислуга, высокопоставленные гости… Мы как будто вернулись назад в Бангкок.

— Так почему же вы не вернулись в Таиланд? — удивилась Стефани.

— После всего того, что Жан наговорил руководителям своей компании? Он только что закончил строительство плотины в Ярн-Хи и решил, что с него более чем достаточно. Жан думал, что правление компании съест его заживо, но они решили послать его в Венецию, чтобы он занялся проблемами, связанными с постепенным затоплением города.

— Но это же совсем не его специальность.

— Естественно. Работы такого профиля, как правило, имеют мало общего с обычным строительством. Там нет ни бетона, ни электронных блоков, ни стальных запоров… Ему пришлось бы проводить все рабочее время среди пыльных бумаг и своры бюрократов.

— Да, но ему и раньше приходилось заниматься примерно тем же.

— Все верно, но социальное положение, которое якобы дает подобная работа, представляет собой просто закамуфлированное рабство, лишающее людей права на элементарное счастье. Вот почему Жан бросил все это, отказавшись променять счастье на власть. А что может сделать человек, решившийся бросить вызов власти, всеобщему уважению, репутации? Только уехать.

— Я больше чем уверена, что именно ты подтолкнула его к этому шагу.

— Безусловно. Я целиком и полностью поддерживала его тогда, поддерживаю сейчас и буду впредь делать, даже если мне когда-нибудь придется стать уличной торговкой каштанами! Гораздо важнее для всех нас было не стареть, а ведь именно это ждало нас в Венеции. Представь себе, что могло быть с моими детьми, если бы они росли в тех условиях!

— Значит, твой муж решил больше не работать?

— Если так можно выразиться. Скорее он принял решение больше никогда не работать по найму, а быть кем-то вроде свободного консультанта. Естественно, он получает гораздо меньше, чем раньше, ведь большие деньги платят в основном не за работу, а за послушание. Теперь он стал хозяином самому себе. Разве это не стоило того? Вот ты сейчас спокойно работаешь над книгой. Разве ты не рада, что тебе не приходится вскакивать по утрам и мчаться в лабораторию?

— Не стоит делать выводы из моего конкретного случая. Если бы увольнение автоматически означало начало свободной жизни, не было бы никакой необходимости писать книгу, жизнь и так полна фантазий!

— Конечно, необходима определенная переделка всего вокруг. Как видишь, я тоже не трачу время даром, помогаю Жану оформлять его проекты, и мне это даже нравится! Это приучает к спокойствию. Эа утверждает, что в терпении сила математики, но еще в школе я хлебнула этого терпения сполна. Знаешь, в свое время я была одной из самых спокойных учениц в классе!

Теперь вся компания была уже в зоопарке Фрейо. Эммануэль объяснила близнецам, что они изменили маршрут только ради того, чтобы дать им возможность посмотреть на животных. Незаметно беседа переросла в обсуждение жизни зверей и птиц. Стефани восхищалась умением Эммануэль вести разговор и строить фразы так, что было просто невозможно вызвать раздражение ни с одной, ни с другой стороны. Когда она ответила на все вопросы близнецов, Стефани предложила вернуться к прерванному разговору. Эммануэль согласилась.

— Почти весь май мы провели в Монте-Карло, у Андруэ. Видимо, жили бы там еще долго, если бы Филиппу не пришлось в срочном порядке принимать новое назначение. Такие вещи случаются довольно часто среди дипломатов, и мы остались там на некоторое время одни. Ив пришлось срочно решать не только свои, но и наши проблемы. Результатом ее стараний и поисков стал этот великолепный дом в Шан-Лу.

— Что было потом?

— В сентябре вернулся Филипп, чтобы взять с собой Ив. В результате в нашей семье стало на двое детей больше.

— Неплохая сделка, — заметила Стефани. — Это просто сон! В благодарность за наше предложение Филипп и Ив были готовы сделать для нас все что угодно. Естественно, это была несколько неравноценная сделка.

— О, ты, кажется, уже начинаешь критиковать свои же утверждения?

— Разве я когда-нибудь говорила, что неравенство — это зло?

— Ты хочешь поговорить о политике?

— Только не сегодня! Когда-нибудь мы поговорим и об этом, и, я думаю, ты будешь удивлена.

— Возможно. Кстати, я думала, ты знаешь Дэвида и Оранж совсем немного, а оказывается, что вы знакомы уже давно!

— Да, около пяти лет. Но «знакомы» — немного не то слово в данном случае, мы просто знали их родителей. И что значит — «знали»? Андруэ совсем не то же самое, что де Сайн. Скорее это две прямые противоположности. Одна мысль о том, что они будут спать в той постели, где еще недавно спала Ариана, вызывала у меня море слез. Эта Ив была просто чем-то вроде вечной девственницы, а Филипп, казалось, умел наслаждаться исключительно своими книгами! Но по совершенно невероятному стечению обстоятельств эта пара стала нашими самыми близкими друзьями. Наша дружба явилась своеобразным исключением из правила Арианы: не верьте друзьям, которые отказываются лечь с вами в постель.

— Мне никак не удается представить себе Жильбера де Сайна.

— Жильбер наш отец! — подала голос Из.

— Именно поэтому я бы хотела познакомиться с ним, — ответила Стефани.

— Я еще не рассказала тебе об Ариане, — заметила Эммануэль, в голосе которой ясно звучали ностальгические нотки.

— И об Анне-Марии… — добавила Стефани.

— Почему ты так интересуешься именно ею? — голос Эммануэль теперь зазвучал несколько грустно и слегка возмущенно. Это имя напоминало ей о слишком многом…

Перед самым своим отъездом Ариана предупредила Эммануэль:

— Анна-Мария разочарует тебя!

Первое разочарование уже произошло чуть раньше. Идея зачать ребенка от Эммануэль не удалась. Трижды на берегу моря Эммануэль занималась любовью с тремя молодыми незнакомцами, чтобы потом языком аккуратно вложить их сперму во влагалище Анны-Марии. Но все старания были напрасны…

Эммануэль знала, что такого случая им больше не представится. Такое случается лишь единственный раз в жизни.

Эммануэль тогда решила:

— Ариана, я сама выношу ребенка, но я не хочу, чтобы он родился от одного мужчины. Пусть его отцами станут все те, кого я люблю!

Ариана согласилась с ней. Ее мозг сразу воспринял идею Эммануэль.

— Ты не должна все время оставаться в своем доме, пока еще возможно оплодотворение. Число тех, кого ты хочешь, превышает число тех, кого ты любишь. Я помогу тебе, но ты должна зачать ребенка в моей постели.

— Но Жан обязательно должен быть одним из отцов Из! — воскликнула Эммануэль.

— Естественно, но это должно произойти здесь.

— И твой муж Жильбер станет отцом моего ребенка в твоих объятиях. Он родится к твоему дню рождения!

— Как жаль, что в этот момент я буду очень далеко отсюда! А кроме наших мужей кто? Впрочем, я предоставляю право выбора тебе.

— Не знаю, понравится ли тебе, но я хотела бы, чтобы среди них был и Марио…

Ариане пришлась по вкусу затея Эммануэль относительно Марио:

— Марио — отец! Он никогда не сможет простить себе такого конформизма. Единственное, что сможет прельстить его в подобной ситуации, это то, что его гены смешиваются с генами других подобных ему представителей человечества.

— Это все верно, — заметила Эммануэль, — но таких представителей не так уж много. Всего восемь, включая трех перечисленных.

— Всего лишь восемь? Я думала, твой выбор будет значительно шире. Но я обещала, что не буду вмешиваться, так что решай сама.

— Но я бы и не позволила тебе делать это!

— Фу, как грубо. Ну ладно, когда начнем?

— Через два дня.

— Прекрасно. Всем остальным займусь я: питание, развлечения, сон. Эммануэль не выдержала и рассмеялась:

— Ты с ума сошла! Вполне достаточно того, что я не буду принимать таблетки.

— Я в это не верю. Зачать одновременно от восьми мужчин совсем не то же самое, что от одного. Ну ничего, у меня есть сорок восемь часов, чтобы обдумать это.

Эммануэль стала вдруг серьезной:

— Не говори глупостей! Ни ты, ни я не можем ничего поделать; практически отцом ребенка может стать лишь один из них. Это физиология, и с ней ничего не поделаешь. Важно лишь то, что ни мы, ни все отцы никогда не узнают, кто именно является естественным отцом ребенка. Пусть они станут отцами все вместе! Жизнь — это не просто процесс оплодотворения клетки, это мир, который видит перед собой новорожденный. Дать жизнь — означает прежде всего заняться окружающим миром, пытаться сделать его более гостеприимным и добрым, чем раньше. Все восемь отцов Из — решительные люди, которые искренне хотят создать для нее этот мир, стремятся к тому, чтобы она никогда не узнала, что такое страх. — Эммануэль подумала некоторое время, потом добавила:

— Я не прошу никого из них заботиться о ребенке. Единственное, чего я твердо требую: не считать ребенка ничьей собственностью. Пусть у него будет большая семья!

— А тебе никогда не приходило в голову, что раз ребенок не принадлежит никому из отцов, то он попросту принадлежит тебе, матери?

— Мне? Я не люблю владеть чем-либо. Я делю со всеми свою дочь, как делю себя, делю с тобой своих любовников.

— Но разве девочка сама не выделит кого-нибудь одного из восьми?

— Естественно, но ведь все они разные. В глазах Из они такие же разные, как и в моих. Не выделять никого из них и означает высшую справедливость — воспринимать красоту и интеллигентность каждого, любить каждого…

И вот через день она испытала чувство любви к некоему незнакомцу, случайно оказавшемуся в их доме. Он не был похож ни на одного из тех, кого Эммануэль любила раньше. Моложе Жана — лет тридцать или чуть меньше, короткая бородка, обрамляющая лицо, несколько худощавая фигура. Как он попал к ним на ужин? Наверное, его пригласил Жан. Скорее всего это один из его зарубежных коллег. Он и похож немного на перса. Как, Жан его не знает? Он врач, хотя напоминает музыканта или писателя.

Первые слова гостя словно Эммануэль из забытья.

Слова, которые он произносил медленно, с паузами, красивый тембр голоса звучали в сознании Эммануэль песней, время от времени слегка изменявшей свою мелодию.

Она улыбнулась гостю. У него были глаза ребенка, странным образом сочетавшиеся с ресницами и бровями взрослого человека.

Он понял ее взгляд и старался сделать все возможное, чтобы завоевать ее при помощи незаметных для постороннего взгляда жестов, знаков…

Эммануэль понимала эти сигналы, но сейчас не испытывала никакого желания отвечать на них. Как тоскливо было смотреть на мужчин, сидевших напротив нее, не сводивших глаз с ее ног, ловящих взглядом каждое движение ее бедер и пытавшихся украдкой заглянуть в разрез слегка расстегнутой блузки.

Она почувствовала взгляд незнакомца, остановившийся на ее ногах, потом продолживший движение все выше и выше… Эммануэль справедливо рассудила, что ее поза вполне позволяла незнакомцу достаточно хорошо рассмотреть предмет своего вожделения. Теперь она могла изменить положение ног.

Но гость хотел видеть ее всю. Он не выражал своего желания жестами, он просто ждал! Эммануэль не хотела уступать, по крайней мере, так быстро. Но постепенно она начала испытывать возбуждение: ее клитор с каждой минутой становился все более и более чувствительным. Теперь все присутствующие могли быть зрителями спектакля, который был разыгран только для одного.

Она расстегнула все пуговицы на блузке, открыв взгляду гостя и всех присутствующих ослепительную белизну груди и прекрасно сохранившуюся эластичную кожу живота. Но представление не завершилось этим. Эммануэль широко расставила ноги, и все получили возможность видеть ее половой орган.

Эммануэль прекрасно знала, какой эффект производит это представление, и искренне радовалась. Далеко не каждая женщина могла похвастаться такой плавностью линий своих влагалищных губ, как она. Годы, прошедшие с тех пор, когда Эммануэль была девственницей, не оставили отпечатка, ее тело сохранило свежесть и силу.

Мужчины и женщины окружили Эммануэль, закрыв от нее того, ради кого она решилась на этот спектакль.

— Лури! — крикнула она сквозь толпу.

Почему она назвала это имя? Эммануэль только что придумала его, услышав, что молодой человек назвал местом своего рождения Луристан, народ которого, как он надеялся, когда-нибудь будет жить в счастье и радости. Молодой человек услышал голос Эммануэль и, пробравшись сквозь толпу, протянул ей руку. Эммануэль сжала ее, но боль в глазах АнныМарии остановила ее. Анна-Мария, которая уже три месяца живет рядом с ней, так и не научилась делить любовь с другими. Любовь других к Эммануэль заставляла ее сердце сжиматься от ревности-счастье других несло ей страдания. Анна-Мария не могла и не хотела учиться новому. Эммануэль поднялась и, взяв гостя за руку, подвела его к молодой женщине.

— Анна-Мария Серджини, любовница моя и моего мужа.

Эммануэль заметила, как блеснули глаза молодой женщины при этих словах.

— Почему ты так любишь слова, Эммануэль? — спросила она.

— Разве ты — слово, Анна-Мария?

Время остановилось для Эммануэль. Она чувствовала какой-то холод, возникший вдруг между ним»;. Анне-Марии понадобилось уколоть ее? Для чего же тогда существует в мире любовь, если ею нельзя поделиться с другими людьми, близкими тебе по духу?

Когда Эммануэль вернулась в мир реальности, Анны Марии уже не было. Она решительно взяла за руку молодого человека и направилась с ним в соседнюю комнату. Ее ничуть не беспокоило то обстоятельство, что дверь осталась не закрытой на ключ, — никто не осмелится следить за ней, да она и не собиралась скрываться от других. Более того, она хотела, чтобы все видели, как она занимается любовью, если только они способны получить от этого наслаждение.

Эммануэль хотела сама снять с себя то, что еще оставалось на ней, но молодой человек не дал ей этого сделать. Он обнял ее и сжал в объятиях, словно демонстрируя силу своего желания. Эммануэль молчала, предоставив возможность говорить своему телу, которое было куда более красноречивым, чем ее голос. С неожиданной лаской она гладила его волосы, ласкала его, словно знала уже много лет. Ее интересовало все: губы, язык, запах…

Руки Эммануэль скользили по его спине, опускаясь все ниже и ниже. Да, у нее было множество любовников более красивых и стройных, чем он, но чисто интуитивно Эммануэль чувствовала, что этот молодой человек тоже будет прекрасным любовником. Если он пошел за ней, ответил на ее призыв, он не может быть плохим человеком. Это мужчина, который не подавляет в себе желание, ему не требуются условия для любви, не нужно время для раздумий. Именно за это и любит его Эммануэль.

Чуть позже она расскажет ему, что ощущала в этот момент, и услышит, что испытывал он, но слова уже будут не столь важны по сравнению с чувствами. Эммануэль практически разучилась произносить: «Я тебя люблю». В последние годы она стала избегать подобных слов, представляющих собой лишь тень человеческих поступков. Разве можно передать словами море любви, которое заполнило душу Эммануэль?

— Анна-Мария, послушай меня! Посмотри на меня! Если я не буду любить, когда я способна любить, то лишусь возможности любить вообще!

— Ты путаешь любовь с желанием.

— Ты ошибаешься. И ошибается Ариана. Любовь и желание — это одно и то же.

— Лури, если ты хочешь меня в момент, когда я уже твоя, и хочешь после того, как мы испытали подъем на вершину блаженства, как бы ты назвал это чувство? Нет, не говори этого мне! Лучше скажи это Ариане.

— А кто это — Ариана?

— Моя подруга. Я тебя с ней обязательно познакомлю.

— Я люблю Ариану. Я люблю всех, кого любишь ты! Руки Лури сжимали грудь Эммануэль, ласкали ее живот, бедра. Эммануэль вздрагивала каждый раз, когда он дотрагивался до ее груди, словно она была ее половым органом, ее влагалищем. Наконец он ввел свой член в ее влагалище. Эммануэль ждала этого с той минуты, как заметила его первый взгляд, направленный в свою сторону. Его движения были медленными и плавными, он словно стремился как можно дольше длить наслаждение. Они любили друг друга одетыми и раздетыми, на кровати и на дощатом полу, стоя и лежа, сидя в кресле и на шкуре льва, на столе и возле открытого окна… Вероятно, кто-нибудь проходил мимо в это время, но это нисколько не волновало Эммануэль. Она была счастлива.

Уже в ванной, куда они пришли усталые, но радостные, они играли, словно малые дети, толкаясь и брызгаясь.

Наконец они вернулись в комнату, куда Эммануэль привела Лури в самом начале, это был кабинет Жана. Она начала одеваться, но Лури не дал ей закончить. Он подошел к Эммануэль и, слегка наклонясь, стал целовать ее соски, потом его губы побежали вниз, пока Эммануэль не почувствовала, что его язык быстрыми движениями проникает все глубже и глубже в ее влагалище…

Жан вошел в комнату в момент, когда Эммануэль отдыхала после очередного оргазма. Эммануэль сделала мужу знак подойти и, как только он приблизился, предложила:

— Что бы ты сказал, если бы я предложила Лури стать одним из отцов нашего ребенка? Жан улыбнулся и с симпатией взглянул на гостя:

— Конечно, я буду очень рад.

***

— А Лури поедет с нами смотреть плотину? — с некоторым беспокойством спросил Кристофер.

— Он приедет в Ниццу не раньше, чем в четыре. Мы поедем за ним в аэропорт сразу после обеда. Он, наверное, устанет с дороги и захочет отдохнуть дома.

— Он приедет из Бангкока? — спросила Из.

— Нет, из Тегерана. Он там работает, а сейчас едет в отпуск к нам.

— И весь отпуск будет с нами?

— Надеюсь, да.

— А он поможет нам построить дом в саду?

— Только не сразу после приезда, ему надо отдохнуть.

— Кажется, ему очень понравилось здесь? — спросила Стефани.

— Да, впервые оказавшись в Шан-Лу, он был так потрясен, что сразу захотел купить дом.

— У него что, есть на это средства?

— Кто знает? Он часто рассказывает о своих предках-жуликах, но имеет ли доступ к их карману…

— Настоящие грабители с большой дороги или просто чиновники-взяточники?

— Такие семьи, как у него, обычно весьма многочисленны, и среди их членов попадаются совершенно разные люди. Но тем не менее владелец дома отказался даже принять Лури. Кстати, мне кажется, он довольно приятный человек. Мы, правда, ни разу его не видели, договор об аренде подписан через посредников, но весь Авенжак произносит его имя не иначе как вполголоса. Лури, между прочим, не слишком расстроился, он договорился с кем-то и купил два гектара земли по соседству с нами, причем довольно дешево, как он мне признался. Теперь он занят поисками винодела, который мог бы регулярно поставлять нам вино.

— Вы надолго арендовали Шан-Лу? — спросила Стефани, которая с момента приезда не переставала интересоваться материальными проблемами Эммануэль и ее семьи, пребывая в уверенности, что материальная стабильность в значительной степени обеспечивает будущее каждого.

— Тут мы сделали большую глупость, мы арендовали Шан-Лу всего на год. Тогда мы не были уверены, что сможем здесь пробыть дольше. Цена, выброшенная за аренду дома, была почти вдвое больше того, что мы намеревались потратить. Все изменилось к лучшему, когда мы познакомились с семьей Декавиль. Я имею в виду Маттиаса и Монель. Маттиас как раз собирался арендовать дом в этом районе для съемок своего фильма, и все наши проблемы были моментально разрешены.

— Я не совсем поняла, кто он: оператор или режиссер?

— И то и другое одновременно. К тому же он еще и автор сценария. Меня удивляет другое: сюжетом своей картины он избрал строительство плотины! Когда Маттиас узнал, что Жан специалист именно в этой области, он немедленно предложил ему консультировать съемки. Я же тебе говорила, что Жан никогда не останется без работы!

— Мне непонятно, почему он согласился именно на это предложение?

— Конечно, ему не слишком понравилась эта идея, но он решил уступить.

— Уступить чему?

— Любви, разумеется. Любви к семье Декавиль. Я же тебе рассказывала: мы решили разделить Шан-Лу с нашими друзьями, мы хотели жить вместе! Теперь нам остается надеяться, что владелец дома продлит аренду и не за просит чересчур много.

— Но Маттиас, наверное, мог бы заплатить и больше, он же далеко не бедняк.

— Не так уж он и богат. Он одолжил кучу денег на съемки своего фильма. Интересно только, как это ему удалось? — Эммануэль рассмеялась, и Стефани сделала вывод, что она не слишком верит в финансовый успех картины Маттиаса.

— Ну что ж, давай поговорим, — обратился Жан к Стефани, передавая ей сковородку, от которой поднимался аромат жареной рыбы с коньячным соусом. — Тебе кажется мальчишеством, что я в сорок лет отказался от общества, которое одаривало меня почестями и деньгами за то, что я строил плотины, и занялся строительством псевдоплотины? Тогда позволь спросить: ты испытывала большое удовольствие, когда корпела над полиамидами для своих хозяев?

— У меня просто не было другого выхода. Я — кто?

Простой пролетарий.

— Ты считаешь, что я был по-настоящему свободен, когда начал строить плотину, в которой не было никакой необходимости? Ведь все это делалось в угоду каким-то местным политиканам.

— И ты решил заняться строительством такой же бесполезной плотины, наняв по смехотворно низкой цене рабочих, которые к тому же окажутся безработными, как только вы все здесь закончите…

— Совсем нет. Мы с Маттиасом подумали об этом.

— Почему мы не идем смотреть плотину? — прервал их Кристофер, которому не слишком нравились долгие разговоры отца.

— Мой друг, там еще нечего смотреть! Строительство еще не началось, — стал с несколько виноватым видом оправдываться Жан.

Слова отца еще больше раззадорили мальчика, который продолжал упорно настаивать на своем:

— Строительство не начиналось и на прошлой неделе, и на позапрошлой…

Эммануэль пришлось положить Кристоферу дополнительную порцию мороженого, чтобы охладить хоть не много его наступательный пыл. Точно такую же порцию пришлось дать и Из, чтобы обеспечить ее нейтралитет в споре.

— А что сценарий? — спросила Эммануэль у Маттиаса. — Хоть здесь, по крайней мере, дело двигается?

— Мы работаем над сценарием. Но ты же знаешь, что мы решили не менять сюжета.

— А я нет! — воскликнула Стефани и тут же добавила, что она, разумеется, слышала, но как-то не прислушивалась…

Маттиас воздел руки к небу, словно призывая его в свидетели, и, улыбнувшись, сказал:

— Вот уже несколько месяцев все население занято тем, что строит плотину. Постепенно плотина приобретает форму, растет в высоту, и вот однажды утром, когда должно состояться торжественное открытие, строители просыпаются и не видят ее! Плотины просто нет.

— Она разрушена ураганом или рухнула из-за неверного расчета? — поинтересовалась Стефани. Маттиас загадочно улыбнулся:

— Или вообще не существовала. А может быть, просто стала невидимой.

— И где происходит вся эта фантасмагория?

— Мы уже неоднократно переносили ее с места на место, — искренне ответил Маттиас.

Наступила очередь Эммануэль попробовать объяснить все Стефани:

— Это история о строительстве несуществующей плотины, но в конце фильма ее все же удается построить.

— Я хотела понять нечто другое, — сказала Стефани, внутренне ощущая, что ее чувство реальности начинает давать трещину.

— Эммануэль не совсем верно сказала, — вмешался Жан. — Если быть точным, речь идет о строительстве бесполезной плотины. Именно по этой причине и не удается построить ее.

Стефани взглянула на Монель, словно та могла подсказать ей ключ к разгадке тайны, и Монель, почувствовав взгляд, сказала:

— Нельзя исключать и того, что жители поселка незаметно для себя начнут воспринимать наше строительство слишком серьезно. Но ведь любое строительство должно быть немного игрой, не так ли?

Маттиасу пришлось опять вмешаться, хотя он избегал говорить последним:

— Если мне не удалось объяснить тебе все, Стефани, это вина моя и только моя. Я забыл рассказать тебе о финале. Когда жители поселка не обнаруживают плотины на месте, они решают начать ее строительство сначала.

У Стефани вдруг исчезло желание шутить на эту тему. В конце концов, в жизни существует множество вещей в тысячу раз более важных, чем эта плотина. Но почему такой специалист и профессионал, как Жан, дал разрушить свое детище? Это самое интересное для нее в сюжете фильма. А может, в этом весь смысл сюжета?

— Еще один вопрос, Маттиас, — вновь обратилась к нему Стефани. — Почему для строительства псевдоплотины тебе понадобился специалист по строительству настоящих плотин?

Неожиданно вместо Маттиаса ей ответил Жан:

— Только тот, кто знает, насколько лицемерна окружающая действительность, может построить настоящую фальшивку.

— Чтобы осуществить вымысел, прежде всего нужно знать реальность, иначе мы вновь придем к ошибкам, которые совершил Создатель, — добавил Маттиас. — Жан, когда я только предложил ему сотрудничество, тоже мало что соображал, он был просто уверен, что речь идет о съемке фильма, и только значительно позже понял, что мы будем работать над идеей, которая не имеет ничего общего с миром кино.

— А не является ли это своеобразным предательством по отношению к твоей профессии? — воскликнула Стефани.

— Моей профессии? Но я не режиссер, я географ. Вернее, был таковым. Моей специальностью были реки. Я еще тогда понимал, что отношения, связывающие мир человека и природу, в значительной степени определяют их общую судьбу. Жану пришлось признать, что именно эта мысль должна лечь в основу сюжета. Мы расскажем о течении воды и тех, кто пытается изменить его направление.

— Весьма признательна за предоставленную информацию, — отрезала Стефани, — но меня несколько смущает то, что Жан после стольких лет серьезного строительства занялся тем, что я, прошу прощения, называю клоунадой. Честно говоря, мне вдруг показалось, что им овладело стремление к уничтожению того, что он построил раньше. Такое часто встречается в определенном возрасте у людей с решительным складом характера.

— В определенном возрасте? — переспросил Жан.

— Стариком можно стать в любой момент жизни, — ответила Стефани и, повернувшись к Маттиасу, спросила:

— Разве не так?

Маттиас поставил на стол чашечку с недопитым кофе и, сделав рукой извиняющийся жест, сказал:

— Прошу прощения, если не смогу достаточно квалифицированно ответить на этот вопрос. У меня нет никакого личного опыта в решении подобных проблем.

— У Маттиаса есть один дефект, — вмешалась Монель, — он слишком щепетилен. — С этими словами она положила ладонь на руку мужа.

Стефани с удивлением заметила, насколько различались между собой их руки: темно-красные, слегка шершавые у Маттиаса и прозрачно-белые, маленькие у Монель. Они казались хрупкими, когда их сжимала большая, крепкая рука Маттиаса… Что заставляет, думала Стефани, этого семидесятилетнего ученого заниматься вещами, без которых он может прекрасно обойтись?

Монель проследила за направлением взгляда Стефани и уже начала опасаться, что та воспримет ее сентиментальный жест как нечто устаревшее и потому смешное. Неужели рука Маттиаса, испещренная крупными венами, пересекающими ее вдоль и поперек, могла смутить ее больше, чем кажется? Но ведь более пятидесяти лет она не устает повторять одну и ту же фразу: «Маттиас — мой локомотив, который время от времени я оставляю в мастерской для починки».

Стефани наконец отвела от них взгляд, и Монель смогла вздохнуть с облегчением.

— Любимый, — обратилась она к мужу, — помнишь те два года, что ты провел без меня? О, наши тайные свидания!

Странная нежность, думала Стефани. Она была уверена, что сама вряд ли способна на такие чувства.

Маттиас подумал, что их гостья имеет право на то, чтобы ее ввели в курс жизни в Шан-Лу, и не при помощи каких-то намеков, а прямо и откровенно. Он повернулся к близнецам и попросил собрать для него и Монель букет цветов на свой вкус, поскольку они лучше всех разбираются в цветах. Дети, польщенные оценкой своих знаний, убежали.

— Маттиас, — обратилась к нему Эммануэль, — можно подумать, ты собираешься признаться в чем-то аморальном!

— Дорогая, ты прекрасно знаешь, что я разделяю все твои идеи, но Монель мне кажется более замкнутой, чем ты думаешь.

Видимо, Монель была не согласна с мнением мужа и поспешила заявить:

— Стефани, Маттиас хотел сказать, что я никогда не была ему неверна, хотя время от времени покидала его. Я жила тогда с молодой женщиной, которую искренне любила, почти так же, как Маттиаса. — И после паузы добавила:

— Однажды я уехала от Маттиаса почти на два года. Это было долго, и нам очень не хватало друг друга.

В комнате воцарилась тишина, и, чтобы разрядить ее, Монель вновь заговорила:

— Мне непонятно, зачем было делать тайну из столь естественных вещей. Мало кто может понять, что и в это время мы не переставали любить друг друга. Мы любим друг друга с первого дня нашей встречи и никогда не изменяли друг другу ни с женщиной, ни с мужчиной!

— Разве любовь между двумя женщинами нечто иное? — спросила Стефани.

— Я не изменяла и ей, — возразила Монель. — Я никогда не обещала ей верности и не была связана с ней узами договора.

Маттиас почувствовал, что настал его черед.

— Мы с Монель встречались украдкой, но она не изменяла своей подруге, мы говорили друг другу нежные слова, держались за руки и ничего больше. — С этими словами Маттиас взглянул на Стефани с какой-то хитрецой во взгляде и добавил:

— Она вернулась ко мне, только чуть позже!

Эммануэль внимательно наблюдала за Маттиасом и Монель. Она думала о том, что они неподвластны времени — несмотря на морщинистую кожу и выцветшие волосы, они выглядят как молодые любовники, и ничто не может им помешать оставаться такими до конца жизни.

Маттиас взглянул на Эммануэль, словно прочитал ее мысли, но обратился к Стефани:

— Ты находишь несколько странными наши воспоминания? Ты права. Нельзя относиться к памяти, как к предметам материального мира, это знак слабости и к тому же довольно бесполезное занятие. Нам надо больше думать о нашем общем будущем, я просто уверен, что у нас впереди масса разнообразных развлечений!

— И никаких плохих воспоминаний впредь? — поинтересовалась Стефани.

— Такие воспоминания, дорогая, каждый держит глубоко в себе.

— Самое главное для всех нас — не сопереживать, а вместе думать о новом, — добавила Монель.

— И это не так уж трудно, — констатировал Маттиас. — Времени предостаточно, и у нас большой выбор!

Глава 4

НОВОЕ И СТАРОЕ

— это же надо! Забеременеть в таком возрасте! — В голосе Монель, однако, не звучало обвинение в адрес современной молодежи, скорее ее слова можно было воспринять как восхищение смелостью девочки. — Ей следовало бы сначала научиться предохраняться… — продолжала рассуждать Монель.

И действительно, девушка, поднявшая руку на обочине дороги, явно была несовершеннолетней. Цвет волос, кожи и глаз выдавал в ней скандинавку.

— Ей, наверно, нет и пятнадцати… — не могла успокоиться и Стефани.

Эммануэль остановила машину и внимательнее посмотрела на голосующих. Надо признать, что девушка и парень чувствовали себя уверенно на дорогах чужой для них страны. Эммануэль обратилась к юноше:

— Куда направляетесь?

Молодой человек поднялся с рюкзака, на котором сидел, и подошел к машине. Он был чуть выше своей спутницы, но вряд ли старше. Облокотившись на дверцу автомобиля, он заглянул внутрь.

— У вас есть свободное место, — констатировал он.

— Конечно, — сказала Эммануэль. — Будущая мать окажется к тому же в хороших руках.

Эммануэль обернулась к близнецам и предложила им пересесть вперед, но это не вызвало у них восторга — они очень хотели сидеть рядом с попутчиками.

— Я сяду впереди, — предложила Монель, вызвав бурю радости у близнецов. Не дожидаясь ответа, она вышла из машины, оставив дверь открытой, словно приглашая молодых людей.

— Мы можем выйти там, куда вы едете, — сказал юноша.

Он открыл дверцу с другой стороны машины, закинул внутрь рюкзак и сел. Его подруга уже сидела рядом с Кристофером и Из.

Стефани сразу спросила девушку:

— Ты говоришь по-французски?

— Конечно, я из Швейцарии.

— О-о! — пропела Стефани таким тоном, словно признание девушки, что она родом из Швейцарии, означало наличие каких-то преступных склонностей.

Эммануэль рассмеялась.

— Я предупреждаю, — сказала она, — что мои спутницы в плохом настроении и трудно будет привести их в чувство.

Прежде чем завести машину, Эммануэль еще раз обернулась посмотреть на молодых швейцарцев.

— Ты не находишь, что Из чем-то похожа на тебя? — спросила она девушку. — А Кристофер — на твоего друга? Меня зовут Эммануэль Сальван, моих подруг — Стефани Ауриак и Монель Декавиль. Мы живем в пятидесяти километрах отсюда и вряд ли сможем подвезти вас далеко.

— Ничего страшного, — сказал молодой человек, — нам и нужно не особенно далеко. — Он помолчал и, в свою очередь, представился новым знакомым:

— Меня зовут Тео. Тео Нитероу.

— Ты тоже из Швейцарии?

— Нет.

Очевидно, он посчитал необязательной более подробную информацию о своем происхождении и замолчал.

Его спутница решила, видно, поддержать начавший угасать разговор:

— А меня зовут Марисса Эрлих. Я никогда раньше не бывала в этих краях, здесь просто чудесно.

— Ты, наверное, очень молода? — подала голос Стефани.

— Мне уже восемнадцать лет.

— О! А тебе? — не унималась она.

— Мне тоже.

Кристофер, внимательно рассматривавший свою соседку, положил руку ей на живот и спросил:

— А как зовут твоих близнецов?

Марисса рассмеялась и погладила Кристофера по щеке.

— Я еще не знаю, но мне кажется, там всего один ребенок.

— Почему? — с некоторой долей возмущения спросил Кристофер. — Тебе не нравятся близнецы?

— Разумеется, нравятся! — поспешила успокоить его Марисса. — Мне бы очень хотелось иметь таких близнецов, как ты и твоя сестра.

— Почему же ты не сделаешь себе таких близнецов? — поинтересовался Кристофер, украдкой бросив взгляд на Тео.

Стефани решила проанализировать ситуацию со своей точки зрения:

— Не лучше ли было подождать более удобного времени, прежде чем создавать новые проблемы себе и другим?

Эммануэль поспешила отмежеваться от подруги, которая, по ее мнению, слишком бесцеремонно вмешивалась в личную жизнь новых знакомых и задала вопрос, имевший, с ее точки зрения, куда большее значение.

— Вы получали такое же наслаждение от любви после того, как Марисса забеременела?

Впервые за время их непродолжительного знакомства Тео проявил интерес к собеседникам.

— Мы знакомы всего месяц, — признался он.

— Понятно. Это меняет дело, — заметила Стефани, почувствовав, что ее моральные притязания несколько беспочвенны.

Кристофер, продолжавший исследовать тело девушки, не обращал на Тео никакого внимания. Он нежно гладил Мариссу по округлившемуся животу, словно защищая от какой-то нависшей над ним угрозы. Судя по всему, ей это нравилось, она повернулась к Кристоферу и, обняв, положила мальчика так, что он щекой уперся в ее грудь.

Из решила продемонстрировать Мариссе, что ничуть не ревнива, и улыбнулась той улыбкой, которую могут понять лишь женщины. Тео глянул на Из и озорно подмигнул ей.

Эммануэль в зеркальце заднего вида хорошо видела, что творится на заднем сиденье. Она подумала, что правильно сделала, пригласив эту парочку в машину.

Съезжая с автострады, Эммануэль взглянула на попутчиков, но они не изъявили желания выйти, и она не стала им это предлагать, а поехала дальше, к Шан-Лу.

Монель подняла руку, показывая близнецам что-то справа.

— Древние римляне строили дороги из камня, который добывали в этих каменоломнях. Помните, Лури нашел несколько таких камней у себя в винограднике?

— Почему его не было в самолете? — пробормотала Из, погруженная в свои мысли. Разочарование, которое она пережила на аэродроме, значило для нее больше, чем исторические рассказы Монель. — Уверена, что он перепутал рейс. Ведь он такой рассеянный! Вот увидите, мы приедем домой, а нас дожидается телеграмма, в которой говорится, что он приезжает завтра. Так что в воскресенье мы можем поехать за ним в Ниццу.

Кристофер уже оправился от разочарования, которое он, как и Из, пережил часом раньше. Он был увлечен разговором с Мариссой.

— Я просто должен сказать: у тебя слишком длинная юбка. Я хочу, чтобы ты открыла ноги, они у тебя очень красивые!

— Как же ты узнал об этом, если они закрыты?

— Это неважно. Если ноги действительно красивые, это все равно видно, даже сквозь юбку.

— Я не буду тебя слушать, если ты и дальше будешь болтать разную чепуху. Я люблю, когда говорят правду.

— Ты права, — согласился Кристофер. Потом он объяснит ей, что ее выводы несколько преждевременны. Сейчас Кристофер лишь сказал:

— Когда я лежу на твоей груди, то чувствую, что люблю тебя. Мой член становится большим и твердым, как у Дэвида.

Эммануэль невольно вспомнила, как несколько лет назад лежала на коленях друга Жана, именем которого чуть позже назвала своего ребенка.

— Жан, разве это не прекрасно? Кристофер хочет меня! В моем-то состоянии!

— Ничего удивительного, — сказал тогда Жан. — Ты никогда не была так прекрасна, как сейчас. Более того, очень странно, что вы до сих пор не занялись любовью!

— Мне не нравится, что ты смеешься надо мной, потому что я еще не спал с твоей женой, — пробормотал Кристофер.

— А мне кажется странным, что ты отказываешься спать с моей женой. Я даже начинаю подозревать, что ты лелеешь какие-то коварные замыслы, — еще больше поддел Кристофера Жан.

— Кристофер просто не хочет делить меня с тобой, — предположила Эммануэль. — Разве не так? Если бы ты был моим мужем, ты мог бы разделить меня с Жаном?

Кристоферу не оставалось ничего другого, как пожать плечами, но Жан был неумолим.

— Давай рассуждать серьезно. Если бы я сказал тебе, что согласен оставить Эммануэль тебе, ты бы взял мою жену?

Лицо Кристофера выражало негодование.

— Зачем эти идиотские вопросы! Ты же не собираешься делать это. Кроме того, Эммануэль не предмет, который можно передавать из рук в руки, так что довольно об этом!

— Ты разочаровываешь меня, — вмешалась Эммануэль. — Что касается меня, я хотела бы только узнать, женился бы ты на мне в таком состоянии или нет? Именно тогда, когда я с таким животом?

— Но подожди… Важно, от кого ты беременна!

— Вот видишь. Следовательно, ты бы женился…

— Нет, подожди! Я имел в виду совсем другое. Твои предположения всегда так неконкретны! Ты бы сама не захотела этого, если бы была свободна.

— Откуда ты взял? Я хочу тебя! Знаешь, почему я вышла бы за тебя замуж? Ты защищаешь себя, как падший ангел среди разного сброда, но твой половой орган ясно говорит о возбуждении, которое ты испытываешь даже сейчас!

Кристофер был в замешательстве. Эммануэль пришла к нему на помощь в споре с Жаном, но по-своему, как бы провоцируя его.

— Почему ты не хочешь меня? Ну сделай так, как сделали многие до тебя! Возьми меня и присоедини свое семя к их семени. — Эммануэль не хотела давать Кристоферу время на раздумье и продолжала:

— Я хочу тебя! Ты чувствуешь мое влагалище? Оно рядом с тобой! Скажи мне, чтобы я сняла одежду, разденься сам, чтобы ничто не мешало нам. Я вздохну счастливо, только когда почувствую твой член внутри себя. Я закричу, когда твоя сперма окажется во мне. — Губы Эммануэль искали рот Кристофера. — Возьми меня, — прошептала она. — Поцелуй меня, Кристофер! Я уже не спрашиваю, любишь ли ты меня, и не прошу жениться на мне. Я прошу только поцеловать меня.

Но все мольбы Эммануэль неизбежно натыкались на стену молчания, доставляя молодой женщине неизлечимую внутреннюю боль.

— Ты испытываешь возбуждение, вспоминая обо мне? — не успокаивалась Эммануэль. Кристофер молчал. Эммануэль уже не могла остановиться:

— Я никогда раньше не говорила тебе, что каждый раз, когда мы с Жаном говорим о тебе, я начинаю ласкать себя, представляя, что это ты. Жан может подтвердить, что это правда. О, сколько раз ты был со мной таким образом! — Эммануэль наклонилась к Кристоферу, их головы соприкоснулись. — И я буду любить тебя недели, месяцы, годы! Я буду думать о тебе, занимаясь любовью с другими, буду надеяться, что рано или поздно ты придешь ко мне!

— Зачем ты говоришь мне все это?

— Потому что ты не хочешь меня! Молчишь? Ты никогда по-настоящему и не хотел меня! Ты не спишь со мной только потому, что боишься найти во мне других мужчин, которых я люблю! Ты не можешь быть моим мужем.

— Если бы я был твоим мужем, — подал голос Кристофер, — ты бы не нуждалась в других мужчинах!

— Но с чего ты взял, что они нуждаются в тебе? Ты уверен, что с их помощью не стал бы любить меня больше? Хватит об этом. Ты не способен разделить меня с другими, а одну меня ты никогда не получишь. Ты потерял меня, и потерял навсегда!

Кристофер сделал движение, стремясь обнять ее, но Эммануэль увернулась. Ее голос звучал теперь с затаенной грустью.

— Наслаждайся, наслаждайся, мой любимый, всем, что вне меня! Ты потерял меня, так и не поняв, что истинная любовь возникает только тогда, когда ты не один. Я люблю тебя и никогда не забуду!

— Ты что делаешь? — спросила Из, обращаясь к Тео, удобно устроившемуся на заднем сиденье. Он понял вопрос в более широком смысле.

— Я занимаюсь музыкой.

Из, видимо, не была удовлетворена ответом и решила уточнить.

— А на каком инструменте?

— Я не играю на инструментах, — улыбнулся юноша, — я пытаюсь создавать музыку, которую будут играть другие. Ты поняла?

— Спой мне! — приказала Из. Тео опять улыбнулся.

— Мой голос вряд ли доставит тебе удовольствие. Попроси лучше Мариссу.

— Ну тогда спой ты! — Маленький пальчик девочки указывал на Мариссу, сидевшую в углу, прижавшись к Кристоферу.

Та махнула рукой в знак согласия и стала напевать довольно сложную мелодию, исполнение которой впору было поручить хорошему симфоническому оркестру, а не одной девушке.

Эммануэль невольно прислушалась: мелодия была действительно очень необычной. Она не была похожа ни на одно известное Эммануэль европейское или американское произведение. Это была скорее всего неземная музыка, заполнявшая собой тесное пространство внутри машины и заставлявшая всех присутствующих вслушиваться в мелодию далеких миров.

Неожиданно к Мариссе присоединился Тео, который стал насвистывать ту же мелодию, стремясь внести в ее звучание новые оттенки.

Внезапно Марисса замолчала. Глаза Из были полны слез, Из, которая не плакала ни разу в жизни! Кристофер посмотрел на сестру и, не говоря ни слова, обнял ее. Стефани с неким подобием почтения в голосе спросила:

— И много ты написал мелодий? Юноша повернулся к ней:

— Я не пишу мелодии. Марисса помнит их все на слух.

— Вы можете переночевать у нас, — обратилась к Тео и Мариссе Эммануэль. — Зачем вам спать в лесу? Мы, правда, ждем гостей, но, думаю, места хватит на всех.

Тео переглянулся с Мариссой и, прочитав, очевидно, в ее глазах согласие, сказал:

— Спасибо, с удовольствием.

***

Удобно устроившись в кресле на веранде, Марио коротал время, болтая с Эа. Увидев машину, он помахал рукой в знак приветствия. Подойдя к дому, Эммануэль представила своим новым знакомым пожилого черноволосого итальянца и молодую круглолицую таиландку.

Марио, в свою очередь, решил дать своей персоне другое определение:

— Мы всегда там, где никто не ожидает нас увидеть, и произносим слова, в которых нет никакой необходимости. Мы те, на кого никак нельзя положиться…

— Не слушайте его, — вмешалась Эа, обращаясь к Тео и Мариссе как к старым знакомым. — Я совсем не такая, как он!

— Я это и имел в виду, — заметил итальянец.

— Марио, — подала голос Эммануэль, — если мы не хотим остаться голодными, то сейчас самое время пойти приготовить что-нибудь, и сегодня тебе не удастся отделаться мытьем посуды! Начать лучше всего с меню.

— Вы что, привезли что-нибудь особенно вкусное? — спросил Марио, недоверчиво глядя на груду коробок, выгружаемых из машины. — Это что такое? — поинтересовался он, указывая на цветистый пакет.

— Мороженые клецки.

— Какой позор!

— Тогда» может быть, ты сам приготовишь что-нибудь? — возмутилась Эа.

Все наперебой бросились называть самые невероятные блюда, но Эммануэль быстро укротила разгулявшуюся фантазию:

— Приготовим что-нибудь попроще. Нам нужно быстро накормить такую ораву.

— Совершенно справедливо, — заметил Марио. — Кстати, вот тебе еще один помощник среднего возраста и средних способностей.

Он имел в виду Брюса, показавшегося в конце коридора. Кристофер и Из бросились ему навстречу и повисли у него на шее. Когда Брюс подошел к ним, Эммануэль поцеловала его в щеку и показала в сторону Мариссы:

— Посмотри, как она прелестна! Как жаль, что ты не видел меня в ее возрасте, я была почти такой же!

— Такой же блондинкой? — не удержался от шутки Брюс.

Громкий лай собаки и скрип велосипедных тормозов возвестили о приезде Оранж и Дэвида. Марисса и Тео смотрели на Оранж широко раскрытыми глазами — в лучах заходящего солнца девочка казалась совершенно обнаженной.

— Ты выглядишь просто прекрасно! — заметила Эммануэль. — Все уже влюблены в тебя!

Веранда быстро опустела. Молодежь бросилась в ванную, шумно споря, кому она должна достаться в первую очередь. Крики были громче, чем стук двух пишущих машинок, — Стефани и Монель стремились наверстать упущенное время. Первая старательно описывала причины краха своей компании, вторая в очередной раз перепечатывала бессмертное творение Маттиаса.

Попытка Марио отвлечь их от работы была с самого начала обречена на провал. Ему пришлось поставить на столик принесенные для них коктейли и отправиться на кухню, где вовсю трудились Эа, Брюс и Эммануэль.

— Лури до сих пор не объявился, но возможно, приедет сегодня. Он любитель экзотических блюд, так что, маркиз, — сказала Эммануэль Марио, — неплохо было бы услышать от вас один из рецептов вашей прабабушки-революционерки! Кстати, у меня кончились деньги, — заметила она. — Эа, ты мне подкинешь завтра еще?

— Какая ты транжира! — традиционно ответила девушка.

На самом деле банковский счет семьи не вызывал ни малейших опасений. Парижские спонсоры фильма Маттиаса начали регулярное перечисление денег, и Эммануэль имела полную возможность продемонстрировать свое гостеприимство.

Эммануэль стало жарко, и она сняла блузку. Двигаясь по кухне, она не упускала возможности поцеловать то одного, то другого своего добровольного помощника.

— Почему бы нам не заняться любовью, — вслух размышлял Марио, — в то время как мы готовим пищу?

— Я этим и занимаюсь! — воскликнула Эммануэль. — Ты хотел бы заняться этим вчетвером, не так ли?

Сказав это, она посмотрела на Брюса, понимая, что он вряд ли согласится. Брюс упорно делал вид, что полностью поглощен приготовлением салата. Эа хитро улыбнулась и прошептала что-то на ухо Марио. Эммануэль решила не терять времени даром, сняла с себя последнее, что еще оставалось на ней, и обняла Марио.

Она вновь позвала Брюса только тогда, когда Марио, по ее мнению, был уже достаточно возбужден. Она продемонстрировала Брюсу половой член итальянца, который держала в руках и ласкала..

— С кем из нас ты хотел бы начать? — спросила она Марио, который раздевал Эа.

— С тобой, — ответил он.

— Брюс, тебе досталась Эа! — заключила Эммануэль. Но Брюс направился к ней и, — не говоря ни слова, принялся целовать ее в губы, ласкать ее половой орган. Вначале Эммануэль радостно восприняла его ласку, но видя, что Брюс не собирается удовлетвориться этим, позвала свою приемную сестру, как она всем представляла Эа:

— Эа, я начинаю опасаться, что Брюс решил вернуться в лоно моногамии! Иди скорее на помощь! Но молодая таиландка, казалось, не слышала ее слов:

— Давай обсудим это после ужина! Еще немного — и все станет абсолютно несъедобным. Уже, кажется, что-то подгорает!

Эммануэль и Эа не успели одеться, когда к ним на помощь пришли Марисса и Оранж. Женщины предоставили им хозяйничать по своему усмотрению и отправились привести себя в порядок.

— Мы так и не получили никаких известий от нашего великого путешественника, — заметила Эммануэль, когда за стол сели Жан и Маттиас.

— Каждый раз с ним одна и та же история! — воскликнул Жан. — Ну что ж, будем праздновать его приезд без него!

Жана очень заинтересовала молодая пара автостопщиков, и он долго разговаривал с ними, выясняя подробности их жизни. Он заинтересованно обсудил с Тео проблемы музыкального творчества, посоветовав ему попробовать себя в электронной музыке. Жан и не думал скрывать своего восхищения Мариссой, которая, по его мнению, даже превосходила те отклики, которые он слышал о ней от других женщин. И когда Марио спросил гостей, не хотят ли они остановиться пока у них, Жан ответил утвердительно, словно предложение было адресовано ему лично. Тео не оставалось ничего другого, как подтвердить слова Жана очаровательной улыбкой.

Все четырнадцать человек собрались наконец за столом. Марио наперебой стали уговаривать рассказать секрет приготовления совершенно необыкновенного соуса, но он решил предоставить всем возможность самим определить компоненты нового блюда.

Жан сказал Стефани, что она может не беспокоиться о судьбе наемных рабочих.

— Мы с Маттиасом решили никого не увольнять, когда все закончится. Мы хотим создать, естественно, с вашего общего согласия, компанию, которая займется осуществлением подобных проектов в будущем.

— И где вы думаете их осуществлять?

— Где будет в них необходимость.

— Еще одна монополия! — смеясь заметила Стефани.

— От кого вы надеетесь получать заказы? — поинтересовался Брюс.

— Ну, есть множество творческих лабораторий, издательств, да и не только они. Наши планы могут заинтересовать политиков, военных и даже священников.

— А вы не хотели бы пока отремонтировать печку, которую нашли Из и Кристофер? — спросила Эммануэль.

Жан взглянул на ребят, как бы спрашивая разрешения на ремонтные работы, и Кристофер покраснел от гордости, что признано его первенство. Из не слышала разговора Жана и Эммануэль, она увлеченно наблюдала за движениями руки Тео, который незаметно ласкал спину и грудь Мариссы…

— Стало быть, — заключил Жан, — договор заключен.

Он попробовал клецки и поспешил выразить восхищение поварами, сотворившими такое чудесное блюдо.

— Со временем, — рассуждал он, — мы превратим в пекарни не только старые печи, но и все ненужные сооружения. Главная ошибка наших дней в том, что считается невозможным строительство космической ракеты в стране, которая не может толком наладить телефонную сеть. Многое в нашем обществе носит исключительно декоративный характер, но все осложняется еще и тем, что мы не признаем своих ошибок.

Тео прервал его:

— Я что-то не пойму. Тебе не нравятся декорации, в то время как вы собираетесь строить красивые заборы, за которыми ничего не будет?

— Сооружения, которые мы хотим построить, смогут объединить страны, разные по уровню развития, они вовсе не фальшивки, просто в них нет особого технического смысла. Но если кому-то удастся заставить их давать энергию, я с радостью присоединюсь к торжеству. Мы не против строительства настоящих объектов. Мы против мистификаций!

— В конце концов вы окажете этим неоценимую услугу доминирующей в обществе идеологии.

— Точно такую же, какую оказывает червь яблоку.

Наступил черед Марио сказать свое слово. Он чувствовал себя очень уверенно, когда речь заходила о взаимоотношениях в обществе.

— В нашем проекте, — заявил он, — я вижу зачатки той эволюции, которую давно предрекал: с каждым годом будет строиться все меньше и меньше серьезных объектов.

— А вы не думаете, — иронически заметил Брюс, — что для ваших псевдопроектов нужны и псевдоидеи?

— Надеюсь, вы не собираетесь использовать фальшивые деньги и фальшивые груди? — поддержала Брюса Эммануэль.

— Все, что вы только что наговорили, не составляет абсолютно никакой проблемы, — ответил Жан, которому дискуссия уже осточертела. — Единственная трудность состоит в том, чтобы дать нашему предприятию достойное название.

— Нет ничего проще. Попробуйте аббревиатуру ваших имен, — подал идею Брюс.

— Почему наших? — удивился Маттиас. — Ведь вокруг столько красивых женщин!

— Это было бы невежливо по отношению к тем, кто обделен природой, — усомнился Марио.

— Справедливо! — воскликнул Дэвид. — А что если взять по букве из фамилии каждого присутствующего? С первыми буквами имен вряд ли что-нибудь получится. — С этими словами Дэвид взял лист бумаги и начал записывать фамилии всех присутствующих, расположив их столбиком.

— В таком случае запиши мою девичью фамилию Невин, — подала голос Монель.

— И мою — Арно, — добавила Эммануэль. Дэвид поднял голову и, направив ручку в сторону Брюса, спросил:

— А твоя фамилия?

— Эскандье.

— Эа, твоя?

— Банг Красиндх.

— Напиши лучше сама. Спасибо. Так, Марисса, пиши свою. Спасибо. Остался Лури. Кто знает его полное имя?

— Иршад Ордоубади, — произнесла Из как можно четче.

Близнецы наперебой давали Дэвиду самые невероятные советы.

— У меня остается «С». Ума не приложу, куда ее девать, — рассуждал Дэвид.

— И не думай выкинуть мою фамилию! — запротестовал Марио.

— Попробуй поставить название во множественное число, — посоветовала Оранж.

— О, это меня вполне устраивает. Все мои предки безумно увлекались числами! — воскликнул Марио.

— Вот и все, — сказал Дэвид не без триумфа в голосе. — Получилось «Неосарабандес».

— Интересно, что бы это могло означать? — поинтересовалась Эа.

— Ровным счетом ничего, — отрезала Стефани.

— Минуточку, — сказал Дэвид. Он поднялся, вышел из комнаты и через несколько минут вернулся со словарем в руках. — Сарабанда, — начал он читать, — веселый танец…

— Как раз то, что нам подходит! — усмехнулся Жан.

— ..старинная французская мелодия, чем-то похожая на менуэт.

— Это тоже вряд ли подойдет, — задумчиво произнес Марио.

— .группа веселящихся людей…

— Вот это другое дело! — облегченно вздохнул Жан.

— Я бы предложил составителям словаря добавить еще одно значение этого слова. — Маттиас решил не оставаться в стороне от общего оживления.

— Если хорошенько подумать, — заметил Марио, — то очень важное значение приобретает приставка «нео». Не будь ее, нас можно было бы принять за любителей старинных французских танцев…

— Одну минуточку, — неожиданно воскликнул Дэвид, — у нас ничего не выходит! Ни одна из наших фамилий не начинается с «Р».

— А Калос? — возмутилась Из, которую все уже считали спящей. — Ты забыл Калоса!

— Она права, — сказал Жан. — Достаточно переименовать его в Ралоса.

— Это исключено, — ответил Марио. — Это искусственное решение. Калос — собственное имя, и переименование является чем-то фальшивым. Может быть, посмотреть его родословную?

— Я против! — заявила Эммануэль. — Я очень люблю собак, но против того, чтобы смешивать их с людьми. Не лучше ли оставить одну вакансию для незнакомца, имя которого будет начинаться с «Р».

— Кажется, у тебя уже есть на примете некто «Р», и тебе не терпится привести его к нам, — сказал Брюс. Эммануэль удивленно взглянула на него:

— Нет. Если бы я и хотела привести сюда кого-то из своих знакомых, это стало бы возможным лишь с согласия всех присутствующих.

— А мне нравится идея постоянного увеличения числа наших друзей, — поддержал Эммануэль Жан. Он заметил, что беседа постепенно утратила первоначальный веселый характер и приобрела черты делового обсуждения.

Это же подметил Маттиас, пытавшийся вернуть разговор в прежнее русло.

Неожиданно верхушки деревьев осветили фары подъезжающей машины.

— Это Лури! — воскликнула Из и выбежала из дома.

За ней последовали Кристофер и Эммануэль. Лури, казалось, был смущен таким бурным проявлением радости.

Он удивился, что в доме столько незнакомых людей. Лури по очереди подходил к каждому и целовал, находя для каждого лестную характеристику в качестве комплимента. Так, Стефани он заявил, что она своей улыбкой напоминает героиню одной из древних легенд. Стефани от души посмеялась над его словами, не переставая отбиваться от близнецов, предпринимавших отчаянные попытки свалить ее на пол.

За вечер Лури так близко познакомился с Мариссой и Тео, что пригласил их участвовать в музыкальном фестивале, который скоро должен был состояться в Иране. Они сидели втроем на земле треугольником, лицом друг к другу. Не дожидаясь предложения, Марисса сбросила юбку, дав Лури возможность насладиться красотой своих ног.

— Твоя грудь соответствует красоте твоего лица, — заметил Лури, когда девушка открыла его взору и свою грудь.

— Я знаю и поэтому решила показать ее тебе! — улыбнулась Марисса.

Они засмеялись и в тот вечер больше не возвращались к этой теме. В разговоре неожиданно выяснилось, что и Лури, и Марисса с Тео увлекаются альпинизмом. Обнаружив общность интересов, они принялись сравнивать опыт восхождений, но никак не могли прийти к единому мнению, настолько разнообразны были их ощущения при штурмах горных вершин.

В ходе горячего спора вопрос Мариссы прозвучал несколько неожиданно.

— С кем бы ты хотел провести сегодняшнюю ночь: с Оранж или с Эммануэль? — спросила она Тео.

Тео ответил почти мгновенно, словно давно был готов к этому вопросу:

— С Эммануэль.

Лури не отставал от Брюса. И если в самом начале их знакомства Брюс был несколько смущен таким бурным проявлением дружеских чувств и расположением, то через некоторое время он дал себя увлечь, что было для него непривычным; он очень редко посвящал кого-нибудь в свою работу и тем более рассказывал о своих успехах и неудачах. Никогда еще он не был таким искренним и открытым, как с Лури.

Брюс сделал вывод, что Лури нашел в нем человека, достойного доверия, и это слегка напугало его, но очень скоро все опасения рассеялись под влиянием внутренней свободы, чувственности и интеллигентности, отличавших его нового знакомого. Как они близки по духу! Более того, Брюс испытывал к Лури нечто вроде любви и больше всего хотел, чтобы тот никогда не покидал этот дом. Брюс хотел всегда наслаждаться счастьем общения с таким человеком.

Марио неожиданно оказался в сложной ситуации — он разрывался между Оранж и Дэвидом, осаждавшими его бурными поцелуями, и двумя мужчинами, увлеченными беседой.

— Эммануэль, тебе не кажется, что Лури гомосексуалист? — спросил Марио, увидев, что Эммануэль вернулась в комнату, затратив уйму времени, чтобы уложить близнецов. Не дождавшись ответа, он продолжал:

— Ну вот, ты наконец оказалась под одной крышей с четырьмя своими любовниками! Кого ты изберешь на сегодняшнюю ночь?

Эммануэль молча подошла к нему и, с улыбкой глядя ему в глаза, спросила:

— Ты уверен, что не сбился со счета? — и пояснила:

— Почему ты заставляешь меня выбирать? Мне кажется, выбор лишает нас чего-то важного и необходимого! — Ее губы искали губы Марио, но прежде чем они сплелись в долгом и страстном поцелуе, она успела спросить:

— Ну скажи мне, мой лучший любовник, неужели я должна довольствоваться любовью только тех, кого знаю? Скажи мне…

Глава 5

ПУТЕШЕСТВИЕ ВНУТРЬ

— Раннее утро. Яркое солнце еще не успело согреть подернутую ночной прохладой землю. Оранж, поднявшаяся раньше всех в доме, расхаживала босая по влажной от росы траве, прогоняя остатки сна.

По давно установившейся в доме традиции Кристофер и Из, едва открыв глаза, бросились в спальню матери. К этому времени Лури уже оделся и расхаживал взад-вперед по комнате, словно размышляя над одному ему известной проблемой. На самом деле он просто ждал своей очереди в душ, который чуть раньше предусмотрительно занял Жан.

Устроившись рядом с матерью, Из захотела поделиться своими тайнами, и, чтобы не мешать ей, взрослые прекратили разговор. Из воспользовалась этой паузой:

— Лури, иди сюда!

— Правда, Лури, иди к нам, — поддержала Эммануэль. С наигранной неохотой Лури подошел к постели Эммануэль и, отбросив в сторону край одеяла, лег рядом. Но Из было явно недостаточно этого.

— И халат тоже сбрось! — приказала девочка.

— Ладно, ладно, — торопливо согласился он. Лури поднялся, чтобы выполнить указание своей маленькой наставницы. Он старался поймать взгляд Кристофера, словно надеялся заключить с ним мужской союз. Но Кристофер был занят совсем другим. Устроившись в своей излюбленной позе и положив голову на грудь Эммануэль, он отключился от внешнего мира.

Лури пришлось без боя сдаться под мощным натиском Из. Но пассивная покорность тоже не устраивала девочку, и она продолжала тормошить своего пленника.

— А ты меня любишь? — спросила она.

— Конечно, я тебя люблю. Разве ты не знаешь?

— А я люблю тебя еще сильнее, чем раньше! — сказала Из.

Эммануэль не могла не рассмеяться, услышав, какого прогресса достигла ее дочь в тонком и трудном искусстве обольщения.

Лури, уже не надеясь, что Кристофер придет к нему на помощь, решил действовать иначе.

— Посмотри, как красив Кристофер! — начал было Лури. — Поласкай его и не разочаруешься. Из выслушала его с улыбкой.

— Кристофер еще ребенок, а ты мужчина! В последнее слово девочка вложила всю страсть, на которую была способна.

— Ну, ты все понял? — с улыбкой заговорщицы спросила Эммануэль.

— Иногда мне хочется вновь стать ребенком, — мечтательно произнес Лури.

Из меньше всего хотела сейчас вызвать у Лури ностальгию по детству. Она гладила грудь, ласкала живот, ноги, половой орган своего большого друга. Она целовала, слегка покусывая, губы Лури, обнимала его так сильно, будто стремилась задушить. Наконец она устала и, остановившись, произнесла только одно слово:

— Фантастика!

Польщенный столь лестной характеристикой, Лури не мог не ответить на признание своей маленькой возлюбленной поцелуем.

Эммануэль обняла за плечи Кристофера и Из и, притянув их к себе, прошептала:

— Как же прекрасно заниматься любовью всем вместе!

***

Эа хотела спать. Было еще рано, но она сегодня мало спала. Тем не менее она выбежала на улицу и присоединилась к Оранж. Внимательно посмотрев на одежду девочки, Эа удивилась:

— Сейчас еще прохладно, а на тебе почти ничего нет. — Поразмыслив немного, она добавила:

— А впрочем, ты права. Кстати, тебе очень идет этот цвет, он так похож на цвет твоей кожи!

— Мне нравится одеваться так, чтобы издали казалось, что на мне ничего нет, — призналась Оранж. С этими словами она протянула руку молодой таиландке:

— Давай согреемся…

Девушки стремглав бросились вниз, к шоссе. Их стройные, почти обнаженные фигурки мелькали среди камней и кустов, привлекая внимание проезжавших мимо водителей, притормаживавших, чтобы хоть на мгновение продлить это видение.

Наконец Эа не выдержала и остановилась:

— Все, довольно. Мне уже жарко!

— Сними майку.

— Но под ней у меня ничего нет — Ну и что? Ты так прекрасна!

— Ты хочешь, чтобы я голая бежала вдоль дороги? — Она невольно рассмеялась, представив себе эту картину.

Они отдыхали, прислонившись спиной к одному из больших валунов.

— Ты рада приезду Лури? — спросила Оранж — По-моему, все рады, когда он приезжает.

— Но ведь больше всех он любит именно тебя, не так ли?

— Он любит всех нас.

Такой ответ не устраивал Оранж, и она продолжала:

— Но ты бы хотела жить с ним одна, без всех?

Эа заглянула в глаза Оранж, словно пытаясь выяснить, насколько серьезен ее вопрос, и покачала головой в знак несогласия. Ей не хотелось добавлять еще что-нибудь, она и так за сегодняшний день наговорила много о себе.

Эа хотела перевести разговор на другую тему, сказать Оранж о другом. Если Лури сочтет нужным открыть Оранж свое истинное отношение к Эа, он это сделает сам.

Прошлой ночью, выходя из комнаты Брюса, Эммануэль слышала разговор Эа с Лури, которые веселились несмотря на то, что между ними было мало общего. Они выделялись и среди остальных обитателей Шан-Лу, им дали шутливое прозвище Два Азиата.

Эммануэль решила заглянуть к ним.

— Чем это вы тут занимаетесь, когда все спят? — спросила она. — Разве сейчас подходящее время для добропорядочных людей?

— А разве мы похожи на добропорядочных людей? — так же шутливо ответил Лури.

— Это меняет дело.

Эммануэль пробыла в комнате Лури еще несколько минут и ушла. Ее уход никого не удивил, все знали, что Эммануэль не любит долго оставаться без своего Жана, тем более ночью.

По пути к себе она встретила Мариссу, бесцельно слонявшуюся по коридору. Ее длинная ночная рубашка подметала пол, несмотря на все старания хозяйки поддержать спадающее одеяние.

— Ты куда направляешься? — спросила ее Марисса. — Я была у своего любовника, а теперь иду к себе. А ты?

— Я хочу погулять немного.

— А Тео?

— Спит.

— Пойдем спать со мной и Жаном?

— С удовольствием.

Прежде чем лечь, Марисса сбросила ночную рубашку и осталась обнаженной, как и Эммануэль. Почувствовав рядом чужое тело, Жан неожиданно проснулся. Повернувшись к Мариссе, Жан обнял ее и нежно поцеловал в губы. Его охватило возбуждение.

Чувствуя это, Марисса взяла в руку его окрепший половой орган и принялась ласкать своими нежными пальцами. Ее губы искали губы Эммануэль, которая внимательно наблюдала за ними. (Эммануэль испытывала какой-то первобытный восторг, получив возможность дотронуться до нежного тела девушки. Это желание возникло у нее еще тогда, когда она едва успела разглядеть Мариссу, сидящую на обочине дороги.

Эммануэль хотела сказать Мариссе, что у нее не было женщины всю последнюю неделю, с тех пор как она почти каждый день проводит у Брюса, но побоялась случайным словом разрушить очарование, которое установилось между ними троими.

Язык Эммануэль облизывал набухающую девичью грудь Мариссы, словно оценивая ее крепость и нежность. Через некоторое время их груди соприкоснулись, вызвав у двух женщин вздох наслаждения.

Язык Эммануэль двигался все ниже и ниже по телу Мариссы, плавно переходя от губ к шее, от груди к животу, от живота к лобку. Эммануэль сейчас владела одна мысль: только бы это никогда не кончилось или хотя бы продолжалось как можно дольше, от одного оргазма к другому. Она чувствовала, что эта хрупкая на вид девушка умеет наслаждаться и удовлетворять внезапно возникающие желания. И не ее ли Марисса искала, разгуливая по дому в столь поздний час?

Но Эммануэль не стремилась услышать подтверждение своих мыслей из уст Мариссы, да у Мариссы и не было в этот момент желания разговаривать. Она хотела, чтобы возбуждение, охватившее ее и Эммануэль, передалось Жану, и не переставала ласкать его тело. Почувствовав, что Жану ее ласк уже недостаточно, она решительным жестом подвела его член к своему влагалищу. Когда половой член Жана проник в глубину ее влагалища, она начала ритмично двигаться ему навстречу, наращивая темп…

Когда все кончилось, Жан сказал:

— Твое влагалище было таким нежным и до беременности? Марисса улыбнулась:

— Конечно, нет. А разве у Эммануэль все было по-другому? — Теперь Мариссой овладело желание говорить. — Давно вы знаете друг друга? — спросила она.

— По крайней мере, восемь лет.

— И что, теперь вы уже не занимаетесь любовью?

— Неужели ты думаешь, — ответила Эммануэль, — что я продолжала бы с ним жить, если бы между нами не было любви?

— Разве ему не скучно так долго заниматься одним и тем же с одной и той же женщиной?

— Но мы с Жаном отнюдь не занимаемся одним и тем же! — возразила Эммануэль. — Как видишь, сейчас, например, мы занимались любовью вместе с тобой.

— Но зачем вам нужен брак? — не успокаивалась Марисса.

— Потому что быть вдвоем более интересно, чем одной.

— Для еще большего интереса вы могли бы, к примеру, разойтись.

— Конечно, но в этом пока нет необходимости. Мы еще не такие старые, как ты думаешь.

— Не знаю, как это лучше назвать — достоинством или недостатком, но у Эммануэль есть одна особенность: она очень преданна и не способна бросить мужа только потому, что получила от него все, что могла. Нет, она пытается взглянуть на него с другой стороны, сделать его своим любовником, — включился в беседу Жан.

— Согласна. Но какой смысл одновременно выходить замуж еще за одного?

— Причина проста: мне нравится быть замужем! — воскликнула Эммануэль.

Марисса сочла последнюю фразу Эммануэль довольно остроумной и не могла сдержать улыбки. Посмеявшись, она вновь обратилась к Жану:

— У тебя столько же любовниц, сколько любовников у Эммануэль?

Теперь пришла очередь посмеяться Жану.

— Теория Стефани о всеобщем равенстве начинает приносить первые плоды! — воскликнул он. Его рука не прекращала ласкать мягкие волоски на лобке Мариссы.

— Вся проблема в том, что Жан очень привередливый. Ему нравятся девушки только такого типа, как ты, — ответила за мужа Эммануэль.

Комплимент обезоружил Мариссу. В этот момент рука Эммануэль нащупала руку Жана, лежащую на животе девушки, и, словно почувствовав его поддержку, двинулась вниз, едва касаясь мягкой, слегка влажной кожи Мариссы. Ее пальцы скоро достигли влагалища Мариссы и, поиграв некоторое время с клитором, проникли в глубь полового органа девушки.

Все тело Мариссы воплощало собой желание. Она чувствовала, что такое же наслаждение испытывает сейчас и ее подруга, и это наполняло ее счастьем, заставляло в порыве сладостного безумия любви слегка покусывать ее грудь, губы, живот… Марисса больше не могла сдерживаться и спешила отдать всю себя стихии нежности и блаженства.

— Ты сама не знаешь, как прекрасна! — шептала ей Эммануэль. — Скажи, ты любишь свое тело? Тебе нравится вызывать желание?

— Я счастлива, что я прекрасна! Я хочу быть желанной! — несколько приглушенным голосом отвечала Марисса, вкладывая в свои слова всю страсть, на которую только была способна.

— Тебе нравятся мои ласки? — продолжала спрашивать Эммануэль. — Не молчи, говори со мной…

— Я безумно рада, что могу чувствовать тебя! Я люблю тебя! Я счастлива, когда ты меня целуешь, дотрагиваешься до меня…

Достаточно поласкав друг друга, Марисса и Эммануэль наконец вспомнили о Жане, решив доказать ему, что два женских тела могут принести мужчине куда большее наслаждение, чем одно.

Их движения неожиданно оказались прекрасно скоординированными, и если бы это не противоречило законам природы, можно было бы сказать, что их руки принадлежат одному человеку, одной любящей женщине…

Одна женщина занималась половым органом Жана, другая, впившись губами в его губы, искала своим языком его язык. Через некоторое время язык уступил место соску, затвердевшему от возбуждения, которое испытывала Эммануэль.

Наконец настал момент, когда возбуждение всех троих почти достигло оргазма. Эммануэль и Марисса легли рядом, чтобы половой орган Жана мог легко переходить от одной женщины к другой. На несколько секунд Жан остановился в раздумье, кто должен поставить точку в этой долгой и увлекательной любовной игре.

Желание женщин было единодушным — Марисса. Неожиданная идея овладела Жаном: он понял, что имеет возможность стать отцом ребенка Мариссы, добавив к питательному веществу, в котором уже находится зародыш, свое семя. Эта мысль настолько овладела Жаном, что он ласкал Мариссу так нежно, заботливо и осторожно, словно перед ним лежала уже не она, а ее ребенок.

Но глаза Жана не упускали из виду и Эммануэль, которая, мастурбируя, вновь и вновь переживала счастье и гармонию. В какой-то момент их глаза встретились, и Они, не сговариваясь, прошептали одни и те же слова: «Я люблю тебя!»

***

— Откуда здесь появилась Эа? — спросил как-то Тео у Брюса.

— Откуда? — повторил Брюс. — Она приехала вместе с семьей Сальван. Какие между ними отношения? Сальваны не совсем обычные в нашем понимании люди, чтобы понять их, надо знать историю их жизни. — Брюс сделал паузу, чтобы дать Тео возможность осмыслить эти слова, но, увидев, что молодой человек ждет продолжения рассказа, сказал:

— Еще шесть лет назад, только приехав в Бангкок, Эммануэль и Жан представляли собой типичнейшую буржуазную семью.

— Ты уже знал их тогда?

Брюс, казалось, был несколько смущен последней фразой Тео.

— Конечно, нет. Я познакомился с ними, вернее с Эммануэль, только месяц назад на пляже. — Брюс невольно вспомнил эту сцену, и воспоминание вернуло ему хорошее настроение. Он улыбнулся. — Как самый настоящий колониалист, Жан поспешил подарить своей жене рабыню.

— Рабыню?! — воскликнул Тео, больше заинтересованный словами Брюса, чем удивленный.

— Я бы назвал ее именно так, хотя ей вменялось в обязанности лишь помогать госпоже мыться, расчесывать ее волосы и просто восторгаться ею. Ни одна не знала язык другой, но это характерно и для общества в целом.

— Разве они не занимались любовью?

— Конечно, занимались! Кому нужна рабыня, которую нельзя так использовать!

— Разве может быть рабом человек, с которым ты занимаешься любовью?

Брюс недоверчиво посмотрел на юношу, но спорить не стал.

— Очевидно, именно это и убедило Сальванов в некоторой противоречивости окружающей жизни. Жан бросил работу, и вот они здесь, в Шан-Лу, вместе с Эа. Но еще до того, как познакомились со Стефани, они поняли, что наличие слуг лишает хозяев возможности любить. Сама Эммануэль любила повторять: «Отношения между хозяином и слугой лишают первого сердца, а второго души». Я тоже убежден, что союз сердца и власти невозможен в принципе.

— Точно так же, как союз власти и ума. Дух хозяина делает людей похожими на зверей.

— Эммануэль и Жан оказались плохими хозяевами и очень скоро освободили Эа. Она еще раньше проявляла склонность к геометрии и, пройдя курс математики, поступила в фирму, где работал Жан. Они взяли расчет одновременно.

— Но она не оставила их?

— Нет. Она объяснила свое желание остаться с Эммануэль тем, что за это время стала ей чем-то вроде сестры или, скорее, сестрой ее близнецов.

— Сальваны платят ей?

— Скорее она платит им, поскольку именно на ней лежит практически все домашнее хозяйство. Сказать по правде, в этом она оказалась куда более способной, чем сами Сальваны. К тому же она не такая щепетильная, как Эммануэль, и не стесняется поручать ту или иную домашнюю работу Стефани или Монель.

— Я успел это заметить. Она молодец.

— Ее хозяйственная активность привела Марио в состояние шока: он всегда исповедовал теорию о своеобразных оргиях чистоты, если так можно выразиться, когда все просыпаются среди ночи и начинают заниматься уборкой или еще чемнибудь в этом духе.

— Вы должны были и меня разбудить прошлой ночью!

— Я не думал, что тебе понравятся такие идеи. Тебя действительно интересует все это?

— Не знаю. Я никогда не слышал ни о чем подобном.

— А что еще ты бы хотел услышать, находясь в этом доме?

Тео ответил улыбкой, смысла которой Брюс так и не смог понять.

Перед тем как уснуть, Эммануэль решила спросить Мариссу еще об одном:

— Ты знаешь, кто отец твоего ребенка?

— Да, но я его совсем не люблю.

— Кто же тогда будет ему отцом, когда он появится на свет?

— Не знаю. Думаю, тот, кого я полюблю. Брюс проследил за направлением взгляда Тео. Недалеко от них стояла и молча наблюдала за ними Эммануэль. Она подошла так тихо, что они не заметили ее появления.

Подойдя к ним, Эммануэль поочередно поцеловала каждого в щеку.

— Добрый день, дорогие! Я вижу, вы чувствуете себя достаточно бодро. Какие у вас планы на воскресенье?

— В этом вопросе мы полагаемся исключительно на твой опыт, — ответил Тео, с интересом рассматривая Эммануэль сквозь полупрозрачную ткань сорочки, которую она накинула, выходя из своей комнаты.

— Хорошо, но и вам придется немного потрудиться. Я хочу, чтобы вы освободили кое-кого от предубеждений.

— Предубеждений? — переспросил Тео.

— Именно. Я убеждена, что любые предубеждения несут только зло. Вы мне не верите? Хорошо, у вас будет время подумать над моими словами. Брюс поднялся.

— Я скоро вернусь, — объявил он.

— Как? Ты уходишь?

— Пойду приготовлю себе яичницу с ветчиной. Может быть, кто-нибудь хочет присоединиться ко мне?

Увидев проносившихся мимо Кристофера и Из, Эммануэль бросилась вдогонку, и вскоре все трое исчезли среди деревьев. Брюс собрался было броситься за ней, но передумал. Он прекрасно знал, куда направлялась Эммануэль с детьми; почти каждый день в течение последнего месяца они принимали там солнечные ванны, которые непременно заканчивались любовными объятиями. Но сегодня Брюс почему-то решил отказаться от традиционной прогулки в Долину фей.

«Тем хуже для него», — подумала, в свою очередь, Эммануэль, убедившись, что Брюс не побежал за ней. Неожиданно она увидела, что их место занято Мариссой и Оранж, загорающими под лучами теплого солнца.

Услышав шаги, они проснулись.

— Мы немного вздремнули, — с улыбкой заметила Марисса.

— Здесь не место спать! — воскликнул Кристофер и бросился на Мариссу. Схватив ее за ноги, он бросился на нее, словно приглашая принять участие в шутливой схватке за лучшее место на поляне.

Марисса поняла, чего добивается Кристофер, и, повернувшись к нему, позволила ласкать свою грудь, живот, лобок, вдыхать запах своей кожи, ощущать мягкость тела…

Увидев, что Оранж села, Эммануэль подсела к ней и взяла на руки Из, которая моментально устроилась у нее на груди. Все были счастливы, полностью отдавшись охватившей их волне всеобщей радости.

Больше всего Эммануэль поражали отношения Кристофера и Мариссы. Ее удивляло не то, что он влюблен в Мариссу, — он был по-своему влюблен во всех женщин, живущих в доме, — а то, что Марисса отвечала на его ласки не механически и не потому, что хотела доставить удовольствие ребенку; ей нравились ласки Кристофера. То же испытывала Марисса этой ночью в объятиях Жана. Кристофер и Марисса вели себя не как хорошие друзья, они были похожи на возлюбленных. Их ласки были взаимными, но каждый проявлял их в соответствии со своим опытом и возможностями, привычками и характером.

Все пятеро пробыли на поляне довольно долго, пока жаркое солнце не напомнило им, что утро прошло и наступил изнуряюще жаркий день.

Брюс ждал ее на крыльце дома, Эммануэль подошла и поинтересовалась, что с ним случилось. Брюс пытался убедить ее, что все в порядке, но вид и настроение опровергали его слова. Эммануэль стоило больших усилий заставить его раскрыть карты.

— Ты прекрасно знаешь, Эммануэль, что я не ревнив, — начал Брюс. — Я нахожу вполне нормальным, что ты спишь с Жаном, но я отказываюсь понять то, что ты готова лечь в постель абсолютно со всеми.

— Под всеми ты подразумеваешь моих друзей? — Эммануэль начала проявлять признаки раздражения.

— Да нет. Я не хочу бросить тень и на твои отношения с Лури — если быть искренним до конца, я вполне могу понять твою страсть к самым женственным женщинам и самым мужественным мужчинам. — Увидев на лице Эммануэль решимость до конца защищать честь своих возлюбленных, Брюс немного отступил:

— Что касается его, здесь все понятно. Но должен признаться, я нахожу несколько бестактной твою связь с этим мальчиком Тео.

Эммануэль внимательно посмотрела в глаза Брюсу и, прижавшись к нему щекой, прошептала:

— Обещаю тебе, что не буду заниматься с ним любовью.

Брюс был несколько обескуражен подобной уступкой со стороны Эммануэль.

— Я ни в коей мере не хочу ограничивать твою свободу… — начал было он.

— Ты меня ни в малейшей степени не ограничиваешь. Я обещаю тебе это только потому, что я свободна и не хочу, чтобы ты был из-за меня несчастлив.

Не в силах сказать еще что-нибудь, Брюс обнял Эммануэль и сжал в своих объятиях, испытывая при этом нечто вроде стыда. В какой-то момент ему показалось, что он вот-вот потеряет Эммануэль, но последние ее слова развеяли все опасения.

— Что мне больше всего нравится в Стефани, — сказал Жан, — так эго то, что она никогда не упорствует в своих заблуждениях. Помните, чего только она не наговорила тогда про наше общество «Неосарабандес», а сегодня утром уже согласилась принять участие в работе подкомитета по перестройке печи.

— А разве Кристофер и Из не участвуют в работе этого комитета? — обеспокоенно спросила Эммануэль.

— Близнецы являются его руководителями, просто сегодня утром мне не удалось их разыскать.

Близнецы внимательно слушали разговор взрослых, но многое осталось для них непонятным, и они бросились за объяснениями к Дэвиду.

— Лури предложил свой вариант действий, ваша печь находится на его земле, — объяснил тот, — и мы можем поступать с ней, как считаем нужным.

— У комитета есть два предложения, — вмешался в разговор Лури, — оставить печь там, где она сейчас, приведя в божеский вид, либо перевезти сюда.

— Эта печь наша! — отрезала Из — И мы не хотим, чтобы ее куда-нибудь переносили.

— Ты придешь к нам туда? — спросил Кристофер Мариссу.

— Оставь Мариссу Тео, — твердо сказала Эммануэль. — Я думаю, он предпочтет, чтобы она оставалась с ним.

Кристофер замолчал, обдумывая слова Эммануэль. Он внимательно посмотрел на мать, ожидая увидеть на ее лице нечто вроде улыбки, но она оставалась серьезной.

— Давайте не будем замыкаться только на этом вопросе, — подал голос Маттиас. — Лури обещал мне поделиться своими мыслями о нашем фильме.

— В принципе особых мыслей у меня в общем-то нет, — отозвался Лури. — Единственное, что я хотел сказать, это то, что подобная идея вполне может быть осуществлена на моей родине.

— Ну что ж, — воскликнул Марио с необычайным энтузиазмом, — все в Луристан!

— На какого зрителя рассчитан ваш фильм? — поинтересовалась Стефани.

— Для начала, — ответил Маттиас, — на наших соотечественников.

— Если место съемок будет чересчур экзотическим, это вряд ли вызовет интерес у нашего зрителя, который разочаруется, увидев, что фильм не имеет к нему лично ни малейшего отношения.

— Совершенно справедливо! — воскликнул Марио. — Итак, прощай, красота Востока!

— А можно ли так легко разрушить плотину? — поинтересовалась Марисса, узнавшая о съемках из сегодняшнего утреннего разговора с Оранж.

— Рушится не плотина, а земля под ней, — пояснил Жан.

— Природа слишком изменчива, чтобы можно было ей доверять! — Марио не мог упустить случая и не подтвердить лишний раз свои теории.

— Но разве при строительстве не совершают ошибок? — настала очередь удивиться Тео.

— Ее просто невозможно построить плохо, хотя строительство идет не бог весть как, — подчеркнул инженер.

— Я придумал прекрасный сюжет! — воскликнул Лури. — Наша плотина будет возводиться не специалистами, не так ли? С этим мы все согласны: никаких главных конструкторов, никаких директоров, охваченных манией гигантизма. Строителями будут такие же люди, как мы, стремящиеся сделать свою жизнь менее скучной и унылой. Да, именно те, кто сейчас целыми днями торчит в кресле у порога своего дома или маленькой лавки и убежден, что интересная и полноценная жизнь существует только где-то там, далеко. И вы еще раздумываете, где снимать фильм? Конечно, здесь!

— Плотина в Шан-Лу? В лесу? — усмехнулась Эа.

— Можно построить ее на ручье! — с энтузиазмом воспринял затею Кристофер.

Никто не высказался против, чувствуя, что слова Лури не лишены здравого смысла.

— Во всяком случае, — подала голос Монель, — она никому не помешает, плотина будет разрушена сразу по окончании строительства.

— Я думаю, не возникнет проблем и со строителями, в это время года больше половины жителей поселка изнывает от безделья, — заметил Брюс.

— А другая половина с радостью откажется от своих дел, чтобы помочь нам, — вставила Эммануэль. — Необходимо переговорить с мэром.

— Пойдемте прямо сейчас! — нетерпеливо воскликнул Дэвид.

— Мне кажется, сегодня не слишком подходящий день, — рассудил Лури. — -Как правило, христиане по воскресеньям начисто лишаются воображения.

— Но жители Средиземноморья вовсе не христиане, — попыталась поддержать брата Оранж.

— Может быть, пойдем на площадь поиграем со всеми вместе в шары? — предложил Брюс. — Я думаю, они обрадуются нашему приходу.

— Ты играешь лучше их? — поинтересовался Лури.

— Не знаю, — честно признался Брюс.

— Никто никогда не бывает доволен местом, где живет, — размышлял вслух Жан, — все ему кажется недостаточно близким или, наоборот, слишком удаленным и так далее. Конечно, никому не дано перенести горы или перерыть долину, но можно построить самую большую в мире плотину, несмотря на то, что ручей может перепрыгнуть ребенок.

— А в итоге от плотины не останется и следа, в то время как слава о ней разнесется далеко! — поддержала мужа Эммануэль.

— Революция будет совершена, — резюмировала Стефани.

— Бернини был учителем танцев… — заметила Монель, ни к кому не обращаясь. Лури отозвался:

— Прекраснейшие произведения искусства, вызывающие искреннее восхищение, созданы именно в процессе игры.

— Нашей плотине одинаково нужны и строители, и художники, — подчеркнула Стефани, и все поняли, что прежде всего она имела в виду Брюса.' — Без всякого сомнения, потребуется помощь каждого из нас, — подвел черту Маттиас.

— Я очень хотела бы осмотреть поселок, — сказала Марисса.

— Ну так в путь! — воскликнул Жан. Марио выждал, пока Брюс и Лури не удалятся достаточно далеко, чтобы не слышать его слов, и произнес:

— Хороший игрок в шары так же полезен для города, как и поэт.

В Авенжак из Шан-Лу вели две дороги. Расстояние небольшое, важно только не прозевать поворот к Авенжаку, который настолько закрыли разросшиеся деревья, что проскочить его легко мог даже тот, кто не раз ездил по этой дороге Они оставили машины довольно далеко от площади, было не время устраивать лишний шум и обращать на себя особое внимание.

Марисса прочитала:

— Площадь Клебера Родарье, первое января тысяча восемьсот первого года — тридцать первое декабря тысяча девятисотого. Какая прекрасная идея называть улицы и площади именами поэтов, а не политиков!

— Какими прекрасными должны быть места, где они жили веками! — вторил ей Лури.

— И где они довольно остроумно избрали день смерти! — не удержался от шутки Жанна площади было не очень многолюдно. Официантка, увидев на площади группу приезжих, поспешила соединить столы, словно приглашая их. Радостно поздоровавшись с уже знакомыми ей гостями, она познакомилась с теми, кого видела впервые. Когда все наконец уселись за столик и заказали напитки, Тео поинтересовался:

— А сколько всего жителей в поселке?

— Шестьсот четыре без вас, — ответил Кристофер.

— Значит, вы считаетесь жителями поселка? — удивился Тео.

— Точно мы пока не знаем, — ответила за Кристофера Эммануэль.

— Почему же нет, госпожа Сальван? — раздался голос одного из посетителей бара, сидевшего неподалеку. — Бросьте вы свои церемонии!

Эммануэль и вся компания зашумели, передвигая стулья, чтобы посмотреть на неожиданного собеседника. Следующие полчаса разговор шел на отвлеченные темы о погоде, урожае — все дружно поспешили согласиться с собеседником, что урожай в прошлом году был куда более обильный. — спорте и политике.

И лишь когда все эти темы были исчерпаны, новый знакомый спросил:

— Как ваш фильм, господин Декавиль? Все в порядке?

Вы довольны?

Вопрос был задан так, что всем присутствующим стало ясно, что Маттиас пользуется уважением среди местных жителей.

К тому времени, когда церковные колокола пробили полдень, число посетителей бара выросло почти вдвое. Примерно во столько же раз увеличилось и число советов, которые каждый присутствующий считал своим долгом дать Маттиасу. В дальнейшем их количество продолжало расти в соответствии с числом опорожненных рюмок.

Неожиданно в общей беседе послышались нотки некоторого недовольства планами Маттиаса — А вы считаете, что у нас уже довольно всяких там плотин? — раздался голос» рыжеволосого здоровяка. — Может быть, вам стоит съездить в Сан-Круа, чтобы убедиться в этом?

Возмущенный словами рыжеволосого, Кристофер сказал:

— Но плотина в Сан-Круа совсем маленькая!

— Маленькая, да? Ты пойди скажи это жителям Салле, которые оказались залитыми.

К столику Жана и Эммануэль подошел хозяин бара и сел между Оранж и Эммануэль. Ему не нравилось, что спор в баре приобретал не в меру агрессивный характер.

— Признайся, Филибер, — заметил он, — что ты не отказался бы от великолепных каменных домов, которые они получили взамен своих оставшихся под водой деревянных лачуг. Что касается меня, я не имел бы ничего против.

— Каменные дома, говоришь? Незачем тебе было встревать в разговор, если ты не знаешь, как обстояло дело в действительности! Каменные дома получили только сорок человек, а население поселка составляло, если мне не изменяет память, сто двадцать человек. Куда девались остальные восемьдесят, выброшенные на улицу бульдозерами зимой? У них не осталось даже моста, под которым они могли бы переночевать! Вы помните этот мост? — Рыжеволосый обвел взглядом присутствующих, словно желая призвать их в свидетели и убедиться, что его слова достигли их ушей. Убедившись, что его слушают, он продолжал:

— Какой это был мост! А какие величественные, красивые каменные опоры… Нигде я не видел подобных, это просто произведение искусства! Иностранцы со всего света съезжались, чтобы только взглянуть на него. — Филибер сделал паузу, чтобы раскурить погасшую в пылу спора трубку и дать авенжакцам возможность по достоинству оценить утраченную красоту. — Вы, должно быть, помните мою младшую племянницу? Так вот, она, бедняжка, все видела! Да, она стояла на холме и видела, как взрывали этот мост и церковь. Церковь им, видите ли, помешала! Они боялись, что ее купол будет виден над водой и это помешает людям поскорей забыть о том, что было совсем недавно на этом месте. Именно с этого дня девочка стала грызть ногти. Никогда раньше у нее не было этой дурацкой привычки — и вот тебе, пожалуйста! Девочка вообще сразу стала какой-то другой…

— К глубокому сожалению, история движется отнюдь не по дороге всеобщего счастья, — заметил один из присутствующих. — Те, кто затопил деревню, заняли свое место в истории…

Обитатели Шан-Лу с интересом взглянули на нового собеседника. Жители Авенжака, казалось, не придавали его словам особого значения.

— А как обстоит дело с электричеством? — поинтересовался Жан. — Провели его к вам?

— Электричество? — переспросил кто-то. — У нас и раньше не было в нем недостатка. Вы как специалист должны это знать лучше, чем я. Нам нет никакой пользы от этого строительства.

— А будущее? — вновь подал голос Филибер. — Будущее, господин Сальван? Вы должны понимать, что мы хотим быть спокойны за свое будущее.

— Однако рыбалка там отменная, в этом новом заливе, — сказал кто-то из посетителей. — На прошлой неделе мой сын притащил рыбину килограммов этак на двадцать., Спор продолжался бы еще долго, если бы не налетевшая неизвестно откуда гроза. Многочисленные клиенты, заполнившие бар, спешили расплатиться и скорее попасть домой. Хозяин бара задумчиво качал головой:

— Будем надеяться, что пойдет дождь, иначе не избежать пожаров. Печальное выражение лица владельца бара никак не могло испортить настроение обитателям Шан-Лу. Дэвид, Монель, Эа и Оранж сели в «моррис» Лури, взятый им напрокат в аэропорту, а Жан посадил к себе в машину Мариссу, Тео, Марио и Маттиаса.

— Что бы ты сказала, — спросил Жан Мариссу, — если бы я предложил тебе заняться любовью одновременно с двумя мужчинами?

— Прямо сейчас? — удивилась девушка. — В машине? Мы же через пять минут будем дома!

— И к тому же почему только с двумя? — с наигранным возмущением спросил сидящий сзади Маттиас, Жан отказывался верить собственным ушам — неужели это действительно голос Маттиаса, впервые изъявившего желание участвовать в подобном развлечении?

До того как Брюс включил зажигание, Эммануэль обвила руками его шею и поцеловала. Затем она повернулась к Стефани, сидевшей рядом с ней, и, глядя ей в глаза, тихо спросила:

— Неужели этот вечер не вызывает в тебе желания любви и наслаждения?

Эммануэль прекрасно знала, что ее сестра не любит отвечать на подобные вопросы, и потому не стала дожидаться ответа, а просто наклонилась к Стефани, схватив ее за плечи, привлекла к себе и молча поцеловала в губы.

Хорошее настроение овладело всеми. Три машины, отчаянно визжа колесами на крутых поворотах, летели по направлению к Шан-Лу, словно именно там счастье могло стать полным и бесконечным!

Content

Эммануэль Арсан
Дети Эммануэль

Глава 1 СЛАДОСТЬ СВОБОДЫ

Глава 2 ИЗМЕНЧИВОСТЬ ВЗГЛЯДОВ

Глава 3 БРАТЬЯ И СЕСТРЫ

Глава 4 НОВОЕ И СТАРОЕ

Глава 5 ПУТЕШЕСТВИЕ ВНУТРЬ